Б. К. Седов

Друг

Автор предупреждает читателя, что все события, описанные в романе, являются авторским вымыслом. Равно как и персонажи, географические названия и названия организаций.

ПРОЛОГ

Фирменный поезд № 151 «Родники Удмуртии» прибывает из Санкт-Петербурга во Владимир в 8.10. На этот раз он не опоздал. Из восьмого – «спального» – вагона на заснеженный перрон спрыгнул мужчина в кожаной куртке, с небольшой сумкой через плечо. Он бросил симпатичной проводнице:

– Спасибо, счастливого пути, – сунул в рот сигарету и двинулся к надземному переходу. Под ногами поскрипывал снег.

Мужчина прошел через здание вокзала с большой елкой в центре зала и транспарантом «С Новым 2001 годом», вышел на пустынную площадь между железнодорожным и автовокзалами. Падал снег, стояли несколько машин и микроавтобусов. Мужчина прошел мимо автомобилей, присматриваясь к номерам, и подошел к ярко-желтому, как цыпленок, «жигуленку». Приотрыл дверцу, спросил у водителя:

– В Коммунар подбросишь, мастер?

Водитель – на вид полусонный – посмотрел цепким, внимательным взглядом, ответил:

– Могу… не меньше тридцатки. Бензин нынче дорог.

Приезжий улыбнулся и сел в салон. Пассажир и водитель обменялись рукопожатием. Загудел двигатель, и «жигуленок» покатил в сторону, противоположную Коммунару.

– Куда тебя сейчас? – спросил водитель. – На хату? Отдохнешь с дороги?

– Нет, – ответил пассажир, – некогда. Работать буду сегодня.

– Как сегодня? – удивился водитель.

– Так, сегодня.

– Но у меня еще не гото…

– Неважно, – жестко ответил пассажир. – Я работаю один. Мне нужна тачка, оружие, адрес.

* * *

Весь день приезжий, билет которого был приобретен в Санкт-Петербурге на имя Попова Сергея Ивановича, кружил по Владимиру. В 17.30 он разорвал на клочки доверенность, выписанную владельцем «жигуленка», и выбросил обрывки в окно. Потом выехал на 2-ю Никольскую и остановился.

Быстро опустились сумерки. Падал снег. Ущелье улицы, стиснутое домами, в сугробах, с цепочкой бледных фонарей, казалось ненастоящим, нарисованным. Время текло медленно. Пробежала собачонка. Прошел дядька с елкой на плече. Сгустились сумерки. Снег сыпал, сыпал и сыпал.

Попов посмотрел на часы: без пяти шесть. Осталось десять-двадцать минут. Может, чуть больше. Он повернул ключ, и двигатель затарахтел. Он включил дворники и смахнул снег с лобового стекла. Сквозь очистившиеся сектора Попову хорошо был виден подъезд с двумя матовыми шарами светильников у входа и серая «вольво» Колобка. Из подъезда вышел Горилла – водитель и охранник Колобка. Вышел, зыркнул налево-направо и неторопливо подошел к машине.

Попов перегнулся через сиденье, достал сзади «сайгу», расчехлил и передернул затвор. С карабином в руках он выбрался из теплого салона, встал, опершись локтями на крышу машины и прильнул к прицелу. Оптика приблизила лицо Гориллы (в цвет кликуха), счищающего снег с «вольво»… Еще была возможность передумать. Сказать всем: пошли вы на…, сесть в машину, рвануть на вокзал, взять билет в Питер. И встретить Новый год дома, со Светланой, а не на нарах в обществе уголовников. Еще не поздно, майор. Решай. От тебя зависит.

…Распахнулась дверь, и из бани вышел Колобок – краснорожий, распаренный, с неприкуренной сигаретой во рту. До него было всего полсотни метров. Сквозь прицел было хорошо видно, как шевельнулись толстые губы Колобка – видно, сказал что-то Горилле… Ну, майор! Что будешь делать? Колобок вытащил зажигалку, поднес ее к кончику сигареты. Попов вдохнул и навел карабин на огонек зажигалки. Четырехкратное увеличение ПСО позволяло отчетливо видеть идеальный, ровный, желтый огонек. Пламя зажигалки погасло, кончик сигареты почернел и вспыхнул красной точкой. Колобок с видимым удовольствием затянулся и выпустил через ноздри две струйки дыма.

Сергей Попов нажал на спуск. Пуля калибра «семь, шестьдесят две» вылетела из ствола карабина со скоростью семьсот тридцать пять метров в секунду. Приклад привычно толкнул Попова в плечо. Пуля прошила пятьдесят метров темноты, начисто испарив в полете несколько снежинок, и вошла в левый глаз Колобка, а вышла из затылка за правым ухом и вдребезги разнесла шар-светильник.

Над улицей раскатился выстрел… Испуганно присел Горилла, кулем свалился на снег Колобок.

Вот ты и сделал свой выбор, Сергей Попов.

Горилла наконец сообразил, что произошло. Он выхватил пистолет и завертел головой, высматривая стрелка. Горилла сидел на корточках, прикрываясь корпусом автомобиля, и был очень легкой мишенью. Попов прицелился в лобовое стекло «вольво» и выстрелил. Пуля прошила триплекс сантиметрах в двадцати от головы Гориллы. Теперь тот увидел стрелка и сразу открыл огонь. На дистанции пятьдесят метров он не имел никаких шансов попасть в Попова, разве что случайно. Однако Попов «занервничал», прыгнул в машину и рванул с места… Он все делал неправильно, как сопливый дилетант. Он включил наружное освещение «жигуленка», газанул на снегу так, что машину занесло и ему пришлось давать задний ход, разворачиваться. Он как будто давал Горилле время опомниться, засечь номер автомобиля и его особые приметы: черное переднее крыло на желтом кузове и яркого слоника у заднего стекла…

Горилла сделал четыре выстрела, понял, что это глупо, и схватился за телефон.

Попов бестолково крутился по городу. Он дважды проезжал мимо милицейских автомобилей на Большой Московской, но на него не обращали внимания… «Уроды!» – пробормотал Таранов беззлобно. Наконец у площади «Трех дураков» его засекли, и на хвост яркому «жигуленку» сел милицейский «УАЗ». На «УАЗе» включили мигалку и по громкой связи дали приказ остановиться.

– Ага, держи карман шире, – сказал Попов, утапливая педаль газа. – Мы сейчас покатаемся, поиграем в догонялки.

Он гнал машину в сторону Дворянской, «УАЗ» ехал сзади, непрерывно сигналил и мигал дальним светом. Колеса «Жигулей» выплевывали хвосты снега, ядовито-малиновый слоник у заднего стекла издевательски помахивал преследователям хоботом.

– «Жигули» К 772, остановиться! Немедленно остановиться! Открою огонь на поражение!

Попов свернул на Студеную гору, оттуда на Дзержинского. У Октябрьского проспекта к «УАЗу» присоединился милицейский «жигуль».

– Семь-семь-два, остановиться! Буду применять оружие!

Попов выскочил на Ерофеевский спуск. Машину занесло, протащило боком по встречной полосе. Чудом «желток» разминулся с маршруткой… Выровнялся, чиркнув по поребрику, и рванул вниз, к Клязьме. В зеркало Попов увидел, что «УАЗ» не отстает, а «жигуленок» с мигалкой закрутился на снегу, пошел юзом, развернулся на сто восемьдесят.

Попов выскочил на мост. И тогда ударил первый выстрел. «Желток» со слоником у заднего стекла летел по шоссе. Из «УАЗа» снова выстрелили… «Пора заканчивать, – подумал Попов, – пристрелят сдуру». Он начал снижать скорость. Напротив областной больницы демонстративно выбросил в окно карабин.

«УАЗ» догнал, пристроился борт в борт, притормозил. Молодой сержант с испуганным лицом показал Попову в приоткрытую дверь автомат. Попов тоже сделал испуганное лицо, на секунду отпустил руль и показал жестом: сдаюсь.

Из машины он вылез с протянутыми вперед руками. Мигалка озаряла снег синими всполохами, мела поземка в свете фар.

– Я сдаюсь! – сразу закричал Попов. – У меня нет оружия!

Он видел, что менты напряжены и нервничают. Еще бы – киллера взяли! Черт с ними, лишь бы не начали стрелять.

– Я сдаюсь, – повторил он, протягивая руки, но сержант закричал:

– На землю! Мордой на землю, падла!

Попов лег на снег. Снег пах соляркой.

– Руки назад!

Он послушно завел руки на спину. В спину тут же уперся ствол «АКСУ»… Потом на запястьях застегнулись наручники. А потом его начали бить. Никакого смысла в этом, конечно, не было – сказывался «нервяк».

* * *

В кабинет вошел полковник милиции, кивнул на Попова: этот? И все сразу закивали головами: этот, этот. Полковник оживленно потер руки и сказал:

– Влип, красавец. Тут тебе не бандитский Петербург. Тут, бля, строго.

– Это ошибка! – закричал Попов. – Это какое-то недоразумение!

– А это? – сказал один из оперов, показывая рукой на карабин. – Это тоже недоразумение?

«Сайга» после падения из салона на скорости около восьмидесяти километров в час «потеряла» прицел и выглядела, как инвалид.

– Мудак ты, – сказал опер. – Сейчас мы сделаем тебе парафиновый тест и однозначно найдем на руках следы выстрела. Да и тачку твою приметную Горилла ха-а-рашо запомнил…Доказов на тебя выше крыши, дядя. И у тебя теперь одна дорожка.

– Какая? – хмуро спросил Попов.

– Во «Владимирский централ», милый.

А снег за окном все шел, шел, шел… и белым занавесом отделял Попова от предыдущей жизни.

Спустя всего три дня, под самый Новый год, из Питера пришел ответ на запросы Владимирского ГУВД. Из них следовало, что паспорт на имя Попова Сергея Ивановича, жителя Санкт-Петербурга, был похищен у владельца в начале октября сего года. Спустя еще сутки пришел ответ из центральной дактилотеки. Из него следовало, что пальцевые отпечатки задержанного киллера принадлежат Таранову Ивану Сергеевичу, разыскиваемому ГУВД города СанктПетербурга по подозрению в совершении заказного убийства.

– Ишь ты, пивовар какой ловкий, – покачал головой следователь. – Ну, теперь-то тебе, пивовар, амбец. Сидеть тебе во «Владимирском централе» – не пересидеть. А мадам Козявкина будет тебе передачки таскать… Ха-ха-ха.

Под самый Новый год подследственного Ивана Таранова перевели из ИВС в знаменитый «польский корпус» «Владимирского централа».

…С Новым годом, пивовар!

Часть первая

СМЕРТЬ ДО ПРИБЫТИЯ

Глава первая

СТАРЫЙ НАГАН

26 июля 2000. Санкт-Петербург.

Всю ночь ветер с залива гнал серые клочковатые облака, и к утру небо над городом было затянуто полностью. Всю ночь в кабинете Виталия Грантовича Матевосяна горел свет. В шесть часов Папа поставил точку, сложил несколько листов бумаги в большой плотный конверт и аккуратно его заклеил. Написал твердым почерком в углу: «Сыну». Потом он выключил лампу, откинулся в кресле. Голова болела уже совсем невыносимо.

Небо за окном было серым, низким… паскудным. Виталий Грантович покосился на блестящую упаковку с таблетками. И даже протянул руку, но потом подумал: зачем? Он заставил себя встать из кресла, пересек кабинет, взял из бара бутылку коньяку и широкий коньячный бокал. Медленно вернулся обратно.

По кабинету поплыл густой коньячный запах. Папа сидел и смотрел в глубину бокала… долго смотрел. «Васпуракан» он ценил исключительно высоко. А сегодня выпил вульгарно, махом.

Потом поднял глаза на фотографию отца – Гранта Матевосяна. Фотографий отца сохранилось мало, всего четыре. Эта была у Папы самой любимой и всегда стояла на столе. Отца Виталий Грантович знал только по фото да по рассказам матери.

Грант Матевосян был разведчиком. Всю войну «таскал» языков через линию фронта. Страха, казалось, не знал вовсе. Мужики во взводе так о нем и говорили: наш бесстрашный армянин. Войну старшина Матевосян окончил с тремя ранениями и достойным иконостасом. В конце ноября сорок пятого приехал в Ленинград навестить жену погибшего друга. Лейтенант Виталий Сорокин умер на руках у Гранта. Взял обещание, что Грант обязательно навестит Веру. Как только появилась возможность, Матевосян приехал в Ленинград. Он увидел Веру – и погиб. Сразу и бесповоротно. Ошеломленный разведчик сбежал в Армению, но через месяц все равно вернулся и сделал Вере предложение. А в октябре сорок шестого у Веры и Гранта родился сын. В память о погибшем друге мальчика решили назвать Виталием. Сына своего Грант так и не увидел – за неделю до рождения Виталия Гранта убили. Совершенно случайно он стал свидетелем ограбления магазина на Выборгской набережной. Разумеется, вмешался. И получил несколько ударов ножом.

– Прости, отец, – сказал Виталий Грантович. В детстве он чувствовал себя здорово обделенным судьбой. В ту пору у многих пацанов были только матери… обычное дело. Но Виталий чувствовал какую-то тайную несправедливость. Когда было худо, он часто тайком разговаривал с отцом… Потом пришло время радоваться, что отец ничего о нем не знает.

… Часы показывали 6.12. Папа нажал кнопку вызова. Через несколько секунд в кабинет влетел Петруха. Заспанный, в спортивном костюме на голое тело. Сразу бросил взгляд на таблетки, на бутылку и бокал. Хотел что-то спросить, но Папа не дал.

– Вот конверт, – сказал он. – Передашь Гранту лично в руки.

– Отвезти сейчас? – спросил Петруха.

– Нет, – ответил Папа. – Не горит. Потом отвезешь.

Петруха взял в руки конверт, повертел его, потом спросил:

– Как ты себя чувствуешь, Папа? Ты в порядке?

Виталий Грантович повернулся к нему, сказал с улыбкой:

– Нормально, Петруха. Иди отдыхай… Я тоже скоро лягу. Посижу немного в альпинарии и лягу.

– Н-ну… – произнес Петруха неуверенно.

– Иди-иди, – повторил Папа. Петруха вышел. Папа налил себе еще коньяку, выпил. Потом выдвинул ящик стола и достал наган. Револьвер был старый, выглядел скорее музейным экспонатом, нежели оружием. Но в барабане сидели семь желтеньких боевых патронов. Папе требовался всего один.

Он опустил револьвер в карман халата. В другой положил обычного формата конверт. Потом еще раз посмотрел на портрет отца в ореховой рамочке, взял за горлышко бутылку и вышел из кабинета… Отец улыбался и глядел ему вслед.

Через двадцать секунд Виталий Грантович поднялся в альпинарий. В зале плавал серенький сумрак. Папа включил подсветку. Вспыхнули замаскированные в зелени фонари, вспыхнули фонари на дне пруда, озарили его изнутри. Потом Виталий Грантович включил другой рубильник, чуть слышно зашумел насос, и со скального каскада обрушился водопад.

Папа тяжело опустился в плетеное кресло на лужайке, поставил на стол бутылку и положил рядом наган. Вороненая сталь выглядела инородным телом в этом рукотворном раю, среди цветов, мхов, папоротников, на берегу искусственного пруда. Папа сидел неподвижно минут пять. Свет из пруда подсвечивал лицо снизу, делал его похожим на маску.

Виталий Грантович улыбнулся, сказал:

– Пора, пожалуй.

Потом взял бутылку и сделал долгий глоток прямо из горлышка. Вкуса не ощутил…

Неожиданно он вспомнил про записку для прокурора. Усмехнулся и достал из кармана конверт. Подсунул его под донышко бутылки: теперь все.

Он встал, распахнул халат и приставил ствол револьвера к левой стороне груди. Только бы не осечка, подумал он… Только бы не осечка. Второй раз будет трудно… почти невозможно.

Осечки не случилось. Старенький, двадцать девятого года выпуска наган исправно вогнал пулю в сердце. Пуля калибром «семь, шестьдесят две» разорвала сердечные мышцы, ткани и застряла в ребре. Виталий Грантович ахнул, сделал шаг вперед и рухнул в красиво подсвеченный пруд с лилиями.

Через полминуты в альпинарий влетел «адъютант» Папы Петруха. Он сразу все понял. Сел на лужайке, обхватил голову руками и завыл. Матерый уголовник, отсидевший четырнадцать из сорока с лишним прожитых лет, выл, как пес над телом хозяина… в сущности, так оно и было. Никого и никогда не уважал Петруха так, как уважал Папу. Петруха выл от жалости к Папе и от знания. От горького знания, что один-единственный выстрел старенького нагана повлечет за собой очень много крови.

* * *

Похоронили Папу пышно, как и положено человеку с его положением. Рядом с гробом стояла вдова – Алевтина Петровна и сын – Грант Витальевич. А за ними – воры законные и авторитеты. Шел дождь, но почти никто – в знак уважения к покойному – не прятался под зонтик.

Последнее обстоятельство особенно радовало ментовских операторов. Снимали они с некоторой высоты, и – если бы толпа накрылась зонтами… что тут снимешь?

Были сказаны все положенные слова, дорогущий полированный гроб ушел в землю, лопаты могильщиков быстро заполнили яму. Насыщенная водой земля мерзко чавкала. Вдова Папы плакала на груди сына. Грант Витальевич гладил мать по голове, но думал уже о другом. Уже завтра, думал он, те, кто пришел проводить сегодня отца, начнут рвать его наследство на куски.

Первыми, предупредил отец в предсмертном письме, будут, скорее всего, Лорд и Соловей. «Если, сын, ты не чувствуешь в себе силы, – отступи. Если решишь бороться – иди до конца, крови не бойся. Или – или. Третьего не дано».

Процедура закончилась, над толпой начали раскрываться зонтики… По свежему холмику с временным крестом хлестал дождь, люди потянулись к выходу. Вскоре кавалькада машин выехала со стоянки кладбища. РУБОПовский оператор свернул свою технику.

Глава вторая

КАФЕ «ИНТРИГА»

Грант оказался прав: уже на следующий день начались предъявы. Покойный Папа тоже оказался прав: первыми были Лорд и Соловей. Стрелку забили на завтра, первое августа.

Вечером Грант, которого за глаза уже прозвали Сынком, провел совещание со всеми, кто мог сказать свое слово по поводу предъяв. «Боевые соратники» Папы темнили, отводили глаза, и скоро Грант понял, что рассчитывать на них не стоит. Около полуночи он распустил «совещание». Четверо мужчин быстро покинули кабинет. За столом остался только Петруха.

– Что скажешь, Петруха? – хмуро спросил Грант.

– Они в тебя не верят, – ответил Петруха.

– Почему?

– Ты, Грант, для них никто. Ты – чужак. Им проще договориться с Лордом и с Соловьем… В Папу верили. Но, случалось, даже его предавали. А тебя предадут обязательно. Папа был в железном авторитете. Даже короновать его хотели, да он сам отказался. А ты для них, – Петруха кивнул лысой головой на дверь, за которой скрылись бригадиры, – барыга. Стюдент. В Америке в университетах учился – за тобой не пойдут.

– Поможешь мне? – быстро спросил Грант.

Петруха мотнул головой и сказал:

– Нет.

– Почему?

– Потому что тебе никто не может помочь. Только сам. Раздавишь завтра Лорда и Соловья – зауважают. Нет – порвут. Ты, я вижу, человек с крепким хребтом, но не тягаться тебе с Лордом. Щенок ты против него.

Грант посмотрел на Петруху исподлобья, произнес зло:

– Я под них не лягу. Отцово дело не отдам.

В его голосе Петруха уловил интонации Папы, посмотрел внимательно. Неторопливо прикурил и сказал:

– А с кем же ты, сынок, на войну-то пойдешь?

– С Савеличем!

– Нет, Грант, не катит это. Савелич не при делах. Он – охранник, человек наемный. Папу охранял и тебя будет охранять. Но резать Лорда не будет.

– Палач?

– Палач – тьфу! – ментяра бывший. Сука. Быков набрал себе, мазу держит. Но против Соловья и Лорда не пойдет – кишка тонка. Пока был Папа – пошел бы, а теперь нет… Нет у тебя никого, Грант.

Грант встал и прошелся по кабинету. Резко остановился посередине и сказал, глядя в глаза Петрухе:

– Есть! Есть два наемника в Выборге… Отец в завещании передал. Позвоню – к утру будут здесь.

Петруха тяжело помотал головой – он не верил ни в каких наемников. Он был вор по духу и даже покойного Папу, которого уважал безмерно, во многом не одобрял.

– Вольному – воля, – сказал он и поднялся. – А я, Грант, ухожу.

– Куда? – удивился Грант.

– Я, сынок, вор. Бродяга. Мне в этих хоромах делать нечего. Я Папе жизнью обязан, при нем вроде как состоял. А теперь мне тут делать нечего… прощай, Грант Виталич.

Они обнялись, и Петруха ушел. Часы пробили полночь. Наступило первое августа двухтысячного года. До стрелки с Лордом и Соловьем, которая должна определить дальнейшую судьбу Гранта Матевосяна, осталось десять часов.

Иди до конца, написал Папа в завещании, крови не бойся.

Грант взял справочник и нашел код Выборга.

* * *

Мужик на обочине активно «голосовал». Водитель грузовой «тойоты-хайэйс» хотел было проехать мимо… но не проехал. Понял, что мужику нужна именно грузовая машина. Понял интуитивно, как и положено бывшему таксисту.

Он остановился, мужик – молодой, энергичный, уверенный – подошел, открыл правую дверь:

– Здорово, мастер.

– День добрый. Чем могу?

– Халтурка есть. Подбросишь к метро партию пива? Не обижу.

– Не, брат, не могу. Пока погрузка, пока разгрузка. А мне к десяти в конторе надо быть, – стал набивать цену водитель.

– Пятнадцать ящиков, брат. Погрузим втроем – я, ты, мой напарник – за минуту. Езды до метро – две минуты. А полтаха на кармане.

– Ну… Хрен с тобой. Давай кинем твое пиво. Где оно?

– Да вот здесь, во дворе, – весело ответил торгаш.

– Падай, – так же весело сказал водила. И подумал, что интуиция его не обманула: нормально взял клиента.

На самом деле интуиция его подвела. И очень сильно. «Тойота» въехала во двор огромного подковообразного дома, обратно выехала, как и обещал «торгаш», через минуту. Тело водителя лежало в грузовом отсеке. Там же сидели «торгаш» с напарником, заряжали магазины АКМ. Работали споро, уверенно.

* * *

Кафе «Интрига» с утра было закрыто для посетителей. На двери висела табличка: «Извините, сегодня мы работаем с 12 часов». «Интригу» крышевал Гиви Чачуа по прозвищу Лорд. Сам Гиви говорил, что он вор законный, но многие ставили это под сомнение.

В 10:00 Лорд и Соловей ожидали в «Интриге» молодого Матевосяна. По отдельности они оба тягаться с Сынком не могли – от Папы ему досталась мощная команда. Лорд и Соловей объединились… Пока был жив Папа, даже объединившись, ни Лорд, ни Соловей не решились бы на войну. Более того, им и в голову не могло такое прийти: Папа – это Папа.

Теперь, после смерти старшего Матевосяна, они решили: пора. Сынок молод, веса и связей в Питере не имеет, да и внутри своей команды, пожалуй, тоже… Авторитет криминальный по наследству не передается. Его надо заслужить.

Часы показывали 10.01. В зале «Интриги» сидели Лорд и Соловей за одним столиком и четверо их боевиков – за другим. Лорд курил папиросу с марихуаной, Соловей пил кофе.

– Что-то Сынок запаздывает, – сказал Лорд.

– Законов не знает… огурец, – отозвался Соловей. – А может, и вообще не придет. Облажался фраерок.

Лорд аккуратно стряхнул пепел с «беломорины». В этот момент напротив двери остановились два черных джипа.

– О, явился, – сказал Соловей. Часы показывали 10.02. Из джипов выбрались пятеро мужчин.

– Открой дверь, Крот, – бросил Лорд через плечо. Один из бойцов, ловкий и подвижный, быстро прошел в тамбур, отодвинул язык засова. В кафе вошел Сынок в длинном – до пят – плаще с капельками воды на плечах. Следом за ним – четверо охранников. Высокие, крепкие, слегка напряженные.

– Здравствуйте, уважаемые, – сказал, белозубо улыбаясь, Грант.

– Ты опоздал, Сынок, – сказал Лорд. – Неуважительно это.

– Это вообще западло, – буркнул Соловей. – Тебе в твоих американских университетах этого, наверно, не говорили?

– Я приношу свои извинения… Попали в пробку, – ответил Грант с улыбкой и сел за столик. Охрана расселась за два соседних. Сели так, чтобы видеть и бойцов-конкурентов, и «высокие договаривающиеся стороны». В каждой стрелке заложен потенциальный риск. Начальник личной охраны покойного Папы предлагал Сынку другой вариант стрелки – на воздухе, в людном месте, где всякие «сюрпризы» маловероятны, но Грант сказал: нет. Переубедить его начальник охраны не смог.

– Зачем звали, уважаемые? – спросил Сынок.

– Про Папино наследство потолковать нужно, – сказал Лорд. Голос у него был скрипучий, с выраженным кавказским акцентом.

– Не много ли тебе досталось, Сынок? – произнес Соловей.

– Много не бывает, – весело ответил Грант.

Лорд оскалил золотые зубы:

– Напрасно так думаешь… Отец твой был серьезный человек. Мир праху, как говорится. Все его уважали. Ты, Сынок, на готовое пришел. Для тебя – много… Казино и стоянку мы берем под себя.

– Почему? – спросил Сынок.

– Глупый вопрос задаешь… Стоянка на моей земле.

– Казино – на моей, – сказал Соловей. – Папа мог держать мазу. А ты – нет. Убирай своих людей с наших точек. Я тебе по-хорошему говорю, С-с-сынок.

Повисла пауза. Только барабанил дождь по козырьку у входа в кафе да диктор лопотал в телевизоре про то, что Ленэнерго приступает к отключению неплательщиков.

– Я обдумаю ваше предложение, – произнес Грант.

– Долго не думай, – сказал Лорд. – Завтра я пришлю людей на стоянку. Тогда поздно будет думать.

– Всего доброго, – Грант встал и направился к выходу. Вслед за ним вышли охранники. Крот задвинул засов.

– Лох, – сказал Соловей.

– Фуфло, – согласился Лорд, затягиваясь «беломориной».

На улице захлопали дверцы джипов.

* * *

В машине Грант подмигнул начальнику охраны и сказал:

– Ну, Савельич, что приуныл?

Начальник, хотя и дистанцировался от криминала, был мужик опытный. Он отлично понимал, чтî сейчас произошло. Сынок показал себя слабаком, терпилой безответным. Скоро у него отберут все… Возможно, уже сейчас Лорд и Соловей, посмеиваясь, строят планы на перспективу.

Начальник охраны Сынку ничего не ответил. А Грант взял в руки радиостанцию и сказал в нее одну-единственную фразу:

– Начинайте. Всё, как договаривались.

– Понял, – отозвалась рация. – Работаем.

Джипы ходко двигались по проспекту Просвещения. «Интрига» осталась позади. Грант принялся насвистывать что-то мажорное.

* * *

Дождь усилился. Косые потоки воды грохотали на козырьке у дверей «Интриги», стекали по огромным зеркальным стеклам. Белая «тойота-хайэйс» затормозила напротив кафе. Откатилась назад широкая боковая дверь грузового отсека. И – ударили автоматные очереди. Два стрелка в черных масках стреляли из положения «с колена». Мгновенно осыпались стекла, открывая интерьер «Интриги», ошеломленных людей внутри и стойку с многочисленными бутылками. Соловей получил пулю в открытый рот, попытался встать и схватил еще две пули.

«Калашниковы» щедро сеяли гильзы, пули молотили по залу, вдребезги разнося батарею бутылок, прошивали человеческие тела, ставили многоточия на стенках… С хрустальным звоном рухнула люстра на раненного в плечо Лорда. Высоко, жалобно скулил Жбан с пулей в животе. Дождь влетал в разбитые стекла, разжижал на кафельном полу коктейль из вина, водки, виски и крови.

Стрельба стихла. Полетели на асфальт автоматы. «Тойота» стремительно рванула с места. Из чудом уцелевшего телевизора диктор равнодушным тоном читал прогноз погоды на август: август, сказал диктор, будет кровавым… Или, может быть, он сказал: дождливым?

Глава третья

ОТЦЫ И ДЕТИ

После еженощной обязательной охоты «Ирокеза» Таранов, как всегда, проснулся. Дисплей электронного будильника высвечивал время – 3.12 и дату – 01.08.00. Иван закурил, посмотрел в серое клубящееся небо… Было очень душно. В ушах все еще звучал шум винта, из проема фюзеляжа блестели зубы и белки глаз негра-стрелка… К черту! К черту все это. Сейчас я докурю, лягу спать и спокойно досплю до звонка будильника.

Он докурил сигарету, лег и сразу уснул. Снов он больше не видел.

* * *

Будильник зазвенел ровно в шесть. Одновременно зазвенел телефон. Таранов отбросил простыню в сторону, сел на диване, левой рукой нажал кнопку будильника, правой снял трубку.

– Разбудил? – спросил голос в трубке.

– Нет, уже встаю. У тебя что-нибудь случилось?

– Нужно поговорить, Ваня.

– Понял… срочно у тебя?

– Желательно сейчас. Сможешь?

Таранов встал с дивана, подошел к окну и посмотрел в низкое серое небо. Оно как будто давило.

– Если срочно – приезжай, но вообще-то мне в командировку нужно сматываться. Через час-час десять выезжаю.

– А когда вернешься?

– Скоро. Дня через два-три. Потерпит, Слава?

– Нет, Ваня, нужно сейчас. Я подъеду?

– Давай, жду.

Таранов положил трубку «Симменса» на базу, подхватил с пола халат и пошел в ванную. Он брился и думал: что там у Славки такое, что не может подождать два-три дня?… Что же там такое?… Ладно, скоро узнаем.

Таранов побрился, почистил зубы и встал под душ. Тугие струи обрушивались на голову, плечи, грудь; массировали, смывали испарину и напряжение жаркой и душной ночи. Постепенно Таранов завертывал кран горячей воды и последние секунд тридцать стоял в ледяном потоке.

Потом он растерся махровым полотенцем. Тело покраснело, только шрамы на боку и на левом плече так и остались белыми.

…Славка позвонил в дверь, когда Таранов уже крутился в кухне: варил сосиски, жарил яичницу. Раздался звонок. Таранов вышел в прихожую, посмотрел в глазок. Он оттянул язык замка, распахнул дверь:

– Здорово, заходи.

Славка Мордвинов, старый – со школы еще – товарищ, вошел в прихожую. Был он бледен, небрит. Таранов посмотрел на него изучающе.

– Проходи в кухню, Слава… завтракать будешь?

А Славка ничего не ответил, прошлепал в кухню. За окном начало темнеть – с залива двигалась туча. Темная, почти черная, она клином врубалась в облака, напоминающие сырое тесто. Где-то вдали громыхнуло…

– Что случилось, Славка? – спросил Таранов, снимая со сковороды яичницу. Снизу она успела подгореть.

– Беда у меня, Ванька… Беда, Таран.

– Та-ак… ну-ка объясни нормально.

Иван сел напротив Славки. А тот смотрел сухими, воспаленными глазами… Иван догадался, что ночь Славка провел без сна.

– Ирина… Ирина на игле сидит. На героине, – ответил школьный друг и прикрыл глаза. Казалось, что он сейчас заплачет.

– Вот что, – протянул Иван. – Давно?

– Лида сказала: полгода уже.

– А ты не знал?

– Нет… дай закурить, Сережа.

– За спиной возьми… полгода дочь на героине и ты, папаша, ничего не замечал? Так, выходит?

Славка поднял глаза. Жалкие глаза побитой собаки. Ивану стало неловко за свой тон… Темнело небо за окном однокомнатной квартиры, остывала, съеживалась на тарелке желтая клякса яичницы… Из черной туши ударило ярко, змеисто. Спустя несколько секунд раскатился гром.

– Понял, – негромко сказал Таранов. – Дай-ка и мне сигарету.

Славка протянул пачку, Иван щелкнул зажигалкой. Закурили.

– Когда узнал, Слава?

– Вчера вечером… ночью. Лида рассказала.

– Так… дела, – покачал головой Таранов и выдохнул дым. Ветер рванул полотнище шторы, и забарабанили капли дождя.

– Что делать, Ванька? Что теперь делать? – сказал Славка. Было видно, что он держится на пределе и в любой момент может сорваться в крик, в истерику, в слезы.

– Взять себя в руки, Вячеслав Германович… Собраться, взять себя в руки. Пока человек не умер, положение небезнадежно.

Шум ливня нарастал. За окном стало совсем темно. Часто сверкали молнии и почти не переставая гремело. Вспышки освещали лицо кандидата технических наук Славки Мордвинова. В школе у него была кличка Морда. Перекрывая раскаты грома, Славка почти кричал:

– Лида раньше узнала, но почему-то побоялась мне сказать. Ты понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Таранов, хотя на самом деле не понял.

– А я нет, – ответил Славка, – я этого не понимаю… Ну, в общем, Лида и раньше догадывалась. Один раз нашла у Иришки шприц со следами крови. Но Ириша ее обманула, сказала, что это, мол, Лешкин шприц.

– А кто такой Лешка? – перебил Таранов.

– Да… так, – слабо махнул рукой Славка, – раздолбай один, студент-ухажер. Его, мол, шприц… В общем, уже были в Ирине перемены некоторые. Интерес к учебе пропал, раздражительная стала и вместе с тем апатичная, безразличная ко всему. Но я-то думал: переходный возраст, бабские штучки… ты понимаешь?

– Да, Слава, понимаю.

Таранов встал и закрыл окно. Сразу стало заметно тише. В тишине засвистел чайник.

– Кофе будешь, Слав?

Славка пожал плечами: давай. Иван поставил на стол кружки, сам насыпал Славке и себе растворимый кофе, сахар.

– А деньги? – спросил он. – Откуда деньги, Слава? Героин требует очень больших денег. Где Рыжик их брала?

– А-а, деньги… Вот тогда-то Лида и забеспокоилась, когда стали пропадать и деньги, и вещи кой-какие. Ведь у нас в доме все на виду. Никто ничего не прячет, заначек не делает. Ты же знаешь (Таранов кивнул). И вдруг Лида обнаружила, что пропал кулончик золотой… Ну, Ира опять выкрутилась. Сказала, что взяла поносить и потеряла. Поругали и забыли… А потом, на днях, обнаружилась еще одна пропажа… снова ложь… И еще. И снова ложь. Ну, тут Лидка взяла ее в оборот. Она расплакалась и созналась… Господи! Ну почему Ты наказываешь меня?

Славка замолчал, взял из пачки вторую сигарету. Таранов бросил взгляд на часы.

– Торопишься? – спросил Славка. Виновато как-то спросил.

– В общем, – да. Нужно ехать. Ты извини, Слава.

– А куда едешь?

– В Белоруссию. Встретить на границе и сопроводить трейлер с грузом… через 2-3 дня вернусь.

– А сейчас-то куда? Может, в машине по дороге поговорим?

– Хорошо. На проспекте Славы я человека подберу, но дотуда можем ехать с тобой… устроит?

– Да, – сказал Славка благодарно, – очень даже устроит.

– Ты пей кофе. А я по-быстрому оденусь.

Таранов прошел в комнату, быстро оделся и подхватил с вечера собранную сумку. Несъеденные сосиски и яичницу сунул в холодильник.

Вдвоем они спустились вниз. Гроза ушла дальше, на восток, но ливень все еще продолжался. К Славкиной «двойке» они бежали бегом. Потом на «двойке» добрались до стоянки и пересели в Иванову «Ниву». Потоки воды заливали лобовое стекло.

– Что же мне теперь делать, Ванька? – спросил Славка.

– А что сама Иришка говорит? – ответил вопросом на вопрос Таранов. Он задним ходом выбрался из ряда, развернул машину и повел ее к выезду со стоянки.

– В каком смысле? – спросил Славка.

– Ну, есть у нее желание завязать с героином?

– Желание есть. Она, собственно, уже переломалась…

– Так в чем проблема? Думаешь, не выдержит?

– Думаю – да, не выдержит.

– Но ведь переломалась же…

– Ты, Ваня, не понимаешь. Ломка – это не самое страшное. Ломка – это три-четыре дня мучений. А потом наступает депрессия. Она куда страшнее ломки. И, как правило, снова появляется героин. Да и дружки-подружки… они ведь тоже…

– На игле?

– Кто на игле, кто еще какую дрянь курит, нюхает, глотает…

Таранов тихо выругался, просигналил какому-то идиоту на «мерсе», который вдруг резко метнулся из левого ряда. «Мерс» тоже засигналил и ушел вперед. Задние габариты дробились, рассеивали яркий малиновый свет в брызгах воды.

– Что можно сделать? – спросил Таранов. – Лекарства? Лечение?

– Для начала ее необходимо куда-то увезти, изолировать от этой среды.

– В чем вопрос, Слава? Бери отпуск и поезжайте ко мне на озеро… Там наркотиков точно нет. Через неделю и я подъеду.

– Нереально, Ваня. У нас сокращение на носу. Понимаешь? Как только я попрошу отпуск, меня сразу ногой под зад.

– Понятно. Ну, а Лида?

– А у нее наоборот – завал работы. Ей просто отпуска не дадут.

– Ну вы даете, ребята.

Славка промолчал. Он курил, смотрел на непрерывно взмахивающие дворники.

– Ладно, – сказал Таранов, – у меня отпуск через неделю. Отпустишь Ирину со мной?

– А ты, – вскинулся Славка, – ты бы взял ее с собой?

– Почему нет?

– Ванька, – ответил Славка, – это было бы так здорово! Она же тебя с детства уважает. Ты для нее идеал мужчины.

– Да ладно тебе… Ежели так, то и хорошо. Переговори с Лидой и, разумеется, с самой Иришкой. Сегодня у нас вторник, в пятницу я сдаю дела и – можем ехать… лады?

– Лады, – ответил Славка. Кажется, у него повеселел голос.

На углу Пискаревского и Непокоренных мигали огни аварийки. Воткнувшись изувеченной мордой в колесо «КамАЗа», замер «мерс». Возможно, тот самый, что обогнал «Ниву» минуту назад… Начинала собираться пробка.

– Где она брала наркотики? – спросил Таранов.

– В соседнем доме, – ответил, помрачнев, Славка. – Она говорит, что нынче это вообще не проблема. В каждом дворе есть продавец. На всех рынках тоже продают. В метро. На дискотеках.

– Суки, – пробормотал Иван.

– Слушай, Ванька, а может, мне его в милицию сдать?

– Барыгу-то?

– Кого? – переспросил кандидат технических наук.

– Я имел в виду продавца, – объяснил Таранов.

– Да, и я тоже… может, его сдать?

– А это, по-твоему, решит проблему?

– Н-не знаю, но и оставлять подонка на свободе нельзя.

Таранов промолчал. Некоторое время ехали молча. Дождь стихал, но воды налилось уже немало, на дороге стояли лужи, пахло листвой, свежестью.

– А как ты думаешь, Ванька, куда мне обратиться? – сказал Славка.

– В смысле?

– В смысле сдать этого… барыгу.

– Вариантов полно: от «02» до ОБНОН.

– Что такое ОБНОН?

– ОБНОН, господин ученый, есть отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Но, думаю, достаточно позвонить в РУВД, в уголовный розыск… а они уж сами разберутся.

– Ага, верно… только вот что я им скажу? Я даже фамилию этого барыги не знаю. Только имя – Витек. Да еще то, что живет в соседнем доме, напротив меня… на последнем этаже.

– Ну, милый ты мой! Этого уже более чем достаточно… если, конечно, они захотят твоим Витьком заниматься. А вообще ты, Славка, сейчас горячку-то не пори. Успокойся сам, успокой Лиду, с дочерью как-то пообщайся, что ли… А через пару дней я вернусь и мы все обсудим. Найдем выход. А, Морда?

Спокойный и уверенный тон Таранова действовал на Вячеслава Германовича Мордвинова, как заклинание шамана.

– Да, Таран, найдем выход.

Они снова замолчали. А спустя несколько минут Славка вышел.

– Останови, – сказал он, – здесь, Таранище… Я выйду. Мне еще до стоянки добраться за лошаденкой своей и в институт ехать. А вернешься – позвони…

– Позвоню, – ответил Таран, – ты держись.

Славка вышел у светофора и побежал к автобусной остановке на противоположной стороне улицы. Ноги, как и четверть века назад, он подбрасывал высоко и неуклюже. Таким его и запомнил Таранов.

* * *

Брошенную «тойоту» обнаружили в трех минутах езды от «Интриги», на улице Брянцева. В грузовом отсеке на полу валялось большое количество гильз от АК и… свежий труп. С момента расстрела в кафе прошло почти два часа, был объявлен «Перехват», и белую «тойоту» уже искали. Обнаружил ее участковый. Дернул наугад дверцу – она открылась. Старший лейтенант заглянул внутрь, а там… Он позвонил в отделение, из отделения сразу же сообщили оперативно-следственной группе, уже работавшей в «Интриге».

Приехали два опера, важняк из горпрокуратуры и эксперт. После того, как эксперт сделал свое дело и гильзы пересчитали, один из оперов сказал:

– Пятьдесят шесть… С теми четырьмя, что остались возле кафе, шестьдесят. Аккурат два магазина. Наша это «тойотка». Точняк.

– Еще бы не наша, – пробурчал важняк. – Слишком жирно было бы за один день, в одном районе, две криминальные «тойоты»… Интересно, жмурик каким боком к «Интриге» причастен?

– Думаю, никаким, – сказал второй опер. – Скорее всего, когда им понадобились колеса для дела, они просто остановили первую попавшуюся тачку, предложили халтуру… Подбросить, ну, типа, пяток-другой ящиков пива на Северный рынок… а потом без затей грохнули водилу.

– Может, и так, – согласился важняк. – Так ты думаешь, это Матевосян-младший Лорда с Соловьем уделал?

– А кто же еще? – спросил рубоповский опер. – И Соловей, и Лорд еще с Папой трения имели из-за стоянки на Северном и «Вершины». Но Папа им был не по зубам… А когда он шмальнулся, мы сразу прикинули: начнутся разборки. Ну в цвет попали! Так что не сомневайся – Сынка работа. Но хрен когда чего докажем.

– Это точно, – согласился важняк.

Тело водителя отправили в морг. «Тойоту» отогнали на спецстоянку.

* * *

Из командировки Таранов вернулся поздним вечером в среду. Устал сильно и звонок Славке отложил до утра. Он выпил граммов триста водки, принял ванну и лег спать. Снилось шоссе. Серое и бесконечное. Проснулся он в полвосьмого. В окно било солнце, на балконе чирикали воробьи.

– А-а, бродяги, – сказал им Таранов, – проголодались, пока меня не было? Дармоеды. Кормлю вас, кормлю, а вы в ответ только гадите.

Нагишом он прошел на кухню, взял банку с пшеном и снова вернулся на балкон. Сыпанул щедро. Воробьи дружно набросились. Таранов присел на диван, закурил сигарету. Покуривая, посматривал на стайку бестолковых птиц с улыбкой.

Но где-то на краю сознания, на периферии, вспыхнуло вдруг чувство тревоги. Почти незаметное, как темное облачко у самого горизонта, когда кажется, что небесный купол над головой чист и бесконечен. Но уже есть какое-то смутное ощущение, что что-то не так. А уже через полчаса над головой клубится черная туча. Она приближается, растет, меняет свои очертания ежеминутно. Она несет в себе угрозу.

Таранов еще продолжал улыбаться, но тревога уже сидела в нем.

Нужно позвонить… Нужно позвонить Славке! Что же я вчера-то этого не сделал?… Устал… Устал? Водку пить и в ванне плескаться ты не устал. А позвонить другу, у которого беда, ты устал.

Иван положил в пепельницу сигарету и взял трубку, быстро набрал номер. Из трубки потекли гудки. Длинные, тягучие гудки. Он насчитал шесть и собирался уже нажать кнопку выключения…

– Алло, – сказала Лида.

– Привет, Лида, это я… Извини, что так рано. Но я думал, что Славка-то уже встал. Ему же на службу пора.

– Здравствуй, Ваня, – произнесла она бесцветным голосом.

– Извини… я думал, Славка встал уже.

– Славу убили, Таран.

* * *

Дверь Славкиной квартиры была обита черным дерматином. Когда-то Славка сам обивал. Руки у него были золотые. Как и голова… но это не спасло Славку.

Таранов стоял перед черной дерматиновой дверью и тянул время. Он понимал, что это глупо, что все равно придется нажать на красную, как спелая ягода рябины, кнопку звонка и войти в черную дверь, в квартиру, где живет беда. Но пока он стоял и смотрел на дверь. Черный цвет дерматина казался символичным. И это тоже было глупо.

Иван протянул руку к спелой рябинине и нажал. За дверью раздался звук гонга. И этот звук – дан-дон-н-н – тоже казался наполненным тайным смыслом, отголоском погребального звона.

Дверь открыла Ирина. Она распахнула дверь и сделала шаг назад, ничего не сказала. Ирина была в черном свитере и черных же джинсах, лицо казалось очень бледным, бескровным. И только рыжие волосы горели в свете бра ярким осенним пятном.

– Здравствуй, Ириша, – сказал Таранов.

– Здравствуй, дядя Ваня, – отозвалась она. – Проходи.

– Как мама?

– На валерьянке…

Он вошел, закрыл дверь и снял ботинки. Под вешалкой стояли Славкины тапочки. Матерчатые, клетчатые, очень старые. Лида не раз собиралась их выбросить, но Славка не давал, говорил: через мой труп… Вот так! Через мой труп…

Таранов сунул ноги в другие тапки, спросил у Ирины:

– Когда это случилось, Ириша?

– Вчера.

– А… как?

– Я не знаю, – сказала она. – Мы еще ничего не знаем. Ничего.

И заплакала. Ткнулась головой в плечо Таранова, зарыдала. Он растерялся. Он оказался совершенно к этому не готов – так, как будто не знал, что в доме, где живет беда, будут слезы… А девочка плакала навзрыд, и скоро Таранов ощутил, что на плече рубашка намокла. И он говорил какието банальные слова, какие положено говорить в таких случаях, и гладил Ирину по рыжим волосам. На плече расплывалось влажное горячее пятно, а в голове вспыхнуло странное слово: СИРОТА.

Эта тоненькая девочка, которую он учил плавать и ездить на двухколесном велосипеде, которая откликалась на мальчишеское прозвище Рыжик, теперь сирота.

СИ-РО-ТА, разбил Таранов странное слово на слоги и удивился его бессмысленности и оскорбительной простоте.

– Поплачь, Рыжик, поплачь… если тебе так легче – поплачь.

Девочка плакала, на полу стояли старые матерчатые тапочки, которые теперь можно выбросить, потому что мертвому Славке они уже не нужны. В зеркале отражалась тоненькая девичья фигурка в черном и угрюмый сорокалетний мужик с невзрачным лицом.

Глава четвертая

СВЯТОЕ ДЕЛО МЕСТИ

В результате расстрела «Интриги» трое рядовых быков и Соловей погибли на месте. Жбан выжил, но, вероятно, навсегда останется инвалидом, прикованным к коляске: ноги парализовало. И только Лорд отделался ранением в плечо да несильными порезами лица от упавшей люстры. В больнице возле палаты Лорда был выставлен милицейский пост. Кроме того, на отделение хирургии поступили двое «больных». «Больные» день и ночь просиживали рядом с милиционером возле палаты… вполне мирно уживались.

Раненого гражданина Чачуа посетил следак из РУБОПа и прокурорский. Лорд с ними разговаривал вежливо, но на конкретные вопросы ничего не отвечал.

– Ты же мою биографию знаешь, Николай Иваныч? – спросил он важняка.

– Знаю, – согласился важняк. – Биография у тебя серьезная, Гиви.

– Зачем тогда спрашиваешь? Я по закону живу. Я с тобой свои проблемы обсуждать не могу… Хочешь, о бабах потолкуем?

– Ну гляди, Гиви, тебе жить. Не думаешь, что Сын делото доведет до конца? Расстреляют к черту. Или взорвут.

– Значит, судьба… Только вот никакого Сына я не знаю. Извини.

Оба следака получили от «потерпевшего Чачуа» показания о том, что врагов у него нет. Кто мог организовать и осуществить покушение в «Интриге», он, Чачуа, понятия не имеет. «С моих слов записано верно. Дата. Подпись».

Все отлично понимали: «продолжение следует». Знать бы – каким оно будет?

* * *

Сотрудники РУБОПа встретились и с заместителем генерального директора АОЗТ «Север-сервис» Грантом Матевосяном. Поговорили без протокола. Сын держался достойно, спокойно, шутил. В разговоре один из оперативников раздосадованно сказал:

– Дело, конечно, ваше, Грант Витальевич. Вот только есть у жуликов одна интересная поговорка… не слыхали?

– Не знаю, может, и слыхал. А что за поговорка?

– Простая, Грант Витальевич, немудреная: за беспредел вчетверо платят.

* * *

После истории с «Интригой» авторитет Сына резко поднялся. До этого случая он был в прямом смысле «сыном Папы». Не более… И даже после смерти Матевосяна-старшего он был всего лишь Сынком.

А вот после «Интриги» он стал Сыном. До авторитета Папы ему было далеко… Папа – это Папа. И сравнивать нечего.

…Свой первый срок Виталий Матевосян получил в шестнадцать лет. В известной степени по глупости и случайно. Шел 62-й год, страна уже оправилась от военных ран, уже поднимались кварталы железобетонных коробок. Им искренне радовались. Уже светились в новых квартирах крошечные экраны «КВНов» с линзами, а с экранов улыбались ошеломленному человечеству Гагарин и Титов, Николаев и Попович… В кинотеатрах шел «Человек-амфибия». Была Великая Эпоха! Эпоха советского романтизма.

Шестнадцатилетний Виталий Матевосян тоже был романтиком. Он верил в построение коммунизма, в то, что «и на Марсе будут яблони цвести». Беда пришла так, как она любит приходить больше всего, – внезапно. Вначале она даже не выглядела бедой, она прикинулась столкновением на танцплощадке. Это было в тот день, когда Валерий Брумель победил планку на высоте «два двадцать семь» – 29 сентября шестьдесят второго года. На танцах в клубе комбината «Красный маяк» появились дружинники. Не очень трезвые, но исполненные решимости что-нибудь пресечь. «Пресекли» они молодого Виталия Матевосяна, у которого галстук был «вызывающе ярким». Слово за слово… ну, дальше все понятно. Полная глупость, конечно… И суд вполне мог бы оставить пацана на свободе. Но в апреле шестьдесят второго года вышел указ «Об усилении ответственности за посягательство на жизнь, здоровье и достоинство работников милиции и народных дружинников».

Вот этот-то чертов указ да доставшийся от отца независимый характер и определили дальнейшую судьбу Виталия Матевосяна. В первый раз он получил три года. «Всего» три года… Из зоны Виталий вернулся озлобленный и лишенный каких бы то ни было иллюзий. И с несмываемым клеймом судимости.

Безжалостная и бездумная советская пенитенциарная система не могла никого перевоспитать. По крайней мере, в лучшую сторону. Она могла либо сломать, либо ожесточить.

Виталий ожесточился. Уже через три месяца после выхода на волю он пошел воровать в компании новых друзей. Тех, с кем познакомился в зоне. Он, как и отец, был смел и удачлив, быстро заработал авторитет. Садился еще дважды: за кражи и грабежи. К восемьдесят восьмому году, когда Виталий вышел после очередной отсидки, он был уже Папа. Папе было сорок два, у него подрастал одиннадцатилетний сын – Грант.

За те четверть века, что прошли с рекордного прыжка Брумеля и драки в клубе «Красного маяка», Советский Союз изменился неузнаваемо. Из верящего в коммунизм романтика он превратился в прожженного циника, спекулянта и вора. Очень похожая метаморфоза произошла с Виталием Матевосяном.

Папа понял, что настали новые времена. И брать деньги можно по-другому. Почти не рискуя, избегая прямого конфликта с законом. Для начала он обложил «налогом» спекулянтов спиртным, которые промышляли возле универсама на проспекте Науки. Свое «право» ему пришлось доказывать с ножом в руке. Ему противостояла команда спортсменов. Ребята все молодые, жесткие и жестокие. Любой из них мог бы справиться с Матевосяном без проблем и в одиночку… Даже стаей они не смогли этого сделать, столкнувшись с железной волей Папы. Рядом с ним спортсмены выглядели так же, как сильные и тренированные городские псы рядом с матерым волком… они сломались и «легли под Папу».

К двухтысячному году Папа легально владел одной-единственной фирмой «Север-сервис» и – нелегально – контролировал немалый кусок Гражданки. Трижды его пытались убить. Но – Бог миловал, Папа отделался легким ранением и контузией. В августе двухтысячного года он «получал» с полутора сотен «точек»: с крупных оптово-розничных рынков и крошечных – на один бокс – автомастерских, с бензоколонок и залов игровых автоматов. С гостиниц, саун, массажных кабинетов и уличных сутенеров. С торговли пивом, кассетами, шмотками, паленой водкой, голосами избирателей, крадеными машинами, цветами, лекарствами, печатной продукцией и, разумеется, наркотиками.

Авторитет Папы в криминальном мире Санкт-Петербурга был высок невероятно. Да и не только Санкт-Петербурга. К нему даже приезжали грузинские воры и предлагали короноваться на вора в законе. Но Папа от высокой чести отказался.

– Вор, – сказал он, – должен жить по закону: не иметь жены, детей, дома… Я давно по-другому живу. И вы по-другому живете. Зачем лицемерить? Для авторитета? Так мне своего хватает. Вот Петруха закон блюдет – его коронуйте.

Грузины уехали оскорбленные, но Папе было на это плевать. Он жил своей жизнью…

Все изменилось в тот день, когда ему поставили диагноз: рак головного мозга. Он был сильный человек и не боялся смерти. Со смертью Папа сталкивался не один раз. И всегда побеждал. Но в этот раз у него не было никаких шансов – так сказали врачи. Самое обидное заключалось в том, что от самого Папы – от его воли, от его упорства, от умения держать любой удар судьбы – ничего не зависело.

Он приказал врачам молчать о его болезни, и до выстрела в альпинарии никто, кроме Петрухи, ничего не знал. Не знала жена, не знал сын, не знало ближайшее окружение.

Единственный сын Папы – Грант – учился и жил в Штатах. За месяц до самоубийства Виталий Грантович вызвал сына в Россию. Он решал вопрос: кому передать дело?… При ближайшем рассмотрении оказалось, что некому. Разве что сыну.

Папа подолгу беседовал с Грантом, познакомил со своими бригадирами, взял на несколько серьезных встреч с серьезными людьми.

Он пытался понять: потянет ли Грант дело?… И не мог понять. Папа имел огромный опыт, видел людей, что называется, насквозь. Но так и не смог дать верную оценку собственному сыну. Это тревожило его… А потом начались боли. Он еще руководил своей империей, но его время таяло.

Ночью двадцать шестого июля он написал два письма. Короткое – с объяснением причин – в прокуратуру. Длинное – на пяти страницах – Гранту. В письме сыну он рассказал о принципах и методах управления империей… Но тут же предложил сыну самому разобраться, а нужно ли ему это? На нескольких счетах в российских и заграничных банках лежит немалая сумма денег. Этого достаточно для открытия серьезного дела в любой стране мира. Решай сам, Грант. Если не чувствуешь в себе силы для продолжения дела здесь – отступи. Если решишь бороться – иди до конца, крови не бойся.

Грант выбрал кровь. Вряд ли он до конца отдавал себе отчет, на какой путь он ступил. Но решение было принято.

Многие в криминальном мире Питера и даже в ближайшем окружении Папы говорили: Сынок пришел на готовое. Но кусок ему не по зубам… И добавляли, что долго он не продержится. Или не добавляли, но это все равно подразумевалось.

После «Интриги» так говорить перестали. Жестокая и скорая расправа с противниками произвела впечатление.

На самого Гранта она тоже произвела впечатление. Он отдавал себе отчет, что и эта победа – победа покойного отца, который дал ему пару решительных наемников. И даже, как выяснилось, предупредил их, что Сынку в ближайшее время может понадобится помощь в решении проблемы… Формально в распоряжении Сына были полтора десятка боевиков под руководством бывшего офицера милиции с характерным прозвищем Палач. Но в реальности он был совершенно беспомощен: боевики Палача, готовые по приказу Папы начать войну не задумываясь, отнюдь не рвались в бой под знаменами Сынка.

Сын отдавал себе отчет, что победа в «Интриге» – победа Папы. Но вывод для себя сделал: хозяин положения тот, кто действует первым. Жестоко и решительно… Однако!… Однако Лорд остался жив. Те, кто знал Лорда, говорили:

– Подождем. Выпишется Лорд из больницы – поглядим, что будет тогда.

* * *

Ждать пришлось недолго, Чачуа выписали в пятницу, четвертого августа. Встречать Лорда приехала почти вся команда. Две «бээмвухи» и «мерс» въехали прямо на территорию больницы, известной в народе под именем «третьей истребительной». Все три автомобиля остановились на пандусе у главного входа.

Двое встречающих – Нос и Татарин – поднялись в палату. Они принесли с собой бронежилет «Кираса-5», но Лорд от броника категорически отказался. Он всегда держал фасон.

– Надел бы лучше, Лорд, – сказал Татарин. – Клифт на железной подкладке… так-то оно спокойней.

– Спокойней всего на кладбище, – хмуро ответил Чачуа. Его левая, раненая, рука покоилась в перевязи из черного шелкового платка. Лорд вообще любил черный цвет.

– Шорох идет, что Сынок-то добить тебя хочет… надень, Лорд.

– Я сказал – нет, – отрезал Лорд. Покидая больницу, он вручил лечащему врачу шикарный букет роз и конвертик. Пожал руку. Дежурного милиционера он тоже поблагодарил, но руки не подал – западло вору с ментом ручкаться. Бросил: спасибо, служивый… Равиль сунул в ствол автомата менту стольник баксов: выпей со сменщиками за здоровье Гиви Чачуа, сынок. Ошеломленный сержант вытащил свернутую в тугую трубочку купюру из ствола «АКСУ». В переводе на рубли это составляло больше его месячного заработка. Молодой был еще сержантик, неопытный.

В окружении четырех бойцов Лорд спустился в вестибюль. За пыльными стеклами вестибюля было светло, солнечно… и опасно. Смертельно опасно. Молодой Матевосян, не признающий ни воровского закона, ни бандитских понятий, вполне мог приготовить встречу… За решеткой, огораживающей территорию больницы, стояли припаркованные автомобили, микроавтобусы. После событий в «Интриге» Лорд с подозрением относился к «микрикам». Он до сих пор видел широкий боковой проем «тойоты», в котором бились огни на автоматных стволах…

В любой из машин мог сидеть курок. Или два, как в той «тойоте»… Мир за пыльным стеклом был солнечным и опасным. Нос с бронежилетом в руке распахнул дверь. Лорд перешагнул больничный порог. Дойти до «мерса» требовалось не более пяти-шести метров… Резко отъехала в сторону боковая дверь грузовой «ГАЗели» за оградой. Лорд замер… Он понял! Он все понял. Он сделал шаг назад и пожалел, что отказался от бронежилета.

Из «ГАЗели» вылетела пустая пивная бутылка. Дверь захлопнулась. Лорд нервно улыбнулся тонкими бескровными губами.

В кожаном салоне старомодного «мерседеса-230» он закурил папиросу с анашой. Отменная ошская конопля круто обволакивала мозг, снимала напряжение, расслабляла. Мир за тонированными голубоватыми стеклами больше не казался опасным… А Сынка, решил Лорд, я съем. Вобью отвертку в печень и буду смотреть, как подыхает… За беспредел вчетверо платят, Сынок!

До дома доехали за десять минут. Лорд вышел из «мерседеса», улыбнулся, щурясь от яркого солнца… Люська, поди, на стол накрыла…

Это была его последняя улыбка. В кустах акации возле дома Лорда и в подъезде противоположной пятиэтажки уже сидели выборгские «варяги» с новенькими, только со склада, автоматами… Лорд поднял глаза наверх, туда, где приветливо махала рукой Люська… И тут пули пробили грудную клетку, раненую руку, живот. Вспороли борт «мерседеса», прошлись по обоим «БМВ», выкашивая бандитов. Воздух наполнился свистом, грохотом, криком.

Лорд еще улыбался, держался правой рукой за дверь «мерса», но ноги уже подгибались, а солнце заполнило весь мир.

В багажнике одного из «БМВ» лежал бронежилет пятого уровня защиты «Кираса-5». Предназначенный для спецподразделений, он выдерживает выстрел из любого вида стрелкового оружия. Но Лорд всегда держал фасон.

В распахнутом огне третьего этажа кричала, закрывая рот ладонью, сожительница Лорда Людмила.

* * *

У покойного Лорда был брат. Не родной брат, сводный. Но сути дела это не меняло. Марат Гайруллин жил в Тольятти, кормился от ВАЗовского конвейера. О таких, как он, на Сицилии говорят: человек чести. В России: вор законный.

О смерти Лорда Гайруллин, он же Рука, узнал в казино. Рука выигрывал в тот вечер, был легок и весел. Вопреки убеждениям законника, ставил на «красное». И ему везло. Свой сотовый, чтобы не мешал игре, Рука оставил телохранителям. Не любил он, когда мешают… Фортуна баба капризная, враз отвернется. Но худые вести приходят, минуя преграды. Шарик весело катился по колесу рулетки, а через зал к Руке быстро шел Коля Бешеный. Лицо у Бешеного было напряженным. Гайруллин стоял к нему спиной. Но вдруг обернулся, встретился с Колей взглядом. Сразу понял: что-то произошло.

Он сделал шаг навстречу Бешеному. Вслед Руке удивленно посмотрел крупье. Скакал по кругу шарик…

– Позвонили из Питера, – тихо произнес Коля, – около полудня по ихнему времени убили Лорда.

Рука вскинул на него глаза. Глубокие, черные, пронзительные. Бешеный отвел взгляд. Он отлично знал, какие отношения связывают Лорда и Руку. Он все понимал.

– Пойдем, – сказал Рука. Сопровождаемые удивленным взглядом крупье они вышли из зала. Шарик снова лег на «красное».

На следующий день Рука и четверо его людей вылетели в Санкт-Петербург. Святое дело мести должно свершиться.

* * *

В Пулково тольяттинскую команду встретили оставшиеся в живых люди Лорда. Было их трое. Всего трое из полутора десятков человек… Рука был мрачен, все дорогу до гостиницы молчал. Крепких связей в Питере у него не было, рассчитывать он мог только на себя и на своих людей. Даже те трое, которые ходили под братом, а сегодня встретили его, Руку, не могли считаться полностью надежными. Но святое дело мести должно свершиться!

Чтобы попусту не светиться в гостинице, Рука с бойцами поселился на съемной квартире. Вечером он провел серьезную беседу с Плешивым – единственным из подручных Лорда, которого более или менее знал. Разговор был долгим и неприятным для обоих. Рука видел, что идея мести у питерских отклика не находит, что они попросту боятся этого фраерка, у которого даже погоняло фраерское – Сын… Доверять, стало быть, ни Плешивому, ни его корешам нельзя.

А Плешивый, в свою очередь, считал, что тольяттинскието после мокрухи сразу отвалят… что им? Приехали – уехали… обратно свой конвейер доить. А ему здесь оставаться, в Питере. Как дело-то обернется, никогда наперед не знаешь. В общем, ввязываться Плешивому не хотелось. Еще и двух суток не прошло с того момента, как из засады у дома выкосили почти всех. Сам Плешивый сидел в замыкающей машине. Он даже понять ничего не успел, он только увидел, как резко мотнулась голова Пончика и из нее брызнуло… в заднем «БМВ» только он, Плешивый, уцелел. Ввязываться ему не хотелось.

– Ладно, брат, – сказал в завершение разговора Рука, – мы вопрос сами решим. Вы нам только со стволами и транспортом подмогните. И дайте наводочку на кого-нибудь из людей этого вашего Сынка отмороженного. Такого, чтобы не из шестерок, а поближе к Сыну-то был. Понял?

– Понял, – сказал Плешивый с облегчением. – Стволы будут хоть завтра. Есть «калашников», есть пара «тэтэх»… пойдет?

– Мало, – ответил Рука. – Достань еще. Бабок я дам… Но главное – человечек, близкий к Сыну. Есть такой?

– Есть, – кивнул Плешивый. – Ближе некуда, начальником охраны у Сына. Пойдет?

– Пойдет, – ответил Рука.

Глава пятая

МОЯ МАРУСЕЧКА!

ТАНЦУЮТ ВСЕ КРУГОМ…

Хоронили Славку в воскресенье. Нищий НИИ, в котором Славка работал, дал автобус и какие-то деньги… матпомощь или что-то в этом роде. Народу на поминках было много. И все говорили, какой Вячеслав Германович был замечательный человек. Умница. Честный, порядочный, отзывчивый. Бескомпромиссный… Филипка ни хрена не боялся, потому Филипок и хотел его сократить. Еще говорили, какой Славка был талантливый и про какой-то узел, который он спроектировал.

Таранов сидел, слушал, кивал, когда к нему обращались, пил водку и думал: не то… Все, что вы говорите, – не то. Все верно, все правильно, но тот, живой Славка, все-таки был другим.

Таранов боком вылез из-за стола, прошел в кухню. За столом сидела Лида. Курила, стряхивая пепел в тарелку со студнем. Иван закурил, присел на подоконник… больше присесть было не на что – все табуретки унесли в комнату.

– Лида, – сказал Таранов.

– Что, Ваня?

– А что он там делал?

– Я не знаю… Какая теперь разница?

Вдова воткнула сигарету в студень, посмотрела на Ивана снизу вверх. Взгляд был равнодушный, пустой.

– Какая теперь разница, Таран? – повторила она и взяла из пачки новую сигарету. Иван щелкнул зажигалкой, дал прикурить.

– Хочу понять, что он там делал.

– Не знаю я, Таран, не знаю…

– Он что, собирался куда-то ехать? Или встретиться с кем-то?

– Не знаю… С кем ему встречаться? Куда ехать в полночь?

– Вот я и хочу понять.

– А я – нет… Я ничего не хочу, Таран.

– А следователь что говорит?

Лида воткнула вторую сигарету в студень, встала и вышла из кухни. Таранов посмотрел ей вслед, посмотрел на тарелку со студнем, с пеплом и двумя окурками. Дура, подумал он, обыкновенная дура. Ни с кем не попрощавшись, Таранов ушел.

* * *

…И все-таки что Славка делал поздно вечером на железнодорожной платформе станции Ручьи? Собирался ехать куда-то? Навряд ли. Куда ехать в такое время? Зачем? Да и вообще… глупо как-то: ехать на электричке, если у тебя есть автомобиль. Не вяжется.

Значит – остается что? Встреча с кем-то. Но с кем?

Таранов стоял на платформе, курил и думал о том, что же произошло здесь четыре дня назад. Уже стемнело, было прохладно. Ветер раскачивал фонарь, и тени все время меняли свои размеры и форму… Славка, похоже, ждал здесь кого-то. Но кого? Своего убийцу? Или убийство произошло случайно?

Почему здесь, на платформе? Может, убийца приехал на электричке? Откуда? Со стороны Соснова или от Пискаревки?

Таранов посмотрел направо и увидел девушку в длинном белом плаще. Она не спеша шла по платформе… Он снова вернулся к своим мыслям: не связана ли смерть Славки с тем, что Иришка подсела на наркоту? Он ведь собирался предпринять некие шаги в этом направлении…

Под ноги Таранову упала тень. Черная тень девушки в белом. Он поднял глаза – девушка была уже рядом. Лица ее он рассмотреть не мог, потому что фонарь находился у нее за спиной. Цокали металлические набойки. Она сделала еще несколько шагов и остановилась напротив Таранова.

– Закурить не будет? – спросила она, и Иван понял, что нетрезва. Он достал пачку «Кэмэл», протянул. Потом щелкнул зажигалкой, дал огоньку.

– «Кэмэл», – сказала она. В свете зажигалки Таранов увидел молодое и вульгарное лицо. – Богатенький дядя.

Он промолчал и убрал в карман зажигалку. Девица выдохнула дым и сказала:

– Хочешь, отсосу за двести рэ?

– Нет, – сказал он. – Иди отсюда.

– А за сто пятьдесят? – сказала она.

– Я сказал: иди.

– Ну, давай за стоху, если тебя жаба душит.

– Быстро исчезла.

Она пожала плечами, повернулась и пошла. Буркнула что-то матерное. Таранов постоял еще немного и пошел в другую сторону. Зашел в помещение билетных касс и посмотрел расписание электричек в интервале с 23 часов до 0.20. Всего оказалось семь штук: три – в Питер и четыре – за город. Таранов переписал расписание и ушел.

На улице увидел, как девица в белом плаще садится в автомобиль к пожилому дядьке. Длинный, до пят, плащ был расстегнут, под ним – очень короткая юбка… Таранов подумал, что у нее красивые ноги. Хлопнула дверца, и ухоженная «семерка» уехала. Иван сплюнул на асфальт и пошел домой пешком. Жил он рядом. По дороге в магазинчике «24 часа» купил бутылку водки и банку «Доктора Пеппера». Магнитола за спиной продавщицы наяривала старинный шлягер «Моя Марусечка». Таранов бросил водку и жестянку с тоником в сумку, вышел на улицу.

В нескольких метрах от входа двое молотили одного. Из освещенного проема двери неслось:

Моя Марусечка! Моя ты куколка. Моя Марусечка! Моя ты душенька. Кругом все рушится…

Человек, которого били, упал.

…а жить так хочется И так приятно, хорошо мне Танцевать с тобой одной.

Упавшего начали бить ногами. Забьют, к черту, подумал Таранов.

– Отставить! – крикнул он. Один оглянулся, второй продолжал бить ногами тело на земле. Человек пытался закрыть голову.

Моя Марусечка! Танцуют все кругом. Моя Марусечка, танцуем мы с тобой…

Таранов вставил в рот два пальца и свистнул. Теперь на него поглядели оба подонка.

– Отставить, – повторил Таранов. – Убьете же, идиоты.

– А пошел ты на х… – сказал один. Человек на земле попытался встать. Тот, что «послал» Таранова, обернулся назад, к жертве, и сильно ударил ногой в голову. Человек снова упал.

Иван ругнулся и быстро подошел к отморозкам. На него смотрели нетрезвые, злые глаза.

– Ну, тоже хочешь?

– Нет, – сказал он и коротко воткнул два пальца в солнечное сплетение придурку. Тот охнул и согнулся.

– Да я тебя на куски порву, падла! – выкрикнул второй и сунул руку в карман. Таранов молчал, ждал. Из руки урода с металлическим щелчком выпрыгнул короткий обоюдоострый клинок.

Моя Марусечка, танцуем мы с тобой…

– Ну что, обоссался? – спросил урод.

– Нет, – сказал Таранов и сильно ударил его ногой в пах. Звякнуло о бетон железо самодельной выкидухи, раздался вой. Придурок рухнул на колени, согнулся, схватившись руками за свое «хозяйство».

Мгновенно, остро, вспыхнуло желание добить. Может быть, вот такие же шакалы убили Славку… Может быть, эти же самые. Только для того, чтобы отобрать бумажник с тридцатью-сорока рублями. Снять кольцо с пальца… Или просто так – из пьяного куража. Чтобы ощутить свое превосходство над слабым и беззащитным. Потешить свои дебильные амбиции.

Придурок скулил, раскачивался… Таранов присел, схватил его за волосы и рванул голову вверх. В расширившихся зрачках металась боль.

– Кто завалил мужика в среду в Ручьях? – спросил Иван.

– А-а-а-а…

– Ты завалил, – сказал Иван и сильно рванул голову.

– Не-е-е-т.

– А кто? Кто? Быстро, гнида, говори… убью!

– Не-е-зна…

– Он убил? – Таранов кивнул на второго. – Ну, кто? Он?

– Не-е-зна… Нет!

Таранов отпустил волосы, мужик безвольно бухнулся вперед. Что это я? – спросил себя Иван. – Почему – они? В городе ежедневно происходят несколько убийств, десятки драк… почему я подумал, что это именно они убили Славку?

Таранов встал, ощутил спиной чей-то взгляд… он всегда ощущал чужой взгляд… оглянулся. В проеме стоял рослый охранник, из-за его спины выглядывало испуганно-любопытное лицо продавщицы.

– Вызовите «скорую», – сказал Таранов и пошел прочь. «Марусечка» кончилась, вслед ему хрипел Профессор Лебединский.

* * *

Дома Таранов, не разуваясь и не включая света, прошел на кухню, налил полкружки водки. Потом распахнул дверцу холодильника. На пустой средней полке стояла тарелка с мертвой амебой подгоревшей яичницы и сморщенными сосисками.

Иван остолбенел. «Это» он делал на завтрак без малого неделю назад, когда пришел Славка со своей проблемой. Иван стоял и смотрел на дряблую ЕДУ. Пищу. Жратву. Завтрак холостяка. Тот самый завтрак, который он смастрячил, когда Слава был еще жив. На секунду ему показалось, что продукты в ярко освещенном пластиковом гробике холодильника разлагаются, распадаются на глазах. Покрываются трещинами, плесенью… Он, словно отгораживаясь от этого, захлопнул дверцу. Он отлично понимал, что этого не может быть, что – даже пролежав в холодильнике неделю – продукты еще съедобны. И вообще он не был брезглив. Ему доводилось есть то, что нормальный человек есть никогда не будет.

Но вид этой МЕРТВЕЧИНЫ напоминал про Славку. Про то утро с грозой, когда Славка пришел за помощью.

Иван взял со стола кружку с водкой, выпил залпом. За окном зашумел дождь. Тяжелая, плотная августовская листва блестела в свете уличного фонаря, слегка шевелилась и напоминала чешуйчатую шкуру морского чудовища.

Таранов тяжело опустился на стул, вытащил сигареты… А Славка сказал: да, Таран, найдем выход… вернешься – позвони… А потом он вышел из машины и побежал к автобусной остановке, высоко и неуклюже подбрасывая длинные ноги…

Сигарета, которую Иван мял в пальцах, лопнула… Он с недоумением посмотрел на черные крошки табака, потом налил себе еще водки. Открыл банку «Доктора». За окном колыхалась блестящая листва, в холодильнике лежала мертвая яичница. Иван выпил и запил «Доктором», вытащил из пачки новую сигарету.

Что же все-таки Славка делал на платформе станции Ручьи в полночь? Как его убили? И – главное – почему? Мягкий и интеллигентный Вячеслав Германович Мордвинов просто не мог иметь врагов. Во всяком случае, таких врагов, которые решают вопросы кровью… Тогда – что? Случайность? Возможно. Вполне возможно, что так… например, как сегодня у магазина. Но все равно остается вопрос: что делал сорокалетний, солидный, семейный кандидат наук на платформе железнодорожной станции? Тем более, в такое позднее время, почти ночью… И отмахнуться от этого вопроса нельзя. Не получится.

Более того: интуитивно Таранов понимал, что появление Славки на этой чертовой платформе и его смерть связаны между собой… вот только как? И чем, интересно, располагает на сегодняшний день следствие? Кто, кстати, его ведет: территориалы или транспортники?

Нужно будет выяснить у Лиды и встретиться со следаком. Возможно, они что-то уже накопали…

Иван докурил сигарету, встал и распахнул дверь холодильника. Мертвечина никуда не делась. Она все так же лежала на тарелке с золотым ободком. Он взял ЭТО и вместе с тарелкой выбросил в пакет для мусора… как будто это могло что-то изменить.

Потом он сделал глоток воды из горлышка и пошел в ванную. Снял одежду и сел на край ванны с баночкой «Доктора Пеппера» в руке. Пока ванна наполнялась водой, он рассматривал свое отражение в зеркале: угрюмый сорокалетний мужик с невыразительным лицом. Короткая седая стрижка… и два шрама на левой стороне тела: пулевой и осколочный. Пистолетная пуля от «маузера» модели «712» сохранилась и лежала сейчас в коробочке вместе с наградами. Пока Таранов кантовался в лазарете советского научно-исследовательского корабля «Академик Петров», один из членов экипажа – ювелир-любитель – оправил ее в серебро. Так вот – в серебре, на цепочке – остроносую маузеровскую пулю калибром «семь, шестьдесят три» Таранову и подарили перед выпиской. Вот, дескать, СУВЕНИР… носи на память. Он носить не стал, положил в коробочку к наградам.

Ванна наполнилась водой. Он влез и лежал несколько минут с закрытыми глазами. Навалилась страшная усталость – эта последняя неделя перед отпуском выдалась совершенно чумовая: командировка, неожиданная смерть Славки, передача дел Крамнику, организация похорон… Хорошо начинается отпуск. Толково… Э-э-х! Моя Марусечка, танцуют все кругом…

Он встал, включил душ и, постепенно заворачивая кран, довел воду до ледяной. Потом растерся полотенцем и голый прошлепал в кухню. Сделал глоток водки, завинтил крышку на бутылке и убрал ее в холодильник.

Часы на стене показывали, что уже начался понедельник.

Иван лег в постель. Мокрая чешуйчатая шкура монстра за окном шуршала. Чудовище шевелило боками, ворочалось.

Завтра с утра позвоню Лиде и узнаю, кто ведет дело, подумал Таранов. Может, что-то они нарыли.

А потом он уснул. «Ирокез» в ту ночь не прилетел.

* * *

Утром его разбудили воробьи. Ярко светило солнце, в приоткрытую балконную дверь влетал воробьиный гомон. На часах было почти восемь.

– А, бродяги, – привычно сказал Таранов, – кормлю вас, кормлю, а вы в ответ только гадите.

Воробьи привычно выслушали. Они держали головенки несколько набок и смотрели черными блестящими глазами. Таранов принес банку с пшеном, насыпал… потом сидел смотрел, как они клюют. Во рту после выпитого вчера было сухо, хотелось пить. Он надел халат, прошел в кухню и поставил чайник, включил радио. Потом пошел в ванную бриться.

Когда вернулся, зазвонил телефон. Звонила Лида, просила отогнать Славкину «двойку» в гараж… поможешь, Таран?

– Хорошо, – сказал он, – через час буду у тебя.

Лиду он не любил. За жадность, глупость и склонность к истерике. Безусловно, семнадцать лет назад, когда начинался у них со Славкой роман, она была красива. Она и сейчас красива. Уже тогда она была стервой и в подающего надежды Славку вцепилась – будь здоров! И не ошиблась – в тридцать лет Славка стал кандидатом наук, работал по какой-то там очень важной и перспективной теме. В составе группы ученых был приглашен для встречи с Генеральным Секретарем ЦК КПСС товарищем Горбачевым М. С., получил хорошую трехкомнатную квартиру. Это было в самом начале 91-го… И все к черту пошло – под откос. Славкина работа стала на хрен никому не нужна – оборонка! А у России и врагов-то нет, одни друзья со всех сторон. Вон сколько они нам тогда гуманитарной помощи присылали: и «сникерсы», и презервативы, и ношеные портки. Не нужна оборонка, нужна конверсия.

Сбережения у благополучной семьи Мордвиновых были, но инфляция превратила их в пыль. Это было только начало… дальше – больше. Одежонка и обувь имеют свойство изнашиваться, бытовая техника – ломаться, да и машинка становилась все старше. Хорошо – у Славки руки золотые, все может сам: начиная с заплатки на обувь и кончая регулировкой дифференциала в заднем мосту. Но это положения не спасало, семья потихоньку скатывалась к бедности. Некогда весьма приличная Славкина зарплата могла вызвать только смех… или, вернее, слезы.

Вот тогда-то Лида и проявила себя во всем блеске. Ежедневно Славка выслушивал упреки, слушал рассказы, сколько зарабатывает муж Верки, а сколько хахаль Элки… не то что некоторые кандидаты! Привыкшая жить по относительно высоким стандартам, Лидия Викторовна очень болезненно переносила нынешнее свое положение. Она упорно не понимала, что мягкий, интеллигентный Славка никогда не сможет спекулировать. А другого способа заработать в то время просто не существовало. Славка Таранову не жаловался – не тот человек, но шила-то в мешке не утаишь, все равно что-то прорывалось.

А Лида пилила, пилила, пилила… В какой-то момент Мордвинову «повезло» – его пригласили работать в частную фирмочку, занимавшуюся ремонтом западной бэушной бытовой техники: швейных и стиральных машин, прочей дребедени. Весь этот хлам закупался по бросовой цене в Швеции и Финляндии, здесь «доводился до ума» и шел в продажу у нас уже по совсем другой цене. Славка пахал в фирмочке по вечерам и в выходные. Домой каждый день приходил около полуночи. Но – зарабатывал. Платили в полуподпольной фирмочке еженедельно, неплохо и, самое главное, в валюте. Лида доллары и марки складывала в коробочку, копила на что-то. Славка похудел, с лица спал, но как-то повеселел даже. А потом, когда Лида подкопила, она… вложила все деньги в «МММ». Может, и не в «МММ», а в нечто подобное. Сути дела это не меняет, результат тот же.

А тут и фирмочка, где Славка калымил, лопнула. Когда стало очевидно, что «МММ» – нет проблем», Лида закатила грандиозный скандал и во всем обвинила Славку. Потому что он не мужик, слизняк и тряпка… В тот день Таран и Морда капитально напились в славкином гараже.

Так все и продолжалось. Славка работал в своем полупомершем НИИ, по вечерам бомбил на машине. Опыт, знания и талант инженера никому не были нужны. Он возил по вечерам пьянь, «бизнесменов», обкурившихся сопляков, проституток, торгашей с рынков. «Заряжать» пассажиров он не умел, а они точно чувствовали, что извозчик из интеллиге-еентов… платили по минимуму. Или не платили вовсе.

Так все и продолжалось. До вечера на платформе станции Ручьи…

…Таранов нажал спелую рябинину звонка, за черной дерматиновой дверью раздался гонг: данн-дон-н-н. Дверь открыла Лида. Без косметики, в неопрятном халате, в шлепанцах с розовыми помпонами.

– Доброе утро, – сказал он.

– Привет. Проходи, не разувайся, я не прибиралась еще.

Он вошел, закрыл за собой дверь.

– Кофейку? – спросила Лида.

– Спасибо, – сказал он и прошел в кухню. Но там присесть было негде – и на столе, и на табуретке, и в мойке стояли груды немытой посуды. Из тарелки со студнем торчали несколько окурков.

– Ты в комнату пройди, – сказала Лида. – Я сейчас.

Он встал и прошел в комнату. Здесь тоже был бардак. Таранов присел у торца стола, поставил локти на скатерть, покрытую пятнами, крошками. Вчера в доме прошли поминки, но почему-то казалось – разгул. И только занавешенное темной тканью зеркало и одиноко стоящая стопка с водкой да куском черного хлеба сверху говорила о другом. На спинке стула висел розовый бюстгальтер… Этот ПРЕДМЕТ был неуместен здесь, рядом с поминальной стопкой и черным хлебом. Почему-то стало очень обидно за Славку, противно.

Вошла Лида, внесла две чашки с дымящимся кофе, села напротив.

– Ты, Таран, сколько сахара кладешь? – спросила она.

– Все равно, – ответил он, пожимая плечами.

– Я тебе как себе положила – три ложки.

– Спасибо.

Некоторое время они молчали, только позвякивала ложечка в кружке у Лиды.

– Выпить хочешь, Таран?

– Я же за рулем, Лида.

– Ах, да… а я выпью. Не возражаешь?

Он ничего не сказал. Вдова Славки Мордвинова достала с полу почти пустую бутылку водки, поискала глазами, во что налить, и не нашла. Тогда она взяла СЛАВКИНУ стопку. Сняла хлеб и долила ее доверху. Вчера – Таранов точно это помнил – стопка была полной. Видимо, часть водки впитал за ночь хлеб… Лида выпила, сморщилась. Красивое лицо нестарой еще женщины стало похожим на оскалившуюся крысиную морду. Таранов отвел глаза. То, что она сделала сейчас, покоробило его.

…Неужели она не понимает, что сейчас сделала?

Лида отщипнула кусочек СЛАВКИНОГО хлеба и бросила его в рот… Неужели она не понимает?

– В общем, надо машину в гараж отогнать, Ваня. Из Ручьев-то я ее сама пригнала… А в гараж через полгорода ехать боюсь.

– Сделаем. Что за вопрос? Давай ключи от машины, от гаража и документы. Машина ведь на тебе?

– Мне с тобой нужно прокатиться?

– Не нужно. Ты лучше отдохни, Лида… Только черкани мне доверенность от руки… теперь это просто, без лишних формальностей.

Лида быстро написала доверенность, потом спросила:

– А потом поможешь продать ее? Теперь нам машина без надобности, а деньги нужны… поможешь?

– Помогу… Кстати, о деньгах… Вот триста долларов, я Славке был должен, – Таранов вытащил из бумажника и положил на скатерть три стодолларовых купюры.

– Должен? – удивленно спросила она. – А за что?

– Он моей «Ниве» обслуживание провел. Я автосервисам не доверяю, попросил Славу. У него же руки золотые.

Это была неправда, и Лида понимала, что это неправда. Должна, во всяком случае, понимать. Но она сделала вид, что верит, и деньги взяла. Кивнула головой и взяла. Ну и слава Богу! Если бы она стала мямлить: да нет… да я и не знаю… неудобно как-то… Если бы она стала мямлить, то получилось бы еще противнее. Хорошо, что не стала…

– Лида, – спросил он, – а кто ведет дело?

– Какое? – задала она совершенно идиотский вопрос. Таранов посмотрел ей в глаза и сказал:

– Дело об убийстве.

– А-а, это следователь из прокуратуры.

– А фамилия? Телефон? Есть у тебя его данные?

– Да-да, есть… Это все есть, сейчас найду.

Лида встала, вышла и через минуту принесла листок бумаги. Мятый, с запахом духов. На листке был номер телефона и ФИО: Борисов Иван Владимирович. Таранов сунул листок в карман. Лида снова налила себе водки.

– Не пей, Лида… вином не зальешь.

– Боишься, что я сопьюсь? – спросила она и опрокинула водку в рот. На этот раз не поморщилась.

– Нет… но…

– Херня, Таран. Не бери в голову.

Конечно, подумал он. Конечно, херня… не бери в голову. Три к носу, и все пройдет. Перемелется – мука будет. А Славка лежит на Южном. Умный, добрый и порядочный Морда лежит в земле. Те суки, которые его убили, живы и здоровы… Э, нет, ребята, так не пойдет! Так не пойдет, ребята! Меня учили по-другому.

– Когда отгонишь машину?

– Да прямо сейчас и отгоню… А где Рыжик?

– Спит еще…

– Ладно. Я потом вернусь, и поговорим. Вы дома будете?

– Ага… дома. Куда нам идти?

Она даже не спросила: о чем? О чем, Таран, ты хочешь поговорить? Она сказала: ага… дома.

На скатерти стояла пустая Славкина стопка, лежали три стодолларовых купюры… Херня, не бери в голову… Ага.

Глава шестая

СМЕРТЬ ДО ПРИБЫТИЯ

Гараж у Мордвинова был не за «полгорода», но все равно далековато. Таранов у Славки в гараже нередко бывал, делал кой-какой мелкий ремонт, но чаще они там просто выпивали понемногу. В гараже было уютно, Славка все обшил вагонкой, прошелся морилкой… Игрушечка получилась, а не гараж. И было здорово сидеть у аккуратного верстака под керосиновой лампой и выпивать понемногу под разговор «за жизнь»: о машинах, о рыбалке, об отечественном бардаке.

«Двойка» стояла у подъезда. Машина старенькая – четырнадцать лет уже – но ухоженная, крепкая, надежная. Славка машину любил, душу в нее вкладывал… Иван проверил уровень масла, тормозухи. Все в норме. Движок пустился сразу, легко. Указатель топлива показывал почти полный бак. Следовательно, в распоряжении Вячеслава Германовича Мордвинова был исправный и заправленный автомобиль. И если бы он собирался куда-то поехать, то поехал бы на машине, а не на электричке… так что же он делал на железнодорожной станции?… Я узнаю. Я обязательно это узнаю.

Таранов без проблем миновал пост ГАИ на путепроводе в конце проспекта Культуры, без особых проблем договорился со сторожами в КАС-28 и подъехал к гаражу. Открыл два замка и вошел внутрь. Включать электричество не стал, зажег старую «летучую мышь» над верстаком. Посидел на самодельной табуретке, выкурил сигарету. Неожиданно услышал какой-то шорох в дальнем углу верстака, оглянулся… Там стояла странная конструкция из двух поставленных «вверх ногами» пластиковых двухлитровых бутылей. В одной налита вода, в другой – песок. Песок тихонько высыпался из горлышка бутылки. Между емкостями располагались какие-то тяги, рычаги, веревочки. Внезапно подпружиненная заслонка в нижней части бутылки с песком щелкнула, захлопнулась, и песок перестал течь. Одновременно под горлышко другой бутылки взмыла с подставки пустая жестянка, и в нее стала капать вода.

Кормушка, сообразил Таранов, автоматическая кормушка для птиц. Он вспомнил, как сидел на этом же табурете, пил пиво и говорил Славке, что – вот беда! – как уезжаю куда в командировку, так мои пернатые некормленные остаются.

– Вот проблема! – сказал Морда. – Нужно их из автоматической кормушки потчевать. Так, чтобы раз в сутки насыпала им положенную порцию.

– Где же такую взять? – спросил Таранов.

– Вот проблема! Сконструировать, Таран. Ты же все-таки с инженером-механиком говоришь, а не с пэтэушником.

Потом Таранов про этот разговор забыл, а Славка нет. Теперь Славка лежит в земле, а те, кто его убил… Э, нет, ребята, так не пойдет!

…Иван загнал «двойку» в гараж, включил электрическое освещение, запер изнутри ворота. Нашел в бардачке фонарик и начал осматривать салон… Надеялся ли он что-нибудь найти? Скорее, нет… Но все же осмотрел салон «от и до». Ничего, разумеется, не нашел.

Он сидел на заднем сиденье, слушал, как капает, отмеривая секунды, вода из медицинской капельницы в кормушке и думал, что – глупо… Что ты рассчитывал здесь найти? Фотографию или адрес убийцы? А? Или записку: «В случае моей гибели прошу получить на Главпочтамте письмо до востребования…» Ерунда все это. Голливудские штучки. Так бывает в кино, а в жизни – извините.

Таранов захотел курить, сунул руку в карман, но сигарет там не было – он оставил их на верстаке… Тогда он взял Славкины – мятую и почти пустую пачку «Невских». Курево откровенно дрянное, зато дешевое. Он вытряхнул сигарету, вставил ее в рот и уже собрался бросить пачку на место, в пластиковый поддончик на коробке передач… Он уже собрался бросить эту мятую пачку, но вдруг увидел надпись на ней. Короткую, кривую, сделанную наспех. Он включил фонарик и прочитал: «ст. Ручьи 23.30. Викт. Пал.». Вот так! Значит, в среду, в 23.30 Славка ждал на платформе некоего человека, которого зовут Виктор Павлович. Фамилии у этого Палыча нет, а имяотчество слишком распространенное, чтобы по этим данным вычислить человека в Санкт-Петербурге… Но ничего, ничего. Ничего, мы еще встретимся, Викт. Пал.

Я все сделаю для того, чтобы мы встретились. Ты ведь все равно где-то рядом. Мы встретимся, и я узнаю, что произошло на ст. Ручьи вечером 2 августа.

* * *

Следователь прокуратуры оказался на месте и согласился побеседовать. Он был примерно одних с Тарановым лет, с серым лицом и большими залысинами. Почему-то Иван подумал, что следак мучается язвой или чем-то похожим, хроническим и паскудным. Обычно с такими людьми довольно трудно находить общий язык. Часто они бывают раздражительны и обижены на всех, кто здоров.

Таранову, однако, повезло, следак был в хорошем расположении духа.

– Ну, что вас интересует, Иван Сергеевич? – спросил он, снимая очки. На Таранова смотрели бесцветные глаза в красноватой сеточке. То ли от недосыпа, то ли от злоупотребления спиртным.

– Видите ли, Слава был моим другом. Со школы еще, с третьего класса… Хотелось бы узнать, что и как произошло.

– Ну что вам сказать? Случай по нынешним временам заурядный. Убийство. Убийство с целью ограбления, – сказал следак и надел очки. Похоже, подумал Иван, у него привычка «жонглировать» очками во время разговора.

– А… Как его? Как его убили?

– Ножом в сердце. Вернее, предметом типа кортика или стилета. Умер он практически сразу, если это может как-то вас утешить. Не мучился… так, по крайней мере, считает эксперт. Один удар – и все.

– В какое время это произошло? – спросил Иван.

Следак посмотрел на него и снял очки.

– Зачем вам это? – спросил он.

– А что, Иван Владимирович, это является тайной следствия?

– Да нет, какая тайна? Это произошло приблизительно в 23.30. Обнаружили его в 23.50. Он был уже мертв.

– А кто обнаружил?

– Пассажиры. В это время электричка подошла… пассажиры и обнаружили, – сказал следак и надел очки. – Сообщили в милицию.

– Понятно, – медленно произнес Таранов. – А вот скажите, пожалуйста, у вас есть… я хотел спросить…

– Есть, – весело ответил Борисов. – Есть и уже в камере.

– Кто в камере?

– Убийцы. Убийцы гражданина Мордвинова, Иван Сергеевич.

– Вот как? – сказал Таранов. Он понял теперь причину хорошего настроения следака.

– Вот так, Иван Сергеич. Работаем, – веско сказал Борисов и снял очки. Линзы блеснули, отбросили солнечные зайчики.

– И кто же они? Это не секрет?

– Шпана. Одному семнадцать, второму шестнадцать лет. Оба имеют по судимости, употребляют наркотики. Из неблагополучных семей.

После этих слов Таранов посмотрел на следака с некоторым недоумением. Борисов надел очки.

– А что вас удивляет? – спросил он. – Самая обычная ситуация.

– Они сознались?

– Пока нет… Их задержали только сегодня утром при попытке сбыть обручальное кольцо. У вашего друга сняли с пальца кольцо. А в тот вечер их видели на платформе. У одного, кстати, синяк под глазом.

– Вместе со Славкой? Видели их вместе со Славкой?

– Нет, но примерно в это время. Так что сознаются. Куда они денутся? Поначалу все одно поют: не знаю ничего, не виноват, не я.

– Другие версии вы рассматривали?

Следак снял очки, посмотрел на Таранова внимательно.

– Да, мы рассматривали и другие версии… Вас что-то смущает?

– Смущает, Иван Владимирович. Сильно смущает.

– Что же? – голос следователя звучал уже не так благожелательно.

– Я думаю: трудно предположить от малолетних сопляков такого умелого обращения с ножом. Один – всего один! – удар. И прямо в сердце. Это не так просто, как кажется на первый взгляд.

– Ну, знаете… Я на следствии без малого двадцать лет. Позвольте уж мне самому делать выводы и решать, что вызывает сомнения, а что нет. А сейчас, извините, но – дела, работа.

Таранов посмотрел на следователя равнодушным и невыразительным взглядом. В кармане его куртки лежала смятая пачка «Невских» с неровными буквами, написанными Славкой Мордвиновым. Возможно, за несколько часов до смерти.

– Спасибо… Извините, что отнял ваше время.

– Всего доброго, – ответил Борисов, надевая очки. На Таранова он не смотрел.

* * *

Таранов вышел из транспортной прокуратуры, перешел улицу Комсомола и сел в «Ниву». Короткий разговор со следаком оставил двойственное и крайне неприятное впечатление. Таранов ни на секунду не мог заставить себя поверить в версию Борисова. Он помнил, как сам учился работать с ножом… Не такое уж это легкое дело. Даже если оставить вопрос о психологической подоплеке удара ножом… черт их, этих малолетних наркоманов с судимостями, знает, – может, они совсем отмороженные! – даже если оставить этот нюанс за скобками, то все равно: убить человека ножом с одного удара не так-то и легко. Тем более – в сердце. Удар должен быть не только точным, но и сильным. Дилетант явно не сумеет. Да и пытаться не будет – дилетанты чаще всего пытаются ударить в живот – это проще. Неужели следак с большим опытом работы этого не знает? Знает. Обязан знать. Но ему так удобнее: есть два наркомана с судимостями, которых видели на платформе… и кольцо. Кольцо – это, конечно, аргумент… если оно действительно принадлежало Славке.

Таранов сидел в машине, мял пальцами сигарету и думал. Он думал: а что было бы, если бы он показал следаку запись на пачке? Запись железно доказывала, что у Славки была назначена встреча с этим неизвестным «Викт. Пал.». И вполне возможно, что «Викт. Пал.» как-то причастен к одному-единственному удару ножом в сердце.

Что было бы, спросил себя Таранов, если бы я показал пачку из-под «Невских» следаку? И сам себе ответил: ничего. У следствия уже есть подозреваемые. Они задержаны, и незачем придумывать ерунду. Ранее судимый наркоман – самый подходящий клиент… В СИЗО на них нажмут, и они сломаются. Вероятнее всего, одного пустят свидетелем. На таких условиях он легко даст показания на своего кореша…

Нет, никакой другой подозреваемый следователю Борисову не нужен. У него уже есть убийца. Но мне этот «Викт. Пал.» необходим позарез.

Таранов прикурил, завел движок и поехал к Славке домой.

* * *

На звонок долго не открывали… странно. Днем, после возвращения Ивана из гаража, договорились, что он заедет. Поговорить с Рыжиком насчет поездки на озеро. Он хотел сразу решить тот вопрос, но Лида сказала: спит еще, не надо ее будить, Таран. Ей и так досталось… Лида была нетрезва, и он спросил: «Ты что, выпила?» – «Что, боишься, что сопьюсь?» – «Нет», – ответил он, хотя думал по-другому. Выпить Лидия Викторовна любила.

Иван позвонил еще раз, потом еще. Потом он пожал плечами и повернулся, чтобы уйти. Но в этот момент раздался звук отпираемого замка. Дверь открылась. На пороге стояла Рыжик. Тоненькая, в черных джинсах и черной же футболке. Когда Иван увидел ее, он на мгновение ощутил тревогу. Словно сердце упало куда-то вниз. Он не мог себе объяснить, откуда взялось это чувство…

– Здравствуй, Рыжик… я вот звоню, звоню… Думал, вас нет.

– Здравствуй, дядя Ваня, заходи. Мама прилегла, а я музыку слушала.

Таранов вошел, разулся, снова наткнулся взглядом на Славкины тапки… Через мой труп, говорил, посмеиваясь, Славка, только через мой труп… Вот оно, Слава, как повернулось-то.

– Проходи в мою комнату, дядя Ваня.

Он сделал несколько шагов к правой двери. Дверь в большую комнату была приоткрыта, оттуда доносился храп. Он мельком взглянул: на неубранном столе стояли две чашки. Из одной пять часов назад он пил кофе. Стояла стопка и две бутылки. Одна пустая, другая полупустая. Лида спала на диване, похрапывала. Задравшийся халат открывал полные загорелые ляжки. Он быстро отвел взгляд.

Комната Ирины была небольшой, метров двенадцать-тринадцать. Здесь стоял диван, обычный двустворчатый шкаф, кресло и письменный стол с самодельным вращающимся стулом на колесиках. Славка сделал его сам, когда такие только-только начали входить в моду. На столе стоял простенький двухкассетный «Филипс», на стенах висели колонки, книжные полки и несколько цветных постеров. Все, кроме постеров, было ему знакомо: и куклы, и корешки книг, и старый глобус на подоконнике… И висящая высоко, у потолка, фигурка парашютиста под белым куполом. Эту фигурку он сам Рыжику и подарил. Он посмотрел на постеры. Они были яркими и – одновременно – мрачными. На фоне крепостных развалин в окружении факелов, цепей, крестов стояли какие-то странные длинноволосые люди… Почти все в черном. В коже, в заклепках, цепях и шипах… с мечами… с кинжалами. Некоторые загримированы под вампиров или мертвецов.

Все надписи на постерах были на английском или на неизвестном Ивану языке. Он предположил, что это шведский или, скорее, норвежский… Веяло могилой, оккультизмом дурного пошиба и еще чем-то. Он не стал задумываться – чем именно.

– Что это? – спросил он, кивая головой на постеры.

– А-а… это группы. Ты их не знаешь.

– Тебе нравится?

– Да.

– Хеви-металл? Рок?

– Нет, ну что ты… Это совсем другое направление, совсем другая эстетика и философия.

– MURDER[1], – прочитал он одно из названий. – Что же это за философия, Рыжик?

– О чем ты хотел поговорить, дядя Ваня? – спросила Ирина, игнорируя вопрос. Голос звучал более низко, чем обычно, и Рыжик выглядела возбужденной. Внезапно Таранов подумал, что Ирина – тоненькая, в черном, с яркой рыжей шевелюрой – похожа на факел. На догорающий факел… Вот откуда пришла тревога.

– Видишь ли, Рыжик, – начал он. Он уже продумал весь разговор загодя. Но считал, что в нем примет участие Лида… сейчас Лида храпела за стеной. – Видишь ли, Рыжик…

– Вижу, – сказала она. – Ты пришел меня спасать.

– Ну зачем так? Славка… отец… приходил ко мне, рассказал о твоей проблеме, Рыжик.

– Как это мило, – сказала она и хихикнула. Таранов осекся. Он посмотрел Ирине в глаза и понял, что она не в себе.

– Рыжик, ты что, укололась?

– Нет, сняла кумар на ноздрю.

– Как? – спросил он. Она снова хихикнула и сказала:

– Ты знаешь, что такое похмелье, дядя Ваня? – Таранов кивнул. – Так вот, кумар – это самое крутое похмелье, умноженное на сто. Или на тысячу. Впрочем, все не так, и объяснить я тебе не смогу. Это нельзя объяснить. Если сам не испытаешь, то никогда не поймешь. И тяга к этому сраному порошку в тебе сидит страшная, непреодолимая.

– Ты же переломалась, Рыжик. Я знаю, мне отец рассказывал. Зачем же ты опять?

– Я же говорю: ты не поймешь. Ты просто не знаешь этой тоски.

– Погоди! – Иван поднял руку. – Погоди. Меня учили не так. Ежели есть проблема, то она формулируется. А потом определяются пути ее решения. Суть проблемы нам с тобой ясна: ты больна, Рыжик. Значит, будем лечиться. Так?

– Бред все это, дядь Вань… где ты видел вылечившегося нарка? – спросила Ирина серьезно. С плакатов вокруг смотрели морды мертвецов. Скалились.

– Но ведь лечат!

– Брось. Одного из ста, может, и вылечат. За бешеные бабки.

– А мы и говорим сейчас про одного-единственного человека – про тебя, Рыжик. А бабки пусть тебя не волнуют. Бабки найдем.

– О, да ты богатенький папик, – сказала она с какой-то знакомой интонацией. Он попытался понять… и его обожгло воспоминание. С той же интонацией и почти те же слова произнесла молодая проститутка на платформе в Ручьях. Он подумал: а что, если и Рыжик?

…Нет! Нет, этого не может быть. Она же почти ребенок.

Он быстро задавил эмоции и сказал:

– Ладно. Скажи мне просто: ты хочешь бросить?

– А кто же не хочет?

– Наверняка есть какие-то центры, где лечат наркоманию… Я узнаю.

– Чего узнавать? Их полно сейчас. «Детокс», клиника Бехтерева.

– Бехтерев – фирма с мировым именем, – кивнул Иван. – Я позвоню, справлюсь…

– Чтоб к ним попасть, – равнодушно сказала Ирина, – нужно сначала три недели не торчать, дать организму очиститься.

– Так в чем вопрос? Завтра же едем ко мне на Городно. Я же в отпуске, Рыжик. Ты же помнишь, как там здорово? Озеро, лес, тишина. Ты помнишь, как мы щуку поймали с тобой?

А она вдруг заплакала. Она бросилась на диван и заплакала. Вампиры на плакатах скалились. Ивану казалось, что они радуются и готовятся сожрать очередную жертву. И уже наполовину сожрали. Они обступили похожую на догорающий факел девочку со всех сторон и гримасничают… Нет, ребята, так не пойдет. Так не пойдет, ребята.

Рыжик перестала плакать так же внезапно, как начала.

– Правда? – спросила она. – Правда, мы поедем на Городно?

– Конечно, Рыжик. Завтра же и поедем.

– И мы там будем три недели?

– У меня отпуск месячный. Сейчас он только начинается.

– Там я смогу справиться, дядь Вань. Я знаю одну девчонку, она скинулась. Она в Бехтерева поставила химзащиту и уже почти полгода не торчит. А потом можно продлевать.

– А мы чем хуже той девчонки? – спросил Иван.

– Мы не хуже… Слушай, а Лешку мы можем взять?

– Лешку? А, это тот парень, который тебя втянул…

– Нет, – ответила она тихо, – это я его втянула.

– Как? – переспросил Иван.

– Так… так вышло. Он хотел мне помочь… да только сам подсел.

– Вот оно что… Давай возьмем Лешку, если он, конечно, сам захочет, – сказал Иван. – Места всем хватит, а вам веселее будет.

– Он захочет, конечно, он захочет.

– А как его родители на это посмотрят? – осторожно спросил он.

– А никак… они синяки оба. Если Лешка сдохнет, они и не заметят. Им главное – нажраться.

– Ладно, все равно я должен с ними поговорить. Телефон-то у них есть?

– Есть, конечно. Записывай.

– Я запомню, – ответил Таранов с улыбкой. Мертвецы на стенках уже не казались такими зловещими. Он мысленно повторил семь цифр номера и решил, что позвонит вечером.

– Ладушки, Рыжик… Собирай вещи, а завтра в семь утра я за тобой заеду. Уже через пять часов будем на месте.

– Я сейчас Лешке позвоню, – сказала она.

– Позвони, – ответил майор Таранов и подмигнул парашютисту под потолком: Порядок, братан? – Порядок, Таран, ответил парашютист, видали мы всех этих вампиров! И делали их, как хотели.

– Позвони, – сказал Таранов, – а теперь я, Ириша, пойду… Нужно кое-что закупить и машинке небольшую профилактику сделать. А в семь утра я под окном. Лады?

– Лады, дядь Вань. В семь утра.

Таранов не знал, что вернется в квартиру Мордвиновых гораздо раньше.

* * *

Он сделал все дела, что наметил, загрузил вещи в «Ниву». Осталось только бросить утром в багажник пакеты с мясом и сосисками. Вечером он несколько раз набирал номер Лешки… никто к телефону так и не подошел. Ну ладно…

Чтобы нормально выспаться, ему нужно было выпить двести граммов водки, но с утра предстояло садиться за руль, и он не стал пить.

Снилось, как всегда, одно и то же: «Ирокез» UH-1 с желтыми глазами фар в подбрюшье, и очереди, вспарывающие песок совсем рядом, то слева, то справа, то впереди… Он метался, как заяц, бежал и понимал, что от вертушки не убежишь и жив он до сих пор только потому, что с ним просто играют, что стрелку и пилоту хочется поразвлечься. Били в спину прожектора, его собственная непроглядно-черная тень – длинная, когда «Ирокез» его немного отпускал, и совсем короткая, когда нагонял, зависая, – бежала впереди. Поблескивала справа черная вода речки, вертолетные лопасти рубили влажный горячий воздух, пот заливал глаза, а легким не хватало воздуха… Грохотал сверху шестиствольный «вулкан».

Проснулся он от собственного крика. Так было каждую ночь, если он не мог принять «профилактической» дозы. Голый, покрытый потом, Таранов сел на диване. За окном шел ливень. Вода падала плотным вертикальным потоком. Часы показывали 03.46. Таранов закурил. Он знал, что после перекура сможет спокойно доспать до звонка будильника. Он встал, подошел к распахнутой двери балкона. Бесшумно опрокинулась чашка кормушки, прыгнула, покачиваясь, вверх. Бутылка с зерном отмерила порцию пшена… Странно, подумал Иван, Славка говорил: раз в сутки. А прошло всего часов десять.

Потом он услышал стук дождевых капель о дно чашки и понял, что виноват дождь. Стало весело.

Когда он собрался лечь, зазвонил телефон.

Истеричный Лидкин голос закричал, что Ирина умирает.

– Ты слышишь, Таран? Она умирает! Она сейчас умрет.

– Не ори, – сказал он грубо, – вызывай «скорую», дура.

– Я… я уже. Она сейчас умрет, Таран. Приезжай скорее.

* * *

Он гнал машину, и фонтаны воды взлетали, обрушивались на лобовое стекло вместе с дождем. «Дворники» едва успевали отгребать воду. Пустой город стремительно набегал, расступался и оставался позади. И снова набегал.

Когда он подлетел к подъезду, там уже стояла «скорая», чистенькая и нарядная. В кабине горел свет, и видно было немолодого водилу с книжкой в руке. Иван выскочил под несколько ослабевший ливень и вбежал в подъезд. Бегом поднялся на этаж. Дверь оказалась не заперта, и он вошел в прихожую.

Из Рыжиковой комнаты выглянула женщина в белом халате. Иван подошел поближе. Рыжик неподвижно лежала на диване, у стола сидел молодой мужчина. Он тоже был в белом халате и что-то писал. Лида стояла у окна. Плечи крупно вздрагивали. Скалились мертвецы на стенах. Он вновь посмотрел на Рыжика… и понял.

– Что? – спросил он у женщины в белом. – Что?

– Поздно, – сказала она безразлично. – Смерть до прибытия. Передозировка.

Иван опустился на корточки возле двери, прислонился к косяку и прикрыл веки.

– Вы отец? – спросила медсестра.

Он ничего не ответил. Он сидел и молчал. Сверху скалились вампиры.

Глава седьмая

ВИЗИТ К ЛЮДОЕДУ

Из квартиры Мордвиновых Иван вышел в половине седьмого. Было очень свежо, чисто и прохладно, в водостоках журчала вода, блестели листья деревьев. Ничего этого он не замечал. В квартире на третьем этаже лежала девочка, похожая на сгоревший факел. Тихо, занудно выла нетрезвая женщина. Оставлять ее одну не следовало, но сил слушать этот однообразный вой тоже не было никаких… «Мамуля, бабуля, дядя Ваня и Лешка, простите меня за все. И ты, папа, прости. Я перед всеми вами виновата. Я ухожу. Ирина»… «Дядя Ваня, если ты сможешь, помоги Лешке. Он совсем один. Рыжик».

Таранов сел в «Ниву»… «У них это называется „золотой приход“, – сказал врач. – В милицию мы сообщим». Солнце било в лицо, застилало все желтым. Над лужами поднимался еле заметный парок. Под потолком комнаты с мертвецами на стенах висел одинокий парашютист. Его расстреляли еще в воздухе.

Таранов закрыл глаза, но от этого ничего не изменилось. Залитый утренним солнцем мир был все так же страшен. Он никуда не делся. Чирикали воробьи. Да что же это такое? «У них это называется „золотой приход“«.

Э-э, нет, ребята, так не пойдет. Иван Таранов открыл глаза. Он уже знал, что будет делать.

Чирикали воробьи, дробилось в лужах солнце, по улице шел высокий парень в черных джинсах и черной рубашке. За спиной нес рюкзак. Таранов закурил, вылез из машины и прислонился к покрытому каплями крылу. Теперь он точно знал, что нужно делать. Когда парень поравнялся с «Нивой», Таранов выпустил струйку дыма и сказал:

– Алексей, иди-ка сюда. Разговор есть.

* * *

На площадке было шесть квартир. Нужная им сто седьмая находилась рядом с лестницей, и это облегчало задачу – можно было спрятаться за стеной, метрах в полутора от двери. Как только Витек откроет Лешке дверь, Таранов выскочит и свалит его. В том, что это получится, он нисколько не сомневался. Он побывал в подъезде утром, сразу после разговора с Лешкой. Осмотрел все и даже провел тренировочную атаку… Все выходило в цвет, правой ногой он нормально достанет Витька хоть в пах, хоть в голову… Лучше, пожалуй, в пах… или в живот. После удара в голову долго ждать, пока он очухается. Тут главное, чтобы Лешка в последний момент не подвел…

Таранов покосился направо. Алексей Малков сидел рядом, бледный, мрачный. Он выглядел старше своих семнадцати, но был тощ и нескладен. Волосы доставали до плеч.

– Волнуешься, Леша? – спросил Таранов.

– Чего волноваться? – вопросом ответил Лешка.

– Это точно. Как только он откроет дверь, ты, главное, сделай шаг назад-вправо – и все. Остальное – моя забота. А ты уходи и жди меня в машине. Все понял?

– Понял… вы его убьете?

«Нет, я объясню ему, что торговать наркотиками нехорошо. Я скажу ему: ни-и-зя… Он осознает, заплачет и раскается. И больше никогда не будет».

– Ты можешь не ходить, Леша, – сказал Таранов. – Я ведь все понимаю.

– Я пойду. Не хочу, чтобы этот гад жил.

Таранов промолчал. Он понимал, что втравил парня в совершенно омерзительное дело. Утешало только то, что Лешка ничего не увидит. Позвонит в дверь, дождется, пока барыга откроет, и сразу уйдет. Хотя… разве это что-то меняет?

…Таранов вспомнил их утренний разговор.

– Алексей, иди-ка сюда. Разговор есть.

Длинный, нескладный парень с волосами до плеч прищурился, потом настороженно подошел.

– Я Иван, – протянул Таранов руку и улыбнулся. Никто не знает, какой ценой далась ему эта улыбка. – Ирина тебе наверняка обо мне говорила.

Лешка неуверенно протянул ладонь. Рукопожатие его было слабым. Он не сказал ни «здравствуйте», ни «очень приятно». Он выглядел растерянным.

– Садись в машину, поговорим.

– А… где Ира?

– Вот об этом и поговорим, – сказал Иван как можно веселее. Он боялся, что не сдержится и заорет: «золотой приход»! Ты понял? Ирина ловит «золотой приход»!

– Куда мы едем? – спросил Лешка, когда Таранов тронул машину.

– Тут рядом… надо кое-что из жратвы купить.

Они действительно остановились метров через двести. Таранов коротко и очень жестко рассказал правду. Сначала Лешка впал в оцепенение. Потом заплакал. Таранов сидел, курил и ждал, пока он успокоится… Ждать пришлось долго. Но спешить было уже некуда. Дробилось в лужах солнце, по улице спешили на работу люди, и никому не было дела до мужчины и юноши в зеленой «Ниве». Никому не было дела до мертвой девочки с рыжей шевелюрой… И до убитого шесть дней назад Славки тоже никому дела нет.

А потом Лешка плакать перестал, и Таранов начал его расспрашивать. Это было тяжело. Мучительно тяжело. Несколько раз Лешка замыкался в себе, несколько раз порывался уйти.

– Вот что, брат, – жестко сказал Таранов наконец, – ты можешь уйти. Твое право, держать не буду. Но мне нужен Витек. Я должен до него добраться. И я думал, что ты мне поможешь.

И тогда Лешка заговорил… Витек – сволочь. Сволочь! Барыга! Я его убью… – Где он живет? – В первом корпусе, квартира сто семь. А тебе зачем? – Да так, в гости хочу зайти. – Он гостей не принимает. Он осторожный, гад. – Это ничего, меня примет. Я вежливо попрошу. Он с кем живет? – Один. – Что же – всегда один? Дружки, может, какие ходят? Или бабы? – Не-е, этот людоед один. Все говорят – людоед. А тебе зачем?

– Я ж говорю: в гости хочу зайти, – сказал Таранов.

– Я пойду с тобой, – неожиданно произнес Лешка.

* * *

…В подъезд они зашли порознь, но на лифте поднимались вместе. Разрисованная поганками, со следами поджога, кабина лифта медленно ползла наверх. Полязгивали сочленения, традиционно пахло мочой. Таранов смотрел в затылок Лешке и спрашивал себя: а что я, собственно, о нем знаю? – Ничего, кроме того, что родители у него алкоголики, что на героин подсел из-за Рыжика. Да еще то, что Рыжик просила ему помочь… Здорово я помогаю. Ох, до чего здорово я ему помогаю!

Лифт остановился. Лешка обернулся и неуверенно посмотрел на Таранова. Иван улыбнулся и сказал:

– Все будет хорошо, Леха. Главное – шаг назад-вправо. Понял?

Лешка кивнул. Створки лифта разъехались, и он первым вышел на площадку девятого этажа. Таранов выскользнул следом, быстро посмотрел по сторонам и занял позицию на лестнице, за выступом стены. Он был совершенно спокоен. Барыга, со слов Лехи («Сколько ему лет? – Да старый уже, лет тридцать».), моложе Таранова лет на десять, но это ничего не меняет. Даже учитывая, что Иван уже давно не тренировался по-настоящему и потерял боевую форму.

Лешка скрылся за выступом стены. Таранов стоял, прижавшись затылком к шероховатой бетонной поверхности. Перед глазами была тоненькая фигурка в черном… «Смерть до прибытия. Передозировка»… Нет, ребята, так не пойдет!

Ему показалось, что он услышал негромкий «треньк» звонка. Прошла секунда… другая… третья… Что он там копается?… Раздался звук поворачиваемого в замке ключа. Иван усмехнулся: встречай гостя, Витек. Я, правда, без приглашения, но тем сильнее будет радость от нашей встречи.

Ключ сделал четыре полуоборота, дверь распахнулась, и на площадке стало немного светлее.

– Привет, Витек, – услышал Таранов напряженный голос Лехи. И выскользнул из-за стены. Он увидел всю картину сразу: распахнутую дверь с массивным гаражным замком и засовом, очень толстого лысого мужика в одних шортах, шлепанцах на босу ногу и Леху. Свет из квартиры падал на мужика сзади, слабо освещая мясистый затылок в складках и правую часть лица. Мужик был похож на огромную разварившуюся пельменину в шортах – плод воображения безумного рекламщика. Голова пельменины с маленькими глазками медленно поворачивалась.

Таранов сделал легкий скользящий подход и выбросил ногу в живот, нависающий над шортами салатного цвета. Он подумал, что от удара белая шкура пельменины лопнет, разойдется, и наружу попрет сизого цвета начинка. Но ничего подобного не произошло. Толстяк утробно охнул и, широко раскрыв рот, начал оседать. Таранов сильно толкнул его ногой в голую грудь, и тело рухнуло внутрь квартиры. На площадке осталась лежать тапочка.

Леха ошеломленно смотрел в дверной проем. Таранов нагнулся, подобрал тапку и сказал Лехе:

– Иди, Леша, иди… жди в машине, я быстро.

Лешка кивнул, но продолжал стоять и смотреть. Пришлось подтолкнуть его к лифту. Только после этого он ушел, а Таранов вошел в квартиру и запер дверь на засов.

Человек-пельмень лежал на полу и хрипел. Бледные голубые глазки смотрели с нескрываемой ненавистью. Таранов присел и похлопал его по щеке подошвой тапка.

– Ну, здравствуй, Витек. Не ждал гостей-то?

– Не ждал, – раздался голос сзади. Таранов резко качнулся влево, намереваясь сделать кувырок через тело Витька, но сильный удар обрушился на затылок, и стало темно.

* * *

– Давай-давай, открывай глаза, урод. Не хер тут придуривать… Ты уже очнулся, гостенек незваный.

Иван действительно уже очнулся, но окончательно в себя еще не пришел. Он лежал на полу и пытался оценить положение.

– Дай я ему вдолблю, – сказал другой голос.

– Еще успеешь, Витек, – отозвался первый, – мы его долго убивать будем.

Двое, подумал Таранов. Двое – это ничего, это еще есть шанс. А если их больше? Интересно, кто этот второй? Как он здесь оказался? Есть ли у него оружие?… Вопросов было много. Лежа на полу с закрытыми глазами, на них не ответишь.

Таранов застонал. Открыл и тут же закрыл глаза. Все получилось естественно – именно так ведет себя человек, которого оглушили сильным ударом по голове. То, что он увидел за полсекунды, обнадеживало: в комнате было всего два человека – Витек и второй. Оба без оружия. По крайней мере в руках у них оружия Иван не заметил. Значит, есть шанс, есть. Можно попробовать.

Но действовать нужно прямо сейчас, пока они считают, что жертва еще в нокауте.

– Ну давай-давай, открывай глаза, пидор… Время-то идет. Уже две минуты валяешься.

Значит, две минуты… Спасибо, что подсказал, друган… Ничего, сейчас я встану, и мы еще посмотрим, кто из нас урод. Шанс еще есть.

Таранов снова застонал, начал поворачиваться, группируя тело для атаки. Он подтянул полусогнутые ноги, слегка напряг и согнул в локте левую руку, чтобы использовать ее для дополнительного толчка. В голове сильно шумело, но это ничего… не страшно. Ему нужно всего две-три секунды, всего два-три удара… потом можно будет отдохнуть.

– Дай я ему вдолблю, Геня, – снова сказал Витек. Голос у него был высокий, никак не соответствующий жирному крупному телу.

Сейчас, говорящая пельмень в салате, подумал Таранов, сейчас. Он резко оттолкнулся ладонью левой руки, разворачиваясь, подобно пружине, и… вскрикнув от резкой боли, снова рухнул на пол.

Над головой засмеялись. В затылке бушевал отбойный молоток, сильно болела правая рука, в ушах стоял издевательский хохот. Ломать комедию дальше не имело смысла. Иван, превозмогая боль, повернул голову направо и увидел свою правую руку, прикрепленную черным наручником к ножке массивного буфета.

Шансов не было никаких. Он понял, что в ловушке.

– А ты шустрый мужик, – сказал здоровый амбал, развалившийся в кресле. Это он, догадался Таранов, вдолбил мне по тыкве.

– Шустрый, говнюк, – качнул лысой головой пельмень. – Но сейчас, говнюк, ты попал. Шкуру с тебя спустим, очко порвем, пидор.

Иван сел, прислонившись к буфету, с тоской посмотрел на правую руку. Как же так? Лешка говорил: «Витек всегда один… Ни друзей, ни даже баб. Никому не доверяет. Даже за дозой к нему приходят только после предварительного звонка…» Как же так?… Брось, оборвал он себя, брось! Сам виноват. Совсем оборзел: вошел в хату – осмотри ее. Это первая заповедь диверсанта. А ты расслабился, повел себя, как салага… Вот и результат!

– Ну, давай знакомиться, – сказал амбал в кресле. – Меня зовут Гена, я эту точку курирую. Неудачно ты, брат, зашел… Я ведь здесь раз в месяц и бываю. Зашел бы в другой день – глядишь, и выгорело бы.

…Вот оно что, подумал Таранов, чисто случайно нарвался на «куратора». Впрочем, какая же это случайность? Адрес нужно было пронаблюдать, отработать… тогда и «случайности» не было бы. А ты поддался эмоциям! Попер дуриком и, конечно, попал.

– …может, и выгорело бы. Но не надолго. Мы бы тебя все равно вычислили через пацана этого… Или ты его решил списать?

Иван молчал. Было очень тоскливо. Из-за того тоскливо, что он подставил Лешку. Пацана теперь определенно спишут. Спишут только из-за его, Ивана Таранова, непростительной ошибки… Он едва не застонал.

– Ну, чего молчишь? Тебе сейчас нужно очень хорошо себя вести – жизнь зарабатывать… Ты, кстати, где служил?

– В стройбате, – буркнул Таранов.

– У-у, да ты совсем плохой, хотя и с юмором. Я же вижу, что у тебя подготовка специальная. Я сам морпех. Вижу, что ты из наших.

– Пошел ты на х…, гнида. Я-то точно не из ваших, – сказал Иван и сплюнул на пол. Отбойный молоток в затылке стих, но рука болела. Похоже, вывих…

– Зря, – сказал бывший морпех. – Могли потолковать, найти варианты. Но раз ты по-хорошему не хочешь… – Он повернул голову к пельменю: – Дай-ка мне его телефон, Толстый. Покойнику-то все равно счета оплачивать не придется.

Человек-пельмень засмеялся. Затряслись складки жира, запрыгали вверх-вниз большие, почти женские груди.

– Палачу будешь звонить? – спросил Витек. Гена оскалился:

– Ты, сало! Для кого Палач, а для тебя, харя, почти что Господь Бог… понял?

– Да я что? Я ничего, – ответил пельмень и протянул Гене телефон Таранова. Бывший морпех потыкал пальцем в кнопки и спустя несколько секунд произнес в трубку:

– Виктор? Это Геннадий. Я на точке у Толстого…

Таранова будто бы прожгло раскаленной иглой: Виктор. Виктор по прозвищу Палач! – «Викт. Пал.». Вот оно! Славка встречался в Ручьях с неким Палачом, который «почти что Господь Бог». По крайней мере, для барыги Толстого… Вот как повернулось.

А Гена продолжал:

– …Проблема у нас… Да нет, не особо большая, но неприятная. К Толстому гость заскочил незваный. Вы меня понимаете… Нет, не то… не то… Гость хуже татарина… да, да… Отлично, понял. Жду.

«Куратор» точки Толстого положил на стол телефон, сказал, обращаясь к Таранову:

– Вот так, земляк. Минут через двадцать за тобой приедут. Тогда, брат, извини, разговор пойдет другой. Понял?

Таранов произнес:

– Геннадий, дай сигарету.

– Держи, – Гена бросил ему его же пачку «Кэмэла» и зажигалку. Управляясь свободной рукой, Таранов закурил. Затянулся сильно… от души… Через двадцать минут приедут… Докурить пачку до конца не придется. Плевать!… Но Лешку жалко. Если и не убьют пацана, то изувечат и сделают рабом. Таких «наездов» не прощают. А могут и убить – Славку убили. Убил его Палач. Или, скорее, убили по приказу Палача… он ведь «почти Господь Бог». А через двадцать минут прилетят его «ангелы».

Таранов лихорадочно соображал, что можно сделать. Но ничего путного в голову не приходило, а время бежало.

– Таранов Иван Сергеевич, – сказал Геннадий, Таранов повернул голову и увидел, что морпех держит в руках его паспорт.

– Слышь, Гена, – позвал Таранов.

– Чего тебе?

– Ты звонил Виктору… Это кто?

– Ну ты даешь, – сказал, отрываясь от изучения паспорта, Гена. – Зачем тебе?

– Да так, интересно.

– Интересно? Когда ты с ним познакомишься, тебе будет еще интересней. Гарантирую.

Пельмень снова засмеялся противным бабьим голосом. А Таранов сказал:

– С хорошим человеком всегда приятно поговорить. Скоро, значит, приедет?

Теперь засмеялся Гена:

– Чтобы Палач из-за тебя сюда приехал? Ну ты, блин, даешь. Сюда приедут другие люди, отвезут тебя в «колхоз»… там и разговор будет. Там и приговорчик тебе вынесут.

Таранов докурил сигарету и затушил ее прямо об паркет. Толстый заорал:

– Ты что творишь, сучара? Гена, дай я ему вломлю.

– Пошел на хер, Толстый, – отозвался Гена. Тряся грудями, Толстый вышел вон из комнаты. А Гена подошел к Таранову, присел рядом на корточки и сказал: – Слушай меня, Иван Сергеевич: а ты не мент ли? Что это ты так Палачом интересуешься?

Таранов пожал плечами и вытащил из пачки новую сигарету… Гена сидел совсем близко, но неудобно – достать его свободной левой рукой было невозможно. Ногами тоже… Таранов прикурил и ничего не ответил.

– А ты не так прост, как хочешь казаться, – сказал Гена. – Сперва-то я подумал, что ты лом, налетчик. Решил барыгу тряхануть. Но вижу, что что-то здесь не то… Может, сам все расскажешь, Иван Сергеич?

Таранов снова промолчал.

– Лучше будет, если сам расскажешь, – мучений меньше. Ведь все равно расскажешь. Ты же человек серьезный, знаешь, как это делается.

Знаю, подумал Таранов, знаю, как ЭТО делается.

– Хорошо, – сказал он. – Если расскажу… если расскажу, то можешь ты мне пообещать, что пацана оставите в покое?

– Который на хату навел?

– Я сам вышел. Можешь мне это пообещать?

Гена помолчал, потом сказал:

– Я ничего не решаю. Но старшим доложу. Может, и не тронут.

– Это не разговор, – ответил Иван.

– Ну, как знаешь, – произнес Гена, поднялся и отошел в сторону.

Иван посмотрел на часы. После звонка Геннадия Виктору по прозвищу Палач прошло четыре минуты. До появления команды, которая за ним уже едет, осталось минут пятнадцать. Может, меньше… если бы Лешка догадался, что Таранов попал в ловушку! Эх, если бы он догадался и вызвал милицию! Но он этого не сделает, потому что Иван сам ему запретил что-либо предпринимать. Сиди, сказал он, передавая Лехе ключи от «Нивы», и жди меня… Вот так.

Заорать и позвать на помощь? А кто услышит? А если услышит, то разве поможет?… Швырнуть что-то тяжелое и разбить окно? Но нет ничего подходящего в пределах досягаемости. Вот так, майор. Отвоевался. Чудес не бывает, и где-то уже едет машина с быками. Они едут за тобой… А самое главное, что ты подставил пацана.

Послышался тяжелый топот и в комнату ввалился Витек.

– Гена! – сказал он возбужденно. – Гена! Этот пидор из-за девки сюда пришел.

– Что? Из-за какой девки? – спросил Гена зло.

– Вот, – швырнул пельмень на стол коричневый бумажник Таранова. – Вот в бумажнике нашел… фотка.

Таранов закрыл глаза… И сразу же вспыхнули тысячи бликов на поверхности воды. Вода лениво плескалась о борт, Рыжик сидела, свесив ноги в воду, и держала на коленях щуку килограммов на пять. В рыжих волосах светились озерные лилии… Славка тогда скомандовал: а ну-ка, дружно скажем «Чиз»!… Эта команда была не нужна вовсе – им и так было хорошо, весело. Они смеялись.

– …фотка! Видишь, Гена, вот эта соска рыжая у меня геру берет. Недавно пыталась скинуться, но позавчера опять пришла. Куда сука денется? Наркоша гнилая, х… соска.

– Вот оно что, – сказал Геннадий, с интересом поглядывая на Таранова, – ну, теперь кое-что становится понятно. А, Иван Сергеич?

Пельмень, ступая тяжело, подошел к Ивану и сильно ударил ногой. Кое-как Таранов закрылся левой, удар ушел в сторону, толстая ступня только скользнула по ребрам, оставив несильную боль и сильный запах пота. Огромное тело по инерции слегка развернуло, и Таранов сразу этим воспользовался. Он зацепил одной ногой ногу пельменя, а другой рубанул под колено. Человек-пельмень рухнул на грязный пол. Шлепок получился не слабый.

– Убью, – завизжал Витек, – забью на хер козла… Сука! Сука, рвань!

От него сильно воняло потом. Складки жира, покрытые редкими рыжеватыми волосиками, колыхались. Таранов испытывал невероятную ненависть… и был бессилен.

– Пидор, – визжал пельмень, – ты у меня ноги целовать будешь, ты у меня отсосешь!

– Заткнись, Толстый, – бросил Гена брезгливо, и Витек враз умолк.

Гена поднял в руке фотографию, показывая ее Сергею:

– Из-за нее пришел?

Иван молчал.

– Так это глупо, – продолжал Гена. – Они все вместе взятые этого не стоят. Наркоман – это не человек.

– А кто? – угрюмо спросил Таранов.

– А я тебе, гнилуха, сейчас покажу, – произнес вдруг Витек. – Хочешь посмотреть? Хочешь увидеть свою рыжую соску?

Попов молчал. Молчал и Геннадий. А пельмень раком подполз к телевизору на низенькой тумбочке, распахнул дверцы и начал рыться в видеокассетах.

– Я покажу, – бормотал он, – сейчас покажу…

Наконец он нашел то, что искал. Включил телевизор и сунул кассету в пасть видику. Ивану стало тошно – он уже догадался, что увидит на экране «соньки».

В кадре появилась комната. Та самая, в которой он сейчас находился. И то кресло, в котором сидит Геннадий. Только на экране вместо Геннадия в кресле развалился пельмень. Салатного цвета шорты были спущены к шлепанцам, из-под огромного живота торчал сизый, сморщенный, как гигантский опарыш, член… Гена хохотнул, Таранов напрягся… На экране мелькнула черная тень. Спустя секунду или две Иван понял, что это упала снятая через голову футболка. Еще он понял, что видеокамера установлена примерно там, где он сейчас сидит. Хотелось закрыть глаза, но почему-то он продолжал смотреть.

– Давай быстрей, блядво рыжее, – раздался голос пельменя, и Иван даже не понял – прозвучал этот голос из телевизора или принадлежит «реальному» Витьку. В кадре появилась тоненькая фигурка с рыжей головой. На Иришке были только белые в горошек трусики и белые носочки. Выпирающие лопатки вздрагивали. Сизый опарыш под складками живота начал набухать.

– Трусы… трусы давай сюда, – скомандовал «виртуальный» пельмень, а «реальный» захихикал. Иришка стянула трусики и протянула их уродливой лысой горе мяса с сизым опарышем под складками брюха. Витек схватил трусики, скомкал в комок и жадно поднес к носу. Ноздри раздувались.

Таранов закрыл глаза. В темноте прозвучал голос Геннадия:

– Ну ты и урод, Толстый.

– А? Что?

– Урод ты! Слизняк… Если б он тебя замочил – правильно бы сделал.

– Гена, да я…

– Головка от х… Пиво у тебя есть?

– Сколько хочешь, Гена… холодненькое, в холодильничке.

– Ладно, пошли… угостишь пивом, Толстый. Пока я сам тебя не придушил.

В темноте скрипнуло кресло, раздались шаги. Иван Таранов сидел на полу с закрытыми глазами. Его переполняли ненависть и отвращение.

– Глубже заглатывай, сучка, – услышал он голос пельменя и заставил себя открыть глаза. Тоненькое голое тело было зажато между толстенных ляжек, рыжая голова почти утопала в складках огромного брюха. Пельмень тихонько повизгивал.

Волна ненависти была настолько мощной, что Иван, не помня себя, рванулся к телевизору. Но правая рука, охваченная черным браслетом, сразу вернула его в реальность. Он застонал от бессилия… на экране повизгивал голый белый боров.

Нет, ребята, так не пойдет! Так не пойдет, ребята! Таранов посмотрел на старинный ореховый буфет. Он был огромен и, видимо, невероятно тяжел. За спиной визжал и хрюкал омерзительный боров, человеко-пельмень… Нет, так не пойдет… Нет, так не пойдет!

Иван Таранов встал на колени, лицом к буфету. Подвел ладонь левой руки под днище. Похожая на сгоревший факел девочка лежала в морге, человекообразная студенистая тварь наслаждалась холодным пивком за стеной… Так не пойдет! Таранов сделал глубокий вдох. С резким выдохом, напрягая все тело, Иван рванул левое плечо вверх. В глазах потемнело, звякнуло стекло посуды в огромном буфете и – случилось чудо. Передние ножки буфета приподнялись. Чуть-чуть, на полтора сантиметра…он рванул кольцо браслета, и вороненая железка выскользнула из под ножек.

Опустить буфет аккуратно он не смог. Ореховый монстр грохнулся на пол с громким стуком. Зазвенело стекло. Упала сверху и распалась на десятки осколков какая-то гипсовая фигурка. Иван вскочил на ноги. Правая рука висела плетью, болтались на запястье наручники. Он улыбнулся.

* * *

– Что за черт! – сказал Гена, когда из комнаты раздался удар и вслед за ним звон стекла. На верхней губе у него белела пена.

Он поставил на стол высокий бокал с пивом. Быстро направился в коридор. На ходу он сунул руку под куртку и вытащил нож-выкидуху. Щелкнул, выпрыгивая наружу, четырехдюймовый обоюдоострый клинок.

У приоткрытой двери в комнату Гена остановился.

– Иван Сергеич, – позвал он. В ответ донесся стон. Ударом ноги бывший морпех распахнул дверь и, слегка приседая, ворвался в комнату. Страшный удар ногой в лицо опрокинул его назад, второй удар ногой – в грудь – сломал ребра и остановил сердце. Умер он мгновенно. На верхней губе белела полоска пива «хольстен».

Таранов подобрал с пола нож и повернулся к кухне. С правой руки свисал наручник, на губах играла улыбка.

Человекоподобная пельмень в портках салатного цвета задрожала. Иван шагнул вперед.

Глава восьмая

…И ПОСЛЕДСТВИЯ ВИЗИТА

Таранов прильнул к дверному глазку и посмотрел на площадку. Глазок был хороший, панорамный, с широким полем охвата. На площадке было пусто. И, казалось, во всем доме нет никого. И во всем мире тоже нет никого. А сам мир похож на искривленную пустыню.

Иван осторожно отодвинул засов и вышел. Правую руку с браслетом он держал в кармане. При беглом осмотре тел ключа от наручников он не нашел, а время уже поджимало, нужно было уходить. Он покинул квартиру с «сувениром» на запястье.

Вниз Таранов спустился на лифте. Тактически это, конечно, неправильно, но сил почти не было. Сказывались нервное и физическое напряжение, да еще и удар по голове. Каждое движение отзывалось болью в затылке.

На первом этаже кабина остановилась, вздрогнув, как будто хотела рассыпаться на куски. Иван вышел, сделал несколько шагов к выходу и сквозь грязное треснувшее стекло увидел «форд-скорпио» напротив подъезда. Из машины, не торопясь, вылезли два молодых мужика с короткими стрижками, в расстегнутых пиджаках. Третий остался сидеть в машине, а двое двинулись к подъезду. Иван быстро переместился ко входу в подвал, сел на корточки в темном углу и прикрыл лицо полой куртки. Через несколько секунд он услышал скрип пружины на двери подъезда… шаги… звук открывшихся створок лифта.

– Какой этаж? – спросил один голос.

– Девятый, – ответил второй.

Иван выждал, пока лифт уехал, встал и спокойно вышел из подъезда. В глаза ударило солнце, водитель в салоне «скорпио» посмотрел на Таранова внимательным, запоминающим взглядом. Иван прищурился на солнце и пошел от подъезда налево – в сторону, противоположную той, где он оставил «Ниву», мысленно дважды повторил номер «форда».

Он шел, сунув руки в карманы, ощущая спиной взгляд. Браслет на правом запястье казался невероятно тяжелым.

Через десять-двадцать секунд двое мужчин войдут в квартиру на девятом этаже и обнаружат там то, что им сильно – очень сильно! – не понравится. Что они предпримут дальше? А что бы ты сам сделал на их месте?… Ну, тут и гадать нечего – сообщил бы начальству. А вот какие указания отдаст начальство (скорее всего «Викт. Пал.» – Виктор-Палач), спрогнозировать трудно. Возможно, он скажет: немедленно покинуть квартиру. А может быть, по-другому: осмотреть место, собрать все возможные улики. Черт его знает, что скажет Палач. В любом случае в «благородном семействе» начнется немалый шухер.

Таранов постарался сообразить, сильно ли он наследил… Пальцы? Пальцы, кажется, стер везде… окурок с полу забрал… Кассету, где был эпизод с Иришкой, он тоже забрал. Впрочем, нельзя исключить, что есть и другие эпизоды на других кассетах… Что еще может быть? А хрен его знает. Самое неприятное, что его видел водитель «форда». Но с этим уже ничего не поделаешь. Главное – выскочил. И спас, таким образом, мальчишку. А уж дальше что будет, то и будет.

Таранов обогнул дом кругом и вышел к маленькой стояночке, где оставил «Ниву», где его должен ожидать Леха.

Машины на месте не было.

– Черт! – сказал Иван. – Вот черт!

* * *

Зам. директора ООО «Франческа» Виктор Федорович Тришкин поднял трубку «панасоника»: – Да.

– Виктор Федорыч, – услышал он явно обеспокоенный голос Сизова, – мы на месте… и у нас проблемы.

– Серьезные?

– Очень.

– Говори, – процедил Тришкин.

– «Гостя» мы не застали. Уже ушел, а вот Толстый и Морпех здесь. Но разговаривать оба не хотят.

– Как «не хотят»?

– Совсем не хотят, – сказал Сизов. – Абсолютно.

Палач сильно стиснул рукой трубку. Такого поворота событий он не ожидал. Он считал, что ликвидация в Ручьях надежно закрыла вопрос с точкой Толстого. Но, значит, не закрыла… худо.

– Алло, Виктор Федорыч, вы меня слышите? – напомнил о себе Сизов.

– Да, Костя, слышу.

– Что нам делать?

– Что делать? Что делать… Посмотрите там как следует. Нет ли каких следов. Понял?

– Да, – не очень уверенно ответил Сизов.

– И постарайтесь изъять весь товар.

– Его еще найти надо, он на виду-то не лежит.

– А вы постарайтесь, – раздраженно сказал Палач. – И сами там не наследите. Понял меня?

– Да, понял.

– Скутер где?

– Внизу, в машине.

– Держи с ним постоянную связь. Так, чтобы он мог вас предупредить, если что. На все про все вам тридцать минут. Через тридцать минут уходите. Понял?

– Понял.

Зам. директора «Франчески» положил трубку на аппарат, ослабил узел галстука и посмотрел на часы: теперь оставалось только ждать.

* * *

– Вот черт! – сказал Таранов, оглядываясь по сторонам. Но «Нивы» нигде не было, и это могло означать все, что угодно. Рука болела, болела голова, на лбу выступила испарина.

– Дядя Ваня, – раздался голос, и Иван резко обернулся. Мгновенно накатила волна боли. Но он разглядел Леху, выглядывающего из-за кустов, и стало легче.

– Леша, как мне тебя понимать? Где машина?

– За кустами.

– А, черт возьми. Как она там оказалась?

– Вас долго не было… я испугался и спрятал машину. Я хотел идти за вами.

– Ты что, умеешь водить машину?

– Не… только чуть-чуть, на первой передаче.

Чуть-чуть… ну и ладно. Уже хорошо. Правая рука почти не работала. Иван отдавал себе отчет, что вести машину не сможет. То, что пацан что-то умеет, облегчало дело.

Иван через силу улыбнулся и сказал:

– Хорошо. Отвезешь меня домой.

– Как это?

– На машине, Леха… Я руку повредил, сам не смогу.

Лешка был явно растерян, но Таранов сказал: сможешь. В «Ниве» они быстро смастерили два знака «У» и пристроили их на заднее и переднее стекло… До стоянки добирались почти час. Таранов левой рукой переключал передачи… доехали. Наслушались матюгов и воя клаксонов, но доехали.

– Ну я… пойду? – спросил Леха на стоянке. Выглядел он худо.

– Погоди, – сказал Таранов, – мне нужна твоя помощь.

– Какая?

Иван смотрел на пацана, который запросто годился ему в сыновья, и думал, что он втянул парня в очень паршивую историю. И чем она закончится, сейчас не может сказать никто. Ни Таранов, ни загадочный пока Палач, ни сам господь Бог.

– Какая помощь?

Иван, морщась, вытащил из кармана правую руку, звякнул браслетом.

– Это Толстый тебя так упаковал? – спросил Леха.

– Да, – сказал Таранов.

– А как же… – начал Леха, но вдруг осекся и после паузы задал вопрос, которого Таранов ждал и боялся: – Ты его убил?

– Да, – сказал Таранов.

– Это просто классно! Это давно пора было сделать. Если бы этого не сделал ты, то тогда я сам.

– Нужно снять наручник, – сказал Таранов, глядя в окно.

…Тиски прикрутили к кухонному столу, и Леха зажал в них ободок наручника. Взял ножовку с новеньким шведским полотном.

– Руку бы не зацепить, – неуверенно произнес он.

– Ты пили, – ответил Таранов и закрыл глаза.

Полотно с визгом проехало по стали. Звук был неприятным, резким. Леха пилил, и на руку Таранова сыпались горячие опилки. Вжик… вжик… от усердия Леха высунул язык. Опилки жгли руку.

* * *

Палач ждал возвращения Сизова с командой из адреса. Он понимал, что много Сизов в хате Толстого не раскопает – он всего лишь «торпеда», боевик, а не сыскарь. Лучше всего было бы выехать в адрес самому, но это было рискованно. А рисковать не хотелось… тем более сейчас, когда к власти пришел Сын.

Собственно говоря, случаи нападения на «точки» уже были. Оба раза налетчиками оказались оголодавшие наркоманы. Оба раза Палач быстро их вычислил и примерно наказал. Но с «точкой» Толстого все выглядело не так. Во-первых, имело место убийство. И не просто убийство, а двойное. Один из убитых – Генка Морпех. Его не так-то просто завалить. Во всяком случае, заурядному наркоше… Во-вторых, вокруг хаты Толстого сложности начались раньше. Возможно, конечно, что это совпадение… Но сам Палач в это не особо верил.

Примерно через час вернулся Сизов. Он вошел в кабинет заместителя директора «Франчески» один. Одновременно к заму хотел попасть и директор, но Костя Сизов сказал ему: пошел вон, – и директор благоразумно исчез. Он-то знал, кто здесь настоящий хозяин.

– Ну? – строго спросил Палач.

– Херово, – быстро ответил Константин. – Оба сделаны чисто. У Толстого шея свернута, а Морпеха, думаю, ударом в сердце замочили… Хотя, конечно, могу и ошибиться.

– Ножом в сердце-то? – спросил Виктор Федорович.

– В том-то и дело, что нет, шеф. Скорее всего – ногой. На рубашке вроде как отпечаток подошвы есть. Но сперва они в комнате махались. Там статуэтку какую-то разбили. В кухне пиво пили… там два бокала стоят. Бокалы я привез.

– Молодец, – сказал Палач оживленно. Значит, пошли всетаки его уроки впрок, научил быков хоть чему-то. – Еще что?

– Да, в общем-то, больше ничего…

– Товар нашли? – спросил Палач озабоченно.

– Вот с товаром, Виктор Федорыч, совсем шиздец, – ответил Сизов.

Значит, не нашли, понял Палач. Значит, хату поставил наркот.

– У Толстого все хлебало в порошке, – сказал Сизов. – На столе упаковки валялись… Я собрал, привез.

Худо дело, подумал Палач. Версия о наркомане-налетчике сразу отпала. Ни один наркоша не рассыплет ни щепотки порошка. А если и рассыплет, то все языком слижет. Совсем худо дело. Нужно докладывать Сыну – тянуть дальше нельзя.

– Ты уверен, что это порошок, а не клопомор какой-нибудь? – спросил Палач сухо. – Может, для маскировки рассыпали?

– Уверен, – ответил Сизов. – Я попробовал.

– Ладно, Костя, иди. Своим орлам скажи, чтобы не трепались.

Сизов, оставив на столе полиэтиленовый пакет с «вещдоками», вышел. Шеф извлек из пакета два высоких пивных бокала, каждый тоже завернутый в полиэтилен. И четырнадцать упаковок из-под героина. Некоторое время он молча смотрел на «натюрморт», потом покачал головой и набрал номер Сына.

Докладывать не хотелось, но куда денешься.

* * *

Рука психовал. Он сидел в Питере уже двое суток, а реальных результатов все еще не было. Плешивый обещал дать оружие и человека, который выведет на Сына. Но пока не дал ничего. Рука психовал и даже заехал в зубы Коле Бешеному, который на второй вечер заявил, что хорошо бы заказать телок.

…Если Плешивый задумал продинамить, то первый получит в бок пиковину, принял решение Рука. А до этого Сынка я все равно доберусь. Месть за брата – дело святое. Без поддержки местных работать, конечно, стремно, но я, чего бы ни стоило, с Сынком расквитаюсь.

Вечером на съемную хату, где кантовались тольяттинские, приехал Плешивый. Привез марафету, пару стволов и информацию на человечка, который руководит охраной Сына. Звали начальника охраны Олег Ребров. Каждую субботу – то есть аккурат завтра – он по утрам посещает кегельбан. Всегда – один. Место там тихое, игроков в семь утра практически не бывает. Ежели его брать за жабры, то лучше всего возле кегельбана… но мужик серьезный.

– Серьезный, говоришь? – раздувая ноздри, спросил Рука. – Я люблю серьезных… Поехали, посмотрим твой кегельбан.

Святое дело мести должно свершиться.

* * *

Вжик – вжик… опилки образовали на руке два конических холмика. Небо снова затянуло, и снова пошел дождь. Листва за окном шумела.

– Руку бы не зацепить, – сказал Лешка озабоченно. Таранов посмотрел на наручник. Металл был перепилен почти полностью, осталось всего миллиметра полтора.

– Стукни молотком, – сказал Таранов. Леха взял молоток, примерился и ударил. Сталь лопнула, Иван высвободил руку.

– Вот и ладушки, – выговорил он. Вторая половинка браслета покачивалась, свисая из тисков.

– Ну… я пошел? – неуверенно сказал Лешка.

– Да погоди ты… куда ты все спешишь? Сходи-ка, брат, лучше в магазин, купи пожрать и… водки купи.

– Зачем?

– Надо. Не влом тебе?

Лешка пожал плечами. Иван аккуратно стряхнул в пепельницу два блестящих стальных холмика, достал бумажник. Когда Лешка ушел, Таранов некоторое время сидел неподвижно, смотрел на тиски с зажатыми в них наручниками. Нужно было сосредоточиться, но ничего не получалось… Перед глазами стояло обсыпанное белым порошком лицо толстяка и звучал его голос: «Не убивай! Не убивай, пожалуйста… Я тебе денег дам… много… Ты только не убивай».

Иван закурил. Дождь за окном превратился в ливень, и он подумал, что отправил Лешку без зонта… Иван вытащил из кармана телефон, нажал кнопку. Дисплей высветил номер последнего соединения – номер, на который морпех Гена звонил Виктору. Возникло искушение позвонить Палачу.

Вместо этого он позвонил своему заму – Сашке Крамнику.

– Здорово, Санек, – сказал Таранов, когда Крамник снял трубку.

– О, блин, какие люди, – отозвался Крамник. – Как оно в отпуску-то?

– Отдыхаю на всю катушку. А вы там как?

– Все путем… Ну, что хорошего скажешь?

– Дело есть, Саня.

– Понятно, что дело… Излагай, отпускник. Ты без дела не позвонишь.

– Телефончик один пробить надо… Посмотри-ка в базе.

– Говно – вопрос. Диктуй, записываю.

Таранов продиктовал, Крамник спросил, куда отзвониться. Домой, ответил Таранов. Через две минуты Крамник позвонил и сказал, что телефончик зарегистрирован по адресу: проспект Просвещения, 70, и принадлежит некоему ООО «Франческа».

– Рэкетнуть хочешь прекрасную итальянку? – спросил Крамник.

– Хорошо бы, – буркнул Таранов. Они поговорили еще минуту, договариваясь после возвращения Таранова из отпуска сходить в баню, отдавая себе отчет, что все это черт знает когда будет и будет ли вообще… Потом вернулся мокрый Лешка, принес продукты и бутылку «Синопской». Таранов налил себе половину стакана, поколебался и предложил Лешке, но тот отказался. Таранов кивнул и выпил один. Лешка сидел молча. Лил дождь за окном, свисали из тисков распиленные наручники, на столе стояла бутылка водки… Рыжик лежала в морге.

– Вот что, Лешка, – сказал Таранов, – нужно серьезно поговорить.

Лешка пожал плечами.

– Ситуевина вот какая: там (Таранов не сказал, где это «там», но Лешка понял)… там лежат два трупа.

– Как два? – вскинул глаза Лешка.

– Так, Леша… два. Следов я не оставил. Думаю, не оставил. У ментов раскрыть это дело шансов нет никаких. Но есть и другая сторона… понимаешь?

– Понимаю.

– Хорошо. Я не знаю их возможностей и методов. Но не исключаю, что они начнут рыть землю и выйдут на меня. Хотя и крайне маловероятно. Но будем все же исходить из худшего. Так вот: если такое произойдет… хотя, повторюсь, это крайне маловероятно… так вот, ты ничего не знаешь, ничего не видел, ничего не слышал.

– Я их не боюсь, – сказал Лешка с вызовом. Таранов посмотрел на него внимательно. Подумал: пацан… совсем еще дурак. Сказал:

– Это правильно… бояться не надо. Но помнить о том, что они опасны и жестоки, надо. Через несколько дней я поеду в деревню, в отпуск. Раньше никак не получится – надо похоронить Рыжика и маленько подлечить руку. А денька через три-четыре вполне реально. Поедешь со мной, Леша?

– А тебе это нужно? – спросил Лешка.

– Конечно. Считай, что я тебя еще вчера пригласил.

– Вчера было другое. Вчера ты пригласил меня из-за Иры, – ответил Лешка, глядя в стол. Иван подумал, что сейчас он заплачет… так и произошло. Как его утешить, Таранов не знал. Он сидел, молчал и слушал, как плачет никому не нужный пацан. За окном шумел ливень, и отчего-то казалось, что он никогда не кончится, что он – навсегда… Что все парашютисты расстреляны в воздухе… А все вампиры живы.

Э, нет, ребята, так не пойдет! Так не пойдет, ребята. Я не могу перебить всех палачей, но уж до одного-то Палача я доберусь обязательно… или он доберется до меня.

* * *

Под вечер приехал Лавров. Посмотрел руку, поколдовал немного и сказал:

– Ерунда. Вывих и небольшое растяжение. Три-четыре дня покоя – и будешь как новенький…

– Как новенький уже не буду, – ответил Таранов.

– Тогда – почти как новенький… водку всю выпил?

– Осталось, – Таранов открыл холодильник и достал початую бутылку.

– Небо! – воскликнул Лавров. – Небо не видело такого позорного поцака, как ты, Скрипач.

– Ку, – буркнул Таранов, наливая водку.

Выпили, закусили. Лавров, кивнув в сторону комнаты, спросил негромко:

– Что за пацан?

– Племянник, – осторожно сказал Таранов.

– Что-то я раньше ни про какого племянника не слыхал.

Таранов сосредоточенно резал сыр и ничего не ответил. Лавров понял, помолчал, закурил и заметил нейтрально:

– Хорошая водка… Как сам-то?

– Да ничего, Валя, все нормально. Заживет рука – в деревню уеду. Я же в отпуске.

– Счастливый человек, – вздохнул Валентин, – а я уж отгулял.

– Еще по соточке?

– Странный вопрос, майор. Когда это костоправы отказывались от водки? Наливай, Ваня.

Снова выпили, пожевали сыру и помидоров. Потом Иван придвинулся к гостю и спросил:

– Скажи, Валя, что ты как врач можешь сказать о наркомании?

– Вообще-то я не нарколог, – ответил Лавров и покосился на дверь. Иван встал, прикрыл.

– Поставлю вопрос более конкретно: каковы шансы наркомана освободиться от зависимости?

– Вопрос, конечно, интересный, – серьезно произнес Лавров, внимательно глядя на Ивана, – глобальный и, одновременно, строго индивидуальный. Каждый конкретный случай нужно рассматривать отдельно. Все зависит от вида наркотика, длительности употребления, дозы и личности больного. Хочешь, я устрою тебе консультацию у хорошего специалиста?

Иван подумал немного, потом сказал:

– Не надо. Я просто хотел услышать твое мнение.

Лавров пожал плечами:

– Я хирург, Ваня… Мое мнение? Я думаю, что процентов девяносто девять наркоманов – я имею в виду в первую очередь героинистов – обречены. Впрочем, если стаж невелик (Лавров вопросительно посмотрел на Ивана, но Таранов индифферентно курил и никак не реагировал)… если стаж употребления невелик, а личность достаточно волевая и есть кому поддержать… то, может быть, и получится. Но я реалист и не особо в это верю, Ваня.

Валентин умолк, затянулся сигаретой и добавил:

– Помощь нужна, Таран?

– Нет, Валя, все в порядке…

– Ну, смотри сам, Ваня. Я только напомню тебе слова полковника Аркадьева.

– Который читал курс «Агентурная работа»?

– Ага… Я напомню его слова: никогда не доверяйте наркоману.

– Я помню.

– А мне кажется, ты забыл, Таран.

Таранов промолчал. Больше к этой теме не возвращались.

Ночью, как всегда, прилетел «Ирокез». Как всегда, шестиствольный «Вулкан» бил очередями, а капитан Таранов бежал вдоль реки.

* * *

Палач поехал с докладом к Сыну. Грант уже перебрался в квартиру покойного Папы – огромную, двухуровневую, занимающую весь семнадцатый этаж и часть верхнего этажа в новом доме на углу проспектов Науки и Гражданского. Здесь Виктор Тришкин никогда не бывал. Он, бывший майор уголовного розыска, отвечал у Папы за «контрразведку» и силовые акции, был лицом не последним, но домой покойник никогда его не приглашал. Отчасти это объяснялось тем, что Папа все-таки питал неласковое чувство к ментам. Пусть и к бывшим. Разумеется, Папа давно перешагнул некую невидимую границу, которая отделяет обычного уголовника от мира бизнеса. Разумеется, Виктор Тришкин был не единственным бывшим ментом в его команде… Папа уже давно имел связи в мире банкиров, политиков, людей искусства, журналистов. Папа имел контакты в руководстве ГУВД. Но был, был некий барьер… Виктор Тришкин его хорошо ощущал. Для покойника он никогда не мог стать стопроцентно своим.

А вот при Сыне появлялся шанс сделать карьеру.

Палач припарковался на закрытой – только для жильцов дома и их гостей – стоянке и вошел в холл первого этажа. Охранник был предупрежден. Он вежливо попросил показать какой-нибудь документ, Палач предъявил права и был пропущен.

Просторный, бесшумный, сверкающий лифт фирмы «Отис» поднял Виктора Тришкина на семнадцатый этаж. На площадке с обильной зеленью в керамических горшках находилась одна-единственная дверь без признаков замков и глазка. Но две телекамеры в углах брали Палача в поле зрения крест-накрест. Кнопки звонка рядом с дверью тоже не было. Однако когда Виктор подошел к двери, из-под потолка раздался голос: входите. Тихо щелкнул электромагнитный дистанционный замок, Палач вошел в холл. Это была еще не квартира – всего лишь первый бастион. В углу, за обычным письменным столом с мониторами, микрофоном и телефоном сидел охранник.

– Подождите пять секунд, – сказал охранник. – Сейчас подойдет помощник Гранта Витальевича и проводит вас.

Спустя несколько секунд действительно появился помощник, кивнул Палачу, и они вошли еще в одну дверь – теперь уже в квартиру… Ее роскошь ошеломляла не меньше, чем размеры.

– Грант Витальевич ожидает вас в альпинарии, – сказал помощник. – Прошу.

Он распахнул дверь… И ошеломленный Палач замер. Одна стена просторного зала была стеклянной, прозрачной. За стеклом горело закатное небо, а здесь, в зале, росли цветы, небольшие деревья и шумел водопад. Закат пылал, рукотворный оазис казался земным раем.

– Ну, что встал, Виктор? – раздался голос Сына. – Поднимайся.

Пол в помещении был поднят почти на метр, и наверх вели четыре ступеньки. Палач поднялся. Сын сидел в плетеном кресле возле высокой свечки можжевельника. Он был в полосатом черно-белом пуловере, бежевых вельветовых джинсах и тапочках на босу ногу.

– Добрый вечер, Грант Витальевич, – сказал Палач. – У вас тут такое чудо света!

– Нравится?

– Еще бы! Настоящий зимний сад.

– Отец предпочитал называть альпинарием. Это все его задумки. Денег сюда вложено немерено, Витя.

Палач прошел по мощенной камнем дорожке. Шумел водопад, на камнях альпийской горки росли цветы. В тихой заводи на прозрачной воде лежали кувшинки… Именно здесь, подумал Палач, застрелился Папа. Вот ведь как бывает! Денег настрогал – страшное дело! Казалось бы – живи да радуйся посреди такой красоты. Ан нет! Рак мозга. И никакие деньги помочь уже не в силах…

Виктор пожал протянутую руку, опустился в кресло рядом с Сыном.

– Ты с чем пришел?

– Есть одна проблема нехорошая, Грант Виталич.

– Что за проблема?

– Налет на одну из наших точек. Убиты барыга и бригадир.

– Вот как? – сказал Грант и свел брови. Палач механически отметил, что точно так же делал Папа, когда был недоволен. – Сколько пенок мы снимали с этой точки?

– Две-две с половиной в месяц.

– Ага… две-две с половиной. Ну, так что там произошло?

– Мутная история, Грант Виталич. Около часу дня мне позвонил бригадир. Сказал, что к барыге закатился незваный гость. Я послал людей разобраться. Они были на месте уже через двадцать минут, но обнаружили только трупы в незапертой квартире. Оба убиты профессионально.

– М-да, – сказал Сын. – Не здорово, Виктор.

– Очень не здорово. Самое паршивое, что это та самая точка, с которой мы недавно имели проблемы. Помните: отец одной девки застремничал?

– Конечно, помню. Пожалуй, ты тогда совершил ошибку… Ну да ладно, рассказывай дальше.

– Думаю, Грант Виталич, что налет не случаен. Барыга с ног до головы обсыпан порошком. Если бы там орудовали наркоманы, порошок они бы забрали.

– Похоже на месть, – сказал Сын.

– Вот именно.

Грант закурил и сквозь струйку дыма внимательно посмотрел на Палача. Всего неделю назад, когда Сыну остро была нужна поддержка, Палач ушел в сторону… А ведь именно он, бывший мент Тришкин, должен был решить вопрос с Лордом и Соловьем. Но он занял нейтральную позицию. Решил выждать, чья возьмет. Грант это запомнил. И решил, что строго накажет. Но пока этот момент не наступил – сейчас заменить Палача было совершенно невозможно.

– Что, Виктор, думаешь предпринять? – спросил Сын вполне нейтрально.

– Хочу, во-первых, лично осмотреть квартиру… если менты не опередят. Во-вторых, поработать с девкой, папаша которой навел шухер… Думаю, что удастся что-нибудь зацепить. И, в-третьих, будем проверять окрестных нарков.

– Ну что ж? – сказал Сын. – Действуй, Виктор Федорович. И держи меня в курсе.

Палач откланялся, оставив Сына у искусственного водопада в окружении цветов. Настроение у Тришкина было неважным. Беспокоила перспектива нелегального досмотра квартиры с криминальными трупами. Но – необходимо исправлять ошибку, допущенную с Лордом и Соловьем. И зарабатывать очки на будущее.

* * *

Ночью Тришкин посетил квартиру Толстого. Нельзя сказать, что это была приятная экскурсия. Но пользу она, несомненно, принесла. Утром Виктор уже смог доложить Сыну:

– В квартиру убийцу Толстый впустил сам. Вероятно, знал его. А ведь сто раз было говорено: не торгуй с хаты! Но ленив был, паразит, до бескраю…

– Ненужные подробности опускай, – бросил Сын.

– Понял. Вероятно, знал. Но предположить, что убийца – наркоман, нельзя: Толстый порошком обсыпан, как пышка сахарной пудрой.

– Да, – сказал Сын, – наркоша порошок никогда не высыплет. А точно – героин?

– Точно. Я пробовал.

Сын вдруг представил, как Палач слизывает белый порошок с трупа. Стало противно, и он непроизвольно поморщился.

– …я попробовал: героин, разбодяженный димедролом. Очень похоже на месть, Грант Виталич. Очень уж демонстративно.

– Похоже… Другие версии есть?

– Есть. Вполне возможно, что имело место ограбление. Под столом в кухне я нашел две «аптечные» резинки… знаете, такими пачки денег перехватывают?

Грант кивнул, а Палач продолжил:

– Так что вариант с ограблением весьма реален. Резинки от денег есть, а самих денег нет… Однозначно сейчас можно сказать только то, что убийца не наркоман и имеет хорошие навыки рукопашного боя. Оба – и Толстый и Морпех – сделаны чисто, без оружия. У Толстого есть небольшой порез на щеке, но это скорее для того, чтобы сделать его более разговорчивым.

– Резонно, Виктор, резонно… А как думаешь: наши «друзья», люди Лорда и Соловья, не могли принять участие?

– Теоретически могли, но я сомневаюсь. Меня в первую очередь интересует та девка, папаша которой…

– Согласен, – Грант энергично рубанул рукой воздух. – Тут могут быть сюрпризы. К этой девке нужно присмотреться. Может, какой-нибудь хахаль имеется. Женишок какой-нибудь из «чеченцев»-»афганцев», мститель народный, а?

– Будем проверять. Я вообще хочу плотно поработать с тамошними нарками. Может, барыга-покойник кого щемил.

Может, кто-то в долг у него набрал… Думаю, что результат будет, Грант Виталич.

Палач не стал говорить, что частным образом пристроил на дактилоскопическую экспертизу нож покойного Морпеха, фольгу, в которую был расфасован героин, и два пивных бокала. Он здорово рассчитывал на результат дактилоскопии.

– Ну хорошо, Виктор, действуй. Этого поганца обязательно нужно вычислить и примерно наказать. Я считаю, что это важно. Потому что собираюсь развивать объемы продаж героина. Тема эта перспективная, будем ее двигать. То, как работали до сих пор, – ерунда, мелочь. Будем искать новые каналы, будем искать химиков, открывать свои лаборатории, будем сами поставлять товар в Европу: чухонцам, шведам, прибалтам… Отец мой, покойничек, был человеком старомодным. Мягким и либеральным (Куда как был мягок Папа! – подумал Палач). Но теперь так, как раньше, работать уже нельзя. Рынок российский велик, но не беспределен. Таджики и азеры давят со всех сторон… Да и в Афганистане в этом году засуха была – часть посевов мака погибла. Так что конъюнктура не особо благоприятная. В этих условиях нам необходимо мобилизоваться и, используя трудности, давить конкурентов… Если есть трудности на рынке, Виктор, их нужно уметь обернуть в свою пользу… согласен?

– Безусловно, – кивнул Палач. Про себя он подумал: война! Сын не понимает, что «давить конкурентов» – это война! Никто так просто свое дело не отдаст… Сын не понимает. Без году неделя на Папином троне, а уже распустил хвост: цены, конъюнктура… Да что ты про это знаешь, Сынок? Думаешь, завалил Лорда чужими руками – и ты уже крутой! Нет, Грант, в деле есть люди покруче и посерьезней тебя. «Давить конкурентов» – это война. Воевать всерьез совершенно не хотелось.

– Но свой-то бизнес никто не отдаст, – сказал Грант. – Так что придется, видно, повоевать… готов, Виктор?

– Безусловно, – снова кивнул Палач. Он понимал, что вопрос задан неспроста. Что после истории с Лордом Сын испытывает сомнения в надежности руководителя своей «контрразведки»… Что ж, тем оперативнее и качественнее нужно разобраться с нападением на точку Толстого и продемонстрировать свою профпригодность.

– Да, придется, Виктор, повоевать… Даром деньги не даются.

– Это правильно, Грант Виталич.

– Ну, вот видишь… А мы лишились точки из-за какой-то шалавы. Это неправильно. Ты с ней поработай, Витя.

Последние слова Сын произнес с напором.

– Я лично возьму ее в разработку, – ответил Палач.

А Иришку в это время положили на стол в прозекторской. Начиналось вскрытие, результат которого паталогоанатом мог предсказать загодя – трупы наркоманов, погибших от передозировки, давно уже стали привычным делом.

Глава девятая

«СКУТЕР ЕГО УЗНАЛ»

Результаты дактилоскопии оказались нулевыми. Все пригодные для идентификации отпечатки принадлежали Толстому и Морпеху. На фольге, в которую был расфасован героин, имелись следы третьего человека. Но они носили фрагментарный характер и для идентификации были непригодны. Палач был сильно разочарован.

* * *

Шар с грохотом пробежал по треку, разбросал кегли. «Страйк!». Компьютер сыграл бравурный марш. Савелич сделал три «страйка» подряд и теперь по правилам клуба получил право на бесплатный бокал пива или колы. Зарплата главного телохранителя Сына была столь высока, что его трудно было бы удивить даже бутылкой коллекционного коньяка. Но этот копеечный бокал был заслуженным, не халявным… Девочка из обслуги принесла колу, сказала с улыбкой:

– Вы, Олег Савелич, как всегда, великолепны… Четвертый «страйк» сделаете? Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

– Попробую, Юленька, – ответил Савелич. Похвала была приятна. Ерунда, конечно, а приятно. Он взял с подноса запотевший бокал, опустился в кресло и сделал глоток. В боулинг-зале было в этот ранний час пусто, Савелич играл в одиночестве. Половина восьмого утра… Какие в это время игроки? Было тихо, за окном трепетала листва, освещенная утренним солнцем. Здесь, в зале, царил полумрак, слабо мерцал экран монитора над треком, да вдали, в конце дорожки боулинг-системы DACOS, прожектор подсвечивал построенные треугольником кегли. Больше всего это напоминало тир. Тир Савелич посещал по средам, по субботам – боулинг.

Он поставил бокал на столик, поднялся, взял шар-»десятку». Ну, сделаем четвертый «страйк»? Четвертый не получился. Олег покатал шары еще минут пять, но уже без азарта.

В 7.43 он вышел из помещения клуба на улицу. Было свежо, прохладно. На стоянке стояло всего четыре автомобиля. Олег двинулся к своему «пежо», на ходу доставая из кармана ключи… Что-то ему не нравилось. Что-то мешало. Инстинкт профессионального телохранителя, занимающегося своим ремеслом много лет, иногда безошибочно предупреждает об опасности. Объяснить это трудно, но многим людям рискованных профессий явление знакомо. Олег Савельевич Ребров занимался охраной уже одиннадцать лет, считался хорошим профессионалом… Что-то ему не нравилось. Он не мог понять – что? Савелич нажал кнопку на брелоке, «пежо» дважды мигнул, в тишине отчетливо щелкнули замки передних дверей. Начальник охраны покойного Папы, а теперь Сына, взялся за ручку двери.

Неожиданно он понял, что ему не нравилось! Но поздно. Если бы Савелич был на службе, то есть сопровождал ОП[2], он бы, скорее всего, не допустил ошибки. Но сейчас он был свободен, расслабился и не придал значения «БМВ», припаркованному рядом с его «пежо»… ствол пистолета, удлиненный цилиндром глушителя, уперся в поясницу, негромкий голос сказал:

– Не дергайся, Савелич. Завалю. Пушка с глушителем, никто ничего не услышит. Понял?

Если бы он был при исполнении – например, сопровождал Сына и первый вышел к машине, – он бы обязательно включил брелоком сигнализации режим «паника», предупреждая ОП и охрану об опасности. Сейчас он был один и отвечал только за себя.

– Понял, – сказал он.

– Молоток, – похвалил его голос из-за спины. – Заведика ручонки за спину.

– Зачем?

– Сам знаешь.

– А если не буду? – спросил он, оттягивая время, пытаясь оценить ситуацию, найти какое-то решение.

– Застрелю, – сказал голос спокойно. Олег понял: застрелит. Он завел руки за спину. Распахнулась задняя дверь «БМВ». Боковым зрением Савелич увидел мужчину, выскользнувшего из машины. На запястьях щелкнули наручники.

– На заднее сиденье, – скомандовал тот, что с пистолетом.

Через пять секунд «БМВ» с тонированными стеклами выехал со стоянки. Вслед за ней – «пежо», за рулем сидел Коля Бешеный.

* * *

Команда Палача хорошо поработала с нарками, которые загружались на точке Витька. В результате четко обозначались фигуры погибшей Иришки и ее приятеля.

– Ну что ж, – сказал Палач, – все сходится. Рыжая захотела скинуться, но не смогла. Ее папаша… хм… трагически погиб, земля ему пухом. А тут и она преставилась… Леха этот захотел Витьку отомстить. Все логично. Надо теперь искать этого Леху.

– Где теперь его искать? – пожал мощными плечами Сизов. – Он уже три дня дома не появлялся.

– Никуда он не денется, – уверенно сказал Палач. На самом деле он ни в чем не был уверен. Этот Леха взял у Толстого немалые бабки. А уж с бабками запросто может лечь на дно: снять хату или уехать из Питера… ищи его. – Никуда он не денется. Завтра похороны этой рыжей шалавы – нужно посмотреть. Возможно, он там появится.

* * *

Все похоронные дела легли на Таранова. Лидия самоустранилась, пила. Иван дважды пытался с ней поговорить, но в результате получались очень некрасивые сцены с истерикой. Он махнул рукой, решил: потом, после похорон.

Хоронили Ирину на Южном, неподалеку от могилы отца. Народу на сей раз было немного, потому что Таранов большую часть родни Мордвиновых знал не очень хорошо, а Лида на вопрос: кого позвать? – ответила: я никого не хочу видеть.

Так вот и получилось, что Рыжика провожали всего семь человек, включая нетрезвую мать, Лешку и самого Таранова.

Застучала по крышке гроба земля, заплакали две одноклассницы и учительница Ирины, закаменел Лешка. Серое небо сочилось противной моросью… Щедро оплаченные дюжие могильщики быстро засыпали яму, накидали холмик.

Метрах в двадцати, у чужой могилы, стоял со скорбным видом Виктор Федорович Тришкин. Лешку он вычислил безошибочно. Особого труда это не представляло.

Таранов тоже вызвал самый пристальный интерес.

С кладбища пятеро заплаканных женщин уехали на похоронной «ГАЗели», а Таранов с Лешкой – на «Ниве». Следом за ними катили Палач и Сизов на личной «десятке» Сизова.

Прямо из машины Палач позвонил своему приятелю, сотруднику ГИБДД. Спустя десять минут он получил сообщение, что «ВАЗ»-21213, госномер… принадлежит Таранову Ивану Сергеевичу, 1959 г. р., прописанному по адресу…

На Охте Сизов и Палач «Ниву» потеряли, но теперь это не имело никакого значения: куда этот Таранов денется?

Может быть, конечно, он и не имеет к убийству Морпеха с Толстым никакого отношения… может быть. Но интуиция подсказывала, что имеет. Нужно будет, решил Палач, взять этого мужика в оборот.

– Давай-ка, Костя, – сказал он Сизову, – прокатимся за похоронкой. Посмотрим, не появится ли на поминках еще кто-нибудь интересный. А к дому этого Таранова направим твоих орлов: Бомбилу и Скутера. Пусть посмотрят…

– О’кей, – ответил Сизов и позвонил Бомбиле, сообщил номер «Нивы» и адрес Таранова. Сизов сильно сомневался, что этот Таранов, пусть даже и в паре со шкетом, мог завалить Морпеха. Мужик он, конечно, крепкий, но против Морпеха слабоват. Ничего этого Сизов шефу не сказал, а просто передал распоряжение своим подчиненным.

Вслед за катафалком Сизов и Палач доехали до дома, где жили Мордвиновы. Кто-либо «интересный» на поминках не появился. После двухчасового наблюдения Палач сказал:

– Хватит. Поехали в офис. Здесь ловить определенно нечего.

В этот момент и запиликал мобильник у Сизова. Он включил трубку и услышал голос Бомбилы:

– Сизый! Сизый, это я…

– Ну? – спросил Сизов. – Что там у вас?

– Засекли мужика… ну, этого… Таранова.

– Ну?

– Болт гну. Это он завалил Морпеха с Толстым.

– Это он сам тебе сказал, Игореша? – с иронией спросил Сизов.

Бомбила помолчал, потом ответил:

– Скутер видел, как он выходил из подъезда Толстого.

– Когда?

– Через двадцать секунд после того, как мы с тобой вошли. Скутер его узнал. Это он.

* * *

Через пятнадцать минут «десятка» Сизова подъехала к «форду» с Бомбилой и Скутером. Палач Скутера подробно опросил. Теперь сомнений не осталось: в квартире покойничка Толстого побывал именно Таранов. А на подхвате у него работал пацан, дружок рыжей потаскушки… вот все и срослось!

Спустя еще пять минут Палач доложил Гранту, что «интересующие нас лица установлены». Сын похвалил. Сказал, что обязательно нужно поговорить с обоими.

– Когда думаешь познакомиться с ними поближе, Виктор? – спросил он.

Палач подумал немного и ответил:

– Завтра… отвезу обоих в «колхоз». Там и потолкуем «по душам».

– Хорошо… с моей стороны какая тебе нужна помощь?

– Справлюсь сам, – ответил Палач. Про себя он подумал, что сейчас представился исключительно удобный случай, чтобы продемонстрировать свое мастерство, умение работать.

– Отлично, Виктор… Главное, горячку не порите и не упустите этого молодца. Больно он шустрый.

– Все будет о’кей, Грант Витальевич, – заверил Палач и начал готовить операцию. Прикинул потребные силы, средства, образ действий. Учитывая, что этот Таранов действительно может представлять опасность, Палач решил провести задержание под видом сотрудников милиции. Главное – посадить этого орла в машину, надеть наручники. А дальше – дело техники. В «колхозе» есть все условия для разговора «по душам».

* * *

Помянули Иришку. Таранов – стопкой водки, Лешка пивом.

– Завтра едем, Леша, – сказал Иван.

– А стоит? – спросил Лешка. В голосе прорывалась тоска. Все те дни, что он прожил у Таранова, парень был погружен в себя, общение сводилось к тому, что Иван задавал вопросы, а Лешка отвечал. Чаще всего односложно. Контакт не налаживался, это понимали оба.

– Стоит, Алексей.

– Зачем тебе это, Иван Сергеич? Ну, Ирина… Это я понимаю, она тебе вроде как родная. А я-то – ни пришей, ни пристегни. Я – наркот.

– Бывший, – сказал Таранов.

– Э-э, я таких «бывших» насмотрелся. Многие пытаются скинуться, но почти все рано или поздно возвращаются к этому сраному порошку. Уж я-то знаю.

– Почему? – спросил Таранов. Ему действительно хотелось понять.

– Потому что тянет со страшной силой… башню начисто сносит. Тому, кто сам это не испытал, не понять. А тому, кто только начинает, кажется, что он-то умный, он не подсядет, он вовремя сумеет остановиться… А подсаживаются все! Один укол, второй, третий… после пятого ты уже пойман. Ты уже зависишь от порошка. Хотя сам этого еще не понял. А когда поймешь – поздно, он стал уже для тебя самым главным. В системе говорят так: одного укола много, а тысячи последующих мало.

– В системе? – спросил Таранов. – Что это такое?

– Ну, это так называют между собой… Когда ты уже жить без этой дряни не можешь – значит, ты в системе.

Лешка примолк, а Таранов отметил про себя, что сегодня Лешка неожиданно разговорился. Может быть, потому, что начал привыкать. А может, потому, что выпил пива и захмелел.

– Поначалу, конечно, кайф… И даже чувство превосходства над другими. А как же! Ты-то крут. Ты принадлежишь к кругу избранных, посвященных… А потом… потом ты уже не можешь. Ты думаешь, как достать деньги на эту пакость. Потому что если не раскумаришь, то будешь сам не свой. И мир вокруг тебя черный. И дождь черный. А люди похожи на уродов. И тебя гложет, сосет, тебе страшно. Пока ты не раскумаришь, ты думаешь только о порошке. Презираешь себя, но все равно думаешь только о нем. И страшно завидуешь «непосвященным». И ненавидишь их за то, что они не такие, что они не знают этого кошмара… А потом бежишь просить в долг. Клянчить, ныть… Один раз я простоял под дождем восемь часов, ожидая барыгу.

– Витька? – спросил Таранов.

– Нет, другого… К Витьку мы потом попали. Другой был. Рашид зовут. Ему на пейджер звонили, а он выносил в условленное место. Я ему позвонил, он отзвонился… я стою, жду. Я ждал восемь часов под дождем и боялся уйти на остановку под навес: вдруг он придет, а я его не увижу? Но он не пришел. Он потом сказал: некогда было, братан. Дела. А я даже не мог ему сказать, что он сволочь, потому что я брал в долг. В долг он всегда отпускал только бадяжную дрянь, разбавлял геру димедролом и сахаром. Но тут уж не возразишь. Дают – бери. И говори: спасибо. А он тебя по плечу хлопает, говорит: братан. Без проблем, братан. Но сам считает тебя просто мясом. Гнилым мясом, обреченным подохнуть. Мясом, которое можно восемь часов держать под дождем…

Таранов слушал внимательно. Удивлялся тому, что семнадцатилетний парень говорит, как взрослый. Возможно даже, как старик. И в темных глазах горит странный огонек.

– …Я хотел помочь Ирине. Я думал – сумею… Но подсел сам. Так очень часто бывает. Я не знаю, почему, но так бывает. Может быть, потому, что наркоман разрушает все, к чему прикасается.

– Ты хочешь сказать, что Иришка тебя втянула? – спросил Таранов.

Лешка отхлебнул пива и покачал головой:

– Нет… Иришка – нет. Сам дурак. Но наркоман действительно разрушитель. По духу, по сути, по злобе. Он радуется, когда подсаживает другого.

– Почему, Алексей?

– Потому что завидует тем, кто не на игле. И хочет, чтобы они тоже попали в ад. И гнили заживо… Ну, и потому, конечно, что с новичка можно что-то поиметь. Он ведь ничего не знает. Где достать? Как правильно вмазаться? И ему «помогают». Подло?

– Подло, – сказал Таранов.

– А мир наркотиков подл изначально. Он уродует. Про это, конечно, все слышали, но осознать можно, только столкнувшись лоб в лоб. Нарку нельзя верить – он обманывает. Он всегда лжет, если дело касается порошка. А все дела наркомана касаются порошка. Если что-то не касается порошка – это не касается и наркомана. Иногда нарки любят пудрить мозги о «расширении сознания», о какой-то особой своей культуре, о прорыве в подсознание… Это все миф. И разговоры о какой-то культуре, созданной наркотиками, – тоже миф. Ложь. Бредятина. Попробуйте отнять у нарка порошок… попробуйте! И он сразу забудет о какой-то своей культуре. Несколько дней он будет в ломке. Но ломка – это фигня, это можно перетерпеть. Тяжело, но можно… А вот потом, когда навалится депрессняк. Вот тогда-то и начнется самое главное. Страх охватывает тебя, а мозг будет все время орать: дай! дай! дай порошка. Каждая клеточка тела орет: дай! Ты не можешь уснуть. Ты не можешь думать ни о чем другом. У тебя нет больше сил… А выход рядом! Просто пойти к барыге и взять дозу. Тем более, что он и сам звонит: как дела, брат? Что не заходишь?

Лешка умолк. Таранов спросил:

– Как долго продолжается такое состояние, Алексей?

– Не знаю… я всего две недели как переломался. Боюсь, не выдержу дальше. Если мы завтра не уедем – сломаюсь.

– Завтра уедем, – сказал Таранов.

За окном лил дождь. В тридцати метрах от подъезда стоял «форд-скорпио».

Глава десятая

ВОЙНА УЖЕ НАЧАЛАСЬ

«Ирокез» прошел низко, почти над головой, плотный поток воздуха и мощный рокот двигателя заставил Таранова втянуть голову в плечи… Вертолет ушел вперед, завис, и Иван увидел белую вспышку в черном провале кабины – это улыбнулся негр-стрелок, и его зубы блеснули в лунном свете. Кажется, игра кончилась, сейчас «Вулкан» даст последнюю очередь…

– Дядя Ваня! Дядя Ваня, ты что? – тряс его за плечо Лешка. Таранов сел на диване, опустил босые ноги на пол.

– Ничего, – сказал он. – Сон приснился.

– Ты каждую ночь кричишь.

– А я каждую ночь его вижу, – ответил Иван и взял сигареты со стола. На дисплее электронного будильника горели цифры 3.16. – Что, разбудил тебя?

– Да у меня какой сон? – пожал плечами Лешка. – То вроде задремлю, то проснусь. Не понять, что страшнее.

– Ясно, – ответил Таранов, щелкнул зажигалкой.

– А что за сон ты видишь каждую ночь?

– Так… приключенческий. Африканское сафари.

– Расскажешь?

– Как-нибудь потом. Слушай, Леха, может, не будем тянуть резину, а прямо сейчас и махнем в деревню?

– Давай, – согласился Лешка.

Таранов наполнил кормушку пшеном. Потом попили чаю в кухне и спустя десять минут вышли из дома. Бомбила и Скутер мирно дремали в салоне «форда». В темени, под редким дождем Иван и Лешка прошли в нескольких метрах от наблюдателей Палача. Дичь и охотники не заметили друг друга.

* * *

Зеленовато светилась шкала приборов, стрелка спидометра держалась около сотни, гудел асфальт под протекторами. «Нива» резво шла по трассе Санкт-Петербург – Москва. Стояла глубокая ночь, но трасса все равно жила своей жизнью. Ночь дышала теплом, бензиновым выхлопом, ревом двигателей. Время от времени ночь проливалась дождем, иногда в разрывах облачности показывалась луна. Неслись огромные, яркие, расцвеченные цепочками огней фуры. Летели, не признавая никаких ограничений, иномарки со странными пассажирами. Горели рубиновые огни задних габаритов, блестел в свете фар мокрый асфальт.

Вскоре выехали на берег Волхова. Таранов свернул с дороги, выключил фары и заглушил двигатель. Край неба на востоке слегка посветлел, рваный туман плыл над черной водой и там, в тумане, скрипели уключины. Пахло водой. Минуту или две Иван и Лешка стояли молча.

Неожиданно Таранов подумал, что их могло бы быть трое. Что рядом с Лешкой могла бы стоять тоненькая, рыжеволосая Иришка. И следить широко раскрытыми глазами за бесшумным движением тумана. И слушать равномерный скрип уключин…

Это могло бы быть, но этого нет и никогда не будет. Потому что Иришку поймали на порошок. Изувечили морально, изувечили физически и в конце концов убили. Сейчас Рыжик лежит в деревянном ящике под слоем тяжелой, мокрой земли. Капли воды просачиваются в щели гроба и падают на белое лицо.

* * *

Быстро рассвело, но появился туман. Он выползал на дорогу длинными языками, стелился, кое-где – жиденький, а кое-где – густой и плотный. Свет фар увязал в нем, и Таранов сбросил скорость. Асфальт кончился, пошла грунтовка с многочисленными поворотами, с подъемами и спусками, с лужами и лесом по обочинам. Лешка задремал, а Таранов гнал и гнал вездеход к цели, на озеро Городно. Был Иван мрачен. Перед глазами мелькали мерзкие кадры видеокассеты. Он гнал их, но избавиться не мог… Перед глазами вставало жирное, трясущееся тело человеко-пельменя за минуту до смерти. И морда, обсыпанная белым порошком… И тело Рыжика в гробу… И тело Славки.

Ничего, ребятишки! Через три недели я вернусь. Я вернусь, и тогда мы обязательно встретимся, господин Палач, дорогой Виктор Федорович. И ты расскажешь мне о том, как прошла встреча на платформе Ручьи… Куда ты денешься? Расскажешь… Славке ты сумел загнать кинжал в сердце. Посмотрим, сумеешь ли мне.

Когда до озера осталось совсем немного, туман рассеялся и даже выглянуло солнце. Таранов толкнул Лешку:

– Просыпайся, турист… Озеро скоро! Приехали.

Лешка открыл глаза, встрепенулся, потер лицо рукой. И – блеснула за соснами синяя гладь воды – Городно. Скрылась. Потом появилась снова. И снова скрылась. А потом озеро, залитое солнцем, легло перед глазами во всем великолепии.

Заляпанная грязью «Нива» ехала по берегу, среди сосен, к хутору из нескольких строений. Навстречу машине бежала крупная поджарая собака. На крыльце одного из домов стоял немолодой мужчина и, прикрыв глаза ладонью, смотрел на приближающийся автомобиль – приехали!

* * *

К двум часам дня стало ясно, что Таранова упустили. На звонки никто не открывал, к телефону тоже не подходили. Сунулись на стоянку, где Таранов держал машину. Охранник сказал, что заступил в десять. В это время «Нивы» уже не было. Охраннику сунули в лицо милицейскую ксиву и получили адрес того, кто дежурил ночью. Съездили, разбудили. Выяснилось, что Таранов «и с ним парень какой-то» забрали машину около четырех часов ночи.

– Упустили? – зловеще спросил Палач.

– Это Скутер, – сразу ответил Бомбила. – До четырех была его смена. В четыре должен был меня разбудить. А разбудил только в начале шестого.

– Дождь шел, – сказал Скутер. – Глаза сами закрывались.

– Упустили, – констатировал факт Палач. Он понимал, что Бомбила со Скутером отсидели в машине больше двадцати часов. Что устали, и дождь… И он сам виноват – надо было ребят сменить. Но это ничего не меняло: Таранов ушел. Вероятно, он засек слежку… Оставалась слабая надежда, что это не так. Что это случайность и Таранов скоро появится.

Скутер начал эту тему двигать:

– А куда он денется-то? Ну, уехал куда-то по делам, а может – на рыбалку… Так вернется. Тут мы его и возьмем.

– А если он морду твою срисовал? – спросил Палач зло. – Или номер «форда»? Что тогда? Он парень-то, видно, тертый.

– Да нет, Виктор Федорович, – возразил Скутер, – он нас не засек. Не мог засечь… Я думаю, они на рыбалку рванули. Сторож говорил – помните? – что пацан был с рюкзаком. Может, уже сегодня к вечеру вернутся. Тут мы их и возьмем.

– Моли Бога, чтоб вернулись, – раздраженно сказал Палач. Про себя он решил, что до десяти вечера Сыну ничего не будет докладывать… Может, действительно вернутся? Тогда и вопрос отпадет. А если нет – придется доложить. И виноват во всем будет он, Тришкин. Эх, зря поторопился доложить Сыну об успехе.

Ни к десяти, ни к полуночи, ни к утру Таранов с Лешкой не появились. Палач позвонил Сыну. Грант Витальевич был занят более серьезным вопросом и к информации отнесся несколько рассеянно.

– Худо, – сказал он, выслушав доклад. – Но мне сейчас некогда, Виктор. Ты разберись сам.

Палач удивился. Он ожидал гораздо более острой реакции на свое сообщение.

А Сын был озабочен исчезновением своего начальника охраны. В субботу Реброва еще никто не хватился – у него был законный выходной. Но в ночь с субботы на воскресенье молоденькая сожительница Савелича начала все-таки волноваться и подняла панику, связалась с охраной. Сотовый телефон Савелича был отключен, сообщения на пейджер оставались без ответа… В боулинг-клубе сказали, что был, отыграл свой обычный час и уехал… Больше никто Олега Реброва не видел.

Сын был встревожен не на шутку.

Палач этого не знал. Он продолжал работу по розыску Лехи Малкова и Таранова.

* * *

Вечером Палач в сопровождении двух бойцов нанес «визит» родителям Алексея Малкова. У Палача была ксива сотрудника МВД. Она не понадобилась – родители Лешки абсолютно ничего не могли сказать про сына. Да и вообще соображали с трудом. Сына назвали «сукой неблагодарной» и «выблядком». Наперебой вспоминали, как он банку браги у отца-то родного с матерью отобрал и в унитаз вылил.

– Все с ними ясно, – сказал Палач. – Везите их в «колхоз». Попробуем получить генеральную доверенность на квартиру.

«Колхозом» называлась база отдыха одного из ЗАО, принадлежащего Папе. Расположенная в глубине Карельского перешейка, уединенно, она здорово подходила для решения некоторых деликатных задач. Семейку алкашей следовало подержать там и поработать с ними на предмет продажи квартиры.

Алкашей увезли. Палач остался один. Больше трех часов он досматривал Лешкину комнату. Нашел записную книжку и стал названивать по телефонам, записанным в ней… никто ничего сказать ему не мог. Виктор Федорович забрал записную книжку с собой – там оставалось еще шесть телефонов, где никто не снимал трубку.

Потом он поехал в офис, оттуда позвонил Бомбиле и Скутеру, которые безвылазно паслись у дома Таранова. На вопрос: как у вас? – Бомбила ответил: все тихо… а когда нас заменят?

– Искупайте вину, – сухо сказал Палач. Он чувствовал, что и сам очень устал за последние дни. Он выкурил сигарету и еще раз прозвонил те шесть телефонов из Лехиной книжки, которые не отозвались. До одного дозвонился, но никакой полезной информации не добыл. Все это было очень скверно… Только, казалось, получил хороший результат – бац! – и все сорвалось. А Сын – не Папа… «Отец мой слишком мягок и либерален…» Да, гайки, видно, закрутит. Тем более, что молод и горяч. Да с амбициями.

Палач выкурил еще одну сигарету и снова взялся за телефон. На этот раз он позвонил Сизову, который дежурил возле дома Мордвиновых.

– Костя, – сказал зам. директора «Франчески», – что у тебя?

Сизов ответил так же, как и Бомбила:

– Тихо… Сейчас пошла за вином. Второй раз сегодня.

– Понял. Я сейчас приеду, будем с ней общаться. Сильно пьяная она? Разговаривать сможет?

– Если быстро приедете – сможет.

– Еду.

* * *

В 23.44 наряд милиции обнаружил на Новороссийской улице брошенный автомобиль «пежо». Место, где нашли машину, было совершенно глухим. С одной стороны улицы стоял бетонный забор завода «Красный октябрь», с другой находились корпуса складов и строений станции Кушелевка… Место мрачное и безлюдное даже днем. В полночь – тем более… Какого черта сюда занесло престижную иномарку? Старший наряда решил проверить.

Салон машины оказался пуст и… незаперт. Ключи с брелоком сигнализации находились в замке зажигания. Движимые профессиональным чувством бдительности (или желанием поживиться на халяву) милиционеры заглянули в багажник. Внутри лежал труп мужчины.

* * *

Лида даже не спросила: кто там? А просто открыла дверь. На лестничной площадке стояли двое мужчин. Один постарше, лет сорока, в костюме и галстуке, с «дипломатом». Второй, никак не старше тридцати, – в джинсах и кожаной жилетке.

– Здравствуйте, Лидия Викторовна, – сказал тот, что постарше. – Мы из общественного фонда «Родители против наркотиков». Меня зовут Борис Борисыч, моего коллегу – Игорь Юрьевич. Примите, пожалуйста, наши соболезнования в связи с той невосполнимой потерей, которую вы понесли… Вы позволите войти?

Лида пожала плечами, посторонилась, впуская в прихожую. От нее густо пахло алкоголем.

– Лидия Викторовна, – сказал Палач, – мы понимаем, что деньгами горю не поможешь, но тем не менее… наш фонд оказывает материальную помощь родителям, у которых случилась такая трагедия, как у вас. Вы позволите?

– Что я должна позволить?

– Вручить вам деньги… К сожалению, немного – тысячу рублей.

Лидия взялась пальцами за виски, пытаясь собраться, взять себя в руки. Она пила второй день, мысли путались.

– Пройдите в комнату, – сказала она неуверенно. – Разуваться не надо, у меня не прибрано… извините.

– Да ну что вы! Не стоит извиняться.

В комнате был бардак, с экрана телевизора солидный человек в адмиральском мундире говорил о мерах по спасению моряков с «Курска». На столе стояла открытая бутылка водки, стопка.

– Я тут немножко… – сказала Лида, – извините.

– Мы вас понимаем. Извиняться не стоит, – ответил Палач и вытащил из дипломата конверт с печатью «Франчески». Из конверта он извлек десять сторублевых купюр. – Вот, возьмите, пожалуйста, Лидия Викторовна.

На этот шаг Палач пошел для установления контакта. Тысяча рублей не деньги, а у человека появляется какое-то доверие к тому, кто ничего не просит, а, напротив, дает. Нехитрая уловка, которая срабатывает даже в эпоху «лохотронов».

Лида взяла деньги.

– Спасибо, – механически сказала она. – Не желаете чаю? Или, может быть, водки?

– Э-э… чисто символически, – отозвался Палач. – Помянуть вашу дочь, разделяя горе.

Лида подошла к стенке, достала из серванта две хрустальные стопки. Пока она ходила, Палач вытряхнул из маленькой капсулы несколько кристалликов в ее стопку. Кристаллы растворились почти мгновенно. Виктор Тришкин отдавал себе отчет, что рискует: амитал натрия блокирует переработку алкоголя организмом. При изрядном количестве выпитого возможен летальный исход… Но тот же амитал натрия в сочетании с алкоголем вызывает эйфорию, болтливость и полностью притупляет осторожность.

Лида поставила на стол стопки. Сизов налил себе и шефу по глотку водки. Не чокаясь, выпили. Палач выдержал положенную «скорбную» паузу, потом сказал:

– Лидия Викторовна, нам очень горько, что ваша дочь умерла. Она стала жертвой наркотиков… И ее уже не вернешь. Но мы, фонд «Родители против наркотиков», думаем и о других, потенциальных, жертвах. Может быть, среди друзей Ирины есть наркоманы? Мы могли бы им помочь.

Виктор Федорович говорил, а сам внимательно смотрел на Лиду. Воздействие препарата сначала вызывает снижение активности объекта и замедление речи. Предметы и даже люди «расплываются», теряют обычные очертания… Объект в это время нужно контролировать, подталкивать в нужном направлении.

– У Ирины есть знакомые наркоманы? – повторил он вопрос.

– Есть, – односложно ответила Лида. Она не очень понимала, что, собственно, от нее хотят?… В сознании отложилось, что пришли незнакомые, но деликатные люди. Посочувствовали, дали денег… Согласились помянуть Иришку.

– Подскажите – кто конкретно? Может быть, молодой человек Иры?

– Да… да, молодой человек… Леша.

Лида ощущала вялость. Она уже начала терять контроль над собой, но не понимала этого. Голова кружилась, хотелось пить.

– Его зовут Алексей? – спросил Палач. Вопрос был задан только для того, чтобы контролировать объект и удерживать его в русле заданной темы. Лида уже «плыла», визитер представлялся ей розоватым пятном с черной дырой рта… Голова кружилась, говорить сделалось трудно, она кивнула. Палач понял, что амитал натрия – в быту барбамил – уже начал действовать. Скоро придет чувство легкости, желание общаться. Оно длится от нескольких минут до часа. Важно не упустить момент…

– А где его найти? – спросил Палач.

– Кого? – очень медленно произнесла Лида.

– Алексея, – ответил он. – Алексея Малкова. Отвечайте мне, Лидия Викторовна. Это очень важно. Вы понимаете меня?

– Да, понимаю.

– Вам нехорошо? Голова кружится?

– Кружится…

Палач подмигнул Сизову: началось. Потом снова обратился к Лиде. Он говорил короткими, простыми фразами, вбивая их в сознание одурманенной женщины:

– Ничего, скоро это пройдет. Вам станет легко. Мы – хорошие люди. Ваши друзья. Мы принесли деньги. Мы хотим помочь Алексею.

…Действительно, они хорошие люди… денег принесли… Помочь хотят. Деликатные. Хорошо, что есть такие люди… Их мало… А вот ко мне пришли. Разговаривают со мной по душам. Улыбаются. Приятные люди. Такие в беде помогут, как говорится, плечо подставят… хорошо, что они пришли.

Палач смотрел, видел, что у Лиды начинает меняться выражение лица. Через минуту-другую эта коза выложит все, что знает. Лишь бы она знала что-то стоящее. Лишь бы не «пустышка».

…Нет, определенно, они очень милые люди. Неудобно даже, что я забыла, как их зовут… Ах, пустяки, можно переспросить.

– Извините, я забыла, как вас величать?

– Борис Борисыч. Вам уже лучше?

– Да, мне очень хорошо. Давайте выпьем за знакомство.

Палач быстро отодвинул бутылку.

– Чуть позже мы обязательно выпьем, дорогая Лидия Викторовна. А сейчас расскажите нам, где может находиться Алексей.

– Лешка? Он с Ваней уехал, с Тараном… ха-ха-ха.

– Куда?

– Да куда же? Ха-ха-ха… К Ване на озеро. О, какое там озеро! Вы там были?

– Нет, не были. А что за озеро? Где оно расположено?

Лида рассмеялась. Весело, заливисто. Но Палач не давал ей расслабиться – дорога каждая секунда. Действие препарата строго индивидуально. В любой момент объект может начать нести неконтролируемый бред или заснуть. Сон может продолжаться от нескольких секунд до нескольких часов. Но в случае с Лидой сон может оказаться вечным – слишком много в ней спиртного.

– Как называется озеро, Лида?

– О, мы – ха-ха-ха – перешли на ты, Боря?

– Как называется озеро? Быстро!

– Городно. А ты не знал? Ха-ха-ха… Ой, Боря!

– Где это озеро?

– В Новгородской губернии… а ты Ваньку Тарана знаешь? Золотой мужик! Ха-ха-ха-ха…

– А там что – деревня? Дом отдыха?

– Там хутор, Боречка… красотища! А уж озеро!

– Как называется хутор? Как его найти?

– Никак не называется… ха-ха-ха… В Ерзовке спроси любого: где лесник живет? – тебе покажут. Лесник – дядя Саша, его все знают.

Лида снова залилась счастливым смехом. Палач и Сизов тоже засмеялиcь – главное сделано. Даже если Лида вырубится прямо сейчас – уже не страшно. Виктор Федорович, однако, беседу продолжил. Он, как и всякий оперативник, исповедовал принцип: любая информация может оказаться полезной. До того как Лида уснула, выключившись на середине фразы, он успел узнать, что вернуться из отпуска Таранов с Лешкой должны только через три недели. Что Таранов служил в каком-то спецназе. Воевал. Кажется, даже за границей. Что хутор на озере Городно стоит уединенно, в километре от деревни Ерзовка. В принципе – достаточно.

Когда Лида ткнулась лицом в скатерть, Палач забрал и положил в свой карман конверт и тысячу рублей от фонда «Родители против наркотиков», обтер носовым платком водочную бутылку и сказал Сизову:

– Наши стопки оботри и поставь на место. Ее стопку как следует промой водкой.

– А с ней что будем делать? – спросил, кивнув на Лиду, Сизов.

– Да ничего… утром она про нас даже не вспомнит. Если доживет до утра. Но это навряд ли.

– А следы барбамила в организме?

Палач криво усмехнулся:

– Во-первых, следов не останется уже часов через пять. Во-вторых, никто и проверять не будет. Кому это нужно? Померла от отравления алкоголем, и вся любовь.

Через несколько минут, проверив еще раз места, где они могли наследить, сотрудники контрразведки Гранта Матевосяна покинули квартиру. Семьи Мордвиновых больше не было.

* * *

Утром Виктор Федорович позвонил Сыну, попросил аудиенции. Грант, сославшись на занятость, предложил перенести на вечер. Но Палач сказал, что у него есть очень важная информация. Приезжай, буркнул Сын.

Палач приехал в офис «Север-сервис» и доложил, что проведенными оперативно-розыскными мероприятиями он установил местонахождение Таранова и наводчика-наркомана… Готов прямо сегодня выехать в адрес – «закрыть тему».

Палач чувствовал себя победителем, но Сын враз охладил его настрой. Он выслушал доклад и сказал:

– Херня все это, Виктор… подождет. У нас хуже каша заварилась: Савелич убит.

Закрутившийся на розыске Таранова и Лешки, Палач ничего не знал даже об исчезновении Реброва. Он был сейчас откровенно поражен:

– Савелич? Когда? Как? Кто?

Сын закурил, посмотрел на Палача долгим, пристальным взглядом. Он не знал, когда и кем был убит Савелич. Зато знал, что перед смертью начальника охраны зверски пытали. Он вспомнил слова РУБОПовского опера: «За беспредел вчетверо платят».

– Не знаю, – выдохнул слова вместе с дымом Грант. – Но думаю, что война уже началась, Федорыч. Командировка в Новгородскую область подождет, каждый человек на счету… Займись-ка этой темой. Это сейчас самое главное.

Таким образом, Таранов и Лешка получили отсрочку, а «империя» Сына начала подготовку к войне. С какой стороны ждать удара, никто не знал.

Глава одиннадцатая

АФРИКАНСКАЯ НОЧЬ

Питерские события казались очень далекими. Здесь, в глубинке Новгородской области, жизнь текла подругому… Август двухтысячного был теплым, с частыми и обильными ливнями, с грозами. С закатами невозможной красоты и сказочной тишиной утреннего озера в легком тумане. Со стремительным полетом уток и плеском рыбы, с ровным шумом сосен на ветру, с голосом кукушки и парящим в бесконечном просторе неба ястребом… с ящерицей, замершей на нагретом камне… с острым запахом наколотых осиновых дров… с запахом малины и натопленной бани. С криком петуха на рассвете, с мычанием коровы, с полетом толстого шмеля… Ах, август двухтысячного!

Взрыв в подземном переходе, агония подводной лодки в ледяной воде Баренцева моря… все это оказалось страшно далеко, в другом мире. Апокалиптическом, деформированном и напряженном, как тросы в еще не сгоревшей Останкинской телебашне…

Таранов и Лешка жили на озере уже пять дней. Иван Лешку нагружал: на пару они кололи дрова, ходили за малиной, рыбачили. Лешка физически был слаб, быстро уставал, но, как казалось Таранову, начал «отходить». По вечерам сидели на огромном крыльце Иванова дома, покуривали, беседовали. Как правило, приходил лесник дядя Саша с женой, приносил самогон, и они с Тарановым понемногу выпивали. Из их разговоров Лешка узнал, что Таранов – бывший военный, служил вместе с сыном дяди Саши и тети Раи. В 88-м году сын стариков погиб на границе двух африканских государств. Говорилось об этом невнятно, без подробностей… что советские спецназовцы делали в Африке, Лешка так и не понял. Он спросил у Таранова, но тот сказал: забыл… а дядя Саша выругался длинно и забористо.

– Воевали они там, Лешка, – сказал он. – За свободу братских черножопых племен!

– Не надо, дядь Саш, – попросил Таранов.

– Что «не надо», Ваня? Сколько вас вернулось?

– Не надо об этом, дядя Саша.

– «Не надо»… Еще как надо! Мой Олежка погиб… а ты сам-то? Кричишь по ночам… в шрамах весь. Не надо ордена получать… посмертно. Вот чего не надо, Иван Сергеевич.

Дядя Саша махнул рукой и замолчал. Было уже темно, роилась мошкара вокруг зажженного белого плафона на столбе крыльца. Над озером ярко горели звезды. Два крупных пса лежали возле крыльца, смотрели на хозяина внимательно, и свет плафона отражался в умных собачьих глазах.

Таранов налил в пузатые стопки самогону:

– Давай выпьем, дядя Саша.

– Спать пойду, – буркнул лесник и, не прощаясь, ушел. Вслед за ним ушли собаки. Таранов опрокинул в рот стопку, следом – вторую, с хрустом закусил огурцом.

– Переживает дед, – сказал он. – Олежка-то у них единственный сын.

– А как он погиб?

Таранов ничего не ответил, стиснул зубы… Память швырнула его во влажную духоту африканской ночи…

Взвод спецназа ГРУ получил задание присоединиться к отряду полковника Мбванго и принять участие в рейде по Мамбези. Девятнадцать бойцов на двух грузовиках выехали к реке и встретились с отрядом полковника. Среди них были капитаны Таранов и Бабушкин. Впрочем, в документах фигурировали совсем другие, не русские, имена и фамилии.

Уже с момента встречи с отрядом стало ясно, что добром этот рейд не кончится. Отряд на самом деле оказался бандой из двухсот с лишним головорезов. В нижнем течении Мамбези судоходна на длине около четырехсот километров. Они спускались вниз по реке на ржавой самоходной барже и двух десятках разнокалиберных лодок. На баке баржи стояли несколько шестов с отрубленными головами и новенький «браунинг М2» на треноге. Вокруг лежала масса цинков с натовскими патронами калибра «двенадцать и семь». Под навесом на палубе сидел в кресле полковник Мбванго – худой негр лет двадцати пяти в белоснежном кителе с немыслимым количеством наград на груди и длинной саблей на расшитом золотом поясе. Он выглядел опереточно-колоритно, и офицерам ГРУ стоило огромного труда сдержать улыбки при виде этого полупьяного чучела. Впрочем, трезвых в отряде полковника было очень мало. Все или почти все двести с лишним уродов оказались либо пьяными, либо обкуренными. Вооружен этот сброд был чем угодно: топорами, ножами, дробовиками, советскими «ППШ» и «АКМ», винтовками «маузер», «арисака», «галил», копьями, револьверами… у одного Таранов увидел кремневое ружье калибра миллиметров двадцать пять.

Да, спецназовцам стоило большого труда сдержать улыбки. Впрочем, скоро им стало не до смеха: на корме баржи обнаружили клетку. Внутри лениво лежали две пантеры и… наполовину съеденное тело ребенка… Командир взвода, майор Кислицын, сразу отдал приказ шифровальщику сообщить обо всем увиденном на базу. С базы пришел ответ: выполнять задание.

С первых же минут Мбванго заявил Кислицыну, что он – Мбванго – полковник, а Кислицын – майор и обязан выполнять все его приказания. Краска проступила даже сквозь густой загар на лице майора.

– Игорь, – сказал Таранов Кислицыну по-русски, – давай перебьем всю эту сволоту прямо сейчас.

– Выполняем приказ, капитан, – ответил Кислицын.

– Есть, – буркнул Таранов. Над баржей громко орал динамик, звучала местная музычка, нещадно жарило солнце, воняли разлагающиеся отрубленные головы. Полковник пофранцузски объяснил Кислицыну, что «цель великого похода – уничтожение эксплуататоров, конфискация ценностей для дела революционной борьбы».

– Ясно, – решили офицеры, – поход за зипунами… грабеж! Но мы-то тут причем? О чем наши мудаки в Союзе думают?

Спустя час вышли в рейд. Флотилия снялась с якоря, затарахтел старый дизель – пошли. Для воодушевления пили пиво и стреляли в воздух… Великий поход!

Четверо советских разведчиков двигались впереди на надувном катере. Мимо плыли низкие, заросшие лесом берега. Полковник предложил майору Кислицыну выпить. Майор отказался. Тогда полковник предложил майору женщину. Совсем молоденькая китаянка, сказал он, и очень хорошо умеет делать любовь. Майор сплюнул на грязную палубу и ушел. Мбванго рассмеялся и что-то сказал ему вслед. Очевидно, оскорбительное.

К полудню вышли к поселку. Довольно большому, удобно раскинувшемуся на мысу. На берегу стояли лодки, сушились сети. Возле лодок лежали мелкие собачонки с высунутыми языками. Когда появилась баржа, на берег начали стекаться аборигены. Баржа ткнулась тупым носом в берег. Полковник Мбванго вышел вперед и произнес длинную, минут на десять, речь на местном диалекте. Таранов почти ничего не понял.

– Что говорит? – спросил он у Олега.

– Требует сдать все деньги и ценности для дела освободительного движения… И еще чего-то, но мне не понять.

Какие такие деньги и ценности могут быть у этих полуголых людей, Таранов не знал.

…Потом начался грабеж. Советские офицеры мрачно смотрели, как «освободители» тащили из поселка все, что нашли стоящего: корзины и мешки с едой, посуду, швейную машинку, кувшин с вином, сети, жалкую одежонку. Пыхтя, на борт затащили старинное трюмо с большим темным зеркалом. Полковник сразу стал любоваться собой. Напоследок на баржу загнали с полтора десятка свиней и семь молодых женщин. Крик стоял на берегу, плач… Кислицын подошел к полковнику, спросил: зачем взяли женщин?

– Это не твое дело, майор, – надменно сказал Мбванго. Кислицын снова велел дать шифровку в базу. База ответила: выполнять приказ, не допускать конфликтов с товарищем Мбванго. А товарищ Мбванго уже начал делить награбленное.

Трагедия разыгралась вечером, когда встали на ночлег. Часть бойцов уже валялись пьяные. На берегу горели костры, и вокруг них кипела жизнь: играли в карты, в кости, выигрывали и проигрывали. Вспыхивали драки. Из трюма на палубу подняли плененных женщин. В небе взошла огромная луна. Река, лес, палуба баржи были залиты лунным светом. Белый китель полковника отливал голубым… Испуганные женщины сбились в кучку. Мбванго приказал им обнажиться. Полетели на палубу тряпки. Гогочущая толпа «освободителей» собралась вокруг.

– Ну, скоты, – процедил сквозь зубы Кислицын. – Освободители, мать их в дышло.

Рядом с полковником вдруг появилась откуда-то маленькая, грациозная китаянка. Она была совершенно голая, в туфлях на высоченных каблуках и с плетью. Мбванго что-то сказал китаянке. Она засмеялась и показала плетью на одну из женщин. Мбванго тоже засмеялся и ответил: хорошо. Это слово Таранов понял.

Китаянка поднесла к губам рукоятку плети, облизала ее. Тут только Таранов разглядел, что черная, блестящая от слюны рукоятка имеет вид фаллоса. А потом… потом началось нечто совершенно мерзкое. Фантастическое в своей отвратности и жестокости. Светила луна, скалились головы на шестах, грациозная юная голая китаянка устроила кровавую потеху с плетью-фаллосом. Звучал истошный женский крик. Пантеры в клетках заволновались, учуяв свежую кровь… Голос китаянки звучал серебряным колокольчиком. Она смеялась.

…Спецназовца кровью не напугаешь, пытками не удивишь – что такое форсированный допрос пленного в полевых условиях, знает каждый из них. Рука, если надо, не дрогнет, и жалость не колыхнется в душе… Но то, что происходило на ржавой палубе старой баржи, не было допросом пленного. То, что творилось, не подходило ни под какое определение.

– Что же мы смотрим-то, командир? – сказал Олег. Кислицын посмотрел на него исподлобья и двинулся к полковнику Мбванго. Он подошел и громко сказал:

– Полковник, прекратите немедленно.

– Глупости… моя девочка только начала возбуждаться.

– Прекратите. Я настаиваю.

– Ты – НАСТАИВАЕШЬ? – спросил, вытаращив глаза, полковник. – А не думаешь, что и твоя голова может украсить шест?

– Навряд ли у тебя это выйдет, сынок, – сказал майор. Он отвернулся от Мбванго и перехватил руку китаянки с занесенной плетью. Молодая тварь посмотрела на Кислицына непонимающими глазами. Майор вырвал плеть и швырнул ее в реку… Время остановилось. Черный хвост плети позмеиному вильнул и скрылся в мутной зеленовато-коричневой воде.

Китаянка зашипела, а полковник Мбванго начал вытаскивать из ножен саблю. В лунном свете клинок матово блестел.

– Взвод! – скомандовал майор, и – началась работа. На палубе баржи черных было впятеро больше, чем советских диверсантов, но никакого значения это не имело. Полковник Мбванго погиб одним из первых. Он даже не успел обнажить свою саблю – Таранов метнул «Осу». Расширенное в передней части лезвие с волнообразной заточкой легко вскрыло горло полковника.

Черных на барже было полно, но все же закончили довольно быстро. И вот когда уже почти закончили, с низенькой рубочки застучал «стэн». Долго стрелять ему не пришлось – с палубы взлетели сразу два ножа. Но Олегу Бабушкину это уже не помогло… Две пули, выпущенные из «стэна», попали в живот и грудь.

Потом они загнали на борт всех, кто ошивался на берегу. Сняли с палубы «браунинг», вывели наполненную мертвыми и живыми бандитами баржу на середину, поставили на якорь. Выли пантеры в клетке, причитали черномазые воины. Старший лейтенант Васильев на берегу вставил ленту в приемник пулемета. Светила луна. Черная баржа лежала на блестящей зеленоватой воде.

Васильев дал первую очередь вдоль борта посудины. Тишина судорожно скорчилась. Тяжелые пули калибром «двенадцать и семь» легко вспороли борт баржи. Они отрывали целые куски обшивки, уничтожая все живое, что пыталось за ними спрятаться, уродовали человеческие тела и механизмы.

«Браунинг» быстро сжевал стопатронную ленту. Стало тихо. Леша Васильев вставил в пулемет новую. Черными тенями метались в клетке пантеры. Луна – волчье солнце – серебрилась на их шкурах. Снова загрохотал «браунинг». Баржа стала крениться, Таранов прицелился и вкатил в борт гранату из подствольника. Доски палубы встали на дыбы, как карточный домик рассыпалась рубка. Через несколько секунд баржа затонула. Одиночными выстрелами спецназовцы перебили тех, кто пытался спастись вплавь. Банды полковника Мбванго больше не было… Но больше не было и Олега Бабушкина. Он стал первой потерей взвода в бессмысленной африканской бойне.

Таранов посмотрел на Лешку, сказал негромко:

– Пойдем-ка спать, Алексей.

– Пойдем, дядя Ваня.

Погас белый шар плафона на крыльце, Иван и Лешка разошлись по своим комнаткам. Над озером Городно висела августовская ночь, горели звезды.

* * *

– Займись-ка этой темой, Федорыч, – сказал Сын. И Палач занялся. Для начала он встретился с сожительницей убитого Олега Реброва. Звали ее Ольга, она была молода, смазлива, сильно растеряна и ценной информации не дала.

Обстоятельства смерти Реброва были непонятными… От момента исчезновения Савелича до обнаружения трупа прошло более полутора суток. Где он их провел? Неизвестно. А вот пытали его зверски… Зачем? Чтобы выпотрошить бумажник? Бумажник в карманах трупа действительно отсутствовал. Зато часы – дорогущий «Ориент», золотой перстень и сотовый телефон преступники не взяли. На ограбление не очень похоже. А пытали долго и зверски: били, жгли, ломали пальцы, резали ножом. Под конец добили выстрелом в сердце. Весь этот расклад наводил на мысль: от начальника охраны хотели получить информацию. И, скорее всего, он ее дал.

Самой ценной информацией, которой владеет охранник, является информация о его боссе. Телохранитель знает все: распорядок дня, маршруты передвижения, адреса, где чаще всего бывает ОП. А также его привычки, круг общения, номера телефонов и автомобилей, схему охраны… В общем, трудно представить себе что-либо более опасное, чем расколовшийся телохранитель. Разве что внедрение крота внутрь системы. Вывод из всего сказанного: кто-то активно интересуется Сыном. Причем этот «кто-то» жесток, решителен и непредсказуем. Не очень умен. Иначе он понял бы, что смерть начальника охраны насторожит Сына, заставит принять дополнительные меры безопасности. Вплоть до срочной «эвакуации» за границу. Возможно, конечно, что акция против Савелича не ставит конечной целью ликвидацию Сына. Возможно, она спланирована, чтобы запугать, посеять панику, дезорганизовать работу.

Виктор Тришкин был, однако, реалист. Он отдавал себе отчет, что такого рода сложные комбинации характерны, скорее, для бульварных романов про спецслужбы. В жизни все гораздо прозаичней. Все имеет свои причины и свои следствия. Если бы были живы Лорд или Соловей, он бы знал, где искать концы… Но и Лорд и Соловей мертвы. В живых остались рядовые быки из обеих группировок. Этих Палач в расчет не принимал: бычьё. Кишка у них тонка тягаться с Сыном.

Но кто тогда? Кто?

А если, мелькнула вдруг мысль, Таранов?… А, черт! Не может быть!… А почему, собственно, не может быть? Что я о нем знаю? Почти ничего… Служил в каких-то стремных войсках. Такие ребятишки бывают себе на уме и очень опасны… Неужели он?… Стоп! Не суетись. Таранов с пацаном уехал в деревню около четырех утра, а Савелич в восемь еще играл в боулинг. Не сходится… А ты уверен, что этот Таранов уехал? Вдруг он рядом? Здесь, в Питере? А, черт!

Палач по-быстрому опросил Ольгу, узнал, что никаких особенных событий в последнее время с Олегом не происходило. Никто ему не угрожал. Неожиданных крупных денег у него «вдруг» не появилось… Он не был никому должен и сам никому не давал в долг значительных сумм. В субботу, как обычно, поехал к семи утра в боулинг-клуб «Оклахома». Он любил играть с утра пораньше, когда нет посетителей…

Палач тоже поехал в «Оклахому».

* * *

Озеро сверкало. Пахло разогретой хвоей, горячий воздух над каменистым мысом дрожал. Было очень тихо. Противоположный берег лежал в тени и выглядел двухцветной полосой: широкий зеленый сосновый верх с желтой оборкой песка снизу. До берега было около километра ослепительного водного пространства.

На нагретую палубу села стрекоза, похожая на маленький вертолет. Полупрозрачные крылья просвечивали, слегка вздрагивали, играли неуловимыми цветовыми переходами.

– Посмотри, Леха, красота-то какая, – негромко сказал Таранов, указывая взглядом на стрекозу.

– Да, – согласился Леха. Тварь представлялась ему безобразной. Она сидела и почти неслышно шуршала своими хитиновыми сочленениями. Загибала вверх черный хвост (наполненный героином?)… и пялилась огромными сетчатыми глазами. Взгляд твари был осмысленным! Она проникала взглядом прямо в мозг. И шуршала хитиново: ГЕ-РО-ИН. Ее черный, изогнутый, как у тарантула, хвост определенно наполнен герычем. Она прилетела не случайно. Нет, не случайно… Можно поймать тварь и воткнуть в хвост шприц, а потом начать медленно-медленно вытягивать поршень. Шприц начнет наполняться! За белой пластмассой с синей шкалой «кубиков» начнет подниматься раствор. Густой, желтый, атомный, пенящийся от сконцентрированной энергии мака. Черный героиновый столб будет подниматься все выше и выше. И хвост прекрасной твари будет становиться все больше. Ее фасеточные глаза будут увеличиваться, расти… расти беспредельно… дробиться на отдельные омматидии. Они заполнят мир. И острый членистоногий шприц впрыснет в вену черное счастье, сверкающее миллионом глаз стрекозы… Жизнь снова наполнится смыслом.

– Лешка… эй, Лешка! Что с тобой, Лешка? – озабоченно спросил Таранов, но Лешка этого уже не слышал. Он валился набок и видел только огромные стрекозьи глаза над колышущимся маковым полем. Маки что-то шептали. Глаза сталкивались в воздухе, лопались. Из них тек героиновый дождь. Лешка подставлял ему лицо и тянул руки навстречу дождю. Чёрному. Грохочущему. Счастливому.

* * *

С Савеличем Рука совершил ошибку. Он считал, что достаточно будет взять этого фраера и как следует пугануть – Савелич и треснет. Расколется и все выложит про то, как лучше всего взять за горло Сына. А ежели заставить его изложить все это на бумаге, то начальник охраны станет как бы соучастником, будет помалкивать, а то, глядишь, и сам поможет захватить своего пахана тепленьким.

Рука ошибся. Олег Савельевич Ребров оказался мужиком крепким. О системе охраны рассказал легко. Но толку от этого не было никакого. Напротив, стало ясно, что к Сыну не так-то просто подобраться. Бронированный джип «лендкрузер» подается всегда к подъезду. Сопровождение – не менее четырех вооруженных и обученных охранников. А уж квартира и офис вообще как крепости.

Савелич все это и рассказал в расчете на то, чтобы стало ясно: можно и не пытаться… Рука понял. Понял и сказал:

– Ты нам поможешь.

Савелич отказался. Гранта он не особо любил, но здорово уважал покойного Папу. Незадолго перед смертью Виталий Грантович сказал Олегу: я, Савелич, скоро подохну… ты моего раздолбая поддержи. Щенок он еще, сожрут его без твоей помощи.

Савелич тогда ничего не понял, но обещал Сына поддержать. Теперь пришло время исполнить обещание. Его начали пытать. Он хорошо держался, но, когда стали ломать пальцы, не выдержал. Раскрыл слабые места в охране Сына. Оказалось, что ничего сверхъестественного в ней нет, и найдется по крайней мере три места, где Гранта можно подловить.

Самого Савелича это спасти уже не могло. Всем было ясно, что после пыток и изнасилования его нельзя оставлять в живых. Олега Реброва добили выстрелом из ТТ.

Рука понимал, что вышла ошибка, что смерть начальника охраны обязательно насторожит Сына. Но месть – святое дело. Он начал реальную подготовку к покушению.

* * *

В «Оклахоме» было тихо, прохладно и пусто. В бильярдной охранник и бармен лениво катали шары. Палач спросил у них, где тут боулинг. Охранник повернулся и буркнул: на втором этаже. Палач не спеша поднялся по лестнице, вошел в зал. На одной из шести дорожек играли трое кавказцев. Девушка за стойкой листала «Космополитен». На груди у нее висел большой круглый значок с надписью «Ирина».

– Хотите сыграть? – спросила она, поднимая взгляд от журнала.

– Нет, – улыбнулся Палач. Когда он хотел расположить к себе человека, он умел это сделать. – Нет, я к вам по делу, Ирина.

– Вы из пожнадзора?

– Ну что вы, Ирина… я детектив, – ответил Палач очень естественно и показал удостоверение довольно-таки известного в Питере охранного агентства. Оно было липовым, но сделано весьма прилично. – Расследую исчезновение человека. Меня, кстати, зовут Виктор.

– Очень приятно, – сказала она с интересом.

– Помогите мне, Ира, – обаятельно улыбаясь, произнес Палач.

– А чем я могу вам помочь?

– Вы знаете Олега Савельевича Реброва? Он регулярно у вас бывал.

– Ну конечно. Он всегда играет по субботам, с утра…Боже! С ним что-то случилось?

– Будем надеяться, что ничего худого. Но родные беспокоятся. Он, Ира, в субботу ушел к вам покатать шары и с тех пор исчез… он был у вас?

Ирина покачала головой и ответила с сожалением:

– Не знаю. Не моя смена. Но это легко проверить: компьютер помнит все.

– Очень меня обяжете, – сказал Палач. Ирина улыбнулась. Через минуту Виктор Тришкин держал в руках распечатку. В субботу, двенадцатого августа, Савелич играл на третьей дорожке с 7.02 до 7.43. При этом сделал три «страйка» подряд и вообще набрал весьма приличное количество очков.

– А из чего следует, что это играл Ребров? – спросил Виктор Петрович. – Здесь только имя «Олег».

– Не сомневайтесь! В такое время здесь редко кто бывает.

Гортанно закричали и засмеялись кавказцы. Палач обернулся через плечо, посмотрел неприязненно.

– А все-таки, Ирина? Мне ведь отчитываться перед родными Олега. Как нам убедиться, что это именно наш Олег, а не другой?

– Ну… тогда стоит позвонить Юле. Она, кажется, дежурила в субботу утром. Или Галка?… А знаете что? Спуститесь к охране. У них можно будет узнать точно. Если, конечно, они захотят с вами разговаривать… Они всех входящихвыходящих фиксируют.

– Спасибо, Ирина, вы здорово мне помогли, – сказал, улыбнувшись, Палач. Он спустился вниз по полутемной лестнице и нашел охранника в бильярдной. Изложил свою баечку.

– Нет, мы такой информации частным лицам не даем, – нехотя ответил охранник. Палач подмигнул и выразительно пошевелил пальцами. На мордастой физиономии охранника появился интерес.

– Мы частным лицам не даем, – повторил он, косясь на бармена, а сам показал Палачу глазами на дверь.

Палач степенно вышел, остановился у входа. Спустя минуту появился охранник. Равнодушно встал рядом, закурил, щурясь на солнце:

– Ну?

– Нужно проверить, был ли интересующий меня человек здесь в субботу, двенадцатого, с семи утра до семи сорока трех. Говорят, вы фиксируете всех своих клиентов.

– А кто говорит? – безразлично произнес охранник.

– Радио… сколько ты хочешь?

Охранник сплюнул, сказал негромко:

– Полста баксов.

Палач вытащил бумажник, достал пятидесятидолларовую купюру. Она мгновенно исчезла в руке охранника.

– Пошли. Может, и найдем твоего кента. А может, нет.

Вдвоем они прошли по коридору, строгий страж открыл ключом дверь рядом с гардеробом. Они вошли, и охранник запер дверь изнутри. Комнатенка была маленькой, с минимумом мебели, обилием обнаженной натуры на стенах и монитором на столе. Охранник сел к столу, Палач остался стоять.

– Когда, говоришь, было? В субботу, двенадцатого? Ха! Может, уже стерли! По инструкции мы обязаны хранить запись сутки, а прошло двое… Ну, давай проверим.

– Ага, – сказал охранник, обнаружив нужную кассету, – двенадцатое! Повезло, не стерли… А какое, говоришь, время?

– В семь сорок три он закончил играть.

По экрану быстро бежали картинки. На дорожке, ведущей к дверям «Оклахомы», мелькали фигуры людей. Все они двигались «задом наперед». Стремительно сгустились сумерки, вспыхнули фонари…Вечер и утро в этой текущей вспять реке времени поменялись местами. С невероятной скоростью скручивались назад показания таймера в левом нижнем углу. В этом обратном потоке времени была некая мистика, но ни Палач, ни охранник ее не ощущали…

Время от времени охранник останавливал перемотку, чтобы точно определить хронометраж. Наконец таймер показал дату: 12.08.00 и, строкой ниже, время: 7.40.

– Хорош, – сказал Палач, – давай-ка поглядим, выходил мой человек или нет.

Охранник пустил воспроизведение с удвоенной скоростью. Об этом можно было догадаться только по показаниям таймера и горизонтальным полосам на экране. В остальном картинка была статична и пуста. Никто не входил и не выходил из «Оклахомы» субботним утром двенадцатого августа. Камера показывала дорожку, обрамленную цветами и декоративными фонарями, да кусок автостоянки. Черно-белое изображение было четким, контрастным… мертвым. Ранним утром двенадцатого августа возле «Оклахомы» ровным счетом ничего не происходило.

Но даже эта «пустая» статичная картинка, несла для Палача ценную информацию: на стоянке он увидел «пежо» Савелича. Машина полностью в кадр не попала, была «срезана» более чем наполовину, и номер, соответственно, остался за кадром. Но интуиция подсказала опытному сыскарю: Савелича тачка. А в 7.45 появился и сам Савелич. Ракурс, разумеется, со спины, но не узнать Олега Реброва было нельзя… Дальше, в принципе, можно было не смотреть, но Палач привык все доводить до конца.

– Дай нормальную скорость, – сказал Палач охраннику. Полосы на экране исчезли… Живой Савелич шел к своему «пежо», что-то доставая на ходу из кармана. Наверное, ключи, подумал Палач. И тут же убедился, что прав: дважды вспыхнул поворотник на видимой, левой стороне автомобиля… Олег подошел к машине, взялся за ручку двери…

– Все понятно, – сказал Палач охраннику, – выключай свою шарманку. Все, что я хотел увидеть, я уже уви…

Охранник собрался было выключить воспроизведение, но вдруг… из «БМВ», стоящего рядом с «пежо», резво выскочила рука и уперлась Олегу Реброву в поясницу. В руке был пистолет.

* * *

За кассету Палач заплатил охраннику двести баксов. Не слишком дешево, если исходить из того, что интересовало Палача всего тридцать семь секунд записи из шести часов… Ничтожно мало, если исходить из реальной стоимости кассеты. С экрана телевизора прочитать номер «бээмвухи» не удалось. Тогда фрагмент видеозаписи перевели на жесткий диск, и «пентиум», снабженный платой «видеобластер», в несколько раз увеличил изображение номерного знака.

Если бы съемка велась бытовой видеокамерой, получить приемлемое качество изображения, вероятно, не удалось бы… Но система «сони», способная работать при освещении около одной сотой люкса[3], обладающая высокой разрешающей способностью, сделала свое дело. Картинка получилась вполне читаемой.

Номер «БМВ» пробили по картотеке ГАИ. Машина была зарегистрирована на гражданина Плещинского Станислава Яновича, 1957 года рождения, проживающего по адресу Лесной проспект, 17… все стало ясно.

* * *

Плешивый положил в портфель гранаты, щелкнул замками. Ехать на встречу с тольяттинскими не хотелось. Но деваться некуда. Он вздохнул, подошел к двери и осмотрел в глазок площадку: пусто. Вышел, закрыл обе двери на три замка, пошлепал вниз по лестнице.

Настроение у Плещинского было поганым. Когда Рука со своими бойцами прилетел в Питер, говорил: мы, мол, все сами решим, брат. Ты, мол, нам только стволами подмогни и дай наводку на человека… А потом пошло-поехало. То им машину предоставь, то сам за извозчика садись… Город они, видите ли, худо знают. А худо знаете – так сидите в своем засранном Тольятти…Но Руке так не скажешь. Пришлось возить, показывать. Помогать с захватом Савелича. В результате влетел в мокруху… нормально, да? Потом достал им радиостанции, потом гранаты эти, век бы их не видеть… Погано все! Ох, как погано. Чует сердце – добром не кончится.

Станислав Янович Плещинский, известный также как Поляк, или Плешивый, вышел из подъезда, поздоровался со старухами на скамеечке под навесом. Шел дождь, но зонт Плешивый раскрывать не стал – до машины всего-то метров пять.

Он аккуратно поставил портфель на переднее пассажирское сиденье и даже прихватил его ремнем безопасности – гранаты, век бы их не видеть!… ладно, кончится все – поставлю свечку в церкви… Плешивый запустил двигатель, прислушался к ровному бормотанию дизеля и тронулся с места. Когда въехал под арку, с улицы навстречу ему вкатился задним ходом грузовичок-фургон. Плешивый включил дальний свет и просигналил. Фургон остановился, вспыхнули малиновые стоп-сигналы. Плешивый снова просигналил. Сзади к его «бээмвухе» подкатил «жигуль». Фургон стоял, и не думая двинуться с места. Совсем оборзели, подумал Плешивый. Сзади начал сигналить «жигулёнок». Двигатель фургона заглох, водитель вылез из кабины, развел руками… Вылез, матерясь, и Плешивый из салона «БМВ». И из «жигуля» вылезли два злых мужика.

– Ну, что там? – сказал один.

– Да вот, – ответил Плешивый, – заглох мудак на «ГАЗели».

– Это я – мудак? – спросил водила агрессивно, направляясь к Плешивому. Станислав Янович нервы имел крепкие. И три сидки за спиной. Шоферюгу этого он ни хрена не боялся.

– Ты! – сказал он. – Мудила с Тагила. Купи себе велосипед.

– Это точно, – поддержал его сзади водитель «жигуленка». Потом он опустил кулак на затылок Плешивого и подхватил падающее тело. Скомандовал шоферюге с «ГАЗели»:

– Что стоишь? Открывай ворота.

Водила опустил задний борт, откинул брезент. Тело Плешивого забросили внутрь. Его «БМВ» отогнали в переулок, осмотрели бардачок, багажник, изъяли портфель. Под аркой стало пусто. Только удушливый запах выхлопа висел некоторое время, но и он развеялся.

* * *

Очнулся Плешивый на бетонном полу. Болела голова, и во рту было мерзко от эфира, которым его попотчевали.

– Выспался, Поляк? – произнес кто-то над головой. И засмеялся. И еще два или три голоса подхватили. Смех отзывался в затылке. Людей Плещинский не видел, видел только ноги и серый, пыльный пол. Он попытался сесть, опираясь на руку, но голова закружилась, его повело и он снова упал. Над головой опять засмеялись. Издевательски, злорадно.

– Поднимите его, – сказал кто-то. – А то он так и будет тут валяться, как Ванька-встанька.

Сильные руки подхватили его, дернули вверх. В голове как будто бухнул многопудовый колокол. На несколько секунд Плешивый оглох и ослеп… Его вытошнило. Голоса взорвались недовольно: урод! сука! козел! – но он не понимал, что они говорили.

Когда он пришел в себя во второй раз, стало, казалось, несколько легче. Но пришел страх.

– Очухался, Поляк? Или тебя лучше называть Плешивым? – спросил тот самый человек, который дал команду его поднять.

– Ты… кто?

– Неважно, – ответил Палач. – Важно, чтобы ты осознал свое положение и рассказал, за что ты убил Савелича.

– Я ничего не знаю, – сказал Плешивый, понимая уже, что говорит ерунду, что дело дрянь и рассказать все равно придется… А свечку в церкви – наоборот – ставить уже не придется.

– Ну? Зачем грохнули Савелича?

– Это не я, – сказал Плешивый. – Не знаю ничего. Ошибка какая-то.

– Слушай внимательно, Поляк. Стоянка возле «Оклахомы» контролируется видеосистемой. Мы получили контрольную запись. Именно твоя «бээмвуха» участвовала в деле. Именно на ней увезли Савелича… И ты мне будешь пургу мести, что ты ничего не знаешь?

Слова Палача звучали приговором. Плешивый понимал это хорошо. Голова у него болела, сосредоточиться было очень трудно, но смысл того, что сказал Палач, он понял сразу… понял, что врать бесполезно, что приговор уже вынесен и обжалованью не подлежит.

– Что молчишь? – раздался голос. Плешивый поднял глаза на говорившего. Его глаза стали тоскливыми.

– Все расскажу, – произнес он. – Жизни не лишайте… а?

* * *

Плешивый вывел Палача на хату, где отсиживался Рука с бригадой… Он очень хотел жить и надеялся, что предательством спасет свою шкуру. Впрочем, надежда была слабой. Но все же была.

Тольяттинские «гости» жили в двухкомнатной квартире хрущевской пятиэтажки на улице Бутлерова. Жили скромно – почти не употребляли спиртного, не заказывали девок. В Санкт-Петербург они прибыли ради мести, и всякое «баловство» было под запретом. Так решил Рука, и его слушались.

План уничтожения Сына был уже утвержден, и теперь дело осталось за малым – чтобы Плешивый достал гранат.

«ГАЗель» и «Жигули» с Палачом, пятью боевиками и Плешивым остановились у противоположных концов дома.

– Здесь, – сказал Плешивый. – Средний подъезд, квартира сорок восемь, на втором этаже…

Бомбила произнес:

– А чё? Место хорошее, тихое.

Палач сплюнул в опущенное стекло двери и ответил:

– Мудак… В сотне метров ментура, шестьдесят второй отдел. Менты будут здесь через минуту после первого выстрела. Здесь негоже, враз накроют.

– А-а, – сказал Бомбила, – я не знал.

– Такие вещи надо знать, сынок. Если готовишь акцию, место нужно подробно изучить… Мы по-другому сделаем. Не здесь и не сейчас…

* * *

Рука смотрел телевизор. Бешеный чистил «ТТ», Конек и Яшка играли в карты. Яшка проигрывал и злился… Рука смотрел на блеклый экран старенького «Рекорда», но что там происходит, не вникал. Он в который раз прокручивал свой план отмщения. После «беседы» с Савеличем стало ясно, что добраться до Сына сложно, но можно. Рука имел немалый опыт гангстерских войн – в Тольятти, вокруг ВАЗовского автогиганта, они шли постоянно, количество убитых исчислялось сотнями. Но все же то, с чем довелось столкнуться здесь, в Питере, сильно Руку озадачило. Однако отказываться от мести Рука не собирался… Вот привезет Плешивый гранаты, тогда Сынку звиздец.

Раздался звонок телефона. Картежники бросили игру, Бешеный замер с затвором в руке. Оказалось, звонит Плешивый.

– Ты когда должен был позвонить? – спросил Рука.

– Не мог… за город ездил… за «фруктами».

– Они что, на грядке растут?

– Если бы на грядке росли, я бы их мешок нарвал, – довольно нагло ответил Плешивый.

– Так ты достал? – спросил Рука. Ему показалось, что Плешивый не совсем трезв. Так оно и было – когда возникла потребность позвонить Руке, Плешивый занервничал, и Палач предложил ему выпить.

– Достал, достал… я трепаться не люблю, брат.

– Спасибо, брат. Когда привезешь?

– К вам не повезу. И так сегодня чуть на вилы не попал с вашими «фруктами».

Рука щелкнул вставными зубами. Справляясь с раздражением, сказал:

– Хорошо, брат… Мы сами приедем к тебе.

– Ко мне ехать не надо. Все добро заберете в… в общем, в том месте, где оставили этого… любителя шары катать. Понял?

– Понял, – ответил Рука. – А точнее?

– Возле забора, рядом со столбом, лежит железяка какаято. Все под ней.

За «фруктами» отправились, когда стемнело. На Новороссийской горело всего несколько фонарей, и улица выглядела весьма зловеще. Обычный прохожий чувствует себя в таком месте крайне неуютно. Четверо тольяттинских бандитов по психологии существенно отличались от обывателя – обычных уголовников они не боялись… Они шли двумя парами, сжимали в карманах оружие, готовые быстро применить его или наоборот – сбросить при неожиданной встрече с ментами. Впрочем, и ментов они не очень боялись: на счету банды уже был один убитый старшина из УВО[4]… А все же нервишки были «на измене».

Они шли вдоль бесконечного бетонного забора. Дважды находили «железяки», но под обеими оказалось пусто.

Третья «железяка» обнаружилась неподалеку от работающего фонаря. Яшка оглянулся, присел и сунул под нее руку. Он был уже готов к тому, что под «железякой» – ржавым кожухом от какого-то механизма – окажется пусто, но ошибся… Он пошарил и быстро обнаружил ребристое тело гранаты.

– Есть! – победно сказал он и потащил «фрукт» наружу. Что-то мешало. Он дернул и вытащил гранату. Если бы у уголовника Яшки был чеченский опыт, он наверняка знал бы, что такое «растяжка»… он этого не знал и только что сам выдернул чеку.

Яшка разжал ладонь. Раздался щелчок, отскочил в сторону рычаг. Яшка оторопел. Он и вообще был по жизни туповат. Он стоял и смотрел на «фрукт». В его распоряжении было еще больше трех секунд, чтобы швырнуть гранату куда ни попадя – за бетонный забор, например… Но он стоял и смотрел. Он ничего не понял, а секунды шли.

– Бросай! – заорал вдруг Конек. – Бросай ее, Яшка!

И Яшка бросил «феньку»… себе под ноги. Одновременно с грохотом взрыва ударили выстрелы. Стреляли из мрачного здания на противоположной стороне и притаившейся в темноте «ГАЗели». Автоматная очередь сразу же срезала Колю Бешеного, две картечины попали в левую ногу главарю. Рука попытался бежать, но сразу понял – не убежит… Несколько коротких очередей ударили по тому месту, где прогремел взрыв и где бился в агонии иссеченный осколками Конек.

Рука бросился на землю, вытащил «ТТ». Он был не бог весть каким стрелком, тем более что даже в умелых руках «ТТ» не может реально противостоять автомату Калашникова и пятизарядной «помпе» двенадцатого калибра… И всетаки Рука выхватил пистолет, взвел курок. Темная «ГАЗель» вспыхнула дальним светом фар, ослепила. Рука нажал на спуск, выстрелил наугад. Автоматчик дал ответную очередь – две пули попали в тело Руки. Он уронил голову на землю. Перед тем как уехать, боевики Сына провели контрольные выстрелы в каждое из четырех тел. В этом не было необходимости, но порядок есть порядок…

* * *

Три массовых побоища в течение неполного месяца – это явный перебор даже для города с населением в четыре с половиной миллиона. Тем более, что все они произошли в одном городском районе… Пресса заговорила о новом криминальном переделе. Милицейское начальство сделало очень серьезный вид. На брифинге для прессы было заявлено, что все преступления будут тщательно расследованы и обязательно раскрыты. И что все они, кстати, не связаны между собой… Последний расстрел – на Новороссийской – и вообще не имеет питерской «привязки», так как все погибшие принадлежат к одной из тольяттинских преступных группировок.

Это лукавое заявление вызвало усмешку у информированных людей. Информированные понимали: к массовым расстрелам приложил руку Сын. И если в отношении тольяттинцев еще можно в чем-то сомневаться… (Хотя никто не сомневался: сначала на Новороссийской нашли труп замученного Савелича – начальника охраны Сына, а потом, через два дня, там же произошла массовая бойня)… так вот, если про случай с залетными еще можно сомневаться, то в отношении убийства Соловья и Лорда не сомневался никто – это работа Сына.

Так через три недели после смерти Папы взошла звезда Сына. Никто больше не называл его Сынком, никто не стал бы оспаривать, что Сын – «это всерьез и надолго».

РУБОП рыл землю, но реально зацепить Сына было нечем.

* * *

Вечером Грант Витальевич вызвал к себе Палача и поблагодарил за четкую, оперативную работу. Подкрепил слово купюрами.

– Теперь, – сказал он, – найдите мне этого… который разбомбил точку. У нас работы невпроворот, Виктор. И я не позволю, чтобы какая-то гнида крутилась рядом и пакостила… Надо его найти и выяснить: кто? зачем? и почему? Найди его обязательно. Три дня вам на отдых, а потом займитесь этим отморозком.

– Сделаем, Грант Витальевич, – ответил Палач.

* * *

Тела Толстого и Морпеха обнаружили только после заявления соседей Толстого, что, мол, из квартирки-то того… смердит. Квартиру открыли легко – дверь была не заперта. И тогда чудовищный запах вырвался тяжелой, удушливой волной. Эта волна смыла с лестничной клетки любопытствующих соседей да заодно и участкового… Но он все же нашел в себе мужество и стойкость в квартиру заглянуть. И все стало участковому ясно. Он сообщил о своей «приятной» находке в РУВД. Через два часа приехали опера убойного отдела и прокурорский следак. Им тоже стало все ясно: глухарек!

Провели необходимые действия (самым трудным делом было понятых уговорить), составили протоколы… Со слов участкового отметили, что хозяин квартиры Виктор Зеленюк, известный по кличке Толстый, приторговывал наркотиками. Но за руку не схвачен… Коллега убойщиков из наркоотдела, капитан Коломенцев, подтвердил, что да, были сигналы на Толстого. Но прихватить гниду не удалось. Надо трясти наркоманов – может, чего и знают… Всем было ясно, что дело тухлое во всех смыслах.

На другой день убийство Толстого и Морпеха попало в сводку по городу и затерялось в ней. Такое время: кого нынче удивишь убийством? Пусть и двойным… тут вон какое мочилово идет.

Но один человек, который, в общем-то, к сводке и доступа иметь не должен, обратил внимание на фразу «по имеющейся оперативной информации Зеленюк В. М. занимался сбытом наркотических препаратов».

Человек занес все установочные данные в компьютер и задумался. Интуиция подсказывала ему, что у этого дела могут быть интересные перспективы.

– Впрочем, это под вопросом, – картаво выговаривая букву «р», произнес человек. Ему было около пятидесяти лет, его звали Игорь Павлович Шахов.

Глава двенадцатая

СЕВЕРО-ЗАПАДНОЕ САФАРИ

Лешка лежал и смотрел в потолок. Там плясали блики, отбрасываемые озерной водой. Ветер шевелил белую занавеску на маленьком мансардном окне. На подворье дяди Саши закричал петух. Для миллионов городских жителей такое пробуждение в доме на берегу озера остается мечтой. Часто – недосягаемой.

Семнадцатилетний переломавшийся наркоман Алексей Малков не ощущал этого очарования. И даже пробуждения как такового у него не было. Всю ночь он ворочался, сбивая в комок простыню. То задремывал, то просыпался. Потел, много пил из старого чайника. Ныли кости – последствия употребления разбодяженного героина. Лешке было очень худо. Героиновая гадина в черепе шевельнулась и шепнула: пора. Хватит мучиться. Пора вспомнить, что такое счастье. Ты помнишь, как это классно?… Ты помнишь! Это нельзя забыть. Это – на всю жизнь. Помнишь, какой это кайф?

– Это ад! – возразил Лешка. – Я не хочу в него возвращаться.

– Хочешь, – шепнула гадина, свиваясь в черные, блестящие, жирные кольца. – Еще как хочешь, только пытаешься себя обмануть. Вы всегда возвращаетесь. А я всегда вас жду. И ты вернешься ко мне. И я тебя обниму, спасу, укрою.

Ему не хотелось слышать этот голос. Он закрыл глаза, закрыл ладонями уши. Но голос никуда не делся. Он звучал изнутри.

– Ты каждой клеточкой тела помнишь… Каждой клеточкой мозга. И каждая клетка орет: прими. Впрысни в вену счастье. Разве ты не слышишь их крик?

Наркоман перевернулся на живот, закрыл голову подушкой. Он слышал крик своего тела, своего мозга. Он сам был этим криком, разрывающим самое себя…Сил сопротивляться больше уже не было. Ничего уже не было, кроме черной гадины с героиновым взглядом, с черным раздвоенным языком и тихим голосом: ты помнишь, как это классно?… Ты помнишь!

А он действительно помнил. Он сходил с ума от этой памяти и понимал: никуда не деться. Гадина не отпустит. Она будет приползать каждую ночь, смотреть немигающими глазами, шептать, манить. И когда-нибудь… Наркоман стиснул зубы. Сказал себе зло:

– Никогда! Никогда больше! Я не хочу больше быть куском мяса. Жалким, ничтожным, зависящим от серо-желтого порошка. Не хочу унижаться, выклянчивая у метро жетончик «на проезд». Не хочу занимать у знакомых, зная, что никогда не отдам. Не хочу просыпаться утром с одной мыслью: где взять на дозу? НЕ ХОЧУ!

Он говорил себе эти слова, но сам в них не верил. Гадина была сильна. С каждым днем она становилась все сильней, ее взгляд проникал в мозг все глубже. Сопротивляться у Лешки совершенно не было сил. Гадина это знала. Она ждала того момента, когда придет время впрыснуть яд в вену жертве.

И жертва, не признаваясь себе в этом, тоже этого ждала.

* * *

Вечерело, и на озере было очень тихо. В голубом зеркале отражались лес и редкие облака. Дядя Саша топил баню, струйка дыма поднималась вертикально. Таранов послал Леху в Ерзовку за пивом, а сам взялся коптить рыбу в маленькой коптиленке на берегу.

Лешка уехал на дядисашином «Урале» с коляской. Таранов проводил его долгим взглядом. Последнее время Лешка ему определенно не нравился. Ежели в первые дни на озере он ходил как в воду опущенный, то потом отошел, стал проявлять интерес и к рыбалке, и к беседам. Последние два дня он снова стал апатичен, рассеян, неразговорчив. Это тревожило Ивана.

Когда шум мотоцикла стих, из баньки вышел дядя Саша.

– Ну что, Сергеич, – сказал он, подмигивая, – по соточке?

– Не, дядь Саш, лучше попозже. А вот пивко бы в самый раз… Щас Лешка привезет.

– Заскучал что-то твой Лешка.

– Городской, – пожал плечами Таранов, – непривычный к такой жизни.

– Ну-ну, – ответил дядя Саша. За этим «ну-ну» крылась мудрость много повидавшего и много понимающего человека. – Ну-ну. Ты Кольку Непьющего помнишь, царствие ему небесное?

– Помню… как не помнить. А что?

– А то, что когда Непьющий совсем уже до ручки дошел, Галька его отвезла в Ленинград – от алкоголю подшиваться. Ну, стало быть, подшили. Обратным порядком Галька его привезла, стало быть… Так вот, он, Непьющий-то, две недели – пока руки на себя не наложил – не пил. Верно. Трезвый ходил…

– И что, дядь Саш? – спросил Иван, переворачивая рыбу на решетке коптильни.

– А то, Иван Сергеич, что ходил он эти две недели сам не свой… Грызло его изнутри. СОСАЛО. Вот как твоего Лешку.

Таранов замер на секунду, пораженный наблюдательностью и интуицией старого лесника. А дядя Саша больше ничего не сказал, скрылся в бане. Через десять минут вернулся Лешка, привез пять полуторалитровых баллонов пива «Хвойнинское». Пиво делал местный пивзавод в городке Хвойная. Таранов не очень любил темное, но «Хвойнинское» уважал. Дядя Саша над ним подшучивал, говорил: «Пивовар Иван Таранов очень любил пиво „Пит“… А ты что пьешь?»

Лешка загнал «Урал» под навес, заглушил двигатель. Собаки вертелись рядом, крутили хвостами.

– Кинь пивка, – попросил Таранов. Лешка метнул пластиковую бутылку, Иван поймал его одной рукой. При ударе об ладонь баллон слегка завибрировал от распирающего его внутреннего давления. Внезапно Таранов подумал, что и в Лешке скрыто такое же внутреннее напряжение.

Таранов очень хотел помочь. Вот только не знал – как.

…Напарились от души. Выскакивали из бани и прыгали в озеро, распугивая рыбу в недалеких камышах. Прозрачная вода ласкала кожу, остужала, смывала банную истому. Даже Лешка незаметно для себя расслабился, повеселел. Пил вместе с мужиками пиво и даже шутил.

После бани сели за стол на крыльце. Уже совсем стемнело, потянул с озера легкий ветерок, проявились в небе звезды. Мужики пили самогон, Лешка – пиво. Закусывали копченой плотвой. Дядя Саша рассказывал истории, которые случались с ним за время службы по лесной части. Было их множество…

– А вот еще, Леша, был, стало быть, такой случай, когда я еще совсем малец был. Годов двенадцати, не более. Еще Сталин был живой… да. А нас с сестрицей тятя послал за дровами в лес, стало быть. Дело-то на ноябрьские, снег уже лежал. Нам бригадир Мальчика дал… Мальчик старый был, смирный, как пленный немец. Запрягли мы, стало быть, Мальчика в сани, поехали. Ехать нам в сторону Внуто, недалеко… едем. Глядь – у дороги, в овраге, кто-то ходит. Да не понять в тёмках-то – кто? А уж и тёмки… Глядим с сестрицей: человек – не человек, зверь – не зверь. Подъехали мы, стало быть, ближе. Батюшки! Журавель. Мы-то малые, ума у нас нет. Дай, стало быть, поймаем. Бегали мы за ним, бегали… по снегу… в валенцах. А у него лапы длинные, он – от нас. Но не летит, а только бегает. Никак мы его изловить не смогли, а только, стало быть, устали. Дрова-то уж грузили, когда тёмки голимые. Домой с сестрицей вернулись, а нас матушка с тятей ну ругать. Они же боятся: ну как волки? В те годы их много было. Мы, стало быть, объясняем что, мол, журавель бегает в Митькином овраге. А нам не верят тятя с матушкой. Какой, мол, журавель, дурни? Ноябрь, снег, стало быть, лежит… вы что? Улетели они уж… курлы!

– А что же этот не улетел, дядя Саша? – спросил Лешка.

– Что же не улетел? Ты у него и спроси… Больной, видать, на крыло или раненый. Не мог, стало быть, он улететь.

– А потом что с ним стало? – снова спросил Лешка.

– Потом его мальчишки палками забили, – ответил дядя Саша.

И все за столом замолчали. Слышно было, как плещется рыба под берегом… тихо было, тихо. И бежал по ноябрьскому снегу раненый журавль, вскидывая голенастые ноги. Громко свистели малолетние убийцы с палками в руках. Ослабевшая от голода, замерзшая птица тщетно пыталась убежать. Курлы, вырвалось из журавлиного зоба, курлы… Суковатая березовая палка догнала, вращаясь, ударила по ноге. Журавль упал, ткнулся клювом в снег. Свист приближался. Одним глазом птица увидела серое ноябрьское небо, сыпавшее снежную колючую крупу… Раненые журавли не летают… курлы.

– Ну, что-то вы скисли, – сказал дядя Саша. – Давай-ка, Ваня, наливай… чего ж, стало быть?

Таранов налил самогону в пузатые, с толстыми стенками стопки… над озером прошелестел – как вздох – ветер… Вскоре разошлись спать.

Раненые журавли не летают… курлы.

* * *

Лешка проснулся как от толчка. Он раскрыл глаза и увидел сначала только темное переплетение балок на белом потолке. При вспышках оно было видно очень четко, объемно, в мелких деталях. Оно было похоже на распятие в келье католической монахини.

На улице почти непрерывно гремело, шумел ливень, шумели под порывами ветра кроны сосен. В этом шуме он не сразу услышал шипение твари. Он его скорее ощутил… Он повернул голову и увидел гадину, свернувшуюся кольцами на тканом половичке. Немигающий взгляд твари был направлен в глубь его мозга.

– Я пришла за тобой, – прошептала тварь тихо, но он услышал.

Зябко и горячо стало под лоскутным деревенским одеялом.

– Уже… пора? – спросил Алексей Малков вслух.

– Да. Тебе уже пора. Давно пора.

Лешку заколотило. Мгновенно его прошиб пот, обильный и горячий. Зубы выбивали дрожь.

– Пора, – повторила гадина. Лешка откинул одеяло и опустил босые ноги на половик.

* * *

Гроза прошла, как будто ее и вовсе не было, от ливня осталась только наполненная водой колея. Трава, покрытая крупными каплями, слегка курилась под солнцем. В лесу пели птицы. Таранов вышел на крыльцо, с удовольствием вдохнул чистый воздух и, спрыгнув с крыльца, побежал по траве босиком в сторону озера. За ним сразу увязались собаки…

Вздымая фонтан брызг, Иван ворвался в воду. Вода показалась очень холодной, обожгла. Но он бежал, улыбался, подставлял лицо солнцу. Когда вода дошла до пояса – поплыл. Отошел от берега метров на пятьдесят и резко ушел вниз. Под водой мир сразу переменился, но все равно оставался прекрасным. Солнечные лучи легко пробивали небольшой слой чистой воды, освещали песчаное дно, тонкие нити редких водорослей и темные овалы моллюсков на дне. А он уходил все глубже, глубже, глубже. В мир полутеней, полусвета, загадочный и безмолвный. Иван плыл, медленно опускаясь вниз. Вода стала еще холодней, краски – сдержанней.

Он проплыл столько, сколько смог. Когда воздуха стало остро не хватать, а сердце забухало тревожно и часто, Таранов оттолкнулся от дна ногами и начал подъем на поверхность. Глубина была всего метров около шести, но ему показалось, что втрое больше… Он вырвался на поверхность, как пробка, и жадно хватил воздуха. Радостно затявкали псы на мелководье, закрутили хвостами.

Когда Иван выбрался на берег, к берегу озера шел дядя Саша. Иван попрыгал на одной ноге, вытряхивая воду из уха, и двинулся навстречу.

– А Лешка-то куда уехал? – спросил дядя Саша. Таранов остановился, бросил взгляд под навес – «Нива» и тяжелый «Урал» с коляской стояли на месте, а старенького «Восхода» не было.

Лешка оставил записку: «Спасибо тебе за все, Иван. Извини, но я, видно, конченый. И дяде Саше с тетей Раей спасибо за все. Пусть простят за мотоцикл. Я его оставлю на станции у дядисашиного племянника. Ты, Иван, не обижайся. Прощай. Алексей. Я тебе из Питера на трубу позвоню».

– … твою мать! – в сердцах сказал Таранов – Давно он уехал?

– Да уж минут двадцать будет.

– А чего молчал, дядя Саша?

– А я почем знаю, что к чему? Слышу, мотоцикл затарахтел… думаю, может, вы за грибами куда собрались… А что случилось-то, Ваня?

– Потом объясню, – сказал Таранов. – А сейчас извини, дядя Саша, некогда – догнать его надо.

Иван двинулся к дому. Дядя Саша почесал в затылке, а шепотом матюгнулся и окликнул его:

– Погоди, Ваня. Чего горячку пороть? До поезда еще больше часу. Куда твой пацан денется? Самолеты тут не летают.

– Верно, – сказал Иван, – верно. Самолеты не летают.

Ему стало неловко за свою горячность. Он присел на ступеньки крыльца, посмотрел на часы – запас времени был изрядный. Совершенно очевидно, что на мотоцикле Лешка в Питер не поедет – мотоцикл без номера, а сам Лешка без прав. Да и навряд ли дряхлый «Восход» сможет одолеть триста пятьдесят верст до Санкт-Петербурга. Такие пробеги старику не по зубам… Значит – поезд. Других вариантов просто нет… Самолеты тут не летают.

– Куда он денется? – повторил дядя Саша. – До поезда больше часу, да опоздает минут на пятнадцать, не меньше… Ты оденься, Иван, – простынешь. А бабка моя уже завтрак готовит.

Таранов поднялся. Мокрый после купания, в одних плавках, он действительно ощущал холод, но как бы не замечал его. Он тревожился за Лешку, понимал свою ответственность. Он поднялся, пошел в дом. На теле блестели крупные капли воды, босые ноги оставляли отпечатки.

Дядя Саша смотрел ему вслед, качал головой… дядя Саша вспоминал сына.

* * *

Таранов растер тело махровым полотенцем, оделся и осмотрел Лешкину комнату – кровать Алексей оставил незаправленной и даже вещи забрал не все. Было такое впечатление, что он выскочил куда-то ненадолго. Об обратном говорила только его записка, оставленная на крыльце. Но даже если бы ее не было, Иван все равно догадался бы, что означает внезапный отъезд вчерашнего наркомана. Он отлично понимал, что билет на поезд «Пестово – Санкт-Петербург» станет для Алексея пресловутым «билетом в один конец». В прямом и зловещем смысле…

Иван присел на незаправленную кровать, быстро прокачал ситуацию. Основная профессия – а называлась она «глубинно-тыловая разведка» – научила его соображать быстро и не поддаваться панике ни при каких обстоятельствах. (Ни при каких? А охоту «ирокеза» ты забыл, майор?).

Итак, Алексей едет сейчас на станцию Анциферово… возможно, уже приехал… Но еще как минимум час ему нужно ждать поезда на Питер. На «Ниве» Иван доберется до Анциферова минут за двадцать… там запросто перехватит Лешку.

– Иди кофей пить, – раздался снизу голос дяди Саши.

– Сейчас, – отозвался Иван… даже если он вдруг не перехватит Лешку на станции, то тоже ничего страшного не произойдет – он просто позвонит в Питер, и ребята встретят его на Московском вокзале… Конечно, нельзя исключить, что он окажется хитрее и выйдет в Рыбацком… ну что же, и этот вариант можно предусмотреть.

В общем, подвел итог Таранов, перехватить парня можно. И он обязательно это сделает – монстры с плакатов в Иришкиной комнате останутся голодными, Лешку он им не отдаст.

Таранов поднялся с кровати – взвизгнули пружины – и спустился вниз. Тетя Рая уже наливала кофе в старенькие синие чашки.

* * *

До Анциферова Лешка не доехал. На скользком глинистом спуске не справился с мотоциклом – упал в канаву. С огромным трудом он вытащил мотоцикл из воды, а вот завести уже не смог. Он долго понапрасну мучил стартер… потом крыл матом ни в чем не повинный «Восход», бессильно колотил по рулю, облепленному травой и грязью… А гадина шептала: надо спешить. Тебе надо спешить.

Лешка попробовал завести двигатель, скатившись с горки. Сам понимал, что это бесполезно, но все-таки попробовал. Двухколесная машина завиляла, заскользила боком по напитанной влагой глине, и спустя несколько секунд он снова упал. Лешка уселся на рыжую глину, смотрел на «уснувший» мотоцикл и готов был заплакать от обиды на весь мир: на себя, на мотоцикл, на черную героиновую гадину и… на Таранова, который увез его сюда. Если бы не эта старая сволочь Таранов, он мог бы сейчас заскочить к Марату. Или к Свистуну… или нет, лучше всего к Сиське. Сиська всегда дает в долг. И бодяжит не сильно… Да, если бы не эта падла Таранов, он бы уже раскумарил.

Лешка сидел на раскисшей от дождя глине, смотрел на отвратительный лес вдоль дороги, омерзительное солнце, подлый мотоцикл, и на глаза наворачивались слезы. Он почти не заметил, как с противоположной горки спустился «БМВ». Спустился и встал рядом. Дверцы распахнулись, из салона вышли Бомбила, Скутер и Сизов… Сквозь слезы и против солнца они представлялись Лешке очень большими и черными.

– О-о, – сказал Скутер, – какая встреча! Специально выехал нас встретить, Леша? Вот не ждали, брат, вот удружил.

– Не, – сказал Бомбила, – это он типа байкер. Катается тут.

– Ну, а кореш-то твой старший где? – спросил Сизов. В руках он держал помповое ружье и внимательно поглядывал по сторонам.

Лешка молчал, его заметно колотило. Сизов опустил ствол ружья в землю, сплюнул и произнес:

– Полезай в багажник, крыса.

* * *

Таранов по-быстрому выпил свой кофе, собрался ехать на станцию.

– А оладьи? – всплеснула руками тетя Рая. – Съешь хоть пару-то, Ваня. Горячие оладушки, с огня… Никуда твой Лешка не денется, успеешь к поезду. Он все равно опоздает.

Безусловно, тетя Рая была права – он успевал к поезду, он точно знал, что перехватит Лешку. Но грызла сердце какая-то тревога… Таранов снова сел за стол, взялся за оладьи. Он механически жевал, механически кивал головой в ответ на слова тети Раи и смотрел в окно.

Когда из-за поворота выскочил мотоциклист, Таранов напрягся, вглядываясь: не Лешка ли вернулся? До мотоциклиста было далеко, не разглядеть… но фигурка мотоциклиста быстро приближалась, и скоро стало ясно: нет, не Лешка.

– Ну, ладно, – сказал Иван, – поеду я… спасибо, тетя Рая, за оладьи.

Он вышел на улицу, сел в «Ниву». Мотоциклист был уже совсем рядом, навстречу ему бежали собаки, лениво лаяли… Таранов пустил двигатель, дворниками смахнул с лобового стекла невысохшие дождевые капли. Мотоциклист – им оказался дедок-пенсионер из Ерзовки – слез с мотоцикла и замахал Таранову рукой. Выглядел он встревоженно.

На крыльцо вышел дядя Саша с сигаретой в руке.

– Здорово, Алексан Алексеич, – произнес приехавший. – Разговор есть к тебе… и к Ивану тоже.

Таранов выбрался из «Нивы». Он предположил, что разговор каким-то образом касается Лешки… и ошибся.

– Что за разговор-то? – спросил дядя Саша. – Случилось что, Пал Петрович?

– Случилось, – коротко ответил Павел Петрович, когда подошел Иван. И рассказал, что в Ерзовку приехали трое на большой черной иномарке, интересовались, как проехать на хутор к леснику… да все не напрямую, все обиняками. А сами какие-то… не пойми какие. Не бандиты ли?

– А номер машины не посмотрели, Пал Петрович? – спросил Таранов внешне безразлично.

– То-то и оно, что номер-то в грязи, – ответил Петрович. – Нумера совсем не видать, а машина не шибко и грязная.

– А дальше что? – спросил дядя Саша, бросил взгляд на Ивана.

– Да что? Не понравились они мне, Александр Алексеич. Не глянулись. Плетут что-то про рыбалку… а потом про Ивана спросили.

– А ты?

– А я дураком прикинулся, – хитро прищурился Петрович. – Лаптем деревенским. А они давай дорогу к тебе спрашивать. Ну, я их и направил в другую сторону, в Городище. Пусть покатаются… верно?

Дядя Саша снова бросил взгляд на Ивана. Таранов отвернулся.

* * *

Спустя пять минут Петрович уехал. Он выкурил папиросу, ответил на несколько осторожных вопросов Ивана и уехал.

– Ты, Пал Петрович, никому не говори про этих-то, – попросил дядя Саша. – Не говори, не надо…

– Понял, не дурак, – подмигнул Петрович, сел на свой мотоцикл, чихнул несколько раз движком и укатил. Дядя Саша и Иван смотрели ему вслед. Серая фигура в кепке болталась на ухабах дороги, таял в прозрачном воздухе синий дымок выхлопа.

– За Лешкой приехали? – спросил дядя Саша после минутного молчания.

– За мной, – ответил Таранов. Из двери выглянула тетя Рая, спросила:

– Чего Пашка-то приезжал?

– А так… свечу ему нужно мотоциклетную.

– Ты дал?

– Дал, дал… иди, бабка, не мешай.

Тетя Рая скрылась в доме, загремела посудой. Дядя Саша прикурил очередную «примину», спросил:

– А что случилось-то, Иван?

… Что случилось? Если бы я сам понимал, что случилось? Как они на меня вышли? Где я наследил?… Впрочем, теперь это не имеет никакого значения. Сейчас нужно думать, что делать. Как вывести из-под удара стариков? Эти братаны приехали сюда, за триста с лишним верст из Питера, не на отдых. Они приехали рассчитаться за то, что случилось на хате Толстого. Они приехали с самыми серьезными намерениями – не зря же номера грязью залепили… Хорошо хоть Леха успел сорваться! Одной головной болью меньше… Но старики-то здесь. И даже если я тоже сейчас сорвусь, черная иномарка скоро приедет сюда, на хутор… и что тогда?… Накосорезил, мать твою! Профессионал! Спец по тайным операциям… Сам подставился и всех подставил… Ну, что будешь делать? На крылечке сидеть?

– Так что случилось-то, Ваня?

– Извини, – сказал Таранов. – Извини, дядь Саш, что я к тебе приехал. Не думал я, что они меня здесь найдут.

– Серьезные мужики?

– Я думал, что нет… Но, кажется, ошибся.

Дядя Саша раздавил окурок в жестянке из-под консервов, снял кепку и почесал затылок. Мотоциклист скрылся за поворотом.

– Бандиты? – спросил дядя Саша.

– Да, дядя Саша, отморозки… Счет у них ко мне. Серьезный.

Дядя Саша помолчал, потом сказал:

– Ну, здесь не Ленинград… здесь, Иван Сергеич, я хозяин. Как приехали так и уедут. Безобразничать я никакой шпане не позволю. У меня и браконьеры по струнке ходят.

– Это, дядя Саша, не шпана… и не браконьеры. Это серьезней.

– Ничего. У нас два ружья, собаки. Дадим от ворот поворот.

Таранов посмотрел на лесника с благодарностью… Он видел, что дядя Саша искренен. И еще он видел, что старик не понимает. Совершенно не понимает: речь идет об опасных, очень опасных двуногих тварях. Вооруженных, агрессивных, жестоких. Их жестокость и агрессия сильно отличается от немотивированной жестокости и агрессии уличной шпаны. Их мотив прост и логичен: Таранов влез в их бизнес, разгромил точку… Нет в барыжном мире преступления страшнее, чем отъем денег. А Таранов уничтожил точку, которая давала ДЕНЬГИ. Теперь трое на черной иномарке приехали, чтобы наказать его за деньги. Не из соображений мести за убитых Толстого и Геннадия, а за деньги. За те сотни или тысячи долларов, которые ежемесячно капали в кассу группировки с точки Толстого. А теперь их не стало.

– Дадим от ворот поворот, – сказал дядя Саша, но Таранов покачал головой и ответил:

– Нет, дядя Саша. Это мое дело.

– Не дури, Ваня… не дури. Ты мне как сын. Олежку мы со старухой потеряли. А уж тебя я никаким шакалам не отдам. Не будет этого.

Таранов обнял дядю Сашу за плечи, сказал:

– Спасибо, дядя Саша… Спасибо, но это только мое дело. Сколько времени им нужно, чтобы съездить в это самое Городище и обратно?

– А хер его знает! Так-то оно недалеко, но дорогу размыло. И без того дрянь дорога, а еще вишь какое нынче лето – дожди! Скорее всего, застрянут они. Либо пешком пойдут, либо повернут назад… Нет, на иномарке им туда не проехать. Только если на «Ниве» либо на «козле». А на иномарке – нет.

– Ружье дашь? – спросил, не глядя на дядю Сашу, Иван.

* * *

– Я этому пидарасу пасть порву! – орал Бомбила. – Он же специально нас в другую сторону направил, сука! Я его, падлу, в болоте утоплю!

– Заткнись, Бомбила, – сказал Сизов, устало опускаясь на поросший мхом валун. Двое боевиков возвращались из Городища, куда направил их Петрович. Возвращались измученные, злые, ни с чем. От Ерзовки до Городища расстояние было невелико – всего километров пять. Но только первые километра полтора-два были проезжими. Дальше дорога превратилась в трассу для «кэмэл-трофи»: две разбитые колеи, заполненные водой. Временами «дорогу» полностью перекрывали огромные лужи.

В одной из таких луж «бээмвуха» и засела. Вытащили с огромным трудом. Перемазались с ног до головы… Через пятьдесят метров опять сели. Стало ясно, что дальше ехать нет никакого смысла. Машину, привлекая Леху, опять с трудом вытащили, загнали в лес. Дальше Бомбила и Сизов пошли пешком, а Скутер остался сторожить Леху и машину.

Три километра лесной дороги преодолели за час, вышли к Городищу – унылой деревушке на полтора десятка домов. Долго изучали ее в бинокль с опушки леса. Деревушка, хоть и небольшая, никак не походила на хутор лесника… Потом Сизов под видом заблудившегося грибника сходил в деревню, выяснил, что хутор лесника совсем в другой стороне. Сизов обругал себя за то, что доверился Петровичу – в багажнике «БМВ» сидит «язык», так кстати подвернувшийся на дороге, а они сдуру сунулись с расспросами к этому старперу… Достаточно было, подумал Сизов, дать этому наркоту Лехе пару затрещин, и он вывел бы нас на хутор. Так нет, – сунулись к этому деду. А вид у деда был простоватый и даже придурковатый… кто ж мог подумать, что эта гнида старая окажется потомком Сусанина? Сизов был очень зол на себя. Дело-то ведь не в том, что они впустую прошлепали по лесу. Дело в том, что «Сусанин» направил их сюда не случайно. Что-то он, пенек в кепке, заподозрил и, скорее всего, предупредил лесника и этого отморозка Таранова. И Таранов этот уже рвет когти… навряд ли он будет сидеть у печки и ждать, когда за ним придут. Опытный гад, ушлый. Покидал свои манаточки в «Ниву» и катит теперь в Питер… ищи его потом.

Они пошли обратно. Бомбила всю дорогу бубнил и действовал на нервы.

– Заткнись, Бомбила, – сказал Сизов, опускаясь на валун. До «бээмвухи» со Скутером и «языком», который знает дорогу на хутор, оставалось совсем уже недалеко, но он устал, хотел перекурить и собраться с мыслями.

* * *

– Ружье дашь?

– Ваня! – вскинулся дядя Саша.

– Надо, дядя Саша.

– Ваня! Ты что задумал?!

– На охоту сходить, – сказал Таранов и горько усмехнулся. Дядя Саша стиснул в огромном кулаке кепку. Таранов закурил, выпустил струйку дыма и произнес: – Надо, отец, надо… Пойми: выбора у меня нет. Это – зверье и по-другому нельзя. Не получится по-другому… Олег… он поступил бы точно так же, отец.

Несколько секунд дядя Саша молчал, смотрел на Ивана. Потом покачал головой и сказал:

– Эх! Ружье я тебе не дам… Я тебе другое дам… получше.

Таранов доехал до развилки, загнал «Ниву» в ложбинку. Обнаружить машину здесь можно было, только уткнувшись «лоб в лоб». Он взял с пола за задним сиденьем длинный матерчатый сверток. Развернул – тускло блеснуло воронение кожуха. В Африке Иван часто видел «ППШ» в руках разного рода «повстанцев» и «освободителей», но никогда не думал, что ему придется встретиться с машиной Шпагина в России… Он взял с пола второй сверток, вылущил из него тяжелый кругляк дискового магазина. Подкинул на руке и присоединил к автомату. Вообще-то диск вмещал семьдесят один патрон, но у дяди Саши нашлось чуть больше сорока. Таранов загнал в магазин все.

Он вылез из «Нивы», попрыгал – ничего не звякнуло – и быстро двинулся в глубь леса.

Таранов шел легко, быстро и бесшумно. Камуфляж надежно прятал его в лесу – среди стволов, кустарника, пятен светотени. В любую секунду – при появлении грибниковягодников – он готов был упасть в папоротник, прижаться к стволу, замереть и полностью раствориться… Он шел, слушал звуки леса и думал, что если бы в 91-м, когда он снял погоны, кто-нибудь сказал ему, что в 2000-м он снова выйдет на тропу войны… он бы просто не поверил. Тогда ему казалось, что с этим покончено навсегда. Раз и навсегда… Но жизнь все расставила по местам. Уже через год он работал в частной охранной фирме и, разумеется, взял в руки оружие. Собственно, он и не умел ничего другого. На гражданке у таких, как он, было всего три пути: в коммерцию, к бандитам или в охрану. Заниматься коммерцией ему претило. Работать с бандюками – тем более… Он пошел в охрану. Сопровождал грузы, охранял отдельных персон или организации… После реальной боевой работы все это казалось ему ерундой, детской забавой. И даже когда однажды Таранов попал в перестрелку при сопровождении фуры с компьютерами, он только посмеивался… семечки все это, ребята. Шелуха. Настоящим было прошлое. И даже еженощные кошмары – память об операциях в свободолюбивой Африке – были более реальны, чем текущая вокруг жизнь… так ему казалось.

Через полчаса он вышел к Волчьей гриве. Узнал ее по описанию дяди Саши сразу. «Там, – сказал дядя Саша, – ты их наверняка встретишь. Там как раз приличная дорога кончается. На легковухе не проехать. Ежели они машину оставили и пошли пешком, то именно там где-то машина и стоит».

Иван поднялся на гриву, лег у подножия огромной сосны, положил «ППШ» и достал бинокль. Он долго осматривал местность, но ничего не обнаружил. Вполне возможно, что он занимается ерундой… Разве нельзя предположить, что бандиты по дороге в Городище встретили кого-либо из местных и спросили: правильно ли едем?… А тот, кого они спросили, не обладал нюхом Павла Петровича, и ответил: нет, неправильно. И тогда они поехали обратно… И, возможно, сейчас хозяйничают на «фазенде» дяди Саши.

От этой мысли стало тошно. Он убрал бинокль, подхватил автомат и двинулся дальше. Через сотню метров он увидел внизу большую лужу. В мутной воде плавали несколько «изжеванных» свежесрубленных березок. Судя по всему, их подкладывали под колеса буксующего автомобиля… похоже, в цвет. Он снова осмотрел местность в бинокль и метрах в пятидесяти впереди и слева заметил черный автомобиль, скрытый подлеском. Номера иномарки были обильно покрыты грязью.

* * *

Скутер сидел в салоне БМВ, гонял кассету Розенбаума. И материл в душе Палача и Сизого. Ну чего, думал он, мы сюда приперлись? Если уж этого Тарана вычислили, то куда он денется? Его и в Питере можно будет достать… куда он денется? Не будет же он вечно в этой глуши сидеть… Еще он думал, что позади та самая лужа, в которой уже «плавали», и ее снова придется преодолевать… вот непруха-то.

Алексей Малков, скованный наручниками, с пластырем на губах, лежал в багажнике. Ему было очень холодно в мокрой одежде, прямо над головой орали динамики. Он лежал и думал, что так и умрет, не раскумаривши.

* * *

Бомбила и Сизов курили, сидя на валуне. Бомбила думал, что накрылись медным тазом триста баксов, которые он дал в долг Генке Морпеху… с покойника не спросишь.

Константин Сизов думал, что в очередной раз упустил Таранова. По голове за это не погладят.

Иван Таранов ни о чем не думал. Он выбирал позицию.

* * *

Он выбрал позицию между двумя высокими свечками можжевельника, лег на упругий седой мох. Машина и дорога были видны как на ладони… Через оптику шестикратного бинокля Таранов хорошо видел лицо Скутера над полуопущенным тонированным стеклом. Он сразу узнал Скутера, и все сомнения (а вдруг напутал что-то Петрович? Вдруг какое-то совпадение?) отпали. Скутер курил, пускал дым колечками и мотал головой в такт музыке. Судя по всему, в машине больше никого не было… Таранов испытывал сильное желание подойти ближе, приставить косо срезанный ствольный кожух «ППШ» к стриженой голове бандюшонка и нажать на спуск. Он задушил в себе это желание. Лежал и ждал.

Минут пятнадцать спустя на дороге показались еще двое – Сизов и Бомбила. Таранов поднял бинокль, и оптика приблизила идущих по дороге мужчин. Ну вот и встретились. Теперь осталось только дождаться, когда вы подойдете поближе… Таранов убрал бинокль.

Тихонько шумел лес, дробно стучал дятел, двое шли по обочине дороги, в небе плыли завитки облаков. Посреди этого мирного пейзажа на мху лежал мститель с пистолетом-пулеметом, изготовленным более полувека назад.

В боковое зеркало Скутер увидел приближающихся Сизова с Бомбилой. Он распахнул дверцу и вышел из машины, двинулся навстречу.

Трое встретились и остановились, перекинулись несколькими фразами и пошли обратно, к «БМВ». Таранов перекинул целик автомата с положения «двести» на «сто». Расстояние до машины было всего метров сорок. Но примитивный перекидной целик не позволял установить дистанцию более точно. Таранов подумал, что прицел нужно взять пониже. Если бы в руках был «АК», он бы наверняка сделал всех троих быстро и чисто. Одиночными. Как поведет себя старый «ППШ», Таранов не знал… Впрочем, на дистанции прямого выстрела, с боекомплектом полтора калашниковских магазина, особых трудностей быть не должно – лишь бы не осечка.

Все трое подошли к багажнику «бээмвухи». Таранов поднял «ППШ» и взял их на прицел… Ствол пистолета-пулемета смотрел в грудь Бомбиле. Таранов, конечно, не знал, что человека зовут Бомбилой, а по паспорту он Шестаков Игорь Сергеевич, родившийся в Ленинграде в 1975 году. Он не знал, что у Игоря Шестакова-Бомбилы есть жена и трехлетняя дочь. У него нормальное лицо нормального человека, он ничем не походит на монстров с постеров в комнате Иришки… И все же Таранов точно знал, что перед ним монстр. Убийца. Потому что любой распространитель наркотиков – это монстр и убийца… даже если у него нормальное человеческое лицо.

Таранов задержал дыхание и нажал на спуск. «ППШ» забился в руках. За грохотом выстрелов не слышно было лязга бешено дергающегося затвора… из окон кожуха на конце ствола били языки пламени, горячей струей сыпались «бутылочные» короткие гильзы. Три пули попали Бомбиле в грудь и в правый бок. Он рухнул сразу. Сизов и Скутер смотрели на него не понимая, изумленно… Еще не утихло эхо первых выстрелов, когда Таранов перенес огонь на Скутера. «ППШ» имеет в полтора раза более высокий темп стрельбы, чем «АКМ», тяжелый затвор мечется, как сумасшедший, сбивает прицел. Но после первой очереди Таранов стал спокоен – понял, что ветеран Второй мировой не подведет. Таранов чуть повел стволом и перенес огонь на Скутера – тра-та-та-та, загрохотал автомат, забился в руках. Тэтэшные пути швырнули Скутера на землю… Константин Сизов понял, наконец, что происходит, и нырнул вниз-вправо, прикрываясь корпусом машины. Таранов вскочил и быстро пошел вперед. Он делал все спокойно и уверенно… Он шел, держал автомат у живота. В ушах слегка заложило от стрельбы, но это было привычным, «родным» и он ощущал себя почти хорошо. Если только можно ощущать себя хорошо в такой ситуации.

Сизов, лежа на земле, за задним колесом «БМВ», вытаскивал из-за ремня «ПМ». В метре от него умирал Скутер. На губах Скутера пузырилась розовая пена, рука судорожно цеплялась в мох, усыпанный мелкими желтыми цветочками. Сизову было очень страшно, а чертов «ПМ» все никак не хотел вылезать из-под брючного ремня и застегнутой куртки.

… Таранов дал короткую очередь по стеклам «БМВ». Боковые стекла осыпались все сразу, над головой Сизова просвистели пули, кусочки «каленки» упали на голову. Сизов охнул и достал-таки пистолет. Из салона звучала гитара и голос Розенбаума: «… А теперь маслину получай!»… От страха Сизов ничего не соображал и даже забыл снять пистолет с предохранителя. Снова прогрохотали выстрелы, просвистели пули. А еще через секунду сбоку упала тень. Сизов вскинул пистолет, увидел над собой огромного мужика в камуфляже с автоматом в руках. Он вскинул пистолет, нажал на спуск. Но выстрела не последовало, а мужик в камуфляже сильно ударил его ногой по руке, и «ПМ» выскочил из ладони, отлетел в сторону.

Таранов выбил не снятый с предохранителя «ПМ», с силой ткнул стволом «ППШ» в лицо – разбил губы и выбил два зуба в верхней челюсти.

Все было сделано, как надо, как учили – два трупа и один пригодный для допроса «язык»… Если бы его работу видел полковник, он бы оценил ее на «хорошо». «Отлично» полковник не ставил никому и никогда.

* * *

Сделать из засады трех городских бандюков – не велика заслуга. Таранов отдавал себе в этом отчет. Точно так же он отдавал себе отчет, что сделана только часть работы… Вторую часть – допросить пленного и уничтожить следы – еще предстояло сделать.

Он слегка оглушил Сизова, связал ему руки его же ремнем и закинул в салон. Туда же закинул два трупа. Потом сел за руль, пустил движок и повел «БМВ» в лес. Он не был уверен, что сумеет найти дорогу к карьеру, но, если он правильно понял дядю Сашу, то старый карьер совсем рядом…

Таранов отогнал «БМВ» метров на сто в глубь леса. Дальше проехать было невозможно… Ладно, и это хлеб. Все лучше, чем на дороге торчать. Он выключил магнитолу, закурил и только тут заметил, как дрожат пальцы.

Он привязал свободный конец ремня к рулю, еще раз врезал Сизову кулаком по голове и вернулся к месту расстрела… В Ерзовке стрельбу, несомненно, слышали, и навряд ли кто-нибудь принял автоматные очереди за охотничью забаву. Вполне возможно, что через какое-то время здесь появятся любопытные. Ерзовка – поселок маленький, участкового там нет, но любопытствующие есть всегда и везде… Да и вообще август – пора грибная, и нельзя исключить появление грибников-ягодников.

Несколько минут Таранов наблюдал за дорогой и поляной – все было тихо. Негромко шумел лес, и наползала с севера туча. Туча, подумал он, это кстати. Если начнется ливень, то и желающих шляться по лесу не будет, и следы крови на месте расстрела смоет… Несколько минут Таранов лежал, смотрел и слушал. Убедился, что никого поблизости нет. Быстро собрал стреляные гильзы – их оказалось девятнадцать – потом взялся за битое стекло. Провозился минут пять, но все осколки так и не вычистил… начался дождь.

* * *

К «БМВ» Иван вернулся промокшим до нитки. Ливень молотил по крыше, капоту и багажнику, крупные капли косо влетали в салон через расстрелянные стекла. На заднем сиденье, привалившись друг к другу, сидели два мертвеца. Сизов смотрел на Таранова чумовым взглядом. По сути, он тоже был уже мертв и, наверно, понимал это.

– Ну что, – сказал Таранов, – давай знакомиться…

Он распахнул куртку на пленном – полетели оторванные пуговицы – вытащил из нагрудного кармана рубашки бумажник, документы и сотовый телефон.

Допрос Сизова продолжался около тридцати минут и закончился выстрелом в голову.

Потом Таранов почти час кружил под проливным дождем по лесу, искал карьер. Нашел и поехал на «БМВ» туда. Когда-то к карьеру вела узкоколейка, но рельсы давно сняли, шпалы сгнили. Дорога заросла травой, кое-где из травы даже росли маленькие елочки… Таранов вывел «бээмвуху» на обрывчик у карьера, но сбросить вниз не смог – машина забуксовала в глинистой почве над обрывом.

Мокрый до трусов, измученный физически и морально, бывший майор Иван Таранов мрачно смотрел на автомобиль с тремя мертвецами, черную, вскипающую под дождем воду карьера и ржавый остов экскаватора на берегу… Если он не сумеет скрыть машину под водой, то в самое ближайшее время она неизбежно будет обнаружена. Последствия нетрудно представить…

Таранов пробежал два километра по лесу, вывел из ложбинки «Ниву»… Спустя десять минут «кенгурятник» «Нивы» уперся в зад «БМВ». Таранов включил пониженную передачу и блокировку дифференциала. Получится или нет? – думал он… «Бээмвуха» весит тонны полторы, да еще плотно сидит в грунте… Получится или нет?… Он отпустил педаль сцепления, и «Нива», зарычав двигателем, медленно сдвинулась с места… Захрустело сминаемое железо – «кенгурятник» плющил, давил зад «БМВ». Сожгу сцепление к черту, подумал Таранов… сожгу сцепление – и что тогда? Даже убраться отсюда не смогу… Тогда – все. Труба. Возьмут под белы рученьки и спросят: а как, гражданин Таранов, ваш автомобиль оказался рядом с автомобилем, набитом трупами? Случайно?… Таранов стиснул зубы и добавил газу. Он физически ощущал напряжение двигателя. Он добавил газу, и «БМВ» сдвинулся с места… на сантиметр… на три… на десять… Со звуком выстрела распахнулась деформированная крышка багажника и оттуда показалась голова Лехи.

Таранову показалось, что он сходит с ума.

* * *

Черный «БМВ» лежал в черной воде на каменистом дне карьера. Под ногами Сизова тускло светилась россыпь стреляных гильз. Валялись три сотовых телефона, на которые из Санкт-Петербурга безуспешно пытался дозвониться Палач… Машина, люди и телефоны были мертвы. И только швейцарский хронометр на левой руке Сизова продолжал отсчитывать время…

Часть вторая

ЛИЧНЫЙ МОТИВ

Глава первая

ВОЙНА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Все делали вид, будто ничего не произошло. Вот только спали Иван и дядя Саша по очереди – ждали «гостей». Считать, что исчезновение трех боевиков пройдет незамеченным, было глупо… Тетя Рая на людях крепилась, а втихаря плакала. Лешка вовсе не спал двое суток – не мог. Даже собаки ощущали напряжение, которое овладело людьми.

Дядя Саша ни о чем у Ивана не спрашивал. Принял «ППШ», вычистил в гараже и пересчитал оставшиеся патроны. Покачал головой… Когда в гараж неслышно вошел Таранов, дядя Саша дернулся.

– Это я, отец, – сказал Иван, присаживаясь на верстак. Он закурил, помолчал, потом произнес: – Машинку-то лучше спрятать в лесу… или утопить.

Дядя Саша поставил автомат в угол, ответил:

– Разберемся… выпить хочешь?

Таранов подумал и сказал: можно. Дядя Саша достал из шкафчика бутылку самогона, два граненых стакана… Выпили без тостов и без закуски. Самогон был очень крепкий. Потом дядя Саша спросил:

– Ты их… всех?

– Да.

– В карьере?

– В карьере.

Снова замолчали. Через некоторое время дядя Саша снова спросил:

– Можешь объяснить, в чем дело?

– Могу, – ответил Таранов… Он вспомнил то утро, когда внезапно в шесть утра позвонил Славка Мордвинов. Он вспомнил Славкины глаза, слова и голос… и как ползла черная туча с севера… и как убегал Славка через дорогу к автобусной остановке… Еще он вспомнил слова врача «скорой»: передоз. Смерть до прибытия… И могильный холмик на кладбище.

Все это стояло перед глазами, звучало в ушах, рвалось изнутри криком. Таранов сделал глоток самогона и все рассказал дяде Саше…

Дядя Саша молчал долго. Седые брови на загорелом лице сошлись к переносице, глаза смотрели в одну точку на стене… Дядя Саша молчал долго, потом сказал:

– Ты, Иван, все сделал правильно… И Олежка так бы сделал… и я тоже. Ты все сделал правильно. Зря себя не терзай.

– Подставил я тебя, дядя Саша… Подставил. Ты извини.

– Херня, Иван Сергеич, прорвемся.

* * *

Вечером того же дня Палач доложил об исчезновении тройки своих боевиков Сыну… По привычке он тянул, сколько мог. К восьми часам вечера стало очевидно, что дальше тянуть нельзя. Объяснения типа «ненадежная связь» звучали неубедительно. Если Сизов не отвечает на звонки и сам не звонит – значит, что-то случилось. Вариантов, собственно, было всего три: ДТП, в котором все трое погибли или покалечены; задержание милицией и, наконец, гибель бригады при встрече с этим самым Тарановым. Все три варианта были нехороши, означали временную или окончательную потерю трех бойцов… И проблемы.

Палач попросил о встрече и получил «добро». Когда он рассказал Сыну о происшедшем, Грант выругался. Потом взял себя в руки, сказал:

– Ну и что ты, Виктор, об этом думаешь?

Палач изложил свои варианты и прокомментировал их:

– ДТП вполне возможно. Хотя Скутер и путевый водила, но исключить нельзя. Чем это нам грозит? Во-первых, тем, что люди либо погибли, либо изувечены. Во-вторых, при досмотре автомобиля могло быть обнаружено оружие. Помимо легального ствола у них есть два левых… результат очевиден. Вариант номер два: случайное задержание ментурой. Тоже вполне возможно. Влечет за собой возбуждение уголовного дела по тому же обстоятельству: левые стволы. Это был бы самый легкий вариант: выкупили ребят и весь разговор. Но в эту версию я не верю. Если бы так и было, Сизов нашел бы возможность отзвониться… И, наконец, остается самый паскудный из всех раскладов: они нашли Таранова, но этот супермен их обставил.

– Ты думаешь, что это реально? – спросил Сын с интересом.

– Я не очень верю в это, но обязан предусмотреть и эту возможность, Грант Витальевич.

– М-да, – сказал Сын и побарабанил пальцами по столешнице. – Есть предложения?

Реальных предложений у Палача не было, но сказать такое Сыну он не мог. Это означало бы расписаться в собственной некомпетентности.

– Есть, – ответил он. – Я могу организовать запросы по линии уголовного розыска и ГИБДД. Контакты у меня есть.

– А не подставим ребят?

– Это зависит от того, как составить запрос… Хотя, конечно, лучше бы их не светить. Все-таки не на пикник поехали. Тем более, что тачка у них от Плешивого, по доверенности. А Плешивый… э-э… исчез.

– Тогда на хер нужны твои запросы? – спросил Сын.

– Я лишь высказал предположение, – сдержанно сказал Палач. Про себя он подумал: предложи что-то лучше. Предложить что-то лучше Сын не мог. Поэтому спросил:

– Что еще можно сделать?

– Можно выехать на место. Посмотреть там.

– А кто поедет?

– Я сам и поеду.

Грант задумался, прошелся по кабинету. Ковер пружинил под ногами, со стола на Сына смотрели две фотографии в одинаковых рамках: его отец и его дед. В спину Гранту смотрел Палач… Грант резко обернулся и сказал:

– Нет, ты мне нужен здесь… За последнее время мы потеряли пять человек. В том числе Савелича. Если тебе некого направить… – Грант вопросительно посмотрел на Палача, тот неопределенно пожал плечами, – … если больше некого направить, нужно искать другие возможности. Ох, и дорого мне этот Таранов обходится!

* * *

Лешка приходил в себя очень медленно. Последние события, наложившиеся на психику наркомана, сделали его безразличным ко всему. Лешка стал замкнут и рассеян, отвечал невпопад. Таранов тревожился. Тревожились дядя Саша и тетя Рая… Иногда Таранов жалел, что связался с наркоманом. Он корил себя за такие мысли, но внутренний голос подленько шептал: оно тебе нужно – чужое горе?

«Оно не чужое, – отвечал Таранов. – Ведь это я сам пацана и втянул. Куда ему теперь деваться и кто ему поможет? Алкаши родители? Нет, теперь за него отвечаешь ты».

Потихоньку Лешка все-таки отходил. И однажды вечером Таранов даже заметил на его лице улыбку. Развеселил Лешку… вид горящей Останкинской башни на экране телевизора.

* * *

– Завтра уезжаем, – сказал Иван дяде Саше. Прошла уже неделя после расстрела бандитов. Стало ясно, что навряд ли кто-нибудь приедет их искать: если бы захотели – нагрянули сразу, по горячим следам.

– Куда ты поедешь, дурень? – отозвался дядя Саша. – Тамто тебя сразу и подловят. Голову отвернут, как куренку. Сиди уж здесь, авось позабудут про тебя.

– Нет, дядя Саша, не позабудут. Всю жизнь здесь не просидишь. Вопрос все равно нужно решать.

– Как? Как ты его решать будешь, Ваня?

– Не знаю, – сказал Таранов. Он уже знал, как будет решать вопрос… Да и дядя Саша, видно, догадывался, потому что спросил:

– Автомат возьмешь?

– Тебе еще самому пригодится. Волков стрелять.

– У вас в Питере волков-то побольше. Бери. Один хрен патронов к нему у меня мало… А ты в Питере достанешь.

– Ну… тогда возьму. Спасибо.

Вечером истопили баньку, попарились от души. Выпили «на посошок». Утром Таранов и Лешка уехали.

* * *

Грант поехал в «колхоз». Так называли базу отдыха на Карельском перешейке. В середине девяностых некое ЗАО, разжиревшее на торговле контрабандным спиртом, выкупило базу у полумертвого заводишка. А потом дела у спиртовиков пошли неважнецки – конкуренты слили таможне информацию про крупную партию спирта из Польши, груз арестовали. Тогда спиртовики пошли за помощью к Папе. Папа им «помог» – подмял под себя.

Тогда же он прибрал к рукам и базу отдыха. «Колхоз» ему понравился прежде всего своей изолированностью – база располагалась на длинном мысу, уходящем в озеро. Здесь, вдали от лишних глаз, можно было проводить конфиденциальные встречи и «перевоспитывать» несговорчивых барыг. Здесь, в конце концов, очень легко было избавляться от трупов, буквально осуществляя принцип «концы в воду». Папа провел в «колхозе» некоторую реконструкцию и максимально приспособил базу для своих целей. Прежде всего полуостров отгородился от остального мира столбами, обтянутыми колючей проволокой, шлагбаумом и будкой сторожа. Сторожами у Папы служили не старики-пенсионеры, а крепкие мордовороты с помповыми ружьями, дубинками, радиостанциями и собаками. Все это было совершенно незаконно, но законы, как известно, писаны для законопослушных граждан… Пару раз местные или горе-туристы пытались проникнуть за колючку. Кончалось это плохо – укусами и ушибами. Местные власти о папином «колхозе» знали, но предпочитали не вмешиваться. Тем более, что получали «презенты», а особо значимые в местной иерархии иногда бывали в «колхозе» и парились с Папой в баньке. К особо значимым относились глава районной администрации, прокурор и начальник РОВД с замами… Когда однажды в «колхоз» нагрянул РУБОП из Питера, Папа был своевременно предупрежден начальником РОВД. РУБОПовцам оставалось только смотреть вслед уходящей в озеро моторке, которая срочно эвакуировала двух пленных бизнесменов и несколько левых стволов.

В общем, «колхоз» был почти идеальным местом для решения деликатных задач. Чтобы еще больше приблизить его к идеалу, Папа разбил территорию на «производственную» и «жилую» зоны, как он сам выражался. Такой был у Папы своеобразный юмор. В «жилой зоне» находился шикарный двухэтажный особняк и пара коттеджей для гостей. В «производственной» – гараж, котельная и небольшая лаборатория по производству синтетических наркотиков. Там же жила обслуга «колхоза». И – «пленные». Пленных держали в подвалах. Как говорил Папа: в ПКТ[5].

Грант о «колхозе», конечно, слышал, но сам в нем не бывал – некогда. А как только разобрался с неотложными делами, поехал посмотреть. В принципе, «колхоз» являлся объектом второстепенным. Тем не менее рачительный хозяин обязан знать все хозяйство. Особенно, если он только «принимает дела»… Ранним утром кортеж из трех джипов выскочил из города и взял курс на Выборг. Экипажи двух крайних машин были вооружены, как на войну. Тонированные стекла не позволяли случайному (или неслучайному) наблюдателю понять, в какой машине охрана, а в какой – босс… Осторожность никогда не бывает излишней.

Гнали быстро, как на ралли. Обгоняли всех подряд, включая машину ГИБДД. Разъяренные менты ринулись было в погоню, но, конечно, догнать не смогли. Отстали, поматерились в адрес оборзевших новых буржуев… Матерись – не матерись, а на «жигуленке» «лендкрузер» не догонишь.

А кортеж Сына свернул с трассы, углубился в лес. На мыс вела невзрачная, но укатанная грунтовка. Автомобили, плавно покачиваясь на рессорах, проехали километра полтора и оказались перед шлагбаумом. «Автономная территория» покойного Папы встретила Сына лаем двух крупных овчарок. Лаяли они для порядка – они понимали, что приехали ХО– ЗЯЕВА.

Едва только псы подали голос, как из сторожки выскочил охранник с помповым «ремингтоном» в руке. Конечно, охранник, как и собаки, понял, кто приехал, но оружие прихватил – демонстрировал «боеготовность»… Сын просек – ухмыльнулся. А охранник уже поднимал шлагбаум. Новый хозяин въехал на территорию «колхоза». Джипы прокатились метров двести по дорожке среди сосен и камней – выехали на поляну «жилой зоны»… Раскинулась впереди синь озера в мелких белых гребешках.

Новый хозяин вылез из джипа и сказал:

– О’кей. Вижу, что место отец выбрал неплохое.

– Исключительное, – ответил Палач, – во всех отношениях.

Криво усмехнувшись, Сын спросил:

– О чем это ты, Виктор?

– Вы, Грант Витальевич, видите пока только внешнюю сторону дела… Но у нашего «колхоза» есть и внутреннее содержание.

– Показывай, – скомандовал Сын, и Палач жестом поманил «председателя колхоза». Начался осмотр «внутреннего содержания».

* * *

В это же время «Нива» с Тарановым и Лешкой ехала по трассе Москва – Санкт-Петербург. Почти всю дорогу молчали. Только когда уже проехали больше половины пути, Лешка спросил:

– Что делать-то будем, Иван?

– В каком смысле? – отозвался Таранов, отметив, что впервые Лешка назвал его не «дядя Ваня», а как равный – «Иван». Лешка определенно переменился, но Таранов не мог понять: в лучшую или худшую сторону? Он помнил, как Лешка смеялся, глядя на горящую Останкинскую башню… А не поехала ли у него крыша?

– В смысле того, что мы с тобой теперь на крючке. Смертники мы. Камикадзе.

– Стать камикадзе, – ответил Таранов, – это не самое страшное в жизни.

– А что самое страшное в жизни – стать наркоманом?

– Нет. Самое страшное – стать предателем, Алексей.

Опять замолчали, да так и ехали молча до самого Питера. Когда проехали мимо «Звездной», Лешка спросил:

– Куда едем, Иван?

– Домой.

– Мне нельзя домой.

– А мы не к тебе, мы ко мне едем.

– Но к тебе тоже нельзя!

– Нельзя, – согласился Таранов. – Но придется рискнуть. Дома у меня есть кое-что, без чего никак не обойтись. Придется, брат, рискнуть… Хотя риск не так уж и велик – я не думаю, что у них хватит людей держать возле дома постоянную засаду.

Таранов был прав – лишних людей, чтобы держать в адресе засаду, у Палача не было. Но миниатюрный приборчик, срабатывающий на открывание двери, специалист Палача пристроил. Спец «воткнул» его между дверью и косяком. Задачей прибора была подача сигнала, когда дверь откроется. Радиус действия составлял всего метров пятнадцать-двадцать, но на крыше пятиэтажки спец пристроил коробочкуретранслятор. Теперь в случае появления Таранова дежурный в офисе «Франчески» сразу узнает об этом, и через десять минут дежурная группа будет в адресе.

Таранов дважды проехал мимо своего дома. Ничего необычного – праздношатающихся людей или незнакомых автомобилей – не обнаружил. Впрочем, он отдавал себе отчет, что обнаружить засаду трудно. В большинстве случаев невозможно. А если его ждут в самой квартире, то он узнает об этом только тогда, когда зайдет внутрь. Но тогда уже может быть поздно… Он остановил «Ниву» в ста метрах от подъезда, сказал Лешке:

– Вот телефон. Я на нем заранее набрал свой домашний номер… Сиди здесь и смотри по сторонам. Если вдруг к дому подкатит машина или в мой подъезд войдут люди – сразу звонишь мне. Понял?

– Понял.

– Я управлюсь быстро. Минут за десять-пятнадцать. Если я не выйду через двадцать минут – уходи.

– Куда?

– Подальше отсюда, Леха.

– Я никуда не пойду, – резко ответил Лешка.

– Дурак, – сказал Таранов. – Слушай меня. Во-первых, ты – мой единственный шанс, если я нарвусь на ловушку. Ты отойдешь метров на сто и вызовешь милицию на 02. Скажешь, что грабят квартиру… понял?

– Понял.

– Во-вторых, если со мной все-таки что-то случится, позвонишь вот по этому телефону, – Таранов быстро черканул семь цифр на пачке сигарет, – скажешь, что от меня и что тебе срочно нужна помощь. С тобой встретится человек. Расскажешь ему все как на духу и передашь вот этот конверт. – Таранов вытащил из нагрудного кармана куртки вдвое сложенный конверт. Лешка взял, повертел его в руках. – А теперь, Леша, повтори инструкции.

Лешка повторил. Таранов сказал:

– Молодец… Да не мандражи – все будет тип-топ. Нет там никого.

Он похлопал Лешку по колену, подмигнул и вышел из машины.

* * *

Он шел, разминая ноги, затекшие от длительного сиденья за рулем, и думал: а может, зря все это? Засада-то не исключена. Ребята они настырные – не поленились прислать за ним группу на озеро… Может, действительно, зря?… Да ладно, что ты ноешь? А если бы тебе дали команду проникнуть в эту квартиру? – Хорошо, будем считать, что я получил вводную: проникнуть в квартиру… и выйти из нее… живым.

Таранов остановился у двери подъезда, быстро посмотрел по сторонам и вошел внутрь. Он легко взбежал на четвертый этаж, сделал несколько разминочных движений. За окном подъезда небо было голубым и плыли в нем белые облака. Идти в квартиру не хотелось.

Иван Таранов преодолел два последних пролета и остановился перед дверью собственной квартиры. С минуту он стоял и прислушивался, приложив ухо к двери. Ничего не услышал. Тогда он извлек из ножен на поясе «Оборотень», перекинул половинки рукояти в боевое положение, обнажив стапятнадцатимиллиметровый клинок полуторной заточки… Конечно, лучше бы было иметь «смерш» или «катран»… А еще лучше не попадать в ситуации, когда тебе нужен нож.

Левой рукой Таранов вставил в замок ключ. Сделал один оборот и прислушался – в квартире было по-прежнему тихо. Он сделал еще один оборот и, приседая, резко распахнул дверь, готовый мгновенно захлопнуть ее, если вдруг увидит ствол пистолета, направленный в грудь или услышит щелчок гранаты, поставленной на растяжку.

* * *

Сын, Палач и «председатель колхоза» сидели за столом на причале. Кружились, кричали пронзительно чайки, и Сын бросал им кусочки хлеба. Чайки пикировали на воду и хватали хлеб. Мелкая волнишка поднимала и опускала несколько лодок и пару водных мотоциклов.

Сын, отхлебывая виски, говорил «председателю»:

– Неплохо, неплохо. Но меры безопасности нужно бы усилить. На пару обмозгуйте эту тему: прожектора, телесистемы слежения и прочее… У меня на ваш «колхоз» серьезные планы. Ваша лаборатория – это кустарщина. Сколько доз в сутки вы делаете?

– Сто пятьдесят-двести, – ответил «председатель».

– А надо полторы-две тысячи, – сказал Сын.

Председатель произнес:

– Если будет оборудование…

– Оборудование будет. Будет уже через неделю.

У Палача зазвонил телефон. Палач сказал: извините, – и достал трубку.

– Виктор Федорович, – ответила трубка голосом дежурного, – маячок сработал.

– Маячок? – переспросил Палач, недоумевая, но потом врубился и быстро спросил: – Когда?

– Только что. Группа уже выехала.

* * *

Таранов быстро осмотрел квартиру – никого. Но то, что в ней побывали, не вызывало сомнений. Те, кто был здесь и проводил обыск, особенно не церемонились и, кстати, прихватили полторы тысячи баксов из тайничка. Плевать – спишем на войну… спасибо, что награды не взяли.

Зато в документах и фотографиях порылись. Видимо, хотели установить связи…

Таранов быстро сгреб в сумку ордена, фотографии, письма – он не знал, вернется ли когда-нибудь в эту квартиру, и брал самое ценное. То, что зачастую не имеет материальной ценности, но существовать без чего человеку худо. Потому что это корни его, память его, суть его, боль его.

Он сложил в сумку разрозненные странички своей жизни, посмотрел на часы – прошло всего четыре минуты, как он вошел в квартиру… Так, а теперь возьмемся за настоящий тайник. Поднатужась, он в несколько приемов отодвинул от стены массивный трехстворчатый шкаф, принес из туалета инструменты. Он аккуратно снял плинтус и стал одну за одной извлекать паркетины. Из дыры в полу Иван вытащил плоскую жестяную коробку из-под сигар. Он сдул пыль и провел по коробке рукой – «проявилась» яркая картинка: океан и желтый песок берега с белой ниткой прибоя. А над берегом ветер шевелит кроны пальм… Эти сигары когда-то подарила ему Ольга. Знать бы, с кем она теперь? Все так же со своим красавцем-полковником?

… Резко ударил по нервам звонок телефона. Он вскочил, метнулся к домашней «трубке» но сообразил, что она разряжена и разговор возможен только со стационарного аппарата. Он метнулся в прихожую, схватил трубку: да.

– Кажется, приехали к нам, – сказал Лешка взволнованно.

– Сколько их?

– Четверо… На двух машинах. Один – в ментовской форме. Быстро уходи, Иван… А черт, поздно… они идут к тебе. Вошли в подъезд.

– Все вместе?

– Нет. Двое и мент третий.

– Сваливай отсюда, Леха. Быстро сваливай и делай все, как я велел. Ментов вызовешь, если я не позвоню через десять минут.

– Я вызову сейчас.

– Не надо, не вызывай.

– Иван!

– Это приказ. Все. Выполняй.

Лешка пытался еще что-то сказать, но Таранов не слушал. Он положил трубку и метнулся в комнату. Открыл сигарную коробку. Внутри лежал «ПМ» и два толстеньких конверта под ним. Иван взял пистолет, передернул затвор. Кажется, машинка в порядке. Хотя и пролежала без ухода лет шесть. Он включил магнитофон. Звук поставил почти на максимум… Ринулся в прихожую и выглянул в глазок – трое преодолевали последний лестничный марш. Впереди шел крепыш в милицейской форме с погонами старшего лейтенанта.

Иван отпрянул от глазка, снял и бросил на пол прихожей ботинки – любой лишний предмет отвлекает внимание. А ботинки, небрежно брошенные посреди прихожей, в сочетании с громко орущей музыкой, определенно говорят: гостей хозяин не ждет. Таранов бесшумно оттянул дверную щеколду, скользнул в ванную. Он встал внутрь ванны, задернул шторку и стал невидим в темноте… оставалось ждать. Магнитофон надрывался:

Ален Делон говорит по-французски…

Он стоял и ждал, прислонившись затылком к холодному кафелю. «ПМ» держал у бедра в опущенной и расслабленной руке. Казалось, он простоял час.

… Ален Делон, Ален Делон не пьет одеколон, Ален Делон, Ален Делон пьет двойной бурбон…

Дверь в квартиру отворилась, и на пол прихожей упал свет. В нем нечетко прорисовывалась тень человека.

Ален Делон говорит по-французски!

Три тени одна за другой скользнули в прихожую. Первый заглянул в ванную. Если бы он отдернул шторку, то увидел бы Таранова. Но он не отдернул… и продлил себе жизнь на несколько секунд.

В двухкомнатной квартире Таранова все двери выходили в прихожую. Все, кроме одной, были открыты. Из-за закрытой двери кричал магнитофон. Тот, что вошел первый, заглянул в туалет, кухню и вторую комнату. Потом обернулся к старшему лейтенанту, оскалился и показал стволом «ТТ» на закрытую дверь. Старший лейтенант кивнул. У него тоже был «ТТ», и это избавило Таранова от последних сомнений. «ТТ» – не табельное оружие.

Не отрываясь от стены, он поднял руку с пистолетом и нажал на спуск. В маленьком объеме ванной выстрел оглушил… От группки столпившихся возле закрытой двери бандитов его отделяло три с половиной метра… Девятимиллиметровая полусферическая пуля толкнула старшего лейтенанта в спину. Он влетел в дверь и распахнул ее. После второго выстрела сполз по стене тот, что вошел первым. На обоях остался красный след. Третий попытался обернуться и получил сразу две пули.

Старший лейтенант – живучая сволочь! – начал подниматься, и Таранов выстрелил ему в затылок. Музыка смолкла, и во внезапной тишине полуоглохший Таранов вышел из ванной. Остро пахло порохом, в ботинке блестела желтенькая гильза. Иван обтер «ПМ» и вложил его в руку мертвеца. Взамен взял его «ТТ». Потом вытряхнул гильзу из ботинка, прошел в комнату и взял из сигарной коробки конверты.

Он уже собрался уходить, когда услышал противный звук зуммера. Из наружного кармана куртки того, что вошел первым, торчал короткий хвост антенны. Несколько секунд Таранов колебался, потом вытащил из кармана мертвеца портативную рацию «кенвуд». Он нажал на тангенту и неразборчиво пробормотал:

– Да.

– Крюк, – сказала рация, – у вас все в порядке?

– Да, порядок.

– А я подумал, что вы попали.

– А ты не думай, поднимайся сюда. Дело есть.

– Иду.

Таранов вытер пот со лба, обтер и бросил на пол «кенвуд».

Через секунду зазвонил телефон. Иван обернулся и схватил трубку.

– Иван! – закричал Лешка. – Иван, ты жив?

– Не кричи. Со мной все в порядке…

– К тебе пошел четвертый.

– Знаю, я сам его вызвал.

– Ты сам его выз…

– Конец связи, старый, – перебил Таранов Лешку. – Скоро буду, не дрейфь.

Он положил трубку, убедился, что «ТТ» взведен, и стал у двери. Когда четвертый протянул руку к кнопке звонка, Таранов приоткрыл дверь и показал ошеломленному бойцу пистолет. Тот замер. Таранов поманил его пальцем. Как загипнотизированный глядя на ствол, «четвертый» вошел внутрь. Таранов приставил ствол «ТТ» к его груди, а левой рукой закрыл засов.

Спустя две минуты он покинул квартиру.

* * *

Спустя еще восемь минут в квартиру по вызову соседей Таранова, услышавших последний выстрел, приехал патрульный экипаж 62 отдела милиции. Молодому сержанту стало худо, когда он увидел в прихожей три трупа и лужи крови. Через двадцать минут подъехала опергруппа. Картинка предстала ясная: четверо преступников, использовав отмычку, вошли в квартиру в отсутствие хозяина. Явно что-то искали и даже, кажется, нашли… Но потом между ними произошло нечто. Что именно – неизвестно, но кончилось стрельбой. Стрелял человек, тело которого обнаружили в ванной. Он стрелял из «ПМ» и быстро перестрелял троих. Потом одна из его жертв, уже смертельно раненная, сумела выстрелом из «ТТ» убить стрелка в ванной.

На первый взгляд так все и выглядело. Но после тщательного изучения места происшествия у следствия появилась масса вопросов. Были все основания полагать, что в квартире в момент трагедии находился еще один – пятый – человек. Возможно, это был хозяин квартиры – Иван Сергеевич Таранов…

* * *

Сын был вне себя. Он грохнул кулаком по столу и сказал Палачу:

– Значит, говоришь, «сейчас возьмут тепленьким»?!

– Грант Виталич…

Взгляд Сына был тяжел, как взгляд десятитонного пресса. Если, конечно, пресс мог бы смотреть… Прошло уже больше часа после того, как Палач заявил: появился Таранов. Группа выехала в адрес. С минуты на минуту возьмут тепленьким… Минуты шли, но из адреса не отзванивались. Сначала это не вызывало тревоги – дело деликатное, горячиться не следует.

Сверкало озеро, носились чайки, ветер запускал пальцы в шевелюры сосен. А напряжение возрастало. Через полчала Палач извинился и ушел якобы в туалет. Из туалета позвонил дежурному: ну, что там?

Дежурный ответил: сам ничего не понимаю. Звоню – молчат… Худо стало на душе у Палача.

– Дурак, – зашипел он, – срочно пошли туда Тамару. Пусть понюхает.

Спустя пятьдесят минут отзвонился дежурный: Тамарка была. Возле дома ментовские машины, «скорая»: Соседи говорят: стреляли. В квартире полно трупов. Сколько конкретно трупов, есть ли среди них Таранов, есть ли раненые – Тамарке выяснить не удалось. Обе машины, на которых выехала группа Крюка, стоят возле дома, а «Нивы» клиента не видно.

Сердце у Палача упало. Он распорядился, чтобы Тамара оставалась возле дома и во что бы то ни стало выяснила: кто убит? Есть ли среди убитых Таранов? – и доложил Сыну:

– У нас ЧП. Кажется, ребята наскочили на засаду. Есть трупы, в адресе работают менты.

И тогда Сын грохнул кулаком по столу:

– Значит, говоришь, «сейчас тепленьким возьмут»?

– Грант Виталич…

– Уроды! Дилетанты! – зло бросил Сын, встал, оттолкнув столик, и пошел к джипу. От бани навстречу ему спешил «председатель колхоза».

– Банька, Грант Виталич, готова, – радостно возвестил он.

– Пошел на х…, – ответил Сын и прошел мимо ошарашенного «председателя».

Глава вторая

«Я НАЙДУ ЭТОГО ПИВОВАРА»

Солнце опускалось в Финский залив. Было очень тихо, и две яхты на синей воде почти не двигались. Таранов сидел на лоджии, пил водку и смотрел на залив, закат и форты вдали. Лешка в кухне мыл посуду. Что-то бубнил телевизор.

Таранову было тошно… Слепило низкое, полуутопленное в залив светило. Он налил себе полстакана водки. Не вставая с шезлонга, резко, как распрямляющаяся пружина, прыгнул вперед-вверх на ограждение лоджии. Босые ноги встали на пластиковые перила ограждения, колыхнулась водка в стакане. От земли Таранова отделяли девять этажей. Он стоял на краю, балансировал, невидящими глазами смотрел на полускрывшийся диск. Иван перевел взгляд вниз. Сначала он не видел ничего. Потом, когда глаза немного отдохнули от слепящего солнечного кошмара, он разглядел пальцы собственных ног и – глубоко внизу – грязненький газон, асфальт, крошечные фигурки людей и спины автомобилей. Двумя этажами ниже него пролетел голубь… Иван залпом выпил водку и выпустил стакан из руки.

Переворачиваясь в воздухе, вспыхивая гранями, безвкусная хрустальная бомба неслась к земле. Ее полет был долог, как ожидание сигнала: атака! – и бессмысленен, как словосочетание «человеческие ценности»…»Бомба» ударилась о землю и разошлась веером хрустальных брызг.

* * *

Для негодования у Сына были все основания: за три недели он лишился половины своей армии. Всего за три недели погибли девять человек! Восемь из них уничтожил некто Таранов. Грант сидел в альпинарии, пил «Васпуракан» из запасов отца и думал: а что дальше? Что будет дальше, если этот сучонок не остановится? Что или кто является его конечной целью? Что его ведет – месть или что-то другое?

Сын сделал глоток коньяку. Проведя шесть с лишним лет в Штатах, он перенял многое из «американского образа жизни», неплохо разбирался в виски, а вкуса коньяка не понимал.

… А что, если просто оставить этого говнюка Таранова в покое? Ведь семь из восьми убийств он совершил, защищаясь, – тогда, когда Палач присылал к нему курков… После первого раза, когда он завалил… как его – Морпеха? – да, именно Морпеха… Когда он завалил Морпеха на хате у барыги, он не пытался продолжить бойню. Он слинял в глушь, а мы сами послали за ним бригаду. И мочилово продолжилось… Может, не стоило этого делать?

Сын встал, прошелся по дорожке альпинария и остановился у огромного стекла. За стеклом садилось солнце… Сын сделал глоток коньяку и вспомнил слова из предсмертного письма отца: «Если ты, сын, не чувствуешь в себе силы – отступи. Если решишь бороться – иди до конца, крови не бойся. Или – или. Третьего не дано».

Грант поставил коньячный бокал на мощенную декоративным камнем дорожку и взялся за телефон. Набрал номер Палача и сказал:

– Давай срочно ко мне.

* * *

Палач ехал к Сыну с тяжелым чувством. Он отлично понимал, что Сын его не выгонит – заменить некем. Но разговор все равно будет не из легких… И все козыри – у Сына. Крыть их нечем.

Второй раз за месяц он вошел в альпинарий. На этот раз не обратил никакого внимания на красоту рукотворного рая, аромат цветов и шум водопада.

– Садись, Виктор, – сказал Грант, и Палач подумал, что Сын все-таки чужак. В той среде, где жил и покойный Папа, и сам Палач, никто никогда не скажет: садись. А скажет: присядь. Потому что слово «сесть» в России имеет двойной смысл. А Грант в своих американских университетах этого не изучал… Чужак!

Палач опустился в плетеное кресло, Сын сел напротив.

– Что же у нас получается, Федорыч?

– Хреново получается, Грант Виталич.

– Не то слово, Виктор. Мы просто в жопе. Мы теряем людей. Ведь ты посмотри, что происходит: этот твой Таранов («Почему мой?» – подумал Палач) уже выбил половину боевого состава… Да еще тольяттинские дуболомы подключились – убили Савелича. За тольяттинских я тебя упрекнуть не могу – ты хорошо сработал. Но Таранов… этот Таранов меня беспокоит. А знаешь, почему? Потому что он мешает делать бизнес. Я не кровожаден, Виктор. Мне ни к чему все эти терки-разборки-стрелки… Я – бизнесмен. А во все эти ваши игры играю потому, что в этой е… аной России по-другому дела не делают. (Ну так и делал бы дела в своей е…аной Америке!). Именно поэтому мне приходится содержать армию головорезов и нести огромные расходы на их содержание.

Грант закурил сигарету, помолчал, потом продолжил:

– А какой-то отмороженный, как у вас говорят, спецназовец в одиночку выбил половину этой армии… У меня планы! У меня серьезные планы. Мне нужно иметь под рукой надежных людей, а их убивают. Что делать будем, Виктор?

– Я найду этого Таранова, – сказал Палач. – Собственно, работа уже ведется.

– Хорошо бы узнать: какая? – произнес Грант, глядя, как вьется дымок «Мальборо».

– Во-первых, я через своих людей в ГАИ сбросил информацию, что «Нива» этого ухаря в угоне. Тачка теперь заявлена в розыск, и как только Таранов будет задержан… а это весьма вероятно… как только он будет задержан, я узнаю об этом первым. Кроме того, я анонимно запустил в убойный отдел информацию, что бойню в квартире Таранова организовал сам Таранов. Думаю, менты клюнут и тоже станут искать того артиста. И, в-третьих, я установил номер его сотового. Завтра-послезавтра получу распечатки всех его телефонных контактов с начала года. Установим, таким образом, его связи. Думаю, что в ближайшие два-три дня мы на него выйдем. Деваться-то ему некуда.

– Ты мне это уже трижды говорил, – сказал Грант.

– Говорил, – согласился Палач. – Признаю, что мы этого ухаря недооценили.

– Ну так впредь отнесись к нему серьезно. Даю тебе пять дней. Через пять дней я должен видеть этого Таранова. Лучше – живым, но можно и мертвым… Действуй, Витя. Это твой последний шанс.

* * *

Если бы посторонний сумел проникнуть в файлы компьютера, который стоял в кабинете директора детективного агентства «Анти-клуб» Игоря Павловича Шахова, он был бы весьма удивлен. Большая часть информации касалась такой необычной сферы, как незаконный оборот наркотических средств… Информация была обширной, разносторонней, зачастую секретной. Она была разбита на отдельные тематические блоки: производство наркотиков, транспортировка, реализация и т. д. Отдельные файлы содержали информацию на конкретных лиц, так или иначе причастных к теме наркобизнеса.

Для понимающего человека было очевидно, что информация собрана не по газетным материалам. Что она – результат добротной профессиональной работы добывающей агентуры, информаторов, аналитиков. Часть этой информации была определенно «скачана» из строго секретных материалов милиции, РУБОПа и ФСБ… Далеко не каждый гражданин в России имеет доступ к материалам спецслужб с грифом «сов. секретно» или «секретно». Даже если он бывший подполковник МВД, кем и был Игорь Павлович Шахов.

Один из файлов содержал информацию обо всех известных Шахову случаях нападений на наркопритоны, лаборатории, курьеров, распространителей.

После расстрела четырех бандитов в квартире Таранова, на файле с названием «Анти» появилась информация об этом происшествии и запись: «Таранов И. С. – к. Л-1???».

Если бы посторонний сумел проникнуть в файлы компьютера Шахова, он бы узнал много интересного. Но постороннему было практически невозможно получить доступ в кабинет Шахова. Еще сложнее было взломать защиту компьютера.

* * *

– Чья это квартира, Иван? – спросил Лешка за завтраком. – Одной женщины, – ответил Таранов. – Твоей жены? – Нет.

– А чего она нас сюда пустила? – Она здесь не живет. – А где она?

– Тебе-то не все ли равно?

Лешка подергал шнурок-выключатель антикварного бра, сказал:

– Хата навороченная в улет. Чё она – сдает ее?

Таранов отодвинул пустую тарелку, раздраженно ответил:

– Она сейчас в Лондоне.

– Клево… а чего она там?

– А там она собирает материалы для диссертации… клево?

– Улет! А она тебе кто – любовница?

– Ладно, давай тарелку… сегодня моя очередь мыть посуду.

Иван сложил посуду в мойку, налил себе и Лешке кофе. За окном шел дождь, над заливом ползли низкие облака, вдали серым плоским блином лежал Кронштадт, по фарватеру шел огромный сухогруз. С экрана телевизора Путин произносил напутственное слово спортсменам, улетающим на Олимпийские игры в Австралию. Когда-то Таранов и сам стоял в Георгиевском зале Кремля, а Генеральный секретарь Горбачев жал ему руку… тогда у капитана Таранова еще были иллюзии.

– А что дальше-то будем делать, Иван? – спросил Лешка.

– Хороший вопрос, – сказал Таранов. Он мог бы добавить: если бы я знал ответ! Но этого он не сказал. Он сидел, курил и смотрел в окно «элитного дома» на Морской набережной… Ответ он, в принципе, знал. Но в этом ответе не было места для семнадцатилетнего наркомана… Теперь, когда за Тарановым легло девять трупов, особого выбора не было – мосты сожжены и в прошлую жизнь возврата нет. Существовало всего две перспективы: скрыться… либо идти до конца. Стрелять до тех пор, пока он не уничтожит всех тех, кто имеет к нему «претензии».

Скрыться было просто – в конвертах, которые шесть лет пролежали в тайнике под полом, были деньги на первое время и комплект документов. Паспорт, военный билет, трудовая книжка, профсоюзный билет, свидетельство о рождении, свидетельство о расторжении брака, водительское удостоверение, еще несколько бумажек, необходимых для создания полноценной легенды, – все было подлинное. С документами, деньгами, навыками жизни на нелегальном положении, он запросто мог лечь на дно хоть в Питере, хоть в любом другом городе России. Денег, конечно, было маловато – пять тысяч баксов. Но раздобыть деньги не очень большая проблема для профессионального диверсанта.

Если бы не Лешка, Таранов именно так и поступил бы – лег на дно. Оплатил один маленький должок – за Славку Мордвинова – и лег на дно… Но что делать с Лешкой? Комплекта документов для Лешки у Таранова не было. Раздобыть паспорт и переклеить фотографию, в принципе, можно. Но это не решает проблему… Хвост проблем был огромен и реального решения не имел. По крайней мере, быстрого решения.

– Хороший вопрос, – сказал Таранов.

– А ответ есть? – спросил Лешка. Таранов затушил в пепельнице сигарету, помолчал, потом сказал:

– Слушай меня внимательно, Алексей… Я здорово напортачил. Я недооценил противника. Это самая большая и непростительная ошибка для профессионала. Положение у нас хреновое – нас ищут бандиты и, вполне вероятно, менты. От ментов, я думаю, отбояриться можно. От бандюков – нет… понимаешь?

– Чего не понять?

Таранов закурил новую сигарету, выпустил струйку дыма, произнес:

– По-хорошему отбояриться нельзя. Поэтому мне придется встретиться с одним человеком… поговорить с ним «по душам» и выяснить, кто еще знает о нас с тобой. Там у них серьезная команда, но, разумеется, в суть дела посвящены два-три-четыре человека… не больше. Если я сумею решить с ними вопрос, то, может быть, прорвемся.

– Я помогу тебе, Иван, – серьезно сказал Лешка.

– Спасибо, но я, пожалуй, сам. А ты завтра возвращаешься к дяде Саше.

– Не поеду я никуда.

– Еще и как, милый, поедешь… Прикажу – пешком пойдешь.

– Гонишь, значит, меня? – спросил Лешка, глядя с прищуром.

– Дурень ты, я хочу как лучше. Ты же не понимаешь, что…

– Иван! Мне ведь тоже терять уже нечего. Смешно звучит, да? Выспренно? А у меня теперь два пути: либо с тобой до конца, либо опять на иглу… На иглу я не хочу.

Таранов долго молчал. Барабанил дождь по карнизу. Диктор с экрана рассказывал, что на Останкинской телебашне установили временную антенну и уже сегодня Москва сможет смотреть ОРТ и НТВ… вот радость-то!

– Хорошо, – сказал Таранов. – Хорошо… пойдем вместе… до конца.

* * *

В этот же день, в четверг, тридцатого августа, на стол Палача легла распечатка абонента Северо-Западного GSM Ивана Таранова. Распечатка была получена совершенно законным образом – по запросу из ГУВД. Услуга, которую оказал свой человек в ГУВД, обошлась Палачу в весьма скромную сумму – пятьдесят долларов.

С первого января по двадцать девятое августа Таранов звонил со своего сотового четыреста шестьдесят восемь раз. Ему позвонили триста двадцать два раза. Несколько листочков джиэсэмовской распечатки были плотно покрыты цифирью. Их предстояло проанализировать и выявить связи Таранова. Палач посадил на эту работу сразу трех человек. Они работали весь день и разбили всю массу звонков на восемнадцать групп, то есть восемнадцать абонентов, которым звонил Таранов или которые звонили ему. Две «группы», одна из которых состояла из одного звонка, а другая из двух, Палач сразу вычеркнул: восьмого августа покойный Морпех звонил с трубки Таранова Палачу, а двадцать девятого некто дважды звонил с этой же трубы на домашний номер Таранова. Поскольку по времени это совпадало с расстрелом группы Крюка, Палач справедливо предположил, что звонил напарник Таранова, страхующий на улице.

В списке, таким образом, осталось шестнадцать телефонов, которые следовало проверить.

* * *

Вечером Иван и Лешка отогнали в гараж Мордвинова «Ниву», а взамен взяли славкину «двойку». Так, рассудил Таранов, будет надежнее… Вечером же из таксофона возле метро «Приморская» он несколько раз звонил в квартиру Лидии Мордвиновой и к родителям Лешки. Оба телефона не отвечали, но ничего неожиданного в этом не было… Впрочем, решил Иван, не будем делать поспешных выводов. Мало ли что может быть?

Дома, в смысле в квартире у Светланы, за ужином он достал бутылку водки, но под пристальным взглядом Лешки смутился и убрал бутылку обратно в холодильник. После ужина они пили чай и смотрели с лоджии на грозу над Финским заливом. Белые зигзаги молний били из черного неба в черную воду, и раскаты грома летели между тучами и водой, ветер рвал пену на гребнях волн.

… Таранов долго не мог уснуть, а когда все-таки уснул – прилетел «Ирокез». Он только однажды пережил охоту «Ирокеза» наяву и тысячу раз – во сне. Он не знал, когда было страшнее… Его выгнали в долину у реки. Светила луна, и он был как на ладони. Дополнительно его освещали прожекто-ра вертолета. Он бежал, и очереди из «вулкана» вспарывали песок то справа, то слева. Они – экипаж вертолета – играли, они развлекались… они отлично понимали, что взять его живым все равно не смогут, и решили немного поразвлечься. А уйти от вертолета на голом, безлесом пространстве у Таранова не было никаких шансов. Иван готов был принять бой, но магазины и «АКМ» и «АПС» были пусты. У него осталась одна граната, нож и ракетница… «Ирокез» в очередной раз прошел над головой, обдал потоком горячего воздуха и грохотом двигателя. Завис впереди, метрах в двадцати и всего в пяти-шести метрах над землей. В боковом проеме фюзеляжа, за шестиствольным «вулканом», скалился негр-стрелок. Его голову украшали большие наушники для защиты от шума. Из-за наушников стрелок был похож на огромную черную жабу… блестели зубы. Негр выплюнул резинку – белый комочек сверкнул в лунном свете – и засмеялся… Вот и все, понял Иван. Вот и все… Сейчас стрелок нажмет на гашетку, и «вулкан», делающий три тысячи выстрелов в минуту, разорвет тело на куски. Он не очень боялся смерти – его профессия предусматривала такой вариант. Он всегда это знал и настраивал себя на то, что это может случиться в любой момент… Но погибать ТАК – беспомощно, будто заяц, которого гонят псы, – он не хотел… Негр-стрелок повел блоком стволов «вулкана». «Да вот хрен тебе!» – выкрикнул Таранов и нырнул вправо-вниз, уходя из света прожекторов, вытягиваясь в струну и вырывая в движении чеку гранаты. Стволы «вулкана», вращаясь, полыхнули коротко, обрушили на то место, где только что стоял Таранов, плотный поток огня. Иван швырнул гранату. Темная рубчатая лимонка итальянского производства мелькнула в густом тропическом воздухе. Метать все, что только можно метнуть, – ножи, топорики, лопатки и гранаты – его учили так, что руки немели от сотен бросков подряд… Он метал гранаты в окна, амбразуры, окопы и траншеи. И никогда не думал, что будет работать по боковому проему «Ирокеза»… Экзотический итальянский плод влетел в окно фюзеляжа. Видимо, он попал в грудь стрелку, но в темноте Иван не разобрал. Снова завыл «вулкан», но теперь его стволы смотрели куда-то вверх и в сторону, пули резали верхушки пальм. Пилот, кажется, понял, что происходит нечто странное, и начал набирать высоту. Граната рванула, когда «Ирокез» взмыл метров на десять. В проеме полыхнуло, и стрелка выбросило наружу. Почти мгновенно вертолет охватило пламя, и он стал похож на летящий факел… Еще вращались лопасти и как бешеный молотил «вулкан», но машина уже заваливалась на бок. Из кабины выпрыгнул горящий пилот. Упал на четвереньки, вскочил и побежал к реке. Скользя над берегом, пылающая машина догнала своего пилота и накрыла его. Грохнул взрыв. Взрывной волной Таранова сбило с ног, обожгло горячим воздухом…

Иван проснулся. Он был ошеломлен – сотни раз он видел этот сон, но ни разу не досмотрел его до конца. Каждый раз он просыпался с криком в тот момент, когда стрелок наводил «жерло» «вулкана»… Это изматывало, и он привык выпивать на ночь. Так он спасался от «Ирокеза» и… от себя.

Изумленный Таранов сел на огромной кровати, покачал головой. За окном бушевала гроза, сверкало не переставая. Иван встал и голый вышел на лоджию. Он раскинул руки и подставил лицо и грудь дождю и ветру… убийца был почти счастлив!

* * *

Уже на следующий день визита Сына в «колхозе» начались работы по усилению мер безопасности. Появились две бригады с прорабом. С грузовиков скинули мотки колючей проволоки и столбы. Специалист фирмы, занимающийся оборудованием объектов системами безопасности, развернул перед «председателем» проспекты и прайсы. Арсенал всякого рода пассивных (и не очень) ловушек – электронных, электрических, оптических и механических – оказался настолько велик, что председатель даже растерялся… Накануне Сын высказал пожелание об усилении мер безопасности и даже обозначил срок: неделя. Но ничего не сказал о сумме, отпущенной на модернизацию.

«Председатель» – кстати, бывший офицер ВВ, служивший на зоне в Мордовии, – растерялся и позвонил Палачу: так мол и так, Федорыч. Как быть-то?… Палачу было не до этого. Он ответил: не экономь. Делай, как для себя. Колючку ставь однозначно… ну, ты по колючке-то спец. А я к тебе завтра-послезавтра подскочу, как только с делами разгребусь.

«Председатель» почесал в затылке, спеца с электронными штучками-дрючками отшил и решил ограничиться пока колючкой, прожекторами и мощными воротами вместо шлагбаума.

* * *

Палачу действительно было не до «колхоза». Он отрабатывал связи Таранова. Все шестнадцать телефонных номеров из списка GSM пробили по базам данных ГУВД… И тогда Палач вычеркнул еще два номера – один номер принадлежал семье Мордвиновых, которой уже не существовало в природе, а второй – конторе, где Таранов служил «старшим специалистом». Осталось четырнадцать номеров. Под седьмым номером в этом списке значилась Мюллер Светлана Юрьевна, 1971 года рождения, проживающая по адресу Морская набережная, дом…, квартира 106. Вообще-то дамочку следовало бы проверить в первую очередь – дамочки всегда представляют оперативный интерес. Но Таранов звонил этой Мюллер последний раз в мае. До шестнадцатого мая звонил часто. И она ему звонила. А потом как отрезало. Видно, решил Палач, разбежались. И, значит, проверка Светланы Мюллер не первоочередная задача.

Палач искал Таранова, а Таранов искал Палача. В кровавой истории, начало которой положила смерть Славки Мордвинова, необходимо было поставить точку. Этой точкой, надеялся Таранов, станет смерть бывшего старшего оперуполномоченного УР Виктора Федоровича Тришкина по прозвищу Палач.

Из Константина Сизова Таранов выдоил все, что тот сам знал про своего шефа: что Тришкину тридцать восемь… женат, имеет двоих детей. В девяносто пятом или девяносто шестом его вышибли из уголовного розыска после громкого скандала с избиением подследственного. Случай был не первый, и прозвище Палач закрепилось за Тришкиным не случайно… Виктора Федоровича потихоньку выперли со службы, но не посадили. Скандал замяли, и Палач прибился к Папе. Папа ментов не особо любил, но Палач сумел размотать историю с покушением на Папу, чем и завоевал себе авторитет. Плюс ко всему он имел неплохие связи в ГУВД… Некоторое время Тришкин был в группировке на вторых ролях, ни на что особо не претендовал. Но в начале двухтысячного, когда разбился Сбитень, руководивший у Папы боевиками, Палач занял его место. Считалось что это временно, до того момента, как Сбитень станет на ноги. Но Сбитень после аварии так и остался парализованным, а Палач прижился, провел пару удачных дел, выявил и убрал внедренного в группировку милицейского агента.

Как Славка вышел на Палача и почему Славку убили, Сизов не знал. Об этом предстояло спросить у самого Палача. Теперь, когда Таранов знал о нем достаточно много (домашний и служебный адрес, номер и марку автомобиля, описание внешности, привычки и даже манеру двигаться), встреча Таранова с Палачом стала вопросом времени. Таранова душила ненависть. Он мечтал вогнать клинок в сердце Палача, но приказал себе не торопиться. Все последние события показывали, что Палач опасен. Очень опасен, и спешка в решении вопроса неуместна. Любая ошибка может оказаться роковой.

* * *

Палач искал Таранова, а Таранов был совсем рядом. В восемь тридцать утра первого сентября он припарковал «двойку» Мордвинова на проспекте Просвещения, в видимости офиса ООО «Франческа». Для страховки машину поставили на противоположной стороне проспекта…

Утро было свежим, солнечным и чистым. Шли по улице школьники. Многие – с цветами. Таранов и Лешка сидели в «двойке» и ждали приезда Палача. Чтобы скоротать время и снять напряжение, Иван знакомил Лешку с азами наружного наблюдения:

– Наружка, Алексей, штука довольно утомительная. Квалифицированный спец по наружке дорогого стоит. Если ты выпасаешь лоха, который чешет себе по улице, не оглядываясь, то, конечно, больших трудностей не предвидится. Шлепай потихоньку сзади, глаза клиенту не мозоль, никогда не встречайся с ним взглядом. Одежонка должна быть неброской, обувь – удобной. С собой – сумка. Тоже без всяких ярких рисунков и прочее. Обязательно с ремнем через плечо. Зачем, спросишь, сумка? Отвечаю: если ты работаешь один и пешком, то тебе не худо иметь с собой кое-какую оснастку. Как минимум темные очки, кепочку, зонтик и хотя бы театральный бинокль. Очки и кепчонка помогут при необходимости худо-бедно замаскироваться. Зачем бинокль и зонтик – объяснять не нужно… Вообще-то оборудования желательно иметь больше: фотоаппарат, например, и ПНВ…

– Что такое ПНВ? – спросил Лешка.

– Прибор ночного видения. Полезная вещь. Даже плохонький ПНВ жизнь разведчику здорово облегчает. Вообще-то не худо иметь с собой и паричок, и сменную верхнюю одежку… Но так можно превратиться в верблюда. Все на себе носить не стоит. А тем более, если мы говорим про клиента-лоха. Мы с тобой, если будет время, попрактикуемся. Выберем человечка в толпе, и ты за ним походишь. А я понаблюдаю за вами со стороны. Потом проведем «разбор полетов», рассмотрим твои ошибки. В этой науке все практикой добывается, от простого к сложному. Сначала нужно просто прогуляться за человеком, запомнить его маршрут и не засветиться самому… Потом ставят задачи посложнее: та же прогулка, но с фиксацией времени, контактов объекта, его покупок, манеры двигаться. А при удачном стечении обстоятельств неплохо послушать, как объект разговаривает. Но это, конечно, не всегда возможно. А вот составить словесный портрет нужно уметь обязательно… Стоп! Синяя «десятка».

Таранов поднес к глазам театральный бинокль, всмотрелся в номер.

– Нет, – сказал он, – не та… Так вот, возвращаясь к нашей теме: наружка – это терпение, находчивость, наблюдательность. Скажи-ка, брат, какого цвета у меня глаза?

– Э-э, – промямлил Лешка, – кажется… Черт! Не помню, не знаю.

– То-то. А ведь мы с тобой знакомы, считай, месяц. Да ты в голову не бери – меня ведь тоже натаскивали как щенка… стоп! Еще «десяточка». Ну-ка, ну-ка… – Таранов вскинул бинокль, сказал: – Она!

В слабенький бинокль с увеличением «2, 5» он рассмотрел номер «десятки», а потом и пассажира. О чертах лица говорить не приходилось, но рост, цвет волос и манеру двигаться быстро, выдвигая правое плечо вперед, Таранов ухватил – Палач! Убийца Славки. От ненависти к этой твари, от его уверенного, благополучного вида, Таранову стало тошно… Славка Мордвинов лежал на Южном кладбище. И рыжеволосая девочка, похожая на сгоревший факел, лежала на Южном. А их убийца был жив. Он дышал, он ходил по земле. Возможно, сегодня он за руки отвел своих детей в школу. Возможно, он сильно и искренне их любит. Он хочет обеспечить их счастливое будущее… для этого он отбирает будущее у других детей. Нет, ребята, так не пойдет. Так не пойдет, ребята.

Таранов положил бинокль. Он сказал себе: спокойно. Спокойно, майор. Никуда он теперь не денется.

– Отлично, – сказал он и пустил двигатель. – Итак, фиксируем время – 9.48. Подъехал со стороны Гражданского проспекта… ну что, Алексей? На объект мы посмотрели? Посмотрели. Теперь поехали.

– Иван, – сказал Лешка, – а зачем мы вообще сюда приезжали?

Таранов включил левый «поворотник», отъехал от тротуара.

– Не горячись, Леша. Сегодня мы действительно приезжали просто посмотреть… Фактически – проверить информацию, полученную от пленного. Он был ранен, в состоянии стресса. Он дал мне информацию на своего босса. Но могу ли я считать ее точной? Я обязан элементарно проверить: а есть ли вообще такой автомобиль с таким номером? А если есть, то хотя бы посмотреть, кто на нем катается… А уж потом начинать планировать операцию. Ты помнишь, как я без подготовки сунулся к Толстому? То-то, Алексей… Ничего, ничего, мы его достанем.

* * *

– Я его достану, – сказал Палач. – Я его из-под земли достану.

Накануне Тамара – единственная женщина в команде Палача – отработала четыре адреса. В квартиры она проникала вод видом работника собеса, инспектора Ленэнерго, горгаза и даже под видом проповедника-адвентиста… На все эти случаи были заготовлены удостоверения, бланки и томик Библии. В двух случаях Тамара точно установила, что в адресах чисто – Таранова там нет. В отношении еще двух такой уверенности не было – дальше прихожей ее не пустили.

Палач вычеркнул из списка еще два адреса.

– Ничего, – сказал он. – Круг потихоньку смыкается. Те адреса, которые проверить не удалось, я поставлю под наблюдение. А ты, Тома, двигай дальше по списку. То, что не удалось отработать сейчас, – отработаем позже.

– А если, – спросила Тамара, – он остановился в гостинице?

– Нет, в гостиницу он навряд ли сунется. Он отнюдь не дурак.

– Допустим, так… а если, Виктор, он снял квартиру частным образом?

– Тогда мы в жопе, Тома, – лаконично ответил Палач. – Питер – город большой. В нем можно скрываться годами. Но ты не зацикливайся на этом, ты отрабатывай адреса по списку. Авось зацепим.

– Понял, не дурак, – сказала Тамара. На сегодняшний день она наметила еще четыре-пять адресов. Среди них была и квартира аспирантки Университета Светланы Мюллер.

* * *

Таранов отогнал «двойку» на станцию «Юнион» и заказал тонирование стекол.

– Ну ты и пижон, Ваня, – сказал Лешка.

– А как же? – согласился Таранов и подмигнул. – Вот такой я фраерок.

Тонирование Таранов заказал из соображений безопасности, но объяснять этого Лешке не стал. Он предполагал, что захват Палача может оказаться непростым. Расстрел бригады Крюка определенно насторожил Палача. Эффект внезапности утерян, Палач ожидает очередного хода. Теперь – как карта ляжет. Облавная охота на зверя вида homo sapiens – самая опасная и самая увлекательная охота…

Машину на станции обещали сделать к трем часам. Автомобиль загнали в бокс, а Таранов и Лешка отправились «погулять». На улице Таранов наугад показал пальцем на прохожего: вот, мол, твой «объект». Азиат, которого чисто случайного выбрал Таранов, привел их в метро, проехал полгорода и у «Ладожской» сел в маршрутку… А Лешка за ним не успел. Лешка занервничал, собрался ловить такси, но Таранов дал отбой.

– Еще, – сказал, – будет возможность… Кстати, для первого раза неплохо.

Сам себя Таранов почти ненавидел… А имею ли я, думал мрачно, право втягивать парня в эту мясорубку? Наставник, блин, молодежи… по мокрухе! Добренький дядя-головорез. Р-р-развеселый убивец.

Но путь назад был уже отрезан. Раз и навсегда. Возможности остановиться у Таранова не было. И у Лешки тоже. Когда маршрутка с объектом, который никогда не узнает, что он был «учебным пособием» для Алексея Малкова, скрылась, Таранов сказал, что надо сделать кое-какие покупки. Облавная охота на Палача предполагала наличие некой спецтехники. В магазине для рыбаков-охотников «Пилот-связь» он купил две радиостанции и полевой бинокль шестикратного увеличения.

В половине четвертого Таранов и Лешка получили свою «двойку» с круто затонированными стеклами и поехали «домой», на Васильевский.

* * *

В 15.38 Тамара позвонила Палачу и доложила: в квартире Светланы Мюллер проживают двое мужчин. Один – лет сорока, по описанию – Таранов, другой – восемнадцати-двадцати, по описанию похож на Алексея Малкова… В данный момент в адресе их нет.

– Оставайся на месте, – сразу отдал команду Палач. – Я уже выезжаю. Появятся эти орлы – сразу сообщи.

Палач сделал несколько звонков, и с разных концов города на Морскую набережную рванулись одновременно три автомобиля. В них находились пять человек Палача, готовых к захвату… Сам Палач выехал из офиса в сопровождении двух бойцов на «ГАЗели». На этот раз, решил он, капкан захлопнулся и вырваться Таранову не удастся.

* * *

Тамара Филиппенко работала когда-то в «семерке» установщицей. Работа установщика – высший пилотаж в милицейской службе. Когда уголовный розыск начинает сложную разработку, нередко появляется необходимость собрать как можно больше информации о личных и деловых связях фигуранта, его образе жизни, пристрастиях, слабостях, наклонностях, расходах и т. д. Делается это в основном силами «семерки», то есть 7-го управления ГУВД – «наружки». Сотрудники наружки целыми днями, неделями, иногда месяцами ходят за фигурантом… Но, как правило, этого недостаточно. И тогда к делу подключаются установщики. Установщик может и не быть асом наружки. У него другая задача: пообщаться со знакомыми, соседями, сослуживцами фигуранта и получить максимально возможную информацию о нем. Но сделать это нужно так, чтобы сам фигурант ничего о работе установщика не узнал.

Поэтому просто прийти к соседу фигуранта и заявить: здрасьте, расскажите мне об Иван Сергеиче, который живет у вас на площадке, – нельзя… Установщик должен войти в контакт под хорошей легендой и никаким образом не проявлять свой интерес к фигуранту. Он может говорить о погоде, о природе, о здоровье… о ценах, о футболе, рыбалке, политике, падении нравов молодежи. О Чубайсе, пиве, «лицах кавказской национальности», КПРФ, изгаженной экологии и телевизионной рекламе. О чем угодно может говорить установщик, но только не об интересующем его предмете. При этом он должен вывести своего собеседника на тему так, чтобы тот сам начал рассказывать о фигуранте. Для этого установщик должен быть умен, коммуникабелен и вызывать доверие.

… Случается, конечно, что достаточно подсесть к бабушкам около подъезда, забросить наживку, и словоохотливые старушки вывалят вам все, что знают про всех жильцов дома. Но это не часто бывает. Как правило, установщик собирает информацию по крупицам и никогда не знает точно, добудет что-нибудь стоящее или нет…

Тамара сумела за несколько минут разговорить «за жизнь» консьержку в подъезде Светланы Мюллер, и пожилая женщина «выкатила» ей речь о нелегкой женской доле… Тамара умело поддакивала, толково вставляла необходимые реплики, и консьержка сама, без всякого видимого подталкивания рассказала, что вот, мол, есть такие мужики, что ходят годами к молодой красивой женщине, а не женятся. А как она в командировку в Англию уехала, так – нате вам! – приперся с молодым парнем… не гомик ли? Вот какие, Тамарочка, нынче мужики пошли. Козлы! Тамара согласилась и проявила к этой истории живейший интерес.

В 15.38 Тамара позвонила Палачу и доложила: есть.

Потом она сидела в своей серой «восьмерке» у торца соседнего дома, откуда отлично просматривался подъезд Мюллер, и ждала прибытия либо Таранова, либо боевиков.

В 16.13 дом был блокирован, а в салон к Тамаре подсел Палач.

– Ну, – сказал он, – рассказывай, Тома.

– Это они, – уверенно сказала Тамара. – Квартира принадлежит аспирантке из универа. Этот Таранов ее любовник, ходит к ней уже года три, раньше пользовался зеленой «Нивой».

– А сейчас? – спросил Палач.

– А сейчас без машины. Видно, бросил где-то.

– Скорее всего, – сказал Палач, – неподалеку… прочешем ближайшие дворы – найдем… Что еще?

– Да, в общем-то, ничего. Живут здесь они всего два дня… аккурат после расстрела Крюка с командой появились. Не пьют, ведут себя пристойно. Но консьержка считает, что они голубые.

– Голубые или нет, я не знаю, но пидарасы – точно!… Ладно, будем ждать. А тебе, Тамара, причитается премия. Отлично сработала, умничка ты моя.

Глава третья

МАЛЕНЬКИЕ ГОЛОДНЫЕ ЗМЕИ

След в след за людьми Палача шли сотрудники детективного агентства «Анти-клуб». Они проводили все те же мероприятия, что и команда Палача, но с отставанием на пять-шесть часов. Спецы из «клуба» имели более высокую квалификацию, но приступили к розыскам на сутки позже. Это и определило отставание «клуба»… Вместе с тем детективы подполковника Шахова имели некоторый доступ к информации, абсолютно не доступной для Палача. Доступ был весьма и весьма ограниченный, но, тем не менее, Шахов смог выяснить, что Иван Таранов служил ранее в группе «Африка» спецназа ГРУ. Сообщить больше его источник не имел права, но даже такая скудная информация позволила Шахову убрать три вопросительных знака из фразы «Таранов И. С. – к. Л-1???» и написать: «оперативный псевдоним: Африканец».

Консьержка никогда не видела «двойки», потому что Таранов ставил ее во дворе соседнего дома. В 16.26 Таранов загнал машину во двор и сразу увидел «десятку» Палача.

Он проехал мимо. Он выглядел спокойным, но на самом деле понимал, что его снова – в который уже раз! – вычислили, что дом обложен и надо уходить.

– Что с тобой? – спросил Лешка. Он «десятку» прошлепал… Таранов выщелкнул в окно сигарету и объяснил… Лешка длинно выматерился и спросил:

– А как они нас нашли?

– Не знаю, – сказал Таранов. Все-таки он был диверсант, а не оперативник, не розыскник, и всех «маленьких хитростей» сыска не знал. Его учили жить на нелегальном положении, скрываться, заметать следы. Но в те годы, когда его учили, еще не было сотовой связи и, уж тем более, не было технологий розыска, построенных на особенностях этой связи.

– Что будем делать? – спросил Лешка. Таранов ответил:

– Подождем, пока стемнеет… тогда и спросим у этого самого Палача, как он нас нашел. Отсюда, Алексей, он никуда не денется. Он будет нас ждать.

Потом Таранов дважды объехал дом и вычислил еще две машины с бойцами Палача. А вот третью – «ГАЗель» с двумя боевиками – не засек.

До темноты Таранов и Лешка, чтобы не мозолить глаза во дворе, катались по городу. А когда солнце опустилось в залив и сумерки повисли над Васильевским, «двойка» с тонированными стеклами вернулась к дому Светланы Мюллер. Разведка показала, что все тачки были тут как тут, только поменялись местами да подтянулись поближе к подъезду.

– Все, – сказал Таранов, – я пошел. Ты страхуешь.

– А почему это я всегда страхую? – оскорбился Лешка.

– А потому, что я так решил, – жестко ответил Таранов. Потом чуть мягче добавил: – Пойми ты, Леха: Палач – мой. Это такое дело… в общем, это трудно объяснить.

– Я понял, – сказал Лешка. Таранов посмотрел на него и увидел в глазах неюношескую суровость… Темновато было в салоне, но он разглядел и глаза, и плотно сжатые губы, и прорезавшую лоб вертикальную морщинку. Он увидел мгновенное превращение из юноши в мужчину. В бойца… Ему уже доводилось видеть такое. Но это было в совершенно других условиях, в другой стране и, возможно, в другом мире.

– Я понял, – сказал Лешка, и Таранов увидел, что это так и есть. – Я понял. Иди, Таран. Это твое дело… Если что, я прикрою.

Лешка вытащил из-под сиденья «ТТ», передернул затвор. Таранов хотел было сказать, что, мол, не дури, положи пушку… но не сказал. А только кивнул головой: хорошо.

Он перегнулся, взял с заднего сиденья яркую аляповатую куртку турецкого пошива и идиотскую фуражечку, сплошь расшитую «золотом».

– Ну до чего же ты мэн крутой, – сказал Лешка, когда Таранов напялил на себя этот «прикид».

Таранов ухмыльнулся, движением фокусника извлек и раскрыл «оборотень»… спрятал в рукав… Ножом в сердце, сказал следователь Борисов. Один удар – и все!

… Таранов шел медленно, «нетрезво». В левой руке держал открытую бутылку пива, в правой – неприкуренную сигарету. Большим пальцем удерживал рукоятку «оборотня»… Пульс стучал за сотню. Это было неправильно, непрофессионально, но он очень долго ждал этой минуты. Того мгновения, когда он скажет: ну, здравствуй, Викт. Пал. Меня прислал Слава Мордвинов, которого ты убил на платформе Ручьи.

До «десятки» Палача было всего метров пятьдесят. Таранов шел медленно, «нетрезво». Он пытался настроить себя на работу. На то, что Палача нельзя убивать сразу. Что с ним нужно поработать. Он пытался настроить себя на допрос языка. Обычное дело – допрос языка!

Но ни хрена у него не получалось.

Может быть, не стоит? Может быть, отложить? Перенести на завтра? На послезавтра? – Нет. Нельзя откладывать. Когда еще сложатся такие, почти идеальные условия?… Все будет о’кей. Все будет тип-топ. Как у дедушки. И труп Палача ляжет на асфальт платформы Ручьи… Решено. Точка.

Таранов нетрезво шел мимо «десятки». Проходя мимо, качнулся, выронил бутылку и ухватился за ручку двери. Дверь была не заперта, что и требовалось доказать… Таранов резко рванул ее, распахнул. Глаза Палача встретились с глазами Таранова, и Палач все понял.

– Выходи, – тихо сказал Иван… В ту же секунду вспыхнули фары «ГАЗели», которая стояла в трех метрах за «десяткой». Одновременно откинулся брезентовый борт, и оттуда высунулся ствол. Что-то выкрикнул Палач, из «ГАЗели» тоже кричали. Прежде чем начали стрелять, Иван прыгнул на капот «десятки», прикрываясь, хотя бы временно, телом Палача.

Из «ГАЗели» выпрыгнул человек с помповым ружьем в руках. Таранов быстро скатился на другую сторону машины. Он уже понял, что нарвался. И, кажется, основательно… И тогда загремели выстрелы. Раз, другой, третий… Человек с ружьем стремительно бросился на землю. Таранов оглянулся, – Лешка Малков бежал прямо по газону и стрелял из «ТТ» в воздух. Стрелок на асфальте начал поднимать ружье.

– Ложись! – заорал Таранов. – Лешка, ложись!

Он прыгнул через капот обратно, успел ударить по стволу ногой в самый момент выстрела. Картечь пошла над асфальтом низко, рикошетируя от поребриков, вспарывая колеса припаркованных машин. Завыла сигнализация, откликнулась другая. Таранов ударил стрелка в голову, перекатился через тело, выхватил ружье. Снова бабахнул «ТТ», и вдруг бешено взревел на высоких оборотах двигатель «десятки». Таранов передернул цевье. Упруго выскочила гильза, дохнуло порохом. «Десятка» Палача резко рванула с места. Таранов выстрелил ей вслед, пробил левое заднее, снова передернул затвор и, опрокивнушись на спину, навел ружье на кабину «ГАЗели» – вкатил порцию картечи. Его слепили фары, он ничего не видел и стрелял наугад, «для профилактики», желая пресечь возможное нападение из «ГАЗели». Водительская дверь «ГАЗели» распахнулась, и на подножку встал человек. Несколько секунд он стоял, потом рухнул вниз.

… Палача гнал страх. Вообще-то он не был трусом, умел контролировать себя. Но внезапное превращение из охотника в дичь произвело шоковое впечатление. Внезапное появление Таранова, его дерзость, стрельба и непредсказуемость ситуации заставили Палача бежать.

Он давил на газ. В повороте автомобиль с пробитым колесом занесло, и «десятка» впечаталась боком в чью-то «вольво». «Вольво» возмущенно закричала, запульсировала габаритами. Палач рванул машину, зацепился задним бампером о фасонистый радиатор и оторвал бампер… В следующем повороте при выезде из двора на улицу Кораблестроителей его опять занесло, выбросило зад машины на газон. Выбираясь, Палач посмотрел назад и увидел «ГАЗель». Грузовичок светил одной правой фарой, брезент над кузовом надувался пузырем. Мгновенно, шестым чувством, Палач понял, что за рулем «ГАЗели» – Таранов. Убийца. Мститель.

* * *

… Несколько секунд мертвый водитель «ГАЗели» стоял на подножке, потом рухнул вниз. Лешка с пистолетом в руке бежал по газону… а Палач уходил!

Матюгнувшись, Таранов прыгнул в «ГАЗель» – ключи были в замке. Он крутанул стартер, и движок завелся. Ногами Иван вышиб наружу издырявленный картечью триплекс. Закричал:

– Лешка, сюда! Быстро!

… Вслед за вихляющей задом «десяткой» «ГАЗель» выскочила на Кораблестроителей. Горели фонари, плыл по рельсам трамвай. Прыгая на трамвайных путях, «десятка» едва разминулась с трамваем, рыча двигателем, свернула на Одоевского и помчалась вдоль Смоленки. Одноглазая «ГАЗель» без лобового стекла, с развевающимся брезентовым тентом, летела вслед. Напротив Смоленского кладбища Таранов догнал «десятку» и резко вывернув руль, протаранил в левый борт. «Десятку» выбросило с дороги, она заскользила боком по спуску и рухнула в Смоленку.

Таранов затормозил, выпрыгнул из кабины и бегом спустился к воде. Вода выглядела черной, маслянистой, неживой… Машина Палача стояла, погрузившись по стекла, казалась пустой. Таранов, качая маятник, не спуская ствола помповухи с автомобиля, стремительно сбежал и прыгнул в воду. Сильным «штыковым» ударом он вдребезги разнес боковое стекло. Палач сидел внутри оглушенный, худо соображающий, безоружный. По лицу текла кровь.

– Выходи, – устало сказал Иван. – Приехали.

* * *

После того, как Шахов получил информацию о происшедшем у дома Светланы Мюллер, он немедленно связался с неким бизнесменом по фамилии Николаев.

– Надо встретиться, Сергеич, – сказал Шахов. Любопытно, что позвонил бизнесмену директор «Анти-клуба» с уличного таксофона, а не с сотового.

– Как всегда? – спросил Николаев. Шахов ответил:

– Да.

И спустя час они встретились на съемной квартире недалеко от Московского вокзала, на Лиговке. Шахов коротко доложил о своих соображениях. Подводя итог, сказал:

– Значит, я не ошибся, когда провел его по категории «Л-1».

Николаев некоторое время молчал, обдумывал сказанное. Потом произнес:

– Ликвидатор… Ликвидатор-одиночка? Уверен?

– Уверен. Категория «Л-1».

– Нужно его разыскать, Игорь Палыч.

– Мы работаем. И обязательно его найдем, если только…

– … его не завалят раньше, – закончил фразу Николаев.

– Обидно будет, если завалят, – ответил Шахов. – Этот парень представляет несомненный интерес. – Оперативный псевдоним ты ему присвоил? – Да. – Какой? – Африканец.

* * *

Кандидат оказался еще молод – на вид лет тридцати пяти, импозантен и обладал хорошими манерами. На это Гранту было в высшей степени наплевать – пусть будет хоть с манерами питекантропа. Лишь бы был специалист.

Химической теме Грант придавал огромное значение и решил познакомиться с кандидатом лично. Встреча произошла в офисе одной из фирм, которую крышевал Грант.

– Зайцев Андрей Андреевич, – представился химик. – Кандидат наук. Медик и химик.

– В какой области вы специализировались, Андрей Андреевич? – спросил Грант, опуская ненужное «весьма приятно» или «очень рад». Лишнее это – Зайцев пришел наниматься на работу и отдает себе отчет, на КАКУЮ работу.

– У меня очень узкая специальность – токсикологическая химия. Учился у самого академика Изотова в аспирантуре Академии Сеченова.

– Кандидатскую когда защитили?

– В девяносто первом.

– А тема диссертации?

– Химикотоксикологический анализ эфедрина и фармакологически активных продуктов его окисления… Очень интересная тема.

– Очень, – согласился Грант. В химии он ничего не понимал, но слово «эфедрин» ухватил. – Эфедрин… это, кажется, наркотик?

Зайцев невозмутимо ответил:

– Да, наркотик. Но в чистом виде наркоманами, как правило, не употребляется. Его кустарным способом с помощью марганцевокислого калия перерабатывают в эфедрон. Поэтому в эфедроне всегда есть некоторое присутствие марганца… Оно не велико, но при длительном употреблении вызывает тяжелое поражение центральной и периферической нервной системы, так называемую «марганцевую полинейроэнцефалопатию». Выражается в первую очередь слабоумием и параличом конечностей… Впрочем, это, наверное, неинтересно.

– Почему же? – возразил Грант, которому действительно было плевать на наркоманов и «марганцевую полинейроэнцефалопатию». – Почему же? Вы, Андрей Андреевич, очень интересно рассказываете… Сочувствуете наркозависимым гражданам?

Зайцев брезгливо скривился:

– Вы, наверное, мало с ними общались, Грант Витальевич. Мразь! Да ведь и травятся от незнания. Я уже упомянул, что процесс изготовления эфедрона – кустарный. В каждом конкретном случае конечный продукт получается индивидуальным как по концентрации, так и по составу и по возможным эффектам. Наркоши даже свою классификацию выработали. Я встречал разные «сорта»: «дамские пальчики», «сторожевой раствор», «слезы комсомолки»…

– Романтично, – сказал Сын. Пока все ответы Зайцева его вполне удовлетворяли. – Скажите, Андрей Андреевич, а улучшить качество эфедрона можно?

– Элементарно. Достаточно иметь совсем немного недорогого оборудования и, разумеется, знания.

– У вас они есть? – в лоб спросил Сын.

– Звучит нескромно, но я отвечу: да. У меня есть практический опыт по производству эфедрина, амфетамина и фенциклидина. На самом же деле номенклатуру можно расширить. Как в ряду опиатов… например, синтезировать метадон и фентанил… так и в ряду галлюциногенов. Например, ЛСД, мескалин, диметилтриптамин. Ну, а уж психостимуляторы – родная, можно сказать, тема. Экстази можно варить, как пельмени. Причем, заметьте, Грант Витальевич, продукт будет самого высокого качества. Это я гарантирую.

– Оборудование? – процедил Грант.

– Не вопрос, – быстро ответил Зайцев. – Многое можно достать здесь. Кое-что придется купить за границей… Я могу составить список, Грант Витальевич…

– Да, Андрей Андреевич, будьте так любезны, – сказал Грант. Оборудование для лаборатории у него уже было. Контейнер, прибывший из Турции через Украину, по документам был загружен оборудованием для производства соков… Предлагая Зайцеву составить список оборудования для производства наркотиков, Сын хотел еще раз убедиться в профессиональном уровне кандидата на должность начальника наркотической лаборатории. До сих пор в распоряжении Сына была маломощная полукустарная лаборатория, в которой варили отраву два недоучившихся студента – сами законченные наркоманы. Такой масштаб и полупрофессиональный подход Сына не устраивал. Он мечтал о настоящем, основательно поставленном бизнесе, который будет приносить серьезный доход.

Во время учебы в Штатах Грант познакомился с чернокожим студентом по имени Миси. Однажды, когда они вместе прополоскали мозги кокаином, Миси рассказал о себе… Еще два года назад он был беден, как церковная мышь. И жил в Восточном Гарлеме. Ты знаешь, Гарри, что такое Восточный Гарлем? Нет, ни хрена ты не знаешь, старина Гарри, фак ю. Там живут эмигранты, Гарри, – черные, мексиканцы и итальянцы. Сброд! Подонки! Многие из них даже не говорят по-английски. Зато все либо глушат алкоголь, либо употребляют наркоту… Я жил на 115-й улице и был нищим. И их судьба должна была бы стать моей судьбой: наркотики, кражи, потом тюрьма… И я сказал себе: Миси, нужно вырваться из этой клоаки. Любой ценой. И я стал приторговывать крэком. Да, Гарри. Мне было пятнадцать. Я украл сто баксов и купил на них кокаин. Из кокаина сделал крэк. Это просто. Мне показал старый мудила Кози, и я стал делать крэк. Это делается так: нужно смешать кокаин с питьевой содой и залить водой. Потом довести раствор до кипения и дать ему остыть… Через три месяца я стал зарабатывать две тысячи баксов в день. Две тысячи баксов, Гарри! Конечно, я отстегивал, кому нужно, но и мне хватало на кабаки, первоклассных баб и все такое…

На другой день Миси каялся, говорил Гранту, что все это ложь. Что он сдуру наболтал ерунды и просил забыть. Но Грант историю Миси не забыл. Напротив – он очень крепко задумался и сделал для себя определенные выводы… Теоретические. Теперь настало время выводов практических.

– Я думаю, – сказал Грант Зайцеву, – мы найдем общий язык.

* * *

Таранов выдернул Палача из салона. «Выключил» жестким ударом в голову, на себе перенес через мелкую Смоленку… Выволок на берег, на территорию Смоленского кладбища.

Шумели на ветру деревья, с противоположного берега светила одной фарой изувеченная «ГАЗель». Под ногами валялось бесчувственное тело Палача. Таранову было тошно – край!… Он думал поставить точку. Точку, точку! А снова получилась клякса. Кровавая клякса.

– Что будем делать, Иван? – спросил Лешка. Таранов взял ружье за ствол, размахнулся и забросил в воду… Что будем делать? Если бы я знал!… Сухари сушить будем… Ружье упало в воду, утонуло, пустив несколько пузырей.

– Сначала нужно отогнать куда-то в сторону эту «ГАЗель», – сказал Таранов. – Торчит, как бельмо на глазу.

– Я сделаю, – спокойно сказал Лешка и прыгнул в воду. Таранов сплюнул и занялся Палачом. Выдернул ремень из палачевых брюк и стянул ему руки. Из плечевой кобуры под пиджаком Палача достал «ИЖ». Убедился, что патрон уже в патроннике… «ГАЗель» на другом берегу зарычала движком и медленно тронулась с места. Таранов снова взвалил Палача на плечо и понес в глубь кладбища. Он шел среди старых, девятнадцатого века, могил. Мокрые брюки прилипали к ногам, Палач оказался невероятно тяжелым. Начинался дождь.

… Лешки не было довольно долго. Таранов уже начал беспокоиться. Он сидел в кустах на берегу Смоленки, мерз, хотел курить, но сигареты промокли. А Лешки все не было. Прошло уже минут десять. Мысли крутились в голове самые мрачные… Когда на противоположном берегу показалась фигура в черном, Таранов перевел дух.

– Тебя где носило? – спросил Таранов, помогая Лешке вылезти на берег.

– Водку покупал, – сказал Лешка.

– Водку покупал? На кой хрен?

– Я подумал, тебе захочется стресс снять, – Лешка протянул Таранову бутылку.

– Лучше бы ты штаны сухие достал, – сказал Таранов. Он говорил раздраженно, но в душе шевельнулось что-то теплое. – И сигарет.

– Где же я тебе штаны сухие достану? – возразил Лешка. – А сигареты – вот. Травись.

Со стороны Кораблестроителей замигали синие сполохи, проехала милицейская машина.

– Зашевелились, – пробормотал Таранов.

* * *

Палач обнимал ноги белого ангела с отбитыми крыльями. Он уже пришел в себя и сначала ничего, конечно, не понял. Потом понял, и его охватил страх. Он заскулил, попробовал встать, но руки, стянутые ремнем вокруг мраморных ног, позволили подняться только на колени.

А чей-то голос за спиной Палача произнес:

– Страшно, Палач?

И он механически ответил:

– С-с-страшно. – А потом закричал: – Кто? Ты кто? Ты, блядь така…

Крик оборвал сильный удар по почкам. Палач охнул, ударился лицом в бедро ангела. Из носа на мраморные ступни закапала кровь.

– Будешь кричать, – произнес голос за спиной, – отрежу язык.

Таранов, разумеется, лгал – не собирался он резать язык Палачу. И Палач сам мог бы это сообразить, но, находясь в шоке, не понял. Он сглотнул судорожно и замотал головой. Должно быть, это означало: не буду. Не буду кричать.

– Умница, – похвалил его Таранов. – Выпить хочешь?

– Хо-хочу.

Таранов отвинтил пробку с горлышка и сунул Палачу бутылку в рот, как суют соску младенцу… Палач забулькал, захрипел, присосался сильно.

– Ну, хватит, хватит… мне не оставишь, – Таранов отобрал бутылку. Сделал глоток длинный и, завернув крышку, поставил «Смирновскую» к ногам ангела. Потом не спеша прикурил сигарету и сунул ее Палачу… Потом закурил сам, сделал несколько сильных затяжек, ощущая, как в организм проникает алкогольное тепло… Враг, встречи с которым Таранов ждал уже давно, почти месяц, стоял сейчас на коленях, хлюпал носом. Был сломлен. Находился полностью в его, Ивана Таранова, руках… Скоро – через пять минут… или десять… или, может быть, пятнадцать, он умрет. Он застынет с ножом в сердце у ног мраморного бескрылого ангела, и Славка будет отомщен.

Таранов затушил и убрал в карман окурок. Он даже предположить не мог, что разговор с Палачом продлится целый час. Что этот разговор принесет ему сильнейшее разочарование и точка, которую он так стремился поставить, поставлена не будет.

Виктор Тришкин умер в результате перелома основания черепа. Он остался лежать у ног ангела… Но Вячеслав Германович Мордвинов остался не отомщенным.

Допрос Палача вымотал Таранова донельзя. Оставил внутри пустоту, наглядно показал, как точка оборачивается многоточием. Лешка тоже был подавлен…

Таранов сделал еще глоток водки, сунул бутылку с остатками в карман и бросил Лешке: пойдем…

– Куда? – спросил тот… А идти им действительно было некуда. Возвращаться в квартиру к Светлане было безумием. Бандюки-то свою засаду почти наверняка сняли сразу после стрельбы. А вот чем располагают менты и не встретят ли Таранова и Лешку опера уголовного розыска – большой вопрос…

– Попробуем сунуться в гостиницу, – сказал Таранов.

– Вид у нас… – возразил Лешка.

– Ничего. Мы «поддатые» сильно, – ответил Таранов и щелкнул по бутылке. – Шли из гостей, попали под дождь…

Он понимал, что объяснение слабенькое, неубедительное. Что Лешке придется показать свой настоящий паспорт. Но никакого другого варианта он предложить в сложившихся обстоятельствах не мог.

– Тут рядом, – сказал Лешка, – есть одна хата.

– Где? Чья?

– Рядом. Ничья.

– Как это – ничья?

Лешка не очень охотно сказал:

– Ну, в общем, там нарки торчат. По-вашему, притон.

– Это не подходит, – мотнул головой Таранов. – Слишком много лишних глаз.

– А в гостинице меньше? – спросил Лешка… Таранов задумался. Безусловно, в словах Лешки был свой резон. Хотя одна из заповедей разведчика-диверсанта гласит: на задании не связываться с криминальным миром без крайней необходимости. Представители криминала ненадежны, а многие из них тайно сотрудничают с полицией. Или могут быть под колпаком. Следовательно, все контакты с криминальным миром потенциально опасны. А уж притоны полиции известны наперечет. Облава в притоне – самое обычное дело.

– Переночуем, обсохнем и уйдем, – сказал Леха. – Завтра про нас уже никто и не вспомнит. Там никто никому не нужен, и никому ни до кого нет дела.

– Пошли, – сказал Таранов.

* * *

Старый, почти целиком расселенный дом на 16-й линии смотрел темными окнами. Во многих не было стекол и даже рам. Светились два окна на втором этаже и два – на пятом.

На лестнице не горело ни одной лампочки. Дверь в квартиру на пятом этаже была приоткрыта. Из щели на лестницу лился желтый свет, падал на стену с рисунком огромной поганки и лозунгом: «Сделаем мир цветным!» Доносился слабый звук музыки – медленной и тягучей, как движение каравана в пустыне… Лешка решительно распахнул дверь. В бесконечно длинном коридоре висели лохмотья обоев, горела единственная лампа без абажура и сидела на полу крыса. Конец коридора терялся в темноте, пахло ацетоном и сортиром.

Первым человеком, которого Таранов увидел в притоне, была женщина. На вид лет тридцати, почти голая – в одних колготках и лифчике, она сидела на корточках в кухне и дрожала. Из-под серой кожи выпирали ребра, резко выделялись черные, в незаживающих язвах, вены… Таранов заглянул в кухню, мельком посмотрел на женщину и двинулся дальше. В одной из комнат сидели на грязном матрасе два подростка – с первого взгляда было очевидно, что они в полной «отключке». На полу лежали шприц со следами крови и закопченная ложка с изогнутой ручкой… Еще три комнаты были пусты. А в четвертой на полу лежал человек в свитере, но без штанов. Когда Иван открыл дверь в комнату, в нос ударил знакомый запах разложения. От тела шарахнулись в стороны несколько крыс. В слабом свете зажигалки Таранов рассмотрел, что ноги человека обглоданы… На жестокой своей службе Таранов видел много такого, чего человеку видеть не следует. Но даже ему стало тошно и мерзко.

– Пойдем отсюда, – сказал он Лешке. Тот судорожно сглотнул и сказал: – Пойдем.

– Змеи! – раздался крик из коридора. – Маленькие голодные змеи!

Таранов обернулся и увидел ту самую женщину, что сидела в кухне, – она каталась по полу и кричала:

– Они жрут меня изнутри. Они выедают мой мозг! Мои глаза! А-а-а-а! Маленькие голодные змеи! Маленькие голодные змеи выжирают мой мозг изнутри!

Таранов молча смотрел на женщину, потом перевел взгляд на Лешку. В глазах у Лешки был ужас.

* * *

Известие об очередной крупной неудаче и исчезновении (предположительно – гибели) Палача застало Гранта в «колхозе». Сын поехал туда, чтобы лично проконтролировать приемку оборудования для лаборатории и «приставить к делу» Зайцева.

Для начала он дал разгон «председателю колхоза» за экономию на безопасности: я разворачиваю дело на миллион, а ты экономишь пару тысяч баксов! Немедленно свяжись с Палачом, и через день представите мне план нормального технического обеспечения безопасности объекта.

Потом Грант осмотрел подвал, где разместилась лаборатория, и показал Зайцеву ящики с оборудованием. Медикхимик бегло просмотрел аппаратуру и список прекурсоров. Остался доволен и особо похвалил «обратный холодильник» – незаменимый для некоторых химических процессов агрегат.

– Все в высшей степени замечательно, Грант Витальевич, – сказал медик-химик. – Такой «йогурт» сварим – пальчики оближешь… Но у меня есть одна просьба.

– Да?

– Эти двое молодых людей, которые обслуживают существующее производство…

– Я понял, – сказал Грант, – сегодня же их здесь не будет… Но ведь в одиночку при серьезных объемах тут не справиться. Нужен помощник.

– Помощника я подберу сам, – ответил Зайцев.

– Нет, Андрюша, – Грант назвал Зайцева фамильярно – по имени. – Нет, Андрюша. Кого попало я к делу не привлекаю. На твою проверку ушло полтора месяца и куча денег. Поэтому, господин кандидат, человечка в помощники я тебе подберу из своих кадров.

Зайцев спорить не стал. По дороге в «колхоз» он обговорил с Сыном условия своего «контракта». Даже по грубым прикидкам выходило, что через два-три года он станет миллионером. Валютным миллионером! Большая часть денег при этом будет оседать в одном из оффшорных банков – так надежнее… А потом придет время перебираться за бугор самому. Вечно заниматься опасным ремеслом подпольного производителя наркотиков нельзя. Три года назад кандидат наук Зайцев едва не погорел на производстве наркоты. Откупился и дал себе зарок никогда больше не связываться с зельем. Решил – и действительно некоторое время жил жизнью скромного начальника лаборатории одного ведомственного НИИ. Это, однако, не смогло удовлетворить ни профессиональных амбиций, ни, тем более, материальных. Терзаясь сомнениями, Зайцев организовал маленькое «надомное» производство винта в гараже. Однако довольно скоро попал в поле зрения офицера милиции, который «сотрудничал» с Палачом… Гром не грянул, и наручники не сомкнулись на руках подонка. Опер – борец с наркотиками – «продал» Зайцева Палачу. Разумеется, с очень неплохой выгодой… Особенно кстати это приобретение пришлось в связи со сменой власти – покойный Папа не очень жаловал наркоторговлю. Менталитет живущего по закону блатного не позволял. А вот Сын сразу ухватился за тему. Наверное, потому, что рассказ черного Миси произвел на него сильное впечатление. Аморальность наркоторговли нисколько не смущала Сына…

Андрей Андреевич Зайцев – представитель самой гуманной в мире профессии – спорить с Сыном не стал. «Лекарь»– убийца согласился, что помощника ему подберет хозяин… Ехидно подумал про себя, что Сын хочет приставить к делу соглядатая. Кандидат же своих технологий сдавать никому не собирался.

Сын похлопал Зайцева по плечу, бросил: «Ну, разбирайся тут», и пошел на причал. А медик-химик остался в подвале с колбами, горелками и реактивами.

На причале Сын сел прямо на доски, свесил ноги вниз и закурил. День был солнечный, теплый. Редкие плыли в небе облака, накатывалась мелкая волнишка. Настроение у Сына было отличным. Он даже предположить не мог, что через несколько секунд оно будет испорчено.

Выкурив сигарету, Сын поднялся… и сразу увидел «председателя колхоза», спешащего к нему. Интуитивно понял: что-то произошло. «Колхозник» подошел и остановился в двух метрах от Гранта. Оскалил прокуренные зубы и произнес:

– Ваше указание, Грант Витальевич, выполнить не могу. Вчера вечером Виктор Федорович пропал.

Сын понял, что произошло нечто весьма серьезное.

* * *

В квартиру Светланы возвращаться было нельзя. В квартиру Таранова или Лешки – тем более. Остаток ночи они провели в подвале, а затем на такси поехали в гараж Мордвинова. В принципе, там можно было жить – рукастый Славка сделал гараж уютным и вполне приспособленным для отдыха. Не было только душа и туалета, но с этим уже пришлось смириться…

Лешка устроился на стареньком диванчике, укрылся ватником и скоро уснул. Иван лег на полу, на надувном матрасе. Он курил, пил водку из горлышка и думал: нет, это всетаки какое-то безумие. Каждый день добавляет новые трупы… И конца им пока не видно. Потому что эта война может иметь только два исхода – либо он уничтожит осиное гнездо, которое разворошил, либо они уничтожат его… «Беседа» с Палачом в полной мере открыла ему глаза на организацию, созданную покойным Папой. А с приходом к власти Сына империя Папы приобрела еще больший размер и еще более страшную суть.

Таранов понял, что теперь он уже не сможет остановиться, даже если вдруг ему предложат мир. Он не боялся смерти – страх смерти давно выгорел в нем. Он боялся поражения. Страшился за судьбу Лешки, которого он невольно втянул в мясорубку и который уже деформирован насилием. Он вспомнил умирающего Палача… Это безумие! Безумие. «Это змеи! Маленькие голодные змеи выжирают мой мозг изнутри!»

Шуршал на крыше дождь. Таранов долго не мог уснуть.

Глава четвертая

ЭКСПЕДИЦИЯ В «КОЛХОЗ». ПОДГОТОВКА

После исчезновения Палача Сын впервые подумал, что этот Таранов – нечто гораздо большее, чем психопат-одиночка. Да и одиночка ли он? Уж больно все гладко и ловко у него получается – он раз за разом выскакивает из расставленных капканов и каждый раз наносит ответный удар. Каждый раз – успешно. Так не бывает. Одиночка обречен на поражение в борьбе с организацией. Это железный закон…

Какой из этого следует сделать вывод? Простой: Таранов не одиночка. Он член некой организации или группы. А вероятная цель этой группы – полное уничтожение империи Сына и, возможно, самого Сына.

От этой мысли Гранту стало очень неуютно. Но потом он подумал, что – нет, этого не может быть. Никто в криминальном мире так не делает. Прежде чем начать войну, соперничающие группировки забивают стрелки и пытаются решить вопрос… Но еще через минуту он подумал, что он сам легко пошел на нарушение всех блатных законов и братанских понятий. Он нанял двух спецов из спецназа ВДВ и попросту расстрелял Лорда и Соловья. А потом – и приехавшего мстить за Лорда брата. Он нагнал жути на братву, и никто не посмел сказать ему ни единого слова… Но потом начались заморочки с Тарановым.

Что, если этот Таранов начал войну по указанию и при поддержке братвы или воров? Возможно это? Вполне. Кстати, первая акция Таранова совпала по времени с акцией против Лорда и Соловья… странно, что он раньше не обратил на это внимания. На это обязательно нужно было обратить внимание. И тогда можно было бы по-другому планировать контрмеры.

А теперь, когда поредели ряды бойцов… когда убиты и Савелич, и Палач… что делать теперь? С какой стороны ждать удара? Ответа на эти вопросы не было, и Сын решил взять тайм-аут, то есть пожить в «колхозе», вдали от потенциального убийцы, удвоить охрану и вызвать из Выборга двух спецназовцев, уже зарекомендовавших себя в реальном деле.

* * *

Таранов тоже решал проблему: какую из двух целей выбрать? Он довольно долго колебался, а потом решил все-таки, что первоочередной задачей станет экспедиция в «колхоз».

Экспедиция требовала серьезной подготовки… Ни «двойка» Мордвинова, брошенная во дворе на Васильевском, ни «Нива» Таранова для серьезного дела уже не годились – обе «засвечены». Поэтому Таранов купил «новую» машину. Разумеется, это тоже была «Нива», но старше Тарановской на десять лет и без наворотов. Зато продавец – пожилой дедок – содержал машину в идеальном порядке. Когда продавал – чуть не плакал… Сделку, во избежание формальностей, провели по доверенности, и в руках у Таранова таким образом оказался крепенький ухоженный советский джип. Над его неказистостью можно иронизировать сколько угодно, но в реальных условиях бездорожья «Нива» зачастую «делает» и «ниссаны» и «тойоты»… не говоря уж об американских «паркетных внедорожниках».

Вторым важным шагом было пополнение арсенала. Весь арсенал состоял из «ППШ» с восемнадцатью патронами к нему и ножа. Пистолеты и помповуху Таранов без сожаления выбросил в Смоленку. А теперь жалел об этом… Брать «колхоз» штурмом с одним «ППШ»? Несерьезно… Хотя, если смотреть на вещи трезво, то уже сама по себе затея несерьезна. Всякие хитрые СОБРы выезжают на такие операции в составе как минимум отделения, а то и взвода. А ты, майор, хочешь накрыть базу этого Сына в одиночку? А в качестве группы прикрытия использовать несовершеннолетнего наркомана? Круто солишь, майор, круто солишь.

Ничего, на месте будет видно… В Лумумбе пришлось втроем брать здание комиссариата. Но ведь взяли… Да, верно, втроем. Но не забывай, что те двое были из того же теста, что и ты.

Да ладно, на месте разберемся.

Таранов позвонил Татарину и договорился о встрече. Они встретились вечером того же дня в сквере у Финляндского. Татарин был, как всегда, шикарно одет, но выглядел худо. Сказал, что всего неделю как откинулся из «Крестов». Сейчас на подписке о невыезде. А ты, Таран, как?

– Нормально, – ответил Иван, безмятежно улыбаясь. Татарин закашлялся и сказал:

– Когда у человека все нормально, он ко мне не идет. Что нужно?

– Пара «ТТ», патроны к ним, гранаты.

– Нет, – сказал Татарин, – ни стволов, ни гранат… А патронов найду. Много тебе?

Таранов выщелкнул сигарету, посмотрел на Татарина:

– Толик, это мне нужно. Лично мне… понял?

– Я же тебе объясняю: полгода в «Крестах». Нет у меня сейчас ничего. Через неделю-другую все будет. А сейчас нет.

– А что есть?

– Да ничего… Ружьишко одно тульское да патроны. Сколько тебе маслят? – сказал Татарин и опять закашлялся.

– Полста штук, – произнес Таранов. – И ружье возьму. Какой калибр?

– Двенадцатый.

– Беру, а к нему тоже нужно полсотни патронов. Картечь.

На другой день они снова встретились. Татарин получил деньги, а Таранов – сверток, в котором лежали пятьдесят патронов к «ТТ», столько же охотничьих двенадцатого калибра и разобранная двустволка «ИЖ»-58МАЕ. Это никоим образом не решило проблему вооружения… Таранов еще раз спросил:

– Когда сможешь достать «тэтэхи»?

– Я же тебе сказал: через неделю-другую.

– Через неделю-другую ты, Татарин, может, уже помрешь.

Татарин долго и надсадно кашлял, потом выдохнул:

– Еще неизвестно, сколько ты проживешь, Таран… Нормально у него, видишь ли. У кого нормально, тому стволы с гранатами не нужны… Тьфу, зар-раза!

Вечером, сидя в гараже у верстака, Таранов снаряжал диск «ППШ». Занятие это долгое и нудное, особенно с непривычки. Сначала необходимо снять крышку с диска. Для этого нужно, удерживая магазин левой рукой, отжать средним пальцем защелку до упора, а большим пальцем правой на девяносто градусов повернуть задвижку и только после этого снять крышку. Потом завести пружину диска, вращая барабан против часовой стрелки, отсчитать восемь щелчков… И только после этого уложить патроны в диск, отпустить барабан и подравнять выступающие патроны… Потом закрыть диск крышкой.

Лешка сидел рядом, смотрел с интересом.

– Классно, – сказал он.

– Чего же классного? – возразил Таранов. Морока… С рожковым магазином удобней.

– Зато здесь семьдесят патронов.

– Зато рожковых магазинов я в «лифчик» восемь штук положу…

– Куда-куда ты положишь?

– В «лифчик», то есть, конечно, в разгрузочный жилет. На жаргоне лифчиком обзывается… догоняешь?

– А я подумал, что ты из извращенцев, – «прикололся» Лешка. Таранов сделал вид, что задет таким высказыванием, но на самом-то деле он был доволен: впервые за все время их знакомства Лешка пошутил. Неужели он начал возвращаться к жизни? Возвращаться к жизни на фоне смерти и рядом со смертью? Абсурд! Абсурд, порожденный чудовищной эпохой «реформ», апофеозом которой стала гибель «Курска» и пожар Останкинской башни… и маленькие змеи выедают мозг изнутри. Уничтожают целое поколение молодых, а государство отзывается на это только призывами усилить борьбу с наркоманией.

Таранов механически загонял бутылочные «тэтэшные» патроны в диск «ППШ» и думал: а я? Что делаю я? Куда я-то веду его? На убийство?… Да, на убийство.

Таранов поднял глаза на Лешку, а тот вдруг прищурился и сказал:

– Не бери в голову, Ваня… Мы с тобой хорошее дело делаем. Если бы меня, к примеру, в армию призвали, то тоже дали бы автомат и погнали в Чечню – убивать.

Таранов до боли сжал в руках черный кругляк магазина. Ему показалось, что Лешка каким-то образом сумел прочитать его мысли… Или настроиться на созвучную им волну.

– При чем здесь Чечня? – сказал он, снова склоняясь к магазину. – Там люди воюют…

– А ты на прогулку собрался?

– Я свой выбор сделал сам.

– И я тоже. Я хочу уничтожать этих крыс. У меня к ним личный счет. За себя… и за Иришку… Я осознанно иду туда, куда я иду. Это моя Чечня. Она уже здесь – на каждой улице, в каждом квартале, в каждой школе. Мы с тобой воюем и побеждаем. Их. И себя… Ты перестал кричать по ночам. А я перестал думать о героине.

Таранов ничего не ответил. Он только подумал, что семнадцатилетний Лешка Малков в чем-то возможно, мудрее его, сорокалетнего и много повидавшего мужика… Он не догадывался, что в кроссовках Лешки спрятаны два чека героина, а в кармане куртки – шприц.

* * *

С ружьем Татарин обманул – даже при поверхностном осмотре стволов Таранов обнаружил, что они искривлены. И искривлены довольно сильно. Иван в сердцах выругался и решил сделать обрез. Баллистика обреза не идет ни в какое сравнение с баллистикой полноценного ружья, но в ближнем бою нет ничего страшнее, чем выстрел картечью из обреза.

Визжала ножовка, и сыпались опилки. Таранов бросил взгляд на Лешку, и тот улыбнулся – тоже вспомнил, как пилил браслет на руке Иван в самом начале их знакомства… с того дня прошла, уже, кажется, тысяча лет.

– Обрез, – сказал Лешка, – оружие кулака.

– Э-э, нет, родной, – возразил Таранов. – Еще в девятнадцатом веке на Сицилии укорачивали ружья… Ружьишко с наполовину отпиленными стволами и укороченным прикладом называлось «лупара». А в России обрез прижился, когда солдатики побежали с фронтов Первой мировой. Солдат – это крестьянин в шинели, а крестьянин в России хозяйственный. Пошел домой – заодно и винтаря прихватил. А поскольку в карман ее не сунешь, то ствол и приклад резали.

Таранов перепилил стволы и аккуратно подхватил «рабочую» часть – блок с цевьем длиной около тридцати сантиметров. Взял напильник, стал обрабатывать дульный срез.

– А обрезали стволы трехлинеек так, – продолжал Таранов. – Делали напильником неглубокий надрез по кругу, потом опускали ствол в воду аккурат по этот надрез. Потом стреляли и «лишний» кусок отрывало к едрене фене.

Таранов соединил обе части оружия, и получилась «лупара» длиной сантиметров семьдесят. Иван подумал и ополовинил приклад. Протянул Лешке: на, привыкай.

– Классно! – сказал Лешка. – А патроны?

Таранов подумал, что «классного» мало, но не сказал этого.

– Потренируйся пока без патронов. К оружию нужно привыкнуть.

* * *

На следующий день Таранов и Лешка продолжали совершать покупки: палатка, два спальника, котелок, электрические фонари, карты Карельского перешейка и еще «тысяча мелочей», включая специальные «охотничьи» спички – длинные, наполовину покрытые серой и не гаснущие на ветру. Про спички Лешка ехидно спросил:

– А обыкновенными серниками костерок разжечь не сможешь, бойскаут?

– Смогу, – невозмутимо ответил Таранов.

– А эти зачем взял? Деньги лишние?

– Пригодятся, – ответил Таранов. Деньги действительно таяли со сказочной скоростью, хотя большую часть снаряжения Таранов выбрал в спортивной комиссионке, а кое-что нашлось в гараже. Последней покупкой стало приобретение надувной лодки «Фиш хантер». Лодка китайского производства не имела никаких особых достоинств, кроме того, что на ней можно поставить парус.

На рассвете пятого сентября груженная под завязку «Нива» выехала в поход. На север, на север… На север, туда, где на длинном мысу озера Тиллиярви удобно расположился «колхоз» Гранта Матевосяна. И лаборатория по производству отравы.

Со стороны они выглядели как отец и сын, которые собрались провести пару дней на рыбалке… На самом деле они ехали на ОХОТУ.

* * *

Выборгские спецы, вызванные Грантом, собрались ехать в «колхоз». Цель вызова Сын по телефону объяснять не стал, но это было совершенно нормально – кто же по телефону о таких вещах базарит?… Спецы собрались и поехали. Неброская синяя «шестерка», на которой они обычно выезжали на работу, спокойно, не нарушая правил, двигалась по трассе «Скандинавия» в сторону Петербурга. Ехать до Тиллиярви спецам было меньше часа. Если бы они доехали до места, задача Таранова осложнилась бы на порядок. Что означает – стала бы невыполнимой.

Они оба были первоклассными профессионалами, оба прошли через Чечню и Сербию. Умели воевать одинаково хорошо и в городе, и в поле. Спецназовцы. Фронтовики.

Но они не доехали. Всего в двадцати километрах от Выборга пьяный эстонец на огромной фуре, груженной алюминием, в лепешку смял «шестерку» с наемниками. Напрасно ждал их Грант в «колхозе».

* * *

По запарке Сын забыл о просьбе Зайцева убрать двух наркоманов, обслуживающих лабораторию. Но Зайцев напомнил.

– О’кей, – сказал Сын и дал поручение Рэмбо – старшему своей охраны. Рэмбо не шел ни в какое сравнение с предыдущим начальником охраны – Олегом Ребровым. Убитый тольяттинскими Ребров обладал аналитическим складом ума, стремился прогнозировать возможные осложнения… А Рэмбо был охранником – не более того. Однако проблему с «лаборантами» он разрешил легко. Он пригласил двух обдолбанных придурков на ночную рыбалку. И хотя обоих наркотов давно уже не интересовало ничего, кроме «дегустации» зелья, которое они варили, отказать Рэмбо они не посмели… Как стемнело, втроем сели в моторку. Спустя час Рэмбо вернулся один, а на дне Тиллиярви встали на якоря два новых трупа.

Зайцев потихоньку осваивал аппаратуру.

«Председатель» целыми днями был занят на монтаже охранных систем. Под его присмотром строители поставили дополнительный ряд колючей проволоки. Столбы с колючкой и сигнализацией не только перекрыли мыс, но и выбросили «крылья» в озеро. На соснах поставили прожекто-ра и телекамеры.

Грант оттягивался в обществе главы местной администрации, его зама и трех привезенных из Питера проституток… Хорошо им было, весело – баня, девки, охота на уток.

* * *

Таранов и Лешка поставили палатку на северном берегу, напротив мыса, где располагался «колхоз», от которого их отделяло почти два километра водного пространства.

Начало сентября было очень теплым, с обильными дождями и грозами. Летели тонкие паутинки, в камышах прятались разжиревшие утки, и казалось, что лето не кончится никогда. Но в воздухе уже висела осенняя обреченность.

Они разбили лагерь среди сосен и валунов и в первый же день приступили к работе. Вечером Таранов изучал «колхоз» в бинокль. Два километра оказалось многовато для шестикратной оптики – Иван в общих чертах рассмотрел причал с лодками, строения и несколько автомобилей, но этого было маловато. Он хотел получить предельно полную информацию о количестве населения «колхоза», численности охраны, наличии собак и образе жизни «колхозников».

К ужину наловили плотвы и сварили уху. Когда стемнело и Таранов с Лешкой сидели у костра, над «колхозом» вспыхнул фейерверк. Ракеты одна за другой взлетали с причала, взрывались в небе разноцветными брызгами и заливали воду озера ярким светом… Это было очень красиво и празднично. Лешка, глядя на фейерверк, процедил:

– Гуляют, падлы.

Таранов поразился той ненависти, которая прозвучала в его голосе.

Потом «колхозники» гоняли по озеру на двух моторках, и рев двигателей летел над водой, яркие лучи фар резали тьму. Лодки выписывали восьмерки, ходили зигзагами… Таранов сидел у костра, смотрел на этот праздник жизни и думал, что праздник оплачен тысячами загубленных жизней молодых пацанов и девчонок. А лаборатория готовится в десять раз увеличить выпуск наркотиков.

Потом начался дождь, и моторки вернулись к причалу. Таранов ушел в палатку. Он залез в спальник и быстро уснул под шум дождя.

* * *

Он проснулся затемно, выбрался из палатки. Было еще довольно сумрачно, с мохнатых лап сосен срывались капли, и над водой клочковатый лежал туман. Край неба на востоке наливался розовым. Было холодно.

Таранов вошел в воду – вода была теплей, чем воздух. Он набрал воздуха в легкие и нырнул. Вынырнул метрах в тридцати от берега, оглянулся, прикинул расстояние: маловато, теряю форму, – и поплыл вдоль берега. Он плыл кролем минут сорок, потом выбрался на берег и бегом вернулся к палатке.

Он вытерся, оделся и накачал «Фиш хантер». Когда из-за деревьев вылез край солнца, Таранов энергично греб в сторону мыса. В километре от берега он выбросил за борт якорь – массивный камень, перевязанный крест-накрест капроновым канатом, и закинул удочку. Почти сразу поплавок ушел под воду, но Таранов этого уже не видел – он смотрел в бинокль на залитый солнечным светом мыс.

У причала на неподвижной воде застыли несколько гребных и моторных лодок и пара водных мотоциклов. На флагштоке безвольно повис флаг. Чуть дальше на лужайке стояли два стола под большими бело-синими зонтами. Еще дальше – двухэтажный дом, по-европейски аккуратный, крытый красной черепицей. Слева два коттеджа поменьше, справа и в некотором отдалении – длинная Г-образная постройка. Видимо, хозблок. Хозблок был отделен от «барских» домов живой изгородью. У главного здания стояли три джипа «лендкрузер» и черная «Волга», у хозблока – «Жигули» и «ГАЗель»-фургон… На территории «колхоза» не было видно ни души.

В 6.15 с правой стороны мыса, из-за красноватых сосен, появился человек в камуфляже. На правом плече он нес ружье, рядом с ним бежала собака… Охранник, подумал Таранов. Совершает плановый обход… Охранник не спеша прошел вдоль береговой кромки, бросил мимолетный взгляд на лодки у причала и двинулся дальше. Спустя пять минут он скрылся в левой стороне мыса.

Таранов убрал бинокль в футляр, с интересом обнаружил отсутствие поплавка на воде и вытащил хорошего, граммов на триста, окуня.

* * *

Весь день, под видом рыбалки и катания под парусом, Таранов и Лешка наблюдали за мысом с разных точек. Вечером Иван подвел итоги. Он изготовил схему «колхоза» на песке: обвел условный контур мыса и камнями разного размера и цвета обозначил строения и автомобили.

– Давай мозговать, Алексей, – сказал он. – Со слов Палача, в «колхозе» постоянно находятся «председатель» и два охранника. Но мы с тобой сегодня видели трех человек в камуфляже… Вполне возможно, что количество охраны увеличили. Поэтому будем считать, что охранников как минимум трое. А кроме них есть охрана самого Сынка. Джипыто не зря там стоят. Со слов все того же Палача, Сына постоянно сопровождают четыре человека. Все – с оружием и неплохо натасканы. Итого – семеро. Не считая коменданта и Сына, который, возможно, тоже вооружен. Плюс есть две собаки. Собак я, скажу честно, очень не люблю. Собаки в нашем деле доставляют много хлопот… Кроме всех перечисленных мы сегодня засекли еще четырех человек. Двое, несомненно, гости Сынка – ведут себя с ним на равных. Еще двое явно из обслуги.

– Еще три девки, – подсказал Лешка.

– Тьфу! Даже с полкилометра и без бинокля видно, что проститутки. О них и говорить нечего. Итак, реальных бойцов в «колхозе» около десятка… не много ли для нас двоих?

– Боишься? – спросил Лешка с прищуром. Он сидел на бревне напротив Таранова. Между ними лежала «карта» мыса.

– Трепещу, – сказал Таранов. – Храбрость и дурость, Леха, далеко не одно и то же. Мы с тобой наметили налет на «колхоз», и мы его проведем. Но для того чтобы операция была успешной, мы должны изучить все – ВСЕ! – факторы. И помнить о цели операции. Какова, Леша, наша цель: уничтожение лаборатории или уничтожение Сына?

– Уничтожение лаборатории… и уничтожение Сына, – ответил Леха.

– Круто солишь, – сказал Таранов.

– Ну посуди сам, Ваня. Если уж эта гнида здесь, в руках, можно сказать, то грех его отпустить-то.

– В руках, говоришь? Нет, Леха, пока что он не в наших руках… Но отпускать его, конечно, грех.

Таранов задумался, потом сказал:

– Ладно, утро вечера мудренее. А сейчас, сэр, извольте в тир.

* * *

В низинке, метрах в двухстах от лагеря, Таранов сказал:

– Пожалуй, здесь.

Лешка рассупонил рюкзак, вытащил половинки «лупары» и ловко собрал ее. Вложил в стволы тяжелые цилиндры патронов. Потом достал из рюкзака три пустые бутылки из-под пива и с деловым видом расставил их на поваленной сосне. Отсчитал от «мишеней» двадцать пять длинных шагов, захлопнул обрез и повернулся к цели… Таранов наблюдал за ним с ухмылкой. С серьезным видом Лешка приложил неудобный, наполовину укороченный приклад к плечу и прицелился.

Грохнул выстрел. Длинный язык пламени прорезал воздух.

Все три бутылки стояли на бревне. Таранов улыбнулся.

– Да что это за х… такая? – озадаченно произнес Лешка.

– Это обрез, дядя. Из обреза с двадцати пяти метров в человека попасть невозможно, не то что в бутылку… снайпер!

– Почему?

– Потому что длина ствола оружия во многом определяет его боевые качества. Особенно это относится к охотничьему оружию. Стволы гладкоствольных ружей имеют дульное сужение – чок. А мы этот самый чок отрезали к едрене фене! Картечь теперь имеет огромное рассеивание… Реальная дистанция для выстрела у твоей «лупары» – метров десять, максимум – пятнадцать.

– Маловато, – серьезно сказал Лешка.

– Зато наповал, – ответил Таранов. Он взял ружье, нажал на рычаг затвора и переломил стволы. Эжектор выбросил стреляную гильзу и выдвинул снаряженный патрон. Таранов вставил новый патрон в правый ствол, захлопнул оружие. Повертел головой и нашел то, что нужно – молодую раздвоенную сосенку метрах в пятнадцати. Сказал Лешке: смотри, – и резко вскинул обрез. Два выстрела грохнули почти без промежутка. С левой ветви полетели ошметки коры, обнажая белую древесину, а правую – толщиной с руку – перерубило. С треском, в вихре осыпающейся хвои, ветка надломилась. Стремительно, одним слитным движением Таранов снова переломил обрез и вогнал новые патроны.

– Держи, – сказал Лешке. – И запомни: с обрезом снайпером ты не станешь. Сейчас твоя задача просто пострелять, привыкнуть к оружию, к отдаче, к грохоту, к вспышкам. И научиться быстро, я бы даже сказал – молниеносно, перезаряжать пушку.

В тот вечер Лешка расстрелял еще шестнадцать патронов. Картечь свинцовой плетью хлестала по стволам деревьев, пням и валунам. Летели щепки и куски коры, камни покрывались расплющенными кляксами свинца… Таранов с удовлетворением подумал, что из парня выйдет толк… если ему повезет остаться в живых.

– Плечо болит, – сказал Лешка, потирая плечо под камуфляжем.

– Еще бы! Мы с тобой едва ли не вдвое облегчили ружьишко. А заряд остался тем же… соответственно, вдвое выросла отдача. Терпи, родной. Тяжело в ученье…

– Легко в гробу, – закончил Лешка.

– Тьфу, дурак, – ответил Таранов, а Лешка рассмеялся. В тот вечер больше не стреляли. Лешка вычистил «лупару», и, укрывшись в палатке, тренировался в перезарядке оружия. Отрабатывал цикл: заряжание-выстрел-переламывание стволов – снова заряжание. А Таранов занялся очень странным делом – бродил по берегу и собирал пустые бутылки. Активисты «Гринписа» такое занятие могли бы одобрить. Если бы Таранов греб весь мусор подчистую. Но он подбирал только стеклянные посудины и полностью игнорировал пластиковые. Набрав полтора десятка бутылок из-под «Балтики», «Бочкарева» и «Степана Разина», Таранов приступил к еще более странному занятию: он расстелил на траве красивый трехцветный парус… и стал мазать его черным кремом для обуви.

* * *

Было три часа ночи, когда охранник Николай Марченко по прозвищу Придурок отправился в очередной обход. Идти в обход не хотелось – хотелось спать. Но проигнорировать предписанный инструкцией ежечасный обход он не мог. Сволочь «председатель» любил устраивать проверки… Сядет в кустах и сечет: бдит охрана или нет. Комары жрут, а он сидит. А потом вообще хитрую подлянку придумал: натянет незаметную ниточку на маршруте охранника, а утром проверяет, оборвана она или нет. Начальству, правда, никогда не стучал. Зато наказывал рублем. Подойдет, гнида, этак ласково, с улыбочкой: а что же ты, Коля, нынче ночью в дозор не ходил? – Как не ходил, Вилен Сергеич? Ходил! – И в четыре часа ходил? – А как же? Согласно инструкции. – Я, Коля, на камушке на берегу сорок минут просидел, с без десяти четыре до половины пятого, а тебя не видел. Нехорошо, Коля, нехорошо. Эту смену ты просрал. Так что пятьсот рубликов принеси в клювике. Это, Коля, ПО-СПРАВЕДЛИВОМУ.

Но уже лучше председателю пять стошек отстегнуть, чем он Палачу настучит. Тот снимет ползарплаты, да еще и в морду заедет… Правда, прошел слушок, что теперь Палача… того… нету.

Придурок скомандовал Джанку: за мной, Джанк, – взял аккумуляторный фонарь и «ремингтон», вышел из сторожки. Темень была – глаз коли. Придурок включил фонарь и пошел привычным маршрутом: вдоль проволоки до берега и дальше по береговой черте. Маршрут был знаком до мельчайшей ямки на тропе, а дело – привычным. За год, что Придурок отработал в охране «колхоза», ничего особенного не происходило. Пару раз к мысу причаливали какие-то рыбачки – их просто выгоняли. Однажды через шлагбаум пытались проехать борзые салаги на занюханном джипаре. Пытались мазу качать, газовой пукалкой размахивали. Этих потравили собачками и отмудохали дубинками… На кой болт нужны эти обходы? Спят все.

А тут еще чего-то «председатель» усиление придумал. Вторую смену с законного отдыха отозвал… Видать, Сынто в Питере навел шороха, а потом приссал, что замочат. Не зря же который день здесь квасит с местными упырями да блядьми.

Думая так, Придурок дошел до берега, до того места, где крылья колючки уходили в воду. Если бы он посветил своим мощным фонарем вдоль ограждения, то смог бы различить в сотне метров от берега надувную лодку под черным парусом. Но он не стал светить в озеро – чего он там не видел? – и побрел дальше. Джанк шел впереди.

Когда прыгающий луч фонаря, освещающий землю и крупную овчарку, удалился от колючки метров на пятьдесят, из воды на берег вылез человек в мокром камуфляже, с рюкзаком и автоматом «ППШ», в черной маске на лице. Из-за этой маски казалось, что у человека нет головы.

* * *

На мысу Таранов провел около часа – до следующего обхода Придурка. За это время он успел сделать несколько важных дел. В 4.06, когда Придурок и Джанк ушли в очередной обход, Таранов бесшумно поработал около собачьей конуры, затем вернулся на берег и вошел в воду. Он плыл в полной темноте, держась за тонкий капроновый шнур – без этой «нити Ариадны» найти темную лодку в кромешной тьме было бы весьма проблематично.

Отмахав сотню метров, Таранов ткнулся в упругий баллон. Он закинул рюкзак в лодку, потом сам перевалился через борт. Было очень холодно. Таранов снял мокрое, завернулся в сухое одеяло, достал термос и флягу со спиртом. Сначала сделал глоток спирта, потом – несколько глотков крепкого горячего чаю с лимоном. Ему стало хорошо в этом коконе из колючего шерстяного одеяла – сухо, тепло и уютно. Наслаждаясь комфортом и безопасностью, он просидел в коконе несколько минут. Для полного счастья хорошо было бы закурить, но в сотне метров от берега это было исключено.

Таранов оделся в сухое, выбрал якорь, и лодка сразу пришла в движение. Шкот в правой руке передавал упругую силу паруса, поймавшего ветер, румпель в левой слегка вибрировал, передавая движение пера руля в воде.

Таранов шел почти вслепую, закладывая длинные галсы и выдерживая по компасу направление на север. Несколько матовых белых шаров, освещающих «барскую» часть территории «колхоза», медленно уплывали назад. Тихо струилась вода вдоль резиновых баллонов лодки, Таранов уходил все дальше от «колхоза», все ближе к северному берегу. Он уходил, чтобы вернуться через сутки. И принести с собой смерть и огонь.

* * *

Таранов испытывал два противоположных желания: он очень хотел, чтобы Сын покинул «колхоз» и в то же время боялся, что это произойдет. Оба варианта имели плюсы и минусы: если Сын уедет, вместе с ним уедут телохранители, и тогда успех операции предопределен. Таранов нисколько не сомневался, что сумеет передушить оставшихся охранников даже без оружия… А с другой стороны, упусти сейчас Сына – устанешь потом его ловить. А уничтожить Сына чесались руки.

Лучше уж сделать два дела разом, хотя риск при этом возрастает многократно – четверо вооруженных и обученных телохранителей – это совсем не то, что четверо лопушистых сторожей, расслабившихся от курортной жизни. Что-что, а стрелять-то они умеют.

Но кончать Сына все равно надо. После допроса Палача Таранов именно в фигуре Сына видел корень всех бед.

* * *

Днем разом заболели Джанк и Ред. Обоих псов тошнило и мучил понос. Они стали вялые, лежали рядом с тоскливыми глазами.

– Ты чем собак кормил, Коля? – ласково спросил «председатель» Придурка. Все в «колхозе» знали, что если «председатель» ласково заговорил – жди беды. А если бы они смогли поговорить с зэками, отбывавшими срок в мордовской зоне, где служил «председатель»… о, как много нового узнали бы любознательные о «председателе колхоза», которого зэки звали Гитлером.

– Я, Вилен Сергеич, собачек как всегда… как положено, – ответил Придурок. Он действительно не понимал, что происходит с собаками.

– А что же они плохие такие? – наседал «председатель».

– Не знаю.

– А я знаю. Я, Коля, все знаю. Экономите на собачьих кормах.

– Да что вы, Вилен Сергеич!

– Экономите. Тухлятиной, блядь, кормите. А собачка – не человек. Она тепло должна чувствовать, заботу. Смотри, Коля, прихвачу – худо будет. А пока штраф тебе… принеси в клювике.

Было понятно, что собак отравили. Но вот кто? Придурок решил, что это могли сделать только сменщики, отозванные для усиления. А кто, как не они? Раньше-то с собаками никогда такого не было… И Придурок стал думать, какую бы подлянку пидорасам захерачить.

* * *

Спал Таранов дольше обычного – сказались ночные приключения. Около десяти утра его разбудил Лешка, сказал, что, мол, завтрак готов и хватит дрыхнуть, сэр.

Таранов вылез из палатки. Сияло солнце. У самого берега играла рыба. А озеро светилось глубоким внутренним светом и было похоже на старинное, слегка потемневшее зеркало, в глубине которого живут лица давно ушедших людей… В глубине Тиллиярви тоже скрывалось немало ушедших. От некоторых остались только кости. А два самых последних утопленника – Сучий Потрох и Химота – огромные, распухшие – медленно покачивались над чистым песчаным дном. К ноге каждого было привязано по паре траков от тракторной гусеницы. Слабое подводное течение шевелило трупы, и они как будто танцевали загадочный ритуальный танец и показывали друг другу огромные языки.

Но все это было скрыто под водой, невидимо для человеческого глаза. А на поверхности чистое зеркало воды казалось наполненным безмятежной синевой. Сияло солнце… но вдали над горизонтом уже клубились тучи.

… Позавтракали и попили крепкого чаю. Присели перекурить у «карты» мыса.

– Смотри, – сказал Таранов и положил поперек мыса два прутика, – вот здесь двойной ряд колючки. Один, внутренний, перекрывает только сушу. А наружный уходит метров на восемьдесят в озеро. Перед колючкой вырублена просека шириной метров двадцать.

– Вот суки! – сказал Лешка.

– Плевать. Нам их оборону не штурмовать. В колючке примерно посередине – ворота. Они желтого цвета, и их можно разглядеть даже в темноте. Слева от ворот – домик охраны. Он тоже желтого цвета, и его тоже видно. Даже совсем слепой увидит, потому что ночью в окнах горит свет. Ты, Алексей, займешь позицию вот здесь. – Таранов воткнул сучок, отдаленно напоминающий человека, за «колючкой». – И «держишь» ворота и домик охраны…

– Постой, постой, – перебил Лешка. – Это что же – я опять в резерве?

– Нет, – ответил Таранов. – Ты-то как раз на переднем крае. Ты первый обстреляешь сторожку из гранатомета…

– Очнись, Ваня! Из какого гранатомета?

– Скоро увидишь все сам, – ухмыльнулся Таранов. – Сейчас секи мой расклад: я высаживаю тебя вот здесь, в лесу за просекой. Там полно неубранных бревен и пней, есть где спрятаться. Сам я перебираюсь в «колхоз», лодку оставляю на якоре в ста пятидесяти метрах от берега… доплывешь обратно?

– Не вопрос, – ответил Лешка. Плавать он почти не умел.

– Отлично. Детали растолкую тебе потом, а сейчас слушай общую схему. Я ухожу в «колхоз» и провожу некоторые дополнительные мероприятия…

– Какие?

– Я же сказал: детали потом. Я провожу некоторые дополнительные мероприятия в «колхозе», а ровно в пять ты начинаешь обстрел ворот и сторожки из гранатомета.

– Да из како…

– Не перебивай, Леха! – раздражаясь, сказал Таранов. – Гранатомет будет. Производишь пару выстрелов, затем даешь несколько картечных залпов. Все или почти все наличные силы бросаются на отражение «атаки» со стороны колючки. И тогда я начинаю бойню у них в тылу.

– Классно! – сказал Лешка. Таранов ничего не сказал.

* * *

День прошел в подготовке к ночной операции. Лешка тренировался с обрезом, а Таранов вспоминал подзабытые уже навыки в метании ножа и топорика. Потом сшил для Лешки черный мешок с прорезью для глаз – ночную маску. В камуфляже, с обрезом в руках и черном мешке на голове Лешка выглядел весьма зловеще.

Таранов посмотрел на него, вздохнул и сказал:

– Бред.

– Почему это бред? – спросил Лешка из-под маски. Голос звучал глухо.

– Потому что тебе, дядя, учиться надо, а не по лесам с обрезом шастать.

Лешка снял мешок, из голливудского убийцы превратился в обычного пацана и сказал:

– А у меня дед, между прочим, в пятнадцать лет уже партизанил… а?

– Ага. Ну что же, брат, давай-ка займемся артиллерией. Давай сюда свою «лупару», тащи патроны, бензин и тюк, что лежит за палаткой.

Лешка вскочил, через минуту принес все, что требовалось. Таранов довольно ловко «присобачил», по его собственному выражению, к цевью обреза сошки из прочных березовых веток. Приклад стал третьей точкой опоры, стволы «гранатомета» на сошках смотрели вверх под углом градусов тридцать.

– Классно, – оценил Лешка. – А гранаты?

– Будут тебе и гранаты, – ответил Таранов. У него уже были заготовлены несколько прямых еловых стволиков, примерно соответствующих внутреннему диаметру ружейного ствола. На одном конце елового стволика он закрепил шурупом пустую консервную банку. Банку частично наполнил ветошью, а сверху вставил бутылку, на три четверти наполненную водой.

Горлышко бутылки он заткнул пробкой из той же ветоши, но обильно смоченной в бензине. Затем выпотрошил из нескольких патронов картечь, оставив в гильзе порох и пыж. Холостой патрон зарядил в патронник, а еловый стволик с «гранатой» на конце загнал в ствол с дульной части.

Оценил свою работу со стороны и сказал:

– Сам я из такой «установки» не стрелял, но видел их в деле. Метров на сто кидает гостинец… Сделаешь еще пяток «гранат» – пойдем проводить пристрелку.

Пристрелку провели, используя в качестве мишени огромный валун. Таранов поставил «установку» на землю метрах в тридцати от цели, поджег фитиль и нажал на спусковой крючок. «Гранатомет» бабахнул, «граната» с воем ушла в небо – перелет. Таранов перезарядил обрез и отодвинул сошки, уменьшив угол. Кивнул Лешке: давай… Второй выстрел тоже дал перелет. А вот третий дал четкое попадание в середину. Бутылка брызнула алмазной россыпью. Довольный Таранов зафиксировал угол, связав перекладину сошек с прикладом куском веревки.

Произвели еще три выстрела, убедились, что «система» работает надежно, «снаряды» кладет кучно. Таранов, глядя на мокрую каменную глыбу, сказал:

– Потренировались? Пойдем делать напалм… коктейль Молотова.

Он ждал, что Лешка удивится: напалм? Но Лешка уже ничему не удивлялся – он верил Таранову, как папуас верит колдуну.

… В пустые бутылки Таранов на треть наливал машинное масло, взятое в Славкином гараже. Доливал доверху бензином и затыкал пробкой-фитилем. К каждой бутылке прибинтовывал скотчем по две-три охотничьих спички. Попутно инструктировал Лешку:

– Работать будем в сумерках. Внимательно смотри под ноги – сунешь ногу куда ни попадя – сломаешь. Да еще и нашумишь. Площадку для стрельбы выбирай ровную. На таком же приблизительно расстоянии, как пристреливали «пушку». Учти, что в сумерки, в туман, дождь, предметы кажутся более удаленными, чем на самом деле… ну, да в нашем случае ошибка не превысит метров пяти. А это несущественно – мимо сторожки не промажешь. Спички и зажигалку держи в разных карманах. Если по каким-то причинам не сработает зажигалка, пользуйся спичками. Чиркнул коробком прямо по тем, что уже прибинтованы к «гранате», – стреляй. Они даже в ливень не погаснут… Все запомнил? – Лешка кивнул. – Повтори.

Когда Лешка повторил, Таранов продолжил:

– Делаешь два выстрела «гранатами». Только два!

– А если промахнусь?

– Хрен с ним. Твоя задача – шухер навести… Делаешь только два выстрела – специально тебе даю всего две «гранаты» – потом быстро меняешь позицию и даешь несколько выстрелов картечью.

– Далеко, – возразил Лешка. – Надо поближе подобраться, на край просеки.

– Я тебе подберусь! Далеко ему, видите ли… Сиди в укрытии и пали в белый свет, как в копеечку. Это называется беспокоящий огонь. Мне же не важно, зацепишь ты кого или нет. Мне важно, чтобы у них мимо ушей картечь свистела, чтобы они запсиховали… понял?

– Понял, не дурак. Давай я еще пару «гранат» прихвачу.

– Это, Леша, в тебе дедовы гены, – усмехнулся Таранов. – Но этот номер не катит. Я сказал: две, значит – две.

Таранов закончил работу и протянул Лешке две гранаты. Себе оставил пять… Лешка угрюмо привинчивал к еловому стволику банку из-под сгущенки – по диаметру она служила идеальным контейнером для пивной бутылки.

– Иван, – сказал вдруг Лешка. – А ведь «учебные гранаты» ты наливал не полные.

– И что? – с интересом спросил Таранов.

– А эти, боевые, полные. Значит – разница в весе. Значит, «граната» полетит по другой траектории.

– У тебя что по физике было в школе?

– Э-э… неважно. Круто я про траекторию просек?

– Я вижу, что «э-э… неважно». Про траекторию просек круто. А про вес, извини, намудрил. Удельный вес масла и бензина процентов на двадцать-двадцать пять ниже, чем у воды… так-то. Просек, физик?

Лешка почесал в затылке. Потом сказал:

– А зачем масло?

– Масло добавляется в качестве загустителя. В войну бензин загущали специальным порошком, но нам его взять негде. Мы – маслом, а за неимением масла можно использовать сахарный песок. Горит почти как напалм. Водой, во всяком случае, не потушить… все ясно?

– А взрывчатку ты можешь сделать?

– Могу… было бы только время.

– А из чего?

– Все компоненты продаются в хозяйственных магазинах… вот только времени нужно много. Ты не отвлекайся – работай.

– А вот скажи…

– Хватит болтовни, – оборвал Таранов. Но Лешка сказал:

– У меня серьезный вопрос.

– Ну?

– Запах, Ваня, запах. От нас за версту будет вонять бензином. Унюхают нас собаки, внезапной атаки не получится.

Таранов одобрительно ухмыльнулся.

– Правильно мыслишь, Алексей. Но, во-первых, мы все упакуем герметично. А во-вторых, собачки нас не унюхают.

– Почему?

– Заболели собачки, не до нас им. Так что об этом не беспокойся – фактор внезапности на нашей стороне.

Таранов, разумеется, был прав – собаки отравлены и уже не опасны. Он не знал другого… он не знал, что в «колхозе» есть охранник по прозвищу Придурок.

* * *

Придурок свое прозвище получил не зря – ума он был не шибко большого. Всю свою энергию и свободное время он тратил на то, чтобы качать мышцы. И преуспел в этом деле изрядно. Второй страстью Придурка были американские боевики… ну, из них-то, известное дело, мудрости наберешься.

Придурок сильно разозлился на охранников второй смены, которые, по его разумению, отравили собак. И стал думать, какую бы подлянку им сделать… Думал долго. Выдвинул и сам же отверг несколько вариантов, потому что все они были почерпнуты из тех самых боевиков и даже туповатый Придурок понимал, что все они от жизни весьма далеки.

Но после длительных мысленных усилий, он придумал, как можно сделать гадость врагам из второй смены. И самому поразвлечься. Не откладывая дела в долгий ящик, он наметил свою шутку на сегодняшнюю ночь.

* * *

Оружие было заряжено, «гранаты» обернуты в ткань и упакованы в полиэтилен. Все дополнительное снаряжение проверено, разложено по карманам рюкзаков, сами рюкзаки спрятаны в гермоупаковки.

До выхода на операцию осталось три часа. Таранов прочитал Лешке окончательную инструкцию, заставил повторить и основной и запасной варианты, а потом отправился спать… Лешка уснуть не мог. Он сидел у костра мрачный и полный решимости. Когда Таранов тихонечко засопел в палатке, Лешка «распатронил» еще две гильзы и аккуратненько изготовил еще две «гранаты».

Над озером Тиллиярви стояла непроглядная ночь, стелились плотные дождевые, грозовые облака. Изредка в разрывах показывалась половинка луны, и тогда озеро озарялось желтым гепатитным светом. Через несколько секунд луна скрывалась, и снова становилось непроглядно темно. Только на далеком мысу светились окна и маленькие светлячки фонарей вокруг дома. В том доме был человек, который убил Иришку…

Туда они поплывут через три часа и убьют этого человека. И сожгут все это мерзкое гнездо.

Шумел ветер в кронах сосен, прогорал костер, отбрасывал красноватые отсветы. Сосредоточенный юноша-мужчина сидел у костра и мечтал о мести.

Глава пятая

ЭКСПЕДИЦИЯ В «КОЛХОЗ». НАЛЕТ

Мелкая волнишка лизала борт лодки, и черный парус плыл над волной. В старину черные, невидимые в ночи паруса называли волчьими… Шуршали камыши у берега, в них прятались птицы. А в низко клубящихся тучах прятались демоны ночи. Они предчувствовали свежую убоинку и потирали узловатые руки. Они реальней, чем твой детский страх и взрослый кошмар. Они вглядывались белыми глазами в черный парусник и шипели: скорей, скорей.

Лодка с двумя мстителями бесшумно скользила по темной воде. Она прошла над головами двух покачивающихся в бесконечном танце утопленников. Огромные, голые, распухшие тела заволновались и помахали им вслед. И прошептали: скорей, скорей.

Ночная птица пролетела над черной лодкой. Скосила круглый глаз и прокричала: скорей, скорей.

В дальнем, западном краю озера небо расколола вспышка, и над водой раскатился гром.

* * *

К мысу подошли на полчаса раньше расчетного времени. Собственно, Таранов специально заложил резерв – парусник зависит от направления и силы ветра, и никогда нельзя загодя предсказать время перехода… Мыс лежал слева. Лодка миновала ярко освещенную «господскую» часть, и фонари спрятались за стеной сосен. Берег был невидим. Единственным ориентиром служило слабоосвещенное окно сторожки.

Таранов вел лодку метрах в ста пятидесяти от берега, помня о широко раскинутых крыльях колючки… Когда разглядел в черноте леса чуть более светлую полосу просеки, встал на якорь.

– Что? – прошептал Лешка. – Что мы встали?

– Не спеши, – ответил шепотом Таранов. – Времени – вагон и маленькая тележка. На-ка вот таблеточку.

В Лешкину ладонь опустилась таблетка.

– Что это? – спросил он.

– Кофеин.

– Зачем кофеин?

– Улучшает зрение. Минут через тридцать ты сам это ощутишь. Действует часа три… Кстати, когда будешь стрелять – закрывай глаза в самый момент выстрела. Иначе каждая вспышка будет выводить тебя из строя на минуту-полторы.

Лешка проглотил таблетку и запил ее пригоршней озерной воды. Вода была холодной и очень невкусно пахла тиной.

– Повтори инструктаж, – сказал Таранов.

– Да сколько можно? – взвился Лешка.

– Тихо! А можно столько, сколько я прикажу, – очень внушительно произнес Таранов. Лешка послушно, по пунктам, шепотом повторил инструкции. Вспышки молний на западе резали ночь все чаще, и гроза, кажется, приближалась. Таранов озабоченно поглядывал через плечо. Дождь для диверсии – лучшая погода. Дождь скрадывает звуки и резко ухудшает видимость. А вот молнии работе диверсанта сильно мешают, дают нежелательную подсветку в самый неподходящий момент.

Лешка повторил инструктаж, Таранов сказал:

– О’кей. Время есть, и я провожу тебя.

Через две минуты носовой баллон лодки ткнулся в берег.

* * *

Придурок комфортно устроился на пенечке в густом подлеске. Отсюда он собирался наблюдать за конфузом своих врагов. Ничего оригинального Придурок придумать не мог и свой «сюрпрайз» позаимствовал из голливудской комедии – через тропу он натянул шнур. Как только Толян Бычара зацепит за шнур ногой, сверху на него упадет дохлая чайка и закачается, разбросив крылья, в двух метрах перед носом… Во Бычара обосрется! Во смеху-то будет.

Придурок посмотрел на светящийся циферблат часов – без четверти пять. Скоро на тропе запрыгает луч фонаря… во смеху-то будет!

* * *

Таранов проводил Лешку на «позицию». Сверили часы, обменялись рукопожатием, и Таранов ушел. Лешка остался один. Лес шумел, в этом шуме была скрытая угроза, дремучая и опасная сила. Все чаще и ближе били молнии, громыхало… Звук напоминал надсадный кашель фантастического великана.

Лешка вдруг ощутил себя маленьким и беспомощным. И бесконечно одиноким. Настолько одиноким, что ему захотелось встать и закричать вслед Таранову: Ваня! Ваня, не уходи!

Он понимал, что это глупость, мальчишество. Что он здесь для того, чтобы отомстить за Иришку. И за себя. И за своих непутевых родителей, в конце-то концов. Он закрыл глаза и увидел их обоих… Они шли взявшись за руки, и мать что-то говорила отцу весело, а отец смеялся. Это было давно, когда отец выпивал еще не сильно, а мать не пила вообще. Она была очень нежная – мать. Очень добрая. Она работала на двух работах, и руки у нее были натруженные – в синеватых прожилках вен… Потом, когда отец устроился работать в баню и стал выпивать крепенько, мать стала выпивать тоже – «за компанию». Бабушка говорила: Лена, что ж ты делаешь? – А что? – отвечала мать. – Пусть уж лучше он дома, со мной выпьет, чем где-то на стороне наквасится да опять получку потеряет… Года за полтора мать пристрастилась к выпивке так, что стала пить уже без отца.

Под черной маской-мешком выкатились из глаз две слезинки. Лешка сдернул мешок и вытер лицо.

Молния расколола небо надвое, обрушился чудовищный грохот, и зашелестели крупные капли дождя. Лешка посмотрел на часы – без четверти пять. Он напялил дурацкий мешок с дырками для глаз, выглянул из-за вывороченного корневища огромной сосны, за которой сидел, и впился взглядом в освещенное окно сторожки.

Снова ударила молния, осветила ослепительным светом лес, сторожку, двойной ряд колючки и ворота. Лешка вздохнул и рассупонил рюкзак. Через двадцать минут ему предстояло произвести первый выстрел из «гранатомета».

Таранов выбросил за борт якорь. Ветер дул уже будь здоров, и он подумал: не унесло бы лодку. Били молнии, по озеру катились волны с белыми гребнями, косо летели крупные капли.

Таранов опустил на воду рюкзак, шлюпочным узлом привязал «нить Ариадны» и перевалился через борт. Вода охватила тело холодными руками. Он быстро поплыл к берегу, толкая рюкзак перед собой. На часах было без десяти пять.

Время шло, а Бычара, сука такая, не появлялся… Как же – пойдет он в дождь! Сидит себе, падла, в будке да чай пьет. Тьфу, непруха…

Придурок посмотрел на часы – без семи пять. Он плотнее завернулся в плащ-палатку и решил: жду еще пять минут, потом сваливаю. Обидно, конечно, битый час потратить, да еще и промокнуть, а толку с гулькин х… Но ничего, ничего, Бычара! Я к шести вернусь. Посмотрим, как ты в штаны наложишь. Я тебя, суку, все равно достану.

Придурок уже собрался уходить, когда вдруг в ослепительной вспышке молнии увидел нечто такое, что заставило его оцепенеть – в трех метрах от него стоял человек в мокром пятнистом камуфляже… и без головы! Просверк молнии погас, страшная картинка исчезла, и Придурок перевел дух. Прошептал: тьфу, блядь! Вот ведь какая херня может привидеться.

Тут же одна за другой ударили еще три молнии и в их свете Придурок отчетливо рассмотрел человека. В последовательных вспышках, как в отдельных кадрах, было видно движение камуфлированного тела… Придурок разглядел даже, что голова у тела есть, но она скрыта под темной облегающей маской. И еще он разглядел «ППШ» в правой руке «привидения».

Во время первой вспышки молнии человек был в трех метрах от Придурка, во время второй – в пяти, во время третьей – в восьми. Он двигался, он направлялся в глубь «колхоза». Даже тупой Придурок понял, что «привидения» не носят камуфляж и автомат «ППШ».

«Привидение» растворилось в темени и дожде, а Придурок так и стоял с открытым ртом.

Лешка аккуратно вставил в правый ствол «гранатомета» «гранату». До начала артподготовки осталось всего две минуты. Светящееся окно сторожки было видно очень хорошо, да еще молнии давали периодическую подсветку.

Лешка зарядил «гранатомет» и стал спокоен, как скала.

Толик-Бычара сидел в сторожке на «боевом посту». За окном хлестал ливень, а в сторожке было тепло, сухо, уютно. Мурлыкал приемник. Бычара пил горячий чай, листал журнальчик «порно» и, конечно, не собирался лезть под дождь… Дверь распахнулась, и влетел Придурок.

– Штаны протираешь, да? – заорал с порога Придурок. – А там мужик с автоматом шастает! Срочно звони Рэмбо: тревога!

Бычара растерянно захлопал глазами. Придурок оттолкнул его в сторону, смахнул на пол журнал и схватил трубку телефона внутренней связи.

«Колхозная АТС» состояла из шести номеров. Придурок ткнул пальцем в «четверку». Рэмбо снял трубку после шестого гудка. И Придурок сразу закричал:

– Леонид! Тревога, Леонид!

Лешка посмотрел на часы, на «гранатомет», на светящееся окно сторожки. Потом достал зажигалку и крутанул колесико. Дождь сразу залил вспыхнувший огонек. Он попробовал еще раз, потом еще, еще… Ливень сводил все его попытки на нет. Он вытащил из кармана куртки спички «охотничьи». Резко чиркнул ребром коробка по мокрым головкам спичек. Он думал, что спички не загорятся, но они вспыхнули сразу – ярко, желто.

Если бы Лешка не потратил время на возню с зажигалкой, Придурок не смог бы поднять тревогу. Но он потратил эти несколько секунд, и охрана Гранта получила сигнал тревоги.

Фитиль вспыхнул. Лешка присел и нажал на спуск правого ствола. «Гранатомет» ахнул, вышвырнул «гранату» на длинном языке пламени.

– Тревога, Леонид, – успел сказать Придурок, и в этот же момент окно сторожки разлетелось вдребезги. Бутылка с «коктейлем Молотова» пролетела в нескольких сантиметрах от Придурка, ударилась о противоположную стену и обернулась огненным бесом.

– А-а-а! – дико закричал Бычара. У него горели ноги.

В первый момент Рэмбо ничего не понял. Но обостренным чутьем профессионала почувствовал опасность. Он слышал крик в телефонной трубке. Сам кричал, пытаясь добиться от Придурка конкретной информации, но, конечно, ничего не добился. Он быстро подскочил к окну. Барская часть территории «колхоза» была освещена достаточно хорошо. Но сколько Рэмбо не всматривался, ничего и никого не увидел. Он позвонил Трофиму – охраннику, который ночевал в хозяйском доме, рядом с Сыном. Сказал: смотри в оба, Трофим. Кажется, какой-то шухер заваривается… Договорить не успели – связь оборвалась. Это Таранов перерезал воздушный провод связи, что, впрочем, не помогло – вся охрана Сына была снабжена радиостанциями и сотовыми телефонами.

Рэмбо направил в помощь Трофиму второго секьюрити, а сам с Артуром решил прочесать территорию.

Таранова они увидели возле распределительного электрощита. Рэмбо мгновенно оценил ситуацию и вскинул пистолет, целясь в голову.

Таранов открыл дверцы распределительного щита, вытащил из-за спины топорик, размахнулся, целясь во внутренности и… топорик чуть не выпал из его руки – пуля ударила в лезвие, срикошетила в сторону. Стальной топорик камертонно загудел.

В принципе, именно топорик спас Ивану жизнь – траектория пули Рэмбо «пересеклась» со взмахом туристского топора. Но тогда Таранов об этом не думал. Он стремительно нырнул вниз и в сторону. Вторая пуля прошила то место, где он только что стоял, со смачным чавканьем впилась в стену. Иван лежал рядом со щитом и не понимал, что происходит. Да и времени на рассуждения не было. Он быстро перекатился под прикрытие большой бочки… Грохнул выстрел, из пробитого бока бочки весело ударила струйка воды. Теперь Таранов понял, что стрелков как минимум двое, что они «держат» его с двух сторон и положение у него дрянь… Вот тебе и эффект внезапности! Значит, где-то он прокололся, и его уже ждали! И настроены они решительно… Ладно, будем отбиваться.

Иван поставил пистолет-пулемет на боевой взвод. Сразу же две пули вошли в стену чуть выше головы, и чей-то голос, перекрывая шум дождя, закричал:

– Эй, ты! Бросай свою пушку и выходи. С поднятыми руками выходи!

Вот уж это хрен вам, подумал Таранов. Он уже засек одного из стрелков. До него было метров пятнадцать, и Таранов точно знал, что сумеет его достать… Но только его! Второй, невидимый Ивану стрелок, вкатит две-три ответных пули. И операция «Колхоз» для Ивана Таранова закончится.

– Не стреляйте! – закричал он, стараясь придать голосу растерянность и испуг. – Не стреляйте, выхожу, сдаюсь.

– Автомат бросай! – крикнули ему в ответ. В голосе звучало явное превосходство.

– А вы меня не убьете? – закричал Таранов. Он тянул время, пытаясь найти выход, но выхода не находил… как ни крути, а второй стрелок нашпигует его пулями.

– Давай, давай! Кидай пушку и выползай, фраер… У тебя три секунды. А потом – звездец. Расх… ячим без суда и следствия.

И тут раздался вой. Страшный, нечеловеческий вой… Он звучал все громче и громче, ближе и ближе. Он перекрыл все остальные звуки… И на дорожке показался движущийся факел. Этим факелом был Придурок. Он бежал и выл так, как воют оборотни в любимых им голливудских страшилках.

Изумленный Рэмбо отвлекся на секунду – всего на одну секунду! – и Таранов использовал свой шанс. Трехлепестковое пламя весело, яростно вспыхнуло на кожухе ППШ, и пули пробили тело Рэмбо. Он упал как подкошенный, а Таранов уже катился по мокрой траве и высматривал второго. Второй стрелок обозначил себя выстрелом – пуля обожгла щеку, но теперь Таранов видел его, и дуэль пошла на равных. Впрочем, равенство было условным: телохранитель Сына был на пятнадцать лет моложе и три раза в неделю тренировался в тире. Однако уступал Таранову в опыте, хладнокровии и – главное – он «воевал» за деньги. В нем не было той жажды мести, которая жгла Ивана Таранова… Обвально прогрохотал автомат. Его выстрелы растворились в грохоте небесном, но телохранитель поймал четыре пули. Он опрокинулся на спину, попытался встать и не смог. Для него война кончилась, а для Таранова – еще нет.

Лешка видел, как ярко озарилась сторожка изнутри. Разом залаяли невидимые собаки, а из разбитого окна выскочил огненный хвост… Он попал! Он вкатил «гранату» прямо в окно! Он забыл все инструкции Таранова и стоял, завороженно смотрел на пожар. Жалобно лаяли собаки, шел сильный дождь… из сторожки выскочил человек с горящими ногами… упал… вскочил и побежал к озеру. Спустя вечность из сторожки выскочил второй. На нем горела одежда и, кажется, даже волосы. Он бросился на траву и закрутился волчком. Он выл, и ему подвывали собаки. Потом человек вскочил на ноги и побежал вглубь мыса. Он был похож на факел.

Лешка долго не мог опомниться – вид человека-факела ошеломил его… Разве думал он, стреляя безобидными бутылками с водой по безобидному камню, что выстрел боевой «гранатой» будет так ужасен?… А человек-факел выл, и страшен был его удаляющийся вой.

… Для Таранова война не закончилась. Напротив, она только началась. Причем началась совсем не так, как он планировал. Он уже не был хозяином положения, он утратил самое главное преимущество – внезапность. Да, три противника выведены из строя. Но он не успел провести всех необходимых для нормальной работы мероприятий. Теперь нужно импровизировать…

А «колхоз» уже проснулся. Уже заряжал свой дорогущий итальянский «фабарм» глава местной администрации, которого Таранов вообще не брал в расчет как боевую единицу. Зря не брал – глава был дядька не робкий, а в молодости успешно занимался стендовой стрельбой… Да и сейчас он хорошо бил утку влет.

Уже ринулись в сторону горящей сторожки двое охранников, а двое телохранителей Сына заняли оборону в доме.

Уже лихорадочно звонил в местную милицию «председатель колхоза». Операция пошла вразнос.

Таранов прихватил пистолет убитого Рэмбо и отодвинулся с освещенной территории. Его перемещение заметил глава администрации и сделал выстрел. Попал, но дробь на дистанции больше сорока метров только посекла плотную ткань камуфляжа и обожгла кожу. В ответ Таранов дал очередь, и глава распластался на крыльце. Матюгаясь, отполз назад в дом и дал еще два выстрела – наугад, для острастки.

Возвращаться назад, к электрощиту по открытому, простреливаемому пространству, Таранов не стал. Но свет мешал ему очень. Он привстал на секунду, метнул топор. Лезвие топора перерубило кабель, вспыхнул короткий фейерверк замыкания, и мгновенно погасли все фонари.

Двое телохранителей, опекающих Сына, быстро провели совещание. Они не знали, сколько человек атакуют «колхоз» и каковы их реальные силы… Они нисколько не рассчитывали на охрану и отвечали только за жизнь и здоровье Сына. Когда погас свет, телохранители решили, что нужно выводить ОП из-под огня. Это было опасно, но еще более опасно оставаться в доме.

Один из телохранителей надел бронежилет, вылез в окно и ползком добрался до джипа. Секьюрити благополучно проник в салон и пустил двигатель. Не зажигая фар, он подогнал машину вплотную к дому.

Майор Таранов выиграл первый раунд. Но для того, чтобы выиграть второй, необходимо было брать инициативу в свои руки. Он стремительно переместился к особняку, зашел с тыла и увидел незакрытое окно. Несколько секунд назад из этого окна выбрался Трофим, но Таранов этого не знал. Он вытащил из нагрудного кармана бутылку с «коктейлем»… К ливню добавился град, и крупные, как горошины, градины замолотили по земле. Таранов поджег фитиль, подпрыгнул, и, поволейбольному, швырнул бутылку в окно. Из окна жарко фукнуло, осветило косую белую метель града.

А по ноге снова хлестануло дробью. На этот раз дистанция была реальной – дробины вошли глубоко, ногу прошило болью. Таранов крутанулся волчком, дал очередь на звук. Глава администрации получил пулю в плечо. Он вскрикнул, выронил свой «фабарм», полученный в качестве взятки… Таранов дал еще одну короткую очередь. Глава уткнулся лысой головой в порог.

За шумом дождя, шорохом града, Таранов не услышал, как заработал двигатель джипа. Сильно болели посеченная дробью икра и ляжка правой ноги.

Двое охранников прибежали к сторожке. Домик успел уже выгореть изнутри… Растерянные охранники остановились рядом. К ним присоединились два мокрых, несчастных пса. Внутри дома гудело пламя.

– Во бля! – сказал усатый, тощий Клоп. Он растерянно вертел головой по сторонам, высматривая Придурка. Он не видел, как человек-факел по кличке Придурок с воем пробежал по «колхозу» и спрыгнул с причала в озеро. Оба охранника были бывшими ментами, но совершенно не представляли, что следует делать сейчас… Они просто стояли и смотрели на пожар. А из темноты леса за колючкой на них смотрел поверх стволов Алексей Малков. Шел крупный град с ливнем, поляна на глазах покрывалась белым, повизгивали псы. Со стороны «колхоза» слабо доносилась стрельба.

Более сообразительный Клоп вытащил из кармана радиостанцию и стал вызывать Рэмбо. Но отозвался Трофим. Клоп доложил, что сторожка горит, что ни Придурка, ни Бычары нигде не видно… А Бычара был на дежурстве, сгорел, наверное.

– Насрать я хотел на Бычару вашего! – закричал Трофим. – Открывайте, суки, ворота! Сейчас Сына эвакуировать будем. – Потом чуть более миролюбиво добавил: – Нужно будет – огнем прикроете.

Последняя фраза охранников совсем не обрадовала. Не такие уж большие деньги они тут зарабатывают, чтобы прикрывать огнем Сына…

Таранов швырнул в дом вторую бутылку с «коктейлем»… Прихрамывая, обогнул дом… и увидел удаляющиеся габаритные огни джипа. Их свет дробился в косой штриховке дождя с градом. Он встал на колено и дал несколько очередей вслед джипу. Он впустую расходовал патроны – пуле, выпущенной из «ППШ», было не по зубам четырехслойное стекло, не по зубам были и самозаклеивающиеся шины, заполненные специальным гелем…

Бронированный «лендкрузер» стоимостью более двухсот семидесяти тысяч долларов, уходил. В его салоне сидели Сын и два его телохранителя. Когда сзади по машине защелкали пули, Сын непроизвольно пригнулся, а Трофим запоздало вспомнил про противобомбовое одеяло… Он надел на Сына бронежилет, но совершенно забыл про одеяло. Правда, до сих пор пользоваться им не доводилось, и оно балластом лежало в багажнике.

Прорубая темноту мощным светом галогенных фар, джип выскочил к колючке. Ворота все еще были закрыты – мотор, приводящий их в действие, сгорел вместе со сторожкой, и теперь охранники неловко выбивали палец из тяги, чтобы откатить ворота вручную. Палец выходить не хотел, охранники матерились и мешали друг другу. Гудело пламя.

Лешка увидел свет фар «лендкрузера» издалека. Пронзительный свет между стволами прыгал на неровностях грунтовки… приближался. Неожиданно Лешка понял, что этот свет фар может означать только одно: едет Сын. Едет самый ненавистный для него человек на свете! Пожалуй, это был самый лучший подарок для Лешки.

Свет фар был уже у самых ворот. Лешка лихорадочно зарядил правый ствол гранатой… Он торопился, он боялся не успеть.

Но джип вдруг встал перед воротами, закричал требовательно. А ворота все не открывались и не открывались. Лешка даже испугался, что джип развернется и уедет обратно. Лешка стоял во весь рост, положив ствол «гранатомета» на толстый корень вывороченной сосны и дрожал от нетерпения. Неожиданно черная туша автомобиля стала пятиться назад… Лешка едва не закричал от досады. Но черная туша остановилась и – ринулась на колючую проволоку.

Колючка легко лопнула под натиском четырехтонной машины. Так же легко лопнул и второй ряд. Джип, покачиваясь на ухабах, выехал на грунтовку за воротами.

Лешка чиркнул спичками – на фитиле «гранаты» забилось желтое пламя его ненависти. Широкая морда «лендкрузера» была всего в десяти метрах.

Таранов посмотрел на часы – с начала операции прошло всего семь минут, а он уже чувствовал безмерную усталость. Он упустил Сына, он еще не знает, где находится и какими силами охраняется лаборатория… и он ранен. Рана пустяковая, но она служит напоминанием: ты уже не тот, что десять лет назад. Ты потерял форму, ты потерял нюх на опасность.

Но дело нужно довести до конца! Нужно найти лабораторию. Таранов встал, низко пригибаясь, побежал в сторону хозблока.

Морда «лендкрузера» была в десяти метрах… Лешка нажал на спуск. «Граната» врезалась в переднюю левую стойку. Полетели вверх, вниз, в стороны горящие брызги самодельного напалма. Растеклась по капоту желтая пылающая клякса. Джип резко вильнул вправо, в сторону, противоположную попаданию «гранаты», проехал еще метров семь и врезался бампером в сосну.

– Сейчас, – пробормотал Лешка, – сейчас… я сейчас.

Он переломил обрез, эжектор вышвырнул из правого ствола гильзу, и Лешка мгновенно вставил в патронник снаряженный патрон… Он подхватил обрез под мышку, в руку взял вторую «гранату», в карман положил третью.

По черному капоту джипа медленно растекались горящие ручейки, и это казалось Лешке очень красивым… Он подошел к горящей машине почти вплотную сзади. С силой швырнул вторую «гранату». Засмеялся… достал третью…

Огонь жадно лизал машину, и горошины града таяли в его жаре… Третью бутылку Лешка даже не поджигал. Он ударил ее о корпус – брызнули осколки, «коктейль» выплеснулся на машину и вспыхнул от пламени предыдущей бомбы.

Лешка сделал несколько шагов назад, сдернул с головы колпак и смотрел на этот самый прекрасный костер в мире… он улыбался.

Распахнулась правая передняя дверь джипа, и оттуда выскочил человек с пистолетом. Лицо его было искажено то ли страхом, то ли ненавистью. Лешка выстрелил навскидку – сноп картечи откинул тело Трофима на дверцу. Он выронил пистолет и опустился на землю. Сверху весело закапали огненные капли.

С противоположной, невидимой для Лешки стороны машины выпрыгнул второй телохранитель Сына… и быстро побежал по дороге. Лешка уже готов был броситься за ним, но распахнулась задняя правая дверь – из нее вылез Сын. Он держал вытянутые руки перед собой и был очень бледен. На бледной коже отчетливо выделялась иссиня-черная щетина.

Лешка никогда не видел Гранта Матевосяна по прозвищу Сын, но мгновенно понял: перед ним Сын.

– Не стреляй, – сказал Сын. – Не стреляй, мы можем договориться.

Машина, подожженная спереди и сзади, пылала, и Гранту было жарко стоять между двух огней. Грант Матевосян, великий и ужасный Сын, стоял у горящей машины и пытался купить себе жизнь. Он готов был предложить сто тысяч долларов, триста тысяч долларов… миллион! Но всех денег мира не хватило бы для этой сделки.

Несовершеннолетний Алексей Малков нажал на спуск обреза. Тело Сына швырнуло внутрь салона.

После того как джип на глазах двух изумленных «колхозных» охранников вспыхнул, оба бросились бежать. Один побежал по дороге в «колхоз», а другой – это был Клоп – вдоль проволоки к озеру. Свернув на тропу, Клоп зацепился ногой за веревку, натянутую Придурком, – в тот же миг перед ним возникло что-то белое, плохо различимое в темноте и от того еще более страшное.

Клоп закричал, вскинул «моссберг» и выстрелил – тело дохлой чайки разнесло на куски, закружились белые перья.

Гроза уходила на восток, дождь заметно поредел, град прекратился вовсе, но градины успели выстелить землю белым. Полыхал барский дом. Таранов отрабатывал хозблок. Каждую секунду он ожидал нападения, но его не было… В помещениях хозблока он нашел двух насмерть перепуганных рабочих обслуги, повариху и «председателя». Согнал всех в одно помещение и запер. Он искал лабораторию, но не мог найти.

Он не знал, что уже несколько раз прошел прямо над ней.

Рванул обрезиненный, самозатягивающийся при пробоинах бензобак. Джип догорал. Сильно пахло горелым мясом, густо валил дым.

Алексей Малков сидел на противоположной стороне дороги и смотрел на горящую машину. Под его ногами валялся шприц. В сузившихся зрачках отражалось пламя. Ангелы поднимали его высоко над землей, а маленькие змеи выжирали мозг изнутри. Он взлетал (или падал?) туда, где Иришка. Туда, где маются все наркоманы, погибшие от передоза. Где каждый день – смерть до прибытия… Где умирают раненые журавли.

Он умирал. Он был счастлив… если бывает счастлив наркоман. Вокруг лежал град. Белый… белый… белый…

В коттедже тонко скулила привязанная к кровати и забытая проститутка. Ей повезло больше, чем ее товаркам, погибшим в огне.

Клоп сидел на тропе обхода в засаде. Сжимал в руках «моссберг» и дрожал от холода. Второй охранник тихонько отвязал от причала лодку и на веслах ушел от греха подальше. Он не умел плавать и боялся воды, но на берегу было страшней.

Таранов вернулся к своим пленникам, оглядел всех и безошибочно выбрал «председателя».

– Ты, – ткнул он стволом автомата в «председателя», – покажешь мне лабораторию.

– Какую лараба… лабара… – начал было «председатель», но Таранов посмотрел ему в глаза. И тогда «председатель» сказал: – Так точно. Давно пора! Весь гадюшник! К чертовой матери.

– Не рассуждай, – перебил Таранов. – Сколько там охраны?

– Там нет охраны.

– Ловушки? Сюрпризы?

– Ничего… честью офицера – ничего.

– Отлично, – сказал Таранов. – Пойдешь первым, раз честью офицера.

«Председатель» поежился, а Таранов показал стволом: веди.

В котельной под потолком горели две лампы в металлических намордниках. «Председатель» показал пальцем на бочку в углу… оказалось, что бочка бутафорская, маскирует вход в подвал, а ее верхнее «донышко» – люк. Таранов постучал по стальному, испачканному мазутом боку, и бочка загудела.

– Открывай, – приказал Таранов.

– Не могу, – ответил «председатель». – Изнутри закрыто.

– Расстреляю на месте!

– Но я не могу… честью офицера! Она запирается изнутри… в целях конспирации. – «Председатель» пошел красными пятнами.

– Бери кувалду, – сказал Таранов и кивнул на кувалду в углу.

«Председатель» принес кувалду, размахнулся и нанес первый удар. Таранов стоял в углу, контролировал «председателя», дверь и маленькое окно на уровне груди.

Кандидат наук Зайцев думал, что он сойдет с ума. Каждый удар по бочке отзывался чудовищной волной звука. Звук усиливался двухсотлитровой бочкой, обрушивался сверху – бам-м-м! бам-м-м! бам-м-м! Каждый удар забивал в череп кандидата наук гвоздь, травмировал уши, заставлял вибрировать каждый нерв. Бам-м-м!

Когда началась стрельба, Зайцев сделал самое глупое, что мог сделать, – спрятался в лаборатории. Там, думал он, не найдут, там можно отсидеться. Нашли! И отсидеться стало уже невозможно… Бам-м-м! – обрушился сверху очередной удар, и Зайцев решил, что лучше открыть, лучше сдаться.

Он встал под бочку и закричал:

– Открою. Сейчас открою. Подождите.

Его не услышали, и кувалда продолжала раз за разом падать на стальную крышку. Зайцев в отчаянии полез по металлической лестнице наверх. «Председатель» нанес очередной – пятнадцатый или двадцатый удар – сварной шов задвижки лопнул, и крышка открылась внутрь. Кувалда, не встречая больше преграды, выскользнула из рук «председателя» и ухнула вниз. Пятикилограммовая железяка попала химику-медику в плечо, раздробила кости. Он закричал, упал, обливаясь кровью, на бетонный пол… Теперь звук, усиленный бочкой, шел снизу вверх.

Таранов, продолжая держать на прицеле дверь, подошел и заглянул в бочку. Он увидел уходящую вниз лестницу, бетонный пол и человека на полу. Человек кричал, и в его крике можно было разобрать: помогите.

– Помоги ему, – сказал Таранов, обращаясь к «председателю».

– К-кто – я?

– Нет, папа Карло. Пошел вниз!

– Но я не умею… я не врач.

– Пошел вниз! – ствол уперся в бок. «Председатель» неловко перелез борт бочки и полез вниз.

– Помогите! – неразборчиво орал кандидат. Лампы в железных намордниках сочились желтым светом отравы… и маленькие змеи выжирали мозг изнутри.

«Председатель» спустился и закричал, задирая голову:

– Что мне теперь делать?

– Каяться, – ответил Таранов, чиркнул зажигалкой и поджег фитиль последней «гранаты». Бутылка, выпущенная из руки, полетела вниз. Через секунду из бочки вырвался язык пламени. Прихрамывая, Таранов вышел из котельной. А тонкий язык пламени превратился в ревущий столб. Он вырывался из жерла бочки, как из сопла ракеты, – в лаборатории горели реактивы.

* * *

Град покрывал землю белым и хрустел под ногами. Таранов нес Лешку на руках. Он не прятался, шел в полный рост, за спиной болтались «ППШ» и «лупара». Стволы смотрели вниз, в белую шрапнель града… Таранов ни о чем не думал. Мокрый камуфляж плотно облеплял тело, дул холодный ветер, но Иван не ощущал холода. Он вообще ничего не ощущал. Справа, в «колхозе», горели барский дом и хозблок, слева, за порванной колючкой, дымил джип. С начала операции прошло семнадцать с половиной минут.

* * *

Когда в «колхоз» примчались два милицейских «газика», лодка под черным парусом была всего в трехстах метрах от окончания мыса.

Если бы Иван оглянулся, он увидел бы суету милиционеров, мелькание фонарей, нервное рысканье служебной собаки. Но он не оборачивался – на том мысу ему ничего было делать… Лешка лежал на дне лодки, и казалось, что он спит. На локтевом сгибе навсегда остался след от самой страшной в мире пули – шприца с героином.

Небо разъяснилось, покрылось звездами. Их было очень много. Они мерцали, как будто в небесных сферах прыгало напряжение. Слабый ветер медленно тащил лодку на север… Радостно помахали ей вслед танцующие утопленники, обвешанные сытыми раками. Когда дно лодки прошуршало по береговому песку, небо на востоке начало светлеть.

* * *

Карельская земля наполовину состоит из камня. Таранов копал яму долго. Он работал, как заведенный механизм, и титановый штык лопаты – Славка Мордвинов в своем НИИ сделал – высекал искры о гранит.

Он выкопал могилу на хорошем месте – отсюда открывался вид на Тиллиярви, а сосны стояли вокруг, как медные воины. Он уложил Лешку в спальный мешок и опустил в яму. На грудь ему положил «лупару»… Пусть будет тебе легко в той стране, куда ты ушел, Алексей.

Земля вперемежку с камнями и гранитной крошкой тяжелым одеялом укрыла тело. Сверху Таранов накатил большой красноватый камень. Он ворочал глыбу вагами, в глазах темнело от напряжения, пот тек по спине, но все же он поставил «монумент» над могилой бойца… Потом он долго сидел обессиленный и курил сигарету. Руки дрожали, дрожали ноги… Он докурил сигарету, загасил окурок и опустил его в карман. Потом взял «ППШ», поставил переводчик огня на одиночный огонь и дал три выстрела в прозрачное сентябрьское небо… Прощай, Лешка. Прощай, раненый журавль.

Каждый день нашей жизни – смерть до прибытия… Только мы не хотим этого замечать…

Глава шестая

РАЗВЯЗКА

В Санкт-Петербурге шел дождь. На мокрой, блестящей поверхности асфальта отражались фонари, витрины и красные стоп-сигналы машин. По тротуарам текли потоки зонтов.

Он не был в Питере всего четыре дня, но показалось – год. Было такое чувство, что вернулся из долгой-долгой командировки. Шел дождь, сильно болела нога, вспыхивали красным светофоры. Дешевенькая магнитола бубнила про грядущий «саммит тысячелетия». БАБ обвинял правительство в вымогательстве акций ОРТ. В Западной Европе поднимались цены на бензин… Почему, подумал Таранов, они говорят о ценах на бензин, акциях Березовского и саммите? Почему они молчат о маленьких голодных змеях, выедающих мозг изнутри? Неужели акции БАБа важнее?… Он остановил машину возле «Академической», купил таксофонную карту и позвонил Лаврову. Катерина сказала, что Валентин на дежурстве… Таранова она не узнала. Что ж, так даже лучше. Богатым буду.

Он поехал в больницу Мечникова. Туда уже не пускали – он перемахнул через забор и прошел в хирургию, где Валька врачевал… Лавров сидел в ординаторской и пил чай в обществе двух медсестер – брюнетки и рыженькой. Когда появился Таранов, он медсестер быстро спровадил. Обе с интересом посмотрели на посетителя и нехотя ушли.

Иван опустился на стул… Лавров покачал головой и сказал:

– Ох, Ваня, Ваня! Ты себя в зеркале видел?

– А что? – ответил Таранов и поставил на стол бутылку коньяку.

– Да нет, ничего… пойдут слухи, что я укрываю раненых чеченских боевиков.

– Похож?

– Куда тебя зацепило, майор? В ногу?

– Как догадался?

– Я все-таки врач, Иван Сергеич, – сказал Лавров. – Ну, показывай свои раны.

– Подожди, давай-ка выпьем сначала.

Лавров поставил на стол мензурки, закрыл дверь на щеколду. Коньяк потек в медицинские склянки.

– Чокаться не будем, – предупредил Таранов, и Валентин понял. Выпили, закусили печеньем. Таранов случайно бросил взгляд на экран старой «Радуги»… и увидел «колхоз».

– Сделай погромче, – попросил он, и Валентин добавил звук.

– … считают следствием криминальной разборки, – сказал голос дикторши за кадром. А в самом кадре было пепелище на месте барского дома, мелькание оперов в штатском, крупно – гильзы «ППШ» в траве. А дикторша продолжила: – Один из погибших во время ночного боя – предприниматель Грант Матевосян, известный в некоторых кругах под прозвищем Сын. Представители правоохранительных органов считают, что Матевосян играл не последнюю роль в криминальной жизни северной столицы. – В кадре показалось улыбающееся лицо Сына, затем – сгоревший джип и черные, обугленные ноги, торчащие из распахнутой двери. – За последнее время группировка Матевосяна понесла значительные потери. Видимо, налет на загородную резиденцию Матевосяна ставил целью ликвидацию лично его… Что ж, этой цели преступники добились. Вторым интригующим моментом в этой поистине ужасной истории стала гибель на мысе Овечьем главы администрации N-ского района Игната Брехотова. Предполагают, что Брехотов мог быть гостем Матевосяна…

Таранов смотрел на экран и не замечал, что Валентин внимательно глядит на него.

– Точное количество погибших, – говорила дикторша, – пока не установлено, так как пожарные еще не закончили разбирать сгоревшие постройки. Но уже сейчас известно, что сотрудники уголовного розыска обнаружили шесть трупов… Областная прокуратура возбудила уголовное дело… А теперь переходим к другим событиям сегодняшнего дня.

Таранов отвернулся от телевизора, налил в мензурки коньяк. Валентин спросил:

– Не знаешь, Ваня, где это Тиллиярви?

– Где-нибудь в Карелии, – безразлично сказал Таранов.

Потом Валентин уложил его на кушетку, вкатил укол и ловко извлек полтора десятка дробинок, обработал ногу и сказал:

– В следующий раз это может быть не дробь.

Таранов кивнул, встал и надел штаны. Снова сел к столу и наполнил склянки коньяком. Таранов вспомнил, как Валька оперировал одного африканского вождя. Вождя привезли на бронетранспортере. В животе у него сидела пуля. Вслед за вождем явилось его войско – не менее двух тысяч вооруженных бойцов. А может, их было три тысячи. Или пять… их никто не считал. Сын вождя сказали Кислицыну: у вас есть врач. Он должен спасти моего отца… Лавров осмотрел вождя и сказал, что в полевых условиях сделать что-либо трудно. Еще он сказал, что попробует, но ничего не гарантирует… Тогда сын вождя сказал, что если великого вождя не спасут, то уже он со своей стороны гарантирует: все белые умрут вслед за вождем. Первым будет врач. Валентин оперировал пять часов. Вокруг палатки расположилось кольцо из тридцати советских спецназовцев, а вокруг них – второе кольцо – из двух или трех тысяч африканских воинов. Все понимали, что если эта орда хлынет в атаку, остановить их будет невозможно. Пять часов вибрировали нервы, пять часов неподвижно сидел сын вождя. Село солнце… А потом из палатки вышел Валька. Все уставились на него. А он попросил сигарету, не спеша прикурил и бросил: будет жить вождь. Негры по-русски, конечно, не понимали ни бельмеса, но когда Валентин негромко произнес: будет жить вождь, – тишина взорвалась криком и стрельбой из сотен стволов… Спустя четыре дня вождь умер во французском передвижном госпитале. Госпиталь сожгли, персоналу отрубили головы.

– Чем я могу тебе помочь, Таран? – спросил Валентин.

– Переночевать у тебя можно?

– Не вопрос, Ваня. Это, собственно, я и сам хотел тебе предложить. Вид у тебя нехороший, усталый и тебе сейчас лучше всего выспаться… А утром поговорим о твоих делах.

Таранова устроили в одноместной коммерческой палате с пристойной мебелью, телевизором и холодильником. Он лег на крахмальные простыни и сразу уснул. Снилось пожарище и косо летящий град.

Яростно, азартно чирикали воробьи за окном. Таранов улыбнулся: сейчас встану, накормлю вас, бродяги… В следующую секунду он все вспомнил, и его обожгло болью. Он сел, опустил ноги на пол. На правой белела повязка, наложенная Валькой. Таранов встал, подошел к зеркалу и увидел свое лицо – с запавшими щеками, заросшее седоватой щетиной… Ну, гражданин Таранов, что ты можешь сказать себе в это замечательное утро в начале сентября? В предчувствии бабьего лета, своего сорок первого дня рождения… и развязки. Что можешь ты сказать себе?… Ты молчишь. Тебе нечего сказать.

* * *

– Ты знаешь, что тебя ищут? – спросил Валька. Он смотрел на Таранова внимательно, с прищуром. – Кто? – спросил Таранов. – А хрен его знает.

– Менты?

– Трудно сказать. Может, мент. Может, нет… Был у меня позавчера, спрашивал о тебе. Оставил телефон и просил, если ты появишься, передать. – Валька протянул листок бумаги. Там стояли семь цифр номера и более ничего.

– Чего он хотел? – спросил Таранов.

– Сказал, что хочет тебе помочь… Тебе нужна помощь, Ваня?

– Ты уже помог, Валя. Спасибо, – Таранов кивнул на забинтованную ногу.

– Не за что… А все-таки: тебе нужна помощь?

– Нет, спасибо.

– Ну… смотри. Как, кстати, твой племянник?

Таранов замер. Долго молчал. Потом ответил:

– Он погиб.

– Извини, Таран. Я же не знал… давно это случилось?

– Вчера.

– Вот как… где?

– В Карелии, Валя, в Карелии.

Больше Валька Лавров по прозвищу Айболит ничего не спросил.

* * *

Дверь квартиры была опечатана. Таранов без колебаний сорвал бандероль – он пришел к себе домой. На полу прихожей он увидел классические силуэты мелом, запекшуюся кровь.

Он не испытывал никаких угрызений совести, никаких комплексов. Не он начал эту войну. Ее начали те, другие, которые убивают каждый день. Они убили Славку Мордвинова – доброго, умного и беззащитного человека… Они убили Иришку. И Лешку убили тоже они… И еще тысячи, десятки тысяч пацанов и девчонок они уже убили и намеревались убить еще.

Лаборатории на мысе Овечьем больше не существует – из сгоревшего подвала не выйдет больше ни одной таблетки отравы. Кровопийца Сын убит, и Иришка отомщена. Но еще ходит по земле убийца Славки Мордвинова. И пока он ходит, Таранов не может спать спокойно… Это страшнее, чем охота «Ирокеза».

Не разуваясь, Таранов прошел в кухню. На кухонном столе белел листок бумаги. На нем были написаны семь цифр телефонного номера и больше ничего. Таранов повертел бумажку и сунул ее в карман.

Потом он включил чайник, достал с полки пакет пшена, и налил в кастрюльку воды. С пшеном и водой он оправился на балкон… Он долго смотрел на последнее детище Славки Мордвинова – неказистую конструкцию, собранную в гараже… Славки уже нет. Скоро сорок дней, как его нет. А кормушка есть. Вот она – простая, умная, добрая и немножко наивная, как сам Славка.

Ветер шевелил листву, с запада двигалась туча. Иван Таранов стоял и смотрел на кормушку для воробьев. Натягивалась кожа на скулах, и нехорошо блестели глаза… Убийца Славки еще жив! Так не пойдет, ребята… Нет, ребята, так не пойдет.

Он вспомнил, как убегал Славка под дождем в то проклятое августовское утро, когда сам Таранов уехал в командировку – баксы зарабатывать… В то утро все были еще живы. Живы! Живы, черт побери! И если бы ты не уехал, если бы ты проникся Славкиной бедой, как своей собственной… все могло бы быть по-другому.

Все могло бы быть по-другому, если бы ты позвонил ему сразу, как только вернулся, – он был еще жив. Он был еще дома! Он только собирался ехать на встречу со своим убийцей. Когда его убивали в километре от твоего дома, ты, выпивший, лежал в ванне! Славкина смерть – на твоей совести.

… Раскатился гром, Таранов вздрогнул и сделал то, ради чего, он, собственно, пришел на балкон, – засыпал в кормушку пшено и залил воду. Мерно застучали из капельницы капли, отсчитывая секунды. Прежде чем первая порция пшена высыплется на доску кормушки, убийца Славки Мордвинова должен быть мертв.

* * *

Он долго отмывал кровь в ванной. Никакой брезгливости при этом не испытывал – что может смутить человека, который прошел школу спецназа? Он отмыл кровь, долго лежал в горячей воде… хотелось выпить, но пить было нельзя. Он механически вымылся, переоделся в чистое и надел костюм с белой сорочкой и галстуком. Трофейный «ИЖ» сунул за ремень сзади.

В магазине «Левша» Таранов купил стилет. Продавец предложил ему справочку о том, что стилет не является холодным оружием. Таранов ухмыльнулся… Справка была ему не нужна. Он сунул в нагрудный карман продавца стодолларовую купюру и сказал:

– Ты лучше забудь, что когда-нибудь меня видел.

И посмотрел в глаза продавцу. Он держал взгляд всего несколько секунд, но продавцу показалось – вечность. Когда Таранов вышел из магазина, молодой работник прилавка пошел курить – руки у него дрожали.

* * *

Сухарю весь день не везло, но ближе к вечеру он надыбал маленькую аптеку на улице Замшина, где работала всего одна телка. Сухарь покрутился около аптеки, выбрал момент и нырнул внутрь. Он подошел к стеклянному прилавку, длинной рукой поймал телку за волосы, выщелкнул лезвие выкидухи:

– Деньги давай.

Телка сразу стала белее своего халата, пискнула что-то типа: отпустите, отпустите… Сухарь поднес острие ножа к горлу.

– Деньги давай, сучка. Я псих… мне зарезать – раз плюнуть.

Попискивая, словно мышь, аптекарша открыла кассу… Сухарь быстро распихал деньги по карманам – немного и было. Потом сорвал с шеи телки цепочку с золотым кулоном.

– Серьги, блядь такая, снимай, – скомандовал он. Она стала возиться с сережками. Сухарь оглянулся и увидел сквозь стекло витрины, что к аптеке направляются два мужика. Черт с ними, с серьгами, решил он. И так с этим рыжевьем одна морока. Он резко оттолкнул женщину и вышел из аптеки.

Дворами проскочил на Кондратьевский и сел в первую подвернувшуюся маршрутку. На Пискаревке он вышел, за ларьком пересчитал деньги – хренотень, чуть больше полутора штук. Хватит только отдать долг Сиське и поторчать пару дней. Потом снова нужно идти на дело: вырывать сумочки у женщин, пенсии у старух, грабить пьяных и торговые точки вроде этой аптеки. А еще нужно стучать Коломенцеву… Пока барабанишь Коломенцеву – есть надежда на отмазку. Хотя он же, Коломенцев, может в такой блудняк втравить – мама не горюй.

За грустными своими мыслями Сухарь добрел до Сиськи. Отдал долг деньгами и рыжьем. Рыжье Сиська, тварь такая, за бесценок тралит… А куда денешься? Кумар подожмет – на колени встанешь. Сухарь погасил долг, взял шесть чеков и попрыгал домой. Настроение поднялось – сейчас он вмажется, и все будет о’кей.

Три последних года Сухарь жил только героином. Дважды пытался скинуться, переходил на алкоголь, но снова садился на иглу. Он уже переболел гепатитом – «профзаболеванием» наркоманов, продал все, что мог продать, включая квартиру, и зарабатывал на жизнь, то есть героин, криминалом. Ему давно уже было место в «Крестах», но на Сухарево «счастье» встретился на его пути опер из наркоотдела – капитан Коломенцев. Он Сухаря вербанул и дважды капитально отмазывал… Но однажды сказал: долг, Гена, платежом красен. Ты перышком любишь размахивать? Есть для тебя дело… И дал Сухарю самодельный кортик.

Сухарь дошел до своего дома и вошел в подъезд. Со скамейки у подъезда поднялся мужчина в костюме и при галстуке, вошел следом.

* * *

Таранов вошел в подъезд вслед за убийцей Славки Мордвинова. В нем бушевала ненависть, и дерьмовенький стилет жег тело под костюмом. Ему хотелось догнать Сухаря и вогнать ему ромбовидный клинок в сердце… Но он терпел. Еще не время. Еще рано. Потому что Сухарь всего лишь исполнитель чужой воли.

Сухарь несколько раз нервно оглянулся на Таранова, но тот шел, не пытаясь догнать, с невозмутимым лицом и даже, кажется, что-то бормотал себе под нос.

У страшненькой двери на третьем этаже, один вид которой наводил на мысль о коммуналке и пьянстве, Сухарь остановился и достал из кармана куртки ключ. Он даже посторонился, пропуская Таранова.

– А я к тебе, Сухарь, – сказал Таранов, останавливаясь рядом. Он изучающе смотрел в худое лицо Сухаря, на его грязные, сальные волосы, он ощущал гнилой запах изо рта… И думал: неужели вот это ничтожество, бывший контрактник, изуродованный чеченской войной, наркоман пробитый… неужели эта мразь убила Славку?

Сухарь быстро сунул руку в карман, но Таранов коротко ударил его в печень… Сухарь охнул, звякнул о бетон выпавший ключ.

– Не дури, Сухарь, – тихо сказал Таранов. Он вытащил из бокового кармана куртки нож-выкидуху, сунул к себе в карман.

– Ты кто? – выдавил Сухарь через силу. В желтушных глазах метался страх.

– Я пришел поговорить, – сказал Таранов. – Открывай дверь-то, негоже гостя на пороге держать.

В двухкомнатной квартире проживали персионер-алкоголик и Сухарь, обменявший свою однокомнатную на двенадцатиметровую комнату и несколько месяцев кайфа. Интерьер квартирки полностью соответствовал виду двери: рваные обои, грязь, тараканы, вонь… Пенсионер-алкоголик храпел на полу, не дотянувши до кушетки. Под ним растеклась лужа мочи.

– Сосед мой, – зачем-то сказал Сухарь. – Хороший дедок.

Таранов сильно толкнул его в спину, Сухарь пролетел через прихожую, впечатался в стенку. Не оборачиваясь, Таранов ногой захлопнул входную дверь и, вплотную подойдя к Сухарю, ударил его коленом в пах. Потом схватил за отвороты куртки и швырнул в дверь второй комнаты. Всхлипнув, дверь распахнулась, Сухарь грохнулся на грязный линолеум. Брызнули в разные стороны тараканы.

Таранов вошел следом, брезгливо осмотрел жилище наркомана, взял единственный в комнате стул и сел на него верхом. Сухарь сидел на полу, пытался сообразить, кто же этот мужик и что ему нужно?… Мент? Нет, не мент. На ментов у Сухаря уже выработался нюх. Но тогда кто? Зачем он пришел?

Когда-то, в другой, полузабытой уже жизни, Сухарев был хорошим спортсменом, служил в ВДВ. Со службы его ждала замечательная девушка Инна. Но не дождалась… Дембельнувшись, Геннадий Сухарев встретил мужа Инны, старого своего приятеля, и сломал ему челюсть. Легче ему от этого не стало. Помаявшись полгода на гражданке, Сухарь завербовался в Чечню. Там и попробовал первый раз героин… там многие впервые попробовали. Некоторые сумели остановиться, вернувшись домой. Поначалу герыч дарил радость, успокоение, безмятежность. Но деньги, заработанные (и награбленные) в Чечне, быстро кончились, и однажды утром он осознал, что без героина не может, а денег на дозу нет… Он пошел по обычной для наркоманов дороге – начал продавать вещи. Потом – брать в долг. Потом поменял квартиру на комнату. Потом украл. Потом ограбил. И, наконец, убил человека… После Чечни и героина это оказалось не так уж и трудно: один удар – и нет мужика.

– Зачем ты убил Славку? – спросил Таранов.

– Что? – прохрипел Сухарь. Вопрос он расслышал, но еще не понял… вернее, понял, но это понимание было страшным.

– Зачем ты убил Славку Мордвинова? – повторил Таранов.

– Что? Какого? Какого Славку? – выкрикнул Сухарь… сузились глаза Таранова. Он отшвырнул в сторону стул, одним прыжком преодолел полкомнаты и ударил Сухаря в грудь.

– Ах ты, гнида! – сказал, наклонившись над ним, Таранов. – Ах ты, мразь какая. Ты убил человека и даже не знаешь, как его звали. Тебе было все равно… так? Тебе просто показали пальцем: этот, – и ты заколол его, как скотину… так? Тебе было наплевать, кто этот человек, как его зовут и за что его приговорили… так?

– Я ничего не знаю… я не убивал.

– Ты убил. Ты, гнида, убил моего друга на платформе в Ручьях.

– Нет… Нет! Нет! Нет!

– Ты убил! – остывая, произнес Таранов и вытащил из-за брючного ремня сзади пистолет. Желтые глаза смотрели на него с ужасом. На серой коже лица выступил бисер пота. – Ты убил, гнида! И сейчас я тебя грохну.

Таранов опустил флажок предохранителя.

– Меня заставили, – выкрикнул Сухарь.

– Кто? – быстро спросил Таранов. Ответ он уже знал: Славку приказал убить оперуполномоченный ОБНОНа, к которому Славка обратился за помощью, – Виктор Павлович Коломенцев. Тот самый «Викт. Пал.», что был обозначен на пачке «Невских» и которого Таранов ошибочно принял за Палача… Ошибка раскрылась ему только тогда, когда он допросил Палача ночью на Смоленском кладбище. Небрежно записанное Славкой отчество «Павлович», превратилось в «Палыч» и – хуже того – в сокращенное «Пал…» «Викт. Пал.» Таранов под влиянием обстоятельств расшифровал это как «Виктор Палач». Он охотился за Палачом и даже не подозревал о существовании капитана Коломенцева.

– Кто? – спросил Таранов.

– Мент один… сука!

– Фамилия, имя и отчество у этого мента есть?

– Коло… Коломенцев Виктор Палыч, – выдавил Сухарь. Ему не хотелось произносить это, но ствол пистолета висел в метре от головы.

– Викт. Пал., – сказал Таранов и раздавил ногой таракана.

* * *

В кармане зазвонил телефон. Ловко маневрируя в потоке машин, Коломенцев вытащил телефон, бросил: «алло».

– Виктор Палыч, – услышал он голос Сухаря. – Это я, Алекс.

– Ну? – сказал капитан. Сухаря он не особо жаловал – информации агент Алекс приносил немного, серьезных связей в криминальном мире не имел. После ликвидации в Ручьях Коломенцев даже подумывал: а не списать ли Алекса совсем? Тогда ему Палач-покойничек отсоветовал… А вдруг, сказал, пригодится еще отморозок? Тем более, что убийство этого мудака-правдоискателя красиво прикрыли – всучили прокуратуре двух наркотов малолетних. Прокурорский это схавал, а два урода через пару дней взяли мокруху на себя…

– Тема есть, Виктор Палыч, – сказал Алекс.

– Что, Геня, раскумарить надо?

– Бля буду, Виктор Палыч, крутая тема прет… Надо встретиться.

– Встретиться, говоришь? – переспросил Коломенцев, обходя какого-то чайника на битой «ауди». – Крутая, говоришь?

– Бля буду.

– Ну, давай встретимся. Часика через два еще живой будешь?

Через два часа Сухарь будет уже мертв, но пока он сам этого не знает. Таранов обещал ему, что оставит в живых, если Сухарь выведет его на Коломенцева… при одном обязательном условии: встреча должна состояться на платформе железнодорожной станции Ручьи. Таранов даже позволил Сухарю вмазаться, и Сухарь, конечно, вмазался и стал спокоен.

– Через два так через два, – ответил Сухарь. – Давайте в Ручьях. На платформе.

– Почему в Ручьях? – спросил Коломенцев.

– Зависаю я там рядом… а надолго мне не вырваться. Да вы, Виктор Палыч, не сомневайтесь – тема стоящая. Один азер кило геры…

– Хорош трещать, – резко перебил Коломенцев. – Через два часа на платформе. Впаришь фуфло – порву, как грелку.

Коломенцев захлопнул «эриксон» и сунул его в карман… Кило геры? Килограмм героина – это сурово. Это нечто!

Наркоманам, конечно, верить нельзя, им везде мерещится «кило геры». Золотая мечта, сладкий сон… Но даже если там не «кило», а в десять… в двадцать раз меньше, – это серьезно. Такую информацию нужно проверить. Если подтвердится, – реализовать. С пользой либо для службы, либо для себя… Для себя – интересней.

Уже около двух лет капитан Коломенцев сотрудничал с Палачом. Это было взаимовыгодное сотрудничество. Капитан отдела по борьбе с наркотиками предупреждал Палача о готовящихся рейдах, о засвеченных «точках». Однажды он таким образом спас для Папы почти «кило» товару, в другой раз нашел медика-химика Зайцева. Палач расплачивался деньгами и сдавал Коломенцеву конкурентов. В результате у капитана Коломенцева были весьма хорошие показатели по службе и достойный уровень жизни. За два года он поменял старую «тройку» на «двенадцатую». Двухкомнатную квартиру на трехкомнатную. Отпуск провел не в деревне в Тверской губернии, а в Испании… Он быстро вошел во вкус хорошей жизни и нисколько не мучился этическими проблемами.

Конечно, не все было так уж гладко. Приходилось крутиться, рисковать. Но капитан был осторожен, а риск, как правило, не так уж и велик… Исключение составил случай в августе… Вообще все неприятности начались в августе. В конце июля застрелился Папа. Коломенцев лично никогда не встречался с Матевосяном-старшим, но относился к Папе с уважением… Папа – это Папа. Добавить нечего. После смерти Папы капитану Коломенцеву позвонил папаша одной наркоманки. Был возбужден, кричал… Это просто удача, что чокнутый папаша попал на Коломенцева! Он сходу заявил, что у него есть «целый список притонов, где торгуют наркотиками». И – действительно – у этого мудака оказался список из восьми адресов. Все, кроме одной «точки», принадлежали Папе. А еще у него была «гражданская позиция» и дочь-наркоша, которая – вот блядь какая! – «готова дать показания следствию». И еще этот урод заявил, что если милиция работать не хочет, то он пойдет в ФСБ… Это было просто счастье, что он нарвался на Коломенцева, а не на Удовиченко или Штолера! Кое-как Коломенцев успокоил нервного папашу и предложил встретиться завтра. Но этот хрен интеллигентный заявил, что «терять нельзя ни секунды» и что он «категорически настаивает на встрече немедля»… Коломенцев сразу понял, что папашкато совсем дурной и надо принимать меры. Он очень вежливо попросил папашу перезвонить через полчаса – эти полчаса необходимы ему, чтобы «завершить допрос крупного наркоторговца. Вы же, Вячеслав Германович, отдаете себе отчет, насколько это важно?» Дурак согласился, что – да! – это чрезвычайно важно и «я перезвоню вам, Виктор Палыч, через тридцать минут».

Капитан Коломенцев за это время связался с Палачом и ввел его в курс дела. Но империя после смерти Папы уже вступила в смутные времена, Палач был чем-то сильно озабочен и сказал: Витя, закрой вопрос сам. Я в долгу не останусь. А у меня сейчас такой цейтнот – караул! Разберись, Витя…

Ах, как не хотелось Коломенцеву «закрывать вопрос». Ах, как ему этого не хотелось!

Еще была надежда, что список папашки – херня на постном масле… или что его удастся уболтать, запудрить мозги. Плох тот опер, который не умеет запудрить мозги терпилезаявителю… Еще хуже тот опер, который не имеет запасного варианта. Коломенцев был хороший опер. Он предусмотрел запасной вариант: Гену-Алекса. Гена после Чечни был совсем отмороженный и уже однажды чуть не зарезал девчонку-продавщицу в кооперативном ларьке… Коломенцев нашел Сухаря у его подруги, тоже наркоманки. Назначил срочную встречу. Потом он дождался звонка чеканутого папашки и сообщил, что считает его информацию очень важной, готов встретиться сегодня. Но, к сожалению, в силу занятости довольно поздно и «из соображений конспирации» вне милиции… Этот придурок был готов на все! Его не смутило ни время, ни место!

До рандеву с папашкой Коломенцев передал Алексу отобранный у шпаны самодельный кортик, кайфу дня на три и проинструктировал.

* * *

– Он сказал мне: Геня, долг платежом красен. Ты любишь ножиком размахивать. Ты, сука, девку на Карпинке порезал? Ты, Геня, ты. А я тебя отмазал… Я тебя, сучонка, спас. Теперь пора отрабатывать. Есть, короче, для тебя дело. На-ка, сними кумар.

Сухарь умолк, а Таранов спросил:

– Что дальше?

– Дальше-то? Дальше известно – дал он мне раскумарить маленько. Я раскумарил. Потом дал он мне перо.

– Что за перо? – спросил Таранов.

– Такое… типа кортика. Что я – помню?

– Дальше.

– Ну, дал мне перо и говорит: если, говорит, мы с папашей с платформы уйдем вместе, значит, тебе, Геня, повезло. Перо выброси и иди к своей Нинке. А если мы с платформы в разные стороны пойдем, то ты не зевай – вали эту гниду. А я тебе кайфу немеряно отвалю. Будешь на пару с Нинкой ширяться целую неделю.

Таранов закрыл глаза… Вот так! Славку Мордвинова убили за горстку порошка. Его жизнь, его талант, его чистоту разменяли на недельный кайф парочки наркоманов.

– Но он, падла, меня кинул, – продолжал бубнить агент Алекс. – Сыпанул, как коту паршивому… Хер там на неделю – за два дня все схавали.

Да что же это? Да что же это такое? Даже сейчас он думает только про наркоту. Не про убийство невиновного человека, не про близкую расплату. Он не испытывает ни раскаяния, ни даже страха… Человек ли он? Есть ли в жизни что-либо, кроме наркотика, что было бы ему интересно?

Таранов обвел глазами комнату: ни картинки, ни календаря – только желто-коричневый геометрический орнамент на старых обоях. Однообразный и бессмысленный, как жизнь наркомана. Таранов перевел взгляд на Сухаря. Тот по-прежнему сидел на полу. Рукав грязной рубашки был закатан, на локтевом сгибе мерзким цветком сидела незаживающая язва. Ниже стекали по черным венам «дорожки». Валялся на снятой кожаной куртке шприц со следами крови.

– Сейчас я тебя убью, – сказал Таранов.

– Я знаю, – ответил агент Алекс.

* * *

Капитан Коломенцев посмотрел на часы и вполголоса матюгнулся – Алекс опаздывал. Вся агентура Коломенцева состояла из наркоманов и сбытчиков наркоты. Довольно часто мелкие сбытчики сами были наркоманами – они приторговывали по мелочи, зарабатывая на дозу себе. Выгадывая побольше, бодяжили героин содой, димедролом, измельченным аспирином. Бодяжили любой дрянью, которая хотя бы внешне напоминала наркотик. Потом от этой дряни у нарков болел позвоночник, отказывали почки, садилось зрение… Все они знали, что употребляют бодягу, но все равно кололись. В сезон собирали поганки под Выборгом, ели их и «улетали». Многие – навсегда… Вот с такой агентурой работал Коломенцев. Они были ненадежны, лживы, продажны. Легко и охотно стучали на барыг – любой наркоман ненавидит своего барыгу. Барыга ненавидит нарков. Все вместе они ненавидят ментов. И запросто сотрудничают с ними. Мир наркотиков – это мир ненависти, обмана и предательства.

Коломенцев снова посмотрел на циферблат «Titoni» модели «Space Star automatic». Матюгнулся и вытащил из кармана трубку. Капитану – борцу с наркотой – очень хотелось получить информацию про азера, у которого «кило» героина. Возможно, этого азера удастся взять под крышу… Теперь, когда группировки Сына больше не существовало, капитану Коломенцеву требовалась новая корова с большим выменем. Разумеется, он мог получать с мелких барыг. Но Коломенцева уже не устраивало дергать каждый сосок по отдельности, ему хотелось обнять все вымя целиком. Возможно, азер с его «кило» героина станет этим самым выменем…

Коломенцев набрал номер подруги Сухаря Нинки, но трубку никто не снял. Тогда он набрал номер самого Сухаря. Он не мог знать, что Сухарь, он же агент Алекс, мертв уже больше часа. Что он лежит на полу своей загаженной комнаты и равнодушно смотрит в потолок остановившимися глазами.

Телефон выплевывал длинные гудки… один… другой… десятый.

Коломенцев пробормотал: сучонок, – сложил трубку и сунул ее в карман. Не спеша прикурил и побрел по платформе. Платформа была пуста, только с дальнего, противоположного конца навстречу капитану шел человек. Он был далеко, и разглядеть его Коломенцев не мог.

* * *

Таранов довольно долго рассматривал убийцу Славки в бинокль. Он видел уверенное, волевое лицо опера, рыжие усишки под перебитым боксерским носом… Ненависть жгла Таранова, но он продолжал сидеть в «Ниве», разглядывая убийцу Славки издалека. Он покалывал остро отточенным стилетом подушечку большого пальца и ждал. Он и сам не знал, чего ждет…

Когда Коломенцев взялся за телефон, Таранов понял: пора. Пока подвести окончательный итог. Он отложил в сторону бинокль, сунул стилет в правый рукав и вышел из «Нивы». Двери запирать не стал.

Таранов поднялся на платформу и вытащил из кармана сотовый телефон Палача. Быстро набрал номер трубы Коломенцева…

В кармане Коломенцева запищала труба. Капитан поднес ее к уху.

– Виктор Палыч? – произнес незнакомый голос.

– Да, – отрывисто ответил Коломенцев, – слушаю.

– Зачем ты убил Славку? – произнес голос.

– Кто говорит? – внешне спокойно спросил опер. Он не был ни трусом, ни паникером.

– Кто говорит? – отозвался Коломенцев, и Таранов ответил:

– Славка был моим другом.

Их разделяло метров двести пустого перрона. Горели несколько фонарей, ветер катил по перрону пустую банку из-под пива. Жестяные шляпы фонарей покачивались, раскачивали тени.

– Какой Славка? – презрительно произнес Коломенцев. – Ты кому звонишь, пьянь?

– Ты отлично меня понял, капитан, – сказал Таранов. – Ты убил Вячеслава Германовича Мордвинова. Ты убил Славку руками своего агента Алекса.

Коломенцев остановился и даже посмотрел по сторонам. То, что он сейчас услышал, было серьезно. Очень серьезно.

Он не был ни трусом, ни паникером, но последние слова прожгли его насквозь. Он зачем-то огляделся по сторонам – на перроне было пусто… только фраерок какой-то в светлом костюме шел ему навстречу, трепался по телефону и размахивал рукой. Их разделяло метров сто пятьдесят.

– Какой агент? – сказал Коломенцев после паузы. – Какой Алекс?

– Гена Сухарев. Наркоман и убийца. Ты забыл, что вложил ему в руки кортик и приказал убить Вячеслава Мордвинова?

– Ты кто?

– Я уже говорил: я друг Славки.

– Что ты хочешь, друг хуев? Ты знаешь, кому ты звонишь?

– Еще бы. Я долго к тебе шел, Викт. Пал. И все же пришел.

– Ну-ну, – нервно произнес Коломенцев. – Я уже завтра вычислю тебя, сучонок, и надену на шампур.

Невидимый собеседник (Видимый! Видимый! Он в сотне метров от тебя, капитан!) нехорошо засмеялся и сказал:

– Нет, капитан, сегодня. Мы встретимся с тобой уже сегодня.

– Угрожаешь, сука?!

– Ставлю в известность. Кстати, час назад я убил Алекса.

– Какого, на хер, Алекса? – зло сказал Коломенцев… Ему стало страшно. Ему никогда еще не было так страшно. Даже когда однажды на него бросился с топором в руках обкуренный налетчик… Он, капитан Коломенцев, был волевой мужик и умел держать удар. Но сейчас он был откровенно растерян. Он ощущал близкую опасность, но не видел ее… Он ощущал смертельную опасность, но не мог понять, откуда она исходит.

– Скоро я убью тебя, – произнесла трубка. – Очень скоро.

Страх был острый, иррациональный… Такой, какой бывает только в детстве, когда ты остаешься один в темной комнате и в каждом углу прячутся мертвецы из страшных сказок. Непроизвольно Коломенцев снова оглянулся, но сзади никого не было. А спереди приближался мужик с телефоном в руке… Возьми себя в руки, приказал сам себе капитан Виктор Коломенцев. Возьми себя в руки, не психуй, ты опер, а не баба. Это всего лишь запугивание, игра на нервах. Только хер вы меня запугаете, суки. Я сам до вас доберусь. Порву. Изувечу, блядь, и опущу в камеру. В петушатник.

Коломенцев стиснул телефон в руке и сказал:

– Ты, гнида, слушай меня: я тебя найду и выбью зубы. А потом загоню в петушатник. До встречи, пидор.

Не дожидаясь ответа, он оборвал разговор и сунул телефон в карман… душный, похабный страх слегка развеялся.

Их разделяло метров сорок. Раскачивалась шляпа фонаря, и тень Коломенцева то укорачивалась, то вытягивалась, неумолимо приближаясь. Таранов «продолжал разговор». Если бы он прекратил разговор одновременно с Коломенцевым, это могло бы показаться убийце Славки странным, могло подтолкнуть к мысли, что именно незнакомец с телефоном только что разговаривал с ним – капитаном Коломенцевым.

Таранов «продолжал разговор», жестикулировал правой рукой со спрятанным в рукаве стилетом… «Я могу выписать вам справочку, что этот стилет не является холодным оружием», – сказал продавец в магазине… Не является, говоришь? Возможно, возможно… Но в руках диверсанта все является оружием: отвертка, монета, сигарета, шнурок. А уж любая заточенная железяка – само собой. Таранов довел стилет до бритвенной остроты в гараже Славки. Там же опробовал его на старой, лысой покрышке. Потом он обработал полированную рукоятку грубой шкуркой – пластик потерял свой глянцево-сувенирный вид, стал шершавым, нескользящим и совершенно бесперспективным для дактилоскопирования.

… До Коломенцева осталось двадцать метров…

Простите. Простите меня все – Славка, Иришка, Лешка. Я не смог защитить вас. Я не смог вас спасти. То, что я сделаю через несколько секунд, не может ничего изменить. Но, может быть, вам станет чуточку легче от знания, что за вас отомстили… Прости меня, Славка. Я знаю, что ты не одобрил бы моих методов. Ты иногда шутя называл меня головорезом. Ты даже не подозревал, насколько ты прав. Если бы я рассказал тебе всю правду о моей службе… Ты бы ужаснулся. Ты бы ужаснулся, если бы узнал половину правды… десятую долю правды. Нормальному человеку трудно понять, в чем суть этой службы. Нормальному человеку невозможно представить себе этой тайной, кровавой и неблагодарной войны… Но пока по земле бродят монстры, как бы они ни назывались и ни выглядели, нужны и охотники на монстров. Я головорез, охотник на монстров. Я палач с точки зрения нормального человека. Но я точно знаю, что перевоспитать монстров – Палачей, Сыновей, Сухарей и прочих – нельзя. Их можно только уничтожить или посадить в клетку. Но почему-то никто не торопится сажать их в клетки. И они продолжают безнаказанно убивать… убивать… убивать.

… Десять метров до Коломенцева…

Простите меня. Я виноват… я пытаюсь исправить то, что исправить нельзя. Не дано. Невозможно. Я пытаюсь уменьшить количество зла. Я понимаю, что это бессмысленно. Но я не умею по-другому…

Пять метров до убийцы. И глаза его – рядом. И сердце – рядом. У него глаза монстра с постеров в Иришкиной комнате. И сердце монстра… Я обязан остановить это сердце.

… Два метра. Взмах рукой – шершавая рукоятка стилета скользнула в ладонь. И – встретились глаза.

И – Коломенцев понял. Он сделал по инерции еще пару шагов и замер.

– Ты… – сказал капитан Коломенцев.

– Я, – сказал Таранов. – Я пришел убить тебя, капитан.

Глаза смотрели в глаза. Болтался фонарь над головой, нарастал шум электрички вдали. Ветер катил пустую банку из-под пива. Банка дребезжала. Заметался, заметался в глазах иуды Коломенцева страх. В оперативной кобуре под мышкой у иуды висел табельный «ПМ». Но, глядя в глаза Таранова, он понял, что даже если успеет выхватить свой ствол… и вкатит в Таранова пулю… даже в том случае Таранов сделает то, что обещал сделать. Что даже мертвый он сумеет дотянуться до горла и вырвать кадык Коломенцеву.

Дребезжала банка на заплеванной платформе, время остановилось. Сердце монстра еще работало, еще перекачивало черную кровь. Он не хотел умирать. Он хотел жить, наслаждаться жизнью. Трахать молодых женщин, бить нарков на допросах, пить хорошее виски… О, как он хотел жить! Доить толстое героиновое вымя, брызжущее струйками баксов. Холить свое тело в саунах и массажных кабинетах… и снова топтать сапогами нарков, прямо в кабинете насиловать молоденьких перепуганных девок (с презервативом! только с презервативом!), а потом, развлекаясь, вызывать на беседу их родителей: плохо, господа, дочку воспитываете. Вчера мы прихватили вашу Олю (вашу сучку сисястую) с «колесами». А что будет завтра? Пока что я ограничился беседой (я ей в ротешник заправил), но в следующий раз поставим на учет (и я засажу ей в задницу). Не надо меня благодарить… не надо. Это моя работа.

Он очень любил жизнь, капитан Коломенцев. А в глазах седоватого мужика в костюме он читал: твоя жизнь, капитан, кончена. Коломенцев стиснул зубы и молниеносно сунул руку под куртку. Ромбовидный клинок пробил дорогую тонкую лайку, милицейское удостоверение и вошел в тело иуды. Клинок рассек мышцы, скользнул между ребрами, пробил сердце. Рука мертвеца охватила пистолетную рукоятку, рванула пистолет из кобуры… Глаза еще смотрели, рвался изо рта крик, но монстр был уже мертв.

Таранов легонько оттолкнул тело от себя. Коломенцев сел на асфальт, протянул к Таранову руку… Несколько секунд Таранов молча смотрел на него. Губы монстра прошептали: по-моги. Таранов сунул руки в карманы, повернулся и пошел прочь.

Крякнул громкоговоритель, и голос дежурной по станции произнес:

– Внимание! Через станцию со стороны Соснова на Санкт-Петербург проследует электропоезд. Поезд следует без остановки. Будьте осторожны.

С воем гудка, в грохоте колесного перестука, разрезая темноту прожектором, выскочила электричка. Вибрировали рельсы и шпалы, вибрировала на бетонных опорах платформа. Поток ветра засасывал с платформы мусор, затягивал под черные днища вагонов. Летел желтый ряд ярко освещенных окон. Мелькали в окнах редкие в этот час пассажиры. Немногие из них разглядели лежащее на платформе тело. А те, которые разглядели, решили: пьяный. Разве могли они предположить, что на платформе лежит мертвый монстр? Монстр, заколотый дрянным сувенирным стилетом…

Электричка, облив станцию грохотом и ярким светом, промчалась. Растаяли в темноте красные фонари на заднем локомотиве, прекратили гудеть рельсы. Таранов спустился по выщербленным ступеням и пошел к «Ниве». Он шел тяжело, по-стариковски шаркая ногами. В машине он несколько минут сидел неподвижно. Потом распустил узел галстука, вставил ключ в замок зажигания и пустил двигатель.

Таранов гнал машину через опустевший вечерний город, не задумываясь, куда и зачем он едет. Он был пуст. Пуст до звона в голове… Мелькали дома, перекрестки, рекламы. Мелькали лица родных людей, которых уже нет.

Он пришел в себя на берегу Финского залива. Катились волны в барашках, ветер трепал низкие кусты. Таранов заглушил двигатель и достал из бардачка бутылку водки. Сделал длинный-длинный глоток. Потом вытащил из-за ремня трофейный «ИЖ». Некоторое время разглядывал его так, как будто видел впервые. Потом закурил, вышел из машины и побрел к берегу.

Он остановился у уреза воды, перехватил пушку за ствол и посмотрел на темную воду. И в этот момент заверещал телефон… Звук телефона настырно вплетался в звук волн и ветра. Один звонок… второй… третий.

Таранов взял телефон, сказал: да.

– Иван Сергеевич? – произнес незнакомый голос с небольшой картавинкой.

– Слушаю.

– Наконец-то я до вас дозвонился. Я звоню вам уже несколько дней, но у вас телефон постоянно отключен. Только что мне сообщили, что вы выходили на связь.

– Значит, вам сообщили, что я выходил на связь… что дальше?

– Меня зовут Игорь Павлович. В вашей квартире я оставил номер своего телефона.

– Мент? – равнодушно спросил Таранов.

– Бывший, но это неважно. Я не враг вам. У меня, напротив, есть к вам, Иван Сергеич, предложение.

– Какое?

– Это лучше при личной встрече, – очень серьезно ответил Игорь Павлович.

– А мне это нужно?

– Возможно. Дело в том, что я в курсе того, чем вы занимались последнее время.

– И чем же я занимался последнее время?

– Ну, например, вы отдыхали на живописном озере в Карелии.

Таранов промолчал. А Игорь Павлович сказал:

– Иван, я понимаю, что мой звонок полная для вас неожиданность. Что у вас есть все основания не доверять мне… Я вас не тороплю. Я хочу сделать вам интересное предложение, но не настаиваю на срочной встрече. Может быть, вы сами позвоните мне завтра?

– Нет, – сказал Таранов.

– Почему?

– До свиданья, Игорь Палыч.

Он выключил телефон и опустил его в карман. Потом посмотрел на пистолет в правой руке, усмехнулся и засунул его обратно за ремень.

Продолжение следует.

Примечания

1

Убийство (англ.).

2

ОП – охраняемая персона.

3

Люкс – ед. освещенности.

4

УВО – управление вневедомственной охраны.

5

Помещение камерного типа. По сути, тюрьма.

Content

Б. К. Седов
Друг

ПРОЛОГ

Часть первая СМЕРТЬ ДО ПРИБЫТИЯ

Глава первая СТАРЫЙ НАГАН

Глава вторая КАФЕ «ИНТРИГА»

Глава третья ОТЦЫ И ДЕТИ

Глава четвертая СВЯТОЕ ДЕЛО МЕСТИ

Глава пятая МОЯ МАРУСЕЧКА! ТАНЦУЮТ ВСЕ КРУГОМ…

Глава шестая СМЕРТЬ ДО ПРИБЫТИЯ

Глава седьмая ВИЗИТ К ЛЮДОЕДУ

Глава восьмая …И ПОСЛЕДСТВИЯ ВИЗИТА

Глава девятая «СКУТЕР ЕГО УЗНАЛ»

Глава десятая ВОЙНА УЖЕ НАЧАЛАСЬ

Глава одиннадцатая АФРИКАНСКАЯ НОЧЬ

Глава двенадцатая СЕВЕРО-ЗАПАДНОЕ САФАРИ

Часть вторая ЛИЧНЫЙ МОТИВ

Глава первая ВОЙНА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Глава вторая «Я НАЙДУ ЭТОГО ПИВОВАРА»

Глава третья МАЛЕНЬКИЕ ГОЛОДНЫЕ ЗМЕИ

Глава четвертая ЭКСПЕДИЦИЯ В «КОЛХОЗ». ПОДГОТОВКА

Глава пятая ЭКСПЕДИЦИЯ В «КОЛХОЗ». НАЛЕТ

Глава шестая РАЗВЯЗКА

Примечания