СУХОВ Евгений

МЕДВЕЖАТНИК ФАРТА НЕ УПУСТИТ

Евгений Сухов

Медвежатник фарта не упустит

Часть I. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ БАНК

Глава 1. ИНСПЕКТОР БАНКА

Устаревший «Эриксон» последний раз с громким шипением испустил облако пара и, лязгнув железом, наконец остановился. Его давно полагалось разрезать на куски, переплавить в особых печах в груду обыкновенного металла, а то и просто в качестве экспоната установить на постамент в каком-нибудь из музеев железнодорожного транспорта, а он (поди ж ты!) продолжал колесить по России и таскать за собой вагоны, набитые людьми, чемоданами, баулами и еще невесть каким добром!

Когда паровоз остановился, старчески отпыхиваясь, из вагонов на неширокий заасфальтированный перрон, запруженный встречающими, горохом из порванного куля посыпались люди — хмурые, с невыспавшимися лицами, с огромными котомками за плечами и баулами в руках — мешочники. В Москве уже вовсю неистовствовал голод, и только в провинциальных губернских и уездных городах еще можно было прикупить чего-нибудь съестного и как-то запастись крупой и мукой.

Губернская Казань городом являлась торговым, и хоть цены на продукты были вчетверо выше по сравнению с довоенными, а все ж ниже, чем в Москве. Вот и ехал сюда всякий разношерстный люд в надежде заняться коммерцией: купить здесь дешево, а в Москве продать дорого, а кто и просто прикупить продукты для себя и тотчас отправиться обратно; встречались и такие, кто хотел просто переждать в нем наступившие смутные времена. Ибо революции, перевороты и прочие катаклизмы как «сверху», так и «снизу» есть не что иное, как черная смута.

Очевидно, веская причина для приезда в Казань была и у человека, чуть старше средних лет в полувоенном застиранном френче. Серебряный налет седины на стриженых висках свидетельствовал не столько о его возрасте (хотя проступившая седина его больше молодила, чем старила), сколько о том, что человек этот пережил и повидал в жизни всякого, а цепкий взгляд серо-голубых глаз невольно наводил на мысль, что их обладатель наделен недюжинным умом и неудержимой энергией.

Человек во френче приехал в специальном купейном вагоне, на котором не висели гроздьями мешочники, а на крыше не кутались от ветра в драные шинели дезертиры с фронта с длиннющими цигарками в зубах. Вход в вагон строго охранялся часовыми при винтовках с примкнутыми штыками — поди, сунься — пристрелят не мешкая! Еще двое солдат дежурили в тамбуре, надменно наблюдая за сгружающимся людом. Вагон был специальный и предназначался для представителей «народной власти».

Переждав, пока толпа приезжих схлынет, человек, придерживаясь за поручни, медленно спустился по крутым вагонным ступеням. В руке он держал пузатый, изрядно затертый саквояж, похожий на докторский, а в одном из карманов добротного френча лежал мандат на имя Александра Аркадьевича Крутова, старшего инспектора Наркомата финансов. Мандат был подписан самим наркомом. Согласно выданной бумаге, товарищ Крутов направлялся в Казань с инспекторской визитацией финансовых учреждений города, а главное — Отделения Государственного банка, куда был эвакуирован две недели назад почти весь золотой запас Российской империи. Местным властям предписывалось владельцу документа оказывать всяческое и необходимое содействие. В действительности удостоверение было изготовлено знаменитым фальшивомонетчиком с Хитровки, причем настоль виртуозно, что печати даже у самого искушенного не вызывали никакого сомнения в их подлинности, а замысловатая подпись наркома выглядела правдоподобнее истинной.

Александр Аркадьевич оглядел перрон, ненадолго задержал взгляд на приземистом красном здании вокзала и обернулся, чтобы подать руку миловидной даме в строгом летнем дипломате и крохотной шляпке, чудом, казалось, державшейся на высокой прическе.

— Товарищ Крутов? — услышал он за спиной.

— Он самый, — охотно обернулся к говорившему Александр Аркадьевич, успев улыбнуться в ответ на тревожный взгляд своей спутницы.

Перед ним стоял худощавый молодой человек, не более тридцати лет, с проступающей щетиной на впалых щеках, точно в таком же френче и в черной фуражке, надвинутой едва ли не на самые глаза.

— Помощник губернского комиссара Михайловский, — представился говоривший, приложив узкую ладонь к блестящему козырьку. — Как доехали?

Короткого рукопожатия оказалось вполне достаточно, чтобы рассмотреть глаза Михайловского — настороженные и внимательные.

— Спасибо, вполне благополучно.

— А где ваш багаж? — поинтересовался помощник губернского комиссара, невольно посматривая по сторонам.

— Да вот он, — указав на саквояж, ответил Крутов. — Весь тут… Я, знаете, неприхотлив… Знакомьтесь, моя супруга Елизавета Петровна.

— Очень приятно, — сотворив некое подобие улыбки, сказал Михайловский, слегка пожимая теплую ладошку Лизы. — Пойдемте, нас ждет автомобиль.

Обойдя здание вокзала, они вышли на привокзальную площадь, мощенную темно-зеленым диабазом, где в стороне от извозчичьей биржи стояло большое черное авто с открытым верхом.

— Прошу вас, — сказал Михайловский, открывая перед Крутовым заднюю дверцу.

Александр Аркадьевич, пропустив вперед себя Елизавету, устроился и сам, плюхнувшись на горячее от июльского солнца сиденье. «Мерседес-Бенц» затарахтел и, выпустив темно-серое облачко дыма, плавно тронулся, выехал на Посадскую, держа направление к центру города.

— Куда вы нас определите? В «Европейскую»? — спросил Крутов, глядя по сторонам.

— Увы! К сожалению, сейчас «Европейская» на ремонте. Реконструируем из нее жилой дом для служащих наркоматов республики, — полуобернувшись, ответил Михайловский.

— А нумера Щетинкина?

— Нумера Щетинкина заняты штабом Восточного фронта. Так что везем вас в нумера «Франция», что на Воскресенской улице. А вы что, раньше бывали здесь, Александр Аркадьевич? — не без удивления поинтересовался Михайловский.

— Приходилось по делам службы, — неопределенно ответил Крутов, незаметно переглянувшись с Лизаветой.

* * *

Впервые человек, именовавший себя Александром Аркадьевичем Крутовым, коего в обеих столицах и во многих губернских городах бывшей империи знали как наилучшего медвежатника Савелия Николаевича Родионова, побывал в Казани по настоянию супружницы одиннадцать лет назад. Он даже справил в ней Рождество: по-семейному, с елкой, подарками и неторопливыми разговорами ни о чем. Звали его тогда по паспорту мещанином Костромской губернии Федосеевым Павлом Николаевичем. Паспорт тогда у него был самым что ни на есть настоящим — его выправила по каким-то своим каналам Елизавета Петровна. Супругу задержали какие-то текущие дела, и он вынужден был выехать первым.

— Я буду денька через два, — прощаясь, пообещала Елизавета, торопливо поцеловав его в щеку, когда они стояли на перроне Казанского вокзала. — Не успеешь соскучиться…

Приезд в Казань, в город относительно благополучный, не замешанный в политических возмущениях, был мерой вынужденной, так как однажды Савелий Николаевич оказался не в то время и не в том месте.

А произошло вот что…

Первого ноября 1906 года Савелий Родионов прогуливался по Большой Никитской, когда близ здания Консерватории остановилась коляска с откидным верхом, и из нее молодцевато выбрался московский градоначальник генерал-майор Анатолий Анатольевич Рейнбот в длинной, до самых пят, шинели. Его превосходительство успел сделать всего лишь несколько шагов, как от стен Консерватории стремительно отделилась фигура в студенческой тужурке со свертком в руках. Размахнувшись, неизвестный швырнул сверток под ноги генерала, но Рейнбот, проявляя удивительную расторопность, отскочил назад. Сверток ударился в полы генеральской шинели, а выпавший из него снаряд цилиндрической формы пролетел меж ног Рейнбота, тяжеловато прокатился по тротуару, стуча шероховатыми металлическими боками, и, сорвавшись с бордюра, упал на мостовую, где и взорвался, полоснув окружающее пространство снопом разлетевшихся осколков.

Прозвучавший взрыв оказался до того мощным, что в здании Консерватории и в близлежащих домах напрочь повылетали все стекла; опрокинулись на бок две пролетки, стоявшие рядом, осколками ранена молодая пара, проходившая неподалеку, а градоначальник не был даже контужен. Тогда человек в студенческой тужурке, больше смахивающий на обыкновенного громилу, нежели на исполнителя «воли народа», достал револьвер и стал стрелять в генерала.

«Первую пулю я очень явственно слышал, — за-явит позже репортеру „Русского слова“ генерал Рейнбот. — Она прожужжала над головой. Затем послышался второй выстрел…»

Анатолий Анатольевич не стал дожидаться, покуда его достанет третья пуля, и выстрелил в рыжего. Тот, схватившись за шею, покачнулся и рухнул на ступени консерваторского крыльца.

Мгновенно полицейскими и подоспевшими жандармами было оцеплено несколько близлежащих кварталов и задержаны «для выяснения личностей» все бывшие на улицах прохожие. Так в полицейские сети, расставленные для поимки террористов, попал мещанин Павел Николаевич Федосеев, знаменитый банковский налетчик и легенда уголовного мира Савелий Родионов. Его фотографические карточки в усах и при бородке, а также без оных имелись в каждом полицейском участке Москвы, и его «закрыли» в Бутырской тюрьме в скученной камере вместе с прочим людом, где уже «парились» матерые уркаганы и молодые жиганы, едва успевшие хлебнуть лиха.

Через три недели Родионов был выпущен под залог, устроенный Елизаветой при содействии начальника разыскного отделения Департамента полиции генерала Белецкого, шефа берлинской агентуры. Скорее всего, Савелию зачлось его участие в поимке и содействие в переправке в Россию из Берлина резидента японской разведки, известного в специфических кругах под кличкой Янычар. А иначе припомнили бы ему все его кунштюки и прочие безобразия и ближайшим этапом отправили бы по Сибирскому тракту. Елизавета сумела раздобыть ему и паспорт и наказала ехать именно в Казань, мотивируя это тем, что у нее там есть «кое-какие» дела и она в скором времени тоже туда прибудет…

Второй раз Савелий прибыл в Казань уже в 1909-м, когда брал потайной сейф с алмазной короной императрицы Екатерины Великой. Дельце это было проведено мастерски, однако в тот раз Родионов еле ушел от казанских сыскарей одним из подземных ходов, коими был вдоль и поперек испещрен Воскресенский холм. Можно сказать, что тогда ему крупно подфартило. Хотя везет в жизни тем, кто того заслуживает своим умением и мастерством. И еще вот разве что дуракам. Но таковым маэстро Савелий Николаевич Родионов, без сомнения, не являлся.

Третий же раз случилось ему прожить в Казани в 1913 году аж целых три месяца, покуда не окончилась в Москве кампания по очистке Первопрестольной от уголовных и беспаспортных, затеянная товарищем министра внутренних дел генерал-майором Владимиром Федоровичем Джунковским, шефом Отдельного корпуса жандармов. Когда эта кампания, как и многие другие, время от времени затевавшиеся в Российской империи, благополучно провалилась, Савелий Николаевич немедля вернулся в Москву и принялся за свое любимое занятие — потрошить несгораемые шкафы и сейфы.

* * *

«Мерседес-Бенц» проехал по мосту через речку-протоку Булак и стал натужно, увеличивая обороты, подниматься в гору на Воскресенский холм, крутой даже для пешеходов. Табун лошадей, спрятавшийся под разгоряченным капотом автомобиля, вдруг неожиданно запротестовал, и в какой-то момент Савелию Родионову показалось, что они могут скатиться вниз.

Однако обошлось.

Стало намного легче, когда въехали на Воскресенскую улицу. Дорога пошла немного под горку, и до пересечения с Черноозерской водитель «мотора» ехал на нейтральной передаче, давая восстановиться загнанным «лошадям».

Савелий узнавал и не узнавал Казань. Вроде бы тот же самый, как и пять лет назад, город все же предстал другим. Трамваи не ходили, дома, некогда светлые и ухоженные, потемнели и как-то скукожились, а на улицах, вместо дефилирующих барышень в «дипломатах» и шляпках и их кавалеров в «котелках» и костюмах английского покроя, сновали неухоженные бабы в косынках и те же вездесущие мешочники. В скверах и парках, где по вечерам играли бравурные марши полковые оркестры, теперь было пустынно, а некогда аккуратные аллеи заросли травой и густыми лопухами репейника.

Что особенно бросалось в глаза, так это огромное количество людей в военной форме. Создавалось впечатление, что Казань находится на осадном положении. И как бы в унисон мыслям Родионова Михайловский спросил:

— Вы, конечно, в курсе, что чехословаки и учредиловцы взяли Симбирск?

К предстоящей встрече Савелий Родионов подготовился основательно. Прикупив на вокзале целую стопку газет, он перечитал в поезде весь материал.

— Да, — громко ответил Родионов.

— На нас теперь идут, Александр Аркадьевич, — продолжал Михайловский. — Пусть только сунутся. Казань им все равно никогда не взять.

Немного проехав, остановились у высокого здания, похожего формой на большой корабль, — нумера «Франция», в которых раньше не брезговали останавливаться ни «их сиятельства», ни «их превосходительства».

— Приехали, — объявил громко Михайловский, выходя из машины.

Савелий и Лизавета прошли вслед за помощником губернского комиссара в большую прихожую с пальмами, зеркалами и мягкими диванами, после чего получили от вышедшего им навстречу управляющего ключи с костяным набалдашником, на торце которого золотом была выгравировано число «11».

— Это нумер «люкс», — пояснил Михайловский. — Два года назад в нем останавливался великий князь Михаил Николаевич. Теперь он ваш… Ну, не буду вас задерживать, — слегка наклонил голову помощник комиссара. — Отдыхайте.

— Благодарю вас, — со сдерживаемым облегчением ответил товарищ Крутов.

* * *

Нумер одиннадцатый оказался состоящим из большой передней, гостиной залы с белым роялем, столовой, просторной спальни и кабинета, в котором имелся также телефонный аппарат.

Туалетная и ванная были сплошь отделаны мраморной плиткой. Словом, жить было сносно. Правда, отсутствовала вода (городской водопровод с приходом в Казань большевиков вдруг почему-то перестал работать, впрочем, обесточили и трамвайные линии), но водой, в том числе и горячей, управляющий гостиницей обещал обеспечить по первому требованию.

— Служащих в гостинице около двадцати человек, — пояснил он, угодливо улыбаясь. — Вмиг сколь угодно воды вам наносят, только прикажите.

— Немного попозже. Если вас не затруднит, принесите, пожалуйста, свежие газеты.

— Хорошо. Через две минуты вам принесут.

Как только они вошли в нумер, Лиза с ногами забралась на диван и блаженно прикрыла глаза.

— Устала? — присел рядом Савелий.

— Есть немного, — ответила Елизавета.

— Ничего. Сейчас отдохнем, потом сходим куда-нибудь, пообедаем. Так?

— Je vous remercie[1], — ответила Лиза, нежно глядя в голубые и столь знакомые глаза.

— Не стоит, — сказал Савелий и взял руку Лизы в свою. — Но без меня не делай по городу и шагу. Договорились?

— Хорошо.

Глава 2. КОМИССАР ГОСБАНКА

Объявляется мобилизация в Красную Армию Граждан 1892 и 1893 годов рождения. Отказные протоколы не принимаются. Так же объявляется мобилизация лошадей. Нарком по военным делам Мехоношин. Губернский военком Межлаук.

Савелий отложил газету и посмотрел на часы. Пора. Он кинул взгляд на спящую Лизу, поднялся и на цыпочках вышел из нумера. Биржа извозчиков была совсем рядом, у Центрального телеграфа.

— До Госбанка, — кинул Родионов вознице, садясь в расшатанную скрипучую пролетку.

— Рупь с полтиной, гражданин хороший, — сказал сквозь зубы возница, едва глянув на пассажира.

— Понял, любезнейший, — ухмыльнулся ему в спину Савелий. — Овес нынче дорог. Давай, трогай.

Ехать, собственно, было всего ничего: по Пушкинской спустились до Рыбнорядской площади, с нее повернули налево и, проехав квартал, остановились.

— Получи, братец, — рассчитался с извозчиком Родионов и стал подниматься по ступеням банковского крыльца.

Часовой-латыш придирчиво осмотрел мандат, ощупал колючим взглядом крепкую фигуру «товарища старшего инспектора Крутова» и только потом отступил в сторону, давая понять, что можно проходить.

Вестибюль банка встретил уполномоченного прохладой и новым дежурным — латышом, выписывающим пропуска посетителям. Впрочем, работы у него было немного: рядовые граждане сюда не заглядывали, а если кто и приходил из Совдепа или Комитета РСДРП (б), то таковых знали в лицо.

— Я бы хотел встретиться с управляющим банка, — произнес Савелий Родионов, забирая у дежурного мандат и пропуск. — Как к нему пройти?

— По лестнице на фторой эташ и напрафо, — коверкая и растягивая русские слова, ответил дежурный. — Комиссар тофарищ Почкоф у сепя.

Родионов поднялся по мраморным ступеням лестницы на второй этаж, повернул направо и, пройдя мимо нескольких дубовых дверей, увидел, наконец, на одной из них табличку:

Комиссар Госбанка.

БОЧКОВ Б. И.

Стукнув пару раз ради приличия, Савелий толкнул тяжелую дверь и вошел в кабинет комиссара.

— Старший инспектор Наркомата финансов Крутов Александр Аркадьевич, — громко сказал он, отыскивая взглядом хозяина кабинета.

— Бочков Борис Иванович, — поднялся из-за массивного стола небольшой полный человечек в кожанке и кожаном же галифе (на столе лежала еще и кожаная фуражка со звездой). — Комиссар Государственного банка, — со сдержанной гордостью добавил он.

Савелий Родионов пожал пухлую ладонь комиссара и твердо произнес:

— Я хотел бы ознакомиться с условиями хранения золотого запаса России.

* * *

Настоящее имя Бориса Ивановича было Борух Ицкович Бочкович. Он родился в одном из уездных городишек Вятской губернии и был девятым ребенком в семье.

Что такое многодетная еврейская семья? Это когда младшие донашивают одежду старших. Это когда каждое утро ты принужден совершать утреннюю молитву, произносимую отцом, на коем одет талес со священными скрижалями Моисеевых заповедей. Это каждодневное попрошайничество и унижения, в результате которых ты должен был вернуться домой не только сытым, но и принести несколько копеек денег, а иначе будет сердиться отец и насмехаться братья, обзывая дармоедом и неумехой.

Жили бедно, однако родители Боруха умудрились дать всем своим детям начальное образование. Сам Борух пяти лет был отдан в хедер почтенного Оскара Марцела, потом поступил в начальное городское училище, после окончания которого попал в ученики к парикмахеру Хаскелю Гендлеру, который и подарил Боруху весьма непыльную профессию.

После кончины отца Борух был отправлен матерью к ее сестре в Нижний Новгород, где неожиданно для самого себя поступил в гимназию. К тому времени он свободно множил и делил в уме пятизначные числа, чем несказанно удивлял и учеников, и учителей.

Когда началась русско-германская война, Борух Бочкович, спасаясь от мобилизации на фронт, поступил на физико-математический факультет Императорского Казанского университета.

В 1915 году он познакомился с Гиршей Олькеницким, студентом-естественником, тоже отлынивающим в университете от мобилизации и входившим в Комитет студенческой социал-демократической организации.

Через год Олькеницкий вошел в состав городского комитета РСДРП (б), а в 1917-м провел в Комитет и Бочковича.

Партийная работа требовала времени и сил. На учебу ни того, ни другого уже не оставалось. Завалив экзамены в университете, Боря Бочкович вскоре и вовсе перестал туда ходить и открыл в самом начале Большой Проломной улицы небольшую дамскую парикмахерскую, пропечатав в газете следующее объявление:

НОВЫЙ ПАРИКМАХЕРСКИЙ САЛОН

ДЛЯ ДАМ МАСТЕРА И МОЗОЛЬНОГО

ОПЕРАТОРА Б. И. Б О Ч К О В А

Новыя модельныя Французския и.

Итальянския прически и выведение бородавок и мозолей.

Б. Проломная, дом. Цирмахершвана.

Жил Борис Иванович в том же доме, снимая квартиру на втором этаже, выполняющую одновременно и роль конспиративного пристанища.

После октября 1917-го приятели и знакомцы Бориса Ивановича заняли все ключевые посты в городе и губернии. Не забыли они и про Бочкова, сделав его помощником комиссара Казанского отделения Государственного банка — вот и сыграли свою роль выдающиеся математические способности Бориса Ивановича.

Комиссаром банка был его друг Гирш Шмулевич Олькеницкий. Кроме того, Гирш Олькеницкий секретарствовал в Совдепе и Революционном штабе, а в конце семнадцатого года возглавил Следственную комиссию для расследования антиреволюционных действий, преобразованную вскоре в Губернскую Чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Председателем ЧК, конечно, стал Гирш Шмулевич. Времени на банк у Олькеницкого явно не хватало, а посему обязанности комиссара банка зачастую был вынужден брать на себя Бочков.

А потом случилось страшное, про что Борис Иванович очень не любил вспоминать. Ведь это была его инициатива отправиться всем шалманом к нему на дачу в Займище…

* * *

У исправляющего обязанности председателя Губернской ЧК Гирши Шмулевича Олькеницкого, действительно, оказалось много работы.

Буквально накануне был раскрыт заговор генерала Попова и полковника Ольгина, намеревавшихся захватить в городе власть и передать ее Учредительному собранию. Дознание было коротким, после которого начались повальные аресты офицеров. Скоро была доказана их принадлежность к заговору, и Чрезвычайной комиссии оставалось только карать, чем и занимался Олькеницкий последнее время.

В его личный кабинет председателя Губернской Чрезвычайной комиссии, занимавшей особняк на Гоголевской улице, то и дело заходили люди в кожанках с «расстрельными» бумагами, которые Олькеницкий подписывал, не особо вдаваясь в содержание. Параллельно с комиссарами в его кабинет была другая очередь, преимущественно из женщин в траурных одеяниях, которые приходили за ордерами на получение трупов тех, кто еще несколько дней назад были им отцами, мужьями, братьями и сыновьями.

Слез не было; всякие проявления жалости по убитым контрреволюционерам расценивались как протест, за который можно было лишиться ордера или даже загреметь в тюрьму, что находилась в подвалах особняка, — такие случаи уже бывали.

Почерневшие от горя женщины, с сухими глазами, заходили в кабинет, выслушивали строгие наставления Гирши Олькеницкого относительно запрета на отпевание покойников и похоронные процессии, получали ордер и уходили, не слыша его фраз, бросаемых им вслед:

— И чтобы никаких похоронных процессий. Иначе все участники будут привлечены к ответственности, и к ним применим меры, соответствующие законам революционного времени.

Получив то, что осталось от любимых ими людей, женщины, конечно же, приглашали священников и провожали покойных в последний путь должным человеческим обрядом. Были и процессии, только люди вместо того, чтобы идти за гробом, шли тайком сбоку или параллельно ему по тротуарам улиц.

Офицеров, уличенных в заговоре, каждый день отправляли на двух грузовиках под село Царицыно, где их загоняли в овраг и расстреливали из немецких пулеметов. Немало положили их и в Троицком лесу, и еще долго, проезжая по этой роще, лошади, учуяв запах разложившейся плоти и, видно, еще нечто такое, что не поддается человеческому сознанию, в животном страхе шарахались в сторону и дико ржали, тараща безумные глаза.

Но арестованные продолжали прибывать, и подвалы домов купчихи Подуруевой на Лобачевке и домовладельца Набокова на Гоголевской были по-прежнему забиты людьми так, что в них можно было только стоять или сидеть, но уж никак не передвигаться.

Заполнив доверху овраг под Царицыном и сделав непроходимым от трупного запаха Троицкий лес, арестованных стали возить на расстрел к новой железнодорожной насыпи недалеко от Архангельского кладбища, благо трупы здесь легко можно было присыпать гравием и песком. Практиковались расстрелы прямо у здания Губернской ЧК, на его задах близ кирпичной стены, отделяющей Набоковскую усадьбу от Лядского сада, в бывших винных подвалах или сарайчике в углу двора. В такие часы Олькеницкий уходил либо в Совет, либо в городской комитет партии на улице Маркса — выстрелы его сильно раздражали и вызывали мигрень. Кроме того, им и его правой рукой Вероникой Брауде были негласно разрешены расстрелы на месте, если при обысках домов и усадеб находилось оружие. Особенно неистовствовала девятнадцатилетняя бывшая работница фабрики «Поляр», которую в городе все звали Красной Комиссаршей и именем которой еще долго пугали малых детей, когда те чересчур шалили или отказывались укладываться спать. В таких случаях стоило лишь сказать, насупив брови:

— Вот отдам тебя Красной Комиссарше, коли слушаться не будешь, узнаешь тогда, почем фунт лиха, — и дети мгновенно переставали шалить, залпом, не морщась, выпивали рыбий жир или теплое молоко с противной пенкой, закрывали в своих постельках глаза и вообще становились шелковыми.

О ее жестокостях в городе ходили легенды. Стреляла она из маузеров с двух рук и, как сказывали сведущие, самолично расстреляла в винных погребах Набоковского особняка около двух десятков бывших офицеров.

Однажды, когда опять шли расстрелы в винных подвалах и конюшне, Гирш Шмулевич направился в Совдеп, где на входе нос к носу столкнулся с предсовнаркома Яковом Шейнкманом.

— Слушай, Гирша, — сказал Олькеницкому Яков Семенович. — Мне сейчас некогда, — указал он на урчавшее у входа авто. — Поэтому это будет не просьба, а приказ: завтра мы с тобой едем на дачу к Бочкову — он приглашает — и воскресенье проведем на природе в спокойной обстановке. Отдохнем, подышим свежим воздухом. Кроме того, и моя дражайшая супруга Софья Альфредовна убедительно просила тебя быть. Все. Встретимся завтра в два часа.

Предсовнаркома республики товарищ Шейнкман сбежал по ступенькам и плюхнулся на заднее сиденье. Вместе с ним сел рыжий детина, зорко посматривающий по сторонам, — после покушения на него четвертого марта 1918 года Яков Семенович никогда не оставался в одиночестве.

Олькеницкий проводил взглядом автомобиль, подумал немного и повернул к горкому партии.

* * *

На даче у Бочкова все собрались около семи вечера.

— Ну что, товарищи, чайку?

— Можно, — отозвался Шейнкман.

— А у меня все готово, — сказал Борис Иванович, приглашая за стол. — И наливочка припасена…

— Только давайте о делах более ни слова, — властно произнесла Софья Альфредовна, шумно отодвигая стул и усаживаясь за стол. — Отдыхать, значит, отдыхать!

Бочков, наливая чай, поглядывал то на Шейнкмана, то на Олькеницкого. Они были чем-то неуловимо похожи, когда Олькеницкий снимал пенсне. Тогда оба напоминали великовозрастных школяров, спасающихся на студенческой скамье от мобилизации на фронт. Собственно, так оно и было.

Гирше было почти двадцать пять, и отсрочку от мобилизации он получил вначале в Бехтеревском институте в Петербурге, а от фронта отлынивал уже в Казани, пребывая в университете. Соратник же Якова Михайловича Свердлова по партийной работе на Урале Яков Шейнкман был на три года старше, от мобилизации спасался в Петроградском университете, а от призыва на фронт — в Казани, числясь студентом Императорского, а затем просто Казанского университета. Он нигде и никогда ни дня не работал и сделал себе партийную карьеру пламенными революционными речами, имея на руках мандат «ответственного оратора». А когда надобность в университете отпала, оба покинули его, целиком отдавшись революционной борьбе, расшатывая каждый по мере своих возможностей устои империи.

После чая и наливки, которая особенно понравилась Софье Альфредовне, все отправились гулять на луга, а потом, по предложению Шейнкмана, решили прокатиться на лодке по Волге до Пустых Моркваш, где надеялись встретить товарищей по партийной работе Зубакова и Назарова.

Но в Морквашах таковых не оказалось, и часов в одиннадцать вечера поехали обратно.

— Какая светлая ночь! — восхищалась Софья Альфредовна. — Яков Семенович, обрати внимание, какая ясная и светлая ночь! В такие ночи в голову приходят романтические мысли…

Причалив к берегу, пошли через луга на Займище. К мосту через речушку спускались гуськом; Бочков, лучше других знавший эту местность, шел впереди, выбирая дорогу почище, и оторвался от остальных.

Около моста перед ним как из-под земли выросли пять фигур.

— Стоять, паскуда, — тихо сказала одна из них в матросском тельнике и бушлате, направив в живот Борису Ивановичу дуло маузера.

У Бочкова аккурат в том месте, куда был направлен маузер, образовалась вдруг холодная пустота, и сильно захотелось сходить по обеим нуждам, особенно по большой.

— А ты что это, комиссар, так побелел-то? Неужто испугался? — насмешливо спросил матросик. — Братва, — обернулся он к остальным, — вы видели когда-нибудь дрожащего от испуга комиссара?

— Ты уж, Костик, не пужай его так-то, — делано-участливо произнес другой из зловещей пятерки. — А то еще, не ровен час, обсерется.

После этих слов у Бочкова внизу лопнуло, и по внутренней стороне ляжки потекло густое и теплое.

— Фу-у, — брезгливо протянул матросик. — А он и впрямь обосрался… Говори, куда девали миллион червонцев?

— К-как-кой мил-лион? — едва сумел разлепить губы Борис Иванович.

— Такой, какой вы у трудового народу сперли, — зло отрезал матросик. — Говори, не то щас стрельну.

К густому и теплому, продолжавшему вытекать из Бочкова, по ляжке потекло еще жидкое и горячее.

— Ну! — прикрикнул на него матросик.

— Это к-какое-то нед-доразум-мение, т-т-товарищи, — выдавил из себя Борис Иванович еле слышно.

— Чево?

— Эт-то ош-шибка, — булькнул горлом Бочков и полностью довыпростал мочевой пузырь.

— Ты Шейнкман? — спросил матросик, поигрывая маузером перед самым носом комиссара банка.

— Н-нет. Я не Ш-шейнкман. То есть не Ш-шейнкман я…

— А кто ты?

— Б-бочков.

— А где Шейнкман?

— Сзади идет, — с готовностью ответил Борис Иванович и оглянулся.

Скоро подошли Шейнкман, Олькеницкий и Софья Альфредовна.

— В чем дело? — глядя на Бочкова, спросил Олькеницкий.

— А ни в чем, — нагло ответил матросик и скомандовал: — Руки в гору.

Олькеницкий и Шейнкман увидели направленные на них стволы револьверов. В руке одного из налетчиков, стоявших немного поодаль, матовым металлическим блеском предупредительно блеснула продолговатая бомба.

— Ну, комиссары, сюды свое оружие. Жива!

Олькеницкий и Шейнкман послушно отдали свои револьверы.

— Кто Шейнкман? — спросил матросик.

Все молчали.

— Ну? Кто из вас Шейнкман? — повторил налетчик.

— Я, — сорвавшимся голосом ответил Яков Семенович.

— Вот мандат на обыск, — сунул ему под нос исполкомовскую бумагу матросик. — Вы подозреваетесь в присвоении крупных денежных сумм при разгроме Советской Рабоче-Крестьянской Забулачной республики.

— Но Якова Семеновича в то время не было в Казани! — вступилась за мужа Софья Альфредовна. — Он был в Москве, все это могут подтвердить! Спросите хоть у товарища Ленина!

— Верно, — подал голос Олькеницкий. — Яков Семенович в то время был в Москве. Это могут подтвердить товарищи Ленин и Свердлов.

Бочков промолчал.

— Что скажешь, Лось? — спросил один из налетчиков во френче.

— Разберемся, — произнес матросик, верно, пребывавший в этой пятерке за главного и носивший кличку Лось. — А вас, — обернулся он к Софье Шейнкман, — во избежание неприятностей прошу помолчать. То бишь крепко заткнуться.

Окружив «арестованных» и, уже не разбирая дороги, их повели в Займище.

Двое из нападавших были одеты матросами, двое — в галифе и френчах, а пятый, в косоворотке и картузе деревенского образца, смахивал на приказчика. Он все время молчал и поигрывал бомбой.

— Вы бы поосторожней с бомбой, товарищ, — как можно мягче произнес Шейнкман, опасливо косясь на зловещий снаряд.

— Чо? — недобро произнес одетый приказчиком, сверля взглядом предсовнаркома. — Не гавкай, гнида.

— Значица так, граждане арестованные, — объявил матросик, когда все пришли на дачу Бочкова. — Вести себя скромно и тихо. А вас, — он обратился к Якову Семеновичу, — убедительно прошу добровольно выдать незаконно присвоенные вами забулачные миллионы.

Бочков, немного оправившийся от испуга, смотрел на побелевшее лицо всесильного предсовнаркома республики и главы казанских большевиков, пламенного оратора и непримиримого революционера, нутро которого дрожало от страха, как и у всех простых смертных. Да нет, скорее больше, чем у простых смертных. Ведь ему было что терять в отличие от тех, с коими приходилось встречаться на своем тернистом жизненном пути. Молчал и Олькеницкий, скованный страшным предчувствием скорой смерти.

— Ну что, будем помогать следствию? — спросил матросик, уставившись взглядом в лоб Шейнкману.

— Но у меня нет никаких забулачных денег, — пролепетал Яков Семенович. — Я тогда был в Москве. Это могут засвидетельствовать товарищ Ленин и другие. Можно послать запрос…

— Что за чушь вы городите, — поморщился налетчик. — Детский лепет какой-то. Отдавай, гад, золото.

— Боже мой, — замельтешил-заволновался Шейнкман. — Ну почему вы мне не верите? Вот вы, товарищ, — обратился он к налетчику, также одетому матросом. — Вы ведь за Советскую власть?

— Все матросы за Советскую власть, — ответил гордо налетчик и добавил: — Отдавай, сучара, забулачные миллионы.

Шейнкман всхлипнул, всплеснул руками и замолчал. Рядом, выпучив в удивлении и без того рыбьи, навыкате глаза, громко сопела верная соратница и супруга предсовнаркома Софья Альфредовна.

— А у вас есть мандат? — вдруг резким голосом спросил Олькеницкий.

— А то как же, — весело ответил матросик и протянул Гирше Шмулевичу бумагу в одну четверть листа. Сверху на листе было написано:

Удостоверение.

— Странно, — сказал Олькеницкий, возвращая мандат. — Подписано Абдеевым и Магницким. — А я вас не знаю, и никогда не видел.

— Зато вы нам хорошо известны, товарищ главный чекист, — сказал одетый приказчиком.

* * *

Обыск на даче Бочкова ничего не дал.

— Ну что же, пошли, — сказал Лось, и дачников повели назад на Морквашенскую дорогу.

Дойдя до места, где дорога с обеих сторон поросла молодым дубняком, остановились.

— Ты, дамочка, поди сюда, — промолвил Лось, обращаясь к Софье Альфредовне.

Та подошла.

— Свободна. Можешь отчаливать.

— Я никуда не пойду без моего мужа, — гордо вскинула голову верная соратница и супруга. — Отпустили меня, отпускайте и его!

— Хорошо, — легко согласился матросик. — Забирай своего хахаля и ступайте отседова на хрен.

Софья Альфредовна быстро сморгнула и, схватив мужа за рукав, потащила прочь. Шейнкман обернулся к оставшимся, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и побрел к деревне.

— А мы?! — вскричал Борис Иванович. — Его отпустили, а мы что же? И нас давайте отпускайте!

— Иди, — спокойно сказал матросик.

— Что? — не понял Бочков.

— Катись. — Лось ухмыльнулся и вперил колючий взгляд в Олькеницкого. — А вот товарищ самый главный чекист покуда останется…

— Спасибо, — пробормотал Борис Иванович, медленно пятясь назад. Затем он повернулся, прошел несколько шагов и припустил так, что не слышал даже выстрелов, которыми убивали его соратника и друга.

* * *

В ночь на 23 июня 1918 года от рук неизвестных убийц пал тов. Г. ОЛЬКЕНИЦКИЙ, член Казанскаго Комитета Российской Коммунистической партии.

Все свалили на белогвардейский заговор с целью отомстить председателю Губернской Чрезвычайной комиссии за расстрелы офицеров. К такому выводу пришла следственная комиссия под председательством товарища Якова Шейнкмана.

Гиршу Олькеницкого похоронили в саду напротив бывшего губернаторского дворца, где в 1917 году находился городской комитет партии.

Были броневики со знаменами, много цветов и длинные пламенные речи.

Гневную и чрезвычайно негодующую тираду произнес председатель Совета Народных комиссаров Яков Семенович Шейнкман.

— Предательски подлыми выстрелами из-под угла, — сказал он, — враги трудящихся стремятся расстроить стойкие ряды рабочего класса. От их рук в дачной местности близ станции Займище погиб наш друг и товарищ Гриша Олькеницкий. Белым террором контрреволюция намеревается свалить Советы народных депутатов. На дерзкий вызов врагов народа пролетариат и трудовое крестьянство ответит своим, красным террором.

Несколько слов про мускулистую руку пролетариата и возгорающийся костер неистовых классовых битв сказал и Борис Иванович Бочков.

А через день он был назначен комиссаром Казанского отделения Государственного банка.

* * *

Здание банка было не достроено. Согласно проекту, помимо левого крыла и центрального входа, зданию полагалось еще и правое крыло, возведению которого помешал Гаврила Принцип, порешивший 28 июня 1914 года наследника Австро-Венгерского престола принца Франца Фердинанда. Здание Казанского отделения Государственного банка Российской империи было двухэтажным и имело еще цокольный этаж, где и хранилось золото теперь уже бывшей империи.

— Вот видите эти железные двери? — указал пухлой ручонкой скорее на ворота, нежели на двери хранилища, Борис Иванович, когда они с Родионовым спустились в святая святых банка. — За ними и хранится золото.

— И сколько его там? — неожиданно охриплым голосом спросил Савелий Николаевич.

— Шестьсот пятьдесят семь миллионов рублей золотом, — не без гордости ответил Борис Иванович. — По нынешнему курсу, — Бочков немного подумал, верно, производя в уме математические операции, — шесть с половиной миллиардов рублей. И еще сто одиннадцать миллионов рублей кредитными билетами. Желаете взглянуть?

— Да, — просто ответил «старший инспектор».

Бочков кивнул сопровождающему их незаметному старичку, и тот, недоверчиво поглядывая на Родионова («Коли б не приказ, ни за что бы не отпер хранилище стороннему человеку, пусть даже и из самой Москвы»), стал колдовать над железной дверью. Вначале он в определенном порядке нажал на несколько кнопок с цифрами, заслонив сию операцию своей согбенной спиной, так что Савелию запомнить эти цифры никак не представилось возможным.

— У нас самой новейшей системы цифровой кодовый замок, — не без гордости заметил Бочков, бросив косой взгляд на Родионова. — Набор цифр знаем лишь я да вот — Густав Густавович, — кивнул головой Борис Иванович в сторону старика.

— Замечательно, — ответил Савелий, принудив себя улыбнуться и придать голосу нотки служебного удовлетворения. — Подобные предосторожности в деле хранения материальных ценностей совершенно нелишни.

— О да, конечно, — заметил ему на это Бочков. — Вне всякого сомнения.

Затем хранитель снял с пояса связку ключей и стал попеременно вставлять их в незаметные на первый взгляд отверстия в двери, поворачивая их всякий раз в определенном порядке. Продолжалось сие действие не менее четверти часа, после чего за дверью-воротами что-то металлически клацнуло, и старик, потянув за ручку, легко открыл ее.

— Прошу вас, — произнес Борис Иванович, пропуская Родионова вперед.

Савелий Николаевич вслед за стариком вошел в небольшую слабо освещенную и внешне неприглядную комнатку. Ни оконца, ни вытяжки или отдушины в комнате не было; бетонный пол, бетонный потолок, три бетонные стены без единого отверстия и железная дверь неимоверной толщины со множеством, очевидно, самых хитрых замков.

«Дела-а, — подумал Савелий, осматривая комнатку, в коей, кроме стола со стулом, больше ничего не имелось. — И сюда-то, в эту комнату, попасть крайне затруднительно, но она, похоже, только предбанник, передняя перед основным хранилищем».

Савелий Родионов не ошибся.

Старик-хранитель, опять-таки загораживая спиной свои действия, открыл в нише одной из стен металлическую дверцу с еще одним кодовым цифровым замком. Савелий сделал шаг в сторону и непринужденно спросил:

— А не предпринимались ли попытки со стороны уголовных элементов проникнуть в банк и поживиться золотом?

Он уставился в лоб Бочкова, продолжая между тем следить боковым зрением за руками старика.

«Восемь», — отметил про себя вор первую цифру, которую нажал хранитель.

— Нет, что вы, — произнес Борис Иванович и широко улыбнулся. — Проникнуть в банк практически…

«Шестнадцать», — отметил Савелий две следующие цифры кодового замка.

— …невозможно. Даже если это будет целая банда…

«Двадцать четыре», — продолжал запоминать цифры Родионов.

— …то охрана банка справится с ней в два счета.

Последней цифрой была тройка.

— Замечательно, — произнес Родионов-Крутов и широко улыбнулся. — Ваш банк, несомненно, абсолютно защищен от всяких посягательств извне.

А затем произошло чудо: противоположная от входа бетонная стена бесшумно отъехала в сторону, обнажив полукруглую комнату опять же без единого намека на какое-либо оконце или отдушину. Настоящий бетонный бункер!

— А вот и наше хранилище! — не без гордости воскликнул Борис Иванович и первым вошел в полукруглую комнату. — Как видите, блиндированное.

— Ви-ижу, — протянул Савелий Николаевич, трогая рукой шершавые бетонные стены. — Настоящий блиндаж.

— Именно. Именно! — мельтешил Бочков, сам возбужденный открывшимся зрелищем и то и дело потирающий руки. Видно, даже ему был ограничен доступ в хранилище, коли теперешнее посещение святая святых банка привело его в такой нервический раж. — В Нижнем ничего подобного нет даже близко! — заметил он не без гордости. — Так что я понимаю, почему руководство выбрало именно наш банк.

Действительно, вошедшим было на что посмотреть.

Ящики. Сотни стандартных ящиков с клеймом государственного казначейства Российской империи, в каждом из которых лежали золотые слитки. Но вовсе не ящики притягивали взоры вошедших. Немалая часть золотых слитков — неброских для глаза желто-красных брусков, сложенных штабелями наподобие поленницы дров, — стояла выше человеческого роста в самом центре комнаты, и на каждом из слитков были выдавлены двуглавый орел и казначейское клеймо.

— Пятьсот тонн без малого, — патетически произнес Бочков, продолжая беспрестанно потирать свои пухлые ладошки. — В слитках, полосах и монетах российского и иностранного производств.

Золотые полосы Савелий видел: они лежали горкой возле самого входа и для выноса были самыми удобными.

— А вот где монеты?

— В мешках, — просто ответил Борис Иванович. — В обыкновенных опечатанных холщовых мешках. Да вон они.

Родионов посмотрел в сторону, куда указывал Бочков. Действительно, в углу полукруглой комнаты стояли в два ряда холщовые мешки, на первый взгляд неподъемные, но тоже весьма удобная для реализации добыча.

— А что вы там говорили про Нижний? — спросил Савелий, теперь уже ставший старшим инспектором Наркомата финансов Александром Аркадьевичем Крутовым.

— Я говорил, что в Нижнем Новгороде нет ничего подобного. А ведь там хранится вторая, правда, меньшая половина золота бывшей империи, — услужливо повторил Бочков.

— Вот как? Тогда я буду вынужден доложить наркому об этом и подчеркнуть, что у вас, в отличие от Нижнего Новгорода, полный порядок в вопросе хранения и сбережения золота. Правда, я буду вынужден еще разик-другой посетить вас, дабы ознакомиться с некоторыми деталями условий хранения золотого запаса республики и финансовой отчетностью, но это уже не изменит моего позитивного видения состояния дел в вашем банке. К тому же, — Крутов выразительно посмотрел в глаза Бориса Ивановича, — я намерен также доложить в наркомат о руководстве банка, которое, на мой взгляд, занимает свое место и к возложенным на него обязанностям относится весьма добросовестно и честно.

— Благодарю вас, — расплылся в довольной улыбке Бочков и предложил: — Не желаете ли отобедать? В «Славянском базаре» до сих пор вполне прилично кормят.

Он выжидающе посмотрел на фининспектора. Тот молчал и думал, кажется, о чем-то своем.

— Так как, товарищ старший инспектор?

— Что? — оторвался наконец от своих мыслей Савелий Николаевич.

— Я говорю, не желаете ли отобедать? — повторил свой вопрос Борис Иванович.

На что Родионов-Крутов ответил вежливым отказом.

Глава 3. ПЯТЬСОТ ТОНН ЗОЛОТА

Золото в Казань стали свозить еще в самом начале русско-германской, или, как ее стали с недавних пор называть газетчики, Мировой войны. В ее начале, принужденная отступать, русская армия была вынуждена оставить некоторые западные губернии России, после чего возникла угроза захвата немцами Петрограда. Тогда-то и встал вопрос о сохранности государственного золотого запаса, находившегося в кладовых нескольких контор Государственного банка столицы. Государственным Советом и с разрешения самого государя императора Николая Александровича было принято решение эвакуировать золотой запас империи в далекие от фронта тыловые города, которым не грозило германское вторжение даже при сдаче немцам стольного Петрограда.

Первая партия имперской казны прибыла в Казань и Нижний Новгород еще зимой девятьсот пятнадцатого года. Ближе к лету второго года Мировой войны в Казань четырьмя эшелонами прибыла еще одна партия золота в слитках весом 260 тонн. А после Красного Октября уже только в Казань стало свозиться золото из Государственных отделений российского банка городов Курска, Могилева, Пензы, Воронежа, Самары и иных губернских центров. К началу августа в Казанском отделении Государственного банка Республики Советов скопилось уже около 497 тонн золота в слитках, полосах, золотых монетах, самородках и технических изделиях, конфискованных в пользу государства у еще остающихся частными предприятий и исследовательских институтов. И оно все еще продолжало поступать из городов и весей, захваченных белыми или частями мятежного чехословацкого корпуса. И если Москва и Петроград были сердцем и телом молодой Совдепии, то Казань с ее золотом, — несомненно, кровеносной системой, без которой не стучит сердце и не живет тело.

Впрочем, Лизавете, заскучавшей без Савелия и вышедшей в город, как она сама для себя определила, «осмотреться», не было никакого дела ни до штабеля желто-красных брусков с клеймом Государственного казначейства Российской империи, ни до комиссара Бочкова, о котором она слышать не слыхивала, ни даже до самой Совдепии, в которой она была вынуждена теперь проживать без особого, признаться, удовольствия. Она была настоящей женой своего мужа, не задающей лишних вопросов, раз и навсегда принявшей его сторону, а иногда и помогающей в его противузаконных и рискованных деяниях. Она, конечно, понимала, что подобного рода занятия опасны и преследуются как общественной моралью, так и законом; не единожды она хотела отвлечь Савелия от его воровских предприятий, даже уходила от него, однако всегда возвращалась. Савелий Родионов буквально магнетически притягивал ее своей неординарностью, умом, силой, криминальным талантом и состоянием победителя, которое никогда не покидало его, даже в самые трудные минуты. Ведь стоило только задуматься, что можно проиграть, и ты проиграл! Савелий же почти никогда не проигрывал. Все его аферы, порой невыполнимые с точки зрения трезвого рассудка, оканчивались непременной удачей, а везение, как известно, ходит только рядом с настоящим мастером.

Или дураком.

А дураком Савелий Николаевич Родионов никогда не был. Но главное, и Лизавета не единожды имела возможность убедиться в этом, он любит ее по-настоящему и никогда не предаст. А стало быть, и она его тоже.

Правда, один раз все же состоялся с Савелием крепкий откровенный разговор. Это случилось, когда они были еще не обвенчаны.

Истомленные любовью, некоторое время они лежали молча, думая о своем. Как это часто бывает, слова в эти минуты были лишними. Неожиданно Елизавета произнесла, заглядывая Савелию в глаза:

— Я ведь уже не девочка, Савелий. Я знаю, что ты любишь меня, но мне, как любой бабе, нужна определенность. Кто я тебе: подруга, любовница, жена?

— И то, и другое, и третье, — ответил Савелий, полагая, что у Лизаветы случился очередной бабий каприз. — Разве нам с тобой плохо?

— Нам хорошо. Но я устала от неопределенности. От ожидания твоего ареста. И от этой твоей проклятой «работы», — горько выдохнула она. — Я боюсь, что когда-нибудь тебя все же поймают, и мне придется носить тебе передачи и плакать по ночам в холодной постели…

— Эта, как ты называешь, моя проклятая работа дает нам средства к существованию. Весьма не бедного, надо сказать, — заметил ей уже начавший не на шутку обижаться Савелий.

— Вот именно. Деньги у нас есть, есть золото, драгоценности, жемчуг. Почему бы тебе не остановиться на этом? Ты богат, ты победил. Ты победил их всех, с их полицейскими департаментами, управами, прокурорами, сыщиками и соглядатаями. Мало тебе этого?

Поднявшись, она нагишом прошла к столу, вытащила из пачки сигарету и нервно закурила:

— Почему? Что тебе еще надо?

— Ты много куришь, мне это не нравится, — сдержанно заметил Савелий. — И тебе это не идет.

Елизавета нервически потушила папиросу и продолжила все тем же взволнованным голосом:

— Мы можем купить где угодно дом, усадьбу, имение и просто жить, красиво и беззаботно. А хочешь, давай вернемся в Париж. Кажется, тебе понравился этот городишко.

Она замолчала и выжидающе посмотрела на него.

— Иди ко мне, в комнате прохладно, я боюсь, что ты простудишься, — попытался отшутиться Савелий.

— Ты опять за свое, а ведь я говорю серьезно, — юркнула Елизавета под одеяло.

— А с кем ты собираешься жить? — неожиданно спросил Савелий, неотрывно глядя ей в глаза.

— Ты до сих пор этого не понял? С тобой, с кем же еще, — фыркнула она. — Я уже не смогу без тебя.

— Вот он я, лежу рядом с тобой, — спокойно проговорил Савелий. В его голосе проявились жесткие интонации. — А в той уютной и спокойной усадебке я буду уже не я , а кто-то другой, совсем не тот, которого ты когда-то полюбила и, надеюсь, любишь до сих пор.

— Савелий…

Он вздохнул и произнес уже мягче:

— Не будем об этом. Мне нужны в жизни риск, азарт, ощущение опасности; мне нужно всякий раз подтверждение того, что я — лучший в своем деле.

— Король, — с иронией заметила она.

Савелий воспринял ее слова всерьез:

— Да, если хочешь.

Он нежно посмотрел на Лизу и погладил ее по щеке ладонью.

— А без этого дела я просто зачахну.

— Да ты даже не пробовал, — отняла его руку от себя Лизавета.

— А мне незачем пробовать, — пожал плечом Савелий, — я просто знаю это.

— Кажется, у нас с тобой ничего не получится.

Поднявшись, Елизавета оделась и, не прощаясь, ушла.

А через два месяца он увидел ее в Париже, в небольшом ресторанчике на берегу Сены.

Она была с каким-то долговязым брюнетом в фиолетовом жакете, но все же подошла к столику Савелия.

— Здравствуй, — глаза Елизаветы были печальны.

— Здравствуй. Никогда не думал, что ты любишь Европу, — буркнул он, стараясь не глядеть на нее, потому что было больно там, внутри, где находилось сердце.

— Я тоже не рассчитывала тебя здесь увидеть.

Они немного поговорили, в основном о пустяках, вспоминая общих знакомых, после чего Елизавета вернулась к своему спутнику. Помнится, она так хотела, чтобы Савелий позвал ее. Если бы окликнул, хотя бы признался в том, что скучает, она, не раздумывая, бросилась бы к нему в объятия и пошла бы с ним куда угодно. Но Савелий молчал и сосредоточенно смотрел куда-то поверх прогуливающихся по набережной пар.

Второй раз они встретились в поезде Москва — Санкт-Петербург. Она случайно увидела Савелия на Александровском вокзале и с удивлением обнаружила, что они едут в одном поезде. Половину дороги Елизавета старалась не думать о прежнем возлюбленном, а когда поняла, что чувства в этой борьбе одержали победу над разумом, направилась в его вагон. Некоторое время Лиза стояла возле дверей его купе и наконец, набравшись решимости, постучала.

— Открыто! — послышался бодрый голос Савелия из-за двери.

Лиза вошла. Робко, как та девочка-институтка, каковой она была, когда они впервые встретились. Вернее, когда Савелий подошел к ней, так по-детски непосредственно жующей свежую булку недалеко от Старого Гостиного двора…

— Здравствуй, — сказала она так, будто они расстались всего несколько часов назад.

— Здравствуй, — ответил Савелий, тоже, как могло показаться, ничуть не удивившийся ее появлению.

— К тебе можно?

— Проходи, — разрешил Савелий неожиданно сорвавшимся голосом.

Лиза вошла и… осталась. Кажется, навсегда. Да нет, точно навсегда.

А подобных разговоров она больше никогда не заводила…

Город же и правда сильно изменился. Дома будто высохли, скукожились и, потеряв свой первоначальный лоск, почернели. Теперь они напоминали древних старушенций, обряженных в поношенные и давно вышедшие из моды допотопные капоты, а тротуары, и точно, стали грязнее, с кучами мусора вдоль фасадов зданий, отчего выглядели теперь намного уже.

Знаменитое скандально-шантанное место — Панаевский сад поблек, а на облупившейся афишной тумбе, пестревшей некогда множеством анонсов и рекламных проспектов, был криво приклеен один-единственный лист в четвертушку с напечатанным на нем на машинке текстом: «Каждый вечер в парке играет большой симфонический оркестр под управлением Эм Меттера».

Зато фонарные столбы вдоль улиц пестрели объявлениями. Зубной врач Е. Л. Бройде удалял зубы без боли, ставил же зубы на штифтах доктор С. М. Гербер, а некто Е. М. Мовшович предлагал «всем заинтересованным в хорошем роте товарищам ответственным работникам» искусственные зубы на золоте и каучуке, как съемные, так и «невынимающиеся». «Своего производства Чулки и Носки и материал для них» советовал приобрести В. А. Брайловский в «кооперации на прежнем месте», а мадам Амалия Фридеман уже женам ответственных советских работников бралась вырастить волосы, удалить лысины, устранить морщины и развить бюсты. «Художественный фотограф» И. М. Якобсон принимал заказы на увеличение портретов «в лучшем исполнении». В несколько недель разводила семейные пары «любого срока сожительства» Е. Зудович. И едва ли не на каждом шагу знающие ребята Ф. Пер и З. Беллави оповещали «граждан и товарищей», что производят один в Пассаже, другой на Лобачевке «близ здания арестного дома Губчека» вливания «606» и «914» сифилитикам, половым безсильцам и иным нервным лицам обоего пола.

И все же город стремился жить прежней жизнью. Городской театр, судя по афишам, ожидал приезда опереточной труппы из Санкт-Петербурга, чтобы поставить пикантного «Пупсика», ибо на Чехова или Горького театр не собрал бы сегодня и половину зала, а бывший цирк братьев Никитиных готовился к проведению мирового чемпионата греко-римской борьбы с участием чемпиона мира и России «Русского Льва» Ивана Заикина.

Лизавета дошла до Державинского садика. Раньше здесь сидели на складных стульчиках молодые художницы, писавшие акварелью виды; молодые няни выгуливали барских чад в разноцветных колясках, а возле работающего фонтана влюбленные парочки назначали час свиданий.

Теперь же по саду прогуливались пьяные матросы со своими марухами, под ногами хрустела семечная шелуха, никаких художниц не было и в помине (разбежались с первыми же революционными выстрелами), а влюбленные не назначали свиданий у фонтана, так как он уже давно не работал, а две статуи, так его украшавшие, отвернули водопроводчики для каких-то городских нужд.

Но более всего поразило Лизавету обилие в городе солдат. Они присутствовали всюду: в парках, скверах, на площадях, толпились у государственных учреждений, отчего казалось, что даже сами улицы посерели от их грязных хлопчатобумажных гимнастерок. Казалось, Казань находится либо в осадном положении, либо всех жителей города в связи с последними веяниями в моде переодели в военную форму.

Действительность была иной — Казань временно исполняла обязанности военного сборного пункта.

На Театральной площади меж Городского театра и Державинского сада была когда-то большая извозчичья биржа. Елизавета перешла улицу и стала ждать извозчика. Она довольно находилась по городским улицам, прилично устала и теперь кляла себя за то, что надела шляпку и взяла ридикюль. Ну, ридикюль ладно, не в счет: там лежал некий симпатичный металлический предмет с барабаном на шесть пуль, коротким стволом и устрашающим названием «Бульдог». И одета Елизавета Петровна была неброско: серенький триковый дипломат, немного ношенные полуботики. Но вот шляпка… В шляпках, как выяснилось, теперь в Казани никто не ходил. Женщины, пожилые и молодые, все были либо в платках, либо в косынках. Какой-то разбитной пацанчик заливисто свистнул и улюлюкнул ей вслед:

Эй, дамочка, куда торопишься? В Губчека по падешь — не воротишься …

Дважды ее проводили недобрым взглядом наряды судебно-уголовной милиции, а один раз она услыхала за спиной откровенно злой говорок:

— Ишь, вышагивает, словно институтка. Не всех еще, видно, буржуев мы к стенке поставили.

Никаких извозчиков не было и в помине. Трамваи тоже не ходили. И Елизавета Петровна, обреченно вздохнув, потопала до нумеров «Франция» пешком через Черное озеро. Когда она уже почти поднялась на Воскресенский холм, где находилась гостиница, мимо нее пробежал человек с искаженным от боли лицом, придерживая плетью висевшую руку. Проводив его взглядом, она стала переходить проулок, и тут на нее налетело дико мчащееся авто с открытым верхом. Правда, водитель его чудом успел в последний момент сманеврировать и вывернуть руль, но все же правым крылом автомобиль задел Лизавету, и ее, ударив в бок, отбросило обратно на тротуар. Все произошло так быстро, что она не смогла ничего понять, однако успела увидеть тревожно-удивленный взгляд плешивого пассажира бешеного автомобиля. А затем раздалось два выстрела…

Глава 4. НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

— Что топтуна заслали, это хорошо. Пусть смотрит в оба. «Сибирские нумера» обложить так, чтобы мышь не проскочила. Брать надо Жоха, непременно брать. Погоди, сейчас сам буду.

Начальник Казанской судебно-уголовной милиции Николай Иванович Савинский небрежно бросил трубку. Был он плешив, сухощав, носил аккуратно стриженные усики и бородку клинышком, отчего крепко походил на знаменитого казанского полицмейстера Васильева образца 1909 года. Сие сходство было единственным явлением, роднящим Николая Ивановича с покойным титулярным советником. Его судьба вообще была очень необычной. Слепая планида выделывала с ним такие кунштюки и коленца, которые вряд ли случались в жизни еще кого-либо.

Ну, кто бы еще мог похвастать, что стал простым уездным учителем, являясь при этом богатым и успешным потомком родовитого польского шляхтича, в жилах которого текла кровь польских и французских королей?

Кто бы мог еще иметь в своей биографии столь неожиданную метаморфозу, как переквалификация скромного уездного учителя в полицейского надзирателя шестой (причем самой неблагополучной) части города Казани, в коем вдруг открылся явный талант по стезе сыскного дела?

Это коллежский асессор полицейский надзиратель Савинский без единого выстрела взял в девятьсот четвертом году на «малине» крайне опасного вора-рецидивиста и громилу Коську Барабаша, наводившего ужас на Адмиралтейскую и Ягодную слободы.

Это губернский секретарь пристав Савинский накрыл в девятьсот седьмом секретную лабораторию по изготовлению бомб в доме старика Мацинмахера на Первой горе и заарестовал один троих громил-экспроприаторов, рядившихся в революционную личину анархо-синдикалисто-коммунистов.

А сколько преступлений, крупных и мелких, было им предотвращено за время служебной деятельности, ведает только один бог.

Впоследствии Савинский протекцией самого казанского губернатора был назначен начальником Сыскного отделения при Городском полицейском управлении, когда в июле девятьсот восьмого года был принят высочайше утвержденный и одобренный Госсоветом и Государственной Думой закон об организации сыскных служб в губернских городах.

Прослужив в этой должности девять лет, имея на своем личном счету десятки задержаний и получив чин коллежского советника, что соответствовало чину армейского полковника, принял предложение новых властей города и стал начальником Казанской судебно-уголовной милиции, что тоже поразило многих знавших его людей. Словом, его странная судьба продолжала выделывать с ним невероятные коленца.

Итак, заявив, что некоего преступника надлежит немедленно брать, начальник Казанской судебно-уголовной милиции Савинский бросил трубку телефонного аппарата и самолично отправился на задержание в одном из двух приданных милиции автомобилях марки «Мерседес-Бенц».

* * *

Удивительно, как ему удалось в тот раз уйти. Казалось, дом на Тихвинской обложили так, что мышь не проскочит. Шутка ли, восемь опытных милиционеров. Сила! А он, прикончив в перестрелке двоих и ранив одного, все же сумел уйти. После чего затаился, лег на дно.

Хитрый, гад, расчетливый. Не зря погоняло у него — Жох.

В милицейском архиве была фотографическая карточка Жоха: умные живые глаза, высокий лоб, правильные черты лица, скрашенные курчавой бородкой и пышными усами. Словом, вполне презентабельный вид. И в голову не придет, что сей авантажный господин есть опаснейший рецидивист-налетчик, на совести которого несколько убийств. Впрочем, о какой совести может идти речь! Таковая тонкая материя у бандита Жоха положительно отсутствовала.

— Ни в коем случае не прекращать поиски! — горячился на оперативных совещаниях Николай Иванович. — Непременно и решительно искать! Искать всюду, где только возможно, в притонах, малинах, выходите на его приятелей, сообщников. Ищите у людей, которым он доверяет и у которых мог бы затаиться на время. Он не мог просто так исчезнуть из города. Этот Жох не просто вор-налетчик. Он убийца милиционеров. Нельзя допустить, чтобы такое злодеяние осталось безнаказанным.

На поиски Жоха были брошены лучшие силы городской милиции; они трясли на предмет выяснения схрона Жоха уголовные элементы всех мастей: фармазонщиков, вешальщиков, багажников, гостиничных воров, карманников, взломщиков, ширмачей, спецов гоп-стопа и несгораемых шкафов, профессиональных нищих и солистов иных уголовных специализаций. Трясли с усердием, на какое только были способны обозленные фараоны, невзирая на чины и статусы в уголовном мире, благо, что для экзекуций у Савинского было немало возможностей. Мешая масти, они подсаживали «громилу» к «маргариткам», а уважаемого «ивана» позорили прилюдной пощечиной.

Агенты Савинского денно и нощно мотались по кабакам, трактирам да притонам казанских слобод с фотографической карточкой Жоха в карманах. Милицейские из бывших городовых работали с секретными осведомителями, коих имели еще с дореволюционных времен не по одному и не по два, работали и с дворниками, из которых «стучал» в милицейские, как в ранее полицейские, участки каждый второй, не считая каждого первого.

Все мимо!

И вдруг прямо к Савинскому на квартиру заявился знакомый по прежним временам старший дворник, прежде бывавший осведомителем, и доложил, что только что видел Жоха, входящего в «Сибирские нумера».

— А ты ничего не путаешь? — не сразу поверил в удачу Николай Иванович.

— Господь с вами, гражданин начальник. Не путаю я ничего. — Для пущей убедительности дворник даже поднес пальцы ко лбу, чтобы осенить себя крестным знамением, но раздумал. Не то нынче время! — Он это, не сумлевайтесь, с барышней проходил, — уверил его дворник. — Мне же и прежде приходилось его видеть. Исхудал малость, но это он!

— Спасибо, Никифор. Коли окажется, что ты прав, считай, две «красненьких» у тебя в кармане.

До «Сибирских нумеров» авто с открытым верхом по случаю летнего времени домчало Савинского меньше чем за четверть часа. Топтун оказался на месте и доложил, что Жох из нумеров не выходил и что милицейский наряд в количестве восемнадцати человек прибыл и обложил дом, как он, товарищ Савинский, и велел: мышь не проскочит!

«Сибирские нумера» оказались настоящим кипящим муравейником. В небольшом трехэтажном здании со множеством крохотных квартир и комнат кто только не проживал: студенты и гимназисты, жительствующие в одной квартире целыми землячествами; крестьяне, приехавшие в город торговать; приказчики и мелкие купчики, называвшие себя красными коммерсантами; спившиеся и потерявшие службу чиновники; аферисты и карточные шулеры; цеховые и поденщики; средней руки мошенники и воры всех возможных специализаций; еще не совсем опустившиеся проститутки; в пух разорившиеся дельцы и прочая человечья шелуха и отребье.

Дом этот ежеминутно впускал и выпускал множество людей, и не разглядеть в этом потоке народа, веером рассыпающегося по переулкам города, Жоха было вполне реально. Поэтому Николай Иванович заторопился, к тому же им, как всегда случалось, когда он был на правильном пути, овладел нешуточный охотничий азарт.

В первой квартире, куда вошли «именем революционного закона» Савинский со своим помощником, жили беженцы-крестьяне, большущая семья из четырнадцати человек. Про человека с фотографической карточки они ничего не знали и никогда его не видели. Извинившись, Савинский с помощником пошли дальше.

Ничего не знали о нужном милиционерам человеке и в следующих двух квартирах, но вот в четвертой по счету бойкая девица, явно облегченного поведения, ответила точно и ясно на все вопросы Николая Ивановича.

— Знаю такого, — отвечала она, накинув для проформы шаль на прозрачный пеньюар, под которым явственно просматривались кружевные панталончики с рюшами и оборочками и черный лиф. — Это Машкин хахаль. Она с матерью живет на третьем этаже в триста восьмом нумере.

Перешагивая через ступеньку, Савинский с помощником поднялись на третий этаж и нашли нужную квартиру.

— Ну что, начали? — прошептал Николай Иванович помощнику, расстегивая кобуру и доставая казенного образца «смит-и-вессон».

— Начали, — кивнул помощник и взвел револьверный курок.

Савинский громко постучал. Потом еще и еще.

В квартире послышалось шевеление.

— Кто там еще? — спросил сонливый женский голос.

— Это из санитарно-эпидемиологической станции, — громко произнес Савинский, с трудом выговорив столь длинное название. — На предмет наличия грызунов и прочих вредных насекомых. Тут жалоба поступила.

— Нет у нас никаких насекомых, — недовольно ответили из-за двери.

— Мы должны убедиться в этом лично, — продолжал настаивать Николай Иванович. — Служба у нас такая.

— А я вам говорю: нет у нас ни мышей, ни тараканов, — послышался еще более недовольный ответ.

— Если нет, нам тогда меньше работы, только распишитесь, пожалуйста, в бумаге, и мы тотчас уйдем, — примирительно продолжал настаивать Савинский.

По ту сторону двери дважды повернули ключ, и дверь открылась. Помощник Савинского Лузгин тотчас толкнул ее плечом и, едва не сбив с ног молодую женщину, прошел внутрь нумера.

Савинский тоже вошел и встал в прихожей, блокируя выход и не спуская глаз с женщины.

— Чисто, — вернулся в прихожую Лузгин.

Савинский кивнул и посмотрел на женщину.

— Начальник следственно-уголовной милиции Савинский. Давайте пройдемте в комнаты.

Квартира была небольшая: гостиная, спальня и кухня, она же столовая.

Савинский с хозяйкой устроились в гостиной, за круглым столом под розовым абажуром с витыми бархатными кистями. Вполне идеалистическая семейная картина. Не хватало разве что самовара, фарфоровых чашек с блюдцами, печенья и вишневого варенья в стеклянных розетках.

Савинский достал из кармана остро заточенный карандаш и памятную книжку.

— Ваше имя?

— Это что, допрос? — нервно вскинула голову женщина.

— Нет, — спокойно ответил Николай Иванович. — Но мы представители революционного закона, и на подобного рода вопросы вы обязаны отвечать.

— Хорошо, — дернула она плечом. — Мария Ивановна дочь Кусова.

— Род занятий?

— Помогаю матери торговать в мелочной лавке, — передернула она плечиками.

— Где? — зачиркал что-то в памятной книжке Савинский.

— На Малой Проломной, за Москательным рядом.

— Сейчас она на месте?

— Не знаю, — тонкие губы брезгливо поджались. — Она мне не докладывается.

— Хорошо. — Савинский пошарил в карманах, достал фотографическую карточку Жоха и положил ее на стол перед Кусовой. — Вам знаком этот человек?

Едва посмотрев на карточку, девица произнесла категорическим тоном:

— Впервые вижу.

Пододвинув снимок ближе, Николай Иванович сдержанно настаивал:

— Будьте любезны, посмотрите хорошенько.

— А кто он такой?

— Его зовут Григорием Филипповичем Мазиным. Кличка Жох. Он бандит.

Кусова слегка приподняла снимок, сделав вид, что внимательно рассматривает его лицо.

— Нет, — глядя мимо Савинского, сказала она. — Этот человек мне совершенно незнаком.

— Вот как? — изобразил Савинский удивление. — И не видели его никогда?

— Вы правы, никогда не видела, — с явным вызовом ответила молодая женщина.

— А вы знаете, в этом доме есть свидетели вашего с ним знакомства. Говорят даже, что он ваш… ухажер, — упорствовал Николай Иванович.

— Кто это говорит, пусть у того язык отсохнет, — обожгла Кусова недобрым взглядом Савинского. — Все, товарищи хорошие, я устала и спать хочу.

В это время в замочной скважине послышался отчетливый шорох — кто-то пытался отомкнуть дверь. Стараясь не шуметь, Лузгин кинулся в прихожую и вжался в стену, держа револьвер наготове. А Николай Иванович не сводил взгляда с Кусовой и видел, как расширились ее зрачки, как напряглись мышцы лица, выдавая неподдельное волнение. А потом вдруг ее лицо сделалось обыкновенным, можно даже сказать, сонливым: открыв дверь своим ключом, в прихожую вошла пожилая женщина.

«А ведь это мог быть и Жох, — подумалось Савинскому. — Очевидно, он находится где-то в здании. Судя по реакции Кусовой, он еще не приходил к ней и может появиться здесь в любое время. И она его, похоже, ждет».

Теперь за круглым столом под розовым абажуром сидело уже четверо. Женщину, как выяснилось, звали Антониной Гавриловной.

— А позволительно будет поинтересоваться, чем мы обязаны вашему приходу? — с ехидцей спросила она. — Вы нас в чем-то подозреваете, товарищи?

— Вашей дочери мы уже все объяснили, — терпеливо ответил ей Лузгин. — Так что давайте посидим смирненько.

— Вы меня не отпускаете?

— Нет.

— Хорошо, у вас имеются какие-то претензии к моей дочери, — оглядела она обоих милиционеров, стараясь вложить во взгляд презрение. — А какие претензии имеются у вас ко мне?

— Ничего, я объясню, — остановил Николай Иванович жестом руки Лузгина, собирающегося что-то сказать. — Ради вас, сударыня, — употребил Савинский вежливую форму старорежимного обращения к дамам, — мы начнем все сначала. Итак, ваша дочь подозревается в связи с налетчиком, рецидивистом и убийцей Григорием Филипповичем Мазиным по кличке Жох, а также в его укрывательстве, то есть непредоставлении о нем сведений правительству и властям, что является нарушением гражданского долга каждого гражданина республики и подпадает под статью четырнадцатую Уложения о наказаниях. Вам все понятно, дражайшая?

— Не знаю я никакого Мазина, мама, — вскинулась было дочь, на что Савинский не преминул заметить:

— У нас есть свидетель, который подтвердит знакомство вашей дочери с Жохом. При необходимости, я думаю, мы найдем не одного такого свидетеля.

— Но моя дочь могла и не знать, что человек, с которым она встречается, — преступник, — вполне резонно заявила Кусова-старшая.

— Могла, — согласился Савинский. — Но зачем тогда она отрицает знакомство с ним?

— Это недоразумение.

— Так что давайте подождем и выясним это недоразумение.

Жох пришел через четверть часа.

Когда в дверь осторожно постучали, Савинский и Лузгин на цыпочках прошли в прихожую и встали около двери друг против друга.

— Кто там? — спросила Кусова-младшая сорвавшимся от волнения голосом.

— Открывай, — послышалось из-за двери. — Я это, неужели не узнала.

— Беги! — завизжала вдруг Кусова так, что у Савинского заложило уши.

А потом на него прыгнула большая дикая кошка, в кровь царапая лицо и метя когтями прямо в глаза. Лузгин, оттолкнувшись от стены, бросился всем телом на дверь, и та, слетев с петель, плашмя упала в коридор. Помощник упал вместе с ней, что спасло его от пули: Жох, успевший отбежать лишь на пару саженей, стрелял почти в упор. Этого мгновения Савинскому хватило, чтобы сбросить с себя Кусову и выскочить в коридор. Жох был уже у лестничной клетки, и Николай Иванович бросился за ним, крикнув на ходу поднявшемуся на ноги Лузгину:

— Стерву стереги!

Пуля просвистела возле самой головы, подняв ветерком клок его волос. Еще одна, чиркнув по стене, отбила кусок штукатурки и ударилась в чью-то запертую дверь. Когда Савинский добежал до лестничного пролета, Жох уже спустился на второй этаж. Опасаясь, очевидно, что выход из дома блокирован, он побежал по коридору второго этажа. Когда Савинский вбежал в коридор, Жох уже миновал его середину.

— Стоять! — крикнул Николай Иванович и выстрелил, не целясь.

Жох, не оборачиваясь, выстрелил в ответ. На шум приоткрылись двери нескольких нумеров, и в их проемах показались встревоженные лица постояльцев.

— Не выходить, не высовываться, закрыть двери! — зло гаркнул Савинский прямо в перепуганные лица и вскинул руку.

Жоху до конца коридора, где был поворот на пожарную лестницу, оставалось несколько саженей.

Пять, четыре…

Николай Иванович остановился, прицелился…

Три, две…

Затаил дыхание…

Одна…

И плавно нажал на спусковой крючок.

Жох вскрикнул, упал, затем рывком поднялся и бросился в окно. Раздался звон разбитых стекол, а затем два выстрела вдогонку.

— Уходит! — заорал кто-то внизу на улице, и Савинский бросился к выходу.

Когда он выскочил из «Сибирских нумеров», то встретил из милицейского наряда только старого Игнатьича.

— Он побёг по Пушкинской, — заявил Савинскому Игнатьич, махнув рукой.

— А где остальные? — оглядываясь, спросил Николай Иванович.

— Так за ним побегли.

— Гони на Пушкинскую! — впрыгнул Савинский на кожаное сиденье автомобиля.

Через минуту они нагнали группу милиционеров.

— Он свернул! — закричал Савинскому один из них. — На Воскресенскую.

— Поворачивай, — приказал водителю Николай Иванович.

Проехали квартал, другой.

— Вон он! — заорал, не оборачиваясь, водитель.

Но Савинский и сам уже видел Жоха, бежавшего по Воскресенской в сторону Гостиного двора. Налетчик был ранен, одна рука его висела плетью, что, однако, не мешало ему бежать весьма резво.

Заслышав шум мотора, Жох оглянулся. Увидев мчавшийся за ним автомобиль начальника милиции, бандит припустил пошибче; не сбавляя скорости, свернул с Воскресенской улицы в проулок, ведущий к Черному озеру, заросшему по берегам вековыми деревьями и кустами, в которых надеялся затеряться.

— Давай заворачивай за ним! — крикнул водителю Савинский.

Милицейское авто со всего маху резко повернуло, едва не наехав на женщину в летнем дипломате, переходившую проулок. Только в самый последний момент водителю удалось вывернуть руль, и автомобиль промчался мимо, задев-таки ее правым крылом. Женщина отлетела на тротуар, но Николай Иванович успел увидеть ее лицо.

Знакомое лицо. Еще из той, прежней жизни.

Медлить больше было нельзя. Жох вот-вот мог достигнуть спасительной для него прибрежной рощицы. Савинский взвел курок револьвера и, прицелясь, дважды выстрелил. Налетчик как-то неловко запнулся, ноги его заплелись, и он, пробежав неуверенных несколько шагов, рухнул на мостовую. Тело его несколько раз перевернулось и замерло.

— Как вы его сняли-то, а? — в восхищении обернулся на Савинского водитель, притормаживая возле распростертого на мостовой тела.

Жох был мертв. Обе пули Николая Ивановича попали в цель: одна в спину прямо против сердца, а другая в голову. Делать здесь больше было нечего.

Обратно они возвращались той же дорогой. Женщины, которую они сбили, на тротуаре уже не было.

«Слава богу, — подумал Николай Иванович, морща лоб. — Очевидно, дамочка отделалась только ушибами. Но где же я мог ее видеть?»

Глава 5. ИГРА — В «ТРИ КОСТОЧКИ»

Савелий Родионов вышел из банка в большой задумчивости, что не укрылось от внимательного взгляда комиссара Бочкова — тот был вынужден дважды повторить свое приглашение отобедать в «Славянском базаре».

Не без труда скинув с себя оцепенение, Савелий прямиком отправился на телеграф. То, что он увидел у Бочкова в банке, напрочь отметало возможность взять его традиционными методами и малыми силами. Нужны были специальные инструменты, а лучше бы их назвать средствами, могущими помочь в этом сумасшедшем по масштабам предприятии. До него подобного взлома никто не совершал, и это было едва ли не главным стимулом для вдохновения.

Будучи старшим инспектором Наркомата финансов Александром Аркадьевичем Крутовым, взять с собой инструменты Савелий, конечно же, не мог, а следовательно, предстояло придумать нечто такое, что существенно отличало бы предстоящий взлом от всего того, что он делал раньше.

А о том, что его задуманное предприятие безрассудно, Савелий прекрасно ведал еще до Казани. Подломить Государственный банк было еще половина безумия. Второй половиной было то, что целью нового дела были не ценные бумаги и заемные векселя, пусть даже и национального достоинства, не корона императрицы Екатерины Великой, которую он с большими трудностями, но взял здесь же, в Казани, девять лет назад, а золотой запас России.

Конечно, в случае удачного взлома банка вывезти все золото не представлялось возможным, но как заманчиво взять хотя бы часть и сделать то, о чем до него никто даже не помышлял. И тем самым подтвердить, что он действительно король медвежатников. Доказать в первую очередь самому себе. А после такого дела можно и на покой. «На пенсию», как с недавнего времени стали говорить фартовые, собирающиеся завязать с воровским промыслом.

Кроме того, помимо необходимых средств, для успешного проведения дела нужны были еще и надежные люди. Конечно, у него в подручных будет Мамай. Но кроме него надо еще как минимум три-четыре человека-специалиста. А Мамай… Мамай ждал от него в Москве депеши со специально оговоренным содержанием именно после того, как Савелий посетит банк.

Савелий прошел к зданию Центрального телеграфа и отбил депешу следующего содержания:

Мама (так и хотелось поставить «й») доехал благополучно обстоятельства вынуждают пробыть здесь еще три — четыре дня Александр .

Что значило: Мамай (мама ), в банке побывал (до-ех ал благополучно), жду тебя со всеми необходимыми средствами (обстоятельства вынуждают ) самого с еще тремя-четырьмя людьми, знающими толк в задуманном деле (еще три-четыре дня ).

Депеша благополучно ушла в Москву, и Савелий Николаевич направил свои стопы к гостинице. Был он опять задумчив, что случалось с его деятельной и кипучей натурой не часто, и шел медленно.

О чем он думал?

Можно было предположить, что размышлял он о своем безумном предприятии, должном случиться в ближайшие дни; проделывал в мозгу все действия шаг за шагом, старался учесть все мелочи и детали и предусмотреть трудности и препятствия, могущие возникнуть по ходу ограбления золотой цитадели.

Возможно, он думал о Лизавете, сидящей в одиночестве в гостиничном нумере и беспокоящейся о нем: как он там? Но, прислушавшись к себе, он вдруг обнаружил, что его точит неосознанное беспокойство. К чему бы это?

Елизавета была едва ли не самым слабым звеном в его запутанной жизненной цепи.

Черт побери, вместе они уже почти полжизни, а он все никак не может до конца понять ее. Все будто юноша, который, идя на свидание к любимой, гадает: придет не придет…

А занятия любовью?… Всякий раз, будто первый! Вспомнить хотя бы прошедшую ночь.

Все началось с того, что, по своему обыкновению, Елизавета загадочно и призывно посмотрела на Савелия. Взгляд этот означал то же, что значит призывный звук трубы для воинских полков: пора выступать в поход.

Этого всегда оказывалось достаточно, чтобы в голове у Родионова осталась одна-единственная мысль: хочу обладать этой прекрасной женщиной. Она всегда была для него желанна: и в двадцать лет, и в тридцать с хвостиком. Страсть вместе с толчками сердца вошла в него и напрочь лишила разума. Где они, который теперь час и стоит ли до сих пор мир или уже рухнул — не имело никакого значения. Он резко притянул ее к себе, уткнулся лицом в золотистые волосы, жадно вдыхая их аромат и все крепче прижимая ее к себе. Елизавета на миг оцепенела, потом мягко скользнула горячей ладошкой под отворот его сорочки, провела по груди, прижалась губами к его пылающей щеке. Слова были лишними. Они находились одни в этом бессловесном пространстве, стаскивая, стягивая и сминая одежду друг друга, в неистовом нетерпении подхлестывая и без того обезумевших демонов страсти. Савелий развернул ее на спину, одним рывком стянул рюшево-кружевные панталоны, подхватил ладонями округлые ягодицы и одним упругим толчком вошел в нее. Оба замерли, оглохшие от гулкой тишины, наполнившей всю вселенную. Потом он стал двигаться в ней, все убыстряя темп, и возрастающее наслаждение стало охватывать его, как морской прибой прибрежную гальку.

Она царапнула своими коготками его крепкие плечи, обхватила его ногами, и он откликнулся на ее призыв неистово и безжалостно, невероятно ускорив темп. Пространство вокруг них растворилось, исчезло в небытие, оставив только жгучее яростное стремление к чему-то там впереди, некой общей для них вершине, сверкающей в ореоле раскаленных страстью тел. Каждое движение Савелия, как и движение Елизаветы навстречу ему и в такт, были ступенью к этой вершине, и они были едины и неразделимы на пути к зениту наслаждения друг другом. Пока не достигли его разом.

Он наконец очнулся. А потом долгий и протяжный стон Елизаветы и вовсе вернул его в гостиничный нумер. Елизавета разомкнула на его спине руки и выдохнула успокоенно и удовлетворенно. Сладко улыбаясь, она несколько минут лежала, закинув руки за голову, потом поднялась и, привычно чмокнув Савелия в щеку, ушла в ванную.

* * *

Мысли Савелия Родионова вернулись к предстоящему делу.

У Александра Аркадьевича Крутова, согласно легенде, имелись мать и отец, которые проживали в Москве.

А у него? Родных он не знал. Отец и мать ему заменил Парамон Миронович, король Хитровки, который по-своему любил его и изыскал средства для его образования в Европе. Берлинский университет ведь кое-что значит, правда? А дядькой приставил к нему преданного, как собака, татарина Мамая, душегуба и убивца, который вот уже сколько лет опекал Савелия как личный телохранитель и был первейшим помощником в его воровских промыслах. Про мать и отца ему рассказал начальник разыскного отделения Департамента полиции Москвы, генерал-майор, его сиятельство граф Григорий Васильевич Аристов.

«Дружба» генерала Аристова и взломщика несгораемых шкафов, выходца с Хитровки, Савелия Родионова началась лет пятнадцать назад с ограбления в канун Пасхи банка, что был расположен в Староконюшенном переулке. Это было уже седьмое ограбление за последние два месяца, и, как писали газеты Первопрестольной, взломщик «действовал так искусно, что не оставил после себя никаких следов, могущих хоть как-то помочь уголовной полиции в раскрытии сих дерзновенных преступлений». «Московские ведомости» язвительно писали, что взломщики чувствуют себя в хранилищах московских банков столь же уверенно, как будто находятся в собственной спальне, и задавались вопросом: «А нужны ли банки вообще, коль дверцы несгораемых шкафов и сейфов столь гостеприимно распахиваются, едва к ним прикоснется рука злоумышленника?»

После того как был вскрыт сейф Торгово-сырьевой биржи, восьмой по счету, в чем опять-таки чувствовалась знакомая рука, раскрытие этих возмутительных преступлений было поручено начальнику разыскного отделения Департамента полиции Москвы графу Аристову. Григорий Васильевич до этого имел весьма нелицеприятный разговор с директором департамента полиции генералом Ракитовым, который в запале и крайнем раздражении сравнил Аристова с классной дамой, коей лучше удалось бы воспитывать благородных девиц, нежели возглавлять московскую уголовную полицию. На карту была поставлена репутация, и честолюбивый граф решил вплотную заняться банковскими ограблениями и полностью реабилитироваться перед начальством. Он самолично повел дознание, однако поначалу, кроме примет преступника, вполне обыкновенных и присущих тысячам, если не десяткам тысяч москвичей, выяснить ничего не удалось.

Через месяц последовало новое ограбление. Ракитов рвал и метал и заявил, что, ежели взломы банков не будут раскрыты в ближайшие месяцы, Аристову придется серьезно подумать об отставке.

И граф закусил удила. К розыску изобретательного и, несомненно, талантливого медвежатника им были привлечены все имеющиеся у него в распоряжении агенты, от домушников и щипачей, нищих и проституток до великосветских барышень и отпрысков знатнейших княжеских фамилий, на коих у графа имелся приличный компрометаж. Один из осведомителей, некто Никанор, прибившись к группе нищих, проживающих в одной из богаделен Хитровки, вышел на верный, как он докладывал в своих записках Аристову через посыльного, след и обещал графу выложить имя медвежатника уже через неделю. Однако через неделю посыльный принес Григорию Васильевичу неприятную новость: агент Никанор исчез. Искать его, а вернее, его труп, следовало, скорее всего, в зловонных нечистотах Неглинки. И граф понял, что тайна человека, которого он разыскивает, лежит в темных переулках Хитрова рынка.

А потом состоялось знакомство Аристова с Родионовым… за карточным столом. Более того, граф оказался в должниках у Савелия Николаевича, выдававшего себя за промышленника и мецената, приняв от него в долг приличные деньги. На всякий случай генерал велел установить наблюдение за Родионовым, интуитивно заподозрив его, что он не тот человек, за которого себя выдает.

Затем на Мытном дворе был вскрыт еще один сейф и похищено триста тысяч рублей — просто немыслимые деньги. И опять никакой зацепки. Стало ясно, что в Москве орудует взломщик высочайшего класса, коего до него еще не было.

Настоящий король медвежатников!

Кресло под Аристовым шаталось все сильнее, и следовало немедленно предпринимать решительные шаги. Вскорости им была устроена облава на Хитровом рынке и арестован хитровский туз — Парамон Миронович, коему за его деяния грозила бессрочная каторга. В ответ на это Родионов выпотрошил еще три банка и вынес из их сейфов драгоценностей и ценных бумаг на сумму полтора миллиона рублей. И телефонировал инкогнито Аристову, поставив ему ультиматум: либо Парамон выходит на свободу, либо он взломает Национальный банк России.

Ни много ни мало.

Аристов лично побывал в банке, приказал усилить охрану, но ничего не помогло: главный сейф Национального банка был вскрыт и решительно очищен от содержимого. Ракитов обозвал Аристова болваном и пригрозил Сибирью. Пришлось выпустить и Парамона Мироновича: на стол графа вместе с утренней почтой лег синий конвертик с фотографическими карточками весьма пикантного содержания, главным действующим лицом на которых был сам начальник уголовной полиции Москвы. А потом не-кто протелефонировал Григорию Васильевичу о том, что, ежели Парамон не будет отпущен из Бутырок, карточки сии лягут веером на стол директора департамента полиции, действительного статского советника господина Ракитова. И прощай служба! Неуловимый медвежатник сделался личным врагом графа.

Скоро в Первом Промышленном банке был вскрыт сейф новейшей конструкции с часовым кодом, считавшийся неприступным, после чего Аристов вышел наконец на след взломщика. Им оказался известный ему… господин Родионов. Теперь надлежало только собрать улики против него. После чего арестовать голубчика и отрапортовать генералу Ракитову об успешном окончании следствия.

Но улик собрать не удавалось. Тогда Аристов пригласил Родионова к себе «на чашечку чая». Савелий пришел. Тут-то граф и поведал Савелию о его родителях.

— Хотите увидеть своего отца? — неожиданно спросил Григорий Васильевич.

— То есть? — вскинул брови гость.

Генерал открыл папку с тесемками, лежащую перед ним, и достал фотографический снимок.

— Вот. Вам знаком этот человек? — протянул он карточку Савелию.

Савелий осторожно взял снимок в руки. На нем был запечатлен молодой человек в возрасте около двадцати пяти лет, щеголевато одетый, приятной внешности со слегка печальной улыбкой. Большие пальцы его рук были победительно заложены за лацканы сюртука. Несколько мгновений Родионов рассматривал карточку, а потом вопросительно поднял на графа взор.

— Да, да, — кивнул ему начальник уголовной полиции. — Это ваш отец.

Савелий побледнел.

— Что с вами? — уж слишком участливо спросил Аристов. — Вам нехорошо? Выпейте воды, ослабьте галстук, прошу вас…

Родионов отхлебнул из протянутого бокала. Вода показалась невкусной, даже горьковатой.

— Не стоит беспокоиться, генерал, — как можно более спокойнее ответил Савелий и натянуто улыбнулся. — Я никогда не видел своего отца. А вы, — он непроизвольно сглотнул, — знаете что-нибудь о нем?

— Весьма немного, — признался Григорий Васильевич. — Но даже то, что известно, позволяет мне сделать вывод о несомненной незаурядности вашего батюшки.

— Продолжайте, пожалуйста, — произнес Савелий неожиданно севшим голосом.

— Извольте. Отец ваш, Николай Ильич Родионов, был некогда весьма блестящим офицером. Но у него, как и у многих из военных, пришилась одна весьма пагубная страстишка.

Аристов посмотрел на Родионова и выдержал небольшую паузу.

— Не догадываетесь, какая? Карты! И надобно сказать, что в этом деле он весьма преуспел. Ходили даже слухи, что свое состояние он сколотил именно на карточной игре. И как это обычно случается, он его совершенно бездарно разбазарил. Спустил, что называется. Уж очень ваш покойный батюшка любил женщин. Красивых женщин, что всегда требует немалых затрат. М-да. Но это еще полбеды.

Генерал замолчал, искоса глянул на собеседника, дабы убедиться в эффективности своего рассказа, и продолжил:

— Карты и женщины хоть и мешают службе, а все же дело житейское, и начальство на это смотрит сквозь пальцы. Так что у вашего батюшки была совершенно очевидная возможность выйти в полковники, а то и в генералы. Все-таки потомственный дворянин, умен, обаятелен, образован. Таких любят… Однако шельмовать в карты — дело совершенно другое. И однажды Николай Ильич попался. Полк свой ему пришлось с позором оставить, однако карьера его на этом не окончилась, а, наоборот, стала, если можно так выразиться, только набирать обороты. Батюшка ваш стал разъезжать по Европам и в вагонных купе принялся с успехом обыгрывать толстосумов, покуда его не поймали за руку и как шулеру отрубили на карточном столе пальцы. Думаете, это его остановило?

Аристов теперь уже впрямую посмотрел на Савелия, как бы приглашая его вознегодовать вместе с ним. Но Родионов слушал с каменным лицом, и что творится у него в душе, так и осталось для генерала загадкой.

— Ничуть! — продолжил Григорий Васильевич. — Ваш батюшка оказался не из тех людей, которых может остановить такой пустяк. Он освоил, притом блестяще, новое ремесло: мошенничество! А специализировался он на том, что стал продавать доверчивым иностранцам дома, имения, дворцы. К примеру, одному конгрессмену Северо-Американских Соединенных Штатов он продал в Петербурге, что вы думаете? Адмиралтейство!

Аристов хохотнул, но Родионов продолжал оставаться непроницаемым.

— Представляете, с каким недоумением смотрели служащие Адмиралтейства на чемоданы и баулы, которые заморский гость выгрузил перед его парадным входом, намереваясь поселиться в сем уважаемом заведении? А вашего батюшку арестовали в тот самый момент, когда он с двумя саквояжами золота и драгоценностей намеревался навсегда покинуть свою родину и отбыть в славный городок под названием Париж. Вам интересно, что было дальше?

— Да, — просто ответил Савелий, совладав с собой. — Если вас, конечно, не затруднит.

— Ни в малейшей степени, — отозвался на это граф и продолжил, опять выдержав паузу, как это делает артист, когда хочет, чтобы его реплика получилась более значимой и весомой и произвела на публику наивыгоднейший эффект: — Он получил десять лет каторжных работ. На Сахалине. С поражением в правах, лишением состояния и дворянства… Знаете, — граф опять выдержал паузу, — на каторге всегда очень остро стоит женский вопрос. На десять мужчин там приходится всего лишь одна женщина. Через восемь лет ваш батюшка был высочайше помилован и отправлен на поселение. Там он познакомился с воровкой по кличке Острая Даша. Она была превосходной карманницей и славилась тем, что умело обчищала карманы мужчин во время объятий. Это и была ваша матушка. Хотите взглянуть на нее?

— Да, — еле выдавил из себя Савелий, будто кто-то неведомый со всей силы сжал его горло.

— Извольте.

Родионов принял протянутую ему графом пожелтелую по краям фотографическую карточку. На него смотрела молодая женщина с большими, немного наивными глазами. Слегка подретушированный снимок придавал ее облику некую искусственность, даже фальшивость, но, несмотря на это, Острую Дашу вполне можно было назвать красивой.

— Не правда ли, эффектная женщина? — спросил наблюдавший за реакцией Родионова граф. — Вы на нее очень похожи. Странно, что вы о своих родителях ничего не знаете. Это не так уж трудно было бы сделать, если бы вы…

— Вам известно, как они познакомились? — не дал договорить генералу Савелий.

— Вам интересно? Что ж, извольте. Здесь как раз все просто. Каторжанки жили на поселении. Выращивали овощи, торговали. Как только прибывал очередной этап, их сгоняли в общий барак, и устраивались смотрины. Самые привлекательные женщины доставались администрации лагеря. Затем шли лагерные авторитеты, а ваш отец был именно из таких. Хотя для меня так и остается загадкой, почему его не порешили в первую же ночь: белую кость в лагерях не любят. Да. Так вот, он и выбрал Острую Дашу по праву сильного.

Признаться, Савелий ожидал от генерала Аристова всякого: ареста, какой-нибудь провокации, но уж никак не разговора о его родителях. Родионов был даже благодарен графу за его рассказ, так как до этого знал о своих родителях лишь то, что они все-таки были.

Выйдя от генерала, он зашел к Парамону, своему названому отцу. И тот, смущенный откровенными вопросами о родителях, был вынужден выложить про его отца и мать все, что не рассказал или не знал граф Аристов.

— Почему ты никогда не рассказывал мне о них? — хмурил Савелий брови, заставляя грозного старика испытывать неловкость. — Почему столь важные для меня вещи я принужден узнавать от генерала полиции, а не от тебя?

— Ну… ты и не спрашивал об этом, — не нашелся более ничего сказать в свое оправдание Парамон Миронович. — А потом, я все ждал подходящей минуты…

— Вот она, самая что ни на есть подходящая минута, — отрезал Савелий. — Говори, я слушаю тебя.

Старый маз вздохнул. Верно, воспоминания для него были не очень приятны.

— С твоим отцом я познакомился на сахалинской каторге. В то время я был «иваном», то есть имел воровскую власть. Тебе, мой сын, трудно об этом судить, но каторга — это тоже жизнь, со своими законами и уставом, которые, чтобы выжить, надобно соблюдать неукоснительно. Иначе — край. Николай же держался особняком. Я, мол, никого не трогаю, и меня никто не смей. Однажды наскочил на него один из «шестерок», денег стал требовать. Так Николай порезал его ножиком и так изящно вывернул ему все нутро, что после этого более его никто не задевал, и он жил сам по себе, ни на кого не оглядываясь. Словом, за себя постоять мог.

— А что с ним случилось?

— Он ведь был шулер. Знатный шулер. Одно время гужевался с «игроками», был у них в крепком авторитете. А у весовых завсегда недругов воз и маленькая тележка. У Николая же, особливо когда он на Дашку Острую глаз положил, таковых и вовсе стало не счесть. На первых порах помогал я ему малость, сошлись мы с ним, хотя я и не голубых кровей. А потом перевели меня в другое место, так ему еще тяжелее стало отбиваться.

Старик нахмурил брови и остро глянул на Савелия:

— Слышал ты про такую игру — в «три косточки»?

— Доводилось.

— На каторге тогда все в нее играли. На паек, деньги, на жизнь. Кто проигрывался, попадал в собственность к выигравшему. Тот мог продать его, поменять, держать при себе как прислугу, как раба, как полюбовника. Мог даже убить! Так вот, был на каторге такой храп с погонялом Дрын, сука последняя. По нем давно вилы плакали. Рабов таких у него было с десяток. На кого пальцем покажет, на того и кидаются глотку рвать. А с отцом твоим у Дрына отношения как-то сразу не заладились. А как меня убрали, так между ними настоящая война началась не на жизнь, а на смерть.

— За что?

Парамон Миронович невесело усмехнулся.

— За власть, Савельюшка, за власть: кому на каторге верх держать. А Дрын, надо сказать, тоже дюже в карты шельмовать мог. Вот Николай и предложил ему: кто выиграет, тому и власть держать. Четыре дня и четыре ночи кряду играли они безвыходно — ну, разве что по нужде выходили, — покуда спор свой не окончили. Николай, сказывают, поначалу проигрывал, но потом отыгрался да еще половину его рабов прикупил. Словом, выиграл. Дрын для виду смирился, а сам прислал в пятый день на хату Николая раба своего, душегубца с бритвой острой. Тот по нечаянности шумнул, так твой батюшка, упокой Господь его душу, проткнул его железным прутом…

— Как это? — спросил Савелий.

— А так, насквозь. Каторга, брат ты мой, всему научит… Месяц после этого еще прожил Николай. А потом вызвал его как-то к себе один начальник. Когда от него возвращался, его и порезали. Прямо в поле, Царство ему Небесное, — размашисто перекрестился Парамон. — Даша Острая, матушка твоя, горевала о нем шибко. Два раза ее из удавки вытаскивали — вот до чего тоска ее съедала. Второй раз едва откачали. Ну и пошла плясать губерния. Она и ранее-то любодейством не брезговала, а опосля и вовсе будто с цепи сорвалась. Мужики к ней, ты уж прости меня, старого, за такие слова, в очередь к ней становились. Ну, и пила, конечно. Допилась до того, что тебя продала. Я потом выкупил тебя за штоф водки. А матушка твоя вскорости померла с перепоя. Так-то вот.

Парамон Миронович вздохнул и истово троекратно перекрестился. А потом продолжил:

— Опасался, скажу я тебе, как бы ты в нее не пошел, к водочке страстишки бы не имел. Но ты ничего, в батюшку. Он у тебя кремень был. Да и ты не рохля какая, тоже с характером не слабым. Потому ведь мало кому удается на Хитровке вырасти, да в дерьме не вымазаться…

Савелий вздохнул, и в левой стороне груди, там, где находится сердце, что-то остро защемило. «Становлюсь сентиментальным, — подумал он и невесело усмехнулся. — Это что, старость?»

Савелий Родионов прибавил шагу, и в нумера «Франция» входил уже уверенно и с достоинством, которое и должно быть присуще ответственному работнику из самой Москвы.

Глава 6. ОБСТОЯТЕЛЬНЫЙ ДОКЛАД

— Что случилось? — спросил Савелий тревожно.

Как только он вошел в гостиничный нумер и увидел Лизу, так сразу почувствовал неладное. К тому же в нумере пахло, как в больнице или аптеке: то ли карболкой, то ли этой едкой духовитой мазью — как ее? — которой мажут синяки и раны.

— Савелий, ты только не пугайся, ничего страшного. — Елизавета попыталась даже улыбнуться, хотя бок сильно болел и саднил после того, как она намазала его противовоспалительной мазью доктора Вишневского. — Меня просто случайно зацепил автомобиль. Но со мной все в порядке.

— Ты выходила в город? — посуровел Савелий. — Но я же просил тебя, Лиза: ни в коем случае не выходи одна из нумера. Нас могут узнать!

Елизавета чувствовала себя виноватой.

— Прости, пожалуйста. Мне захотелось пройтись, посмотреть город, как он изменился с тех пор, как мы…

Лиза всхлипнула и закрыла лицо ладонями.

Савелий бросился к ней, присел на диван, на котором она сидела, по своему обыкновению поджав под себя ноги, обнял за плечи.

— Милая, — зашептал он, — Лизонька, девочка моя… Прости за мою грубость… Тебе очень больно?

Волна жалости к ней подступила к самому горлу.

— Прости меня, — повторил он тихо.

— За что? — подняла она голову.

— За все.

Их взгляды встретились.

— Я боюсь, — едва слышно промолвила она.

— Чего?

— Этого твоего нового дела.

— Не бойся, все будет хорошо.

Он погладил ее волосы и ткнулся носом в бархатистый завиток.

— Мне очень неспокойно, милый.

— Может, тебе все же уехать? Сама понимаешь, в Москве тебе будет спокойнее.

Елизавета усмехнулась:

— Куда же я от тебя? Ты мой муж, я твоя жена. Ты иголочка, я ниточка. Куда ты, туда и я. Я это уже давно решила.

Савелий наклонился и поцеловал тыльную сторону ее ладони. Ее прохладная рука слегка дрогнула.

— Клянусь тебе, что это будет мое последнее дело.

Она вздрогнула.

— Не говори так… Последнее …

— Отчего же?

— Меня пугает это слово.

Она поежилась, будто от холода.

— Хорошо, — обнял ее Савелий. — Тогда я скажу иначе: после этого дела я завязываю. Ухожу на пенсию.

— Правда?

— Правда.

Ее глаза начали светиться. На лице появилась улыбка. Ну вот, слава богу, перед ним прежняя Лизавета. Его императрица Елизавета Петровна.

— Это хорошо. Это очень хорошо. Я так давно хотела услышать эти слова… — И вдруг, без всякого перехода, сказала капризно, как девочка-подросток: — Ты знаешь, здесь никто не носит шляпок. Все носят косынки или платки. На меня, в шляпке и перчатках, смотрели, как на выходца с того света.

— Ты же как-никак жена ответственного работника, и тебе просто положено прилично одеваться, — заметил ей с улыбкой Савелий. — Так что будь добра соответствовать.

— И все же купи мне косынку.

— Зачем? Ты больше никуда не выйдешь.

— Ну купи.

— Хорошо, куплю. — Он нахмурил брови: — А теперь покажи, куда тебя приложило.

— Ни за что, — отодвинулась от него Лизавета.

— Почему?

— Не хочу, чтобы ты видел меня такой.

— Ну, может, я смогу тебе чем-то помочь.

— Чем? Я уже сама себе помогла. Там просто огромный синячище, и все, — недовольно буркнула она. — Я не хочу, чтобы ты это видел.

— Больно тебе?

— Немножко. Но это скоро пройдет.

— Смотри у меня! — сделал нарочито строгое лицо Родионов.

Лиза шутливо приложила пальцы левой ладони к виску.

— Слушаюсь, товарищ старший инспектор Наркомата финансов.

— Честь отдается правой рукой, — сделал назидание Савелий.

— А вот здесь ты лукавишь, — игриво посмотрела на него Лизавета. — Честь отдается вовсе не так.

— А как?

— А вот, смотри.

Елизавета высвободилась из его объятий, легла на диван и, слегка приподняв юбку, призывно протянула к Савелию руки.

— А ты, оказывается, хулиганка, — ослабил Родионов галстук на шее.

— Только самую малость.

* * *

Это был второй визит Савелия Родионова в банк. Задержаться на сей раз предстояло подольше, а действовать следовало куда искуснее.

— А что предусмотрено на случай экстренной эвакуации золота? — спросил Савелий, то бишь Александр Аркадьевич, оторвавшись от финансовых гроссбухов банка.

Бочков и главный бухгалтер удивленно переглянулись. Прежде им таких вопросов не задавали.

— Вы полагаете, Казани все же грозит вторжение чехословацкого корпуса? — осторожно спросил комиссар Бочков.

— Ни в коей мере, — твердо ответил Савелий Родионов, сведя брови к переносице и осуждающе глядя на Бориса Ивановича. — Наша Красная Армия, несомненно, даст сокрушительный отпор этим белогвардейским прихвостням, если они попытаются сунуться сюда. Я спросил это постольку, поскольку такая мера предосторожности просто обязана иметься у банка, хранящего столь значительное количество материальных средств. Не более того.

— Хорошо, — не сразу ответил Бочков. — Пойдемте.

Савелий охотно отложил бухгалтерские документы, в которых мало что смыслил, и пошел за Борисом Ивановичем.

Они вышли на задний двор, и Родионов увидел рельсы, подходящие прямо к зданию банка, а чуть поодаль — локомотив с прицепленными четырьмя вагонами без окон.

— Это узкоколейка. Она только строится, но уже проложено двести пятьдесят саженей пути. Она свяжет банк с железной дорогой. И если вдруг…

— Не хотелось бы говорить про это «вдруг», — сдержанно заметил Родионов. — На пути чехословаков стоят усиленные заслоны Красной Армии, так что Казань им не взять.

— Нарвоенком товарищ Троцкий просто не допустит этого.

— Разумеется!

— Что вас еще интересует, товарищ Крутов? — спросил «инспектора» Бочков.

— Все. Сигнализация банка, его охрана и ее личный состав, сотрудники банка, — не замедлил с ответом Савелий Николаевич. — Товарищ нарком финансов ждет от меня очень обстоятельного доклада.

Глава 7. ДОПРОС

Николай Иванович промучился весь вечер, пытаясь вспомнить, где же он мог видеть лицо этой хорошенькой гражданки, едва не угодившей под колеса их автомобиля.

В том, что он прежде видел эту весьма привлекательную женщину, Савинский не сомневался; память его была невероятно цепкой, и человек, пусть однажды и только мельком виденный им, навсегда запечатлевался в его мозгу, как на фотографической пластине. Сбои в памяти случались по иной причине: видеть-то видел, но вот где и при каких обстоятельствах?

По опыту Николай Иванович знал, что если он и дальше будет пытаться вспомнить ее, то это ничего не даст, и он станет мучиться все сильнее, а главное — напрасно. Надо было просто переключиться на что-то другое, и тогда память сама выдаст нужную информацию без всяких на то усилий с его стороны. Однако труднее всего было приказать себе не думать о ней, ведь с мыслями справиться бывает сложнее, чем даже с собственными привычками.

Утром следующего дня его закрутили дела: ежедневное оперативное совещание, работа со сводкой происшествий, которых только прошлым вечером и ночью случилось более полутора десятков; дознание по делу подполковника Министерства внутренних дел Прогнаевского, одно время (лет десять назад) прикомандированного к Казанскому губернскому жандармскому управлению и посему присланного этапом из Нижнего Новгорода в Казань на дознание. Пока ему вменялось в вину проживание по чужому паспорту, хотя дело попахивало передачей его следователям Губернской Чрезвычайной комиссии, ибо жандармский подполковник — это вам не комар чихнул, а почти что фигура.

Взяли Прогнаевского совершенно случайно. Его, в мещанском одеянии, при бороде и усах, узнал служащий одной из пристаней, когда бывший подполковник собирался отбыть на пароходе в Астрахань. Сей служащий был целиком и полностью на стороне большевистско-эсеровской головки в городе, считался «шибко идейным» и однажды даже пострадал за свои убеждения как раз от жандармов, будучи в бытность гимназистом, выпоротым в жандармском управлении за участие в полупьяной буче, устроенной в городской гимназии студентами Императорского Казанского университета. Этот служащий, схватив Прогнаевского за поношенный рукав старенького сюртука, громко закричал:

— Милиция! Вот бывший жандарм, который Казанскую икону искал! Я узнал его! Милиция!

Представители рабоче-крестьянской уголовной милиции, распивающие рядом на дебаркадере ханку, были тут как тут и, долго не церемонясь, набросились на подполковника, повалили его и стали избивать ногами, стараясь угодить в лицо. Неизвестно, чем бы кончилось для Прогнаевского подобное «задержание», не уйми разошедшихся милиционеров начальник пристани. Бывшего подполковника определили в городской тюремный замок, а проще говоря, в каталажку, где дознанием было установлено, что сей бородатый гражданин действительно является жандармским подполковником Михаилом Васильевичем Прогнаевским, а вовсе не царевококшайским мещанином Никанором Филипповым сыном Власьевым. Незамедлительно ему было предъявлено обвинение в проживании под чужой фамилией, а чуть позже им заинтересовались следователи нижегородской Губчека. Однако никаких материалов на Прогнаевского в Нижнем Новгороде не имелось, и он был отправлен этапом в Казань, где и содержался уже более недели в губернской пересыльной тюрьме.

Допросы Прогнаевского Николай Иванович проводил самолично, потому как были они с подполковником шапочно знакомы: Михаил Васильевич частенько бывал наездами в Казани, а Савинский с девятьсот восьмого года и по сей день безвыездно проживал в городе, исправляя должность сначала начальника Сыскного отделения, а затем судебно-уголовной милиции города. Они несколько раз виделись на оперативных совещаниях у вице-губернатора, здоровались за руку и звали друг друга по имени-отчеству. Савинский пытался как можно долее задержать бывшего подполковника в своем ведомстве, ибо, попади он в Губчека, разговаривать с ним будут совершенно по-иному, если вообще станут беседовать, скорее всего просто поставят без всяких разговоров к стенке. Вот и сегодня, ближе к полудню, Николай Иванович отправился в пересыльную тюрьму, дабы продолжить дознание.

Бывший городской тюремный замок был расположен на небольшом плато северо-восточного склона Воскресенского холма, вдали от всех городских строений. Тюрьма имела несколько зданий, образующих закрытый периметр с крохотным двориком посередине, куда заключенных поочередно выводили на короткие прогулки. Имеющие двухсотлетнюю историю здания тюрьмы были огорожены высоким каменным забором около двух аршин, весьма похожим на крепостные стены, так что тюрьма и правда походила на небольшой средневековый замок.

Прогнаевского посадили в одиночку, по странному стечению обстоятельств в ту самую, в которой сидел лето, осень и зиму 1904 года вплоть до рождественских праздников пойманный опять-таки, как и Прогнаевский, в Нижнем Новгороде знаменитый маз и церковный вор Варфоломей Стоян. Это он похитил и сжег в печи, согревая утренний чай, почитаемую всею Российской империей икону Казанской Божией Матери, предварительно содрав с нее золотой оклад, усыпанный жемчугом и драгоценными каменьями, и вырвав из него алмазную корону, подаренную для иконы самой императрицей Екатериной Великой. В отличие от оклада и короны, распиленных по частям, следствию так и не удалось отыскать брильянтовый крест от короны, да и верить, что знаменитая икона сгорела в печи, очень не хотелось, поэтому на розыски иконы и креста от короны императрицы был отряжен специальный человек. Им оказался Михаил Васильевич Прогнаевский, который более десятка лет гонялся за призраком этой иконы. Наконец, решив поговорить с самим вором, Прогнаевский посетил его в Шлиссельбургском каторжном централе. Стоян разговаривать не отказался, ответил почти на все вопросы подполковника и признался, что действительно сжег икону в железной печи, а брильянтовый крест спрятал в надежном месте.

— Если я отсюда выйду, — заявил напоследок вор, — я, конечно, им воспользуюсь, чтобы безбедно дожить до положенного срока. Если нет — то пусть он и останется там, где сейчас лежит. Представляете, кто-нибудь найдет его, скажем, через сто лет — вот радости-то будет!

И вот теперь сам Прогнаевский сидел в той самой тюрьме и той самой камере, где начинал свою каторжную эпопею кощун Стоян, дело коего Михаил Васильевич расследовал едва ли не треть всей своей жизни.

Воистину непостижимы пути Господни!

* * *

— Ну, что, Михаил Васильевич, начнем, как говорилось ранее, с Божией помощью?

— Как скажете, господин Савинский.

— Гражданин Савинский, — поправил Прогнаевского Николай Иванович.

— Прошу прощения. Все не могу никак привыкнуть.

Михаил Васильевич был чисто выбрит и походил теперь на прежнего подполковника Прогнаевского, правда, изменились его глаза, в которых застыла неизбывная тоска. Очевидно, арестант понимал всю суть происходящего и был готов к худшему.

— Итак, мне необходимо знать, где вы были и чем занимались после революции и почему проживали под чужим паспортом, — начал Савинский. — Поверьте, это очень важно говорить правду, в ваших же интересах.

— Понимаю, — посмотрел Прогнаевский на начальника милиции. — Что касается паспорта, то я купил его по случаю на ярмарке еще в прошлом году. Мотив: просто опасался ареста. Со своими настоящими документами я был бы арестован в первый же день большевистской власти. И никто бы не стал разбираться, что я десять с лишним лет был занят поисками похищенной иконы, а не политическим сыском и не сажал большевиков в тюрьму. Поставили бы к стенке, и точка!

— Ясно, — произнес Николай Иванович. — А где вы были и чем занимались после революции?

— Жил в Казани, потом перебрался в Нижний. Перебивался случайными заработками: писал за других прошения, какое-то время служил даже приказчиком в бакалейном магазине, потом, когда лавка закрылась, голодал. В общем, ничего интересного.

— К заговору генерала Попова и полковника Ольгина имеете какое-либо отношение?

— Никакого. Я даже не знал о существовании такового.

— И на вас никто не выходил с целью привлечь вас к участию в заговоре?

— Никто.

— Хорошо. С какой целью вы собирались уехать в Астрахань?

— С целью дальнейшей эмиграции из России.

— Вас не устраивает Советская власть? — остро глянул на Прогнаевского Николай Иванович. — Я так понимаю?

Прогнаевский неприязненно хмыкнул:

— А вас, стало быть, она устраивает? Не обольщайтесь, гражданин Савинский, как только большевики изведут всех нас, возьмутся за вас. Все это уже было, вспомните опыт французской революции.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Нет, не устраивает, — глядя прямо в глаза Савинского, ответил Михаил Васильевич. — К тому же в отличие от вас я не вижу при этой власти применения для себя.

— Ну, это вы зря. В органах правопорядка и среди военных весьма много бывших специалистов, — сказал Николай Иванович примирительно. — Новая власть их ценит именно как опытных в своем деле людей, — добавил он, правда, не очень убежденно.

— И что новая власть может поручить мне, столько лет занятому розысками миража, блефа, фантазма? — усмехнулся одними уголками губ Михаил Васильевич.

— Ну, брильянтовый крест с короны императрицы Екатерины вовсе не был фантазмом, — заметил Прогнаевскому Николай Иванович.

— Не был, — согласился бывший жандармский подполковник. — Только я его не нашел.

— Зато его нашел, по всей вероятности, другой человек, — задумчиво произнес Савинский.

— Да, — оживился Прогнаевский. — И кто же?

— Некто Савелий Николаевич Родионов, вор-рецидивист и первейший медвежатник России.

— Это имя кажется мне знакомым, — заметил Михаил Васильевич, что-то припоминая.

— Еще бы. С этим именем было связано похищение из банка той самой короны Екатерины Второй, которая была подарена ею иконе Казанской Божией Матери и после кражи иконы распилена вором на части. Ее отреставрировали и держали в специальном сейфе банка в надежде, что, когда похищенная икона найдется и будет возвращена на место, корону опять вделают в оклад, как и было. А этот Родионов выкрал ее из сейфа, в чем я нимало не сомневаюсь.

— Когда это случилось? — спросил Прогнаевский.

— В девятьсот девятом. Родионов тогда приезжал в Казань вместе с женой, как бы совершая свадебное путешествие. Я уверен, что это именно он выкрал тогда корону, поэтому вполне резонно предположить, что добрался он в конце концов и до брильянтового креста с нее.

Профессиональный интерес взял верх.

— И где теперь эта корона? — вяло спросил Михаил Васильевич, хотя еще год назад сие известие о столь ценном раритете равнодушным его никак бы не оставило.

Савинский усмехнулся:

— Скорее всего, у какого-нибудь зарубежного толстосума в его коллекции исторических ценностей, которую он никому не показывает. По крайней мере, после девятьсот девятого года об иконе ничего не было слышно. Как в воду канула.

— Ну, и что может поручить мне большевистская власть? — спросил просто ради разговора Михаил Васильевич.

— Что-нибудь по вашему профилю, — подумав, ответил Савинский. — Например, разыскивать какие-нибудь утраченные раритеты, драгоценности…

— Что?! — невольно вскричал Прогнаевский. — Нет уж, увольте. Я никогда более не стану…

Входная дверь скрипнула. Послышались тяжеловатые шаги. Прогнаевский осекся, подняв глаза на Савинского. Николай Иванович сидел, устремив взгляд на дверь. На тонком лице четко просматривалось смятение.

Оно было вызвано приходом заместителя председателя Губчека Вероникой Ароновной Брауде с двумя молодыми чекистами в коже.

— Революционный привет начальнику судебно-уголовной милиции, — бодро поздоровалась с Николаем Ивановичем Вероника Ароновна.

— Здравствуйте, Вероника Ароновна.

— А мы пришли вот за этим жандармским субчиком, — поведала она, недобро глядя на Прогнаевского.

— Простите, товарищ Брауде, но я с ним еще не закончил, — сказал Савинский.

— Ничего страшного, мызакончим, — весело произнесла Вероника Ароновна и кивнула чекистам: — Забирайте его.

Молодые люди в коже взяли Прогнаевского под руки и повели из дознавательской.

— Прощайте, Николай Иванович, — успел произнести бывший подполковник, перед тем как его вывели за дверь.

— Прощайте, — машинально ответил Савинский и посмотрел на Брауде. — Вероника Ароновна, ему же, кроме проживания по чужому паспорту, нечего предъявить?

— А вы уверены?…

— Но…

— Он жандармский офицер, — жестко ответила Брауде. — Разве этого недостаточно? И разве мало наших братьев и сестер было замучено в жандармских застенках?

— Не буду с вами спорить, но ведь он…

— К тому же подполковник Прогнаевский подозревается в контрреволюционной деятельности, — сдвинула Брауде к переносице брови. — Мы располагаем сведениями, что он агент полковника Каппеля и один из руководителей по подготовке контр-революционного мятежа в Поволжье в поддержку выступления белочехов и белословаков.

— Да чушь это! — не удержался от резкого восклицания Савинский.

— Вот вы как заговорили, — задумчиво протянула Брауде. — Я бы вам советовала, Николай Иванович, быть более прозорливым, к чему обязывает ваша высокая должность. Будьте здоровы!

— До свидания, — глухо ответил Савинский.

Когда чекисты с арестованным удалились, он поднялся и закрыл дверь на ключ.

Лицо его было задумчивым.

* * *

Вот так оно всегда и бывает. Как только перестаешь настойчиво что-либо вспоминать, так память сама выдает нужную информацию без всяких на то усилий с твоей стороны.

Николай Иванович вспомнил, где мог видеть лицо этой женщины, едва не попавшей вчера под колеса их автомобиля.

Он видел ее здесь, в Казани!

Его осенило в тот момент, когда он принялся рассказывать Прогнаевскому про Родионова и приезд вора-медвежатника в город в девятьсот девятом году, упомянув про их свадебное путешествие.

Ну конечно! Вчера в погоне за Жохом он видел именно Елизавету Петровну — супругу знаменитого медвежатника Савелия Николаевича Родионова. Вот только что же она делает в Казани? Когда приехала, зачем? И одна ли?

Следовало предположить, что в губернский город Казань прибыл и сам вор-рецидивист Родионов. Правда, если верить агентурным сообщениям, то Савелий Родионов завязал со своим прошлым ремеслом, однако эти данные нуждались в скорейшей проверке. А вдруг медвежатник замыслил в Казани новое дело?

Николай Иванович выехал в управление и тотчас по прибытии вызвал к себе Лузгина.

— Вот что, Степан Филиппович, — сказал он помощнику, — заприметил я вчера в городе одну симпатичную барышню, приезжую. Зовут ее Елизавета Петровна Родионова, урожденная Волкова. Сия фигурантка весьма опасная особа, но главное то, что она законная жена одной фигуры, крупнее которой в уголовном мире, пожалуй, что и нет.

— Это кто ж таков?

— Слышал о таком медвежатнике Родионове?

— Кто ж о нем не слышал? Конечно.

— Так вот, это она и есть… Его супруга. Настоящая. Венчанная.

— Вот оно как, — невольно подивился Лузгин. — Но ходили слухи, что Родионов завязал.

— Не факт, — откинулся на спинку стула Савинский. — Он и сам мог пустить такой слух. С него станется. Хитрющий, шельма. Но разговор покуда не о нем, а о ней.

— Слушаю вас, — подался вперед Лузгин.

— Необходимо выяснить, когда она приехала, одна ли, с мужем ли и где остановилась.

— Сложненько это будет сделать при нынешних-то порядках, — не сразу ответил Лузгин, служака старый, из становых приставов. — Ведь никакого учету нету: кто приехал, кто уехал… Одно слово: кавардак!

— А ты все же попробуй. Эх, жаль, сгорел архив Сыскного отделения, — посетовал на обстоятельства Савинский. — Там были фотографические карточки обоих Родионовых. Ну да ладно. Значит, задача такова: надо осмотреть гостиницы, нумера и меблирашки на предмет проживающих, скажем, месяц и менее. Авось клюнет. Ежели нет, прошерстить всех, кто сдает квартиры и комнаты. Ну, и расставь своих людей на вокзале и пристанях. И чтобы глядели в оба. Все понял?

— Понял, Николай Иванович.

— Запиши ее приметы: рост два аршина и пять с половиной вершков. Глаза большие, изумрудного цвета.

Савинский ненадолго замолчал, прикидывая, верно, что-то в уме. Затем продолжил:

— Ей за тридцать, но выглядит моложе. Дворянка. Одета… во что же она была одета?… — спросил сам себя Савинский, пытаясь вспомнить. И профессиональная память скоренько подкинула ответ. — Одета в летний дипломат. И шляпка, знаешь, такая, — показал Николай Иванович себе на макушку головы.

— Понял, — буркнул Лузгин, записывая приметы Лизы в памятную книжку.

— Собери немедленно инспекторов, постовых, агентов и сообщи им эти приметы. И искать. Искать! О результатах или их отсутствии докладывать мне ежедневно. По утрам. На оперативных совещаниях.

— Разрешите выполнять?

— Да, ступай.

Когда Лузгин вышел, Николай Иванович посмотрел в окно. Вроде бы прогремел гром, но за окном светило солнце, и не было даже малейшего намека на дождь.

Вот громыхнуло снова. Далеко, за Волгой. Потом еще и еще.

Скоро Савинский понял, что это не гром. Это была артиллерийская канонада.

Глава 8. ЧТО ТАМ ЗА ОХРАНА?

Всю дорогу, пока Мамай со своими людьми ехал в Казань, его не покидала какая-то необъяснимая тревога. Знающий Мамая ни за что бы не поверил, что у этого толстокожего татарина, казалось, не ведающего сомнений, могут быть какие-то нехорошие предчувствия.

Сколько Мамай себя помнил, он всегда состоял при ком-то.

Поначалу сирота Бадретдин Шакиров состоял при приюте для бездомных инородцев и прислуживал повару Хуснутдину: носил для него воду и выносил мусор и объедки, получая за это лишь тычки да подзатыльники.

Потом его взял к себе в прислужники имам Зинатулла. Жил он при нем до пятнадцати годов и ходил в настоящих лакеях: одевал и раздевал имама, носил ему в опочивальню сладкий щербет, медовый напиток айран и сладкие орешки, мыл ноги и щекотал пятки гусиным перышком. Когда имам однажды попросил Бадретдина сделать ему кое-что более приятное, что, дескать, разрешил ему в вечернем с ним общении Всевышний, возмущенный мальчишка послал имама по-русски весьма далеко и ушел от него в никуда, что значило — на улицу.

Скоро Бадретдин прибился к фартовым, промышляющим кражами и разбоем. Чаще всего он стоял на шухере, а после удачного дела его нагружали ворованным барахлом, и он относил его на Хитров рынок знакомому барыге. Фартовые научили его драться, уходить от слежки и подарили первый в его жизни финский нож, с которым он никогда не расставался.

Через год фартовые замыслили проверить его в деле и поручили Бадретдину Шакирову первую самостоятельную работу: подломить галантерейную лавку на Солянке, купеческой улице с двухэтажными домами, первые этажи которых были почти сплошь заняты под лавки и магазины. Лавку эту давно пасли и знали, где ее хозяин держит свою кассу. Бадретдин задание фартовых исполнил, но при этом нечаянно убил хозяина лавки, оказавшего отчаянное сопротивление. Тогда же он и получил кликуху «Мамай», потому как в лавке, когда туда вошли фартовые, был такой бедлам, будто «Мамай прошел».

Весть о том, что молодой пацанчик с кликухой Мамай справился со здоровенным купчиной, спровадив его на тот свет, дошла, конечно, до Парамона Мироновича. И хитровский туз пожелал посмотреть на того пацанчика.

Посмотрел. И взял в личное услужение. Так Мамай стал состоять при Парамоне особым подручным, коему поручались тузом Хитровки особые задания.

Что это были за задания, знали немногие. Зато многие догадывались, что задания сии не что иное, как устранения неугодных Парамону людей. А попросту говоря, мокруха. Какой бы сложности ни было задание, оно исполнялось Мамаем с точностью швейцарского хронометра. Он мог, не моргнув глазом, всадить финский нож точнехонько в сердце, шарахнуть обухом топора по темечку и ударом кулака свалить наземь любого, на кого бы указал его хозяин. Собственно, он только этим и занимался, когда состоял в подручных у старого Парамона.

По мере того как подрастал Савелий, Мамай все чаще оказывался в услужении у него, исполняя роль дядьки, наставника и телохранителя. А после гибели Парамона полностью перешел в распоряжение Родионова. Вот и теперь, исполняя его директиву, он спешил к нему в Казань, везя людей и средства, которых Савелий запросил шифрованной телеграммой.

Помимо пузатого саквояжа Савелия Николаевича, в котором находился полный инструментарий для вскрытия сейфов и несгораемых шкафов, он вез еще в двух чемоданах всяческие воровские инструменты, семь флаконов сильно действующих кислот, прожигающих насквозь даже толстую сталь, три карманных электрических фонаря, шесть противогазовых масок, театральный грим, фальшивые усы и две фальшивые бороды, серую и черную. В специально сколоченном фанерном сундуке лежал плавильный аппарат, могущий посредством специального газа расплавить любую металлическую дверь или бронированную кассу, и газовые баллоны к нему. Отдельно от этого, в специальных мешочках, находились ядовитые порошки, которые при сжигании выделяли усыпляющий, парализующий или вовсе смертельный для человека газ, а баночка из-под монпансье содержала в себе смертельно отравительный яд. Таким ядом Мамай однажды кончил одного из врагов Парамона Мироновича, уж слишком рьяно претендовавшего в тузы Хитровки.

Проделал он это очень просто и быстро. Намазал этим ядом одну сторону ножа, разрезал пополам яблоко и угостил претендента той половиной, на которую попал от ножа яд. Вторую половину Мамай взял себе и первый откусил от нее, как бы убеждая оппонента старика Парамона, что опасаться нечего. Вслед за Мамаем откусил от яблока и претендент, после чего закатил глаза, пустил пену изо рта и кончился после недолгих судорог.

Вместе с Мамаем ехали еще четверо: специалист по электричеству, он же плавильщик, худющий как жердь средних лет человек с козлиной бородкой и в старомодном пенсне; бывший адъюнкт-профессор химического факультета Московского университета — молодой еще человек, последние два года промышляющий гоп-стопом, и два профессиональных боевика, владеющих всеми видами оружия, которые должны были прикрывать при таковой надобности и обеспечивать спокойную деятельность остальных налетчиков.

Приехав в Казань, эти ребятишечки для удобства общения с патроном, остановились в тех же нумерах «Франция», правда, не в люксе, а в общем, заняв шестиместный нумер.

Днем следующего дня в нумере Мамая со товарищи состоялось производственное совещание на тему, как лучше всего подломить Государственный банк и позаимствовать из него без возврату часть золотого запаса бывшей Российской империи, по возможности большую.

Когда Лизавета вошла в нумер Мамая, то едва не задохнулась от густого табачного дыма, висевшего клочьями в большой комнате. Савелий рассказывал о своих посещениях банка, о цифровых кодовых замках, блиндированном хранилище, системе сигнализации и о ящиках с золотыми слитками.

— Этих ящиков там сотни, — говорил он, видя, как загораются от алчного воодушевления глаза слушающих его. — Есть еще мешки с золотыми монетами, которые мы можем вынести все до единого, золотые полосы и бруски, сложенные просто штабелем, как дрова. Зрелище, скажу я вам, весьма и весьма впечатляющее.

— Да-а, — протянул химик-адъюнкт. — Прямо Клондайк! Эльдорадо!

Адъюнкт был, похоже, самый младший из всей команды, и все, что затеял Родионов, ему положительно нравилось. Все лучше, чем читать с кафедры лекции оболтусам, поступившим в университет ради того, чтобы не быть мобилизованными в действующую армию.

— А сколько этого золота будет на деньги, Савелий Николаевич? — спросил курящий одну папиросу за другой специалист по электричеству, он же плавильный мастер.

— Шесть с половиной миллиардов рублей, — обернулся к нему Родионов. — И еще сто одиннадцать миллионов рублей ценными бумагами и векселями.

Мамай вдруг закашлялся, подавившись слюной.

У электрического специалиста свалилось с носа пенсне, и он закурил очередную папиросу.

Химик-адъюнкт от неожиданно впечатляющей суммы сел прямо на пол, словно его шарахнули из-за угла мешком, а кто-то из боевиков протяжно присвистнул.

Наступившее молчание нарушила Лизавета.

— Может, вы все-таки оставите им немного золота? — с иронией спросила она.

Адъюнкт нервически хохотнул, боевики, не мигая, продолжали смотреть на Савелия, а электрический специалист и одновременно плавильный мастер закурил очередную папиросу.

— Конечно, оставим, — возбужденно блестя глазами, ответил Родионов вполне серьезно. — Нам просто не хватит сил, чтобы вынести все.

Он замолчал, оглядывая присутствующих.

— А знаете, кто комиссар банка? — спросил вдруг Савелий. И сам же ответил: — Некто Борис Иванович Бочков. До революции был дамским мозольным оператором.

— Итэ хорошо или пылохэ? — подал голос Мамай, доселе молчавший как рыба.

— Хорошо, — повернулся к нему Савелий. — Ну, сам подумай: что мозольный оператор может смыслить в банковских делах? Или военных?

— Малэ щиво, — ответил Мамай.

— Именно, — подтвердил Савелий.

— Но у него наверняка есть советники, старые спецы, — раздумчиво произнес электрический умелец. — А они свое дело знают.

— Старые спецы только делают вид, что работают на эту власть, — посмотрел на электрического мастера Савелий Николаевич и уверенно добавил: — Я видел их бухгалтерские документы. Там сам черт ногу сломит!

— А что там за охрана? — спросил один из боевиков.

— Вот это хороший вопрос, — повернулся к спросившему Савелий. — Лучшие из лучших латышского батальона. Но это не должно вас беспокоить.

— Почему?

— Потому что у нас есть вот это, — сказал Родионов и указал на респираторные маски, лежащие на диване. — И вот это, — достал он из чемодана небольшой холщовый мешочек с порошком зеленоватого цвета. — Здесь лежит волшебный порошок, — усмехнулся Савелий. — При сжигании он выделяет усыпляющий газ. Мы заходим в банк, забрасываем его помещения шашками с горящим порошком, которые изготовит нам профессор-химик, надеваем маски, а когда охрана и припозднившиеся служащие начинают храпеть и видеть сладкие сны — проникаем в хранилище, берем золото, грузим его в вагоны и отбываем в направлении, одним нам известном. Транспорт на тебе, Яким, — повернулся он к одному из боевиков, — десять подвод. Они должны ждать нас у конца узкоколейки.

— Понял, — ответил Яким.

— В общем, это все, — обвел Савелий взглядом собравшихся. — Детали обговорим вечером, непосредственно перед началом акции. Ну, как вам мой план?

— Весьма впечатляет, — ответила за всех Лизавета. — А когда вы идете?

— Сегодня ночью, — ответил Савелий.

— А я?

— Когда все будет кончено, я приду за тобой. И мы вместе отправимся домой, в Москву.

— Я буду ждать тебя, — тихо сказала Лиза.

— Конечно, — улыбнулся Савелий в ответ на ее слова. — Жены просто обязаны ждать своих мужей.

Где-то вдалеке, верно, за Волгой, раскатисто громыхнуло. Все обернулись на этот звук и посмотрели в окно. Но там вовсю светило солнце, а на небе не было даже облачка.

Глава 9. БРАТЬ ИХ НАДО!

Найти красивую женщину тридцати с небольшим лет с изумрудными глазами, в дипломате и шляпке оказалось делом вполне выполнимым. Шляпка, именно небольшая шляпка из итальянской соломки и навела помощника начальника милиции Лузгина на след Лизы.

Нумера «Франция» были вторыми, которые посетил в поисках Лизы сам Лузгин. Переговорив с управляющим, он выяснил, что похожая на Елизавету женщина в шляпке, каковых в городе уже никто не носит, вселилась в одиннадцатый нумер люкс вместе с мужем, старшим инспектором Наркомата финансов Крутовым, прибывшим из Москвы. Порас-спросив управляющего поподробнее, Лузгин пришел к выводу, что женщина эта и есть та самая Елизавета Родионова, которую ему приказал разыскать Николай Иванович Савинский. Ушлый Лузгин попросил рассказать, как выглядит фининспектор, и управляющий дал ему подробное его описание.

Со всем этим Лузгин пришел к Савинскому и подробно изложил все свои действия и разговор с управляющим. Николай Иванович чрезвычайно разволновался, когда Лузгин сообщил приметы Крутова: они полностью совпадали с приметами лучшего медвежатника России Савелия Родионова.

— Зачем он в Казани? Почему под чужим именем, да еще рядится официальным лицом? — то ли Лузгину, то ли самому себе задавал Савинский вопросы, расхаживая по кабинету. — Что задумал на этот раз Родионов?

— Да брать их надо! — рубанул рукой воздух Лузгин. — Основания для этого вполне достаточные: проживание под чужими именами да к тому же присвоение Родионовым должности ответственного совработника.

— Пожалуй, — согласился с доводами помощника Савинский. — Но разве тебе не интересно, что на этот раз удумал Савелий Родионов?

— Вот и спросим, когда возьмем его, — хмыкнул Лузгин. — Лучше ночью, тепленьким.

— Не думаю, что он признается. И все же, как ты думаешь, Степан Филиппович, зачем медвежатник приехал в наш город в личине старшего инспектора Наркомата финансов? — спросил Лузгина Савинский.

— Возможно, чтобы выведать какую-нибудь полезную для него информацию, недоступную для простых смертных, — не раздумывая, ответил Лузгин.

— Или иметь возможность проникнуть туда, куда другим хода нет, — добавил Николай Иванович.

— Согласен.

— Но вот куда? — задался вопросом Савинский.

Начальник судебно-уголовной милиции надолго задумался, теребя бородку. Лузгин сел напротив, ожидая, когда Савинский примет какое-нибудь решение и отдаст приказание на арест уголовной парочки. Наконец Николай Иванович поднял на помощника взор.

— Мне кажется, я знаю, — медленно произнес он.

— Я весь внимание, Николай Иванович, — подался вперед Лузгин.

— Полагаю, что он задумал взломать наше отделение Государственного банка. Однажды подобное у него уже получилось, когда он выкрал из специального потайного сейфа корону императрицы Екатерины Второй. Так что, вероятнее всего, его цель, — выдержал паузу Савинский, — золото, что собрано по всей России и лежит теперь в хранилищах нашего банка.

— Вы это серьезно? — недоверчиво спросил Лузгин.

— Более чем! Этот Родионов любит риск. Мыслит нестандартно, так что для него это своеобразный спорт, если хотите.

— И все-таки этот Родионов сумасшедший, если решил замахнуться на Государственный банк! — промолвил Лузгин.

— А вот это мы сейчас проверим.

Савинский покрутил ручку телефонного аппарата и снял трубку:

— Барышня, соедините меня с комиссаром Бочковым.

— Комиссар Бочков слушает, — раздалось в трубке после непродолжительной паузы.

— Это начальник милиции Савинский.

— Слушаю вас, Николай Иванович, — бодро отозвался Борис Иванович.

— У меня к вам вопрос, товарищ комиссар, — посмотрел на своего помощника Савинский.

— Да. Я весь внимание.

— Вас посещал на днях инспектор Наркомата финансов товарищ Крутов?

— Александр Аркадьевич? Да.

— А чем он больше всего интересовался? — осторожно произнес Николай Иванович.

— Не знаю, вправе ли я сообщать вам сведения, касающиеся инспекционной проверки Государственного банка товарищем ответственным работником из Наркомата финансов, — осторожно и после некоторой паузы произнес Бочков. — Да и как на это посмотрит сам товарищ Крутов?

— Прошу прощения, Борис Иванович, но я располагаю сведениями, что Александр Аркадьевич Крутов, к сожалению, совсем не тот человек, за которого себя выдает, — твердо произнес Савинский.

В трубке послышалось взволнованное сопение.

— Простите, недопонял.

— Сообщаю вам, что человек, выдающий себя за старшего инспектора Наркомата финансов Александра Аркадьевича Крутова, есть не кто иной, как вор-медвежатник Родионов, — официальным тоном произнес Николай Иванович. — Знаете, кто такой медвежатник?

— Объясните.

— Это взламыватель несгораемых касс и сейфов. А Савелий Николаевич Родионов крупнейший специалист в этой области.

В трубке повисло тягостное молчание.

— Вы слышали, что я сказал, Борис Иванович? — нетерпеливо произнес Савинский.

— Слышал, — глухо ответил Бочков.

— Тогда ответьте мне, что более всего интересовало этого вашего старшего инспектора, — попросил Савинский, выразительно посмотрев на Лузгина и доставая памятную книжку и карандаш.

— Только с чего вы взяли, что он мой, — похоже, обиделся Борис Иванович.

— Ну, хорошо, не ваш, — согласился с ним Савинский. — Так что его интересовало?

— Охрана банка, сигнализация и…

— И?

— Условия хранения золота.

— Вы показывали ему хранилище? — черкнув что-то в свой памятной книжке, спросил Николай Иванович.

— Он настаивал… Я не мог отказать, он показал все положенные документы и предписание, подписанное народным комиссаром. — В трубке на некоторое время повисло молчание, а затем Николай Иванович услышал убитый голос: — Николай Иванович, он видел все…

— Спасибо, Борис Иванович. Надеюсь, вам не стоит говорить, что вы должны принять дополнительные меры по усилению сохранности золотого запаса республики?

— Я немедленно сменю коды на замках и удвою охрану, — заявил Бочков.

— Хорошо.

— А вы, что вы намерены предпринять? — явно волновался голос в трубке.

— Я намерен арестовать этого вашего Крутова и его сообщницу, — ответил Савинский.

— Он не мой, — обиженно напомнил начальнику милиции Борис Иванович.

— Простите.

— Вы знаете, где они находятся?

— Похоже, знаю.

— А когда вы намерены произвести арест? — поинтересовался Бочков.

— Сегодня же, — ответил обеспокоенному комиссару банка Николай Иванович. — Однако меры предосторожности, о которых мы с вами только что говорили, будут совершенно нелишними, — добавил он.

— Я вас понял. Считайте, что охрана уже удвоена и коды на замках сменены.

— Вот и славно. Успехов вам.

— Вам тоже…

Савинский задумчиво положил трубку и опять посмотрел на Лузгина.

— Значит, ты говоришь, что лучше их брать ночью? Сонными и тепленькими?

— Да, Николай Иванович, ночью.

— Решено, — встал из-за стола Савинский. — Отправимся в гостиницу ровно в полночь. Полагаю, четырех человек нам с вами вполне хватит.

* * *

Проводив с квартал Савелия и его людей, Лиза вернулась в гостиницу. Открыв дверь нумера, она успела сделать только два шага, как дверь резко захлопнулась. Затем невидимая рука включила свет, и Лизавета увидела, что у входной двери стоит здоровенный детина в кожаном картузе и с наганом в огромной лапище. Из гостиной вышел еще один человек, сухощавый, лысый с бородкой и профессиональным взглядом опытного сыскаря.

— Савинский, — галантно представился лысый. — Начальник судебно-уголовной милиции города.

Рука Лизаветы невольно потянулась к ридикюлю. Заметив ее движение, Савинский с откровенной иронией поинтересовался:

— У вас что там, мадам, пистолетик? Не советую, мои молодцы могут этого не понять. — Шагнув навстречу, он протянул руку: — Извольте, сударыня, передать мне ваш ридикюль.

— С какой это стати, товарищ, э-э, Савинский? — вполне натурально возмутилась Лизавета.

— Мы должны произвести у вас обыск, — ответил Николай Иванович. — А он включает и досмотр ваших личных вещей. Таковы, извините, правила…

— А ордер на обыск у вас имеется? — не без ехидцы спросила Лизавета, стараясь держать в поле зрения обоих милиционеров. Однако ей показалось, что в нумере есть еще кто-то. Нет, о том, чтобы сбежать, не стоит даже думать…

— О, прошу прощения, я совершенно забыл, с кем имею дело, — кажется, даже шаркнул ножкой Николай Иванович. — Госпожа Крутова, несомненно, подкована в вопросах юриспруденции. Или мадам Родионова Елизавета Петровна, окончившая Смольный институт благородных девиц, а затем ставшая женой вора, удачливого и дерзкого потрошителя сейфов? Что вы на это скажете?

— Не понимаю, о чем вы, — холодно и внешне спокойно пожала плечами Елизавета Петровна.

— Пока о том, что вы выдаете себя за иного человека, — ответил Савинский. — А это уже уголовно наказуемое преступление. И у нас имеется ордер на обыск и ваш арест. Вот он, — достал из кармана сложенный вдвое лист бумаги Николай Иванович. Он развернул лист, и Лизавета увидела крупно слово «ОРДЕР» и круглую печать внизу листа. — Ордер, как видите, подписан и имеет печать. Так что извольте подчиниться.

— Что ж, обыскивайте, раз имеете на то право, — невозмутимо произнесла Елизавета и опустилась в кресло. — И арестовывайте, если в вашем городе уже поголовно выловлены все воры, грабители и убийцы и вам просто нечем себя занять. Но, уверяю вас, это какая-то ошибка. Меня действительно зовут Елизавета Петровна, и я, как вы изволили сказать, действительно окончила Смольный институт. А вот в остальном я вынуждена с вами решительно не согласиться.

— Ну, нам вашего согласия, в общем-то, и не требуется, — весьма вежливо произнес начальник судебно-уголовной милиции и приказал начать обыск.

Минут через двадцать Лузгин с двумя милиционерами перевернули в нумере все вверх дном, но ничего компрометирующего не обнаружили.

— А вы прекрасно держитесь, гражданка Родионова, — сказал Лизавете Николай Иванович, когда закончился обыск. — Видна старая закалка.

Лиза спокойно посмотрела на Савинского и промолчала.

Черт побери, эта женщина, столь надменно и холодно смотревшая на него, начинала вызывать у него раздражение, неприятной волной поднимающееся откуда-то изнутри. Ничего, когда они возьмут Родионова, она станет более сговорчивой. А они его возьмут.

Обязательно!

— А где, позвольте полюбопытствовать, ваш муж? — мягко, словно походя, спросил Савинский.

— Муж? — Елизавета Петровна ясно посмотрела на Николая Ивановича. — Какой муж?

— Не валяйте дурака, гражданка Родионова, — произнес сурово Савинский. — Я спрашиваю вас о вашем муже Савелии Николаевиче Родионове.

— Вы что-то путаете. Я замужем за совершенно другим человеком, — спокойно произнесла Лиза.

— Вот как? А с кем же вы тогда приехали в Казань и остановились в этих нумерах?

— Простите, но на этот вопрос я отказываюсь вам отвечать, — с некоторым вызовом произнесла Елизавета и демонстративно повернула хорошенькую головку в сторону. — Это, простите, мое личное дело.

— А-а, — понимающе протянул Николай Иванович и широко улыбнулся. — Позвольте, тогда я расскажу за вас. Значит, дело было так… В поезде по пути следования в Казань вы познакомились с привлекательным и, по вероятию, небедным человеком и прониклись к нему… Ну как бы это сказать поаккуратнее… симпатией… Вот и не устояли!

Елизавета передернула плечами:

— Понимайте, как вам будет угодно.

— Кстати, а не угодно ли вам будет сообщить нам цель посещения Казани?

— Я люблю путешествовать, знакомиться со всякими достопримечательностями, — серьезно отвечала Лиза. — И давно мечтала побывать Казани, посмотреть на ее храмы и монастыри.

— Это в такое-то неспокойное время? Когда чехословаки под самым боком? Вы, по всему видать, очень романтичная натура.

— Разве от этого как-то меняется архитектура города? — удивилась Елизавета. — Петропавловский собор как стоял, так и стоит. Я уже успела осмотреть его и считаю, что этот собор является лучшим образчиком так называемого московского барокко. Если вы не согласны со мной, то внимательно всмотритесь в это прекрасное двухъярусное сооружение с пристроенными к нему с восточной стороны апсидами, а с западной — трапезной и с обходной галереей, к которой ведут два широких парадных крыльца, с четвериком над центральной частью. А как великолепен восьмерик, увенчанный глухим восьмигранным барабаном.

— Хм-м, а вы весьма подкованы в архитектуре. Чувствуется, что не зря провели время в институте благородных девиц. Вижу, что там учили всем этим мудреным словам, — произнес Савинский, глядя в непроницаемые зеленые глаза Лизы. — Однако я не закончил. Итак, вы прониклись к своему попутчику симпатией, и он ответил вам тем же. А по приезде в Казань вы решили остановиться в одной гостинице и одном нумере, чтобы иметь благоприятную возможность наслаждаться обществом друг друга. Я правильно излагаю?

— Совершенно верно, — спокойно подтвердила Елизавета и благодарно посмотрела на Савинского. — Ну, посудите сами: я замужем, он женат, но возникшее между нами чувство диктует нам быть вместе. И мы записываемся в нумерах как муж и жена. А что еще оставалось нам делать?

— Действительно, — язвительно произнес Николай Иванович, — что вам еще оставалось делать. Ну, и где сейчас находится ваш… возлюбленный попутчик?

— Он… — Лиза запнулась, и ее глаза наполнились слезами. Ей вдруг стало трудно говорить, и казалось, она еле сдерживает себя, чтобы не разрыдаться. — Он бросил меня…

— Мерзавец! — покачал сокрушенно головой Савинский. — Бросить такую женщину, одну, в городе решительно ей незнакомом, да еще в такое неспокойное время. Положительно, мерзавец! И когда это случилось?

— Сегодня утром, — еле слышно произнесла Лизавета. — Он сказал, что я надоела ему…

Крупная слеза покатилась по ее щеке и застыла на подбородке вот-вот готовой упасть капелькой. Лиза выглядела растерянной, беспомощной и при этом была трогательно мила.

— Какая несправедливость! — посетовал Николай Иванович. — Слушая вас, у меня возникло неодолимое желание броситься вслед обидчику такой обворожительной женщины и пребольно набить ему морду… извиняюсь за выражение. Вы просто милое и беззащитное дитя. Как же это вас так обманули? — всплеснул руками Савинский.

— Я очень доверчива.

— Браво! — вполне искренне похлопал в ладоши Николай Иванович. — Вы великолепная актриса. Вам бы в Московском художественном театре играть да публику радовать имеющимся у вас талантом, а не помогать своему мужу-медвежатнику сейфы потрошить. На пистолетик, что мы у вас в ридикюле нашли, разрешение имеется? Нет, не имеется? Как жаль. Ведь ношение огнестрельного оружия в настоящее время является уголовно наказуемым преступлением.

— Я не знала…

— Незнание, гражданка Родионова, не освобождает вас от ответственности.

— Я не Родионова, сколько вам об этом говорить?

Савинский подошел совсем близко к Лизавете.

— Я ведь узнал вас, Елизавета Петровна. Я вас видел тогда, в девятьсот девятом году, когда ваш муженек охотился за раритетной короной императрицы Екатерины Великой. Остановились вы тогда здесь же, в нумерах «Франция», только раньше прежний хозяин этой гостиницы именовал ее отелем. И уверяю вас, найдутся еще люди, которые, несомненно, признают в вас Елизавету Петровну Родионову, урожденную дворянку Волкову. А у вас бумаги на совершенно иное имя, то бишь фамилию…

— К чему это вы? — посмотрела на Савинского Лиза высохшими глазами.

— А к тому, что вы арестованы вследствие присвоения себе чужих документов и хранения и ношения огнестрельного оружия. Здесь, в нумере, нашими сотрудниками будет устроена засада, и когда ваш муженек вернется, он будет арестован тоже. Вам же теперь остается только следовать за нами. И, пожалуйста, — Савинский выразительно посмотрел на Лизавету, — не создавайте ни себе, ни нам лишних проблем.

Елизавета непонимающе пожала плечами и повернулась к двери.

— Прошу, — любезно произнес Николай Иванович, предупредительно и по-старорежимному учтиво открывая перед Лизой дверь.

— Благодарю, — ответила она и медленно ступила за порог гостиничного нумера, за коим ее ожидало новое, неведомое и, очевидно, страшное…

Глава 10. ГАЗОВАЯ АТАКА

Два электрических фонаря весьма слабенько освещали крыльцо внушительного здания Казанского отделения Государственного банка РСФСР. Однако в их неясном свете было видно, что вместо одного часового вход в банк охраняют двое.

— Это еще что за новость, — буркнул про себя Савелий, ни к кому не обращаясь, однако его услышали. — Они что, решили проявить бдительность?

— Нищиво, хузяин, сыпыравимся, — тихо произнес Мамай, а адъюнкт-химик прошептал:

— Какая разница, Савелий Николаевич? Газу все равно, сколь человек ему усыплять, одного или десяток. Это вопрос совершенно не принципиальный.

— Оно, может, и так, но с какой стати усилена охрана? Вот что принципиально, — промолвил Родионов уже шепотом.

— А что, внутри здания охрана тоже усилена? — спросил несостоявшийся профессор.

— Не знаю, — ответил Савелий. — Вполне вероятно. Поэтому надо быть готовыми и к этому.

Они находились за пристроем соседнего банку дома купца Оконишникова, почти вплотную — через узкую тропочку — примыкавшего к чугунному забору банка.

Пока им везло.

Свежий ветер с Волги, пропетляв по улицам города, здесь, возле здания банка, превратился в ветерок, вполне приемлемый для того, чтобы отнести усыпляющий газ в сторону часовых. Они как раз находились с подветренной стороны. А дальше… Впрочем, что и как будет дальше, загадывать не стоило.

— Ну что, с богом? — оглядел Родионов свою команду. — Давай, Ленчик.

Адъюнкт кивнул и достал из сумки, висящей через плечо, небольшой брусочек с торчащими из него несколькими головками спичек — самоделковую шашку. Чиркнув ими о коробок, химик дождался, покуда полыхнут все спички, ступил на тропинку и пробросил шашку меж прутьями забора.

Через несколько секунд шашка задымила и стала испускать газ, облачка которого поползли в сторону часовых. А еще через четверть минуты они уже возлежали возле входа, и в течение нескольких часов их не могли бы разбудить и пушечные выстрелы.

Тотчас к входу со всех ног бросились два боевика и оттащили мертвецки спящих красноармейцев в ближайшие заросли кустов. Вслед за ними, воровски крадучись, к входу в банк пробрался химик-адъюнкт. Он достал из сумки три шашки, зажег их и бросил одну за другой в галантно распахнутые боевиками двери банка. Через минуту он посмотрел в сторону пристроя дома Оконишникова, где оставались Савелий, Мамай и электрический специалист, достал из-за пазухи противогазовую маску с выступающим вперед набалдашником угольного фильтра и надел ее на лицо. То же самое проделали и два экспроприатора, после чего первые вошли в здание банка. Вслед за ними скрылся за тяжелыми дверьми химик, а затем и подошедшие, тоже в масках, Савелий, Мамай с саквояжем хозяина и электрический спец с сундуком, в котором лежал готовый к применению плавильный аппарат.

Картина, открывшаяся им, была достойна пера художника-баталиста. Холл банка, словно поле сражения, был усеян телами людей. Прямо у входа, уронив голову на стол, спал пожилой красноармеец. Поодаль от него лежал на полу, раскинув руки, красноармеец с нашивками младшего командира. Еще двое солдат лежали возле колонн. Рядом с ними валялись винтовки с примкнутыми штыками, которые на всякий случай прибрал Яким со своим товарищем.

Прямо на ступенях, ведущих на второй этаж, ничком лежал человек в штатском, зажав в руке наган со взведенным курком, а у входа в цокольный этаж сидел, опершись спиной о стену, еще один красноармеец. Уткнувшись подбородком в грудь, он храпел, испуская дивные рулады, слышимые даже в другом конце огромного холла. Мамай, проходя мимо, толкнул его носком сапога, и тот свалился на бок, перестав наконец храпеть.

Закрыв изнутри двери банка, налетчики разделились. Электрический дока, передав Мамаю сундук с плавильным аппаратом, отправился искать центральный узел сигнализации банка, набив карманы кургузого пиджака отвертками, кусачками и изоляционной лентой.

Адъюнкт-химик с одним из боевиков пошли на второй этаж, дабы проверить, не остался ли там кто из охраны, и при надобности бросить для верности еще парочку газовых шашек, а Савелий с Мамаем и Якимом спустились на цокольный этаж. У входа в него, где окончились ступени, лежали в неестественных позах еще двое красноармейцев, через которых пришлось переступать. Пройдя длинным коридором подвального этажа, Савелий с остальными свернули налево и уперлись в большую железную дверь, скорее, похожую на ворота.

— Вот она, дверь в хранилище, — глухо произнес Родионов сквозь маску.

Открыть кодовый замок с неизвестным набором цифр нечего было и думать. Можно было колдовать над ним до утра, перебирая тысячи комбинаций, и не открыть его, потеряв время и уйдя ни с чем. Поэтому Савелий, сняв маску — было уже можно, — уселся прямо на пол и принялся ждать возвращения электрического специалиста.

Мамай и Яким сделали то же самое.

— Что с подводами, Яким? — спросил Савелий, с удовольствием вытянув ноги.

— Будут ждать нас, — боевик посмотрел на наручные часы, — через два часа у окончания железнодорожной ветки… Восемь подвод.

— Восемь? — переспросил Родионов.

— Да, восемь, — подтвердил Яким. — Было бы и десять, да двое в последний момент отказались. А искать новых не было уже времени.

— Хорошо. Оставшиеся мужики не подведут? — задал волновавший его вопрос Савелий.

— Не должны, — ответил Яким. — Я дал им задаток и обещал еще вдвое после окончания дела.

— Правильно, — резюмировал Родионов и тоже посмотрел на часы. Стрелки показывали без четверти час пополуночи.

Вернулись химик-адъюнкт и второй боевик.

— Все чисто, — сообщил Савелию боевик, уважительно поглядывая на химика. — Двое солдат на втором этаже тоже прилегли отдохнуть.

— Как долго действует усыпляющий газ? — спросил Родионов у адъюнкта.

— Четыре-пять часов я вам гарантирую, — ответил химик, усмехнувшись. — Надеюсь, мы управимся за это время?

— Я тоже на это надеюсь, — медленно ответил Савелий.

Электрический мастер, он же оператор плавильного аппарата, вернулся, когда часы показывали семь минут второго.

— Все, — выдохнул он, закуривая папиросу. — Сигнализация полностью отключена. Пришлось повозиться, однако. Хитро было придумано, ничего не скажешь…

— Ну что, начинайте, маэстро, — кивнул ему Родионов, поднимаясь с пола. — Теперь все зависит от вас.

Мастер бросил папиросу, затоптал ее носком кожаных чеботов, щелкнул замком сундука и достал из него два баллона, заправленных природным газом и кислородом с резиновыми шлангами, идущими к медной штанге-держателю с широким соплом. Сопло имело несколько десятков мелких отверстий, а сама штанга — вентиль с двумя манометрами, измеряющими подаваемое давление, и немецкое клеймо.

Сначала он отвернул вентили на баллонах. Затем, отодвинув держатель в сторону, зажег спичку, повернул вентиль на штанге и поднес спичку к соплу, поглядывая на манометры. Через мгновение сопло пыхнуло голубоватым огнем, с неимоверной силой и змеиным шипением вырывающимся из него. Покрутив еще вентили на баллонах и держателе, он удовлетворенно хмыкнул и посмотрел на Савелия.

— Давай, — коротко произнес Родионов.

— Не смотрите на огонь, — предупредил маэстро и, сняв пенсне и надев очки, похожие на солнцезащитные, поднес горелку к щели меж железной дверью и металлическим косяком, где предположительно находились языки замка. Оставалось только ждать результатов действия плавильного аппарата.

— А как долго твой аппарат будет плавить замки? — громко спросил мастера несостоявшийся профессор.

— Все зависит от металла, — не оборачиваясь к нему, ответил плавильщик.

— И все же? — не унимался химик.

— От получаса до полутора часов, — услышал он исчерпывающий ответ.

— Ну что ж, — невозмутимо ответил адъюнкт, коему уже никогда не было суждено стать не только ординарным, то есть полным, профессором, но и экстраординарным, — тогда я, пожалуй, вздремну.

Мамай с Савелием переглянулись, а оба боевика пожали плечами: такое спокойствие химика никак не вязалось с важностью текущего момента.

— И ты сыможеш засынут? — удивленно спросил Мамай.

— Сымагу, — шутливо ответил ему адъюнкт и, приобняв себя за плечи, улегся на пол, подложив под голову свою сумку.

Время шло. Дверь и косяк в месте, куда была направлена горелка, оплавились, обнажив четыре толстенных круглых языка замка.

— Есть один, — сообщил через двадцать минут плавильщик.

Савелий посмотрел на часы: тридцать две минуты второго.

— Есть второй, — произнес через четверть часа мастер, все так же не оборачиваясь.

Все молчали. Молчал и адъюнкт, мерно посапывая в обе ноздри.

Два последующих языка были расплавлены еще через двадцать пять минут. Когда Савелий, вскочив, раскрыл железную дверь, его часы показывали двенадцать минут третьего.

— Теперь ваша очередь, Савелий Николаевич, — произнес плавильщик, завертывая все три вентиля на своем аппарате.

Сопло горелки еще какое-то время испускало слабеющий огонь, затем, пыхнув напоследок голубым пламенем, огонь исчез. Специалист-маэстро снял защитные очки, надел пенсне и аккуратно сложил плавильный аппарат в сундук, щелкнув закрывающимися замочками.

Мамай, хмыкнув, небольно пнул носком сапога адъюнкта.

— А? — встрепенулся химик и потер заспанные глаза. — Что, уже?

Вшестером они вошли в бетонную комнату-бункер, служившую предбанником для хранилища. Савелий подошел к стене с металлической дверцей и, поколдовав отмычкой несколько секунд, распахнул ее. За дверцей в два ряда были расположены металлические квадратные кнопки с нарисованными на них белой эмалью цифрами: 1, 2, 3, 4…

Савелий Родионов оглянулся: все пятеро его товарищей стояли с напряженными лицами и смотрели то на кодовый замок, то на него. Адъюнкт часто моргал, а плавильщик и электрический мастер в одном лице даже нервически подрыгивал ногой.

— Не беспокойтесь, господа, сейчас вот эта бетонная стена, — указал Савелий на противоположную входу стену, — бесшумно и плавно отъедет в сторону, и вы увидите, что… Впрочем, смотрите сами.

Точными и выверенными движениями он стал нажимать цифры: 8, 1, 6, 2, 4, 3. Затем отступил на шаг и оглянулся, следя за выражением глаз подельников. Однако увидел в них лишь удивление и разочарование.

Он обернулся. Стена стояла мертво и не думала двигаться.

Родионов снова, уже медленно и нажимая на кнопки сильнее, набрал код: 816243.

Но ничего не произошло.

Глава 11. КРАСНАЯ КОМИССАРША

— Елизавета Петровна, вы знаете, мне ваше молчание уже изрядно надоело, — сказал Николай Иванович, вставая со стула. — Ведь все доказательства указывают на то, что вы и ваш муж приехали в Казань брать Государственный банк.

Разговор проходил в Главном милицейском управлении в кабинете Савинского.

— Я об этом ничего не знаю, — ответила Лиза устало. — Мой муж в данный момент находится в Москве, я уже вам об этом говорила много раз. А в Казань я приехала познакомиться с достопримечательностями города и, если хотите, немного отдохнуть от своего немного надоевшего мне и слишком навязчивого супруга. Понимаете? — подняла она на Савинского ясные глаза.

Николай Иванович хмыкнул:

— Как же не понять. Вы даже не осознаете своего тяжелого положения. Вам еще повезло, что вы находитесь у меня в кабинете, а не в Чрезвычайной комиссии.

И, глубоко вздохнув, снова присел на стул. Савинский надолго умолк, задумавшись о Родионове. В наступившей тишине и кромешной тьме за окнами звонок телефонного аппарата раздался, как гром с ясного неба.

— Слушаю, Савинский.

— Это Вероника Брауде, здравствуйте.

— Доброй ночи, — произнес Николай Иванович, не сводя взгляда с Лизаветы. — Чем обязан в столь поздний час?

— Я звоню по поводу человека, выдающего себя за инспектора Наркомата финансов Крутова, — раздалось в трубке. — Вы арестовали его?

— Вам сообщил об этом комиссар Бочков? — невольно поморщился Савинский.

— Да, он телефонировал мне о том, что вы ему сказали об этом субъекте. Вы и правда думаете, что этот вор, — в трубке на некоторое время повисло молчание: очевидно, Брауде просматривала какие-то свои записи, — Савелий Николаевич Родионов, помышляет покуситься на золотой запас республики?

— Да, я так думаю, — твердо ответил Савинский.

— Так вы арестовали его?

— Нет, — не сразу ответил Николай Иванович. — Он исчез.

— И что вами предпринято, чтобы найти его?

— Товарищ Бочков удвоил охрану банка и…

— Вы меня не поняли, — не дала договорить Савинскому Брауде. — Вами , как руководителем судебно-уголовной милиции, что предпринято для поимки этого контрреволюционера?

— Контрреволюционера? — удивился Николай Иванович. — Он вор! Крупный, удачливый, но вор.

— Человек, даже мысленно посягнувший на достояние Советской Республики, есть настоящий контрреволюционер, — менторским тоном произнесла Брауде. — К тому же, насколько мне известно, он выдает себя за ответственного работника Наркомата финансов. А это уже есть диверсия против Советской власти. Учтите, дело этого Родионова Мартин Янович взял под личный контроль.

— Я вас понял, — медленно произнес Савинский. — Моими людьми перекрыты все пристани, вокзал, дорожные тракты. Приметы преступника сообщены агентам, которые день и ночь рыскают по городу, разыскивая его. Ему никуда не деться из города.

— Кто-нибудь уже арестован из его шайки? Ведь вы, Николай Иванович, не думаете, что Государственный банк России можно, выражаясь воровским жаргоном, подломить в одиночку? Конечно же, у него должны быть в этом деле сообщники.

— Ваша проницательность выше всяких похвал.

— Так мне, знаете ли, по должности положено быть проницательной, — усмехнулась в трубку Брауде. — Однако вы не ответили на мой вопрос…

Савинский снова посмотрел на Лизу. Что ж, у каждого в этой жизни своя планида. В том числе и у этой хорошенькой женщины. Правда, ей уже не позавидуешь… Вот так!

— Арестована сообщница и супруга Родионова, — не сразу сказал Николай Иванович. — На данный момент я провожу дознание.

— Она в чем-нибудь призналась?

— Нет, она отрицает свое знакомство с Родионовым, — ответил Савинский. — Говорит, что приехала в Казань, чтобы полюбоваться достопримечательностями города.

— Да она просто издевается над вами, — сказала Брауде. — Ничего, я скоро пришлю к вам своего человека забрать ее к нам, — заявила она совершенно безапелляционно. — У нас, вы можете в этом не сомневаться, она во всем признается.

Голос в трубке пропал. Николай Иванович положил ее на рычажок и выразительно посмотрел на Лизавету.

— Дело вашего мужа уже находится под личным контролем председателя Губчека товарища Лациса.

Выражение лица Лизы ничуть не изменилось.

— Вы понимаете, что это значит?

Лизавета пожала плечами и промолчала.

— Вашим делом заинтересовалась ЧК! И лично Мартин Янович Лацис. Он человек серьезный и очень жесткий. И следователи у него такие же. Советую, не запираться и рассказать им все, что вам известно. Иначе у вас могут быть большие неприятности.

Достучаться до арестованной не получилось.

— Но я ничего не знаю, — широко раскрыла свои изумрудного цвета глаза Лизавета. — То же самое я буду говорить и им.

— М-да-а, — участливо посмотрел на Лизу Савинский. — Ну что ж, я, по крайней мере, сделал все, что мог.

Он помолчал, уселся за свой стол и стал перебирать какие-то бумаги. Затем поднял голову и, глядя мимо Лизаветы, произнес:

— Сейчас за вами придут, Елизавета Петровна, — в голосе Савинского послышалось сочувствие, — и отведут в ЧК на Гоголевскую улицу. Прошу вас, сударыня, будьте благоразумны. И да поможет вам бог.

* * *

В городе о ней наслышаны были все — от мала до велика, но никто не знал, откуда она взялась, никто не ведал и ее подлинного имени. Поговаривали, что прежде девятнадцатилетняя девица была работницей фабрики «Поляр», а после революции примкнула к большевикам и стала ходить в красном платье и бордовой косынке. Кто достаточно четко представлял ее происхождение, так это руководство Губернского ЧК, а рядовые сотрудники только строили предположения. Но милицейские чины, рядовые сотрудники и даже городские обыватели, будто бы сговорившись, называли ее одинаково: «Красная Комиссарша».

Когда в начале лета 1918 года поползли по городу слухи, что на Казань идут восставшие от Сибири и до Волги чехословацкие части и примкнувшая к ним повстанческая Народная армия полковника Каппеля, большевистский режим в городе ужесточился. У всех «бывших» повально шли обыски — искали оружие. Полные грузовики арестованных каждую ночь уезжали за город и возвращались под утро пустыми, а подвалы дома Набокова были до того набиты людьми, что им только и оставалось, что стоять. В эти дни Красную Комиссаршу многие видели в городе в разных местах почти одновременно. Казалось бы, только что она была в сопровождении двух солдат на Касаткиной, и вот ее уже заприметили на Пушкинской, и на Лядской, и на Вознесенской.

Она была незаменима и вездесуща. Посему именно она и получила распоряжение Вероники Брауде принять у начальника милиции арестованную контрреволюционерку Родионову и привести к следователям Губчека в дом Набокова на Гоголевской.

— Только сначала зайдите на Грузинскую улицу, — сказала ей Вероника Ароновна. — Поступил сигнал, что в доме Пыхачева хранится оружие.

На Грузинской Красная Комиссарша без стука вошла в один из дворянских особняков.

— Что вам нужно? — спросила у нее уже улегшаяся было спать прислуга.

— Мне нужен твой хозяин — гражданин Пыхачев. Он дома? — жестко спросила Красная Комиссарша и, не дожидаясь ответа, вошла в прихожую.

На говор и топот ног спустился со второго этажа сам хозяин.

— Сударыня, что вам угодно?

— Где стоят пулеметы и спрятано оружие? — безапелляционно спросила Красная Комиссарша у Пыхачева.

— Какие пулеметы? Какое оружие? Это такая шутка? — засмеялся было тот в ответ. — Свой револьвер я сдал, как только вышел ваш приказ о сдаче оружия…

Он что-то хотел еще добавить, наверное, пошутить, но осекся, встретившись со взглядом Комиссарши в красном платье с двумя револьверами по бокам.

Перед ним стояло существо без каких-либо признаков женственности. Угловатое скуластое лицо в редких рябинах могло принадлежать как мужчине, так и женщине, собственно, как и бесцветные и какие-то оголенные, с маленькими зрачками глаза, светившиеся безграничной ненавистью. Ненавистью к нему, ко всем таким, как он, к чистому паркетному полу, к лепнине под потолками, к почерневшим старинным портретам, видневшимся через открытые двери залы; к тому, что в доме не пахнет прелыми портянками, махоркой и мокрыми шинелями, что за окном дома ухоженный яблоневый сад с уютной беседкой, что мужчина, стоящий перед ней, никогда, даже в мыслях, не называл женщину непотребными словами, кои она еще в детстве наслышалась предостаточно.

По спине мужчины пробежали холодные противные мурашки, но он быстро овладел собой, выпрямился и уже спокойно смотрел в глаза Красной Комиссарше. И она, распаляясь в своей ненависти и почти захлебываясь ею, увидела в его взгляде, что он догадался о ее ненависти к добру и красоте, к Божественному началу в человеке, что ее цель — уничтожить это Божественное начало, унизить его и растоптать. Еще она увидела, что с ним и ему подобными этого у нее не получится; что этот Пыхачев ее не боится и, более того, презирает как женщину, у которой никогда не будет ни большого счастья, ни настоящей любви, — ну, разве что пьяный в стельку матрос, руководствуясь доктриной «нет плохих баб — есть мало водки», зажмет ее где-нибудь в темноте возле мусорных баков или в вонючем сортире и сделает с ней то, что не принесет ей ни сласти, ни сколь-нибудь прочувствованной радости.

Обоих из задумчивости вывел возглас солдата:

— Во, нашел!

Красная Комиссарша обернулась на возглас и увидела в руках красногвардейца старую коллекционную саблю.

— Прямо на стене висела!

Она снова обернулась и посмотрела на мужчину, ожидая оправданий. Но он молчал. Только в глазах прыгали искорки презрительной насмешки.

— Возьмите его, — бросила она солдатам и, не оглядываясь, пошла к выходу.

Во дворе она подождала, когда красноармейцы выведут арестованного, подошла к нему и почти в упор выстрелила в живот. Когда он упал, она добила его, как учили ее старшие товарищи из дома Набокова, выстрелом в голову.

К Савинскому она пришла, когда часы показывали полночь без нескольких минут.

— Я к вам за контрреволюционеркой, — без всяческих предисловий заявила она.

— Идемте, — коротко произнес Николай Иванович.

Они прошли в арестантскую, где кроме Елизаветы находились еще две молодые женщины. На деревянной нестроганой кушетке, подложив под голову ладошки и по-детски поджав к животу ноги, лежала, повернувшись к стене, Лиза.

— Встать! — гаркнула Красная Комиссарша, заставив невольно вздрогнуть стоявшего рядом Савинского.

Женщины, поправляя платья, мгновенно повиновались, Елизавета лишь нехотя повернула голову.

— Я кому сказала, встать! — прожигая Лизу глазами, крикнула уже с истерическими нотками в голосе Красная Комиссарша.

— Это вы мне? — удивленно произнесла Елизавета.

— Тебе!

О, с каким бы наслаждением она шлепнула эту красивенькую дамочку, медленно и столь грациозно поднявшуюся с кушетки и спокойно смотрящую ей прямо в глаза. Ее рука даже инстинктивно потянулась к револьверу.

Но нет, нельзя. Она должна привести ее к Брауде. Ничего, когда эту красотку приговорят к высшей мере социальной справедливости, она попросит, чтобы привести приговор в исполнение поручили ей. И тогда уж!..

— Следуй за мной, — отрывисто приказала Лизавете Красная Комиссарша и вышла из арестантской.

Она пошла вперед, не оглядываясь, а Лиза очутилась между двумя конвоирами-красноармейцами. Так они вышли из милицейского управления, шли по городу, так вошли в здание Губчека.

— Благодарю вас, — сказала Вероника Ароновна, принимая арестованную и оглядывая ее с головы до ног.

«Хорошенькая», — подумалось ей, и настроение мгновенно испортилось. Сама Брауде была из тех, кого называют «ни рыба ни мясо». Лицо заурядное. Ноги, увы, далеко не изящные: короткие и толстенькие. Грудь как у девицы-подростка, едва наметившаяся. Про такие говорят — прыщики. Талии почти нет, а зад — если не главная, то отнюдь немаловажная деталь из перечня женских прелестей — почти плоский и взоры противоположного пола абсолютно не привлекающий. Вот глаза да, выразительные, черные, с поволокой и весьма привлекательные. Ну, еще, может быть, волосы. Черные, как воронье крыло, вьющиеся, густые. Впрочем, что такое волосы по сравнению с ножками и попкой? Скорее малозначащая деталь, не более. Правда, вниманием мужчин она никогда не была обделена, но оно было более дружеским, нежели любовным. По дружбе, собственно, и случались у нее соития и с Гиршей Олькеницким, и с Костей Шнуровским, и с Людвигом Бакинским, и с Дризо-Каменским, да и с прочими членами социал-демократического кружка, а потом и комитета РСДРП (б). Ведь всем им было некогда, а потребность в женщине иногда вспыхивала нежданно, вот под руку, вернее, под иную, определяющую мужской пол часть тела и попадала бывшая всегда рядом Вероника Брауде. А что, всем хорошо, к тому же на то и друзья, чтобы помогать друг дружке в затруднительную минуту. Арестантка же, без сомнения, никогда и никому не отдавалась без любви, а это значило, что это чувство она познала, ежели не пребывала в нем и по сей день.

У Вероники Ароновны неприятно кольнуло в левой стороне груди. Да, Вероника Ароновна завидовала. А когда такое чувствование гложет душу и сердце, хорошему настроению места нет.

— Что с Пыхачевым? — как бы вскользь спросила Брауде.

— У него было обнаружено оружие, — посмотрела Веронике Ароновне прямо в глаза Красная Комиссарша. Спокойно и бесстрастно.

— И?

— При аресте он оказал сопротивление, — не моргнув глазом, соврала Красная Комиссарша, — и был убит.

— Утром напишите рапорт и принесите мне, — приказала Брауде сухо. — Вы свободны.

Когда Красная Комиссарша покинула кабинет Брауде, Вероника Ароновна записала в толстую тетрадь имя и адрес проживания Лизаветы и произнесла:

— Идемте, вас хочет видеть Мартин Янович.

* * *

Председатель Казанской Губернской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем Мартин Янович Лацис занимал бывшую библиотеку в доме Набокова, которая до того служила кабинетом Гирше Олькеницкому. В отличие от практика Олькеницкого Мартин Янович был еще и теоретиком красного террора и в одной из своих работ без всяких обиняков писал, что «Чрезвычайная комиссия врага не судит, а разит». Ну, а как до практика, до него было далеко даже Гирше Шмулевичу с его «расстрельными» грузовиками. Любое подозрение в неприятии Советской власти каралось новым председателем Губернской Чрезвычайной комиссии «высшей мерой социальной защиты». Более того, Лацис считал «высшую меру» вполне приемлемой в качестве «предупредительной меры» и в случаях, когда человек только может в силу своей социальной принадлежности сочувствовать врагам революции.

Мартин Янович Лацис, он же Мартын Иванович, настоящее имя которого было Ян Фридрихович Судрабс, справил свое двадцатидевятилетие в декабре прошлого года. Сын батрака Резенбекской волости Веденского уезда Лифляндской губернии, яро ненавидевший как богачей, так и всех русских, он после окончания приходского училища подался в революционеры и освободители Лифляндии от царских узурпаторов-сатрапов. В шестнадцать лет он уже состоял в членах социал-демократической организации Латышского края, а в семнадцать являлся пропагандистом Рижского комитета партии и ЦК СДЛК. С винтовкой в руках юноша Ян Судрабс принимал участие в Первой русской революции и с удовольствием громил и сжигал дворянские усадьбы Голицыных, Долгоруких и Ржевских.

Когда революция задохнулась, вроде взялся за ум, сдал экзамен на учителя и преподавал в приходском училище. Потом решил продолжить учебу в Москве, куда приехал летом 1912 года. Какое-то время учился в Народном университете Шанявского. Через три года он, с новым конспиративным именем Мартын Иванович Лацис, уже входил в Московский комитет РСДРП как руководитель латышской группы революционеров.

В пятнадцатом году по наводке одного из агентов охранки, пробравшегося в Московский комитет партии, Лацис был арестован и сослан в Иркутскую губернию «за противуправительственную агитацию». Через год бежал, приехал в Питер и сразу же был введен в Петроградский комитет РСДРП как проверенный партийный функционер и целиком и полностью по-большевистски настроенный на социалистическую революцию товарищ.

После Буржуазного Февраля Мартын Иванович стал руководителем Выборгского райкома РСДРП и одним из организаторов Красной гвардии.

Был он и делегатом Апрельской Всероссийской конференции РСДРП (б), и 6-го съезда РСДРП (б), и членом Петроградского комитета РСДРП (б), а еще весьма деятельно готовил вооруженное восстание в Петрограде, которое и случилось 25 октября 1917 года.

Мартын Иванович неустанно боролся против врагов революции, что было замечено головкой РСДРП (б) и Совнаркомом. Менее чем через месяц он принял предложение Совета Народных Комиссаров стать членом коллегии Всероссийской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем, а через полгода возглавил отдел ВЧК по борьбе с контрреволюцией.

В июле, получив пост председателя Военного трибунала, принял и должность председателя Казанской Губчека и стал членом Реввоенсовета Восточного фронта, штаб которого находился в Казани в нумерах купца Щетинкина. Он вообще был идеальный служака и безотказный исполнитель. Случись ему оказаться на стороне белых, он так же верой и правдой служил бы своим хозяевам и безжалостно уничтожал врагов антибольшевистского движения. Лишь бы это были русские…

Когда Вероника Ароновна ввела Лизавету в кабинет и в нее уперся взглядом его хозяин, Лиза буквально почувствовала холод. Небольшие бесцветные глаза-льдинки председателя Губернской ЧК смотрели на нее и будто сквозь нее. Встречаться с таким взглядом очень не хотелось. Так продолжалось, верно, с половину минуты. Потом Лацис отвел взгляд и металлическим, без всякого выражения голосом сказал Брауде:

— Отправить в арестантскую.

В подвал Набоковского дома надо было спускаться со двора. Двое латышей — теперь прибалты вместо прежних китайцев, наводнивших Казань при коменданте города краскоме Куне, исполняли роли охранников и надзирателей — буквально столкнули Лизавету по ступеням, и она, чтобы не упасть, сбежала по ним до самых дверей «арестантской». Клацнул засов отворяемой двери, и на Лизу пахнуло хлевом, потом и мочой. Двери закрылись, и сразу стало темно. Потом, когда глаза привыкли к свету, падавшему из двух оконцев, она увидела, что на пуках гнилой соломы плотно сидят люди и ступить ей просто некуда. Около дверей стоял большой металлический жбан с погнутой крышкой — параша.

Вскоре двери с лязгом открылись, и в проем просунулась приплюснутая голова с белесыми глазами без ресниц и бровей, выскочившим вперед подбородком и выпущенными из-под фуражки волосами цвета грязной соломы. Коверкая русские слова, голова сказала:

— Пыфший кенерал Марков и пыфший полкофник Прокнаефский, на фыхот.

С пола поднялся пожилой седой мужчина и молча пошел к двери. Следом за ним двинулся другой, помоложе. Проходя мимо Лизы, он поднял голову, и взгляды их встретились.

— Вы? — вскинул брови мужчина и остановился. — Почему вы здесь, зачем?

— Михаил Васильевич? — промолвила Лиза, во все глаза глядя на бывшего знакомца. — Прогнаевский? Куда это вас?

— Туда, — посмотрел в потолок Прогнаевский.

— Ну, чего фстал? Пошел фперет! — гнусаво приказал конвойный латыш, сверля белесыми глазами Лизавету. Михаил Васильевич криво улыбнулся и прошептал:

— Держитесь, Лиза. Скоро все кончится.

Дойдя до двери, он оглянулся, кивнул ей прощально головой и шагнул за порог.

— Ну, садись, чего стоишь, — услышала она женский голос. — Эти двое уже больше сюда не вернутся. Занимай вот место генерала.

Лизавета, осторожно обходя сидящих, села на освободившееся место около холодной каменной стены недалеко от говорившей женщины. Прямо над ее головой было выцарапано:

Люба, Настенька, благословляю, люблю, простите.

В углу, около небольшого оконца, растеклось написанное, очевидно, кровью:

Прощай, милая Поля, нас убивают всех по одиночке.

Пусть Славик помнит о смерти отца.

— Куда их повели? — задала женщине мучивший ее вопрос Лизавета.

— Как куда? — удивленно и как-то странно, с опаской и одновременно с жалостью, как смотрят на не очень здоровых умом людей, глянула на нее женщина. — Казнить их повели, куда еще.

Лиза побледнела и обмякла, будто ее кости сделались мягкими, как воск.

— Что, страшно? — спросила женщина теперь уже с нотками участия в голосе.

Елизавета не успела ответить: два выстрела со стороны Набоковских конюшен, раздавшихся по ночному времени слишком громко, заставили ее вздрогнуть. Потом прозвучало еще два выстрела.

— Все, — выдохнула женщина.

— Изверги, — громко сказал профессорского вида мужчина и нервно закурил папиросу.

Залопотали по-своему татары, сидевшие кучкой в противоположном углу, зашептал молитву священник-протоиерей, громко всхлипнула старушка-акушерка. Какой-то здоровенный мужик с купецкой бородой на два раствора сильно ударил в стену кулаком, разбив в кровь пальцы. А потом в подвале надолго повисла замогильная тишина.

Ближе к утру к ним втолкнули двух молодых людей в гимназических мундирах. Юноши устроились у двери, беспрерывно курили и громко шептались, обсуждая меж собой различные планы побега.

— Надо попроситься в нужник и дать деру, — настаивал на своем один, выпуская носом папиросный дым.

— Они не пустят, — не соглашался второй, указывая на парашу. — Вот тебе нужник.

— Я что, должен прилюдно справлять нужду, что ли? — кипятился первый гимназист.

— Для этого параша здесь и стоит, — пытался образумить первого второй.

Затем увели еще троих. Часа через полтора двое из них вернулись. Оказывается, их водили на допрос к следователям. Один из них держался за ребра, под заплывшим глазом другого алел огромный синячище. Он громко ругался матом и обещал «еще посчитаться» с каким-то «сукой и мерзавцем Херувимовым».

Лизавету вызвали на допрос уже наступившим утром.

Глава 12. ШИФР СЕЙФА

— Саквояж! — тихо произнес Савелий, стараясь не встречаться взглядом с подельниками.

Мамай подошел и подал хозяину саквояж.

Родионов поставил его на пол, присел на корточки и щелкнул замочком. Затем достал небольшую отвертку, выпрямился и стал выкручивать винты замочного щитка.

Когда щиток был снят, Савелий стал попеременно нажимать все кнопки с цифрами, внимательно наблюдая, как металлический стержень, крепившийся к кнопке, плавно уходит в отверстие в стене. Когда он нажал на цифру 7, где-то в глубине отверстия послышался едва различимый щелчок, и на мгновение вспыхнула искра. Савелий удовлетворенно хмыкнул и выцарапал на стене отверткой цифру 7.

— Гриша, — позвал он электрического специалиста и плавильного мастера.

Когда тот подошел, Родионов снова нажал на кнопку с цифрой 7. И опять послышался легкий щелчок, и в глубине отверстия вспыхнула искра.

— Ну, что скажешь? — спросил мастера Савелий.

— Скажу, что это электрический замок с набором цифр, при нажатии которых в определенном порядке замыкается электрическая цепь, после чего он открывается и включается механизм, то есть электрический двигатель, он-то и перемещает стену.

— Мы сможем включить этот мотор? — с надеждой посмотрел на Гришу Родионов.

— Ну почему не сможем, сможем, — ответил электрический мастер и, достав из пачки папиросу, принялся ее разминать. — Но это ничего не даст, пока замок не будет открыт. Он не позволит перемещаться стене, и двигатель просто сгорит.

— Значит, замок надобно открыть в любом случае, — скорее самому себе сказал Савелий. — А что ты скажешь насчет этого? — спросил он и снова нажал на кнопку с цифрой 7. И опять в глубине отверстия, куда плавно ушел стержень, послышался едва уловимый щелчок, и вспыхнула искорка.

— Скажу так, что одна из цифр кода нам известна, — ответил электрический мастер, закуривая. — Там, — он постучал костяшками худых тонких пальцев по стене, — просто ослабло крепление, и когда шток входит в соприкосновение с проводником и замыкает электрическую цепь, то возникает искра и раздается характерный щелчок.

— Я тоже так думаю, — согласился с Григорием Ивановичем Родионов. — Значит, нам просто надо найти еще пять цифр, которые при нажатии тоже замыкают электрическую цепь. Но для этого мне понадобится…

— Тестер, — продолжил за Савелия электрический специалист Гриша, доставая из внутреннего кармана пиджака прибор, чем-то похожий на большие наручные часы с одной-единственной стрелкой и двумя отходящими от его корпуса проволочками, оголенными на концах. — Я зову этот прибор тестер.

— Ты просто маг и волшебник, — усмехнулся Родионов.

— Нет, просто я — профессионал, — абсолютно серьезно ответил электрический мастер, выпустив при этом колечко дыма. — Значит, так: я буду присоединять контакты тестера к штокам кнопок, а вы попеременно нажимать на цифры и следить за показаниями прибора. Отклонение на нем стрелки от нулевого значения будет значить, что нужная цифра нами найдена. С какой цифры начнем?

— С единицы, — не раздумывая ответил Савелий.

Гриша недолго повозился с проволочками своего прибора, кивнул.

Родионов нажал на единицу. Стрелка прибора качнулась в сторону и замерла недалеко от нулевого значения.

— Есть! — сказал он и нацарапал на стене рядом с семеркой цифру один.

— Что теперь? — спросил электрический специалист Гриша.

— Давай будем проверять по порядку: два, три, четыре… — предложил Савелий.

При нажатии на кнопки с цифрами 2 и 3 стрелка прибора осталась на месте.

— Давай четверку, — нетерпеливо произнес Савелий Николаевич.

Григорий Иванович повозился с проводками.

— Жмите.

Савелий нажал на кнопку с цифрой 4.

Стрелка прибора скакнула вправо, и Родионов рядом с цифрой 1 нацарапал цифру 4.

— Есть четыре!

Пятерка прошла мимо.

— Есть шесть! — громко сказал Савелий, когда при нажатии на эту цифру скакнула с места стрелка прибора.

Следующими цифрами кода оказались девятка и ноль.

— Все, — выдохнул Савелий, глядя на стенку, где было нацарапано 714690. — Спасибо, Гриша.

Электрический мастер хмыкнул и, покуривая, отошел в сторонку.

Савелий Николаевич Родионов, вор-медвежатник всея Руси, ныне Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, непревзойденный мастер по вскрытиям сейфов и несгораемых касс поиграл пальцами и стал аккуратно нажимать на кнопки электрического замка: 7, 1, 4, 6, 9, 0.

Затем отступил на шаг в сторону.

Стена стояла мертво и не сдвинулась ни на дюйм.

Он посмотрел на наручные часы. Стрелки хронометра показывали без десяти три.

* * *

Сложно устроена эта штука, что зовется жизнью. Кажется, ты уже поймал удачу за хвост, ухватился крепко, а проходит мгновение, и в руках у тебя ни перышка, и приходится начинать все сначала.

Вот вроде бы ты снова ухватился ей за хвост, еще чуток, и она вся в твоих руках. Ан нет. Не дается! Руки твои хватают воздух, а птица-удача продолжает парить в небесах, дразнит синим крылом, и тебе ее не достать.

Опускаются руки, и приходит сомнение в возможности поймать удачу или даже приблизиться к ней, а вслед за этим сомнением обычно является поражение. Ибо если сомневаешься, что победишь, тогда обязательно проиграешь.

А кое-кого из племени человеческого неудачи только подхлестывают к дальнейшим действиям. Мобилизуют на дальнейшую борьбу. Заставляют сконцентрировать силы. Удвоить их и утроить. Савелий Николаевич Родионов был из таковых.

— Сергей, Леонид Петрович, — обратился Савелий к одному из боевиков и химику-адъюнкту. — Поскольку мы здесь немного вынуждены задержаться, проверьте, пожалуйста, как чувствуют себя революционные солдаты. И ежели кто-либо из них находится на пути к пробуждению, сделайте так, чтобы они поспали еще часика три-четыре.

— Понято, — ответил за себя и боевика химик-адъюнкт, вешая через плечо сумку с шашками, начиненными усыпляющим порошком.

Когда они ушли, Родионов произнес:

— Ладно, поглядим.

И стиснул зубы.

Затем обернулся к нацарапанным на стене цифрам и стал нажимать кнопки цифрового замка: 7, 4, 1, 6, 9, 0.

Стена не двигалась.

Следующим набором цифр был 761490. Затем 791460. Потом 701469. Дальше 174690.

Ничего не происходило.

147690. Опять не то. 167490. Нет. 197460. Мимо…

Вернулись Леонид Петрович с Сергеем, тихо присели у стены, наблюдая за действиями своего шефа.

Большая стрелка наручных часов Савелия Николаевича уже крепко перевалила за три часа пополуночи.

107469, 471690, 417690, 461790…

Стена не двигалась.

Савелий перестал нажимать на цифры, задумался.

Какой набор цифр мог придумать этот старый хрыч-хранитель Густав Густавович?

Да какой угодно.

А может, у него есть все же какая-то система при смене цифрового кода?

Савелий стал рассуждать, ставя себя на место старика.

Стало быть, код был 7, 1, 4, 6, 9, 0. Может, старик поменял его, просто переставив цифры в обратном порядке?

Савелий набрал 0, 9, 6, 4, 1, 7.

Стена и не подумала сдвинуться.

Хорошо. Может, он заменил цифры вторую на первую?

Родионов снова стал нажимать кнопки: 1, 7, 6, 4, 0, 9. Ему показалось, что где-то внизу, наверное, в подвале, словно бы завелся мощный двигатель. Электрический мастер тоже это услышал и подошел ближе.

«Так, так, — быстро подумал Савелий. — Кажется, я на верном пути».

Почти машинально, даже не объяснив себе, почему он именно в таком порядке нажимает кнопки, Родионов заменил цифры в коде в следующем порядке: вторую на первую, третью на первую и снова вторую на первую — 179406.

В подвале зашумело громче, стена дрогнула и поползла вбок, словно складывающаяся ширма.

— Ура! — не удержавшись, воскликнул адъюнкт.

Все столпились возле отъезжающей стены. А когда она скрылась в нише, их взору предстало то, что вполне могло свести с ума легко впечатлительного человека. Правда, таковых среди них не было…

Глава 13. ДЕЛО РОДИОНОВА

ОФИЦИАЛЬНОЕ СООБЩЕНИЕ

ШТАБА ВОСТОЧНОГО ФРОНТА 24 июля (6 августа) 1918 г.

Вчера жители Казани могли слышать орудийную канонаду со стороны Нижняго Услона. По городу поползли слухи, что Казань будет в скоре взята контрреволюционными чехословаками и так называемой Народной Армией полковника Каппеля .

Все это белогвардейская пропаганда. Красная Армия на сегодняшний день сильна, как никогда, и никаким чехословакам и каппелевцам ее никогда не взять.

Части Красной Армии теснят врага по всем фронтам. Час полной победы близок.

Главком Восточного фронта Вацетис.

Член реввоенсовета фронта Данишевский.

Нач. штаба фронта Майгур.

Старший следователь Казанской Губернской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем товарищ Херувимов отложил газету и перевел взгляд в окно. Рассвет уже полностью вошел в свои права, и день обещался быть солнечным и теплым. Таким же, как тогда, ровно девять лет назад, когда, схватив неведомым образом жесточайшую простуду, он, пристав Тверской части Первопрестольной, исправляющий должность второго полицмейстера Москвы, докладывал обер-полицмейстеру о встрече Савелия Родионова с подданным Северо-Американских Соединенных Штатов господином Берком Гендлером, заказавшим медвежатнику (как это стало известно позже) выкрасть из банка в Казани корону императрицы Екатерины Великой.

В тот день перед надворным советником Херувимовым во всем своем волнительном очаровании открывались радужные перспективы. «Исправляющий обязанности московского полицмейстера» приятно ласкало слух и звучало очень весомо. А что: сегодня «исправляющий обязанности», а завтра — полицмейстер со всеми вытекающими отсюда последствиями: казенная квартира, жалованье на целую треть выше прежнего и чин коллежского советника, что соответствует чину армейского полковника. Полковник! Эдак и до генерала рукой подать! Надлежало только проявить себя в громком деле. Показать, что лучшего полицмейстера в Москве еще не было и, скорее всего, более не будет. А для этого необходимо раскрутить это новое дельце, которое, вне всякого сомнения, затевал Родионов с этим американцем, и поймать знаменитого медвежатника за руку с поличным. Тогда чин полковника становился, несомненно, вполне достижимым, да что там полковника — генерала! К тому же и «Анна» на шею вполне светила.

А дальше… Какие перед ним открывались перспективы!

Тогда, девять лет назад, все казалось вполне реальным: и мундир обер-полицмейстера Москвы, и должность директора Департамента полиции, а затем — чем черт не шутит! — пост товарища министра внутренних дел, то есть лица, заменяющего министра во время его отсутствия или болезни.

Разрабатывать «дело Родионова» надворный советник Херувимов стал по двум версиям.

Первая была такая: бывший, как выяснилось, скупщик краденого и бывший минский мещанин Берк Аронович Гендлер (ныне американский гражданин, не бросивший своих прежних противузаконных занятий, а скорее, наоборот, изрядно преуспевший в них) приехал в Москву для того, чтобы специально встретиться с пребывающим под подозрением известным вором-медвежатником Савелием Родионовым. Дабы выкупить у него драгоценные ювелирные изделия, приобретенные означенным Родионовым неправедным путем.

— Мои агенты следуют за этим Гендлером по пятам, — завершая изложение своей версии, докладывал Херувимов обер-полицмейстеру. — Есть возможность арестовать их обоих в момент передачи драгоценностей и денег друг другу.

— И что это даст? — скептически оборвал его обер-полицмейстер. — Один покупает личные драгоценности, другой их ему продает. Ни один суд не признает их обоих в чем-либо виновными.

— Суд, может, и не признает, — согласился Херувимов, — но следствие по наличию большого количества драгоценностей и их происхождению вполне можно начать. Откуда, скажем, у господина Савелия Николаевича Родионова, нигде не служащего и высокооплачиваемых должностей никогда не занимающего, взялось бриллиантовое колье, как раз соответствующее описанию похищенного из Русско-Азиатского банка в 1903 году? Ах, он его купил? У кого, когда? На какие средства? Я думаю, его тогда можно будет прижать и доказать, что драгоценности краденые. Стало быть, в поле нашего интереса попадет и господин Гендлер как опять-таки скупщик краденого, — закончил Херувимов.

— Что же, резонно, — согласился тогда генерал.

— Еще, ваше превосходительство, есть вторая версия, — воодушевленный благосклонностью начальника, продолжал развивать свой план Херувимов. — Возможно, Гендлер приехал в Москву встретиться с Родионовым для поручения ему какого-то особо важного дела, которое выполнить может только он. И что примечательно, Родионов с женой третьего дня сели на пароход общества «Надежда» и в настоящее время держат путь в Казань. По крайней мере, как удалось выяснить моим людям, билеты они взяли именно до Казани. Надо полагать, интерес Гендлера, а теперь и Савелия Родионова находится там.

— Он что, будет в Казани брать банк? — вскинул лохматые брови генерал.

— Вероятнее всего, ваше превосходительство, — ответил Херувимов, — Гендлер, по-видимому, поручил Родионову выкрасть нечто крайне необходимое. И нарочно нашел Родионова для этого дела. Почему? Потому что сей субъект — лучший медвежатник России. Следовательно, это нечто, так нужное Гендлеру, хранится в сейфе.

— Вероятно, вы правы, — задумчиво произнес обер-полицмейстер. — А как, по-вашему, что нужно этому пройдохе Гендлеру?

— Пока не знаю, господин генерал, — честно ответил надворный советник.

Ах, если бы он был более прозорлив и смог бы догадаться, что Родионов получил заказ выкрасть корону императрицы Екатерины! Тогда, возможно, казанские сыщики были бы более расторопны и не дали бы вору-медвежатнику обвести себя вокруг пальца! Хотя он правильно наметил три казанских банка, которые могли бы заинтересовать Родионова: Волжско-Камский, Купеческий и Государственный…

Херувимов телеграфировал тогдашнему казанскому полицмейстеру Васильеву о своих соображениях и о том, что к ним прибывает король медвежатников, однако полицмейстер со своими сыскарями упустили знаменитого вора.

А потом случился первый конфуз, уже в Москве, когда Родионов с похищенной короной прибыл из Казани. Старший следователь помнил сей профессиональный прокол, будто он случился не девять лет назад, а третьего дня; и всегда, как только он вспоминал о нем, у него в крайнем неудовольствии, обиде и смущении и по сей день начинали пылать щеки и помидорно краснеть уши.

Тогда на перроне Казанского вокзала во всю мощь наяривал марши военный духовой оркестр: встречали великого князя, одного из многочисленных дядьев императора. Великий князь изволил прибывать в Первопрестольную из Нижнего Новгорода.

Первым взяли подручного и телохранителя Савелия Родионова по кличке Мамай. Однако в его вещах похищенной короны не оказалось. Савелия Родионова и его супругу намеревался арестовать сам Херувимов.

— С приездом вас, — любезно поздоровался он. — Позвольте ваш багажик?

Он кивнул бывшим с ним людям, и они в мгновение ока подхватили оба чемодана.

— И саквояжик ваш, будьте так любезны, — просто лучился доброжелательностью Херувимов.

— А санкция на досмотр наших вещей у вас имеется? — очень вежливо спросил Родионов.

— Имеется, — сахарно улыбнулся Херувимов и достал из кармана листок бумаги. — Извольте посмотреть, господин Родионов: вот разрешение, подписанное господином прокурором. Ой, — Херувимов изобразил на лице некоторый испуг, — что это? Ах, да, это же печать из прокурорской канцелярии! Вы удостоверились? Вопросы еще имеются? Ну, тогда, Савелий Николаевич, и вы, Елизавета Петровна, — он почтительно обернулся к Лизавете, — следуйте за нами.

В это время вспыхнула магнитная вспышка. Херувимов зажмурился и прошипел:

— Уберите этого.

Два человека в штатском тотчас бросились к длинному худому еврею с фотографическим аппаратом и треногой, собирающемуся сделать еще один снимок.

— Ви что дзелаете? Я — свободный художник! Ви грубейшим образом попираете мои гражданские права! Значит, вот ви как обрасчаетесь с приезжими гостями?! — завопил на весь перрон еврей. — Художника обидеть всякий может…

Фотограф, которого агенты Херувимова буквально уносили с перрона на руках, брызгал слюной, неистово брыкался и размахивал непомерно длинными руками, пытаясь отобрать у одного из агентов деревянную треногу.

Старший следователь Казанской Губернской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем товарищ Херувимов ухмыльнулся и произнес вслух, не отрывая взор от окна:

— А ведь сей «свободный художник» был, верно, не кем иным, как еще одним подручным Родионова. И похищенная из банка в Казани икона императрицы, скорее всего, находилась именно у него. А мы, не обыскав, вытолкали его с перрона…

Когда агенты отнесли прочь свободного художника и вернулись, Херувимов, глядя на супружескую пару, довольно произнес:

— Следуйте за мной.

Родионов и его жена переглянулись и двинулись вслед за ним. По бокам их и сзади шли агенты господина надворного советника.

С их приходом в кабинете начальника станции сразу стало неуютно и тесно.

— У этого ничего нет, — доложил Херувимову один из тех плотных мужчин, что брали подручного медвежатника Мамая. — Будем отпускать?

— Ни в коем случае, — бросил тогда на него недовольный взгляд надворный советник. — Покуда мы будем производить досмотр вещей господина и госпожи Родионовых, он останется здесь. Господин Шакиров был с ними в Казани и, надо полагать, принимал участие в ограблении банка, совершенном господином Родионовым.

— О каком ограблении вы говорите? — сделал удивленные глаза вор. — Нельзя же так огульно и бездоказательно обвинять честных людей в не совершенных ими поступках. Это оскорбительно, в конце концов…

— А вот это мы сейчас проверим, — перебил его Херувимов и кивнул своим людям. — Приступайте.

Первыми были досмотрены дорожные чемоданы. Кроме белья и галантерейных вещиц госпожи Родионовой, в них ничего не оказалось. Нимало не расстроенный Херувимов попросил подать ему тогда кожаный саквояж Савелия Николаевича. Он увидел, нет, скорее почувствовал, как напряглась хорошенькая супруга Родионова. Надворный советник театрально улыбнулся и, не сводя глаз с медвежатника, медленно раскрыл саквояж. Потом Херувимов перевел взгляд на содержимое саквояжа, и улыбка сползла с его лица.

Саквояж был пуст. Ну, если не считать бутылочки о-де-колона, маникюрных ножниц и пилки для ногтей, аккуратно покоящихся в кожаных кармашках.

Херувимов с силой захлопнул саквояж и впился испепеляющим взором в Родионова:

— А где?…

— Что где? — насмешливо спросил наглый вор. — А, вы, верно, спрашиваете про мои галстуки? — Он дружелюбно и широко улыбнулся. — Знаете, я не очень люблю их носить… Как-то, простите, некомфортно себя в них чувствую. Хотя, надо признать, галстук для людей образованных и просвещенных есть вещь необходимая и обязательная. Но я, — Родионов развел в стороны руки, — люблю, чтобы мою шею ничего не стесняло…

«Удавку бы тебе на шею, чтобы так стеснила, абы вывалился язык», — подумал зло Херувимов, но, конечно, вслух не произнес. Настроение его упало — хуже не придумать. А ведь удача была так близко!

Удача… Херувимов ждал ее, надеялся на нее. И вот — все полетело в тартарары. Не будет триумфального доклада обер-полицмейстеру, после которого старик произнес бы долгожданные фразы: «А не засиделись ли вы, голубчик, в исправляющих обязанности? Пора, пора становиться вам полноценным полицмейстером. Сегодня же буду ходатайствовать перед генерал-губернатором об утверждении вас в сей должности. Вы ее более чем заслужили…»

Не будет и хвалебной статьи в «Губернских ведомостях», где ушлые газетчики картинно распишут его спасителем национальной реликвии.

Не будет завистливых поздравлений сослуживцев-приставов, на кои он станет снисходительно отвечать заранее приготовленной фразой:

— Ну что вы, господа, мне просто повезло несколько больше, чем вам.

Херувимов сник, плечи опустились. Он, словно обгоревшая свеча, оплыл и потерял первоначальные формы.

— Не смею вас больше задерживать, — глядя мимо Родионова, с трудом выдавил он из себя.

— И это все? — изобразил на своем лице крайнее удивление проклятый вор.

— А что вы еще хотите? — убито произнес Херувимов.

— Ну, хотя бы извиниться за причиненные нам неудобства, — заметил ему Родионов.

— Прошу прощения за причиненные вам с супругой неудобства, — деревянно выдавил надворный советник.

— Ну что вы, не стоит извинений, — благосклонно улыбнулся Родионов, не скрывая явной насмешки в голосе. — Мы понимаем, что у вас просто такая служба. Верно, дорогая?

— Конечно, — доброжелательно произнесла его не менее наглая супруга, — мы и не думали на вас сердиться.

— Благодарю вас, — из последних сил постарался быть вежливым Херувимов. — Вы можете быть свободны. И, пожалуйста, отпустите, — он обернулся к своим помощникам и кивнул в сторону Мамая, — этого… господина.

Уши надворного советника были красными, как спелые помидоры, а щеки просто горели огнем. Конфуз был совершенно неописуемым…

Старший следователь Казанской Губернской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем товарищ Херувимов поежился и почувствовал, как его щеки начинают гореть. Он потер их ладонями, однако они продолжали наливаться алым, а память настойчиво прокручивала картинки прошлого, как аппарат синематографического театра…

А потом был разнос у обер-полицмейстера, от коего Херувимов вышел с видом покойника, которого вдруг заставили почему-то добираться до места последнего пристанища своим ходом. Несмотря на то что день стоял солнечный и для августа месяца весьма жаркий, Херувимова бил озноб, а небо вместо голубого и веселого казалось серым и унылым.

А потом исправляющий обязанности московского полицмейстера пристав Тверской части надворный советник Херувимов, так и не ставший уже никогда коллежским советником, был принужден написать прошение об отставке, и в номере восьмом «Вестника полиции» за 24 февраля 1910 года появился следующий приказ по полиции:

Ввиду удовлетворения прошения об отставке исправляющего должность втораго полицмейстера города Москвы пристава Тверской части надворнаго советника господина Херувимова и причисления его к Министерству внутренних дел НАЗНАЧИТЬ исправляющим до лжность втораго полицмейстера города Москвы бы вшего полицмейстера города Нижнего Новгорода коллежского советника господина барона А. А. Траубе, а исправляющим должность пристава Тверской части города Москвы бывшего нижегородскаго же пристава господина титулярного советника С. Н. Балабанова.

Старший следователь Казанской Губернской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем товарищ Херувимов оторвался от окна и усмехнулся. Все его жизненные неудачи, лишения и метаморфозы начались с этого Родионова. И теперь судьба подкинула ему случай поквитаться с ним сполна. Пусть не лично, а через его жену, если арестованной является именно она. Впрочем, он почти не сомневался, что так оно и обстояло в действительности. Иначе не могло и быть. Ведь есть же в жизни хоть какая-то справедливость!

Херувимов подошел к столу, взял с него колокольчик и дважды тренькнул в него. Дверь через несколько мгновений приоткрылась, и в комнату просунулась кудлатая голова красноармейца-латыша с заспанными глазами.

— Слушаю фас, тофарищ старший слетофатель.

— Елизавета Петровна Родионова, — бросил старший следователь Губернской Чрезвычайной комиссии. — Арестованную, принятую ночью от начальника милиции Савинского. Привести ко мне. Живо!

Глава 14. СГРУЖАЕМ ЗОЛОТО!

— Мама родная, — тихо произнес адъюнкт-химик и первым шагнул в блиндированное хранилище. — Пресвятая дева Мария Богородица, спаси мя и сохрани…

— Да-а, — восторженно протянул электрический мастер, и у него изо рта выпала на пол горящая папироса.

Мамай часто-часто моргал, Яким беспрестанно глотал слюну, а Серега не мог унять дрожь в коленках — это Серега-то, который не единожды попадал в такие передряги, из коих мало кто смог бы выйти живым. А он ничего, выкарабкивался. Одна из сторон его души припечаталась к полу и продолжала лежать недвижимо, истекая кровью, отдаваясь дьяволу, без какой бы то ни было возможности подняться.

— Поглядели? — нетерпеливо спросил Савелий, поглядывая на часы, большая стрелка которых приближалась к четырем. — Теперь за работу.

— Что берем в первую очередь, Савелий Николаевич? — весело спросил несостоявшийся профессор.

— Сначала мешки с монетами, — приказал Родионов. — Потом полосы и ящики со слитками.

Он обернулся к Якиму:

— Во дворе банка стоит локомотив с вагонами. Сходи, проверь, все ли ладно.

* * *

Сторож, коему надлежало охранять поезд, благополучно спал, как говорится, без задних ног. Да и чего, собственно, охранять этот паровоз с вагонами? Кому придет в голову его угонять? Да и куда, ежели железнодорожная ветка не закончена и никуда не ведет?

Поэтому, отставив в сторону старенькую берданку, пожилой уже человек, раскинув в стороны руки, лежал на кушетке в сторожке на спине и видел уже второй сон. Первый был про его соседа-полицианта, коему в девятьсот двенадцатом оторвало бомбой обе ноги. Он вместе с двумя еще такими служилыми верхами сопровождал вице-губернатора в его загородный дом на Сибирском тракте, и возле железнодорожного переезда с ними поравнялась легковая бричка с единственным седоком в поддевке и новом картузе. И нет чтобы полицианту обратить внимание на этого седока! Так ведь в этот самый момент, как его бричка поравнялась с каретой вице-губернатора, их превосходительство о чем-то спросил сопровождающего его полицейского. Тот не расслышал, подъехал ближе, и в этот-то момент малый в поддевке и картузе бросил завернутую в тряпицу бомбу. Рвануло, как опосля рассказывали сторожу, словно все силы ада вырвались наружу. Дым столбом, карета — в щепки, у вице-губернатора пять мелких ранений и вырванная осколком бомбы щека. Его возница был контужен и отлетел от кареты метров на пять-шесть, а у соседа-полицианта обеих ног как не бывало. Лошадь под ним, конечно же, убило, осколками порвав брюхо, да так сильно, что все кишки бедного животного вывалились наружу.

Ужас! Страсти-то какие, не приведи господь!

Словом, не понравился сторожу первый сон, и он решил смотреть второй, оказавшийся благостным и приятным.

На сей раз ему снилась Феврония Вонифатьевна, кухарка господ Елдыриных, столбовых дворян. А это вам не комар чихнул! У таких знаменательных господ и челядь под стать! Одни их имена чего только стоили: горничная Епихария (что правда, то правда: харя у Епихарии была еще та и походила на лицо чучела из сермяги, коих ставили в своих огородах городские мещане для отпугивания ворон и прочей птичьей сволочи); конюх Феостирикт, коего еще никто из дворовых не видел никогда трезвым; мажордом Гервасий Еварестович, которого в шутку господин отставной прапорщик Викторин Елдырин звал Хер Васий; дворовый Евстохий, зовомый их благородием отставным прапорщиком Елдыриным не иначе, как Евсто…, в общем, добавляя в самом конце уж очень срамное слово.

Словом, у столь благородных и невыразимо знаменательных дворян прислуга была столь же знаменательна.

А что была за женщина Феврония Вонифатьевна! Мечта! Сладкая конфекта! Одни только ее выдающиеся достоинства тянули не менее чем пудика на четыре, не говоря уж об остатных телесах. И познакомился банковский сторож с сей выдающейся своими частями тела женщиной тоже весьма замечательно.

Шел он как-то с Толчка, что размещался под Петропавловским собором. А на сем соборе, вернее, на соборной колокольне, на самой его маковке, часы еще времени петровского, с громким боем. Ну, и засмотрелся он на сии часы, кои вот-вот должны были вдарить свой знаменитый бой. Однако заместо боя ощутил он довольно болезненный толчок и отлетел сажени на две с половиною, будто со стеною каменною столкнулся.

Что такое?

Огляделся — баба на него смотрит, да такая, одно загляденье. Большая, дородная, пудиков на семь весу, причем, с такими выдающимися прелестями женскими, что любо-дорого посмотреть-погладить. Часы башенные на соборе — тьфу по сравнению с ней. Мелочь, внимания человеческого вовсе не достойная.

А баба тоя и говорит:

— Ты что, дескать, варежку открыл и на женщинов пёром прешь. Али не видишь, я иду?

— Извиняйте, — ответствовал сторож, — не заприметил вас как-то.

— Ну, гляди, — сказала баба и далее движение свое продолжает. Пава, одно слово.

Сторож так и остался стоять истуканом-идолищем, будто в землю врос. Уж больно эта женчина ему приглянулась. Потом оторвался-таки от земли, побег за ней, догнал.

— Извиняйте, — говорит, — еще раз за мою такую смелую настойчивость, но уж шибко больно мне знать охота, как такую примечательную во всех отношениях мадаму, как вы, звать-величать?

Зарделась мадама, глазки, с блюдце размером, опустила, ножкою в ботике (размером на две сторожевы ноги) по мостовой шкыркает.

— Так как же? — вопрошает сторож и в нетерпении любовном, что прихватывает человека разом и в самых неподходящих местах, начинает ножкою дрыгать и невесть откуда взявшуюся слюну громко сглатывать.

— А пошто вам знать, как меня зовут? — тихо спрашивает мадама, покрываясь алым румянцем, как спелый помидор. — Для каких таких целей это вам надобно, незнакомый вы человек?

— А для таких, — отвечает сторож, — что вы мне несказанно нравитесь, и я хотел бы с вами свести дружбу, чтобы, стало быть, иметь возможность с вами время от времени встречаться и знакомствие таким образом продолжить. А коль не знакомы, так давайте, стало быть, познакомимся.

— Ну, Феврония Вонифатьевна, — ответствует она.

— Славно! — восклицает сторож. — И имя у вас знатное, и сами-де вы такая славная, что сил уже никаких мущинских нетути.

Сил у сторожа уже и впрямь никаких не осталось, к тому же естество его мужеское до того разволновалось, что стало через портки вырываться наружу, выдавая свое присутствие. Неловко как-то. Особливо на улице, да к тому же днем.

Однако знакомствие состоялось, и вскоре сторож стал захаживать в камору к Февронии Вонифатьевне, конечно, когда можно было да баре в отъезде каком вне дому находились.

Жаркая была мадама. Как прижмет, бывало, так дух из тебя вон! Вот и теперь, во второй сон, виделось сторожу, как обнимает она его жарко, крепко. Слишком крепко. Он попытался было вырваться из ее объятий. Куда там! Мадама только крепче его к себе прижимает, аж дышать трудно. Попробовал пошевелиться — тоже не выходит, будто веревками опутан. Проснулся оттого, что дышать стало затруднительно, глаза открыл — глядь, и правда, опутан веревками накрепко. А в лицо эдакая бандитская морда смотрит и ухмыляется. А потом и говорит:

— Не дергайся, папаша, ежели на перо не хочешь напороться.

Ну, на перо напороться кому же охота? Поэтому сторож и присмирел.

— Ну, вот и ладно, — сказал бандит. — Коли послушным будешь, ничего с тобою, может быть, и не случится. Будешь послушным-то?

Сторож охотно закивал головой.

— Молодец, — похвалил сторожа налетчик за сообразительность. — А теперь открой рот.

Сторож послушно разинул рот, и бандюган запихнул в него кусок скомканной байковой тряпицы, пропахшей какими-то маслами.

— Носом дыши, — очень по-дружески посоветовал напоследок сторожу налетчик и был таков.

* * *

Золото сносили в вагоны молча, только сопели в две дырки да обливались потом. Мешки с монетами снесли все, затем утащили полосы и принялись за ящики. Несмотря на то что ящики были тяжелыми, как-никак почти по четыре пудика каждый, воры носили их весело и быстро: из государственных они, при попадании в руки похитителей, становились частнособственническими, а своя ноша, как известно, не тянет, особенно золотая. Даже худой и тонкий как жердь электрический мастер таскал ящики с золотыми слитками, будто весили они всего пуд. Впрочем, мужик он был жилистый и, верно, иметь дело с тяжестями ему было не привыкать.

— Давай, ребятки, давай, — подбадривал остальных Савелий, принимая от Мамая очередной ящик и взваливая его на плечо. — Еще немного — и хорош!

Когда прошло полтора часа и стрелки показали половину шестого, случилось то, чего не ожидал никто. Стена вдруг с грохотом быстро поехала обратно, словно оборвались тяжелые пружины, державшие ее. Мамай, подававший ящики, бросился было к стремительно уменьшавшемуся проему, но стена сомкнулась быстрее, и он остался внутри.

— Мамай! — крикнул Савелий уже в стену, но ответа не услышал. Лишь через мгновение изнутри хранилища раздался глухой звук.

Родионов лихорадочно бросился к цифровому замку и набрал: 179406.

Стена не двинулась с места.

Он выдохнул и медленно, в полной тишине, стал снова нажимать те же кнопки замка.

Ничего не произошло. Беда.

Савелий обернулся к замершим подельникам и тихо, едва разжимая губы, произнес:

— Старик, нам нужен старик.

Часть II. ПРОПАВШЕЕ ЗОЛОТО

Глава 15. АФЕРА

Лизу привели в комнату, где были только стол и один стул, на котором сидел и курил папиросу следователь. При ее входе он, худой и желчный, с провалившимся носом, похожий на сифилитика, демонстративно вынул из кармана револьвер и положил его на стол. Затем выпустил колечко дыма и сказал, сипло и негромко:

— Я старший следователь Губернской Чрезвычайной комиссии Херувимов. А вы Елизавета Петровна Родионова, жена небезызвестного вора-медвежатника, примкнувшего к контрреволюционному заговору. К какой белогвардейской организации вы принадлежите?

— Ни к какой, — ответила Лизавета. — Вы что-то путаете, товарищ следователь.

— Я тебе не товарищ, — прошипел ей в лицо Херувимов. — Тебе генерал Попов товарищ, правда, он уже гниет в гробу и кормит могильных червей. Ты тоже этого хочешь?

— Нет, — честно ответила Лиза и посмотрела следователю в глаза. Боже, как он изменился. Тогда, девять лет назад на Казанском вокзале, это был упитанный, довольный жизнью человек, а теперь…

— Вижу, вы меня узнали. Я вас тоже сразу узнал, — уже спокойнее произнес бывший надворный советник и криво усмехнулся. — Чего не скажешь о вас. Мы ведь встречались с вами девять лет назад, не правда ли?

— Простите, това… гражданин следователь, что-то не припомню, — медленно, будто безуспешно копаясь в памяти, произнесла Лизавета, стараясь подпустить в глаза дымку воспоминаний.

— Не врать! — взорвался вдруг Херувимов, хлопнув по столу похожей на куриную лапку ладонью. — Не врать мне.

Он глубоко затянулся и посмотрел на Лизу пустыми глазами без бровей.

— Что, я сильно изменился с тех пор, да? Причем в худшую сторону. Впрочем, можете не говорить, я и сам это знаю. Что поделаешь, пришлось лечиться по способу нобелевского лауреата профессора Эрлиха закодированным лекарством № 606. А вас время не берет. Вы все такая же очаровательная. Молчите… А ведь все неприятное, что случилось в моей судьбе, благодаря вам, Елизавета Петровна, — Херувимов снова глубоко затянулся папиросой, — и благодаря вашему знаменитому муженьку.

Он помрачнел, и память его, больная и не дающая ему покоя, вновь вернула его в события прошлых лет.

* * *

Ах, если бы он не поддался тогда, летом девятьсот десятого на эту аферу с кладом новгородских пиратов-ушкуйников! Тогда бы, без сомнения, все могло бы в его жизни пойти по-другому, ведь хотел же он свои сбережения вложить в верное дело по добыче бакинской нефти. И стал бы он богатеньким господином, сколотил бы к девятьсот семнадцатому году изрядный капиталец и после Красного Октября — прощай, немытая Россия! — свалил бы куда подальше, пусть даже в тот же Константинополь или Шанхай. И жил бы и по сей день припеваючи, и не натерпелся бы столько всего, и не заболел бы этой страшной болезнью — сифилисом от той гадской шлюхи, затащившей его в третьеразрядный бордель, и не служил бы у этих хамов-большевиков, и не…

Однако планида у каждого, живущего на этой земле, только своя собственная. К кому-то она благоволит, ведет по жизни за ручку, лелеет, оберегает и стелет, когда надо, соломки, чтобы не так больно было падать, а кого-то вниманием своим не балует и не жалует, а паче и вовсе злой мачехой выказывается. Как, например, к нему…

Все началось с того, что приехал железкой в Первопрестольный град Москву ясным июньским утром тысяча девятьсот десятого года некий плотный молодой человек в добротном костюме английского сукна, при усах и аккуратно подстриженной бородке. Он огляделся, взял извозчика и велел ехать на Малую Дмитровку.

— Меблированные комнаты Самарцевой, — небрежно бросил он вознице.

В меблирашках он снял лучшую комнату с трехразовым столованием, ибо предпочитал домашнюю пищу ресторанной. Поскольку время было уже обеденное, приезжий спустился в столовую, попросил принести газеты и заказал себе ушицы с гренками, шниц по-венски и полубутылку благородного «Бордо». По всему было видно, что у молодого человека имеется вкус и водятся кое-какие деньжата.

Откушав, приезжий с удовольствием закурил папиросу с золотым ободком и принялся неторопливо листать газеты. Предпочтение он отдавал тем, где было много разного рода рекламных объявлений.

ЩЕТКИ

Зубныя, головныя, платяныя, ногтяныя, сапожныя и проч., всевозможные гребни и расчески в БОЛЬШОМЪ ВЫБОРЕ предлагают

АПТЕКАРСКИЕ МАГАЗИНЫ Г. В. МАЙЗЕЛЬСЪ

МАГАЗИНЫ

1-й: Заовражная ул., д. Галкина, Телефонъ № 4260

2-й: Горчаков пер., д. Жадиной, близ церкви

Богоявления.

Молодой человек курил и неспешно листал газеты, время от времени что-то помечая в памятной книжке.

НОВЕЙШIЯ СПИРТОВЫЯ КУХНИ

получены в магазине

Т — ВА ГУТМАНЪ

Гостинодворская ул., д. № 5 Приезжий гость вял другую газету.

ЗУБНОЙ ВРАЧЪ

Елена Мовшович

Принимает больных ежедневно с 10 ч. утра до 6 час. вечера.

Искусственные зубы.

Никольские номера, № 1-й.

ЖЕНЩИНА ВРАЧЪ

Надель-Пружанская ежедневно принимаетъ больных по женскимъ болезням отъ 9 до 10 утра и отъ 4 до 6 час. вечера.

Тверской бульваръ, д. Беркут-Соколовского.

Молодой человек покачал головой и перевернул страницу.

Мебельный магазинъ, столярно и обойно-драпировочныя мастерскiя.

К. И. МАЛЬМБЕРГА

ПЕРЕВЕДЕНЫ к Никитским воротам, д. Щербаковой.

Большой выбор мебели. Цены умеренныя.

Молодой человек опять сделал какие-то пометки в своей памятной книжке с серебряным переплетом и принялся читать дальше.

ЗУБНОЙ ВРАЧЪ

О.И. НУДЕЛЬ

Принимает больных ежедневно от 10 ч. утра до 6 ч. вечера.

Искусственные зубы.

NN Италия, № 24.

Магазинъ Е. Н. Остерманъ.

Москва, Большая Мещанская ул., собственный дом.

Предлагает большой выбор:

Модели 1910 года.

ВЕЛОСИПЕДОВ и принадлежностей для них фабрики.

Акц. Общества.

«Зейдель Науман» и А. Лейтнеръ и К-о.

Прейскуранты высылаются по требованiю.

Допускается разсрочка платежа.

Молодой человек снова сделал пометки в памятную книжку, а следующее объявление записал полностью.

Все новости.

ЛЕТНЯГО СЕЗОНА

Модели шляп, сакъ-жакеты.

Последняя новинка сезона фасон «Люкенсъ», получены в магазине Н. Н. Пфаферлингъ.

В собственном доме.

Колоссальный выбор шляпъ, модели французскихъ, варшавскихъ фабрикъ. Богатый выборъ цветовъ, лентъ и перьевъ. Прiем заказовъ и переделки, изящная работа. Цены гораздо дешевле другихъ магазиновъ. Готовые жакеты, саки, блузки; для заказовъ солидный выборъ матерiи.

Дешево продается готовое мужское платье; для заказов лучшiя матерiи. Цены дешевыя.

Готовый къ услугамъ ПФАФЕРЛИНГЪ

P.S. Покупатель, купившiй платье и шляпу, пользуется скидкой 10 %.

Молодой человек спросил себе кофею, выкурил еще папиросу, потом сложил аккуратно газеты и пошел осматривать город. В это время Ной Нахманович Пфаферлинг (бывший портной, весьма быстро сколотивший хороший капитал скупкой и перепродажей краденых драгоценностей и открывший в не так давно приобретенном доме на одной из центральных улиц Москвы магазин тканей и готовой одежды, ставший модным у городской элиты) медленно выговаривал, снисходительно поглядывая на юношу в крохотном котелке и плотно облегающем фигуру пиджаке поверх атласного жилета, отделяя одно слово от другого многозначительной паузой:

— Ты, Срулик, еще слишком… молод, чтобы заниматься такими… коммерческими операциями. Попробуй вначале что-нибудь попроще, — в его голосе послышались ласковые интонации.

— Что же? — покрываясь пунцовым румянцем, спросил юный собеседник.

— Существует, и это тебе, конечно, известно, такое заведение, как ломбард…

— Но, дядя…

— Не перебивай… меня, Срулик… Так вот: в это заведение люди несут всякие хорошие вещи, на время, и получают за них деньги, тоже таки на время. И заметь, Срулик… человек, заложивший вещь в ломбард, получает за нее только часть… ее стоимости. Ему выдается квитанция, по которой вещь, заложенная в ломбард, может им быть получена обратно, если он, конечно, вернет деньги.

— Все это я знаю, дядя.

— Я знаю, что ты знаешь, Срулик, но дослушай меня таки до конца… Итак, подходит срок выкупа заложенной вещи. Но у человека нет денег, чтобы выкупить ее. Глупый человек просрочит срок выкупа, и его заложенная вещь станет собственностью держателя ломбарда. Умный человек, чувствуя, что ему не выкупить заложенную вещь, чтобы хоть частично компенсировать свои потери, продаст квитанцию другому, заинтересованному в этом лицу. И заинтересованное лицо идет в ломбард, предъявляет квитанцию и… выкупает заложенную вещь за цену, которая часто… намного ниже реальной стоимости вещи. А затем, он продает эту вещь за ее настоящую цену и остается с наваром, который, заметь, ему… ничего не стоил. Понял, о чем я говорю, Срулик?

— Понял, — заулыбался тот. — А еще есть такие люди, которые, закладывая вещь, и не думают ее выкупать…

— Такие вещи очень часто, как это тебе сказать… вещи ворованные, Срулик. Но я вижу, что ты, Срулик, меня… очень хорошо понял…

Дверной колокольчик звякнул дважды. Это значило, что в магазин, открыв и закрыв за собой дверь, вошел посетитель. Ной Нахманович глянул в зал из своей конторки с зеркальным стеклом (такие стекла стали модными в последнее время даже у частных домовладельцев: изнутри в окно все видно, а с улицы — ничего, кроме собственного отражения) и увидел, что его приказчик беседует с плотным молодым человеком при усах и симпатичной бородке, в прекрасном костюме английского сукна. Клиент, вошедший в магазин, был, несомненно, состоятельным, а таких господ Ной Нахманович предпочитал обслуживать лично.

И клиенту приятно, и ему в пользу.

— Так ты все понял, Срулик? — снова спросил Пфаферлинг, поднимаясь со своего места.

— Да, все понял, дядя.

— Ну, ступай тогда, Срулик. И передавай мои добрые пожелания тете Аде…

Ной Нахманович вышел к молодому человеку, широко улыбаясь.

— Свободен, — сказал он приказчику, не поворачивая в его сторону головы, и тот немедленно ретировался. — Чем могу служить?

— Мне нужен костюм и шляпа, — несколько смущаясь, произнес молодой человек с легким малоросским акцентом.

— На вас превосходный костюм, — сказал Пфаферлинг и слегка тронул рукав пиджака, что был на молодом человеке. — Шили или покупали готовый?

— Шил, — ответил молодой человек. — Видите ли, у меня фигура не очень… стандартная.

— Ну что вы, — рассмеялся Ной Нахманович. — Фигура как фигура.

— Спасибо, — мягко улыбнулся молодой человек.

— Итак, — Пфаферлинг сделал жест, будто собирался заключить молодого человека в свои объятья. — Костюм вы желаете купить готовый или будете шить? У нас, заметьте, лучшие материи в городе. И лучшие модели шляп. Кстати, если вы приобретете костюм и шляпу, то заслужите и право на скидку в десять процентов. Такого, поверьте мне, молодой человек, больше нигде нет.

— В Париже, — промолвил его собеседник.

— Что? — не понял Ной Нахманович.

— В Париже и Берлине тоже дают такую скидку, — смущаясь, сказал молодой человек.

— Что вы говорите? — удивленно вскинул брови Пфаферлинг. — А вы, стало быть, бывали в Париже и Берлине?

— Бывал, — опять немного смущаясь, ответил молодой человек. — По долгу службы.

— А где вы служите, если не секрет, конечно? — вежливо поинтересовался Ной Нахманович.

— Я доверенный одного частного лица.

— И в нашем городе тоже по делу?

— Именно, — согласно кивнул молодой человек. — Для того мне, собственно, и нужен еще один хороший костюм.

— И шляпа, — мягко улыбнулся Пфаферлинг.

— И шляпа, — рассеянно повторил молодой человек. — Видите ли, в поезде у меня украли багаж с моим платьем, поэтому… Ну, слава богу, все деньги целы, — и он достал из нагрудного кармана пиджака пузатенький бумажник, едва не выскочивший из его неуверенных рук.

— Да, — сочувственно произнес Пфаферлинг, удивляясь про себя, как такого растяпу не обобрали в поезде до нитки. — Времена нынче такие, что ухо держи востро…

Он ушел за прилавок и вернулся с двумя костюмами и несколькими шляпами.

— Вот, — сказал Ной Нахманович. — Ваш размер и лучшее, что у нас есть. Примерочная там.

Молодой человек отсутствовал недолго. Из примерочной он вышел в новом костюме, сидевшем на нем, как влитой, и модной фетровой шляпе, делавшей его старше и солидней.

— Как это вам так удалось потрафить моему вкусу? — спросил он, сияя. — И размер тютелька в тютельку, и вообще…

— Опыт, молодой человек, опыт. Поживете с мое, так и вы будете знать, откуда дует ветер и почем фунт березовых шишек…

— А что, у берез бывают шишки? — весело засмеялся молодой человек.

— Не бывают, — серьезно ответил Пфаферлинг. — Но почем фунт их, знать вы — будете. С возрастом, конечно.

— Я вас понял, — сказал молодой человек, доставая бумажник. — Сколько с меня?

— Ну, теперь вы в таком платье очень даже просто решите все свои дела, — сказал Ной Нахманович, отсчитывая молодому человеку сдачу с сотенной.

— Верно, — ответил тот. — В таком костюме и такой шляпе я быстрее найду себе компаньонов…

Он запнулся и осторожно глянул на владельца магазина.

— А вы дайте объявление в газету, — простодушно сказал Ной Нахманович, не придав как будто значения последней фразе и последующей заминке посетителя.

— Боюсь, мое предприятие будет принято за шутку, — с заметной печалинкой в голосе ответил молодой человек. — Да и дело это широкой огласки не терпит…

— А что за дело? — как бы мимоходом спросил Пфаферлинг, глядя мимо посетителя.

Молодой человек помолчал, как бы решая в уме, отвечать владельцу магазина на его вопрос или нет, а затем, словно решившись, произнес по-детски наивно:

— А вы никому не скажете?

— Ну, — напустил на себя слегка обиженный вид Ной Нахманович. — Не скажу, раз не велите.

И отметил про себя, что молодой человек довольно наивен и, очевидно, еще не бит жизнью.

— Да тут такое дело, что вели не вели, — смущенно начал посетитель. — Ладно. А то меня просто распирает кому-нибудь об этом рассказать. Все равно ведь придется, а иначе как я найду себе компаньонов.

— Ну, да, конечно, — неопределенно сказал Пфаферлинг.

— Я — доверенный отставного гвардии ротмистра Григория Ивановича Сукина, потомственного дворянина и землевладельца. Родственник его по женской линии… Да, я вам не представился: Аркадий Степанович Демченко, дворянин.

— Пфаферлинг, Ной Нахманович Пфаферлинг, второй гильдии купец.

Они пожали друг другу руки. Ладонь у молодого человека была теплая и мягкая, какие бывают у добрых и простоватых людей. Ной Нахманович отметил про себя и это.

— Весьма, весьма приятно, — произнес он с чувством.

— И мне, — кротко и мило улыбнулся молодой человек. — Тоже весьма.

— Продолжайте, пожалуйста, прошу вас, — очень деловито промолвил Пфаферлинг и сделал лицо, означающее, что он «весь внимание».

— Я увлекаюсь археологическими изысканиями, — продолжил молодой человек. — Окончил Харьковский университет, историко-филологический факультет. Был определен учителем гимназии в Нижний Новгород. Там я познакомился со стариком Сукиным, у него большая усадьба в Нижнем. Он пригласил меня обучать его детей, предоставил свою библиотеку. Знаете, великолепные собрания античных и арабских авторов, русские летописи, причем в неканонических редакциях. Даже в университетах таких нет.

Посетитель замолчал, мечтательно уставившись в потолок. Очевидно, в уме он перелистывал сукинские фолианты, бережно сдувая с них вековую пыль.

— Да, да слушаю вас, — вернул его в свой магазин из книжных далей Пфаферлинг.

— Ну, значит, обучаю я его детей, дочь и сына, — стал продолжать свой рассказ посетитель. — На лето всем семейством отбывают они в свое родовое имение Сукино на Волге, красивейшее, знаете ли место, место, да-а… Ну, и я, конечно, с ними. А остальные девять месяцев в году — в Нижнем. Занятия с детьми — четыре часа в день, остальное время — мое. Я и пропадал в библиотеке буквально сутками.

Молодой человек снова мечтательно закатил глаза, но не надолго.

— И вот как-то однажды попадает мне в руки одно сочинение странное, а в нем «ГЛАВА», посвященная новгородским да псковским ушкуйникам. Это речные пираты. Оказывается, они в течение полувека, с середины четырнадцатого и до конца первого десятилетия пятнадцатого столетий, наводили ужас своими набегами буквально на все Поволжье и Прикамье. Они даже города приступами брали и доходили аж до Каспия.

— Речные пираты брали города? — недоверчиво поднял брови Ной Нахманович.

— Да, да, не удивляйтесь, целые города, — с жаром воскликнул Демченко. — Они не единожды захватывали Нижний, Кострому и один раз даже Казань.

— Вот как?

— Да, именно так! Но суть не в этом. А в том, что все награбленное они прятали в пещерах… И где бы вы думали?

— Где? — заинтересованно спросил Пфаферлинг.

— Близь нынешней деревни Сукино! Там у них было логово, разбойничий стан, штаб-квартира, так сказать. А ныне земли эти принадлежат…

— Отставному гвардии ротмистру Сукину, — закончил за молодого человека Ной Нахманович.

— Именно! — заулыбался Аркадий Степанович. — Именно. Конечно, пещеры эти найти теперь трудно: входы завалены, сами пещеры, скорее всего, обрушены — времени-то сколько прошло. Но отыскать их, я думаю, будет не так уж трудно; становище разбойников было в Гнилом Овраге, там еще ключ из земли бьет, о котором в древнем сочинении написано.

— И сколько там кладов, в овраге этом? — перебил посетителя Пфаферлинг.

— Клады не в овраге, а в холмах, — с жаром ответил Демченко. — Пираты рыли в них пещеры, тайные ходы, лазы всякие, и там прятали награбленное добро. Я думаю, таких тайников много; вряд ли разбойники доверяли друг другу, потому и долю свою прятали один от другого тайно.

— А не блеф ли все это? — с большой долей сомнения спросил Ной Нахманович. — Просто красивая старинная легенда, не имеющая ничего общего с реальностью.

— Не блеф, — ответил Аркадий Степанович, заметно бледнея. Голос его дрогнул, глаза зажглись алчным блеском. — Видите ли, один из кладов нашел я сам…

Ах, купился! Как младенец несмышленый! Херувимов докурил папиросу и зажег еще одну.

Когда он зашел в магазин к Пфаферлингу, то сразу заметил, что тот чего-то удумал, какой-то новый гешефт. У отставного пристава на такие дела был особый нюх. Как-никак, двенадцать лет в полиции.

Зачем он зашел к Пфаферлингу?

Ну, во-первых, отставной пристав и купец давно друг друга знали. А во-вторых, зашел господин Херувимов к господину Ною Нахмановичу Пфаферлингу за такой малостью, как вспоможение. Скажем так. Вот вы, к примеру, пробовали прожить на двенадцать рублей жалованья чиновника без должности, причисленного к Министерству внутренних дел без всякой гарантии на получение места? И это после того, как еще совсем недавно месячное жалованье составляло сто сорок рубликов, да кормовые, да квартирные… А Ной Нахманович — и это Херувимову было хорошо известно — крупный барыга, скупщик краденого. Грех такого не подоить, особливо при создавшемся неблагоприятном материальном положении. К тому же Пфаферлингу хорошо известно, что Херувимов знает, на какие шиши он, всего лишь второй гильдии купец, благоприобрел двухэтажный особняк на одной из центральных улиц Первопрестольной. А еще Ной Нахманович ведает, что имеется у отставного пристава на него компрометат, вполне достаточный, чтобы отправить благополучного владельца модного магазина лет эдак на восемь в края дальние да холодные. Посему просьбы бывшего полицианта исполнялись господином Пфаферлингом беспрекословно, в том числе и та, в которой отставной пристав попросил рассказать, что такого нового тот удумал.

И Ной Нахманович рассказал.

— …А дальше он мне и говорит, — стал заканчивать свое повествование Пфаферлинг, — что как нашел клад, к хозяину своему поехал и все ему рассказал. Предложил нанять рабочих, чтобы, значит, землю рыть и клады искать. А старик Сукин ему: на какие, дескать, шиши? Я детей-то своих еле содержу.

«А может, тогда эти земли продать?» — спросил его этот Демченко.

«Ага, — отверг это предложение старик. — Ежели продать, то и сокровища в них не нам принадлежать будут. Надо, — говорит, — их в аренду сдать, чтобы, значит, то, что в них находится, по закону было бы наше. А кладоискателям — только часть. Ну, скажем, десятую».

На том они и порешили. Сукин назначил Демченко своим доверенным лицом и отправил в Москву искать арендаторов-пайщиков, — отдуваясь, завершил свое повествование купец.

— Да, занятная сказочка, — отозвался на рассказ Пфаферлинга Херувимов. — И ты всему этому веришь?

— Верю не верю — другой разговор, — буркнул в ответ Ной Нахманович. — А проверить и перепроверить, я думаю, стоит. И если все это правда, то предмет этот надо будет скорее застолбить, покуда другие не пронюхали.

— А как ты думаешь проверить все это? — осторожно спросил Херувимов.

— А ты в деле? — вопросом на вопрос ответил Пфаферлинг. — Этот Демченко, сдается мне, не очень умен, молод и внушает доверие.

— Он тебе внушает доверие тем, что не очень умен и молод? — усмехнулся Херувимов.

— В том числе… Так ты таки в деле? — спросил нетерпеливо Ной Нахманович, что замечалось за ним крайне редко.

— Если все это не досужий вымысел и бабушкины сказки, то я в деле, — ответил, немного подумав, Херувимов. — Кого ты еще планируешь взять?

— Шмуэля Ватмана, Арона Обермана, Самуэля Майзельса, Янкеля Каца и Срулика с Яцеком, пусть на подхвате поработают.

— А старика Кушнера?

— Старик вряд ли подпишется.

Херувимов помолчал, почесал голый затылок.

— Ладно, я все проверю. А ты, дружок, съезди-ка в Сукино да разнюхай, что такого нашел там этот Демченко…

На следующий день Пфаферлинг, поручив магазин супруге, отправился в меблированные комнаты Самарцевой на Малую Дмитровку с тем, чтобы склонить молодого человека с малоросским выговором съездить с ним в Сукино и на месте, так сказать, поглядеть на найденный клад, а Херувимов занялся проверкою господина Аркадия Степановича Демченко, дворянина, приезжего, поверенного в делах землевладельца Сукина.

Значит, надо проверить? Проверим! Благо связи в полиции остались. Через день Херувимов получил информацию, о том, что господин Аркадий Степанович Демченко (двадцати четырех лет, плотного телосложения, уроженец Харьковской губернии, дворянин) действительно является доверенным лицом господина гвардии ротмистра в отставке Григория Ивановича Сукина, потомственного столбового дворянина, владеющего имениями в Нижегородской и Казанской губерниях.

В настоящее время вышеупомянутый Демченко отъехал в Москву в связи с поручениями, полученными им от господина Сукина.

А потом отставной пристав Херувимов отправился в Императорскую публичную библиотеку. Вот уж не думал он, что когда-нибудь ему придется сидеть за русскими летописями, как какому-нибудь школяру или студиозусу. Однако эти двухдневные сидения в читальном зале среди ученых мужей, прилежных студентов, гимназистов и прочей высоколобой публики принесли надлежащие плоды.

Об ушкуйниках, как выяснилось, писали Никоновская и Тверская летописи, историограф Карамзин и казанский профессор из обрусевших немцев Карл Фукс. Херувимов, как прилежный ученик, все сведения аккуратно заносил в свою записную книжицу в кожаном переплете с золотым тиснением на обложке, и к концу второго дня «великого сидения» в книжице появились исполненные аккуратным бисерным почерком следующие записи с личными пометками в скобках:

«Ушкуй ни ки есть речные пираты, потомки норманнов, пришедших на Русь в месте с князем Рюриком и его братьями. Ходили они на больших лодках-ушкуях, потому и прозвались ушкуйниками.

С середины XIV века повадились ходить они на земли бывшей Волжской Булгарии, страны мусульманской, хотя и заселенной людьми, наполовину происхождения славянского, а наполовину тюркского (а вовсе, выходит, и не татары).

Первое упоминание об ушкуйниках — 1359 год. В этом году ими был взят и разграблен город Жукотин на Каме (летопись).

В 1365 году речные пираты на 200 барках и ушкуях раз о рили множество городков на Каме и Волге. Их стан — древнее городище на Волге, к тому времени уже не существующее (близ теперешней деревни Сукино Чебоксарского уезда Казанской губернии. — Фукс).

Следующий пиратский рейд — 1373 год. Цель — столица Булгарии город Болгар. Осадили, едва не взяли приступом. Володетели города откупились 3000 фунтами серебра. Пограбив на Волге купеческие караваны, вернулись в свой стан с огромной добычей (Карамзин).

1374 год — пираты до 2 тыс. человек напали на Кострому. Взяли дань драгоценными каменьями и золотом (было, было у них что прятать!).

Затем в том же году пошли на Н. Новгород, взяли его, разграбили и сожгли.

Поплыли к Сараю, стольному граду Орды. Астраханский хан Салчей открыл ворота города, принял радушно, как гостей, напоил допьяна и вырезал всех до единого (Фукс).

Составилась новая ватага. Атаман — Анфал (Амбал). Логовом вы брал то же городище близ деревни Сукино (опять Сукино!) — удобно, почти на границе чувашских, татарских и русских земель.

В 1391 — рейд по Каме и Волге. Взяты и разорены города Жукотин и Казань (летопись).

Последнее упоминание о новгородских ушкуйниках — 1409 год. Пошли по Двине, вышли на Волгу, взяли дань с Костромы, захватили Н. Новгород, снова разграбили и выжгли.

Прошли Казань, взяли дань серебром, спустились к устью Камы и стали ждать Анфала (он был в стане с полутысячею разбойников), чтобы вместе идти брать Болгар. Когда Анфал прибыл, обеспокоенные беки болгарские и жукотинские объединились и послали к нему послов, дабы договориться о сумме дани за то, чтобы он не брал их города.

Договорились. Послы вернулись назад. Затем под прикрытием каравана с дарами беки снарядили отряд лучших воинов, и во время вручения дани дружина Анфала была перебита, а сам он утоплен в Каме ».

Еще через три дня вернулся из Сукино Пфаферлинг. Херувимов назначил ему встречу в небольшой ресторации «Париж» на углу Тверского бульвара и Малой Бронной, где когда-то была знаменитая кондитерская итальянца Гамба.

Разговор сей, весьма интересный для посвященных, происходил под супчик тарталет, осетрину натюрель с хренком, пастет из гусиной печенки, жареные каштаны, натуральное «Бордо» и звуки дамского оркестриона под управлением великолепной Кити Мюрре. На летней веранде, где расположились Ной Нахманович и Херувимов, народу было немного — настольными лампами в виде разнообразных фруктов с электрическими лампочками внутри было освещено менее половины столиков.

— Подлинность личности твоего хохла Демченко полностью подтверждается. То, что касается его рассказа, то он вроде бы тоже сомнений не вызывает, — начал первым Херувимов. — Были и ушкуйники, и города они брали, и стан на Волге близь деревни Сукино имелся. И сокровищ, ими награбленных, злата-серебра да камешков драгоценных, запрятано где-то, и правда, весьма немало. Так что…

— А я их видел, — без всякого предисловия выпалил, перебив Херувимова, Ной Нахманович. — Собственными глазами.

— Что ты видел? — опешил Херувимов.

— Сокровища эти, вернее, те, что Демченко отыскал.

И Пфаферлинг, волнуясь, что ему, как уже замечалось выше, было совсем не свойственно, стал рассказывать…

* * *

На следующий день после разговора в магазине с Херувимовым Ной Нахманович отправился в меблированные комнаты мадам Самарцевой на Малую Дмитровку (благо еще в день знакомства с приятнейшим молодым человеком с малорусским говором он узнал, так, ненароком, где тот изволил остановиться).

К своему удивлению, он застал в комнате Аркадия Степановича купца Живоглотова, владельца магазина велосипедов Фиму Остермана и домовладельца Беркут-Соколовского с женщиной-врачом мадам Надель-Пружанской.

— Ай-ай-ай, — попенял Пфаферлингу, правда, вполне добродушно Аркадий Степанович, поздоровавшись и представив его присутствующим, что было совершенно лишним, так как всех их Ной Нахманович вполне прилично знал. — Ведь я же просил, чтобы вы никому о моем предприятии не рассказывали.

— А я и не говорил никому, — неожиданно для себя сконфузившись, ответил Пфаферлинг. — Ей-богу, поверьте, господин Демченко.

— Да брось ты, Ной, — подал голос знакомый Пфаферлингу по купеческому клубу Живоглотов. — Полгорода уже говорит о сукинских кладах.

— Поверьте, Аркадий Степанович, — приложил Ной Нахманович руку к тому месту, где у всех более-менее порядочных людей надлежало быть сердцу. — Я о нашем деле никому не…

— О нашем? — загорелся Демченко. — Так вы, получается, решились? Вы, значит, тоже в деле?

— Ну, — замялся Пфаферлинг, — вначале хотелось бы съездить на место, поглядеть…

— Поглядеть, значит, — не очень весело усмехнулся Демченко. И Ной Нахманович — этого не может быть, потому что не может быть никогда! — вдруг почувствовал себя виноватым за такое неверие людям. Впрочем, не шибко виноватым, а так, слегка, что-то вроде комариного укуса, который даже не состоялся, а лишь потревожил тонким звоном полета.

— А что? — неожиданно поддержал Пфаферлинга купец Живоглотов. — Товар, прежде чем купить, поглядеть да пощупать надобно, факт!..

— Хорошо, — согласился Аркадий Степанович. — Вот завтра все и поедем. Вы поедете? — обратился он к домовладельцу Беркут-Соколовскому и мадам Надель-Пружанской, женщине-врачу.

— Нет, я не могу, — ответил женщина-врач. — У меня пациэнтки, и запись на неделю вперед.

— Я тоже тогда не смогу, — решительно произнес Беркут-Соколовский, правда, без объяснения причин.

Ну, не может человек по каким-то своим обстоятельствам, которые не хочет разглашать прилюдно, так и не может. Чего же тут такого?

— А вы, — обратился Аркадий Степанович к владельцу велосипедного магазина Остерману.

— Я тоже не могу, — развел руками Остерман. — Мне не на кого оставить свой магазин. Но я вполне полагаюсь на предусмотрительность и рассудительность господина Пфаферлинга и полностью ему доверяю.

— Ну, смотрите, — с улыбкой заключил Демченко. — Итак, господа, завтра в восемь утра — на Казанском вокзале. Поезд отходит в восемь с четвертью, так что прошу не опаздывать.

* * *

— …Подъехали мы, значит, к станции Козловка. Сошли. Демченко взял извозчика и прямым ходом в имение Сукина, — продолжал рассказывать Пфаферлинг. — Имение, надо сказать, весьма и весьма старинное, но неухоженное какое-то, а сад и вовсе запущен. Сразу видно, хозяин не шибко богат.

Пфаферлинг посмотрел на Херувимова: внимательно ли тот его слушает?

Херувимов слушал внимательно.

— Ну, попили мы чайку в беседке, да и поехали, — продолжил свой рассказ Ной Нахманович. — А как до Гнилого Оврага добрались, где стан разбойничий был, Демченко и говорит:

«Господа, — мол, — не сочтите за оскорбление какое или неуважение, но далее вы поедете с завязанными глазами».

«Это почему же?» — спрашивает его Живоглотов.

«А потому, — отвечает Аркадий Степанович, — дабы вы не видели, где я клад нашел. Вся земля, — говорит, — поделена на сто участков, и распределяться они будут жребием, чтобы никто в более выгодном положении относительно других не оказался. Такова, — говорит, — воля землевладельца. А ежели, — говорит, — я место свое вам открою, то наверняка захотите искать поблизости, а это уже иным кладоискателям будет потеря…»

Ну, одели мы с Живоглотовым черные повязки. Я для себя в уме все отмечаю: вот подъем крутой, вот спуск, вот повернули вправо, вот влево. С четверть часа так кружили. Потом пошли…

Когда Демченко снял с купцов повязки, они увидели себя в темной пещере без единого луча света. Аркадий Степанович чиркнул спичкой и зажег керосиновый фонарь, который невесть каким образом оказался в его руках.

Они сделали еще несколько шагов и оказались перед старинными, коваными медными пластинными дверьми высотою по грудь.

— А откуда тут двери? — почему-то шепотом спросил Живоглотов.

— Здесь раньше находилось древнее городище, — ответил вполне спокойно Демченко. — Может, раньше это было подземелье какое или узилище с застенком…

— Или погреб, — добавил Живоглотов.

— Или погреб, — согласился Аркадий Степанович. — Но это не важно. Важно другое…

С этими словами, он вынул из фонаря свечу и закрепил ее на конце трости. А трость просунул в отверстие в двери, которое Пфаферлинг и Живоглотов заметили сразу.

— Смотрите сюда, — сказал, уже явно волнуясь, Аркадий Степанович и слегка подтолкнул к отверстию Ноя Нахмановича.

Тот пригнулся, и в свод пещеры гукнул его восхищенный возглас-выдох:

— О-о-о!

В отверстие была видна небольшая комнатка-ниша, уставленная сундуками и всевозможными ларями с горками разноцветных каменьев, блестящих сосудов и старинного оружия. Прямо перед дверью, в лужице серебряных монет, лежал на боку разбитый бочонок.

— Ну, хватит, Ной, дай посмотреть тоже, — затеребил Пфаферлинга Живоглотов. Ной Нахманович с неохотой выпрямился и отступил от двери. В глазах его, как на фотографической карточке, застыли горы самоцветов, изумрудов и золотой посуды.

— Я беру десять делянок! — воскликнул вдруг Живоглотов. — Нет, дюжину!

— А я беру пятьдесят, — срывающимся голосом произнес Ной Нахманович и в ответ на вопросительный взгляд Демченко добавил извиняющимся тоном: — У меня родственников шибко много.

Все сделки на аренду земли были заключены самым наизаконнейшим образом у нотариуса Фриделя Шварценмахера. При нем же каждым из арендаторов были переданы доверенному лицу господина землевладельца Сукина Аркадию Степановичу Демченко деньги, всего двенадцать тысяч рублей, по сто двадцать рублей за участок. Двенадцать делянок, вытянутые по жребию под разными номерами, достались купцу Живоглотову, и он, наняв рабочих-копарей, тут же убыл на пароходе «Великий Князь Константин» рыть деревенскую землю.

Пятьдесят участков достались Пфаферлингу и его родственникам: двадцать взял он сам, и по десять досталось владельцу магазина «Дрезден» на Гостином дворе Шмуэлю Ватману, торговцу колониальным товаром, а заодно топорами, зубилами, ломами и фомками Арону Оберману и домовладельцу Самуэлю Майзельсу. Также десять делянок заарендовал владелец магазина велосипедов Фима Остерман.

Пять участков взял часовых дел мастер Янкель Кац, и пять на двоих домовладелец Беркут-Соколовский и женщина-врач Надель-Пружанская. Четыре делянки арендовал мебельщик Карл Мальмберг, и по одному участку досталось «интернациональной артистке», певице Панаевского театра Кларе Грэк, Срулику и Яцеку. Одиннадцать делянок прикупил в аренду Херувимов, истратив на сию акцию все свои сбережения.

Старик Кушнер не взял ни одной.

Поначалу на раскопки ежедневно приходил интересоваться находками Аркадий Степанович. И в земле находили то позеленевшую серебряную пряжку от сабельной перевязи, а то и потускневшую нитку мелкого жемчуга.

Потом, сказавшись, что он едет на доклад о работах к хозяину в Нижний Новгород, Аркадий Степанович пропал и более на раскопках уже не появлялся. С его исчезновением перестали появляться и находки.

Первым, уже в начале августа, бросил работы купец Живоглотов.

— Обманули нас, слышь, Ной. Вокруг пальца обвели! Но как лихо. Тьфу ты. Я из-за этого дутого кладу на ярманку в Нижний не поехал. А может, еще успею. Как думаешь, Ной?

Он быстро собрался, рассчитал копарей и уехал, только его и видели.

Однако «бригада Пфаферлинга» во главе с Ноем Нахмановичем продолжала копательные работы, веря в успех, вернее, не желая верить в поражение, а точнее, в то, что их облапошили и провели, как неразумных детей, — в «бригаде» Пфаферлинга были сплошь неглупые люди, могущие «развести» кого угодно и на что угодно.

А сколько было потрачено на рабочих-копарей! Сердце обливалось кровью, когда Ной Нахманович брал в руки памятную книжку и, внося в нее очередные расходы, выводил их общую сумму.

Когда заплакал в голос Яцек, поняв, что у него не осталось денег не только содержать семью, но и на обратный билет в Москву; когда «интернациональная артистка» Клара Грэк представила Пфаферлингу счет потерь, которые, как говорила певичка, она понесла по его вине, пропустив около полутора десятков своих концертов в Театре Панаева, а женщина-врач Надель-Пружанская, бывавшая на раскопках лишь наездами, перестала с ним здороваться, Ной Нахманович не выдержал и отправился вместе с также прекратившим работы Херувимовым в Нижний Новгород.

Усадьба Сукиных находилась на Рождественской, одной из самых престижных улиц города. Ной Нахманович и Херувимов немного постояли у воротной арки, затем надворный советник нажал кнопку электрического звонка.

Не открывали долго. Затем из глубины усадьбы послышались шаркающие шаги, громыхнул тяжелый засов, и в проеме показалось старушечье лицо.

— Чево вам, касатики? — спросило лицо, моргая выцветшими глазами.

— Нам бы с Григорием Ивановичем увидеться, — ответил Херувимов, стараясь поймать взгляд старухи, смотревшей почему-то ему в грудь.

— А барина нету-у, — протянула старуха и сделала попытку закрыть калитку.

— Погодите, погодите, — заторопился Ной Нахманович и придержал дверь. — А где он?

— Оне за границей, на излечении, — ответила старуха и снова попыталась закрыть калитку.

— Погодите же! — не давая старой и, очевидно, слепой карге закрыть дверь, взмолился Пфаферлинг. — Как долго он уже за границей?

— Да года три, поди, — раздумчиво ответила старуха. — Али четыре…

Ной Нахманович все понял. Правда, когда на раскопках перестал показываться Демченко, в голову закрадывались мысли: а не ловкая ли это афера — предприятие с кладами речных пиратов? Но он старался гнать прочь все сомнения, да и Аркадий Степанович совсем не походил на мошенника и проходимца…

— А… господин Демченко, он дома? — осторожно спросил Херувимов.

— Дома-а, где же им быть-то, — ответила старуха. — При детях оне.

— А с ним нам можно увидеться? — заволновался Ной Нахманович. — Пройти можно в дом? Я купец из Москвы, это вот, — он показал на мрачного, как грозовая туча, Херувимова, — господин надворный советник, служащий Министерства внутренних дел. Нам крайне важно увидеться с Аркадием Степановичем и переговорить с ним.

Старуха приблизилась к ним, словно принюхивалась, подняла глаза, и Херувимов наконец встретился с ней взглядом. Затем она сделала шаг, встала на цыпочки и почти вплотную приблизила свое лицо к лицу Херувимова, словно собираясь запечатлеть на его челе материнский поцелуй.

— Нет, — ответила она, снова упершись взглядом в его грудь. — Лучше я его вам, касатики, позову.

Она захлопнула калитку, громыхнула засовами и ушла. Не было ее долго. Наконец вместе с шаркающими послышались твердые шаги. Калитка открылась, и в проем шагнул плотный молодой человек приятной наружности, не имеющий, впрочем, ничего общего с тем Демченко, что был знаком Пфаферлингу и Херувимову.

— Прошу прощения, что не приглашаем вас в дом, — извиняющимся тоном сказал молодой человек. — Видите ли, хозяин уехал, и домоправительницей оставил Марфу Ивановну, старшей, так сказать. А она — старый человек, так что…

— Вы Демченко? — не дал ему договорить Ной Нахманович.

— Демченко, — удивившись, ответил молодой человек.

— Аркадий Степанович?

— Да.

— И вы домашний учитель детей господина Сукина? — продолжал Пфаферлинг диалог, похожий на допрос.

— Именно так, — недоумевал настоящий Аркадий Степанович.

— Все ясно, — заключил Ной Нахманович и потерянно пошел прочь.

— А что вам было угодно? — крикнул ему вслед совершенно сбитый с толку истинный Демченко.

Пфаферлинг не обернулся и не ответил. Он шел, тупо глядя по сторонам, и в глазах его вместо гор самоцветов, изумрудов и золотой посуды были лишь пепел и потухшие уголья…

— Вы в Москве в июне месяце были? — спросил настоящего Аркадия Степановича Херувимов.

— Да, — ответил тот. — По поручению Григория Ивановича.

— И что это было за поручение? — тускло посмотрел на молодого человека бывший полициант, и Демченко, не хотевший было отвечать на подобный вопрос, все же сказал:

— По судебной части. Видите ли, господин Сукин уже седьмой год судится со своим соседом по нижегородскому имению из-за двух спорных десятин земли, и вот я…

— Понятно, — оборвал молодого человека Херувимов и тоже пошел прочь. А точнее, в полицейскую управу.

Там его встретили нелестно.

— И вы, значит, поверив сей байке, наняли рабочих и стали копать склоны этого Гнилого Оврага? — хохотнул Василий Харитонович, выслушав рассказ Херувимова. — А участки, значит, по жребию выбирали? Чтобы по справедливости, без обид?

Приставу Рождественской части города Нижний Новгород Василию Харитоновичу Прозорову было очень весело. Такой редкой аферы за всю его восемнадцатилетнюю службу в полиции еще не встречалось. Он хоть и старался сдерживать смех, но получалось плохо: живот ходил ходуном, а губы непроизвольно растягивались в улыбку.

— Вот вам весело, а мне нет, — недовольно произнес Херувимов. — Я на это предприятие ухлопал все свои сбережения. Кто мне их вернет?

— Стало быть, вы хотите, чтобы мы открыли расследование по этому делу? — спросил Прозоров. — А на каком основании? Вам вполне законно сдали в аренду землю, а что вы стали искать в ней пиратские клады, так это ваше личное дело.

— Этот фальшивый Демченко сдал нам в аренду чужую землю. А это уже явное мошенничество и, как любое другое уголовное преступление, не должно остаться безнаказанным, — упрямо посмотрел в глаза пристава Херувимов.

— Это конечно, — уже серьезно ответил Прозоров. — Это да… Ты все записал? — обернулся он к секретарю.

— Все, Василь Харитонович, — ответил тот.

— Итак, господин, э-э…

— Херувимов, — напомнил ему надворный советник.

— Итак, господин Херувимов, — сделав свой взгляд строгим, произнес Прозоров, — ваше дело принято к производству. Сегодня вечером оно будет доложено господину полицмейстеру, и смею вас заверить, что полиция Нижнего Новгорода приложит все усилия для отыскания злоумышленника. Теперь прошу записать у моего секретаря ваши данные и адрес и… не смею вас боле задерживать.

В Москву кладоискатели возвращались третьим классом. Из экономии. На вокзале молча сели в трамвай, молча же разъехались по домам.

Конечно, этого дела бывший полицейский пристав Херувимов так не оставил. Он начал собственное дознание, на поездки по которому истратил последние деньги.

Какое-то время его розыски субсидировал Ной Нахманович, и, когда надежда разыскать Лжедемченко уже оставляла надворного советника, он его нашел…

* * *

Херувимов потушил папиросу и поднял на Лизавету вновь ставшие пустыми глаза. Злость поднималась в нем колючей волной и требовала выхода.

— Итак, повторяю снова: к какой белогвардейской организации вы принадлежите? — спросил он сквозь зубы. — Кто ее руководитель, какое положение занимает в ней ваш супруг и вы?

Херувимов кашлянул и потрогал горло.

— Советую не запираться и рассказать все как есть. Ваши товарищи уже дают нам показания. К тому же у вас был найден револьвер, — он выдержал значительную паузу, — а это преступление карается по законам военного времени смертной казнью. Казань — теперь прифронтовой город.

При фразе «ваши товарищи уже дают нам показания» Лизавета едва сдержала себя, чтобы не вскрикнуть, и это не укрылось от взора опытного в делах дознания Херувимова.

— Если вы будете молчать, то ваши сообщники просто свалят на вас всю вину, и вы пойдете в этом деле паровозом, то есть главным организатором преступного сообщества, — пояснил он, пытаясь поймать взор Лизаветы. — Вы это понимаете?

— Я ничего не знаю, — еле выдавила из себя Лизавета, упершись взглядом в пол.

— По нашим сведениям, вы готовили разбойное нападение на Государственный банк. Посягали на золотой запас Советской Рабоче-Крестьянской Республики. У кого вы получили такое задание? Что за человек у вас в банке? Отвечать! — снова хлопнул по столу старший следователь.

Лизавета молчала. Херувимов встал из-за стола и подошел к ней.

— Будешь молчать, белогвардейская шлюха?!

Он размахнулся для удара, и тут Лиза подняла на него глаза. В них было нечто такое, что бывший на-дворный советник вдруг почувствовал: бить не следует. В его мозгу даже пронеслось некое видение, вполне отчетливое, похожее на следующие одна за одной фотографические карточки: он ударяет ее, после чего эта арестантка молча набрасывается на него, выдавливает глаза и, повалив на пол, начинает душить. Вырваться он не может, вместо глаз темень и дикая боль. Охранники бьют ее прикладами, но она не отпускает и лишь сдавливает его шею сильнее и сильнее. Вот уже трудно дышать, вот…

Шумно сглотнув, следователь сделал шаг назад. О, как он ненавидит женщин! Всех, до единой. После того как они заразили его этой страшной болезнью, будь его воля, он всех их, без разбору, поставил бы к стенке. Или нет, он бы заразил их этим же ужасным недугом и стал бы наблюдать, как они гниют заживо…

Однако рука, занесенная для удара, опустилась сама собой. На освободившемся от волос совершенно лысом черепе с пожелтелой кожей выступила крупная испарина.

— Хорошо, — ядовито-ласково сказал Херувимов, возвращаясь к столу и убирая револьвер в карман. — Пошли, родная.

Они вышли из особняка: впереди охранник, потом Лизавета, потом второй охранник и следователь.

Они прошли в конец двора к кирпичной стене, отделяющей его от Лядского сада. У стены, бурой от кровяных пятен, толстым слоем лежала кирпичная крошка; сама стена была во множестве выщербин от пуль.

Лизавету поставили в шаге от стены, сами встали шагах в восьми от нее.

— Решением Чрезвычайной следственной комиссии в составе… — начал читать бумагу Херувимов, с болезненным любопытством поглядывая на Лизу.

Но и тут он просчитался. Должного эффекта страшные слова, заключенные в бумаге следователя, на арестантку, чего он никак не ожидал, абсолютно не произвели впечатления. Никак не отреагировала она и на заключительную фразу, громко и с пафосом произнесенную следователем:

— …Родионова Елизавета Петровна, русская, из дворянского сословия, признается виновной в контрреволюционной деятельности против Российской Федеративной Советской Социалистической Республики и приговаривается к высшей мере социальной защиты — расстрелу.

Всего этого Лиза просто не слышала. Уши, будто плотно заложенные ватой, пропускали только какой-то гул — мозг защищался и отказывался воспринимать происходящее. Она была вся как-то сама в себе, и даже глаза словно смотрели не на окружающее ее пространство, а будто внутрь нее, никак не воспринимая окружающее.

Нервничая и злясь, Херувимов что-то сказал охранникам и выхватил из кармана револьвер.

Клацнули винтовочные затворы.

— Пли, — коротко скомандовал бывший пристав и надворный советник.

Раздался нестройный залп. Затем еще один и еще. Хищно щерясь, палил из револьвера старший следователь Губернской ЧК Херувимов, вкладывая в выстрелы всю свою ненависть к женщинам, и в особенной мере к той, что так испоганила вместе со своим паскудным муженьком-вором всю его жизнь и стояла сейчас в восьми шагах от него. Пули, выбивая куски кирпича, впивались в стену сбоку и поверх головы Елизаветы, одна из которых ударила рикошетом в плечо, сорвав материю вместе с куском кожи.

— Хватит, — скомандовал Херувимов, вытирая пенную пленку с уголков губ.

Охранники, глядя на мертвенно-бледную женщину, гоготали во все горло. Хреновская, надо сказать, жизнь у солдата, да еще в такой дали от родных хуторов. А тут — такое развлечение, ну, прям, театр.

Шутка. Это была всего лишь шутка, часто применяемая следователями ЧК для того, чтобы сломать человека и выбить из него нужные показания. Часто это им удавалось…

— Ну, каково? — подошел Херувимов к непо-движно стоящей Лизавете. — Не описались?

Он потрогал низ ее живота.

— Гляди-ка, сухо, — обернулся он к охранникам, как бы призывая их порадоваться этому факту вместе с ним. А потом, приблизив свое обезображенное лицо вплотную к лицу Лизаветы, сказал, сипло и глухо: — Запомни, сука. Это был всего лишь пробный расстрел. А вот завтра будет настоящий. Я тебе это обещаю!

Глава 16. ЗАПАДНЯ

Кабинет главного бухгалтера Савелий открыл менее чем за полминуты. Как хорошо, что он, еще будучи старшим инспектором Наркомата финансов товарищем Крутовым, проявил интерес к отчетным бумагам банка и полистал гроссбух, где, помимо прочего, были записаны адреса служащих банка.

— Вот! — воскликнул он, ткнув пальцем в одну из строк. — Густав Густавович Краузе, Большая Проломная улица, дом Блохиной. Да это совсем рядом!

Взяв с собой Сергея и Якима, Савелий вылетел из предбанника хранилища и почти бегом ринулся по коридору. По холлу банка, усеянного спящими красноармейцами, он почти бежал.

Открыв входную дверь, Савелий с Якимом направились по Большой Проломной в сторону большого двухэтажного дома с вычурной лепниной и небольшим ажурным балкончиком. Сергей, проводив их взглядом, остался у дверей банка.

Дверь в квартиру Густава Густавовича им открыли не сразу. Его экономка, судя по голосу такая же старая, как и он сам, долго спрашивала из-за двери, кто такие да зачем пожаловали в такую рань. Родионов официальным голосом велел немедленно открыть дверь, ибо, дескать, товарищу Бочкову, комиссару банка, в срочном порядке понадобился Густав Густавович.

Дверь наконец открылась, и, оттолкнув древнюю старушенцию, Родионов с Якимом направились в спальню.

Хранитель уже проснулся и встретил их сидящим на кровати в ночной рубашке и колпаке, кои вышли из употребления еще во времена комедиографа Гоголя.

— В чем дело? — спросил он, с тревогой поглядывая то на Савелия, то на Якима.

— Собирайтесь, Густав Густавович, — строго приказал Родионов, сведя брови к переносице. — Обстоятельства и комиссар товарищ Бочков требуют вашего немедленного прибытия в банк.

— Я никуда не пойду, — пискнул старикан, опасливо отодвигаясь от Родионова.

— Это почему же, товарищ? — спросил Савелий.

— Потому! — взвизгнул хранитель и предпринял попытку ретироваться из спальни, но был еще в начале пути перехвачен Якимом.

— Ты куда, папаша? — угрожающе прошипел ему боевик. — Тебе сказано идти, значит, надо идти.

— Вы что, не узнали меня, Густав Густавович? — вымучил из себя улыбку Савелий. — Это же я, инспектор Крутов!

— Знаю я, какой вы Крутов, — надевая на себя брюки и сорочку, произнес Густав Густавович. — Мне товарищ Бочков все про вас рассказал. Никакой вы не Крутов, а вор, налетчик и рецидивист. Ишь, чего удумали, банк ограбить.

— Значит, поэтому вы у кодового замка шифры сменили? — раздумчиво спросил Савелий, и необъяснимое покуда беспокойство охватило его, холодными иголками пронизав все тело. — А откуда Бочков узнал про меня?

— А мне откуда знать? — проворчал старик, продолжая одеваться. — Сообщили ему о вас.

— Кто, когда? — не на шутку разволновался Савелий, ежась от холодных иголочных уколов.

— Не зна-ю, — произнес старик по слогам, в упор посмотрев на Савелия. — Сказали, что вы не тот человек, за которого себя выдаете, и велели сменить код замка, а еще удвоили охрану. Так мы идем или как?

— Идем, идем, — заторопился Родионов и, взяв Густава Густавовича под локоток, потащил его к дверям.

— Вы куда? — спросила экономка, когда вся троица вышла из хозяйской спальни.

Яким предусмотрительно ткнул старика кулаком под ребра.

— В банк, куда же еще, — ответил ворчливо старик, сморщившись от боли и с опаской поглядывая на Якима.

Втроем прошли по коридору, как добрые, хорошие друзья. Густав Густавович шел посередине, как именинник, и его уважительно, как это могло показаться со стороны, поддерживали под руки Савелий с Якимом.

Экономка, семеня перед ними, распахнула входные двери, и трое мужчин вышли на занимающуюся рассветом пустынную улицу.

— А вы вернетесь, Густав Густавович? — вдруг тихо спросила старушка.

— Вернется, — ответил за хранителя Савелий.

* * *

В подобного рода ситуациях Мамаю бывать еще не приходилось. Всякое бывало: и в одиночной камере он сиживал на хлебе и воде, и в железной клетке у всех на виду случалось проживать; и стреляли в него, и били, и порезать пытались не единожды. Но вот чтобы быть замурованным в каменном мешке, полном золота, — нет, такого казуса с ним еще не приключалось. И главное, было непонятно: что ему надо делать, чтобы выбраться отсюда?

Он присел на ящик со слитками и обхватил бритую голову руками. Стал думать. Но умные мысли не приходили. Вместо них в мозгу почему-то крутилась ухарская песенка про молодого вора, которому пошел фарт, и маруха Тамарка наконец полюбила его, бросив тщедушного форточника Веньку, его заклятого врага. Из-за Тамарки им пришлось драться на ножах, и гадский Венька, проворный, как уж, порезал фартового вора. Истекая кровью, вор приканал к Тамарке, но тело той уже остывало, ибо тоже была порезана насмерть мстительным Венькой. Тогда вор взял из дома наган и застрелил паскудого форточника, после чего, не вынеся разлуки с Тамаркой, пустил и себе пулю в висок. На этом весь фарт и вышел.

Потом вдруг вспомнился тот случай, когда громилы поручили ему первую работу: подломить галантерейную лавку на Солянке, которую давно уже пасли и знали, когда ее хозяин держит хорошую кассу.

Стояла глубокая ночь. Он неслышно подошел к лавке, выдавил стекло.

В лавке было темно, хоть глаз выколи.

Он зажег огарок свечи и стал осматриваться. Вот она, касса — несгораемый шкаф с висячим замком. Он достал фомку и, как учили дружки-приятели, продев ее конец между дужкой и корпусом замка, одним рывком выдернул дужку из петель.

А вот и денежки!

Они лежали в специальном ящичке с отделениями для крупных купюр, мелких и мелочи: серебра и меди. Он уже выгреб их до единой полушки и рассовал по карманам, как вдруг услышал:

— А теперь положи все на место.

Он вздрогнул и обернулся на голос, но разглядеть, кто это и где, недоставало света.

— Положи деньги на место, я сказал, у меня в руках ружье, — снова услышал он грубый голос, резко задул свечу и бросился наугад к окну.

Прозвучал выстрел.

У него заложило уши, он отпрыгнул в сторону и ударился о полки. Он не слышал, как с них посыпалась всякая галантерейная дребедень: зонты, трости, сумки, кожаные портмоне, ридикюли, брелоки…

Оглушенный, он пополз вдоль прилавка, но тут сильные руки схватили его за шиворот и поставили на пол.

— Ага, — воскликнул довольно хозяин лавки, — попался, ворюга!

Мамай попытался вырваться.

Не получилось.

— Пусти, гад, — прохрипел он, задыхаясь.

— Вот я щас тебе покажу гада, — кое-как расслышал он голос хозяина, и тяжелый удар в челюсть снова опрокинул его на пол.

Он взвыл и тут же получил удар ногой в живот, потом еще один и еще. Купчина, похоже, вошел в раж, и удары сыпались один за другим.

«Забьет он меня насмерть», — подумалось вдруг ему, и животный страх охватил все его существо.

После очередного удара хозяина лавки, изловчившись, он схватил его ногу и резко дернул на себя. Через мгновение послышался глухой звук, будто городошной битой ударили по железу, и долгий, невероятно долгий выдох. А затем наступила тишина.

Он с трудом приподнялся, по-прежнему ничего не слыша, нащупал в кармане огарок свечи, зажег. Огромный хозяин лавки лежал на полу возле несгораемого шкафа, и в его застывших глазах плясали крохотные огоньки от пламени свечи. Лавочник был мертв. Из правого виска его сочилась кровь, образуя черные в темени лавки ручейки, растекавшиеся по полу.

— Эко ты его приложил, — услышал он вдруг знакомый голос. — Ладно, ступай отседова, дальше мы сами как-нибудь управимся.

Фартовые гурьбой вошли в лавку. Он оторвал взор от мертвого лавочника и сказал, едва справляясь с непослушными губами:

— Итэ он сам башыкой оп жилесный ящик упал.

— Оправдываться перед легавыми будешь, — хмыкнули на это фартовые и прогнали его из лавки.

Это был первый мертвяк Мамая. Случайный, ведь он не хотел убивать лавочника.

Потом было еще семнадцать. Абсолютно не случайных…

С той стороны в бетонную стену стукнули: тук, тук. Тук, тук, тук. Условный сигнал, обозначающий, что все в порядке.

Он ответил: два стука, потом три. Дескать, у меня тоже порядок.

А потом стена отворилась…

* * *

— Значит, секрет в том, что проходит полтора часа и срабатывает часовой механизм? — допытывался у Густава Густавовича Савелий, еще не встречавшийся с подобного рода цифровыми автоматическими замками. — И двери, стало быть, самостоятельно закрываются? А кто не успел, тот, выходит, опоздал. Так?

— Именно так, — стал проделывать какие-то манипуляции с цифрами хранитель, за коими внимательно наблюдал Савелий. — Такая новая конструкция замка.

— Понял.

— Давай, старый хрыч, отворяй, — заторопил адъюнкт медленно возящегося, как ему казалось, хранителя. — У нас там товарища заперло. И ему одному очень скучно.

— А ты меня не торопи, — ворчливо огрызнулся Краузе. — Вот собьюсь, тогда ничего не сработает. И товарищ ваш до скончания века там куковать будет.

— Ладно, старый, не бурчи, — произнес химик. — Делай свое дело и помалкивай.

Внизу, в подвале, заурчал обнадеживающе включившийся двигатель. Савелий стукнул в стенку два, потом три раза. Дескать, потерпи, Мамай, скоро твое заточение кончится.

В ответ глухо тукнуло: раз-два, раз-два-три.

А потом стена медленно двинулась вправо.

Глава 17. НЕОЖИДАННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Нашел-таки Херувимов Лжедемченко. И это обстоятельство сыграло в его жизни определяющую роль.

— А я и не знал, что вы такой хороший сыщик, — заявил ему при встрече Лжедемченко, усмехаясь. — Но вы ведь не полицейский, насколько мне известно?

— Я состою временно причисленным к Министерству внутренних дел, — четко и внушительно произнес надворный советник. — Пока не получу новую должность.

— Ну, и что вы мне можете предъявить? — нагло посмотрел на него Лжедемченко.

— Вы в точности подпадаете под статью мошенничество в крупных размерах, — улыбнулся Херувимов и на всякий случай положил руку в карман пиджака, где лежал небольшой шестизарядный револьвер. — Проживание под чужим именем, противузаконное распоряжение чужой собственностью, введение в заблуждение с целью наживы честных и добропорядочных граждан… — принялся перечислять Херувимов. — Все ваши дела уголовно наказуемые, и вам положительно светит годика четыре исправительно-каторжных работ или пять лет в тюрьме, после чего вам будет запрещено проживать в крупных городах и придется крутить свои грошовые аферы в каком-нибудь Арзамасе или Урюпинске, в коих вы быстро примелькаетесь, после чего вас попросту начнут бить. Вот такие, господин фальшивый Демченко, у вас перспективы.

— И что вы от меня хотите?

— Чтобы вы вернули мне мои деньги, — просто ответил Херувимов. — Тогда я не буду иметь к вам никаких претензий. К тому же меня не очень волнует, кто и каким образом зарабатывает себе деньги. Я ведь теперь не служу в полиции…

— К сожалению, я не смогу вернуть вам ваши деньги, — после некоторого молчания ответил Лжедемченко.

— Это почему же? — просил Херувимов. — Неужели, вы их все успели потратить? Вы не похожи на мота.

— Я и не мот. Просто я зарабатываю деньги не для себя, — сказал молодой человек, поглаживая аккуратную бородку.

— А для кого же? — спросил Херувимов.

— Для одной весьма влиятельной организации.

— Значит, денег вы не вернете, — скорее утвердительно, чем с вопросительной интонацией, произнес надворный советник.

— Нет, не верну, — решительно подтвердил свои намерения Лжедемченко.

— Тогда я буду вынужден обратиться в полицию, — заявил ему отставной пристав. — Кстати, полицией Нижнего Новгорода на вас, по моему настоянию, заведено уголовно дело. И будет вполне уместно, ежели я сообщу о теперешнем вашем местопребывании. Уяснили перспективы, молодой человек?

Однако, против ожидания Херувимова, его визави ничуть не изменился ни в голосе, ни в поведении. Он немного помолчал, отхлебнул из фарфоровой чашечки душистого кофею и как-то странно, с иронией и, как показалось бывшему полицианту, даже с сожалением посмотрел на надворного советника.

— Меня зовут Михаил Афанасьевич Коробко, — спокойно произнес после паузы молодой человек, совершенно не испугавшись и, кажется, абсолютно не придав никакого значения словам и, очевидно, намерениям Херувимова. А может, он просто не подал вида, так как превосходно владел собой. — А хотите, я вам нарисую ваши перспективы? — неожиданно спросил он.

— Извольте, — с усмешкой произнес бывший полицейский пристав, слегка задетый самоуверенностью молодого мошенника.

— Итак, перспектива первая, — начал Коробко. — Вы сдаете меня полиции, после чего на вашу голову вдруг падает с крыши камень. В лучшем случае вы навеки остаетесь калекой-инвалидом, а в худшем… Или вас переезжает автомобиль. Случайно. Водитель не справился с управлением. Бывает… Или вы идете к себе домой или в нумер, и вдруг вас окликают. Вы оборачиваетесь, и вам прямо в лицо неизвестная дама выплескивает баночку с серной кислотой. Выжить можно, но вот остаться похожим на человека нельзя… Или прямо в вашей парадной неизвестный без всякого объяснения причин всаживает вам в грудь по самую рукоять финский нож. Каково? Что скажете?

Не дав открыть Херувимову рот, Коробко продолжил свою тираду:

— А вот перспектива вторая: вы даже не успеваете заявить обо мне полиции, так как вам, опять-таки неожиданно, падает кирпич на голову, и вы прямиком отправляетесь к праотцам. Или на вас нападают громилы и от страшной обиды, что у вас оказалось нечем поживиться, вам наносят сорок четыре ножевых ранения в область живота и груди. Или вам под ноги бросают бомбу, которая, разорвавшись, оставляет от вас лишь ошметки мяса. Возможно также, что вы просто получите пулю в затылок… Ну, как вам нравятся ваши перспективы? Конечно, я привел не все их варианты; есть еще вероятность погибнуть от крайне болезненного удушения рыболовной леской или электрическим шнуром, быть утопленным в реке или озере, иметься обнаруженным в бездыханном состоянии с вырванным языком и выколотыми глазами, ну, и прочее, прочее, прочее. Словом, вариант вашей трагической и скоропостижной кончины будет зависеть от исполнителя, среди коих, и вы это прекрасно знаете по долгу своей бывшей службы, встречаются большие оригиналы и выдумщики.

Коробко наконец замолчал. Молчал и Херувимов, переваривая сказанное. Без сомнений, Михаил Афанасьевич знал, о чем говорил.

Этот интереснейший и насыщенный своим содержанием разговор происходил в Казани, в зале ресторации гостиницы «Волга», принадлежащей миллионщику купцу-заводчику Кекину. Именно сюда занесло Херувимова в его розысках мошенника Лжедемченко. И надлежит сказать, что была минута, когда надворный советник пожалел, что нашел его.

В тот самый момент, когда он представил, как лежит в подворотне с сорока четырьмя ранениями, истекая кровью, а жизнь выходит из него, как воздух из проколотой шины рессорной коляски, господин Коробко сделал ему предложение:

— Поскольку человек вы ныне без положения и средств, к тому же обиженный и недооцененный властями, я, как защитник униженных и оскорбленных, каким вы, несомненно, являетесь, протягиваю вам руку помощи и предлагаю вступить в нашу организацию, все члены которой являются братьями по духу. В борьбе обретем мы право свое!

Последняя фраза показалась Херувимову знакомой и напоминала не то лозунг, не то девиз. Только вот чей, он вспомнить никак не мог.

— А что за организация? — осторожно спросил он.

— Как, вы еще не догадались? — удивился Михаил Афанасьевич, вскинув белесые брови. — Наша организация называется партия социалистов-революционеров, — в упор глядя на Херувимова, продолжил Коробко. — А я имею честь быть членом Совета партии при ее Центральном комитете.

— А-а, — протянул Херувимов. — Понятно.

— Ну, и каково будет ваше решение? — с интересом посмотрел на надворного советника Михаил Афанасьевич. — Сами понимаете, долго ждать мы не можем. К тому же иметь в рядах нашей организации бывшего полицейского пристава Петербурга, с его связями и опытом, весьма полезно. Полагаю, рядовым членом партии вы пробудете недолго и вскоре станете одним из руководителей какого-либо комитета нашей партии, скажем, Казанского. Что вы на это скажете?

— А вы знаете, я согласен, — произнес после недолгого раздумья Херувимов.

И правда, лучше быть средней руки партийным функционером, нежели стоять колом с выпученными глазами и раздувшимся животом на дне реки с привязанным к ногам камнем.

Так началась партийная жизнь бывшего пристава Тверской части Москвы надворного советника Херувимова, в результате которой он и стал старшим следователем Казанской Губернской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем, рекомендованный на это место влиятельным членом ЦК партии социал-революционеров Михаилом Афанасьевичем Коробко.

Воистину, неисповедимы пути Господни.

Чем только не приходилось заниматься эсеру Херувимову в эти десять лет членства в партии! Сколько экспроприаций, называемых эсерами-боевиками «эксами», было подготовлено и разработано при его непосредственном участии, да так тонко, что комар носу не подточит! Это благодаря его опыту и стараниям полицианты после очередной «эксы» не могли найти ни одной мало-мальски значащей улики, которая помогла бы вывести на след злоумышленников, и лишь беспомощно разводили руками после очередного налета на магазин или богатую лавку.

Это он научил партийных экспроприаторов, как следует заметать следы, конспирироваться и уходить от слежки.

Это его непосредственная заслуга в том, что за все прошедшие годы его группа лишь единожды «прокололась» на «эксах», да и то потому, что один из функционеров оказался предателем, чего никогда нельзя исключить в многочисленной организации.

Однажды, в марте шестнадцатого года, в Третью полицейскую часть Казани с утра выстроилась очередь возмущенных обывателей. У многих из них в руках были почтовые конверты с письмами, представлявшими вырванный тетрадный лист в линейку. Содержание писем тоже примерно было одинаковым:

«Милостивый Государь! Если вы не позднее как сего дня до обеда не соизволите положить в вазу у фотографического павильона Мухиной в Державинском саду 250 рублей, вам грозит неминуемая смерть.

Мы не шутим.

«Черные валеты».

В письмах варьировались лишь суммы — злоумышленник-шантажист где-то просил 50 рублей и 100, а где-то 500 и 1000 — и места, куда надлежало их принести.

— А где я им тыщу-то наберу? — возмущался господин в котелке, потрясая подкинутым письмом. — О чем думают эти злодеи, я что им, мильонщик?!

Пристав части принял всех, причем двоим посетителям пришлось налить из графина воды, а почтенную даму, похожую телосложением на циркового атлета Журто, даже приводить в себя нашатырным спиртом в таком количестве, что после этого в кабинете пристава потом целый день пахло то ли кошачьей мочой, то ли общественным нужником.

Собственно, в этом деле все было ясно, и пристав, велев переодеться в статское, отправил городовых следить за упоминаемыми в письмах вазой, можжевеловым кустом возле горелой березы близ ограды Кизического монастыря, могильной плитой с чугунным крестом на Арском кладбище по четвертой аллее, третьей на левой стороне от входа и дуплом расщепленного дуба в Панаевском саду.

Около 9 часов вечера городовой увидел, что к вазе подходит, опасливо озираясь, молодой человек и опускает в вазу руку. Увидев, что в другой руке молодого человека револьвер, полицейский не решился подойти к нему и, как велел пристав, выстрелил в воздух.

Тотчас невесть откуда появился еще один городовой, и оторопевший молодой человек был задержан.

Злоумышленником-шантажистом оказался сын известного в Казани заводчика Батурина Константин, осьмнадцати годов от роду и уже как два года принадлежный к партии социалистов-революционеров. При обыске у него был найден револьвер «Бульдог», заряженный пятью пулями, и несколько черновиков писем, начинающихся словами «Милостивый Государь!».

На вопрос пристава, он ли посылал письма с угрозами по почте, Костик ответил, что да, он.

— А кто-нибудь принуждал вас к этому? — спросил пристав.

— Нет, — ответил Батурин-младший и добавил: — Я не виноват.

— А кто виноват, Александр Пушкин? — задал риторический вопрос пристав, используя вот уже несколько десятков лет популярную в среде учителей и полицейских фразу.

— Нет, — серьезно ответил сын заводчика. — Виноват Максим Горький…

Впоследствии, когда пристав припугнул его, что ношение оружия и шантаж потянут на судебном следствии годика на три, Костик поплыл и раскололся, признавшись, что пошел на преступление не только под впечатлением прочитанных сочинений пролетарского писателя Максима Горького, но и по заданию члена Казанского комитета партии социалистов-революционеров товарища Херувимова, снимающего квартиру на Грузинской улице в доме Александрова.

На квартиру этого «товарища» ночью был послан полицейский наряд. Однако опытному эсеру удалось уйти. В то время когда полицианты входили в его спальню, Херувимов, выбравшись на улицу через окно, уже перелезал через забор во двор Художественной школы, стоявшей рядом. Затем он залез по наружной лестнице под крышу и зарылся в опилки, что были насыпаны в специальные деревянные желоба для паровой системы отопления школы.

Утром он пробрался на конспиративную квартиру и залег там «на дно». Тогда он никак не думал, что ему еще раз придется зарываться в опилки на чердаке Художественной школы, опасаясь уже не ареста, а белогвардейской пули.

Глава 18. НЕОЖИДАННОЕ ОСВОБОЖДЕНИЕ

Ноги сделались ватными и едва слушались. Елизавета еле спустилась по ступенькам в подвал, не помнила, как вошла и бухнулась на свое место.

Ее о чем-то расспрашивали, дали пить и даже укрыли невесть откуда взявшимся одеялом.

Ее стал бить озноб. Она то покрывалась потом, то ей становилось холодно, и тогда чьи-то руки подтыкали под нее одеяло и успокаивающе гладили по голове.

Разбудил ее звук открывающегося засова.

— Внимание, поверка! Отвечать сразу и громко, — услышала она рявканье надзирателя. — Годнев?

— Я.

— Шабаршин.

— Присутствует.

— Гусев.

— Я.

— Дмитриева.

— Туточки.

— Симолин.

— Так расстреляли же профессора, — произнес кто-то угрюмо.

— Молчать! Родионова. Родионова!

— Тебя, что ли? — спросила Лизавету сердобольная женщина, что с самого появления в подвале Губчека опекала ее.

Лиза едва заметно кивнула.

— Здесь она, — отозвалась за Лизавету женщина.

— Набоков.

— Я…

После поверки к ним бросили юношу с книгой и седенького старичка благообразного вида, успевшего ударить одного охранника тростью, а другому плюнуть в лицо, пока его вели по ступенькам в подвал. Он беспрестанно ругался матом, да так, что подвальные сидельцы, а народ здесь собрался всякий, таких сочных оборотов никогда и не слыхивали. Обоих — юношу и деда — посадили «за корректирование стрельбы с чехословацких пароходов».

Юноша непонимающе мигал огромными голубыми глазами и прижимал к себе книгу, будто в ней было его спасение, а дед, выпустив пар и получив внушение от старушки-акушерки, что-де негоже так ругаться, ибо «среди нас есть женщины и одно духовное лицо», брезгливо опустился на гнилой пук соломы и утих.

— Ну, как ты? — спросила Лизавету женщина, погладив ее плечо. — Чего эти изверги с тобой там сотворили?

Вместо ответа Лизавета натужно улыбнулась и спросила:

— Как вас зовут?

Женщина потрогала лоб Елизаветы, тревожно нахмурилась:

— Жар у тебя девка… Лизкой меня зовут, Елизаветой то есть.

Лиза улыбнулась снова.

— Здорово, и меня зовут Елизаветой.

— Да ну? — удивилась женщина. — Значит, мы тезки?

— Тезки… Спасибо.

— За что? — снова удивилась женщина.

— Ну, за заботу. За одеяло вот…

— Пустое, — отмахнулась женщина. — Чай, не звери, как эти, — кивнула она в сторону двери.

Допросы начались в девять утра, с перезвоном колоколов к обедне.

Вызывали по одному: Набоков, Манасеин, Крупеников… Никто из них в подвал не воротился; два револьверных выстрела на каждого ставили точку в их земном пребывании.

— Второй раз они в голову стреляют, для верности, — сказал злой мужской голос. — Контрольный выстрел называется.

Заскрежетал засов, в приоткрывшуюся дверь просунулась приплюснутая кудлатая голова:

— Баранов, выходи!

— Не пойду, — ответил старикан, что ругался матом.

— Почему? — опешил надзиратель.

— А не хочу. Мне и здесь хорошо.

— А ну, выходь, кому говорю.

— А пошел ты на хер.

Двое в гимназических тужурках захлопали в ладоши. Надзиратель зло зыркнул на них и закрыл дверь.

Со стороны Волги послышался гул. Затем явственно раздались взрывы и артиллерийская канонада.

— Это Народная армия идет, — сказал старикан, подойдя к крохотному оконцу. — Полковник Каппель.

— Говорили же, что чехословаки? — подал голос один из гимназистов.

— И чехословаки тоже идут, — согласился Баранов. — Скоро Казань будет наша.

— Дожить бы, — сказала женщина-тезка.

К полудню стала слышна и ружейная пальба. Охранники теперь врывались в камеру группами, выдергивали нужного им человека и уводили с собой.

Первым увели старика Баранова. Он сопротивлялся, и его уложили на пол ударом приклада в голову, а затем волоком вытащили из подвала.

Дошла очередь и до Лизаветы.

— Родионова! — заорал приплюснутый, выискивая взглядом Лизу.

Увидев ее, он с еще одним таким же красавцем пошел к ней, расчищая дорогу носком тяжелого армейского ботинка.

— Вставай, — подойдя к Лизавете, рявкнул он.

— Она больна, оставьте ее, — заступилась женщина-тезка.

— А ты молчи, и до тебя очередь дойдет, — тупо поглядев на женщину, сказал приплюснутый.

Носком ботинка он пнул Лизавету под ребра.

— А ну, вставай.

Лиза медленно стала приподниматься на локтях.

— Ну, ты, морда нерусская, — заслоняя собой Лизавету почти зашипела женщина. — Тебе же говорят, она больна.

Приплюснутый вперился бешеным взглядом в женщину. И тут в подвал вбежал еще один охранник.

— Иоаким, Янис, скорее! — залопотал он, переведя дух. — Все уже уехали. Пришел последний грузовик, больше не будет. Еще минута, и они уедут без нас. Чехи уже в городе!

Иоаким раздумывал недолго. Бросив напоследок какое-то ругательство на латышском языке, он исчез за дверью. Следом за ним выскочил Янис. Двери подвала захлопнулись, лязгнул засов, и все затихло.

С час все сидели молча. Потом к одному из окон подвала подошли двое в гимназических тужурках, умело высадили стекло, и один из них, взобравшись на спину другого, просунул в проем голову.

— Ну, что там? — спросили его.

— А не видать никого, — ответил он, вертя головой. — Нет никого, — повторил парень, спрыгнув со спины товарища. — Ушли все.

Попробовали было высадить дверь. Безрезультатно.

Тогда женщина, опекавшая Лизавету, вспомнила:

— А где мальчонка-то, кучеренок?

Его нашли, зарывшегося в солому и крепко спящего со страха.

Успокоили, сказали, что надо делать. Потом один из бывших гимназистов посадил его на плечи и поднял к оконному проему. Кучеренок просунул в проем голову, руку, плечо, извернулся ужиком и, сверкнув голыми пятками, исчез.

Ждали недолго. Через минуту взвизгнул отворяемый засов, и дверь подвала отворилась. Около четырех десятков человек горохом сыпанули в проем, и подвал мигом опустел.

— Идти сможешь? — спросила Лизавету женщина-тезка.

Лиза пожала плечами и стала молча подниматься. Голова закружилась, в глазах замелькали радужные всполохи.

— Давай, девка, держись, — подставляя Лизавете плечо и обхватив ее за талию, сказала женщина. — Я тут недалеко живу, на Подлужной. Как-нибудь доберемся.

Дюжину ступеней они взяли в два приема. Поднявшись, перевели дух и потопали в обнимку по пустынным улицам. На Большой Красной улице, около бывшего Родионовского института благородных девиц, навстречу им попался чешский патруль. Объяснялись по-русски. Женщина-тезка сказала, что они идут из тюрьмы ЧК, и патрульные, сочувственно извинившись, что не могут им помочь, пошли дальше.

Последнее, что помнила Лизавета, как она пила чай с малиновым вареньем, а потом рухнула на большую широкую кровать с мягкой периной.

Глава 19. ЗАКРОЙ ЛАВОЧКУ

— Все, хватит, рассвело уже. Уходим, мужики.

Савелий обернулся к старику-хранителю и сказал:

— Закрывай, дед, свою лавочку.

— Что?

— Лавочку свою закрывай, говорю, — повторил уже громче хранителю Родионов.

— Защим? — спросил Мамай, хватая еще один ящик с клеймом государственного казначейства Российской империи и определяя его на крутое плечо.

— Затем, чтобы золотой запас страны не достался абы кому, — быстро обернулся к своему старому товарищу Савелий Родионов. — Вот проснутся красноармейцы, враз все растащат. А мне за отечество обидно.

Адъюнкт-профессор весело хмыкнул и, забежав в хранилище, волоком вытащил оттуда еще два ящика.

— Я сказал, все, — повторил Савелий и заторопил старика: — Ну, закрывайте же вы свой бункер, в конце концов!

Густав Густавович заколдовал над цифрами, и через несколько секунд стена благополучно поползла влево. А когда сомкнулась с другой, то всем в равной мере показалось, что так всегда и было и что хранилище никогда и не открывалось.

— К поезду! — скомандовал Родионов и принял у адъюнкта-химика один из ящиков. — Яким, ставь локомотив под пары.

Тот побежал вперед, обгоняя тащивших последние ящики с золотом Мамая и химика.

— А с дедом-то что делать? — тихо спросил Савелия второй боевик.

— Свяжи, чтоб сам не мог освободиться, — ответил ему Родионов. — Только не больно, он ведь нашего Мамая помог освободить все-таки.

— Понял, — кивнул головой Сергей, доставая из кармана шелковый шнур-удавку. — Дед, подойди-ка ближе. Присядь…

Когда погрузили в вагон последний ящик, поезд уже стоял при всех парах.

— Ну что, ребятушки, поздравляю вас с успехом! — крикнул подельникам Савелий. — Встретимся в Москве! За старшего остается Мамай.

Родионов пожал каждому руку, ладонь Мамая задержал в своей.

— Будь предельно осторожен. Присматривай за мужиками, чтобы они не узнали, что везут на своих подводах. Ну, и чтобы не снюхались между собой.

— Пунял, хузяин.

— Да не зови ты меня хозяином, Мамай. Сколько лет вместе, а ты меня все хозяин да хозяин.

— Пунял, хузяин.

— Тьфу ты! — произнес в сердцах Савелий. — Ладно, слушай дальше. Ехать только проселками, на тракты и большаки не выезжать, дабы не напороться на патрули. Маскироваться под беженцев, в разговоры ни с кем не вступать.

— Пунял, — снова произнес Мамай, как-то печально глядя на Савелия.

— Да, вот еще. Если почувствуешь опасность, что дальше с золотом нельзя, закопай его где-нибудь в неприметном месте. Словом, спрячь так, чтобы постороннему человеку не найти. Самим же пробираться в Москву. А золото заберем позже.

— Все пунял, хузяин…

— Опять? Ну, сколько тебе можно говорить, что не хозяин я тебе, а товарищ. Повтори.

— Туварищ, — произнес Мамай.

— Ну, так. Все.

Он отнял свою ладонь от ладони Мамая, громко скомандовал:

— Трогай, Яким!

Тот весело осклабился и дернул за деревянную рукоять. Поезд выпустил пар и, клацкнув сцеплениями вагонов, медленно двинулся по рельсам.

— До встрещи, хузяин, — крикнул Савелию Мамай, но тот его уже не слышал, повернувшись спиной к поезду и быстро вышагивая к проулку, ведущему на Большую Проломную улицу.

* * *

Некоторые лавки и магазины уже открылись. Появились прохожие из простонародья, жившие по пословице: «Кто рано встает, тому Бог подает».

Однако вот уже который день, начиная с того момента, как Казань оказалась в руках большевиков, Бог тянул и тянул с подаянием. Красные не верили в Бога, посему проверенная веками поговорка и не работала. Навстречу Савелию попадались лишь хмурые лица, обезображенные печатью неизбывных забот и беспросветной нищеты.

Родионов прошел квартал и, повернув направо, стал подниматься в горку. Вот и Воскресенская улица. Савелий, оглядевшись по сторонам, толкнул дверь нумеров, отозвавшуюся призывным звуком колокольчика. Служащий гостиницы заторопился было навстречу, но, увидев постояльца, лишь кивнул ему и почему-то явно натужно улыбнулся. Родионов слегка наклонил в ответ голову и ступил на лестницу. И увидел краем глаза, что тот берется за телефонный аппарат. Нехорошее предчувствие вновь охватило его, как тогда, когда старик-хранитель сообщил ему, что комиссару Бочкову известно, что он вовсе никакой не фининспектор из Москвы.

«А откуда узнал об этом Бочков? — острыми молоточками застучало в голове. — Кто мог ему об этом сообщить?»

И сам собой напросился единственно правильный ответ: ему об этом могли сообщить лишь легавые или чекисты. Кто-то, верно, его узнал и стуканул куда надо, и теперь в нумере его, вероятно, ждет засада.

«А Елизавета? — пронеслось в голове и ударило в висок острой болью. — Что с ней?»

Следовало выяснить, что с ней, а для этого нужно было идти в нумер. Савелий дошел до дверей десятого нумера, постоял малость, прислушиваясь.

В нумере ни звука.

Тогда Родионов извлек из кармана футляр с галантерейными вещицами, открыл его и вынул пилку для ногтей и крохотные ножницы. Вставив острый конец ножниц в верхнюю часть английского замка, он нажал на них, а пилку для ногтей просунул в прорезь замка и повернул по часовой стрелке. Замок тихо щелкнул и открылся. Неслышно приоткрыв дверь, он просунул за нее руку и поставил предохранитель замка в положение «открыто». Затем затворил дверь десятого нумера и подошел к своему нумеру одиннадцатому.

Постоял, опять прислушиваясь, затем легонько постучал в дверь, хотя ключ у него был.

Тихо.

Спит?

Он вставил ключ в замочную скважину и осторожно повернул. Замок щелкнул вышедшим из паза язычком: открыто. Савелий тихонько открыл дверь и заглянул.

— Лиза, — позвал он.

Никто не отзывался, хотя чувствовал, что в комнатах кто-то присутствует.

— Лиза! — уже громче позвал он и вошел в нумер.

Какая-то тень метнулась в прихожую, и Савелий ощутил, что в бок ему уперлось что-то металлическое.

— Стоять! — приказал чей-то жесткий голос.

— Стою, — произнес Савелий.

— Руки за голову!

— Зачем?

— Выполнять!

— Как скажете, — произнес Родионов и, подняв руки, скрестил ладони на затылке.

Чьи-то ловкие опытные руки прощупали карманы, рукава и штанины брюк — искали оружие. Ничего, кроме футляра с галантерейными вещицами, носового платка и портмоне с кое-какими деньгами обнаружено не было.

— Он чист, — сказал прежний жесткий голос.

— Хорошо, выводи, — послышалось из глубины нумера.

— Пошел, — услышал Савелий, и в ребра ему опять уткнулся ствол револьвера.

Родионов, держа ладони на затылке, вышел в коридор. За ним шагнули еще двое. В конце коридора, где начинались ступени в холл гостиницы, маячила фигура легавого в штатском с револьвером в руке.

— Ну что, гражданин Родионов, попались? — спросил тот, что выводил его из гостиничного нумера. — Много слышал о вас. Птица вы знатная…

— О чем таком вы говорите? — не поворачивая головы, произнес Савелий. — Это какая-то ошибка. Меня зовут Александр Аркадьевич Крутов. Я старший инспектор Наркомата финансов. Прибыл в Казань с ревизией…

— Ну да, конечно, — насмешливо произнес все тот же голос. — Инспектор Наркомата финансов. Старший. Да вы такой же инспектор, как я архиерей. По сейфам вы инспектор, гражданин Родионов.

«Сейчас они обступят с двух сторон и поведут к выходу, вот тогда уйти будет невозможно». Не дожидаясь, когда это случится, Савелий сделал шаг вперед. Первый из милиционеров пошел следом и оглянулся на второго. Этого было достаточно, чтобы сделать еще шаг и толкнуть боком открытую дверь десятого нумера. Еще миг, и Савелий, метнувшись в растворенный проем, захлопнул дверь и щелкнул предохранителем замка: закрыто.

Высадить дверь с ходу милиционерам не удалось. Тогда один из них дважды выстрелил в замок, вырвав его из дверного полотна.

Когда, пнув дверь, милиционеры ворвались в нумер, он был пуст, лишь цветастая занавесь окна, выходящего во двор, колыхалась от утреннего ветерка, весело врывавшегося с улицы.

— Ушел! — вырвалось у одного из них, и в ярости он больно ударил кулаком в стену. Хотелось рвать и метать, топать ногами, посыпать голову пеплом, кусать локти и кричать во всю глотку всякие нехорошие слова. Но слов не хватало.

Глава 20. ПОДВОДЫ С ЗОЛОТОМ

Небольшой локомотив выпустил пар и, клацнув сцеплениями вагонов, медленно двигался по рельсам одноколейки. Проехав задами улицу Большую Проломную, поезд с налетчиками выехал к рукаву-протоку Булак. Здесь рельсы кончались. До вокзала, куда планировалось довести узкоколейку, оставалось не более полуверсты, однако проблему создавали мосты через Булак, могущие не выдержать поезд. Именно поэтому и остановились работы по прокладке одноколейной «железки».

Локомотив встал точно в самом конце рельсов. Возле них, скучая и лениво покуривая, кучковались у одной из восьми подвод мужики-возчики. Увидев подъехавший локомотив с высунувшейся в окно головой Якима, возчики охотно побросали папиросы и самокрутки и подошли к поезду.

— Открывайте первые два вагона, — крикнул им Яким и первым спрыгнул со ступенек локомотива. За ним сошли на землю Сергей, Мамай и химик с электрическим специалистом.

— Ты сымотри давай, чтопэ никто не помешал пакрузкэ, — сказал Якиму Мамай, зорко поглядывая по сторонам. — И ты тоже, — добавил он подошедшему Сергею.

Боевики покорно встали у входа в тупик, перекрыв его. Мало ли кому в голову взбредет прогуляться по железнодорожным путям! Кроме того, следовало вовремя предупредить подельников, ежели выгрузкой-погрузкой заинтересуется милицейский или воинский патруль. Остальные же, включая Мамая, принялись перегружать мешки, ящики и кули с золотыми полосами из вагонов в подводы.

Когда из вагонов выгружались в подводы последние ящики, со стороны вокзала послышались ружейные выстрелы. Мамай с несостоявшимся профессором-химиком вопросительно и тревожно переглянулись.

— Не пужайтесь, — заметив это, сказал один из возчиков. — То учения идут.

— Учения? — переспросил адъюнкт недоверчиво и снова переглянулся с Мамаем.

— Точно, не сумлевайтесь. Мне это сам военком Межлаук сказывал.

— Ну-ну, — недоверчиво протянул адъюнкт.

Закидали золото пустыми мешками, холстиной, забросали сеном и тронулись по Старомосковскому тракту. Проехали дамбу, мост через Казанку, но при въезде в Ягодную слободу уперлись в перекрытую рогатками улицу. За рогатками цеховые и работные Алафузовской фабрики под присмотром плюгавенького тощего человека с козлиной бородкой, в кожаных галифе, френче и пенсне — явно комиссара из военных — строили баррикаду из ящиков и бревен.

— Куда прешь! — гаркнул один из цеховых, верно, старший или какой-нибудь социалист-демократ левого толка. — Давай поворачивай!

— Куды ж поворачивать? — прокричал в ответ возница, первый упершийся в рогатки.

— Назад поворачивай, дубина!

— А пошто назад-то? Нам вперед надоть.

— Ты что, русского языка не понимаешь?! — заорал что есть мочи цеховой и снял с плеча винтовку. — Так я тебе щас вмиг объясню, что «надоть», а что «не надоть».

— Сыворащиваем опратны, — произнес Мамай, сидевший на второй подводе.

А химик-адъюнкт, повернувшись к вознице, что говорил об учениях, зло посмотрел на него и смачно сплюнул.

Повернули назад. Проехали мост через Казанку, дамбу и вновь оказались у начала Старомосковского тракта.

— Ну, и куда теперь? — спросил адъюнкт.

— Паехали на Кизищескую дампу, — после почти минутного раздумья произнес Мамай. — Праетем Козьей слапатой, Кизищеской слапатой и сывернем патом наливэ. Щерез верысту выйтем на Нижекаротскую даругу.

Поезд из восьми подвод двинулся нижней дорогой к крепости, от которой начиналась Кизическая дамба. Когда крепостные стены остались уже по правую руку, навстречу попались идущие вразброд солдаты.

— Поворачивайте назад оглобли, мужики, — хмуро сказал им бородатый красноармеец с перебинтованной выше локтя рукой. — Каппелевцы уже в Козьей слободе, а чехи взяли Суконку и вокзал. — Их патрули через полчаса будут у крепости.

Все, двигаться было некуда.

На Нижегородский тракт, который бы вывел их так или иначе на тракт Московский, дорога была отрезана. Со взятием Суконки, а стало быть, и Арского поля, были отрезаны Арский юл и Сибирское шоссе.

— Куды ж теперя податься-то? — спросил недоуменно передний возница.

— Сказывают, Оренбургский тракт покуда чист, туда и ехайте, — ответил бородатый и, буркнув еще что-то, понуро побрел дальше.

— Что будем делать? — спросил Мамая Яким.

— Паетем на Оренпурыкский тракыт, — отрезал Мамай, крутя лысой башкой в разные стороны. — Польше-та и некута.

Повернули в сторону Оренбургского тракта, начинающегося в районе Архангельского кладбища. Покуда ехали до сего погоста, обогнали толпы беженцев с котомками, покидающими город. Вот вам и учения, вот тебе и Красная Армия, что «сильна как никогда» и теснящая врага «по всем фронтам».

За Архангельским кладбищем дорога пошла вдоль берега озера Средний Кабан. Близ поворота на сельцо Борисково попался им конный красноармейский разъезд. Яким с Серегой напряглись было, да и Мамай сунул руку в карман полосатого деревенского «спинжака», где лежал старый пристрелянный наган, однако красноармейцы лишь покосились в сторону подвод, и не более: люди, покидающие город и спасающиеся от «учредиловцев» и белых чехословаков, были «своими».

Озеро Верхний, или Дальний, Кабан было много больше Среднего и почти таким же, как озеро Нижний, или Ближний, Кабан. Дорога опять пошла берегом, и все ехали молча, глядя на водную гладь, подернутую легкой рябью. Теперь тракт впереди и позади поезда из восьми подвод был пустынным, словно стоял не самый разгар дня, а вечер или раннее утро. Мамай хмурился, привставал на подводе и смотрел вперед на тракт, прикладывая ладонь козырьком к глазам.

— Вот щерт попери, вот шайтан! — бурчал он про себя и все более смурнел.

Наконец, подозвав к себе обоих боевиков, Мамай велел сесть им на одну подводу и ехать вперед в качестве разведчиков. Тишина и безлюдье на тракте его крепко тревожили.

Яков и Сергей, сев на подводу к одному из возчиков, велели ему двигаться быстрее. Возчик стеганул соловую кобылку, и та пошла резвее. Скоро они оторвались от остальных и через несколько минут скрылись за поворотом.

Поезд теперь уже из семи подвод проехал мимо горбатого моста через озеро, когда послышались выстрелы. А потом Мамай и остальные увидели, что навстречу им мчится их подвода, но уже без Якима и Сергея.

— Шыто сы репятами? — заорал Мамай, глядя в выпученные глаза возчика. — Гыде они?

— Они остались… там, — махнув рукой в сторону, откуда только что примчался, ответил возчик.

— А что случилось-то? — спросил возчика химик-адъюнкт.

— Белые, — повернул голову в его сторону возчик. — Вышли из перелеска, остановили, стали расспрашивать, кто да откуда… Мы сказались беженцами… Они велели показать, что везем… Один из ваших сказал: «Барахло всякое»… Они: «Все равно кажи»… — бросал одну за другой отрывистые фразы возчик. — Ну, ваш этот, черненький…

— Яким, — подсказал возчику адъюнкт.

— …Да, Яким говорит: «Смотрите». Те раскидали сено, тряпье, увидели ящики… «Что это?» — спрашивают. «Посуда», — ответствует черненький.

— Яким, — поправил возчика адъюнкт.

— Ну да, Яким. Говорит, стало быть: «Посуда это». Они ему: «Открывай, дескать, ящики». Яким: «Зачем?» А они на него винтовки наставили, затворами передернули. «Открывай, мол, красноперый, ящики, не то щас стрельнем в тебя».

Тут второй ваш стрелил и положил двоих, а Яким третьего. Еще один, что с ними был, в перелесок утек, а потом оттуда человек двадцать показалось, стрелять начали. Ваши залегли, тоже стали стрелять, а меня отослали обратно…

Возчик шумно сглотнул и в упор посмотрел на Мамая:

— Вам велели передать, что с грузом вам не уйти, надо прятать. А они, дескать, покуда белых задержат…

Винтовочные выстрелы впереди стали гуще, и среди них все реже и реже различались револьверные.

Мамай огляделся. Куда прятать-то? Тракт спереди и сзади. Слева от него редкий перелесок, потом голый холм с редкими кустиками. Слева озеро…

Его взгляд упал на мост, что они проехали, а еще через несколько мгновений он произнес:

— Сыворащиваем. Давай на мосыт.

— Ты что, Мамай?! — вскрикнул адъюнкт, догадавшийся, что тот хочет сделать. — Как мы потом…

— На мосыт! — зарычал Мамай и, схватив вожжи у своего возчика, стал разворачивать подводу.

Он первым въехал на мост и велел распрягать лошадь. Револьверные выстрелы впереди становились все реже и реже.

— Быстырее! — заорал он, а потом подлез под подводу и попытался ее перевернуть.

Не получилось.

К нему подбежали адъюнкт с электрическим специалистом и еще двое мужиков. Вместе они перевернули подводу, и ее содержимое полетело в озеро. Скоро на его поверхности плавали лишь пустые рогожные мешки да солома.

* * *

— У меня три патрона осталось, — сказал Сергей, подползая к Якиму.

— У меня, — Яким покрутил барабан револьвера, — два. Что делать будем?

— Как думаешь, Мамай с остальными далеко ушел?

Пуля, чвыркнув, вонзилась в ствол березы, за которым прятался Яким.

— А черт его знает.

— Я думаю, вряд ли. Так что делать-то будем?

— Давай еще малость их подержим, а потом деру дадим. Может, догоним Мамая с ребятами.

— Эй, большевички, сдавайтесь, — крикнули им откуда-то из кустов.

— Ты смотри, большевичками нас величают, паскуды, — зло произнес Сергей и, привстав, выстрелил в кусты. В ответ ответил залп не менее чем из десяти винтовок. Сергей охнул и повалился прямо на Якима.

— Серый, что с тобой? Куда тебя? — повернул его на спину Яким и встретился с затуманенным взором своего товарища. Он попытался было что-то сказать, но вместо слов изо рта выплеснулся ручеек крови. Тело его выгнулось, затем обмякло, а в расширенных зрачках застыли небо и кроны берез.

— Суки, — выругался Яким, принимая из холодеющей ладони Сергея револьвер. — Ну, с-суки…

Задним ходом он отполз от березы и устроился за небольшим можжевеловым кустом. По тому месту, где остался лежать Серега, стреляли уже более чем из дюжины винтовок, а затем показалась цепь солдат. Яким прицелился в переднего и нажал на спусковой крючок. Револьвер плюнул огнем и дымом, и солдат упал. Яким выстрелил еще раз и бросил второй револьвер в кусты.

— Ладно, — прошептал он и отполз от куста. Почти тотчас в место, где лежал Яким, попало несколько пуль.

Сзади хрустнула сухая ветка. Яким быстро оглянулся и увидел черный зрачок винтовочного дула. Он смотрел прямо ему в грудь. А потом его ударило там, где находилось сердце, и свет померк.

* * *

— Давай, быратыцы, давай, — подбодрял Мамай, первым подставляя спину под подводы.

Одну за другой, подводы опрокидывали на бок, а их содержимое, с таким трудом добытое, ломая хилые ограждения моста, валилось в глубину озера, оставляя после себя далеко расходящиеся круги.

С последней подводы Мамай стащил мешок с золотыми монетами, достал из голенища сапога финку и полоснул острием по холстине. Золотой ручеек николаевских червонцев-империалов щедро полился из тугого мешка, завораживая взоры.

— Сынащала патвотэ, — сказал Мамай и опять подставил спину под подводу. Опрокинули ее в мгновение ока и уставились на него.

— Теперь перите золотэ, — разрешил Мамай.

Возчики принялись прятать добычу. Полные карманы наполнил империалами электрический специалист; под завязку набил свою сумку химик-адъюнкт, подумав, положил оставшиеся две шашки с сонным порошком в карманы пиджака. Мамай, наклонившись, взял обеими ладонями две горсти золота и небрежно рассовал по карманам. Потом прислушался: выстрелов впереди уже не было слышно.

— Высе, ухотим, — буркнул он и уже рявкнул на возчиков, подбирающих с моста монеты: — Я щиво сыказал!

Носком сапога он столкнул в озеро опустевший мешок и, не оглядываясь, пошел по мосту. За ним затрусили электрический мастер, закрывая ладонями набухшие карманы; косолапо зашагал несостоявшийся профессор, придерживая у плеча сумку, полную золота. Уже на берегу их обогнали восемь подвод, окутав налетчиков облаками пыли.

Глава 21. ПОИСКИ САВЕЛИЯ

Елизавета открыла глаза и глубоко вздохнула. Поначалу она не поняла, где находится, и с удивлением смотрела на крашенный белилами потолок, русскую печь и тюлевые занавеси, закрывающие окно. Потом память стала возвращаться, она вспомнила допрос, подвал чрезвычайки, направленные в голову ружья, пули, разбивающие кирпичную кладку…

Откинув одеяло, Лиза села, уперевшись в железную спинку кровати. Послышались шаги, и в комнату вошла ее тезка.

— Очухалась? — весело спросила женщина, доставая из авоськи бутылку молока, пачку чая и белую французскую булку.

— Кажется, да.

— Вот и молодец. Я уже думала, что ты вообще не проснешься никогда. Что это ты вдруг в литургический сон впала?

— Летаргический, — улыбнувшись, поправила женщину Лиза. — И долго я спала?

— Почти двое суток, — уважительно протянула женщина и, заметив, что тезка пытается встать, добавила строго: — Не вставай. Сейчас я тебе горшок принесу.

Потом они пили чай с молоком и французской булкой, и женщина рассказывала Лизавете городские новости.

— Пороховой завод заработал, снова в Казанку отходы свои будет сливать. Уж сколь с этим наш городской голова Василий Дементьевич Боронин бился, а все без толку. Срамота одна! Белье не ополощешь. Как-то теперь при новой власти будет? А в Ягодной слободе, — продолжала Лизина спасительница, — на Шабановской фабрике вчера мастерские открыли, а там рабочие. Как кинутся обнимать тех, кто их вызволил! Говорят, красные их заперли за отказ вооружиться, чтобы, значит, город от чехословаков и каппелевцев защищать. Расстрелять хотели, да не успели вот. Да, еще одна новость, сегодня трамвай пустили! Эти, — кивнула она в сторону окна, — за сколь времени пустить не могли, а чехи пришли и уже на третий день бегають. Чехи, они ведь почти что немцы, тоже порядок любят…

Елизавета пила чай — тезка сделала ей покрепче, — с удовольствием ела булку, хрустя румяной корочкой, и чувствовала, что силы понемногу возвращаются к ней. А женщина, довольная, что дела больной пошли на поправку, все говорила и говорила:

— …А в городе что творится, настоящий праздник! На улицах флаги, цветы. Народу — полно. Все нарядно одетые, всюду веселье. На Черном Озере военный оркестр играет, в Панаевском саду и в Русской Швейцарии прямо гуляния народные, тоже с музыкой. У дворца командующего округом — ну, там, где при большевиках военный комиссариат был — очередь длиннющая: в добровольцы в Народную армию полковника Каппеля записываются. Да, вчера вечером я и самого Каппеля видела. Шустрый такой, загорелый. Настоящий народный герой. Он на Театральной площади выступал. Речи всякие произносил. Призывал вступать в его армию. Народу было — тьма-тьмущая…

Лизавета сонно моргала и улыбалась.

— Э-э, заговорила я тебя, — заметила женщина. — Иди-ка ложись, поспи еще. После еды сон на пользу будет. Завтра здоровенькой проснешься. Помочь тебе?

Лиза отрицательно мотнула головой, встала, самостоятельно дошла до постели и легла, уже во сне машинально натянув на себя одеяло.

* * *

Проснулась она оттого, будто кто-то щекотал ее по носу. Она открыла глаза, и солнечный луч ударил ей прямо в зрачки, заставив сощуриться. Луч сразу распался на несколько тончайших светлых нитей, между которыми весело сновали тысячи мельчайших прозрачных пылинок. Немного понаблюдав за ними, Лиза легко встала с кровати, оделась, надорвала шелковую подкладку жакетки, откуда что-то выпало прямо ей в ладонь, и вышла во двор. Ее спасительница возилась на огороде.

— Ты чего так рано? — спросила она, увидев Лизавету.

— Выспалась, — ответила та.

— Ну, тогда идем завтракать, — бросила тяпку женщина.

Потом они пили чай с вишневым вареньем — до этого добрая женщина заставила Лизу съесть целую тарелку пшенной каши — и разговаривали ни о чем.

— Лиз, ты не сможешь продать вот это? — спросила вдруг Лизавета, раскрыв ладонь.

— Это? — удивилась женщина, глядя на крупную жемчужину в руках бывшей, как и она, узницы чрезвычайки.

— Ну, конечно же, это, — засмеялась Лизавета. — Моя заначка на черный день…

— Зачем?

— Мне нужны деньги.

— Сколько?

— Сколько дадут, — беспечно ответила Лизавета, послав в рот вишенку.

— Зачем же такую хорошую вещь продавать? — любуясь на жемчужину, сказала Лиза-спасительница. — К тому же черный день уже прошел. Знаешь, я могла бы…

— Нет, и не думай даже, — не дала договорить спасительнице Лизавета. — Ты и так для меня сделала очень много. — Она улыбнулась: — Или ты, коварная, хочешь, чтобы мне было неловко и я испытывала бы угрызения совести до скончания века?

— Нет, — улыбнулась в ответ Лиза-вторая. — И все же, сколько тебе нужно денег? — не унималась она.

— Вот ведь неугомонная, — фыркнула Лиза-первая. — Ну, рублей тридцать, наверное.

— Ежели по сусекам поскрести, думаю, найду столько.

— Нет. Я же сказала: не думай даже. Все равно не возьму, — отрезала Лизавета.

— Почему? Я же от чистого сердца! — воскликнула, собираясь, похоже, обидеться, Лиза-вторая.

— Вот потому и не возьму, — ответила Лиза-первая. — Не хочешь идти продавать, сама пойду.

— Ты еще слабенькая, — нахмурила брови спасительница.

— Тогда ты сходи.

— Хорошо, схожу, — сдалась тезка. — Только я на твоем месте взяла бы у подруги деньги. Ведь мы подруги?

— Подруги, — согласилась Лиза-спасенная, — но ты бы не взяла последние деньги даже у подруги.

— А может, они у меня и не последние? — улыбнулась Лиза-вторая.

— Последние, последние, — засмеялась Лиза-первая. — Что я, не вижу?

— Больно много видишь, — притворно сдвинула брови женщина. — Ладно, давай сюда свое приданое.

На Толчке возле Петропавловского собора было все, как до большевиков. Жемчужину взяли с ходу, не торгуясь, дав сорок пять рублей, как и было прошено.

Когда Лиза-вторая вернулась, Лиза-первая сидела на лавочке возле дома и жмурилась от солнца, как кот на завалинке. Женщина сунула в руку Лизавете сорок пять рублей.

— Вот, держи.

* * *

На следующее утро Лиза-первая засобиралась в город.

— Пойду пройдусь.

— Куда это ты намылилась-то?

— Поброжу немного, а то вовсе разучусь ходить, — ответила Лизавета.

Город был чист и свеж. Бородатые пролетарии метлы и лопаты в фартуках и с дореволюционными бляхами на груди вновь стали убирать конские яблоки и мусор с закрепленных за ними улиц. С тротуаров исчезли замусоленные окурки самокруток и семечная шелуха, а старик Державин в своей римской тоге, свежевымытый, а не заляпанный с головы до сандалий вороньим пометом, явно улыбался и, похоже, вот-вот готов был забренчать на своей лире пафосные верноподданнические стансы.

Город, как и рассказывала Лизавета-вторая, был весь в цветах и флагах. Из окон домов пахло еще довоенным кофеем фирмы «Мокко», магазины и лавки были открыты настежь, а женщины вновь принялись расхаживать в кокетливых шляпках и в длинных, по локоть, лайковых перчатках.

Елизавета тоже купила веселенькую шляпку с розочкой, перочинный ножик и небольшой кожаный саквояж, став похожей на слушательницу Высших женских курсов, отъезжающую на новую перспективную работу.

Сделав большую петлю по городу, который сегодня ей очень нравился, Лизавета прошла до нумеров «Франция», меж окон первого и второго этажа которых висела теперь большая вывеска:

«HOTEL Ф Р А Н Ц I Я» Лизавета направилась к дверям, открыла их и решительно вошла в холл. Навстречу поднялся незнакомый ей служащий и, учтиво улыбаясь, спросил:

— Чем могу служить, сударыня?

Эти, как выражались некоторые служащие из новых, старорежимные обороты «чем могу служить» и «сударыня» весьма приятно поразили слух Елизаветы Петровны. Жена знаменитого вора-медвежатника — это одно, но она была еще некогда дворянкой, одной из самых лучших воспитанниц знаменитого Смольного института благородных девиц, что за все годы, проведенные с Савелием Родионовым, не могло, конечно, выветриться полностью. К тому же сам Родионов тоже был по своему несчастному отцу кровей дворянских, а образование, полученное им в Берлинском университете, естественно, отложило отпечаток и сгладило неблагоприятное наследие его детства и ранней юности, проведенных на небезызвестной Хитровке.

— Меня может искать один человек… — осторожно начала Лизавета.

— Слушаю вас, — учтиво склонил голову служащий отеля, ловя каждое слово прекрасной посетительницы.

— Его зовут Савелий Николаевич Родионов. Возможно, он будет представляться еще и господином Крутовым, — продолжила Лиза, — но это вас не должно смущать, так как у него двойная фамилия. И если он появится у вас, передайте, пожалуйста, что супруга будет ждать его в кондитерской Панаевского сада от полудня до часу дня.

— Когда, мадам? — вежливо поинтересовался служащий.

— Всегда!

— Простите…

— Я хотела сказать, — немного смутилась Лизавета, — что буду ждать его с двенадцати до часу дня в кондитерской Панаевского сада каждый день, начиная с завтрашнего.

— Хорошо, сударыня, — уважительно наклонил прилизанную голову служащий отеля. — Я непременно все ему передам. Не извольте беспокоиться.

— И еще. Скажите то же самое, пожалуйста, человеку, который вас будет подменять, — добавила Лизавета.

— Такого человека покуда не имеется. Понимаете, штат служащих отеля еще полностью не набран, так что я бываю на службе каждый день.

— Вот и славно, — облегченно вздохнула Лизавета. — Значит, я могу на вас надеяться?

— Несомненно, — заверил ее служащий. — Я все сделаю, как вы просили.

Это было уже кое-что. Теперь оставалось набраться терпения и ждать, покуда не объявится Родионов. А то, что он обязательно даст о себе знать, Елизавета не сомневалась.

Глава 22. АВТОМОБИЛЬ С ЗОЛОТОМ

Густава Густавовича освободил один из красноармейцев, проснувшийся раньше других после воздействия усыпляющего газа. Он же растолкал остальных спящих, покамест хранитель звонил комиссару банка Бочкову.

— Что?! — взревел белугой на том конце провода Борис Иванович. — Сей же час буду!

Бочков примчался в банк на приданном ему автомобиле менее чем через четверть часа. Он был пунцовый, как вареный рак, говорил громко, с надрывом, брызгая слюной в собеседника. Таким его еще никогда не видели. Первое, что он пожелал, — пройти в хранилище.

Глянув на развороченную металлическую дверь хранилища, Бочков невольно поморщился, будто бы от зубной боли. Неприятно было осознавать, что он лично водил грабителя по помещению банка, выдавая все секреты. Какой он после этого директор!

— Чем это они? — спросил он Густава Густавовича, кивая головой на ставшую бесполезной дверь.

— Верно, расплавили, — хмуро ответил ему старик-хранитель. — Есть нынче такие аппараты. Не иначе, для грабителей их и производют…

Бочков невесело хмыкнул и встал сбоку от стены, нервически дрыгая полной ножкой.

— Открывай, дед, открывай скорее, — заторопил он Густава Густавовича, покуда тот возился с кодовым цифровым замком.

Наконец внизу гулко заурчал двигатель, и стена мягко поехала вбок.

— Мама родная! — воскликнул Борис Иванович, ступив в святая святых.

И воскликнуть было от чего: его взор не нашел ни единого мешка с монетами, а также не узрел комиссар Государственного банка и золотых полос, лежащих некогда горкой аккуратно недалеко от входа. Заметно для взгляда убавилось количество ящиков с золотыми слитками с клеймом Государственного казначейства Российской империи.

— Мама родная, — повторил уже тише Борис Иванович и тревожно посмотрел на Густава Густавовича. — И каковы наши потери?

— Надо считать, — хмуро ответил старик-хранитель, доставая из обшарпанного портфеля амбарную книгу. — Полагаю, весьма немалые.

— Вижу, — почти простонал Бочков и беспомощно развел руками. — Что делать, что делать?!

— Наверное, надо сообчить куда следует, — заметил Густав Густавович.

— А куда следует? — поднял на него взор Борис Иванович. Его голова положительно отказывалась соображать.

— В чеку, куда же еще, — утвердительно произнес старик.

«В чеку»…

Легко сказать. А только как там спросят:

«Предупреждали вас, товарищ Бочков, о готовящемся налете на Государственный банк?»

Что ответить? Ведь начальник судебно-уголовной милиции товарищ Савинский лично звонил ему и предупредил о готовящемся похищении золота. И он сам, комиссар Бочков, сообщил об этом товарищу Веронике Брауде, правой руке товарища председателя Губернской ЧК Лациса.

«Да, предупреждали», — вынужден будет ответить он.

«Почему же вы не предприняли никаких мер по сохранению золотого запаса Советской Республики?» — сурово поинтересуется товарищ Лацис.

«Предприняли, товарищ Лацис, — жалобно ответит он. — Мы удвоили охрану банка и сменили коды на секретных замках».

«Но этих мер оказалось недостаточно, ведь так, гражданин Бочков?»

Получается, так. Но кто ж знал, что грабители попадутся настолько подготовленные и пройдошливые, что расплавят первый кодовый замок и расшифруют второй?

Нет, этого говорить нельзя. И что ответить? Может, так:

«Надо полагать, товарищ Лацис, в банке у них имелся свой человек».

«Кто?»

Борис Иванович покосился на Густава Густавовича.

«Тот, кто знал секретные коды».

«А кто знал секретные коды?» — спросит товарищ Лацис.

«Я и хранитель золотого запаса Густав Густавович Краузе», — ответит он.

«Кто этот Краузе?»

«Ну-у, старейший банковский работник…»

«Из бывших?» — спросит начальник Губчека.

«Так точно!» — по-военному отрапортует Борис Иванович.

«Проследите покуда за ним. Глаз с него не спускайте. Сей час мои люди за ним приедут».

«Слушаюсь…»

«Кстати, а сколько золота похищено?»

«Э-э…» Вот!

Надобно вначале узнать сумму причиненного грабителями ущерба, а потом уж звонить, как говорит Густав Густавович, «в чеку»…

— Так вы будете звонить в чеку? — повторил свой вопрос Краузе, глядя мимо комиссара.

— Знаете, давайте покудова определим сумму ущерба. А уж потом… — неопределенно ответил Борис Иванович.

* * *

Канонада орудийных выстрелов доносилась даже сюда, в блиндированное хранилище. Несколько раз Бочков и Густав Густавович переглядывались, как бы задавая друг другу вопрос, что это значит, но, не находя ответа, продолжали считать причиненный грабителями ущерб.

Закончили, когда стрелки наручных часов Бориса Ивановича показывали половину второго.

— Итак, — стал подводить итоги Густав Густавович, — похищено семнадцать мешков золотых монет, пятьдесят четыре пуда золотых полос и девяносто четыре ящика золотых слитков. Всего на сумму…

— Борис Иванович, вам телефонировали из Чрезвычайной комиссии, — появился в проеме хранилища секретарь Бочкова.

— Кто? — спросил побелевшими губами Бочков.

— Товарищ Брауде.

— Что она сказала?

— Она сказала, чтобы вы немедленно… — секретарь посмотрел на Густава Густавовича и, вплотную приблизившись к своему начальнику, что-то с жаром зашептал ему на ухо.

Когда секретарь закончил, Борис Иванович был крайне задумчив.

— Спасибо, ступай, — произнес он, глядя себе под ноги и покусывая нижнюю губу.

— Что случилось, Борис Иванович? — с тревогой посмотрел на Бочкова Густав Густавович.

— Ничего, если не считать того, что чехословаки и каппелевцы вот-вот войдут в город, — нервно хохотнул комиссар банка. — Их отряды видели уже возле Архиерейской дачи и в Суконной слободе. И нам велено эвакуировать золото…

— Как? Куда? — взволнованно спросил старик-хранитель.

— А это они не сказали, — усмехнулся Бочков и добавил: — Потому что сами не знают.

— И что нам делать?

Борис Иванович толкнул носком сапога золотой червонец, валяющийся на полу хранилища, будто какая-то полушка. Потом поднял глаза на старика и произнес:

— Густав Густавович. У входа в банк стоит мой автомобиль. Прикажите солдатам от моего имени погрузить в него десять ящиков золота. Нет, двенадцать. А потом ступайте себе домой.

Глаза комиссара Государственного банка товарища Бочкова были ясны и чисты.

— Как скажете, Борис Иванович, — ответил старик-хранитель, и в его голосе была явно различима немалая печалинка. — Я все сделаю.

Бочков немного постоял, медленно оглядывая помещение хранилища.

Потом сказал:

— И… заприте, пожалуйста, после… все здесь…

* * *

Шофер автомобиля комиссара Бочкова был крайне недоволен.

— Нельзя, — говорил он, — нельзя, товарищ комиссар, так грузить легковую машину. Ведь не грузовик все же. И рессоры… Могут не выдержать.

Борис Иванович молчал.

Вот ведь скоты. Все сбежали. И первыми — его дружки-приятели из Губернского комитета партии. За ними смылись бонзы из Военного комиссариата и Губчека.

Что, не могли предупредить его раньше, что положение в городе аховое и Казань под угрозой захвата? Нет ведь. До последнего момента скрывали, что за город уже идут бои. Ладно, обывателя, а его-то зачем было за дурака держать?

«Учения, мать их разтак. Этот Ванька Межлаук тот еще очковтиратель. Небось, уже трясется в вагоне главкома Вацетиса и пьет водку, алкоголик несчастный. Тоже мне, военком…»

В устье Казанки было тихо. Возле одной из пристаней стоял пароход «Алтаец» с заглушенной машиной. Бочков велел подъехать прямо к борту и, привстав с сиденья, прокричал:

— Эй, на пароходе! Здесь комиссар Бочков!

С четверть минуты на пароходе было тихо. Затем на палубу вышел человек в белой сорочке и перевязанным бинтами плечом. На бинтах алело подсыхающее пятно крови. Человек, верно, из-за ранения не очень ловко надевал на ходу мундир, на котором Борис Иванович заметил погоны. Царские погоны. Бог мой, да это же белый офицер!

— А здесь поручик Скворцов, — не совсем трезво ответил офицер и вперил мутные глаза в Бочкова. — Чем могу служить, красная сволочь?

Борису Ивановичу часто снился один сон. Будто он на автомобиле, груженном золотом, натыкается на белых и те начинают в него стрелять. Пули пролетают у него над головой. Близко. Еще ближе. Он даже чувствует ветерок от них.

Он тоже вооружен, достает свой револьвер и начинает отстреливаться. Но его пули почему-то летят совсем медленно, так что он может видеть их полет. И падают они едва ли не у его ног. Расстреляв таким образом весь барабан, он отдает приказ шоферу уезжать, но проклятый автомобиль не заводится. А белые уже близко, и их золотые погоны сверкают на солнце и слепят ему глаза.

Тогда он выпрыгивает из автомобиля и бежит. Ветер свистит в ушах, и ему кажется, что он не бежит, а летит.

Но… это ему только кажется. Он не бежит, а медленно, едва передвигая ноги, идет. Нет, ползет, как улитка. Ноги тяжелые, будто налиты свинцом, а ветер в ушах — так это от пролетающих совсем близко от него пуль. И одна из них, он это чувствует, вот-вот вопьется ему под лопатку. Туда, где стучит быстро-быстро его сердце…

Этого сна он боялся. Он ненавидел его. Даже во сне Борис Иванович пытался проснуться, чтобы не досматривать это сновидение до конца. Иногда это ему удавалось. Но все равно наутро просыпался Борис Иванович в мокром от холодного пота исподнем и целый день ходил сам не свой; был совершенно разбит и раздражен, и всякое дело, за какое бы он ни брался, валилось из рук.

Вот и теперь, глядя на поручика Скворцова, Бочков поймал себя на мысли, что это опять тот самый проклятый сон, и надобно поскорее проснуться, чтобы наваждение кончилось.

Но это был не сон.

— Что, крыса краснопузая, бежишь? — недобро усмехнулся поручик. — Погоди-ка, я сей час, — скрылся он в каюте.

— Тикать надо, — севшим голосом произнес шофер и попытался врубить заднюю передачу. Но мотор только зазвенел своими шестеренками и не подчинился. Проклятый сон явно переходил в страшную и отчетливую действительность.

— Давай, давай! — ткнул его кулачком в плечо Борис Иванович, опасливо поглядывая на палубу.

И не зря. Скоро поручик вышел с двумя револьверами в руках.

— Эй, комиссар, держи! — весело крикнул он и выстрелил.

Одна из пуль пролетела так близко, что сорвала с Бочкова кожаную комиссаровскую фуражку. Ежели бы поручик был трезв, то комиссар Бочков лежал бы уже на продавленных сиденьях своего автомобиля с простреленным черепом.

Мотор снова взревел и завизжал своими шестеренками.

— Ну, что ты там возишься?! — уже заорал на шофера Борис Иванович, доставая дрожащими руками из кобуры полуавтоматический пистолет.

— Что, что, не врубается, падла, — едва не плакал шофер, снова и снова пытаясь включить заднюю передачу.

Поручик выстрелил снова. Пуля, чиркнув о крыло автомобиля, ушла в деревянный настил пристани.

— Стреляйте, товарищ комиссар, — взмолился шофер, сняв шлем и передвинув защитные очки-консервы на лоб. В его глазах стояла неизбывная тоска.

Бочков нажал на курок, но выстрела не получилось. На пароходе громко захохотал поручик Скворцов.

— А ты еще, оказывается, и мудак, комиссар! Прежде чем стрелять, надо оружие с предохранителя снимать, — по-приятельски посоветовал он, прицелился и выстрелил. Шофер охнул и ткнулся головой в ветровое стекло. Пуля попала ему в лоб и вышла на затылке, вырвав кусок черепа с мозгами и клоком волос.

— А-а-а! — дико закричал Бочков и выстрелил в сторону офицера три раза. Поручик Скворцов как-то по-птичьи всплеснул руками, будто собирался взмыть вверх, перегнулся через борт парохода и, повисев несколько мгновений, свалился в воду. — Так тебе, — прошептал Борис Иванович, двигая боком шофера, покуда тот не вывалился в открытую дверь автомобиля. — Так-то вот!

Он сел на освободившееся водительское место и медленно выжал педаль сцепления до отказа. Затем включил заднюю передачу и опять же медленно, как его учил покойный шофер, когда Борис Иванович время от времени просил его научить вождению, стал нажимать на педаль акселератора. Двигатель мягко заурчал, и «Мерседес-Бенц» плавно поехал назад.

— Держи! Держи его! — послышались невдалеке голоса, и Борис Иванович плотнее нажал на педаль газа. Двигатель автомобиля взревел, и он рывками покатил, пятясь по настилу.

Послышались одиночные выстрелы. Бочков выехал на мостовую, вывернул руль вправо, остановился и судорожно включил первую передачу. «Мерседес-Бенц» заурчал и двинул по мостовой, набирая скорость.

Откуда-то сбоку застрочил пулемет. Пули кучно легли сразу за автомобилем, выбив из булыжной мостовой горстку искр. Борис Иванович прибавил газу, не догадавшись переключить передачу, и «Мерседес-Бенц», неистово взревев, прибавил скорость.

Скоро он выехал на Евангелистовскую улицу. Перед церковью Четырех Евангелистов Бочков повернул налево и вырулил в проулок, что вел в сторону Адмиралтейской слободы. Проулок был пустынен, и лишь в одном из окон домов смотрела на улицу безучастным взглядом, верно, выжившая из ума старуха.

Бочков наконец переключился на повышенную передачу, и мотор автомобиля перестал столь натужно урчать. «Мерседес-Бенц» поехал быстрее, и скоро Борис Иванович выехал на Большую Мещанскую, также будто вымершую, ежели не считать закоптелого догорающего трамвая и нескольких трупов красноармейцев, лежащих прямо на рельсах.

А вот на углу Большой Мещанской и Поперечно-Вознесенской улиц — последняя упиралась прямо в Привокзальную площадь — навстречу Борису Ивановичу попалась группа красноармейцев, понуро бредших в сторону от вокзала.

— Не торопись, комиссар, — прокричали ему вслед солдаты. — Начальнички уже драпанули на поезде главкома, даже его самого не дождались…

Это была правда.

Сквозь редкие деревья, росшие вдоль железно-дорожной насыпи, можно было видеть зеленые вагоны поезда, держащего путь в сторону Адмиралтейской слободы. Потом близ поезда раздался взрыв, весь состав окутался дымом, однако когда он рассеялся, оказалось, что поезд продолжает путь.

Борис Иванович не стал сворачивать к вокзалу и направил свой автомобиль по грунтовке, шедшей вдоль полотна железной дороги. Время от времени дорога приближалась к железнодорожной насыпи, и тогда Борис Иванович мог видеть последний вагон поезда где-то саженях в ста впереди него.

Грунтовка вывела его на насыпную дамбу, и тут Бочков поехал быстрее. Он лихо обошел несколько повозок и крестьянские дроги, везшие гроб с покойником.

Дамба скоро кончилась — началась Адмиралтейская слобода. Когда-то здесь, на реке Казанке, была корабельная верфь, устроенная по приказу царя-плотника Петра Алексеевича. Против верфи было возведено, наподобие Санкт-Петербургскому, здание Адмиралтейства с высоким и острым шпилем, а поселение вокруг да около верфи получило наименование Адмиралтейская слобода. В самой слободе, покуда он ехал по Старомосковскому тракту, Борис Иванович был дважды обстрелян какими-то юнцами с белыми повязками на рукавах, к счастью, совершенно не умеющими стрелять, ибо ни одна из пуль — он уже научился чувствовать это кожей — не пролетела даже близко от автомобиля.

Тракт резал слободу посередине, а железная дорога огибала ее справа и тем самым делала петлю. Когда автомобиль Бочкова уже проезжал село Малое Игумново, поезд главкома только-только въезжал в Большую Игумнову слободу, так что в поселок Аракчино Бочков поспел первым. Здесь, близ станционных касс, он встретил третьего из братьев Межлауков, Валериана, и голого, в одних подштанниках, партейца из рабочего комитета Алафузовской фабрики товарища Альбинского.

— Чудом выжил, чудом, — в который раз, верно, рассказывал историю своего спасения Альбинский. — Соснул я после обеда по своему обнокновению. Вдруг слышу: в дверь стучат. Громко. Я к окну, а там, мать честная, белые! Цельный взвод. И в мое окно, гады, зыркают. Ну, думаю, хана мне. А в дверь уж шибко сильно стучат, так кулаками не постучишь, верно, прикладами. Ну, я как был в одном исподнем, так в дворовое окно и сиганул. И садами к Казанке, куды ж более-то? Кинулся в реку, плыть начал. И откуда сил столько взялось — вмиг реку осилил. Даже как будто и не запыхался. Ну, и дунул дальше бегом: холодно, чай, думаю, хоть согреюсь. Так до этой станции и добежал…

— И дальше бы небось бежал, ежели б меня не встретил, — заметил Валериан.

— Не-е, — ухмыльнулся Альбинский, — дальше б не бежал. Здесь ни белых, ни чехословаков нетути…

Из-за поворота вкатился на станцию поезд главкома с зелеными вагонами. Клацнув тормозными колодками, замедлил ход и встал, отдуваясь, прямо против железнодорожных касс, возле которых стояли товарищи Бочков, Валериан Межлаук и рабочий-партиец Альбинский с руками, никогда не знавшими трудовых мозолей.

— Слава Иегове, — прошептал Борис Иванович, покосился на ящики с золотом, горкой лежащие за передними сиденьями «Мерседес-Бенца», и призывно замахал рукой.

— Слава богу, успел, — то ли прошептал, то ли подумал про себя младший из братьев Межлауков.

— Слава труду! — громко воскликнул рабочий-партиец с руками скрипача или настройщика роялей и в грязных подштанниках, которые постеснялся бы одеть самый что ни на есть нищий попрошайка с Толчка. — Да здравствует пролетарская революция!

Он затянул было:

Смело, товарищи, в ногу, Духом окрепнем в борьбе, В царство свободы доро-огу Грудью проложим себе…

Однако сорвался на фальцет и замолк, перестав пыжить цыплячью грудь…

Золото Бочкова погрузили быстро. Покурили возле вагонов, поговорили о всяком-разном и засобирались далее. Перед тем как рассесться по вагонам, товарищ Лацис подозвал двух латышских стрелков из личной охраны и велел им сесть к машинистам.

— Так, на всякий случай, — пояснил он товарищам. — Там у них помощник ранен. Так чтобы не удумали чего.

Через минуту с небольшим поезд, с шипением выпустив несколько облачков пара, двинулся дальше, держа направление на Красную Горку.

Глава 23. ЧТО В СУМКЕ?

Мамай со своими людьми двигал скорым шагом по Тихорецкой улице, держа путь к железнодорожной насыпи. На околице деревни Крутовка, когда до полустанка было подать рукой, из лесочка вышли пятеро вооруженных мужчин, держа винтовки наперевес. Командовал ими юноша студенческого вида с маузером на боку.

— Кто такие? — спросил юноша, расстегивая кобуру маузера.

— А вы кто есть? — нахально спросил химик-адъюнкт, нагло уставившись в глаза юноши.

— Я уездный военком Терехин, командир отряда рабочего ополчения с завода Крестовниковых. Попрошу предъявить документы.

— Пешенцы мы, — ответил за всех Мамай. — Ат пелых пешим.

— Документы, — отчетливо повторил военком и сдвинул белесые брови к переносице.

— С документами, товарищ военный комиссар, все в порядке, — миролюбиво произнес адъюнкт, доставая из внутреннего кармана пиджака удостоверяющие личность бумаги. — Так что не извольте беспокоиться.

— А я вот беспокоюсь, — на полном серьезе ответил военком, принимая из рук химика бумаги. — Очень даже беспокоюсь… А ваши документы? — глянул он в сторону Мамая и электрического мастера.

Мамай и его спутник сунули руки в карманы. Терехин тем временем разглядывал документы несостоявшегося профессора, и белесые брови его поползли вверх.

— Беженцы, говорите?

— Аха, пешенцы, — подтвердил Мамай, держа руку в кармане.

— Издалека же вы бежите, — с большой язвой в голосе произнес Терехин, доставая из кобуры маузер. — Аж из самой Москвы.

— Голотнэ там, — произнес Мамай и сделал печальные глаза. — Ни хылепа нету, ни муки, ни кырупы…

— А у нас, значит, не голодно? — ехидно спросил военком. — У нас, значит, рай? А ну, покажи, что в сумке! — вдруг вскричал Терехин и, отступив на шаг, навел маузер на адъюнкта. — Покажи, я сказал!

— А что в сумке? Да ничего в сумке, — немного растерялся химик, крепко схватившись за лямку на плече. — Так, личные вещи, хлеб, колбаса…

— Григорий, Панкрат, — приказал Терехин.

Двое рабочих вразвалку подошли к адъюнкту, и один из них взялся за сумку:

— Покажь!

Несостоявшийся профессор еще крепче ухватился за лямку.

— Покажь, кому говорю!

Рабочий дернул сумку на себя, и из нее на землю просыпалось несколько монет.

— Золото! — удивленно вскричал рабочий и передернул затвор винтовки.

Вместе с клацанием затвора раздалось два выстрела. Рабочий, что приуготовлялся стрелять, удивленно посмотрел на дымящуюся дырку в кармане Мамая и рухнул в порыжелую траву. Военком, согнувшись, выронил маузер и застонал, прижимая ладонь к животу.

Не вынимая руки из кармана, Мамай выстрелил в направлении трех рабочих, застывших с разинутыми ртами возле лесочка. Те, побросав винтовки, дунули в разные стороны и через мгновение скрылись из виду.

— А я? — спросил побелелыми губами второй рабочий, что подходил обыскивать адъюнкта.

— А ты, Гриша, молись, — усмехнулся химик.

— Я не Гриша, я Панкрат, — проблеял пролетарий.

— Все равно молись, — безапелляционно заключил адъюнкт-химик.

— Латны, хыватит, — буркнул Мамай, с сожалением поглядывая на большую дыру в кармане «спинжака». — Итти надэ.

Он первым двинулся к железнодорожной насыпи. За ним последовали адъюнкт-химик и электрический мастер, попыхивая неизменной папиросой.

— А я-то, я? — прокричал им вслед Панкрат.

— Вот дубина, — сказал, обращаясь к электрическому специалисту, адъюнкт. — Он что, хочет быть застреленным?

— Итому… камисару сваиму памаки, — обернулся к нему Мамай и прибавил шагу.

— И куда мы теперь? — поравнявшись с вожаком, спросил адъюнкт.

— Вы Масыкыву, — невозмутимо ответил Мамай.

— Вот так, пешкодралом? — удивился химик и посмотрел на пыхающего папиросой электрического мастера, словно приглашая его удивиться вместе с ним.

— Пащиму пешыкодыралом? — удивился, в свою очередь, Мамай. — На поисте паидим.

— А где мы возьмем поезд? — не унимался адъюнкт.

— На вокызале, — ответил Мамай и отвернулся от назойливого подельника, показывая тем самым, что прения окончены.

— Ну, правильно, — подал вдруг голос электрический мастер. — На вокзале мы затеряемся в толпе, и донимать нас, кто да откуда, никто не будет.

— Тощнэ! — изрек Мамай и, ступив на шпалы «железки», пошел столь быстро, что химик и электрический мастер, каждый более чем на двадцать лет младше его, стали едва за ним поспевать.

* * *

На вокзале горели товарные склады. Их никто не тушил. Толпу желающих отъехать сдерживала цепь латышских стрелков, держа наперевес винтовки с примкнутыми штыками.

На первом пути под всеми парами стоял паровоз с тремя вагонами, которые, ежели бы на то поступило распоряжение, не вместили бы и трети всех желающих покинуть город. Но такового распоряжения никто не собирался делать.

Ждали командующего Восточным фронтом Иоакима Вацетиса, с полчаса назад покинувшего штаб фронта и выехавшего, как это было известно многим, из нумеров Щетинкина в сторону вокзала на легковом автомобиле. Ожидали и членов Политотдела фронта Данилевского и Раскольникова, которые пропали в неизвестном направлении.

Возле вагонов кучковалась партийная, военная и чекистская головки города, губернии и фронта в лице члена Реввоенсовета фронта Сокольского, армейской комиссарши Данилевской, одетой в кожу с головы до пят, комиссара печати Грасиса с вместительным чемоданом, совработника Милха, контрразведчиков Вацетиса, Розенгольца и Смирнова, товарища председателя Губчека Вероники Брауде и совработницы Софьи Альфредовны Шейнкман с дорожным саквояжем, полным «керенками». Их там было ровно на миллион целковых. Она ждала мужа, посланного главкомом фронта Вацетисом с пакетом к военкому города Ивану Межлауку, нервничала и беспрестанно курила. Милх стоял рядом с ней и время от времени бросал выразительные взгляды на ее пузатенький саквояж.

— Откуда дровишки? — спросил ее полчаса назад Милх, видевший, как она, будучи еще в здании Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, лихорадочно засовывала кредитки в саквояж.

— Это касса Совета, — нисколько не смутившись, ответила ему Софья Альфредовна, прекрасно зная, что в кассе Совета, кроме мышиного помета, давно уже ничего не было. Знал это и секретарь Совета Густав Соломонович Милх и на слова Софьи Альфредовны только и ответил:

— А-а…

Очевидно, это был тот самый миллион рублей, пропавший невесть куда после ликвидации им и Яковом Шейнкманом так называемой Забулачной республики.

Порвав цепь латышских стрелков, к ним подошли председатель Губчека Лацис, комендант города Кин — китаец с Украины, — материализовавшийся прямо из речки-протока Булак (он часа три как уже скрывался под одним из мостов), военком Иван Межлаук, член политотдела фронта Гарик Нудельман и старейший партиец-революционер Людвиг Срулевич Бакинский.

— Уф, — отдуваясь, произнес Лацис, застегивая кобуру пистолета. — Еле прорвались. Чехи уже на Воскресенской и Проломной…

— Где Яша? — завидев Ивана Межлаука, бросилась к нему Софья Альфредовна. — Где мой муж? Вы видели его?

— Никого я не видел, — буркнул военком, отводя глаза от супруги предсовнаркома республики.

— Да как же так?! — не отставала от него Софья Альфредовна Шейнкман. — Товарищ Вацетис на моих глазах послал Яшу к вам с секретным пакетом! Скажите, заклинаю вас, как товарища по партии, что с ним?

— Я ничего не знаю, — устало произнес Межлаук и отошел в сторону.

— Ну что, мы едем или нет? — спросил Лацис.

— Сей час, подъедет товарищ главком…

Со стороны слободы послышались раскатистые винтовочные выстрелы.

— Как бы не было поздно, — осторожно заметил старейший партиец Бакинский.

— Действительно, — поддакнул ему Грасис. — Может, поедем, товарищи?

— Странно, — произнес член политсовета фронта Гарик Нудельман. — Товарищ Вацетис выехал из штаба, — он посмотрел на наручные часы, — уже почти три четверти часа назад.

— Хорошо, — изрек Мартин Янович. — Ждем еще десять минут и отъезжаем. — Иначе мы все попадем в руки чехословаков, и тогда…

Что станет тогда , продолжать было не надо.

* * *

Когда Мамай со спутниками стали приближаться к станции, потянуло дымком. Как оказалось, это горели товарные склады. Возле них никто не суетился, не сыпал в сторону огня песком и не поливал водой из ведер — горит, ну и хрен-то с ним. Не до пустяков!

Они обогнули здание вокзала слева, прошли мостик и подошли к паровозу с тылу. Локомотив стоял уже под всеми парами и готов был ехать сей секунд. Машинист с помощником сидели в кабине паровоза и мрачно лузгали семечки, сплевывая шелуху в раскрытое окно.

— Чего такие смурные, ребята? — весело спросил их адъюнкт-химик.

— Зато ты, как я погляжу, веселый, — буркнул машинист, недоверчиво оглядывая подошедших к поезду мужчин.

Один из них, плотный, деревенского вида татарин годов за пятьдесят, был наружности самой что ни на есть разбойной, и от него веяло угрозой. Второй, длинный и худой как жердь, дымил папиросой и смотрел мимо, а третий, что заговорил с ними, имел обличье городского разбитного парня, коему в рот палец не клади. Нет, не клади…

— А чего мне, — улыбнулся во весь рот химик. — Хочешь, давай вместе посмеемся.

— Не до смеху, — недовольно произнес машинист и сплюнул семечную шелуху, повисшую у него на губе.

— Чего так? — поинтересовался адъюнкт.

— А тебе-то какое до этого дело?

— Как это, какое мне дело? — искренне удивился несостоявшийся профессор. — Должен же я знать, в каком настроении и душевном состоянии находится водила, который повезет меня в стольный град Москву.

— Этот поезд в Москву не идет, — усмехнувшись одним уголком губ, ответил машинист.

— А куда идет? — быстро спросил адъюнкт.

— Не твоего ума дело!

— Как это не моего ума дело? — Химик-адъюнкт удивленно обвел взглядом своих товарищей. — Я намерен отправиться на этом поезде в путешествие с друзьями, так сказать, а куда идет поезд — не мое дело? Это прямо какой-то, простите меня за выражение, нонсенс.

— Ты на этот поезд не сядешь, — безапелляционно заявил говорливому парню машинист.

— Это почему же я не сяду? — независимо выставив вперед ногу и гордо откинув косматую голову назад, рьяно возмутился адъюнкт. — Еще как сяду!

— Не сядешь, — повторил машинист и плюнул шелухой.

— Пащиму? — спросил вдруг Мамай.

Этому товарищу грубить отчего-то не хотелось, посему машинист ответил ровно и спокойно:

— Ну-у… Потому, что этот поезд есть поезд командующего Восточным фронтом товарища Вацетиса и посторонним находиться в нем не положено.

— А мы не посторонние, — ответил адъюнкт, и машинист увидел у него в руках маузер. Дуло грозного оружия было направлено аккурат ему в лоб.

— Сылисай! — не принимающим возражений тоном приказал Мамай.

— Мужики, чево вы, мужики?! — открыл рот машинист с прилипшей к нижней губе семечной шелухой.

— Ну, тебе почти русским языком было сказано: «Сылисай», — укоризненно произнес адъюнкт и покачал дулом маузера, подобранного в перелеске у раненого уездного военкома Терехина. — А ты кочевряжишься. Неуважение проявляешь. Нехорошо, братец…

Машинист открыл дверь, опустился на ступеньку, другую и грузно спрыгнул на гравий. Следом пулей вылетел помощник.

— Не тушуйтесь, ребята, — доброжелательно произнес адъюнкт и, сунув руку в свою сумку, достал два золотых червонца. — Вот вам подарочки от нашего государя императора, и ступайте себе с богом домой. А то скоро сюда придут белые и, конечно, за то, что вы машинисты поезда красного главкома, по головке вас не погладят. А вот что к стенке поставят, очень даже может быть. Да, и тужурочку вашу машинистскую с картузиком, будьте так добры, одолжите на время.

Машинист снял кожанку и картуз и протянул адъюнкту. Тот вежливо поблагодарил и добавил:

— А ежели докладывать кому побежите, что, дескать, какие-то неизвестные личности у вас паровоз отобрали, так я вам этого делать крайне не советую. Наши люди, они ведь повсюду. За каждым кустиком, за каждым деревцем, можно сказать. И они о-очень зорко будут за вами наблюдать. Так что, ребята, ведите себя смирно. Договорились?

Машинист закивал, и они с помощником быстренько ретировались в направлении товарных складов. Адъюнкт, облачившись в одеяние машиниста, стал похож на «вечного» студента, подрабатывающего на разгрузке товарных вагонов. Вся честная компания залезла в кабину паровоза и принялась осматривать рычаги и рукояти, расположенные перед креслом машиниста.

— А ты управлять-то им можешь? — недоверчиво посмотрел на адъюнкта электрический специалист.

— А то нет, — обиженно ответил химик, трогая рычаги и рукояти. — У меня дядя служил машинистом поезда и не раз брал меня с собой. Так что я все видел, как он с этими рычагами управляется.

— Так можешь или только видел, — покосился на него электрический мастер.

— Могу, не боись, — заверил его адъюнкт. — Потому что видел.

* * *

— Ну что, десять минут прошло, — посмотрев на часы, сказал Лацис. — Товарищи, сходите кто-нибудь к машинисту, скажите, пусть трогает.

— Я схожу, — вызвался Иван Межлаук, потому как к нему снова стала подбираться со своими вопросами «об Яше» Софья Альфредовна.

Военком дошел до паровоза и крикнул в раскрытое окно:

— Машинист, поехали!

— Есть! — бодро отозвался адъюнкт и опустил какую-то рукоять. Паровоз с шипением выпустил пар, окутав Межлаука белым облаком. Затем трижды прозвучал короткий свисток.

— Получается у тебя, — похвалил химика электрический мастер, когда ушел комиссар. — Прямо как заправский машинист.

— Ну, дыкть, — ответил на это адъюнкт и пошуровал рычагами. Поезд, судорожно дернувшись и клацкнув сцеплениями вагонов, медленно стал отходить от красного здания вокзала.

— Помощник! — бодро гаркнул адъюнкт и весело посмотрел на электрического специалиста. — А ну-ка, подбрось в топку угольку!

Поезд, медленно набирая ход, двинулся в сторону Адмиралтейской слободы. Неожиданно на путях показались какие-то солдаты с белыми нарукавными повязками. Они что-то кричали и махали руками. Один из них запрыгнул на паровозную подножку и заорал в раскрытое окно, коверкая русские слова:

— Неметленно остановит поежд! Я пшыказывайт…

— А пошел бы ты, — отставив лопату в угол, произнес электрический специалист и неожиданно выметнул сухой костлявый кулак в окно.

Удар был столь силен, что у чеха недостало сил удержаться за поручни, и он отлетел от паровоза сажени на две. Плюхнувшись в гравий, он неловко скатился с насыпи, достал из кобуры револьвер и выстрелил. Вслед за ним стали стрелять по паровозу и другие солдаты патруля. Из окон вагонов в ответ раздалось несколько револьверных выстрелов. Тогда упавший чех поднялся, выхватил висевшую у пояса ручную гранату и метнул вслед паровозу. Раздался взрыв, и град осколков осыпал вагоны, не причинив им особого вреда. Поезд шел вперед.

— Кажется, прорвались, — промолвил адъюнкт и оглянулся на кидающего уголек электрического мастера. Затем перевел взгляд на притулившегося у дверцы Мамая. Тот, морщась, прижимал руку к животу. Меж пальцев сочилась кровь.

— Ты что, ранен? — вскричал химик. — Гриша, посмотри, что с ним!

Электрический мастер бросил лопату и наклонился над Мамаем:

— Куда тебя? Дай гляну.

Мамай отнял руку, и Гриша увидел растекающееся на его животе красное пятно.

— Осколок? Пуля? — заглянул в глаза Мамая электрический мастер.

— Асыколук, — морщась, ответил Мамай.

— Ладно, теперь помалкивай, — произнес Гриша, помогая Мамаю снять «спинжак». — Тебе нельзя разговаривать.

Вместе они кое-как расстегнули на Мамае рубаху. Электрический мастер приложил руку к краю раны и осторожно надавил. Мамай тонко, по-детски вскрикнул.

— Потерпи, брат, — сказал ему Гриша и надавил с другого конца раны.

Мамай выпучил от боли глаза, но промолчал.

— Вот он, осколок, — задумчиво произнес электрический мастер, продолжая ощупывать рану. — Совсем близко. Можно попробовать вытащить.

— Ты что? — спросил глядевший то на дорогу, то на них адъюнкт. — Как это вытащить?

— Молча! — буркнул в ответ Гриша. — Давай вставай на первой же станции.

Электрический мастер вытер о ветошь руки, оторвал от своей рубахи внушительный клок и, сложив вчетверо, передал Мамаю:

— Прижми к ране и держи крепко, понял?

Мамай кивнул и, осторожно приложив к ране материю, прижал ее своей огромной ладонью.

Они проехали какой-то большой поселок, потом рельсы круто забрали влево, и показалась станция с посадочной платформой и кассовой будкой. Какой-то человек в коже и фуражке со звездой призывно помахал рукой. Недалеко от него стоял открытый автомобиль с горкой ящиков за передними сиденьями, в которых адъюнкт-химик узнал те самые ящики, в которых хранились золотые слитки.

— Ты посмотри-ка в окно, Гриша! — воскликнул адъюнкт, крутя одну рукоять и нажимая на другую. — Узнаешь ящички?

Поезд, замедлив ход, заскрипел тормозными колодками. Электрический мастер выглянул в окно и хмыкнул. Привстал даже Мамай, чтобы тоже посмотреть, про какие ящики говорит химик.

Тем временем поезд остановился.

— Давай сходи к… этим, может, у них есть доктор. И тащи его сюда… — сказал электрический мастер адъюнкту.

Тот кивнул, ступил на подножку паровоза и спрыгнул на железнодорожную насыпь.

Глава 24. ВЗЯТИЕ КАЗАНИ

Народная армия полковника Каппеля и части чехословацкого корпуса вошли в Казань во второй половине дня шестого августа тысяча девятьсот восемнадцатого года. Вошли триумфаторами, потеряв при взятии Казани всего-то около полувзвода бойцов убитыми и около трех десятков человек ранеными, причем три человека были застрелены боевиками Мамая.

Собственно, началось все примерно в одно время. В январе 1918 года, когда депутатов Учредительного собрания разогнал большевик матрос Железняк, разобиженные депутаты выехали в Самару и сформировали там собственное демократическое правительство — Комитет членов Учредительного собрания (КОМУЧ), которое с наступлением весны начало борьбу с большевистской властью. А в марте восемнадцатого года, после заключения Брестского мира с Германией и ее союзниками, Российское отделение Чехословацкого Национального Совета договорилось с Советом Народных Комиссаров об отпуске плененных за время империалистической войны чехов и словаков и выезде их через Владивосток во Францию. Согласно подписанным условиям, чехословаки обязывались сдать представителям Советской власти все имеющееся у них оружие, оставив только 168 винтовок и 1 пулемет на один воинский эшелон. Не сдали.

К лету воинские эшелоны вооруженных чехо-словаков растянулись по всей линии железной дороги от Пензы до Владивостока. Ну, как тут не воспользоваться такой фантастически благоприятной ситуацией умным головам, коих в Британии и Франции предостаточно? Тем паче таким, какие были у руководителей французской и английской миссий в России генералов Лаверна и Локкарта. Оба умных генерала ею и воспользовались, предложив чехо-словацкому командованию занять важнейшие стратегические пункты в Поволжье, на Урале, в Сибири и Уссурийском крае в обмен на отделение будущей Чехословацкой республики от монархической Австро-Венгрии, к коему стремился Национальный Совет. Кроме того, бывшие союзники России в лице Франции и Англии брали на себя обязательство выплачивать содержание чехословацким войскам, а таковых, ни много ни мало, собрался целый корпус в 40 тысяч штыков. Это была сила, могущая без особых усилий свергнуть шаткую еще и весьма непопулярную Советскую власть на местах, чем чехословаки и занялись, снюхавшись с сибирскими белогвардейцами и самарскими учредиловцами. В мае пали под их ударами Челябинск, Мариинск, Тайга, Томск, Ново-Николаевск, Нижнеудинск, Каинск, Батраки, Пенза и Сызрань.

15 июня был взят Омск, 16-го — Барнаул. 19 июня чехи вступили в Красноярск, 29 июня пал Владивосток.

4 июля чехи и Народная армия Каппеля взяли Оренбург, и на казанское направление был отряжен батальон чехословаков под командованием полковника Швеца.

Скоро пала Самара, за ней — Симбирск. Полковник Швец со своим батальоном двинулся пароходами на Казань, не встречая на своем пути никакого сопротивления.

Первый выстрел грянул над городом 5 августа: пароходы Швеца стали обстреливать Казань с Волги. Затем чуть ниже пароходных пристаней на Устье высадился первый чехословацкий десант, но был отбит казанской артиллерийской батареей из трех орудий.

6 августа в шесть утра началось новое наступление чехословаков совместно с учредиловцами в лице Народной армии полковника Каппеля, наступавшими со стороны Архиерейской дачи. Их поддержали бывшие офицеры, быстро сорганизованные внутри города, и к концу дня 30-тысячная армия красноармейцев, дезорганизованная и брошенная своими командирами, оказалась разбита батальоном полковника Швеца количеством 700 человек и Народной армией числом около двух рот. Казань была взята, и начался отлов оставшихся в городе большевиков.

Товарища Шейнкмана арестовали, когда тот спешил к военкому города Межлауку с приказом главкома Восточного фронта Вацетиса, уже драпанувшего на своем авто из штаба в сторону железнодорожного вокзала. Посадили главу казанской Совдепии и начальника Революционного Комитета на гарнизонную гауптвахту в крепости и через несколько дней расстреляли.

В капусте, где он прятался, нашли совработника Михаила Жакова. Ему поплевали на лицо, надавали пощечин и расстреляли тут же, на огороде.

Прямо на улице — какая-то бабушка ткнула чехословацкому патрулю на него пальцем — был арестован один из трех братьев Межлауков, тот, что был комиссаром юстиции. Расстреляли.

Образованцев, то есть заведующих отделами народного образования Максимова и Ионова, передали в руки чехов инициативные люди из квартальных комитетов, добровольно взявших на себя внутреннюю охрану города. Расстреляли и образованцев. В общем, большевиков вылавливали, где только можно.

Не повезло и Красной Комиссарше. Шестого августа, утром, когда чехи были уже под Казанью, ее видели в отряде товарища Карпова, получавшего боеприпасы. Красная Комиссарша с пренебрежением смотрела, как большинство бойцов с трудом достают патроны из лент и с еще большими усилиями заряжают выданные винтовки — добрая половина отряда впервые держала в руках оружие. Потом отряд видели топающим к Художественной школе, от которой они повернули в сторону Шамовской больницы. Шли новобранцы, несомненно, в Суконную слободу, со стороны которой прорывался в Казань повстанческий отряд Народной армии из ижевских рабочих, коих вел сам полковник Каппель.

Больше о группе Карпова никто ничего не слышал. А вот Красную Комиссаршу видели возле Набоковской усадьбы. Та металась близ ограды Лядского садика, возле которой еще недавно расстреливали офицеров и «сочувствовавших» белым горожан, и кричала нечто непотребное вслед отъезжавшим грузовикам и легковым авто, переполненным людьми.

Затем она пошла скорым шагом и, отдалившись на значительное расстояние, побежала к военному комиссариату, занимавшему некогда великолепный, а теперь загаженный Дворец командующего округом генерала от инфантерии Сандецкого (даже как-то не верилось, что всего за несколько месяцев можно так изуродовать новое добротное здание).

В это время где-то в опасной близости ухнула пушка, и два грузовика, где имелись еще посадочные места, будто по уговору, сорвались со стоянки и устремились по улице Грузинской-Маркса в сторону Сибирского тракта.

— Погодите! — кинулась за ними Красная Комиссарша. — Возьмите меня, сволочи!

Но грузовики, пыхнув из выхлопных труб серыми облачками, только прибавили скорость.

А потом появился чешский патруль. Он взял в полукруг Красную Комиссаршу, прижав ее к стене дома, что стоял против здания комиссариата, разоружил, затем офицер что-то сказал солдатам и отошел в сторону. Те, тоже отступив на несколько шагов, вскинули винтовки и по команде залпом выстрелили в Красную Комиссаршу.

Она, вскрикнув, упала, перевернулась раз, другой и затихла. Патруль ушел. Стал накрапывать крупный дождь, смывая кровь Красной Комиссарши с тротуара в водосток улицы.

Дождь, начавшийся во второй половине дня 6 августа 1918 года, превратившийся вечером в ливень и окончившийся только к полуночи, начисто и, как казалось, навсегда, смыл с города вместе с семечной шелухой всю злобу и ненависть.

* * *

Утро следующего дня было похоже на Светлое Воскресенье. Сначала рассветное солнце высветило купола кремлевских церквей, затем ударило золотом лучей в окна домов, из-за которых вскоре запахло припрятанным до лучших времен кофе «Мокко», и, наконец, обняло весь город. Плиты тротуаров были до того чисты, что даже звенели под ногами.

Тела Красной Комиссарши возле дома уже не было; только ржавое пятно недалеко от парадного крыльца напоминало о событиях вчерашнего дня, которые, как считали горожане, больше уже никогда не повторятся.

* * *

Старший следователь Губернской Чрезвычайной комиссии товарищ Херувимов тоже не успел эвакуироваться вместе с сотрудниками Губчека. Приход чехословаков в город застал его дома, у себя в квартире. Высунуть нос на улицу, полную чехословацкими патрулями, он не решился и до вечера так и просидел у окна. А когда начался ливень, он увидел, что к его дому бегом направился один из патрулей.

«Это, верно, по мою душу», — подумал Херувимов и сиганул, как был, в одной рубахе, портах и босый прямо в окно.

На улице было темно. Потемки усиливались мощным ливнем, полностью заштриховавшим небо и все остальное пространство. Это дало возможность бывшему надворному советнику беспрепятственно перелезть через забор во двор Художественной школы. Затем, как и два года назад, когда за ним пришли полицианты по делу «Черных валетов», он залез по наружной лестнице под крышу школы, снял промокшую одежду, натерся опилками, чтобы разогреть мокрое тело, зарылся голым в эти опилки, что были, как обычно, насыпаны в специальные деревянные желоба для паровой системы отопления школы, и уснул.

Проснулся он уже около полудня. Встал, хотел было одеться, да одежда еще не просохла. Взглянул из-за стеклянного купола Художественной школы на город, чистый, умытый ночным дождем. На улицах — горожане в праздничных костюмах с цветами на шляпках и в петлицах. Улыбаются, жмут друг другу руки, поздравляют. Ну, чисто Троицын день!

Проехала пролетка с офицером в полковничьих погонах и дамой в белых лайковых перчатках выше локтей и шляпке со страусиными перьями.

К воротам Родионовского института благородных девиц, бывшего во время большевиков Лесным институтом, подъехал мотор с двумя военными и одним штатским. Степенно сошли, ворота перед ними беспрепятственно открылись, дескать, добро пожаловать, господа!..

В сторону Арского поля прошел взвод белогвардейцев, сплошь офицеры, с песней «Взвейтесь, соколы, орлами»…

«Ну, прямо как шестнадцатый год», — подумалось бывшему надворному советнику. Он снова потрогал разложенную на опилках одежду — еще сырая, — чихнув, опять зарылся в опилки и уснул.

Проснулся вечером от жажды. Оделся и стал искать выход с чердака в помещения школы. Тщетно.

Решил дождаться ночи, чтобы воспользоваться наружной лестницей. Снова уснул.

Встрепенулся оттого, что кто-то пристально смотрел ему в лицо. Когда открыл глаза — встретился со взглядом человека, знакомого по прошлой жизни. Кто — не мог сразу вспомнить. Однако человек сам пришел ему на помощь.

— Не узнаете, господин пристав? Простите, товарищ старший следователь Губернского чека. Вижу, не узнаете. Похоже, не очень у вас с памятью… Тогда разрешите вам напомнить: меня зовут Савелий Николаевич Родионов. Ну что, припоминаете, господин… прошу прощения, товарищ Херувимов?

Первой мыслью бывшего надворного советника было взять ноги в руки и дать деру. Он даже привстал было, но тяжелая длань уперлась в его плечо и не позволила даже сесть.

— Ну что, вспомнили? — повторил свой вопрос Родионов.

Херувимов молчал. Да и что говорить? Сказать, что вспомнил, значило подвергнуться допросу относительно супружницы знаменитого вора, к тому же, возможно, с пристрастием.

Сказать, что нет, не помню, дескать, могло вызвать злобу у этого закоренелого преступника, что, в свою очередь, опять же грозило привести к побоям. А побоев товарищ Херувимов не любил. Ну, не принимала их его душа. К тому же незваный гость имел крутые плечи, весьма увесистые кулаки и жесткий блеск в серо-голубых глазах.

— Так вспомнил ты меня или нет? — нетерпеливо спросил Родионов, тряханув за плечо отставного пристава так, что у того из стороны в сторону мотнулась голова. — Отвечай, сволочь!

— Вспомнил, — одними губами ответил Херувимов.

— Не слышу, — гаркнул на него Савелий.

— Вспомнил, — уже громче повторил следователь.

— Ну, а теперь рассказывай…

Глава 25. ПОИСКИ ЛИЗЫ

«Где искать Лизу?» — было первой мыслью Родионова, когда он, выпрыгнув из окна гостиницы, ушел от легавых.

Машинально он вышел к Черному озеру и присел на лавочку против фонтана.

Где она?… У фараонов?… В чека?… У кого спросить?

Припомнился девятьсот девятый год, когда вот здесь же, подле фонтана, коммерческую точку имел бежавший из Москвы вор и громила по кличке Заноза, вырядившийся в личину еврея-фотографа, помогавший нередко Савелию потрошить банки, биржи и иные учреждения, имеющие несгораемые кассы и сейфы с весьма серьезной наличностью.

Тогда, в девятьсот девятом, Савелий вот так же присел на скамеечку в Черноозерском саду, оторвавшись от хвоста, который прицепил к нему хитрый начальник Сыскного отделения господин Савинский. И принялся созерцать угловое трехэтажное здание с огромными, выше человеческого роста, окнами второго этажа, на козырьке парадного входа коего золотом светились под ясными солнечными лучами буквы: ГОСУДАРСТВЕННЫЙ. На обоих торцах козырька было написано: БАНКЪ.

— Добрый день, — остановился возле Савелия невесть откуда взявшийся высокий худой человек в касторовой шляпе, какие обычно носят художники. В руках у него была тренога и фотографический аппарат. — Позвольте представиться, — мягко произнес фотографический маэстро, — Соломон Фельзер, фотограф и свободный художник. Смею вам заметить, молодой человек, что у вас очень выразительное лицо. И пусть мне уже никогда не покушать мацу в день Пасхи и не отведать фаршированной щуки и кугеля с медом, если это не так.

Человек в касторовой шляпе, представившийся Соломоном Фельзером, поставил треногу на землю и, ободренный молчанием Родионова, продолжил, указывая на свой инструментарий:

— А ви знаете, что это такое? Нет, молодой человек, ви не знаете, что это такое. Так я вам скажу: это фотографический аппарат системы господина Бартильона. О, это был выдающийся человек, очень, очень выдающийся человек. Если ви захочите, я могу рассказать про него много хорошего и поучительного. Однажды господин Бартильон… Простите, ви не сильно спешите?

— Я как раз собирался уходить, — улыбнулся фотографу Савелий, прекрасно знавший приемы забалтывания своих жертв цыганками и свободными художниками, после чего жертва либо мрачно соглашалась на их предложение, дабы скорее от них отвязаться, либо, одурманенная напором и нескончаемым словесным потоком, безвольно давала согласие на прочие фантазии.

— О, я вас не задержу, молодой человек. Так вот, меня, как я уже имел честь вам говорить, зовут Соломон Фельзер. Я мастер фотографического портрета. А ви, я подозреваю, давно желаете сделать свою фотографическую карточку. Я таки прав?

— Вы ошибаетесь, дорогой маэстро. Я вовсе не желаю иметь свой фотографический портрет. Открою вам небольшой секрет, их и так уже слишком много.

Савелий поднялся и коснулся рукой шляпы, прощаясь:

— Всего доброго.

— Ви, право, нетерпеливы, молодой человек. Подождите! Ну, хорошо, не желаете фотографироваться, так у меня имеется для вас кое-что другое.

Маэстро полез в карманы своей накидки и выудил несколько браслетов в форме змеи из дутого золота.

— Взгляните, молодой человек! — весело воскликнул он. Оказывается, в нем скрывался и недюжинный талант предпринимателя. — Уверяю, ваша дама будет в невероятном восторге!

— Моя дама не пустит меня с таким подарком и на порог, — мельком взглянув на браслеты, ответил Савелий.

— Верно! — быстро нашелся поклонник Бартильона. — Ви совершенно правы, молодой человек. Ну, хорошо, так и быть! У меня есть кое-что специально для вас. Кто бы мог подумать, что мне повстречается взыскательный покупатель. В наше время это такая редкость!

Фельзер снова полез в карман, пытливо посмотрел прямо в глаза Савелия и протянул ему маленький хромированный пистолет с коротким стволом, легко уместившийся на ладони.

— Это полуавтоматический пистолет марки «дуглас». Шесть зарядов в магазине, один в стволе. Не хотелось бы, чтоб он вам, Савелий Николаевич, когда-нибудь пригодился, но с ним все же будет надежнее.

Родионов резко выпрямился и жестко посмотрел на пожилого еврея. Что-то в глазах фотографа и в нескладной худой фигуре с несоразмерно длинными руками показалось Савелию знакомым. Взгляд его потеплел, и лицо Родионова расплылось в довольной улыбке.

— Заноза!

— Он самый, — приподнял шляпу маэстро и растянул до ушей губастый рот.

* * *

Сей уголовный типаж, какового Савелий искренне рад был видеть, являлся его старым товарищем и подручным, с которым они не единожды ходили на дело. Заноза, надо отдать ему должное, имел не только руки-грабельки, знавшие каторжанскую тачку и рукоять финского ножа и нагана, но и склонность и явные способности к актерству. Ежели он наряжался извозчиком, то хлеще ваньки невозможно было отыскать во всей Москве. Ежели рядился купцом, то всякий, кто находился рядом, чувствовал в этом плечистом рукастом человеке бульдожью хватку природного торгаша из той категории, про которых говорили: этот выжига свою копейку не упустит. Ну, а уж коли требовалось на какого-нибудь несговорчивого бычару нагнать жути, равных Занозе не было и вовсе. Глаза его тогда становились круглыми, лицо превращалось в непроницаемую жесткую маску, а голос делался звеняще зловещим. И тогда тому, для кого предназначался спектакль, приходилось весьма туго. Именно в роли не ведающего жалости душегуба Занозе удалось вытрясти некогда у банкира Лесснера секретный код неприступного сейфа, который не удалось вскрыть самому Савелию Николаевичу.

Сложись судьба Занозы иначе, играть бы ему на сцене Императорских театров, срывать аплодисменты публики и получать лавровые венки и тысячные гонорары во время бенефисов. Но планида распорядилась так, что свою артистическую карьеру Заноза начал, выступая на большой дороге с кистенем. Продолжалось это представление несколько лет, покуда ряженный под купчину легавый не заарканил его с поличным и не определил в вонючий цугундер. Затем была крытка и Тобольский каторжный централ, где ходил в «иванах» человек с бритым черепом и тюбетейкой на самой маковке шишкастой головы. Долговязый худой парень, не желавший никому шестерить и потому постоянно битый, приглянулся татарину, и он взял его под свое покровительство.

Звали того бритого «ивана» серьезной кликухой — Мамай…

— А пошто ты в фельзеры окрасился? — в недоумении спросил Савелий, весьма довольный такой встречей. К тому же она как нельзя была кстати…

— А такой уж документ мне достался, не из чего было выбирать, — ухмыльнулся Заноза. — Да и ноги пора было делать, покуда не замели. Обложили нас тогда легавые.

* * *

Савелий Николаевич откинулся на спинку скамейки.

«Эх, повстречать бы сейчас Занозу. Этот пройдоха, да еще в личине Соломона Фельзера, непременно раздобыл бы сведения о пропавшей Лизавете. Из-под земли бы достал… — подумал Родионов. — Как тогда, девять лет назад, когда он добыл столь нужный план банка, в одном из сейфов которого хранилась корона Екатерины Великой…»

Тогда же, при той встрече, сообщил Заноза, что нет больше приемного отца Савелия Парамона Мироновича…

— …Обложили нас тогда легавые, продыху никакого не давали, — рассказывал, очень волнуясь, Заноза. — Не до дел, быть бы живу. Ну, и порешили Парамона Мироновича елдаши заезжие. — Заноза посмурнел, даже хлюпко шмыгнул носом. — А кто им таковое поручение дал, мы так и не сведали…

Родионов вздохнул, отогнал туман воспоминаний и стал думать, с чего начинать ему розыски Лизаветы. К тому же пришлось раздумывать и о том, как бы его самого не нашли легавые.

Не нашли. В сей день, чем больше он подходил к закату, тем более было не до него: со всех сторон слышались ружейные и револьверные выстрелы, а со стороны устья Казанки громыхала орудийная канонада.

А потом побежали, как мыши с тонущего корабля, каким для большевиков и сочувствующих им являлся теперь губернский город Казань, советские ответработники, военные, чекисты, мусора, — и до вора-медвежатника Савелия Николаевича Родионова никому не стало совершенно никакого дела.

Ближе к вечеру Савелий Николаевич зашел в Управление судебно-уголовной милиции — двери и окна распахнуты настежь, ни единого человека, и лишь клочки бумаги носит по полу легкий сквознячок.

Пошел на Гоголевскую к дому Набокова, где находилась Губернская чрезвычайка, — взору предстала та же картина, только у кирпичной стены, отделяющей Набоковский двор от Лядского садика, несколько скрюченных трупов да запекшаяся лужа крови.

Сунулся было в нумера «Франции» — на замке. Стекла побиты, стены в выщербинах от пуль…

А потом пошел дождь, к вечеру превратившийся в ливень. Куда податься? Переночевал в постоялом дворе на Московской улице неподалеку от Сенного базара, потом все утро бродил по городу, высматривая Лизавету — а вдруг?

Улицы были полны праздного народа, повсюду встречались улыбающиеся лица, незнакомые люди поздравляли друг друга и дарили букеты цветов чехословацким военным патрулям. Пахло довоенным «Мокко» и белыми булками, коих горожане не видели с первого дня Совдепии.

Савелий Николаевич зашел в ближайшую кондитерскую и с удовольствием съел кусок булки с маслом, запив ее вполне приличным кофеем. И тут на глаза ему попалась оставленная кем-то на соседнем стуле газета «Новое Казанское слово» № 1 с крупным заголовком на первой полосе:

В О З З В А Н И Е

Всюду уже начинает подниматься русский народ против затуманивших его совесть большевиков с их комиссарами и красноармейцами.

Увидел народ, наконец, что Советская власть не по праву господствует на земле русской, что она за деньги продает нашу общую кормилицу матушку-Русь в руки немцев, заставляет русских людей лить братскую кровь, убивать своих же русских людей, разбойничает, расстреливает невинных, насильничает и грабит родную нашу страну.

И в гневе праведного возмущения народ стал повсеместно восставать против неправедной Советской власти: то комиссара убьет, то красноармейцев прогонит, то отказывается хлеб везти и работать на них, и никакие карательные отряды и репрессии против истинно-русских людей не помогли большевикам.

Прослышал русский народ, что в единении его сила, и стал объединяться, и нашлись истинно народные вожди — члены Учредительного Собрания, которые стали во главе, и весь народ стал объединяться вокруг них, слушать их советов и приказов, идти к ним, ибо все они думают лишь о том, как бы спасти от рабства и бедствий и освободить свою родину от врагов.

А для этого прежде всего нужно создать сильную Народную Армию. И вот истинно-русская временная власть членов Учредительного Собрания всей России стала набирать новую армию. Да, так они мудро порешили: армия будет хорошая и храбрая, если будем брать в нее лишь того, кто добровольно придет на наш призыв, а не за большие деньги, как красноармейцы. Кто пойдет — тот уже наверняка истинно-русский человек, искренне любящий свою многострадальную матушку Родину.

И такое войско из таких вот молодцов уж сумеет защитить свою кормилицу Россию от всех ее врагов. А кто не пойдет в эту Армию, тому потом будет так стыдно и тяжело, что хоть вон беги из своей земли, которую он из трусости и низости не захотел защищать.

Внутри нашей Земли враги наши собирают силы изменников и немцев и хотят перебить все истинно-русское и в нас, и на Земле нашей. Потому, братцы, нам нужно как можно скорее пойти на клич Учредительного Собрания и всем, кто только может, записаться в ряды Народной Армии добровольно.

То-то и честь ея солдатам, что всякий может сказать: «Чай, я русский человек — вот и пришел добровольно защищать свою Землю от врагов, обязательной мобилизации вовсе даже и не надо, — все же себя защищать будем от чужого ига, ярма и разбойничества».

Вот что много уже приходилось слышать от истинно-русских людей.

Поэтому и вы, граждане Казанской губернии, и другие, все идите скорее в добровольческие полки Народной Армии, все идите, кто уже умеет стрелять, и кто не умеет, — всех научим, быстро обучим, и за дело!

Вот в Казани весь город: и рабочие, и крестьяне, и студенты, и мещане, и офицеры, и партии, и учреждения и прочие предприятия, — все стали на защиту страны, и вас, братья, зовут из деревень, сел и весей: идите скорее, а то враг соберется с силами и опять отнимет Казань у истинно-русских людей. Идите, и вместе двинемся спасать Москву и всю нашу угнетаемую врагами Родину. А кто уже никак не в силах пойти в Народную Армию, так тот помогай, чем только можешь. Вези хлеб, крупу, картошку, огурцы на пропитание солдат Народной Армии. Вези лошадей, — вот в Казани в первую же ночь ея свободы без всякого приказа привезли до 1000 лошадей, а бабы упрашивали своих мужчин брать винтовки и идти драться за спасение Родины. Идите все и помогайте, кто чем может: и стар, и млад, и мужик, и баба. Идите, ваша Родина-мать зовет вас для своего спасения, не то немцы всех нас заберут в кабалу, и беда тогда нам великая, и горе земле Русской.

Вспомните, как ваши предки 300 лет тому назад все до одного восстали, когда тоже злой враг забрал было всю нашу Русь, и отстояли ее, и прогнали врагов, и зажили опять в благополучии, в мире и во славе. Идите скорее в Народную Армию, а остальные поддержите ее — помогайте ей и работайте.

Агитационное Отделение Отдела формирования Народной Армии, Казань, Лобачевская улица, дом Стахеева (бывш. Мусульманский комиссариат).

Запись добровольцев в Народную Армию:

С 8 до 2 ч. дня и с 5 до 9 ч. вечера.

Родионов немного подивился по-детски наивной агитке и машинально перевернул страницу.

11 августа в цирке ФАРРУХ, здание братьев Никитиных, состоится ОТКРЫТИЕ БОЛЬШОГО МЕЖДУНАРОДНОГО ЧЕМПИОНАТА ГРЕКО-РИМСКОЙ БОРЬБЫ с участием неоднократного чемпиона мира и России ИВАНА ЗАИКИНА.

Ниже следовала статья с коротким заголовком:

Л Е Н И Н

Ленинская группа решается на отчаянный шаг: она обращается к некоторым немецким финансовым деятелям (для выполнения социальной революции!) со своими услугами и просьбой дать денег на социалистическую агитацию в России. Такое уже было. Точь-в-точь! Еще во время империалистической войны с Германией агентами Германского Имперского банка велись переговоры с «товарищами» Зиновьевым и Луначарским. Имперский банк обещал дать деньги «при непременном условии, чтобы агитация коснулась армий, действующих на фронте». Ленин обещал это, и деньги ему дали. Они начались отпускаться ему с ноября 1914 года «для возбуждения социального движения, революционных вспышек, сепаратизма составных частей государства и гражданской войны». Этот поток денег удостоверен имеющимися документами вплоть до октября 1917 года. Теперь Ленин снова обращается к немцам за деньгами.

Зачем?

Чтобы продолжать распродавать им Россию?

«Москвич».

А затем в глаза бросился заголовок:

В ЗАСТЕНКАХ ЧРЕЗВЫЧАЙКИ

Последние дни большевизма.

Савелий начал читать, и скоро лицо его побелело, будто покрылось мелом или мучной пылью…

Вчера, 6 августа в 12 и 1/2 пополудни в мою квартиру на Гостином дворе явились с ордером на право обыска от Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем четверо вооруженных латышей и приступили к обыску. Первым вопросом было: нет ли у меня оружия, на что я, не имевший его, ответил отрицательно. Они осмотрели всю квартиру, шкафы, печи, кровати и прочее. Ничего не найдя, они вошли в мою инструментальную комнату, где осмотрели все инструменты и разныя электрическия и телефонныя принадлежности. Приступили к протоколу, к которому, записав меня, приписали два телефонных аппарата, бывшие у меня в починении и, спросив меня, не желаю ли я добавить что-либо к протоколу в оправдание, что я не принадлежу к белогвардейцам и не устраиваю для них связь, предложили расписаться как мне, так и присутствующим при обыске жене и представителю домового комитета. Затем мне заявили, что я арестован, предложили одеться и следовать за ними, причем телефонные аппараты захватили с собой.

По прибытии в Чрезвычайно-следственную комиссию я был введен в помещение председателя комиссии Лациса, которому меня адресовали и который после минутного молчания заявил охране:

— Отправить в арестантскую.

Сие было сделано немедленно.

Арестантская помещалась в подвальном помещении, сыром и холодном. Сюда надо было спускаться со двора. Пахнет хлевом от гниющей соломы. Охрана — латыши со звериными мордами. Холодный пол, холодные каменные стены. Меня поразили надписи, сделанные на них:

«Люба, Настенька, благословляю, люблю, простите».

Вторая была сделана, очевидно, кровью:

«Прощай, милая Поля, нас убивают всех поодиночке.

Пусть Славик помнит о смерти отца».

На гнилой соломе сидели арестованные, в числе которых я заметил акушерку С. И. Добротворскую, старушку 56 лет, священника Вознесенской церкви Дмитриева, профессора А. А. Симолина и много других лиц в числе 47 человек (в это время над ними этажом выше латыши весело распевали свои песни).

Часом позже я и Симолин были вызваны на допрос в верхнее помещение. Допрос производил следователь Херувимов с явными признаками перенесенной сифилитической болезни, причем по сторонам от него стояла стража, а следователь вынул из кармана револьвер.

Первым вопросом ко мне было «не принадлежу ли я к контрреволюционной организации белогвардейцев», на что я ответил отрицательно. Следователь, ухмыляясь, заявил, что у него есть документальные данные и список белогвардейцев, в котором числюсь и я с некоторыми другими техниками в отряде связи, и что именно я делаю запасы проводов, материалов и приборов для белогвардейской организации. Я все отрицал, и меня отправили обратно в арестантскую. А профессора Симолина расстреляли.

Расстрелы производились тут же, в сарае или на конюшне.

Потом нас начали перекликать, причем во время переклички были названы фамилии Годнева, Манасеина, Дмитриева, Черноярова. Одна женщина, когда выкрикнули ее фамилию, не смогла ответить — так была плоха, — и за нее ответила другая женщина. Фамилия у больной женщины была Родионова. Эта Родионова, несмотря на ее ужасное состояние, была очень красива. Она тоже побывала на допросе у этого следователя Херувимова, и, как мне сказали в арестантской, над ней был произведен так называемый «пробный расстрел», когда человека на полном серьезе ставят к стенке и стреляют по нему, но только поверх головы, после чего получают от данного человека нужные чекистам показания.

После поверки к нам бросили еще юношу и старика, оказавшего сопротивление при аресте. Обоих — «за корректирование стрельбы с чехословацких пароходов».

Потом снова начались допросы, это когда уже мы все слышали канонаду с Волги. Вызывали по одному: Набоков, Манасеин, Баранов… Никто из них в подвал не вернулся: всех их расстреляли тут же, в лошадином стойле, причем каждого убивали двумя выстрелами (второй в голову, для верности).

Канонада усиливалась. Латыши, врывающиеся в подвал, озверели совсем, из чего мы поняли, что освобождение уже близко. Дожить бы…

Скоро вызывать перестали. Наверху все стихло.

С час еще мы просидели молча, прислушиваясь к стрельбе, которая была уже в городе. Потом двое гимназистов протолкнули в окно подвала мальчика-кучера, он открыл нам двери нашего узилища, и мы все, оставшиеся в живых, вышли на свободу.

Бывший узник чрезвычайки.

Савелий выронил газету из рук.

«Жива? Но где она теперь? Надо немедленно найти этого „узника“…

Глава 26. ЧЕГО ИЗВОЛИТЕ?

— Прибыла? — спросила Лизавета-вторая, войдя в комнату. — Сейчас будем обедать.

Борщ был что надо! Хороша была под вареную молодую картошку и селедочка, нарезанная ровными дольками и покрытая сочными колечками лука. Ржаной хлеб был еще теплым. Словом, отобедали на славу.

— А ты знаешь, почем я хлеб брала? — попивая холодный квасок, спросила женщина. — Рупь тридцать за фунт. При большевиках дешевле чем за два восемьдесят не было. А маслице на целую трешницу подешевело.

Лизавета-первая согласно кивала, раздумывая о своем.

«Отыщется ли Савелий? Догадается ли спросить о ней в гостинице? Будет ли у него возможность поджидать ее в условленном месте?»

А потом Елизавета успокоилась, решив про себя, что все будет хорошо. Ведь хороший обед, как известно, лучшее успокаивающее средство.

Весь вечер женщины провели в разговорах. Больше говорила Лизавета-спасительница: о себе, о муже, пропавшем без вести в Русско-японскую, о детях, иметь которых ей было не суждено.

— Ты же еще не старая, — успокаивала ее Лизавета-спасенная, глядя в большие, лучащиеся добротой глаза подруги. — Может, родишь еще.

— Да дело это нехитрое, — отвечала та, — только вот время нынче страшное. А лучшего, похоже, уже не будет. На что дите рожать, на муки?

Наутро обе Елизаветы встали рано, когда солнце еще только золотило верхушки деревьев. Лиза умылась, причесалась и принялась ждать положенного часа. В одиннадцать, не выдержав более ожидания, пошла в город.

На Театральной площади был очередной митинг. Какой-то пузатенький господин, опасно перегибаясь через поручень наскоро сколоченной хлипкой трибуны, с большим жаром разглагольствовал о текущем моменте и задачах, связанных с ним, явно возбуждаясь от собственных слов. «…Советы как органы революционной демократии, сорганизовавшие вокруг себя широкие народные массы и служившие великими рычагами могучего политического воздействия пролетариата на государственную власть, — донеслось до Лизы, — после Октябрьского переворота, приняв власть, обратились в орудие диктатуры правящего меньшинства над бесправным большинством. Вступили в непримиримый конфликт с органами демократических самоуправлений, выродились в бесконтрольные и безответственные бюрократические учреждения, захваченные отдельными группами и лицами, управляющими страной путем самого тяжкого произвола и тирании, и попали в зависимость от вооруженных сил и авантюристических элементов, командующих этими силами…»

Пузатенькому господину нестройно и жиденько хлопали, иной раз раздавались выкрики:

— Правильно! Верно!

Бронзовый старик Державин, сверкая на солнце плешью, сидел в кресле и смотрел поверх головы говорившего учредиловца, явно не слушая его и размышляя о чем-то вечном.

Лизавета свернула на Большую Лядскую улицу, поднялась по ступеням тротуара к огромному дому купца Кекина и повернула направо. Небольшая площадь перед входом в сад Панаева была заставлена экипажами, колясками и пролетками. В глубине сада играла музыка: какой-то любительский оркестр, немного фальшивя, наяривал веселую польку.

Елизавета вошла в сад и огляделась.

Несмотря на раннее время, публики в саду оказалось довольно, много больше, чем на площади перед театром. Истосковавшиеся по развлечениям горожане, вкусив белого хлеба, забытого при большевиках, требовали развлечений и зрелищ.

Здесь они имелись. В летнем театрике, места которого были почти заполнены, собирался вот-вот начаться какой-то водевильчик «с участием актрис Императорского Малого Художественного театра». В одном из шатровых балаганов атлет Журто, перебравшийся из сада «Эрмитаж» и разлаявшийся в пух и прах с тамошним антрепренером Шумским из-за своих гонораров, показывал публике незамысловатые упражнения с гирями и стальными шарами, подбрасывая их в воздух и ловя затем на лоснящуюся от пота холку.

Работала механическая карусель с лошадками, оленями и верблюдами, и юноши из приличных семей раскачивали своих подружек и не занятых в водевиле актрисок на блестящих свежей краской качелях.

Лизавета прошла к кондитерской и села за свободный столик на летней террасе.

— Чего изволите? — тотчас вырос перед ней официант.

— Горячего шоколаду, — ответила Лиза, удобнее устраиваясь на плетеном стульчике.

Затем она пила шоколад, смотрела на часы, вделанные в маковку, венчающую павильон кондитерской, и в голове Елизаветы носилось такое множество мыслей, что зацепиться за какую-нибудь одну, додумав ее, совершенно не представлялось возможным.

— Прошу прощения, у вас не занято?

— Нет, — машинально ответила Лиза и подняла взор на говорившего.

— Разрешите представиться: личный адъютант командующего Народной армией его высокородия господина полковника Владимира Оскаровича Каппеля ротмистр Неклюдов, Степан Аркадьевич, — красивым баритоном, четко выговаривая каждое слово, произнес офицер и даже слегка прищелкнул каблуками сапог. — Разрешите соседствовать с вами за одним столиком?

— А разве личным адъютантам командующих не полагается быть при их особах неотлучно? — спросила Лизавета без всякого намека на игривость или кокетство.

— Полагается, — широко улыбнулся ротмистр, учтиво склонившись перед Лизаветой, — но даже у личных адъютантов командующих имеется личное время на личные нужды. Так разрешите присесть?

Лизавета молча пожала плечами. Этот безразличный жест вызвал на лице ротмистра выражение разочарования и некоторой обиды, которое, впрочем, мелькнуло лишь короткой тенью. Он снова широко и располагающе улыбнулся и произнес:

— Чем я могу угостить вас, мадемуазель?

— Мадам, — поправила его Лизавета и посмотрела на павильонные часы. Обе большие стрелки их показывали половину второго пополудни. — Мне пора.

— Жаль, — уже заметно расстроился ротмистр, вставая и помогая Лизавете выйти из-за стола. — Искренне жаль.

— Прощайте, ротмистр, — ответила ему на это Лизавета и пошла к выходу из сада, чувствуя на себе его взгляд. Ее мысли были уже далеко.

— Не пришел, — шептали губы, хотя выражение ее лица оставалось для окружающих совершенно безучастным. — Не пришел…

Глава 27. ГОСПОДИН ПРИСТАВ?

Редакция «Нового Казанского слова» находилась там же, в трехэтажном доме Стахеева на Лобачевской улице, с балконами, пилонами и пилястрами, где производилась запись добровольцев в Народную армию. Савелий Николаевич поднялся на второй этаж, прошел коридором до двери с табличкой «Редакция газеты „НОВОЕ КАЗАНСКОЕ СЛОВО“ и, постучав, открыл ее.

— Вам кого, гражданин? — спросил его, подняв голову от пишущей машинки, человек в старомодном пенсне и с папиросой в зубах.

— Редактора, — коротко ответил Родионов.

— Я редактор, — сказал человек в пенсне и перестал стучать по клавишам машинки. — Чем могу?

— В первом номере вашей газеты был опубликован материал под названием «В застенках чрезвычайки», — начал Савелий. — Подписан он был так: «Бывший узник». Мне надо увидеться с этим человеком.

— Видите ли, — редактор пыхнул папиросой и затушил ее в пепельнице. — Мы не имеем права раскрывать псевдонимов наших авторов. Так что, извините, гражданин, — развел он руками, — ничем помочь…

— Я все понимаю, — перебил редактора Родионов. — Дело в том, что в своей статье или очерке, не знаю, как это у вас там правильно называется, он упоминает об арестованной Родионовой, сидевшей в том же подвале, что и ваш автор. Это моя жена, и я ничего не знаю о ее дальнейшей судьбе. Поэтому и хочу увидеться с этим «узником», чтобы спросить у него о ней.

Редактор снял пенсне, посмотрел на Савелия долгим взглядом, потом взял карандаш и написал на клочке бумаги:

Терещенко Николай Филиппович.

Гостинодворская ул., дом Кузнецовой.

— Благодарю вас, — с чувством произнес Родионов, пряча бумагу в карман.

— Не стоит, — задумчиво ответил редактор и одел пенсне. — Удачи вам!

* * *

Терещенко был у себя на квартире, возился со сломанными телефонными аппаратами. Пахло канифолью, какой-то кислотой, на примусе калилось жало паяльника с самоделковой деревянной ручкой на конце.

— Представляете, они пытались навесить мне связь с контрреволюционной организацией белогвардейцев, — возмущаясь, с надрывом говорил Николай Филиппович. — Этот следователь заявлял, что обладает списком белых, в котором я якобы числюсь техником в отряде связи и именно мне вменено в обязанность производить запасы проводов и прочих материалов и приборов для обеспечения связи между белогвардейскими отрядами. Представляете? И это все потому, что при обыске у меня нашли несколько телефонных аппаратов, находящихся в починке! Я, конечно, все отрицал, и после допроса меня кинули обратно в арестантскую, в этот страшный подвал.

Терещенко вдруг остро посмотрел на Савелия Николаевича, нетерпеливо слушавшего «бывшего узника чрезвычайки» и ожидавшего, когда же наконец он станет говорить важное и нужное ему, Родионову, и неожиданно добавил:

— Это все равно что сейчас ко мне придут белые и, обнаружив у меня провода и телефонные аппараты, предъявят мне обвинение, что я готовлю оборудование для обеспечения связи между красногвардейскими отрядами! Такое ведь тоже не исключено, правда?

Родионов пожал плечами:

— Сейчас невозможно понять, что происходит. Так что все может быть.

— Конечно, не исключено! «Стукнет» кто-нибудь каппелевским контрразведчикам, что я чиню телефоны, и нагрянут те с обыском. И обратно меня в подвал! Тот же самый… Хе-хе-хе! — Но весело, похоже, ему не было.

Николай Филиппович, у коего, несомненно, была после всех его переживаний в Набоковском подвале нарушена нервная система, с опаской посмотрел на Савелия Николаевича.

— У меня нет привычки «стучать» на кого-либо, — сухо произнес Родионов. — Так что по этому поводу вы можете не беспокоиться.

— Это хорошо, — стал понемногу успокаиваться Терещенко. — Так, значит, вы говорите, та красивая женщина, Родионова, была ваша жена?

— И была, и, надеюсь, есть моя жена, — заметил Савелий Николаевич.

— Она жива, — твердо произнес бывший узник чрезвычайки. — Плоха была, это да, но жива! Когда все кончилось и кучеренок открыл нам двери, наше арестантское сообщество, если, конечно, можно так сказать, мгновенно распалось. Все сделались каждый сам за себя и ринулись, толкая друг друга, в открытые двери подвала, на свободу! Никто ни на кого не смотрел; все глядели вперед, в крайнем случае под ноги, чтобы не упасть на ступени. Ведь они вели к свободе! И вы представляете, когда мы вышли из этого подвала, город был пустой. Совершенно пустой! Признаюсь честно, это было жутковато!

— А Лизавета? Ну, Родионова? Куда она пошла? — взволнованно спросил Савелий Николаевич.

— Я же говорю, мы распались и мало обращали внимания друг на друга. Мы упивались свободой.

— Погодите, погодите, — оборвал бывшего узника чрезвычайки Родионов. — Сосредоточьтесь. Постарайтесь, пожалуйста, вспомнить, куда пошла моя жена? С кем?

— Да, сейчас вспоминаю… С той женщиной и пошла, — ответил, как само собой разумеющееся, Терещенко.

— С какой той? — едва не вскричал в своем нетерпении Родионов.

— С той, что ответила за вашу жену при поверке, — начал пояснять узник. — Ваша жена не могла говорить после этого «пробного расстрела», и та женщина ответила за нее. Мол, Родионова здесь…

— И куда они пошли?

— Туда, — неопределенно махнул рукой Терещенко. — Послушайте, как вы думаете, может, мне не надо покуда починять эти телефонные аппараты? Переждать, когда установится какая-нибудь власть? Навсегда, а? Что скажете?

Последние слова бывший узник чрезвычайки произнес уже в спину Родионову. Савелий Николаевич ушел, разочарованный и одновременно счастливый.

Жива.

Главное, что Елизавета была живой!

До самого вечера он ходил кругами вокруг этого Набоковского дома, сам не зная зачем, доколе, верно, не примелькался чехословацкому патрулю.

И чего это хорошо одетый человек мечется с улицы Гоголевской на Грузинскую и обратно? Он что-то потерял или кого-то ждет?

Когда патруль направился явно в его сторону, Савелий, от греха, двинулся в противоположную сторону.

— Стой! — крикнули патрульные и клацкнули затворами винтовок.

Савелий припустил что есть мочи, перемахнул какой-то забор и, пометавшись возле большого красивого здания, залез по лестнице на его чердак под куполообразной стеклянной крышей. Увидев в неясном вечернем свете короба с опилками, он зарылся в один из них и прислушался. Было тихо. Кажется, он задремал, но потом вдруг очнулся от предчувствия, что на чердаке есть кто-то еще. Он прислушался, и через какое-то время его обостренный слух уловил мерное дыхание. Тихо, стараясь не производить даже шороха, Савелий встал со своей лежанки и пошел на чужое дыхание. Скоро он увидел спящего человека, наполовину зарывшегося в опилки. Он подошел ближе, присел, вглядываясь в лицо спящего.

Нет, он узнал его не сразу. Слишком изменился его старый знакомый. Плешь обратилась в совершенную лысину, нос ввалился…

Человек вдруг открыл глаза. Долго смотрел на него, явно не узнавая. И Савелий решил не дожидаться, покуда тот его признает, спросил:

— Не узнаете, господин пристав? Простите, товарищ старший следователь Губернского чека. — Глаза Родионова светились недобрым огнем. — Вижу, не узнаете. Похоже, не очень у вас с памятью… — Тон его сделался мягким и зловещим одновременно. — Тогда разрешите вам напомнить: меня зовут Савелий Николаевич Родионов. Ну что, припоминаете, господин… прошу прощения, товарищ Херувимов?

Бывший пристав попытался было подняться, чтобы убежать, но Савелий ударом кулака опрокинул его в опилки.

— Ну что, вспомнили? — повторил он свой вопрос.

Херувимов, утерев с губы кровь, моргал глазами и молчал. Верно, раздумывал. Да и что ему говорить?

— Так вспомнил ты меня или нет? — тряханул Родионов плечо отставного пристава так, что у того из стороны в сторону голова мотнулась, как у куклы. — Отвечай, сволочь.

— Вспомнил, — одними губами ответил Херувимов.

— Не слышу! — гаркнул Савелий.

— Вспомнил, — уже громче повторил следователь.

— Ну, а теперь рассказывай.

Глава 28. ОН НЕ ДОТЯНЕТ!

— Простите, товарищи, с вами случайно нет врача? — переминаясь с ноги на ногу, спросил адъюнкт, вытирая ветошью, как и положено машинисту, руки. По крайней мере, так считал сам химик.

— А что такое? — спросил Лацис, цепко осматривая адъюнкта с ног до головы и хмурясь.

— Моего помощника ранило, — ответил, прямо глядя в глаза председателю Губчека, химик. — Осколком гранаты.

— Вероника Ароновна! — позвал Мартин Янович, не отпуская взглядом несостоявшегося профессора, исполняющего в данный момент роль машиниста поезда. — Подойдите к нам.

Брауде, бросив папиросу на землю и прижав ее носком ботика, подошла к своему шефу.

— Вот, — Лацис наконец перевел взгляд с адъюнкта на свою помощницу и заместителя, — товарищ машинист просит нашей помощи. У него помощника ранило осколком гранаты. Вы ведь обучались на женских медицинских курсах?

— Какое-то время, — ответила Вероника Ароновна.

— Значит, знаете, как накладывать повязки, останавливать кровь и прочее?

— Ну, да…

— Сходите, пожалуйста, вот, с товарищем, посмотрите, что там. И доложите потом мне.

— Слушаюсь.

Они с химиком прошли к паровозу. Адъюнкт помог Брауде взобраться в кабину и поразился бледности лица Мамая. Смуглый от природы, теперь он был похож на никогда не видевшего солнца старого затворника.

— Отойдите, — почти оттолкнула она плечом электрического мастера, стоявшего возле Мамая. — Ну, что тут у нас?

Брауде наклонилась над Мамаем и отняла его руку от раны. Затем, четкими выверенными движениями пальцев ощупала рану, качнула головой и, взяв руку Мамая, положила ее на окровавленную тряпицу.

— Держите крепче, — сказала она ему строго и добавила уже мягче: — Как можно крепче. Сможете?

Мамай кивнул. Брауде вытерла о тряпицу, предложенную электрическим мастером, запачканные в крови руки и нашла взглядом химика.

— Помогите мне.

Адъюнкт, придерживая за руку, помог ей спуститься с паровоза. Затем спрыгнул следом.

— Ну, что скажете? — спросил химик, когда они отошли на несколько саженей от паровоза.

— Ваш товарищ очень тяжело ранен, — не сразу ответила Брауде.

— И что делать? — растерянно произнес адъюнкт. — Может, в какую больницу его определить?

— Где вы здесь видите больницу? — обвела взглядом полустанок Вероника Ароновна. — Больница есть только в Свияжске. Но я сомневаюсь, что он до нее дотянет.

Она остановилась и посмотрела в глаза химику.

— У вашего товарища задета печень, — тихо сказала Брауде. — Мне уже приходилось сталкиваться с подобного рода ранениями. Он проживет еще от силы минут двадцать. А если тронуть осколок, и того меньше. Ему уже ничем нельзя помочь.

Брауде достала из кармана портсигар, взяла папиросу, глубоко затянулась.

— Вы сможете ехать дальше?

— Да, — машинально ответил помрачневший адъюнкт.

— Тогда… желаю удачи.

Вероника Ароновна круто повернулась и пошла, не оглядываясь, к вагонам.

* * *

Золото из автомобиля Бочкова погрузили быстро. Покурили возле вагонов, поговорили о всяком-разном и засобирались далее. Перед тем как рассаживаться по вагонам, товарищ Лацис, переговорив с Брауде, подозвал двух латышских стрелков из личной охраны и велел им сесть к машинистам.

— Так, на всякий случай, — пояснил он товарищам. — Там у них помощник ранен. Так чтобы не удумали чего.

Через минуту с небольшим поезд, шумно выпустив несколько облачков пара, двинулся дальше, держа направление на Красную Горку.

В кабине паровоза царило молчание. Химик молча смотрел на дорогу, электрический мастер молча сыпал уголек в топку, Мамай молча страдал от боли и предчувствия скорой смерти. Молчали и двое латышских стрелков, посматривая то на Мамая, то на адъюнкта.

— А ты не похош на машиниста, — сказал вдруг один из стрелков, обращаясь к химику.

— Зато ты похож на мою старшую сестру Глашу, — огрызнулся адъюнкт. — Та вот тоже так говорила: «А ты ведь не в гимназию идешь, Леня, а к своим дружкам-приятелям. То-то они вчера весь вечер тебя под окнами высвистывали».

Несколько минут проехали молча.

— А почему фас трое? — снова нарушил молчание прежний стрелок. — Машинисту полошен только отин помощник.

— Много ты знаешь, как я погляжу, — буркнул адъюнкт, покосившись на электрического мастера.

— Та, я мноко снаю, — не унимался стрелок. — И еще я снаю, что фаш кочекар никокта не тершал ф руках$7.

— Это да, — согласился со стрелком химик. — Это верно. Так ведь он новенький. Ничего, — он вымучил из себя улыбку, — еще научится.

— А ты тоше нофенький? — спросил стрелок, сверля адъюнкта взглядом и снимая с плеча винтовку.

— Я-то, может, и новенький, — хмыкнул в ответ химик, заметив краем глаза, что Мамай их настороженно слушает. — А вот ты, — тут Мамай слабо шевельнулся, и тотчас раздался выстрел, — уже старенький…

Дотошный стрелок выронил винтовку и схватился за грудь. Замешкавшегося было второго стрелка весьма крепко приложил лопатой прямо в рябую морду электрический мастер. Потом он открыл дверь и вытолкал обоих стрелков из паровозной кабины. Один молча, другой с криком полетели на железнодорожную насыпь.

— Эти, в вагонах, наверняка видели, как кувыркнулись стрелки, — заметил Григорию адъюнкт. — На первой же остановке нас просто прикончат.

— Значит, не будем останавливаться, — резонно констатировал электрический дока, продолжая, лопата за лопатой, кидать в паровозную топку уголь.

— До самой Москвы? — улыбнулся химик.

— До самой Москвы, — подтвердил Григорий Иванович.

Впереди, где-то за версту, послышался паровозный гудок.

— Встречный! — догадался адъюнкт. — Вот и приехали, мать твою…

— Пырыгайте, — вдруг произнес внятно Мамай.

— Что? — одновременно повернулись к нему адъюнкт и электрический мастер.

— Я говорю, пырыгайте, — повторил, уже злясь, Мамай.

— А ты? — спросил его химик.

— А я осытанусь. Мыне всю равну кирыдык.

— Так нельзя, друг, вместе будем прыгать, — за-явил ему адъюнкт. — Сейчас, приторможу только малость, не то руки-ноги переломаем…

Он крутанул какой-то рычаг, и поезд, скрипнув тормозными колодками, немного замедлил движение.

— Встречный уж близко! — заторопил химика Григорий. — Секунд двадцать еще, и нам всем будет кирдык.

— Давай, — подхватил под мышку Мамая адъюнкт и встретился с его взглядом. Он был пуст и холоден, и смертельная пелена уже покрывала белки глаз.

— Он умер, Гриша, умер, — вскричал химик, отпуская руку Мамая, ставшую вдруг очень тяжелой.

Тревожный гудок встречного паровоза раздался совсем близко.

— Прыгаем, Леня! — закричал электрический мастер и, схватив адъюнкта за рукав, потащил его к раскрытой двери. — Давай!

Спустившись на приступку, он вобрал в себя воздуха и прыгнул. Адъюнкт, оглянувшись на распростертое тело Мамая, смахнул застилавшие глаза слезы и, не глядя, ринулся в пустоту…

Черные фигурки скатились по насыпи, поднялись и, отбежав от нее саженей на пятнадцать, остановились. Через мгновение два паровоза, с грохотом столкнувшись, встали на дыбки и перевернулись, стаскивая за собой на насыпь вагоны. Потом один из них полыхнул пламенем, и все пространство заполнилось звуком взрыва. А когда рассеялся дым, фигурок, наблюдавших крушение поездов, уже не было видно.

Глава 29. ВАШИ ДОКУМЕНТЫ!

— Вот и все, я больше ничего не знаю, — отважился Херувимов посмотреть в лицо Савелию.

Савелий Родионов молчал. Херувимов, часто моргая глазами, пытался угадать, что думает в эту минуту вор и что он с ним сделает.

«Убьет? Но вроде бы мокрых дел доселе за известным медвежатником не водилось. Правда, время меняет людей, особенно такое, в котором мы все теперь проживаем, но не настолько же?… Может, все же не убьет? Даст в морду, поломает ребра — так все лучше, чем лежать здесь, в сушильном коробе и истекать кровью. Однако почему он молчит?»

Родионов же не просто молчал, он думал.

Бывший полицейский пристав Херувимов ничего нового, чего бы не знал сам Савелий, не рассказал, и где искать Елизавету было, как и раньше, неясно.

— Ладно, пристав, живи, — процедил сквозь зубы Родионов, уничтожая его брезгливым взглядом. — Но все же… я желаю тебе поскорее сдохнуть.

— Благодарю, — сглотнул бывший надворный советник скопившуюся слюну и облегченно выдохнул. — Благодарю вас, Савелий Николаевич…

* * *

Утро застало Савелия Родионова возле Набоковского особняка.

«Ну, куда ты пошла? — пытался говорить с Лизаветой Савелий, хотя знал, что ответа ему не дождаться. — С кем? Кто эта женщина, что увела тебя? Где живет?»

Он обошел кругом бывшее здание Губчека и вошел в Лядской сад. В общем-то, настоящее название сада было Лецкой, так как некогда он входил в усадьбу отставного генерал-майора Лецкого, который, будучи еще полковником и комендантом Казанской крепости, отстоял ее от разбойной вольницы Емельки Пугачева. Со временем слово «Лецкой» заменилось более легкопроизносимым словом «Лядской», которое из обиходного превратилось в официальное.

В глубокой задумчивости Савелий Николаевич присел на скамейку, и тут ему пришла мысль снова наведаться в нумера «Франция». В конце концов, именно там должна была ждать его Лизавета, и именно туда он должен был прийти после завершения «дела» в банке.

Савелий поднялся. От Лядского садика до нумеров «Франция» было не очень далеко, и он решил пройтись пешком. Выйдя на Пушкинскую улицу, он был неприятно поражен обилием военных патрулей. Документов у него никаких не было, и вздумай они остановить его и проверить бумаги, ему бы нечего было им предъявить. Оставалось одно: проявлять каким-то образом радость по поводу смены власти и держаться спокойно и независимо, дабы вызывать меньше подозрений. Отчего, засунув руки в карманы, слегка улыбаясь и приняв безмятежный вид, Родионов дефилирующей походкой направился вниз по Пушкинской. Дойдя до Николаевской площади, он свернул на Черноозерскую улицу, поднялся по ней и вышел на Воскресенскую. Улица эта, центральная в городе, была полна народа. Пролетки, экипажи и «моторы» ехали по ней не переставая, создавая впечатление крайнего оживления городской жизни. В сторону крепости проехал трамвай с тремя вагонами, весело трезвоня прохожим и требуя освободить ему дорогу.

— Ваши документы, — вдруг услышал Савелий возле самого уха.

Савелий Николаевич повернул голову в сторону говорившего. На него холодно смотрели стального цвета глаза, выражение которых не предвещало ничего доброго. Обладатель бесчувственных глаз был облачен в кавалергардский мундир с серебряными погонами и держал руку на расстегнутой кобуре. Рядом с ним стояли два человека в полувоенных френчах с белыми повязками на руках и так же недобро разглядывали Родионова.

— Извольте предъявить ваши документы, — повторил офицер, отступая на шаг и вынимая из кобуры револьвер. Двое других патрульных встали так, чтобы отрезать Савелию возможные пути к бегству.

— Да вы не сумлевайтесь, господин офицер, — осторожно выглянул из-за плеча одного из патрульных щуплый человечишко в лоснящемся картузе. — Он ентот самый Крутов и есть, что из Москвы при-ехал. Комиссар и большевик…

— Ну, что вы скажете на это? — произнес офицер, все так же холодно глядя на Родионова.

Савелий молча огляделся. Вокруг них уже стала скапливаться толпа зевак и празднолюбцев, образовавшая довольно плотное кольцо, сквозь которое было нечего и думать пробиться.

— А то и скажу, что это ошибка, — разлепил наконец сделавшиеся совершенно сухими губы Савелий Николаевич. — Меня зовут…

— Да врет он, чего вы его слушаете! — раздалось из толпы. — У него на лбу написано, что он комиссар!

— К стенке его! — выкрикнула визгливо какая-то дамочка, и Родионов едва увернулся от женской сумки, пушечным ядром пролетевшей возле его головы.

— Кончать их надоть, большаков ентих да комиссаров, неча с ними валандаться! — заорал во весь голос дворник с дореволюционной бляхой на груди. — Всю кровь оне из трудового народу повыпивали, изверги! Небось с нами оне разговоры не разговаривали — сразу к стенке!

— Связать его, — распорядился офицер, и Савелию, заломав назад руки, крепко завязали меж собой запястья.

Кто-то больно пнул его по ногам; какой-то мордатый мужик с бородой на два раствора и руками-лопатами все пытался достать его своим кулачищем, а сухая старушенция с маленькими злыми глазками больно ткнула Родионова в живот острым концом летнего зонтика.

— Ну, как вам любовь населения? — насмешливо спросил Савелия офицер, когда они, оторвавшись от толпы, уже подходили к крепости. — Впечатляет?

Родионов молчал.

Вошли в крепость и, обогнув Спасскую башню, повернули направо. Здесь стояло здание крепостной гауптвахты. У Савелия отобрали ремень, все вещи и поместили в одиночку, где он провел ночь. Наутро, вместе с тремя десятками «политических» арестованных, его, согласно приказу коменданта города полковника Григорьева, перевели в Губернскую пересыльную тюрьму.

Родионов попал в общую камеру, где уже находилось десять человек. Он был одиннадцатым.

— Повезло тебе, — сказал ему один из арестантов, представившийся левым эсером Ионенко.

— Чем же это? — хмуро спросил его Савелий.

— Григорьев приказал отменить самочинные расстрелы.

— Славно, — невесело отреагировал на это разъяснение Родионов.

— Ничего славного, — угрюмо отозвался другой арестант. — Нас всех могут положить в могилы простым решением военно-полевого суда.

— Ничего, будем надеяться на лучшее, товарищи.

Принесли обед: полфунта ржаного хлеба и с четверть миски горохового супа. Савелий Николаевич от обеда отказался.

— Зря, — осуждающе покачал головой Ионенко. — Другого здесь не подают.

Ночь прошла спокойно, на допросы никого не вызывали, и лишь специфические звуки, вызванные перевариванием горохового супа, нарушали тишину камеры.

Утро выдалось настолько солнечным и радостным, что это сказалось и на общем состоянии насельников камеры. Не испортила бодрого их настроения даже весть, что из соседних камер повезли на расстрел около сорока пойманных дезертиров из Народной армии и нескольких человек из командного состава Красной Армии.

— Ничего, авось выкарабкаемся, — бодро произнес социал-революционер Ионенко и сотворил прескверную каверзу: втихаря подпустил в камеру крайне гадостного горохового духа, отчего повеселел еще более. Имелось в нем нечто иезуитское…

Перед обедом разрешались получасовые прогулки во дворе. В это время за заключенными присматривала охрана из рабочих Порохового завода, которым можно было поручить купить еды, курева или водки. Дворик был крохотный, разговоры не допускались, правда, это правило мало кто соблюдал.

Родионов, прогуливаясь, высмотрел все, что только было можно, и пришел к выводу, что часовой на вышке положит его раньше, нежели он сумеет добежать до ограды тюрьмы. Вследствие этого мысль о побеге была на время отложена.

После обеда его вызвали на допрос.

— Ну-с, товарищ уполномоченный Наркомфина, говорить будем? — ласково спросил его капитан каппелевской контрразведки, покуривая сигареллу.

— Конечно, — улыбнулся ему Савелий. — Только вот о чем?

— О вас, конечно, — выпустил благоухающее колечко дыма капитан.

— А вам правда это интересно?

— Вы даже не представляете, насколько, — приблизился капитан к Савелию.

— Извольте, — согласно произнес Родионов. — Зовут меня Савелий Николаевич Родионов, отец дворянин, умер на поселении после десятилетней каторги, мать — карманница и воровка на доверии с погонялом Острая. Умерла от запоя. Воспитание получил на известном Хитровском рынке. Вор. Масть — медвежатник. Стаж работы — четверть века. Наиболее известные дела: Германский промышленный банк в девятьсот втором, Торгово-Сырьевая биржа, Национальный банк России и Первый Промышленный банк в девятьсот четвертом, Казанское отделение Государственного банка Российской империи в девятьсот девятом, Казанское отделение Государственного банка Рэ-Сэ-Фэ-Сэ-э Р в девятьсот восемнадцатом…

И Савелий, глядя прямо в прищуренные глаза капитана контрразведки, добавил:

— …не далее как четвертого дня.

— Да что вы говорите!? — не поверил ни единому слову арестанта капитан. — А старшим инспектором Наркомата финансов Крутовым вы, конечно, представились для того, чтобы выведать секреты банка?

— Именно. И документы, что у меня имелись, были подложными.

— Понятно.

Капитан обернулся, и взгляд его уперся в большой несгораемый шкаф в углу кабинета. Он был заперт, и ключ находился в кармане контрразведчика.

— Прошу, — кивнул в сторону шкафа контрразведчик. — Продемонстрируйте ваше мастерство, — едко произнес он. — Или вы посетуете на то, что у вас нет инструментов?

— У меня вправду нет необходимых инструментов, — медленно произнес Савелий.

— Ну, конечно, я так и знал, — растянула саркастическая усмешка губы капитана. — Вам нужны необходимые инструменты… — Капитан улыбнулся еще шире: — Знаете, плохому танцору…

— Да, знаю, — перебил контрразведчика Савелий. — Вы разрешите посмотреть?

— Сделайте одолжение, — произнес с усмешкой капитан, хотя в его глазах уже загорелись искорки интереса.

Савелий Николаевич подошел к шкафу.

— А может, никаких инструментов и не надобно, — задумчиво промолвил Родионов, наклонив голову и рассматривая замок несгораемого шкафа.

Затем, совершив какое-то движение, которое капитан, попросту говоря, проглядел, Савелий жестом балаганного иллюзиониста — опля! — раскрыл дверцу шкафа, обнажив его нутро с грудой лежащих друг на дружке папок.

— Как это вы?… — произнес было капитан, но Родионов не дал ему договорить, бросив на стол две канцелярские скрепки, неизвестно как оказавшиеся у него в руках.

— М-да-а, — протянул капитан, опять щурясь. — Пожалуй, на сегодня допрос окончен.

Он позвал дежурившего возле дверей солдата и приказал увести арестованного, сказав Савелию:

— Будем с вами разбираться.

* * *

Бывший надворный советник вздохнул свободно только после того, как Родионов ушел. Случилось это с рассветом.

Снова захотелось пить.

Херувимов попробовал найти выход с чердака и обнаружил небольшую дверцу. Она была закрыта. Старший следователь Губчека пнул ее и прислушался.

Внизу было тихо.

Тогда Херувимов разбежался и изо всей силы двинул по двери плечом. Дверь сорвалась с петель и полетела вниз. Бывший пристав снова прислушался и, удостоверившись, что внизу никого нет, стал спускаться по чугунным ступеням в открывшееся помещение.

— Ага, попался! — услышал Херувимов испуганный возглас и увидел старика, держащего в руках двуствольное ружье. Очевидно, это был сторож школы.

— Я старший следователь Губчека, — придав голосу твердость и приказной тон, произнес Херувимов. — Кто в школе?

— Никого, — промямлил сторож, на которого аббревиатура «Губчека» подействовала, как дудочка на кобру.

— Это хорошо, — сказал Херувимов, успокаиваясь. — Я хочу пить и есть.

Через пять минут сторож принес ему ломоть хлеба и кружку воды.

— Вот, — сказал он, передавая Херувимову хлеб и воду. — Только, это, вам здесь нельзя.

— Что такое? — нахмурил брови бывший надворный советник, вгрызаясь в ломоть.

— Скоро начнутся занятия, вас кто-нибудь увидит и сообщит новым властям, — волнуясь, сказал сторож. — Тогда, помимо вас, заарестуют и меня. Дескать, почему укрывал комиссара… Или не сообчил… А у меня жена…

— Не боись, старик, ночью уйду, — пообещал Херувимов, дожевывая хлеб. — А покуда дверь за мной прикрой.

Он отпил из кружки, остальное унес на чердак. Когда сторож кое-как приладил за ним сломанную дверь, улегся на опилки и приказал себе заснуть.

Проснулся он, когда уже стемнело. Выпил воды, посидел малость, очевидно, собираясь с духом, и спустился по черной лестнице во двор школы. Затем, переждав, когда утихнут вдалеке шаги одинокого прохожего, перелез забор и вышел на улицу Маркса. Потом, пройдя по Земляному мосту, оврагом Второй Горы добрался до дома меньшевика Зиновия Андриянова, служившего в Губчека техником.

— Вы откуда? — выпучил глаза Андриянов, когда к нему в сени ввалился старший следователь Херувимов.

— Оттуда, — отрезал бывший пристав, чувствуя, как вместе с былым напряжением уходят и силы. — Мне бы поесть чего-нибудь.

— А ведь вас ищут, — сообщил ему техник, когда сгоношил кое-какой стол. — И ко мне приходили, спрашивали.

— Ну, и что вы сказали? — спросил с полным ртом Херувимов.

— Что вы эвакуировались вместе со всеми.

— Правильно, — сказал Херувимов и посмотрел на бегающие глаза техника. — Да вы не беспокойтесь, я сейчас уйду. Красные где?

— Говорят, в Свияжске.

— А еще, чтобы ближе?

— В Дербышках. До них чехи не дошли.

— Ладно, — заключил Херувимов. — Мне нужно оружие и что-нибудь из одежды.

Андриянов принес старенький «кольт» и жилет с манишкой и галстуком. Померили. Херувимов сделался похож на земского учителя, только-только вышедшего из долгого запоя.

— Нормально, — констатировал он, придирчиво оглядев себя в зеркало.

Через полчаса, приняв от Андриянова несколько кусков пиленого сахару и краюху хлеба, Херувимов вышел из дома техника-меньшевика, держа путь на село Дербышки. Он миновал овраг Второй Горы, спустился в лощину между кладбищем и садом «Русская Швейцария». Потом пошел по краю берега реки Казанки, держа направление на колонию малолетних преступников. Обходя ее, вышел на дорогу, о чем тотчас пожалел: светом фар его осветило быстро движущееся навстречу авто.

Он молнией метнулся обратно к берегу.

— Стой! — крикнул кто-то из автомобиля, и ночной воздух распорол револьверный выстрел.

Бывший надворный советник и московский пристав скакнул в сторону и едва не свалился с обрыва. В темноте не было видно, какой он глубины и что там на дне, оттого Херувимов, пробежав по самой кромке обрыва саженей пятнадцать, нашел кусты и залег в них.

Какое-то время были слышны голоса, затем заурчал мотор, и через несколько минут все стихло.

Он не решился выйти из кустистых зарослей час, два, а потом задремал. Проснувшись, откусил от хлебной краюхи добрый кусок, съел его и осторожно выглянул из кустов. Как оказалось, он находился на подъеме около колонии малолетних преступников. Внизу были покос и болото, дальше виднелась деревня Савиново, а сбоку от нее — дорога на Дербышки. По ней из города и в город шел народ и ехали крестьянские подводы. Военных не было видно.

Херувимов наложил на себя троекратное крестное знамение, спустился к болоту и, пользуясь вешками, перешел его. Пройдя гумна деревни, вышел на дорогу. Саженей через сто он заметил конного солдата. Было видно, что тот смотрит в сторону Херувимова.

Что делать?

Поворотить назад? Так конный его быстро нагонит. И беды не миновать.

Свернуть в сторону? Так это тоже может быть расценено солдатом как попытка уклониться от встречи с ним. И тогда опять не миновать беды.

И бывший надворный советник, приняв смиренный вид, решил идти прямо на солдата. «Если он спросит, куда я иду, скажу, на Высокую Гору, — решил для себя Херувимов. — А коли спросит зачем, отвечу, что, мол, учительствую там…»

Солдат был смуглый, глазастый, в сербской шапочке. Когда Херувимов поравнялся с ним, он спросил:

— Куда идешь?

— В село Высокая Гора, — ответил Херувимов и улыбнулся.

— Пропуск есть? — не спуская с него взгляда, снова спросил серб.

— Нет. Мне никто не сказал, что нужен пропуск.

— Ты большевик? — спросил глазастый.

— Нет, что вы, — быстро ответил Херувимов.

— Оружие есть?

— Нет, — ответил Херувимов и похолодел: «кольт»! Он лежал у него в кармане, и задумай солдат проверить его, ему уже не сдобровать.

Серб объехал его кругом, придирчиво оглядывая, но, верно, поленился спешиться.

— Ладно, — произнес наконец глазастый, — ступай обратно, в Савиново. Там оформишь пропуск, тогда пойдешь дальше.

Назад? К белым? Это не входило в планы старшего следователя Губчека товарища Херувимова. Он отошел в сторонку, к опушке леса, будто намереваясь справить нужду, и даже стал расстегивать брюки. Когда же конный солдат отвлекся на что-то, юркнул в лес.

Он пробежал саженей двести. Убедившись, что его никто не преследует, дошел до овражка, заросшего кустами, доел хлеб, кусок сахару и лег, дожидаясь ночи.

В темноте добрался до линии фронта. Весь следующий день опять пролежал в кустах, а как стемнело, перешел вброд незнакомую ему речку и попал в расположение красных.

Глава 30. ПОЕХАЛИ ДОМОЙ

Елизавета каждый день около двенадцати часов дня приходила в Панаевский сад, брала стакан горячего шоколада и садилась за свободный столик на террасе кондитерской. Внешне Лиза казалась спокойной, однако веселие, царящее в саду, музыка, визги молоденьких барышень и хохот их кавалеров, несомненно, раздражали ее.

С ней не единожды пытались свести знакомство офицеры Народной армии, местные ловеласы и светские львы, которые с приходом чехословаков и учредиловцев «почистили перышки», навели лоск и вновь заполнили места развлечений горожан и лучшие светские гостиные. Однако, произнеся несколько дежурных фраз типа: «Почему такая красивая дама пребывает в одиночестве» или «Прошу прощения, но я не смог пройти мимо, видя, что такая прекрасная дама явно скучает» и «Не позволите ли вы отвлечь вас от ваших печальных мыслей», мужчины, пытавшиеся набиться Лизавете в кавалеры, ретировались и отходили от ее столика, уязвленные только лишь ее взглядами.

Ее выдавали глаза. Они настолько были больны ожиданием, что взгляд их на говорившего банальные фразы, а вернее, сквозь него, был словно ушат холодной воды.

Лиза допила шоколад, дождалась, когда часы на маковке кондитерской покажут четверть второго (Лизавета уже не первый день накидывала к сроку ожидания еще четверть часа), и пошла к выходу из сада. Когда она переходила Пушкинскую, ей показалось, что за ней наблюдают. Она проверилась, как тому учил ее Савелий, однако никакого «хвоста» за собой не обнаружила.

«Нервы», — решила она и дошла до Подлужной улицы, уже не обращая внимания на все же не покидавшее ее ощущение, что за ней следят.

А вот и домик Лизаветы-спасительницы.

Что ж, она сейчас войдет в него, чем-то займет себя до вечера, а потом ляжет спать, чтобы наутро, проснувшись, снова дождаться одиннадцати часов и пойти в кондитерскую. И опять она будет ждать его, а если Савелий не придет, то она явится в эту кондитерскую на следующий день, и на второй, и на третий, и на тридцать третий.

И настанет день, когда они увидятся. Она положит руки ему на плечи, посмотрит в глаза и скажет:

«Ну, вот ты и пришел. Поехали домой».

И так будет. Обязательно будет.

Лизавета уже взялась за калитку невысокого забора, чтобы открыть ее, но тут кто-то тронул ее за рукав.

* * *

Два дня Савелия никто не тревожил. А на третий после короткого допроса его капитаном-контрразведчиком все насельники камеры подверглись жесточайшему поносу. Жиденький гороховый суп сделал свое неприглядное дело: арестованные дристали едва ли не ежеминутно и недобро косились на Савелия, который так и не попробовал ни разу гороховой баланды. Диарея проистекала столь часто и бурно, что над парашей приседали два, а то и три арестанта враз, и их задницы, соприкасаясь друг с другом, белели над черным зевом параши.

К вечеру того же дня всех арестантов диарейной камеры, включая и Савелия Родионова, перевели в тюремную больничку. Боялись холеры, потому всех их поместили в отдельную палату, приставив к ним караул из двух солдат.

Социалист-революционер Ионенко раздобыл где-то сухарей и крепкого чаю, тем и пробавлялись.

Поочередно, а то и группами, насельники «холерной» палаты бегали в сортир, находящийся в конце больничного коридора. Окна его, замазанные белой масляной краской, имели деревянные внутренние решетки, которые при большом желании можно было оторвать от стены.

У Савелия Родионова желание было большое, если не сказать безграничное. Поэтому в первое посещение сортира он оторвал один из концов решетки, а во второе — ослабил ее остальные крепления к стене. Ночью, когда посещения больничного нужника были у поносящих сокамерников Родионова столь же часты, как и днем, а посему не вызывали у караульных солдат никаких подозрений, Савелий Николаевич в один из своих выходов «по нужде», оторвал решетку от окна, раскрыл его створки и вылез наружу.

Больничный барак стоял на отшибе, да еще в низине, благодаря этому с вышки хорошо просматривались лишь фасад да боковое крыльцо. Окна же больничного ретирадного места выходили на небольшой задний дворик, заросший крапивой по самую грудь, за которой начиналась тюремная стена с колючей проволокой. Местами проволока была порвана — ветрами ли, временем ли, а может, беглецами, сумевшими сбежать из тюрьмы так же, как это намеревался сделать Савелий. Он выбрал одно такое место и полез на стену. Цепляясь ногтями за самые незначительные трещины в стене, он подтягивал свое тело вверх, ощупывал носками башмаков выступы и, опираясь на них, снова искал трещины и неровности в стене, чтобы зацепиться за них хотя бы кончиками пальцев.

Так он достиг верха тюремной стены.

Теперь часовой на вышке очень просто мог заметить его. Не теряя ни секунды, Савелий быстро подтянулся, перекинул свое тело через стену и, пару мгновений повисев на руках, спрыгнул вниз. Присев на корточки, он прислушался и затаил дыхание. Только сердце бухало так, что было слышно, верно, и за десять саженей.

Через минуту, придерживаясь руками за ветки кустов, он спустился с крутого склона и, опасливо перейдя мощеную улицу, направился к Федоровскому монастырю. У небольшого озерца, густо поросшего кустарником, остановился, выбрал себе место погуще, и залег там, дожидаясь утра.

* * *

Бывает так: проснувшись однажды солнечным утром или, наоборот, пасмурным и дождливым, вы вдруг почувствуете, что сегодня случится то, чего вы так долго ждали. О чем мечтали и, наверное, устали мечтать. Случится непременно, ибо не случиться не может. Эта уверенность придает вам силы, сомнения отсутствуют, оттого то, чего вы ждали, и происходит, причем с наилучшим для вас результатом.

Савелий проснулся именно с таким чувством. А может, он не спал вовсе, а только лежал с закрытыми глазами, потому как пялить глаза в ночь, да еще сокрытую густыми листьями кустов, глупо до неимоверности.

Его не остановил патруль, хотя он дважды попался ему навстречу, и его ранний приход в бывшие нумера, а теперь hotel «Франция» не удивил гостиничного клерка с прилизанными волосами и заспанными глазами.

— Я ищу одну даму, — сказал ему Савелий.

— Какую? — спросил его клерк.

— Очень красивую.

— Мы все, сударь, ищем красивых дам, — ответил клерк и, столкнувшись со взглядом посетителя, осекся. — Ну да, — произнес он после короткого молчания, — одна дама просила сказать о ней… А вас, прошу прощения, как зовут?

— Родионов. Савелий Николаевич.

— Да, та дама говорила именно о вас.

— Что говорила?! — Савелий едва сдержался, чтобы не схватить этого прилизанного типа за грудки и не вытрясти из него все его нутро.

— Она сказала: передайте ему, что его супруга будет ждать его в кондитерской Панаевского сада от полудня до часу дня.

— Когда? — почти вскричал Родионов.

— Всегда… Она так и сказала, «всегда», — отступив от Савелия на шаг, произнес клерк. — Ну, то есть каждый день.

* * *

Он увидел ее после долгого блуждания по саду. Лизавета взошла на террасу кондитерской и чего-то заказала, что именно Савелий не мог разглядеть из своего укрытия за стволом широченного дуба.

Елизавета была прекрасна. Очевидно, это видел не только он, так как к ее столу дважды подходили явно ловеластвующие мужчины. Впрочем, так же и уходили, не получив разрешения даже присесть.

А он стоял и любовался ею. А когда в четверть второго она встала и пошла, он, провожая ее взглядом, поймал себя на том, что вдруг подумал: «Везет же некоторым».

Этот некоторый был он сам.

Родионов вышел из своего укрытия, когда Лиза уже подошла к выходу из сада.

Савелий Родионов не слышал музыки, что играла в саду, не видел праздной публики, как не заметил очередного военного патруля, покосившегося на него, но почему-то не остановившего. Ведь это был день, когда сбываются мечты! При чем здесь какой-то патруль!

Савелий шел за ней, покуда Лиза не остановилась возле какого-то дома. Она была задумчива и не заметила, как он подошел к ней и тронул за рукав.

— Ты?

— Я, — посмотрел он ей в глаза.

— Ну, вот ты и пришел.

Савелий отметил, что в голосе жены не было даже легкого удивления, как если бы их разделяла не пропасть событий, а всего лишь расставание на час. Лизавета положила руки ему на плечи и долго смотрела ему в глаза.

— Знаешь что? — спросила она.

— Что? — эхом повторил Савелий.

— Поехали домой.

ЭПИЛОГ

Боевик Серега так и остался лежать под березой недалеко от Оренбургского тракта. Его тело, пробитое в нескольких местах пулями и истыканное штыками, обгрызли осенью лисицы, а зимой засыпал снег. А вот тела Якима каппелевцы так и не нашли.

Старший следователь Казанской Губчека Херувимов, выйдя к красным, был поначалу зачислен в отряд товарища Азина. Потом он вышел из доверия краскома и был отпущен на все четыре стороны, как выразился сам Азин. Решил ехать в Сарапул, где у него были знакомцы по партии социалистов-революционеров. Сел в последний вагон, где и был перед самым отправлением поезда задержан красноармейцами.

Когда его, как «подозрительную личность», привели к начальнику поезда, там уже находились еще несколько подобных личностей. Среди них оказался и офицер из штаба полковника Каппеля. Недолго думая, начальник поезда с фамилией Мильке распорядился всех расстрелять, и Херувимова вместе с другими вывели из вагона. Там их уже поджидали красноармейцы с примкнутыми к винтовкам штыками. Штабного офицера и всех «подозрительных личностей» в количестве семи человек провели в лесочек и поставили возле небольшого овражка.

— Именем революции! — устало произнес командующий красноармейцами седовласый человек и добавил: — Пли!

— Это недоразуме… — успел выкрикнуть бывший надворный советник Херувимов, и грудь ему пронзило раскаленное жало. Он вскинул руки, сделал несколько шагов, пытаясь убежать от боли, но ноги были ватными, как в одном из его снов, и не хотели слушаться. Потом его ужалило еще и еще, и он упал, ткнувшись лицом в жухлую траву.

К середине сентября Казань пала. Чехословаки не стали защищать город от Красной Армии, дисциплину в которой быстро навел приехавший в Свияжск, что находился в тридцати верстах от Казани, товарищ народный комиссар по военным делам и председатель Реввоенсовета Республики Лев Давидович Троцкий. Расстреляв каждого десятого красноармейца за оставление Казани, малодушие и дезертирство, он тем самым поднял в полках боевой дух на подобающую высоту и произнес перед выжившими бойцами весьма проникновенную и пламенную речь, после чего повелел на макушке Свияжского бугра поставить памятник первому подлинному революционеру — Иуде Искариоту. Что было исполнено незамедлительно.

Чехословаки поехали домой, строить независимую от Австро-Венгрии республику на золото, которое, пока на него не наложил руку адмирал Колчак, они успели вывезти из блиндированного хранилища Казанского отделения Государственного банка Российской Федеративной Советской Социалистической Республики.

Товарищи Мартин Лацис, Вероника Брауде, Софья Шейнкман и иже с ними выживут после крушения поезда и пешком прибудут в Свияжск, объявленный штабом Восточного фронта и центром Казанской губернии. Здесь они застанут товарища командующего Восточным фронтом товарища Кобозева и узнают, что Вацетис, Данишевский и Раскольников драпанули на автомобиле в Москву и что в Свияжск наводить порядок в армии и отбирать Казань обратно собирается приехать сам товарищ нарвоенком Троцкий.

Стали поджидать товарища Троцкого. Дождались.

Борис Иванович Бочков после взятия Казани Красной Армией стал наряду со Смилдовичем и Милхом товарищем Председателя Временного Гражданского Революционного Комитета по управлению Казани, засланца из революционного Питера наркома Иосифа Кизельштейна.

Когда все уляжется, Бочков начнет расти по профсоюзной линии, и его возьмет к себе старый товарищ по подпольной партийной работе Соломон Дризо-Каменский. Последний в 1921 году станет генеральным секретарем Профинтерна, а в 1937-м будет назначен директором Гослитиздата. Рядом с ним будет подвизаться и Борис Иванович, который к двадцатилетию со дня освобождении Казани от чехословаков и каппелевцев даже напишет книжку:

«Белочехи и учредиловцы в Казани в 1918 году.

Москва, Гослитиздт, 1938».

Когда Соломон Абрамович сделается заместителем наркома иностранных дел, Борис Иванович будет заведовать его секретариатом, а когда товарищу Дризо-Каменскому, члену ЦК ВКП (б), поручат Совинформбюро, Борис Иванович сделается его правой рукой.

Дризо-Каменского, уже после окончания Великой Отечественной войны, арестуют как врага народа, коему «умело удавалось маскироваться под истового партейца столько лет». Придут и за Борисом Ивановичем. Однако партийного и государственного деятеля, орденоносца и «давнего приспешника врага народа Каменского и английского шпиона» Бочкова в квартире не окажется. С этого времени следы его теряются, а посему и повествование о нем заканчивается.

В том году, когда у совслужащего Бориса Ивановича Бочкова выйдет книга, посвященная событиям восемнадцатого года в Казани, в одну из хмурых ноябрьских ночей в квартиру пенсионера Николая Ивановича Савинского громко постучат.

— Кто там? — спросил Николай Иванович из-за двери.

— Ангелы небесные, — услышит Савинский недобрый хохоток и тотчас все поймет. Дрожащими руками он откроет дверь, и через четверть часа, перевернув все вверх дном в его квартире, его уведут под белы рученьки на Черное озеро, то бишь улицу имени товарища Дзержинского, где теперь находились казанские чекисты. Там же, в подвале особняка, похожего на подвал Набоковского дома на улице Гоголевской, его через неделю после ареста будто бы поведут на допрос, и молоденький безусый еще паренек с нашивками младшего офицера, нисколько не сомневаясь в правильности отданного приказа, спокойно выстрелит ему в затылок. После чего Савинского закопают с двумя другими такими же бывшими подвальными узниками во дворе дома даже без намека на могильный холмик. А его «дело» в тонюсенькой папочке с тесемками бросят в ящик к таким же папкам, которые закроют и опечатают с грифом «Секретно».

Однако у Николая Ивановича Савинского, бывшего начальника Казанской судебно-уголовной милиции, а до того начальника Сыскного отделения города Казани, могилка, как ни крути, но все же была. Покоился он в земле, как и положено человеку православному. А вот у Мамая, Бадретдина Шакирова, могилы не было. После столкновения с поездом из Москвы, его вначале сплющило, раздробив все кости и череп, а потом разметало взрывом по сторонам. И не осталось от дядьки, друга, сподвижника и телохранителя Савелия Родионова ничего и нигде, куда бы можно было прийти и поклониться его памяти…

Памятник Иуде — с поднятыми руками и перекошенной от злобы физиономией — на Свияжском бугре долго не простоял. После отъезда товарища Льва Троцкого неизвестные злоумышленники отпилили его гипсовую голову и, расколотив на махонькие куски, разбросали по округе. Некоторое время Иуда стоял безголовый, пугая расхристанным видом и сжатыми кулаками всякого, а потом по решению городского Совета памятник демонтировали, а уж потом его бросили на мусорную кучу.

Что же касается четы Родионовых, Савелия и Елизаветы, то Савелий Николаевич, как и обещал своей супруге, завязал после дела с золотом империи со своей воровской деятельностью и сделался примерным семьянином и весьма удовлетворительным домоуправом, то есть председателем домового комитета жителей особняка по улице Большая Дмитровка. Особняк этот, конечно, уже не принадлежал Савелию Николаевичу, однако его «уплотнение» прошло тихо, без постановлений Мосгорисполкома и товарищей в коже и при маузерах. Денежки, которые у него водились, могли сотворить кое-что и при Советской власти: в число жителей бывшего его дома попали оператор плавильных аппаратов и горелок и электрический специалист Григорий Иванович Метельников, служащий инженером третьей категории во Втором трамвайном депо, бывший адъюнкт химического факультета Московского университета Леонид Петрович Красавин, начальствующий ныне подотделом по уничтожению крыс, мышей и вредоносных насекомых отдела санитарно-эпидемиологического надзора при одном из управлений Моссовета, и его сестра Глафира Петровна Кочеткова с мужем и двумя детьми. Остальные насельники бывшего Родионовского дома тоже были либо товарищами, либо знакомцами самого Савелия Николаевича, а одну из комнат на первом этаже занимала подруга Елизаветы Петровны по Смольному институту баронесса Клара Дельвиг, приходящаяся то ли внучатой племянницей, то ли правнучкой поэту Антону Дельвигу, приятелю Александра Пушкина.

Помимо исправления должности домоуправа, деятельная натура Савелия Николаевича требовала еще какого-то приложения сил. И Родионов вновь принялся за свои записки, которые он принялся было строчить лет десять назад. По утрам он, как заправский писатель, садился за стол, клал на него стопку чистых листов бумаги, минут сорок сидел, собираясь с мыслями, а потом макал ручку в чернильницу и…

Его воспоминания, перенесенные на бумагу, заставляли заново переживать все, с ним произошедшее. Тем самым открывался в душе некий клапан и «выпускался пар»; натура бывшего вора успокаивалась, и он с уже успокоенной душой мог приняться за необременительные обязанности домового управителя. Так родилась повесть-воспоминание «Бриллиантовый крест медвежатника», в коей он от третьего лица рассказал о своем казанском «деле» 1909 года, и стала рождаться новая, под броским названием «Золото империи». Писать ее, как и предыдущую, он не торопился…

В двадцать втором году у Родионовых родилась дочь, которую они назвали Катей. У красивой, в родителей, девочки, тезки, как и ее мать, одной из российских императриц, в возрасте уже пяти лет открылись большие способности к музицированию, и Родионовы отдали ее в музыкальную школу по классу рояля. Что же касается части золотого запаса бывшей Российской империи, покоящегося на дне озера Кабан в Казани, то о нем вспоминали редко, если вообще вспоминали. И никто из сведущих насельников Родионовского дома: ни инженер третьей категории Григорий Иванович Метельников, ни начальник подотдела по уничтожению крыс, мышей и вредоносных насекомых отдела санитарно-эпидемиологического надзора одного из управлений Моссовета товарищ Красавин, ни домохозяйка Елизавета Петровна Родионова и ни сам Савелий Николаевич не предполагали тогда, что дело о похищении части золотого запаса России получит через несколько десятилетий свое продолжение…

Примечания 1.

Благодарю вас (фр .).

Content

СУХОВ Евгений МЕДВЕЖАТНИК ФАРТА НЕ УПУСТИТ

Евгений Сухов

Медвежатник фарта не упустит

Часть I. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ БАНК

Глава 1. ИНСПЕКТОР БАНКА

Глава 2. КОМИССАР ГОСБАНКА

Глава 3. ПЯТЬСОТ ТОНН ЗОЛОТА

Глава 4. НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

Глава 5. ИГРА — В «ТРИ КОСТОЧКИ»

Глава 6. ОБСТОЯТЕЛЬНЫЙ ДОКЛАД

Глава 7. ДОПРОС

Глава 8. ЧТО ТАМ ЗА ОХРАНА?

Глава 9. БРАТЬ ИХ НАДО!

Глава 10. ГАЗОВАЯ АТАКА

Глава 11. КРАСНАЯ КОМИССАРША

Глава 12. ШИФР СЕЙФА

Глава 13. ДЕЛО РОДИОНОВА

Глава 14. СГРУЖАЕМ ЗОЛОТО!

Часть II. ПРОПАВШЕЕ ЗОЛОТО

Глава 15. АФЕРА

Глава 16. ЗАПАДНЯ

Глава 17. НЕОЖИДАННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Глава 18. НЕОЖИДАННОЕ ОСВОБОЖДЕНИЕ

Глава 19. ЗАКРОЙ ЛАВОЧКУ

Глава 20. ПОДВОДЫ С ЗОЛОТОМ

Глава 21. ПОИСКИ САВЕЛИЯ

Глава 22. АВТОМОБИЛЬ С ЗОЛОТОМ

Глава 23. ЧТО В СУМКЕ?

Глава 24. ВЗЯТИЕ КАЗАНИ

Глава 25. ПОИСКИ ЛИЗЫ

Глава 26. ЧЕГО ИЗВОЛИТЕ?

Глава 27. ГОСПОДИН ПРИСТАВ?

Глава 28. ОН НЕ ДОТЯНЕТ!

Глава 29. ВАШИ ДОКУМЕНТЫ!

Глава 30. ПОЕХАЛИ ДОМОЙ

ЭПИЛОГ