Б. К. Седов

Отступник

Этот роман является художественным произведением. Все совпадения событий с реальными – случайны.

ПРОЛОГ

Нет на свете места лучше подмосковной Орловки.

Столица – огромная, шумная, дымная, суетная, но жизненно необходимая – всего в пятнадцати минутах езды по современной трассе.

А тут – благостная неспешность, размеренность, покой и тишина, как в деревне. Сама местность сразу же наводит на мысли о курортной жизни – холмистая, живописная, песчаная почва – словно дюны в Юрмале или на Куршской косе. Но березки растут исконно русские, ракиты клонятся над небольшой речушкой, хотя есть на пригорках и корабельные прибалтийские сосны – от них пьянящий хвойный дух. И воздух чудный – чистый, звенящий, его хочется пить крупными глотками, как ключевую воду. Лишнее слово громко вымолвить – грех.

Борзые молодые политики приватизировали огромные служебные квартиры на задымленной Рублевке, предыдущее поколение правителей тусовалось вокруг модной Барвихи, а зубры, ведущие родословную от Октября, не изменяли родной Орловке.

Высоченные дощатые заборы, выкрашенные в зеленый цвет и почти незаметные уже с трех метров в буйной зелени, почти уж век скрывали от глаз любопытного народа особняки сподвижников вождя мирового пролетариата и маршалов Гражданской, верных сталинцев и военачальников Отечественной, героев эпохи освоения целинных земель и главного кукурузного героя тех лет…

Его забор был самым высоким.

Много воды унесла с тех пор мирно журчавшая речка. И теперь только дети и внуки легендарных мужей обживают эти благословенные места…

В гостиной старинной дачи, построенной некогда для одного из создателей Красной армии, шла чинная беседа о судьбах страны и мира. Хозяин фазенды, внук легендарного военачальника, ныне глава всей внешней разведки России, высокий, погрузневший с годами мужчина, басовито и уверенно бубнил:

– В течение нескольких лет после Второй мировой войны США играли важнейшую роль в строительстве глобальной экономики. Однако в ходе этого процесса в Европе и Азии возникли новые центры власти, имеющие свои, зачастую неодинаковые, интересы и ценности, в то время как экономика и общество в самой Америке ослабли и пришли в упадок. Слабым местом американской державы является нежелание мириться с жертвами и издержками, связанными с перестройкой обществ, в которые она вторгается…

– Полно тебе, Михалыч, прописные истины вещать, – поморщившись, перебил его один из гостей, – не на политинформации. Скажи лучше сразу, к чему речь клонишь.

– К тому, что развивающийся мир находится на пороге осознания, что он может обойтись и без Америки. А сама Америка не понимает пока, что не сможет существовать без мирового сообщества.

– Привык маскироваться, – ухмыльнулся круглый, как колобок, мужчина, ласкавший рюмку с ароматным коньяком, – сам порой не понимает, что говорит…

Гости заулыбались.

Улыбнулся и Михалыч, хотя шпильки со стороны старинного приятеля и соперника, начальника службы внутренней безопасности страны, всегда воспринимал болезненно.

Впрочем, в своем кругу было можно многое, а круг собрался именно свой.

Два маршала из группы инспекторов – в преклонном возрасте уже, но из ума отнюдь не выжившие, восемь генералов, занимавших ключевые посты в армии, командующий флотом, председатель фракции Госдумы, два начальника управлений в администрации Самого…

Прием не был официальным.

Не намечалось ни докладов, ни диспутов, ни торжественного банкета. Расположились в неформальной обстановке, по-домашнему. Потрескивал камин – хоть и весна была, да прохладная.

Общего стола не было – уютные кресла да небольшие столики, с которых каждый брал выпивку и закуску. Периодически появлялись «официанты» – бравые полковники, преданные хозяевам до мозга костей. Они подносили водку, виски, коньяки, подкладывали дорогую снедь. При их появлении разговоры затихали, опрокидывались рюмки, усиленно работали челюсти. Потом обмен мнениями возобновлялся.

– Основных выводов два, – продолжал хозяин, – во-первых, Штаты становятся экономическим хищником, поддерживая свое существование за счет разваливающейся системы сбора дани. Они разучились извлекать собственную выгоду из экономических успехов других обществ, и теперь стараются хапнуть побыстрее то, что еще в состоянии хапнуть. Вовторых, исходя из первого, США будут вынуждены прибегнуть к более отчаянным и агрессивным действиям, чтобы удержать позиции гегемона. Иракская война, Иран, Северная Корея – тому подтверждения. Извращение американской демократии дает начало формированию практически бесконтрольного правящего класса, который будет еще менее сдержан в использовании военной силы против других демократических стран, не исключая стран европейских.

– Да кто им позволит? – недоверчиво поинтересовался один из присутствовавших с большими и красивыми звездами на плечах.

– А кто не позволит? – усмехнулся говоривший. – Европа сосредоточена на внутренних проблемах. С виду – объединяются, а на деле – грызутся. Китай временно смирился. Бурлит изнутри, но наружу не выплескивается, его время пока не настало. Япония мощна, напориста, но в одиночку не сдюжит… Вот и выходит, что издерганная, сто раз проданная, ослабленная и потерявшая былой авторитет и уважение Россия – снова единственная альтернатива мировой диктатуре американской империи.

– Ты это Хозяину скажи!

– Говорил. Слушать не хочет. Соединенные Штаты – наш стратегический партнер в борьбе с международным терроризмом, – оратор, передразнивая манеру говорить, известную всей стране, сложил губки бантиком, – тех, кто этого не понимает, будем мочить в сортире…

– Да уж…

На фоне общего отравления организма, разрушения печени и прочих приятных последствий алкоголь выполнял и свою основную функцию – туманил головы, развязывал языки и наполнял каждого чувством собственной значимости. Зазвучали смелые реплики.

– Много мнит о себе Хозяин. Забыл о корнях…

– Мы его туда поставили, мы ведь и убрать можем…

– Да что мы можем? Вся власть теперь – его. А старую гвардию – в расход. Хорошо, если на заслуженный отдых, а то ведь недолго и под суд. Это нынче запросто… Ладно бы сам видел ясно, куда идет. Просто ведь дружбанов своих желторотых к кормушке тащит. И у самого молоко на губах…

Старые пьяные вояки искренне полагали, что они – истинные радетели интересов России. Сидя на самом верху, хапая всю сознательную жизнь, они нажрались почти под завязку, но освободить теплые места для других – было выше их сил. Имея все, они могли, конечно, рассуждать о высоких политических материях, но больше всего на свете боялись, что этой сытой жизни настанет конец.

* * *

На той же даче в комнатке для прислуги, именуемой по старинке «гримерной» – когда-то здесь хранились костюмы и реквизит для домашнего театра, – уткнувшись курносым носиком в диванную подушку, рыдала девушка.

– Куда вы меня привезли? Не хочу. Зарежусь лучше…

Она приподняла зареванное смазливое личико, озираясь в поисках орудия самоубийства.

– Ой, только без истерик, подруга! Все поначалу так говорят, а потом – ничего, привыкают. И довольны даже.

– Но продюсер сказал, что на концерт… Я ведь ехала… думала петь будем… танцевать…

– А то! – хмыкнула эффектная брюнетка в кожаной юбке и черных сетчатых колготках, с длинной сигаретой меж оттопыренных пальцев. – Будешь и танцевать. Разденешься – и танцуй от одного к другому…

– Они уже меня лапали… – всхлипнула юная артистка, передернувшись от отвращения.

– Убыло тебя? – обезоруживающе улыбнулась рыжая кучерявая девица с пухлыми губками и обширным бюстом. – Как хоть зовут-то непорочную деву? А то мы новый набор вашей «Фабрики грез» и не знаем еще…

– Лена, – всхлипнул в ответ диван.

– Ох ты, господи, – хихикнула рыжая. – Ле-е-ена… Так… С этой минуты ты – Эльвира. Меня Кариной зовут, а это – Сабрина.

Брюнетка кивнула головой, поправляя левой рукой сбившийся на сторону бюст.

– А Кристинка наша – звезда эстрадная – к Пупсику уже отправилась. Отсосет и вернется…

– Что?!

– Что, что… В рот возьмет. Правда, у Пупсика – неудобно. Брюхо складками над краником нависает. Приходится руками жир раздвигать, прежде чем губами дотянешься…

– А-а-а-а! У-у-у-у!… – донеслось с дивана.

– Да уж, Саби, испортит нам сегодня эта недотрога всю малину.

– А мы ее – к Старикашечке. Слышь, э-э-э-э… Как тебя… Эльвира! Не гунди, достала уже. Мы тебя сегодня на легкую работу отправим. Пойдешь со мной туда, где никто и пальцем не тронет. Есть тут один Старикашечка – он уже все перепробовал и ничего его не возбуждает, соси, не соси. Теперь нам всего и делов, что раздеться да в ванну, куда он уляжется, поссать погромче. Так что ты, если вдруг захочешь, потерпи пока, да?

– Ой, а это еще зачем?…

– Ну, он кайф при этом ловит. Ка-азел. Извращенец старый. Рот откроет – дождик глотает, членик свой сморщенный руками теребит, теребит… Ну, иногда получится, брызнет… Он добрый тогда. И деньгами не обидит, и продюсеру шепнет. А тот тебя на сцене продвинет. Так что не боись, малышка, все путем будет…

* * *

В компанию с довольной улыбкой вернулся Пупсик – кругленький глава службы безопасности. Он только что расслабился с девочками из «Фабрики грез».

И сразу встрял в разговор.

– Ага. Слышу, вы тут правильной дорогой идете, товарищи. Как говорится, нет человека – нет проблемы…

– Ишь ты, шустрый какой! – засуетился человек из администрации при Хозяине. – Не семнадцатый век на дворе. Тогда монарха любой придворный мог тупым ржавым кинжалом загасить. И на себя корону напялить. А все придурки: король умер, да здравствует…

– Ну-ну! Поди-ка выпусти кишки нынешнему, – раздался жирный басок разведчика, – а мы посмотрим и посмеемся…

– Ой, ну не про дворцовый же переворот мы речь ведем. У каждого в руках – силы немалые. В тех же Штатах, чтоб им провалиться, – и то не уберегли шишкаря своего в Далласе.

– Ага! Снайпер – это круто. А лучше всего несчастный случай. Чтобы шито-крыто. Любит он на истребителях кататься – флаг ему в руки. Пожалуйте в полет из Тушина в Рязань. Неужели же не найдется у нас еще одного истребителя с точными ракетами, а, ВВС?

Осоловелый начальник штаба российской авиации икнул и пробормотал:

– Есть. У нас все есть. А еще зенитные комплексы у нас хорошие…

– А еще, Игнатьич, Россия – родина слонов, – согласился адмирал. – Можно, кстати, Хозяина на подлодке утопить. Или в шахте завалить. В прямом смысле – камешками… Надо, между прочим, решать быстрее. Пока он еще энтузиазм проявляет и дешевую популярность у народа своими дурацкими выкрутасами завоевывает. А потом поостынет, забаррикадируется в Кремле – его оттуда и ядерным фугасом не выковыряешь.

– Идиоты вы все, – впервые подал голос неприметный старичок.

Был он седенький и серенький, словно мышонок. Не высокий, но и не низенький, не толстый и не очень тощий, не слишком густоволос, но и далеко не лыс. В движениях не резок, но и не медлителен, с лицом, которое не запоминается. Которое похоже сразу на тысячи лиц. Вежливый, угодливый с начальством, галантный с дамами, внимательный собеседник, не блещущий, впрочем, никакими особенными мыслями…

Он никогда не выделялся из массы, ничего у тех, кто сильнее, не просил. Лет десять назад о нем впервые услышали в коридорах власти. Неприметный полковник из вояк, имя которым – легион, был произведен в генералы и назначен руководить ведущей кафедрой в Академии генерального штаба.

Вскорости тогдашний начальник академии был вдруг арестован, обвинен в злоупотреблениях и умер от инфаркта в тюремном лазарете. Один за другим сменились несколько его преемников, как один, закончивших карьеру с позором, пока во главе учебного заведения, готовившего элиту армии, не встал бывший ученик новоиспеченного генерала.

С тех пор через эту кузницу кадров прошло немало нынешних руководителей вооруженных сил и государства. И даже Хозяин защищал написанную ему докторскую диссертацию на этой кафедре. Генералу время от времени предлагалось занять какой-либо важный государственный пост – от начальника Генерального штаба до вице-премьера по оборонному строительству, но он от всех должностей отказывался, предлагая и продвигая вместо себя своих учеников. Ни один из них, кстати, учителя своего не подвел и не забыл.

И лишь недавно Терентий Гаврилович Толстоухов, оставаясь генерал-лейтенантом, согласился на повышение и возглавил скромное ведомство, именовавшееся Управлением перспективных исправительных работ.

Сказать, что его контора была сверхсекретной – ничего не сказать. Каждый российский мальчиш-кибальчиш знает государственную тайну, каждый второй – ведает о самом главном секрете, которого не знает никто, а каждый пятый осведомлен лучше самого президента, о чем думает президент. А уж о существовании УПИР знали во всей стране не более полутора сотен человек, что было весьма показательно.

Создано было это управление с подачи самого Хозяина, любившего обращаться к опыту прошлого. И если некогда трудами заключенных был построен Беломорканал и Волго-Балт, то почему бы сегодня за счет преступников, которых государство обязано бесплатно поить-кормить, не усилить обороноспособность страны, не блещущую в последнее время? И, естественно, теоретическое обоснование этого проекта было поручено незаметному серому кардиналу.

Услышав голос Толстоухова, присутствующие оживились.

– Ну-ка, ну-ка, что там Гаврилыч новенького удумал?

Владелец дачи веселился больше всех:

– Идиоты, говоришь? Неужели ты, старый пердун, всех нас перемудрил? Не иначе как хочешь Хозяина в свои лагеря упечь? Давай-давай! Гы-ы-ы…

– Смейся, паяц, – спокойно парировал Гаврилыч, – посмотрим, кто из нас последним смеяться станет, когда ты кремлевский двор мести будешь…

– Ладно, Терентий, не серчай! Излагай, не томи душу…

Генерал выждал паузу, обвел взглядом собравшихся, подождал, пока жующий народ проглотит свои бутерброды с икрой. Покряхтел нарочито, изображая «старость не радость», открыл было рот…

Но тут дверь распахнулась, и в комнату ворвался отряд из восьми вооруженных громил в серой форме без знаков различия. Они перекрыли выход и встали у окон.

Старший, с тонкой голубой повязкой на руке, направился к давно уже посапывавшему в углу сотруднику президентской администрации, схватил за грудки и рывком поставил на ноги. Тот попытался изобразить пьяного, покачивался, невнятно мычал, но его абсолютно трезвые глаза испуганно бегали из стороны в сторону.

Обыскав симулянта, начальник патруля протянул Толстоухову крохотный диктофон.

– Ай-яй-яй, прокололся ты, Петрович, – укоризненно покачал головой Гаврилыч. – А ведь был уговор, а?

– Ой, да, нехорошо! – подхватили остальные, с опаской косясь на спецов. – Заложить хотел? Стукачок ты наш… А со стукачами – сам знаешь…

Только теперь попавшемуся стало по-настоящему страшно. Он хотел что-то крикнуть, но серые опричники уже сдавили ему горло, из которого лишь вырвалось – а… м-ня… – схватили за руки, подхватили под ноги и торжественно вынесли из залы мимо молчавших заговорщиков.

По побелевшим щекам еще пять минут назад могущественного чиновника текли слезы.

Хозяин дачи наполнил стопку водкой и изрек:

– Ну, как говорится, за упокой души! Так что ты там начал говорить, Гаврилыч?

Толстоухов почесал в затылке, потрогал себя за подбородок, поежился. Со стороны поглядишь на него – и впрямь старикан немощный. Того и гляди, протянет маленькую сморщенную ладонь: подайте за ради Христа…

– А что сказать? О времена, о нравы! Своего заложить, как два пальца… Не ожидал я от Петровича. Измельчал народ… Ну да ладно. Да! Вспомнил. Не люблю я этих веяний новомодных – компьютерышампьютеры всякие… Но тут уж ничего не поделаешь, время нынче такое. Раньше все проще было – и техника, и люди, а стало быть, и надежней было. Однако признаюсь, что и от железок этих польза может быть существенная. Научились мы их наконец для дела использовать. И теперь в Сибири имеется у нас один интересный учебно-тренировочный центр. Мы там сейчас одну новую теорию опробываем. В двух словах – погружение человека в виртуальную среду при определенных условиях подменяет его психическую сущность. Он начинает воспринимать реальность, как игру, что позволяет добиться от него, во-первых, отключения моральных ограничений, во-вторых, раскрепостить организм, многократно усилив бессознательные рефлексы. Я понятно излагаю?

Подвыпившая компания заулыбалась.

– Ты нас и впрямь за идиотов держишь?

– Ну, это… Ладно, скажу по-простому. Такие люди становятся абсолютно управляемыми. Но самим им кажется, что действуют они исключительно по своей воле, просто следуя правилам игры. Они не боятся за свою жизнь, потому что считают смерть лишь очередной гибелью в компьютерной игре. Они становятся идеальными бойцами – ведь даже последнего задохлика можно научить управляться в компьютерной стрелялке с десятками монстров… И такие люди у нас уже есть. В качестве человеческого материала мы используем самых отпетых преступников, приговоренных к пожизненному. Все равно для общества они потеряны. Так пусть хоть хлеб государственный не задарма жрут… И заметьте – все это без ненадежного нейролингвистического программирования, без дорогостоящих операций по вживлению в мозг электроники… Правда, не без накладок, м-да. Осенью зону, где проходила начальная подготовка, разнесли в клочья. И пока концов никаких… Вероятно, арабский след… Но это секрет, учтите, господа. Момент, так сказать, рабочий. Разберемся. Восстановим за счет внутренних резервов. Работы уже ведутся… А воинская часть, где проводится боевая подготовка, функционирует в обычном режиме. И у нас уже есть четыре сотни «виртуалов», готовых сыграть в любую увлекательную игру. Мы вот что сделаем…

Часть первая

АМЕРИКАНСКИЙ ОБОРОТЕНЬ В РОССИИ

Глава первая

ПАХАН ВО ФРАКЕ

Когда-то, не так уж и давно по историческим меркам, сидел я тут, удрав от цивилизации, в одиночестве, маленький, как муравей, жег свой маленький костерчик, вдыхал своим маленьким носом огромный чистый воздух и чувствовал себя счастливым…

И года не прошло, но немало с тех пор воды протекло мимо этого живописного мыска. Я повздыхал, взглянул на эту красотищу еще разок, повернулся и побрел через лес прямой дорогой к дому.

Собаки встретили меня веселым лаем. На крыльце появился заспанный Тимур, прикрывая ладонью раздираемый зевотой рот.

– Ну ты и дрыхнуть, – усмехнулся я. – На пожарника сдаешь?

– Какой пожарник-мажарник, хозяин? Это баре с вечера пивом нальются, а с утра пораньше вскочат – и в тайгу. Отливать… А нам, трудовому народу…

– Поговори мне, покритикуй начальство. Премии лишу!

– И почему я до сих пор не организовал профсоюз с Афанасием? – с тоской спросил сам себя Тимур. – Ладно, самовар ставить, что ли? Или ляжешь еще?

– Ставь. Не спится…

Было тепло. И хотя снег в тайге до конца не сошел, да и еще долго не сойдет, двор наш был убран и уже по-весеннему зеленел всесезонной канадской травкой. Мы с Тимуром решили погреть наши стылые кости на ярком солнышке и сели чаевничать во дворе.

Афанасий к столу не вышел.

После гибели Макара он поначалу вообще замкнулся в себе и почти все время молчал. Делал все, что от него требовалось, но не говорил ни слова. Кивал только… Теперь вроде бы ожил маленько, но иногда на него накатывает – и тогда он удаляется с глаз долой. В тайгу. Или в свой сарай, где по стенам развешаны амулеты, а над очагом в углу булькает котел с варевом из сушеных мышей…

Вот и сейчас он над чем-то колдовал в своей берлоге. Наверное, тыкал иголками тряпичную куклу… Мы с Тимуром к нему не лезем. Человеку со своим горем самому справиться надо. Мешать нельзя – только хуже будет.

Зато с первой зимовкой на фазенде мы справились вполне. Вернувшись из Питера, где никаких Игроков не обнаружилось, я не стал снова бросаться в бой, сломя голову. Завезли из Томска запасов на три месяца – и залегли в берлоге. Свежим мясом нас снабжал Афанасий, а Тимур развернул подледную рыбалку чуть ли не в промышленных масштабах.

Еще осенью я прикупил для нашей команды снегоходы. Естественно, не зачуханные «Бураны», на которых только шеи ломать, а устойчивые мощные «Бомбардиры».

Мы с Тимуром порой устраивали на них гонки, а Афанасий один раз попробовал, исплевался весь и снова вернулся на свои широченные лыжи, подбитые оленьим мехом. Его личный «Бомбардир», заправленный по горловину, так и проскучал всю зиму в ангаре.

Но зима закончилась, и настало время заняться насущными делами.

– Слышь, Тимур, а если с самолета? – я шумно отхлебнул горячего чаю с блюдечка.

Чай Тимур заваривал божественно.

Да и вообще чай из самовара – это вам не из электрочайника. А уж если самовар на сосновых шишках натоплен… эх!… Сюда бы Кустодиева с мольбертом – мы с Тимуром за чаем смотрелись бы ничуть не хуже его купчихи.

– Не-е-е, – Тимур покачал головой, всасывая чай и хлюпая при этом гораздо громче меня, – не пойдет. Разве что стратегический ракетоносец «Ту-160». С ядерными крылатыми ракетами…

– Ага. Хорошо бы. Но почему самолет «не пойдет»?

– Десант же на часть не скинешь? Да и кого – меня и Афанасия?… И гранатами с кукурузника всех не закидаешь. Нужно ковровое бомбометание. Или ядерная бомбочка. Да и вообще – где ты самолет угонишь?…

– Зачем угонять, если можно купить? Проблема разве?… Впрочем, да. Не годится идея. Какие еще предложения?

– Тогда подкоп прорыть, туннель. И минировать все. У них ведь наверняка там система самоуничто-жения есть, как в зоне.

– Только для этого потребуется угнать уже целый саперный батальон.

– Угу. Или бригаду скинхедов. Опять уперлись.

– Во что?

– В отсутствие информации, вооружения и личного состава.

– Ну значит и надо начинать с информации. Займись, что ли…

– Сегодня днем отправлюсь – у меня встреча в Томске намечена. В Интернете я надыбал кое-какой источник, только надо бы проверить. Списались уже, договорились. Так что на ужин не ждите – вернусь только к ночи. Вы уж тут с Афанасием сами…

– Да уж как-нибудь… Заодно от иголок его отвлеку. Слушай, может, нашего Чингачгука на эту часть напустить? Пусть переколет их всех волшебными иголками в cвоем сарае…

– У него не о том голова сейчас болит. Знаю я, кого он колет, – помрачнел Тимур. – Вот уж с кем ему да и нам всем требуется поквитаться, так это с Кислым.

– Я помню, Тимур. Помню. Я ничего не забыл.

* * *

Эх, где же те фартовые времена, когда братва собиралась на сходняк, как на праздник! Отправлялись в шалман с биксами, пили, гуляли. А нагулявшись и протрезвев, серьезно базарили, решали, перетирали, как жить дальше – и кому. А кому – и муху в лоб или беду под ребро. Планы строили, плечи щупали…

А там, глядишь, и снова пора для отдыха наставала. Кто – бухал, кто – по матрацам. Ежели пахан заботливый был, то и батончики перепадали гурманам, а большинству братанов и швабр хватало…

Теперь же собрание братвы иначе как производственным совещанием и не назовешь. Дебет да кредит. Пути повышения эффективности. Перспективное планирование… На столах – папки с бумагами, на шеях – галстуки. Не пеньковые – самые настоящие, от Армани и Пьера Кардена. И то сказать – как, к примеру, Кругу с вице-губернатором области прикажете встречаться? Обсуждать вопросы поставки компьютеров в сельские школы? Не клифт же тюремный надевать… Вот и привыкают паханы к цивильной одежке, смокинги заказывают, скоро у каждого, словно у депутата Госдумы, будет по имиджмейкеру…

Но сегодня Кислый решил немного потрафить братанам и собрал свой экипаж на «зеленую» конференцию.

Приехали на огромную зеленую лужайку – аж половину поляны заняли. Из «бумеров» и «лексусов» резво высыпались водилы, охранники и прочие «шестерки» – и давай суетиться.

Складные столы были сноровисто расставлены и накрыты. Под каждую задницу имелись пластиковые табуреты. Даже тенты были натянуты и гамаки подвешены. Не на траве же валяться серьезным своякам! Из переносных холодильников были вынуты запотевшие ампулы с заграничным пойлом – «Абсолют», «Джонни Уокер», текила всякая, ну и прочая дребедень меньшей крепости.

Да и закусочка – не из тюремной живопырки. Глаза братвы разбегались от разносолов, желудочный сок бурлил и вскипал, а брюшные мышцы самопроизвольно сокращались от нетерпения.

Но главная еда – шашлык.

За ним Кислый сам приглядывал, но рук не пачкал. Не царское это дело – шампуры ворочать. Ведь и президент венки к памятникам не сам таскает и укладывает – только ленточку, нагнувшись, поправляет. Вот и Саня Вертяков, когда верный повар-кавказец скажет: «Вах!» и кивнет, подойдет к мангалу, снимет первый шашлык, с которого капает горячий жир, и протянет кому-то из своих – Круглову или Толику Зубиле. На правах заботливого хозяина протянет – помните мою доброту!

Разве забудешь?

Те, понятное дело, и не думали отказываться. Не столько потому даже, что их любезно обслуживал сам шеф, сколько потому, что шашлык действительно был воистину царским. Свежайшую баранину и айран, в котором ее вымачивали, доставили авиарейсом из Минеральных Вод.

И никакого уксуса, упаси боже!…

– Угощайтесь, дети мои. – Кислый уселся за центральный стол, продолжая играть роль доброго папаши. – И порадуйте меня поскорее рассказом о своих успехах. В Стрежевом что?

– Нормально, – отрапортовал Сека, – сбор обычный. Еще и пять штук сверху. Петрович, он три кабака в деревне моей держит, прикупил новый подвал у вокзала и сдал бизнес в аренду. Там деловой из молодых киряльню устраивает. А че? У вокзала место бойкое… Так этот молодой дергаться начал. Плачу, мол, Петровичу, с него и спрос. Пришлось ребяток послать. Ущерба большого не причинили. Туда и не завезено ничего толком. Но припугнули так, что неустойку выложил в момент. Теперь он у нас в перспективном плане.

– Хвалю, – хищно улыбнулся Кислый. – Все бы так работали.

Никто не пошевелился.

– Мне показалось, что Пига вздохнул. Это правда, Пига, сынок?

За соседним столиком заерзали и прокашлялись.

– Не вздыхал я, Кислый, – сказал грубый голос. – Как можно…

– Нельзя, Пига, нельзя! Правильно! Все вы сейчас должны слушать меня, затаив дыхание. Потом вы разъедетесь отсюда и возьметесь снова за тяжкий труд, и некому будет тогда посоветовать вам. А посоветовать есть что. Президент слова хорошие по ящику говорил сегодня. «Богатство России будет прирастать Сибирью». Очень хорошо сказал. Теперь все захотят прирасти к нам. Мой человечек с самых верхов подтверждает – есть перспективный план развития нашего региона. Удвоение продукции за три года. И местные бугры усрутся, а про удвоение будут должны отрапортовать. Значит, едва ли не с завтрашнего дня в город потекут инвер… инвес… в общем, хрусты и капуста. И наша задача – сделать так, чтобы текли они в нужном направлении. Так что живи пока, Пига. Не вздыхал, так не вздыхал… А как у нас с высокими технологиями, Круг? В свете новых, как говорится, требований?

Савелий Круглов немедленно отозвался:

– Как и планировали. Химлю сунули, кому надо. А то ведь теперь чиновники от страха дрожат, теплых мест лишиться боятся. Все закупки на конкурсной основе. Тендер объявляют…

– Про химлю понял. А про этот… тендар… ты мозги мне не пудри – корзине своей будешь втюхивать!

– Ладно. Я по-простому тогда. Чтобы город и область наш металлолом купили, надо комиссии специальную икву предъявить. Ну и поехать на небо тайгой – у нас, мол, железяки самые крутые, а цены просто дармовые… Да, кроме нас, тоже ведь умные есть – комплектующие у китаезов скупают и компьютеры на коленках собирают. Почти бесплатно. Вот и пришлось мне председателя комиссии цыпануть. Теперь мы все конкурсы выигрывать будем. А госзаказ на компьютеризацию сельских школ области – ни много ни мало – на шесть с половиной лимонов деревянных.

– Неплохо. Так что же выходит? Это даже больше, чем от плана и ханки?

– Больше. Но и в направлении дури мы работать не бросаем. Во всех школах мелкие торговцы есть. Навар невелик пока с малявок, но курочка по зернышку клюет… Подрастут еще наши клиенты…

Кислый понимающе кивнул головой.

С удовольствием оглядел свою гвардию. Семь смотрящих по своим закоулкам области. Вместо сгинувшего Разина непосредственно под Томском промышлял теперь молодой отморозок Митяй со своей бандой. Без официального вожака был только Амжеевский район, но там заправлял единокровный братец Кислого – глава районной администрации Борис Тимофеевич Вертяков. От братков при нем теперь Зубило приставлен. Сека – из Стрежевого, из районов поближе – Пига с Васюгана да Сохатый из Кенги. Ну, и двое из областного центра – за Кругом официальные дела, бытовая техника и дурь, за Скрипачом – оружие, торговцы, шалманы, проститутки… Под ними урки помельче ходят, понятно. Но тем здесь не место.

Старенький интеллигентный Скрипач, старейший вор Томска, помнивший еще Колчака, дремал в гамаке. И такой вид у него был, будто он только что отыграл Паганини часа два без перерыва, притомился и прикорнул на минутку.

Некогда он совсем было отошел от криминальных дел, так сказать, на заслуженный отдых, но Саша решил, что старый конь борозды не испортит. И ни разу об этом не пожалел.

Заслуженный преступник России обладал тончайшей интуицией и необыкновенной для деклассированного элемента ответственностью. Каждый новый серьезный покупатель оружия показывался ему – и либо отвергался без объяснения причин, либо, как правило, становился постоянным клиентом. За пятнадцать лет бизнеса – ни одного прокола… За это время криминальный интеллигент прибрал к рукам и другие направления воровского бизнеса. Вел дела грамотно и тонко. И был в фаворе у Кислого.

Как только возникла пауза, он, будто бы и не спал, приоткрыл хитрые глаза и отрапортовал:

– Весь приход за месяц – по среднему. По биксам – перебор. А вот с бадюгой – хуже. По мелочи все. Последний крупный заказ – в начале осени прошлого года…

– Это перед тем, как академию на Чулыме в клочья разнесли?

– Именно. Но связи не прослеживается. Да и товар доставлялся клиенту вроде бы надежному. Разгружали, кстати, на пристани у частного дома, неподалеку от Могочина.

– На Оби или на Чулыме?

– Чулым…

– Та-а-ак, – помрачнел Кислый, – жаль, я раньше не знал. Это такая халупа бревенчатая – метров триста площадью? И частокол вокруг, как в Кремле? Американец хренов…

– Что за американец? – встрепенулся Митяй.

– До тебя тоже один такой интересовался…

– И что?

– За зиму и костей не осталось.

– Такой крутой дядя, бля, Сэм?

– Следи за метлой в приличной компании, Митяй! Не знаю, какой он крутой. Русский он, эмигрант, но не из наших, не блатной. Только знаю, что фанеры у него куры не клюют. Хариус ему Паша-Терем строил. Представляешь, во что обошелся?… То-то. Да и связи у него будьте-нате. Даже Борис Тимофеевич предостерегает трогать. Но, думаю, такого жирного карася упускать нам все-таки нельзя. Пощипать следует. Поначалу, думаю, договориться попробуем, а не согласится – тогда к ногтю козла! Бабки всяко отберем. Паяльник в жопу – и расколется как гнилой орех. Счета банковские, все его фити-мити… А потом кипер устроим. Бревна хорошо пылать будут – жарко…

– Так что, Кислый, я за него возьмусь? – потирал руки Митяй.

– Ты поперед батьки не лезь, сынок. Если очень хочешь – берись, конечно. Только мы поначалу вместе все обмозгуем. Нам у него нужен свой человек – вот и пораскинь гнилушками, как это организовать лучше…

Кислый хлопнул руками по коленям, огляделся и с улыбкой скомандовал:

– Ну а теперь, братва, налетай на шашлычок, пока горячий!…

* * *

Дом у Знахаря и вправду был знатный.

Он вовсе не походил на стеклянные хибары миллиардеров, модные нынче на Лазурном берегу. Это был наш – основательный русский сибирский дом.

Мощный двухэтажный терем, сложенный из бревен в полтора обхвата, распластался на плавно сбегавшем к реке склоне. Все в доме было натуральным. И только на кровлю пошла голландская металлочерепица, да огромный бетонный бункер, полностью скрытый в земле и игравший роль фундамента и служебного этажа, был обработан новейшей американской гидроизоляцией.

Электричеством жилище снабжалось от миниэлектростанции, работавшей на соляре. А резервуар для нее емкостью в пятнадцать тонн был вкопан в землю неподалеку от дома. Водоснабжение осуществлялось из артезианской скважины.

Вокруг дома, по периметру участка в пять гектаров, высился четырехметровый бревенчатый забор, сделанный из плотно пригнанного кругляка, заостренного сверху. В целом этот жилой комплекс сильно напоминал американские форты из фильмов про индейцев с участием Гойко Митича. Да он и был крепостью, способной долгое время существовать автономно, оказывая сопротивление превосходящим силам противника.

Особое сходство с неприступной крепостью фазенде придавало наличие внушительного арсенала. Если спуститься в подвал и сильно потянуть за брусок, прибитый сбоку к шкафу с инструментами, – шкаф плавно отъезжал в сторону. За ним открывалась стальная дверь с бельгийским цифровым замком. За дверью – бетонная камера метров в двадцать с мощным аккумулятором, обеспечивающим автономное освещение. В свете ярких ламп поблескивали автоматы, пистолеты, матово отливали цинки с боеприпасами.

Общую картинку дополнял «командный пункт» на втором этаже – кабинет Знахаря с компьютером, к которому подключена видеокамера внешнего обзора. Связь с внешним миром поддерживалась через канал спутниковой связи, антенна которой размещалась на крыше.

В общем, дом был полностью оборудован для независимой жизни. И этим вот уже более полугода вовсю пользовались трое обитавших здесь мужчин.

Пока не жаловались.

Чаепитие закончилось. Афанасий из сарая так и не появился. Тимур засобирался:

– Пошел я, Майкл. Может, выгорит чего. Договорился же с людьми. Нехорошо опаздывать…

– А я держу разве? Сам от чашки не в состоянии оторваться, водохлеб несчастный!

– Ну ладно, оторвался уже. Отчалил я. Не скучайте тут без меня…

– Ага. Ты там веди себя хорошо, к девчонкам не приставай, старушек через дорогу переводи… – пошутил Знахарь. – А если утонешь, домой не возвращайся…

Тимур трижды сплюнул и, перекинув через плечо небольшую сумку, вышел за калитку.

Взревел «Ништяк». Гул движков катера, разносящийся над рекой, стал постепенно удаляться и вскоре затих совсем. Наступила первозданная тишина, нарушал которую лишь писк первого комара над Знахаревым ухом.

Глава вторая

ПУЛЯ ДЛЯ ЖУРНАЛИСТА

В редакции газеты «Новый город», одной из десятка томских независимых изданий, все шло своим чередом.

За компьютерами сидели трое молодых ребят и две девушки. Они занимались обычными редакционными делами. Правили статьи, монтировали страницы, лазили по Интернету в поисках информации. Газетка была небольшая, и помещение в Гражданском переулке, которое занимала редакция, соответствовало этому. Две просторные комнаты да туалет – вот и все хоромы журналистов. Офис был отделан скромно, но со вкусом. Все, что можно было в нем увидеть, имело белый или бледно-серый цвет. Короче – все как положено.

На столе стоял торт, и коллектив готовился отметить выход в свет очередного номера газеты, в котором была опубликована сенсационная статья о грязной закулисной возне вокруг французского интерната для убогих детей и сирот.

В углу на чайном столике закипал модный электрический чайник с позолоченным термоэлементом, а из стоявшего на офисном шкафчике приемника доносилась какая-то примитивная музычка, которая, впрочем, могла бы занять достойное место в качестве гимна колонии пиявок.

Прозвучал дверной звонок.

Один из сидящих за компьютерами молодых людей встал с офисного кресла за сто восемьдесят долларов, потянулся и пошел открывать.

Когда он отпер замок, железная дверь, вдруг сильно ударила его в лицо, и он упал на спину, схватившись за сломанный острым краем двери нос.

В проеме показался очень несимпатичный молодой человек, чье лицо не носило следов других мыслей, кроме как о бабах и деньгах. Он был крепкого сложения, одет, несмотря на теплый день, в черную кожаную куртку, спортивные шаровары и квадратные ботинки. А самым неприятным было то, что он держал в руке помповое ружье.

За ним в редакцию вошли еще двое таких же типов в черных кожаных куртках.

Закрыв за собой дверь, последний из них достал из черного полиэтиленового мешка «АК-47» и передернул затвор. В руке у другого был пистолет.

Все, находившиеся в редакции, повернулись к входу и замерли. Визит был слишком неожиданным, и прошло слишком мало времени, чтобы кто-нибудь из них успел сориентироваться в происходящем. Они даже и испугаться-то не успели.

– Ну что, пидарасы, – провозгласил первый из вошедших, – газетки пишем?

Стоявший за ним второй сказал ему на ухо:

– Одного оставить. Помнишь, Буль?

– А как же! – ответил Буль и, не глядя, выстрелил из помпового ружья в голову лежавшему у его ног и все еще державшемуся за разбитое лицо корректору Витьке Барабанову.

Выстрел был произведен с близкого растояния, и разлетевшиеся во все стороны клочки Витькиного лица, смешанные с его набитым правилами русского языка мозгом, попали прямо на шикарные сверкающие штиблеты Буля.

– Вот блядь, – огорчился он. – Где тут сортир?

Все молчали.

– Я, блядь, спрашиваю, где тут сортир? – повторил он, передернул помповик и навел толстый ствол на Сонечку Балакиреву, с ужасом смотревшую на только что убитого Витьку.

Сонечка залязгала зубами и, не в силах произнести хоть что-нибудь, указала трясущимся пальцем на дверь в углу.

– Правильный ответ, – отреагировал бандит с пистолетом по кличке Чита и выстрелил в Сонечку.

Пуля из ТТ пробила Сонечкину левую грудь, затем ее сердце, принадлежавшее Витьке Барабанову, о чем тот даже не догадывался, и ее маленькая, но нежная душа отправилась догонять Витькину. Там они, наверное, и встретились.

Ленка Столбова, в журналистских кругах известная как Столбняк, не выдержала такого зрелища и оглушительно завизжала. Буль, направлявшийся в сортир, чтобы помыть там штиблеты, быстро обернулся и навскидку выстрелил в Ленку. Весь заряд картечи угодил ей в бедра и низ живота. Не переставая визжать, она схватилась обеими руками за пах и съехала со стула на пол. Чита, только что застреливший Сонечку, поднял пистолет и несколько раз выстрелил в Ленку. Две пули попали в лицо, еще две – в грудь и живот. Ленка Столбняк замолчала и тут же умерла.

– Вот сука! – прокомментировал Чита. – Орет, падла!

Двое студентов журфака, Стасик и Никита, подрабатывавшие в редакции «Нового города», сидели без движения и без слов. Смерть, ворвавшаяся в их жизнь без предупреждения, сковала их не хуже стальных цепей, совершенно лишив воли.

Из сортира послышался плеск воды и голос Буля, оттирающего штиблеты от крови и прочего:

– Слышь, блядь, Мюллер, наведи-ка тут, блядь, порядочек, пока я выйду!

Мюллер, стоявший до того в сторонке, передернул затвор «АК» и, держа его перед собой, выпустил длинную очередь. При этом он медленно поворачивал ствол и пули вылетали из ствола веером. Стасик и Никита одновременно свалились на пол лицом вниз и закрыли головы руками.

– О, бля! Знают, чо делать! – загоготал радостный Чита. – Слышь, Буль, посмотри, бля, как американцы прямо!

В это время от офисной мебели летели щепки, со столов сносило бумаги и разные мелочи, в общем, все было, как в боевике.

Магазин кончился и Мюллер сделал паузу, чтобы выдернуть его и, перевернув, вставить новый, примотанный к первому липкой лентой.

Из сортира вышел Буль в свежепомытых штиблетах. Окинув взором помещение редакции, он выразил удовлетворение:

– Ништяк, блядь! Слышь, Мюллер, а чо телевизоры оставил? Жалко, что ли?

– Щас, – ответил Мюллер, вставил новый магазин, передернул затвор и прошелся очередью по оргтехнике.

Мониторы стали взрываться, из принтера вылетело черное облако тонера, а дорогой чайник выплеснул из себя два литра крутого кипятка.

И тут произошло непредвиденное.

Стасику, который вместе с Никитой лежал у ног Читы, этот кипяток попал прямо на голую шею. Стасик сильно дернулся и невольно ударил Читу ногой по лодыжке. Тот потерял равновесие, переступил и встал прямо в лужу Витькиного мозга. Поскользнувшись, он взмахнул руками и стал падать. При этом траектория его головы совпала с траекторией пуль из «АК-47», которые Мюллер сеял вокруг себя, словно разумное, доброе и вечное.

Пять последних в магазине автоматных пуль продырявили тупую башку Читы, она выпустила из себя неаппетитное содержимое, и мертвый Чита упал прямо на труп Витьки.

Настала тишина, которую через несколько секунд нарушил возмущенный голос Буля:

– Ты чо, блядь? Ну, сука…

И он несколько раз выстрелил из помповика в лежащего Стасика.

Стасик дернулся и тоже умер.

На полу лицом вниз лежал пока еще живой Никита, и ему было очень страшно. Размышляя о смерти в свои двадцать лет, он представлял себе, что такое выдающееся событие в его жизни может произойти по-всякому, но уж никак не подобным образом. А главная несправедливость заключалась в том, что смерть пришла совершенно неожиданно и абсолютно не вовремя. Никита лежал и боялся того, что сейчас будет очень больно. Он только что видел, как разлетаются по офису мозги и брызги крови его друзей, видел, как в их молодых телах появляются страшные черно-кровавые дырки, и очень не хотел, чтобы то же самое сейчас произошло и с ним.

Патроны в оружии бандитов кончились, и это было кстати. Раздосадованные нелепой смертью братка, Буль и Мюллер были готовы убить Никиту, нарушив тем самым приказ начальника. А приказ этот касался того, что должен был остаться один живой, чтобы передать заинтересованным лицам нужные слова.

– Ну, блядь, пидар, тебе повезло, – наконец нарушил молчание Буль. – А ну, блядь, повернись на спину!

И он пнул Никиту ногой в ребра.

Никита застонал, скривился от боли, но послушно перекатился на спину и увидел над собой двух страшных русских гангстеров с оружием, стволы которого были направлены ему в лицо. Он еще не понимал, что остается жить.

– В общем, блядь, передашь привет редактору от Кислого и скажешь, чтобы он головой думал, прежде чем газеты свои печатать. Понял, блядь?

Никита быстро закивал.

– У, пидарасы, – злобно проурчал Буль и с силой наступил Никите на лицо. При этом он провернул ступню и жесткая подметка его квадратного ботинка разорвала Никите губу.

– Слышь, Буль, – подал голос Мюллер, – а с Читой чего?

– А ни хуя, блядь, вот чего, – ответил Буль и перекрестился. – Царство ему небесное, блядь, вот чего. Валим отсюда.

И они, спрятав оружие под черные куртки, отвалили.

Когда они ушли, Никита еще некоторое время полежал на спине, зажимая рукой разорванную кровоточащую губу, затем сел.

Посмотрев вокруг, он увидел разгромленный офис, окровавленные трупы еще совсем недавно дышавших теплом и жизнью друзей и ничего не почувствовал. Даже страх перегорел в нем. И то, что он остался жив, не дошло еще до глубин его застывшей от ужаса души.

Но когда Никита увидел сидящую в кресле мертвую и тем не менее красивую Сонечку Балакиреву, лица которой смерть как бы и не коснулась, он заплакал.

Через несколько минут на лестнице послышались шаги, затем дверь бодро распахнулась и ввалился Сашка Шумахер, прозванный так за манеру езды на старом раздолбанном «Москвиче».

Увидев то, что произошло, он сказал:

– Полный отстой!

* * *

Тимур заметил троих отморозков, еще причаливая.

Огромный Лехан и раньше в толпе не затерялся бы, а тут умудрился за зиму еще килограммов пятнадцать добрать. Нос сбит на сторону, уши оборваны, рост почти два метра, веса теперь центнера полтора. Двое остальных были хоть и помельче – но тоже красавцы писаные.

На стоянке черным лаком сиял джип «Мерседес– 320». Стекла были затемнены так, что ездили на нем, видимо, вслепую – по приборам.

Набросив конец на облупленный деревянный кнехт, Тимур прыгнул с борта на асфальт набережной и вознамерился было обогнуть весьма неприятных старых знакомцев, но тем, похоже, не терпелось знакомство возобновить.

– Постой, капитан, не торопись! Дело есть. Побазарить надо…

Прошлым летом вот так же эти трое подвалили к нему прямо на пристани якобы с делом.

Предложили Тимуру организовать в Томске водно-спортивный клуб под их крышей. Доходами, мол, делиться придется, конечно, не без этого, но ведь и дело хорошее – для людей и для города нужное. Да и организатору на жизнь немало оставаться будет…

Повелся тогда Тимур на халяву, взял у провокаторов десять штук баксов на начальные расходы, оставил только что приобретенный капитал дома и помчался по городу энтузиастов на подвиг собирать. Вернувшись, обнаружил взломанную дверь в квартиру и не обнаружил, естественно, ни единого пенса.

Дальше все пошло по известной схеме.

Деньги взял? Взял. Где они? Нету. Значит, должен. Поставили на счетчик. Вообще-то, будь шантажистов всего трое, Тимур знал бы, как с ними справиться, несмотря на их устрашающий вид. Но он знал также, кто за этими тупыми исполнителями стоял… А против преступной машины в одиночку не попрешь. И пришлось бы Тимуру продавать «Ништяк» и квартиру, чтобы откупиться, но именно тогда свела его судьба с Майклом.

Нанял «американец» Тимура на работу с таким окладом, что и в кошмарах не привиделся бы местным работягам. Да и браткам, пожалуй, не снился. В общем, «долг» Тимур вымогателям вернул. Те отстали, и Тимур уж надеялся, что навсегда…

– А о чем мне с вами базарить, братва? Я с вами краем…

– Ну это как сказать. Да и не с нами базар намечен. Хочет тебя… – Лехан сделал эффектную паузу, пошерудив в ноздре пальцем толщиной с добрую сардельку, – хочет видеть тебя человек, к которому на цырлах бегут, если он зовет. Короче, поехали лучше по-хорошему…

Тимур знал, что братки все равно не отстанут, и решил не корячиться. Жаль было только, что намеченная встреча срывалась. Не исключено было, впрочем, что можно будет узнать что-нибудь полезное.

– Ну поехали тогда, – и Тимур направился в сторону навороченного джипа.

– Стой! Не туда!

Лехан протянул было свою лапищу, чтобы дернуть Тимура за плечо, но отчего-то не решился. Впрочем, Тимур и так слышал хорошо.

Четверо гуськом ушли с пристани в тенистую улочку. За углом их ждало чудо техники прошлого века от компании «Дженерал моторс» – исполинский «Шевроле-субурбан», рядом с которым новейший «Мерседес» выглядел прыщавым подростком, выпрашивающим автограф у Шварценеггера.

Тимур, любивший мир моторов и следивший за новинками техники, знал, что эта махина лишь недавно утратила титул самого большого внедорожника мира, уступив его извечному сопернику – «Форду Экскурсии»…

– А «мерсюк» чей? – поинтересовался он.

Лехан самодовольно усмехнулся:

– Лоха одного местного, – и презрительно сплюнул. – Депутат. В кабак прикатил. Салага…

Взобрались в проржавевшую громадину. Заскрежетал стартер. Раз, другой, третий… «Шевроле» игнорировал попытки Лехана запустить двигатель. Тимур ухмылялся, а раздосадованный бычара Лехан с силой треснул кулаком по рулевому колесу и выдал классическую цитату:

– Будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого пылесоса!…

Автомобиль рыкнул и мерно заурчал мотором…

По Совпартшкольному переулку джип ушел на Ленина и помчался на юг. Вырулил по Нахимова на мост через Томь и вновь свернул на север по Новосибирской трассе. Но, не доезжая Тимирязевского, ушел направо по неприметному, но ровному проселку.

Километрах в семи от шоссе, в вековом бору, на высоком левом берегу Томи проселок упирался в окованные двустворчатые ворота, украшенные барельефами волков, медведей и прочих хищников. Столбы по обе стороны ворот были увенчаны драконьими головами, вертевшимися туда-сюда. Меж стальными клыками поблескивала оптика видеокамер, зорко оглядывавших окрестности.

Сам забор был обшит снаружи тесом, но Тимур не сомневался, что за деревом скрывается мощная железобетонная конструкция, а поверху – не исключено – и провода под напряжением. А как же иначе? Ведь в этом райском уголке расположилась штаб-малина главы томского преступного мира.

Тимуру не доводилось бывать ни в берлоге уральского авторитета дяди Паши, ни даже на военной дачке генерала Митрохина, где бывал Знахарь. Между тем здесь было все то же самое – бревенчатая хоромина в три этажа посреди огромной поляны, теннисный корт, летняя кухня величиной с приличный загородный ресторан, вдали хозяйственные постройки – гаражи, сараюшки, приземистый дом для прислуги и гостей рангом пониже, спортплощадка и тир для тренировки охраны. С другой стороны дома – открытый бассейн с подогреваемой водой, огромный цветник и плавный вымощенный спуск к Томи с оборудованным пляжем. На случай жаркой погоды…

Но вволю полюбоваться на всю эту санаторную красоту Тимуру не дали – подвезли прямо к парадному входу с высоким крыльцом и сразу же повели внутрь.

– Ну здравствуй, мил человек. – Кислый в последнее время все никак не мог выйти из роли доброго папаши.

– Здравствуй и ты, коли не шутишь, – ответил Тимур, сразу вспомнив «Место встречи изменить нельзя».

– Много я слышал о тебе, капитан. Что парень ты клевый, что живешь по совести, шапку ни перед кем не ломаешь, – продолжал пахан.

Тимур скривился, но промолчал.

– А в последнее время дошел слушок, что ты, драгоценный мой, империалисту с потрохами продался. Россию, мать твою, забыл. Пренебрегаешь…

– Ты бы не нотации мне читал, а сказал прямо, что нужно. Зачем звал-то?

– Вот я и говорю: смелый, независимый. Наглый даже. Первое – хорошо, второе – плохо. Будешь в том же тоне продолжать – придется поучить тебя уму-разуму. А звал я тебя как раз для того, чтобы поговорить. Но пока я говорю – ты молчи. Скажешь, когда спросят тебя.

– Не понял я что-то, – нахмурился Тимур. – Вроде бы я не на прием к тебе с просьбой приперся. Ты поговорить хотел – быки вон твои дюже меня звали, – значит, я тебе нужен, а не ты мне. А ты теперь мне рот затыкаешь? Я ведь надолго замолчать могу.

– Может, и навсегда, – холодно улыбнулся Кислый, – если и дальше бузить станешь. У нас народ простой – чуть что, запросто бестолковку тебе отремонтируем. А может, пожалеем и просто в акробаты тебя определим.

– Ты бы по-русски разговаривал, за Отечество радетель, – скорчил рожу Тимур.

Не принимавший пока участия в разговоре ушастый молодой тип, сутулый и с печатью порока на острой мордочке, вдруг вскипел:

– А ты не понимаешь? Ну так я переведу! Башню тебе расколем и жопу порвем, пидор гнойный!

– Не гони волну, Митяй! – урезонил Кислый.

Но Митяй продолжал брызгать слюной.

«Ишь ты, – прикинул Тимур, – прямо два следака – добрый и злой. Методы у воров и ментов – прямо один в один…»

Мышиная мордочка Митяя вкупе с оттопыренными ушами увела мысли Тимура по цепочке ассоциаций далеко от этой богатой малины. Он вдруг представил Митяя висящим вниз головой под сводами пещеры. Когтистыми лапами Митяй вцепился в каменистый потолок, а большие уши закрыл перепончатыми крыльями…

Приобретя «Ништяк», Тимур забирался далеко в верховья реки, и там, где Чулым вырывался из предгорий Восточного Саяна на обширную равнину, как-то заметил странную пещеру в высоком песчаном обрыве, подмытом полноводной рекой.

Впечатление было такое, что пещера вырыта руками человека. Возможно, еще при царе-батюшке здесь работали каторжане. Ведь от тех мест до Ачинского острога вверх по Чулыму было рукой подать. А в Ачинске испокон веку была промышленность. Не иначе как каторжане добывали в той пещере качественный белый песок – сплошной кварц.

Любопытства ради Тимур забрался в пещеру.

Тем более что пора было сделать привал, а под осенним дождем со снегом удовольствия жечь костерчик и готовить жратву было мало. Пещера оказалась сухой и достаточно теплой. Тимур, запалив огонь, и отогрелся и обсох.

А когда случайно посветил фонариком наверх, то увидел гроздья спящих ушанов.

И все они прикрывали кожаными крыльями свои огромные уши. Сначала Тимур ничего не понял, но потом до него дошло, что на обогрев такой обширной поверхности должно уходить немало лишних калорий и если не прикрывать уши, то оголодавший ушан проснется посреди зимы и метнется за порог на охоту.

А там – только снег, и вкусными комариками даже не пахнет. Несолоно хлебавши вернется мышь в пещеру и подвиснет досыпать, но не проснется больше.

Запасов не хватит. Замерзнет…

Хорошо бы вверх ногами этого Митяя подвесить – с неприкрытыми лопухами…

– Ну что, козел! – буром пер Митяй. – Колись! Только тюльку не гони – все равно ведь узнаем, что нужно, а тебе глаз на жопу натянем!

– О чем это он? – ни к кому не обращаясь, удивился Тимур.

Митяй явно перевозбудился.

Похоже, с психикой у него было не все в порядке. Распалясь, он совсем потерял над собой контроль. Глаза налились кровью. Рефлекторно сжались кулаки – прямо-таки дрожал весь. В таком состоянии он мог и напасть, и убить. Если бы смог, конечно.

Понимая, что зачем-то сильно нужен бандитам, Тимур пока не боялся. Но, желая побыстрее прекратить канитель и выяснить, что же они все-таки от него хотят, нарочно злил их.

– Слышь, парень, ты это… не переживай. Тебя же вот-вот кондратий хватит!

– Мы сейчас сами тебе обморок сделаем! – завопил Митяй.

Тимуру вдруг стало смешно, и он весело сказал:

– Ты меня что – напугать хочешь? Так скажи прямо – пугаю! Но только ничего из этого не получится, потому что относишься ты к обязанностям своим слишком эмоционально. Слишком уж меня ненавидишь. Я вообще-то тебя тоже ненавижу, только дольше. Ты еще пешком под стол ходил и кошек мучил, когда я такую мразь ненавидел… А пугать надо холодно и бесстрастно. Вот это – страшно!…

Тимур умолк и положил ногу на ногу.

– Ну что же, – после долгой паузы снова подал голос Кислый, – как скажешь. Мы можем тебе устроить все, что пожелаешь. А пока – по сути давай. Сейчас ты нам расскажешь все про американца твоего. Откуда он взялся, кто за ним стоит. Привычки, слабости, на чем его зацепить можно. Вплоть до распорядка дня…

– Может, мне еще чистосердечное признание вам оформить? – весьма невежливо перебил его Тимур.

– Оформи, мил человек, не стесняйся. Все оформишь, что мы попросим. А потом будешь еженедельно сведения о планах хозяина своего мне докладывать. Ну, не мне, а человечку моему, – Кислый кивнул на Лехана.

– И ключ от квартиры, где деньги… – решил сострить пленник. Шутка вышла неудачной.

– Ага. И ключ. Это мысль! – усмехнулся Кислый. – Настанет время – и ключ. Или сам нам ворота откроешь, когда нужно будет. И откроешь, потому что если не согласишься – тебе же хуже будет. Мы тебя тогда тихо и мирно убьем. Буднично, как ты сам просишь. А империалиста твоего все равно достанем. Уж очень он тут у многих бельмом на глазу.

– Так, – сказал Тимур абсолютно спокойным голосом. – Убьете, значит? Тут я, пожалуй, вам поверю. Вы же убийцы. Да только все равно не получится. Наследственность у меня дурная – не было у меня в роду предателей и не будет. Видно, так и умру. Но и вы все умрете. Не сегодня, так завтра. С тобой, бригадир, мы впервые беседуем, но в последний раз, надеюсь. Ты-то как раз очень скверной смертью умрешь. А уж твои прихвостни – и подавно. А ты, мышь серая – ты же пушечное мясо. Поперед пахана своего даже сдохнешь…

Бандюки слушали этот обличительный монолог с явным интересом и удовольствием. Потом Кислый мигнул Лехану, и тот удалился.

– Ну, что же. Гляжу я, смелый ты чувак. Не пугаешься ничего. Грозишься… Пеняй на себя, дружок, и только не говори потом, что я тебя не предупреждал…

Дверь в кабинет открылась, и на пороге возникло одноглазое чудовище, за которым громадного Лехана почти не было видно.

Голову этому циклопу при входе, пришлось нагнуть. По ширине он едва-едва протиснулся в дверь. Руки исполина, поросшие рыжей шерстью, заканчивались у коленей. На небритой его физиономии навечно застыло дебильное выражение, и ее украшала идущая наискось черная повязка, сразу напомнившая Тимуру Знахаря, а в единственном тусклом глазу не обнаруживалось ни единого проблеска мысли…

«Боже, – подумал Тимур, – где же они прятали этого урода? В подвале, что ли? Ведь не заметить такого в Томске невозможно».

И все же Тимур не встречал его никогда.

И даже не слышал о таком…

– Здравствуй, Клещ – широко улыбнулся Кислый, – здравствуй, сынок! У нас для тебя тут клиент созрел…

* * *

Жизнь абсолютно непредсказуема. Зачастую начинаешь дело, сулящее выгоду, и все идет хорошо, по плану, а потом, откуда ни возьмись, всплывает такой геморрой, что – мама не горюй. Но порой – к сожалению, значительно реже – судьба показывает не только свою уже надоевшую задницу, а веселое улыбающееся лицо. Правда, обычно это лицо улыбается несколько хитровато, но… Безнадежное, казалось бы, начинание вдруг оборачивается тарелочкой с голубой каемочкой…

И никогда ведь не догадаешься загодя.

Саня Щербаков вспомнил, как его финансовое счастье началось с прискорбнейшего кидалова, и усмехнулся.

Прошлой дождливой весной он бомбил на старой «копейке». В тот благословенный дождливый вечер он отвез из Томска в Петровск молодую парочку. Те всю дорогу миловались на заднем сиденье, а подъехав к нужному подъезду шестиэтажного дома, помчались наверх за деньгами, оставив в залог плотную пузатую сумку.

Спустя тридцать минут Щербаков тронулся в обратный путь, вышвырнув в сердцах из салона грошовый саквояж, набитый, как и следовало ожидать, старыми газетами.

Он не торопясь ехал по ночной трассе и размышлял о превратностях российской жизни, а также о жадности и подлости некоторых клиентов. Старая «копейка» уютно журчала двигателем, и дворники лениво сгоняли со стекла воду.

Вдруг его со свистом обошел черный толстый «мерседес», взметнув над дорогой тучу водяной пыли. Но далеко не ушел. На крутом повороте его повело, и, кувыркаясь и беспорядочно светя фарами в разные стороны, огромный автомобиль влетел прямо в лес. Шикарный и сияющий еще полминуты назад, после встречи с равнодушными деревьями он стал похож на смятую пачку из-под сигарет «Петр I».

Саня остановил «копейку» и скачками понесся к месту трагедии, собираясь помочь. Но пассажирам изуродованного «мерседеса» мог помочь разве что лишь похоронный гример. Их изуродованные тела были разбросаны между деревьями, а под ногами, согнувшись в приступе непреодолимой рвоты, Саня обнаружил заклеенный скотчем пакет с надорванным уголком. В надрыве виднелись денежные купюры самого успокаивающего для глаз зеленого цвета.

На шоссе все еще никого не было…

Когда Саня вернулся домой после фантастической поездки в Петровск, то первым делом тщательно задернул все свои немногочисленные шторы, маниакально обследовал квартиру на предмет, не прячется ли кто-нибудь под кроватью или в шкафу, и только тогда, усевшись на диван, вскрыл пачку.

Высыпав деньги на диван, он некоторое время смотрел на кучу долларовых купюр, вспоминая давние сны, в которых уйма денег как-то незаметно превращалась в неопознаваемый хлам, и честно ждал, что это произойдет и сейчас. Но все оставалось без изменений, электрический будильник на комоде тихо отщелкивал секунды и на кухне привычно капала вода.

Денежки, наверное, действительно любят счет.

Первое, что Саня стал делать с ними, это – считать. Считал он долго, досчитал до тысячи трехсот, перекурил и начал сначала. Когда получилось то же самое, он почесал в голове, подняв брови, и пересчитал их в третий раз. И опять результат был тем же.

Значит, на диване лежало сто тридцать тысяч долларов.

Вспомнив, что в холодильнике есть несколько бутылок пива, Саня сходил за одной из них, открыл ее и с размаху уселся на диван рядом с разбросанными деньгами. Глядя на них и держа бутылку в руке, он постепенно привыкал к мысли, что они теперь принадлежат ему.

Они у него есть.

Он их обладатель.

Перебрав в голове еще несколько таких же приятных формулировок, он отпил пива и почувствовал, что к нему из космической дали начинает медленно приближаться осознание того, что его жизнь круто изменилась. Причем – в лучшую сторону.

И тут же налетела измена.

В лучшую ли? Он вдруг представил, как в бандитском штабе (а то, что деньги были именно бандитскими, не вызывало ни малейшего сомнения) проводится совещание, посвященное пропаже денег. Татуированные мускулистые типы, испещренные шрамами, небрежно поигрывая ножами и пистолетами, косноязычно, но грозно обсуждают способы найти Саню и отнять деньги. А его самого – посадить на пику, завалить, пописать, грохнуть и вообще призвать к ответу.

Шутки – шутками, а ситуация была рискованной.

Мечты о приятной и благополучной жизни тут же испарились, как капля воды на раскаленной плите. И перед Саней, а был он парнем в общем-то неглупым, тут же нарисовалась схема, не вызывающая радости и уверенности в завтрашнем дне.

И тут в прихожей раздался звонок.

Такого ужаса Саня не испытывал ни разу в жизни. Даже тогда, когда однажды пьяный мент наставил на него пушку, передернув затвор два раза, чтобы Саня увидел выскочивший патрон и убедился в том, что с ним не шутят.

Руки затряслись немыслимым образом, комната покосилась и потемнела, и он подумал, что сейчас, наверное, просто умрет.

Звонок зазвенел еще раз и на лестнице послышались голоса. Свет в прихожей был погашен, и дверь в комнату – закрыта. Саня на цыпочках подошел к выключателю и, стараясь не щелкнуть им, мягко нажал. Свет погас. Слава богу, что двери в его доме не скрипели. Он терпеть не мог этого и следил за тем, чтобы петли были всегда смазаны.

Открыв дверь, он прокрался в прихожую и приложил ухо к входной двери. Сердце колотилось, как бешеное. В ушах шумело. Звонок прозвенел еще раз и опять раздались голоса.

И тут Саня испытал чувство, которое, наверное, испытывает человек, выныривающий с большой глубины и не знающий, хватит ли ему воздуха. Он вынырнул, и воздуха хватило.

Пьяный голос Вовки Ванина провозгласил:

– Да я тебе говорю, что его нет дома, а ты не веришь!

Ему ответил не менее пьяный Миха Маймин:

– А машина-то здесь стоит, значит – дома.

– Был бы дома, открыл бы, – возразил Вовка и икнул.

– Да дома он, позвони еще, – упорствовал Миха.

– А иди ты в жопу. Пошли отсюда, – резюмировал Вовка и, видимо, потащил Миху силой, – пошли, пошли, я тебе говорю.

Послышалось неровное частое шарканье, потом спотыкающиеся шаги и наконец удаляющиеся пьяные рассуждения Вовки:

– Ну и что, что машина здесь? Сидит сейчас у Немилова и водку пьянствует. Поехали к нему!

Когда все стихло, Саня обнаружил, что стоит, прижавшись щекой к входной двери, и плохо дышит.

Отлепившись от двери, он вдруг с ужасом увидел, что обмочился. Да, это было серьезно. А что было бы с ним, если бы это пришли за деньгами? Обгадился бы? И он представил себя с полными штанами под дулом пистолета «ТТ», наставленного ему прямо в лоб твердой рукой убийцы.

Ополоснувшись в ванной ниже пояса и переодевшись, Саня прошел в кухню, машинально зажег газ, поставил чайник и почувствовал, как привычные рутинные действия возвращают ему утраченное было присутствие духа. Собрав на столе чайные принадлежности, он уселся на качающийся стул и закурил в ожидании, когда закипит чайник.

Наверное, думал Саня, визит пьяных приятелей был предусмотрен Верховным распорядителем событий. И, если он должен был отрезвить Саню, заставив осознать всю серьезность ситуации, то это ему удалось в высшей степени. Теперь Саня был полностью мобилизован, если не считать еще не прошедшую слабость во всем теле и внутреннюю опустошенность, оставшуюся после адреналинового взрыва.

Чайник начал шуметь, и Саня, как всегда, насыпал в кружку заварку, положил две ложки сахара и приготовился залить это кипятком.

Зазвонил телефон.

– Ну уж нет, – с неожиданной даже для себя злостью произнес Саня вслух.

Пройдя в комнату, он подошел к розетке и, попав в промежуток между звонками, выдернул разъем. Телефон заткнулся.

На кухне наконец засвистел чайник.

Саня не спеша подошел к плите, дождался, когда свист станет истеричным, и выключил газ. Залив кипяток в кружку, он поболтал в ней ложкой, которая тут же стала горячей, и пошел в комнату собираться. Постепенно его действия стали обретать уверенность и неторопливость. Саня начал было собирать одежду, но потом, сообразив, что теперь может купить целый грузовик шмоток, бросил это глупое занятие.

Чай к этому времени уже заварился, и Саня, чтобы он остыл, отлил немного в пиалу. Пока чай остывал, он аккуратно сложил деньги в толстую пачку, отделил от нее пять сотенных купюр, убрал их во внутренний карман летней куртки и застегнул его на молнию. Остальные деньги он запихнул за подкладку спортивного брезентового баула и набил его чистыми рубашками и трусами.

Так. Это было сделано. Пошли дальше.

Пройдя в комнату, Саня выдвинул ящик письменного стола и достал из него старый бумажник, в котором хранил документы. Убедившись, что все бумаги, удостоверяющие, что он родился, жил и все еще жив, наличествуют, он положил бумажник в тот же карман куртки, где теперь лежали пятьсот долларов и снова тщательно застегнул его.

Оглядев себя в мутном старом зеркале, висевшем в прихожей, Саня убедился, что он одет, причесан и выглядит как вполне добропорядочный и лояльный гражданин.

Больше собирать было нечего, и он пошел в кухню.

Взяв со стола пиалу, он отпил из нее несколько глотков и снова отправился в комнату. Усевшись на диван, он окинул взором свое невзрачное жилище и вдруг понял, что вряд ли когда-нибудь вернется сюда.

Квартира… Да пропади она пропадом, эта квартира, подумал Саня. Если он выберется из этой истории живым, то купит себе любую. А если нет – зачем ему квартира? Машина останется гнить в этом вонючем дворе, и стоит кому-нибудь первому ее взломать, как не пройдет и двух недель – и мародеры оставят от нее голый корпус без окон и дверей.

Допив чай, он закрыл на шпингалеты все окна, перекрыл главные краны воды и газа, затем надел куртку, повесил на плечо драгоценную сумку, вырубил общий предохранитель в прихожей и долго стоял у входной двери, прислушиваясь к звукам на лестнице. Звуков не было и, глубоко вздохнув, как перед прыжком в воду, Саня открыл дверь и вышел на площадку.

Он запер все замки, как делал обычно, уезжая на дачу, сунул ключи в карман и стал, не торопясь, спускаться с третьего этажа.

Выйдя в темный двор, он с удовлетворением отметил, что дождь прекратился, и, остановившись, некоторое время прислушивался и всматривался в темноту. Ему мерещились киллеры, стоящие за темными стволами деревьев и ждущие, когда он выйдет на освещенное место. Выругавшись, Саня шагнул в сторону арки и, пройдя мимо своей, стоявшей у самой стены, машины, уверенно вышел на улицу.

Было около двух часов ночи.

Вот так к ногам Сани Щербакова свалились два с лишним десятка новых «Жигулей», упакованных в один небольшой пакет, в котором оказалось сто тридцать тысяч американских тугриков. А начинался ведь вечер с жестокого облома в пятьсот деревянных рублей.

Понимая, что у таких денег не может не оказаться хозяев, Саня всячески постарался сделать так, чтобы мышеловка судьбы не захлопнулась.

Первым делом он смотался в Новосибирск, где и поменял, чтобы не светиться в Томске, некоторое количество баксов на более уместные в провинциальной жизни рубли.

И укатил в Петербург.

Там он положил доллары в филиал зарубежного банка, справедливо не надеясь на отечественные финансовые структуры. Завел себе золотые пластиковые карточки «Виза» и «Мастер».

Часть денег вложил в антиквариат, часть в недвижимость – питерские квартиры в центре города за эти полгода уже удвоились в цене. Еще на что-то купил понравившиеся картины современных художников, в надежде на то, что доброе дело когда-нибудь окупится сторицей. На остальное жил.

И вот теперь замшелый «Ил» – ровесник его бывшей «копейки» – принес богатея с берегов Невы к берегам Томи. Стюардесса скучным голосом напомнила о необходимости пристегнуть ремни при посадке. А Саня чуть ли не ронял слюни, предвкушая, какие дела он закрутит теперь в Томске…

Да вот только не было рядом с ним человека, готового – нет, не деньгами – хотя бы добрым, ласковым словом поддержать его. Вернуть ему то, без чего жить становится невыносимо и незачем.

Веру. Надежду. Любовь.

Глава третья

В ОБЪЯТИЯХ МАНЬЯКА

Аэропорт города Томска почти ничем не отличался от десятков российских аэропортов средней руки.

С помпой объявленная местными властями реконструкция коснулась взлетно-посадочной полосы, и с прошлого года город стал принимать широкофюзеляжные «Ил-86».

Но сам аэровокзал оставался старым.

Он был построен сразу после войны и реконструировался последний раз в шестидесятые годы. Длинный и приземистый сарай в один высокий этаж со стеклянным фасадом и кирпичная двухэтажная административная пристройка. Никаких эскалаторов, гибких пассажирских переходов прямо в салон самолета и прочих новомодных новшеств. Все как в старые добрые времена – автопоезда с вагончиками, открытыми ветрам и дождям, залы отправления и прибытия, разгороженные металлической ширмой, длинная стойка регистрации. По всем углам – киоски с парфюмом, фармакеей, сумками, сухим пайком и прочими товарами в дорогу. Почта-телеграф. Несколько едален – ресторан, кафе, закусочная…

Саня вылетал из Питера рано, и завтракать в Северной Венеции не захотел, надеясь заморить червячка в самолете. Но то, что принесла ему помятая стюардесса, в глотку не полезло.

И теперь он стоял в самом центре аэровокзала и крутил головой, пытаясь сориентироваться.

Ему вдруг припомнилось, как еще в студенческие годы он вернулся в родной город после стажировки на Казанском заводе вычислительной техники. Казань ему тогда понравилась гармоничным сочетанием старины и современности. Модный у казанской молодежи пивной бар «Бегемот», где сводчатые стены были украшены сюрреалистической росписью, поразил воображение томича, и он проводил в нем всякий вечер.

Но вот что касалось обычного мяса…

Добираясь на завод, студенты каждое утро проезжали на грохочущем трамвае мимо пельменной. И каждое утро на двери ее висел огромный амбарный замок. А однажды его не оказалось. Оголодавшие студенты высыпали из трамвая и бросились наперегонки туда, откуда доносились знакомые, но изрядно подзабытые запахи.

Саня заказал двойную порцию дымящихся пельменей, выждал над ними полминуты, медитируя и предвкушая наслаждение, и потом целиком забросил в рот крупный горячий пельмень. И тут же взвыл от боли. В небо воткнулась острая рыбья кость.

На его трехэтажный мат откликнулась старушкауборщица, развозящая шваброй грязь по полу:

– Э-э-э, милай! Спасибо скажи, что рыбу завязли. Пяльмешков вот наляпили…

Тогда, приземлившись в Томске после вынужденной месячной голодовки, Щербакову хотелось расцеловать асфальт в аэропорту, а первое, что он сделал – завалился в здешний ресторан и проглотил три порции пельменей с медвежатиной.

Может, и теперь?

После Питера, конечно, пельменями Саню не удивишь, но все равно есть что-то надо…

И бизнесмен средней руки из Санкт-Петербурга Александр Васильевич Щербаков решительным шагом направился к дверям, над которыми полукругом светилась неоновая надпись «РЕСТОРАН». Прошел метра три, остановился и, стукнув себя ладонью по лбу, вернулся за оставленным прямо посреди зала «дипломатом». Ничего в нем особенного не было, конечно: туалетные принадлежности, смена белья…

Подхватив дипломат, Саня развернулся на пятке и снова устремился к вожделенной двери ресторана.

* * *

Вертяков-младший рвал и метал.

С таким трудом погашенный осенью скандал неожиданно стал разгораться с новой силой. От московской комиссии по поводу бойни в кедровнике он тогда отмазался. К слову сказать, черти оказались не так страшны, как их Вертяков себе представлял.

Во-первых, комиссия ехала из столицы в Амжеевку не три дня, а почти три месяца. За это время страсти в Ореховом утихли. Вырубку заповедного кедра прекратили, а за каждого убитого выплатили родственникам солидные деньги. Могли бы селяне, пользуясь случаем, и шантажик небольшой замутить, но кто его знает, как оно могло обернуться… Практичные сибирские крестьяне предпочли синицу журавлю и шум по поводу убиенных поднимать не стали.

А во-вторых, московские командированные, с грехом пополам доехав по глубокому снегу до деревни, убедились в том, что техники нет, что к деревьям приколочены таблички с надписью «заповедник», и даже разговаривать ни с кем не стали.

А что там разговаривать, если голова гудит после вчерашнего, в паху сладко зудит и чешется, как только вспомнишь пухленьких банщиц, а карманы оттопыриваются от щедрых взяток…

Так и уехали, написав потом, что надо: вырубки, мол, нет, заповедник восстановлен в прежних границах, а застреленные крестьяне умерли от того, что спьяну начали неосторожно стрелять друг в друга из гладкоствольного охотничьего оружия.

Все бы ничего, да вот только верные люди из Москвы доносят, что в самых верхах недовольны результатами работы той комиссии, чтоб ей провалиться.

И что больше всех старается заслать новую комиссию тот самый гребаный депутат, народный избранник Михайлов, которому деньги платят как раз за то, чтобы никаких комиссий не было.

А сам он при этом делает вид, что всеми силами сдерживает новую проверку, а для пущего сдерживания не мешало бы обеспечить мероприятие финансово.

С одной стороны, понятно, что вымогает. А с другой – попробуй не дать. И надежда все-таки есть, что, получив искомое, успокоится господин Михайлов и поумерит хотя бы на время свое служебное рвение.

Сволочь…

Посовещавшись с верным Львом Наумовичем, глава Амжеевской администрации решил выделить на непредвиденные расходы очередные сто тысяч долларов и отправил их с нарочным.

Но теперь, измученный жабой, дал волю эмоциям – орал нечленораздельное, брызгал слюной и даже запустил в стену какой-то подвернувшейся под руку фиговиной из канцелярского набора, стоявшего на столе.

На шум в дверь заглянула встревоженная Элла Арнольдовна, которая, кстати сказать, вытребовала за зиму еще одну прибавку к своему и без того солидному жалованью. Увидев, как разбирает ее начальника, она вошла, притворила дверь и повернула в замочной скважине ключ.

Потом, улыбаясь похотливой джокондовской улыбкой и покачивая бедрами, тихонько приблизилась к шефу. Вертяков, зная, что последует за таким вступлением, заткнулся и, расслабившись, откинулся на спинку огромного черного кожаного кресла.

Элла Арнольдовна изящно опустилась подле него на колени, не спеша расстегнула брюки главы района и начала выполнять самую главную свою работу.

* * *

Клещ приблизился вплотную, и Тимур, ощутив гнилостный помойный запах из его щербатой пасти, прикрыл глаза и задержал дыхание. Ему было противно и страшно. Попасть в рыжеволосые лапы к этому монстру Тимуру никак не хотелось…

Но Кислый предлагал предать Майкла, человека, который спас Тимура от происков Кислого же. Да и вне зависимости от этого «американец» был близок Тимуру по-человечески. Они прекрасно понимали друг друга, имели схожие жизненные установки, ценили ненавязчивый юмор, радовались беззлобным взаимным подначкам – и вообще жили душа в душу. Но даже если бы все было не так радужно – Тимур не предал бы.

Он просто не умел предавать.

В детстве родители отвозили маленького Тимура на все лето на Украину – к родителям отца.

Тогда еще был жив покалеченный дед, репрессированный в 38-м и проведший на Соловках четыре года. Отсутствие пальца и отбитые почки не послужили препятствием для отправки его в батальон смертников под Сталинград, но дед, вопреки всему, выжил, бил фашистов, был серьезно ранен и, следовательно, искупил кровью свою «вину».

Почти слепой, он ходил по хате с тростью и рассказывал внуку о тех днях, о войне, о смертях и радости победы, о самопожертвовании и трусости, о верности и предательстве…

Многое из его слов пор помнил Тимур.

А еще помнил Тимур, как тогда же, в детстве, его предал двоюродный брат. Не просто предал, а возвел на него напраслину и даже, наверное, пытался свалить на него собственную вину.

Из бабушкиного серванта однажды пропали деньги. Они открыто лежали между фарфоровыми слониками и старинными хрустальными бокалами – несколько десятирублевых купюр, целое состояние для пенсионерки – и вдруг исчезли. Бабка с дедом все перерыли, грешили на собственный склероз, спрашивали Тимура и Шурку – пацана, который был старше Тимура на полтора года и тоже приехал погостить на летние каникулы. Никто ничего не знал. А через два дня деньги объявились на прежнем месте – похитчик не решился их потратить.

После этого для Тимура начался сущий ад.

Бабка проходу не давала – я знаю, что деньги брал ты, и ты должен признаться. И показать, где их прятал. Тогда, мол, мы тебя простим и не накажем. А иначе ты не просто вор, а еще и лгун и трус.

Через три дня юный Тимур сломался и оговорил себя – лишь бы не слышать постоянных приставаний бабушки и не видеть кривляния свалившего на него свою подлость Шурки, шипевшего при каждом удобном случае: «Вор». Тимур показал место в шкафу под бельем, где якобы прятал деньги, взятые на мороженое. Бабка на радостях купила ему этого мороженого вагон и маленькую тележку.

Тимур к мороженому так и не притронулся.

Потом его предала первая любовь.

Потом еще много кто…

И всякий раз это было много больней самой страшной физической боли. И так уж вышло, что Тимур вырос, не приемля предательства. Он не был паинькой, напротив, был независимым и хулиганистым, мог избить обидчика, пришлось однажды даже убить… Но в одном он не мог переступить через себя.

И теперь Тимур был готов умереть.

Это ему было проще, чем предать…

– Ну, что теперь скажешь, дурашечка? – ласково пропел Кислый. – На твоем месте любой бы принял наше предложение.

– Хрен тебе в рот, чтобы голова не качалась, – брезгливо ответил Тимур. – Неужели же ты, мразь, думаешь, что я стану падалью за компанию? Что можно стать уродом только потому, что окружающие – уроды?…

Главарь с сожалением развел руками и кивнул Клещу. Тот без замаха засадил пудовым кулачищем Тимуру по уху. Бил не сильно, сдерживаясь, чтобы не проломить череп. Тимур рухнул. Клещ ударил его тупоносым башмаком еще пару раз – по ногам, в живот, по лицу. Голова Тимура моталась под ударами, будто шарик на веревочке под сильным ветром, из носа полилась кровь…

Кислый, оправдывая свое погоняло, состроил кислую рожу:

– К себе. К себе его забери, Клещ. Не порти мне аппетит.

Тимур пришел в себя от холода.

Он лежал на цементном полу в темном и сыром помещении. В дальнем углу горел камин. Из него торчали деревянные ручки каких-то грубых инструментов, докрасна раскалившихся в огне. В противоположной стороне комнаты над огромным столом, заставленным предметами, походившими на оборудование средневековой лаборатории, склонился Клещ, листая какую-то книгу. Он что-то весьма напевно мурлыкал себе под нос.

Уловив звериным чутьем, что пленник пришел в себя, палач обернулся, пристально глядя на Тимура единственным глазом. К удивлению Тимура, выражение в единственном глазу было осмысленным, хитрым и радостным. Заговорив, монстр во второй раз удивил Тимура – голос его был чистым, мягким и даже нежным – и никак не вязался с ужасающим обликом.

– Очухался, бедолага? Это хорошо. Мне хорошо, конечно же. А тебе – плохо…

Тимур попробовал ответить, но разбитые губы болели, а прикушенный и распухший язык еле помещался в соленом рту. Кроме того, ныли зубы. Или то, что от них еще оставалось. И вместо собственной членораздельной речи Тимур услыхал жалобное мычание.

– Это ничего, – пасть Клеща перекосилась в подобии улыбки, – привыкай. Может, я тебе совсем язык выдерну. У меня и щипчики специальные есть!

Он пошарил на столе – и приподнял, показывая Тимуру, огромные кусачки с губами специфической формы, позволяющими отхватить человеку язык под самый корень.

– Спецзаказ, – промолвил он с гордостью. – У меня вообще тут много чего есть. Некоторые вещицы я по старинным чертежам заказывал. А некоторые и своими собственными руками сделал.

Несмотря на сильную ноющую боль во всем теле, Тимур ощущал, что опасных повреждений у него никаких нет. В голове лихорадочно метались мысли, путаясь, наскакивая одна на другую, но все-таки они начинали двигаться в одном направлении – как спастись…

Клещ, держа в руке кусачки для вырывания языка, подошел к лежавшему Тимуру и снова пнул его ногой в спину, да так, что у того перехватило дыхание.

– Это тебе для профилактики…

Услышав это, Тимур не поверил своим ушам. Откуда этот монстр знал такие слова?

– А может быть, я тебя ослеплю, – добавил Клещ и, аккуратно положив на стол кусачки, взял какой-то другой, непонятный инструмент.

– Думаешь, ослепляли обязательно стилетом или шилом? Ха! Вот послушай, что говорят первоисточники.

Клещ взял со стола книгу и, дальнозорко отставив ее от своей кошмарной морды, начал читать:

– Ослепление. Применялось в основном к людям знатного рода, которых опасались, но не осмеливались погубить. Ослепляли струей кипятка или накаленным докрасна железом, который держали перед глазами до тех пор, пока они не сварятся. Понял? Знали толк люди… Я своего глаза именно так лишился. И я знаю, как он шкворчит, пригорая. Яичница…

– Жаль, что у тебя второй остался, – простонал Тимур.

– Смелый… – произнес Клещ, – но это даже лучше. Интереснее. Ладно, слушай дальше. Вырывание зубов. В Польше вырывали зубы у тех, кто в пост ел мясо, а также у жидов, чтобы овладеть их деньгами. Ну так что выберешь? Зубы тебе выдрать через один? Или уши отчекрыжить?…

– Хуй себе отчекрыжь! – сплюнул кровавую слюну Тимур.

Клещ, почти не нагибаясь, длинной рукой схватил Тимура за шиворот, рывком приподнял и притянул прямо к вонючей пасти так легко, будто бы не здоровый парень попал в его лапы, а тряпичная кукла. Из перекошенного рта прямо в лицо Тимуру бил запах помойки.

– Оскопление – одно из любимых мной наказаний. И ты, кажется, хочешь его испробовать на себе!

Он двинул коленом Тимуру в пах и разжал руку.

Тимур кулем осел на землю. Внизу живота у него разорвалась граната и разметала, размазала Тимура по стенам подвала. Запахло сортиром, и, уже теряя сознание от невыносимой боли, Тимур сообразил, что он непроизвольно обгадился, когда мышцы живота содрогнулись в болезненном спазме…

Клещ удовлетворенно принюхался и сладко потянулся, почти доставая ручищами до низких потолочных сводов своей резиденции. Потом снова раскрыл старинную пыточную книгу и начал сладострастно читать вслух, но ему был нужен слушатель, а Тимур находился в блаженной отключке.

Клещ недовольно нахмурился, положил фолиант на стол и, подойдя к торчавшей в углу раковине умывальника, набрал воды в большую колбу. Вернувшись, он начал поливать Тимура водой, и делал это до тех пор, пока тот не застонал и не закопошился на холодном полу.

Теперь в его пульсировавшее сознание прорывались обрывки фраз:

– … четвертование… за конечности привязывали к лошадям… не смогли разорвать несчастного… палач делал разрезы на каждом сочленении, чтобы ускорить казнь… колесование… клали с раздвинутыми ногами и вытянутыми руками на два бруска дерева… с помощью железного шеста переламывали руки, предплечья, бедра, ноги и грудь… прикрепляли к небольшому каретному колесу, поддерживаемому столбом… переломленные руки и ноги привязывали за спиной, а лицо казненного обращали к небу…

Тимур шевельнулся – и острый приступ пронзившей все внутренности боли вызвал новый стон и слабое ругательство, слетевшие с его языка.

Клещ довольно ухмыльнулся и зачитал:

– Все, кто произносил позорные ругательства, подлежали наказанию… Удушение. Производилось с помощью свинцового колпака. Иоанн Безземельный подверг такой казни одного архидиакона, оскорбившего его некоторыми необдуманными словами… Удушить тебя, гаденыша, что ли? Или все же язык вырвать?

Раздался скрип тяжелой двери, и в подвал собственной персоной пожаловал Кислый.

– Ну, что у нас?

Кислый принюхался и посмотрел на окровавленного Тимура с брезгливостью и любопытством.

– Жив еще? Все упорствуешь?

Он повернулся к Клещу и, озабоченно понизив голос, сказал:

– Ты, сынок, его уж не калечь совсем. Он нам живой-здоровый нужен. Но сделай ему побольнее, а то гляди, какой букой смотрит. Пусть станет паинькой.

Клещ стоял молча, уронив руки, повисшие почти до колен. Взгляд его снова стал бессмысленным. Он лишь молча кивал в ответ на речи своего шефа и шмыгал носом.

– Ну ладно, ты не переживай! Я ведь знаю, что ты все делаешь правильно… У тебя и не такие раскалывались. Может, этому партизану иголочки под ногти?

Клещ засопел, выражая тем категорическое несогласие. У него была другая система.

– Ладно, ладно, – Кислый успокаивающе похлопал его по плечу. Не буду лезть к профессионалу с советами. Сам не люблю, когда кто-нибудь под руку вякает. Но – обязательно оставить живым. И послушным. А как – это уже твоя забота. Я полностью тебе доверяю. Попозже загляну еще. А ты трудись. Успехов тебе.

Он еще раз – с насмешкой – взглянул на Тимура, повернулся и вышел. Дверь снова жалобно заскрипела. И этот скрип означал для Тимура начало новой череды мучений.

Клещ подтащил Тимура к стулу, напоминавшему зубоврачебное кресло. Над спинкой высился штатив с металлическим обручем, в котором Клещ закрепил голову пленника. Руки Тимуру он связал позади штатива, ноги петлями из сыромятной кожи подтянул к ножкам стула. Потом встал сзади и с металлическим лязгом и визгом стал крутить какой-то винт.

Тимур почувствовал, как его затылка коснулся холодный металл.

– Испанские идальго тоже не дураки были людишек помучить, – услышал он за спиной реплику Клеща, который снова стал говорить членораздельно. – Сейчас ты на себе испытаешь действие «гарроты». А это старинное приспособление, как известно из источников…

Больше Тимур уже не слышал ничего, потому что железная боль, прикоснувшись к его затылку, стала медленно и неумолимо входить в голову, заполняя собой весь мир…

* * *

Саня доедал вторую порцию пельменей из медвежатины, когда в ресторанный зал вошел бугай, приметно одетый в яркую красную ветровку и ядовитозеленые тренировочные штаны. Он не стал садиться за столик и дожидаться официанта. Размахивая таким же, как у Сани, кейсом, он подошел к буфетной стойке в дальнем углу зала и, водя пальцем по стеклу, стал выбирать себе холодную закуску.

Поперек спины на его ветровке было любовно выведено огромными буквами: «Fuck you!».

Буфетчица равнодушно подвинула к носу бугая меню, но спортсмен, зажав кейс между ногами, похозяйски облокотился обеими руками на витрину и, наклонившись вперед – к самому лицу девушки, отчетливо и громко произнес:

– Вот эту… рыбину горячего копчения. И пиво.

– Вам какое?

– Любое. Чтобы хорошее.

– «Гиннесс» устроит? Дорогое только…

– Плевать.

– Это все?

– До этого – сто «Флагмана», после – чай с сахаром и пирожок с капустой.

Сделав такой неординарный, но четкий заказ, браток уселся через столик от Щербакова и уставился в том направлении, откуда должна была появиться хавка.

Большая морда, разбитые мясистые уши, ровненькие фарфоровые зубы…

И Саня его узнал.

Это был один из тех бандюков, которые некоторое время назад в этом же кабаке обсуждали подробности пропажи их бандитских денег. Тех самых ста тридцати тысяч долларов, которые были в пакете, валявшемся на окровавленной земле среди человечьих ошметков.

А пакетик этот подобрал как раз он, Саня Щербаков, и теперь он снова, как и в тот раз, почувствовал себя, как кошка, которая оказалась рядом с хозяином сожранного ею сала.

За соседним столиком сидели тогда двое – этот парень и его не менее живописный сосед. И Саня случайно подслушал их разговор:

– … Вертяков этот непростой оказался. У него, оказывается, все банкноты на ксероксе скопированы были. И теперь имеется список их номеров.

– И что?

– А то, что все пункты обмена валюты в Томске у нас схвачены. И если кто с этими денежками в любой из обменников сунется – его и зачалят. Потом еще Вертяков Зубиле сказал, что нужно отследить крупные покупки. Да только я думаю, что это без мазы.

– Почему?

– А потому, что если авто поштопали конкретные люди, то денежки давно уж в надежном месте. И искать бесполезняк. Разве что они совсем без крыши…

Тогда, встретившись глазами с этим вот гражданином, Саня поспешно ретировался. Да и теперь он сразу же отвел взгляд, хотя никакой опасности для Щербакова бандит не представлял.

Да только – береженого Бог бережет.

Тем более что спустя три минуты в зал вошли еще два типа, и на лбу у каждого из них было написано, что живут они отнюдь не на зарплату. Правда, сели они поодаль.

Но кто знает…

Тем временем любитель запивать пиво чаем ободрал до хребта огромную копченую рыбину и сидел расслабленно, отрыгивая «Гиннессом», – ждал пирожков с капустой.

Саня решил, что пора на всякий случай отваливать.

Но только он поднял было руку – подозвать официантку для расчета, как у него свело живот. То ли медвежатина в пельменях несвежая попалась, то ли все-таки давний страх перед разоблачением дал о себе знать.

Оставив на столе пятисотку, чтобы не подумали, будто он убегает, не расплатившись, петербургский бизнесмен стремглав бросился в сортир.

Минут через пятнадцать он вышел из заведения, обозначенного на схеме аэровокзала буквами WC, облегченным и просветленным.

Даже память вернулась. Он вспомнил, что свой кейс с причиндалами командировочного он забыл – в который уже раз – рядом с ресторанным столиком. И пришлось Сане снова, но уже нехотя, войти в стеклянную дверь под полукруглой неоновой надписью.

То, что Саня увидел в кабаке, сильно его удивило.

Бандит валялся на полу посреди зала и хрипел, держась руками за горло. Узнать его можно было теперь только по штанам да куртке, поскольку морду ему разнесло до ширины плеч. И на этом раздутом мясе утонувший в щеках нос уже только угадывался, а место, где когда-то были глаза, отмечали узенькие щелочки.

Над потерпевшим хлопотал персонал ресторана. Кто-то орал, чтобы вызвали «скорую». Один из бандюков за дальним столиком матерился в мобилу. кто-то уже помчался в аэропортовский медпункт за подмогой.

Однако суета, которая поднялась вокруг распухшего страдальца, была Сане только на руку, потому что теперь он мог спокойненько забрать дипломат и свалить от греха подальше.

Его столик был уже убран, а пятисотка испарилась.

Дипломат лежал на боку между столиками. Подхватив его, петербургский бизнесмен резво покинул ресторан и направился к стоянке такси.

Глава четвертая

ХОЧЕШЬ МИРА – ГОТОВЬСЯ К ВОЙНЕ

Всю ночь лил дождь. Среди черных, рваных, беспокойных облаков мелькали вспышки, будто небесный Афанасий палил из своей берданы по летучим белкам. И чуть погодя доносился раскатистый гул выстрелов. Мерный стук дождевых капель по жестяному подоконнику навевал глубокий, несущий отдохновение сон. Даже воздух в спальне стал заметно влажнее и свежее – дышалось легче.

А разбудил меня утром солнечный зайчик, прошмыгнувший в щелку между плотными занавесками и тычущийся мне в глаз своим ярким и теплым носом. Я лежал, зажмурившись, потому что знал – стоит мне только разомкнуть веки, как пронырливый солнечный зверек проберется внутрь моей черепной коробки, устроит там веселый тарарам, и я уже не смогу больше нежиться в постели.

Но и не открывая своего единственного глаза, я понял, что спать мне уже не придется.

И я принялся размышлять…

Не зря, наверное, наши предки обожествляли природу.

Я, циник до мозга костей, повидавший на своем веку столько, что хватило бы с лихвой на десяток нормальных человеческих жизней, не мог не признать, что природные метаморфозы непостижимым, мистическим образом воздействовали на меня.

Вот, например, вчера к ночи началась гроза, и в голову полезли тревожные мысли. Заснуть не удавалось, и я размышлял о смысле жизни – так ли живу, зачем живу. А теперь вот проснулся – выспавшийся, отдохнувший, – и светит солнце, и птицы поют. И радостно. И хочется просто, не заморачиваясь ничем, вдыхать этот свежий утренний воздух и жить…

Я ощущал свое единство с природой. Мы с ней понимали друг друга.

Но вот мои взаимоотношения с Богом…

Возможно, это издержки моей первой профессии. Мне неоднократно доводилось вытаскивать людей с того света. А потом судьба обернулась так, что по моей милости множество людей отправилось на тот свет. И за все это время ни разу никак не проявилось высшее одобрение или высшее осуждение.

Возможно, что и твердь земную, и звезды, и всех тварей сущих кто-то создал. Не может что-либо возникнуть из ничего, само по себе, как не появляются, к примеру, из ниоткуда глиняные горшки.

Горшечник за жизнь свою лепит тысячи таких горшков. Иногда ему удаются шедевры, иногда выходит халтура. Но ему абсолютно безразлична дальнейшая судьба своих творений. И как бы горшок ни страдал, обгорая в печи или разлетаясь на мелкие черепки, выпав из рук растяпы, как бы ни завидовал тому счастливчику, который попал в музей или просто на полку в серванте, никогда его мольбу не услышит горшечник – и не изменит его судьбы.

Некогда ему, очередные изделия клепает…

А сказки про Доброго Папу, который простит всех – это сказки и есть. Никто не станет нас прощать, равно как и осуждать, кроме нас самих. Нравственность и мораль, муки совести, добро и зло – это все человеческие понятия. Не божественные. И я не верю тем, кто говорит о царствии небесном и прощении божьем. Проповеди во всех церквях мира – для умственно отсталых.

«Царство мое не от мира сего» – каково!

Эти слова того, кого полпланеты почитает за главного господина, ничему не научили его приверженцев. Чтобы приблизиться к горшечнику, надо перестать быть горшком.

Перестать быть человеком.

А я – человек, и я люблю этот мир.

В нем нет совершенства для отдельно взятого горшка, но он сам по себе совершенен.

В нем есть ночные грозы и утренняя свежесть. Есть теплое яркое солнце, есть уютный дом, есть друзья. И, несмотря на то что враги тоже никуда не делись, надо жить. Любить друзей и ненавидеть врагов. Осуждать самого себя, но и прощать самого себя. И быть самим собой.

А для этого как минимум надо встать наконец с постели и умыться…

Во дворе у стола уже копошился Афанасий. В самоваре потрескивали шишки. Дым валил вовсю.

– Закипает, однако, – заметив меня, сказал бурят, – пить уже мал-мал пора.

– Доброе утро, Чингачгук! – ответил я. – Ты бы хоть иногда нормальным языком разговаривал, а то все как чукча из анекдота.

– Однако лингвистику не учил, – хитро сморщился Афанасий.

– Шут гороховый, – усмехнулся я. – Раз такой тупой, тогда полей мне. Хочу умыться по-человечески.

Я вышел на середину залитого апрельским солнцем двора и с наслаждением почесал пятерней могучую грудь.

Потянулся до хруста в костях, пару раз взмахнул руками. Подтянул трусы повыше и подумал, что пора завязывать с пивом в таком количестве. Не хватало еще, чтобы брюхо отросло…

Афанасий тем временем притащил два ведра ледяной артезианской воды. Вроде бы сомнительное удовольствие, когда снег вокруг не везде еще растаял… Но апрельское солнце жарило так, будто перепутало весеннюю Сибирь с серединой лета в Крыму.

И я решился – была не была!

Я нагнулся и отчаянно выкрикнул:

– Лей!!!

Таежный садист Афанасий с готовностью вылил на меня ведро, как мне показалось, жидкого азота. Морозный водопад обрушился на спину, холод хлынул по ребрам, потек по ногам и забрался в трусы.

Второе ведро я, распрямившись, сам вылил себе на голову. Встряхнулся, будто собака. Жаль, что у людей нет мохнатого хвоста – я бы отряхивался тогда значительно эффектнее…

После этого я, вытаращив глаза, упругой походкой вернулся в дом, вошел в оборудованную по европейскому стандарту ванную комнату и почистил зубы.

Затем не спеша побрился, наблюдая в зеркале собственную довольную физиономию, растерся махровым полотенцем и наконец был вполне готов с наслаждением выпить пару кружек душистого чаю.

Мы сидели за столом и степенно пили чай.

Афанасий по натуре молчун, а Тимура, постоянно заводившего со мной товарищескую грызню, до сих пор не было, так что мы молчали.

Тимур, правда, предупреждал, что к ужину не вернется, но о завтраке он как-то не обмолвился. Мужчина он, конечно, взрослый и самостоятельный, однако червячок беспокойства уже шевелился во мне.

– А что, Афанасий, не было ли тебе шаманского видения какого, как там Тимур?

– Не было, однако.

– Где ж это он пропадает, чтоб ему? Не налетел ли на льдину с разгону – с него станется. Упаси бог, и вправду утонул…

– Вернется, однако.

После этого содержательного диалога снова настала тишина. Вдруг Афанасий чуть склонил голову к правому плечу, прислушался и поднял палец.

По реке приближался катерок. Тарахтение его движка невозможно было спутать с мерным гулом двух «Меркуриев» нашего «Ништяка». Значит, это был не Тимур. Но моторка явно приближалась – похоже, к нам пожаловали гости.

Афанасий долил воды в самовар и подбросил в его топку шишек. Потом заглянул в свой сарай и вернулся оттуда с «Моссбергом», который привычно держал на сгибе левой руки. Я отодвинул опустевшую чашку, и мы с улыбками приветливых хозяев отправились к пристани…

* * *

Тимура, лежавшего на дне моторной лодки, Знахарь с Афанасием внесли во двор на руках. Он был в сознании, но выглядел так, будто попал под заходивший на посадку самолет.

Лодочник, мужичонка с серым испитым лицом и беспокойно бегающими глазками, поспешно ретировался. Пять зеленых сотен, которые отсчитал ему Знахарь, он молча сунул за пазуху, потом завистливо взглянул на знахаревские хоромы, нажал кнопку стартера, встал к штурвалу и был таков.

Когда Тимура осторожно уложили в сарае на подстилку, Афанасий, шустро перебирая кривыми бурятскими ножками, начал носиться по дому. Поначалу казалось, что он бестолково суетится, но не успел Знахарь толком сообразить, что же делать, чем Тимуру помочь, а у шамана все было на мази.

Горячий двухведерный самовар уже стоял в сарае. В шайку была налита вскипевшая вода, и бурятский колдун сыпал в нее какие-то травки.

– Помоги мне, Майкл, однако. Раздевать Тимура надо.

Они стянули с Тимура изодранную – в крови и испражнениях – одежду. Все его тело было в гематомах и ссадинах. На самых чувствительных местах краснели совсем свежие ожоги. Но на первый взгляд повреждений, опасных для жизни, не наблюдалось. Тимур, стиснув зубы, смотрел на своих друзей и глухо стонал. В чуть раскосых, по-восточному, глазах его не было в этот момент ничего, кроме усталости и муки. Когда его неловко шевельнули, он попросту отключился.

Афанасий покачал головой.

– Однако лечить надо крепко. Уходи, Майкл.

Зная его манеру лечения, Знахарь молча вышел из мрачного жилища на солнечный двор и направился в дом. Там он достал из холодильника пару бутылок «Грольша» и, выйдя во двор, уселся за стол, где они с Афанасием только что пили чай.

– С утра выпил – весь день свободен, – сказал Знахарь равнодушному голубому небу и открыл бутылку пива.

Из сарая доносилось буханье шаманского бубна и завывания. Но Знахарь уже ничему не удивлялся. Несколько раз доносились вскрики Тимура, потом – успокаивающее бормотание Афанасия. Бурятская народная медицина, как видно, не признавала болеутоляющих средств.

Прошлой осенью, когда Афанасий аналогичным образом лечил Семена, Тимур заметил:

– У настоящего мужчины боль вызывает только улыбку.

– Ты себя имеешь в виду? – ядовито поинтересовался тогда Знахарь.

– Нет, – грустно вздохнул Тимур, – я слабый городской отросток… Куда мне!

* * *

Ужинали они уже втроем. Выпив настоя бурятских травок, Тимур четыре часа проспал, словно мертвый, но проснулся весьма бодрым. Знахарь был приятно удивлен и очень доволен, что ему не пришлось вспоминать навыки реаниматора. Афанасий уверял, что синяки пройдут за неделю – и следов не останется.

Тимур сидел на стуле, поставленном спинкой вперед, будто Щорс на лихом коне и под красным знаменем. Голова обвязана, кровь на рукаве…

На рукаве крови не было, но за спинку стула осторожно держались его распухшие посиневшие пальцы. А вокруг головы и впрямь был намотан бинт. Косичку ему Афанасий безжалостно отстриг и, выбрив череп, приложил к затылочной части листья каких-то лопухов с вонючей мазью.

– Дырка в голове, однако, – пояснил он и добавил, заметив беспокойство в глазах Знахаря, – не насквозь.

За чаем Тимур рассказал про вынужденный визит к Кислому и про его предложение.

Знахарь удивлялся сам себе, но ему с трудом удалось сдержать слезы, когда он понял, что Тимур терпел муки из-за своего отказа предать его. Он ведь мог бы схитрить, сказать, что согласен, а потом рассказать все, и они бы вместе придумали, как Кислому глаз на жопу натянуть. Но Тимур не смог предать друга даже понарошку.

Потом он рассказывал жуткие вещи про громадного олигофрена со странной способностью становиться интеллектуалом в пыточном ремесле. Про уникальные пыточные станки, про то, что действие некоторых из них Тимуру довелось испытать на себе.

Клещ, как и обещал Кислому, старался причинить Тимуру максимальную боль, по возможности не калеча. Мучил его всю ночь. Несколько раз заходил Кислый, спрашивал – ну что, не надумал еще?…

Тимур был утомлен и измучен невыносимой болью, но все же, когда приходил в сознание, хитрил, притворяясь совсем сломанным и неподвижным. И под утро его хитрость принесла желанные плоды. Клещ перестал между пытками связывать Тимуру руки и ноги, ограничившись единственной веревкой, которой левая щиколотка пленника была привязана к кольцу, вкрученному в стену. А под утро он раслабился вконец – вспотев от трудов праведных, утер лоб рукавом и легонько пнул бессильно раскинувшегося на бетоне Тимура:

– Ну что, чудак? Полежи тут пока, отдохни. Дальше еще веселее будет. А я за пивком схожу. Тебе принести?…

Не дождавшись ответа, циклоп хрипло хихикнул и вышел из подвала, плотно затворив за собой дверь.

С той стороны лязгнул засов.

Тимуру удалось подняться. Болело все – не было ни единой клеточки в организме, которая не отзывалась бы мукой на каждое движение. Было липко, грязно, противно. Но тело по-прежнему слушалось владельца беспрекословно, о чем обманутый неподвижностью жертвы Клещ не знал.

Времени возиться с веревкой не было, а длины ее не хватало, чтобы Тимур мог добраться до стола и чем-нибудь вооружиться. Единственное, что было в зоне доступности – «Нюрнбергская дева». Но расставаться с жизнью самостоятельно Тимур пока не собирался.

Зато он смог дотянуться до одного из стилизованных под подсвечники торшеров, расставленных вдоль сводчатых стен пыточной камеры. Электрический провод одного из них был весьма длинным. Выдернув его из розетки, Тимур оторвал провод от торшера и зубами зачистил его концы. Потом снова вставил вилку на место и отошел как можно дальше от погасшего светильника, надеясь, что Клещ не обратит на него внимания. И аккуратно лег на пол, прикрывая провода и стараясь не замкнуть их своим телом.

Едва он успел проделать это, как раздался металлический лязг засова и скрипучая дверь распахнулась.

Клещ ввалился в темницу, допивая на ходу банку пива. Смяв жестянку могучей лапой, он отшвырнул ее в темный угол.

– Кайф! – пробурчал он довольно.

Во второй его лапе помещались еще две жестянки. Он вскрыл обе, запрокинув голову, отпил из одной. Присел перед лежащим Тимуром на корточки и ощерился.

– Завидно? А я и тебя угощу. Я ведь не садист какой, я добрый малый. Держи! – и он протянул Тимуру вскрытую банку.

– Ты лучше глаз держи! – отозвался Тимур.

– Зачем это? – удивился монстр.

– А чтобы не выпал!

И Тимур со всего размаху засадил оголенные провода в волосатые ноздри монстра. Запахло паленым. Из ушей Клеща повалил дым, а единственный глаз вспух и зашкворчал яичницей на сковороде, разделяя участь первого. Глыба мяса, костей и шерсти рухнула рядом, едва не придавив Тимура.

Клещ спекся.

Шел четвертый час ночи. Как выбрался Тимур из логова Кислого, как ухитрился пройти за три часа десять километров до пристани в таком состоянии, он не помнил. Однако на рассвете он уже был на набережной Энгельса, у пристани.

«Ништяк», как оказалось, разделил участь хозяина. Панель приборов была разбита вдребезги, на кожухах моторов красовались гигантские вмятины, лопасти винтов были загнуты, вся электропроводка выдернута с корнем. Да и сам корпус пробит – катер наполовину погрузился в воду.

Повезло еще, что на пристани копошился в лодке тот самый мужичок, который доставил Тимура домой. Взглянув на окровавленного шатающегося человека, он уже наладился было сделать ноги, но Тимур сообразил пообещать ему денег за помощь.

Жажда наживы пересилила страх – и Тимур получил в свое распоряжение речное такси. Почти четыре часа преодолевала моторная лоханка то расстояние, которое «Ништяк» пролетал за час. По дороге Тимур несколько раз терял сознание. И всякий раз, приходя в себя, искренне удивлялся, почему лодочник до сих пор не выбросил его за борт…

Знахарь слушал Тимура с каменным лицом.

А ведь еще сегодня утром он радовался весеннему солнцу, размышлял о гармонии мира.

А теперь – на, получи свою гармонию.

Дослушав до конца, он кашлянул, потом с силой хлопнул ладонью по толстенному деревянному столу так, что подпрыгнули чашки, и сказал:

– Так. Слушай боевой приказ. Объявляю нашу крепость на осадном положении. Ты как себя чувствуешь, Тимур? Будешь в форме к послезавтрашнему дню?…

– Я в форме, мой адмирал! – отрапортовал капитан затопленного у томской пристани линкора. – Распухшая рожа в бою не помеха. Лишь бы глаза совсем не заплыли.

– Не бойся, однако, – неожиданно встрял Афанасий, предвкушая скорую месть бандитам, – не заплывут.

– Тогда так, – сказал Знахарь. – С воинской частью этой мы разберемся чуть позже. Пусть поживут еще недельку. А мы за это время должны всех этих уродов загасить. И Кислого, и Вертякова, и кого там еще… Мрази на земле не место. А уж в нашем тылу во время боевых действий – и подавно!…

Решение было принято.

Знахарь войны не хотел. Он, ступив на сибирскую землю, всячески старался избегать любых конфликтов. Но сама жизнь не позволяла отсиживаться в укрытии. Сколько же еще жадных хищников встретится на его пути, думал он… И всем в первую очередь нужны его деньги. Всем без исключения!

* * *

Сколько я себя помнил, все время находились желающие заграбастать мою собственность.

Поначалу родная женушка Ангелина позарилась на принадлежавшую мне квартиру. Убитую ее любовником соседку повесили на меня – и отправился я в свою первую ходку.

В «Крестах» сразу хлебнул блатной романтики.

Обыски, дубиналы, тамошние стукачи, петухи, карты, сборки, чуть позже – локалки, козлы, шушарка, проверки. Мне еще повезло, если можно говорить о везении человека, попавшего в тюрьму за преступление, которого не совершал.

Спас я тогда, применив профессиональные реаниматорские навыки, жизнь смотрящему, загибавшемуся в камере от сердечного приступа. Тот взял меня под свое покровительство, чем спас от многих неприятностей, да и от неизбежной погибели. Многое объяснил мне тогда Бахва, но кое-что я и сам понял.

Шел первый месяц следствия, когда в хате вычислили мусорского. Человек десять самых оголтелых забили его железными кружками. Позже узнали, что тот, кто руководил расправой, сам оказался кумовским. Типичный оперской расклад на тюрьме. Мне этот случай рассказал о человечестве больше, чем все умные книжки, которые я за всю жизнь до этого прочитал.

А еще я, который к тому времени уже стал Знахарем, понял, что попал в мир со своими законами, кардинально отличными от законов того мира, где раньше существовал Константин Разин. И понял, что либо ты начинаешь включаться в эти законы, либо от тебя ничего не останется. Любой самый жесткий компромисс – иллюзия непричастности. Законтачиться вынуждены все. До единого. Только в этом сама основа существования воровского антимира.

Я эти уроки усвоил и законы принял.

Чтобы выжить. Выжить и отомстить. Но когда задуманная месть была осуществлена – вырваться из этого круга стало уже невозможно. И, как бы я ни старался, на моей жизненной дороге теперь постоянно встречались, за редким исключением, люди определенного сорта и склада.

Люди, мечтающие только о деньгах и власти.

… И все как-то так получается, что мечтают все они именно о моих деньгах, думал я, ныне Майкл Боткин.

А раньше – вор в законе Знахарь.

Он же Константин Разин.

Он же Денис Сельцов.

Он же Василий Затонский.

Он же Евгений Егоров…

Боже ж ты мой, сколько имен и сколько лиц я успел сменить. А скольких врагов успел и нажить, и похоронить?

А богатства-то мои откуда? Как и любое крупное состояние, они наживались не законным путем. Но и не беспощадной эксплуатацией человека человеком.

Наверное, лишь самая первая моя добыча – явный криминал.

Подбили тогда меня – начинающего уголовника, удравшего из зоны и нуждающегося в деньгах, – на ограбление филиала банка «Северо-Запад» в Петербурге. Да только потом выяснилось, что это ограбление – очередная подстава. И организовал ее генерал ФСБ Арцыбашев. Рюкзак денег, взятый в банке, оказался воровским общаком.

Отныне Знахарь в воровском мире был приговорен.

Пользуясь таким положением, которое сам же умело создал, Арцыбашев укрыл меня на специальной базе ФСБ и готовил почти полгода, изрядно понатаскав в боевых искусствах. За что я ему, честно говоря, слегка благодарен. Ну а потом генерал потребовал службы: отправил на зону выяснять у сидельцев одну запутанную историю о колечке – двойнике кольца бая Тохтамбашева, в прошлом майора Советской армии, воевавшего в Афганистане.

Оказалось, что есть и еще один охотник за кольцами – крупный наркоторговец и террорист Кемаль.

В восемьдесят восьмом в Афгане Арцыбашев и Тохтамбашев наступили Кемалю на бизнес и унесли с кольцом столько денег, что четыреста тысяч долларов воровского общака по сравнению с ними – просто мусор. И Кемаль заботился тогда вовсе не о пропавших деньгах, сильнее всего его интересовало кольцо.

В общем, Кемаль тоже меня нанял, чтобы я принес ему уже два колечка: то, за которым Арцыбашев меня отрядил, и тохтамбашевское. Сил положил я на это немало, но удалось мне натравить друг на друга двух тигров – всесильного эфэсбэшника и международного террориста. В награду, кроме трупов врагов, сожравших друг друга, я получил три кольца, на которых были выгравированы цифры, которые вместе составляли шифр к ячейке в Королевском банке принца Фаттах Сеида в Эр-Рияде.

В ячейке лежало мое главное богатство – шкатулка, набитая бриллиантами, изумрудами и прочими каменьями-самоцветами миллиарда на два долларов…

Ни много ни мало – а большая часть общака АльКайеды. Мало мне было геморроя с общаком питерских…

Долг уркам я вернул с лихвой.

Меня даже короновали – и стал я вором в законе.

Но, учуяв крупный куш, за мной, а точнее, за моими деньгами начали охотиться все кому не лень. И питерский авторитет Артем Стилет, и уральский бандюган дядя Паша, американские гангстеры, арабские террористы во главе с Надир-шахом и, естественно, родная ФСБ.

Свято место пусто не бывает, и на смену Арцыбашеву пришел его ученик и соратник – генерал Губанов, которому тоже не терпелось запустить лапы в мои денежки.

В общем, по ходу дела всплыли такие бабки, что арабские изумруды смело можно было раздать нищим на паперти. По шифру в двух древних Коранах, которые еще и добыть было нужно, я отыскал спрятанные внутри волжского утеса под Казанью сокровища Золотой Орды.

Но забрать их мне не позволили.

Побоявшись, что я с такими космическими деньжищами обрету чрезмерно большую силу и власть, в дело вступили Игроки…

Хорошие они, конечно, ребята. О человечестве радеют. Деньги вроде бы не для себя лично берут – для благого дела. А вот от той же Аль-Кайеды, похоже, только масштабами отличаются. Во всем, что касается размаха, сумм, количества трупов…

В общем, не знаю я. Сам до конца не разобрался. Сюда я сбежал и от них, и для того, чтобы в тишине и одиночестве подумать и понять.

Игроков понять. И себя заодно…

Да вот только и здесь покоя нет. Мне моих арабских бриллиантов на тысячу лет тихой мирной безбедной жизни хватило бы, но…

Стенька Разин, Кислый со своими Леханами да Клещами, Вертяков…

Кто на новенького? На мои денежки? На мой покой?

Вы все свое получите – это я вам обещаю.

Глава пятая

ПУСТОЙ ДИПЛОМАТ

– Отравили, бля буду! Отравили, суки! Серега бил себя кулаком в грудь. – Подсыпали что-то в чай. Я только отхлебнул, и все – дышать не могу, морда вся заплыла, глаза ничего не видят, в ушах чешется, а в животе спазмы – не передать. Думал, что усрусь прямо в кабаке…

– Погоди, усрешься еще, падла! – пообещал Зубило. – И слезами кровавыми умоешься. А жопу твою отдадим на прочистку кожаными шприцами! Сто штук баков, а? Нет, вы подумайте – сто штук «бакинских» как с куста! О-о-о-о… Да ты теперь всю жизнь будешь горбатиться задарма, а все равно долг не вернешь, козел!

– Анатолий Викторович! – Потеря огромной суммы сломала братка настолько, что он пропустил смертельное оскорбление мимо ушей. – Это все буфетчица! Она, блядь, отравы в чай сыпанула!…

– Да ничего она тебе, мудаку аллергическому, не сыпала, кроме фруктозы! Заткни свой фонтан поганый и слушай сюда. Я тебя по-хорошему предупреждал, чтобы ты с бабками никуда ни ногой?…

– Пить хотелось…

– Ты, козел, отвечай, когда тебя спрашивают: предупреждал?

– Предупреждали…

– А тебе, значит, пить захотелось так, что невмоготу?

– Ага…

– Водочки, пивка… Да?

– Ммм, – промычал Серега, будто у него болели зубы.

Рожа у него была все еще оплывшая, будто с тяжелого похмелья. Врачи «скорой» влупили ему в вену хлористого кальция, остановив отек раньше, чем он окончательно перехватил Серегину гортань. Теперь бедолага периодически хлебал хлористый кальций – вместо водочки с пивом.

– Без ампулы прожить не можешь, баклан недоделанный? – Зубило рассвирепел. – Допьешься. Дождешься. Я на тебя собственноручно деревянный лепень накину…

– Но я…

– Головка от хуя! – прервал его начальник Вертяковской охраны, протягивая неудачнику фотографию отвратительного качества. – На, в низа сунь. Этот фоторобот с твоих же слов да по опросу других свидетелей сварганили. На нем тот лох из кабака, что за соседним столиком хавал. Хочешь цел остаться, найди. Найди – и душу из него вынь…

Спустя четверть часа Анатолий Викторович Сысоев по кличке Зубило, начальник личной службы безопасности и охраны у главы администрации Амжеевского района, докладывал шефу о результатах проведенного расследования.

Сам шеф пребывал в состоянии полуобморочном, из которого его не вывели даже титанические усилия Эллы Арнольдовны.

Еще бы!

За полгода ушло в никуда больше четверти миллиона долларов. Эти расходы еще можно было как-то списать на форс-мажор, на непреодолимые обстоятельства, если бы все остальные дела шли нормально.

Но в последнее время и стопроцентные, казалось бы, аферы, или, как их сам Вертяков именовал, «проекты», все чаще завершались сплошным геморроем. Все беды начались с нападения на «мерседес» прошлым летом, когда так и не нашли, кто подстроил аварию и прикарманил больше ста тысяч зеленых американских рублей. Потом – облом с французским детским домом, потом трагедия в кедровнике и очень дорого – в прямом смысле слова – обошедшаяся Вертякову московская комиссия. Или сначала заповедник, а потом детсад? Неважно…

В начале года «Терем» снова перешел путь районной администрации, выиграв тендер на строительство на берегу Томи зоны отдыха с мини-аквапарком, финансируемое голландцами. Вертякову не перепало ни копейки. Еще парочка сулящих выгоду дел закончились ничем…

А теперь опять зашевелился в Москве Михайлов.

Требует денег, чтобы прикрыть район от возобновления дела о кедровнике. Хотя доходят слухи, что он сам же эту историю и раздувает. А собранные с таким трудом бабки уводят прямо из рук курьера, которому приспичило вдруг отбрасывать копыта прямо посреди ресторана в аэропорту…

– Нет, Борис Тимофеевич, – убежденно долдонил Зубило, – не похоже на подставу. Случай, бляха, чтоб его…

– Какой случай, Анатолий! Человек поел, на пол брякнулся, а тут его чемоданчик и поменяли. Все спланировано. И красиво спланировано…

– Нет, Борис Тимофеевич. Очень трудно так спланировать. Надо было знать, что Серегу в ресторан потянет, – начальник охраны поморщился, – хотя да, это как раз очевидно было. Но кто знал, что он чай закажет? Что Ленка – знаю я ту буфетчицу давно уже – в чай заменитель халявный вместо сахара подсыплет. У нее мужик на заводе работает – фруктозу мешками тащит. А сэкономленный сахар она толкает. Мелочь, конечно… Но не в том суть. Врач сказал, что это – обычная аллергия. Причем, не исключено, что отек – реакция на совокупность продуктов. Невозможно было просчитать, что он возьмет и рыбу, и пиво, и фруктозу в чае. На девяносто девять процентов случай! Иначе надо считать, что и буфетчица, и «скорая помощь» – тоже куплены.

– И «мерседес» – случай?

– Не знаю. Там мы вообще концов не нашли…

– Вот и за это тебе очко порвать надо. Впрочем, не о том сейчас речь. Если это не подстроено – кто подменил «дипломат»?

– Скорее всего, тот мужик, что в ресторане сидел. Непонятно, правда, зачем он это сделал. Нужно было знать, что в кейсе – зелень. Может, следил просто. А подвернулась счастливая случайность – воспользовался…

– А его кейс?

– У нас. Никаких наметок. По зубной щетке его не вычислить. На одежде и белье – никаких меток. Нет ни документов, ни записной книжки. Даже просто записочек на клочках бумажки нет…

Вертяков с этим мириться не хотел.

Ему нужен был виновник. И Борис Тимофеевич упорно его искал. Мысли его метались из стороны в сторону, бежали в который раз по одному и тому же кругу, но зацепиться было не за что. И если пропажу прошлой суммы в сто тридцать зеленых тысяч еще как-то можно было связать с появлением в здешних местах господина Боткина, то этот случай к американцу как-то совсем не вязался. А на кого еще повесить все свои тридцать три несчастья, в голову Борюне не приходило никак.

Надо бы с Элкой посоветоваться, подумалось вдруг районному боссу.

Она – баба умная…

* * *

Малина зашухарилась наглухо.

Кислый бродил по дому, распахивая ногами двери и ошалевшими глазами всматривался в пустые комнаты, готовый стрелять, заметив малейшее движение. Но все его «шестерки» надежно сховались за мебелью, а рассчитывать на то, что пленник до сих пор оставался в доме, было наивно, если не сказать – смешно.

Тем не менее старший Вертяков, поигрывая волыной, упорно обходил помещения и монотонно цитировал президента:

– Кто не спрятался – я не виноват, кто не спрятался – я не виноват…

С такого расстройства он вполне мог пальнуть в первого попавшегося. И только потом начать разбираться, кто же это был.

От греха подальше спрятались все, один только Клещ уже ничего не боялся.

От его трупа, валявшегося в подвале, несло общественным туалетом. Скривив нос, Кислый изо всех сил засандалил тупоносым ботинком трупу по ребрам. Труп колыхнулся и завонял еще сильнее. Кислый выругался, давая фору в три этажа любому сапожнику, и пнул мертвого гиганта еще раза четыре. Потом плюнул на мертвого Клеща и – мрачнее тучи – вышел вон из подвала.

Отбросив в угол не пригодившийся пистолет, он призадумался.

Раз уж Тимур удрал, то побежал он, разумеется, к американцу, и теперь тому уже все известно.

А коли так, то и он, Кислый, сидеть сложа руки не станет. Все-таки хотя и не было доказательств, но сильно подозревал Кислый, что уничтожение банды Стеньки Разина, да и разгром зоны – дело рук этого американского Водкина или как его там…

Тут и доказательства не очень-то были нужны.

Просто не было ни в областном центре, ни в любом из районов силы, способной на такие подвиги. Да и начались все эти неприятности именно с появлением в округе американского хлыща.

Очередным сухим поленом в костер подозрений упало сообщение Скрипача о том, что крупную партию оружия в какой-то особняк на Чулым доставляли аккурат перед тем, как какие-то коммандос разнесли зону в клочья. Поэтому, хоть и не мнил себя Кислый прокурором, он уже заочно приговорил Знахаря – по косвенным уликам. А отсутствие улик прямых свидетельствовало лишь о том, что заокеанский недруг оказался очень непрост. Одно лишь было непонятно – на хрена эта зона ему сдалась?

Впрочем, неважно.

Зато важно было то, что американский Водкин теперь был предупрежден и, следовательно, вооружен. И хорошо, если он не станет сразу принимать ответные меры. А может, его людишки уже малину со всех сторон взрывчаткой обкладывают? Кислый поежился.

Да, надо поспешать.

Ведь даже если и не нападет американец первым, поосторожничает, то уж наверняка примет все возможные меры к укреплению своей фазенды. Нельзя ему давать на это время. Нельзя.

Кислый снял телефонную трубку.

– Борюня? Здорово, братан! Нужно срочно побазарить, перетереть кое-что… Да не ори ты, салага, если бы не срочно, я бы тебя от дел не отрывал. Ну, на когда стрелку забиваем?…

* * *

Кислый, вопреки обыкновению проводить самые важные встречи на чугунной скамейке в парке Молодоженов, где секретность разговора была гарантирована самой обстановкой, назначил Борюне встречу в том же шалмане «Шконка», где они когда-то впервые обсуждали проблему заповедного кедровника.

На этот раз Кислый был совершенно уверен в собственной службе безопасности. Всем «левым» электромонтерам вход в помещение был заказан, как, впрочем, и водопроводчикам и прочим работникам со стороны. Персонал теперь подбирался исключительно Леханом и утверждался Кислым самолично. Поэтому в халдеях и в конфиденциальности встречи он был теперь убежден.

– Ты уж прости, Борюня, но дело очень срочное. Промедление смерти подобно, – вспомнил вдруг уголовный авторитет смутно знакомую цитату.

– Что стряслось-то, Сань? Неужто коммунисты наконец переворот устроили?

– Тебе бы все хихикать! – хмуро отозвался Александр Тимофеевич. – Как бы нам плакать не пришлось. Если не поторопимся. Значит, так. Решили мы с пацанами одного фраера американского пощипать…

– Майкла с Чулыма? С ума сошли! Зачем. Он же не хуже курочки Рябы – сам нам яички золотые несет…

– Ты не гоношись, младшой. Ща я тебе объясню популярно. Опасен он становится, нос в наши дела сует. Помнишь Стеньку? Он и пацаны его сгинули в тайге, пострелял их кто-то. И есть у меня основания считать, что это дело рук твоего Водкина.

– Боткина.

– Ага. То-то я чувствую, что какое-то не такое у него погоняло… Но и зону, похоже, если не сам американец разнес, то не без его участия. Большая партия нашего оружия через него прошла…

– Блин! А ведь он и через меня у вояк что-то закупал, – нахмурился Борис Тимофеевич.

– Оп-ля! Вот и еще одна зацепочка. А зачем – не говорил?

– Поддержка угнетенных народов. Я думал – для Аль-Кайеды…

– А получилось, похоже, для разгрома нашей родной зоны.

– Да ну? Это для той, что осенью пылала? – Вертяков-младший искренне заинтересовался. – Ему-то зачем?

– Вот и я не знаю. Да и речь не об этом. Дело-то в том, что мы прихватили приближенного его, ну, ты его знаешь – парень такой с косичкой, Тимур, у него еще катер быстроходный, швартуется на Энгельса. Не исключено, кстати, что именно он был тем электриком, после которого у покойной – царство ей небесное – журналистки компромат на нас появился…

– Знаю такого.

– Вот этого фраера я и отдал в лапы Клеща, ну чтобы тот убедил его нам помочь…

– Не завидую я ему.

– И я не завидую. Клещу не завидую, – передернул плечами Кислый. – Этот Тимур ухитрился его грохнуть и удрать из подвала. Теперь американец знает все о наших планах и вполне может ударить первым…

Борис Тимофеевич поднял брови и беспокойно покрутил головой, будто опасаясь, что бравый Тимур, а то и сам Майкл Боткин, выпрыгнет вдруг из-под соседнего стола с резонным желанием прикончить своих обидчиков.

– Не дрейфь, – ухмыльнулся Саня. – Все в твоих, между прочим, руках!

– Да что я могу? – застонал Борис Тимофеевич. – Я же мелкая сошка!…

– Не прибедняйся, Борюня, не к лицу. Это ты для Москвы пока мелкая сошка. Временно, братан, временно, – подмигнул вор в законе, заметив недовольную гримасу Бориса. – Зато здесь в районе – ты уже и бог, и царь, и удельный князь. Поэтому, пока нам очко не прочистили, поднимай-ка ты свою дружину. Разве не у тебя в Амжеевке батальон ОМОНа базируется? Пора разнести эту дачку на Чулыме в клочья…

– А как же… – начал Борюня, но догадливый брат его перебил:

– Деньги? Которые Водкин этот еще бы мог тебе принести?…

– Боткин.

– Ага. Так вот, когда мы его прищучим, он нам все сразу и отдаст. Зачем ждать милостей от природы?… – Кислый сегодня был просто кладезем мудрых изречений.

Борис Тимофеевич подумал немного, кивнул, соглашаясь, но все же начал неуверенно:

– Но как я ОМОН на это дело подниму?

Кислый злобно сверкнул на младшего глазками из-под густых бровей.

– Как подтирал я тебе жопу в детстве, так и по сию пору приходится! Все тебе разжевать, все в рот положить. А ты глотаешь только – никак не подавишься…

Вертяков виновато смотрел на Саню, признавая главенство старшего, и тот постепенно остыл. Закурил. Потом весомо, будто Кутузов в Филях, изложил план.

– Ориентировка для ОМОНа такая. Дом на Чулыме – перевалочная база наркоторговцев. Думаю, основание больше чем достаточное. А наркотики я тебе дам, так что все будет путем…

Борису Тимофеевичу план не особо понравился. Уж очень не хотелось ввязываться в открытую войну с американцем, которого Вертяков уважал и побаивался. Но выбора у него не оставалось. После пропажи сотни тысяч долларов в аэропорту срочно требовалась крупная сумма взамен. Ведь Москве нужно было платить…

– Ты уверен, что мы сумеем вынуть бабло из американца?

– Смешно даже, – пожал плечами авторитет. – Полагаю, больше, чем ты думаешь.

– Ладно. Согласен. Но ты мне сразу же двести тонн отстегни. Мне в Москву их отправить надо. Депутату. Не то очередная комиссия что-нибудь да накопает.

– А фигли тут думать? У американца бабки отнимем – возьмешь, комиссию подмажешь. Купить можно всех – даже московских. Не согласятся на много – дашь очень много, и проблем не будет. А вот депутат твой мне уже надоел. Толку от него никакого, геморрой за геморроем, только лавэ зря переводим. И знает чересчур много. Гасить его нужно…

Кислый отхлебнул коньячку, закурил и призадумался. Младший брат почтительно молчал, но тоже времени не терял – и выпил, и закусил с аппетитом, который не испортили даже нынешние неприятности.

– Так, – поднимаясь из-за стола, порешил главный братан области. – В столицу я братву зашлю. Пускай проблему с депутатом решат обычным способом. А ты давай с ОМОНом подсуетись. И побыстрее.

Только одна просьба к тебе имеется. Как все будет кончено – самого американца мне отдашь.

Глава шестая

СМЕРТЕЛЬНЫЙ УКОЛ

Тимур, как и предсказывал Афанасий, уже назавтра был вполне здоров и весьма активен. И только бурые, начинающие уже синеть-зеленеть, гематомы по всему телу напоминали о том, что ему довелось побывать в лапах пыточных дел мастера.

Но уж если боль вызывает у настоящего мужчины только улыбку, то шрамы его, несомненно, украшают.

И теперь разукрашенный синяками и шрамамиТимур гордо шагал впереди меня под горку, отсвечивая на солнце выбритым черепом. Дырка у него на затылке была залеплена пластырем, под который Афанасий насовал своих травок.

Внизу нас дожидался мой личный катер, купленный осенью, еще до ледостава. Агрегат ни в чем не уступал изувеченному теперь «Ништяку». Чуть ли не вдвое больше габаритами и покомфортнее, с просторной рубкой, с подпалубным помещением, где вполне могли жить три человека, он казался несколько громоздким. Но в конструкции катера были использованы авиационный алюминий и композитные материалы, что делало его легче. Поэтому два больших черных «Меркурия» вполне позволяли ему тягаться с «Ништяком» в скорости. А благодаря электронным системам, которыми мой флагман был напичкан под завязку, он мог по части маневренности и легкости управления дать фору любому малышу.

Я дал ему гордое имя «Аврора».

Надо сказать, что мы, после того как пустили зону на люфт, времени даром не теряли.

Для начала обзавелись в Томске собственным транспортом. На имя одного из Тимуровских знакомых, с его, естественно, благоволения и за солидное ему вознаграждение, была приобретена и зарегистрирована вполне приличная телега – новый «БМВ» пятой серии с форсированным движком. В Томске только что открылся салон конторы «Восток-Авто», официального дилера «БМВ», и ребята были рады первому покупателю, который без вопросов оплатил полную комплектацию, кое-какие дополнительные прибамбасы, регистрацию в ГИБДД, техосмотр и прочие формальности, да еще и сверху прибавил, чтобы все без сучка без задоринки прошло.

Вылизали и отрегулировали железяку так, что я мог еще пять лет не беспокоиться о всяких бандитских джипах, которые вдруг задумают устроить погоню…

Номера у тех же гаишников купили такие, чтобы не останавливали без нужды на каждом перекрестке. И конечно же, сразу оформили доверенности на каждого из нашей команды. Выяснилось, кстати, что бурятский следопыт Афанасий водит машину так, что по нему «Формула-1» плачет. И где он только ездить научился? В глухой тайге, что ли?…

Кстати сказать, Тимуру я тоже купил колеса.

Ему конечно, нравились мощные иномарки, но он наотрез отказался от них и предпочел обыкновенную советскую «пятеру», правда, с форсированным движком. Я возражать не стал – чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не какало.

Помимо автомашин и катера, мы стали еще и владельцами недвижимости.

Попросту говоря, обзавелись штаб-квартирой, которую приобретали еще осторожнее, чем движимое наше имущество. Почти месяц занимались поисками подходящего жилища через дальних родственников Афанасия, работавших в проектно-инвентаризационном бюро. Наконец, в старом фонде – неподалеку от пристани – через подставных лиц, не знающих друг друга, мы купили две квартиры, имевшие общую стену, но абсолютно разные входы-выходы.

В одну из них можно было войти через красивый, богато убранный лепниной, старинный парадный подъезд прямо с улицы Карла Маркса.

Этот вход считался официальным и даже был уже засвечен – в начале зимы мне пришлось уходить от хвоста, который наверняка привесил мне Кислый.

Машину я тогда оставил в двух кварталах, а сам добрался до дома пешочком и скрылся в подъезде. А поскольку подъезд был проходным, с выходом на параллельно идущий проспект, то приставленный ко мне соглядатай, разумеется, бросился насквозь и потерял меня.

И теперь братки могли догадываться, что где-то в этом месте у меня имеется логово. Впрочем, не так уж это и важно.

Зато во вторую хату, которая была строго засекречена, можно было попасть только через скромный подъезд из соседнего двора. А еще из этого двора, пройдя чередой дворов-колодцев, напоминающих о Петербурге, можно было выйти в узенький затерянный проулок, носящий жуткое имя Батчимэг Энхжаргал. Когда я в первый раз прочитал на табличке название этого переулка, то долго стоял, пялясь на надпись, как баран на новые ворота.

Но главным было то, что обе квартиры сообщались между собой настоящим тайным ходом.

Как в «Графе Монте-Кристо».

Если в главной хате открыть старинный резной платяной шкаф – настоящую антикварную редкость – и нажать указательным пальцем на темное пятнышко под правым деревянным крючком для одежды, то… ничего не произойдет.

А все потому, что этот дактилоскопический датчик настроен и реагирует только на нас троих. Приложив к нему палец, любой из нас запускает механизм, сдвигающий дюймовую стальную плиту и открывающий пробитый в капитальной стене проход в резервное убежище.

Строили наши предки основательно, и это позволило выдолбить в метровой стене между квартирами нишу и устроить в ней небольшой склад вооружения и боеприпасов на случай непредвиденной осады. Со стороны резервной квартиры аналогичный вход был замаскирован массивным книжным стеллажом, набитым шедеврами мировой словесности.

Нужно ли говорить, что наша сдвоенная штабквартира была оснащена бронированными дверями, огромными холодильниками, битком забитыми провиантом, бытовой электроникой, средствами наружного видеонаблюдения, телефонами, Интернетом и прочим инвентарем, позволявшим, как говорится, жить, работать и ковать железо, не отходя от кассы.

А в случае опасности из нее всегда можно было слинять тихим переулком Эхжн… Энжх…

Ну, блин…

Полагаю, что для городских условий, где выкопать подземный ход не представляется возможным, три независимых выхода, не считая чердаков и крыш – едва ли не идеальный случай. И мне абсолютно не жаль немалых средств, которые пришлось на это дело потратить.

Вот в эту-то укромную обитель мы теперь и направлялись.

«Аврора» домчала нас до Томска за час, но к пристани мы подходили тихонько, стараясь не привлекать внимания. Мой катер, несмотря на внушительные размеры и выдающиеся ходовые качества, выглядел неброско. Он был выкрашен в бледно-фисташковый цвет, никаких ярких пятен, обводы были несколько консервативными – никому и в голову бы не пришло подозревать в крупном неуклюжем корыте качества стремительной и верткой машины.

Мы пришвартовались рядом с затопленным «Ништяком», и Тимур грустно посмотрел на его залитую водой невысокую надстройку.

– Ничего, капитан, достанем, – подбодрил я его.

– Ага, – буркнул Тимур, – это точно. Я их, бля, достану, а когда достану…

Он вдруг замолчал и, отвернувшись к воде, кивнул в сторону набережной:

– А вот и один из них. Сам плывет в наши добрые руки. Видишь того толстомордого? Один из моих старых знакомцев – из тех еще, что меня на счетчик ставили, когда с яхт-клубом кинули. Серегой кличут…

* * *

Серега уже полдня целеустремленно бегал по барам, ресторанам и гостиницам, выискивая приезжего, который в тот недобрый час сидел рядом с ним в ресторане аэровокзала.

В кармане его широких свободных брюк лежал предоставленный ментами фоторобот, который он предъявлял для опознания метрдотелям, портье и прочим административным работникам. И так его голова была до ноздрей забита этим важным делом, что даже столкнись он с Тимуром нос к носу, и то не обратил бы внимания.

Ему не был нужен никто, кроме Сани Щербакова, который, кстати говоря, обнаружив в своем кейсе вместо полотенец и зубной щетки аккуратные пачки американских президентов, снова упал на дно, срочно сняв на неделю тихую квартирку на окраине Томска. Он понял, что его сразу же начнут искать, и в первую очередь – на вокзале, в аэропорту и в отелях. А вообще нужно было осторожненько убираться из города…

Аллергическая отечность с Серегиной морды почти спала, и люди от него уже не шарахались. Но, внимательно рассмотрев портрет разыскиваемого, с сожалением качали головами – нет, увы, ничем помочь не можем. И все реальнее перед Серегой маячила перспектива оказаться возле параши, да еще и с раздолбленным очком.

Запуганный и раздосадованный, бедолага решил слегка успокоить нервы и прибегнуть для этого к испытанному средству. Прервав бесполезное скитание по отелям, он направил свои стопы в бар «Вашингтон».

Опасливо хлопнув водки, он не спеша выпил кружку пива и прислушался к своим ощущениям. Ему представилось вдруг, что сейчас он снова начнет задыхаться, а потом очнется – и выяснится, что «дипломат» с баблом стоит рядом и никуда не девался.

«Эх, хорошо бы», – подумал Серега…

Но ничего подобного не происходило. Вальяжный официант, стрельнув глазом, подал ему ароматный чай и мягкий аппетитный пирожок. Уже без всякой опаски Серега сделав несколько обжигающих глотков и вдруг почувствовал непреодолимое желание закрыть глаза.

Спустя секунду он упал головой на стол, сбив блюдце с недоеденным пирожком, и тихо засопел, освободившись от гнетущих дум.

Открыв глаза, он увидел над собой лицо официанта, шевелившего губами. Через пару секунд включился и слух:

– Ну вот, Тимур, гляди, очухался наш браток. Тащи шприц, укольчик будем делать больному.

– Я не больной! – слабо запротестовал Серега.

– Это ты пока не больной, – ответил Знахарь, – но сейчас будешь.

Серега дернулся, но руки и ноги его были плотно привязаны бинтами к кровати, стоящей в абсолютно незнакомой, богато обставленной комнате. В дверь вошел бритый мужик со сломанным носом, мятыми ушами, весь в синяках. В руках у него была кювета со шприцами. Давешний официант, который теперь уже был одет в дорогой домашний халат, взял из кюветы шприц и ласково посмотрел на связанного.

– Если ты начнешь вайдонить, придется тебе пасть пластырем залепить. Так что лежи молча и слушай. Усек?

Серега, попавший из одного переплета в другой, обреченно кивнул.

Знахарь читал на лице у незадачливого бандита все его мысли и радовался тому, как ловко и своевременно у них с Тимуром получилось взять «языка». Тимур зашел в подсобку и аккуратно отключил официанта, а Знахарь, напялив его фрак и бабочку, подал быку чай с моментально действующим снотворным, которое наряду с прочей полезной химией хранилось в сейфе на «Авроре».

– Так вот, блатной, – задушевно сказал Знахарь, – в этом баяне у меня штамм неизлечимой лихорадки Эбонита. Современная медицина средства от этой болезни не знает. Кирдык наступает всего за две недели. Как раз хватает времени навестить родных и близких да составить завещание. Остановить болезнь можно только в инкубационной стадии, которая длится трое суток…

Он протер смоченной в спирте ваткой Серегин локтевой сгиб и, всадив иголку во вздувшуюся вену, вкатил конкретному пацану полтора кубика зловещей ярко-зеленой жидкости.

– Можешь начинать отсчет.

Серега заметался на кровати и, сжав изо всех сил зубы, тихонько завыл.

– Хорош выть, козел опущенный. Сюда смотри. Вот в этой ампуле – сыворотка, останавливающая действие эбонитового микроба. Противоядие, короче. Если будешь хорошим мальчиком – сделаем тебе, так и быть, еще один укольчик…

Бандюган, в который уж раз пропустив смертельное оскорбление мимо ушей, закивал головой так, что она чуть не оторвалась. Да! Да! Да! Он будет хорошим мальчиком! Все, что хотите, дяденьки! И продолжал кивать, словно китайский болванчик, пока Знахарь объяснял, о чем, собственно, он хочет услышать.

Поняв, что официанту нужны сведения о планах Кислого, Серега тут же стал колоться, как гнилой орех, подтверждая тем самым только что полученный статус.

В переводе с матерного на русский его покаянная речь звучала примерно так.

– Слыхал я, что Кислый войну объявил американцу, блин, одному, что на Чулыме живет. Он к буржуазии предъявы имеет. Во-первых, американец тот пришил Стеньку Разина с пацанами. Еще Кислый говорил, будто бы американец слежку за делами братвы устроил в кабаке «Шконка» и куму настучал. А потом, мол, взял – и зону на Чулыме в клочки разнес: что оперов разорвал – хорошо, но ведь и сидельцев, блин, всех порешил. Похоже, что он же бабки, идущие из Амжеевского района в Томск и в верха, перехватывает. Сначала подстроил каюк «мерседесу», где сто тридцать штук зеленых рублей лежало, а на днях еще, блин, сотню прямо с «дипломатом» из аэропорта в Томске увел. По плану пахана, нужно за этим американцем следить, выдоить из него побольше бабок, а потом можно и угрохать. Чтобы под ногами не путался и планы не срывал. Но чтобы по уму все сделать. Не лохануться, как Разин. Вместо Стеньки, кстати, у Кислого теперь ушлый хлыщ – только-только из короедки, а уже в главари, блин, пролез. На него Кислый большие надежды возлагает. Кроме того, недавно сходняк был, где они как раз планы строили, чтобы у американца когото из окружения умыкнуть и на воров работать заставить… Но этого я уже не знаю, потому что меня отправили с деньгами в Москву. И тут-то люди того суки-американца и отобрали у меня кейс с бабульками.

Тимур бросил на Серегу злобный взгляд, а Знахарь поглядел на рассказчика недоумевающе, уже во второй раз слыша, как на него возводят обидную напраслину.

– В общем, окончательно на том и порешили, что американца гасить надо, – продолжал колоться Серега, – и все с этим согласились. И Пига, и Сохатый, и Круг со Скрипачем. От Амжеевского района, где находится вилла американца, был Толян Зубило и тоже подтвердил. Только поздно, блин, они вопрос этот подняли. Раньше надо было, и тогда кейс с зеленью был бы цел. А теперь мне Толян и говорит – жопу разорву, если того лоха, который кейс подменил, не найдешь. Вообще пришить обещал, в деревянный клифт обрядить. Эх… А ведь я его давно знаю. Был ведь Толян нормальным конкретным пацаном. По погонялову его все звали – Зубило. И за нос длинный, и за то, что гонял на «восьмерке» с тонированными стеклами. И нормально все было, ништяк. А теперь, блин, он, блин, прыщ на ровном месте – начальник охраны у Борюни. К нему на кривой козе теперь не подъедешь – обращайся на «вы», да все по имениотчеству. Разве что жопу еще лизать не заставляет. Но ведь все к тому идет. А сколько водки вместе было выпито, сколько девок перепорчено… Скурвился. Портит власть людей, портит…

– Ты, урод, – перебил его Тимур, – кончай эту свою гнилую философию. Базарь по делу!

– Но, блин, уже все, – перепугался Серега. – Больше я и не знаю ничего.

– Хорошо, – резюмировал Знахарь, – хорошо, но мало. В общем, так – мы тебя сейчас отпустим, но ты к вечеру все узнаешь, понял? Что, когда и как они намерены делать, чтобы американца угрохать. Мне это знать надо. Тогда мы тебе противоядие и вколем. А заложишь Кислому, можешь уже сегодня гробовщику тот самый деревянный лепень заказывать. Тикают часики-то…

Сереге завязали глаза, посадили в машину и, покатав кругами, выгрузили на проспекте Ленина, в двух кварталах от штаб-квартиры Кислого. Серега постоял, прислушиваясь, как внутри него кровь разносит по жилам смертельный яд лихорадки Эбонита, и даже почувствовал легкое головокружение.

Что еще за напасть свалилась на голову? Откуда этот официант со шприцем? По фене ботает, вроде, значит, из блатных. Но ученый какой-то. А может, блатняком прикидывается. Сведения об американце ему подавай. Неужели из органов? У Сереги крыша от этих мыслей слегка поехала. Но долго раздумывать ему уже было некогда. Надо было спешить. Сунув руки в карманы, он нащупал в одном из них фоторобот Сани Щербакова и с досадой бросил его в ближайшую урну. Не до того. Пора выполнять другое – более важное – поручение.

Глава седьмая

МИШЕНЬ В ЛИМУЗИНЕ

Между тем обладатель физиономии валявшегося в урне фоторобота снова подъезжал к Томскому аэропорту.

Билет он заказал по телефону, такси тоже вызвал к подъезду. Накануне он вернулся из Новосибирска, где банковским переводом внес свалившиеся, как снег на голову, деньги на собственный счет. Ездил и туда, и обратно на частниках, справедливо полагая, что опросить всех автовладельцев областного центра – дело практически нереальное.

Можно было улететь прямо из Новосибирска. Но он зачем-то приехал обратно в Томск – все казалось, что забыл сделать какое-то важное дело.

Однако никаких незавершенных дел не обнаружилось, и вот наконец он уже стоял у стойки, где заканчивалась регистрация рейса на Москву. Посадка была давно объявлена, и сотрудник аэропорта нетерпеливо поджидал в загоне, именуемом «накопителем», опаздывающих пассажиров.

Багажа у Щербакова не было – только тот самый кейс, в котором еще несколько дней назад были чьито доллары, а теперь лежали новая зубная щетка, бритва, носки и полотенце.

В общем – обычный кейс командировочного.

У стойки небольшого буфета, который примостился в углу зала отправления, стояли двое. Уже несколько дней они несли дежурство, на которое были назначены Леханом, и очень переживали по этому поводу.

Время уходило бесцельно, девок приличных было не снять – все транзитные мимо мотались. Да и куда их вести? Одно развлечение – выпивка, да и та наскучила уже. Буфетчица им поначалу улыбалась, а теперь просто молча цедит в кружку пиво и никак не реагирует на предложения пацанов пойти перепихнуться.

Собачья жизнь!

– Слышь, салага, может нам закосить? Тут я неподалеку табор знаю. Там такие шалашовки!

– Лехан тебе закосит! Он тебе самому свои шарошки зашворит, если узнает, что мы слиняли.

– А как узнает-то?

– Как? Да у Кислого наверняка тут есть свои люди…

– Эх, бляха! Так и будем, как придурки, этого лоха выжидать? – Зяма вынул из заднего кармана джинсов мятый фоторобот и бросил его на буфетную стойку. – Сколько можно? Ну тогда по пиву давай!

– Марусь, а, Марусь!… – начинающий бандюган Евгений Сидоров по кличке Мешок, только что откинувшийся с малолетки, обратился к буфетчице Людмиле. – Накапай-ка нам еще по двести из ампулы с желтой этикеткой. А потом – по кружке «Жигулевского».

Людмила открыла было рот, чтобы сказать, что она не нанималась выслушивать, как ее обзывает всякий встречный-поперечный, но ее взгляд случайно упал на стойку, где валялся мятый фоторобот.

Потом она посмотрела куда-то в пространство за левым плечом Зямы и, закрыв рот, молча ткнула туда пальцем.

Затуманенные алкоголем мозги братков шевельнулись не сразу. А когда ребята сообразили обернуться, искомый лох исчезал в двери накопителя, в очередной раз рассеянно оставив свой кейс у стойки, где проходил регистрацию.

Забыв про Люду-Марусю и вино-пиво, братки рванули вслед за Щербаковым, но тот оказался последним пассажиром, которого ждали с большим нетерпением.

А вот порученцев Кислого не ждал никто – металлические двери отстойника надежно захлопнулись. Парни стукнули в них пару раз пудовыми кулаками и начали грязно ругаться. Услышав это, двое аэропортовских ментов многозначительно посмотрели в их сторону, и незадачливые ловцы человеков сочли за благо поскорее слинять, прихватив на всякий случай оставленный кейс.

Саня Щербаков вспомнил об утрате, когда уже поднимался по трапу. Но, решив, что два комплекта потерянных туалетных принадлежностей окупились для него с лихвой, только усмехнулся.

* * *

Саня Щербаков и сам не понимал, какого черта ему делать в Москве.

Так уж получилось, что по жизни в последний год его вела интуиция. С того мгновенья, когда он сунул за пазуху поднятый на месте аварии пакет с баксами, он не размышлял о том, как и когда ему поступить. Словно добрый ангел стоял за его плечом и нашептывал – не меняй валюту в Томске, не останавливайся в этой гостинице, не садись в это такси… Саня слушал голос, подчинялся ему, и пока что жалеть об этом не приходилось.

Он даже находил удовольствие в такой организации своего бытия. Никаких планов и никаких задач по их непременному выполнению.

Голос сказал – вали в Москву.

И Саня, не задумываясь, заказал билет, приехал в аэропорт перед самым отправлением и улетел, не подозревая о том, что именно в это время шестерки Кислого отвлеклись от своих обязанностей. А выбери он любой другой рейс – и его жизни была бы грош цена.

А теперь голос молчал, и Саня бездумно шлялся по столице, не зная, куда себя деть.

В Москве он бывал и раньше, поэтому обязательную часть программы – Красная площадь, Кремль, ГУМ, ЦУМ – считал давно выполненной. Да и не хотелось ему в шумный и людный туристический центр. На окраинах тоже неинтересно – новостройки, как и везде.

Саня по наитию вышел из метро на Белорусском вокзале, потому лишь, возможно, что в аэропорту из киоска с грамзаписями звучала старая песня: «… Сомненья прочь, уходит в ночь отдельный…».

Насвистывая привязавшийся мотивчик, он обошел вокруг вокзала, выпил кружку пива в буфете, присел на холодную металлическую скамью в зале ожидания.

Голос молчал, и Щербакову стало скучно.

Тогда он перешел площадь Тверской заставы и Тверскую-Ямскую и, обогнув небольшую симпатичную белую церквушку, оказался на улице Лесной.

Название улицы ему понравилось, но не понравилось стоящее в глубине огромное современное здание из тонированного зеркального стекла и бетона.

Уткнувшись в собственное отражение на его стене, он нашел себя маленьким и никчемным перед громадой известного коммерческого банка. И из принципа нарочно свернул в первый же горбатый проулок.

Узенький переулок круто спускался обратно к вокзалу и был практически пуст – туристы сюда не забредали, лишь редкие прохожие торопились в метро, да парочка ханыг весьма затрапезного вида топталась перед ближайшим магазином. На них еще можно было пахать – хоть и грязноваты, небриты, но ведь здоровые молодые мужики, – а их, кроме огненной воды, ничего в этой жизни уже не интересовало.

Позади спускавшегося по переулку Шербакова заурчал мощный мотор, и между стоявших у тротуаров отечественных лохматок едва протиснулась широкая морда лимузина с правительственными номерами.

Членовоз плавно и важно спускался с горки со скоростью пешехода. На его заднем сиденье развалилась какая-то чиновная шишка с окаменевшим сытым рылом. Тонированное стекло было приспущено, и когда лимузин поравнялся со Щербаковым, рыло лениво повернулось в его сторону, скользнув невидящим взглядом.

Зато Саня застыл на месте, словно его ноги пустили корни в московский асфальт, и на мгновение перестал дышать. Эту рожу он видел на газетной вырезке, которая лежала в боковом карманчике благоприобретенного кожаного кейса с деньгами.

Правительственный автомобиль скользнул вниз и притормозил у ворот голубого двухэтажного особнячка с белыми колоннами. Ворота стали автоматически открываться, расположенные над ними телекамеры зашевелились, и на крыльце появилась вооруженная охрана.

Мимо остолбеневшего Сани неожиданно резво прошагали давешние пьянчуги. На ходу они одинаковым движением сунули правые руки за пазухи, будто у них одновременно зачесались левые подмышки. Саня автоматически сморщил нос в ожидании собачьей вони, характерной для бомжей, но тут же удивленно поднял брови, уловив аромат дорогого парфюма.

Странно…

* * *

Серегу хлопнули по плечу, и, обернувшись, он увидел перед собой поддатого Зяму, одного из зубиловских солдатиков. Зяма хлопнул Серегу по другому плечу и радостно просипел:

– Слышь, Серега, это клево, что я тебя в окно усек. Еле догнал!

Потом он оглянулся и, заговорщически понизив голос, добавил:

– Ты вот что… Ты пацан конкретный, может, посоветуешь… Мы тут с Мешком… Короче, зайдем в эту живопырку, Мешок там сидит. Кирнем и побазарим. Годится?

И он махнул рукой в сторону одной из немногих оставшихся в Томске столовых со множеством шатких пластиковых столиков и длинной стойкой самообслуживания, которая заканчивалась кассой.

Столовая эта заполнялась только в обед, когда сюда со всех окрестных предприятий, словно мухи на дерьмо, слетались работяги, привлеченные дешевизной этого дерьма. Все остальное время поварихи с кассиршей разгадывали кроссворды и перемывали кости знакомым самцам. Знакомые же самцы забегали порой, чтобы пропустить стаканчик. Пойло, разумеется, было паленым, но надежным. Никто никогда не травился. За это самцы поварих любили – и в переносном смысле, и в самом что ни на есть прямом, используя для этой цели небольшую подсобку с продавленным топчаном, пятнистым от соков любви.

Сереге было все равно, куда идти.

Он все еще прислушивался к себе и чувствовал, что ему становится все хуже. Лихорадка Эбонита, похоже, взялась за него всерьез.

Он махнул рукой и обреченно последовал за Зямой.

За крайним столиком, расположенным в стратегически выгодном месте, с которого просматривалось все пространство столовой, а также вход и дверь в подсобку, сидел Мешок. Перед ним красовались початая бутылка водки и несколько бутылок пива.

А на свободном стуле рядом с ним стояло то, за что еще вчера Серега готов был отдать половину жизни, – шикарный кожаный кейс, который у него увели в Томском аэропорту.

В братковской иерархии Серега занимал гораздо более высокую позицию, чем эти два тупых дуболома, поэтому, стараясь не очень пялиться на злополучный кейс, он чинно сел за столик и, придвинув к себе бутылку пива, тоном доброго старшего товарища поинтересовался:

– Ну, что тут у вас? В чем проблема?

И Зяма с Мешком, перебивая друг друга, рассказали ему грустную историю о том, как упустили в аэропорту некоего фигуранта и теперь не знают, как оправдаться перед суровым Зубилом. Единственное, чем они могли похвастаться, – никому не нужный пустой кейс, забытый рассеянным фигурантом.

– Ты уж, Серега, не забудь старинного знакомого, а? – канючил Мешок. – Не западло ведь тебе замолвить словечко перед Анатолием Викторовичем? Вы же с ним кореша все-таки, авторитеты! Скажи, мол, не успели пацаны догнать лоха. Он просто бегом через зал пробежал, даже фургон потерял и угол кинул. Только вот барахла в нем нет уже…

– И это… не закладывай уж, что мы с корешем зачмызгали тут, – вторил Зяма, – не так уж много мы и выпили…

И подливал Сереге «Столичной».

Серега выслушал все, что имели сказать ему лоханувшиеся пацаны, затем глубоко вздохнул и решительно сказал:

– Ладно. Надо братков выручать. Дело святое.

Он встал и озабоченно нахмурился, как бы раздумывая, потом добавил:

– А кейс этот я сам ему отнесу. Я знаю, что сказать, чтобы все было тип-топ.

– Во, Серега, – обрадовался Зяма, – я знал, что ты правильный мужик!

– Мужики на зоне посуду моют, – наставительно ответил Серега и, взяв кейс, важно удалился.

Выйдя на улицу, он поднял руку и стал ловить машину.

Нужно было спешить, пока ему шла масть. Встреча с этими придурками поможет убить сразу двух зайцев. Вернув Зубиле кейс, он докажет, что не терял времени зря. А кроме того, у Сереги появился неожиданный шанс отвлечь внимание грозного начальства от собственной персоны, переведя стрелки на малолеток, прошляпивших в аэропорту.

* * *

В области непростых человеческих отношений депутат Государственной думы Александр Николаевич Михайлов знал и умел многое.

Но главным его умением еще с институтской скамьи было умение находить компромиссы. Он ухитрялся быть угодным всем – и властям, и плебеям. И сам жил в гармонии с самим собой. Он учил только то, что ему нравилось, но благодаря статусу комсомольского вожака сдавал все экзамены без особого труда.

Студенты шли к нему с проблемами, и некоторые из них он разрешал сам, некоторые – благодаря своим партийным покровителям. К покровителям он ходил регулярно, как на службу, неся им ту информацию, которую они хотели услышать, и полагая искренне, что именно так и нужно жить.

Сейчас его можно было бы осуждать за стукачество или восхищаться, как умело он организовал свою жизнь. Но на самом деле он никого сознательно не закладывал – а если кто и пострадал от него, то лишь потому, что только так, малой кровью, можно было погасить конфликт, грозящий большими неприятностями. Да и не организовывал комсомолец Саша своей личной жизни, не организовывал ничего, кроме комсомольских мероприятий. А в жизни так гладко у него все получалось лишь потому, что он инстинктивно огибал все острые углы.

Первое подношение Михайлов принял, чтобы не обидеть сокурсника, благодарившего за доброе дело, первую взятку дал, чтобы упростить решение сложного вопроса. Не для себя – для коллектива. И его совесть была чиста, как у младенца.

Распределили молодого специалиста по холодильным установкам в Томск, где в незапамятные времена жили его родители и в котором у него давно уж не осталось родных или близких. Но так было спокойнее всего – не в глушь, где можно было быстро зачахнуть, не в столицу, где могут сразу затоптать, а в приличный провинциальный город – с перспективой.

На мясокомбинате его избрали комсоргом холодильного цеха. Через год – освобожденным секретарем комсомольской организации предприятия. Еще семь месяцев спустя – вторым секретарем горкома ВЛКСМ. Его ленинградский покровитель перебрался тем временем в Москву, вознесясь на заоблачные высоты.

Перемены, начавшиеся в стране, застали Михайлова в должности второго секретаря областного комитета партии.

Это было весьма кстати – у него уже имелись прочные связи в высшем руководстве партии и собственная молодая, преданная команда. А с другой стороны, он еще не успел совершить ничего такого, что позволило бы демократам казнить его в политическом смысле.

Почуяв, куда дует ветер, Александр Николаевич прилюдно порвал партбилет. Этот демарш принес ему известность на всю страну, хоть и кратковременную. А демократам он продемонстрировал готовность молодого и энергичного партийного функционера играть в новые политические игры…

Рано утром – в десять часов – в Орловке, на скромной служебной даче депутата Госдумы, заместителя председателя Комитета по природным ресурсам и землепользованию Александра Николаевича Михайлова раздался телефонный звонок.

– Александр Николаевич?

– Да, слушаю вас.

– Вас беспокоит Толстоухов Терентий Гаврилович.

– Здравствуйте. Меня Сергей Сергеевич предупредил…

– Вот и славненько. Значит вы в курсе. И, насколько мне известно, можете и готовы нам помочь.

– Да. Хотя есть нюансы.

– Обсудим, обсудим. Но все ж таки не по телефону.

– Где и когда?

– А вы подъезжайте часам к двум к себе в банк…

Вот же сука, подумалось Михайлову, просто, без выкрутасов, ответить нельзя. Обязательно нужно намекнуть, что те, кому надо, в курсе. Рыльце, мол, в пушку у господина депутата, потому как секретный карманный банк у него имеется, хоть и числятся его хозяевами подставные лица.

– И?

– Решайте свои финансовые проблемы и садитесь в мою машину. Шофер подбросит. Там недалеко – так что надолго я вас от государственных дел не отвлеку.

– Договорились.

Депутат положил трубку и нажал кнопку селекто-ра, предупреждая помощника, что к полудню ему потребуется лимузин.

* * *

Саня Щербаков, словно в замедленном кино, наблюдал, как черный лимузин втянул свое длинное туловище в распахнутые ворота особнячка. Обогнавшие Саню алкаши наконец почесали свои немытые, благоухающие французской парфюмерией подмышки. В их руках теперь, откуда ни возьмись, оказались пистолеты с длинными стволами и какими-то странными утолщениями на конце.

Глушители – понял Саня.

А еще он понял, что его добрый ангел на этот раз бессовестно надул его. Мало того, что зачем-то свел нос к носу с типом, которому, по всей видимости, предназначались деньги из кейса, так еще и в переделку с перестрелкой втягивает. Охранники на крыльце, наблюдая за подъехавшим боссом, пока, правда, не реагировали на опасность, но начни они палить – пули как раз в сторону Щербакова полетят.

Не раздумывая ни секунды, Саня скакнул в подворотню, рядом с которой его застал столбняк. Но его ноги, будто с корнями вырванные из асфальта, были еще не совсем послушны хозяину. Левая зацепилась за тянувшийся вдоль ремонтируемого тротуара провод, а правая – с размаху угодила прямо в оставленное кем-то прямо на дороге ведро с остатками побелки.

Опрокинутое ведро, грохоча, подпрыгивая и разбрасывая во все стороны белые брызги, покатилось вниз под горку вслед за киллерами.

Те отреагировали мгновенно: шарахнулись в разные стороны и открыли беспорядочную стрельбу. Но какой бы беспорядочной она ни казалась со стороны, одна из пуль продырявила грохочущее ведро, а другая отбила кусочек стены в том месте, где секунду назад находился улепетывающий во всю прыть проходными дворами Саня Щербаков. В белом ботинке. Отделавшийся и на этот раз легким испугом.

Между тем к палящим горе-террористам присоединилась прозевавшая нападение охрана. И собственный промах охранники теперь стремились компенсировать количеством израсходованных боеприпасов.

Да только оценить этот их подвиг было уже некому.

Как только раздался первый выстрел, депутат Михайлов не стал геройствовать и пытаться добежать до ступеней крыльца собственного «Томкомбанка», а захлопнул бронированную дверь лимузина и крикнул:

– Гони!

Огромный автомобиль резко дал задний ход, вылетел за ворота – прямо навстречу опасности. Но братки, поняв, что покушение провалилось, сообразили не шмалять зазря по пуленепробиваемым стеклам, а просто бросили стволы и ретировались со скоростью не меньшей, чем та, которую до этого продемонстрировал Саня Щербаков.

Доблестная охрана прекратила стрельбу, когда депутат был уже на полпути к Госдуме.

Прохожих на улице за все это время так и не случилось. И только на третьем этаже одного из домов поблизости от места перестрелки шальная пуля нашла свою жертву. Под разбитым окном с аккуратной дырочкой во лбу лежала сухонькая старушка. Внуки ее теперь будут счастливы – наконец-то освободилась квартира в старом фонде.

Вот к чему приводит ненужное любопытство…

* * *

– Ну, что скажешь? Может, профуканные баксы нашел? – съязвил Зубило, взглянув на входящего Серегу, но тут же осекся.

Помахивая приметным кожаным кейсом с застежками желтого металла, слегка нетрезвый и немного расслабленный Серега шел к столу Сысоева уверенным размашистым шагом. И Зубилу вдруг представилось, что сейчас его безалаберный подчиненный, поставив клонированный «дипломат» на толстый дубовый стол, щелкнет замками и вывалит пропавшие сто тысяч американских денег.

Серега подошел к столу и поставил на него кейс.

Тихий щелчок развалил пополам черный параллелепипед – и Толян увидел уже знакомый комплект нижнего белья, набор для бритья фирмы «Жиллет», две ненадеванные сорочки и легкие домашние тапочки. Такое же содержимое предыдущего кейса сам Зубило совсем недавно демонстрировал Борису Тимофеевичу Вертякову.

– Что это, Бэрримор?

– Овсянка, сэр, – подхватил шутку Серега, которому уже нечего было терять.

Первый из отведенных ему трех дней жизни подходил к концу. И сейчас, перед лицом смерти от страшной лихорадки Эбонита, Серега впервые в жизни ощутил настоящую свободу. И почувствовал себя человеком, а не «шестеркой».

– Все правильно, это наш скрип, Анатолий. Тот самый. Правый замок заедает…

– Откуда? – требовательно спросил Зубило.

– Работаем помаленьку, – неопределенно пожал плечами Серега, бессознательно пытаясь разозлить начальника и вывести на откровенность.

Попытку можно было засчитать, потому как Зубило действительно начинал нервничать.

– Ты давай не крути, темнила! – нахмурив брови, Зубило впервые повысил голос.

– А я и не кручу, – Серега по-прежнему оставался спокойным. – В аэропорту два твоих орла «подкладчика» надыбали, но тот успел уйти.

– Как? Кто? Когда?…

– Не гони так быстро. Все сразу знать хочешь? – Серега, улыбаясь, продолжал таскать тигра за усы. – Сегодня наш обидчик улетел в Москву. Зяма с Мешком его увидели, да поздно. Он успел, бросив кейс, убежать на посадку.

– Убью сосунков! – Зубило, похоже, был доведен до кондиции. – С нашими бабульками улетел? Где эти два урода?

– Да ладно тебе. Ребята не виноваты. Баклан наш тертым калачом оказался. Появился в последнюю минуту регистрации – и тут же в отстойник…

– Но позвонить-то эти придурки могли?

– А ты бы самолет завернул, – согласился Серега, насмешничая.

Зубило недобро посмотрел на него.

– Кислому бы сообщил, – нагло посоветовал начальнику Серега, – а уж он бы организовал в Москве встречу…

Зубило безнадежно махнул рукой.

Ну как с такими уродами можно дела делать? Странно, что еще на свободе парни гуляют. По их соображаловке – только на шконку и дорога…

– Ладно, Серега, хер бы с ними, с баксами этими, – неожиданно сменил тему Зубило, чем, в свою очередь, несказанно удивил носителя смертельного вируса, – у нас тут дельце покруче намечается, поэтому на время про те бабки забудь. Нам сейчас все силы понадобятся…

Зубило начал излагать суть дела, а Серега сидел и слушал его, затаив дыхание.

Он-то думал, что ему придется долго и нудно собирать сведения про американца, а тут Зубило сам выкладывает ему все, как на блюдечке!

Послезавтра утром – налет на чулымскую виллу.

Основная сила – ОМОН.

Менты проводят операцию якобы по уничтожению перевалочной базы торговцев дурью. При этом Кислый с Вертяковым так хитро все накрутили-навертели, что омоновцы берут с собой и ударную группу братков, полагая их коллегами из секретного спецподразделения.

Экипировка у блатных будет не хуже, чем у Рэмбо. От лишнего базара следует воздерживаться, просто тихо и мирно расположиться в омоновских катерах и слушаться приказов Кислого, который тоже там будет. Причем – в первых рядах. Намечается еще пара вертолетов, и в них тоже будет ОМОН.

– Так что, Серега, готовься, – бодро говорил Зубило, пристукивая ладонью по столу, – и бери пятерых под начало. Можешь этих придурков – Мешка с Зямой – как раз и прихватить. Ну и Паяльника возьми, Шкета, а еще Скокаря. Пожалуй, и хватит с тебя.

В пекло не соваться, на то у нас ОМОН имеется. А когда те дачку американскую возьмут, шмон на ней надо организовать такой, что куму и не снился. В общем, на месте сам рогами шевелить будешь. Заначки там наверняка есть. А в них гринов поболее будет, чем в уголке твоем потерянном. Таких бригад планируется организовать несколько штук. Парни Митяя, разумеется, больше всех жопу рвать станут, но и наши отстать не должны. Лехан тоже возьмет человек пять. Думаю, утрем нос выскочкам. Тех, кто добычу принесет, – премируем. Глядишь, и скостим тебе чемоданчик, если отличишься. А будешь сопли жевать – точно на счетчик поставлю.

В тоне Зубила сквозила явная угроза.

Он как бы брал у Сереги реванш за ту растерянность, которую испытал в начале разговора.

– Так что живи пока. Пацанов собирай. Завтра к семнадцати – ко мне. Получать оружие и форму. Все, канай отсюда теперь. Не то пасть порву…

Часть вторая

ЛОВУШКА ДЛЯ ДУРАКОВ

Глава первая

РУССКИЙ КАМИКАДЗЕ

Красный диплом и знание вычислительной техники послужили лейтенанту Ефимову пропуском в спецотдел. И началась его двойная жизнь в войсковой части, тоже ведущей, как выяснилось, жизнь двойную или даже тройную.

Даже подчинение этой части было тайной, покрытой мраком. Обеспечением повседневной жизни и быта, а также вопросами общей боеготовности ведал округ. Оперативные задачи ставила Москва, да и добываемые сведения являлись собственностью ГРУ ГШ. Для разведывательных частей такое положение вещей являлось нормальным.

Однако была во всем этом одна маленькая неувязочка, заметная специалистам, но людям несведущим в глаза не бросавшаяся. Зона действия радиотехнических средств, расположенных на сопках Сибири, не покрывала ни одного из сопредельных государств. И добывать «разведсведения» часть могла в лучшем случае только о собственных же войсках.

Следовательно, разведывательный антураж был дорогим и надежным прикрытием, но не более того. Верхушкой айсберга, специально предназначенной для того, чтобы на нее отвлекалось внимание. Причем не внимание иностранных разведок, для которых все было прозрачно, а наших же наивных сограждан.

На деле же частью руководило совсем другое ведомство, и задачи, выполняемые частью, были совсем другими. Хотя, конечно, раз уж техника имелась, попутно как бы следили и за своими войсками. Но знать обо всем этом мог очень ограниченный круг людей, в который отныне включался и лейтенант Ефимов.

В половине четвертого утра на полигоне, расположенном в полутора десятках километров от штаба и жилого городка, взвыла сирена.

Лейтенант Ефимов, он же среди своих – Фима, впервые в роли помощника начальника дежурной смены сам нажал на большую красную кнопку, подавая сигнал к игре. Из компьютерных классов, расположенных в подземном бункере величиной с добрый поселок, спецконтингент повалил на тренировочный плац.

Этот плац, один из четырех на полигоне, служил для отработки преодоления естественных природных преград. Он представлял собой обширный луг, поперек которого был вырыт широкий ров, заполненный водой, в котором с помощью сложной системы насосов и сливов организовывалось течение разной скорости.

С одной стороны огромной рукотворной поляны была построена щербатая бетонная стена с изменяемой геометрией, как по горизонтали, так и по вертикали. Выбоины и выступы были достаточно глубокими для того, чтобы тренированный скалолаз мог без страховки взобраться наверх, приложив, однако, максимум усилий.

Посреди поляны – от берега рва до песчаных барханов – была площадка, имитировавшая лес. Стволы выскакивали из земли с нужной частотой, и можно было устроить или редколесье, или непролазную чащобу, а прочные канаты между стволами при необходимости заменяли густые и гибкие лианы или частый упругий кустарник…

Поначалу это показалось Фиме какой-то дурацкой дорогостоящей забавой, но в процессе подготовки к дежурству ему пришлось самому надеть тренировочный шлем спецконтингента и выйти на полигон.

Старлей из дежурной смены виртуализаторов ехидно спросил по встроенному в шлем телефону, какую местность предпочитает новичок в это время дня. Фима, усмехнувшись, назвал Лазурный берег, решив поставить операторов в дурацкое положение.

Откуда, интересно, они возьмут море?

Но…

Словно бы на мгновение выключили свет, а потом Фиме пришлось зажмуриться от яркого солнца, отражавшегося в нереальной голубизне безбрежного водоема.

Вдали сияли белые паруса, в дымке на горизонте угадывалась громада многопалубного круизного лайнера. Шумели накатывающиеся волны, галдели чайки. Фима сбросил форменные башмаки и ощутил подошвой горячие выветренные камни. Над морем нависала красная скала, лейтенант ощупал ее рукой, зная, что это бетонный муляж, но органы чувств обманывали его – и представить себе бугристый бетон вместо этого нагретого средиземноморским солнцем древнего камня было невозможно.

Ах, так?

Фима, стиснув зубы, стянул одежду, в которой становилось жарко, и рискнул войти в виртуальное море.

Нет, он никогда не был во Франции, но именно такой и представлял себе эту воду – теплый манящий рассол, в котором хочется мокнуть с утра до вечера. Испытатель отчаянно взмахнул сжатым кулаком и бросился в набегавшую волну с белым барашком. Вынырнул, отфыркался и вразмашку поплыл вперед, зная, что ширина канавы, в которую он вошел – не более полусотни метров. Плыл минут двадцать, обернувшись, увидел на горизонте тоненькую полоску берега, и ему стало страшно. Блин, не хватало только утонуть в этом нереальном море!

Он сорвал с головы шлем, вздохнул с облегчением, сделал два гребка и встал на ноги в трех метрах от берега канавы, в которой уже успокаивались искусственные волны…

Все это время он, оказывается, плыл не поперек, а вдоль рва, преодолевая течение, равное по скорости его движению вперед.

Потом он экспериментировал еще пару раз – шел через перевал на Кавказе и преодолевал на лодке широкую тропическую реку в сезон дождей. Потом ему наскучил этот обман, и он, как и все служащие части, предпочел придумывать все новые обманы для других.

Одной из обязанностей молодых специалистов как раз и было программирование конкретных «миражей», как тут прозвали эти виртуальные картинки. В базе данных спецотдела их хранилось уже более двух с половиной тысяч. И каждый соответствовал строго определенному месту на земном шаре. Получалось, что при всей безумной дороговизне проекта такие виртуальные путешествия спецконтингента обходились государству все же дешевле, чем тренировки в Бразилии или Антарктиде.

На других тренировочных плацах отрабатывались оборона, штурм, захват в конкретных городах и даже зданиях, а также подводные и воздушные действия.

Что творилось на остальных пяти учебных полигонах, Фиме знать пока не полагалось.

Контингент вывалил на площадку.

Никто не сказал бы, глядя со стороны, что этот разношерстный сброд являлся самым элитным подразделением вооруженных сил страны. Что хваленые «альфы» и прочие «омеги», береты и пояса разных расцветок никогда не смогут сотворить того, что в состоянии сделать эти жилистые подтянутые, часто уже немолодые мужики.

В отличие от Фимы, никто из них не носил виртуального шлема или очков. Между тем часть тренируемых, вооружившись ледорубами, рьяно бросилась на приступ «горной гряды». Другие нырнули в стремительное течение «горной речки», а кто-то, достав мачете, лихо рубил «лианы», прокладывая путь к только ему ведомой цели. При этом все они ухитрялись палить по виртуальному противнику из стрелкового оружия, которым были обвешаны по самые уши, и увертываться от воображаемых пуль.

Как на их психику накладывался «мираж», Фима пока не понимал, да и вникать особо не хотел. Бывалые ребята объяснили ему, что человеческий материал поступал в часть из специальной колонии для осужденных за особо тяжкие преступления.

Что конкретно делали с мужиками на этой зоне, не знал никто, но поговаривали, что там вовсе не бригада хирургов трепанировала зекам черепа, а, наоборот, осуществлялось какое-то психологическое кодирование с помощью мощных компьютеров. Подопытных кроликов в виртуальную реальность погружали настолько глубоко, что в мозгу у них срабатывал какой-то секретный тумблер, о котором раньше знал только Всевышний, и они «переворачивались»: начинали воспринимать игру, как настоящую жизнь, а реальную жизнь, как игру.

«Перевернутые» проводили в компьютерном классе по восемь часов в день. Они в нем не учились, они там существовали. Каждый жил в своем собственном мироздании – был миллионером и банкиром или отшельником на необитаемом острове, писал стихи или сочинял новые формулы, наслаждался семейным счастьем в кругу многочисленных отпрысков или предавался неге в собственном гареме.

Всех этих людей, живущих в «матрице», объединяла одна страсть – каждый из них в своем мире в один определенный момент садился к компьютеру и запускал игру. А какую именно – это как раз и было заботой Фимы и его товарищей. И когда подопытный кролик увлекался очередным «миражом», раз за разом все успешнее выполняя задание, оттачивая виртуальное мастерство, звучал сигнал, и игра перемещалась из виртуальной среды на улицу, на полигоны.

Тут зомби тренировали свои тела.

У «перевернутых» в процессе «игры» все процессы в организме протекали раза в полтора быстрее. И в силе, и в быстроте реакции любой самый крутой спец им безнадежно уступал. И когда дойдет до реального дела в реальной боевой обстановке – противнику мало не покажется. Убивать спецконтингент будет с компьютерной быстротой и безжалостностью. Для них весь мир был не более чем игрой.

Правда, поговаривали, что какая-то из иностранных спецслужб накрыла зону– не зря уже полгода в часть не поступали новобранцы… Но особого беспокойства по этому поводу никто не испытывал. То, что создано один раз, всегда можно повторить.

А значит – повторят.

* * *

На плацу перед штабом высилась трибуна.

На трибуне высились проверяющие – десяток рыл. Из них девять шишкарей привалили из Новосибирска, из штаба округа, и лишь один – тихий и незаметный, но самый главный – из белокаменной.

Разумеется, торчали они на трибуне с непроницаемыми мордами. Все их соображения по поводу готовности части будут высказаны командиру потом и лично, а пока они бесстрастно наблюдали, как офицерский состав части корячится, демонстрируя готовность к проверке, труду и обороне.

А офицерский состав, между прочим, был вполне готов.

Он всегда был готов, как пионеры времен застоя. Вот и теперь, натянув противогазы и ОЗК, будто инопланетяне в своих инопланетных скафандрах, лейтенанты, капитаны и майоры бежали вокруг антенного поля. Даже если случится термоядерная война, даже если китайцы захватят всю Сибирь до Урала, даже если американцы разбомбят всех на фиг – эти ребята выживут обязательно. Потому что общевойсковой защитный комплект защищает от радиации.

От чего он не защищает – так это от глупости.

Говорят, что был даже судебный процесс, где какого-то ротного засудили за то, что он провинившихся бойцов не сажал на губу, а наказывал по-своему – приказывал напялить противогазы на морду и бежать на время три километра. Посчитали за издевательство над людьми.

А тут…

Финиш устроили на плацу перед трибуной.

Те, кто наконец добредали сюда, еле переставляя ноги, разоблачались с большим трудом – резина прихватывала мокрую от пота кожу и противогаз норовил сняться вместе с лицом. Обмундирование под общевойсковым презервативом можно было выжимать. Обессиленные офицеры, сняв прорезиненную робу, садились прямо на вымытый накануне с мылом бетон плаца и старались прийти в себя.

Недовольства не выказывали.

Только тихо матерились.

К идиотизму они не то чтобы привыкли – просто воспринимали его как неизбежность, как издержки профессии. И только самые молодые вполголоса обменивались репликами.

– Как ты? Жив?

– Ага. Только чуть не усрался, блин. Хуже, чем в душегубке.

– А что это за нормативы, ты не знаешь? – Фима по наивности забеспокоился, уложился ли.

Петренко, привлеченный к бегам после ночного дежурства на командном пункте, объяснил ему:

– Временные нормативы существуют только на надевание ОЗК. Никаких норм на трехкилометровый кросс в этом гандоне не бывает. Никто и подумать не мог, когда нормативы писал, что этому пидару взбредет такое в башку.

Пидар – полковник Гармаш, начальник разведки округа – демонстративно щелкал секундомером.

– Плохо! Совсем плохо! Отвратительно!

Еще бы ему быть довольным – буквально перед выездом в эту глушь ему сообщили, что произведение его в генералы снова отложено. Не могут никак простить полковнику грехи молодости, когда он, заправляя разведкой на Дальнем Востоке, контрабандно вывез из Японии подержанную «тойоту». Если бы он еще и командиру части машину организовал – тогда ему все сошло бы с рук.

Но он позаботился только о себе, и теперь оставалось лишь горько сожалеть об этом.

А сегодня еще и башка трещала с утра…

Опохмелиться бы, ан нет – проверку эту долбаную проводить надо. Совсем некстати! Тем более что часть не готова. На двойку бегут пока. Впрочем, командир, надо полагать, захочет повысить оценку…

Свита за его спиной тоже перешептывалась.

Не мешало бы, мол, сначала все же голову полечить после вчерашнего. А потом уже за дела браться. И они переминались с ноги на ногу, ожидая окончания мероприятия и начала настоящей работы – обеда, охоты в тайге, баньки…

И только тип в цивильном платье, скромно стоявший за спинами окружных «полканов», был всем доволен. Бегут – и бегут. Молодцы, хорошо бегут.

А лично он не затем сюда ехал, чтобы бега смотреть. Он ночью посмотрит, что тут эти быстроногие молодцы наработали.

Никто не знал, почему игры для «перевернутых» проводятся по ночам.

Одни говорили, что ночью они лучше воспринимают миражи. Другие считали, будто это для того, чтобы американцы со спутников не разглядели, что на полигонах происходит. А скорее всего, так просто исторически сложилось, и менять отработанный порядок вещей просто никому не приходило в голову.

Редкие светильники были разбросаны по полигонам без видимой системы, но их слабого рассеянного света хватало, чтобы следить за действиями контингента со стороны, а «перевернутым» было без разницы – день или ночь.

Внутри миража могло быть все, что угодно.

На показательные выступления привезли всех свободных от дежурства виртуализаторов – и Фима впервые оказался на полигоне, предназначенном для отработки боевых действий под огнем противника. Как там все было устроено, он пока не знал. Не исключено, что ему придется когда-нибудь работать и на этом полигоне и тогда он, надев шлем, увидит изнутри, какие же крепости и преграды на самом деле штурмуют эти нечеловеческие войска.

Но и со стороны зрелище было впечатляющим.

Огромная поляна была утыкана бетонными препятствиями, как ежик иголками. Эти многоярусные конструкции напомнили Фиме доисторическую компьютерную игрушку, где персидский принц носился с мечом по этажам, перепрыгивая ловушки и снося головы неуклюжим охранникам.

Тут тоже ловушек хватало. Казавшиеся надежными плиты уходили из-под ног, из стен выскакивали сверкающие лезвия, обрушивались на головы перекрывающие путь решетки с заостренными зубьями.

И по этим конструкциям, будто муравьи, карабкались зомби. Падали, уворачиваясь от невидимых пуль, перепрыгивали через виртуальные мины, махали руками, отбивая воображаемые ножи и арбалетные стрелы. И неуклонно продвигались к выходу из бетонного лабиринта на оперативный простор.

На смотровом пункте собрался весь офицерский состав спецотдела, присутствовало командование части и проверяющий из столицы. Некоторые стояли у окна во всю стену и видели всю панораму «атаки», многие внимательно вглядывались в мониторы, показывающие отдельные, наиболее сложные участки.

Тихий инспектор шепнул что-то на ухо командиру.

Кириленко, не моргнув глазом, приказал:

– Включить реальность!

Зловещая тишина, в которой биороботы шли на приступ, разлетелась вдребезги. И, разлетевшись, перестала быть тишиной, превратилась в оглушительную музыку боя, засвистела пулями, загрохотала взрывами.

На мониторах стали отчетливо видны фонтанчики пыли, взметаемые очередями из замаскированных пулеметов. Пулеметы били периодически в одних и тех же направлениях. Периоды были разными. Но даже самого короткого промежутка в обстреле хватало, чтобы один человек мог преодолеть опасный участок. И они преодолевали. По одному, по двое, по трое. Между очередями, под пулями и, казалось, даже между пулями. Летела бетонная крошка, визжали срикошетившие кусочки свинца, грохотали взрывающиеся противопехотные мины, управляемые дистанционно.

Контингент шел вперед, не потеряв ни единого человека. Первые бойцы вырвались из бетонного лабиринта и на секунду притормозили перед открытой частью поляны. Потом, внимательно вглядываясь под ноги, двинулись вперед.

– Мины активированы? – вполголоса обратился проверяющий к командиру.

– Так точно.

По поляне, где замаскированных мин было больше, чем коровьих лепешек за прошедшим стадом, пробиралось уже около сотни человек. «Перевернутые» двигались очень аккуратно, осторожно и быстро. Достаточно было взорваться хоть одной мине, и осколками посекло бы половину нападавших. Но взрывов не было. И только когда последний зомби преодолел минное поле, один из игроков поднял с земли увесистый булыжник и зашвырнул его к началу опасного пути. Раздался грохот, засвистели осколки.

Проверяющий удовлетворенно кивнул…

Испытания продолжались всю ночь.

Уже светало, когда закончился встречный бой двух групп спецконтингента. Вооруженные пейнтбольным оружием, зомби метили друг друга краской, валясь замертво, если шарик попадал в жизненно важный орган. Так была составлена игровая программа – меченый терял сознание. А к жизни его должен был возвратить сигнал к окончанию игры. В «живых» остались полтора десятка из полутора сотен нападавших. Все пять десятков обороняющихся валялись «убитые», кроме одного.

Его взяли в плен.

И теперь все присутствовавшие на наблюдательном пункте, затаив дыхание, наблюдали сцену допроса, который проводили «победители» в занятом неприятельском бункере.

По просьбе москвича, не переносившего крика, операторы отключили звук, и о чем спрашивали у несчастного – было неясно.

Понятно было лишь одно – отвечал он не то, чего добивались он него допрашивавшие. На глазах у шокированных офицеров у бедолаги срывали ногти на руках, подводили к гениталиям ток из розетки, а потом отрезали правое ухо и скормили его хозяину. Кровь случайно брызнула на одну из камер, и половину левого верхнего монитора закрывали потеки бурой вязкой жидкости.

Ухо было пережевано и проглочено. Кровь из уголка рта заморившего червячка пленника струилась на подбородок.

Московский гость был доволен.

Фиме было по-настоящему страшно. Его тошнило. Он держался из последних сил.

Проверяющий наконец благожелательно махнул рукой:

– Отбой!

Взвыла сирена, и страшная игра окончилась.

А уже ночью, под водочку да под балычок, в кабинете командира части, где он сидел вдвоем со штатским хмырем, было решено, что две сотни «перевернутых» спецов будут целую неделю усиленно тренироваться на полигоне номер один. И не просто на полигоне, а на специальной секретной площадке, куда доступ обычно осуществляется лишь по персональному разрешению командира части с докладом фамилий допущенных непосредственно в Москву. Правда, на этот раз дело обойдется одним лишь приказом командира части, и волею судьбы в число восьми отобранных для дела офицеров попал лейтенант Ефимов, о чем он, понятное дело, пока не знал.

После очередной рюмочки хозяин расслабленно поинтересовался:

– Ну как, оценил моих камикадзе?…

– Нормальные ребята, – одобрительно кивнул гость. – Сгодятся для нашего дела.

Хотя офицеры выпили уже изрядно, что помимо пустой тары под столом косвенно подтверждал переход разговора к теме работы, Кириленко мыслил вполне трезво. И услышав это заявление старого знакомого, вмиг посерьезнел.

– Решились все же?

– А куда деваться? Надо этот бардак прекращать. Я уж заколебался на все это смотреть. На то, как мы жопу штатникам лижем, на жизнь нашу поганую. Ты вот в глуши сидишь – не надоело? Я квартиру получил на двадцать втором году службы. Так и не пожил в ней толком еще. Да и не поживу теперь – хули мне там одному делать?…

Кириленко молча кивал.

– Накопилось. Правда, накопилось. Не знаю, как там и где «народу» стало жить лучше, а вояки, как с хлеба на воду перебивались, так и голодуют. А ведь радовались – свой пришел!…

Кириленко молча налил.

– В общем, не знаю. Мне идти некуда, терять нечего. А так – хоть какая-то надежда на то, что нам станет лучше.

Кириленко выпил, и заговорил:

– Очередное светлое будущее? Ну-ну. А ведь это настоящий дворцовый переворот. Путч, бля, ГКЧП!

– А ненастоящими делами пусть детвора в песочнице занимается.

– Знаешь, я не то чтобы боюсь. Отбоялся я уже за всю свою жизнь. Вроде бы и терять нечего, как пролетарию, но ужасно обидно будет потом, когда власть сменится, увидеть, что «они» делали это все для себя любимых. А верных сподвижников и конкретных исполнителей – первыми в расход.

– Да так и так – подыхать.

– В общем-то да, – грустно улыбнулся командир. – А так, значит, войдем, бля, в историю!

– Вот именно, – согласился москвич.

Налили еще по одной, выпили за успех безнадежного предприятия и стали обсуждать детали предстоящей операции.

Глава вторая

ПРОГУЛКА В БАГАЖНИКЕ

Вован, Букаха и Пендаль ехали в старом черном «БМВ-525» по Северному шоссе в сторону Березовой горы. Они были довольны собой и с удовольствием перебрасывались лихими фразами на языке, который и феней-то назвать нельзя было. Другого они не знали. Этот язык был уродливой смесью блатного жаргона, профессионального милицейского сленга и дискотечного чириканья пятнадцатилетних недоумков, прочитавших в своей жизни лишь триллер «Курочка Ряба» и мелодраму «Муму».

В багажнике их машины лежал живой человек. Он был связан, и его рот был заклеен пластырем.

В ста метрах позади следовала еще одна машина, в которой сидел Огурец. Ему было нечего делать, и Пендаль, развлекаясь, с серьезным лицом сказал ему, что им нужна машина сопровождения.

Дистанция – сто метров. Задание – сечь поляну.

Огурец, чувствуя себя агентом прикрытия, точно держал дистанцию и смотрел по сторонам злобно и подозрительно.

Человек, упакованный в багажнике «БМВ», был жертвой примитивного жульничества, закономерно перешедшего в вымогательство с применением угроз и силы. Говоря проще – его развели по полной.

Михаил Борисович Иванов на рубеже тридцати восьми лет пришел к выводу, что настало время позаботиться о старости и создать надежный источник постоянного дохода.

Наведя справки, он достал из-под матраса несколько тысяч долларов, накопленных им за недолгие, но скорбные годы его жизни, и купил хороший ларек. На то, чтобы набить этот ларек товаром, денег не хватало. Кроме того, нужно было раздать необходимые взятки и заплатить немедленно объявившейся «крыше».

«Крышей», ясное дело, были орлы господина Кислого.

Когда Михаилу Борисовичу была в развернутой форме изложена доктрина безопасности и проистекающего из нее грядущего благополучия, он загрустил. Денег не было. Занять – негде.

Для бандюков все было ясно.

Дальше они действовали по накатанной схеме. Заверив господина Иванова, что это – не беда и что частный бизнес – вещь безусловно полезная и заслуживающая всесторонней поддержки, они предложили ему деньги, благородно не требуя никаких гарантий и процентов. Ведь работать они будут вместе, так что недоверие между партнерами неуместно.

Михаил Борисович, чей взор всю жизнь был направлен лишь к себе за пазуху, не почувствовал ничего подозрительного и с радостью согласился принять помощь.

Далее, когда четыре тысячи долларов были уважительно вручены ему, он заплатил чиновникам, наполнил лавку товаром и приготовился богатеть. Он так верил в это, что даже купил небольшой сейф размером с коробку из-под ботинок и вмонтировал его в стенку между сервантом и трехстворчатым шкафом. И, как положено, прикрыл его картиной.

Первые дни торговли были удачны и вселили радость в его темноватую душу. В конце длинного ряда прочих мечтаний ему виделось приличное место на кладбище и дорогой обелиск из черного полированного камня, на котором крупными золотыми буквами было начертано его настоящее имя – Моисей Борухович Залман.

Но, как и следовало ожидать, сыр оказался прикреплен к мышеловке. Однажды его малопьющий продавец вдруг оказался настолько пьян, что не заметил, как из ларька вынесли буквально все.

Прибывшие на место происшествия представители «крыши», а именно – Вован, Букаха и Пендаль провели короткое следствие и вынесли вердикт, из которого вытекало, что виноват сам Михаил Борисович. В первую очередь, он должен был быть внимателен при подборе кадров, во-вторых – больше времени проводить на своем кровном рабочем месте. Если бы он был рядом, то, безусловно, успел бы вызвать их на место происшествия. И они, конечно же, остановили бы наглых похитителей частной собственности и воздали бы им по первое число, заодно заставив возместить хозяину моральный ущерб.

А так – сам виноват!

Кончился горестный разговор тем, что Михаилу Борисовичу было рекомендовано в кратчайший срок решить, что делать дальше, и не забывать о том, что врученные ему деньги были выдернуты из важного дела, которое должно было принести баснословные барыши.

Кратчайший срок, соответствовавший трем оборотам планеты Земля вокруг своей оси, быстро прошел, и ничего не придумавший Михаил Борисович услышал в речах компаньонов новые для него и весьма неприятные интонации.

Первый разговор в новом ключе закончился тем, что пустой ларек, оцененный едва в четверть своей первоначальной цены, перешел в собственность компаньонов в качестве погашения весьма незначительной части долга. Долг, надо заметить, рос удивительно быстро.

В его сумму, кроме основных четырех тысяч, входили космические проценты, стоимость розыскных мероприятий, касающихся персоны провалившегося сквозь землю продавца, и прочие непредвиденные расходы вроде оплаты нелегкого труда якобы подключенных к делу знакомых следователей из районного отдела милиции.

Когда сумма повешенных на Михаила Борисовича денег дошла до двенадцати тысяч долларов, для него стало очевидным, что маленький сейф, купленный им, годится разве что в качестве урны для его праха. И надгробием, если оно будет иметь место вообще, окажется цементная раковина за восемьдесят четыре рубля.

Наконец в неприятных разговорах с представителями «крыши» прозвучало слово «квартира». Михаил Борисович подозревал, что дело идет к этому, но не хотел даже думать о таком ужасном финале. И поэтому, когда разговор коснулся отчуждения его двухкомнатной квартиры в пользу кредиторов, он встал на дыбы. Это была ярость кролика, которую трое бандитов тут же укротили демонстрацией откровенной угрозы.

Разговор происходил на территории кооперативных гаражей, и в соответствии с намеченным планом, который предусматривал произвести в этот день окончательное устрашение клиента, Михаил Борисович был связан, рот его был заклеен пластырем, и его оцепеневшее от ужаса тело было уложено в просторный багажник весьма не нового, но все же «БМВ».

Михаил Борисович и без того был полностью деморализован, так что в таких суровых мерах не было никакой нужды, но практика показывала, что во избежание ненужных эксцессов клиента следовало смертельно напугать и размягчить до состояния подтаявшего студня.

Предполагалось отвезти Михаила Борисовича в лес, где перед ним будет разыгран наработанный спектакль.

Грубый и страшный Вован будет рваться угробить козла, подставившего их, просравшего их деньги и вынудившего вместо настоящих важных дел заниматься его ничтожными проблемами.

Добрый Букаха будет удерживать его, позволив, однако, несколько раз ударить клиента, а рассудительный Пендаль выдвинет разумные доводы и подкинет конструктивные предложения, касающиеся, однако, того, что с квартирой все-таки придется расстаться.

Но зато после этого наступят спокойствие и мир.

И Михаил Борисович, получив от судьбы такой суровый урок, впредь будет умен и осмотрителен и сделает все дела правильно. И наверняка, поступая осторожно и мудро, вернет потерянное, преумножит его и заживет счастливой и безоблачной жизнью.

А пока что он находился в багажнике и с ужасом прислушивался к доносившимся до него из салона неразборчивым разговорам и взрывам грубого смеха.

В это время Тимур ехал по тому же Северному шоссе в ту же самую сторону, что и «БМВ», в котором везли полумертвого от страха Михаила Борисовича.

Но в его багажнике находилось не полуживое тело человека, а совершенно мертвые тела рыб и птиц. Еще там находилось несколько фрагментов трупа молодого теленка. Все это было должным образом запаковано и уложено в хозяйственные сумки. Кроме того, в багажнике были овощи, фрукты и прочая сельская провизия.

Оставив Знахаря на «Ништяке», он поехал в деревню, расположенную в тридцати километрах от Томска, и затарился там как следует, а теперь возвращался обратно, рассчитывая побаловать шефа свежатинкой.

Машина, в которой он ехал, была обыкновенной «пятеркой», во всяком случае – внешне. Внутренне же она была в безукоризненном техническом состоянии, и ее двигатель был форсирован в мастерских сборной Томска по ралли.

Захотев пить, Тимур остановился у одиноко стоявшего у дороги ларька и вышел из машины.

Купив «пепси» и уже возвращаясь к машине, он увидел, как из остановившегося впритык к «пятерке» потертого «БМВ» вылез здоровенный амбал с совершенно уголовной мордой и направился к тому же ларьку.

Его жилистые грабли, торчавшие из коротких рукавов футболки, были украшены лагерной татуировкой и шрамами. Еще двое таких же типов оставались сидеть в машине.

Проходя мимо идущего навстречу Тимура, он намеренно задел его плечом и, не задерживаясь, поканал дальше.

Тимур ощутил в области солнечного сплетения легкое дуновение пустоты, но усилием воли тут же погасил его. Уголовник привычно искал приключений. Ну и пусть себе ищет в другом месте. Глубоко выдохнув, Тимур открыл дверцу и уселся за руль.

Включив поворотник, он отъехал от поребрика и, быстро набрав скорость, влился в поток машин.

Посмотрев на датчик бензина, он сказал сам себе:

– Надо бы заправиться.

И перестроился в правый ряд.

А в это время Огурец, который должен был обеспечивать поддержку, следуя в ста метрах позади «БМВ» с бандитами и их жертвой, объяснялся с гаишником.

Огурец, боясь потерять лидера, стал обгонять какого-то медлительного дядьку на «Москвиче» и пересек сплошную линию. Этим он весьма обрадовал гаишника, спрятавшегося за кустами, и теперь тот неторопливо изучал сомнительные бумаги Огурца. Он видел, как Огурец нетерпеливо посматривает в ту сторону, куда ехал. Это тоже радовало гаишника, и чем более начинал нервничать нарушитель, тем медленнее он перебирал бумаги. Ситуация усугублялась тем, что у Огурца, который был распоследней шестеркой среди братвы Кислого, не было ни копейки.

Не дождавшись заветного предложения разобраться на месте, инспектор вздохнул и предложил нарушителю сесть с ним в машину ДПС для составления протокола.

Расстроенный Огурец был вынужден принять это предложение.

Впрочем, он знал, куда они ехали, и надеялся догнать братков вовремя.

Когда Тимур свернул к заправке «Шелл» и, снизив скорость, уже направился к колонке с девяносто восьмым бензином, его машину вдруг опасно подрезал все тот же «БМВ» и влез на заправку первым. Тимур едва успел затормозить, чтобы не попасть «БМВ» в правую заднюю дверь.

Из «БМВ» вылез давешний громила, оценивающе посмотрел на ничтожное расстояние, оставшееся между двумя машинами и произнес:

– Ну чо, у тебя денег много, што ли? Щас заплатишь!

И, угрожающе харкнув на асфальт рядом с «пятеркой», удалился платить.

Вернувшись, он встал рядом с колонкой, картинно оперся на «БМВ» и, пока бензин тек в бак, принялся демонстративно разглядывать скромную «пятерку». Его дружки, сидевшие в салоне, тоже обернулись, глядя на сидящего без движения Тимура, и о чем-то разговаривали, усмехаясь при этом.

– Чо ты сюда вперся? – продолжил свои речи громила. – Ты свое ведро керосином заправляй, понял?

Закончив заправку, он обошел «БМВ», еще раз бросил на «пятерку» презрительно-угрожающий взгляд и, сев за руль, с визгом резины уехал, оставив на асфальте две черные полосы.

Тимур включил передачу и медленно проехал мимо колонки.

– Заправимся позже, – задумчиво произнес он и выехал с заправки.

Оказавшись на проезжей части, он сразу же увидел впереди черный «БМВ», который, нарушая элементарные правила безопасности движения, рискованно вилял между рядами, пугая других водителей и резко ныряя в промежутки между машинами.

Достав из замаскированной в двери ниши «беретту» и передернув затвор, Тимур положил ее на правое сиденье, прикрыв тряпкой.

Теперь он был готов.

Не приближаясь к «БМВ», Тимур держался на таком расстоянии, чтобы не потерять его из виду.

Когда они выехали за город, машин стало поменьше, и Тимур отстал метров на двести, чтобы не мозолить глаза сидевшим в «БМВ» бандюкам. Он знал, что догнать их не составит для него ни малейшего труда, и спокойно закурил.

Через некоторое время у «БМВ» загорелись тормозные огни и замигал левый поворотник. Тимур выбросил окурок в окно и снизил скорость.

«БМВ» свернул на примыкавшую к трассе бетонку, прямую, как палка от швабры, и прибавил ходу. Он шел под сотню, и Тимур, свернув следом за ним, чуть наддал, выдерживая дистанцию. Ни впереди, ни позади никого не было, потому что эта дорога никуда не вела. Когда-то в ее конце находился то ли какой-то почтовый ящик, то ли воинская часть, а теперь, после перестройки, там были заброшенные руины. Так они проехали около километра.

– Ну все, – сказал Тимур и вдавил педаль в пол.

«Пятерка» прыгнула вперед и в считанные секунды нагнала «БМВ».

Тимур с ходу объехал бандитов слева и тут же стал технично прижимать их к обочине. Те не ожидали такой наглости, и сидевший за рулем татуированный «бык» был вынужден вдарить по тормозам, чтобы не столкнуться с подрезавшей его «пятеркой». Тимур не ослаблял нажима, и водителю «БМВ» не оставалось ничего другого, как в туче пыли затормозить на обочине юзом.

Как только машины остановились, Тимур открыл дверь и быстро вышел. У него не было ни малейшего желания пугать этих ублюдков стволом и наслаждаться их позором. Пистолет он держал в опущенной правой руке, которую прятал за бедром.

Подойдя вплотную к левой передней двери «БМВ», он поднял пистолет и тут же выстрелил открывшему пасть бандиту прямо в нос. Из простреленного носа хлынула кровь, а из развороченного затылка – мозги. Второй выстрел пришелся на долю его соседа и пуля попала тому в шею. Схватившись за рану, он захрипел и забулькал кровью. Видя, что настает кирдык, сидевший на заднем сиденье третий неудачник протянул было руку к двери, но тут же получил пулю в левое ухо.

Тимур, не торопясь, произвел еще три выстрела и поставил оружие на предохранитель. Потом он вынул мобильник и нажал несколько кнопок. При этом, стоя слева от «БМВ», он не сводил взгляда с трупов, желая быть твердо уверенным, что они именно трупами и являются. Бывало, правда чрезвычайно редко, что даже после контрольных выстрелов человек через несколько месяцев пил пиво в «Казанове».

На том конце сняли трубку, и Тимур заговорил:

– Майкл, это я – Тимур. Тут я попал в небольшую историю, но теперь об этом никто не помнит. Да. Да. Кислого братва. Трое. Хорошо. На обратном пути. Будь здоров, не кашляй. Всего хорошего.

Тимур убрал трубку в карман и, взглянув напоследок на трупы, уселся за руль. «Пятерка» развернулась на месте и помчалась к трассе. Подлетев к перекрестку, машина притормозила, чинно свернула налево, пропустив всех, кого следовало, и направилась в город.

Через три минуты к месту событий прибыл Огурец.

Он гнал вовсю, выжимая из старой «шестеры» последние силы. Увидев впереди стоявший у обочины «БМВ», он обрадовался и, подъезжая, лихо затормозил, едва не въехав в его слегка поржавевший бампер.

Однако когда он вышел из машины и увидел, что не все так хорошо, как ему казалось, его радость сменилась тошнотой. Пошатываясь, он начал медленно пятиться от «БМВ», и тут из багажника раздался странный звук.

Это Михаил Борисович пытался кричать носом.

Вспомнив, что там лежит клиент, Огурец осторожно, стараясь не смотреть на трупы Вована, Букахи и Пендаля и не запачкаться кровью, вынул ключи из замка зажигания и открыл багажник. Развязав Михаила Борисовича, он помог ему выбраться наружу и сорвал с его рта пластырь.

Клиент выглядел и чувствовал себя отвратительно. Однако понимая, что можно оказаться полезным и за счет этого выскользнуть из ситуации с квартирой, он быстро заговорил:

– Его зовут Тимур. Звонил какому-то Майклу.

Огурец сделал умное лицо и кивнул.

Теперь и ему пришла в голову мысль о том, что важная информация может помочь ему переместиться из шестерок в восьмерки, а то и в девятки.

И, понимая, что без ныне покойных старших товарищей толку от клиента никакого, сказал ему:

– Если хочешь жить, вали отсюда, и побыстрее.

Эту фразу он неоднократно слышал в боевиках, и она очень ему нравилась. Но не успел он произнести ее до конца, как увидел быстро удаляющуюся в сторону леса спину Михаила Борисовича. Еще никто и никогда не принимал так близко к сердцу сказанное Огурцом.

Оставшись наедине с тремя трупами, Огурец посмотрел вокруг – в пределах видимости не было ни одной живой души. Огурец понял, что лучшего момента, чтобы сделать отсюда ноги, не будет. Он прыгнул в свою помойку и укатил со всей возможной скоростью. Подъехав к трассе, он повернул в сторону города и направился в ресторан «Шконка», где обычно проводили свое никчемное время приближенные к господину Вертякову-старшему лица.

А Тимур вернулся на ту же самую заправку и налил-таки полный бак девяносто восьмого. Довольно улыбаясь, он представил себе, как будет рассказывать Майклу о своем потрясающем приключении, но тут рядом с ним остановилась черная «вольво». Встретившись взглядом с ее водителем, Тимур понял, что приключение еще не кончилось.

По Северному шоссе в сторону города мчались, обгоняя всех, две машины.

Впереди шла не в меру резвая «пятерка», за ней – черная «Вольво-740». Тимур все время посматривал в зеркало и только успевал уворачиваться от ставших вдруг медлительными машин, двигавшихся в том же направлении. «Вольво» следовала за ним, не отставая. Скорость была около ста тридцати, и адреналин плескался в Тимуре на уровне бровей.

Наконец впереди показался пункт ГИБДД.

В другом случае Тимур, возможно, и остановился бы рядом с ним, чтобы попросить помощи у ментов. Но «беретта» за пазухой делала это крайне нежелательным. А кроме того, Тимур понимал, что в этой ситуации от продажных ментов толку никакого.

Поэтому он не обратил никакого внимания на выскочившего из будки гаишника, который свистел и резко взмахивал полосатой палкой, будто встряхивал градусник. Пролетев мимо него на расстоянии сантиметров двадцати, Тимур с трудом увернулся от «Москвича» с корзинами на крыше, который в это время отъезжал от поребрика, и не увидел, что произошло через несколько секунд.

Оскорбленный мент повернулся, глядя вслед «пятерке» и потянулся к рации. В это время с него порывом ветра снесло фуражку, он потянулся за ней, чтобы поймать в воздухе, при этом он неосмотрительно шагнул на проезжую часть, и «вольво», мчавшаяся в сотне метров за «пятеркой», на скорости сто тридцать ударила его правой стороной массивной морды по ногам.

Мента подбросило и завертело в воздухе, как огородное чучело, сорванное ураганом. Когда его тело, исполнив несколько оборотов, шмякнулось на землю, вокруг головы сразу стала образовываться черная лужица. Ботинки, слетевшие с его ног, валялись поодаль, а полосатый жезл, символ абсолютной власти над водителем, улетел на встречную полосу, где его тут же раздавил трейлер с московскими номерами.

Когда Буряк, сидевший за рулем «вольво», снова посмотрел в зеркало, то увидел, как из быстро удаляющейся будки выскочили двое ментов и бросились к «Жигулям» с мигалками, стоявшим неподалеку. Третий мент наклонился над поверженным коллегой и начал что-то с ним делать.

Буряк сжал зубы и промолчал. Валет, сидевший рядом с ним, открыл было рот, чтобы сказать что-то, но Буряк угрожающе выдавил:

– Не вякай.

Пять минут назад Буряк с Валетом увидели выезжавшего с заправки типа, того самого, которого привезли на фазенду Кислого, а он там ухитрился грохнуть Клеща и свалить. Тогда Кислый сильно расстроился и, бродя по дому с заряженной пушкой, чуть не замочил и Буряка, и Валета. И теперь судьба подарила браткам шанс выслужиться перед Кислым, доставив ему беглеца, да и самим потешиться – отомстить за страх, который они пережили, прячась по всей фазенде от разъяренного пахана.

Тимур, сразу заметив погоню и узнав одного из тех, кто сидел за столом у Кислого в тот злополучный вечер, летел по трассе и постоянно видел в зеркале цепко висевшую на хвосте «вольво». Буряк был готов при первом же удобном случае протаранить шуструю «пятерку», лишь бы добраться до того, кто уложил Клеща.

Машины, виляя и с трудом избегая столкновений, мчались к городу.

Но, поскольку движение становилось все более оживленным, скорость пришлось снизить, и теперь гонка происходила на скорости не больше семидесяти. Вскоре борьба стала позиционной. Отчаянно сигналя и рискованно выезжая на встречную, Буряк постепенно приближался к машине Тимура. Но через некоторое время Северное шоссе заполнилось до отказа, и в обе стороны двигались в два плотных потока по два ряда в каждом. Между «пятеркой» и «вольво» было шесть машин и никакой возможности для обгона.

Подъезжая к Ворошиловскому мосту, Тимур увидел, что впереди образовалась пробка, и занервничал. Машины ехали все медленнее и постепенно останавливались. И тут Тимур обратил внимание на то, что в двадцати метрах впереди, у строящегося санаторного комплекса, предназначенного для слуг народа, имеется свободное пространство, а ворота, ведущие на стройплощадку, открыты. Из них медленно выезжал забрызганный грязью грузовик.

Отчаяние толкнуло Тимура на решительные действия.

Он резко повернул руль вправо, проскрежетав крылом и дверью по толстому бамперу сразу же остановившейся новенькой «десятки», пролез к поребрику и, перевалив через него, дал газу. Срывая дерн и выбросив сзади два фонтана земли, он пересек небольшой газон и оказался на свободной от машин площадке перед будущим санаторием.

Зыркнув в зеркало, Тимур увидел, что преследовавшая его «вольво» повторяет его маневр, но при этом грубо распихивает другие автомобили. Раздавались возмущенные гудки, хрустели раздавленные фары, но «вольво» лезла вперед, как ледокол.

Решительность преследовавшего его водителя добавила Тимуру куража, и он, увидев, что грузовик выехал, наконец, из ворот, и воротчик собирается их закрывать, надавил на газ. «Пятерка» прыгнула вперед и влетела в открытые ворота.

Привратник, видя такие дела, быстренько убрался с дороги, и «пятерка», зацепив правой дверью тяжелую створку ворот, вылетела на новенькую асфальтовую дорогу, которая извивалась между будущими комфортабельными корпусами санатория.

«Вольво» рванулась вслед за «пятеркой», и через несколько секунд на площадке перед въездом на стройку наступила тишина, нарушаемая лишь возмущенными репликами пострадавших автовладельцев, которые бродили вокруг своих покалеченных машин и сравнивали двух трахнутых по голове гонщиков с разными нечистоплотными и несимпатичными животными.

В это время менты, погнавшиеся за ними, намертво застряли в пробке на Приморском, и им не оставалось ничего другого, как переговариваться со своими по рации. Про «пятерку» они забыли, зато оживленно обсуждали, какой маршрут может выбрать водитель «вольво», которая так резко оборвала жизнь одного из их товарищей.

Тимур, проскочив мимо штабеля бетонных плит, направил машину прямо и через несколько секунд, повернув направо, увидел сидевших на травке работяг, которые пили пиво. Прямо перед ними на дороге была неизвестно откуда взявшаяся в ясный солнечный день лужа.

«Пятерка», проехав по этой луже, накрыла пенящейся волной мирно сидевших на траве строителей, и они повскакали с земли, посылая вслед Тимуру проклятия. Тут же вслед за «пятеркой» промчалась черная «вольво» и разбрызгала то, что оставалось в луже. Проклятия стали намного разнообразнее.

Тимур, увидев, что налево уходит относительно свободная аллея, крутанул руль, и «пятерка», крепко держась за асфальт фирменной резиной, послушно устремилась туда. На «Вольво» тоже была неплохая резина, но шведская колымага весила в два раза больше, поэтому при повороте ее занесло и она задела правым задним крылом за стоявшую на краю газона высокую стремянку. На стремянке никого не было, но зато, падая, она попала верхним концом прямо в заднее стекло отъезжающей «вольво», и оно рассыпалось на множество мелких гранул.

В салоне сразу же стало значительно прохладнее.

– Ну, пидар… – кровожадно произнес Буряк, но продолжить не смог, потому что Валет, сидевший рядом и пытавшийся попасть пряжкой ремня безопасности в замок, закричал:

– Эй, смотри!

Буряк посмотрел и увидел, что из боковой аллеи выезжает задом грузовик с люлькой на длинной стреле. Стрела была опущена до самого низа, и «Вольво» мчалась прямо на решетчатую коробку люльки, которая через несколько секунд должна была угодить ей в лобовое стекло. Он резко нажал на тормоз, и «вольво», проехав десяток метров юзом, остановилась.

Люлька, в которой стояли двое работяг, раскачивалась перед самым стеклом. Один из них, попивавший пиво, от неожиданности выпустил бутылку, и та, стукнув по стеклу, покатилась по черному капоту. Из горлышка, булькая и пенясь, лился «Бочкарев». Бутылка докатилась до конца и исчезла. Буряк, который зачарованно следил за ее движением, перевел дух, вывернул руль, резко объехал препятствие и дал газу.

Территория будущей здравницы для избранных была весьма обширна, и «пятерка» успела за это время удалиться на значительное расстояние. Тимур, увидев впереди покрытую лесами трехэтажную постройку, направился туда.

Вокруг извилистой дорожки, ведущей к необычному зданию, лежали зеленые поляны и тенистые рощи. Народу почти не было. Взглянув в зеркало, Тимур увидел, что «вольво», набирая скорость, приближается к нему. Объехав почти законченный дом, Тимур резко затормозил и, выскочив из машины, бросился во внутренний дворик. При этом он не забыл выдернуть из замка ключи и сунуть их в карман.

Оказавшись внутри дворика, он быстро огляделся. Стены трехэтажного строения, подковой обнимавшего небольшой двор, были полностью закрыты лесами. Увидев в конце двора темный проем открытой двери, Тимур устремился туда и в это же время услышал за спиной шум въезжавшей во двор машины. Вбежав в полутемный подъезд, он увидел перед собой лестницу и поспешил наверх.

Въехав внутрь двора, Буряк увидел мелькнувшую в двери спину Тимура и направил машину прямо туда. Затормозив, он слегка не рассчитал, и «вольво» несильно ткнула бампером в строительные леса. Когда они выскочили из машины, Буряк повернулся к подскочившему к нему Валету и открыл рот, чтобы дать соответствующие указания.

Но в это время лицо Валета странно дернулось, и Буряк очень удивился, когда увидел торчавший у него из головы топор без ручки, которого секунду назад еще не было. К топору был приварен самый обыкновенный грязный рабочий лом. Или к лому был приварен топор. Так или иначе, этот самый инструмент раскроил голову Валета аж до верхней челюсти. Видать, наточен был топорик.

Валет повалился на землю и, дернувшись пару раз, затих.

Буряк опешил, а потом поднял голову и заорал:

– Ну, сука, за Валета ты ответишь отдельно!

Ответа не последовало.

В это время Тимур, который на самом деле не имел никакого отношения к эпизоду с ломом, на цыпочках пробирался по анфиладе второго этажа. А что касается лома, то легкого удара бампером «вольво» по конструкции лесов вполне хватило, чтобы лежавший на лесах на высоте четырнадцати метров лом улучшенной конструкции свалился и выпустил из головы Валета поселившихся в ней злых духов.

Буряк стоял посреди небольшого двора и, подняв голову, медленно обводил взглядом ярусы лесов. В правой руке он держал «макаров».

Оглядев двор и не увидев никакого движения, Буряк громко произнес:

– Тимур! Я знаю, что ты здесь!

В пространстве, окруженном трехэтажной кирпичной подковой, каждое его слово звучало четко и внятно. Любой, кто находился в этом доме, в окнах которого сейчас не было стекол, должен был слышать его заявление.

– Тимур! – снова воззвал в пространство Буряк. – Давай поговорим! Ты ведь отсюда все равно не выйдешь.

Ответа не было. Буряк представил, как этот парень сейчас в панике кусает пальцы, забившись куда-нибудь в угол, и не знает, что делать дальше. Поэтому он спокойно ждал, когда Тимур созреет и подаст голос. Ну а уж потом Буряк вытащит его из норы и…

В общем, что будет потом – ясно.

Буряк снова окинул взглядом молчавшие окна, и вдруг откуда-то сверху раздался спокойный насмешливый голос:

– Хочешь меня поймать?

Буряк вздрогнул и стал шарить глазами по этажам, стараясь угадать, из какого окна за ним наблюдает Тимур.

– Ты хочешь меня поймать? А зачем я тебе?

Буряк ждал от загнанного в угол человека чего угодно, но только не таких спокойных слов. Он слегка занервничал, не понимая, что происходит.

– А скажи, – снова прозвучал голос невидимого человека, – этот, которому лом на голову упал, он был твоим другом?

– Да, – ответил растерянный Буряк, чтобы хоть что-нибудь сказать.

– Я так и знал, – отозвался Тимур.

Помолчав, он продолжил:

– Ну хорошо. Мы продолжим игру, но, чтобы она стала еще интереснее, ты должен кое-что узнать.

Сверху раздался негромкий хлопок, одновременно с ним прозвучал звук удара по жести, и в двери «вольво» появилась маленькая аккуратная дырочка.

Вот уж этого Буряк никак не ожидал. У Тимура был ствол, да еще и с глушителем.

«Кто же такой этот долбаный Тимур?» – думал Буряк и не находил ответа. Но то, что он оказался совсем не лохом, было теперь совершенно очевидно.

– Ты понял, что я могу продырявить твою тупую башку?

У Буряка не было слов, но злость у него была. Он сжал зубы и промолчал.

– Ты что, оглох, что ли? – раздалось сверху, и в прозвучавшем вопросе послышались новые интонации. – Ты слышал, о чем я тебя спросил?

Так мог разговаривать только абсолютно уверенный в себе человек. Буряк постепенно начинал выходить из себя.

– Да, я понял, – вызывающе ответил он. – А что дальше?

В его голосе явственно послышалось, что он вовсе не желает быть милостиво отпущенным. Он хотел схватки. И хотел быть победителем. С ним еще никогда так не обходились, и гордость его была задета. А Кислый – да пошел он на хрен!

– А дальше то, – раздался ответ, – что получается очень интересная ситуация. Хочешь меня найти – найдешь. Но как найдешь – тут же умрешь. Будешь искать?

– Я тебя, пидара, и найду, и раком поставлю, – ответил вконец рассвирепевший Буряк и решительно направился к входу.

– Валяй! – послышалось сверху, и Буряк нырнул в темный подъезд.

Постояв полминуты неподвижно и подождав, пока глаза после яркого солнца привыкнут к другому освещению, Буряк огляделся. В обе стороны уходили изогнутые анфилады просторных комнат с высокими потолками. Кое-где можно было увидеть то ведро с малярной кистью в нем, то прислоненную к стене лестницу, в общем, рабочая обстановка была налицо. Но такого бардака и такой разрухи, как на обычной российской стройке, здесь не было и в помине.

Решив, что на первом этаже Тимура быть не может, Буряк на цыпочках поднялся по лестнице и застыл на площадке, решая, куда идти. Как и внизу, в обе стороны открывались симметричные пространства, и надо было выбирать. Вдруг в одной из дальних комнат справа послышался шорох, и что-то маленькое прокатилось по полу. Что там, Буряк не видел из-за изгиба анфилады и, стараясь двигаться бесшумно, направился туда. Осторожно пройдя четыре комнаты, он так ничего и не обнаружил. Нужно было идти дальше.

Вдруг сверху послышался какой-то шум, Буряк резко поднял голову и тут на него обрушился поток грязной воды. Он мгновенно оказался мокрым до нитки. Протерев глаза, он увидел в потолке пролом, через который его облили. Ошеломленный, он стоял, направив вверх ствол «макарова», и ничего не понимал. Он мог ждать пули, но не этой идиотской шутки.

А сверху послышался веселый голос:

– Я тут водичку в тазике нашел. А вот и тазик!

Из пролома вывалилась ржавая жестяная лохань литров на сорок и, ударив по плечу не успевшего отскочить Буряка, с грохотом покатилась по полу. От ярости у него потемнело в глазах, и, сунув «макаров» за пояс, Буряк бросился к окну. Бежать к лестнице было далеко, и он решил подняться на третий этаж по лесам.

Ловко цепляясь за ржавые трубы, он через несколько секунд оказался на измазанном известкой дощатом настиле третьего этажа и, прижавшись к стене, осторожно заглянул в окно. По анфиладе разносился звук быстро удаляющихся шагов. Буряк перепрыгнул через подоконник и, держа пистолет перед собой, стал красться в том направлении.

Добравшись до лестницы, он остановился в замешательстве. Тимур мог уйти по одному из пяти направлений. Одно – на этом этаже, еще по два на втором и первом. Кроме того, он мог выбраться на леса. Буряк выглянул в окно. На лесах, которые было видно полностью, никого не было. В это время снизу послышался шум, и Буряк решительно направился туда.

Остановившись на площадке второго этажа, он поднял с пола обломок кирпича и швырнул его в левую анфиладу.

Стуча по полу, обломок прокатился по комнатам, и снова настала тишина. А за спиной Буряка, из самого конца противоположной галереи больших комнат, вдруг раздался голос:

– Пушкин любил кидаться камнями!

Эта идиотская фраза, смысл которой был недоступен Буряку, довела его до белого каления, и он, не думая о том, что может схлопотать пулю, бросился на голос. Добравшись до последней комнаты, он не обнаружил никого, но зато услышал через двор, как Тимур бежит по первому этажу. Видимо, он спустился по лесам. Подойдя к окну, Буряк увидел, что на противоположной стороне подковы в окне первого этажа стоит Тимур и приветливо машет ему рукой. В другой руке у него была сверкающая пушка с длинным стволом, направленная на Буряка.

Он тут же присел за подоконник и на корточках перебрался подальше от окна, в тень, где его было невозможно разглядеть с улицы. Проскочив в следующую комнату, он осторожно выглянул в окно и, не увидев никого, вылез наружу. Он решил спуститься по лесам до первого этажа и начать все сначала. Снова засунув «макаров» за пояс, Буряк перелез через ограждение и, повиснув на нем, стал перебирать руками, чтобы приблизиться к железяке, за которую он схватится в следующую секунду. Но вдруг раздалось несколько быстрых хлопков, что-то сильно ударило его по правой руке, она разжалась и, сорвавшись, он полетел вниз.

Освещенный солнцем двор несколько раз перевернулся перед его глазами, он ощутил, как ударяется о леса, затем что-то очень твердое ударило его одновременно по всему телу, и свет погас.

Тимур вышел из подъезда и, держа «беретту» наготове, подошел к лежавшему в неестественной позе Буряку. Тот был еще жив, но такая жизнь была ему явно не по душе. Правое предплечье было практически перебито пулями. Левая рука было согнута в локте в обратную сторону, а кость сломанного бедра, распоров мышцы и джинсы, торчала наружу. Лицо потеряло симметрию и было испачкано пылью и кровью, вытекающей изо рта. Буряк то ли дышал, то ли негромко кашлял, и с каждым выдохом изо рта выплескивалось еще немного крови. «Макаров» валялся рядом, но при всем желании Буряку было нечем его взять.

Посмотрев на него, Тимур убрал «беретту» в кобуру, запахнул куртку и, нагнувшись к умирающему бандиту, сказал:

– Сейчас ты сдохнешь. Вспомни все, что ты наворотил за свою поганую жизнь, и пусть тебе будет от этого еще хуже.

Отвернувшись, он оглядел двор, в котором лежал труп, а скоро будут лежать два, достал сигареты и, закурив, пошел к машине. Взглянув на часы, он увидел, что с момента, когда его засекли на заправке, прошло всего лишь тридцать пять минут. Он удивился, потому что это короткое время показалось ему целой эпохой, покачал головой и уселся за руль.

На пристани его ждал Знахарь.

* * *

Выслушав рассказ Тимура, отсвечивавшего на солнце синим бритым черепом, Знахарь с прищуром поглядел на него, затем отхлебнул из высокого стакана и сказал:

– У бедного Ванюшки вечно в жопе камушки.

– Сам такой, – ответил Тимур и усмехнулся.

– Ладно, забыли.

Знахарь закурил и, выпустив в небо густую струю дыма, спросил:

– Ну что, ковбой, придет наш браток?

– От лихорадки Эбонита нет спасения, – Тимур покосился на Знахаря, – так что выбора у него нет. Появится. Думаю, что часам к шести. Раньше вряд ли чего узнает, а позже побоится. У него и так поджилки трясутся от ожидания неминучей смерти.

– А нам что делать? – Знахарь уже тяготился бездействием.

– А ничего. – Тимур пожал широкими плечами. – Нам информация нужна? Нужна. Этот недоделок – ее единственный источник. Потому что Кислый уже явно на стреме, все входы-выходы перекрыл. Не исключено, что его «шестерки» нас как раз по всему городу ищут…

– Предлагаешь торчать в душных комнатах? – Знахарь был недоволен.

– Зачем? Разве здесь плохо? Подождем на «Авроре». Посудина неприметная, с набережной левый борт не виден – отдыхай, загорай, лови момент…

Спустя два часа Знахарь, развалившийся на палубе катера в одних белоснежных трусах, не выдержал и взвыл:

– Ну долго мы еще будем ваньку валять?…

– Господи, – вяло отозвался Тимур, – послал Господь хозяина. Нет бы радовался, что в кои-то веки побездельничать можно…

Знахарь скосил глаза на соратника.

Ему вспомнилось, как он впервые увидел Тимура на набережной. Тогда широкоплечий парень с чуть раскосыми глазами и косичкой напомнил ему то ли ниндзя, то ли японского самурая. Теперь же, с заплывшими от синяков глазами, он походил на расслабившегося в неге нойона из Батыева войска. Да и фигурой он походил на воина – мускулистый, жилистый, поджарый, поросший черной шерстью. Впечатление усиливали многочисленные синяки и ссадины.

Знахарь кинул быстрый взгляд на собственный живот.

Увы.

Рельефные мышцы брюшного пресса – пресловутые квадратики – скрылись за небольшим пока, но уже ощутимым слоем жирка. Надо же, подумал он, так ведь и брюхо отрастет незаметно. Пора завязывать с пивом… Или тренироваться начинать. Или – и то и другое сразу?

– Слышь, капитан, ты сколько часов в нашем зале тренажерном проводишь? – спросил Знахарь.

– А? – с трудом разлепил веки задремавший на солнышке Тимур. – Часа полтора ежедневно…

– Молодец… – мрачно одобрил Знахарь. – А мне вот, например, скучно в подвале железяки двигать. Эх! А поддерживать себя в форме нужно. Знаешь, сооруди мне во дворе турник, что ли?

– Не вопрос, хозяин. Считай, что уже есть.

Они помолчали.

– А вообще-то, шеф, я давно хотел тебе предложить…

– Ну давай, не мнись, чего уж, – хмыкнул Знахарь.

– Я видел, как ты в зоне работал, – негромко сказал Тимур. – Я такого не видел никогда. А видел я многое. Но ведь тебе нужно навык поддерживать, нужен спарринг-партнер для тренировок. А?

– Ладно, уговорил, черт побитый. Разберемся с Кислым и этими зомби-вояками – и займемся совершенствованием духа и тела…

– Заметано. – Тимур приподнялся на локте. – Ладно, пора одеваться. Не то мы нашего обреченного пропустим. Увидит, что нас нет, – и сиганет в Томь с перепугу. С лихорадкой Эбонита шутки плохи.

Глава третья

ТАТУИРОВАННЫЙ АДМИРАЛ

Серега шагал по набережной, размахивая руками и напевая на мотив «семь-сорок» – «завтра, часов в семнадцать, зав-тра-ча-сов-в-сем-над-цать»…

На душе было светло и спокойно. Он решил поставленную задачу, выполнил поручение. И теперь летел к пристани в надежде поскорее получить спасительный укол. Остановленный на всем скаку Тимуром, он даже вздрогнул.

– Ох! Напугал…

– Бояться будешь, если ничего нового не скажешь, – обрадовал его Тимур.

– Скажу, – гордо выпятил грудь браток. – Зуб даю – то, что надо.

– Ну пойдем на катер тогда.

– На ка-а-атер? – завял информатор. – А укол? Может, лучше глаза завяжете – и домой?…

– Много будешь говорить – рот заклеим. Пошли.

И Тимур легонько подтолкнул незадачливого осведомителя к пристани.

Лишь когда взревели моторы и причал стремительно побежал прочь от борта, Серега вернулся к действительности. Видно что-то сделали с ним эти мужики: после укола он весь день словно просветленный был. Начальства не боялся, ничего не боялся – даже смерти. Умирать он не хотел и всячески старался выполнить порученное. Но страха не было, наоборот, его наполняла какая-то неземная легкость…

А теперь вдруг опять перехватило горло и поджилки затряслись, когда внутри черепа вспыхнула догадка.

– На Чулым?

– Всегда был смышленым, – усмехнулся не сводящий с него пристального взгляда «официант» с замашками врача-убийцы.

Больше до самой фазенды браток не промолвил ни слова, а лишь печально глядел на расходящийся к берегам бурун из-под носа быстроходного корыта.

Так же печально смотрел он на знахарево подворье, безразлично скользнул взглядом по встречавшему их Афанасию, не выразил никаких эмоций по поводу самого дома, поражавшего воображение многих. И лишь вяло шевельнулся, когда Знахарь приблизился к нему со шприцем в руках.

– Противоядие? Но я же еще ничего не сказал.

– Да это и не сыворотка вовсе. Точнее сыворотка, но другая. Это так называемая «сыворотка правды». Мы ее тебе кольнем на всякий случай. Поверь, хуже уже не будет.

Серега безропотно протянул руку для укола…

И через минуту начал излагать.

– Охренеть, – покачал головой Знахарь, слушая говорившего без остановки Серегу.

– Они же на нас войной идут! – ошарашенно высказал частное мнение Тимур.

– … рота ОМОНа на катерах… угол, а в нем сто тонн баксов… два вертолета поддержки… сиськи у кассирши, Господи, как ее звать-то?… мы-то тоже вроде спецназа будем, пять бригад по четыре-пять человек… а придурки эти, Зяма, Сидор, пацан-пацаном, а уже в деле, при погоняле, Мешок… обыскиваем дом, когда ОМОН американца схватит… а Толян все-таки сука, но я его прищучил, пидара, долго удивляться будет… после всего сжечь все, чтобы один пепел, премия солидная… четыре трупа в редакции…

– А ну-ка постой! – прервал его Тимур.

Знахарь удивленно посмотрел на него, но Тимур отмахнулся и, наклонившись к Сереге, спросил:

– Что там, ты говоришь, в редакции?

– Погасили двух девок и двух молодых обсосов. И еще случайно своего завалили – Читу… Споткнулся он…

– А остальных как звали?

– Буль и Мюллер…

– Молодец, хороший мальчик, – похвалил Тимур Серегу. – Теперь давай снова про Кислого.

И Серега опять начал рассказывать о коварных и кровожадных планах Кислого. Знахарь даже не задавал наводящих вопросов, чтобы не провоцировать усиление словесного поноса. Серега, подстегнутый уколом, а также сильно напуганный смертельной лихорадкой Эбонита, вываливал все, что знал, и даже больше.

План нападения вырисовывался перед глазами слушателей во всех деталях. Но самым главным было то, что теперь Знахарь точно знал, когда начало акции и сколько у них осталось времени, чтобы хоть что-то успеть предпринять в ответ.

Когда браток в трансе стал выдавать информацию по второму разу, умелая рука врача сделала очередную инъекцию.

Пробуждающий укол привел Серегу в чувство, и он устало спросил:

– Ну что? Все узнал, что хотел?

– Ага, – кивнул Знахарь.

– Ну тогда коли мне сыворотку побыстрее.

– А куда ты торопишься? У тебя два дня в запасе. Железно. Вот завтра все окончится – вколю тебе противоядие. И живи на здоровье.

– А если плохо закончится?

– Ну, тогда извини, – улыбнулся Знахарь.

Серега поник плечами и безропотно позволил отвести себя в благоустроенное подвальное помещение для подобных гостей.

Со всеми удобствами и без пыточных агрегатов.

Когда Тимур, отведя Серегу в узилище, вернулся в гостиную, то услышал, как обычно молчаливый Афанасий спросил у Знахаря:

– Зачем колол человека? Жалко. Я бы и так все узнал, однако.

– Да, мы помним, какой ты гуманный, – ответил вместо Знахаря Тимур, заваливаясь в кресло. – Мне месяц снилось, как бедный Штерн верещал. Хорошо, что его Семен пристрелил потом. Иначе всю жизнь ведь мучился бы.

– Лучше химии, однако, – сказал Афанасий и снова умолк.

Знахарь кашлянул, потом посмотрел на Афанасия и сказал:

– Ну что же… Предупрежден, значит, вооружен. Давай, Тимур, собирайся. Садимся на «Аврору» и чешем в город. Мне там нужно встретиться кое с кем, а ты смотаешься к нашему общему другу и купишь у него…

* * *

Придя на платную стоянку, Тимур обнаружил, что у его «пятерки» разбито лобовое стекло. Расстраиваться он не стал, а вместо этого подошел к не очень трезвому охраннику и, крепко взяв его за ворот, поставил задачу:

– Два часа на замену стекла. Не будет сделано – пеняй на себя.

Охранник задрожал и протрезвел, а Тимур отправился на остановку автобуса. Он еще не дошел до той стадии автомобильного помешательства, когда люди и в дачный сортир ездят на своей машине.

На остановке никого не было, и Тимур, не опасаясь слежки, поднялся в нагревшийся на жарком солнце салон.

И тут же услышал громкое лошадиное ржание.

Трое подвыпивших парней приставали к совсем юной девчонке. Довольно плотный казанова, подсев к девушке на свободное сиденье, пытался обнять ее.

Та, гневно блестя глазами, изо всех сил отталкивала его.

– Стас, чего она брыкается? – хохоча, произнес косматый рыжий верзила. – Ты пощупай, что там у нее топорщится за пазухой…

Автобус тронулся.

Весь салон напряженно следил за распоясавшимися громилами, но вмешиваться никто не решался. Лишь один старикан вежливо их пристыдил. Рыжий сделал два шага и схватил старца за седую бороду.

– Заткнись, дедуля.

Тимур не выдержал.

– Может, хватит?

Все разом повернулись к нему. Фигура бритого Тимура внушала уважение, но растерянность у пьяненьких наглецов прошла быстро. Белобрысый Стас, насмешливо взглянув на синяки, украшавшие физиономию Тимура, процедил сквозь зубы:

– Иди своей дорогой, пока макияж не подновили.

– Беда в том, что мне идти некуда. Я сестру встречаю, – Тимур кивнул на испуганную пигалицу, – и, как оказалось, не зря.

– Зря! Зря ты так, – наглел блондин.

– Ты сейчас встанешь, извинишься и отойдешь. Я жду, – спокойно произнес Тимур.

Стас, играя на публику, медленно приподнялся. Ростом он был с Тимура, а может быть, сантиметра на два выше.

– Сестра, говоришь? А может тебе самому кралю эту захотелось?…

– Тебе что, паспорта предъявить?

– Не мешало бы.

Что произошло дальше, никто не понял.

И удара не было. Просто белобрысый, держась руками за пах, выпучил глаза, будто вытащенная на берег камбала, и открытым ртом пытался глотнуть воздуха. Рыжий размахнулся было, чтобы Тимура достать, но схватился руками за горло и, надрывисто закашлявшись, отлетел на другое сиденье, придавив старика. Старик, высвободился из-под тела и сучковатой палкой огрел надсадно хрюкающего бугая по рыжему кумполу. На третьего орла удары авоськами и портфелями сыпались уже со всех сторон.

Водитель остановился и открыл двери. Прикрывая руками головы, несостоявшиеся герои с трудом выскочили из автобуса.

– Молодец, сынок, – подойдя к Тимуру, сказал седобородый старец и в знак благодарности обеими руками пожал ему руку. – Спасибо тебе.

– Вам спасибо, отец, – ответил Тимур и подмигнул девчонке: – И ты молодчина. И впредь в обиду себя не давай…

Отошел и встал у выходной двери, разминая тыльную сторону руки.

Репродуктор захрипел и произнес:

– Следующая остановка – Центральный городской рынок.

Справа от входа, на большой площади, отведенной под парковку приезжающих на рынок автомобилей, всегда дежурили несколько «извозчиков». Трое были Тимуру знакомы – он не раз пользовался их услугами. Поздоровавшись со всеми, он кивнул владельцу «Газели» с брезентовым тентом:

– Ну что, Вась, свободен?

– С этой минуты занят, – улыбнулся в ответ Василий.

Он был ровесником Тимура и когда-то ходил в ту же секцию карате, но, получив серьезную травму, единоборства оставил. А дружескую привязанность к Тимуру сохранил, тем более что их обоих объединяла страсть к моторам. Тимур со своим «Ништяком» числился полубогом на воде, а у Васи помимо трудовой «Газели», позволяющей заработать на хлеб насущный, был единственный не только в Томске, но, пожалуй, во всей Сибири «Форд-Земпфер» 1964 года выпуска. Василий собственными руками перебрал все внутри, за свои кровные выточил и заказал недостающие детали, и в итоге раритетная машина была на полном ходу.

– Что-то я давно тебя не видел, Вась. Как твой «Зефир»? Бегает?

– Да я только три дня, как из Бийска, Тимур. Ездил на тамошний салон авторухляди. На своих четырех. Неплохо смотрелся – лучше многих, хотя и настоящее чудо там видел – «Боргвард» тридцать девятого года. Целехонький. Все родное. Представляешь?

– Не очень, – честно признался Тимур, тем не менее искренне разделяя восторг и радость собеседника. – Ну а эта ласточка не подведет?

– Шутишь, – усмехнулся Василий и погладил блестящий бок «Газели». – Эту коровку можно на трассу «Формулы-1» выпускать.

– Ну, тронулись тогда. – Тимур открыл дверцу с противоположной от водителя стороны и прыгнул на сиденье. – Пропуск-то на рынок есть?

– Как не быть?

Василий сел за руль и начал вешать благодарному слушателю очередную лапшу на уши про лондонскую автовыставку в «Олимпии», про то, что самой дорогой моделью там была «Биззаррини» 1965 года…

Но Тимур его не слишком вежливо перебил:

– Вась, туда рули, – и он кивнул на дорогу, ведущую мимо прилавков с продуктами к шмоткам. – Где и прошлый раз. Помнишь?

Вася кивнул и молча свернул в нужном направлении.

– И еще. Дело конфиденциальное, как обычно. И оплата соответствующая. Не исключено, что кое-кого придется с хвоста стряхивать. За это такса – еще втрое.

Водитель равнодушно повел плечами.

– В первый раз, что ли? Плавали – знаем…

– А коли «знаем», то и заворачивай. Туда, где осенью… Все. Стой. Здесь погрузки подождешь.

В дальнем углу вещевой части рынка, под стенами заброшенного дома с пустыми провалами выбитых окон располагался прилавок с охотничьими ножами, камуфляжем, воздушными ружьями и газовыми пистолетами. Над прилавком висело разрешение ГУВД, лицензия и перечень товаров, которые можно было купить без специального разрешения и без охотничьего билета.

Заправлял всем этим хозяйством тот же продавец, что осенью обслуживал на этом же месте покойного Семена Баркова. Почти двухметровый, глаза стеклянные, вместо ушей сплошные хрящи.

Тимур его тоже знал давно – по единственной в областном центре приличной секции борьбы. Но дорожки их давно разошлись. И виделись они примерно раз в полгода именно здесь.

– Здорово, брателло! – протянул руку Тимур, которая сразу же утонула в медвежьей лапе бывшего тяжа.

– Привет, капитан, бляха-муха! – Продавец подозрительно покосился на живописного Тимура.

Тот с бритым черепом и желто-зеленым синяком выглядел и впрямь что надо.

Продавец ухмыльнулся и спросил:

– Ты че пришкандыбал сегодня-то?

– Как и раньше. Порыбачить хочу.

– Глушилку? Не обломится.

– Ты не с дуба рухнул, Пушкарь? Или бабки не нужны?

– Лавэ не дешево, но очко дороже, – выдал афоризм бывший спортсмен. – Не велено строго-настрого.

Тимур сильно удивился:

– То есть как?

– А вот так! Ты же теперь у буржуя в команде, толкуют. А его парней мне приказано не обслуживать.

Тимур призадумался. Лезть на рожон могло выйти себе дороже, и в иное время он бы отступил. Нашли бы нужное и в другом месте. Но у них с Майклом попросту не оставалось времени. Взрывчатка была нужна сегодня, сейчас, немедленно. Надо было выкручиваться.

– Жаль. А я хотел надолго брать. Крупную партию…

И он повернулся спиной к прилавку, сделав вид, что намеревается уходить.

Торгаш, подобно всем торгашам мира, клюнул на эту древнюю наживку.

– Эй, погоди! А сколько хотел?

– Да какая разница? Я много чего хотел. У тебя и нет столько, небось. А вообще-то что есть?

– Ну, тротил. И в шашках, и уже в корпусах водонепроницаемых. Из стволов – «калаши», «ТТ», «макаровы».

– Почем?

Продавец уже заглотил крючок.

– Ну, «ПМ» – штуку. Они чистые, не сомневайся, нигде не светились. Если подешевле, то китайские «ТТ» – и убойная сила у них побольше. За три сотни отдам.

– А автоматы?

– «Калаш» с укороченным стволом – полторы тонны.

– Сколько? – выпучил глаза Тимур. – Да в Мозамбике я три года назад «АК-47» на курицу выменял. Пятнадцать баксов красная цена. Стяжатель!

– Ну и вали в свой Мозамбик! – обиделся Пушкарь.

Но, видя, что Тимур снова поворачивается к прилавку пятой точкой, замахал руками:

– Не! Погоди. Ты ведь рыб хотел глушить? Тут все нормально, ты же знаешь. Дешево. Не изменилась цена. На крупную партию – скидки.

Тимур с прищуром поглядел на вошедшего в торговый раж братка, демонстрируя готовность все-таки пойти на переговоры.

– Сколько возьмешь-то?

Тимур подошел близко-близко и пошептал Пушкарю на ухо.

– Ни хуя себе! – На этот раз округлились глаза у торговца. – Я не дам тебе столько. Нету. Со склада брать надо.

– Прямо сейчас, – настойчиво сказал Тимур. – Семнадцать штук баксов. Тем более что склад твой через два дома. Я-то знаю…

И он вынул из внутреннего кармана безрукавки, в которую был одет, довольно плотненький конверт.

– Ты погоди. Это… пройди в наши апартаменты и погоди, да?

Тимуру ничего не оставалось, как ждать, и он протиснулся в узенький проход между домами, выглядевшими так, будто вчера вечером произошел налет вражеской авиации. Спустился в затхлый подвал и знакомой дорожкой по кривым и темным коридорам прошагал в уютную комнатку, где были стол, кресла и мягкий кожаный диван. Откинувшись на подушки, он расслабился и, не зажигая света, не включая телевизора, просто ждал четверть часа.

«Интересно, – размышлял он, – этот тип сам решится дело делать или со Скрипачом снесется? Понятно, что Кислый после моего побега все краники им приказал перекрыть. Но этот бизнес ведет Скрипач и чувствует себя в нем хозяином. Может, и в свою игру сыграть решится. Мимо Кислого. Хотя шансы на это – фифти-фифти. Лучше бы, конечно, и вовсе без его ведома, но Пушкарь, наверное, не рискнет…

Впрочем, тут уже ничего от меня не зависит. Кто бы ни решал – главное чтобы правильно решил…»

Вошел Пушкарь и молча поманил за собой.

Что же, монетка судьбы упала кверху орлом. Решение было принято нужное.

Грузили втроем – Пушкарь, Тимур и Василий.

Управились на удивление быстро, и Василий уже завел движок, когда Тимур, вернувшись к прилавку, протянул продавцу конверт с деньгами. Считай!

Верзила, переломив пачку между пальцами, споро зашелестел купюрами, сопровождая это действо беззвучным шевелением губами. На его незапятнанном высокими мыслями челе собрались продольные морщинки, а в глазах с одинаковой интенсивностью искрились жадность и страх. На эту сделку он и решился только потому, что две тысячи долларов, которые Тимур явно переплачивал, продавец надеялся положить себе в карман.

Но уже дрожал при мысли, что Кислому донесут о нарушении запрета.

– Слушай, ты это… не говори никому, что я тебе глушилку продал. Если слух до Кислого дойдет…

Тимур решил было просто отмахнуться от трусливого продавца, но потом подумал, что можно и позабавиться. Уж больно хорошее настроение у него было.

– А почему это я молчать должен? – сделал он удивленный вид. – Все честно – я заплатил деньги и получил товар. Какие ко мне претензии?

– Не, претензий нету. Просьба есть. Не трепись.

– Отродясь трепачом не был, – вполне искренне вспылил Тимур. – И языком зря чесать не стану, но если спросят – скажу. Я клятвы юного пионера тебе не давал.

Продавец, крепко держа пачку денег, с ненавистью посмотрел на Тимура.

– Молчание недешево стоит, – как бы между прочим намекнул Тимур, ухмыляясь.

– Сколько? – набычился продавец.

Жадность в нем начала пересиливать страх.

– Семнадцать тысяч баксов.

У Пушкаря перехватило дыхание от такой наглости. Когда дар речи к нему вернулся, он сумел лишь просипеть:

– Вот же сука!… Забесплатно хочешь поживиться? Ну, ща…

– Почему это? – удивился Тимур. – Я за товар честно заплатил. А ты за молчание – смотри сам… Никто не неволит, мойкой вену не пилит.

– Я тебя прямо тут урою, падла, – Пушкарь сунул руку под прилавок.

Тимур сунул руку за спину и в ладони его оказался «глок», прежде уютно прятавшийся за брючным ремнем под безрукавкой.

– Не советую сильно дергаться…

Послышался шум мотора, и противники мгновенно спрятали стволы.

Из-за угла вывернул широкомордый джип и перегородил дорогу «Газели». Оттуда выпрыгнули два здоровых парня и щуплый, словно подросток, мужик. Троица направилась к прилавку.

– Ты думай быстрей, – заметил Тимур, – клиенты нас застукают, сопоставят – а там уж я молчи, не молчи…

Братки шлепали за вооружением и амуницией, обсуждая между собой детали предстоящего дела.

– Зубило сказал, что Сереге он очко прочистит, а потом на него глаз натянет…

– Да, не повезло братану. Только он сам виноват. Куда слинял? У бабы, что ли, завис?…

– Ладно, отыщется потом. Себе на беду, мудило. Мало того, что жопой рискует, так и доли не получит…

– А будет доля-то, Шкет?…

Шкет, пока Серега отдыхал на фазенде у Знахаря, числился в этой бригаде пока главным.

Несмотря на несолидное погоняло и такой же внешний вид, парень он был серьезней некуда. И года за спиной уже были, и жмуры. Бывший циркач, акробат, он обладал неимоверной координацией и резкостью, что позволяло ему одерживать верх над куда более внушительно выглядевшими соперниками. Сел он по чистейшей подставе. И в крытке начал с того, что послал на хер всех – и кума, и смотрящего.

Солидный авторитет, которого звали Мохером, взялся разобраться с неспокойным пацаном, но допустил одну небрежность – прежде чем проучить фраера, не пожелал на него поглядеть, ограничившись беглым опросом «шестерок»…

Шкета заманили в складской подвальчик, приспособленный «деловыми» для предварительных разборок. За спиной его выросли три дюжих бандюгана, а перед собой он увидел жирного мужика, напоминающего обличьем циркового ротвейлера.

– Что же ты, господин хороший, моих хлопцев обижаешь? – спросил Мохер. – Жалуются они на тебя.

– Ты свои паханские ужимки брось, – заявил в ответ Шкет, пялясь прямо в собачьи глазки авторитета. – Я в ваших обезьяньих разборках не участвую.

– Даже так?

Мохер смачно харкнул на цементный пол.

– Согни-ка, дорогуша, свои драгоценные коленочки. Видишь, напачкал я невзначай. Сделай уважение старику, приберись.

Мохер тянул резину, чтобы соблюсти ритуал. На самом деле он отлично понял суть стоящего перед ним недорослика. Такие гордецы лучше всего смотрятся в гробу…

Шкет проследил за плевком, загадочно улыбаясь.

Он тоже понял приговор и ничуть не раздумывал, как теперь быть. Фокусу с цирковой спицей обучил его в веселую минуту младший Кио. Спицу он утаил на всех шмонах и постоянно носил с собой.

Сейчас она мгновенно скользнула в руку. Шкет стал в позицию и блестящей флеш-атакой направил острое железо в сердце Мохера. Тот успел только охнуть – и повалился на собственный плевок.

Ошеломленные бугаи расступились, позволив Шкету выйти…

Этот случай, как ни странно, не имел последствий. Высшее блатное руководство списало Мохера и забыло о нем. Кум про то, кто же замочил пахана, так и не вызнал. Свидетели объявиться не пожелали. Шкет отсидел свое и вышел…

Но тюрьма никогда не проходит бесследно. Теперь Шкет, оставаясь независимым, непременно принимал участие в мероприятиях братвы, суливших ему личную выгоду, абсолютно не переживая, что мероприятия эти всегда шли вразрез с законом. А сейчас, поскольку Серега пропал, он взял на себя руководство бригадой из пяти человек, которой предстояло хорошенько пошмонать дом богатого американца…

– Будет доля, Скокарь, будет. Как не быть?…

Продавец тупо переводил взгляд с Тимура на приближающихся соратников и обратно. Тимуру это надоело.

– Эй, парни, – обратился он к браткам.

– Стой, бля, – зашипел Пушкарь. – Хрен с тобой. Вот твои бабки – только сваливай по-быстрому и помни, что обещал.

Он протянул Тимуру конверт с долларами. Душа его при этом слезами обливалась, а на глотку, перехватив дыхание, уселась тяжелая жаба.

Тимур хмыкнул и взял деньги.

– Чего тебе? – поинтересовался щуплый.

– Выехать не дадите? Торопимся.

– Паяльник, сдай назад чуть-чуть, – распорядился Шкет.

– Спасибо.

И Тимур походкой, исполненной внутреннего достоинства, пошел к Василию, который его ждал, не глуша мотор.

Пушкарь только яросто прошипел ему в спину: – Мы еще увидимся, сука!

* * *

Над Обью стелился туман, обещая теплый день.

Даже отдельных льдин уже не было на чистой воде. И хотя прохлада еще лезла мурашками за шиворот, отсутствие малейшего ветерка предвещало время, когда воздух, прогретый лучами взошедшего солнца, задрожит, заструится над речной гладью. Его недолго ждать – верхушки деревьев уже запылали огнем восхода. В этот тихий час мерный гул моторов военных катеров разносился, словно катясь по воде, на многие километры вокруг…

На носу флагмана, рассекавшего пенную волну во главе кильватерного строя катеров, стоял господин Кислый, одетый в камуфляж. На плечах его красовались подполковничьи погоны – такие же, как у омоновца, самолично ведущего своих орлов на бой за правое дело.

За спиной у новоиспеченного вояки болтался десантный автомат, а в руках главный бандит держал подзорную трубу. Время от времени он прикладывался к окуляру, озирая окрестные леса. При этом он зачем-то покручивал трубу вдоль оси, будто бы меняя разноцветный стеклянный узор в калейдоскопе. Если бы он имел черную повязку на левом глазу, как когда-то у Знахаря, – смотрящий по Томской губернии смотрелся бы вылитым адмиралом Нельсоном.

Чуть сзади, опираясь спинами на невысокую рубку катера и вытянув ноги, прямо на палубе расселись омоновцы в пятнистых бронежилетах поверх такого же, как у Кислого, камуфляжа, только не хаки, а мышиного цвета. Один просто дремал, напялив на голову шлем и опустив пластиковое забрало. Остальные были с непокрытыми головами, курили, сплевывали сквозь зубы за борт и вяло обменивались репликами.

– Что это за козлы еще с нами? – спросил соседа один из омоновцев. – Не знаешь, Петруха?

– Говорят, спецназ.

– Уж больно они на урок смахивают.

– А как ты их отличаешь? Неужто разница есть? Бравые ребята на вид. Так ведь и тебя рядом поставь – твоя физиономия не будет среди них выделяться…

– Гы-гы-гы. Ладно. Уел. А че им надо-то? Боятся, что одни не справимся? Там что – укрепрайон?

– Говорят, притон. И вообще наркобаза. Дури – до дури.

– А чего это нас по воде?

– Так ведь бандюки аж на Чулыме зашухарились. У них там домина с тайниками и посреди леса погреба. А туда сейчас по суше через болота не пролезть. Все тает…

Разговор был заглушен громоподобным стрекотом двух железных стрекоз, вылетевших из-за верхушек лиственниц на левом берегу, пронесшихся над самой палубой флагмана и исчезнувших за кромкой леса справа от катера. Рев винтокрылых машин потихоньку сошел на нет, но тут же снова вырос и ударил по ушам.

С нарастающим гулом вертолеты выскочили справа и, взбив на воде мелкую рябь, исчезли за лесом на левом берегу.

– Хули разлетались, блин? Не слышно из-за них ни хера.

– Так они же прямо не полетят. Скорость-то впятеро против нашей. А нужно, чтобы все прибыли на точку одновременно. Вот и бора… барра… жируют… летают зигзагами, в общем…

На другом борту расположился «спецназ». Отличить его по разговорам от ментов особого назначения было абсолютно невозможно. Та же ругань по поводу разлетавшихся вертолетов, так же растопыренные пальцы, те же воспоминания о выпивке и трахе. Ну что, Зяма, блин, сколько раз ты Клавку-повариху впялил?… А я считал, ексель-моксель? До самого утра и кувыркались. Да она еще портвейна все подливала. Еле проснулся, мать ее, к сегодняшнему сборищу…

Армада из кильватерного строя, в котором шла по Томи и Оби, развернулась во фронтальную линию и прибавила газу. Боевые кораблики, будто бы впереди их и вправду поджидал неприятельский флот, понеслись вперед, расходясь веером.

Враг должен был дрожать.

Но из-за поворота во всей красе встала навстречу надвигающейся угрозе не неприступная крепость, а большая, но уютная и мирная усадьба. Те, кто впервые увидел «перевалочную базу наркоторговцев», раскрыли от удивления рты – так не вязался облик ухоженной фазенды «американца» с тем содержанием, которое ей приписывалось. Но приказ есть приказ.

Цитадель наркобизнеса будет взята.

Кислый не отрывал глаз от подзорной трубы.

И, сам того не замечая, бормотал под нос:

– Ну, бля, кирдык тебе, америкашка!

Особое значение придавало грядущей акции то, что у Кислого появился личный резон уничтожить Знахаря и Тимура. На днях ему доложили, что слуга неугомонного америкашки хладнокровно угрохал Вована, Букаху и Пендаля.

Об этом братве рассказал мелкий баклан Огурец, который ворвался в ресторан «Шконка» с выпученными глазами и стал рассказывать о трех трупах в «БМВ» и о том, что услышал лежавший в багажнике клиент.

А кроме того, еще несколько бойцов Кислого полегли при непонятных обстоятельствах, и Кислый уверенно относил это на счет Майкла Боткина.

Так что Знахаря ждала смерть лютая и ужасная.

Кислый опустил трубу и недовольно посмотрел на вырвавшийся вперед катер. И вдруг грозная, стройная, совершенная машина начала разламываться пополам, вспухать по центру, будто снизу неожиданно всплыл кит, поднимая на своей доисторической спине середину катера – там, где только что была рубка.

Между разлетающимися носовой и кормовой частями катера вверх ударил фонтан, не уступающий знаменитому «Самсону». Правда, в отличие от петергофского чуда, вслед за мощной, но тонкой струей вверх тут же устремился столб воды обхватом в железнодорожную цистерну. Сбросив с себя смешные кусочки железа со всеми находившимися на них человечками, вода устремилась к солнцу, но, разлетевшись на миллиарды крохотных осколков, в каждом из которых ярко отражалось утреннее светило, рухнула обратно в укатанное веками русло.

И только потом все услышали грохот взрыва, на который тут же откликнулся лес – эхом и воплем тысяч разбуженных птиц.

– Вот же, бля… – только и успел вымолвить томский пахан.

Над Чулымом в мельчайших оседающих капельках воды повисла веселая радуга. Не успела она исчезнуть, как под катером, что шел чуть правее, тоже глухо ахнуло. И началось…

Самое забавное заключалось в том, что торговлю боевым оружием и взрывчаткой в городе сам же Кислый и держал.

Была в этом ответственном деле выстроена целая вертикаль власти – от организаторов до самого последнего торговца. И эта отрасль оптово-розничной торговли регулярно приносила Кислому немалую прибыль. Кое-что, разумеется, перепадало и младшему братишке, Борюне Вертякову, поскольку именно он организовал в свое время Кислому связи с вояками, у которых склады располагались как раз на территории Амжеевского района.

За тем, чтобы все было шито-крыто, присматривал подполковник Бильдюгин. Поэтому тем продажным воякам, которые воровали на складах оружие, в передовом районе ничего не грозило. Да и в областном центре у бандитского мента были налажены крепкие связи. Поэтому ребята развернулись вовсю.

По воровской же линии заместителем пахана по артвооружению и стрелковому оружию числился отставной вор-рецидивист Скрипач, который наладил дело так, что Кислый только пенки снимал, а в саму кухню особо не вникал, да и не хотел вникать. И ни разу об этом не пожалел. За пятнадцать лет бизнеса – ни одного прокола…

Пока в этих краях не объявился «американец».

Правда, после того как возникло подозрение, что оружие для разгрома спецзоны закупалось Майклом Боткиным у Скрипача, Кислый дал строжайшее указание, чтобы никто из торговцев оружием не имел дела с людьми «американца», а стало быть – и с Тимуром.

И все бы хорошо, но Скрипач, ничем, в сущности, не отличавшийся от любой другой сволочи, отдавал Кислому далеко не всю прибыль. Кое-что из железа он толкал, так сказать, налево, а доходы прикарманивал. Поэтому, когда появилась очередная возможность крупно подзаработать, Скрипач проигнорировал строгие указания непосредственного начальника.

Тимур ведь был одним из его постоянных клиентов.

Он и раньше закупал небольшие партии взрывчатки – браконьерничать, рыбу глушить.

Рыбы в этот день всплыло много.

Тимур накануне вернулся поздно. После операции по приобретению крупной партии взрывчатки ему пришлось завернуть еще к пристаням военных складов и забрать там кое-что, подготовленное по звонку Знахаря. Поэтому им втроем спать сегодня почти не пришлось, но ночной труд готовившихся к обороне колонистов даром не пропал.

Был заминирован не только фарватер, но фактически и весь широкий чулымский плес от берега до берега. Мины управлялись по радио. И теперь, сидя на своем командном пункте перед монитором, Знахарь наложил картинку с видеокамеры на схему минного поля. Когда очередная жертва оказывалась в пределах досягаемости, он азартно нажимал на клавишу мыши, наблюдая включение очередного фонтана над водной гладью реки.

Феерия получилась ничуть не хуже той, что демонстрировалась на Неве у стен Петропавловской крепости, когда праздновали 300-летие Санкт-Петербурга. «Ну что же, – мелькнула у него мысль, – вот и наш скромный подарок к четырехсотлетней годовщине славного Томска».

Вертолеты, которые сразу же после начала минной атаки агрессивно пошли на усадьбу, были транспортными, поэтому спецназовцы, свесившие ножки из открытых дверей, могли лишь палить по фазенде из автоматов, не причиняя ей почти никакого ущерба.

Кое-где вылетели стекла, в будущих грядках утонуло изрядное количество железных зерен, да пленка парника оказалась разорванной в клочья.

В ответ на такую наглость из кустов у пристани одна за другой с шипением шмыгнули навстречу вертолетам две красные точки.

Тимур не утруждал себя точным прицеливанием. Умные головки системы «Шило» наводились по всему – по тепловому и инверсионному следу, по турбулентным потокам, по электромагнитному излучению радиоаппаратуры на борту цели…

Винтокрылые машины были обречены.

С разницей в восемь секунд маленькие шильца смертельно укололи оба вертолета.

Первая ракета догнала свою цель сзади и аккуратно вошла прямо в сопло вертолетного двигателя, расположенное под основным винтом. На фоне грохота взрывающихся мин хлопок был не слышен, но лопасти вдруг отделились от вертолета и полетели дальше сами, выделывая замысловатые кульбиты. Последняя железяка долго кувыркалась в воздухе, подчиняясь странным аэродинамическим законам, и взметнула брызги почти у самого причала.

Корпус же, освобожденный от движителя, был отброшен взрывом вертикально вниз. Полученное им ускорение сложилось с ускорением свободного падения, и те, кто не был издырявлен осколками, испытали на миг космическое состояние свободы от силы земного притяжения.

Ощущение невесомости было последним у тех, кто находился на борту вертолета. Потом тяжелый кусок металла, уже не умевший летать, вошел в воду как раз в том месте, откуда навстречу ему взметнулся очередной фонтан…

Со вторым вертолетом все было по-другому.

Ракета повелась на радиоволну от переговоров пилотов между собой и вошла прямо в кабину вертолетчика. Он успел широко раскрыть глаза от удивления и рот – для последнего крика. И больше не успел ничего. Смертоносный снаряд на огромной скорости пробил плексиглас кабины и вошел ему в грудь еще до того мгновения, когда сигнал от чувствительного капсюля добежал до детонатора.

Взорвалось сердце, и из спины авиатора вылетел рой осколков, который начал сечь аппаратуру, провода, дырявить холодный корпус и живые теплые тела. Потерявшая управление машина завалилась набок, заходя в пике, отвернула к противоположному берегу реки и рухнула в воду, не дотянув до него каких-то двадцать метров…

Но тем, кто в ней был, это было уже безразлично.

Три или четыре катера резко развернулись и попытались выйти из опасной зоны. На одном из них рвал и метал Кислый. Он потрясал кулаками и безостановочным потоком изрыгал нецензурные словеса. Он не верил, что ему самому грозит неминуемая смерть. Его ненависть была так велика, что другим чувствам и эмоциям просто не осталось места.

Кислый ненавидел хитрожопого американца, ненавидел единоутробного братишку, который подсунул ему для дела совсем бестолковых омоновцев, ненавидел своих придурков, которые взрывались один за другим и ничего не могли придумать.

«Вот теперь тебе точно хана, Водкин, – решил он. – Доберусь до тебя и своими руками замочу – никакой ОМОН не понадобится…»

И вдруг палуба исчезла у него из-под ног.

Он понял, что летит.

Летит по воздуху туда, к фазенде, где спрятался его смертельный враг. Потом, почувствовав перехватившую дыхание и остановившую сердце боль, он понял, что нет не только палубы, но и его собственных ног.

Потом светлые воды Чулыма упали на него и окрасились его кровью.

Отступление провалилось так же бездарно, как и наступление. Опытный полководец Знахарь стал жать кнопочки только тогда, когда эскадра успешно добралась до самой середины минного поля, простиравшегося аж до Оби. Поэтому удиравшие катера поочередно становились жертвами подводных убийц с тем же успехом, что и при движении в первоначальном направлении.

Поумневшие десантники, не дожидаясь взрывов, сигали за борт и пытались вплавь добраться до берега. Их головы некоторое время темнели над водной гладью. Но с завидным постоянством одна за другой резко дергались и исчезали.

Нашлось дело и Афанасию.

Бурятский следопыт и охотник, бивший белку в глаз за сотню шагов, сидел в кустиках на том самом мысу, где некогда убегавший от цивилизации, от Игроков и от самого себя Знахарь, высаженный на этот пустынный берег Тимуром, провел незабываемую неделю.

Афанасий отмахивался от комариков и небрежно постреливал из любимого карабина по плавающим мишеням.

Когда из всех катеров на воде остался лишь один, покинутый экипажем и израненный осколками и пулями, Знахарь закинул за спину «АКС» и в сопровождении вооружившегося до зубов Тимура направился к пристани. Взревели буржуйские «Меркурии», и знахаревский флагман вырулил на стрежень. Подойдя к милицейскому катеру, Знахарь с Тимуром взялись за автоматы и дали несколько длинных очередей пониже ватерлинии. Раздалось громкое бульканье, и, пуская пузыри, катер начал быстро погружаться.

Прозвучали еще две очереди, и те пловцы, кого Афанасий не мог разглядеть из своего убежища, пошли ко дну. Описав широкий контрольный круг по плесу, стремительная посудина вернулась к пристани. Туман к этому моменту исчез окончательно, и Чулым сверкал на солнце.

Посмотрев на речную ширь, Знахарь промолвил единственное слово:

– Каюк.

Он повернулся спиной к ставшей пустой реке и, насвистывая вальс «Амурские волны», не спеша пошел к дому.

И ни разу не оглянулся.

Разгром «непобедимой армады» занял десять, ну от силы пятнадцать минут. Эхо выстрелов и взрывов затихло за дальними лесами, умолк гомон птиц, и на Чулыме вновь воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь жизнеутверждающим писком проснувшихся комариков.

Глубина Чулыма в этом месте – семьдесят метров.

Глава четвертая

ПИЖАМА С ЛАМПАСАМИ

– Сергей Сергеевич? Простите за беспокойство. Это Михайлов.

– Я узнал тебя, Саша. Чем могу?

– Стреляли в меня.

– Однако, судя по всему, не попали?

– Вы все шутите, Сергей Сергеевич, – нервно улыбнулся почти уже успокоившийся депутат. – Сколько себя помню, у вас всегда хорошее настроение.

– А в нашем деле по-другому нельзя. Ночью, когда один – хоть на луну вой, хоть в подушку сморкайся. А утром – на людях – улыбайся, даже если сдохнуть намереваешься. Да ты и сам это знаешь, судя по успехам.

– С вашей помощью, Сергей Сергеевич. Я просто всегда помню о том, чему вы меня учили.

Михайлов не льстил.

Это действительно было правдой. Не потому вовсе, что он был таким хорошим и уважал учителя, – просто так было комфортнее. Выгоднее и удобнее было помнить того, кто делает тебе добро, и отвечать ему добром. До той поры, пока не поступило более выгодное предложение.

– Вот и сейчас я, Сергей Сергеич, за советом к вам. Можно это дело раздуть, а можно замять. Есть и минусы, и плюсы в обоих случаях. Памятуя о нашем деле, что посоветуете?

– Однозначно – второе.

– Но очень хотелось бы знать, откуда грозит опасность. Ведь у них неудача вышла – могут и повторить. Так что у меня интерес не праздный.

– Понимаю. Но все-таки постарайтесь сделать так, чтобы все осталось тихо. Что же касается личного интереса – позвоните Колобку. Знаете его?

Михайлов тут же представил себе кругленькую физиономию шефа безопасности. Прошли времена, когда такие фигуры прятались от народа. Сегодня телевизор любого из глав спецслужб по два раза на дню кажет.

Рейтинг у народа повышают.

Пиар, блин.

– Знаю, Сергей Сергеевич. Хотя и шапочно. Представлены друг другу, по крайней мере.

– Звоните. Сошлитесь на меня. И можете не опасаться за свою персону.

– Спасибо, Сергей Сергеевич.

– Не за что. А официальное следствие закройте. Это в интересах дела…

* * *

В самоваре потрескивали шишки.

На столе дымилась огромная тарелка с большущими паровыми пельменями. Знахарь назвал бы их мантами, но бессменный дежурный кашевар Афанасий объявил, что сие чудо кулинарии – национальное бурятское блюдо «позы».

Фарш – как для пельменей, только с многочисленными растительными добавками. Именно рецептурой фарша и отличаются «позы» от подобных блюд, имеющихся почти во всех национальных кухнях.

Афанасий варил, точнее, парил их в ведре под крышкой на специальном дырявом кружке, положенном выше налитой на дно воды. Провозился два часа, молча отмахиваясь от приставаний Тимура, что все де хотят есть уже давно.

Но все же один раз снизошел до краткого пояснения:

– Победа. Праздничный обед, однако.

Знахарь взглянул на него и, проглотив слюну, сказал:

– Генерал Митрохин, между прочим, тоже приглашал меня поужинать.

– Это еще кто? – спросил Тимур, отвлекшись от Афанасия.

– Как кто? – удивился Знахарь. – Это тот бравый и неподкупный солдат Отчизны, у которого я «Шило» для Кислого покупал.

– Ну-ка, ну-ка, – Тимур приподнялся на локте и с интересом посмотрел на Знахаря, – и что там этот генерал?

– А что генерал? – Знахарь пожал плечами. – Нормальный вороватый генерал. И дачка у генерала вполне себе. Соответствует. Наша фазенда раза в полтора поменьше будет. Знаешь где? Да я тебе рассказывал еще в прошлый раз. Когда мы у него сонный газ для штурма спецзоны закупали. Далековато отсюда, в Бердске. Там есть такая садово-парковая зона – Изумрудный город называется. Чудесное местечко, изумительное, фактически заповедник. На самом берегу Новосибирского водохранилища. Вот он именно там себе участочек и оттяпал. Не себе лично, конечно. Числится за округом. Типа дома отдыха. Да вот только как раз – для него одного.

– Плавали, знаем, – хихикнул Тимур. – Как при совке. «Все для человека». И все в стране знали этого человека.

– Ты-то откуда знаешь? Молодой ведь ишо! – Знахарь скорчился, изображая морщинистую старческую рожу.

– Ой, ладно, хозяин, – вздохнул покорный слуга. – Давай, заливай дальше. Складно звонишь…

Он шумно потянул носом, вдыхая аромат, доносящийся от варева, над которым колдовал Афанасий, и страстно выдохнул:

– Эх-х-х…

– Потерпишь, – улыбнулся Знахарь. – «Позы» вкуснее казаться будут. Мне вон у генерала так и не довелось красной икры ложками поесть – и то молчу. Ты знаешь, как он меня, подлец, встретил? В пижаме. С лампасами! По-домашнему, типа. Усадил под березками… У него на участке нетронутый лес. Во как! Не отдельные деревца, а целая делянка. Двор с Дворцовую площадь величиной. Впрочем, откуда тебе про Дворцовую знать… Надо бы вас с Чингачгуком в Питер вывезти. На экскурсию…

Знахарь задумался, представив их живописную троицу, скачущую вокруг Александрийской колонны. Мотнул головой, отгоняя кошмарное видение.

– А домишко у него бревенчатый. В три этажа терем. С высоченным крыльцом, как полагается, – фильмы можно снимать про Илью Муромца. В прошлыйто раз он меня в баньку водил. Ту баньку, не иначе, целый саперный батальон сооружал. Русских парных три или четыре и финских саун парочка, мыльни с душем и с ваннами, огромный бассейн с искусственным водопадом, бильярд… Да только видал я баньки и получше. У дяди Паши из Екатеринбурга бассейн был из малахита весь, самоцветами уральскими выложен.

– А это еще кто?

– Авторитет тамошний, уральский.

– Понятно, – скривился Тимур. – Ничего удивительного. У Кислого тут тоже и бассейн, и корт, и спортплощадки. И дом, кстати, также из дерева и трехэтажный.

– Не иначе, самый дорогой проект из возможных, – усмехнулся Знахарь. – Надо же им время от времени утирать носы друг другу. Ну вот… А во дворе у генерала летняя кухня огромная. Но из-за жары генерал усадил меня за стол, вкопанный у самого леса, в тенечке. Комарье, кстати, зашевелилось. Мошка пойдет вот-вот… Ну да генерал благовоний всяких поназажигал – и мы сидели, обкуренные дымами со всех сторон. И ни одна паршивая комариха…

Знахарь с размаху звонко хлопнул себя по шее и посмотрел на ладонь с оставшимся кровавым пятнышком.

– Не-е-е, генерал вовсе не дурак, нет. А ты, Тимур, прямо завтра в Томске отравы от гнуса чтобы купил всякой! Не то нас тут скоро живыми съедят.

Когда Знахарь, усевшись с генералом за стол, уже раскатал губы на разносолы, генерал скромно предложил ему чаю.

– Ну что, – сказал он, радушно улыбаясь, – какими судьбами в наши края, Майкл? Я думал, вы давно в родную Америку вернулись…

– Да я и тут нормально кушаю, Геннадий Иванович, – ответил Знахарь.

– А, ну да. Родина, – ехидно улыбнулся генерал.

– Будете смеяться, но мне здесь нравится.

– Да нет, зачем смеяться? Просто многие предпочитают тамошний комфорт и технологии.

– А вы сами? – Знахарь в свою очередь ехидно посмотрел на генерала. – Предпочли бы служить в американской армии?

– Не исключено, хотя нас и здесь неплохо кормят. – Генерал погладил себя по животу, который, к удивлению Знахаря, вовсе не был брюхом.

Митрохин, в отличие от многих носителей лампасов, был поджар и спортивен, и если бы не воровал, с него можно было писать портрет образцового вояки. Если бы не воровал…

Как бы в подтверждение мыслей Знахаря, он непринужденно заявил:

– Нет, там, конечно, так не зажируешь. Но работать интереснее наверняка. Иной подход к делу. Профессиональный. А у нас… Новую технику в войска годами не шлют. Что годами – десятилетиями. Последний раз танки ровно десять лет назад поставлялись. А у супостата – новейшие вооружения. Буря в пустыне, бля! Извините, наболело…

– Да нет, ничего, – ответил Знахарь, – технологии у них на высоте, конечно, но ведь у нас всегда ставка делалась на моральный дух, на чудо-богатырей, на человеческий фактор.

– Это верно. Вот именно, что на человеческий фактор. А точнее, на человеческое мясо. Пушечное, так сказать. Всегда массой брали, горами трупов. Эх…

Он долго продолжал в том же духе.

Будто был генерал и впрямь – за Отечество радетель. Ну, на словах-то и в самом деле радетель, а на деле был он – «раздетель». Танки, которые не шли в войска, – отправлялись или браткам в ближайшее зарубежье, или индусам.

С санкции самого высокого руководства.

Официально. Чин по чину…

В общем, за чайком они вели светскую беседу, размышляли о судьбах России, вдыхали запах антимоскитных благовоний.

Но Знахарь упорно поворачивал Митрохина на нужные рельсы.

– Неужели у нас все так плохо, как вы говорите? – удивлялся Знахарь. – И новой техники вообще нет?

– Да есть же! – кипятился хозяин дачи. – О том я и веду речь. Разработки круче штатовских. А никому не нужны…

– Вот и славненько. – Тут Знахарь улыбнулся ему так, что генерал сразу должен был понять, что гостю именно новая военная техника и понадобилась.

Генерал понял.

– Могу на этот раз предложить самую свежую разработку. «Резеда». Батарея всего из трех баллонов. Основа обычная – фентанил, но добавки… наши химики постарались. Не все же им на «Проктер-эндГэмбл» пахать. Короче, боевая эффективность повышена втрое. А цена выросла лишь вдвое. А?

– Неужели, Геннадий Иванович, вы считаете меня профессиональным отравителем?

– Но ведь зачем-то же вы пришли.

– Меня сегодня интересует возможность сбивать приближающиеся воздушные цели.

– Вам повезло, – широко осклабился военный коммерсант. – На склады только что поступило два комплекта тяжелой самоходной зенитно-ракетной…

– А полегче что-нибудь? – перебил его Знахарь. – Чтобы с самоходкой на плечах по лесам не бегать, по скалам не прыгать.

– Портативный комплекс? Вами управляемый? Возьмите «Стилет»…

– И отслужить два года срочной, обучаясь основам управления, – с готовностью продолжил Знахарь. – Нет. Пусть само летит.

– «Игла». С плеча. Как фаустпатрон. Стоит совсем недорого. Семьдесят пять тысяч все удовольствие. По рукам, Майкл? Вам сколько?

Знахарю не очень понравилось стремление генерала поскорее всучить ему этот дешевый агрегат, и он уже приготовился задать несколько въедливых вопросов, но тут с крылечка терема колобком скатился генеральский адъютант.

Он вытянулся во фрунт и стал поедать глазами начальство.

– Геннадий Иванович, главком на вертушке, – четко, но негромко доложил адъютант.

– Извините, – поднялся генерал. – Это ненадолго.

Он действительно вернулся всего лишь через несколько минут, сетуя, что вот, мол, сверху торопят. Просят поинтенсивнее продавать вверенное имущество… А Знахарь за это время все прикинул и понял, что генерал хотел продать ему какой-то неликвид.

Значит, решил он, надо отбиваться.

– А это, случайно, не та «Игла», которой египтяне пытались сбивать израильские самолеты? – равнодушно поинтересовался Знахарь. – Ни одного, кажется, так и не сбили, пока не купили «Стингеры»…

– Они просто не умели целиться.

– А не могли бы вы учесть, что я тоже не умею?

– А нет ли у вас такого же халатика, но с перламутровыми пуговицами? Ох, и въедливый вы тип, Майкл. Сразу видно настоящего американского бизнесмена. Но может быть, вы все-таки сформулируете требования поотчетливее?

– Пожалуйста. Переносить в руках. Стрелять не целясь. И чтобы гарантированно попадало.

– Вы что-нибудь слышали о «Шиле»?

– Название. Краем уха.

– Это то, что вам нужно. Поверьте. Наводится само на все, что шевелится, излучает тепло, радиоволны, все, что угодно… Но это очень дорогая штука.

– И вы бы предпочли наличные.

– Я снимаю шляпу, то есть, конечно, фуражку, перед вашей прозорливостью…

– Сколько?

Митрохин написал на бумажке желаемые цифры и подвинул ее к Знахарю.

– Это сама установка. Многоразовая. Гарантирует десять пусков, хотя выдерживает и двадцать. Но после десяти все же поостерегитесь. А это, – он дописал еще одну цифру, – каждая ракета.

Вынув из кармана пижамы зажигалку, он тут же спалил бумажку и дунул на пепел, чтобы он разлетелся.

Знахарь отодвинул чашку с недопитым чаем и поставил на стол кейс, который до этого держал между ногами. Генерал щелкнул замками, слегка приоткрыл крышку и тут же ее захлопнул. Чемоданчик с деньгами перекочевал на генеральскую сторону стола. И был надежно прижат широкой генеральской ладонью – не выскользнет!

– Там хватит на установку и на пять зарядов, – сказал Знахарь, – и кое-что сверху в качестве небольшого презента лично вам.

Митрохин улыбнулся:

– С вами приятно иметь дело.

В ответ Знахарь изобразил на физиономии голливудскую скалозубую улыбку:

– С вами тоже.

Генерал отошел на минуту и вернулся, держа в левой руке карту, а правой прижимая к уху мобильный телефон:

– Да. Да. Именно так ему и отдашь. Да. Одну, блядь, одну – и пять! Сколько повторять-то можно? И смотри, не перепутай, Кутузов! Что «так точно», придурок? Не пять и одну, а одну и пять. Да. Едет. Прямо сейчас и выезжает. Жди!…

Обратно Знахарь ехал по томской трассе, но, следуя указаниям генерала, на мост к Томску не свернул, а ушел по левому берегу на север. За Тимирязевским он съехал с шоссе на гравий и дальше шел, что называется, на ощупь. Карту разложил на правом сиденье и сверялся буквально по каждой елке. Несколько раз он чуть не посадил «бэшку» в грязь, но в основном радовался тому, что в сибирских лесах дороги иногда получше, чем в историческом центре Петербурга.

Знахарь ехал по указанным ориентирам, но всетаки скоро перестал понимать, где находится.

Чаща становилась все глуше, над дорогой нависали огромные еловые лапы, где-то ухал филин. Представилось, как впереди с оглушительным треском падает на дорогу во-о-он та высоченная сосна. Сзади, перегораживая обратный путь, валится еще одна. А из-под темных кустов вырастают бородатые мужички в армяках и с пищалями. Ну что, мил человек? Куда же ты собрался на ночь глядя? Без берестяной грамотки батьки Ермака Тимофеича…

Генерал свои деньги получил – зачем ему рисковать, отдавать дорогостоящую технику, числящуюся за армией. Спросить ведь когда-нибудь могут! Куда как проще – бритвой по горлу и в ближайшее болото.

Машину – туда же. Не залетать же на такой мелочевке…

В этом месте рассказа Тимур засмеялся.

Знахарь строго погрозил ему пальцем и продолжил повествование.

Заехав в такую глушь, он всерьез стал вспоминать, в какой последовательности нужно было нажимать секретные кнопочки в кабине машины. Его жизнь обошлась бы любому нападавшему недешево, сунься кто, но ведь генералу, имея такие арсеналы…

Одна кумулятивная граната – и проблема решена. Неужели гранату бы не списали? Пересортица, усушка, утруска…

И когда Знахарь уже совсем было решил, что вояка его кинул и подставил, будто из-под земли выпрыгнули несколько камуфляжных солдатиков с автоматами и окружили машину.

Знахарь резко вдарил по тискам и чуть не разбил нос о руль.

Свирепый воин, который был прямо по курсу, заорал, как учили по Уставу:

– Стой! Стрелять буду!

– Стою, – ответил Знахарь, ожидая в ответ – «стреляю».

Однако стрельбы не последовало, хотя стволы автоматов возбужденно вздрагивали со всех сторон. Знахарь, положив палец на кнопку, врубающую круговой огонь, почувствовал даже некоторое возбуждение. Ну, давайте же, суки, ну!… Кто первый решится?

Но солдатики вдруг расступились, давая дорогу начальству.

Величественный прапор подошел вплотную к капоту и застыл, выпучив оловянные глаза и покачиваясь с носка на пятку.

Генерал Митрохин казался по сравнению с ним жалким щенком.

Сообразив, что Знахарь не собирается оказывать сопротивление и не намерен драпать скачками в лес, «Кутузов» соизволил внимательно его рассмотреть. Щурясь, он пристально вгляделся сквозь тонированное стекло.

Потом прапор сделал два шага назад и, наклонившись настолько, насколько ему позволяло огромное брюхо, внимательно прочитал номер автомобиля, беззвучно шевеля пухлыми губами.

Наконец он выпрямился и важно кивнул головой.

Эрекция у автоматных стволов разом пропала. Вместо грозных бойцов на Знахаря с любопытством и завистью смотрели простые деревенские парни. Некоторые из них впервые видели такой важный автомобиль.

Обошли кругом, цокая языками и пуская слюни…

– А ну, бля!…

Начальство профессионально произнесло матерную тираду высотой в пять этажей и длиной в полкилометра. Суть ее свелась к тому, что не хер глазеть, а надо грузить.

– Так точно, товарищ прапорщик! Будет сделано, товарищ прапорщик!… – загомонили бойцы и мгновенно исчезли за кустами.

Их было шестеро, поэтому появлялись они попарно, вынося из-за кустов очередной ящик. Пять небольших прямоугольных поместились в багажник, а один узкий, но длинный – в салон по диагонали. На переднем сиденье разместился небольшой «дипломат», в котором были блоки питания и инструкции. Закончив погрузку, бойцы выстроились в ряд вдоль дороги, переминаясь с ноги на ногу, готовые исполнить любое указание дорогого босса.

Прапор, выставив на них брюхо, рявкнул так, что с ближайших елей посыпалась хвоя. Потом небрежно взял под козырек и испарился. Исчез, растворился, слился с сумраком, сгущавшимся между стволами деревьев…

Выбравшись из чащобы, Знахарь снова оказался на томской трассе.

Километров через пять он въехал в небольшой поселок городского типа, увидел стоявший рядом с шоссе, рассекавшим поселок на две половины, стеклянный павильон, украшенный яркими разноцветными надписями, и почувствовал, что хочет пить.

Остановившись возле павильона, он вышел из машины и, поставив ее на сигнализацию, вошел в павильон. Внутри было жарко, поэтому, купив бутылку ледяного «Нарзана», Знахарь вышел из павильона и, вытерев лоб, откупорил «Нарзан». Сделав несколько сладострастных глотков, он открыл машину и сел за руль. Теперь оставалось только добраться до пристани, а там – на «Аврору» и домой.

Вставив бутылку в специальный держатель, Знахарь завел двигатель и поехал в Томск.

То есть он хотел поехать, уже тронулся, но через секунду услышал, как правое заднее колесо с жующим звуком катится по асфальту на спущенной резине. Этот звук был знаком Знахарю, и он опознавал его сразу.

Только этого еще и не хватало.

Выключив двигатель, он в сердцах ударил ладонями по рулю, затем вынул ключи из замка и, выйдя из машины, пошел открывать багажник, чтобы поменять колесо.

Достав запаску и бросив ее на асфальт, Знахарь вытащил домкрат, присел на корточки у колеса и уже воткнул шток домкрата в соответствующее ухо под днищем, как вдруг иголочка сомнения кольнула его память.

Заднее правое – спущено…

Водитель, матерясь, сидит на корточках и отвинчивает болты, а седой стареющий вор, осторожно подойдя к водительской двери, вытаскивает барсетку и, спокойно отойдя на несколько шагов, убыстряет ход, а затем откровенно убегает. Эту картину Знахарь видел однажды из окна трамвая, сворачивавшего с Тучкова моста к стадиону Ленина.

Знахарь улыбнулся и, демонстративно звякая железками, нагнулся к самой земле. Глядя под машину, он через несколько секунд увидел ноги в кроссовках, которые на цыпочках подошли к водительской двери. Тогда он быстро встал и, сунув руку за пистолетом, но не вынимая его, увидел, как парень в спортивной одежде, просунувшись в салон, тянет за ручку драгоценный дипломат.

Знахарь сделал шаг в сторону похитителя, но в это время почувствовал сильный толчок в плечо и, машинально обернувшись, увидел перед собой крепкого молодого мужчину, который тоже был одет в спортивный костюм. Тот, улыбаясь, схватил Знахаря за плечи и, как бы невзначай отвернув его от машины, стал извиняться и спрашивать, не больно ли он, дурак невнимательный, толкнул уважаемого автомобилиста.

Знахарю стало все ясно, и он, не рассуждая более, вынул «беретту» из подмышечной кобуры и воткнул ее длинный из-за глушителя ствол в мускулистый живот рассеянного пешехода. Улыбка тут же слетела с лица спортсмена, и вместо нее появилось выражение сильнейшей озабоченности.

Развернув его так, чтобы видеть машину, Знахарь увидел то, что и ожидалось. Напарник стоящего перед ним автомобильного вора, спортивный парень невысокого роста, очень быстрым шагом удалялся с дипломатом в руке.

– Позови его, – спокойно сказал Знахарь и для убедительности взвел курок.

Раздался зловещий щелчок. Патрона в стволе не было, но вор не знал этого, да и какая, в конце концов, разница.

Пушка и сама по себе очень убедительный аргумент.

Агент прикрытия тут же отпустил плечо Знахаря, а тот, в свою очередь, сразу схватил его за рукав, не давая отодвинуть живот от опасного сверкающего ствола.

– Ну что, мне до трех считать? – поинтересовался Знахарь и чувствительно пихнул его пистолетом в живот.

– Максуд! – позвал наконец спортсмен.

Максуд замедлил шаг, но не обернулся.

– Если он не вернется, ты уедешь отсюда в багажнике, – спокойно пообещал Знахарь.

Он устал нервничать и злиться и теперь был готов хладнокровно застрелить этого человека, несмотря на общепринятое мнение о несоразмерности кары. Знахарь плевать хотел на общепринятые нормы, потому что… В общем, плевать хотел.

– Максуд, – повторил вор, теперь уже громче, – иди сюда, дело есть.

Максуд остановился, медленно обернулся и посмотрел на Знахаря и своего невезучего товарища, стоявших рядышком, как два приятеля, радующихся встрече. Знахарь зловеще улыбался.

– Иди сюда, Максуд, – сказал он, и Максуд неторопливо побрел обратно.

Когда он подошел, Знахарь, не отпуская спортсмена, повернулся так, чтобы Максуд увидел «беретту».

Глаза Максуда расширились, и он, нервно сглотнув, покосился на дипломат, который продолжал держать в руке…

Знахарю стало весело, он убрал пистолет от живота стоявшего перед ним человека и, спрятав его под куртку, но не убирая в кобуру, сказал:

– Ну что, угорели, козлы?

На лицах воров читались сразу несколько противоречивых чувств.

Одним из них было желание тут же, не сходя с места, искалечить этого автомобилиста и тем самым превратить кражу в грабеж с применением насилия, другим чувством был понятный страх перед пистолетом, третьим – полное непонимание ситуации, а точнее – того, на кого же это они нарвались.

Видя это, Знахарь решил развлечься.

– Вы хоть понимаете, во что вы, удоды шелудивые, влезли? – спросил он Максуда, который до сих пор держал дипломат в руке.

Удоды молчали, но что они сделали бы со Знахарем, не будь он вооружен, было ясно.

– Ты, недомерок, – сказал Знахарь приземистому Максуду, – положи дипломат на капот, набери шифр и открой его.

И Знахарь назвал шифр замков.

Удивленный Максуд выполнил требование, и через несколько секунд невезучие похитители увидели в открытом дипломате непонятные электронные блоки совершенно голливудского дизайна.

Поглазев на них некоторое время, они перевели глаза на Знахаря, и он произнес совершенно дурацкую, но абсолютно подходящую к случаю речь.

– Закрой дипломат и слушай. Я могу убить вас прямо сейчас. Прямо здесь, на улице, при свидетелях. У меня имеются такие полномочия. И никто никогда о вас не вспомнит, а ваши трупы сгорят в служебном крематории, и даже могил ваших не будет нигде. Понятно?

По лицам слушателей было видно, что каждое из произнесенных Знахарем слов дошло до самой глубины их ливера. И теперь на их лицах можно было прочесть только одно страстное желание – унести ноги подобру-поздорову.

Видя это, Знахарь воодушевился и продолжил:

– В дипломате находится передатчик, за которым следит спутник наведения.

Какого такого наведения, он сам не знал, но прозвучало классно.

– В моих часах вмонтирован датчик, – продолжил он, – и если бы ты, баран, отошел от меня дальше, чем на сто метров, со спутника была бы послана команда на самоликвидацию прибора. И от тебя бы осталось мокрое место. Понял?

– Понял… – ответил внимательно выслушавший эту ахинею Максуд, и Знахарь увидел испарину на его лбу. Приятель Максуда не потел, но тоже принял сказанное близко к сердцу.

На этот раз оскорбительный эпитет «баран» не произвел на воров никакого впечатления. Видимо, они поняли, что их статус в этой ситуации определяется именно этим словом.

– Не надо шутить со спецслужбами, – назидательно произнес Знахарь и, видя, что злодеи полностью деморализованы, убрал «Беретту» в кобуру.

Оба неудачника стояли перед ним, как провинившиеся школьники, но Знахарь знал, что они по-прежнему остаются хищными и опасными тварями и при других обстоятельствах ему бы сильно не поздоровилось.

– Быстро поменяли колесо, – приказал Знахарь, и они бросились выполнять приказ, как два пит-стопщика из команды «Макларен».

Знахарь смотрел, как они меняют колесо, и курил.

Через две минуты болты были затянуты, инструменты и спущенное колесо убраны в багажник. Дипломат продолжал лежать на капоте.

– Положи дипломат на место, – сказал Знахарь, и Максуд бережно положил чемоданчик на правое сиденье.

Трое мужчин стояли около машины и смотрели друг на друга.

– Если бы вы попали на моего начальника, он заставил бы вас сделать друг другу минет, – сказал Знахарь.

Никакой реакции.

– Свободны, – объявил он, и вот тут реакция была мгновенной и правильной.

Воры дружно развернулись и, не оборачиваясь, быстро и в ногу пошли прочь.

Когда они скрылись за углом, Знахарь уселся за руль и наконец поехал в проклятый Томск.

* * *

– Вот так-то, Тимур, – Знахарь закончил свой рассказ, – в стране чудес живем. Генералы разворовывают и продают Родину, которую должны защищать, доблестные войска посреди тайги торгуют новейшим вооружением, а нам это, как ни странно, на руку. Где бы мы еще так жили? Да еще и воришки мелкие шастают, для полного кайфа… Представляешь, если бы они успешно двинули дипломат с блоками питания и с инструкциями? А если бы они ракету потащили?

Тимур замотал головой в знак того, что он такого ужаса даже представить себе не может.

Тут к столу подошел Афанасий.

Промурыжив голодных друзей часа полтора, он наконец снял ведро с очага и выложил на огромный поднос дымящиеся пахучие «позы» в один слой, смазав каждый паровой пельмень кусочком сливочного масла.

Водрузив эту икебану на середину стола, он заявил:

– Кушать подано, однако. Садитесь жрать, пожалуйста.

Произошло некоторое оживление, сильно смахивавшее на суету.

– Вилку дай, Тимур!

– Не надо, хозяин, однако. Руками это едят.

– Ага. По-местному, по-аборигенски предлагаешь? Ладно. Может быть, так вкуснее. Тогда подай-ка нам пивка, официант. Холодненького. И беленькой…

Официант, он же повар, он же бурятский Следопыт, а короче, Афанасий, завершил сервировку стола алкогольсодержащими напитками.

Знахарь вскрыл два «Грольша» и плеснул из запотевшей бутылки в две стопки:

– На, дырявая голова, держи, – он протянул Тимуру самый лучший из придуманных природой и человеком транквилизаторов. – Только слюну не урони. Вон, уж скоро на штаны капнет…

– То-то сам загодя салфетку на колени положил. Предусмотрителен! – не остался в долгу Тимур.

А Афанасий, по обыкновению, молчал.

Они выпили, взяли в руку по горячему жирному манту и погрузили зубы в его сочную глубину. Мерный писк налетевших комариков перекрыло довольное чавканье и сопение…

Афанасий… Ему, наверное, было хорошо. Он и без водки был почти пьян – сбылась его давняя мечта о мести. Первое, что он сделал, вернувшись домой с чулымского побоища, – навестил могилу сына.

И теперь Афанасий сидел вполне умиротворенно и слушал умные разговоры, улыбаясь чему-то своему и не вмешиваясь.

– А что бы вы хотели? – разглагольствовал веселенький, уже по-русски полирнувший финскую водочку немецким пивом американец Майкл Боткин. – Человек совершил преступление, едва появившись на свет. Первопреступниками стали прародители наши, организовавшие первую на земле преступную группировку, на что указывает предварительный сговор о краже яблока в райском саду. Организатором и наводчиком похищения выступал Змий, а райскую организованную преступную группу составляло все тогдашнее человечество. Адам родил Каина… И каждое новое поколение обязательно преступало закон. Каин убил Авеля, Хам оскорбил Ноя, сыновья Иакова попросту продали в рабство братца Иосифа. Народонаселение со временем плодилось и размножалось, прогрессируя в разделении на преступников и потерпевших. И за многотысячелетнюю долбаную историю человечество никак не становилось гуманнее. Убийство Авеля ныне что? Классифицируется лишь как обычная бытовуха. А примитивный разврат Содома и Гоморры – легкая эротика в сравнении с картинками на любом из порносайтов. Кому знать, как не тебе, Тимур – не вылезаешь из Интернета сутками!

– Я что – порнуху, что ли, смотрю? – возмутился незаслуженно обиженный Тимур. – Я ведь исключительно для дела.

– Да я так, к слову, – бегло оправдался Знахарь и, дожевав очередной истекающий соком «поз», продолжил:

– К сожалению, преступность и преступные сообщества неискоренимы до тех пор, пока не исчезнут человеческие пороки – алчность, зависть, злоба… а исчезнут ли они? Дай-то бог. Жаль только – жить в это время прекрасное… А однажды перед высоким судом предстал бродяга, пророчествующий странные вещи, обвиняемый в самых тяжких нарушениях закона. Но следствие не смогло доказать ни одного преступного эпизода с его участием – состав преступления отсутствовал. Тем не менее его приговорили к исключительной мере наказания. Народ ликовал, услышав такое решение. И когда свидетелям суда предложили выбрать, кого помиловать – заведомо невиновного или уголовника, запятнавшего себя человеческой кровью, – люди просили помиловать уголовника. Убийства и грабежи оказались понятными и близкими каждому, а поэтому заслуживающими прощения. И невинный философ отправился в камеру смертников… Этот суд стал одним их первых документально подтвержденных фактов вынесения несправедливого приговора. Осужденного распяли на кресте вместе с двумя блатными…

– А через несколько дней казненный, как и говорил, воскрес, сильно обескуражив и палачей, и судей, и народ, кричавший перед судилищем: «Распни его!», – подхватил Тимур. – Что ты сказать-то этим хочешь?

– Я? – удивился Знахарь. – Да я и забыл уже, с чего начал. Ничего особенного и не хочу, собственно. Просто ты удивляешься, какого хера они все к нам так упорно лезут, а я утверждаю, что так было от сотворения мира.

– Нет, погоди. – Тимур упорно не хотел соглашаться. – Это, наверное, лишь нам, России нищей, присуще. Зависть к богатому соседу. Петуха красного подпустить, ежели что…

– Ага, щас тебе! А в Европе или Америке, несомненно, рай земной? Видал я эту Америку хваленую. В гробу видал! Мы весь мир пугаем русской мафией, а там настоящая мафия – американская – дела ведет. Да и вообще каждый норовит у другого кусок послаще урвать. Отличие знаешь в чем? У нас кто бы делов ни натворил – все равно «русская мафия», а в Штатах, как однажды объяснял мне академик от спецслужб Наринский Владилен Михайлович, организованная преступность носит явную национальную окраску. Итальянская мафия в США контролирует азартные игры и профсоюзы. Китайцы – торговлю живым товаром. Черная и латиноамериканская мафия – менее организованы, но контролируют почти всю уличную торговлю наркотиками…

– А наши что?

– Нашим браткам в Америке не хватает итальянской семейственности и китайского чувства национального единства… Но русские сразу же проявили себя в том, что готовы без разбора взяться за любое криминальное дело, а еще в том, что они более умны и решительны, более жестоки. Беспредельщики, короче.

– А за фигом нам тогда смотреть на натуру отдельно взятого человека, – пожал плечами Тимур, – когда народы точно так же себя ведут? Ведь любой народ во все времена себя возвышал, а к соседям относился с презрением и пренебрежением. И не зазорным делом почитал, а геройским – напасть и ограбить. Но даже если руки коротки оказывались, все равно дикими, варварскими и недостойными хорошей жизни считались окружающие народы. Вот если о той же Америке вспоминать, то в одной старинной русской рукописи написано…

И Тимур, прикрыв глаза, начал цитировать:

– «… Земля новая, остров Америка на западе, велик в долготу и широту, что такового острова не есть пространнее. Человецы ж дики, питаются и одеваются от зверей и рыб. Ныне ж покорны шпанскому королю…»

Открыв глаза, Тимур посмотрел на Знахаря и сказал:

– Дики человецы, понял? Немцы неразумные, одним словом…

Знахарь был изумлен. От этого задиристого, спортивного парня он никак не ожидал ничего подобного.

– Слушай, Тимур, а ты вообще-то кто?

– Конь в пальто! Историк я недоучившийся. Как же ты, хозяин, на работу меня принимал? Ни резюме, ни рекомендательных писем…

– Вот же зануда! Завтра чтобы все представил!

– А поважнее дел у нас нет?

– Да есть, конечно. Как не быть? – Знахарь ткнул вилкой еще не успевший остыть «поз» и поднял его к глазам, пристально разглядывая. – Вот, к примеру. Куда важнее. Так что ты ешь, историк, восстанавливай силенки. Они нам пригодятся еще. Ну а после обеда я найду нам общественно-полезное занятие. Америка… А хрен с ней, с Америкой!

Когда с «позами» было покончено, друзья вздремнули часа два – все-таки сказались бессонная ночь и напряжение от утренней схватки. Но сто двадцать минут сна с открытыми окнами в комнатах, наполненных целебным таежным воздухом, сняли напряжение и усталость, и они поднялись готовыми к дальнейшим подвигам.

Глава пятая

ШПИОНСКИЕ СТРАСТИ

– Бомбардировщик ему подавай, – хмыкнул про себя вспомнивший Тимура Знахарь, выбираясь из автомобиля. – Кое-что поменьше нам, пожалуй, тоже сгодиться может…

Знахарь остановил свою темно-синюю пятую «бэшку» напротив ничем не примечательного жилого двухэтажного дома на углу улицы Усова – там, где она, вместо того чтобы поворачивать к автовокзалу, как все нормальные улицы в этом районе, вдруг резко уходит влево, устремляясь к проспекту Кирова. Фирма «Согласие» помещалась в полуподвале с небольшими окошками над самым асфальтом, которые никто не мыл с тех пор, наверное, как на томских улицах поставили первые калильные фонари.

Знахарь спустился вниз по выщербленным ступеням, удивляясь неприглядности местечка.

Но когда он подошел к слегка покосившейся полуоткрытой деревянной двери, ему, как человеку, кое-что смыслящему в обороне жилища, бросились в глаза окованные металлом косяки. Такие же металлические полоски по периметру дверного проема он наблюдал всякий раз, проходя по тайному переходу между квартирами на своей конспиративной хазе. Эта была не обивка, а торец. Это означало, что в любой момент контору, куда он входил, могла отгородить он внешнего мира бронированная плита, упавшая в дверной проем.

Надо полагать, что и немытые окна таят в себе какой-нибудь сюрприз, понял Знахарь. И ему захотелось слегка похулиганить. Он поднялся обратно по ступеням, прошел три шага до ближайшей подворотни, за мусорным бачком нашарил половину кирпича и, не задумываясь, метнул ее в ближайшее плюгавое окошко. Глухой стук, половина кирпича распалась на две четвертинки, а на грязном окне – только полоски, прочерченные на вековой пыли скользнувшим кирпичом.

Солидно, решил Знахарь и вновь направился внутрь.

Притолока двери, ведущей из небольшого коридора в приемную, была низкой – любой входящий должен был нагнуть голову, невольно кланяясь тем, кто был внутри. Это визитеру не понравилось – и он, развернувшись, ступил в комнату задом. Потом повернулся и огляделся.

Помещение конторы было скромным.

Офисный стол с компьютером – для клерка, журнальный столик и кресла вокруг него для ожидающих посетителей, которых, впрочем, кроме Знахаря, в «Согласии» не наблюдалось. Поэтому Знахарь решительно подошел к столу и уселся в ближайшее к нему кресло. Единственный служащий в засаленном пиджаке, с непроницаемой физиономией наблюдавший за торжественным входом посетителя, склонился вперед, облокотившись на локти:

– Здравствуйте, рад, что вы обратились в нашу фирму. Чем могу служить?

– Служить вряд ли, а вот помочь мне кое-что купить – пожалуй.

– Вам что-нибудь для вашего красавца?

Знахарь пожал плечами, не понимая.

– Ну, для автомобиля, что вы на той стороны улицы припарковали. Таких у нас в городе – раз-два и обчелся. Классная машина. Коробка-автомат?

– К сожалению, – буркнул Знахарь, раздумывая о том, что система наружного наблюдения у фирмы тоже на высоте. И о том, что его демарш с кирпичом тоже не мог остаться незамеченным. Ну и ладно…

– Почему «к сожалению»?

– Потому что она все время пытается за меня думать. А я этого не люблю.

– Намек понял, не дурак, – клерк, улыбаясь, согнулся еще ниже, почти ложась грудью на стол. – Думать перестаю. Вы тогда уж сами объясните, пожалуйста, что вам нужно.

– Ну, мне нужно что-нибудь, чтобы… – тут уже Знахарь замялся.

Митрохин предупредил его, что контора серьезная и секретная. И что лучше лишнего не говорить даже там.

– В общем, мне надо бы с высоты понаблюдать за землей.

– Аэрофотосъемка?

– Видеорепортаж. И не так высоко. И желательно – бесшумно.

– Могу предложить прекрасный компактный аэростат.

– А поменьше? И вообще мне самому летать вовсе не хочется. Камера должна быть на… – Он выставил опущенные руки чуть вперед и приподнял ладони, развернув их в стороны, как самолетные крылья.

Представил, как это выглядит со стороны. Идиот идиотом.

В те давние годы, когда он еще был не Знахарем, а врачом, один из известных артистов, которого он вытащил с того света после очередного перепоя, смешил палату актерскими байками. Одна из них сейчас пришла на ум.

Как-то раз в Мадриде с одной из звезд нашего кинематографа, кажется, с Николаем Караченцовым, во время гастролей случилась жуткая неприятность, на красивом медицинском языке именуемая констипацией, что по-русски можно объяснить как некое, известное всем, особо упрямое состояние живота.

Коля мучился-мучился, не выдержал и отправился в путь по гостиничным коридорам – искать спасения. К несчастью, никто из наших не догадался захватить с собой в Испанию нехитрое медицинское приспособление, способное облегчить муки такого рода. Тогда Караченцову посоветовали сходить в аптеку и все-таки потратить на спасительный аппарат энное количество «суточных» песет.

Но тут возникла другая проблема: никто не знал, как нужный предмет называется по-испански.

– Да актер ты или нет? – возмутился наконец самый смелый из всех сочувствовавших. – Не знаешь, как сказать, – покажи!

Караченцов отправился в ближайшую аптеку, подозвал к прилавку провизора и стал изображать свою проблему по всем правилам актерского мастерства – Коля хватался за живот, высовывал язык, закатывал глаза, стонал, тяжело дышал. Потом выбрасывал руку в сторону складских аптечных полок – и снова хватался за живот.

Пыхтел, отдувался, удовлетворенно рычал, издавал прочие невероятно реалистичные звуки и в конце концов обессиленно расплывался в блаженной улыбке, демонстрируя таким образом чувство облегчения, каковое должно было воспоследовать в результате применения того самого предмета с заветной аптечной полки.

Аптекарь не понимал.

Изображая на лице готовность помочь заезжему сеньору, он развел руками – дескать, не понял.

Коля начал сначала.

Он показал весь процесс еще более реалистично, но аптекарь опять ничего не понял… Так продолжалось 20 минут. Реализм не помогал. Пришлось прибегнуть к другому художественному методу. Взмокший и совершенно разъяренный Караченцов повернулся к провизору спиной и показал, как именно пользуются вожделенным предметом.

Аптекарь просиял – наконец все стало понятно!

Он повернулся к своим помощникам и громко, торжественно прокричал – разумеется, по-испански:

– Клизма пур сеньор!

Не знаешь, как красиво соврать, говори правду – этого принципа Знахарь придерживался всю свою жизнь. И поэтому, решив, что довольно строить из себя заслуженного идиота страны и мучить продавца и себя, открыл было рот, чтобы назвать предмет сделки.

Но неприметный клерк оказался догадливей мадридского провизора.

– Так вам нужен миниатюрный самолет-разведчик?

Знахарь только кивнул.

– Так бы сразу и сказали.

– И вы бы тут же мне его дали, – недоверчиво ввернул Знахарь.

– А почему нет? Видите ли, уж если вы сюда вошли с известной целью – значит, вы уже наш человек. Чужие здесь не ходят.

Знахарь кивнул еще раз, проникаясь уважением к солидной конторе, умело маскирующейся под дышащую на ладан фирму.

– Только, как говорится, дружба дружбой, но… Могу я взглянуть на ваш паспорт?

– У меня нет российских документов.

– Израиль? Не похожи, вроде бы… – пошутил клерк.

– США.

– Значит, вы американец? Интересно… А можно на драйвер лайсенс взглянуть?

Знахарь протянул водительское удостоверение.

– Пожалуйста. А зачем вам?

– Отлично, – всмотревшись в документ, закивал офис-менеджер. – То есть как это зачем? А если вам вздумается не кирпичом, скажем, в окошко, а другие шутки пошутить? Серьезные? Мы, знаете ли, люди мирные, но если по отношению к нашей фирме ведут себя некорректно, мы умеем защищать свои интересы.

Улыбался он при этом так приветливо и радостно, будто бы Знахарь ему лично только сейчас лимон баксов подарил. Но предупреждение угадывалось. Грозное предупреждение. И Знахарь счел необходимым просто промолчать, показывая всем своим видом, что понял.

– Договорились, значит, – удовлетворенно резюмировал клерк, протягивая ему бумажку с номером стеллажа. – Вы извините, но на склад вам придется поехать на нашей машине. Там вам покажут все и, если захотите, завернут товар в подарочную упаковку. Вот сюда проходите.

Он указал рукой на дверь у себя за спиной и искренне улыбнулся на прощанье.

В уютном фургоне с рифлеными стеклами, через которые ничего не было видно, хотя в салон проникал дневной свет и было вполне светло, Знахаря куда-то везли минут двадцать. Он, разумеется, попытался хотя бы приблизительно сориентироваться, считая повороты, но сбился после полутора десятков.

Двери открылись, когда фургон остановился внутри огромного ангара. В каком районе Томска находился склад, Знахарь теперь и понятия не имел. Он вполне мог стоять через дом от фирмы «Согласие», а мог быть в густом лесу километрах в пятнадцати от города. Однако это не имело уже никакого значения, поэтому Знахарь и голову ломать не стал, а принялся осматриваться.

Больше всего этот склад походил на гипермаркет европейского уровня – типа «Метро». Огромные стеллажи, на которых до самого потолка громоздились коробочки, коробки, коробищи и просто огромные ящики, куда можно было запихать и самую настоящую «Сесну». У стеллажей прохаживались продавцы-консультанты в униформе мышиного цвета. Большинство из них маялись бездельем, но, судя по их довольному виду, сильно несчастными себя не ощущали. На нижних полках товар был представлен, что называется, лицом. Собран, укомплектован, готов к демонстрации возможностей.

Сразу бросалась в глаза какая-то блестящая фиговина, весьма смахивавшая на летающую тарелку в одну треть натуральной величины. Хотя кто знает, какой величины должна быть настоящая?

Еще внимание Знахаря привлек кособокий «луноход» с ажурными колесами и двумя манипуляторами, очень похожими на клешни краба и щупальцы осьминога одновременно.

Как раз в это время к серому продавцу подошел вывернувший из-за стеллажа подполковник, выглядевший щеголем в полевой форме, перехваченной портупеей.

– Это и есть ваш хваленый «бумер»?

– Именно, – с готовностью откликнулся консультант. – БУМИР. Боевая управляемая машина для инженерных работ. Хотите посмотреть?

– В действии, – кивнул подполковник.

– Нет проблем, – откликнулся торговец. Он сел за рычаги электрокара, стоявшего в проходе, и, подрулив к стеллажу с «луноходом», поднял платформу кара на половину высоты между полкой и полом.

– Вообще-то он вполне может и со стеллажа сигануть. Но режим прыжков рассчитан все-таки на боевую обстановку, а не на каждодневные демонстрации по сто раз, – пояснил он окружающим и взял в руки пульт.

Членисторукий агрегат подкатился к самому краю полки и свесил вниз переднюю пару колес. За ней над провалом повисла следующая пара, потом третья… Всем показалось, что последней парой он даже оттолкнулся от стеллажа. Приземлился «луноход» на грузовую площадку кара мягко. Потому что касался колесами поверхности он также поочередно. Первая, вторая, третья пары… Каждая подрессорена. И приземление механизма почти метровой длины и немалого веса прошло почти бесшумно и с кошачьей грацией…

В одном из торцов ангара распахнулись ворота, и внутрь въехал огромный «гелендваген» со стеклами такими же черными и сверкающими, как и надраенный кузов. Из него вышла живописнейшая пара – кругленький, с махонькими усиками под плоским, почти не выступающим над щеками носом, башкир и длинный, как жердь, мегрел с крючковатым шнобелем и тюремными наколками на руках.

– Эти абхазы у менья знаишь где? – риторически спросил мегрел.

– Ничего, решим проблему, – без всякого акцента отозвался его спутник.

Вдруг грузин поднял глаза и увидел пристально глядевшего на него подполковника.

– Вах! Жерехов, ты ли эта? – раскрыл он объятия.

– Я, я, – согласился подполковник. – Здравствуй, Гиви. Сколько лет, сколько зим…

– Нимала лэт прышлось чалытьса, да. Но тэперь всьо. Тэперь я са сваим народам!…

Между тем «луноход», спрыгнув с платформы на пол, незаметно подкрался к ногам Жерехова и одной клешней потянул за шнурок высокого армейского ботинка. Бантик развязался, и механический зверь уже обеими лапами стал шустро расшнуровывать ботинок. Когда подполковник, попрощавшись с грузинским авторитетом, обратил внимание на возню под ногами, он был уже почти разут.

Продавец, надев перчатки с датчиками, увлеченно орудовал руками и даже высунул язык от азарта.

– А обратно?

– Не вопрос! – Руки продавца зашевелились, и робот начал завязывать шнурки.

Когда обувь была приведена в первоначальное состояние, подполковник высокомерно заметил:

– Неплохо. С минами и гранатами он тоже так?

– Нет, – скорчил в ответ такую же пренебрежительную мину продавец, – с взрывными устройствами БУМИР работает куда более осторожно и расчетливо. Просто включается другая степень дискретизации чувствительности командных перчаток…

В дальнем конце ангара раздался сильный грохот, Знахарь решил было, что склад повторил печальную судьбу московского аквапарка. Но в раскрывшиеся ворота, под крышу, не собирающуюся пока падать, в сиреневом вонючем облаке вползло чудо современного танкостроения, гордость российских конструкторов, оплот огненной мощи российских вооруженных сил – новенький «Т-90».

Из люка под 125-миллиметровой гладкоствольной пушкой торчал крючковатый нос Гиви, а из-под него довольно топорщились черные усы.

– Асса! Асса!… – выкрикивал грузинский браток в такт с маневрами, выделываемыми грозной боевой машиной.

Танк в последний раз крутанулся и застыл на месте, мерно урча движком в тысячу лошадиных сил. Гиви, разогнувшись за три раза, как складной метр, вытянул туловище из люка и встал рядом с танком в шлемофоне и очках. В таком виде он напомнил Знахарю огромного голодного комара. Кавказец любовно погладил лобовую броню:

– Я вазму эво. Харошый. Крэпкий?

– Крепкий, не сомневайтесь, – ответил подбежавший менеджер, – мы в Индию такие продаем. Индусы в Раджастхане эту машину испытывали, перед тем как купить. Палили снарядами калибра 125 мм практически в упор, с дистанции менее чем в 100 метров. Когда проверили, оказался поврежден только верхний слой брони, что никак не влияет на работоспособность основных систем и не опасно для экипажа машины. Кстати, лобовая часть танка укрыта динамической защитой – принцип ее действия заключается в том, что при попадании снаряда взрывчатое вещество, входящее в состав защиты, детонирует и встречным взрывом компенсирует разрушающее действие снаряда…

– А скорость? – прервал затянувшуюся лекцию башкирский напарник Гиви.

– До семидесяти. Пятьсот километров без дозаправки, – перешел на лаконичный деловой тон продавец, – водная преграда глубиной до 5 метров, ров трехметровой ширины, вертикальная метровая стена – все ему нипочем.

– Броня броней, – подключился к разговору подошедший Жерехов, – но от «Фагота» она не защищает.

– Ха! – обрадовался продавец. – На этой модели установлен комплекс оптико-электронного подавления «Штора-1». Как раз ракетами «Фагот» испытывали. Система отслеживает пуск и в направлении опасности отстреливает гранату с аэрозолем. Лазерные дальномеры тут же сбиваются – не попадает в эту махину ваш «Фагот» хваленый. Кроме того, на данной модели установлена система электромагнитной защиты от мин. На расстоянии их взрывает…

– Неужели у нашей армии это все есть? – полюбопытствовал заинтригованный Знахарь.

– Ну, у нас-то еще и не то есть. За дополнительную плату мы вам установим бортовую информационно-управляющую систему. Ее компьютер не только диагностирует состояние всех агрегатов танка, но и может получать в реальном времени информацию с вертолетов, беспилотных летательных аппаратов-разведчиков и даже самолетов дальнего радиолокационного обнаружения «А-50» и с помощью этих данных «руководит» действиями экипажа на марше и в бою. Мы эту БИУС даже американцам не продали. Они на свой «Абрамс» ее установить хотели… А вот насчет нашей армии… Нет в наших армейских подразделениях такой системы. Ничего нет. Денег нет…

Услышав про беспилотные самолеты, Знахарь вспомнил, зачем пришел.

«Ладно, – решил он, – танк, пожалуй, можно будет прикупить, но это позже».

А пока он покинул любопытную компанию и направился к указанному продавцом с улицы Усова стеллажу с номером 221-б. Номер неотвратимо напомнил о Бейкер-стрит, и Знахарю подумалось, как повел бы себя знаменитый сыщик, узнав, что склад, где должны отовариваться британские войска, продает самые современные образцы вооружений лондонской братве и индийским сепаратистам…

– Значит, вам нужен БПЛА?

– Если это то, что летает и смотрит, – то да.

– У нас сейчас в наличии четыре вида беспилотных аппаратов. На заказ можем доставить еще три различные модификации. Будете сравнивать тактикотехнические характеристики?

– Зачем? Мне надо, чтобы самолетик смог показать мне все, что я захочу, на экране монитора. На расстоянии километров за сто от моего дома. Это возможно?

– Конечно! – менеджер изобразил на лице искреннюю радость, от того что может угодить клиенту. – Тогда я вам сразу вот это…

Он скрылся за стеллажом и через мгновение вернулся с самолетом в одной руке и пультом управления в другой.

– Оптимальное сочетание габаритов и возможностей. Крылья складываются к фюзеляжу. Можно уместить даже в коробке из-под длинных сапог. Потребление топлива минимальное. На одной заправке улетит хоть за сто километров, хоть за двести. Идемте.

Он провел Знахаря в просторный торец ангара – туда, где стояли привезшие покупателей автомобили. Сбоку у металлической стены примостился стол с компьютером. Продавец стремительно пробежал пальцами по клавиатуре и пригласил:

– Садитесь.

На мониторе Знахарь увидел себя, сидящего за компьютером.

Изображение шло с миниатюрной камеры, расположенной на самолетике. Потом продавец что-то сдвинул на пульте. В тишине, наступившей в ангаре, после того как танк заглушил движок, тихонько зашелестел пропеллер. И картинка на экране начала стремительно меняться. Знахарь увидел общий план помещения с высоты потолка. Ангар сверху казался еще большим, чем с земли, и во втором торце заканчивался громадными воротами. Была ли за ними открытая площадка для техники, или ангар продолжался и за воротами, разделявшими его на отсеки, сказать было трудно.

Летательный аппарат лихо маневрировал между стеллажами, и Знахарь увидел несколько групп людей в тех местах, где покупатели выбирали нужный товар. Подполковник в полевой форме руководил погрузкой «лунохода» в фургон «Газели», горбоносый кавказец размахивал руками, бегая вокруг стоящего танка, – вероятно, не мог сойтись в цене с продавцом. Кто-то осматривал реактивные армейские ранцы, кто-то отбирал баллоны, наполненные каким-то – явно не инертным – газом…

Рынок в несчастной России бурлил полным ходом.

Продавец лихо посадил самолетик на бетонный пол ангара.

Аппарат пробежал по бетону не более двух с половиной метров и, как котенок, уткнулся в ноги Знахарю. Знахарю даже захотелось наклониться и погладить его.

– А качество изображения зависит от высоты?

– К сожалению, я вам тут продемонстрировать этого не смогу, – продавец скосил глаз к потолку, – но уж поверьте на слово, что с километра вы вполне рассмотрите, как муравей лапкой в жопе ковыряется.

– Годится, – улыбнулся Знахарь. – Заверните!

– Вам с бантиком? Это будет дороже.

– Обойдусь.

– Выставить счет или кэшем? – съехидничал продавец.

– Кредитка.

– Ну-ну. А коли не хватит?

Знахарь молча протянул ему золотую карточку с логотипом известного немецкого банка. Продавец оформил заказ, безучастно введя в графу «цена» число с шестью нулями. Провел магнитной полоской в пазу считывающего аппарата и пододвинул к Знахарю маленький пульт с цифрами.

– Введите пин-код, пожалуйста.

После того как аппарат без сучка без задоринки слизал нужные денежки со знахаревой карточки, продавец уважительно качнул головой.

– Вам куда погрузить?

– Белый микроавтобус. «Фольксваген». Рядом с черным джипом.

– Спасибо вам за покупку. Заходите еще. Всегда рады вас видеть.

Знахарь протянул руку продавцу.

– Спасибо и вам. А зайти – зайду, конечно же, если нужно будет. Почему нет?…

Он встал и пошел садиться в фургон, который должен был доставить его с покупкой обратно на улицу Усова, где по нему уже заскучал темно-синий автомобиль, сработанный на бывшем заводе «Мессершмидт».

* * *

– Погоди, думаю, что нужно просто с пускача заводить, – со знанием дела сказал Знахарь, глядя через плечо Тимура, – крутанем пропеллер, и полетит…

– А вот эта кнопка, она зачем тогда? – раздраженно спросил Тимур, – «Пуск» ведь написано!

– И что? Я давлю-давлю… – Знахарь потряс пультом, который держал в руках.

– Не так, значит, давишь как-то. Может, что-то еще нажать надо…

– Да я уже все перенажимал! – тоже начал нервничать Знахарь, – Но он же, блин, летал у них в ангаре!

– Угу.

Тимур поковырял пальцем пластырь на бритом затылке. Наверное, дырка, оставленная «гарротой», начала подживать и чесалась.

– А инструкция к игрушке есть?

– А хрен ее знает! Вон – упаковка…

Тимур отошел к столу, на котором валялась огромная коробка с одной разодранной стенкой, и запустил в нее руку по самое плечо…

Самолетик, на который негодующе таращил глаза Знахарь, и впрямь походил на игрушку. Даже не совсем на игрушку, а скорее на модель, которыми забавляются взрослые дяди, когда им совсем уже нечего делать. Поскольку у Знахаря всегда находилось какое-нибудь другое занятие, опыта по управлению такими игрушками у него не было никакого. У Тимура такого опыта было еще меньше.

Знахарь уже намеревался пнуть ботинком изделие военпрома, рожденное летать, но не желающее даже ползать, но в этот момент услышал радостное «ага!» и, обернувшись увидел, что Тимур достал из коробки целый ворох бумаг.

– Та-ак… Ну-ка, ну-ка… Вот! Я же говорил! Когда ничего не получается, прочтите, наконец, инструкцию.

Тимур, несмотря на гуманитарное образование, в технике разбирался превосходно. И в крупном железе – сказывалось водно-моторное хобби, и в электронике. Даже с компьютерами, с которыми он раньше никакого дела не имел, он за полгода разобрался досконально. И теперь нередко консультировал Знахаря по установке того или иного скачанного из Интернета софта. Программировать в кодах он, разумеется, не мог, но без проблем пользовался макросами и прочими средствами автоматизации процесса, позволяющими создать пользовательские программы, не зная конкретных языков…

Спустя еще тридцать минут над просторным двором, распугав окрестных птиц, с едва слышным стрекотом закладывал виражи маленький самолетик. Знахарь баловался кнопками на пульте, заставляя верткую модель то заходить в пике, то взмывать под облака.

А Тимур, не сводя глаз с жидкокристаллического монитора лэптопа, который держал на коленях, и беспрестанно щелкая мышью, командовал.

– Так. Ага. Теперь к сарайчику, ниже. А к афанасьевским хоромам? Отлично! Бля! Вот это четкость! Давай-ка еще выше. Ну, блин! Он и оттуда видит. Знаешь, что написано на газете, что у Афанасия на крылечке лежит? В Ираке похищены трое граждан Пакистана. Арабская телекомпания Al-Arabiya обнародовала видеозапись, на которой запечатлены три пакистанских заложника в окружении вооруженных людей в масках…

– Не угомонятся никак. Видел я такие записи, видел… – откликнулся Знахарь, – расскажу как-нибудь потом. А пока ответь-ка мне, сколько эта хреновина может пролететь, чтобы и назад могла вернуться?

– Та-а-ак… – Тимур заглянул в описание летающего шпиона. – Максимальный радиус действия… сколько?! Не может быть! Триста километров! Оснащен цифровой и инфракрасной видеокамерами, размером не больше наперстка. Сверхэкономичный движок и электронный блок управления и передачи данных на мощном микропроцессоре. Все остальное – бензобак. И фюзеляж и полости крыльев. Лихо!…

– Генерал дерьма не предлагает, – усмехнулся Знахарь, – марку держит.

Весь следующий день таежные отшельники вообще не выходили со двора.

Афанасия забавы белых людей не интересовали. Он проторчал в своем сарайчике с утра до самого вечера, варя какую-то похлебку из сушеных мышей и периодически постукивая в бубен. Отвлекался лишь на то, чтобы покормить друзей обедом и ужином, приготовленным из совсем иных, нормальных пищевых продуктов высшего качества…

А Знахарь с Тимуром все никак не могли наиграться. Попивая холодный «Грольш», они запускали чудосамолетик над сверхсекретной воинской частью. На мониторе возникало трехмерное изображение.

Для того чтобы не ставить на самолет-разведчик мощную передающую аппаратуру, разработчики придумали особую систему. Они связали летающую камеру с компьютером узким направленным каналом, по которому первоначально передавалась вся картинка, а затем шла передача только прослеживающихся изменений. Если ничего нового на объекте не происходило – то и передатчик молчал.

Это позволяло убить сразу двух зайцев.

Во-первых, режим радиомолчания затруднял обнаружение работы шпиона. Во-вторых, существенно снижалась пропускная способность канала связи, а следовательно, мощность, размеры и вес передающей аппаратуры, что позволяло самолетику летать дальше и дольше.

Специальное программное обеспечение, используя первоначальные сведения и периодически поступавшие корректировки, моделировало на экране цельную трехмерную картину. И передача, и моделирование занимали некоторое время. Поэтому события, происходящие на экране, отставали все же от реальной жизни секунды на три-четыре. Но шпионам-любителям это нисколько не мешало…

Знахарь акуратно двигал джойстиком и бормотал:

– … Высокий внешний забор с колючей проволокой, блин, на фарфоровых изоляторах… Та-ак… Поверху – граница воинской части… Внутренний забор из колючки… Между ними спутанная проволока и прочие прелести… Вот суки! Возможны и мины… А это еще что? На солнце сверкает… Увеличиваем изображение… Пустая бутылка из-под «Балтики» номер три! Ура! Наши везде пройдут!

Тимур посмотрел на Знахаря, как на идиота.

– А теперь посмотрим, что там слева.

Тимур поставил пустую бутылку на пол и, подвинув удобное офисное кресло, уселся рядом.

На экране появились пять двухэтажных домов на огромной террасе высокого холма, перед подъездами – лавочки, на лавочках сидят мамаши с колясками.

– Так, понятно, – кивнул Знахарь, – офицерский городок.

От офицерского городка вела дорога, заканчивавшаяся у КПП части.

Электронный летающий шпион, повинуясь приказам Знахаря, скользнул высоко над колючей проволокой и направился к приземистым строениям, окружавшим большой асфальтированный плац. Шпион спустился ниже, и на мониторе появилась вывеска на входе в одно из зданий. Штаб войсковой части 76 484. Потом показалась гигантская поляна, утыканная высоченными антеннами, будто еж иголками…

– Где же зомби? – не выдержал Тимур.

– Прячут, понятное дело, – откликнулся Знахарь. – Поищем…

Они «полетали» над ближайшими сопками, обнаружив множество единиц военной радиолокационной техники, прикрытой сверху маскировочными сетками, и несколько пропускных пунктов у начала уходящих в тайгу дорог.

– Угу, – пробормотал Знахарь, – это то, что нам надо.

Поначалу, правда, полеты вдоль этих дорог ничего не дали, поскольку все транспортные пути оканчивались пустынными и безжизненными, словно давно покинутыми людьми, инженерными сооружениями.

Нагромождение бетонных глыб, искусственные водоемы и опустевшие русла коротких каналов… Ничто не свидетельствовало о тренировках безжалостных зомби, и Знахарь начал переживать, что опоздал, что сотни беспощадных убийц уже направлены в войска и затевается какое-то совсем нехорошее дело.

Немного, правда, успокоил тот факт, что на одной из площадок самолетик показал большую конструкцию из еще светлых свежих досок, явно сооруженную совсем недавно.

Более всего она походила на огромную трибуну для почетных гостей на демонстрации времен застоя. Непонятно было, конечно, кто ждет такое количество гостей в таежной глуши, а значит, оставалась возможность того, что и эта конструкция возведена для тренировок и что они продолжаются.

Скорее всего, в ночное время…

– Ну что ж, – резюмировал Знахарь, когда самолетик совершил посадку на поляну перед воротами усадьбы, – отрицательный результат ничуть не хуже любого другого. Как думаешь, почему не нашли ничего?

– В бункерах сидят, однако, – вместо Тимура откликнулся Афанасий, отвлекшийся от своего вуду.

– Во! Молодчина, Чингачгук, – обрадовался Знахарь. – И я думаю, что у них все под землей. И жилье, и компьютеры. На свежий воздух выползают по ночам. Семен, по-моему, говорил, что у них и зрение меняется. Вроде кошек становятся. При самом слабом свете видеть могут…

– И что же нам тогда с ними делать? – поинтересовался Тимур. – Мы-то шутили про ядерную бомбу, а ведь ничем другим и не достать их теперь.

– Если, конечно, они еще тут, – добавил Знахарь.

– Нет, правда, кроме подкопа и минирования, что абсолютно нереально, у меня и мыслей никаких нет.

Знахарь взглянул на Афанасия. Тот упорно смотрел в сторону, будто увидел там что-то интересное. А что он мог сказать? Бурятским колдовством тут не поможешь. Масштабы не те.

– Ладно, придумаем что-нибудь. Давайте-ка отдохнем немножко, развеемся. Рыбу, что ли, половить?

И аппаратец наш отдохнет. А вечером заправим его под завязку, сами чайком нальемся – и отправимся смотреть, чем наши монстры по ночам занимаются. Выползут же они когда-то из своих нор. Не век им в подземельях торчать…

Он замолчал, глядя сквозь Тимура невидящими глазами. Потом физиономия его стала расплываться в улыбке, и он, со всего маху саданув себе ладонью по лбу, заорал так, что с ближайшей ели сорвалась целая стая напуганных ворон:

– Эврика!!!

Потом оглядел соратников с видом Архимеда, выползающего из ванны, и счастливо добавил:

– Ну и дураки же мы, братцы…

Глава шестая

КОШМАР ДЛЯ ЗОМБИ

Торжества по случаю праздника Победы в городе-герое Москве намечались нешуточные. Концерт на Поклонной горе, марш-парад духовых оркестров, встречи ветеранов Великой Отечественной, шествия по улицам города, гулянья в парках и концерты на площадях российской столицы – все это должно было продлиться далеко за полночь. А ровно в 22.00 – салют.

Но самым главным мероприятием дня все-таки был праздничный парад.

С утра на празднично убранную Красную площадь потянулись ветераны. В небе висели воздушные шары с транспарантами, прославляющими победу советского народа в великой войне. Площадь была оцеплена. На огромный экран, водруженный на здании Исторического музея, велась прямая телевизионная трансляция.

На большой трибуне, сооруженной рядом с Мавзолеем Ленина, находились руководители государства, министры, представители фракций Государственной думы, лидеры партий и общественных объединений, другие почетные гости. Трибуна самого Мавзолея была пуста. Несколько последних лет руководство страны не рисковало подниматься на нее, опасаясь обвинений в возврате к старым порядкам… Однако традиции все же следовало блюсти, и парад отменить не решились.

Участники парада – более пяти тысяч суворовцев, курсантов военных училищ, солдат и офицеров Московского военного округа, затаив дыхание, внимали приветственному слову президента России.

И вот наконец по брусчатке у Кремлевской стены пошли те, кто стоит на страже мира…

Лучшие военные строевики порадовали глаз невероятной выправкой. Впервые вдоль Кремлевской стены прошли шеренги парней в оранжевых беретах – курсантов Академии гражданской защиты МЧС. А когда к Мавзолею, замыкая строй марширующих, вышла элитная спецчасть из далекой Сибири, площадь ахнула единым вздохом тысяч людей:

– Как идут!…

Они шли так, как не ходил никто и никогда, как не могут ходить люди.

Они шли, как единое живое существо, как роботы, синхронизируемые с точностью до наносекунды. Ноги поднимались на одинаковую высоту, локти будто бы ударялись об одну общую планку, поворот голов был безупречен, равнение – идеально. Казалось, что и вдыхали они одновременно, и сердца их бились в унисон…

Все присутствующие затаили дыхание и слушали размеренные удары двух сотен пар ног по брусчатке. По телевизионному экрану проплывали одинаково отрешенные лица, одинаковые оловянные глаза.

Вдруг над площадью пролетел высокий, режущий уши короткий звук.

И тут же марширующая элита, как раз проходившая перед трибуной, по-военному четко развернулась в сторону высоких гостей. Никто и опомниться не успел, как получившие условный сигнал зомби бросились на трибуны. У них не было оружия, но оно и не было нужно. Сами тела запрограммированных солдат являлись совершенным оружием.

Оцепление из первокурсников военных училищ, стоявшее внизу, было смято в одно мгновение. Убийцы свернули шеи желторотым воякам, просто чтобы не стояли на пути, не мешали работать. И лавина в мышином камуфляже поползла вверх по трибуне.

На площади поднялась паника.

Завопили лысые сморщенные старики с колодками орденов на груди, завизжали седенькие старушки. Дети, бросая цветы на землю, первыми бросились прочь, увлекая за собой родителей. Зазвучали выстрелы – это охрана высокопоставленных лиц, опомнившись, постаралась выполнить в меру своих сил возложенную на них обязанность. Над головами людей засвистели пули. На Васильевском спуске возникла давка…

Большой экран погас на секунду, потом вспыхнул снова. По нему пробежала рябь помех, потом картинка опять появилась. Кто-то из телевизионщиков выполнял до конца свой долг и, оставаясь на трибуне, транслировал на всю страну то, что происходило сейчас в самом центре российской столицы.

Зрелище завораживало…

Каждый из нападающих двигался, будто сомнамбула, абсолютно не обращая внимания на окружающих. Похоже, у каждого в этом действе была какаято своя личная, персональная цель. То, что происходило слева, справа или сзади, попросту игнорировалось. Если впереди было препятствие – оно преодолевалось.

Жесты, движения страшных биороботов были отработаны до автоматизма, будто они лазали по этой трибуне испокон веку. Протянул руку, подтянулся, поставил ногу, приподнялся… шаг – и монстр уже на другом ярусе. Кто-то попался на пути? Удар ногой – хрустит колено, и живое препятствие падает, подломившись. Тренированный охранник отбил удар? Незаметное движение локтем – и в сердце ему впивается кусок его же собственного ребра. В глаз направлено дуло пистолета? Нырок, хруст сломанной руки, сдавленный крик стрелка, в чьи глаза вошли стальные пальцы. Пуля, вырвавшаяся из вороненого ствола, ушла в народ…

Первым из сенаторов геройски пал бессменный лидер либеральных демократов.

Он, едва ли не единственный из мужчин, опомнился сразу – и с криком: «Опять коммунисты к власти лезут!» сам бросился на продиравшегося к нему киллера. Вцепился в волосы, стал бить по мордасам и обзывать коммунистической сволочью до тех пор, пока гориллоподобное существо с каменной мордой не оторвало его от себя и не уложило на деревянный настил, сдавив горло мертвой хваткой.

Последовал наезд камерой на бьющегося в агонии партийного деятеля, потом в камере засияло небо, потом мелькнули трибуны. И с аппаратуры, разбитой смелым журналистом о голову налетчика, перестала идти картинка. Режиссер трансляции, сидевший в передвижной телестудии за пределами побоища, тут же переключился на последнюю работавшую камеру, охватывавшую с самого верхнего яруса почти всю панораму кровавых событий.

Бойня разворачивалась нешуточная.

Пришедшие в себя после первого шока воинские подразделения, прошедшие по площади впереди сибиряков, бросились на нападавших с тыла. Они тоже не были вооружены, но среди них были и десантники, и морские пехотинцы, и десяток спецов из суперсекретной штурмовой группы «Гамма», каждый из которых стоил десятерых обычных вояк.

Однако зомби оказались готовы и к такому повороту событий. Задние ряды лезущих на трибуну развернулись лицом к противнику и организовали оборону, имея преимущество господствующей высоты. Они тоже несли потери, но раз за разом ухитрялись отбивать накатывающиеся волны бойцов, пробивающихся на помощь к своему президенту. А передовые цепи зомбированных уголовников, сметая вялое сопротивление ожиревших на государственной службе чиновников, добрались-таки до яруса, на котором располагалось высшее руководство страны.

Огромная страна от Калининграда до Востока затаила дыхание у голубых экранов.

Понимая, что помощи ждать неоткуда, генералы и министры силовых служб попытались сами дать отпор противнику. МЧС и ФСБ в это утро были близки, как никогда ранее и никогда после. Министр стоял спиной к спине с руководителем секретной службы – и они поначалу вполне успешно отбивались от трех убийц, пытавшихся их достать.

Но с навеса над верхним ярусом трибуны на них всей тяжестью рухнул четвертый, разбивая тандем. И все было кончено в одно мгновение.

Президент, неплохо владеющий боевыми приемами борьбы, сбросил вниз одного нападавшего, освободился от второго – и спрыгнул ярусом ниже. Туда, где с построенной деревянной трибуны был перекинут мосток на трибуну Мавзолея, которая пока оставалась пустой. Казалось, еще мгновение – и глава отечества добежит до массивной двери, ведущей с трибуны в глубь гранитной усыпальницы, а оттуда секретным подземным ходом ускользнет в Кремль – к надежной охране…

Но ночные бдения лейтенанта Геннадия Ефимова не пропали даром. «Перевернутый» спецконтингент, не раз взбиравшийся на виртуальный Мавзолей его «миража», и это предусмотрел. С другой стороны трибуны к той же заветной двери мчались два зомби.

Теперь выходило, что президент фактически сам спешил к ним в руки.

Отступать ему было уже поздно – путь назад перекрыли серые убийцы, обосновавшиеся на верхнем ярусе. И глава государства принял единственно верное в этой ситуации решение. Он вскочил на парапет трибуны и побежал по нему, разгоняясь. Он надеялся, что сумеет, используя инерцию, сбить резким прыжком сверху вниз любого, кто успеет стать на его пути, заслонив собою спасительный проем в гранитной стене.

Однако один из убийц тоже взобрался на узкую гранитную дорожку и помчался навстречу, надеясь сбить президента вниз.

Они столкнулись почти напротив двери.

Президент, невысокий и сухой мужчина, обладал отменной реакцией – не дал ни столкнуть себя, ни захватить, да еще и провел элементарную, но технически безукоризненную подсечку.

Зомбированный браток, абсолютно не ожидавший хотя бы малейшей попытки сопротивления, попался – споткнулся о президентскую ногу, замахал руками, будто ветряная мельница крыльями, но не удержался и рухнул с высоты третьего этажа на камни, забрызгав мозгами парадный вход в главный государственный склеп.

Но не успел умолкнуть вздох облегчения, прокатившийся от Балтийского до Охотского моря, как президент, отвлекший свое внимание на схватку с первым зомби, попал в захват ко второму. Запрограммированный на уничтожение врага даже ценой собственной жизни боец облапил стройную мужскую фигуру и сплел пальцы в надежный замок.

Единый организм, в который слились убийца и жертва, застыл на краю парапета, покачиваясь над бездной, словно Холмс и профессор Мориарти над Рейхенбахским водопадом. Пытаясь вывернуться, президент оступился, равновесие было нарушено, и, не разжимая объятий, они рухнули вниз.

Раздался негромкий глухой удар, и над всей страной повисла зловещая тишина.

В зале зажегся свет.

В полной тишине, звеневшей в ушах, поднялся Терентий Гаврилович, и было слышно, как сначала скрипнуло кресло, а потом старческие кости.

Он почесал подбородок и сказал:

– Ну вы тут обмозгуйте такой сценарий, а я пока отвлекусь ненадолго.

Стоило ему скрыться за дверью, как поднялся невообразимый гвалт.

– Ни хуя себе! – откинулся на спинку уютного кресла начальник штаба Военно-воздушных сил страны, успевший, как обычно, нагрузиться еще до премьеры фильма. – Это где же такое снимали? Надеюсь, актеров отправили в расход?

– Пить надо меньше, дружок, – ехидно ввернул толстоморденький глава ФСБ. – Тогда не проспишь все объяснения. Это не фильм. Это съемка овеществленных образов, «миражей» – со специального шлема, погружающего нас в виртуальную реальность.

– Мммм, – закачал головой, будто бы у него заныли зубы, заговорщик из администрации президента. – Порусски, что ли, объясните, а?

– Повторяю для идиотов: рация на бронетранспортере! – тут же намекнул на старинный анекдот Колобок. – И еще раз: компьютер моделирует ситуацию, это понятно?

Человека три покивали головами.

– Нам, чтобы эту модель представить, нужен специальный шлем. Мы сейчас как раз такую модель видели.

Закивали двое.

– А для спецконтингента Гаврилыча никакие шлемы не нужны. У них вся эта мутота в головах отображается. Они себе представляют, что сидят за мониторами и режутся в новомодную компьютерную игрушку «Мочить Вову-2». А на деле топают по Красной площади, а потом лезут на трибуну, кого надо мочат, а всех прочих мудаков душат…

Он замялся и озабоченно нахмурившись, пробормотал:

– Только неясно мне, чего это я вдруг на ту же трибуну попал. Да еще в одну упряжку с чрезвычайником. Хотя отмахивались мы ничего себе…

* * *

Виктор Беридзе сидел на койке и глядел остекленевшими глазами прямо перед собой. Смотреть, собственно, было не на что – впереди были только неширокий проход между койками и белая стена над кроватью соседа. Но Беридзе всматривался очень пристально, и ничего удивительного в этом не было, потому что его взгляд был направлен не вовне, а внутрь самого себя.

Невозможно представить, что он когда-то, как и все, был ребенком. А ведь он тоже был маленьким…

В детстве Витюша мечтал стать ученым в области теоретической математики, ему хотелось искать и находить строгие закономерности в хаотичных нагромождениях цифр. Вдумчивый анализ уравнений со многими неизвестными, когда надо отбросить множество тупиковых вариантов и найти единственное верное решение, приносил ему почти физическое удовлетворение. Он занимал призовые места на областных олимпиадах, а его фотография украшала стенд «Ими гордится школа».

Но уж так устроена жизнь…

Хочешь стать астрономом, а становишься фрезеровщиком. Мечтаешь летать, а вынужден ползать. Пытаешься писать книги, а в итоге втюхиваешь на рынке бабушкам-пенсионеркам гнилую картошку, над которой не разгибал спины на собственном крохотном участке, или капусту, украденную с колхозного поля…

В столичном университете талантливый парень не прошел на математический, обидно завалив сочинение. И вынужден был поступить в областной педагогический вуз на отделение физического воспитания. Спортивная стрельба была его второй страстью. Еще в юношеской секции тренер предрекал ему стать известным на всю Россию стрелком.

Так ведь он им и стал…

Два года отработки в провинциальной школе после выпуска. Тренировки в тире соседней воинской части. Всероссийские соревнования по пулевой стрельбе. Серебряная медаль. Головокружение от успехов. Отчисление из сборной за систематическое нарушение режима…

Уволившись с работы, он отправился в очередной раз покорять столицу.

На этот раз – северную.

Попробовал устроиться на привычное место – в школу, но без прописки это было невозможно. Зашел в несколько спортивных секций, но в те годы в очередях на трудоустройство и без него стояло немало безработных тренеров.

Чтобы выжить, стал стрелять на пари в обычном тире для отдыхающих в парке культуры и отдыха. Выбирал какого-нибудь азартного типа, который для бытового уровня стрелял довольно метко. Предлагал соревноваться на деньги – и поначалу палил мимо. Потом же, когда несчастный стрелок распушал перья перед длинноногой спутницей и ставил крупную сумму, – обдирал его как липку…

Таким способным товарищем заинтересовались почти одновременно и правоохранительные органы, и сообщество правонарушителей.

Братки успели первыми.

Обогретый, накормленный, напоенный и снабженный некоторой суммой на мелкие расходы стрелок вскоре был поставлен перед непреложной необходимостью – отрабатывать эту невиданную доброту.

Естественно, тем способом, которым он только и мог – стрелять.

Он был чужаком в криминальной среде. Он не знал понятий. Не обращал внимания на сложившуюся иерархию. И ему было все равно, кто перед ним – патентованный вор в законе или обычный «пехотинец», владелец крупного банка или хозяин привокзального ларька.

«Макар», «стечкин» или «калаш» уравнивали шансы всех.

Первым делом новоиспеченного киллера стала сразу же нашумевшая ликвидация известного бизнесмена Уткина, который владел в Петербурге сетью казино и торговым домом «Аркадий». Этот Аркаша многим успел перейти дорогу, и на него уже трижды безуспешно покушались. Он завел вооруженную охрану из бывших сотрудников подразделения КГБ и вел себя весьма осторожно.

Но не уберегся.

Летом девяносто восьмого года среди бела дня он был превращен в дуршлаг в собственном же «мерседесе» на Кондратьевском проспекте, на подъезде к одному из своих игорных домов для инспекции. В этот раз живым до больницы его не довезли, а подоспевшим к месту кровавой драмы хваленым кагэбэшникам вместо киллера достались от мертвого осла уши и брошенный автомат Калашникова с еще горячим стволом.

Убийце от математики прибыль в тот раз досталась мизерная. Зато дерзость и удачливость его стали достоянием криминальной общественности.

Прослышав о юном даровании, его подобрал один питерский авторитет, которого звали Стилетом. Тот Стилет очень уж любил стрелки забивать на грязной широкой и пустынной набережной у гостиницы «Прибалтийская». А в одном из панельных домов на набережной, окружавших эту унылую площадь, снималась квартира, где на период разборок Виктор уютно устраивался у окна и прекрасно видел все детали встречи через оптический прицел…

Два раза те, с кем встречался Стилет, оставались лежать на заплеванном асфальте с развороченными черепами…

Потом «дежурный киллер» окончательно вырос из коротких штанишек и перестал работать на дядю. Начались индивидуальные заказы. Мишени ему заказывались все крупнее, и все дороже становились его услуги.

Ему фартило.

А еще сказалась давняя любовь к математике, к решению уравнений, просчитыванию вариантов. Виктор всегда планировал исполнение заказа сам, и только сам. Намечал основной вариант ликвидации и несколько запасных, которые вводились в случае необходимости. Некоторые особо ответственные заказы проигрывались, подобно сложной шахматной партии. За будущей жертвой, если было необходимо, Беридзе мог следить сутками. Он обзавелся специальной аппаратурой и производил скрытую видеосъемку, прослушивал телефоны и помещения, где находилась будущая жертва.

Все чаще и чаще Беридзе ловил себя на ощущении, что удовлетворение ему приносили не смерть намеченного к закланию агнца в дорогом костюме и даже не огромные суммы, получаемые за каждое убийство. Удовольствие приносил сам процесс подготовки дела – холодный расчет возможных действий объекта, отсечение ненужных контактов, провокация на необдуманные решения и поступки.

Иногда, вглядываясь в лицо незнакомого человека, Беридзе невольно задавался вопросом – как было бы его сподручнее устранить? А умение объекта грамотно «шифроваться», профессионализм охраны – эти препятствия только подстегивали Виктора. Неужели я бы не придумал, как его устранить?

И понеслось…

Темным январским вечером в Петербурге около девятнадцати часов к ювелирному магазину на проспекте Энгельса, неподалеку от Светлановской площади, подъехал автомобиль «БМВ-525» в котором находились авторитетный вор Яков Щукин по кличке Рыба с двумя сопровождающими его важными московскими гостями – братьями Кузнецовыми.

Рыба с младшим зашел в магазин, а старший остался дожидаться их в машине. По свидетельству очевидцев, спустя несколько минут к автомобилю стремительно приблизился проходивший мимо мужчина, по внешнему виду напоминавший кавказца.

Он вытащил из-за пояса револьвер и через боковое стекло выстрелил в Кузнецова. Убедившись в его смерти, горец вошел в магазин, где в упор расстрелял приехавшую парочку. Находившиеся внутри магазина другие покупатели и продавцы не пострадали. Убийца вышел, бросил оружие в снег и скрылся на подъехавшем пятисотом «мерседесе»…

География трудовой деятельности удачливого киллера стремительно расширялась. Из «криминальной столицы» его затребовали в благостную Москву, где в это время как раз осуществлялся передел сфер влияния между бандитскими группировками – трупы укладывались штабелями, и рабочих рук явно не хватало.

Самым громким делом среди бесконечной череды убийств стала наглая ликвидация одного из крупнейших авторитетов столицы Василия Наумова, который вместе с братом, к тому времени уже покойным, бросил вызов могущественной курганской банде. Наумова охраняли бойцы спецназа ГИУНа МВД «Сатурн».

В свободное от дорого оплачиваемой службы на Наумова время они специализировались на подавлении бунтов в следственных изоляторах, крытках и на зонах.

Но обреченного не спас от смерти даже тюремный спецназ.

Его «БМВ» притормозил на светофоре почти напротив здания ГУВД Москвы на Петровке, 38. Рядом остановился черный «Сааб-9000» с тонированными стеклами. Они поползли вниз, и из заднего окна «шведа» ударила автоматная очередь. Черные стекла баварского автомобиля осыпались мельчайшими осколками. Наумов проявил чудеса резвости и упал на пол машины раньше, чем пули стали свистеть там, где он только что сидел. Но все просчитавший заранее Беридзе видел, куда спряталась жертва. И пока его земляк от курганцев Гриня Безруков продолжал вести отвлекающую стрельбу по окнам, Виктор дырявил из «Гюрзы» металлическое тело «бэхи», и пули, не потерявшие убойной силы, дырявили мягкие бока Василия.

Поговаривали, что единственным заказом, который Беридзе не выполнил, было поручение убрать некоего Знахаря. Слухи о питерском воре в законе бродили по криминальной России давно. Уверяли, что вор этот неправильный, будто коронован не по чести, следовательно, не законник, а «апельсин».

Но те, кому доводилось с ним сталкиваться, никогда больше не открыли бы свои рты, чтобы сказать что-то против. Где он обитал постоянно – не знал никто. Беридзе что-то пронюхал, но осуществить кровожадные планы не успел.

Знахарь затерялся на просторах Североамериканского континента…

А киллера вскоре взяли в Москве.

По чистой случайности. И по-глупому. Он настолько уверовал в собственную безнаказанность, что, спланировав очередное покушение, пренебрег собственным же правилом не оставлять свидетелей. Отправив в лучший мир очередного клиента и отъехав всего лишь квартал от места преступления, притормозил у голосующей на тротуаре соседки – девятнадцатилетней студентки, жившей с ним в одном подъезде, этажом ниже той квартиры, где временно обосновался «командировочный».

Настроение у него в тот вечер было замечательное…

А опера оказались ушлыми. Отыскали десятки свидетелей. Вычислили автомобиль, на котором уехал киллер. Стали сужать круги…

Показаний доброй девочки, которую опросили среди сотен прочих, оказалось достаточно для проведения обыска. В ящике письменного стола неожиданно для самого Беридзе обнаружился магазин к автомату «АКСУ» с тремя патронами калибра 7, 62.

Подброшенного вещдока хватило, чтобы арестовать Виктора. Ментам тоже надо было выполнять план по раскрытию.

Остальное было делом техники.

На голову Беридзе натянули противогаз и периодически пережимали шланг, перекрывая доступ воздуха. Когда не помог излюбленный ментами «слоник», стали бить валенками, набитыми песком… А когда член стойко державшегося Беридзе с помощью двух проводков соединили с розеткой, он через пятнадцать минут, полностью обессилев, не только сознался в последнем эпизоде, но рассказал и еще о двух… Раскопать остальные и довесить за признанными – проблемы для обвинения не составило.

Виктор впервые оказался за решеткой.

Но сидельцы относились к бывшему учителю, уже потерявшему счет жмурикам, сооруженным им собственноручно, с огромным уважением. И почти полтора года, пока тянулось следствие, Беридзе не мог пожаловаться на совсем уж несносное существование. Затем был суд, где никто не проявил никакого сочувствия к исковерканной жизни математика. Показательный приговор был предрешен заранее – высшая мера.

Потом были несколько месяцев, проведенных в камере смертников. На том этаже Бутырки, где коридоры кончаются стенкой.

Вот тут-то нервы у бывшего учителя и стали сдавать окончательно.

В первое время Беридзе, одетый в полосатую робу, вздрагивал при каждом шаге «рекса» за дверью, при каждом лязге металлической переборки в коридоре.

Потом ему стало все равно.

Он перестал следить за собой – умываться по утрам, чистить зубы, даже пользоваться туалетной бумагой. И лишь ногти на руках приходилось то и дело сгрызать, потому что они цеплялись за одежду.

Несколько раз по утрам, сразу после завтрака, со стороны коридора слышались торопливые шаги, приглушенные удары, сдавленные крики. Беридзе понимал, что это его соседей по этажу уводили туда, откуда еще никто не возвращался. Но ему было все равно.

Он написал кассационную жалобу – ему отказали. Написал прошение о помиловании – оно также было отклонено. Писал без особой надежды на успех – просто тянул время. Растянул его на целых три месяца. Беридзе насчитал уже пятерых соседей, которых проволокли по коридору «на исполнение». А за ним почему-то не шли.

Однажды, месяца через четыре после оглашения приговора, смертник, проснувшись, ощутил в себе полную пустоту. Не безразличие, не страх или надежду – абсолютное ничто внутри себя. И понял, что у него просто не осталось сил ни надеяться, ни бояться. И впервые подумал – скорей бы.

На следующий день явились и за ним.

Откинулась «кормушка», но вместо привычного вертухая, подававшего завтрак, незнакомый капитан с бесцветными водянистыми глазами привычно-властно скомандовал:

– К двери!

Беридзе, будто бандерлог под взглядом Каа, завороженно приблизился к двери.

– Руки в форточку!

На послушно протянутых руках защелкнулись наручники.

– Отойти от двери!

В камеру ворвались трое.

Белоглазый капитан, полнеющий усталый мужчина в форме майора внутренней службы и незнакомый двухметровый вертухай с резиновой дубинкой, казавшейся карандашом в огромной волосатой лапе.

Наручники мгновенно перестегнули за спину, и смертника подтолкнули к двери.

– Давай, ты ведь мужчина!…

– Я… я не хочу…

Пронзительно засосало под ложечкой, внизу живота булькнуло, и Беридзе почувствовал мокрое тепло в промежности. От ботинка по полу камеры стала растекаться лужа.

– И этот обоссался… – задумчиво произнес майор.

В живот приговоренному тупо уперлась резиновая дубинка вертухая.

– Давай, – раздался тихий зловещий голос капитана. – Это не так страшно…

Сделав несколько шагов на ватных ногах, Беридзе потерял сознание.

* * *

– Заснул? – Валечка потормошила его за плечо. – Ты со своими игрушками совсем семью позабыл. Так и проспал всю ночь на клавиатуре…

Беридзе потряс головой.

Эх, надо же, и правда – заигрался. Закончив вчера заказанную статью для «Огонька» о банковском кризисе в России, он запустил последнюю версию «Киллера-2» и до опупения выслеживал все новые и новые жертвы, а попутно с огромным удовольствием мочил тупоголовых ментов… А потом заснул. И ему приснился очень страшный сон.

Да, конечно же, это был просто кошмарный сон…

* * *

Виктор Беридзе сидел на казенной койке и невидящими глазами смотрел в стену напротив. Сейчас он мысленно доказывал редакторше, что именно этот абзац раскрывает душу лживого финансиста, что именно в этом месте текста видно, как он врет всему населению страны…

Все перевернулось в голове у грозного некогда киллера.

В учебном классе сверхсекретной войсковой части 76 484 он по несколько часов в день играл за компьютером в жизнь. И, получив очередную порцию образов – семья, дети, работа, дача, летний отдых, – переживал их везде, где находилась его физическая оболочка, – в общей столовке, в общей казарме, даже в общем сортире…

Он помнил чужую, придуманную, виртуальную жизнь, абсолютно забыв свою. Скажи ему, что эта подделка началась даже меньше года назад, когда царь и бог спецзоны страшный Штерн так и сказал ему: «Я здешний царь и бог», – Беридзе бы не поверил.

Нет, он уже пятнадцать лет был женат, у него было двое прелестных девчушек-близнецов, у него престижная работа, в которой он преуспевает. Все прекрасно. Не хуже, чем у других. Лучше, чем у многих.

А любимый отдых – компьютер.

Закончив очередную статью для толстого богатого журнала «Бизнес-леди», он с удовольствием потянулся, расправляя затекшие за несколько часов непрерывной плодотворной работы мышцы, и нажал мышью на значок любимой игры.

Открылся каталог:

«Рейд по Амазонке»

«В плену у наркомафии»

«Криминальная столица»

«Бригада»

«Улицы разбитых фонарей»…

В последнее время он безумно увлекся новой, только что появившейся на черном рынке игрушкой – «ГКЧП-2». Игрушка была простой, но имела два притягательных момента – строгие временные ограничения и очень плотное сопротивление виртуального противника…

В казарме тихонько заверещал тонкий, почти ультразвуковой сигнал.

Но Беридзе его не услышал. Ему просто показалось, что открылась заставка любимой игры. Наконец-то… Виктор нетерпеливо нажал клавишу «Энтер» и, делая первый шаг по Красной площади, стал таким, каким всегда хотел быть – ловким, неотразимым, грозным, как сама судьба.

Виктор Беридзе встал с солдатской койки и направился в коридор.

Его походка приобрела упругость, глаза загорелись, и он почти побежал. Скорее, скорее туда, на полигон. Туда, где давно числящийся расстрелянным Виктор Беридзе жив, ловок, неотразим и грозен.

И по-настоящему счастлив.

* * *

Когда разрумянившийся, умиротворенный на «Фабрике грез» Толстоухов вернулся в зал заседаний, споры уже стихали.

Все пришли к выводу, что сценарий им вполне подходит. Уже запланировали, куда посадят «Гамму», чтобы в конце замочить всех зомби – и концы в воду. Даже портфели поделили. Собственно, этот вопрос вызвал меньше всего вопросов. Просто в кругу заговорщиков почти все государственные ведомства были представлены вторыми или третьим лицами. Поэтому каждый для начала претендовал на пост главы, не более того. А вот кому предложить вакантное место Отца отечества, путчисты представить не могли. Появление на пороге Терентия Гавриловича как-то подстегнуло их воображение.

– Гаврилыч, дорогой, идея замечательная. Мы ведь таким образом меняем все руководство полностью, а? Исполнители мертвы. Ответчиков усиленно и долго – очень-очень долго – ищут. А мы, как замы, просто приступаем к исполнению полагающихся нам по закону обязанностей… – госдумовец, уже ощущавший под мышкой портфель спикера, аж сопел от удовольствия. – Только одна закавыка нас волнует…

– И не просите даже, – отрезал начальник УПИР, сразу догадавшись о том, какое ему последует предложение, – вы же знаете, я к власти не рвусь. Для меня то благо, что есть благо для моей страны. Да и в моем управлении дел невпроворот. Жаль отдавать в чужие руки…

– А кто же?… – пробасил главный разведчик.

– Не спешите, господа. Давайте не будем делить шкуру неубитого медведя. Есть у меня мысли по этому поводу, есть, не скрою. Но сглазить боюсь…

Он подошел к бару, налил в рюмку французского коньяку и немножко помолчал, грея янтарную жидкость в ладони.

– Ладно. Давайте выпьем за успех задуманного. И пусть каждому из нас сопутствует в делах удача!

Он щелкнул пальцами, и в дверях появились девицы с голыми мотающимися сиськами и сверкающими задницами. На подносах, которые они держали в руках, стояли наполненные коньяком бокалы.

Все оживленно загалдели.

– За удачу!

– За успех!

– За удачу!…

До парада Победы оставалось всего пять дней.

Глава седьмая

ПОЛЕТ НАД ПРОПАСТЬЮ

В зале игровых автоматов у одной из сверкающих денежных машин столпились люди. Будучи разной комплекции и роста, они тем не менее выглядели одинаково. Коротко стриженные, с татуировками, в одежде черно-серых лагерных оттенков, они сочувствовали такому же, сидевшему перед игровым автоматом, пацану. Пацан засаживал уже девятую тысячу рублей. Окружавшие его братки по привычке постоянно оглядывались.

– Ну давай, падла! – выкрикивал Толян и с силой бил по кнопке, над которой была надпись «Убедительная просьба по кнопкам не бить».

Автомат не давал. Он уверенно жрал деньги, и на его размалеванном символами богатства и удачи фасаде не выражалось никаких чувств.

– Давай! – И пацан снова бил по кнопке. Автомат не давал.

Деньги наконец кончились, и, выругавшись в очередной раз, пацан отвернулся от автомата.

– Девять косых слил! – то ли пожаловался, то ли похвастался он. – Считай, триста бакинских!

Стоявшие вокруг братки сочувственно закивали.

Хотелось продолжать, но денег не было, так что нужно было уходить.

Братки зашевелились и, с гоготом вывалившись на улицу, стали усаживаться в две машины, стоявшие напротив входа. Расстроенный проигрышем Толян остановился и сказал:

– Слышь, давай заедем к Ботвиннику, может, наш клиент уже созрел.

Присутствующие согласились, и через полминуты «БМВ-316» и «восьмерка», в которых сидели в общей сложности шесть человек, резко отъехали от поребрика, помешав всем, кто двигался в это время по Загородному. Из «БМВ» высунулся конкретный пацан и проорал в адрес едва не врезавшегося в него «Москвича»:

– Ты смотри, куда едешь, козел!

Ботвинник был владельцем подвального шалмана самого низкого пошиба. Его заведение находилось на улице Правды, между общественным туалетом и пунктом приема вторсырья. Девять выщербленных ступенек, на которых можно было свернуть хоть ногу, хоть шею, вели в вонючий подвал, отделанный грязным, как совесть гаишника, кафелем. Четыре ободранных столика, несколько стульев и прилавок, за которым стоял сам хозяин, составляли интерьер этого любимого местными алкоголиками и бомжами заведения.

Водку, предлагавшуюся неразборчивым посетителям, производили в еще более трущобном подвале напротив, а бутерброды лучше было употреблять с закрытыми глазами и с зажатым носом. Как рыбий жир. Над входом в шалман была светящаяся надпись «Три медведя».

При чем здесь медведи, не знал никто.

За дверью, ведущей в кулуары этой вонючей норы, находилось некое подобие кухни, в углу которой, уронив голову на жирный алюминиевый стол, спал на стуле повар. Он же был уборщиком, вышибалой и время от времени курьером, переходя улицу и закупая в подвале напротив левую водку, сильно отдававшую ацетоном.

За следующей дверью начинались катакомбы. В темных извилистых коридорах, где под ногами хлюпала вода, а из темных закоулков пахло дерьмом, имелись разные таинственные двери. За одной из них, прикованный наручниками к батарее, на грязном полу сидел человек. Это и был тот самый клиент, которого имел в виду Толян, только что просадивший деньги, отобранные вчера у доверчивого лоха, пожелавшего обменять валюту на улице.

Прикованный к батарее Георгий Александрович Садовский, пятидесяти пяти лет от роду, недавно открыл на Социалистической магазин садово-огородного инвентаря. Раньше он был геологом, но, сломав в скалах ногу, которую из-за начавшейся гангрены пришлось ампутировать, был вынужден сменить род деятельности. Десять лет, работая где придется, он копил деньги и теперь открыл бизнес, который был ему и по карману, и по здоровью.

Но недолго продолжалась его спокойная жизнь. Позавчера к нему в кабинет ввалились отморозки из бывшей армии ныне покойного Кислого и, поплевывая на пол, объяснили, что Бог велел делиться. При этом они назвали несуразную сумму. Садовский попытался объяснить им, что если и делиться, то нужно подождать, пока будет чем. Ему тут же объявили, что ждать никто не собирается и времени у него всего лишь три дня. Дальше пусть пеняет на себя.

Наивный Садовский пошел в милицию и рассказал о наезде. Его сочувственно выслушали и пообещали разобраться. Садовский вернулся в магазин, а через два часа отморозки пришли снова и со словами: «Ах ты, пидар, ментам жаловаться надумал» уволокли его в подвал и пристегнули к трубе. Объявив, что освобождение стоит пять тысяч долларов, они ушли, и вот уже вторые сутки, страдая от боли в культе, Садовский сидел на цементном полу и надеялся, что все каким-то образом обойдется.

Знахарь и Тимур подъехали в своем «БМВ» к залу игровых автоматов как раз в тот момент, когда конкретные пацаны отбывали в сторону шалмана «Три медведя».

Увидев их, Тимур изменившимся голосом сказал:

– Видишь этих?

– Вижу, – ответил Знахарь.

– Те двое, что в «восьмерку» залезают, – Буль и Мюллер. Это они в редакции мальков поубивали… А остальные четверо… Они такие же.

– Хорошо, что они уезжают отсюда, – кивнул Знахарь, – здесь слишком людное место. Поедем за ними, а там разберемся…

Тимур кивнул и сказал:

– Этого, в кепаре, я знаю отдельно.

И он рассказал о том, что видел беспредельщика в кепаре на улице, когда тот полез в ларек без очереди. Стоявший в очереди дедушка возмутился, и кепарь ударил его в лицо. Тимур тогда завелся и уже собрался было влезть в это дело, но нужно было срочно ехать и, ограничившись тем, что он хорошо запомнил рыло беспредельщика, Тимур свалил.

– Вот я ему, гниде, сейчас дедушку и припомню, – сказал Тимур и потрогал «вальтер» за пазухой.

Свернув на Социалистическую и проехав метров триста, «БМВ» и «восьмерка» остановились у входа в бар «Три медведя». Из них вылезли шестеро бандюганов и, угрожающе оглядываясь, начали спускаться в подвал. Когда последний из них скрылся за железной дверью шалмана, на противоположной стороне остановился темно-синий «БМВ», и из него вышли двое молодых мужчин.

Перейдя дорогу, они тоже посмотрели по сторонам и пошли вниз.

Впереди шел Тимур. Обернувшись на ходу, он сказал Знахарю:

– Ох, и чешутся у меня руки! Ну да сейчас я разомнусь, а ты посмотришь. Ну и прикроешь, в случае чего.

Знахарь только хмыкнул.

Когда они вошли в пропахший дрянью кабак, там уже было тесновато.

Трое бандитов, среди которых был Толян, уже прошли в катакомбы, чтобы поговорить с непонятливым Садовским. Еще трое стояли у стойки и здоровались со слегка нетрезвым Ботвинником. У самой двери за столиком сидел ханыга со своей распухшей, как утопленница, девушкой и копался в одном из полиэтиленовых мешков, стоявших на полу у его ног.

Стоявшие у стойки пацаны обернулись и увидели вошедшего в шалман крепкого рослого парня с самурайским лицом, внимательно рассматривавшего их, а за его спиной – хорошо одетого надменного господина в дымчатых очках, который держал руку за пазухой.

Внешний вид этой парочки совершенно не соответствовал рангу заведения, и братки сразу поняли, что эти люди пришли сюда вовсе не для того, чтобы распивать ботвинниковскую отраву. Несколько секунд все стояли молча, потом стоявший у стойки Буль сказал:

– Что, какие-нибудь проблемы?

Вместо ответа Тимур спросил:

– Здорово, Буль! Самсунга давно видел?

Буль слегка успокоился и ответил:

– Вчера вечером, а что?

Тимур помолчал и сказал:

– А то, что больше ты его не увидишь. Редакцию помнишь?

И тут же ударил Буля в челюсть.

Если бы это был удар человека обыкновенной подготовки, дело окончилось бы в худшем случае нокаутом.

Но Тимур привык бить навылет, и челюсть Буля сломалась в восьми местах. Кроме того, отлетев к стене, он сильно ударился головой о кафель и, потеряв сознание, рухнул на пол лицом вверх. Тимур сделал к нему шаг и упал на колени. Но не на пол, а Булю на грудь. Раздался отвратительный хруст, и грудь Буля провалилась. Изо рта потекла кровь, Буль дернул несколько раз рукой и откинул копыта.

Через секунду Тимур был уже на ногах и спокойно смотрел на остальных беспредельщиков. Те были в шоке. Наконец Мюллер обрел дар речи и, выкрикнув:

– Ты чо творишь, падла? – полез в карман.

Тимур схватил его за руку и дернул к себе.

Затем повернул ее каким-то хитрым образом и крутанулся вокруг своей оси. Опять раздался хруст, и Мюллер завопил благим матом. Его рука неестественным образом торчала теперь в сторону и вверх. Тимур схватил его одной рукой за грудь, другой за ширинку, приподнял вверх и с силой опустил спиной на край прилавка.

От этого у Мюллера сломался позвоночник, и он упал на пол, открыв рот и выпучив глаза. Он не мог двигаться. И никогда больше не смог, потому что Тимур поставил ногу ему на шею и сильно надавил. Шейные позвонки разошлись, и еще один подонок отправился к чертям.

К этому моменту Тимур уже вынул из-за пазухи «вальтер» и, направив его на стоявшего у стойки бандюка в понтовом кепаре, спросил:

– Дедушку помнишь?

– Какого дедушку? – изумленно спросил тот, совершенно не понимая, что происходит, и подвигаясь к двери в подсобку.

– Обыкновенного, – ответил Тимур, – старенького.

И выстрелил бандюку чуть пониже козырька.

Голова у того дернулась, и он, уже мертвый, упал за стойку, придавив ноги оцепеневшего от страха полупьяного Ботвинника.

Удалившиеся в глубину подвала и уже вошедшие в комнату, где на полу у батареи сидел измученный Садовский, братки собрались было начать прессовать его, как вдруг из торгового зала раздался крик, а затем, через несколько секунд – выстрел. Развернувшись, они бросились обратно, на ходу вынимая из карманов оружие. Два «макарова» и один нож – вот все, что у них было. Да еще неимоверный понт, буйно разросшийся на благодатной почве страха, который они внушали беззащитным и не способным сопротивляться насилию людям.

Первым из подсобки выскочил Толян и тут же получил в голову сразу из двух стволов. Выронив пистолет, он рухнул под ноги спешившему следом с ножом в руке Брателле. Брателла споткнулся и, упав мордой вниз, напоролся щекой на нож. Ему было больно, но недолго, потому что Знахарь дважды выстрелил ему в область левой лопатки.

Высунувшийся из коридора Мурзик увидел, что дело плохо, и тут же бросился обратно. Он рассчитывал выбраться через черный ход, дверь которого обычно была не заперта. Так бывало обычно, а сегодняшний день был совсем не обычным, так что ему не повезло. Подергав ее, Мурзик, матерясь, бросился обратно и, открыв заскрежетавшую железную дверь, спрятался в тесной и темной кладовой.

Тимур, держа в руках оружие, осторожно направился в глубину темных вонючих коридоров, а Знахарь остался в зале. Ботвинник дрожал за прилавком, а за столом, где сидели выпивающие алкаши, царило полное спокойствие.

Раздувшаяся, как утопленница, девушка равнодушно смотрела на происходящее, а ее кавалер был занят важным делом, от которого отвлекся на секунду лишь тогда, когда прозвучали выстрелы. Мельком взглянув на валившихся на пол бандитов, он вернулся к прерванному занятию и продолжил отмерять нужную пропорцию «Льдинки», которая, будучи соединенной с обыкновенной водопроводной водой, превращается в превосходный эликсир забвения.

Знахарь закрыл входную дверь и задвинул штырь, потом подошел к испуганному Ботвиннику и сказал ему:

– Налей соточку.

Ботвинник трясущейся рукой налил, и Знахарь сказал:

– А теперь выпей. Смотреть страшно, как тебя колбасит!

Ботвинник послушно выпил.

Знахарь сказал:

– Ну вот, теперь – другое дело. Будь здоров!

Ботвинник закивал, и Знахарь, облокотившись на стойку, спросил:

– У тебя память хорошая?

Ботвинник опять закивал, и Знахарь, огорченно покрутив головой, посетовал:

– Это плохо. А может быть, у тебя все-таки плохая память?

Ботвинник собрался было опять затрясти головой, но Знахарь сказал:

– Да ты не кивай, ты словами скажи!

– Плохая память, очень плохая, – просипел Ботвинник, задавливая не желавшую проходить куда надо ядовитую водку.

– Вот и хорошо. И когда тебя будут спрашивать о нас…

– Ничего не помню. Сразу дали по голове, и ничего не помню.

– Молодец, – похвалил его Знахарь и, повернувшись к алкашам, уважительно покачал головой: – Вот люди! Спокойны, как мамонты.

– Дай закурить, – хладнокровно просипел синяк.

Знахарь восхищенно покрутил головой и бросил на стол перед ним едва початую пачку «Мальборо».

– Кури на здоровье, – сказал он.

Алкаш достал из пачки сигарету и недовольно поинтересовался:

– А зажигалку?

В это время Мурзик, заскочив в темную кладовую, вытащил из кармана мобильник и нажал на кнопку. В темноте засветились кнопки, и, набрав номер, Мурзик, подпрыгивая от нетерпения, прижал трубку к уху. Услышав ответ, он заговорил громким шепотом:

– Слушай, Рыжий! Мы к Ботвиннику заехали, а тут пришли какие-то быки и всех положили. Я один остался. Сижу в кладовке.

Из-за двери послышалось:

– И тебя сейчас положим. Открой, Володенька…

Засова на двери не было, и Мурзик понял, что ему пришел конец.

Он бросил трубку и, выхватив из кармана «макаров», наставил его в темноте в сторону двери.

Дверь, тихо заскрипев, приоткрылась на несколько сантиметров, и по полу кладовки прокатился какой-то предмет. Мурзик понял, что это граната.

– Суки, падлы! – только и смог он вспомнить в такой важный в его жизни момент.

Через несколько секунд в тесной кладовой прозвучал удар грома. Дождя не пошло, но в Мурзике появилось от тридцати до пятидесяти лишних дырок, и на полу все-таки образовалась лужа. Она была черного цвета, и ее не было видно в темноте. Проходя мимо открытой двери, через которую было видно сидевшего на полу у батареи Садовского, Тимур спросил у Знахаря:

– А с этим что?

Знахарь взглянул на человека, из-под задравшейся штанины которого был виден протез, и ответил:

– Менты освободят.

Они вышли в зал, и Знахарь сказал:

– Все, поехали отсюда.

Тимур отпер входную дверь, и они стали подниматься на улицу. Навстречу им на ступени шагнула какая-то помятая личность, направлявшаяся вниз, к Ботвиннику в гости.

Тимур встал у личности на дороге и недобро сказал:

– Закрыто. Переучет.

Личность развернулась и уныло побрела в другое место.

Сев в машину, Знахарь внимательно посмотрел на Тимура и сказал:

– А ты вообще ничего. В форме.

Тимур довольно ухмыльнулся и ответил:

– Сам знаю. Трогай, извозчик!

* * *

Литерный поезд мчался в столицу без остановок.

Подпрыгивая на стыках, покачиваясь на стрелках, пролетая мимо полустанков и степенно минуя крупные города, пробирались в Москву пять вагонов: четыре плацкартных со спецконтингентом и купейный с десятком офицеров.

Поначалу Фима каждые два часа заглядывал к «перевернутым». Все-таки первый выезд… Кто знает, как поведут себя те, кто жил в придуманном мире и после проведенной над ними процедуры еще ни разу не выбирался в свет.

Но зомби вели себя абсолютно спокойно. Они получили специальную психологическую установку на это путешествие. И их эмоции, реакции и чувства были слегка заторможены до самого приезда в Москву. Они валялись на полках вагона, иногда поднимаясь, чтобы сходить в сортир. Потом возвращались и вновь впадали в «наведенный» анабиоз. Беспокоиться было не о чем. Впрочем, кроме молодого лейтенанта, никто ни о чем и не беспокоился.

Накануне вечером сопровождающие офицеры выдали каждому биороботу по пятьдесят законных граммов водки для поддержания виртуальной чувствительности, да и сами к горячительному приложились основательно. И теперь они с самого утра кучковались по трое в купе, собираясь опохмеляться. Фиме об этом и подумать было тошно.

Пользуясь тем, что в распоряжении десяти человек был целый вагон, Фима нашел свободное купе и растянулся на нижней полке. Только он прикрыл глаза и собрался задремать, как в купе ввалился соскучившийся майор Капитанов. Его так и звали – Капитан-Майор. Поставил на стол две стопки, закадычную фляжку и вытащил из кармана бутерброды с красной рыбой.

– Липа моя сделала, – с пьяной гордостью сообщил он.

Фима только покривился втихаря, но от КапитанМайора это не укрылось.

– Не понял, юноша! Что ты рожу такую скорчил? Что ты против Липы имеешь?

– Я против выпивки и бутербродов. Плохо себя чувствую, – пояснил Гена. – А против Липы я ничего. Даже наоборот…

Прикусил язык, но слово уже вылетело, и к нему прицепился пьяный начальник.

– То есть как – наоборот? Она тебе небезразлична? Может, тебе хочется ее трахнуть? А? Мы можем это устроить. Эта сучка только рада будет. – Он заводил сам себя. – Или ты с ней уже спал? Успел, сукин сын?…

Тут Капитан-Майор попал в самое яблочко.

Справедливости ради следует сказать, что с женой Фиминого начальника спали все кому не лень, а главное – ей самой было не лень спать со всеми подряд.

Фима уже давно свыкся с мыслью, что он, как и все прочие лейтенанты, трахнул жену собственного начальника, и глядел ему в глаза совершенно спокойно. Более того, еще недавно он намеревался при случае повторить развлечение, потому что его плоть уже заскучала по удовольствию, доставленному темпераментной зрелой женщиной.

Но вот к прямой постановке такого вопроса он оказался не готов. И сказать правду, и лгать в глаза – было одинаково неловко.

И он, не умея сделать выбор, замялся.

Далеко не глупый майор моментально просчитал ситуацию.

– Вот оно как, значит… Вот же ненасытная дырка! С кем угодно готова завалиться! Ну погоди, блядина!…

И он, проигнорировав принесенные им же стопки, запрокинул голову с поднесенной к губам фляжкой. Фима оцепенело наблюдал, как движется кадык Капитан-Майора, и лишь одна мысль оформилась в гудящей, как пустой котел, голове:

«Убьет прямо сейчас».

Капитан-Майор опустошил фляжку наполовину, оторвался от нее и протянул лейтенанту. Фима, не задумываясь, схватил фляжку и присосался к ней, будто пахнувший клопами коньяк мог спасти его этого нелепого кошмара.

– А ты… Вот же ты урод! Как ты мог? На кого позарился!

Капитанов дышал прямо в лицо Фиме, но тот боялся пошевелиться.

– Выбросить тебя из поезда, что ли?… А толку-то! Ну ладно, вот вернемся – сгною на дежурствах, чтобы у тебя больше никогда не встал. А Липу…

Он резко вскочил, пошатнулся – то ли от выпитого, то ли оттого, что вагон качнуло в это время, – и выскочил в коридор, не закрыв за собой дверь купе.

Литерный состав медленно, но верно забирался вверх.

Фима сидел на вагонном диване с фляжкою в руке и тупо смотрел на проплывающий за окном Южный Ура л.

Железнодорожная магистраль, ведущая из Сибири в столицу, пересекала живописнейший район – Южно-Уральский заповедник. Поезд то нырял в густой смешанный лес, то выныривал на каменистую, гладкую, как стол, поверхность, с которой хорошо просматривались и соседние более низкие сопки справа, и темнеющая громада Ямантау, нависающая слева. Потом состав перемахивал через очередной мостик над ущельем, и снова углублялся в леса…

Фима допил коньяк и решил все-таки прилечь, потому что делать было абсолютно нечего. Он сунул пустую фляжку в сетчатую полочку, торчавшую над головой, и только завалился на диван, как вдруг его желудок подскочил к самому горлу.

Над столиком подпрыгнули и повисли, крутясь в воздухе, оставленные Капитановым стопки. С верхних полок посыпались скрученные матрацы. Больно стукнула по голове пустая фляжка. Оглушительный вой, грохот и пронзительный скрежет – будто бы кто-то великанским стеклорезом провел по безразмерному стеклу – так ударили по ушам и по нервам, что у лейтенанта отключился слух. Пол поменялся местами с потолком. Потом сверху оказалась дверь купе, она открылась, и на Фиму из проема вывалился Капитан-Майор, беззвучно распахнувший перекошенный рот.

Их бросило навстречу друг другу – и они сплелись в объятиях. «Вот же, блядь», – подумал лейтенант, но в этот момент оторвавшаяся от стены вагонная полка расплющила ему голову.

И эта недодуманная мысль оказалась, таким образом, последней в его короткой жизни.

Литерный поезд с ходу вылетел на высокий ажурный мост, висевший над глубоким ущельем. Клепаные стальные конструкции моста задрожали, принимая на себя полторы сотни тонн несущегося по отполированным рельсам состава. По вагонам, прыгая и проваливаясь, заскользили решетчатые тени, колеса звонко защелкали на стыках, и по ущелью, отражаясь от скал, полетели резкие железные звуки.

Этот мост был построен сорок лет назад, и с тех пор исправно служил людям, пропуская через себя пассажирские поезда, набитые спящими и жующими людьми, и грузовые составы, под тяжестью которых незаметно для глаза изгибался и напрягался его стальной скелет.

Десятки поездов днем и ночью пролетали по этому мосту, и каждый раз ущелье оглашалось металлическим стуком и гулом. А когда последний из вагонов съезжал с моста и поезд скрывался в тесном лесном коридоре, снова наступала тишина и становились слышны негромкие звуки тайги, голоса птиц и журчание узкой речки, струившейся по каменистому дну ущелья.

Выехав на начало моста, поезд громко вскрикнул, и над тайгой пронеслось эхо. Так бывало каждый раз на протяжении вот уже сорока лет, но то, что произошло в следующую секунду, никак не вписывалось в привычную картину однообразных событий.

В ущелье вдруг раздался оглушительный хлопок, и на изгибе одной из двух огромных ажурных арок, поддерживавших двухсотметровую стальную ферму моста, по которой были проложены рельсы, расцвел грязно-красный огненный цветок.

Мост вздрогнул, и его изящные очертания исказились.

В следующий момент над ущельем пронесся протяжный металлический скрежет, и арка стала складываться, как плотницкий метр. Не выдержав нагрузки, начали лопаться элементы второй арки, потом основная ферма моста прогнулась, и раздались звуки сминающегося и рвущегося металла.

Середина моста медленно провалилась, и перед поездом образовалось пустое пространство, перелететь через которое смог бы разве что бессмертный Индиана Джонс на своей любимой шахтерской вагонетке. Поезд по инерции несся вперед, но теперь его движение перестало быть прямым, как начерченная на ватмане линия. Земля безжалостно притягивала к себе скованную вереницу вагонов, и они, потеряв стальную дорожку под колесами, обреченно направились к земле, рисуя в воздухе идеальную дугу.

Рядом с вагонами, сталкивавшимися и переворачивавшимися в воздухе, падали изуродованные взрывом элементы стальной конструкции моста. Это выглядело красивой игрой, и казалось, что, упав на землю, вагоны начнут весело кувыркаться, подскакивать и раскатываться, но все произошло совсем иначе.

Локомотив, с размаху ткнувшись в дно ущелья, поднял фонтан земли и камней, затем резко повалился набок, и сверху на него посыпались вагоны. Они гнулись и раскрывались, как лопнувшие обувные коробки, и из них беспорядочно вываливалось содержимое – окровавленные мертвые люди, не выдержавшие падения с высоты больше сотни метров.

Пять зеленых с золотой полосой вагонов упали на локомотив с мерностью последовательно падающих костяшек домино и, как бы обессилев, раскатились в разные стороны. Все это сопровождалось грохотом, скрежетом и лязгом мертвого металла. Через несколько секунд все утихло, но тут во второй, пока что лишь согнувшейся арке лопнул последний лонжерон, удерживавший ее от критического изгиба, ведущего к полному разрушению.

Арка покосилась, и ущелье снова заполнил звук умирающего металла. Сгибаясь и лопаясь, огромная металлическая конструкция упала на раскатившиеся по каменистому дну ущелья искореженные вагоны. Жестокий поцелуй стали и гранита высек метелочку искр, которые попали на пересохший от жары вереск, и над кустарником появился легкий дымок.

В это время из разорванного топливного бака локомотива, тихо булькая, вытекала резко пахнувшая солярка, и когда извилистый ручеек горючего достиг тлевшего вереска, вспыхнул огонь. Сначала маленький, потом больше, потом в воздух полетела жирная копоть, и наконец огонь, пробежав по поверхности горючего, достиг топливного бака.

Раздался взрыв, и четыре тонны солярки, расплескавшись по камням, вспыхнули неярким коптящим огнем. В воздух поднялось черное облако дыма, огонь, разливаясь по перевернутым вагонам, приступил к своему неопрятному пиршеству.

Окровавленная вывернутая рука Капитан-Майора, который лежал на спине, уставив в яркое голубое небо неподвижные открытые глаза, попала в лужу горящей солярки, но он не обратил на это никакого внимания. В этот момент он, наверное, бил морду молодому похотливому лейтенанту, а растаскивал их не иначе как сам апостол Петр.

Когда затих последний звук катастрофы и снова стал слышен шум бежавшей далеко внизу воды, из-за чахлых кустов, торчавших на вершине высокого утеса, поднялись три человеческие фигуры.

Тимур сделал несколько резких разминочных движений, Афанасий привычно оглядывал тайгу, а Знахарь, отряхнув колени левой рукой, задумчиво посмотрел на пульт, который по-прежнему держал в правой. Скривившись от отвращения, будто в руке у него была протухшая крыса, он размахнулся и швырнул адскую машинку в пропасть, вдогонку за вагонами, людьми и мостом…

– Ну вот, спасли Россию, мать ее… – только и смог произнести он.

И подрывники, повернувшись спиной к поднимавшемуся над ущельем черному дыму, пешком отправились на станцию Веселовская. Афанасий торопился назад, к брошенной без присмотра фазенде, а у Знахаря с Тимуром уже были куплены билеты до Москвы. Им следовало лично убедиться в том, что парад на Красной площади пройдет без эксцессов.

* * *

Следственные методы работы по возбужденному прокуратурой уголовному делу об убийстве старушенции в Заставном переулке эффект дали мизерный и не то что радужных – вообще никаких перспектив не сулили. Сначала десятки, потом сотни листов протоколов допросов, запросов и ответов на официальных бланках, баллистические экспертизы, компьютерные распечатки ГАИ, фототаблицы со слов охранников, участвующих в перестрелке…

В сущности, все возможное и действительно важное уже было сделано. Оставались лишь процессуальные конвульсии, позволяющие имитировать «движение» по делу до того предусмотренного законом дня, когда следователь прокуратуры с легкой душой спишет его в «глухари» и засунет в самый дальний угол сейфа.

И останется от старушки только жилплощадь, за которую передерутся внуки, да заметка «МК» в разделе «Происшествия»:

«Сегодня в центре Москвы, в Заставном переулке, разыгралась очередная кровавая драма. В своей квартире на втором этаже жилого дома была застрелена гражданка Ротман Хана Моисеевна. Предполагается, что смерть ее явилась трагической случайностью. Убита она была шальной пулей, залетевшей в комнату во время перестрелки, произошедшей под ее окнами в 13 часов 43 минуты.

Наша газета располагает конфиденциальной информацией о том, что причины происшедшего кроются в оголтелом соперничестве между группировками мафии, делящими сферы влияния в столице. Что же еще ждет беззащитных старушек, любого из нас с вами при том параличе власти и попустительстве, которое так называемые…»

Депутату Михайлову сообщили, что дело о покушении закрыто, и он вздохнул свободно.

А на вопрос о том, кто же все-таки стоял за стрелками, ему доложили, что столичные к этому делу абсолютно краем. Все «наседки», «кролики» и прочие стукачи в один голос доносят: ни при чем московский криминал. Политических противников тоже «пробили»: ни ухом ни рылом. В общем, концы нужно искать в прошлых делах, скорее всего, в региональных. Кому-то перешел-таки дорожку миролюбец и миротворец Александр Николаевич. И этого когото нужно искать в Томске или Амжеевке.

«Вот, значит, как», – сказал сам себе Михайлов и снял трубку.

Глава восьмая

КАК ПРОЙТИ В БИБЛИОТЕКУ?

– Беспокойно мне как-то, Тимур, не могу я так просто сидеть и ждать!

На самом деле Знахарь вовсе не сидел, а лежал на просторном импортном диване.

– Ну так побегай вокруг стола… – ответил ему Тимур, развалившийся на широченной кровати в президентском номере одного из самых комфортабельных отелей Москвы.

Ему не было беспокойно.

Напротив, сегодня ему впервые было спокойно, как никогда. За день он со Знахарем так набегался по столице, в которой до этого ни разу не был, что ног под собой не чувствовал. И теперь ему хотелось одного: чтобы никто не нарушал покоя, в котором он сейчас находился.

Лениво протянув руку, он нажал на кнопку вызова коридорного. Тут же в дверь постучали, и в номер вошел совсем молоденький парнишка в бордовой униформе, расшитой золотым галуном. На голове его красовалась фуражка с эмблемой отеля вместо кокарды и надписью по околышу – «Марриот Ройял».

– Чего изволите? – вошедший склонил голову в полупоклоне.

– Пива, любезный, можешь подать? – Тимуру явно нравилось представлять себя если не президентом, то нефтяным олигархом.

– Вам какого?

– А «Грольш» у вас есть?

– У нас есть все, – скромно ответил служащий отеля.

Эта гостиница была, пожалуй, самой молодой из пятизвездочных отелей Москвы. Ее здание было построено лишь в 1998 году в двух шагах от Красной площади, на пересечении Петровки со Столешниковым переулком. Но архитекторы не стали громоздить в центре столицы очередной гигантский небоскреб из тонированного стекла, а вопреки заветам Церетели возвели семиэтажное здание, стилизованное под окружающую застройку, которое вписалось в облик центра Москвы так гармонично, будто стояло тут уже две сотни лет.

В отеле действительно было все – превосходные номера от пятисот баксов за сутки, бизнес-центры, связанные с любым уголком земного шара, спортивные и тренажерные залы, бассейн, сауны, библиотека, кинотеатр, концертный зал… Черта в ступе разве что не было.

Но в первую очередь славилась его великолепная кухня.

Приятели почти весь день бродили пешком по улицам Москвы, не удаляясь далеко от своего пристанища.

Но удаляться и не требовалось. Красная площадь, которая больше всего интересовала сибирский десант, в нескольких минутах ходьбы. Рядом и Манежная – с огромным подземным торгово-развлекательным центром.

Госдума, Большой театр, ЦУМ и Петровский пассаж – весь набор лоховских достопримечательностей в одном флаконе. Пока все обошли – нагуляли зверский аппетит и вернулись в отель с намерением заказать жареного слона.

Но шеф-повар эксклюзивного ресторана «Поло Клаб» Михаэль Бенке, самолично вышедший к высоким гостям, рекомендовал им заменить слона стейками из сертифицированной говядины. Знахарь и Тимур вняли совету и не пожалели об этом. А в качестве презента от шеф-повара им преподнесли еще и по порции великолепных королевских креветок в лимонном соусе, приготовленных на гриле.

Осоловевший от сытного ужина Тимур требовал пива:

– И почем «Грольш»?

– Постояльцам отеля в любой номер пиво бесплатно.

– В любом количестве?

– Разумеется.

– Ого! Ты слышал, Майкл? На тебя брать?…

Знахарь ответить не успел, потому что коридорный неожиданно заговорил сам:

– Простите, что перебил. Просто, прежде чем вы сделаете заказ, я должен вас уведомить, что постояльцам президентских апартаментов любое спиртное доставляется бесплатно в любое время дня и ночи. Карта вин и напитков лежит у вас на столе в столовой.

– Спасибо, – сказал Знахарь. – Пока мы ограничимся только пивом. Вас как зовут?

– Михаил.

– Тезки, значит. Принесите, пожалуйста, Миша, две упаковки по шесть бутылочек прохладного «Грольша». – Знахарь протянул коридорному бумажку в сто долларов. – Возьмите. Надеюсь, все наши указания будут выполняться быстро и точно.

Михаил взял деньги и с достоинством произнес:

– Спасибо! Но даже без чаевых любой из служащих отеля именно так будет выполнять ваши указания. Это наша работа.

Через две минуты пиво было в номере.

– Любое пойло на халяву? Надо же…

– Почему это на халяву? Просто все это загодя включено в цену номера. Как ты думаешь, что мы должны заказать и сколько выпить, чтобы разорить отель, если за сутки проживания здесь я плачу пять тысяч долларов?

Тимур только присвистнул.

– Нет, я все-таки прогуляюсь. – Знахарь поднялся из-за стола, поглядывая на часы. – Ты спи, если устал. Или ящик посмотри. А я пройдусь хотя бы вокруг отеля. Или до Красной площади добегу. Посмотрю, что и как. До начала парада восемь часов осталось…

– Как хочешь. – Тимур зевнул по-настоящему, не придуриваясь. – А я, пожалуй, лягу.

И не обращая больше никакого внимания на нервничавшего Знахаря, отправился в ванную.

Знахарь вызвал лифт. Несмотря на позднее время, лифтер был свеж и улыбчив. Понимающе поглядев на ВИП-гостя отеля, он спустил лифт на регистрационный этаж.

Ночной портье встретил Знахаря у раскрывшихся дверей лифта.

– Прикажете такси?

Постоялец отрицательно помотал головой.

– Я пешком. Не спится. Пройдусь.

На лацкане форменного пиджака ночного портье был приколот небольшой золотой ключик, такой же, как и у коридорного консьержа Михаила.

– А скажите, что это у вас за значок?

– Я член региональной общественной организации «Золотые ключи консьержей», которая является Российским отделением Международного союза консьержей Гранд-отелей «Les Clefs d’Or».

– Понятно.

– Я могу быть чем-нибудь вам полезен?

– Нет, спасибо, – ответил Знахарь и вышел в дверь, распахнутую предупредительным швейцаром, получившим за это полтинник.

Ночная Москва была светлой и разноцветной.

На фоне ярких мигающих и бегущих огней рекламы подсветка отеля, выполненная в теплых желтовато-зеленоватых тонах, выглядела успокаивающе и умиротворенно. «Почти Петербург», – улыбнулся своим мыслям Знахарь и бесцельно пошел по Петровке подальше от центра. Улица была светла и пустынна. Каково же было его удивление, когда над самым ухом раздался знакомый вопрос:

– Не подскажете, как пройти в библиотеку?

«Какая библиотека в два часа ночи?» – автоматически откликнулось подсознание, но открыть рта Знахарь уже не успел. Свет ночной Москвы внезапно стал колебаться, и быстро-быстро мерцающие огоньки поплыли куда-то вбок…

* * *

Голова не болела, но и не соображала.

Единственное, в чем я мог быть уверен, так это в том, что лежала эта чужая голова затылком на мягкой подушке.

Взгляд упирался в высокий белый потолок с лепниной. Нос не чувствовал никаких запахов… хотя… неуловимый запах дорогих цветочных духов.

Я скосил глаза, потому что попытка повернуть голову пока к успеху не привела. Боковым зрением я заметил загорелую белокурую арийскую физиономию Мюллера, а за его плечом маячила…

Мне захотелось выругаться, но не слушались ни губы, ни язык.

Вот, значит, как.

Библиотеку ищем посреди ночи.

Я вспомнил, что совсем недавно провел вполне успешную операцию по точно такому же изъятию из бандитского оборота братка Сереги, и представил, что Мюллер сейчас достанет шприц со смертельной лихорадкой Эбонита и скажет: «Ну, что Знахарь, кирдык тебе через три дня»…

Это предположение было до того нелепо, что я захихикал. Наверное, со стороны это выглядело, как идиотические конвульсии лицевых мышц, сопровождаемые сиплым попискиванием больного.

Поэтому и Мюллер, и Рита на всякий случай отодвинулись от кровати, поглядывая на меня именно как на идиота – с опаской и сожалением.

Рита…

Карие глаза, волосы, мягко собранные на затылке, длинная красивая шея, длинные пальцы с тщательно обработанными овальными ногтями, гладкие стройные ноги, четко очерченные крупные губы и маленькая родинка под левым ухом…

Рита появилась в моей жизни именно тогда, когда мы с Костей готовились к поездке в Америку, чтобы, провернув операцию по объединению американской мафии, прижать к ногтю господина Мюллера. И третьим номером нашей команды стала двадцативосьмилетняя красотка Маргарита Левина, которую Костя приволок из аспирантуры нового факультета психологии при главном Петербургском университете.

Тогда он назвал ее исключительно хитрой сукой…

Исключительно хитрая сука, будто прочитав мои мысли, протянула изящную руку и пребольно дернула меня за ухо.

– Очнулся, голубчик?

В ответ я смог только широко и счастливо улыбнуться самым дурацким образом.

– Вы, Константин, зря улыбаетесь.

Мюллер назвал меня моим настоящим именем, подчеркивая тем самым сразу многое – и осведомленность, и официальность момента, и в то же время доверительность.

– Дело вы нам завалили наисерьезнейшее. Таких масштабов, что лучше бы вам теперь не улыбаться, а вообще исчезнуть. Всем этот провал еще долго икаться будет…

– Вы меня что, ликвидировать собрались? – хрипло поинтересовался я и закашлялся.

Это были мои первые слова с того момента, как я пришел в себя.

– Ты идиот! – Рита сжала кулачок и двинула меня в нос. – У тебя мозгов нет! Ты понимаешь, что ты сделал? Нет, похоже, ты не соображаешь вообще ни хрена! Мы же обо всем прекрасно знали. В руководстве заговорщиков сидит наш человек. И во время парада мы готовились устроить цирк на всю страну. Ведь наш народ давно уже не верит любым официальным сообщениям. Очередная статья или репортаж о раскрытии заговора против президента воспринимается не иначе, как «утка» спецслужб, направленная на поддержание президентского имиджа. И приводит к прямо противоположному эффекту. Рейтинг человека, который еще удерживает эту засраную державу от окончательной жопы, постоянно снижается…

Я потер ушибленный нос и трусливо чихнул.

– А тут – реальное шоу на всю страну, – продолжала Рита. – Все увидели, что это не выдумка, что есть силы, пытающиеся повернуть все реформы вспять. Прямо перед зомбированной частью шли специальные подразделения. Сзади готово было подкрепление. У всех – оружие и спецсредства. Взяли бы тепленькими. И сразу же повязали бы организаторов. А дальше…

Она обернулась на Наринского с выражением – ну вы же видите, он просто клинический идиот!

Наринский пожал плечами и налил себе минералки.

Рита снова повернулась ко мне и продолжила выволочку:

– Во-первых, заручившись народной поддержкой, мы могли инициировать открытое расследование и открытый судебный процесс. А уж материалов для него у нас накоплено… Во-вторых, не опасаться, что в глазах международного сообщества организаторы переворота будут выглядеть невинными жертвами, оговоренными кей-джи-би. Ведь все всё видели собственными глазами. В-третьих, можно было бы поставить вопрос перед законодателями о запрещении создания военизированных структур посредством проведения над людьми, пусть даже преступниками, физиологических и психологических экспериментов. Сейчас у нас есть такая лазейка в законах. Этим разные умники и пользуются… А теперь, по твоей милости, что?

Она посмотрела на меня с нескрываемой яростью, и я сделал вид, что испугался. Я был готов сделать все что угодно, лишь бы угодить моей Рите…

– Ты, ты… – у нее даже дыхание перехватило, – дурак ты, вот ты кто. Самый настоящий глупый и тупой дурак. Дурак и сволочь! Что кому теперь предъявить? Кого арестовывать?…

Она резко вскочила и, отойдя к окну, повернулась ко мне спиной.

Я посмотрел на нее и сказал:

– Мюллер, вы это… Дали бы девушке стакан воды, что ли… Видите, как она волнуется? Арестовывать ей некого!

– Вы, Константин, тот еще фрукт, – отозвался Мюллер. – Впрочем, я понял это с самой первой нашей встречи.

– А вы тоже хороши, – бросила Рита Мюллеру, – нет бы и вправду девушке воды подать. Джентльмен хренов!

Обстановка разрядилась.

– Встать-то можно? – поинтересовался я.

– Можно, – буркнула Рита, приняв от Мюллера стакан.

Громко и совсем неизящно булькая, она залпом выпила воду, потом снова повернулась ко мне и выпустила последнюю стрелу:

– Год напряженной работы – коту под хвост! Сидел бы на берегу своего сраного Чулыма, воевал бы потихоньку с местными бандюками. Ну ладно, зону разгромил, так нет – засвербило в жопе! На дальнейшие подвиги потянуло!

Я встал и осторожно сделал несколько шагов.

Все было в порядке. Комната не качалась, рукиноги слушались, голова вроде бы прояснилась.

Тут мне в голову пришла интересная мысль.

– А откуда вы знали, что я сидел на берегу, как ты изволила выразиться, моего сраного Чулыма?

– Откуда, откуда, – раздраженно буркнула Рита и уселась в кресло. – Оттуда.

Мюллер строго посмотрел на нее и предостерегающе поднял руку.

Рита отмахнулась от него и сказала:

– Когда ты был на нашей базе в Петербурге, тебе вшили микрочип с батарейкой на пять лет.

– Ага… – я с умным видом покачал головой, – так я и знал. И вы, значит, смотрели на экран и говорили: смотри, а вот он в магазин за пивом пошел, а вот теперь он отливает в кустах. Так, что ли?

Мюллер развел руками и ответил:

– Примерно так. И ваше счастье, что эта влюбленная самка, – он посмотрел на Риту, – не допустила, чтобы вам вместо простого радиомаяка вшили ликвидационную капсулу.

– Это еще что за хрень?

Я нахмурился. Уж больно зловещее название.

Ликвидационная…

– А это такая хрень, – ответила Рита нежным голоском, – которая раскрывается по радиокоманде с пульта, и объект получает дозу цианида.

– А у меня, значит, обычная?

– К сожалению, да, – ответил Мюллер и встал.

Он посмотрел на часы и включил телевизор.

– Через полчаса парад, – сказал он, – но там не будет ничего интересного. А у меня в городе дела имеются. Чао, молодые влюбленные болваны!

И Мюллер вышел из номера, громко хлопнув дверью.

Я посмотрел ему вслед и спросил у Риты:

– А ему-то самому сколько лет?

– Сорок четыре, – ответила она, – но, как видишь, парень хоть куда!

– А я?

– А ты… А ты старый одноглазый павиан.

Я подошел к столу и взял с него свою трубку.

Она была отключена, и когда я снова включил ее, то увидел, что там было восемнадцать непринятых звонков, и все от Тимура.

– Ну ладно, – сказал я и положил трубку в карман, – меня ждет друг. А ты можешь смотреть телевизор.

И я направился к двери.

За моей спиной произошло какое-то движение.

Я профессионально шагнул в сторону, и мимо моей головы пролетел пустой стакан, из которого Рита только что пила минералку.

Я повернулся к ней и спросил:

– Ну и что это значит?

Рита стояла у окна, уперев кулаки в бока и смотрела на меня взглядом тигрицы.

– Тебе пошел бы длинный полосатый хвост, – сказал я, – и чтобы ты хлестала им себя по бокам.

– А тебе подошла бы длинная пеньковая веревка, – ответила Рита сквозь стиснутые зубы, – и чтобы ты болтался на ней, вывалив синий язык.

– А ты стояла бы под ручку со своим Мюллером, который парень хоть куда, и любовалась бы этой прекрасной картиной.

– Дурак! – презрительно бросила Рита.

– Дурак и сволочь, – с готовностью подхватил я.

– Нет, – грустно вздохнула она, – просто дурак. Перед тобой твоя любимая женщина, которая проплакала по тебе все глаза, а ты уходишь к своему дурацкому дружку. А может быть, он твой любовник? Там, в тайге, без женщин… Нет, я все понимаю, у меня есть знакомые педики, они отличные ребята! Такие милые…

Я посмотрел на нее, подумал и, достав телефон, набрал номер Тимура.

Он ответил сразу же.

– Слышь, хозяин, мать твою, – без всякого почтения начал он с места в карьер, – я понимаю, ночная столица, девушки… А позвонить-то можно было? Я ведь нервничаю, однако!

– Извини, Тимур, – ответил я, – тут были такие, как бы сказать, непредвиденные обстоятельства… В общем, скажи, чтобы в номере быстренько прибрали, мы сейчас приедем.

– Что значит «мы»?

– Ну… Я приеду не один.

Я посмотрел на Риту.

Она все еще мерила меня презрительным взглядом, и похоже, по результатам этих измерений я был ростом с мусорный бачок.

– Та-ак… – Тимур задумался, – понятно… А их одна будет или две?

– Одна.

– Вот так всегда, – грустно ответил Тимур, – хозяин, значит, с одалисками[1] развлекаться будет, а слуга – на кухне с Машкой Кулаковой всухую.

Я повернулся к Рите и сказал:

– Тебя одалиской назвали.

Рита хмыкнула и ответила:

– Передай своему евнуху, что если он будет плохо мне прислуживать, я скажу своим нукерам, чтобы они посадили его на кол.

– А тебя – евнухом, – сказал я в трубку, – и еще обещали посадить на кол.

– Хорошая у тебя подружка, добрая… Ладно, приезжайте.

И Тимур отключился.

Я посмотрел на Риту и сказал:

– Пошли отсюда. Мне не нравится ваша поганая явочная хата.

Рита подошла ко мне вплотную и, глядя в глаза, спросила:

– Ну хоть я-то тебе нравлюсь?

Я придирчиво осмотрел ее и ответил:

– Вроде ничего…

– Что-о?

И Рита, схватив со стола пластиковую вешалку, замахнулась на меня.

Подскочив к двери и распахнув ее, я выскочил в коридор.

* * *

В просторной гостиной президентских апартаментов отеля «Марриот Ройял» происходила вечеринка.

Народу было немного – всего трое.

Вокруг большого круглого стола, застеленного белоснежной скатертью и уставленного закусками и бутылками, сидели Знахарь, Маргарита и Тимур.

Все были уже изрядно навеселе, и Знахарь, размахивая руками и помогая себе мимикой, увлеченно рассказывал какую-то историю. Рита, которой эта история был известна, откинулась на высокую спинку кресла и с влюбленной улыбкой смотрела на него, а Тимур, подавшись вперед, внимательно слушал рассказчика.

– И вот, значит, я выхожу из сортира, «магнум» в руке, а все они вперлись в телевизор и даже не оборачиваются. Ну я, сам понимаешь, человек благородный, не стал стрелять в спину, кашлянул, а когда они обернулись, быстренько положил двоих. Они даже улыбаться не перестали. А Вареный руку к пушке протянул, а потом передумал. Мой-то ствол уже ему в лоб смотрел. Я ему говорю – все, говорю, приехали, кранты тебе!

– Вовсе не так ты ему сказал, – перебила Знахаря Рита.

– А как я ему сказал? – удивился Знахарь.

– Ты сказал: «Я же говорил, что ты сдохнешь?», а потом ты сказал: «А ты не верил, и зря».

– Во, блин, память! – довольно воскликнул Знахарь. – За это дело нужно выпить.

И он взялся за квадратную бутылку «Рэд Лэйбл».

– А дальше-то что? – нетерпеливо спросил Тимур.

– А дальше уже неинтересно, – ответил Знахарь, разливая виски по толстым низким стаканчикам. – Ну дал я ему в лоб из «магнума», и все дела.

– А потом, – вставила Рита, – я специально завизжала, а когда вбежали те двое, которые были на улице, он их тоже – бац, бац, и в дамки.

– Между прочим, это я тебе сказал, чтобы ты визжала.

– Ну хорошо, хорошо, ты сказал.

– Вот именно.

Знахарь поднял увесистый стопарь с виски, посмотрел сквозь него на люстру и хрипло провозгласил:

– Ну, за женскую память.

На лице Тимура отразилось сильнейшее сомнение.

Заметив это, Рита нахмурилась и спросила:

– Вы имеете что-то против женской памяти?

Тимур опасливо посмотрел на нее и, помяв подбородок, ответил:

– Во-первых, не «вы», а «ты», мы же договорились…

– Хорошо. Так что ты имешь против женской памяти?

– Да не то чтобы против… У женщин память, конечно, хорошая, но мне не нравится ее избирательность. Вы часто помните то, что следовало бы раз и навсегда забыть, и это не есть хорошо.

– А что есть хорошо? – в голосе Риты появились знакомые Знахарю недобрые нотки, но Тимур их не знал, поэтому неосмотрительно ответил:

– Хорошо, если бы женщины забывали то, что портит их отношения с мужчинами.

Рита одним глотком выпила виски, поморщилась и сказала:

– Отрава… Значит, тебе угодно, чтобы женщина была безмозглым существом, повинующимся самцу? Чтобы она не помнила ни твоих измен, ни твоих идиотских поступков, а просто была послушной подкладкой?

Знахарь слушал ее и, улыбаясь до ушей, смотрел на Тимура, который не ожидал такого поворота в беседе.

– Значит, тебе хотелось бы стирать у женщины неугодные тебе воспоминания? А может быть, проще сразу делать женщине лоботомию?

– Э-э-э… – Тимур попытался вставить что-то, но Рита метнула на него грозный взгляд, и он заткнулся.

– С тобой все ясно, – и она вытащила из пачки сигарету.

Тимур опасливо поднес ей горящую зажигалку, и Рита снисходительно прикурила от нее.

– Ты такая же, как и этот одноглазый гиббон, мужская шовинистическая свинья.

Знахарь расхохотался и расплескал виски из стопки, которую он на протяжении всего диалога держал в руке.

– Я же говорил тебе, – обратился он к растерянному Тимуру, – с ней нужно быть осторожным. А представляешь, каково мне приходится?

– Если не нравится, можешь пойти и найти себе тихую библиотечную мышь, – отрезала Рита.

– Да нет, – Знахарь задумчиво посмотрел на нее, – хоть я и постоянно чувствую себя, как на минном поле, а другой женщины мне не нужно.

– То-то, – поучительно сказала Рита.

– Но вот насчет лоботомии…

– Что насчет лоботомии? – Рита зловеще прищурилась.

– Тут ты не права.

– Интересно, в чем же, – Рита выпустила к потолку струйку дыма.

– Видишь ли, – проникновенно сказал Знахарь, – делать операцию можно на том органе, который имется в наличии. Например, у собаки нет рогов, поэтому…

– Что-о? Это ты что хочешь сказать? Что у женщины нет мозга?

– Ну-у-у… – Знахарь пожал плечами и развел руками.

– Ах ты, сволочь!

И Рита, схватив со стола вилку, швырнула ее в Знахаря.

Он увернулся, и вилка, сверкая и вертясь, улетела в угол, где попала прямо в клавиатуру внушительного музыкального центра, сработанного в стиле шестидесятых.

Раздался щелчок, и по гостиной поплыла успокаивающая мелодия.

Элвис Пресли проникновенным вибрирующим голосом пел «Only you».

Знахарь встал, подошел к Рите и, строго склонив голову, сказал:

– Сударыня, позвольте пригласить вас на танец.

Рита фыркнула и отвернулась.

Но уже в следующую секунду она рассмеялась и, бросив сигарету в пепельницу, встала. Знахарь обнял ее правой рукой за талию, а левую, бережно взяв в нее теплую узкую ладонь Риты, отставил далеко в сторону.

Рита положила голову ему на плечо и закрыла глаза.

Тимур, наблюдавший за ними, перевел дух, затем налил себе виски и сказал:

– Да-а-а… Ну вы, блин, и парочка!

* * *

Я лежал на просторной постели и слушал, как в ванной шумит душ.

В голове у меня тоже шумело.

Вчера мы, конечно, дали как следует, и, когда настал момент расползаться по койкам, я вдруг понял, что оставаться в одном номере с Тимуром было бы крайне неэтично. Не хватало еще, чтобы он слушал, как мы с Ритой кувыркаемся в соседней комнате.

Я снял вычурную позолоченную трубку местного телефона и сказал администратору, что хочу получить в свое распоряжение еще один, небольшой, но приличный номер.

Через две минуты в дверь постучали, и вышколенный стюард, или хотя стюард – это на корабле… В общем, мальчик в форменном фиолетовом сюртуке принес на серебряном подносе ключ от номера.

Сунув ключ в карман, я успокоился и предложил треснуть на посошок.

Тимур одобрил мое конструктивное предложение, а Рита презрительно сказала:

– Алкоголики!

Я пожал плечами и демонстративно налил только себе и Тимуру.

Но Рита со свойственной женщинам логикой возмутилась:

– А меня здесь как бы и нет, так, что ли?

– Так ты же сама сказала…

– А что я сказала? Я только охарактеризовала вас. Но я ничего не сказала о том, буду ли с вами пить.

– Ага… Ну и как, будешь?

Рита горестно вздохнула и обреченно ответила:

– Ладно, наливай, соблазнитель…

Я подмигнул Тимуру своим единственным правым глазом и бережно наполнил рюмку Риты.

– А ты еще помигай, – угрожающе сказала Рита, – вот выколю тебе второй глаз, и будешь бедненький, слепенький с белой тросточкой ходить.

– И водители будут останавливаться, пропуская тебя на переходе, – весело подхватил предатель Тимур.

– И ты, Брут… – горестно вздохнул я. – Что ж, этого следовало ожидать… Ну давайте тогда выпьем за женскую доброту, за женскую гуманность и за женскую же любовь.

– Во! – Тимур воодушевился. – За женскую любовь! Я тут, пока тебя не было, тоже вышел погулять.

– И встретил девушку – полумесяцем бровь? – полуутвердительно спросила Рита.

– Ага, встретил, – кивнул Тимур. – Ну так что – за любовь?

– За нее, злодейку, – согласился я.

И мы дружно выпили.

Тут я почувствовал, что у меня открылось второе дыхание и можно повременить с окончанием вечеринки.

Тогда я закурил и поинтересовался:

– Так что там насчет девушки с полумесяцем?

– Не-е, – Тимур тоже закурил, – девушка без всяких полумесяцев. Обычная русская девушка. Ну, то есть… Ей лет тридцать, так что пусть каждый сам решает, девушка она или там матрона престарелая… В общем, мы с ней вместе учились в Томском универе. У нас с ней тогда любофф была.

– И теперь, когда ты ее встретил, – саркастически улыбнулась Рита, – былые чувства всколыхнулись в твоем угасшем сердце?

– Что значит – угасшем? – возмутился Тимур. – Как там у поэта сказано… И сердце пламенное бьется в груди и в брюках у меня! Так что вовсе оно не угасшее.

– Ну и…

– Что – ну? Погуляли мы с ней, повспоминали, а потом…

– А потом повалились на мягкую зеленую травку в парке Горького! – Маргарита засмеялась и посмотрела на бутылку.

Я заметил это и на всякий случай налил всем.

– Ну на травку мы не повалились, однако… – Тимур мечтательно посмотрел вверх и закинул руки за голову, – однако повалимся. Завтра в полдень встречаемся у памятника Пушкину.

– Завтра, говоришь… – сказал я задумчиво.

По непонятным причинам моя беззаботность вдруг улетучилась.

Что было этому виною, я не знал. Может быть, настала какая-то другая стадия опьянения или, наоборот, алкоголь перестал действовать успокаивающе и умиротворяюще, но в моей голове промелькнула неявная цепочка ассоциаций.

Памятник Пушкину – центр Москвы – Красная площадь – мавзолей – зомбированные боевики – бандиты – политики…

И призрачная пелена, которая на время отгородила меня от событий, в гуще которых я резвился, как опарыш в деревенском сортире, растаяла, словно утренний туман под лучами солнца.

Я снова вспомнил все, что произошло за последние полгода, а особенно – за минувшую неделю, и, тяжело вздохнув, сказал:

– Завтра… Ладно, завтра. Но у тебя на твою девушку только завтра и есть. Послезавтра мы улетаем обратно на Чулым.

Тимур обиженно надул губы, и я, вполне понимая его, добавил:

– Ну, если уж тебе так приспичило, можешь оставаться. Но лично я послезавтра валю отсюда к чертовой матери. Во-первых, я не люблю Москву, а во-вторых – мне тут просто нечего делать. И кроме того, я чувствую, что если вовремя не сделаю отсюда ноги, у меня тут очень быстро появятся дела, которые мне совсем не нужны. Такая у меня, понимаешь, карма, мать ее.

Вот уж теперь вечеринка точно закончилась.

Я испортил настроение всем, и себе в том числе.

Мы с Ритой молча встали и пошли в свой новый номер. Выходя, я оглянулся и увидел, как Тимур наливает себе виски.

– Ты только с зеркалом не чокайся, – усмехнулся я и закрыл за собой дверь.

* * *

А теперь я лежал и слушал сразу два шума – в голове и в душе.

Шумело примерно одинаково, и я решил исправить это положение.

С пенсионерским кряхтением поднявшись с кровати, я доковылял до бара и открыл его. То, что я увидел внутри, вселило в меня надежду, и, посвистывая, я стал выбирать среди множества разнообразных сосудов с эликсирами жизни подходящий к данному конкретному случаю.

Мне приглянулся джин-тоник в бутылке, и, взяв его, я с трудом выпрямился.

В спине щелкнуло, и я пробормотал:

– Старость – не радость.

Открыв бутылку, я поднес ее к губам.

В это время шум воды в ванной прекратился, дверь распахнулась, и на пороге показалась голая Рита, которая вытиралась большим мохнатым полотенцем.

Она застала меня как раз в тот момент, когда я стоял в позе горниста.

– Утро красит нежным цветом? – усмехнулась она.

Я не шелохнулся.

Джин-тоник живительной струей тек мне в горло, и ничто не могло заставить меня оторваться от этого невероятно приятного занятия. И только когда бутылка опустела, я громко выдохнул и, облизывая губы, посмотрел на Риту.

– Я пришел к тебе с приветом, – ответил я ей.

– Вот именно, – сказала Рита, вытирая волосы. – Тебе пора на Канатчикову дачу. Там и алкашей лечат.

– Мне пора валить отсюда, – ответил я, – я же тебе все объяснил.

Ночью, в перерывах между фантастическими полетами по волшебной стране любви, я рассказал Рите о том, что произошло за то время, пока мы с ней не виделись.

Рассказал я ей и о своем паническом бегстве из Питера, и о том, как нашел Тимура, который подсказал мне, где лучше всего построить фазенду, и о разборках с бандюками Кислого, и о военных подонках, с которыми я волей-неволей имел некоторые дела… О походе на спецзону, о смерти Макара, сына Афанасия, даже про юную журналистку рассказал, про то, чем окончилась ее карьера.

В этом месте своего рассказа я слегка напрягся, ожидая от Риты обычной для нее реакции на упоминание о какой-то другой женщине, но, к моему удивлению, она только погладила меня по мужественной морде и прошептала:

– Бедный Костик… Все женщины вокруг тебя гибнут… Но за меня ты не бойся. Со мной такого не произойдет, потому что… В общем, мне это не грозит. Считай, что я заговоренная.

Я молча кивнул и продолжил свой долгий и подробный рассказ.

А закончил я его твердым заявлением, что с меня хватит, и что я улетаю на Чулым, и если там мне не будет покоя, то поселюсь в каком-нибудь другом месте, к примеру – на отровах Самоа и Новая Гвинея. Денег у меня на это хватит.

– Денег-то у тебя хватит, а ума точно не хватает, – сказала Рита и, встав с постели, взяла со стола сигареты.

Прикурив, она уселась на подоконник и стала похожа на иллюстрацию к «Мастеру и Маргарите», когда голая Маргарита сидела на подоконнике, соблазняя соседа.

– Ты знаешь, на кого ты сейчас похожа? – спросил я и улыбнулся.

– Конечно, знаю, – ответила Маргарита, – на Маргариту. Так ведь я же Маргарита и есть!

– Зато я не Мастер, – вздохнул я. – Ну и в чем же у меня ума не хватает?

– В том, что от себя не убежишь. И я дам тебе хороший совет. Устраиваясь в каком-то новом месте, не строй себе дворцов.

– Это еще почему? – удивился я.

– А потому, мой милый и тупой Немастер, что через несколько месяцев тебе придется переезжать в новое место. И просто из соображений экономии не стоит обустраиваться, тратя на это огромные деньги. Все равно через полгода придется уносить ноги и бросать нажитое добро. Понимаешь?

– Понимаю… Значит, ты пророчишь мне вечные скитания, так что ли?

– Вроде того. Даже если ты поселишься в совершенно новом и, так сказать, чистом месте, с новыми документами, после очередной пластической операции, в скором времени ты сам, подчеркиваю – сам, встрянешь во что-нибудь, и все пойдет по тем же рельсам. Гангстеры, копы, ФБР. Или – бандюки, менты, спецы. Это уж как тебе самому больше нравится. Ты сам создаешь этот свой мир. Пусть не по своему сознательному желанию, но исходит это исключительно от тебя самого. Сам сказал – карма.

Я тоже поднялся с кровати, но закуривать пока не стал, а вместо этого подошел к бару и открыл его. Просторная комната озарилась мягким волшебным сиянием, исходившим из внутренности бара. Свет красиво преломлялся в бутылках с разноцветными жидкостями, и я замер, как Аладдин перед сокровищами.

Или как я сам в пещере на берегу Волги.

Выбрав себе бутылочку пива, я обернулся к Рите и спросил:

– Ты будешь?

– Буду, – ответила она и соскользнула с подоконника.

Она подошла ко мне и, взяв бутылку «Грольша», запрыгнула на широкую, как Дворцовый мост, кровать.

Я сделал несколько глотков и засмеялся.

– Что, головка чирикнула? – поинтересовалась Маргарита.

– Да нет… Хотя если она и чирикнула, то произошло это настолько давно, что теперь уже может считаться железной непоколебимой нормой. Просто я вспомнил про эти объявления в газетах – «исправляю карму». Может, сходить?

– Сходи, милый, сходи, – теперь засмеялась Рита. – Как там, в бессмертном фильме… Если человек идиот – это надолго.

– Надолго меня не устраивает, – парировал я, – мне больше нравится навсегда. Тогда этот человек не осознает, что он идиот, и его жизнь проходит радостно и гармонично.

– Вот это как раз про тебя и есть. Иди ко мне и возьми меня.

И я, поставив недопитое пиво на стол, пошел к моей Рите и взял ее.

ЭПИЛОГ

В подмосковной Орловке все шло своим чередом.

Большие мохнатые собачки охраняли богатые особняки, государственные мужи и расторопные удачливые дельцы тайно отдыхали за высокими заборами, разнообразные сотрудники охраны бдительно следили за безопасностью, поправляя радиоклипсы в помятых ушах, в общем – все было тихо и пристойно.

В гостиной одной из дач, построенной в те далекие времена, когда кино было черно-белым, а в Ленинграде на Исаакиевской площади размещалось консульство фашистской Германии, тоже было тихо, но эта тишина была зловещей и совсем не радовала собравшихся там людей.

Вокруг большого круглого стола сидели представительные генералы и дородные штатские. Обычно их встречи проходили весело и шумно и серьезные вопросы обсуждались мимоходом, между двумя стопками ледяной водочки, но в этот день дачу накрыла траурная тишина.

Стол, вокруг которого расположились гости, был, как всегда, богатым и обильным, но было в нем что-то от покинутого жителями города. Не звенели рюмки, не лязгали вилки по тарелкам, зацепляя пласт белорыбицы или маринованный грибочек, не падала на белоснежную скатерть свекольная лепеха селедки под шубой, уроненная неверной рукой загулявшего гостя…

Не звучали привычные надежные тосты, не раздавался дружный сытый хохот в ответ на незамысловатую шутку, да и девочки из «Фабрики грез» не мельтешили между гостями.

Не до них было, не до них…

В общем – не было в этот день праздника.

Лишь один из гостей, поджарый подполковник Жерехов, имевший замашки генерал-лейтенанта и носивший пижонскую полевую форму с портупеей, не стеснялся всеобщей подавленности и непринужденно накладывал себе крабовый салат. Не ту нищенскую мешанину из крабовых палочек, кукурузной картечи и едкого дешевого майонеза, которой люмпены потчуют голодных гостей, а настоящую смесь из камчатских крабов, китайских грибов, тибетских овощей и японского белого соуса.

Налив себе полную стопку, Жерехов презрительно оглядел притихших и не смотревших друг на друга участников невеселой вечеринки и, громко выдохнув, опрокинул ледяную водку в горло. Потом подхватил вилкой изрядную порцию крабового салата и отправил его в рот. На его лице отразилось гастрономическое наслаждение, и, жуя, он невнятно произнес:

– Жить хорошо!

Сидевший в стороне от стола упитанный генерал-майор Лисицкий с ненавистью посмотрел на него и пробурчал:

– Кому хорошо, а кому…

– А тебе что, плохо, что ли? Вон какое рыло наел!

Лисицкий отвернулся, а подполковник Жерехов, заскрежетав стулом, отъехал от стола, свободным движением достал из кармана пачку сигарет и закурил.

Бросив зажигалку прямо в вазу с маринованными грибами, он усмехнулся и, повернувшись всем телом к съежившемуся на диване Лисицкому, сказал:

– Ну что, обосрался? Не получилось яблок наворовать, и теперь ждешь, когда сторож с берданой придет?

Он говорил Лисицкому, но было очевидно, что его слова адресованы всем присутствовавшим.

Лисицкий зыркнул на него и сварливо ответил:

– А тебе, значит, не страшно. Смелый, значит…

Жерехов поднялся со стула и неторопливо обошел стол.

Остановившись прямо напротив Лисицкого, он засунул руки глубоко в карманы форменных галифе и, покачиваясь с пятки на носок, заговорил:

– Страшно… Если бы ты, свинья жирная, знал, что такое – страшно! Тебя бы, бля, туда, где я отдавал свой долг, который не брал… Вот там бы ты быстро стал стройным как кипарис. Ты ведь чего боишься, кабан трусливый? Ты ведь не смерти боишься, потому что ты не знаешь, что это такое. Ну, может, и видел по телевизору, как киллеры таких, как ты, у лимузинов отстреливают… Да только это совсем не то. А боишься ты прежде всего того, что тебя от кормушки отодвинут. Потому что эта кормушка для тебя самое дорогое. Дороже жизни, бля.

Жерехов оглядел остальных и сказал:

– Ну что вы, ей-богу, как на похоронах? Ждете, когда сюда спецы ворвутся? Эх, бля, нет на вас Лаврентия Палыча! Он бы вас живо уму-разуму научил.

Один из штатских, сидевший в кресле у окна, вдруг вскочил и, тряся жирным задом, выбежал из гостиной.

– Во! – засмеялся Жерехов. – Не иначе как медвежья болезнь приключилась.

Он подошел к столу и, не садясь, налил себе водки.

Подняв стопку и по-гусарски отставив локоть, он уже открыл было рот, чтобы произнести какой-то издевательский тост, но в этот момент в дальнем конце дома прозвучал выстрел.

На лице Жерехова отразилось веселое изумление, и он сказал:

– Смотри-ка! Нашелся один смелый…

Жерехов сделал торжественное лицо и траурным баритоном произнес:

– Он предпочел смерть бесчестью. Ну, за упокой души.

Выпив водку, он поставил стопку вверх дном и, снова закурив, повернулся к Лисицкому.

– Вот видишь – человек решил сразу все проблемы. Кто следующий? Может быть – ты?

И он ткнул пальцем в Лисицкого, который с ужасом смотрел в ту сторону, откуда донесся выстрел. Лисицкий вжался в спинку дивана, и на лице Жерехова появилась брезгливость.

– Да-а-а, – протянул он, – с такими, как ты, каши не сваришь.

И, обойдя стол, уселся напротив своей тарелки.

– Иваныч, – поморщившись, произнес один из штатских, массивный брюнет с благообразным актерским лицом, – кончай цирк устраивать! Дело-то ведь и на самом деле серьезное. Что делать-то?

– За нами ведь придут! – хрипло пробасил один из генералов.

– Интересно, – задумчиво сказал седоватый мужчина с аккуратно подстриженными усиками и налил себе водки, – а где теперь высшие отсиживают?

– Зассали, – горестно покачал головой Жерехов, – как есть зассали…

Он поднял взгляд и невесело осмотрел компанию.

– А когда сладкие планы строили, не было страшно? Или жаба сильнее страха оказалась? Сильнее инстинкта самосохранения? Представили себе, как рыла в кормушку по самые плечи засунули, и головка закружилась? А нужно было сразу представлять, что будет, если ничего не выйдет.

Жерехов еще раз, уже с явным отвращением, оглядел присутствовавших и, обреченно повертев головой, вздохнул:

– Э-х-х… Ну что вы все, как бабы? Ничего ведь не было! Понимаете – ни-че-го! Вот если бы все произошло, как планировали, но провалилось при исполнении – тогда другое дело. А так – ничего. Не было мальчика – понимаете? Так что зря этот, – и Жерехов мотнул головой в пространство, – погорячился.

Он встал и, значительно оглядев компанию, веско сказал:

– Ничего не было. Поэтому – сидите на жопе ровно. Все образуется.

Дверь распахнулась, и на пороге появился серый кардинал Гаврилыч.

За его спиной стоял незнакомый мужчина средних лет, который, старательно скрывая любопытство, разглядывал находившихся в комнате людей.

– Иваныч правильно говорит, – начал Гаврилыч прямо с порога, – сидите на жопе ровно.

Войдя в гостиную, он обернулся и, покровительстенно взяв пришедшего с ним человека под локоток, вполголоса сказал ему:

– Заходи, Александр Николаич, не чинись.

Александр Николаич зашел и аккуратно затворил за собой дверь.

– Ты пока присядь, закуси, чем Бог послал, а мы тут это… Порядок наведем, деток успокоим.

Новый гость кивнул, выбрав себе место на самой удаленной от двери стороне огромного круглого стола, пробрался туда и, вежливо улыбнувшись соседям, уселся на обитый узорчатым бархатом стул. Проводив его взглядом, Гаврилыч удовлетворенно кивнул и повернулся к обществу.

И тут на глазах у изумленной публики произошла неожиданная перемена.

Серенький, безобидный, вечно кряхтевший старичок превратился вдруг в наводящего страх циничного и жестокого пахана.

Опершись веснушчатыми руками на спинку стула, Гаврилыч, медленно поворачивая голову, пристально оглядел замерших на диванах и в креслах бандерлогов и жутко оскалился.

Под его взглядом все сникли и постарались стать как можно более незаметными. Один только бесстрашный Жерехов довольно усмехнулся и налил себе водки. Было видно, что он вовсе не боится Гаврилыча и даже наоборот – с удовольствием ждет начала экзекуции.

– Ну что, козлы, усрались?

Даже голос Гаврилыча стал другим.

Из него исчезло старческое дребезжание, появились непривычные властные интонации, тембр стал резким и неприятным, как скрежет железа по камню.

– Да с такими уродами, как вы, и свинью не зарезать!

Дверь открылась, и в комнату стали быстро входить облаченные в добротную серую форму люди. Все они были, как на подбор, рослыми и широкоплечими. Их лица были скрыты под масками, напоминавшими омоновский камуфляж, но сшиты они были из тонкого и дорогого серого трикотажа, и от этого становилось еще страшнее.

Быстро войдя в гостиную, гвардейцы серого кардинала молча выстроились вдоль стен и застыли в неподвижности. Гаврилыч скользнул по ним взглядом, удовлетворенно кивнул и указал пальцем на бутылку с водкой. Один из стоявших у стены боевиков быстро подошел к нему и наполнил рюмку. Гаврилыч снова кивнул, и молчаливый гвардеец так же быстро оказался на прежнем месте.

Гаврилыч, не поморщившись, выпил водку, достал из кармана темно-зеленый платочек, промокнул им губы, убрал платочек на место и только после этой череды неспешных действий заговорил.

– Ну, с кого начать? Может, с тебя?

Он посмотрел на немолодого блондина в дорогом бежевом костюме, сидевшего у окна. Блондин замер и громко выпустил газы.

Гаврилыч поморщился и сокрушенно покачал головой.

– Или с тебя?

Взгляд Гаврилыча медленно, словно корабельная башня главного калибра, перекатился на пожилого генерала со следами всех известных и неизвестных пороков на лице.

Генерал побледнел, а Гаврилыч жестко усмехнулся:

– Ты не вздумай мне тут сдохнуть от инфаркта! Я тебя тогда собакам скормлю. Ладно, живи пока…

Он неторопливо осмотрел остальных и задержал взгляд на Жерехове, который в этот момент как раз наливал себе водки и ухмылялся самым скабрезным образом.

– А ты чего лыбишься, гусарская твоя морда?

– А я, Гаврилыч, всегда ко всему готов. Хоть на передовую, хоть к стенке.

– Сукин сын. – Гаврилыч усмехнулся и, заложив руки за спину, посмотрел в потолок.

– Так… Вот ведь, блядь, уродов мне Бог послал! – обратился он к огромной тяжелой люстре, увешанной хрустальными висюльками. – Один другого краше!

Люстра не возражала, и Гаврилыч продолжил:

– Они отправляют спецотряд поездом. Поездом, бля! Не самолетом, который можно как следует обшмонать перед взлетом и повесить вокруг него истребители охранения. Не собственной военной колонной, которая может по ходу дела неожиданно для возможного противника поменять маршрут и оставить его с носом. Поездом, ебиомать! Поездом, который идет несколько суток и который с рельсов, ведущих на Москву, никуда на хрен не денется. Да тут любой чеченец за триста фальшивых долларов может сделать свое дело! А вы, козлы винторогие, не посчитали, во что все это обошлось? Ведь все эти урки, эти убийцы и маньяки, вы что думаете – они нам даром достались? Так я вам напомню, если кто забыл. За каждое туловище деньги плачены. Обществу нужно, чтобы они в пожизненном корячились, чтобы их по телевизору показывали, как они при стуке в дверь крестом к стенке вскакивают. А мы их выкупили и тем самым освободили от горькой участи. Выкупили, бля! Каждого! Заплатили везде – в прокуратуре, в ГУИНе, в министерстве… Вы, пидары, кроме денег, ничего не понимаете, так я вам на денежном языке все сейчас и разжую.

Гаврилыч умолк и, переведя дух, бросил взгляд на спеца в сером. Спец мигом оказался рядом и налил Гаврилычу еще одну рюмаху.

Гаврилыч выпил водку и, утерев губы на этот раз просто рукой, продолжил:

– Ты! – И он указал коротким морщинистым пальцем на зажавшегося в кресле толстяка. – Ты у нас по финансам, поэтому завтра же предоставишь мне смету.

Толстяк быстро закивал, но Гаврилыч, погрозив ему все тем же пальцем, сказал:

– Ты еще не знаешь, что будешь складывать и умножать. И я тебе сейчас объясню. Поскольку еще три года назад все это было затеяно ради пяти минут, которые позавчера прошли впустую, посчитаешь мне…

Он задумался на секунду и потом начал быстро перечислять:

– Строительство и содержание спецзоны, которая сгорела. За все три года. Вместе со всеми зарплатами, накладными расходами, кормежкой и прочим. Транспорт и все прочее имущество. Спецчасть, где этих зомби готовили. По той же схеме – за все время. Строительство, содержание и все остальное. Все зарплаты, премии, каждую бутылку водки для лесорубов посчитаешь. Потом – все деньги, заплаченные за туловища. Все взятки, все непредвиденные расходы, короче – все, до последней копейки. Чтобы все было в ноль. Понял?

Толстяк снова закивал.

– И эти деньги, – Гаврилыч обвел взглядом гостиную, – эти деньги, а их там ой сколько получится, разделишь на всех, кто здесь есть. И вы, обсосы, принесете эти деньги мне. Сюда. В эту комнату.

Считать деньги умели все присутствовавшие, поэтому счетчики в их головах мгновенно показали сотни миллионов долларов, которые, даже будучи разделены на всех, внушали почтение. В гостиной поднялся ропот. Один из генералов, то ли осмелев, то ли потеряв от неожиданности осторожность, воскликнул:

– Так ведь, Гаврилыч, это ж такие суммы получаются!

– Молчи, гандон, – прошипел Гаврилыч, угрожающе подавшись в его сторону, – а не то я тебе лично маслину в лобешник организую! Урод! Суммы ему не нравятся! Суммы там получаются никак не больше, чем ты за свою жизнь наворовал. Так что заткнись.

Гаврилыч посмотрел на Жерехова, который, не обращая внимания на происходившее, азартно поглощал заливное из осетра, и усмехнулся.

– Вот ведь человек! Ничто ему аппетита испортить не может. Я тебе говорю, проглот!

Жерехов оторвался от еды и с готовностью посмотрел на Гаврилыча.

– Слушаю, ваше превосходительство!

– Шут гороховый. В общем, то, что я тут про деньги говорил, тебя не касается. У таких, как ты, кроме триппера и карточных долгов, ничего не бывает. Ну, может, еще красивые шрамы, вдовушек охмурять. Жри дальше.

Жерехов кивнул и вернулся к заливному.

Гаврилыч глубоко вздохнул, и с его лица медленно исчезло выражение злости, жестокости, грубости…

– О-хо-хо, грехи мои тяжкие, – прокряхтел он и тяжело опустился в кресло.

Михайлов, оцепенело наблюдавший за развернувшимся перед ним спектаклем, захлопнул рот и перевел дух. Если тут, на этом уровне, все именно так и происходит, то не лучше ли сказаться неизлечимым инвалидом и нырнуть в далекую деревню, поближе к грядкам с луком и подальше от политики…

Однако, несмотря на шокировавшую его первобытную изнанку высшей государственной политики, Михайлов и раньше догадывался о чем-то подобном, а кроме того, он, как и все присутствовавшие, лелеял надежду, что уж кто-кто, а он-то не попадет на плаху. Да и деньги, к которым тут можно было приложиться, стоили риска…

Поэтому он придал лицу светское выражение и, склонившись к сидевшему рядом с ним Жерехову, вполголоса попросил:

– Будьте любезны, передайте мне, пожалуйста, вон тот салатник.

Жерехов кивнул и салатник передал.

Гаврилыч поерзал на кресле, усаживаясь поудобнее, потом оглядел свою молчаливую гвардию и, сделав слабый жест рукой, сказал:

– Вы это… Пока в садике погуляйте. Может, потом…

Серые спецы синхронно повернулись к двери и бесшумно вышли.

Оглядев изрядно струхнувшее собрание, Гаврилыч вздохнул, потом посмотрел на Михайлова и, сокрушенно разведя руками, сказал:

– Вот, Александр Николаич, какая публика. Ты с ними ухо востро держи, а то как раз сожрут. Ведь сожрете, подлецы?

И он грозно оглядел притихших подлецов, из которых одному только Жерехову все было нипочем и он как раз с заливного осетра переключился на холодного поросенка с кашей. На лицах подлецов появились разные выражения, но все они убедительно свидетельствовали о том, что подлецы эти – все как один травоядны и в свободное время мирно нюхают цветочки.

– Нет, ты посмотри, какие они зайчики! – восхитился Гаврилыч. – Но не вздумай поверить их постным рожам. Серьезные дела они делать не могут, а вот сожрать всей сворой кого-нибудь из своих – в самый раз.

Михайлов почувствовал себя статистом на сольном выступлении Гаврилыча, и номенклатурная интуиция подсказала ему, что серому кардиналу нужно подыграть.

Он оглядел присутствовавших и сильно удивился:

– Не может быть, Терентий Гаврилович! Такие приличные люди…

Гаврилыч с благодарностью принял подачу и врезал над самой сеткой:

– Приличные? Знаешь, кто они?

Михайлов заинтересованно и недоверчиво поднял брови.

– Все они, – Гаврилыч грозно оглядел собрание, – все они клятвопреступники, казнокрады и предатели. Во времена Петра Первого обладателей таких чудесных качеств называли просто ворами и сажали на кол. Я могу легко поступить так с половиной из них… Лучше бы со всеми, но тогда работать не с кем будет. Да… Так вот – все они такие, как я сказал. Я – не лучше их всех, а может, еще и хуже. Но сажать на кол их нужно не за то, что они делают, а за то, что они передо мной корчат из себя целок!

На последнем слове он резко повысил голос, и над столом пролетели несколько мелких капель слюны. Его лицо на секунду обрело то, другое, выражение, и перед Михайловым снова показался жестокий главарь, который может собственноручно перерезать глотку неугодному подчиненному.

Но Гаврилыч тут же вернулся в образ немощного сварливого старикана и, озабоченно оглядев стол, сказал:

– Тэк-с… Что у нас тут имеется? Холодец… Не в службу, а в дружбу, передай мне тарелку, Александр Николаич.

Михайлов с достоинством передал Гаврилычу холодец и уже по собственной инициативе спросил:

– Водочки?

– А как же! – Гаврилыч энергично потер сухие ладони. – Всеобязательно!

Михайлов налил ему и водочки.

Выпив и закусив в полной тишине, Гаврилыч слегка отодвинулся от стола и, посмотрев на Михайлова, объявил:

– Позвольте представить вам еще одного, нового члена нашего прелестного сообщества, – в голосе Гаврилыча прозвучал откровенный сарказм, – прошу любить и жаловать – депутат Государственной думы, только что назначенный председатель Комитета по природным ресурсам и землепользованию Михайлов Александр Николаевич. Депутат, кстати сказать, от Томска. Он и раньше неоднократно помогал нам. Он и его региональная администрация. И теперь не заграница нам поможет, а Сибирь, которой наша Россия приросла и прирастать будет. Мы с вами в прошлый раз о кандидатуре премьера не договорились? Ну так вот вам кандидатура. Обсуждению не подлежит.

Михайлов не был готов к такому, хотя и невероятно благоприятному, но весьма неожиданному повороту. Прелестное сообщество – тем более.

Вокруг стола пронесся легкий шорох, и, осмотревшись, Михайлов увидел, что на лицах сидевших вокруг стола людей отразились самые разнообразные чувства – от зависти и ненависти до подобострастия и желания понравиться.

Он, все еще не веря своим ушам, слегка наклонил голову, как бы с готовностью подчиняясь решению старшего, а Гаврилыч сказал:

– Познакомитесь потом, а сейчас…

Он взглянул на растерявшегося Михайлова и, хлопнув его по колену, воскликнул:

– Да не ссы ты! Все будет путем!

Михайлов поправил галстук, который стал почему-то тесен, и кивнул.

– Но об этом – потом, – Гаврилыч ковырнул вилкой студень, – а сейчас меня больше всего интересует, что же это за силы такие нездешние поломали нам все планы. И спецзона, и поезд… Мнения есть? Прошу высказываться.

И он, слегка склонившись к Михайлову, многозначительно кивнул на хрустально-граненую бутылку водки.

Михайлов взялся за бутылку, и до него только сейчас дошло, что он сидит справа от серого кардинала. Правая рука…

«Интересно», – подумал Михайлов и стал осторожно наливать Гаврилычу водку.

Правая рука.

А ведь не зря бояре чинились, где кому сидеть! И теперь получилось так, что он, Михайлов, сидел выше всех. Это было невероятно удачно, но и очень опасно. Интриги со всеми вытекающими последствиями, вплоть до физического устранения соперника, пока еще никто не отменял.

Словно услышав его мысли, Гаврилыч повернулся к нему и, не двигая губами, прошелестел:

– Теперь рядом с тобой всегда будут мои люди. Иначе нельзя.

Михайлов едва заметно кивнул.

Гаврилыч поднял рюмку и провозгласил:

– Ну, за новоиспеченного премьера!

Все послушно выпили, и Гаврилыч, для разнообразия занюхав водку хлебом, сказал:

– Ну? Так я слушаю мнения. Кто первый?

То, что прозвучало в следующие десять минут, было полным бредом, а по большому счету – просто тупым перечислением всех существовавших в современном мире опасностей и технологий.

Начали, как всегда, с чеченских террористов, потом, по аналогии, вспомнили про Аль Каиду, Коза Ностру и даже про Триаду с Якудзой, далее затронули ЦРУ, Моссад и почему-то Сигуранцу. В этом месте над столом прозвучал дружный смех, несколько разрядивший напряженную обстановку, и убогая чиновная фантазия понеслась дальше.

С легкой руки шефа Института перспективной технологии и разработок предположения перешли в русло достижений военной науки. Орбитальный лазер, сейсмическое оружие, ультразвуковая пушка, магнитная пушка, простая пушка…

А когда научно-технические предположения иссякли, директор Института экспериментальной финансовой политики, выпятив губы, пробормотал:

– Березовский… Или Абрамович…

Все. Это был конец обсуждения.

Народ хохотал, визжал и рыдал.

Жерехов свалился под стол, а Гаврилыч, скупо улыбнувшись, тихо сказал Михайлову:

– Нет, ты понял? И вот с ними я работаю.

Он постучал вилкой по тарелке и, дождавшись далеко не сразу наступившей тишины, сказал:

– Так. С вами все ясно. А ты, Александр Николаич? Может, ты скажешь нам что-нибудь утешительное?

Михайлов почувствовал, что именно сейчас от него требуется все его умение, весь его опыт, приобретенный за годы номенклатурной работы с людьми, и по большому счету именно сейчас решится, пожалеет коварный и страшный Гаврилыч о своем выборе или нет. Он ослабил галстук давно отработанным непринужденным жестом, обвел слушателей ясным и прямым взглядом и, слегка кашлянув, сказал:

– Я не уверен, что обладаю конкретной информацией, но… Надеюсь, что общими усилиями, так сказать – мозговым штурмом, мы сможем достичь понимания проблемы.

Михайлов нахмурился и прищурился, как бы взвешивая имевшиеся у него соображения, затем почесал пальцем нос и, задумчиво глядя в неизвестное далекое пространство, начал говорить:

– Возможно… Подчеркиваю – возможно, что источник неприятностей находится в Томске. То есть – в непосредственной близости и от бывшей спецзоны, и от учебного центра. Местный князь господин Вертяков… Я имею достоверную информацию о его связях. Современная техника, знаете ли, помогает.

Он усмехнулся и продолжил:

– В том, что Вертяков теснейшим образом связан с криминальными структурами, нет ничего особенного. Люди, как говорится, всякие нужны. Но прослушивание записей его бесед с другими, точнее – с другим персонажем… В общем, как я понял, появилась в Томске какая-то странная фигура. Русский американец без определенных занятий. Некто Майкл Боткин. И не понять – кто он такой? То ли просто богатый бездельник, то ли… Черт его знает – резидент какой-нибудь? У моих технарей имеются записи разговоров Вертякова с этим Боткиным, а также – Вертякова со своим братом, уголовным авторитетом Кислым, об этом Боткине. Странные, знаете ли, разговоры. Особенно в свете последних событий. Денег, судя по разговорам Вертякова с его уголовным братцем, у этого Боткина неопределенно много. В общем, что-то с этим Боткиным не чисто.

Гаврилыч, внимательно выслушав Михайлова, удовлетворенно кивнул и, как бы подытоживая разговор, сказал:

– Ну вот и славненько. С этого Боткина и начнем. А пока…

Он оглядел стол.

– А пока неплохо бы поесть. Что там насчет горячего?

* * *

Судьба плетет свои узоры, как ей заблагорассудится, и человеку не по силам постичь смысл и нечеловеческую красоту этих узоров.

Возможно, то, что людям кажется вопиющим безобразием и чудовищным злом, на холсте картины бытия выглядит всего лишь гармонично вписывающейся в общий сюжет деталью, а события и люди, являющиеся примерами высот человеческого духа – бликом на пуговице сюртука, в который одет натурщик…

Саня Щербаков, совершенно очумевший от московских приключений, стоял у стойки бара в аэропорту Домодедово и осторожно пил пиво, с величайшим подозрением оглядывая тех пассажиров, в руках которых были кейсы.

А когда из подсобного помещения вышли двое рабочих в заляпанных краской комбинезонах и один из них сунул правую руку за пазуху, Саня напрягся и спрятался за колонной. Рабочие удалились, так никого и не подстрелив, и Саня облегченно вздохнул.

Допив пиво, он бдительно огляделся и направился к сверкавшему цветными глянцевыми обложками журналов киоску. У него в руках не было ничего, потому что ангел, снабжавший Саню инструкциями, сказал, чтобы он не брал с собой совершенно ничего, и Саня отправлялся в родной Томск с пустыми руками. Это было непривычно, но забавно… А кроме того, совершенно исключалась возможность случайно подхватить чужой кейс, в котором, как Саня был уже совершенно уверен, обязательно окажется очередная сотня тысяч долларов.

Подойдя к киоску, он стал разглядывать голых девок, которые фальшиво улыбались с обложек журналов для настоящих мужиков, и тут рядом с ним кто-то сказал:

– Ну и что? Вертяков теперь один остался, и будет сидеть ниже травы.

Ему ответили:

– Ага, щас! Свято место пусто не бывает, и замена братцу найдется быстро.

Саня, будучи жителем Томска, знал, о ком идет речь, поэтому слегка повернулся в сторону разговора и, сделав равнодушное лицо, скользнул взглядом по говорившим.

Рядом с ним стояли двое крепких молодых мужчин.

Один из них, брюнет, был коротко острижен и, несмотря на то что у него были мятые уши и слегка искривленный нос, бандитом не выглядел. В его лице было что-то неуловимо самурайское. Другой, модно подстриженный самоуверенный тип в дорогих дымчатых очках, пренебрежительно оглядывал зал и вертел в пальцах золотую зажигалку.

Он поднял бровь и, слегка пожав плечами, ответил:

– Ладно… Приедем – увидим.

Саня отвернулся и стал выбирать журнал, в котором было бы побольше девок. На обложке одного из журналов раскорячилась совершенно голая двадцатилетняя красотка с бюстом, как у раскормленной доярки. Вся она был утыкана и увешана пирсингом, и Саня только подивился тому, как это ей не мешают железки, установленные в самых что ни на есть неудобных местах.

О двух молодых мужиках, только что стоявших рядом с ним, он уже забыл.

Знахарь и Тимур медленно шли по полированному мрамору огромного зала и неторопливо беседовали.

– А как насчет пивка? – поинтересовался Тимур.

Знахарь посмотрел на часы и ответил:

– Ну… У нас еще как минимум полчаса. Так что не возражаю.

И они направились к светившемуся в полусотне метров от них бару.

Оба находились в том расслабленном состоянии, когда обязательные действия вроде регистрации уже выполнены и теперь все зависит от других людей, которые должны объявить посадку и пригласить в самолет.

Усевшись за столик, они заказали четыре бутылки «Грольша» и стали ждать, пока им принесут заказ.

Тимур кашлянул и, бесцельно оглянувшись, спросил:

– Ну а что же красотка твоя, Рита?

– Что – Рита? – не понял Знахарь.

– Я имею в виду – почему она тебя не провожает?

– А-а-а… Ну, она сказала, что не любит проводы. И я ее, в общем-то, понимаю.

– Ага… А вообще она – правильная баба.

И Тимур уверенно кивнул.

– Она-то правильная, – засмеялся Знахарь, – да только вот я рядом с ней чувствую себя неправильным. Она, как бы это сказать… Она – аристократка, а я…

– А ты – полуграмотный пильщик дров, который ей понравился, – закончил фразу Тимур.

– Во-во, – Знахарь кивнул, – вроде того. Я постоянно чувствую ее превосходство.

– Ну это ты брось, – отмахнулся Тимур, – это только внешне. А внутри они все обычные бабы. Хоть аристократки, хоть королевы. Так что ты не расстраивайся, все нормально.

– Да я и не расстраиваюсь, – улыбнулся Знахарь, – и все действительно нормально. Ты сам видел.

– Видел. Но могла бы и проводить.

– А зачем? Она же сама скоро приедет.

В это время молоденькая смазливая официантка принесла пиво, и разговор перешел на главные свойства прохладительных, а также горячительных напитков.

– Что ни говори, – авторитетно вещал Тимур, – а жажду лучше всего утолять горячим чаем. Думаешь, чучмеки дураки? На улице плюс сорок, а он пару ватных халатиков на себя накинет и дует горячий чай чайниками. И – ничего!

Сам он в это время медленно наливал себе пиво.

Знахарь усмехнулся и, глотнув пива, поинтересовался:

– А что же ты не заказал себе чаю?

– Так на дворе ведь не сорок градусов! – ловко вывернулся Тимур и приложился к высокому запотевшему стакану, погрузив нос в пену.

Через два столика спиной к ним сидел плотный широкоплечий мужчина.

На нем была клетчатая рубашка с закатанными рукавами, джинсы и обыкновенные китайские кеды. Его аккуратно стриженный седоватый затылок переходил в крепкую загорелую шею, такими же загорелыми и крепкими были его мускулистые руки.

Двадцать минут назад он прошел регистрацию как Савелий Андреевич Штерн и теперь, сидя в нескольких метрах от расслабившихся Знахаря и Тимура, внимательно слушал их благодушную болтовню. Но его совершенно не интересовал сравнительный анализ туркменского чая и немецкого пива.

Семен Барков пощадил его тогда, в лесу, и это было его огромной ошибкой.

Штерн не стал возвращаться в зону, а вместо этого поселился в Томске под видом простого работяги. В списках УВД он числился как пропавший без вести, и через два месяца о нем забыли. Но он не забыл ничего.

Абсолютный властитель человеческих жизней, привыкший распоряжаться ими, как ему заблагорассудится, сам попал в руки к человеку, который, не моргнув глазом, приговорил его к смерти. И только минутная слабость исполнителя приговора не позволила ему сделать то, что было бы вполне справедливым.

Семен Барков развязал Штерна и выстрелил в воздух.

И теперь Штерн сидел спиной к Знахарю и неслышно бормотал себе под нос:

– Пива тебе, чаю тебе… Будет тебе и пиво, и чай, и еще кое-что. Вот прилетишь в Томск – будет тебе сюрпризик. Я до тебя доберусь, и тогда…

Что будет тогда, Штерн не додумал, потому что под потолком огромного зала прозвучал мелодичный гонг и молодой женский голос произнес:

– Объявляется посадка на рейс Москва – Томск. Пассажиров, не прошедших регистрацию, просят подойти к стойке номер два…

Примечания

1

Обитательницы гарема, наложницы.

Content

Б. К. Седов
Отступник

ПРОЛОГ

Часть первая АМЕРИКАНСКИЙ ОБОРОТЕНЬ В РОССИИ

Глава первая ПАХАН ВО ФРАКЕ

Глава вторая ПУЛЯ ДЛЯ ЖУРНАЛИСТА

Глава третья В ОБЪЯТИЯХ МАНЬЯКА

Глава четвертая ХОЧЕШЬ МИРА – ГОТОВЬСЯ К ВОЙНЕ

Глава пятая ПУСТОЙ ДИПЛОМАТ

Глава шестая СМЕРТЕЛЬНЫЙ УКОЛ

Глава седьмая МИШЕНЬ В ЛИМУЗИНЕ

Часть вторая ЛОВУШКА ДЛЯ ДУРАКОВ

Глава первая РУССКИЙ КАМИКАДЗЕ

Глава вторая ПРОГУЛКА В БАГАЖНИКЕ

Глава третья ТАТУИРОВАННЫЙ АДМИРАЛ

Глава четвертая ПИЖАМА С ЛАМПАСАМИ

Глава пятая ШПИОНСКИЕ СТРАСТИ

Глава шестая КОШМАР ДЛЯ ЗОМБИ

Глава седьмая ПОЛЕТ НАД ПРОПАСТЬЮ

Глава восьмая КАК ПРОЙТИ В БИБЛИОТЕКУ?

ЭПИЛОГ

Примечания