Dark Window

Козел

Заветная тропочка вот-вот должна показаться…

…Пик чувств остался позади, в прошлом, чьи летучие мгновения тщетно пытается удержать память, смазывая эмоциональную картинку до плоских слов. Но в груди еще колыхалось что-то летящее, что-то необъятное. Такое, как легкий ветерок, накрывающий своим невесомым, но ощутимым крылом всю деревню от края до края. А в голове продолжали покалывать сладостной болью связки иголочек. И каждое покалывание отдавалось отзвуком счастья, как отголоском горного эха в солнечный день.

Ей говорили подружки, что в первый раз все происходит скомкано, нелепо. Что будет больно и неудобно. Что настоящее придет только потом, очень-очень нескоро. Она верила, что у нее все будет по другому. Она чувствовала, Она знала, а чувства, скрепленные знаниями — самая мощная сила в подлунном мире. Если боль и была, то она растворилась в мягком покрывале касаний, в липкой влаге поцелуев, в жаре, охватившем подлесок, а может быть и всю землю. И крик перешел в томные постанывания, когда Она раскрылась навстречу. Вся. Без остатка. Чтобы утонуть в бесконечных глубинах и вынырнуть к погасшему и вновь разгоревшемуся светилу. Такого счастья не положено никому, только Ей. Не зря все шестнадцать лет Она ждала его, незримо готовилась, впитывая сведения от шуршащих слухов до колких сальностей. Теперь Она знала: слова вторичны, слова — не больше чем отражения в кривых зеркалах вроде тех, что привозят на ярмарку центрального села.

Казалось, сейчас за спиной развернутся крылья и Она взлетит. И в этом стремительном взлете обнимет весь мир. Прижмет к себе травы, как шелковистые волосы, прикоснется к хвое елок, и это касание отзовется в Ней такими же иголочками, как те, что так медленно угасают в душе. Иголочки, с которыми не хочется расставаться.

Ей хотелось немедленно наделать великое множество добрых дел, чтобы мир стал веселее и счастливее. Она желала откалывать от бесконечности своего счастья маленькие кусочки и дарить их всем и каждому. Она хотела, чтобы людям и зверям стало также хорошо, как и Ей, и чтобы все знали насколько Она счастлива. Невыносимо счастлива.

Зарубка, оставленная маленькой девочкой десять лет назад, перечеркнула прямую Ее пути.

Босые ножки привычно скользнули на лесную тропинку, отыскивая короткий путь. Крайний домишко хуторка начинался как раз за этой рощицей, в которой буйствовало неукротимое лето. Жаркое и влажное. Как Она сама. Только Ей было ведомо, куда ведет тропинка, незримая для постороннего глаза. Она чувствовала, как умный карий глаз всматривается сквозь листву, ожидая Ее появления. Всматривается просяще и покровительственно одновременно. Еще полторы минуты и пальчики Ее белых ручек утонут в наимягчайшей белоснежной гриве.

Кусты расступились, выпуская путницу на поляну. Он стоял, тихонько постукивая копытцем. Желто-серый рог отливал в лучах нисходящего солнца неразбавленным золотом. Морда, при невнимательном взгляде похожая на лошадиную, сейчас являла черты высшего существа. Бесконечно гордого. И бесконечно прекрасного. Она привычно раскрыла объятия и зажмурила глаза, ожидая дробного топотка шагов и касания шеи, укутанной тонкой шерсткой.

Ничего. Только странная тишина.

Глаза распахнулись так широко, словно хотели вобрать в себя мир целиком, не оставляя ни единого, даже самого крохотного кусочка. Ветерок подхватил прядь золотистых волос и тихонько начал ее раскачивать. Лес оказался на месте. Трава под ногами тоже. И солнце, и небо, и пушистые перинчатые облака никуда не исчезли. Все вокруг, такое привычное и родное, не провалилось в мрачные подземелья свергнутых богов.

Единорог стоял в отдалении. Он не двигался и даже не дышал. Казалось злобные духи коснулись его своими омертвевшими коготками и превратили в статую из белого мрамора. Но глаза не потухли, глаза смотрели на Нее, приблизившуюся и недоумевающую.

Она решительно шагнула вперед, приготовившись взбить гриву в порыве шутливой сердитости. Не признал что ли, болезный. Не чужая, чай. Почитай десяток лет минуло с тех пор как пересеклась Ее ягодная просека с его потаенной тропинкой.

Единорог взвился на дыбы, фыркнул и заржал гневно и оглушительно. Она даже отшатнулась в испуге. Передние копыта умного зверя стукнули по земле. Глаза косили настороженно и неузнаваемо.

Она цокнула языком, как цокала тысячу раз до этого дня. Но гордый конь, увенчанный золотым рогом лишь мотнул мордой, хотя должен был покорно склонить голову и ткнуться в Ее плечо. Она снова шагнула вперед. И единорог снова махнул головой, взъерошив гриву. Из пасти сорвалась нитка слюны и размазалась по зелени ближайшего куста. Случалось ли подобное раньше? И почему так противно смотреть в ту сторону, где с листа свисает и никак не может оборваться густая капля мутной жидкости. На второй шаг единорог отреагировал недовольным фырканьем. Теплое дыхание отдавало гнильем. Замечала ли Она раньше этот оттенок, когда воздух из раздвинутых ноздрей овевал Ее лицо и волосы? После третьего шага единорог попятился и отбежал к дальним зарослям. Он тревожно бил копытом, предупреждая, что Ей не следует к нему приближаться.

Но Она не сдавалась. Десять лет приучили Ее к тому, что он слушался приказов, понимал их без слов, по глазам, по жестам, по зовущему придыханию. Забыл он что ли? Или это не Ее единорог?

Да чей же он может быть? Не столько таится в здешних лесах единорогов, чтобы набредать на них по два за неделю. Нет, Она знала точно. Здесь живет один-единственный. Тот, что принадлежал исключительно Ей. Только вот что с ним произошло?

Глаза зверя вспыхнули красновато-закатными отблесками. Злыми. Пронизывающими. Шерсть вздыбилась и обвисла спутанными клочьями. В порыве неизъяснимого гнева золоторогий прыгнул чуть ли не выше легендарного Сивки-Бурки и унесся в густой подлесок, оставив донельзя удивленную повелительницу на поляне.

Она несмело подошла к переплетенным ветвям кустов. Кареглазый не исчез. Он пасся в отдалении, погрузив свою морду в высокую траву. Отсюда казалось, что гордый зверь сгорбился и посерел, что стал меньше ростом, что стройные ноги превратились в нелепые загогулины. Хвост нервно хлестал по бокам, окутанным вечерними тенями. Почему, почему он не подпускает ее? Или… быть может старые легенды не лгут?

Но ведь… ничего же не изменилось! Мир не рухнул. Она осталась точно такой же. Она не стала ни хуже, ни грязнее. Неужели он не мог разделить ее новое счастье? Это совершенно невозможно понять — почему?

Ну нет, старые легенды пускай остаются старыми легендами, а реальная жизнь — реалиями. Все течет, все меняется и то, что раньше казалось заповедными нерушимыми истинами, теперь выглядит всего лишь как нелепое, никем не соблюдаемое правило. Смешное. Неуместное. Ведь главное — это душа, а она только раскрасилась новой, яркой радугой. Она подойдет и объяснит. Да и объяснять не понадобится. Одно ласковое прикосновение, и он поймет сам, что все его страхи и недовольства не стоят самой маленькой монетки, самой иссохшей травинки посреди зеленого луга.

Она решила его не пугать, подойти тихонько-тихонько, дотронуться самым кончиком мизинца. Но зверь почуял Ее, взвился в воздух и унесся прочь, словно неуловимый Южный Ветер из детской сказки. Она испуганно присела — копыто мелькнуло на расстоянии пальца от ее виска — а потом обозлилась — ведь чуть не разнес ей голову, невежа. У-у, ка-а-аззел.

После Она еще несколько раз видела его в отдалении. Печального, как ей казалось, понурого. Но попыток приблизиться больше не повторяла. В конце концов, Она не чувствовала себя в чем-то провинившейся, заслуживающей подобного пренебрежительного отношения. К осени силуэт единорога скукожился, порос лохматой шерстью, а золотой рог побелел и искривился. Постепенно образ смазался и на месте высшего существа неведомо как очутился самый обыкновенный бесноватый однорогий козел…

…Солнце клонилось к лесистому горизонту. Лениво, как и тысячи веков до этого вечера. По улице гордо прохаживался петух с потрепанным хвостом, то и дело вскидывающий голову и проверяющий нерушимость границ подвластных ему территорий. За повелителем семенил выводок кур, оставляя трехпалые следы на пыльной дороге. Пыль пропитала и придорожную траву, и трещинки камней, и белое одеяние кур. В глубокой выемке, заполненной бурыми пылинками кувыркался старый, но все еще не угомонившийся козел.

Она стояла, облокотившись на изгородь, и впитывала последние лучи угасающего светила. С заднего двора раздавался стук топора. Звонкий, когда полешко раскалывалось на две половинки. И глухой, когда непокорный чурбан отчаянно сопротивлялся своей участи, и острие застревало в переплетениях древесных волокон. Муж заготавливал дрова на зиму. В сарае блеяли вернувшиеся с пастбища овцы и тяжело вздыхала корова. Легкий ветерок чуть колыхал тяжелые мешки, вывешенные для просушки. Скоро в них засыплется мука и они, потяжелев, спрячутся в амбар. Все как всегда. Все как положено, в этой трудной, но все-таки чем-то прекрасной жизни. Дремота усталости смыкала веки.

Легкий топоток пробудил Ее ото сна.

— Мама, мама, — радостно заливалась подбежавшая дочка, — там, в лесу, на поляне я видела…

— Зайку, — закончила за дочурку умная мама.

— Не-а, — завертела головой девочка и хитро прищурилась. — Не-а. Я видела белого единорога. Правда-правда.

— Дурашка, тебе почудилось, — улыбнулась Она и глаза тоже сощурились в ответ, но по-доброму, а не по-хитрому. — В нашем-то лесу? Да сейчас даже лось — большая редкость. А единорогов у нас и не водилось-то никогда.

— А я видела, — упрямо заявила девочка и по-матерински уперла руки в бока.

Строптивость девочки неприятно кольнула.

— Видела? — посуровела Она. — А ты видела, что куры до сих пор не кормлены? Ну-ка, гони их во двор. Тоже мне, взяла моду, по лесу скакать целыми неделями.

Лицо девочки стало серьезным. Даже у самых маленьких есть в жизни свои обязанности. В руках появилась гибкая ветка. Петух мгновенно перестал быть осью мироздания, и куры, захлопав крыльями, поспешили во двор. Калитка чиркнула по земле и тихо закрылась за девочкой. Улицу снова окутала благодать. Руки переместились чуть правее, и Она опять окунулась в ласковые волны минутного отдыха.

Взгляд Ее ухватил козла.

Тот выбрался из пыльной колдобины и пристально смотрел на Нее мутно-желтыми глазами. Тяжело глядел, неприкаянно. Она даже вздрогнула и напряглась, пока не присмотрелась повнимательнее и снова не расслабилась. Нет, не на нее уставился глупый козел. Куда-то мимо и чуть вверх. Она немного обиделась и обернулась.

Ничего. Только дальний лес и вечернее марево над верхушками черных елок.

Она снова перевела взгляд на козла. «Единорог,» — раздался в голове непреклонный голос дочурки и пробудились смутные образы.

Неужели когда-то этот драный козел выглядел в Ее глазах гордым единорогом? Ведь было же, было. В те давние времена, когда изгородь, на которой сейчас покоятся Ее локти, доставала до небес, а в почерневшей кадушке у сарая умещался целый океан.

А сейчас это всего лишь облысевшее дурное уродище, ни на что не способное и никому не пригодившееся. Целый день возится в пыли, да роется на помойках. Вон, вся морда в отбросах. Посмотрит вечером куда-то вдаль, да исчезнет. Интересно, а кем представала Она для этого козла много-много лет назад?

Козел продолжал нагло пялиться и Ей стало немножечко неуютно. Или это подобралась ночная прохлада, пока несмело пробующая свою будущую мощь? Но на всякий случай Она подхватила валявшуюся у изгороди хворостину. Ведь от козлов можно ожидать чего угодно, тем более от старых. Но козел присмирел, успокоился, копнул на пробу мордой пыль в колдобине и кувыркнулся туда. Когда он выбрался, то Она уже почти забыла про непутевое животное с грязной потрепанной шкурой.

Интересно, думала Она, почему те, в ком мы видим единорогов, на поверку оказываются самыми обыкновенными козлами? Ведь неспроста. Ведь что-то кроется за этими превращениями. Но в сарае протяжно замычала корова. Пора. И ноги уже отмеряли путь к покосившейся двери, а руки по пути привычно подхватили вычищенный подойник.

Несмело сиял над деревней ломтик молодого месяца. И смотрел за горизонт старый облезлый козел с причудливо вывернутым рогом. Будто чего-то ждал.

Июль 1999 г.

Content

Dark Window
Козел