Филипп Керр

Знак алхимика.

Загадка Исаака Ньютона

Посвящается Наоми Роуз

ЛОНДОНСКИЙ ТАУЭР

1. Ров с водой

2. Уотер-лейн

3. Кровавая башня

4. Соляная башня

5. Башня Широкой Стрелы

6. Ирландский Монетный двор

7. Медная гора

8. Английский Монетный двор

9. Башня Мартина (Сокровищница)

10. Дом смотрителя

11. Дом директора Монетного двора

12. Кирпичная башня (жилище начальника Управления артиллерийского снабжения)

13. Церковь Святого Петра в оковах

14. Белая башня

15. Тауэрский луг

16. Башня Деверо

17. Башня Бичем

18. Колокольная башня

19. Лейтенантский дом

20. Вход в Монетный двор (и кабинет Ньютона)

21. Башня Байворд

22. Средняя башня

23. Барбикан (Львиная башня)

24. Тауэр-стрит

25. Большой склад

26. Башня Девелин

Пролог

Восстань, светись… ибо пришел свет твой, и слава Господня взошла над тобою.

Исайя, 60, 1

Гравюра из книги Михаэля Майера «Atalantafugiens» ( «Убегающая Атаманша» ). 1618

Я поклялся не рассказывать эту историю, пока Ньютон жив.

Утром 28 марта 1727 года – сэр Исаак Ньютон умер восемь дней назад – я нанял экипаж около своего нового жилища на Мейден-лейн в Ковент-Гардене и вместе с доктором Сэмюэлем Кларком, другом и толкователем трудов Ньютона, отправился в аббатство, чтобы взглянуть на Ньютона, который был выставлен для прощания, словно какой-нибудь легендарный греческий герой.

Мы обнаружили его в Иерусалимском зале – обшитой дубовыми панелями огромной комнате с большим открытым камином, расположенной в юго-западной части аббатства. Здесь можно увидеть гобелены и витражные стекла, относящиеся предположительно к эпохе Генриха III, а также мраморные бюсты Генриха IV и Генриха V. Говорят, у Генриха IV случился удар, когда он молился в аббатстве, и его отнесли в этот зал, где он и умер, исполнив таким образом пророчество о том, что он встретит свой конец в Иерусалиме.

Не могу поручиться, что король Генрих был похож на себя, когда лежал в гробу, но бальзамировщик Ньютона сделал свою работу хорошо и не стал размалевывать покойного как дешевую шлюху (подобный недостаток зачастую свойствен людям этой профессии). Лицо Ньютона выглядело вполне естественно, было цветущим, мягким и живым, словно он всего лишь прилег вздремнуть. Запаха тоже не чувствовалось, несмотря на то что тело пролежало без погребения больше недели – достаточно долгий срок. Я решил, что это тоже свидетельствует о мастерстве бальзамировщика, ведь дни стояли довольно теплые, хотя весна еще только началась.

Передо мной в открытом гробу, установленном на длинном обеденном столе, лежал мужчина в светло-желтом парике, простой белой полотняной рубашке и черном костюме-тройке. Его лицо с тяжелым подбородком было изборождено морщинами и, несмотря на длинный орлиный нос, всегда напоминавший мне о римлянах, вовсе не казалось недобрым. Я думал, что увижу в его чертах намек на острую проницательность, некогда присущую ему, но в смерти Ньютон выглядел как самый обычный, ничем не примечательный человек.

– Камень причинял ему ужасные страдания, когда он умирал, – сказал я.

– Но его ум оставался ясным, – откликнулся доктор Кларк.

– Да. Как всегда. У Ньютона был самый ясный ум из всех, с кем мне доводилось встречаться. На мир он смотрел как на загадку, ключи к которой спрятаны Господом в самых разных местах. Или как на некое зашифрованное послание, которое он сможет прочесть, стоит только хорошенько сосредоточиться. Мне кажется, он считал, что человек, способный разгадать земной шифр, справится и с небесным. Он ничего не принимал на веру до тех пор, пока не получал доказательства этого при помощи теорем или графиков.

– Ньютон дал нам золотую нить, которая выведет нас из Божьего лабиринта, – сказал доктор Кларк.

– Да, – ответил я.– Наверное, вы правы.

После обеда я вернулся домой на Мейден-лейн. Я плохо спал, оставшись наедине со своими все еще яркими воспоминаниями о Ньютоне. Не стану утверждать, что знал его хорошо. Вряд ли на свете найдется человек, который взял бы на себя смелость сделать подобное заявление. Ведь Ньютон был не только редкой птицей, но еще и очень осторожной и пугливой. И тем не менее я могу сказать, что в какой-то период знал его так хорошо, как никто другой – разумеется, за исключением миссис Кондуитт.

До знакомства с Ньютоном я походил на Лондон до Великого пожара[1] и слишком мало думал о плачевном состоянии своих интеллектуальных строений. Но когда я встретился с его искрой и сильный ветер его ума направил пламя по узким улочкам моего жалкого мозга, заполненным самым разнообразным мусором, потому что я был молод и глуп, – огонь разгорелся мгновенно, и уже ничто не могло его остановить.

Возможно, если бы этот пожар вспыхнул только благодаря знакомству с Ньютоном, что-то от меня прежнего могло бы остаться. Но в моем сердце тоже зажегся огонь, вызванный его племянницей миссис Кондуитт – в то время мисс Бартон, – а в подобных случаях, когда пламя начинает пылать сразу в нескольких местах, расположенных довольно далеко друг от друга, сам пожар представляется результатом грандиозного злокозненного замысла сверхъестественных сил. На одно печально короткое, но ослепительное мгновение мои небеса воссияли светом, словно их озарил разноцветный фейерверк. И вдруг все погасло, и я оказался на пепелище. Я навсегда лишился веры в Бога; моя душа сгорела, и от нее ничего не осталось; сердце превратилось в холодные черные угли. Короче говоря, моя жизнь пошла прахом.

Разумеется, после пожара всегда начинается новое строительство. Нам известно множество великих проектов сэра Кристофера Рена. Да, верно, у меня тоже были свои собственные проекты. Тот факт, что сейчас я – полковник в отставке, доказывает, что кое-что все-таки поднялось из пепла моей прежней жизни. Однако новое строительство далось мне трудно и не всегда было успешным. По правде говоря, я иногда думаю, что лучше бы я умер после того, как мы расстались, – как король Приам, убитый Неоптолемом среди горящих руин Трои.

Доктору Кларку не хватит терпения, чтобы выслушать мои откровения. Вне всякого сомнения, он продолжает считать, что Ньютон помог слепцам прозреть. Но любой солдат скажет вам, что иногда человек видит слишком много. Даже самый отважный воин может испугаться, оказавшись лицом к лицу с врагом. Смог бы царь Леонид со своей тысячей спартанцев удерживать проход у Фермопил целых два дня, если бы его люди знали, с какой огромной армией им предстоит сразиться? Нет, в некоторых случаях лучше оставаться слепым.

Кларк сказал, что Ньютон дал нам золотую нить, которая выведет нас из Божьего лабиринта. Вначале я и сам так же воспринимал его работы. Вот только создатель лабиринта постоянно вносит в него изменения, и из него нет выхода, потому что он бесконечен, а на одном из перекрестков ты делаешь жуткое открытие, что нет и самого создателя. Должен сказать, что аналогия с лабиринтом нравится мне куда меньше, чем с пропастью или бездной, в которую Ньютон – посредством своей системы мира и падения тел, математики и хронологии – опускает нас на веревке: здесь мы оказываемся в гораздо более опасном положении, поскольку гравитация делает свою невидимую работу.

Невидимая работа. Ньютон все про нее знал. Разумеется, я имею в виду его теорию земного притяжения. А еще интерес к алхимии. И шифрам. Когда я рассказывал доктору Кларку, что Ньютон считал, будто человек, способный разобраться в земном шифре, может понять и небесный, я мог бы поведать ему такую историю о кодах, шифрах и тайнах, что у него задымился бы парик. Но нет. Доктору Кларку не хватило бы терпения выслушать мою историю, потому что она далеко не проста, а кроме того, я солдат и не слишком искушен в ораторском искусстве. Более того, до нынешнего момента я никогда никому ее не рассказывал. Сам Ньютон потребовал от меня клятвы в том, что я буду хранить в тайне это темное дело, как он сам его назвал. Однако теперь, когда великий человек умер, я считаю, что вправе кому-нибудь поведать о тех событиях. Но кому? И как начать?

Боюсь, я чересчур холоден и не владею благородным мастерством изложения, которое могло бы надолго удержать внимание моих слушателей. Это болезнь всех англичан. Наша речь слишком проста, чтобы из нее получилась занимательная история. Должен признаться, что многое я успел забыть. Мне трудно припомнить все подробности. С тех пор прошло более тридцати лет, и кое-какие обстоятельства от меня ускользают.

Впрочем, возможно, дело во мне, ибо я не считаю себя человеком интересным и, уж конечно, не имею права сравнивать себя с Ньютоном. Могу ли я даже мечтать о том, чтобы понять такого великого человека, как он? Я не писатель. Мне гораздо легче описать сражение, чем события тех дней. Бленхейм, Ауденарде, Мальплаке[2] – я принял участие во всех этих сражениях. В моей жизни почти не было места поэзии. Никаких красивых слов. Только пушки, шпаги, пули и проститутки.

Но все-таки я постараюсь восстановить в памяти это дело. Потому что когда-нибудь мне захочется, чтобы люди узнали о том, что тогда произошло. А если мой рассказ покажется скучным, то я просто прикажу себе прекратить и не стану ни на кого обижаться. Я даже не думал, что, вспоминая те события, почувствую потребность записать их на бумаге. С другой стороны, как еще можно улучшить изложение, если не при помощи письма?

Глава 1

Не будет уже солнце служить тебе светом дневным, и сияние луны – светить тебе; но Господь будет тебе вечным светом, и Бог твой – славою твоею.

Исайя, 60, 19

Гравюра из книги Михаэля Майера «Septimanaphilosophica» («Философская седмица»). 1620

В четверг 5 ноября 1696 года большинство людей отправились в церковь. Мне же предстояло сразиться на дуэли.

День Порохового заговора являлся протестантским праздником, причем дважды: именно в этот день в 1605 году короля Якова I удалось спасти от заговорщиков-католиков, собиравшихся взорвать Парламент; а в 1688 году принц Оранский высадился в Торбее, чтобы спасти Англиканскую церковь от угнетения другим Стюартом, королем-католиком Яковом II. В этот день по всему городу проходили службы, и мне бы стоило посетить хотя бы одну из них, чтобы Всемогущий помог мне направить мою ненависть на папистов, а не на человека, нанесшего оскорбление моей чести. Но кровь у меня кипела, и думать я мог только о дуэли. Вот почему мы с моим секундантом сначала направились в таверну «Конец света» в Найтсбридже, где он съел на завтрак кусок мяса и запил его рейнским вином, а затем пошли в Гайд-парк, чтобы встретиться с моим противником, мистером Шайером, который уже ждал нас на условленном месте вместе со своим секундантом.

Шайер был редкостным уродом с огромным языком, не помещавшимся у него во рту, отчего он шепелявил, точно древний старик. Я относился к нему как к бешеному псу. Должен сказать, что я уже не помню, по какой причине возникла ссора, но в то время я страдал излишней вспыльчивостью, и, скорее всего, виноваты были оба.

Никто не предлагал и не собирался принимать извинений. Встретившись, все четверо тут же сбросили камзолы и выхватили шпаги. Я неплохо владел шпагой, поскольку прошел обучение у мистера Фигга на Оксфорд-роуд, но в этой схватке особого искусства не требовалось, и, по правде говоря, я довольно скоро ранил своего противника в левый сосок, совсем рядом с сердцем. Бедный парень смертельно испугался за свою жизнь, а я испугался наказания, ведь с 1666 года дуэли были запрещены законом. Большинство джентльменов не обращали особого внимания на правовые последствия своих действий, однако мы с мистером Шайером оба изучали в «Грейз инн»[3] основы английских законов, и наша ссора стала причиной скандала, из-за которого мне пришлось навсегда отказаться от карьеры законника.

Прямо скажем, для юриспруденции потеря была невелика: закон меня не слишком интересовал, да и способности у меня были весьма средние. Я стал изучать право лишь затем, чтобы доставить удовольствие своему покойному отцу, который чрезвычайно уважал эту профессию. С другой стороны, чем еще я мог заняться? Мы были не слишком богаты, но некоторые связи у нас имелись. Мой старший брат, Чарльз Эллис, позднее ставший членом парламента, служил тогда заместителем секретаря у Уильяма Лаундеса, который, в свою очередь, являлся непременным секретарем первого лорда казначейства. Казначеем в то время, до своей отставки, был лорд Годольфин. Через несколько месяцев король назвал преемника Годольфина – бывшего канцлера казначейства лорда Монтегю, благодаря которому Исаак Ньютон получил должность смотрителя Королевского Монетного двора в мае 1696 года.

Мой брат рассказал мне, что до появления Ньютона на этом посту должность смотрителя предполагала очень мало обязанностей, и Ньютон занял ее, рассчитывая, что работы у него будет не слишком много. Однако из-за Великой перечеканки ситуация резко изменилась, и смотритель стал гораздо более значительной фигурой, чем прежде. В результате Ньютону пришлось приложить немало сил, чтобы обеспечить безопасность металлических денег.

По правде говоря, они нуждались в серьезной защите, поскольку в последнее время их цена значительно снизилась. Единственными уважаемыми деньгами в королевстве являлись серебряные монеты (золота в хождении было совсем немного) – шестипенсовики, шиллинги, полукроны, кроны; но до великой механизированной перечеканки монеты чеканились вручную и имели не слишком ровные края, которые часто обламывались или становились зазубренными. Если не считать партии монет, выпущенных после Реставрации, большинство из них относилось к периоду Гражданской войны, а основная часть – к правлению королевы Елизаветы.

В деле чеканки монет возник еще больший беспорядок, когда на трон взошли Вильгельм и Мария. Цена золота и серебра значительно выросла, и теперь в шиллинге содержалось серебра больше чем на шиллинг (по крайней мере, так должно было быть). Новенький шиллинг весил девяносто три грана, хотя, учитывая постоянный рост цены на серебро, он должен был весить всего семьдесят семь гран. А самое неприятное заключалось в том, что тонкие, истертые от времени монеты с обломанными или зазубренными краями нередко тянули всего на пятьдесят гран. Именно по этой причине все предпочитали новые монеты старым.

Акт о перечеканке был утвержден в парламенте в январе 1696 года, но пользы принес немного, потому что парламент проявил близорукость и отменил хождение старых денег, не убедившись предварительно в том, что новых имеется достаточное количество. В течение всего лета – если это можно назвать летом, поскольку погода стояла ужасная, – денег так сильно не хватало, что все опасались беспорядков. Ведь если нет хороших денег, как платить людям и как покупать хлеб?

Как будто бы одного этого было недостаточно, ко всем бедам прибавились махинации банкиров и золотых дел мастеров, которые сосредоточили в своих руках огромные состояния благодаря грабительским ценам и придерживали деньги в надежде, что они станут дорожать. Не говоря уже о банках, которые появлялись и лопались каждый день, а также баснословных налогах на все, кроме женских тел и честных, улыбчивых лиц, встречавшихся весьма редко. Казалось, нация погружается в пучину несчастий, и в стране царил дух уныния.

Хотя Чарльз не испытывал ко мне особой братской любви, он прекрасно понимал, что мне срочно необходима работа. А поскольку Ньютон так же остро нуждался в помощнике, Чарльз убедил лорда Монтегю предложить Ньютону мою кандидатуру. В конце концов договорились о том, что я должен прийти в дом Ньютона на Джермин-стрит для знакомства со своим будущим работодателем.

Я прекрасно помню тот день: стоял сильный мороз, в народе поговаривали о новом заговоре католиков против короля и началась охота на якобитов. Однако не могу припомнить, чтобы репутация великого человека произвела особое впечатление на мой юный ум. В отличие от Ньютона, являвшегося профессором Кембриджа, я учился в Оксфорде и, хотя до определенной степени успел познакомиться с работами классиков, вряд ли смог бы принять участие в диспуте на математические темы, не говоря уже об устройстве Вселенной или природе спектра. Я знал только, что мистер Ньютон, подобно мистеру Локку и сэру Кристоферу Рену, считается одним из самых образованных людей в Англии, хотя вряд ли смог бы сказать почему. В то время чтению я предпочитал игру в карты, а в качестве объекта научного исследования выбирал хорошеньких девушек – эта область знаний интересовала меня необыкновенно. Шпагой и пистолетом я владел так же уверенно, как иные молодые люди владели секстантом и циркулем. Короче говоря, невежеством я мог бы сравниться с жюри присяжных, неспособных вынести приговор. Однако в последнее время, в особенности после того, как я оставил юридическую науку, мое невежество начало меня тяготить.

Джермин-стрит находилась в недавно застроенном и очень модном пригороде Вестминстера, а дом Ньютона располагался в западном, более престижном ее конце, рядом с церковью Святого Иакова. В одиннадцать часов я постучал в дверь доктора Ньютона. Меня впустил слуга и провел в комнату, где ярко пылал камин и где в красном кресле с алыми подушками меня ждал Ньютон, держа в руках книгу в красном сафьяновом переплете. Он не носил парика, и я сразу заметил, что волосы у него седые, но зубы свои, причем отличные для его возраста. На нем был красный ворсистый халат с золотыми пуговицами, а еще я помню, что на шее у него был нарыв, который доставлял ему массу неприятностей.

Вся комната была выдержана в красных тонах, словно когда-то здесь лежал больной оспой – говорят, этот цвет уничтожает инфекцию. На красных стенах висело несколько пейзажей, а в углу у окна стоял великолепный глобус, как будто эта комната являлась Вселенной, а Ньютон был богом в ней, потому что он произвел на меня впечатление очень мудрого человека. Его нос напомнил мне мост через Тибр, а глаза, спокойные, когда сам он был спокоен, превращались в два острых буравчика, когда он концентрировался на какой-то мысли или вопросе. Губы были брезгливо поджаты, точно он не знал, что такое аппетит или добродушная улыбка, а подбородок с ямочкой казался раздвоенным. Когда он заговорил, я решил, что он из Норфолка, и ошибся. Теперь я знаю, что Ньютон из Линкольншира и родился неподалеку от Грэнтэма. В тот день, когда я с ним познакомился, ему было без малого пятьдесят четыре года.

– Я не привык болтать о пустяках, – сказал он.– И потому позвольте сразу перейти к делу, мистер Эллис. Когда я стал смотрителем Королевского Монетного двора, я не думал, что мне придется заниматься поисками, преследованием и наказанием чеканщиков и фальшивомонетчиков. Обнаружив, как обстоят дела, я написал лордам казначейства письмо, в котором пытался убедить их, что подобные вопросы входят в компетенцию главного стряпчего, и выражал надежду, что чаша сия меня минует. Однако их светлости приняли другое решение, и мне ничего не остается, как выполнить их волю. По правде говоря, я решил, что это будет мой собственный крестовый поход, ведь если Великая перечеканка провалится, боюсь, мы проиграем войну Франции и нашему королевству придет конец. Одному Богу известно, сколько сил я потратил за прошедшие шесть месяцев, чтобы исполнить свой долг. Но мерзавцев так много, и дело мне выпало такое сложное, что я понял – мне необходим помощник. Однако я бы не хотел получить какого-нибудь тупоголового мальчишку-молочника. Никто не знает, какие проблемы у нас могут возникнуть и не придется ли нам столкнуться с насилием, поскольку незаконная чеканка монет считается государственной изменой и карается самым суровым образом, так что преступники – люди отчаянные. Вы кажетесь мне человеком мужественным, юноша. Но я хочу, чтобы вы сами себя отрекомендовали.

– Полагаю…– начал я слегка дрожащим голосом, потому что Ньютон был ужасно похож на моего отца, который всегда ждал от меня неприятностей и, как правило, не был разочарован в этом смысле.– Полагаю, что должен рассказать вам о своем образовании, сэр. Я получил степень в Оксфорде. И еще изучал юриспруденцию.

– Хорошо, хорошо, – нетерпеливо проговорил Ньютон.– Вполне возможно, вам понадобится умение владеть пером. У этих негодяев отлично подвешены языки, и они всегда дают такие пространные показания, что я не раз думал о том, как мне не хватает третьей руки. Но забудем о скромности, молодой человек. Что еще вы умеете?

Я мучительно пытался сообразить, какими еще умениями обладаю. Не в силах найти ответ и понимая, что похвастаться особенно нечем, я принялся гримасничать, трясти головой, пожимать плечами и при этом вспотел так, словно оказался в парной бане.

– Да ладно, сэр, – настаивал Ньютон, – разве вам не доводилось протыкать шпагой человека?

– Доводилось, сэр, – заикаясь, пролепетал я, разозлившись на брата: кто же еще, кроме него, мог отрекомендовать меня Ньютону подобным образом?

– Великолепно.– Ньютон стукнул кулаком по столу, словно начал вести счет.– А еще вы отлично стреляете, верно? – Заметив мое удивление, он добавил: – Это разве не пятно от пороха у вас на правой руке?

– Да, сэр. Вы правы. Я стреляю из карабина и пистолета, относительно прилично.

– Но пистолет вы любите больше, так?

– Мой брат вам и это сказал?

– Нет, мистер Эллис, это сказала ваша рука. Карабин оставил бы след на лице и руке. А пистолет – только на тыльной стороне ладони, что заставило меня сделать вывод, что вы часто пускаете в дело пистолет.

– Отличный трюк, сэр. Я потрясен.

– У меня их немало. Вне всякого сомнения, нам придется частенько посещать разные притоны, где ваша очевидная любовь к женщинам будет очень даже кстати. Иногда женщины с радостью рассказывают молодому человеку вещи, которые ни за что не откроют старику вроде меня. Полагаю, ваше увлечение темноволосой дамой, с которой вы недавно проводили время, позволит нам получить кое-какую информацию. Вероятно, это она подала вам сегодня можжевеловый эль.

– Это была Пэм, – провозгласил я, потрясенный его словами, поскольку только сегодня утром во время завтрака обнимался с темноволосой девкой в своей любимой таверне.– А как вы узнали, что у нее темные волосы? И что я пил можжевеловый эль?

– Благодаря длинному темному волосу, украшающему ваш прелестный золотистый камзол, – пояснил Ньютон.– Он указывает на цвет волос вашей подружки так же точно, как ваша манера речи – на то, что вы любитель картежной игры. Это нам тоже пригодится. И еще вы не прочь выпить. Если я не ошибаюсь, сэр, на ваших манжетах пятна от красного вина. Не сомневаюсь, что вчера вечером вы немало выпили и сегодня утром неважно себя чувствовали. Вот почему вам потребовался можжевеловый эль. Резкий запах масла, содержащегося в этом эле, чувствуется в вашем дыхании.

Меня потрясло, что Ньютон так много обо мне узнал, словно сумел пробраться в мои мысли и прочитать их.

– Если послушать вас, то мне самое место на каторжных работах, – запротестовал я.– Я потрясен и не знаю, что сказать.

– Успокойтесь, мистер Эллис, – сказал Ньютон.– Не стоит принимать мои слова так близко к сердцу. Нам с вами придется покопаться в грязи. Дела Монетного двора требуют, чтобы рядом со мной был человек, который неплохо ориентируется в Лондоне. И я не стану вас больше терзать: место ваше, если вы, конечно, не передумали. Платить вам будут не слишком много. Для начала шестьдесят фунтов в год. Мне это совсем не нравится, и, должен признаться, я опасаюсь, что подходящий человек не захочет работать со мной за такие маленькие деньги, а я не справлюсь со своими обязанностями из-за отсутствия помощника, в коем очень нуждаюсь. Вот почему в моей власти предложить своему помощнику дом смотрителя на территории Монетного двора в лондонском Тауэре, со всеми привилегиями, которые предполагает жизнь там.

– Вы очень щедры, сэр, – сказал я, ухмыляясь, точно идиот, поскольку он предложил мне гораздо больше, чем я мог ожидать.

Покинув «Грейз инн», я поселился на Кинг-стрит в Вестминстере, в довольно жалком доме, и сердце у меня возликовало при мысли, что в моем распоряжении будет целый дом, в особенности внутри Тауэра, где не действуют законы о налогах.

– Когда я прибыл на Монетный двор в прошлом апреле, – продолжал Ньютон, – я сам жил там некоторое время, а в августе перебрался сюда, на Джермин-стрит. По правде говоря, на Монетном дворе довольно шумно, потому что станки работают по ночам, и после мирной тишины Кембриджа меня это раздражало. Но вы еще юны, а мне известно, что молодые люди гораздо легче переносят шум, чем пожилые. Кроме того, я рассчитываю, что в декабре ко мне приедет моя племянница, а Монетный двор – отвратительное место, там плохой воздух и много гнусных типов. Поэтому я принял решение съехать оттуда. Итак, сэр, что скажете? Это хороший домик с садом.

Целый дом с садом! Такого я не ожидал. Однако у меня еще оставались кое-какие вопросы. Я уже говорил, что мое невежество стало для меня почти непосильным грузом, а во время разговора с Ньютоном я вдруг понял, что смогу многому у него научиться. И я решил выдвинуть это в качестве условия. Меня вдруг посетила уверенность, что если мне удастся познакомиться с умом человека, который сумел проникнуть в такое количество научных и философских тайн, то я смогу постичь Божьи помыслы. А это совсем не то же самое, что помыслы шлюх и шулеров.

– Хорошо, сэр, – сказал я.– Я буду на вас работать. Только на одном условии.

– Назовите его, мистер Эллис.

– Вы будете всякий раз указывать на мое невежество, когда я стану его демонстрировать. Мне известно, что вы человек исключительной учености. Я бы хотел, чтобы вы показали мне мир таким, каким вы его видите, и обсуждали со мной природу вещей, чтобы я мог развиваться. Потому что, должен признать, обучение в университете дало мне понимание классики и «Логики» Сандерсона, но больше ничего. Я буду с вами работать, сэр. Но я прошу вас наполнить светом мою темноту. У меня есть какие-то основы, и я буду рад расширить свои горизонты.

– Отлично сказано, сэр. Нужно обладать умом, чтобы сознаться в собственном невежестве, в особенности человеку с университетским образованием. Но имейте в виду, что преподаватель из меня не самый лучший. За время моей работы в Кембридже Тринити-колледж поручил мне подготовку всего трех студентов, да и с ними я согласился работать из-за денег, а вовсе не из-за желания всерьез заняться преподаванием. Нам трудно представить, как мы выглядим в чужих глазах, но я всегда считал, что знаю мало и что мне по силам лишь оценить, насколько скудны мои представления о мире. Моему разуму претит идея преподавания. Однако я согласен на ваши условия. Уж не знаю чем, но я постараюсь наполнить вашу юную голову. Давайте пожмем друг другу руки в знак заключения договора.

Я взял холодную тонкую руку Ньютона и поцеловал ее, поскольку теперь она принадлежала наставнику, которого я получил благодаря удачному повороту в моей судьбе.

– Спасибо, сэр, – сказал я.– Я постараюсь сделать все, что в моих силах.

– Я сегодня же напишу в казначейство, – пообещал Ньютон.– Их светлости должны санкционировать ваше назначение. Но я не сомневаюсь, что мой выбор не вызовет у них возражений. Затем вы дадите клятву хранить в секрете метод чеканки монет мистера Блондо, хотя теперь это уже не столь большой секрет: насколько мне известно, такую же машину показывают посетителям Парижского Монетного двора. Но сначала давайте выпьем сидра, затем я напишу письмо, а уж потом мы возьмем мой экипаж и поедем в Тауэр, где вы принесете клятву, а я покажу вам Монетный двор.

Так я стал работать на Монетном дворе.

Монетный двор находится на территории Тауэра с 1299 года, а к 1696-му он не уступал по размерам небольшому городку. Два ряда старых деревянных строений, скрепленных между собой железными скобами, располагались между внутренней и внешней крепостными стенами: они начинались у башен Байворд и Колокольной и простирались на пятьсот ярдов вдоль обеих стен вплоть до Соляной башни. Между этими деревянными зданиями, иные из которых достигали в высоту трех этажей, шла узкая, мощенная булыжником дорога, освещенная фонарями. По дороге постоянно прохаживался патруль. На этой улице находились жилые дома, конторы, казармы, конюшни, прачечные, плавильни, кузницы, мельницы, склады, таверны и лавки, где можно было купить все необходимое для жизни.

Как и предупреждал Ньютон, работающие прессы производили ужасный шум, от которого закладывало уши, и нам приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. Ко всему этому следует добавить стрельбу из пушек, стук копыт по мостовой, вопли глашатаев, крики солдат, казармы которых находились поблизости, лай собак, карканье ворон, подобное предсмертным хрипам человека, рев огня, мяуканье кошек, хлопанье ворот и дверей, звон ключей и скрип деревянных вывесок на ветру – в последние дни установилась ненастная погода.

Наверное, даже Бедлам не показался бы вам таким шумным, как Королевский Монетный двор. Мне представилось, будто я попал в какое-то адское место, подобное описанному Вергилием в той части его поэмы, когда Эней спускается в подземное царство. Остановившись между башнями Колокольной и Байворд, где было хорошо слышно рычание диких зверей из Львиной башни, расположенной возле западного входа, я невольно помешкал, прежде чем войти в эти врата ада. Впрочем, Тауэр был захватывающе интересным местом, и я был рад, что попал сюда, поскольку всегда интересовался историей. В детстве я не раз бывал в Тауэре, но никогда не думал, что мне придется здесь работать.

Мы двинулись на север по Минт-стрит (улице Монетного Двора), и Ньютон принялся рассказывать о чеканщиках, о принципах работы пресса и о пробирщиках, которые проверяют качество монет, а еще о плавильщиках и граверах. – Конечно, – сказал он, – многие из них настоящие преступники и заслуживают виселицы, потому что занимаются чеканкой фальшивых монет. Они часто воруют болванки для монет, пуансоны и штампы для гинеи. По меньшей мере двух человек, работавших на Монетном дворе, уже повесили. Еще двое находятся в тюрьме Ньюгейт, и им вынесен смертный приговор. Мой совет вам: не доверяйте никому, ни начальникам, ни рабочим. Директор Монетного двора мистер Нил – сущий мерзавец, он бывает здесь так редко, что можно подумать, будто ему стыдно занимать этот пост. Впрочем, вряд ли у вас будет возможность познакомиться с ним достаточно близко, чтобы узнать обо всех его недостатках.

В этот момент Ньютон сдержанно поклонился человеку, который вышел из одного из зданий, – маленькому, чахоточного вида парню с зычным, как звук трубы, голосом. Как только он отошел на приличное расстояние, мой наставник предупредил меня, что ему я тоже не должен доверять.

– Он в дружеских отношениях с Управлением артиллерийского снабжения[4] и гарнизоном Тауэра, с которыми у нас постоянно возникают столкновения из-за привилегий, данных Монетному двору. Они считают, что мы посягаем на их территорию, хотя мы находимся здесь чуть ли не дольше, чем они. Но в Тауэре слишком много народа, и в этом гвоздь проблемы. До недавнего времени гарнизон Тауэра занимал помещения Ирландского Монетного двора, который находится рядом с Соляной башней в дальнем конце этой улицы. Они захватили дом смотрителя и несколько домов служащих и построили бараки на пустых территориях. Однако Великая перечеканка позволила нам выжить их с Монетного двора, и они вернулись во внутреннюю округу Тауэра, где так тесно, что простые солдаты вынуждены спать в кроватях по очереди. Поэтому они нас яростно ненавидят. Не доверяйте никому из них, а также их офицерам, потому что все они желают нам зла.

Ньютон заметил, что с вершины башни Бичем за нами наблюдает высокомерного вида мужчина.

– А вот тот, кто раздувает эту ненависть, – лорд Лукас собственной персоной, лорд-лейтенант Тауэра. Этот пост дает множество исключительных привилегий, восходящих к старинным временам, и лорд Лукас может считать себя самым могущественным человеком в крепости, конечно, за исключением меня. Ему вы должны доверять меньше всех остальных. Он горький пьяница и настолько высокомерен, что меня не удивит, если он подтирает задницу золоченой бумагой.

Чуть дальше, за башней Деверо, мы поравнялись с кузницей, где гнусного вида тип, каких нечасто встретишь на улицах, на мгновение перестал подковывать лошадь и бросил на Ньютона – а значит, и на меня – взгляд, полный ненависти.

– Вот это да! – сказал я, когда мы прошли мимо.– У парня такое лицо, будто его только что лишили наследства.

– Он закоренелый мошенник и ненавидит Монетный двор. Но вы можете сразу забыть о нем, потому что мы подошли к дому королевского секретаря, рядом с ним стоит дом директора Монетного двора, а чуть дальше – дом помощника директора, месье Фокье.

– Фокье? Он что, француз?

– Он один из тех гугенотов, – пояснил Ньютон, – которых изгнали из собственной страны по приказу французского короля Людовика. Мне кажется, в Тауэре поселилось несколько таких беженцев. Французская церковь, которая их объединяет, находится неподалеку от Тауэра, на Треднидл-стрит. Фокье – обладатель значительного состояния, к тому же он очень усерден. Но не надейтесь найти его в доме – его или тех, о ком я только что упомянул. Высшие должностные лица Монетного двора имеют право сдавать свои официальные жилища любому, кому пожелают, а деньги использовать на собственные нужды.

Только сейчас я понял, что, отдав мне свой дом, вместо того чтобы сдать его кому-нибудь другому, Ньютон лишился существенного дохода.

Ньютон остановился и показал на аккуратный двухэтажный домик, построенный у стены возле той части внешнего крепостного вала, которая известна как Медная гора. Это название она получила из-за установленной на ней медной пушки, которая, как я довольно скоро выяснил, стреляла по случаю дней рождения королевских особ или визитов высокородных иностранных гостей.

– Вот дом смотрителя, где вам предстоит жить, – сказал Ньютон.

Он открыл дверь и предложил мне войти. Оглядев мебель и книги, принадлежавшие Ньютону, я подумал, что домик просто замечательный.

– Здесь довольно уютно, хотя, как видите, немного сыро – это неизбежно, ведь река находится совсем рядом – и пыльно. Пыль поднимается из-за вибрации, которая возникает при стрельбе из пушки, так что с этим ничего не поделаешь. Вы можете пользоваться мебелью. По большей части я привез ее из Тринити. Она не имеет особой ценности, и ее состояние меня не слишком беспокоит, однако я бы хотел, чтобы вы позаботились о книгах. В моем новом доме места для книг не хватает, а расставаться с ними я не хочу. Поскольку вы говорили о том, что желаете расширить свой кругозор, вас наверняка заинтересуют некоторые из них. Возможно, две-три даже понравятся. И я с удовольствием выслушаю ваше мнение о них: иногда это так же полезно, как заново перечитать книгу.

Ньютон вышел из дома и показал мне маленький, довольно запущенный садик с оградой, который раскинулся у основания башни Мартина. Теперь он тоже стал моим, раз принадлежал смотрителю.

– Вы можете выращивать здесь овощи, – предложил Ньютон.– Тогда не забудьте угостить меня. А вообще здесь очень приятно сидеть летом, если вы не боитесь привидений, хотя, по правде говоря, когда вы начнете на меня работать, времени на глупые фантазии у вас не останется. Сам я очень скептически отношусь к привидениям, но в стенах Тауэра найдется немало желающих рассказать, что они видели того или иного призрака. По большей части я считаю их болтовню обычной чушью. Однако не секрет, что множество людей встретило свою смерть в этой крепости, причем самую жестокую, чем и объясняется возникновение суеверий: страшные истории всегда влияют на воображение невежественных людей. Поговаривают даже, что вашего предшественника напугал призрак, но я в это не верю. Скорее похоже, что он состоял в одной шайке с фальшивомонетчиками и сбежал из страха, что его схватят и повесят. Его исчезновение странным образом совпало с моим появлением на Монетном дворе, и это, разумеется, вызвало у меня подозрения.

Новость о моем исчезнувшем предшественнике немного меня обеспокоила, и я решил побольше узнать о нем, так как у меня возникло предчувствие, что моя новая должность окажется более опасной, чем я предполагал.

– Как его звали? – спросил я.– Неужели по этому поводу не проводилось расследования? Грустно видеть, что репутация моего предшественника испорчена и что его честность ставится под сомнение. Если я тоже исчезну, надеюсь, вы будете обо мне более высокого мнения.

– Ваша озабоченность делает вам честь, – признал Ньютон.– Его звали Джордж Мейси. И расследование, насколько мне известно, проводилось.

– Но послушайте, сэр, разве исключена вероятность того, что Джордж Мейси – жертва, а не преступник? Ведь вы сами говорили, что мы имеем дело с отчаянными людьми. Быть может, его убили?

– Быть может, сэр? Быть может? Это произошло шесть месяцев назад, когда я еще делал свои первые шаги в чужом для меня месте. И я не могу строить гипотезы через полгода после исчезновения человека. Для меня самый лучший и надежный способ рассуждений состоит в том, чтобы сначала тщательно собрать все факты и только потом перейти к гипотезам, которые позволят объяснить эти факты. А то, что могло или не могло произойти, меня не занимает. При расследовании тайн и сложных проблем анализ должен предшествовать созданию гипотез. Таков мой метод, мистер Эллис. Он полностью соответствует моему складу ума, сэр. Однако ваши вопросы показывают вас с наилучшей стороны. Я и впредь буду ценить вашу честность и не стану пытаться изменять вас. Но старайтесь всегда говорить по существу. И поскорее принимайтесь за изучение моего научного метода, потому что он окажется вам полезен в будущем, а у нас сложатся хорошие отношения.

– Я буду с великим усердием изучать вас и ваш метод, сэр, – обещал я.

– Ну а что вы скажете о доме и саде?

– Мне они очень нравятся, доктор Ньютон. Думаю, мне необыкновенно повезло, что я попал к вам на службу.

И это было чистой правдой. Никогда прежде я не имел собственного жилья. В колледже я жил в одной комнате с другим студентом; то же самое и в университете. Какое огромное удовольствие закрыть за собой дверь дома и остаться наедине с самим собой! Всю жизнь мне приходилось искать себе место подальше от братьев и сестер, студентов и других адвокатов, чтобы почитать или просто помечтать. Однако первая же ночь, проведенная в моем новом доме в Тауэре, едва не оказалась последней.

Я рано улегся в постель, прихватив с собой несколько работ по совершенствованию английских монет, написанных ведущими специалистами того времени, в том числе доктором Ньютоном, сэром Кристофером Реном, доктором Уоллисом и мистером Джоном Локком. Все они были одобрены регентским советом в 1695 году, и Ньютон предполагал, что они дадут мне неплохое понимание проблем перечеканки. Однако подобное чтение на сон грядущий оказалось не менее скучным, чем все, что попадало мне в руки с тех пор, как я оставил занятия юриспруденцией. И потому часа через два я поставил свечу в камин и натянул на голову одеяло, забыв о суеверных фантазиях, посетивших меня чуть раньше.

Не знаю, сколько времени я проспал – полчаса или немного дольше, но пробуждение было мгновенным, словно я вдруг выбрался из могилы и вернулся к жизни. У меня тут же возникло ощущение, что я здесь не один. Задержав дыхание, я понял, что в черных тенях моей спальни дышит кто-то еще. Я сел на постели и, чувствуя, как отчаянно колотится в груди сердце, начал вслушиваться в темноту, словно пророк Самуил. Постепенно я различил в своей спальне слабый звук, как будто кто-то дышал через трубку или стержень гусиного пера. От этого звука у меня волосы встали дыбом.

– Ради бога, кто здесь? – выкрикнул я, спрыгнул с кровати и направился за огарком свечи в камине, чтобы зажечь другую свечу и осветить спальню.

Из темноты донесся голос, от которого внутри у меня все похолодело.

– Немезида, – проговорил этот голос.

Мельком мне удалось увидеть лицо мужчины, и я уже собрался ему ответить, когда он с дикой яростью бросился вперед и, швырнув меня обратно на кровать, навалился всем своим телом. В следующий миг он попытался выдавить мне глаза большими пальцами, и я дико завопил. Мой враг обладал невероятной силой: хотя я сумел нанести ему несколько сильных ударов по голове, он не ослабил хватки, и я решил, что если он не ослепит меня, то непременно прикончит. Движимый отчаянием, я оторвал его руки от своего лица, и тогда он, не теряя времени, сомкнул их у меня на горле. Понимая, что он вот-вот меня задушит, я принялся изо всех сил отбиваться ногами, но без особого результата.

Через несколько мгновений я почувствовал, как огромная тяжесть исчезла с моей груди, и решил было, что душа моя начала свой путь в небеса, но довольно скоро сообразил, в чем дело. Два дворцовых стражника Тауэра стащили с меня нападавшего и держали его мертвой хваткой. Должен заметить, что он сохранял полную невозмутимость, и я даже засомневался, того ли они схватили, кого нужно.

Третий человек, сержант Роэн из гарнизона Тауэра, помог мне прийти в себя при помощи стаканчика бренди, и вскоре я смог подняться на ноги и в свете фонаря, принесенного дворцовыми стражниками, рассмотреть человека, который на меня напал.

– Кто вы? – прохрипел я не своим голосом.– И почему вы на меня набросились?

– Его зовут мистер Твистлтон, – доложил сержант Роэн, чей выговор показался мне необычным.– Он оружейник из Тауэра.

– Я на вас не нападал, сэр, – сказал Твистлтон с таким невинным видом, что я ему почти поверил.– Я не знаю, кто вы. Это я на другого джентльмена напал.

– Вы не в своем уме? – с трудом сглотнув, поинтересовался я.– Здесь больше никого нет. Ну же, сэр, что я вам сделал и почему вы на меня набросились?

– Он действительно сумасшедший, – пояснил Роэн.– Но как вы и сами видите, сейчас он не опасен.

– Не опасен? – недоверчиво повторил я.– Он чуть не прикончил меня в моей собственной постели!

– Вы мистер Эллис? – спросил сержант Роэн.

– Да.

– Он больше вас не побеспокоит, мистер Эллис. Даю вам слово. Как правило, он находится в моей казарме, под моим присмотром, и никому не доставляет неприятностей. Но сегодня ему удалось незаметно выскользнуть и пробраться сюда. Мы как раз искали его, когда услышали шум.

– Мне повезло, что вы его услышали, – заметил я.– Еще пара минут, и я бы с вами уже не разговаривал. По-моему, ему самое место в Бедламе. Или в какой-нибудь другой больнице для сумасшедших.

– В Бедламе, мистер Эллис? Вы считаете, что его нужно посадить на цепь около стены, как собаку? Чтобы над ним смеялись, как над животным? – спросил один из дворцовых стражей.– Мистер Твистлтон наш друг, сэр. Мы не можем допустить, чтобы с ним такое случилось.

– Но он опасен.

– По большей части он такой, каким вы видите его сейчас. Совершенно спокойный и задумчивый. Не требуйте, чтобы мы отправили его в сумасшедший дом, мистер Эллис.

– А при чем тут я? Вы ведь не находитесь под моим командованием, мистер Булль. Забота о нем – ваше дело.

– Если вы доложите о случившемся, это больше не будет нашим делом, сэр.

– Пощади нас, Иисус Христос! – выкрикнул мистер Твистлтон.

– Видите? Даже он просит у вас снисхождения, – проговорил Роэн.

Я вздохнул, совершенно выбитый из колеи таким поворотом дела. Какой-то безумец напал на меня в моей собственной постели, чуть не задушил, а теперь его друзья просят, чтобы я забыл о том, что произошло, словно это дурацкая детская шутка, а вовсе не попытка убийства. Все случившееся представлялось мне насмешкой над прославленной системой безопасности Тауэра: сумасшедший совершенно свободно разгуливает по территории, и никого это особенно не занимает.

– В таком случае вы должны дать мне слово, что посадите его под замок по крайней мере до утра, – сказал я.– Его следующей жертве может повезти меньше, чем мне.

– Даю вам слово, – ответил Роэн.– С готовностью.

Я неохотно кивнул, понимая, что особого выбора у меня нет. Судя по тому, что рассказал Ньютон, отношения между Монетным двором и гарнизоном были не слишком теплыми, и мне не стоило вносить свой вклад в углубление распри.

– А отчего он сошел с ума? – спросил я.

– Крики, – ответил мистер Твистлтон.– Видите ли, я слышу крики. Тех, кто умер здесь. Они никогда не смолкают.

Сержант Роэн хлопнул меня по плечу.

– Вы хороший человек, мистер Эллис, – заявил он.– Для того, кто работает на Монетном дворе. Твистлтон больше вас не побеспокоит, я вам это обещаю.

В последующие дни и недели я нередко видел мистера Твистлтона на территории Тауэра, но всегда в сопровождении какого-нибудь дворцового стражника, и, если честно сказать, он не производил впечатления безумца, которого следует без промедления отправить в сумасшедший дом. Я поздравил себя с тем, что сумел принять правильное и великодушное решение. Но несколько месяцев спустя я не раз спрашивал себя, не совершил ли я в тот день ужасную ошибку.

Учитывая плачевное положение дел в стране, Монетный двор работал двадцать часов в сутки и шесть дней в неделю. Ньютон, хотя и не имел отношения к организации и проведению перечеканки, трудился не меньше и спал очень мало, а в те редкие дни, когда не охотился за фальшивомонетчиками и прочими подонками, он занимался решением каких-нибудь математических проблем либо отвечал на письма своих многочисленных злокозненных корреспондентов, изо всех сил пытавшихся отыскать ошибку в его расчетах. У нас всегда было полно работы, и вскоре мы стали частыми гостями в тюрьмах Флит и Ньюгейт, куда приходили, чтобы допросить преступников самого разного толка, многие из которых получили суровые приговоры.

Я хочу упомянуть об одном из них – не потому, что его дело имеет отношение к ужасной и загадочной истории, которая целый год мучила Ньютона, а чтобы показать, что могучий интеллект моего наставника был занят решением одновременно нескольких задач.

Лорды-судьи Англии правили страной в отсутствие короля, который сражался с французами во Фландрии – правда, не особенно успешно. Они получили письмо от Уильяма Чалонера, очень умного человека и отъявленного фальшивомонетчика, где сообщалось, что в Тауэре выпускаются деньги, содержащие меньше серебра, чем положено, а из Монетного двора постоянно крадут болванки. Их светлости приказали моему наставнику расследовать эти заявления, и он вынужден был этим заняться, хотя прекрасно знал, что Чалонер не уступает в краснобайстве самому Меркурию и что его слова ничего не стоят. Тем временем Питер Кук, джентльмен, которого позднее приговорили к смертной казни как фальшивомонетчика, надеялся уклониться от петли, рассказав нам, что Чалонер, как и многие другие, был его сообщником.

Эти мерзавцы охотно доносили друг на друга, и вскоре после показаний Кука Томас Уайт, еще один преступник, приговоренный к смертной казни, обвинил Джона Хантера, работавшего на Монетном дворе, в поставке Чал онеру болванок для чеканки гиней. Он также донес на Роберта Чарнока, известного якобита, недавно казненного за участие в заговоре сэра Джона Фенвика против короля Вильгельма; на Джеймса Причарда из полка полковника Виндзора, а также на человека по имени Джонс, о котором никому ничего не было известно. Уайта приговорили на основании показаний шотландца Робина, гравера Монетного двора, чрезвычайно болтливого и слезливого типа. И хотя мой наставник сомневался в его искренности, Робин умудрился предать еще одного из своих друзей во время очередного допроса, который устроил ему Ньютон.

Я всякий раз поражался тому, что человек, проведший четверть века в Кембридже, умел так мастерски вести допросы. Иногда Ньютон казался суровым и неумолимым, обещал Уайту, что его вздернут в течение недели, если он будет продолжать скрывать имена своих соучастников; а в других случаях беседовал с ним настолько доброжелательно, что можно было подумать, будто они родственники. При помощи этих адвокатских трюков, которыми Ньютон овладел инстинктивно, ему удалось заставить Уайта назвать еще пять имен, что подарило тому новую отсрочку приговора.

Большинство мошенников охотно рассказывали о своих деяниях и сообщниках, но некоторые всячески скрывали правду, рыдали и уверяли, что ни в чем не виновны. Однако Ньютона было непросто обвести вокруг пальца, и с теми, кто пробовал это сделать, он обходился очень сурово, как если бы они провинились в более страшных преступлениях, чем производство фальшивых монет. С Питером Куком, который много раз пытался обмануть моего наставника, он повел себя не менее мстительно, чем три фурии.

Сначала мы побывали у несчастного в камере Ньюгейта, как и сотни других зевак, поскольку в Англии принято смотреть на приговоренных к смерти – так посетитель Тауэра может взглянуть на львов в зверинце. Затем мы присутствовали на последней проповеди для преступника, и Ньютон не спускал глаз с Кука, который сидел отдельно на специальной скамье перед открытым гробом. Но этого оказалось мало, и мой наставник потребовал, чтобы мы посетили Тайберн[5], где Кук должен был встретить свой ужасный конец. Я очень хорошо это помню, потому что впервые в жизни присутствовал на казни через повешение, потрошение и четвертование – кошмарное зрелище. Необычным тот день был еще и потому, что Ньютон редко приходил на казнь тех, чьи преступления он расследовал.

– Мне кажется, – сказал он, словно оправдываясь, – что мы как представители закона должны хотя бы изредка присутствовать при наказании людей, чьи преступления нам удалось раскрыть. Только в этом случае мы будем подходить к каждому случаю с полной серьезностью и не станем легко выдвигать обвинения. Вы согласны со мной, сэр?

– Да, сэр, если вы так считаете, – тихо ответил я, с трудом преодолевая тошноту.

Кук был сильным человеком, его доставили к месту казни на специальной повозке с веревкой вокруг пояса и петлей в руке. На мой взгляд, он вел себя достойно, хотя палач ехал с ним в повозке, не выпуская из рук топора, который собирался отрубить ему конечности. Меня трясло от одного только вида этого пыточного инструмента.

Мы находились в Тайберне уже целый час, Кук всячески оттягивал казнь долгими молитвами, но наконец его затащили по лесенке на эшафот, палач перебросил петлю через перекладину виселицы, толпа взревела в предвкушении и подалась вперед, и мне показалось, что еще немного – и нас раздавят.

Палач рассчитал все мастерски: пальцы ног Кука касались эшафота, так что несчастный был еще жив, когда палач разрезал веревку и набросился на свою жертву с ножом в руке, как один из убийц Цезаря. Притихшая толпа застонала, когда палач выпотрошил Кука, как старую овцу: разрезал ему живот, засунул туда руку и вытащил дымящиеся кишки – день был холодным, – после чего сжег их над жаровней на глазах у все еще дышавшего Кука, который вопил бы от боли, если бы не петля, затянутая у него на шее.

Ньютон даже не вздрогнул при этом. В течение нескольких секунд я наблюдал за ним, и, хотя он не выказал ни малейшего удовольствия, жалости на его лице я тоже не заметил. Мне даже показалось, что мой наставник наблюдает за страшным спектаклем так, словно присутствует на вскрытии трупа во время заседания Королевского общества.

Наконец палач отрубил Куку голову и по указанию шерифа показал ее толпе, объявив, что это голова Питера Кука, преступника и предателя. Так закончилось это ужасное, кровавое утро.

Мы наняли карету и из Тайберна поехали к Ньютону домой обедать, где миссис Роджерс, домоправительница, приготовила курицу. Жестокое зрелище никак не повлияло на аппетит Ньютона, а мне совсем не хотелось есть: перед глазами стояли кровавые внутренности, зажатые в руке палача.

– По моему мнению, закон не должен быть столь суровым, – заявил я.– Почему фальшивомонетчику выносится такой же приговор, что и преступнику, покушающемуся на жизнь короля?

– Оба преступления наносят огромный вред управлению государством, – ответил Ньютон.– На самом деле можно даже поспорить, ухудшится ли положение в стране с убийством короля: в Древнем Риме преторианцы убивали своих императоров с такой же легкостью, с какой мальчик расправляется с мухой. Но вот если деньги теряют надежность, то страна не может процветать, она обречена на гибель. Впрочем, не нам решать вопрос о справедливости наказания. Это дело судов. И парламента.

– Я бы предпочел, чтобы меня убили в постели, чем подвергли такому наказанию.

– Тем не менее всегда лучше быть казненным, чем убитым, поскольку приговоренный человек получает возможность примириться с Всемогущим Богом.

– Скажите это Питеру Куку, – возразил я.– Мне кажется, он выбрал бы быстрый конец, в надежде на справедливый Божий суд впоследствии.

Дождливая мрачная погода ноября сменилась жестокими заморозками в начале декабря и совпала со слухами о высадке французов в Ирландии. Мой наставник и я провели все утро в кабинете, который находился рядом с башней Байворд, над входом в Монетный двор. Как и повсюду в Тауэре, здесь было сыро, и даже огонь в камине не мог справиться с холодом. В результате мне никак не удавалось избавиться от мучительного кашля. Часто наши документы настолько пропитывались влагой, что мне приходилось сушить их возле огня.

В кабинете имелось несколько удобных кресел, два или три письменных стола, полки и стул-клозет. Одно окно выходило на Минт-стрит, а другое – на крепостной ров, куда мы выливали содержимое горшка. Ров достигал десяти футов в глубину и тридцати футов в ширину, и в старые времена в нем жили змеи и крокодилы из Королевского зверинца.

В то утро двое чистильщиков, получивших лицензию от лорда-лейтенанта (все, что попадало в ров, считалось собственностью Тауэра, то есть лорда-лейтенанта), волочили драгу по грязному дну рва. Мы не обращали на них особого внимания, поскольку в тот момент нас занимали слухи о фальшивомонетчиках, сумевших наладить производство золотых гиней. Эти сведения поступили от Хэмфри Холла, одного из многочисленных информаторов Ньютона, человека надежного и неглупого. Но вскоре до нас дошла новость, что изо рва выудили человеческое тело, причем его вид вызывает подозрения, что совершено убийство, так как к связанным ногам несчастного прикреплен груз.

– Любопытно, – заметил мой наставник.

Он перестал поглаживать нашего кота Мельхиора, подошел к окну и выглянул наружу.

– Разве? – спросил я.– Меня удивляет, что люди еще довольно редко падают в ров, ведь он окружен лишь низкой деревянной оградой, не способной остановить даже козла.

Однако мое замечание не произвело на Ньютона впечатления.

– Возможно, вы упустили из виду, Эллис, что люди, которые падают в ров, редко привязывают к своим ногам груз, – презрительно сказал он.– Нет, это очень интересный случай. Зачем бросать тело в ров, если рядом течет Темза? Гораздо проще донести труп до причала Тауэра и предоставить течению его дальнейшую транспортировку.

– Я не стану предлагать гипотез, – сказал я, используя против Ньютона его собственные рассуждения.

Он воспринял мои слова с юмором.

Возможно, на этом все и закончилось бы, однако многие рабочие Монетного двора – они легко поддавались страху, – услышав о том, что обнаружен труп, остановили машины, а это, в свою очередь, вынудило моего наставника отложить в сторону текущую работу и вместе со мной спуститься вниз, чтобы разобраться в происходящем.

Тело перенесли в один из пустующих подвалов Тауэра по Уотер-лейн. Эта улица шла параллельно реке и была единственным не принадлежащим Монетному двору проходом между внутренней и внешней стенами. В замкнутом пространстве подвала вонь разложившегося трупа была почти невыносимой. Здесь собрались: один из чиновников констебля[6], несколько часовых Тауэра, плотник и оба чистильщика, выудивших труп из воды. Служащий констебля мистер Осборн, человек с лицом, покрытым оспинами, всегда оставался на своем посту, хотя очень часто успевал так сильно набраться, что с трудом удерживался на ногах. Сейчас он давал указания плотнику, чтобы тот сделал самый дешевый гроб. Увидев Ньютона, он замолчал, непочтительно закатил глаза и состроил недовольную гримасу.

– Черт побери, сэр! – воскликнул он, обращаясь к доктору Ньютону.– Что вам здесь нужно? Это дело гарнизона, оно не имеет ни малейшего отношения ни к Монетному двору, ни к вам. Несчастный мертв и не нуждается в том, чтобы его еще и повесили.

Не обращая внимания на оскорбление, Ньютон мрачно поклонился.

– Мистер Осборн, не так ли? Откровенно говоря, я вас не совсем понимаю. Я пришел, чтобы помочь опознать несчастного и понять причину его смерти, поскольку, как и многие члены Королевского общества, я немного знаком с анатомией человека. Но похоже, вы уже знаете ответы на все вопросы.

При этих словах собравшиеся начали ухмыляться: было ясно, что Осборн ничего не понимает в подобных вещах и проведет дознание кое-как, нарушив все законы.

– Ну, бывает, что человек выпьет слишком много, вот и падает в ров, – без особой уверенности заявил он.– Тут нет никакой тайны, доктор.

– В самом деле? – сказал Ньютон.– Я тоже не раз замечал, что вино и пиво способны сбить человека с ног, поэтому связывать ему ноги обычно представляется излишним.

– Значит, вы уже слышали об этом, – сконфуженно сказал Особорн, снял шляпу и поскреб коротко стриженную голову.– Но, сэр, он так воняет, что даже находиться рядом тяжело, не говоря уже о том, чтобы проводить расследование.

– Верно, сэр, – отозвался один из часовых Тауэра.– У него совсем разложились глаза и нос. Мы собирались засунуть его в гроб и немножко подсушить, чтобы отбить вонь, пока констебль будет проводить дознание.

– Прекрасная мысль, – сказал Ньютон.– Однако сначала позвольте мне самому осмотреть тело. Вы не возражаете, мистер Осборн?

Осборн кивнул.

– Мой долг разрешить вам осмотр, – проворчал он.– Я вас подожду.

– Благодарю, мистер Осборн.– Ньютон слегка поклонился, – Я лишь попрошу у вас немного нюхательного табака, чтобы отбить отвратительный запах. И несколько свечей, чтобы осмотреть тело, а еще камфары, что поможет уменьшить вонь.

Осборн отрезал немного табака для моего наставника и меня и собирался убрать нож, но Ньютон попросил его оставить и нож, на что Осборн охотно согласился. Затем он удалился за свечами и камфарой. Пока его не было, Ньютон обещал двум чистильщикам, нашедшим тело, по шиллингу, если они ответят на его вопросы.

– Как вы производите свои работы?

– Сэр, мы используем обычную рыболовную сеть. И еще нужна лодка, сэр. Сеть надета на железную раму, которая опускается на дно, и лодка тащит ее вперед. Обычно мы занимаемся этим на реке, сэр. В реке можно найти гораздо больше всего. Но иногда мы проверяем ров, на что у нас есть специальное разрешение. Когда попадается тело, это сразу понятно, сэр, но никогда прежде мы не натыкались на тело во рву.

– А в каком именно месте вы его нашли?

– На восточной стороне Тауэра. Прямо под башней Девел ин.

– Значит, в пределах территории гарнизона.– Увидев, что человек нахмурился, Ньютон добавил: – Я имел в виду, что тело находилось в той части Тауэра, которая не занята Монетным двором.

– Да, сэр.

– Тело лежало на глубине?

– Да, сэр. Довольно глубоко, но не на дне. Нам пришлось сильно попотеть – только после этого оно вдруг появилось на поверхности, словно что-то удерживало его под водой. Но вы и сами видите, сэр, к щиколоткам было привязано что-то тяжелое.

– Вы осмотрели карманы?

Человек кивнул.

– Нашли что-нибудь?

Чистильщики переглянулись между собой.

– Можете не сомневаться, вы оставите у себя вашу находку или получите достойную компенсацию, даю слово.

Один из мужчин засунул грязную руку в карман и вытащил несколько шиллингов. Ньютон внимательно осмотрел их и вернул.

– Вам часто приходится вытаскивать тела из реки?

– Довольно часто, сэр. В основном самоубийцы прыгают с Лондонского моста. Как говорится, умные люди переходят через мост сверху, а дураки – снизу. Послушайтесь моего совета, джентльмены: лучше обойти мост стороной, чем пытаться проплыть под ним.

Мистер Осборн вернулся со свечами и камфарой.

– Последний вопрос, – сказал Ньютон.– Вы можете сказать, как долго тело пробыло в воде?

– Да, ваша честь, даже несмотря на погоду, которая сильно действует на тело. Лето было не слишком жарким, и тело не начало разлагаться, зато над ним потрудились крысы. Но постепенно и крысы теряют к трупу интерес, ведь после того, как сгнивает кожа, жир в человеческом теле застывает и приклеивается к костям. В конце концов труп начинает выглядеть так, будто человек сгорел в огне – только он белого цвета, а не черного.

– Итак, – проговорил Ньютон, – каково ваше мнение специалиста по поводу этого тела?

– Что ж, ваша честь, месяцев шесть, полагаю. Не больше, но и не меньше.

Ньютон кивнул и протянул каждому по обещанному шиллингу, а мне – мою порцию табака.

– Вы пробовали жевать табак, мистер Эллис? – спросил он.

– Нет, сэр, – ответил я, хотя мог бы еще добавить, что это, пожалуй, единственная дурная привычка, которую я не приобрел, пока изучал закон.– Даже когда у меня болели зубы.

– В таком случае старайтесь почаще сплевывать. Мало кому известно, что табак содержит маслянистую жидкость под названием никотин – смертельно опасный яд, и все, кто жуют табак, подвергаются его токсическому воздействию. Впрочем, вполне возможно, что вас затошнит вне зависимости от того, будете вы жевать табак или нет.

С этими словами Ньютон отправился в подвал, а я последовал за ним. Мы обнаружили, что мистер Осборн зажег свечи, чтобы мы лучше ориентировались в помещении.

– Спасибо, мистер Осборн. Пока это все.

Если не считать отвратительного запаха, труп мало походил на человеческое тело, скорее он напоминал плохо сохранившуюся греческую или римскую мраморную статую, лежащую на боку на дубовом столе. Лицо изменилось до неузнаваемости, к тому же было искажено от боли. То, что перед нами мужчина, не вызывало сомнений, но никаких других соображений мне не приходило в голову.

– Что вы можете сказать относительно узла? – спросил Ньютон и показал на веревку, которой были связаны ноги несчастного.

– Очень мало, – ответил я.– По-моему, это самый обычный узел.

Ньютон фыркнул, снял пальто и протянул его мне. Затем он закатал рукава, и я увидел на его руках множество шрамов. Судя по всему, Ньютона чрезвычайно заинтересовал этот труп и все, что с ним было связано. Разрезая остатки одежды ножом мистера Осборна, мой наставник объяснял мне, что он делает.

– Обратите внимание на самые очевидные законы и процессы природы, – сказал он.– Ничто, мистер Эллис, не может измениться и перейти в новую стадию, миновав процесс разложения. Посмотрите, как действует природа, соединяя совершенно разные вещи. Сначала она смешивает и разрушает элементы, превращая их в разлагающийся хаос. И только после этого они становятся пригодны для нового порождения или для образования пищи. Любое тело может перейти в другое – любого вида, – и все промежуточные степени качества могут быть в нем индуцированы. Это фундаментальные принципы алхимии.

Я ничего не понял из его слов и пожалел, что он не изъясняется более доступно.

– Вы алхимик, сэр? – спросил я, поднося свечу ближе к трупу.

– Да, – ответил он и сдернул с трупа последние обрывки одежды.– Шрамы на моих руках, на которые вы обратили внимание, когда я закатал рукава, являются ожогами, приобретенными более чем за двадцать лет химических опытов с печью и плавильным тиглем.

Его откровенность меня поразила, поскольку закон против «тех, кто умножает золото и серебро» – так называли алхимиков – был отменен только в 1689 году, а еще за семь лет до этого производство золота считалось мошенничеством и каралось смертной казнью. Я был несколько удивлен тем, с какой легкостью Ньютон признался в своих прошлых преступлениях, но еще больше меня смутило, что такой человек, как он, может верить в подобные глупости.

Ньютон начал исследовать зубы трупа с видом человека, покупающего лошадь.

– Мне кажется, вам немного не по себе, Эллис, – заметил он.– Если вас сейчас стошнит, то лучше выйдите и сделайте это снаружи. Здесь и без того мерзко пахнет.

– Нет, сэр, я в порядке, – ответил я, хотя от табака, который я жевал, у меня начала кружиться голова.– Но разве алхимики не заключают договор с дьяволом?

Ньютон лихо сплюнул струю коричневой слюны на пол, словно именно там лежало мое мнение.

– Правда состоит в том, – проговорил он, – что многие пытались извратить благородную мудрость этой магии. Но вам не следует думать, будто на свете не существует настоящих магов.

Он замолчал и, на мгновение отвернувшись от трупа, сделал глубокий вдох, а затем склонился над открытым ртом трупа. Потом он отступил назад, выдохнул воздух и сказал:

– У этого человека нет моляров слева на верхней челюсти.

– Что такое моляры? – спросил я.

– Задние коренные зубы, разумеется. От латинского molaris, что означает «жернов». Кроме того, я заметил, что на левой руке не хватает второго и третьего пальцев.

– У этого несчастного много чего не хватает, – заметил я.– Ушей, носа, глаз…

– Ваша наблюдательность делает вам честь, мистер Эллис, однако пальцы ампутированы в одном и том же месте – отрублены кончики. Это характерная особенность данного индивидуума. Так же как и modus mortis[7] . Состояние грудной клетки весьма необычно. Она раздавлена, как будто сломалась под какой-то тяжестью. А вы обратили внимание на странное положение ног? Их нижняя часть прижата к бедрам, которые подняты к животу.

– И правда удивительно, – не стал спорить я.– Как будто его пытались скатать в шар.

– Именно, – мрачно пробормотал Ньютон.

– Как вы думаете, а возможно ли… Нет, это только рассердит вас, доктор.

– Говорите, молодой человек, – приказал Ньютон.

– Но речь идет всего лишь о предположении, – сказал я.

– Позвольте мне судить. Вполне возможно, вы спутали гипотезу с обычным наблюдением. Так или иначе, я хочу услышать то, что вы собирались сказать.

– Просто мне пришло в голову, что несчастный мог стать очередной жертвой Могучего Великана. Я слышал, как это предположение высказал один из гвардейцев.

Могучий Великан был знаменитым убийцей, постоянно ускользающим от правосудия. Он внушал всем панический ужас, поскольку убил несколько человек, чудовищным образом переломав их тела.

– Это еще нужно доказать, – ответил Ньютон.– Но, судя по тому, что я читал о его предыдущих жертвах, Могучий Великан – если такой человек действительно существует, в чем я очень сомневаюсь – никогда раньше не пытался избавиться от тел и не связывал им ноги веревками.

– Почему вы сомневаетесь в его существовании? – поинтересовался я.

– По той простой причине, что великанов очень мало, – ответил Ньютон, продолжая изучать тело.– И они выделяются в любой толпе. Человек, который совершает убийства так часто, как Могучий Великан, должен стараться быть незаметным. Поверьте мне на слово, мистер Эллис, когда мы поймаем этого конкретного убийцу, окажется, что он не крупнее нас с вами. В данном деле ясно одно: человек был убит с невероятной жестокостью. И это так же ясно, как истинность законов алхимии, которые получили очередное подтверждение.

– Я не понимаю, – признался я.– Каким образом труп может продемонстрировать истинность законов алхимии, наставник?

– Человеческое тело представляет собой микрокосмос. Прожив отведенные ему годы, наполненные теплом и воздухом, оно проходит через воду к своему конечному исчезновению в земле, в бесконечном цикле жизни и смерти.

– Веселенькая мысль, – заявил я.– Интересно узнать, кто он такой.

– О, тут нет никакой загадки, – сказал Ньютон и, усмехнувшись, добавил: – Это ваш предшественник, Джордж Мейси.

Прежде чем покинуть подвал, Ньютон велел мне никому не говорить о том, что мы обнаружили, из опасения, что новость приостановит перечеканку.

– У чеканщиков и без того полным-полно разных суеверий, – проговорил он.– Это только еще больше собьет их с толку и нагонит страху. Они самые доверчивые люди, каких мне доводилось встречать. Если имя этого бедняги станет им известно, они забудут о том, что такое здравый смысл. И работа на Монетном дворе остановится.

Я согласился ничего не говорить. Тем не менее меня поразило, с какой непринужденностью мой наставник солгал мистеру Осборну и сопровождавшим его гвардейцам гарнизона, когда мы вышли из подвала.

– Я должен принести вам извинения, мистер Осборн. К сожалению, труп слишком сильно разложился, и я не могу сказать о нем ничего определенного, если не считать того, что его убил не Могучий Великан.

– Но откуда вы это знаете, доктор?

– Я внимательно изучил детали убийств, совершенных им. Во всех случаях руки жертв были сломаны. Однако с нашим анонимным другом изо рва это не так. У него пострадал главным образом торс. Если бы этот человек побывал в объятиях Могучего Великана – а уже поползли такие слухи, – у него были бы переломаны не только ребра, но и руки. Теперь вы можете положить тело в гроб.

– Благодарю вас, доктор.

– Я полагаю, Эллис, – сказал Ньютон, сплевывая остатки табака на землю, – что нам с вами не помешает выпить, чтобы избавиться от отвратительного вкуса табака и успокоить желудки.

И только когда мы зашагали по Уотер-лейн в сторону «Каменной кухни» – так называлась таверна, расположенная на территории Тауэра, – мое соучастие в лжи Ньютона вступило в противоречие с моей совестью христианина.

– Сэр, вы совершенно уверены, что это Джордж Мейси? – спросил я.– Я с трудом сумел бы определить, что это был мужчина, не говоря уже о том, чтобы опознать его.

– Тут не может быть никаких сомнений. Я встречался с ним всего лишь дважды, однако от моего внимания не ускользнуло, что у мистера Мейси не хватало нескольких зубов на верхней челюсти. И что еще более важно, на указательном и среднем пальцах левой руки отсутствовали верхние суставы. Довольно характерное увечье для Тауэра, точнее, для Монетного двора.

– Почему?

– Быть может, после того, как вы лучше познакомитесь с процессом чеканки монет, вам станет понятно, что монетчик, подающий болванки под пресс, должен обладать чрезвычайно ловкими пальцами. Едва ли среди них найдется хотя бы один, который не потерял бы одного или двух суставов. Прежде Мейси был монетчиком. Это наблюдение в сочетании с утверждением знатока, что тело находилось в воде около полугода, и найденными у него в кармане двумя новенькими шиллингами неизбежно приводит к сделанному мной выводу. Хотя монеты пролежали много времени в воде, насечки, идущие по краю, ясно говорят, что их отчеканили недавно.

– Но, сэр, если это Джордж Мейси…

– Будьте в этом уверены.

– Разве мы не должны позаботиться о его вечном упокоении? Неужели он не заслуживает христианских похорон? А его семья? Наверное, они хотели бы поставить могильную плиту в память о нем? Нам не следует скрывать, что это его тело.

– Мне кажется, для него это уже не имеет никакого значения, верно? – Ньютон улыбнулся, словно его позабавила моя горячность.– Насколько мне известно, он охотно посещал одну шлюху в Ламбет-Марш. Но я не думаю, что она захочет оплатить его похороны. И вообще, что касается христианских похорон, многое зависит от того, был ли Мейси христианином, не так ли?

– Тут нет никаких сомнений, – сказал я.– Разве он не клал руку на Библию, когда, так же как и я, приносил клятву соблюдать тайну?

– Да, наверное. Но это ничего не доказывает. В конце концов, Библия была написана людьми, которые ничего не знали о существовании Иисуса Христа. Нет, суть дела в том, что Мейси был христианином не больше, чем пророк Ной. Я уже говорил вам, что встречал Мейси лишь дважды. Однако из беседы с ним я получил четкое представление о его религиозных взглядах. Мейси исповедовал арианство, иными словами, он не верил в единосущность Иисуса Христа и Господа нашего и в то, что у нашего Спасителя была человеческая душа. А значит, он вряд ли захотел бы, чтобы его хоронили по христианскому обряду со всеми сопутствующими ему особенностями.

– Но это же ересь! – воскликнул я.

– Да, многие бы так сказали, – пробормотал Ньютон.– Впрочем, нас с вами в первую очередь должно заботить то, почему и где был убит Мейси, а не то, какая судьба уготована его бессмертной душе. Ведь совершенно очевидно, что его убили в Тауэре, причем сделали это люди из Управления артиллерийского снабжения, а затем постарались побыстрее избавиться от тела.

– Почему вы так считаете? – спросил я.

– Для начала припомните узел, которым были завязаны ноги несчастного Мейси. Вам показалось, что это обычный узел. Но на самом деле он особенный. Две части веревки скручиваются в противоположных направлениях, при этом образуются две петли, сквозь которые можно продеть крюк и подвесить груз. Узел этот, называемый «кошачьи лапки», применяется для закрепления веревки на крюке и имеет множество преимуществ, но его редко используют за пределами Тауэра. У меня есть и другие причины считать, что Управление имеет отношение к этому убийству, и мы выясним это сразу после того, как промочим горло.

«Каменная кухня» была миниатюрным Вавилоном порока, в ней даже имелась своя вавилонская блудница: жена хозяина была самой настоящей шлюхой и выманивала деньги у чеканщиков и солдат не только за выпивку, но и за другие услуги. Она или какая-нибудь из ее подруг затаскивали мужчин в темный угол, где и оказывали им услуги за три пенни. Однажды я даже видел, как эта потаскуха обслуживала клиента за церковью Святого Петра в оковах. Могу в этом поклясться, поскольку сам пару раз пользовался ее услугами, да и с другими шлюхами из таверны был неплохо знаком.

По правде говоря, на территории Тауэра хватало мест, где девки из «Каменной кухни» ублажали мужчин за несколько медяков. И это была одна из многих причин, по которым мой хозяин редко переступал порог таверны, так как презирал пьянство и драки, постоянно возникавшие между представителями Монетного двора и гарнизона. Ну а я бывал здесь довольно часто, когда мой наставник оставался у себя на Джермин-стрит. Я считал «Каменную кухню» самым уютным местом в Тауэре: здесь был огромный камин и гигантская сковорода, на которой обычно тушилось превосходное рагу. Несмотря на свою вторую профессию и какие-то неполадки со здоровьем (летом ее интимные места воняли, как шотландская овчарка), хозяйка была превосходной кухаркой.

Как только мы вошли, Ньютон обвел неодобрительным взглядом посетителей таверны, что вызвало нестройный хор злобных реплик. Напомню, что Ньютон не умел беседовать с простыми людьми и нередко превращался в старого педанта.

Мы устроились поближе к огню, поскольку на улице стояла холодная погода, и постарались согреть руки и ноги. Заказав по кружке горячего эля, я огляделся по сторонам. В таверне было полно чеканщиков, закончивших работу, и солдат, сменившихся с дежурства. Я кивнул некоторым знакомым: плавильщику, граверу, чеканщику и брадобрею Тауэра. Я даже приветствовал мистера Твистлтона, чьи растрепанные волосы и бледное лицо виднелись между дворцовым стражником Буллем и сержантом Роэном, так что он был ужасно похож на страницы книги, переплетенной в толстую кожу. Твистлтон улыбнулся в ответ, после чего вновь углубился в чтение каких-то бумаг.

Конечно, я улыбнулся хозяйке, которая принесла горячий эль и бросила на меня сладострастный взгляд, однако была настолько добра, что не стала вступать со мной в беседу в присутствии моего наставника, чтобы не смущать меня.

Ньютон наблюдал за происходящим с подозрительностью охотника за ведьмами. Сидя здесь, среди дюжих выпивох Монетного двора и гарнизона, чье поведение было оскорблением трезвости и здравомыслия, Ньютон наверняка считал, что каждая кружка эля является сообщником фальшивомонетчика.

Мы пили наш эль и негромко беседовали между собой, как вдруг к нам подошел Джонатан Амброуз, золотых дел мастер, работавший на Монетном дворе плавильщиком и кричным мастером, – Ньютон не доверял ему из-за его кузена, который был повешен как разбойник, – и обратился к моему наставнику с оскорбительной речью.

– Доктор Ньютон, сэр, – сказал он, с трудом сдерживая злобу.– Я заявляю, что вас не слишком жалуют в этом заведении. Более того, я уверен, что вы самый непопулярный человек во всем Тауэре.

– Сядьте на место, мистер Амброуз, – крикнул сержант Роэн, – и попридержите язык.

Ньютон продолжал сидеть, не обращая на Амброуза внимания. С виду он был совершенно спокоен, однако я почувствовал, что назревают неприятности, и встал так, чтобы оказаться между золотых дел мастером и моим наставником.

– Клянусь богом, это правда, – не унимался Амброуз.

Он был высоким человеком с очень странной манерой речи, напомнившей мне посадку в дамском седле: когда он говорил, его рот целиком оказывался по одну сторону от носа.

– Присядьте, – сказал я, осторожно отстраняя его.

– Проклятье, с какой стати? – прорычал Амброуз, чей рот окончательно перекосился.– И не подумаю!

– Вы пьяны, мистер Амброуз, – сказал я, заставив его отойти еще на шаг, поскольку он продолжал воинственно тыкать в сторону Ньютона пальцем, словно дротиком.– И ведете себя неподобающе.

– Будьте осторожны, доктор, – прошипел Амброуз, наклоняясь через мое плечо.– В Тауэре люди часто умирают.

– Я полагаю, что мы уже достаточно насладились твоим обществом, Джонатан Амброуз, – вмешался хозяин таверны.

Именно в этот момент Амброуз попытался ударить меня по голове. Уклониться было нетрудно, но мне захотелось отплатить ему за дерзость, и, целясь кулаком ему в ухо, я попал в челюсть. Я не так уж ловко дерусь кулаками, но мой удар сбил мистера Амброуза с ног, и он рухнул на стол мистера Твистлтона, за что я был награжден радостными криками посетителей «Каменной кухни», словно мы находились на кулачных боях в Саутуорке. Пока хозяин выставлял мистера Амброуза за дверь – теперь его задача заметно упростилась, – я помог мистеру Твистлтону подобрать с пола его бумаги, хотя на них не было ничего, кроме бессмысленного набора букв, словно писал ребенок.

– Пожалуй, нам тоже пора уходить, – произнес Ньютон.

– Прошу прощения, джентльмены, – сказал хозяин.– Он больше не переступит порог моего заведения.

– Боюсь, – заметил Ньютон, – что если всякого трезвого человека в Тауэре привлекать к ответственности за то, что он говорит, когда хорошенько выпьет, у вас не останется клиентов, мистер Эллиот. Так что забудем об этом. Вот пять шиллингов – угостите всех, кто здесь присутствует, от нашего имени.

– Вы очень щедры, сэр.

Когда мы вышли из «Каменной кухни», мистер Амброуз уже исчез. Ньютон с облегчением вздохнул и улыбнулся.

– Очень неплохо иметь вас рядом, Эллис, – сказал он.– Я вижу, что сделал правильный выбор. Вы настоящий Гектор.

– Это было совсем нетрудно, – сказал я, следуя за ним по Уотер-лейн.– Парню требовалась хорошая головомойка. Я рад, что поставил его на место. Он вам угрожал, сэр.

– Нет-нет, – проговорил Ньютон.– Он меня предупредил. А это совсем другое.

Мы не пошли к Монетному двору, а двинулись вдоль южной стены Белой башни, самого древнего строения в Тауэре, направляясь к воротам Колдхарбор, в башнях которых находился музей. Внутри была собрана превосходная коллекция всадников в доспехах, изображавших английских королей, а также имелась галерея, где были выставлены пыточные инструменты и орудия палача. Именно на эти устройства Ньютон и хотел взглянуть.

Прежде я никогда не видел дыбу, хотя не раз слышал рассказы о том, как ее используют, и теперь меня пробрала дрожь при мысли, что и меня могут привязать к двум противоположным лебедкам, как беспомощную жертву святой инквизиции. На висевшей рядом табличке было написано, что все эти инструменты найдены на потерпевшем крушение корабле испанской армады и служили для обращения англичан в католицизм.

– Да благословит Господь сэра Френсиса Дрейка[8], – пробормотал я.– Иначе эта дыба превратила бы нас всех в папистов.

Услышав мои слова, Ньютон рассмеялся.

– Я не сторонник Римской католической церкви, – сказал он.– Но поверьте, в том, что касается жестокости, англичане могли бы многому научить Рим.

– Неужели дыбу до сих пор используют в Испании? – спросил я.

– Вполне возможно, – ответил Ньютон.– И это объясняет, почему в Испании сделано так мало научных открытий. Один лишь Бог знает, сколько замечательных научных умов зачахло, когда Галилея, величайшего ученого нашего века, обвинили в ереси. Однако мы пришли сюда не для того, чтобы изучать дыбу. Нас интересует гораздо более простой инструмент пытки, который, если мое предположение верно, применили шесть месяцев назад к бедному Джорджу Мейси.

Ньютон указал на необычное металлическое орудие высотой с человека, имеющее форму замочной скважины, с отверстиями для головы, рук и ног. Он наклонился вперед и сдул с устройства почти незаметный слой пыли, затем проделал ту же операцию с перекладиной дыбы – и в воздух сразу же поднялась туча пыли.

– Теперь вы и сами видите, что на этом орудии пытки намного меньше пыли, чем на дыбе.

Ньютон вытащил из кармана увеличительное стекло, которое иногда использовал для чтения, и принялся исследовать черную металлическую поверхность.

– Что это за устройство и как оно работает? – спросил я.

– Это тиски, также известные, как оковы или кандалы Скеффингтона, изобретенные бывшим лордом-лейтенантом Тауэра. Тиски по своему действию противоположны дыбе: если дыба растягивает суставы, то тиски, наоборот, сжимают человека, и тело ломается от такого сжатия. Эта пытка гораздо страшнее, чем дыба, так что в некоторых случаях грудная клетка просто лопается и смерть наступает сразу. К тому же тиски гораздо легче перетаскивать, чем дыбу, – их можно доставить прямо в камеру к узнику.

– Вы полагаете, что несчастный мистер Мейси умер именно так?

– Повреждения скелета определенно указывают на использование тисков, – уверенно сказал Ньютон.

Он достал нож мистера Осборна, все еще остававшийся при нем, и соскреб что-то с кандалов на листок бумаги, который показал мне.

– Если не ошибаюсь, это засохшая кровь. Позже мы изучим ее под микроскопом.

– У вас есть микроскоп? Мне никогда не доводилось в него заглядывать, – признался я.

– Тогда вам можно позавидовать. Первый раз это производит захватывающее впечатление.

– Если вы правы и это кровь, – сказал я, – то Джордж Мейси не пожелал добровольно рассказать им то, что знал, в противном случае они не стали бы прибегать к таким жестоким пыткам.

– Работники Монетного двора всегда владеют какими-нибудь тайнами, – сказал Ньютон, – хотя я не сомневаюсь, что любой, в том числе и Мейси, охотно бы выдал их за несколько гиней. Нет, здесь невольно напрашивается предположение, что Мейси мучили ради получения сведений, которыми он не располагал, иначе чудовищная боль заставила бы его рассказать все гораздо раньше и он не получил бы смертельных повреждений.

– Какой ужас, – глухо проговорил я.– Когда тебя пытают из-за информации, которой ты обладаешь, это страшно. Но если тебе нечего рассказать твоим мучителям…

– Ваш инстинкт самосохранения приводит в изумление, – заметил Ньютон, складывая листок с засохшей кровью, и холодно улыбнулся мне.– Это убеждает меня, что не стоит рисковать здоровьем и болтать о том, что мы узнали. Человек, убивший Джорджа Мейси, перережет нам горло с такой же легкостью, с какой другие нарезают огурец. Ладно, нам пора уходить отсюда, чтобы никто не заметил нашего интереса к этому механизму.

Мы вышли наружу, и Ньютон объявил, что хочет зайти в мой дом, чтобы воспользоваться микроскопом, который поможет нам продолжить расследование. Но у входа в домик мы встретили мистера Кеннеди, еще одного информатора Ньютона, а также двух джентльменов, которых я не знал.

Мистер Кеннеди производил отталкивающее впечатление из-за фальшивого серебряного носа, заменявшего у него этот полезный орган. Он утверждал, будто потерял нос из-за несчастного случая во время работы на прессе; но ходили слухи, что несчастный случай произошел из-за того, что он сунул нос в вагину шлюхе. Эта черта придавала внешности мистера Кеннеди разбойничий вид, что позволяло ему отираться среди самых отпетых мерзавцев Лондона. Получив шиллинг от одного из джентльменов за то, что привел их к Ньютону, он ушел, предоставив им самим назвать свои имена. Заговорил тот из двоих, что был выше, старше и выглядел не таким щеголем.

– Сэр, – сказал он и изящно поклонился, – для нас большая честь встретиться с вами. Позвольте мне представиться. Меня зовут Кристофер Лав. Возможно, вы читали мою работу по преподаванию химии в Лейденском университете?

– К сожалению, не имел удовольствия.

Голос Ньютона звучал мрачно, потому что, занимаясь делами Монетного двора, он ненавидел отвлекаться на встречи с поклонниками своего научного гения.

– Неважно, – сказал доктор Лав.– Это граф Гаэтано из Италии, в своей стране он широко известен как философ и добился огромных успехов в тайном искусстве.

Граф, разнаряженный в напудренные шелка и украсивший свою шляпу самым большим пером, какое мне только доводилось видеть, выглядел довольно странно рядом со своим спутником, одетым в простой черный костюм. По моим представлениям, ему было около пятидесяти лет. Его поклон показался мне слишком витиеватым, словно у ирландского актера; когда же он заговорил с моим наставником, меня возмутил его невероятно высокомерный тон, а чудовищный акцент показался тошнотворным.

– Сэр, я буду чрезвычайно польщен, если вы согласитесь пожаловать ко мне на обед. В любое удобное для вас время. Исключительно.

– Я ценю честь, которую вы мне оказываете, граф, – ответил Ньютон, – однако должен сказать, что я принимаю очень мало приглашений.

– Граф прекрасно понимает, что вы очень занятой человек, – вмешался доктор Лав.

– Исключительно.

– И тем не менее ему кажется, что у него есть кое-что, могущее представлять для вас научный интерес.

– Исключительно.

С этими словами доктор Лав вынул из куска бархата унцию золота и протянул Ньютону.

– У меня на глазах, – пояснил доктор Лав, – граф использовал раствор собственного изобретения, чтобы превратить кусок ничем не примечательного свинца в этот золотой слиток.

Ньютон взволнованно посмотрел на слиток.

– Я немедленно отнес его к золотых дел мастеру, – продолжал доктор Лав, – который заявил, что это самое чистое золото, какое ему когда-либо доводилось видеть.

– Да уж, – пробормотал Ньютон, взвешивая слиток на ладони и даже не стараясь скрыть возбуждение.

– Кто лучше доктора Ньютона, смотрителя Королевского Монетного двора и величайшего ученого Англии, сможет проверить качество этого золота? И если вы убедитесь в том, что оно настоящее, вам, вероятно, будет интересно собственными глазами увидеть процесс перехода одного вещества в другое.

– Исключительно, – ответил Ньютон.

Договорившись о времени демонстрации, нам удалось наконец убедить двух алхимиков оставить нас, и мы смогли войти в дом, где Ньютон протянул мне золотой слиток.

– Действительно очень похоже на настоящее золото, – сказал я.– Мне бы хотелось посмотреть, как он это делает. Если такое возможно.

– У нас сейчас полно других дел.

Отыскав микроскоп, Ньютон поставил его на стол около окна, а рядом установил зеркало и свечу, чтобы лучше осветить образец.

– Попробуйте отыскать книгу мистера Левенгука[9], – велел он мне, высыпая на стеклышко то, что ему удалось соскоблить с тисков.– Или «Микрографию» Хука.

Однако мне не удалось отыскать ни ту, ни другую книгу.

– Не имеет значения, – сказал Ньютон.

Вытащив из лацкана булавку, он проколол собственный палец, на котором появилась капелька крови. Он приложил палец к другому стеклышку, сравнил их и предложил мне посмотреть.

Постепенно мне удалось разглядеть тусклую, увеличенную во много раз картинку, которая, по словам Ньютона, являлась изображением его крови. Ничего более замечательного я никогда в своей жизни не видел. Кровь из пальца Ньютона казалась почти живой.

– Да ведь она состоит из тысяч мельчайших частичек, сэр! – сказал я.– Но не все из них красного цвета. И они плавают в жидкости, которая кажется прозрачной. Словно я заглядываю в пруд в солнечный летний день.

Ньютон кивнул и пояснил:

– Эти крошечные частички называются клетками. Считается, что они есть во всей живой материи.

– Я даже подумать не мог, что в человеке живут такие маленькие частички. Теперь, при ближайшем рассмотрении, человеческая жизнь почему-то не кажется мне такой загадочной. Словно мы сами не больше того, что плавает в деревенской луже.

Ньютон рассмеялся.

– Думаю, мы немного сложнее, – проговорил он.– Но прошу вас сказать мне, что вы думаете по поводу образца, который мы взяли с тисков?

– Вне всякого сомнения, он точно такой же, сэр. Однако я не вижу никакого движения. Словно жизнь, наполнявшая пруд, ушла.

– Совершенно верно.

– Значит, это кровь, – сказал я.– И что же мы будем делать дальше?

– Делать? Ничего, разумеется. Я немного подумаю в спокойной обстановке над тем, что нам удалось узнать, и попытаюсь найти объяснение. А до тех пор забудьте о нашем открытии, иначе, размышляя о нем, вы, не дай бог, невольно проговоритесь, кому не следует.

Ньютон исследовал слиток золота и убедился в правильности своего первоначального вывода, что это действительно золото. Через три дня я сопровождал его в дом доктора Лава в Сохо, где граф Гаэтано встретил известие о выводах Ньютона со скромной улыбкой и несколько раз даже смущенно пожал плечами, словно ни секунды не сомневался, что демонстрация его открытия дело решенное и Ньютон уже поздравляет его с успехом. В столовой был накрыт великолепный обед, но, прежде чем мы успели положить в рот хотя бы кусочек изысканных яств, Ньютон, который заскучал от разговора двух философов, посмотрел на часы и объявил, что он желает посмотреть, как граф превращает свинец в золото.

– Что скажете, граф? – спросил доктор Лав.– Вы готовы?

– Исключительно.

Мы проследовали за доктором Лавом и графом в лабораторию, устроенную в задней части дома, где уже пылала печь и было жарко, как в преисподней. В этот момент Ньютон раскрыл мешок, который он принес с собой, и достал плавильный тигель.

– Чтобы избежать обмана, – пояснил он, – я принес свой тигель, немного угля и ртути, с которыми, насколько мне известно, золото не смешивается. Не сомневаюсь, что вы согласитесь со мной: все, что связано с нагреванием, следует проделывать как можно тщательнее и соблюдая научный подход.

Граф Гаэтано широко улыбнулся.

– Исключительно, – повторил он и, взяв все, что принес с собой Ньютон, приступил к превращению.

– Пока вы работаете, граф, – сказал Ньютон, – быть может, вы откроете мне кое-какие детали приготовления состава?

– Боюсь, сэр, это должно пока остаться в секрете, – ответил граф.

– Разумеется. Сколько времени занимает процесс?

– Всего лишь несколько минут, – ответил доктор Лав.– Этот процесс великолепен.

– Не сомневаюсь, – заметил Ньютон.– Поскольку все ученые, чьи труды я читал, утверждают, что у них этот процесс занимал несколько месяцев.

– Несколько месяцев, чтобы познать секрет превращения, – уверенно заявил граф.– Но как только он открыт, все очень просто. А теперь, сэр, встаньте вот здесь.

– Должен признаться, я восхищен, – сказал Ньютон и отошел от металлического стула-клозета, стоящего в углу.

Граф положил половину унции свинца в тигель Ньютона и нагрел его в печи. Когда свинец расплавился, он вылил на него свою смесь, и мы увидели, что она накрыла свинец.

– Джентльмены, – сказал граф, – прошу вас, отойдите на несколько шагов и прикройте глаза: сейчас возникнет яркая вспышка, которая может ненадолго вас ослепить.

Мы отошли от тигля. В течение нескольких минут ничего не происходило, наконец я не выдержал и посмотрел сквозь пальцы. Именно в этот момент возникла ослепительная вспышка, в воздухе разлился сильный запах корицы, и, как и предсказывал граф, у меня перед глазами заплясали зеленые пятна. Через несколько минут, когда способность видеть вернулась ко мне, я взглянул на тигель и, к собственному удивлению, увидел, что свинец превратился в чистейшее золото.

– Я бы не поверил, если бы не видел своими глазами, – сказал я.

– Это точно, – заявил Ньютон.

Граф вылил жидкое золото в форму и после того, как она немного остыла, опустил ее в воду, а затем протер, чтобы мы могли убедиться в результатах его демонстрации.

Ньютон положил маленький слиток на чашу весов, чтобы определить его вес, и улыбнулся. Затем он протянул мне слиток и, пока я с восхищением рассматривал это чудо из чудес, принялся изучать тигель, из которого его вылили.

– У меня больше нет никаких сомнений, – объявил он твердым голосом.– Сэр, вы мошенник. Я посчитал необходимым пометить край моего тигля, чтобы убедиться в честности вашей демонстрации. Метка исчезла…

– Наверняка ее поглотил жар огня, – запротестовал доктор Лав.

– Эта метка неуничтожима, она представляет собой тонкий прорез в камне, который я проделал зубилом сегодня утром. Я уверен, что вы подменили мой тигель на тот, в котором находилось золото. Когда граф посоветовал нам закрыть глаза, у меня возникли подозрения. Он подождал ровно столько, сколько потребовалось, чтобы мы чуть-чуть приоткрыли их, движимые любопытством. Вот тогда он и бросил в тигель какое-то фосфорное соединение, оно нас ослепило, а граф успел сделать подмену. Однако я почувствовал запах фосфора, весьма неприятный. Впрочем, если растворить его в масле корицы, он будет не таким резким.

– Сэр, – сказал граф и с самым невинным видом взмахнул руками, – вы исключительно ошибаетесь.

– Правда? – спросил Ньютон и, схватив графа за запястье, успел убедиться, что подушечки его пальцев ужасно обожжены, прежде чем тот с виноватым видом вырвал руку.– Мой покойный друг мистер Бойль однажды продемонстрировал мне возможности фосфора. Я помню, на его пальцах были такие же ожоги, потому что он брал фосфор голыми руками. Но я с радостью признаю свою ошибку, если, обыскав эту лабораторию, мы не найдем никаких указаний на мошенничество.

Граф, напустив на себя невинный вид, молча предложил Ньютону обследовать лабораторию. Мой наставник, ни секунды не колеблясь, быстро прошел в противоположный конец комнаты и поднял крышку металлического клозета, стоящего в углу, где обнаружил второй тигель с расплавленным свинцом и своей меткой.

– Как вы узнали, что он там? – удивленно спросил я.

– Перед демонстрацией граф попросил меня отойти от клозета, опасаясь, что я могу услышать, как он открывает крышку. Более того, клозет сделан не из дерева, а из металла, что вызывало у меня удивление – до нынешнего момента.

– А как насчет этих двух шарлатанов? – спросил я.– Что мы будем с ними делать?

– К сожалению, они не совершили никакого преступления, – ответил Ньютон.– Однако я советую вам, джентльмены, не повторять вашей демонстрации в Лондоне. В противном случае мне придется сообщить правду о вас всем ученым нашего города.

Граф улыбнулся и прищурил глаза, и я понял, что он далеко не так прост, как мне казалось.

– А я советую вам, сэр, держаться от меня подальше, – тихо проговорил он.– Если вы назовете меня лжецом в присутствии других известных джентльменов, я, не колеблясь, брошу вам вызов.

Доктор Лав повел себя не менее агрессивно, чем его приятель-мошенник.

– В Италии, – заявил он, – граф известен как мастер владения шпагой, и он уже убил троих человек, чтобы защитить свою честь.

– Идем, Эллис, – сказал Ньютон.– Думаю, нам пора. Мы увидели все, что требовалось.

С этими словами мы, к моей радости, покинули дом доктора Лава, поскольку атмосфера в лаборатории сильно накалилась.

– Ну и парочка жуликов! – проворчал Ньютон, когда мы оказались на улице.– Они решили, что им удастся обмануть меня!

Я сказал своему наставнику, что, по моему мнению, граф не из тех, с кем стоит связываться.

– Вам следует быть осторожнее, доктор, – проговорил я.– Я думаю, нам повезло, что нас беспрепятственно выпустили из дома.

– Этот мир полон мерзавцев, – заявил Ньютон.– Забудьте о нем. Он больше нас не побеспокоит.

Из сострадания к моему пустому желудку Ньютон пригласил меня в свой дом на Джермин-стрит, который находился рядом с Сохо. Я говорю об этом лишь потому, что именно в тот вечер я впервые увидел мисс Бартон, и нашу встречу можно приравнять к настоящему превращению: после знакомства с ней мои чувства переплавились в золото, и теперь мне казалось, что все прочие мои подружки были всего лишь свинцом.

– Моя племянница, мисс Бартон, которая теперь живет у меня, обрадуется вашей компании, – пояснил Ньютон по дороге из Сохо в сторону Пикадилли.– Она дочь моей сводной сестры Ханны, которая вышла замуж за священника из Нортгемптоншира, преподобного Роберта Бартона. Но он умер около трех лет назад и почти не оставил денег своим троим детям, так что я взял на себя расходы по их воспитанию. Я сказал ей, что я скучный старикан, но ей захотелось посмотреть Лондон. А кроме того, Нортгемптон, ближайший город к тому месту, где она живет, довольно скучная дыра, к тому же он сильно пострадал во время пожара тысяча шестьсот семьдесят пятого года. Это неподходящее место для девушки, наделенной умом Кэтрин, да и ее внешностью. Лорд Монтегю, познакомившись с ней, сказал мне, что она невероятно красива. Но я буду рад выслушать ваше мнение, Эллис, поскольку мне представляется, что вы знаете о женщинах больше, чем о любых других аспектах жизни.

– А вы, сэр, неужели вы ни разу с ней не встречались?

– Встречался, конечно. Но должен признаться, я мало смыслю в этих качествах тела и их механическом воздействии на мозг и чувства других людей.

– Создается впечатление, что вы описываете не девушку, а геометрическую теорему, сэр, – со смехом сказал я.– Не думаю, что красоту можно оценить при помощи математики.

– Это всего лишь ваше мнение, – заметил Ньютон, подходя к двери.

Девушке, которой меня представили, было восемнадцать или девятнадцать лет, и мне не удалось уловить в ней сходства с дядюшкой. Впрочем, меня это не удивило, ведь ее мать являлась Ньютону сестрой только наполовину. Мисс Бартон показалась мне хорошенькой, но в первые минуты нашего знакомства я не посчитал ее такой уж красавицей, как утверждал милорд Монтегю. Понадобилось некоторое время, чтобы я понял, что красота – это не только хорошенькое личико, но и живой ум. Большинство знакомых мне леди держались более застенчиво, чем мисс Бартон, а ее милые черты поражали живостью и производили ошеломляющий эффект. Вскоре я уже считал ее настоящей красавицей и обнаружил, что по-настоящему увлечен. Она легко поддерживала беседу и была удивительно образованной и остроумной – как выяснилось, она девять или десять лет проучилась в школе Бригстока.

После ужина она сказала:

– Мой дядя рассказывал мне, что до поступления к нему на службу вы учились на адвоката, мистер Эллис.

– Да, я намеревался стать адвокатом, мисс Бартон.

– Однако из-за дуэли вам пришлось прекратить обучение.

– Верно, но мне стыдно об этом вспоминать, мисс Бартон.

Чепуха, – возразила она.– Я никогда не встречала человека, дравшегося на дуэли. Вы мой первый дуэлянт, мистер Эллис. Но зато я знакома с дюжиной адвокатов. В Нортгемптоншире их полно. Вы дрались на шпагах? Я посмотрел на рукоять своей шпаги.

– Да, все было именно так.

– Мне бы хотелось взглянуть на нее. Если я вас очень попрошу, вы мне покажете?

Я посмотрел на ее дядю.

– У меня нет возражений, – сказал он.

Как только он дал разрешение, я обнажил шпагу, опустился на колени перед мисс Бартон и протянул ее девушке.

– Будьте осторожны, мисс, она очень острая.

– Вы не похожи на человека, который стал бы носить тупую шпагу, мистер Эллис.– Она взяла шпагу за рукоять, подняла ее в воздух и сделала несколько выпадов.– И вы его убили?

– Если бы дуэль закончилась смертью моего противника, я бы не стоял перед вами, – ответил я.– Он отделался легким ранением в грудь.

В пламени свечи мисс Бартон осмотрела острие клинка.

– Подумать только, этим оружием вы пролили человеческую кровь.– Она вздохнула, а потом добавила: – Я бы хотела научиться фехтовать.

– Если ваш дядя разрешит, мисс Бартон, я с удовольствием преподам вам несколько уроков.

– Нет, – решительно возразил он.– Об этом не может быть и речи. Дитя, что сказала бы твоя мать?

Она пожала плечами, словно слова ее матери не имели никакого значения, и вернула мне шпагу.

– Что ж, – заявила она, – я приехала в Лондон не для того, чтобы джентльмены тыкали в меня шпагами.

– Вы совершенно правы, – поклонился я.

– Не стану с вами спорить, – улыбнулся Ньютон.

– Но расскажите, мистер Эллис, из-за чего произошла ссора? – осведомилась мисс Бартон.

– С кем?

– Ну, с джентльменом, с которым вы дрались на дуэли.

– Причина была настолько ничтожной, что мне стыдно об этом вспоминать, мисс Бартон.

– А если я одержу победу в дуэли с вами, вы расскажете?

– У меня просто не будет выбора. Но даже и в этом случае я смогу рассказать о моей дуэли лишь шепотом, чтобы не заслужить порицания вашего дяди.

– Значит, у нас будет дуэль. Вы меня вызываете?

– Охотно, если это вас развлечет. Да, я вас вызываю, и вы получаете право выбора оружия.

– Тогда я выбираю шашки.

– Будьте осторожны, мистер Эллис, – посоветовал Ньютон.– Она неплохо играет.

Играя в шашки с мисс Бартон, я понял, что она действительно пошла в своего дядю, с которым я часто играл в Тауэре: если я предоставлял им право первого хода, они обычно побеждали. В случае с мисс Бартон меня это нисколько не огорчило, так по-детски она радовалась выигрышу. После первой же партии она потребовала расплаты.

– Ну же, я хочу получить награду победителя. Расскажите о причинах вашей дуэли, мистер Эллис.

Я был рад, что проиграл, поскольку это позволило мне пошептать в ее изящное ушко, находившееся рядом с шейкой, от которой исходил волнующий запах. Только при поцелуе я оказался бы ближе к мисс Бартон.

Выслушав мой рассказ, она рассмеялась и настояла на том, чтобы сыграть еще несколько партий. Должен признаться, что никогда в жизни я не получал такого удовольствия от пяти поражений подряд.

Мой наставник стал приглашать меня на ужин раз в неделю, сказав, что ему жаль человека, который вынужден готовить для себя. Но мне кажется, он заметил, что мисс Бартон и я с удовольствием проводим время вместе, а это давало ему возможность спокойно читать или заниматься математикой. На Рождество я даже ходил вместе с ними к причастию. А на Крещение хорошенькая юная женщина уже занимала все мои мысли с утра и до вечера. Однако я держал свои чувства при себе, полагая, что Ньютона встревожит моя любовь к его племяннице. Я прилагал отчаянные усилия, чтобы не думать о мисс Бартон, но у меня ничего не получалось. Да и мисс Бартон старалась постоянно напоминать о себе – например, дала мне почитать сборник своих любимых стихотворений, переписанных ее собственной рукой, а еще стала называть меня Томом, потому что, как она сказала, я напоминал ей кота, который когда-то у нее жил; это показалось мне очень милым. В другой раз она подарила мне локон своих волос, и я хранил его в специальной шкатулке у постели. Вскоре я стал вспоминать о мисс Бартон по тысяче раз в день.

Впервые за долгое время я чувствовал себя счастливым. Ведь любовь оптимистична по своей сути.

Мне никогда не доводилось встречать такого мудрого человека, как Ньютон. Однако он ничего не знал о женщинах – как Ахилл. Вероятно, если бы он лучше знал мир и женщин, он повлиял бы на свою племянницу и не позволил ей меня поощрять. И тогда отношения между мисс Бартон и мной развивались бы иначе.

Иногда трудно найти место, где кончается любовь и начинается безумие; и я полагаю, что среди обитателей Бедлама множество несчастных, страдающих от мании любви.

Глава 2

Тогда Иисус сказал им: еще на малое время свет есть с вами; ходите, пока есть свет, чтобы не объяла вас тьма, а ходящий во тьме не знает, куда идет.

Иоанн, 12, 35

Гравюра из книги Михаэля Майера «Viatorium» («Странник»). 1618

Январь 1697 года выдался необыкновенно суровым. Я не припомню, когда еще стояли такие холода, а мой наставник заявил, что такого не было с 1683 года, когда он не выходил из дома и написал «Всеобщую арифметику» – свою самую легкую для понимания работу. Я даже пытался ее читать, но так и не сумел одолеть. Возможно, холод ослабил мои интеллектуальные возможности так же, как замедлил производство новых монет. Денег по-прежнему не хватало, несмотря на почти нечеловеческие усилия чеканщиков, и, хотя все говорили о заключении мира с Францией, ничего не происходило. Все это время шли аресты якобитов, и положение в стране было нестабильным. Между тем умер Джеймс Хоури, инспектор Монетного двора, и на его место назначили Томаса Молинью и Чарльза Мейсона, которых мой наставник назвал продажными. Они сразу же начали конфликтовать между собой, и их деятельность не приносила ни малейшей пользы.

Я уже упоминал, что Хэмфри Холл, осведомитель Ньютона, принес нам информацию о том, что некоторые чеканщики изобрели новый способ изготовления золотых гиней. Так мы оказались вовлечены в серию таинственных событий, которые Ньютон начал называть «темной материей». Рассказ мистера Холла сильно встревожил моего наставника, ведь подделка гинеи являлась гораздо более серьезной проблемой, чем подделка серебряной кроны или шиллинга, тем не менее у нас не было никаких доказательств существования фальшивых гиней. Однако вечером тринадцатого февраля, в субботу, мы их получили.

Я рано улегся в постель и уже спал, но сразу проснулся, когда в мою спальню вошел мистер Холл со свечой в руке.

– В чем дело, мистер Холл? – с тревогой спросил я.

Несмотря на то что Холл был человеком немолодым и надежным, его лицо показалось мне столь мрачным, что он напомнил мне Харона, явившегося затем, чтобы доставить мою душу на другой берег Ахерона. Стоимость перевоза равнялась, как известно, одному оболу, но мистер Холл хотел поговорить о гинее.

– Похоже, нам удалось найти то, что мы искали, мистер Эллис, – сказал он своим вялым, глухим голосом.– Привратник у ворот Ньюгейта слышал, как узник по имени Джон Бернингем хвастался, что он заплатил «гарнир» фальшивой гинеей.

«Гарниром» надзиратели называли взятки, получаемые от узников, дожидающихся суда, за хорошее обращение; платить было принято наличными. С тех пор как я начал служить на Монетном дворе, мне пришлось выучить тюремный жаргон, в противном случае я бы не понимал показаний, которые записывал. Иногда мы с Ньютоном разговаривали между собой, точно пара закоренелых преступников.

– Я думаю, вам следует срочно начать расследование, – добавил Холл.– Этого человека могут освободить, и мы потеряем след фальшивой гинеи.

– Конечно, – сказал я.– Я пойду с вами.

Итак, я быстро привел себя в порядок, и вместе с мистером Холлом мы направились в Ньюгейт. Дорога оказалась нелегкой, поскольку снег немного подтаял, было скользко и мы несколько раз едва не упали в лужу.

Издалека Ньюгейт, восстановленный после Великого пожара, выглядел вполне прилично. Снаружи здание украшал красивый ряд пилястров, и при их внимательном рассмотрении становилось ясно, почему тюрьму называют Уит: основание одного из пилястров украшала резная фигура кота Дика Уиттингтона[10]. Впрочем, Уит не терпел слишком пристальных взглядов. Тот, кто по глупости задерживался в воротах, рисковал получить на свою любопытную голову струю мочи или содержимое ночного горшка, опрокинутого из верхних окон. Подходя к входу, я по привычке так старательно изучал эти самые окна, что не смотрел, куда ставлю ноги, и ступил в кучу собачьего дерьма, приведя в неописуемый восторг нищих, которые просовывали руки сквозь решетку попрошаек на Ньюгейт-стрит и умоляли что-нибудь им подать.

Когда я проходил мимо этих отделенных от тела рук, тянущихся ко мне сквозь прутья решетки, мне всегда вспоминался инфернальный город Дис из «Ада» Данте, где со стен Вергилию и его спутнику угрожали дико воющие фигуры. Хотя насмешки этих несчастных мужчин и женщин меня смутили, я им сочувствовал, потому что Ньюгейт – это обитель несчастья и самое страшное место в Лондоне.

Внутри царил ужасный шум, и неудивительно: здесь бродило множество кошек и собак, домашней птицы и свиней, не говоря уже о бессчетных полчищах тараканов и крыс. Вонь от животных и их экскрементов смешивалась с запахом пива и спиртных напитков, которые здесь делали, а также с дымом костров, холодом и сыростью. Результат получался таким, что у нормального человека тут же начинала болеть голова и хотелось только одного: поскорее оказаться на свежем воздухе.

В тюрьме Ньюгейт было четыре отделения: камеры смертников в подвалах, помещения для допросов, помещения, занимаемые начальником тюрьмы, и дом надзирателей, где продавали эль и табак и где мы встретили мистера Фелла, старшего надзирателя. Жуликоватое лицо Фелла было испещрено оспинами, а нос напоминал маленькую проросшую картофелину, выпустившую несколько зеленоватых ростков, торчащих из ноздрей.

– Джентльмены, джентльмены, – сказал он, широко улыбаясь.– Может быть, выпьете чего-нибудь крепкого? Или пива?

Мы согласились на пиво, потому что все остальное пахло отвратительно, и выпили за здоровье друг друга с оптимизмом, которому не было места в столь гнусном заведении.

– Для меня огромное удовольствие, – сказал мистер Фелл, обращаясь ко мне, – передать важную информацию такому джентльмену, как вы, другу доктора Ньютона, который работает, не покладая рук, чтобы мы все не сидели без дела.– Он неприятно рассмеялся и добавил: – Не буду держать вас в напряжении, сэр. Но вы должны простить меня за то, что мои первые слова будут касаться щепетильного вопроса компенсации, потому что нищета – это страшное несчастье.

Я очень сомневался, что в ближайшее время ему грозит нищета, поскольку мне было известно, что, будучи старшим надзирателем, Фелл получал несколько сотен фунтов взятками. Но я очень нуждался в его информации и потому решил ему подыграть.

– Если ваша информация окажется стоящей, обещаю, что мой наставник вас хорошо вознаградит.

Фелл засунул руку в карман, почесал задницу, а затем вытащил золотую гинею, потер ее о свою грязную куртку и только после этого выложил на стол.

– А если моя гинея окажется плохой? – спросил он.– Что тогда? Вы поменяете ее на настоящую золотую монетку?

– Даю вам слово, сэр, – ответил я и принялся внимательно рассматривать монету.– Но с чего вы взяли, что она плохая? По правде говоря, мне она кажется совершенно нормальной, хотя, если честно, я не так близко знаком с золотыми гинеями, как хотелось бы.

Я протянул монету мистеру Холлу, и тот попробовал ее на зуб, не оставив на ней видимых следов.

– Да, сэр, – сказал он.– Она выглядит как надо, и на вкус такая же.

– Но послушайте, сэр, – вмешался мистер Фелл, – если монета на взгляд и вкус кажется вам настоящей, почему тогда один человек сказал мне, что она не настоящая, когда на самом деле она настоящая?

– Хороший вопрос, мистер Фелл, – сказал я.– Прошу вас, расскажите мне про того человека, о котором вы упомянули.

– Вчера вечером в «Петухе», что на Треднидл-стрит, началась драка. Мистер Бернингем купил отбивную у мясника в лавке на Финч-лейн и, как обычно, принес в «Петух», чтобы ему ее приготовили. Но, попробовав ее, он сказал, что у нее такой вкус, будто ее вообще не готовили, и поссорился с хозяином; затем выхватил шпагу и проткнул ему живот. После чего его арестовали и доставили сюда. Он заплатил пятнадцать шиллингов за четыре недели пребывания – еда, жилье и спиртные напитки, – поскольку я сказал ему, что раньше этого его дело в суде слушаться не будет. И еще пять шиллингов вперед за то, чтобы мы впустили его жену, когда она захочет его навестить. Он сказал, что она придет в воскресенье днем. Но чуть позже он похвастался другому заключенному, типу по имени Росс, который по моей просьбе держит ушки на макушке, что желтая монетка была фальшивой. Я сразу подумал о докторе Ньютоне и о вас, сэр, ведь вы всегда так старательно расследуете подобные случаи мошенничества, сэр.

– Вы правильно сделали, мистер Фелл, – сказал мистер Холл.

– Совершенно правильно, – добавил я.– Мы признательны вам за беспокойство. С вашего разрешения я заберу эту гинею, чтобы показать ее доктору Ньютону. Мы вернем ее вам, если только не окажется, что она фальшивая, – тогда мы заменим ее на настоящую. Если же ваша информация позволит арестовать, а затем наказать того, кто такие монеты производит, осмелюсь обещать, что вы получите награду.

Мистер Фелл медленно кивнул.

– Вы можете ее забрать, сэр. Я рад, что смог оказать вам помощь.

– Желаете получить расписку, мистер Фелл?

– В этом нет никакой необходимости, сэр, – ухмыльнувшись, заявил Фелл.– Я знаю, что вы и доктор Ньютон – люди чести. Кроме того, у нас имеются два свидетеля, которые видели, как вы взяли у меня гинею.

– А мистер Бернингем сказал, когда точно придет в воскресенье его жена?

– Сказал, сэр. Около пяти часов, а еще он просил меня за ней присмотреть, потому что она настоящая леди и не посещает места вроде Уита.

– Я чрезвычайно вам признателен, мистер Фелл. Добравшись наконец до дому, я снова лег в постель, но был слишком возбужден, чтобы сразу заснуть. Назавтра был день святого Валентина, и у меня появился вполне законный повод прийти утром в дом моего наставника. По традиции в этот день женщина выбирает другом сердца и целует первого, кого встречает утром, и я, естественно, рассчитывал увидеть мисс Бартон раньше всех остальных.

Я встал в пять часов, поскольку было воскресенье и я хотел появиться на Джермин-стрит до восьми часов, ведь сразу после восьми мисс Бартон, скорее всего, отправится вместе с дядей в церковь Святого Иакова. Чувствуя себя запаршивевшим, я старательно вымылся в холодной воде и обнаружил у себя в голове и на теле около дюжины вшей, больших и маленьких, что меня нисколько не удивило после визита в Ньюгейт.

В воскресенье лодочники не работают, так что некому было доставить меня в Вестминстер, а нанять карету за фунт и шесть пенсов я не мог себе позволить. И я отправился из Тауэра на Пикадилли пешком, пройдя это немаленькое расстояние почти за два часа.

Прибыв на Джермин-стрит, я постучал в дверь моего наставника, но миссис Роджерс, домоправительница, сказала, что не станет открывать, пока я не отвечу, кто пришел – мужчина или женщина.

– Это я, Кристофер Эллис, – сказал я.

– Подождите там, сэр, – велела мне миссис Роджерс. Через некоторое время дверь открыла сама мисс Бартон.

– Я очень рада, что это вы, дорогой Том, – сказала она, назвав меня этим ласковым именем.– Мой дядя продемонстрировал необыкновенное легкомыслие в столь важном вопросе и пригласил на обед декана церкви Святого Иакова, а мне совсем не хочется, чтобы он стал моим другом сердца. От него пахнет тушеным мясом, и вместо объятия я бы получила проповедь.

– В таком случае хорошо, что я пришел, – сказал я и проследовал за ней в гостиную.

Мисс Бартон подарила мне поцелуй – первый с тех пор, как мы познакомились. Он был самым невинным, какой только можно себе представить, однако доставил мне несказанное удовольствие. А Ньютон, увидев нас, громко рассмеялся, тоже впервые на моей памяти.

Мисс Бартон, как и я, не скрывала своей радости. Когда наш смех затих, миссис Роджерс принесла мне хлеба, кусок горячей соленой говядины и кружку подогретого эля с маслом. Позавтракав и почувствовав себя значительно лучше, я сообщил своему наставнику о другой причине, заставившей меня посетить его с самого утра.

– А я думала, что вы прошли пешком от самого Тауэра только ради меня, – разочарованно проговорила мисс Бартон.– Кристофер Эллис, теперь я убедилась, что в вас романтики не больше, чем в моем дяде.

Однако Ньютон выразил огромное удовлетворение, услышав историю про золотую гинею. Изучив монету, он объявил, что мы должны как можно скорее исследовать ее в тигле.

– Но прежде я буду вам чрезвычайно признателен, если вы согласитесь сопровождать мисс Бартон и миссис Роджерс в церковь, – сказал он.– Мне потребуется все утро, чтобы разогреть печь до нужной температуры.

– Я сделаю это с огромным удовольствием, если мисс Бартон не слишком разочаровалась во мне.

Мисс Бартон ничего не ответила.

– Или, может быть, – продолжал Ньютон, обращаясь на сей раз к своей племяннице, – ты надеялась заполучить декана в полное свое распоряжение? А я-то собирался пригласить мистера Эллиса отобедать с нами!

Мисс Бартон на несколько мгновений закрыла глаза, а затем наградила меня своей самой милой и ласковой улыбкой.

Итак, я отправился с мисс Бартон и миссис Роджерс в церковь, что доставило мне огромное удовольствие, хотя я не был в церкви уже целую вечность и к тому же мне пришлось вытерпеть невероятно скучную проповедь, в которой декан рассказал про Иакова, сразившегося с Ангелом Божьим. Впрочем, присутствие красивой девушки, несколько раз пожавшей мне руку во время проповеди, позволило снести все мучения.

После церкви мы вернулись в дом Ньютона. Оставив мисс Бартон и миссис Роджерс на кухне, я отыскал своего наставника в лаборатории, которая находилась в подвале с окном, выходившим в маленький садик. Лаборатория Ньютона была щедро оснащена химическими препаратами и посудой, тиглями и печью, пылающей таким жарким огнем, что у меня возникли мысли о преисподней.

Услышав шаги, Ньютон, весь покрытый потом, быстро оглянулся и издал радостный возглас.

– О, мистер Эллис! – крикнул он, стараясь перекрыть рев печи.– Вы как раз вовремя. Я собираюсь произвести пробу монеты, которую вы мне принесли.

С этими словами он положил монету в нагретый тигель. Проба монеты – это древний ритуал, при помощи которого совет золотых дел мастеров проверяет чистоту золота или серебра в только что отчеканенной монете.

– Я считаю, что пытаться превратить свинец в золото так же глупо, как ожидать, что вино и хлеб станут телом Христовым. Нас должно вдохновлять то, что они собой представляют. Природа – это не просто физические или химические явления, но еще и разум. И мы должны принимать дух исследования, наличествующий в этом opus alchemycum[11] , которое вы видите перед собой, так же как кто-то другой принимает opus divinum[12] всего сущего. И то и другое есть путь к пониманию. Мы все являемся искателями правды. Не все из нас обладают верой, дающей ответы на вопросы. Некоторым приходится искать их самостоятельно. Для иных ответ во мраке является светом Святого Духа; а для других открытие состоит в том, что в темных пятнах Природы прячется новый свет. Вся моя жизнь посвящена именно этому интеллектуальному свету. А теперь давайте посмотрим, что стало с нашей монетой.

Ньютон занялся изучением содержимого тигля, а я задумался над его словами. В тот момент я не слишком ясно понимал, что он имеет в виду, но позже осознал, что его цель выходила далеко за пределы человеческих умений и возможностей.

– Смотрите, – сказал он и, схватив тигель щипцами, показал мне расплавленный металл.

– Это фальшивое золото? – спросил я.– Я бы ни за что не сказал. Мне и сейчас кажется, что оно настоящее.

– Вы видите, но не наблюдаете. Посмотрите внимательнее. Здесь присутствует не один, а четыре, возможно, даже пять металлов, я пока не знаю каких, но у меня возникло сильное подозрение, что монета в основном состоит из меди. А это значит, что у нас возникли очень серьезные проблемы. Мне еще никогда не приходилось видеть столь искусной подделки – по крайней мере, за последние девять месяцев. Если подобных монет много…

Ньютон оборвал себя и грустно покачал головой, словно даже думать не хотел о такой возможности.

– Но как ее выплавили, наставник? Вы думаете, здесь использован тот же процесс, о котором говорил Хэмфри Холл?

– Да, я так думаю, – ответил Ньютон.– Этот процесс изобретен в прошлом веке во Франции. Я не открыл всех его секретов, но считается, что главное вещество здесь ртуть, как и во многих других реакциях. На самом деле никто не знает про ртуть больше меня. Примерно три года назад я чуть не отравился, вдохнув пары ртути, – этот эффект еще мало изучен. Ртуть требует к себе уважения. Она очень опасна, и данный аспект поможет нам в расследовании, поскольку существует множество внешних признаков отравления ртутью.

– И что мы будем делать?

– А что, по-вашему, мы должны сделать?

– Допросить мистера Бернингема по поводу фальшивой гинеи. Возможно, нам удастся уговорить его во всем признаться.

– Это займет некоторое время, – сказал Ньютон.– Такие, как он, предпочитают лгать и будут стоять на своем до тех пор, пока не почувствуют, что их дело дрянь. Думаю, нам лучше побольше узнать про это дело, прежде чем допрашивать его. Вы сказали, что он заплатил за то, чтобы к нему пропустили жену?

– Да, сэр. Унцию серебра за свидание.

– Она может быть ключом, который откроет нашу дверь.– Ньютон поднял голову.– Кажется, пришел декан, и я должен сыграть роль хозяина.

Надев камзолы, мы поднялись по лестнице в столовую. Декан оказался гораздо более приятным собеседником, чем проповедником, и занимал Ньютона разговорами на теологические темы, в то время как мы с мисс Бартон строили друг другу глазки. Пару раз она даже коснулась моей щиколотки ножкой в чулке, и при этом принимала активное участие в обсуждении проповеди декана. У меня возникли подозрения, что она вовсе не такая скромница, как я думал.

После обеда Ньютон встал из-за стола, заявив, что нас с ним призывают дела Монетного двора, и я неохотно покинул общество мисс Бартон.

– Вы собираетесь на Монетный двор? – спросил я, когда мы вышли из дома на Джермин-стрит.

– Мистер Эллис, разве надзиратель из Ньюгейта не сказал, что жена мистера Бернингема должна посетить его в пять часов?

– Сказал. Должен признаться, я про это забыл.

Ньютон сухо улыбнулся.

– Очевидно, ваш разум был занят пустыми мыслями. Но теперь я рассчитываю, что вы внимательно выслушаете меня, сэр. Мы вместе направляемся в Ньюгейт, и пока я буду допрашивать Скотча Робина и Джона Хантера – вполне возможно, что они были не единственными мошенниками на Монетном дворе, которые крали штампы золотой гинеи, – вам следует проследить за миссис Бернингем, потому что вряд ли ее муж порадует нас откровенностью.

Мы добрались до Ньюгейта, где моего наставника заметили из окон верхнего этажа. Поскольку узники ненавидели его за усердие в раскрытии преступлений, ему пришлось отскочить в сторону, чтобы избежать встречи с куском дерьма, брошенного в него сверху. При этом Ньютон проявил удивительную для своих пятидесяти четырех лет живость. Входя в ворота тюрьмы, он пошутил относительно яблока, упавшего ему на голову: если бы на него свалился кусок навоза, то вместо теории всемирного тяготения он стал бы изобретать способ помыться.

Бернингем сидел в одной из тринадцати огромных камер, каждая размером с часовню. Я пристроился на деревянной скамье возле двери камеры, как самый обычный надзиратель. Пока я сидел, ко мне пристали две или три шлюхи, занимавшиеся здесь своим ремеслом, а маленький беззубый мальчишка попытался продать мне несвежую газету и предложил раздобыть «комнату с ванной» – так обитатели этого ужасного места называли джин. Я не выдержал и пожалел мальчишку, вручив ему полпенни за предприимчивость, куда более достойную, чем попытки шлюх за три пенса обслужить меня в темном уголке.

Так я и сидел, пока надзиратель, которому я отдал еще одну монетку, не подмигнул мне, кивком указав на привлекательную женщину в маске, которую впустил в камеру. Очевидно, это и была нужная мне леди. Следить за ней оказалось совсем несложно, поскольку поверх серого муарового костюма она надела ярко-красный плащ, из-за чего выделялась в любой толпе, как кардинал в церкви квакеров.

Миссис Бернингем провела с мужем более часа, а затем, вновь спрятав лицо под маской, вышла из камеры и зашагала к воротам. Я последовал за ней, совсем как какой-нибудь итальянец из трагедии о кровной мести. Она направилась в сторону Олд-Бейли, и я за ней. Вскоре, к моему немалому удивлению, меня догнал Ньютон, который умудрялся передвигаться, не привлекая внимания к своей особе.

– Так это и есть миссис Бернингем? – спросил он.

– Она самая, – ответил я.– Как прошел допрос Скотча Робина и Джона Хантера? Удалось что-нибудь узнать?

– Я дал им обоим неплохую пищу для размышлений, – сказал Ньютон.– Я сказал, что если они не расскажут мне,

кто украл штампы, то еще до среды познакомятся с петлей – или мне никогда не видеть рая. Завтра я вернусь за ответом. Я всегда считал, что ночь в ожидании казни – лучшее средство развязать языки.

Несмотря на то что быстро стемнело, благодаря красному плащу мы видели миссис Бернингем издалека. Было так холодно, что мы с радостью ускорили шаг, когда она повернула на восток и пошла по направлению к Ладгейт-Хилл. Но, свернув за угол, мы обнаружили, что миссис Бернингем окружили трое оборванцев с дубинками в руках и что-то злобно ей говорят. Я крикнул, чтобы они прекратили приставать к женщине. Тогда самый крупный оборванец, угрожающе помахивая дубинкой, двинулся ко мне.

– Я вижу, тебя нужно маленько унизить, джентльмен, – прорычал он, – чтобы ты не совался в чужие дела.

Я вытащил пару немецких двуствольных пистолетов Вендера, которые всегда брал с собой, когда направлялся в Уит, взвел курок и выстрелил над его головой, рассчитывая, что это заставит его отступить. Однако он продолжал идти вперед, и я понял, что в него стреляли и раньше. Мне пришлось выстрелить еще раз, только на этот раз я прицелился. Он закричал и упал на землю, уронив дубинку: пуля попала ему в плечо. Я взвел курки второго пистолета и дважды выстрелил в другого оборванца, но оба раза промахнулся, так как он двигался с удивительным проворством. Увидев, что он намеревается проткнуть Ньютона штыком, я обнажил шпагу и ранил его в бедро. Он взвыл, как собака, и бросился бежать. В результате все трое беспорядочно отступили с поля боя. Я хотел было преследовать их, но тут увидел, что мой наставник лежит на мостовой.

– Доктор Ньютон! – вскричал я в величайшей тревоге и бросился на колени рядом с ним, думая, что оборванец все-таки достал его своим штыком.– С вами все в порядке?

– Да, благодаря вам, – ответил Ньютон.– Я поскользнулся, когда этот негодяй попытался меня ударить. Посмотрите, что с леди, а со мной все хорошо.

Миссис Бернингем была не слишком взволнована и к тому же оказалась очень хорошенькой – это я увидел благодаря тому, что ее маска отлетела далеко в сторону. Но, заметив обнаженную шпагу в моей руке, она вдруг поняла, какая опасность ей угрожала, и покачнулась, так что я счел возможным подхватить ее на руки. Вместе с моим наставником мы вернулись на Олд-Бейли, где нас поджидала легкая коляска, которую мы оставили неподалеку от Уита.

– Прошу вас, мадам, скажите нам, где вы живете, и мы вас проводим, – сказал Ньютон.

Миссис Бернингем напудрила щеки и носик и сказала:

– Я в долгу перед вами, джентльмены. Боюсь, эти оборванцы не ограничились бы только грабежом. Я живу на Милк-стрит рядом с Чипсайдом, напротив Гилд-Холла.

Она была красивой рыжеволосой женщиной с зелеными глазами и хорошими зубами, довольно глубокий вырез платья позволял увидеть эффектную грудь, и я невольно почувствовал к ней влечение. Если бы не присутствие Ньютона, я бы осмелился ее поцеловать, поскольку она улыбалась мне и несколько раз подносила мою руку к своей груди.

Ньютон дал указания кучеру, и мы поехали на восток по Ньюгейт-стрит, выбрав более короткий путь к Милк-стрит.

– Но почему вы сразу не пошли по этой улице? – подозрительно спросил Ньютон.– Зачем свернули на Олд-Бейли и Ладгейт-Хилл? Вы вели себя очень странно с той минуты, как вышли из Уита.

– Вы видели, как я выходила из Уита?

Миссис Бернингем взглянула в окошко коляски, так как небо неожиданно прояснилось, и в лунном свете мне показалось, что она слегка покраснела.

– Да, миссис Бернингем, – сказал Ньютон.

Услышав свое имя, которое она сама не называла, миссис Бернингем выпустила мою руку и заметно насторожилась.

– Кто вы такие?

– Сейчас это не имеет значения, – сказал Ньютон.– Куда вы направлялись, когда покинули Уит?

– Если вам известно мое имя, – сказала она, – значит, вы знаете, почему я посещала Уит и почему у меня возникло желание помолиться за моего супруга. Я пошла по Олд-Бейли, чтобы зайти в церковь Святого Мартина.

– А до посещения вашего мужа вы о нем молились?

– Да. Но откуда вы знаете? Вы следовали за мной и раньше?

– Нет, мадам. Однако я не сомневаюсь, что эти трое оборванцев следили за вами. Вы их узнали?

– Нет, сэр.

– Но один из них что-то вам сказал, не так ли?

– Нет, сэр, боюсь, вы ошибаетесь. Во всяком случае, я ничего не помню.

– Мадам, – холодно проговорил Ньютон, – я никогда не путаю факты. И больше всего на свете не люблю пустые препирательства. Я вам сочувствую, но позвольте назвать вещи своими именами. Вашего мужа обвиняют в серьезных преступлениях, за которые он может лишиться жизни.

– Но как такое может быть? Мне сообщили, что хозяин таверны, которого Джон ударил шпагой, поправляется. Вы преувеличиваете вину моего мужа.

– Что? Вы продолжаете играть с нами, миссис Бернингем? Удар шпагой – это пустяк, и он не интересует нас ни в малейшей степени. Мы – официальные представители Королевского Монетного двора, и речь идет о фальшивой гинее, которой ваш муж расплатился, выдав ее за настоящую, за что ему грозит виселица, если я не выступлю в его защиту. Вот почему я прошу вас – ради него и ради вас самой – рассказать нам все, что вы знаете о фальшивой гинее. А для полного моего удовлетворения вы должны уговорить своего мужа быть с нами предельно откровенным.

Миссис Бернингем тяжело вздохнула и принялась теребить меховую опушку своего плаща, словно это были католические четки, которые помогли бы ей принять правильное решение.

– Что я должна сделать? – прошептала она.– Что? Что?

– Только доктор Ньютон может повлиять на судьбу вашего мужа, – сказал я, нежно накрыв ее руку своей ладонью.– С вашей стороны будет большой ошибкой считать, что существуют другие способы его спасти. Вы должен освободить душу от бремени, мадам.

Я ничего не знаю, если не считать того, что Джон совершил глупость.

Несомненно. Но расскажите нам о тех оборванцах, которые на вас напали, – настаивал Ньютон.– Что они говорили?

– Тот человек сказал, что если Джон донесет, то побои будут самым малым наказанием, которому я подвергнусь. И что в следующий раз они меня прикончат.

– А больше он ничего не говорил?

– Нет, сэр.

– Но вы знали, что он имеет в виду?

– Да, сэр.

– Значит, вы их все-таки узнали.

Да, сэр. Несколько раз я видела мужа в их компании, но он не называл их имен.

– Где вы их видели?

У дома моей матери на Лиденхолл-стрит, – сказала она.– В «Руне». И в «Солнце».

– Я знаю эти заведения, – откликнулся я.

– Откровенно говоря, – продолжала она, – они самые настоящие отбросы, и он не обращал на них особого внимания. С другими он проводил гораздо больше времени. С джентльменами с биржи. Во всяком случае, я так думала.

– С Королевской биржи?

Так я предполагала, но теперь уже не уверена. Джон должен был расплатиться фальшивыми гинеями с некоторыми купцами. Я всячески возражала против этого, опасаясь, что его поймают. Но когда он показал мне эти гинеи, я не могла себе представить, что кто-то сумеет отличить их от настоящих. Мне стыдно в этом признаться, но я больше не возражала. Честно говоря, сэр, я до сих не понимаю, как удалось обнаружить подделку, тем более что мой муж смешивал настоящие монеты и фальшивые.

– Ваш муж не умеет врать. Мистер Бернингем набрался джина и начал хвастаться, что дал взятку фальшивой монетой.

Миссис Бернингем вздохнула и покачала головой.

– У него никогда не хватало мозгов для серьезных дел.

– Ну, а те люди с биржи – как их имена?

Миссис Бернингем немного помолчала, словно стараясь припомнить.

– Джон говорил мне, вот только…– Она покачала головой.– Быть может, завтра я вспомню.

– Миссис Бернингем, – сурово сказал Ньютон, – вы говорите много, но совсем не то, что нам требуется.

– У меня был очень трудный день.

– Это правда, – пришел к ней на помощь я.– Сами посмотрите, как леди расстроена.

– Со временем, мистер Эллис, вы поймете, какими изобретательными оказываются некоторые люди. Насколько мне известно, эта женщина виновна ничуть не меньше, чем ее супруг.

Тут миссис Бернингем еще больше расстроилась и принялась плакать, но на Ньютона это не произвело ни малейшего впечатления, он лишь застонал, словно у него разболелся живот, и крикнул кучеру, чтобы тот поторапливался, иначе он сойдет с ума. Все это время я держал миссис Бернингем за руку и пытался ее успокоить. В конце концов она немного пришла в себя и начала понимать, что говорит ей Ньютон.

– Речь идет о человеке, которого мы ищем, мадам, – осторожно произнес Ньютон.– О человеке, сделавшем фальшивые гинеи, которыми ваш муж имел глупость расплачиваться. Скорее всего, он француз. Возможно, у него зубы как у китайца, то есть черные и гнилые, и если он когда-либо с вами разговаривал, вы должны были заметить, что у него скверное дыхание. Быть может, вы обратили внимание на его руки, дрожащие, словно молочный пудинг. Вы могли отнести это за счет его страсти к элю или пиву, но не к вину, потому что человек, которого я ищу, пьет не для удовольствия, а по необходимости, так как нуждается в жидкости, как песок в пустыне.

К моему удивлению – а я ни разу не слышал, чтобы Ньютон так кого-нибудь описывал, – миссис Бернингем принялась кивать еще до того, как он закончил.

– Но, доктор Ньютон! – воскликнула она.– Вы наверняка виделись с моим мужем.

– Нет, я еще не имел такого удовольствия, – возразил Ньютон.

Миссис Бернингем посмотрела на меня.

– Значит, это вы описали его внешность доктору.

– Нет, мадам, – сказал я.

– Тогда как вам удалось так точно нарисовать его портрет? Вы совершенно правы, в последнее время он болел.

– Сейчас это не имеет значения, – сказал Ньютон.

Экипаж Ньютона довез нас до дома на Милк-стрит, который описала миссис Бернингем, и на прощание мой наставник посоветовал ей посещать Уит только при дневном свете, когда ей не будет грозить опасность.

– Но откуда вы узнали, как выглядит Бернингем? – спросил я, когда она подошла к двери своего дома.– Вы никогда его не видели и ничего не слышали о нем раньше. Однако миссис Бернингем сразу же узнала его по вашему описанию.

Услышав мой вопрос, Ньютон улыбнулся, и я подумал, что он очень собой доволен.

– «Он… дает мудрость мудрым и разумение разумным; Он открывает глубокое и сокровенное, знает, что во мраке, и свет обитает с Ним». Книга пророка Даниила, глава два, стихи двадцать один – двадцать два.

Должен признаться, меня несколько задело загадочное обращение Ньютона к Святому Писанию, так как я уже давно заметил, что ему нравится сбивать меня с толку. У меня сразу же испортилось настроение. Почувствовав это, мой наставник снисходительно похлопал меня по колену, как верного пса, хотя его слова были исполнены тепла и доброты.

– Да ладно, сэр, не стоит беспокоиться. Я и сам знаю, что мне еще нужно над собой работать.

– Мой дорогой юный друг, вы можете быть уверены, что вам, спасителю моей жизни, я поведаю все свои соображения. Получить описание его внешности было совсем не трудно. Тот, кто сделал эту гинею, долго водил знакомство с ртутью, которая вызывает у человека описанные мною болезненные проявления: почернение зубов, дрожь в руках, неутолимую жажду. Я мог бы еще упомянуть влияние ртути на рассудок. Об этом мало кому известно. Я сам узнал, насколько опасна ртуть, только благодаря тому, что весь тысяча шестьсот девяносто третий год находился в отвратительном расположении духа и чуть не сошел с ума из-за того, что без конца экспериментировал с ртутью в своей лаборатории. Значит, леди рассказала нам гораздо меньше, чем она знает.

– Почему?

– Она сказала, что ее муж всего лишь выдал фальшивую монету за настоящую, а в действительности он сам ее сделал. Бернингем почти наверняка и есть тот самый человек, который усовершенствовал процесс изготовления фальшивого золота. Вероятно, своим молчанием миссис Бернингем надеется спасти его от виселицы, хотя лично я считаю, что повешение и брак – это примерно одно и то же.

Ньютон приказал своему кучеру ехать в Тауэр, а оттуда на Джермин-стрит.

– Я хочу попросить вас об одолжении: ничего не говорите мисс Бартон о нашем сегодняшнем приключении. Она очень чувствительна и склонна к самым разным фантазиям. Мне бы не хотелось, чтобы всякий раз, когда я выхожу из дома, она волновалась о том, не будет ли мне угрожать опасность. Дела Монетного двора – это единственное, о чем моя племянница должна оставаться в неведении.

– Можете мне поверить, сэр. В отношении этой юной леди я стану образцом сдержанности.

Ньютон кивнул мне.

– Но, – продолжал я, – поскольку теперь я счастлив пользоваться вашим полным доверием, сэр, я хочу напомнить вам о деле, относительно которого продолжаю оставаться в прискорбном неведении. Меня интересует, что вы думаете по поводу смерти Джорджа Мейси, чье убийство, следуя вашему приказу, я храню в тайне. Я был бы вам чрезвычайно благодарен, если бы вы поделились своими мыслями по этому поводу. Должен признаться, что гибель моего предшественника продолжает занимать мои мысли.

– Хорошо, что вы мне о нем напомнили, – сказал Ньютон.– Мне удалось довольно много о нем узнать. По всеобщему мнению, Мейси отличался усердием, но не мог похвастаться образованностью, хотя, насколько мне известно, старался расширить свои горизонты. Однако его старания не дали результата, и, похоже, он не раз прибегал к советам человека, являвшегося его информатором, – золотых дел мастера по имени Леджер Скруп. Это имя почему-то кажется мне знакомым, хотя я не могу вспомнить, где его слышал. Поскольку мистер Скруп должен был до нынешнего момента находиться за пределами страны, признаюсь, я о нем забыл, и ваше напоминание пришлось очень кстати. Мы попытаемся навестить мистера Скрупа завтра, в его лавке на Стрэнде. Возможно, ему удастся пролить свет на письмо, написанное на иностранном языке, которое попало к Мейси и которое он, по словам его друга мистера Элингэма, плотника Тауэра, очень хотел понять.

Из окна кареты я увидел знакомые очертания Тауэра, похожие в лунном свете на город короля Приама, купающийся в сиянии серебряного глаза Зевса. Карета остановилась у Средней башни, рядом с Барбиканом[13], где беспокойно рычали львы, и я вышел на прогулочную площадку. Прежде чем закрыть за мной дверь, Ньютон высунулся наружу, в холодную, пропитанную запахами животных ночь, чтобы сказать мне пару слов перед тем, как я уйду.

– Давайте встретимся завтра утром, в девять часов, перед водонапорной башней у домов Йорка и нанесем визит мистеру Скрупу. А потом навестим Бернингема в Уите.

Затем Ньютон постучал тростью по крыше кареты, и маленький красный экипаж с дребезжанием покатил на запад по Темз-стрит.

Я повернулся, подошел к часовому у башни Байворд, который довольно далеко отошел от своего поста, и остановился с ним поболтать, поскольку я постоянно старался улучшить отношения между Монетным двором и гарнизоном. Мы поговорили о том, как не замерзнуть, когда стоишь на посту, и какую башню больше всего любят привидения. Разгуливая по территории Тауэра ночью, я всегда боялся встретить какого-нибудь призрака или духа. Мне было очень стыдно, но я ничего не мог с собой поделать. В свою защиту могу сказать только одно: здесь произошло столько ужасных событий, что если и есть на свете место, где непременно должны бродить призраки, так это Тауэр. Стражник считал, что с башней Мартина, известной также под названием Сокровищница, связано много жутких легенд. Но тут к нашему разговору присоединился сержант Роэн, который знал Тауэр лучше многих других.

– Здесь каждый уголок имеет собственную легенду про призраков, – сказал сержант Роэн, которого природа наградила могучим телосложением и высоким ростом.– Но самая плохая репутация у Соляной башни: говорят, она особенно полюбилась призракам. Как вы знаете, мистер Твистлтон, оружейник, увидел там привидение и лишился рассудка. Я и сам слышал и ощущал такие вещи, которым не могу найти объяснение. Поневоле приходится считать их явлениями сверхъестественными и несущими в себе зло. В тамошних подвалах пытали священников-иезуитов. Вы даже можете увидеть надпись на латыни, сделанную одним из них на стене.

– И что с ним произошло? – спросил я.

– В тысяча пятьсот девяносто пятом году его отправили в Йорк и там сожгли заживо, – ответил Роэн.

– Бедняга, – сказал я. Роэн усмехнулся:

– Вы так думаете? Он был католиком и настоящим фанатиком. Не сомневаюсь, что он сделал бы то же самое со многими несчастными протестантами.

– Возможно, – не стал спорить я.– Но по-моему, философский аргумент, состоящий в том, что мы должны сделать что-то с другими, прежде чем они сделали это с нами, звучит очень слабо.

– Вряд ли в мире найдется достаточно философов, понимающих, насколько жестоки католики, – настаивал на своем сержант.– Во Франции в тысяча шестьсот восемьдесят первом и восемьдесят пятом годах, когда солдаты короля Людовика квартировали в домах гугенотов и получили возможность творить жуткие вещи, чтобы обратить их в католичество, протестанты подвергались ужасным гонениям. Поверьте мне, приятель, нет таких издевательств и мучений, которым эти жестокие миссионеры не подвергали других людей, чтобы заставить их принять римскую религию и ходить к мессе. Стариков сажали в тюрьмы, женщин насиловали и подвергали страшным поркам, молодых людей отправляли на виселицы, пожилых женщин сжигали заживо.

– Вы говорите так, словно видели все это собственными глазами, сержант, – заметил я.

– Я двадцать лет воевал с Францией, – ответил сержант.– И мне известно, на что они способны.

Мы с Роэном еще несколько минут обсуждали эту тему, причем он упорствовал в своей ненависти к иезуитам, а затем я пожелал ему и мистеру Грейну спокойной ночи и ушел, позаимствовав у них фонарь, хотя после всех наших разговоров его свет не слишком развеивал мои опасения увидеть призрака.

Быстро шагая к дому смотрителя, я все время думал про иезуитов, которых пытали, возможно, так же, как Джорджа Мейси. Мне не составило труда представить себе, что какой-нибудь страдавший тут священник решил вернуться в Тауэр после смерти, чтобы бродить в его стенах и пугать своих мучителей. Однако, добравшись до дома и устроившись в теплой постели, освещенной веселым сиянием свечи, я решил, что призраки – это плод глупых фантазий и что с моей стороны разумнее опасаться живых людей, убивших моего предшественника и продолжавших разгуливать на свободе.

На следующее утро я добрался на лодке от Лондонского моста до самой лестницы домов Йорка. Сойдя на землю, я и другие пассажиры лодки обнаружили, что земля на пристани замерзла и стала представлять собой ледяной каток. Я заявил лодочнику, что ступеньки следует посыпать солью и счищать с них лед, чтобы пассажиры могли выходить на берег, не опасаясь сломать себе ногу или свернуть шею. На это лодочник, могучий парень с обветренным лицом, лишь рассмеялся, и я, еще не пережив унижения вчерашнего вечера – ибо, по моим представлениям, люди из гарнизона надо мной насмехались, – начал вытаскивать шпагу. Но тут я увидел около водонапорной башни своего наставника и решил не связываться с лодочником.

– Вы поступили правильно, не поддавшись гневу, – сказал Ньютон, когда я наконец добрался до него.– Лодочники славятся своей независимостью. Как правило, они ведут себя сдержанно, поскольку трудно доверять пьяному лодочнику, однако иногда могут продемонстрировать лютую злобу. Если бы вы вытащили шпагу, то, скорее всего, оказались бы в реке. Ученичество, продолжающееся семь лет, заставляет бедняка отчаянно защищать собственные права и дает ему четкие знания своих обязанностей. К сожалению, в них не входит чистка пристани. Темза, будучи приливной рекой, только посмеется над каждым, кто попытается убрать грязь с ее берегов. Прилив отступил всего за час до того, как вы прибыли сюда.

Выслушав лекцию своего наставника, я заметил, что не знал о том, как много ему известно про лондонских лодочников и приливы, оказывающие влияние на их работу.

– Про лодочников я знаю только то, что известно лондонцам про всех рабочих в городе: что они гнусные типы, – улыбнувшись, ответил он.– А вот приливы я изучал. Видите ли, я первый объяснил их природу.

Мы сели в карету и отправились в Мейпоул на Стрэнде. По пути Ньютон рассказал мне, как при помощи математики он вычислил движение планет, комет, Луны и морские приливы.

– Значит, тяготение Луны влияет на приливы? – повторил я, подводя итог его длинной лекции по поводу небесных феноменов.

Ньютон кивнул.

– И вы поняли все это, наблюдая за падением яблока?

– На самом деле это была фига, – сказал он.– Но я не переношу их вкус, а яблоки люблю. Я никак не мог смириться с мыслью, что идею устройства мира подал мне фрукт, который я терпеть не могу. Кстати, это был лишь зародыш моей идеи. Помню, я тогда подумал: если сила притяжения может дотянуться до вершины дерева, как же далеко распространяется ее могущество? И тогда я понял, что ее ограничивает только размер тел.

Мне было совершенно ясно, что Ньютон видит мир совсем не так, как все остальные, и это заставляло меня ощущать себя особенным, ведь я получил привилегию доверия такого великого человека. Возможно, я даже начал понимать, насколько великолепен его ум; этого понимания мне хватило для того, чтобы осознать, что только моя неспособность до конца проникнуть в суть его теорий мешает нам стать настоящими друзьями. На самом деле нас постоянно разделяла такая широкая река знаний и способностей, что я смотрел на него так, как, наверное, обезьяна смотрит на человека. Он во всех отношениях являлся образцом для подражания, мерилом, позволяющим отличить добро от зла, золото от простого металла.

Вопрос о том, почему имя Сент-Леджера Скрупа показалось моему наставнику знакомым, получил ответ, как только мы вошли в лавку этого человека, расположенную в доме около Мейпоул. Нам открыл дверь слуга в маленькой шапочке на голове, и я сразу понял, что он еврей. Он спросил, по какому делу мы пришли, с самым серьезным видом кивнул и отправился искать хозяина.

Скруп был высоким человеком, по крайней мере на шесть пальцев выше меня, в напудренном завитом парике, с испанской бородкой и в самом роскошном костюме, какой можно купить за золото и серебро. По-моему, Скруп сразу же узнал моего наставника, хотя и подождал, когда Ньютон объяснит цель своего визита, прежде чем показать, что они знакомы.

– Разве вы меня не узнали, доктор Ньютон? – спросил он со странной улыбкой и разочарованно вздохнул, увидев, что Ньютон прищурил глаза, пытаясь его вспомнить.

– Должен признаться, мистер Скруп, что у вас передо мной преимущество, – с запинкой проговорил Ньютон.

– В таком случае я единственный в своем роде, потому что я не знаю ни одного человека, который превосходил бы вас хоть в чем-нибудь.– Скруп изящно поклонился.– Позвольте напомнить вам, сэр. Я посещал занятия в Тринитиколледже под вашим руководством, доктор Ньютон, хотя так и не закончил университет.

– Да-да, – проговорил Ньютон и смущенно улыбнулся.– Теперь я вас вспомнил. Но тогда, смею заметить, у вас не было ни бороды, ни денег.

– Человек меняется за двадцать пять лет.

– Если я не ошибаюсь, двадцать шесть, – поправил егс Ньютон.– А еще я помню, что уделял вам мало внимания, хотя в этом вы были не одиноки.

– Наука скажет вам спасибо за это невнимание, сэр. Я был не особенно старательным студентом, и время показало, что вы добились большего успеха в изучении оптики и небесных тел. Не говоря уже о химических экспериментах.

При этих словах Скруп многозначительно улыбнулся, как будто увлечение моего наставника алхимией не было таким уж секретом.

– Вы очень любезны, мистер Скруп.

– Легко быть любезным с тем, кого уважает вся Англия.– Мистер Скруп снова поклонился, и я решил, что ему больше подходит общество королей, чем торговля золотом.– Но моя совесть испытывает страшные муки, – добавил Скруп с изысканностью, которая начала раздражать меня.– У меня не было никакого желания учиться в колледже. Вот почему, чтобы успокоить мою совесть, сэр, я бы хотел сделать вам скромный подарок в память о колледже.

– Сейчас? – спросил Ньютон.

Скруп кивнул.

– Для меня это будет большая честь.

Скруп вышел, чтобы принести свой дар, и оставил нас одних.

– Это неожиданный поворот событий, – сказал Ньютон, с интересом рассматривая трость Скрупа.

– Так это один из трех ваших студентов? – спросил я, вспомнив, о чем он говорил мне при нашем знакомстве.

– Со смущением должен признать, что так оно и есть.

– О, перестаньте. Мистер Скруп смущается за вас обоих.

– В Кембридже я был довольно скучным типом, – вздохнул Ньютон.– Скучным и бесчеловечным. Но с тех пор, как я вернулся в Лондон, я стал лучше. Работа на Монетном дворе расширила мои горизонты. И все же они не так широки, как горизонты мистера Скрупа. Как мне кажется, он вынужден иногда бывать в местах, где человек должен быть особенно осторожен.

– Что вы имеете в виду, сэр? – спросил я.

– Он носит шпагу, как большинство джентльменов. Но кроме того, прячет оружие в этой трости. Вот, посмотрите.

Ньютон показал мне, что внутри трости спрятан клинок в два или три фута длиной, а рукоять трости являлась заодно рукоятью короткой, но удобной рапиры. Я попробовал клинок большим пальцем.

– Острый, – заметил я.

– Человек не нуждается в подобных предосторожностях, если ему не грозит серьезная опасность, – продолжал гнуть свое Ньютон.

– Но разве не все ювелиры подвергаются опасности? – сказал я.– Им есть что терять, кроме собственной жизни. Кстати, меня удивляет, почему вы сами не носите шпагу.

– Возможно, вы правы и мне действительно следует носить шпагу, – проворчал Ньютон.– Но я сомневаюсь, что мне потребуется два клинка.

Мистер Скруп вернулся с четырьмя серебряными чашами и торжественно вручил их моему наставнику, добавив, что это дар Тринити-колледжу в лице Ньютона, который, несмотря на свою работу на Монетном дворе, остается профессором математики Кембриджа.

– Замечательная работа, – отметил Ньютон, с удовольствием рассматривая чаши.– Просто великолепная.

– Они лежали у меня в подвале несколько лет, – сказал Скруп.– Пришло время, чтобы их оценили по достоинству. Они сделаны древними греками, и их удалось найти на потерпевшем крушение испанском корабле. Это был наш общий проект с мистером Нилом.

– Директором Монетного двора? – уточнил Ньютон.

– Именно. Несколько лет назад нам удалось найти потерпевший крушение корабль «Nuestra Senora de la Concep– cion», на борту которого оказалось много золота и серебра. Эти чаши стали малой частью моей доли.

Ньютон продолжал с интересом изучать чаши.

– Чаши рассказывают историю Нектанеба, последнего царя Египта, который также был великим магом. О нем можно прочитать в истории Каллисфена[14].

– Обязательно сделаю это при первой же возможности, – сказал Ньютон и торжественно поклонился.– Большое спасибо от имени Тринити-колледжа.

Скруп поклонился в ответ и удовлетворенно улыбнулся. Он налил нам подогретого вина из изящного серебряного кувшина, принесенного слугой, и мы наконец уселись вокруг стола. Вино позволило мне согреться: несмотря на ярко пылающий камин, украшенный двумя бронзовыми собаками, огромными, точно волкодавы, я промерз до костей после путешествия по реке.

– А теперь, сэр, прошу, расскажите, что привело вас ко мне.

– Насколько мне известно, вы были знакомы с мистером Джорджем Мейси.

– Да, конечно. Джордж вернулся?

– К сожалению, на сей счет до сих пор нет ясности, – ответил Ньютон, ловко избегая прямой лжи.– Не могли бы вы рассказать, при каких обстоятельствах познакомились с ним?

– Останки испанского корабля, в поиск которого мы с мистером Нилом вложили деньги, были доставлены в Дептфорд, и мы прибыли туда, чтобы осмотреть найденные в нем сокровища и получить свою долю. Но прежде мистер Нил как директор Монетного двора отделил королевскую долю. Мистер Мейси сопровождал мистера Нила и помогал ему выполнять официальные обязанности. Остается добавить, что это произошло несколько лет назад. Вскоре была организована вторая экспедиция с целью найти оставшиеся сокровища. Мистер Нил вложил в нее деньги, а я отказался, предпочтя использовать крупную сумму для развития собственного дела. Сам я не умею работать по металлу. Я не Бенвенуто Челлини. Я предпочитаю, чтобы работу делали за меня другие. Однако я рассчитывал на крупную прибыль. Так оно и вышло.

– Это мы и сами видим, – заметил Ньютон.

– К сожалению, вторая экспедиция успеха не принесла, и мистер Нил потерял деньги, а вину частично возложил на меня. Однако мистер Мейси и я остались друзьями.

Тут мистер Скруп с некоторой неловкостью посмотрел на меня, словно хотел сказать еще что-то. Ньютон, конечно же, это заметил.

– Вы можете говорить при мистере Эллисе, – сказал он.– Он пользуется моим полнейшим доверием, а как служащий Монетного двора дал клятву хранить тайну. Я готов за него поручиться.

Скруп кивнул.

– В таком случае скажу прямо: уже довольно давно я начал снабжать мистера Мейси информацией. Вы, конечно, понимаете, что по роду своей деятельности я постоянно сталкиваюсь с чеканщиками, фальшивомонетчиками и другими бесчестными типами, которые подрывают Великую перечеканку и тем самым ставят под удар процветание страны.

– Меня это тоже беспокоит больше всего, – заявил Ньютон.– Их светлости в казначействе ясно дали мне понять, что мы проиграем войну французам, если не сумеем прекратить деятельность фальшивомонетчиков. Вот почему я с таким усердием борюсь с ними. К сожалению, многие обыватели полагают, что я делаю это ради продвижения по службе. А я просто не хочу, чтобы моя страна потерпела поражение в войне и к власти в Англии пришли католики. Скруп кивнул.

– Что ж, сэр, я готов снабжать вас информацией, как мистера Мейси, если вы того желаете. Более того, я бы делал это с радостью, поскольку мы с беднягой Мейси очень сблизились.

– Я благодарен вам, сэр, – ответил Ньютон.– Но сейчас я хочу узнать, не приносил ли вам Мейси письмо, возможно написанное на иностранном языке, и не просил ли его перевести? Полагаю, он был взволнован.

– Да, такое письмо было, – признал Скруп.– И хотя с тех пор прошло шесть месяцев, я помню не только время его визита – тогда мы встретились в последний раз, – но и содержание письма, довольно короткого. Я связал его с исчезновением Мейси.

Скруп замолчал, задумавшись, и мой наставник попросил его вернуться к самому письму.

– Письмо не было адресовано Мейси, – продолжал Скруп.– Об этом он сказал мне сам. И оно было на французском. Кажется, в нем говорилось что-то вроде: «Приходите немедленно, мне грозит смертельная опасность». Мейси очень заинтересовался, потому что – я вам еще не рассказал этого – он нашел письмо на Монетном дворе и заподозрил, что напал на след заговора, направленного против Великой перечеканки. Однако больше он ничего мне не сказал. А я не стал спрашивать.

– Почему вы никому об этом не рассказали? – спросил Ньютон.

– Довольно долго после исчезновения Мейси ходили слухи, что он украл болванки гиней, – сказал Скруп.– Вот почему я не хотел привлекать внимания к своей особе и признавать, что был другом Джорджа. К тому же мне бы пришлось открыть, что я был его информатором. Мои отношения с Джорджем Мейси основывались на годах доверия.

– Однако вы были знакомы с мистером Нилом, – сказал Ньютон.– Разве вы не могли рассказать ему обо всем?

– Доктор Ньютон, я постараюсь быть с вами совершенно откровенным. Мистер Нил и я прекратили отношения. По правде говоря, я ему не верю. У него слишком много замыслов и проектов для человека, занимающего официальный пост. Он потерял интерес к потерпевшим катастрофу кораблям и колониям, но у него появились другие, не менее рискованные планы, которые вполне могут его скомпрометировать. Насколько мне известно, сейчас он занят организацией лотереи.

– Да, сэр, я тоже получил такие сведения, – устало кивнул Ньютон.– Но я благодарю вас за искренность.

– Быть откровенным с таким человеком, как вы, большая честь для меня. Я надеюсь, что мы еще встретимся и, быть может, мне вновь удастся вам помочь.

Когда мы уходили, Ньютон что-то сказал слуге Скрупа на неизвестном мне языке, и некоторое время они беседовали, как мне показалось, на древнееврейском. Наконец мы покинули дом Скрупа, и я вздохнул с облегчением, поскольку он показался мне ужасно напыщенным.

– Интересный человек этот Леджер Скруп, – заметил Ньютон, когда мы вновь оказались в экипаже.– Очень богатый и успешный, но уж слишком склонный к тайнам.

– Склонный к тайнам? Не понимаю, почему вы пришли к такому выводу, – признался я.– Мне он показался слишком самодовольным.

– Когда мы уходили, его бархатные туфли были испачканы в грязи, – сказал Ньютон.– Однако они были совершенно чистыми, когда он нас встретил. Дорога перед его домом вымощена и вычищена, значит, он спускался на задний двор. Вероятно, там находилось нечто, чего мне видеть не следовало. И он не пожалел испортить новые туфли.

– Он мог испачкать их, когда ходил за серебряными чашами, – возразил я.

– Послушайте, Эллис, вам пора начать больше доверять своим ушам и глазам. Он сам сказал, что принес чаши из подвала. Даже в подвалах Тауэра не так грязно.

– Но я не совсем понимаю, что это доказывает.

– Ничего не доказывает, – не стал спорить Ньютон.– Кроме того, что я уже говорил: несмотря на всю свою щедрость и кажущуюся откровенность, мистер Скруп носит две шпаги и ему есть что скрывать.

– Вы говорили с его слугой на древнееврейском? – спросил я.

– На наречии ладино, – ответил Ньютон.– Этот человек – из испанских евреев, принявших христианство. Испанские евреи сумели проникнуть в Англию под видом протестантов, спасающихся от преследований в Испании.

После чего он с видимым удовлетворением рассказал о том, сколько всего хорошего сделали евреи в Англии.

– Боже мой, сэр! – раздраженно воскликнул я, поскольку тогда еще верил, что евреи убили Христа.– Вы говорите так, словно одобряете евреев.

– Бог, которому мы поклоняемся, это Бог евреев, – сказал Ньютон.– А евреи являются отцами нашей церкви. Мы многое можем узнать, изучая еврейскую религию. Вот почему я не только одобряю евреев, но и восхищаюсь ими и отношусь к ним с уважением. Когда вы поступили ко мне на службу, мой дорогой Эллис, вы попросили меня всякий раз указывать на ваше невежество и являть мир таким, каким его понимаю я. Ненависть к евреям построена на лжи. Более того, я считаю, что существенная часть христианского учения основана на лжи и что библейские тексты искажены противниками Ария на Никейском соборе[15] в четвертом веке. Именно оппоненты Ария способствовали продвижению ложного учения Афанасия Александрийского, утверждавшего, будто Сын и Отец единосущи, то есть имеют одно и то же тело, хотя ничего подобного в Библии нет. Как только мир избавится от ложных истин, евреев перестанут презирать.

– Но, сэр, – выдохнул я, опасаясь, что нас может услышать кучер, – вы ставите под сомнение Святую Троицу и божественность нашего Господа Иисуса Христа. Все это ересь для нашей церкви.

– А по моему мнению, почитание Христа – вот настоящая ересь. Иисус был лишь божественным посредником между Богом и людьми, и почитание его сродни идолопоклонству. Иисус стал наследником Бога не из-за исходной божественности, а из-за своей смерти, которая сделала его достойным почитания. Точно так же мы чтим Моисея, Илию, Соломона, Даниила и других еврейских пророков. Чтим, но не более того.

Ньютон был большим специалистом в теологии, и я знал, что он мог бы спорить с самим архиепископом Кентерберийским. И все же меня шокировали его верования, точнее, отсутствие оных. Взгляды Галилея, еретические в глазах Рима, были ничто по сравнению с убеждениями моего наставника, поскольку арианство Ньютона, как и католицизм, было исключено из Акта веротерпимости от 1689 года, который давал свободу для любой веры. Даже еврей пользовался большей религиозной свободой, чем приверженец арианства.

Мое удивление смягчилось доверием, которое оказал мне Ньютон. Я сразу сообразил, как обрадовались бы враги ученого, если бы его еретические взгляды стали достоянием общественности. Несомненно, он лишился бы всех своих привилегий. Не могу себе представить, чтобы общепризнанный еретик оставался профессором математики в Тринити. В любом случае он бы потерял свою должность на Монетном дворе. Возможно, его постигла бы и более страшная судьба. Прошло всего два года с тех пор, как восемнадцати летнего юношу повесили в Шотландии за отрицание Святой Троицы, несмотря на то что он отрекся от своих заблуждений и раскаялся. Разумеется, духовенство Эдинбурга да и все шотландцы являются самыми фанатичными противниками неверия в догматы Троицы. Но даже в Англии наказание за инакомыслие может быть жестоким.

Хотя английские гражданские законы не предусматривали наказания за ересь, богохульственный язык мог привести своего владельца к клеймению каленым железом, порке и позорному столбу. Так что подобные заявления Ньютона говорили о том, что он мне полностью доверяет. И это очень меня порадовало. Однако тогда я не мог предвидеть, как еретические взгляды Ньютона повлияют на мое христианское сознание.

Со Стрэнда мы вернулись в Уит, где Ньютон объяснил, что он намерен допросить Скотча Робина и Джона Хантера, чтобы получить необходимую информацию. Когда я спросил, почему бы нам не задать соответствующие вопросы Джону Бернингему, он ответил, что продолжает надеяться на миссис Бернингем. Как только мы прибыли в Уит, Ньютон потребовал, чтобы в дом старшего смотрителя доставили по очереди Скотча Робина и Джона Хантера из камер смертников, что располагаются в подземелье.

Скотч Робин оказался гнусного вида типом с рыжими волосами, лицом, похожим на злобный кулак, и жировиком на шее размером с яйцо ржанки. Глядя на него, я подумал, что ему самое место в тюрьме и вообще непонятно, каким образом ему удалось устроиться на Монетный двор.

– Ты подумал над тем, что я сказал тебе вчера вечером? – спросил у него Ньютон.

– Ну, подумал, – ответил Скотч Робин и с равнодушным видом закинул кандалы на плечи, так что руки повисли возле шеи, как у человека, которому плевать на свою судьбу.– Но я тут кое-кого поспрашивал. Времени-то у меня будет побольше, чем вы сказали. Похоже, тут по средам не вешают.

– Обычно по средам действительно не вешают, – согласился Ньютон, слегка покраснев.– Но не забывай, что твою казнь никак нельзя назвать обычной. Ведь закон требует, чтобы палач совершил над твоим телом ряд варварских операций. Отнесись к моим словам серьезно, Робин. Я занимаю пост мирового судьи в семи графствах Англии. Я дал клятву поддерживать закон и буду делать это даже на пороге ада. Я могу тебя заверить, что в моей власти предстать перед судьей сегодня днем и получить специальное распоряжение о твоей немедленной казни.

– Ради Христа, – отшатнулся от него Робин.– Неужели вы не знаете жалости?

– К подобным тебе – нет.

– В таком случае да поможет мне Бог.

– Он не поможет.

– И вы мне такое говорите?

– Он не пришел к Саулу, который был царем и Божьим помазанником. Почему же он должен помогать мерзавцу вроде тебя? Послушай, приятель, – сердито проговорил Ньютон, – я устал от твоего вранья. И пришел я сюда вовсе не затем, чтобы спорить с тобой на теологические темы. Либо ты начнешь говорить, либо будешь болтаться на виселице.

Робин на мгновение опустил голову, а затем выдавил из себя имя.

После этого Ньютон превратился в лютого дракона, когда к нему привели Джона Хантера, который заявил, что готов сотрудничать только при условии, что мой наставник попытается добиться полного прощения всех его прежних преступлений, а также выдаст ему двадцать пять гиней, чтобы он мог начать новую жизнь в Америке.

– Что? – насмешливо переспросил Ньютон.– Ты это серьезно? Все еще рассчитываешь получить прибыль от своих прошлых преступлений? У тебя совсем нет совести? Неужели я должен выполнять твои условия? Вы его слышали, мистер Эллис? Похоже, ему мало того, что я спасаю его от перелома шеи и пары мокрых штанов. Закон не вступает в торговлю с невежественными варварами вроде тебя. Могу только сказать, что если ты намерен сохранить свою жалкую жизнь, то должен как можно быстрее выдать мне информацию, поскольку я не намерен терять время попусту. А когда я тебя выслушаю – и если останусь доволен, – то завтра отправлю лордам-судьям петицию с просьбой о помиловании. Но если будешь упрямиться, даю тебе слово, послезавтра я собственноручно передам тебя в руки палача. После этих слов из Хантера словно выпустили весь воздух, и он, забыв о своем нахальстве, принялся колотить себя по лбу цепями. Затем он печально улыбнулся и сказал, что не имел в виду ничего плохого.

– Мне не нравится мрачный воздух камеры, – сказал он. – Простите меня, сэр. Я всего лишь пытался найти Иакова, точнее, лестницу, ведущую оттуда. Любой бы на моем месте так поступил. Но если я не сделаю того, что вам нужно, мне придется взобраться совсем по другой лестнице. Теперь я это понял. А на самом ее верху еще страшнее, еще хуже, чем в камере. Вот почему я сдаюсь. Я помогу поймать того, кто вам нужен. Он по-прежнему находится на Монетном дворе и готов воровать заготовки для гиней с не меньшим рвением, чем врач, выпускающий из пациента кровь. Хантер назвал некоего Даниеля Мерсера, гравера, которого мы с Ньютоном знали и считали честным человеком. Скотч Робин, и сам работавший гравером, также назвал его имя.

Я прочитал записанные мной показания и попросил Хантера и Робина подписать их, а затем узников вернули назад, в камеры смертников, потому что Ньютон рассчитывал в будущем получить у них еще какие-нибудь сведения.

– Теперь мы потребуем ордер на арест Дэниеля Мерсера? – спросил я, когда мы остались одни.

– Нет, разумеется, – ответил Ньютон и посмотрел мне в глаза своим особенным взглядом, устремленным в вечность.– Мы оставим его на свободе в надежде понаблюдать за орбитой этого тела, если можно так выразиться. Мы будем следить за ним, точнее, мистер Кеннеди будет следить, а потом мы решим, что означают его передвижения. Таким образом, данный вопрос станет для нас гораздо яснее, чем если бы мы отправили его сюда, где царит мрак. Мерсер может привести нас к тому, кто придумал этот план.

Мы вернулись в Тауэр и оставили записку мистеру Кеннеди, лучшему тайному агенту Ньютона, а затем немного прогулялись по Монетному двору, где царил такой оглушительный шум, словно шло сражение на поле боя. Довольно скоро Ньютон заметил, что к нам направляется директор Монетного двора Нил, и прокомментировал его появление как человек, увидевший тори, случайно забредшего в клуб вигов:

– Клянусь, это он. Можете меня повесить, если не он. Интересно, каким ветром его сюда занесло?

– Кого? – спросил я.

До сих пор мне не доводилось видеть мистера Нила, который официально отвечал за работу Монетного двора, но появлялся здесь так же редко, как снег летом.

– Это, Эллис, сам мистер Нил. Он носит титул управляющего работами, хотя на самом деле посчитал бы ужасным несчастьем, если бы ему пришлось работать. По правде говоря, я думаю, если бы дела Монетного двора мешали его удовольствиям и прожектам, он бы отказался от должности. Я уже говорил вам, что он передал управление в руки совета контролеров и старшего клерка.

Увидев нас, директор с самым дружелюбным видом помахал нам рукой и направился в нашу сторону. Пока он шел, Ньютон продолжал бушевать по поводу отсутствия у него трудолюбия и нежелания выполнять свои обязанности.

Я решил, что мистеру Нилу около шестидесяти. Это был довольно толстый, прекрасно одетый джентльмен в парике и шелковом камзоле, обильно усыпанном пудрой, в перчатках, отделанных кружевами с золотой нитью, в касторовой шляпе и плаще, подбитом мехом. Однако по манере разговора я понял, что он из разряда добродушных весельчаков, – именно с такими я любил проводить время в тавернах. Он, не смущаясь, тут же принялся яростно поносить лорда Лукаса, лорда-лейтенанта Тауэра, – единственное, в чем они с Ньютоном сходились во мнениях.

– Какая неожиданность, – сказал Ньютон и поклонился.– Что привело вас сюда, мистер Нил?

Мистера Нила сопровождал, правда на расстоянии, какой-то человек среднего роста, показавшийся мне знакомым. Это был мужчина лет сорока, с крючковатым носом, острым подбородком, серыми глазами и родинкой возле рта. Он носил дорогой парик, а на пальце у него красовалось кольцо с бриллиантом. И тем не менее он выглядел каким-то потрепанным и гораздо более грустным, чем, возможно, следовало.

Директор представил своего мрачного спутника, назвав его мистером Даниелем Дефо, и сказал, что решил сдать ему свой официальный дом на территории Тауэра.

– Но мне казалось, что дом уже сдан, – удивился Ньютон.– Мистеру Бэрри.

– Был сдан, это верно, – захихикал мистер Нил.– Однако мы с мистером Бэрри играли в карты, он спустил все свои деньги и уговорил меня взять в качестве ставки соглашение об аренде дома. Его он тоже проиграл. А я, как только заполучил соглашение в свои руки, продул его своему приятелю, вот этому.

Нил весело ухмыльнулся и поглядел на мистера Дефо, который молча ему кивнул.

– Мистер Дефо, перед вами знаменитый доктор Ньютон, великий ученый. Если вы поселитесь в доме, вы будете часто видеть его на территории Монетного двора. У него репутация человека, усерднее других исполняющего обязанности смотрителя.

– Усердие есть отец экономии, – заявил мистер Дефо и поклонился Ньютону.

– Надеюсь, вам будет очень удобно в новом доме, мистер Дефо, – сказал Ньютон.

– Здесь всегда так шумно? – спросил мистер Дефо.

Ньютон с удивленным видом огляделся по сторонам.

– Должен признаться, что я практически не замечаю никакого шума, если только кто-нибудь мне о нем не напомнит. Думаю, к шуму со временем привыкаешь.

В этот момент на внешней стене выстрелила пушка, и мистер Дефо испуганно подпрыгнул на месте. Ньютон улыбнулся:

– Боюсь, к стрельбе из пушек привыкнуть невозможно. В конце концов Нил и его спутник откланялись и ушли.

Ньютон с облегчением вздохнул и покачал головой.

– Я думал, что здесь шансы получше, чем в церковном приходе, – сказал он.– Но когда вокруг болтаются подобные типы, у которых карманы набиты фальшивыми игральными костями и легко полученными деньгами, я теряю эту уверенность. Вам не показалось, что мистер Дефо похож на настоящего жулика?

Я ответил, что в камерах смертников в Ньюгейте полно преступников, чьи лица производят более приятное впечатление, и что мистер Дефо, несомненно, составит прекрасную компанию мошенникам, уже имеющимся в Тауэре. И тут я вспомнил, где я его видел.

– По-моему, я уже встречал этого джентльмена, – сказал я.– Еще когда изучал закон. Он предстал перед судом за долги, и ему грозила долговая тюрьма. Я запомнил его только из-за необычных обстоятельств дела. Он придумал, как при помощи водолазного колокола поднять со дна моря затонувшие сокровища.

– Водолазного колокола?

– Да, сэр, устройства, которое позволяет человеку дышать под водой.

Ньютон был явно заинтересован.

– Я хочу побольше узнать про нашего нового соседа, – сказал он.– Выясните о нем все, что возможно. Мне совсем не нравится, что в таком месте поселился банкрот. Ну, хотя бы разнюхайте, враг он нам или друг.

Я улыбнулся, потому что Ньютон шутил крайне редко.

– Обязательно, наставник.

Мы прошли чуть дальше и около дома граверов увидели Ричарда Морриса, еще одного гравера. Ньютон немного поговорил с ним о самых разных вещах и словно бы невзначай поинтересовался здоровьем Даниеля Мерсера, чье имя назвали Скотч Робин и Джон Хантер.

– Думаю, с ним все в порядке, – ответил мистер Моррис.– Недавно умер его дядя в Америке. Но он оставил немного денег, и мне кажется, что Даниель не слишком горюет.

– Немного денег могут смягчить боль утраты, – согласился Ньютон.

Когда мы остались одни в нашем кабинете, Ньютон сказал:

– Очень удобно иметь в Америке дядюшку, который оставляет тебе наследство. Ведь ничто так не привлекает внимание, как увеличение расходов.

– Я тоже об этом подумал, – сказал я.

Затем мы отправились обедать, чему я очень обрадовался, и во время обеда разговаривали о делах Монетного двора, а также на религиозные темы, так как мне хотелось узнать, почему мой наставник сомневается в божественной сути Господа нашего. Я выразил удивление по поводу того, что человек, столько лет прослуживший преподавателем в Тринити-колледже – колледже Святой Троицы – не верит в учение, которое вдохновило создание этого самого колледяса. Услышав мои доводы, Ньютон замолчал, словно я обвинил его в лицемерии, и я обрадовался, когда к нам зашел его осведомитель с искусственным носом, мистер Кеннеди.

– Мистер Кеннеди, – обратился к нему Ньютон, – что вам известно про Даниеля Мерсера?

– Лишь то, что он гравер, которого я считал честным человеком. Я его видел и смогу узнать, но никогда с ним не разговаривал.

– Вы сказали, что считали его честным человеком?

– По правде говоря, только ваш вопрос побудил меня задуматься об этом, сэр. Я не видел и не слышал ничего такого, что заставило бы меня усомниться в его честности. Иначе я бы вам немедленно сообщил.

– Я знаю, что вы хороший человек, Кеннеди.– Ньютон положил на стол перед собой новенькую блестящую гинею.– Я бы хотел, чтобы вы кое-что для меня сделали – иными словами, последили за Даниелем Мерсером.

– Если это нужно для блага Монетного двора, сэр, – сказал Кеннеди и посмотрел на гинею.

Его ответ прозвучал так, словно он никогда не шпионил для нас, хотя он делал это множество раз и за гораздо меньшую плату.

– Да, нужно. Его имя назвали Скотч Робин и Джон Хантер, пребывающие сейчас в Ньюгейте.

– Понятно.– Кеннеди громко втянул в себя воздух и проверил, прямо ли сидит его металлический нос, который крепился веревкой, завязанной на затылке.– Они ведь могли попытаться спасти свою шкуру, назвав имя невинного человека.

– То, что такая мысль пришла вам в голову, мистер Кеннеди, делает вам честь. Но их допрашивали поодиночке, и я им не помогал.

– Ясно, – сказал мистер Кеннеди и взял гинею.

– Мерсер подозревается в краже болванок для изготовления гиней. Я хочу, чтобы вы мне сказали, правда это или нет. Кто действует вместе с ним. И как их найти.– Ньютон посмотрел на гинею, зажатую в грязной руке Кеннеди.– Вы получите еще одну такую же, если ваши показания можно будет использовать в суде.

– Спасибо, сэр.– Кеннеди положил гинею в карман и кивнул.– Я постараюсь.

После этого Кеннеди отправился в казначейство, а я вернулся домой и весь вечер записывал показания, полученные по нескольким другим делам. Закончив работу около полуночи, я поужинал и лег спать.

Примерно в три часа ночи меня разбудил Томас Холл, личный помощник мистера Нила, который предстал передо мной в исключительно взволнованном состоянии.

– Что случилось, мистер Холл? – спросил я.

– Мистер Эллис, произошло нечто ужасное. Мистера Кеннеди нашли мертвым при совершенно жутких обстоятельствах.

– Мистера Кеннеди? Мертвым? Где?

– В Львиной башне.

– Это несчастный случай?

– Не могу сказать, но мне кажется, вам следует вызвать доктора Ньютона.

Я привел себя в порядок и вместе с мистером Холлом направился в Львиную башню, находившуюся у западного входа в Тауэр и прежде известную как Барбикан. Ночь выдалась необыкновенно холодная, и я дрожал, кутаясь в плащ, а когда узнал, какая страшная судьба выпала мистеру Кеннеди – его растерзали львы из зверинца Тауэра, – меня затрясло еще сильнее. Под злобный рев хищников, которых только теперь удалось загнать в клетки пиками и алебардами, я вошел в Львиную башню, очень популярную среди посетителей Тауэра после Реставрации. Крыши в башне не было, а клетки располагались по периметру, оставляя свободное пространство для прогулок в центре большого двора. Именно там и находилось место кровавого преступления.

Крови было столько, что подошвы моих туфель сразу стали липкими. В углу лежал растерзанный труп мистера Кеннеди. Хотя его шея была разорвана, а изо рта торчал кляп, лицо осталось узнаваемым, если не считать отсутствия фальшивого носа, который валялся на земле неподалеку и блестел в лунном свете, словно кираса драгуна. Тело было сильно изуродовано: на животе остались следы ужасных когтей, так что кишки торчали наружу, и не хватало одной руки и части ноги, однако причина их исчезновения не составляла тайны. Несколько солдат гарнизона стояли с пиками в руках, а смотритель зверинца торопливо запирал клетки, куда уже вернулись все хищники.

Я узнал сержанта Роэна и попросил его, чтобы тело не трогали до появления моего наставника.

– Мистер Эллис, – прорычал сержант, – это дело гарнизона, а не Монетного двора. Львы не подпадают под вашу юрисдикцию, разве что в тех случаях, когда они оказываются на серебряных кронах.

– Вы правы, сержант. Однако убитый работал на Монетный двор, и его смерть может иметь прямое отношение к нашим делам.

Сержант Роэн кивнул. Свет факелов лишь частично озарял его лицо, оставляя рот в тени.

– Да, вполне возможно. Вопрос должен решить лорд Лукас. Если его удастся разбудить. Так что чем быстрее появится мистер Ньютон, тем лучше. Пусть они сами разбираются, как пара титанов, а мы будем держаться от них подальше, ладно?

Я кивнул.

– Настоящая бойня, верно? – продолжал сержант.– Я видел, как людей убивали штыком, как их разрывало на части ядром, как солдаты умирали от рубленых ран, но никогда не был свидетелем такой ужасной смерти. Теперь я совсем по-другому буду относиться к ранним христианским мученикам. Умереть за Христа, будучи растерзанным лютыми зверями, – настоящий подвиг.

– Истинная правда, – ответил я.

Но мне почему-то сразу представилось, что мог бы сказать мой наставник о ранних христианах, которых римляне подвергали таким мучениям на своих аренах. Неужели в его глазах это тоже была лишь ошибка с их стороны?

Оставив сержанта Роэна восхищаться мужеством христиан, я побежал на Тауэр-стрит, где рассчитывал нанять лошадь возле «Дельфина» или «Королевской головы», чтобы добраться до Джермин-стрит, – найти экипаж в ночное время я не надеялся. И все-таки мне повезло: один экипаж высадил пассажира напротив таможни, и хотя кучер сначала не соглашался взять меня, потому что было поздно, а он собирался ехать домой в Степни, то есть в противоположную сторону, однако я обещал хорошо ему заплатить, и он согласился. Уже через час я вернулся в Тауэр вместе с Ньютоном. Выяснилось, что лорд Лукас так и не появился, поскольку был слишком пьян, что порадовало моего наставника.

Перекинувшись несколькими словами с сержантом Роэном, Ньютон прошелся по территории зверинца, словно архитектор, жаждущий осмотреть каждый дюйм, чтобы представить себе объем предстоящих работ. Потом он попросил принести ведро воды и полотенце, отдал мне свой плащ и, несмотря на холод, закатал рукава рубашки. Бросив на землю охапку чистой соломы, мой наставник опустился рядом с телом на колени.

Сначала он вытащил кляп, которым заткнули рот бедного Кеннеди, и кончиками пальцев исследовал месиво из кровавых сгустков и разбитых зубов. Найдя небольшой плоский камень, Ньютон аккуратно завернул его в платок и отдал мне на хранение.

– Но зачем кому-то?..– начал я, но счел, за лучшее помолчать, увидев сердитый взгляд Ньютона.

– Мистер Эллис, вам прекрасно известен мой метод, поэтому перестаньте задавать бессмысленные вопросы, которые только мешают осмотру тела.

С этими словами Ньютон перевернул Кеннеди на живот, чтобы изучить веревку на оставшемся запястье.

– А где другая рука? – холодно спросил он, словно ее похитил я.

– Похоже, осталась у льва, сэр.

Ньютон молча кивнул, после чего осмотрел содержимое карманов Кеннеди. Несколько предметов он передал мне для дальнейшего изучения. Наконец он вымыл руки в ведре с водой и встал, тщательно вытирая пальцы полотенцем.

– Где лев? – спросил он, оглядывая зверинец.

Я показал на одну из клеток, где под надзором нескольких солдат лев пировал ногой Кеннеди. Надев плащ, Ньютон подошел к клетке, снял висевший на стене фонарь и осветил клетку со львом.

– Ногу я вижу, – заявил Ньютон, – а где рука?

Смотритель зверинца показал в заднюю часть клетки.

– Вот она, сэр, – ответил он.– К сожалению, мы не сумели отобрать у льва конечности этого несчастного, сэр.

– «Ленивец говорит: "лев на дороге! лев на площадях!"», – пробормотал Ньютон.

– Прошу прощения, сэр?

– Книга Притчей Соломоновых, глава двадцать шестая, строка тринадцатая.

– Совершенно верно, сэр, – сказал смотритель.– Рекс, так зовут льва. Он отказывается вернуть добычу. Обычно львы питаются кониной. Но теперь он попробовал человечины.

– Мои глаза потеряли прежнюю остроту, – сказал Ньютон.– На запястье есть веревка?

– Есть, – ответил я.

– Тогда это убийство. Кто-то привел сюда мистера Кеннеди, связал ему руки, а затем выпустил льва из клетки. Как закрывается дверь?

– При помощи двух засовов, сэр.

– Без замка и ключа?

– Они же животные, а не узники, сэр.

Но стоило смотрителю зверинца произнести эти слова, как лев прервал свою жуткую трапезу, поднял голову и заревел, словно возражая. Это был свирепый зверь, крупный самец с мощными клыками и красивой гривой, перепачканной в крови.

– Обратите внимание на цвет этого льва, – сказал мне Ньютон.– Он ведь совершенно красный, не так ли?

В тот момент я подумал, что Ньютон обратил на это внимание, поскольку красный был его любимым цветом, и только позднее он объяснил мне, почему цвет льва так важен.

– Кто нашел тело? – спросил Ньютон.

– Я нашел, – ответил смотритель, который склонил голову, как при молитве, так что Ньютону пришлось обращать свои вопросы к его блестящей лысине.– Я сплю в казармах Тауэра, сэр. Ключ от зверинца я обычно вешаю около восьми часов. Затем я направился в соседнюю таверну – мне нравится «Каменная кухня», сэр. А оттуда пошел спать. Меня разбудил рев зверей, хотя они обычно в это время спят. Я решил, что нужно сходить проверить, и нашел кровавую бойню, сэр.

– Дверь в Львиную башню на ночь запирается, мистер Вордсворт?

– Да, сэр. Всегда. И ключ висит в караульном помещении башни Байворд. Но не сегодня. Когда я направился за ключом, его там не оказалось. Тогда я подумал, что кто-то другой взял ключ, чтобы выяснить причину шума. Однако я пришел первым, а ключ обнаружил на полу. Дверь была заперта.

– Кто стоял на посту? – спросил Ньютон.

– Насколько я знаю, Томас Грейн, сэр, – ответил смотритель.

– Тогда нам нужно поговорить с ним.

– Вы не станете этого делать, сэр, – раздался громкий и властный голос.– Во всяком случае, без моего разрешения.

Появился лорд Лукас, лорд-лейтенант Тауэра, надменный и вздорный человек, чья агрессивность сделала его крайне непопулярным среди работников Монетного двора и ближайших соседей.

– Как пожелает ваша светлость, – ответил Ньютон и поклонился с презрительной вежливостью, поскольку ненавидел Лукаса всем своим сердцем, как и всех глупцов, встречающихся на его пути, в особенности если они занимали высокое положение.

Однако его светлость еще не успел протрезветь и не заметил насмешки в словах Ньютона.

– Проклятье, сэр. Какого дьявола вы здесь делаете? Даже глупцу понятно, что произошло. Не нужно быть членом Королевского общества, чтобы понять: этого человека прикончил лев.– Он посмотрел на Роэна.– Не так ли, сержант?

– Вы совершенно правы, милорд. Всякий имеющий глаза способен это заметить, сэр.

– Несчастные случаи неизбежны, когда дикие звери и люди живут рядом.

– Не думаю, что это несчастный случай, лорд Лукас, – возразил Ньютон.

– Чума вас забери, доктор Ньютон, это не ваше чертово дело.

– Погибший работал на Монетном дворе, милорд, – сказал Ньютон.– Вот почему я намерен провести расследование.

– Чушь собачья. Мне плевать, будь он даже королем Франции. Я представляю закон в Тауэре. На Монетном дворе можете делать все, что хотите, сэр. Но сейчас вы в той части Тауэра, которая принадлежит мне. И я буду крутить эту проклятую шарманку, когда пожелаю!

Ньютон вновь поклонился.

– Пойдемте, мистер Эллис, – сказал он мне.– Пусть его светлость разбирается с этим делом в своей манере.

Мы направились к выходу, но внезапно Ньютон остановился и наклонился, чтобы рассмотреть что-то черное на земле.

– Что это, доктор? – спросил я.

– Ворон, печальный вестник смерти, несущий пропуск несчастного в своем клюве, – ответил Ньютон, поднимая с земли мертвую птицу, чье оперение еще не успело потерять блеска.

– Опять Библия, сэр?

– Нет, мой дорогой друг, это Кристофер Марло.

– В Тауэре полно воронов, – заметил я, словно в мертвой птице не было ничего особенного.

И действительно, количество воронов в Тауэре строго контролировалось еще со времен короля Карла II, когда королевский астроном Джон Флэмстид (которого мой наставник сильно недолюбливал, так как считал, что теория луны уже практически им создана, но не может быть закончена из-за того, что мистер Флэмстид послал его наблюдать не те фазы луны, хотя он и получил некоторую практику) пожаловался королю, что вороны мешают ему вести наблюдения с Белой башни.

– Но этой птице свернули шею, – сказал Ньютон и положил мертвого ворона на землю.

В башне Байворд, вопреки приказу лорда Лукаса, он поговорил со стоявшим на посту Томасом Грейном. Грейн не получил никаких указаний, запрещавших ему отвечать на вопросы, и Ньютон успел спросить о том, что его интересовало.

– Обычно смотритель зверинца вешает ключ в караульном помещении в восемь часов, – сказал Грейн.

– А как вы узнали, что уже восемь часов? – спросил Ньютон.

– Пробил вечерний колокол, сэр, – ответил Грейн, показывая большим пальцем в сторону башни Байворд.– На Колокольной башне. Вечерний колокол бьет в восемь часов со времен Вильгельма Завоевателя.

Ньютон нахмурился, а потом сказал:

– Скажите мне, мистер Грейн, участвуют ли ключи от Львиной башни в церемонии сдачи ключей, когда запираются входные ворота?

– Нет, сэр. Они остаются здесь до утра, когда смотритель зверинца мистер Вордсворт приходит и забирает их.

– А мог ли кто-то зайти сюда и взять ключи от Львиной башни так, чтобы вы не заметили?

– Нет, сэр. Я постоянно нахожусь рядом, сэр.

– Благодарю вас, мистер Грейн. Вы нам очень помогли. Мы вернулись на Монетный двор, и Ньютон вызвал двух стражников, которые находились в его подчинении, и попросил их отыскать Даниеля Мерсера и привести его в кабинет. Как только они ушли, я сказал Ньютону, что вчера вечером видел мистера Грейна на мосту через ров, на полпути между башнями Байворд и Средней, то есть примерно в тридцати ярдах от ключей.

– Мы беседовали почти десять минут, – сказал я.– За это время ключи мог взять кто угодно. Значит, ключами можно было завладеть и в другое время.

– Ваша логика безупречна, сэр, – задумчиво проговорил Ньютон.

Он взял на руки кота Мельхиора и принялся задумчиво поглаживать его – так другие мужчины в минуты размышлений курят трубку.

При свете свечей мы изучили предметы, найденные в карманах мистера Кеннеди. Кроме камня, который Ньютон извлек изо рта покойного, мы обнаружили несколько крон, пару игральных костей, четки, лотерейный билет, карманные часы, жевательный табак и письмо, явно написанное безумцем, но вызвавшее огромный интерес у моего наставника. Пока он изучал письмо, я бросил кости и заявил, что мистер Кеннеди был серьезным игроком.

– Что привело вас к такому выводу? – спросил Ньютон.– Лотерейный билет? Игральные кости? Или и то и другое?

Я улыбнулся, поскольку оказался на знакомой почве.

– Нет, сэр. Кости сами по себе могут многое рассказать. Форма кубиков почти идеальна, а точечки нарисованы чернилами – вместо просверленных дырочек, залитых воском что позволяет жульничать. Ни один новичок не станет принимать такие меры предосторожности.

– Превосходно, – сказал мой наставник.– Вы очень наблюдательны. Мы еще сделаем из вас ученого.

Он бросил передо мной на стол письмо, которое изучал,

– Ну а что теперь подсказывает ваша наблюдательность, мистер Эллис?

ЫАЬРЁЮОБДЪСЮДСВОУХХОЧЦАЙТАЭХФПЮ ШБРДЯБЕЦРХУФСТФЗТННЬЕФЦУЖЁЮЭЕЁЙ ЖРЪФЙТЮГАЧВПЯЕИЬТРХЫШФШЫЮКЬПК ЬВХЖЙТЛБЙТЛЗДМСЬЮЕМЁЛДЦЦЁЁЁЬЦЩОВ ФЦЯПЩЗМЗГМЗПШРЙЮУЮДМИХВЛЙЭТПОЙ ЖОПСЧЩЭГНПБЧОРЛГЬЮУШНФАЙГКАОБУЖ ЙУХЖЁТУЯНКХВХЙШЯКСРИДУФБЗВЦКАЮЗ ХЁОЙДМФАЬХЧДКЫИФУИЖЕИКЫИЕННУБЗ ИЗЙЧШЖЫЮОЦШШПКЖСЪФЁЗЧШУЦБЩХЧ ГЕХНСАЙРРЛЮПСЯМЖЁНЩЦПЩЪЯЩНЯНБ ШМИЧГМЯНЮФЩГЫБЖЪМКЭЧЛГЬЙЯЫСБО

Я некоторое время озадаченно смотрел на странную мешанину из букв, а потом покачал головой:

– Здесь нет никакого смысла. Беспорядочный набор букв, выписанных по какому-то дурацкому капризу. Я бы сказал, что это дело рук ребенка или человека малограмотного, хотя буквы слишком ровные и аккуратные.

– Мистер Кеннеди хорошо умел читать и писать. Почему такая запись оказалась у него в кармане?

– Не могу сказать.

– И вы по-прежнему считаете, что кто-то просто решил развлечься?

– Скорее всего, – твердо ответил я, слишком утомленный, чтобы понять, что он проверяет на мне разные доводы и тут же опровергает их, причем самым незамысловатым образом.

– Не важно, – терпеливо проговорил он.– Полагаю, что математиками рождаются, а не становятся. Подобные вещи для меня кажутся совершенно простыми. По правде говоря, я вижу в образе цифр то, что большинство людей вообще не в состоянии разглядеть, даже если они доживут до ста лет.

– Но здесь же буквы, а не цифры, – запротестовал я.

– Однако очевидно, что в частоте появления отдельных букв должен быть какой-то числовой порядок. И значит, каприз или розыгрыш тут ни при чем, Эллис. Скорее всего, это шифр. А все шифры, правильно сформированные и систематичные, подчиняются математическим законам. Но то, что математика скрывает, она же может сделать четким и ясным.

– Шифр?

– Почему вы так удивлены? – спросил Ньютон.– Вся природа – это шифр, а наука – тайнопись, которая должна быть прочитана человеком, желающим разгадать загадки природы. Это зашифрованное послание вкупе с уликами, обнаруженными нами на месте убийства мистера Кеннеди, указывает на то, что нам предстоит чрезвычайно интересное и необычное расследование.

– Я самый глупый человек в мире, – признался я, – потому что не заметил никаких улик.

– Возможно, это слишком сильно сказано про то, что мы видели в Львиной башне, – рассудительно произнес Ньютон.– Особенно меня заинтересовал камень во рту мертвеца, красный лев и ворон. Все эти предметы имеют значение только для того, кто является мастером золотой игры[16].

– Вы хотите сказать, что алхимия имеет какое-то отношение к случившемуся?

– Очень может быть.

– Тогда расскажите мне, что означают эти вещи.

– Объяснение займет слишком много времени, – Ньютон взял со стола камень и принялся вертеть его в руке.– Эти предметы являются таким же посланием, как и зашифрованное письмо, и мы должны понять и то и другое, если хотим раскрыть преступление. Значение алхимических знаков может быть аллегорическим, но письмо наверняка содержит в себе ключ ко всему. Мы имеем дело не с простыми фальшивомонетчиками, а с людьми образованными и хитрыми.

– И все же они поступили не слишком разумно, оставив это письмо на теле мистера Кеннеди, – заметил я.– Даже несмотря на то, что оно зашифровано. Потому что любой шифр можно разгадать, разве я не прав?

Ньютон нахмурился, и на мгновение мне показалось, что я сказал нечто такое, с чем он не согласен.

– Ваш образ мыслей в очередной раз заставляет меня задуматься, – тихо проговорил он и потрепал кота за уши.– Вы правы. Возможно, они проявили легкомыслие. Но лично я думаю, что они уверены в своем шифре и полагают, что разгадать его непросто. Письмо очень короткое, иначе я сумел бы разобраться в системе, которую они использовали. С другой стороны, постоянно думая о письме, я могу уподобиться Эдипу, решающему ту самую загадку[17].

На лестнице послышались тяжелые шаги, и Ньютон объявил, что вернулся стражник и что он будет очень удивлен, если увидит с ним Даниеля Мерсера. Через несколько минут вошел стражник и подтвердил догадку моего наставника: на территории Тауэра Даниель Мерсер не найден.

– Мистер Эллис, – обратился ко мне Ньютон, – каким должен быть наш следующий шаг?

– Наверное, обыскать его жилище, сэр. После того как Скотч Робин и Джон Хантер назвали его имя, я обратился в контору, где хранятся сведения о тех, кто работает на Монетном дворе, и выяснил, что он живет на другом берегу реки, в Саутуорке.

Мы покинули Тауэр около пяти часов утра и пошли по Лондонскому мосту пешком, хотя погода стояла не слишком приятная и было холодно. Несмотря на ранний час, мост был забит людьми с самой разной животиной, направляющимися на рынок в Смитфилд, и нам пришлось пробираться под арками высоких изящных домов, из-за которых мост порой больше напоминал улицу, застроенную венецианскими палаццо, чем единственную переправу через Темзу.

У южного конца моста мы перешли через пешеходный мост около Бер-Гарден, обошли монастырь Святой Марии и неподалеку от таверны «Секира», между красильной и дубильной мастерскими – Саутуорк облюбовали кожевники всех сортов – обнаружили дом, где жил Даниель Мерсер.

Хозяйка, очень миловидная женщина, предложила нам войти и рассказала, что не видела мистера Мерсера с позавчерашнего дня и что ее пугает его отсутствие. Услышав ее слова, мой наставник тоже выразил беспокойство. Он сказал, что мы пришли прямо из Королевского Монетного двора, и попросил разрешения осмотреть комнату, чтобы поискать какой-нибудь ключ, который поможет нам понять, где находится Мерсер, и убедиться, что наши подозрения о том, что с ним случилось несчастье, беспочвенны. После таких слов миссис Эллен – так звали хозяйку – сразу же провела нас в комнаты мистера Мерсера, причем я заметил в ее глазах слезы, что навело меня на мысль о ее близких отношениях с мистером Мерсером.

В центре комнаты стоял стол, застеленный мягкой зеленой скатертью, рядом с ним – стул, на котором лежала отличная меховая шапка, а в углу я заметил низенькую кровать на колесиках, не слишком удобную и как две капли воды похожую на ту, что досталась мне, когда я жил в «Грейз инн». Такова жизнь холостяка. На столе лежали яйцо, шпага и несколько изорванных книг, словно читатель очень сильно разозлился на автора (должен признаться, что порой и мне хотелось сделать то же самое, когда у меня в руках оказывалась особенно неинтересная или плохая книга).

– Вы впускали сюда кого-нибудь с тех пор, как в последний раз видели мистера Мерсера? – спросил Ньютон у миссис Эллен.

– Странно, что вы спрашиваете, сэр, – ответила миссис Эллен.– Сегодня ночью я проснулась оттого, что мне показалось, будто здесь кто-то есть, но когда я пришла посмотреть, не вернулся ли Мерсер, тут никого не было. И комната выглядела в точности так, как вы ее сейчас видите. Но Мерсер никогда бы не оставил ее в таком виде: он исключительно аккуратный человек, сэр, и очень любит свои книги. Все это меня беспокоит и кажется необычным.

– А шпага принадлежит мистеру Мерсеру? – спросил Ньютон.

– Для меня все они похожи, сэр, – ответила миссис Эллен. Она сложила руки на груди, словно боясь прикоснуться к оружию, и внимательно посмотрела на шпагу.– Но мне кажется, это шпага Мерсера. Точнее, его отца.

– Эта зеленая скатерть вам знакома?

– Я никогда ее не видела, сэр. И одному Богу известно, что делает на столе гусиное яйцо. Мерсер терпеть не мог яиц.

– Вы закрываете двери дома на ночь, миссис Эллен?

– Всегда, сэр. Саутуорк совсем не Челси.

– А у мистера Мерсера есть ключ?

– Да, сэр. Но Мерсер никогда никому его не давал.

– Была ли дверь закрыта, когда вы встали сегодня утром?

– Да, сэр. Поэтому я и решила, что мне лишь приснилось, будто сюда кто-то забрался. Однако я уверена, что Мерсер никогда бы не стал рвать книги. Они были его главным развлечением и радостью. Ньютон кивнул.

– Не могли бы вы дать мне воды, миссис Эллен? – попросил он.

– Воды, сэр? Зачем вам вода в такой холодный день? Она слишком тяжела для здоровья, и у вас могут образоваться камни, если вы не будете соблюдать осторожность. Я могу предложить что-нибудь получше таким джентльменам, как вы. Хотите хорошего ламбетского эля, сэр?

Ньютон ответил, что мы с удовольствием отведаем эля, хотя я сразу понял, что, попросив воды, он хотел удалить хозяйку из комнаты, чтобы обыскать ее. Так он и сделал, рассуждая о том, как выглядит комната и какой невероятный интерес это представляет.

– Изумрудный стол, яйцо, шпага – вне всякого сомнения, это еще одно послание, – сказал он.

Когда он упомянул шпагу, я взял ее в руки и, следуя примеру Ньютона, принялся внимательно разглядывать. Он же тем временем открыл ящик маленького комода и стал изучать коробку со свечами. Я взмахнул шпагой в воздухе, как когда-то учил меня учитель фехтования мистер Фигг.

– Это итальянская шпага с ручкой в форме чашки, – сказал я.– Эфес из слоновой кости. Рукоять с глубокими царапинами, украшена гравировкой в виде ползучих растений. Клинок в ромбовидной секции подписан Золингеном, хотя имя мастера, сделавшего шпагу, прочитать невозможно.– Я провел по клинку пальцем.– Острая. Мне представляется, что она принадлежала джентльмену.

– Очень хорошо, – похвалил меня Ньютон.– Если бы миссис Эллен не сказала нам, что шпага принадлежала отцу Мерсера, сейчас мы бы знали все про это оружие.

Продолжая задумчиво разглядывать свечи, Ньютон заметил разочарование, промелькнувшее на моем лице, и улыбнулся.

– Не расстраивайтесь, юноша. Вы сумели сообщить нам одну важную вещь. Мерсер знавал лучшие времена, чем можно предположить, глядя на его жилье.

Я ждал, что он скажет мне что-то интересное про свечи, но он не сделал этого, и любопытство заставило меня подойти и тоже на них взглянуть.

– Они из пчелиного воска, – сказал я.– Мне казалось, в Саутуорке пользуются в основном сальными свечами. Получается, что Мерсер не слишком экономил. Или не потерял вкуса к лучшей жизни.

– Вы двигаетесь вперед семимильными шагами, – проговорил Ньютон.

– Но что означают эти свечи? Какой в них смысл?

– Смысл? – Ньютон положил свечи в ящик и сказал: – Они нужны для того, чтобы было светло.

– И все? – проворчал я, сообразив, что он надо мной потешается.

– И все? – Ньютон улыбнулся самой снисходительной из своих улыбок.– Все вещи предстают перед нами благодаря свету. И понимание их – тоже. Если бы страх темноты не наполнял сердце язычника, он бы не стал преклоняться перед фальшивыми богами, такими, как Солнце и Луна, а мог бы научить нас чтить истинного творца и благодетеля, как поступали его предки, которыми правил Ной со своими сыновьями до того, как они предались пороку. Я многое отдал ради того, чтобы понять, что такое свет. Однажды во время эксперимента я чуть было не пожертвовал глазом ради понимания сути этого явления. Я взял тупое шило и установил его между своим глазом и костью так близко к задней стороне глаза, как только смог. А затем надавил на глаз с задней стороны, чтобы получилось искривление, и при этом возникли белые, темные и цветные круги. Какие-то круги были заметнее, когда я продолжал потирать глаз концом шила; но если я не шевелил ни глазом, ни шилом, хотя шила не убирал, круги тускнели и часто исчезали, пока я снова не начинал двигать шилом или глазом. Свет – это все, мой дорогой друг. «И увидел Бог свет, что он хорош; и отделил Бог свет от тьмы». И мы всегда должны следовать его примеру.

Я обрадовался возвращению хозяйки, потому что совсем не хотел выслушивать проповеди, даже от такого человека, как Ньютон. Ибо кем надо быть, чтобы рисковать своим зрением в поисках понимания, что такое свет? Миссис Эллен принесла две кружки эля, и мы выпили его, а затем покинули дом Мерсера. Подумав обо всем, что произошло чуть раньше, я предположил, что алхимические знаки, которые заметил Ньютон, являются предупреждением тем, кто угрожает «сыновьям делания» и их герметическому миру. На это Ньютон дал весьма туманный ответ:

– Мой дорогой юноша, алхимики занимаются поисками правды, а вся правда, согласитесь, исходит от Бога. Следовательно, я не могу допустить, что те, кто совершил убийство, являются истинными философами.

– Но если мы не можем назвать их истинными философами, – не сдавался я, – почему не сказать, что они ложные философы? Мне кажется, что доктор Лав и граф Гаэтано вполне могли пойти на подобное преступление. Тот, кто готов извратить идеалы алхимии ради собственной выгоды, вряд ли побоится испачкать руки чужой кровью. Разве граф вам не угрожал?

– Это была пустая болтовня, – отмахнулся Ньютон.– Кроме того, он угрожал мне, а не бедняге Кеннеди.

– Однако когда мы впервые встретились с ними возле моего дома, – настаивал я на своем, – разве не мистер Кеннеди сопровождал их? И разве они сами не сказали, что недавно побывали в Львиной башне? Обстоятельства складываются таким образом, наставник, что против них имеются улики. Возможно, Кеннеди вел какие-то собственные дела с доктором Лавом и графом и у них возникли разногласия.

– В том, что вы говорите, наверное, есть доля истины, – согласился Ньютон.

– Может быть, если мы попросим их рассказать, где они провели вчерашний вечер, их ответ снимет с них все подозрения.

– Не думаю, что они будут расположены отвечать на мои вопросы, – сказал Ньютон.

Мы снова прошли по мосту, и я купил по дороге немного хлеба и сыра, поскольку успел сильно проголодаться. Ньютон есть не стал, так как его пригласил на обед один из членов Королевского общества – таким способом Ньютон узнавал о достижениях общества, в заседаниях которого он отказывался участвовать до тех пор, пока мистер Хук жив.

– Вам стоит пойти со мной, – сказал Ньютон.– Так что советую сейчас не наедаться. У моего друга всегда превосходный стол, но, боюсь, я не смогу отдать ему дань. Вам придется восполнить этот мой недостаток.

– Так вам нужен я или мой аппетит? – спросил я.

– И то и другое.

Мы отправились пешком в Ньюгейт, и по дороге Ньютон принялся жаловаться на строительство, не приносящее, по его словам, пользы городу. Он сказал, что скоро к старому городу прибавится новый и места для пригородов не останется; будет только Лондон, который быстро превратится в огромную метрополию, пугающее место для тех, кто здесь живет и вынужден мириться с грязью и всеобщим беззаконием. Мне сразу стало ясно, что он совсем не любит Лондон. Хотя он говорил мне, что устал от Кембриджа, мне нередко казалось, что он скучает по тишине и покою университетского городка.

В Уите нас поджидали плохие новости: Джон Бернингем, который делал фальшивые гинеи, подцепил какую-то желудочную болезнь и был при смерти. При таком скопище людей, которые ожидали в Ньюгейте суда или наказания, было немудрено заболеть, а заболевшие часто умирали, поскольку врачи отказывались переступать порог тюрьмы. Но болезнь Бернингема была невероятно мучительной и причиняла ему столь невыносимые страдания, что Ньютон заподозрил отравление. Охранник, стороживший камеру, где находился бедняга, после расспросов моего наставника вспомнил, что Бернингема начало рвать сразу после посещения жены.

– Какое интересное совпадение, – заметил Ньютон, разглядывая содержимое горшка Бернингема, словно рассчитывал найти там подтверждение своей догадки.– Вероятно, она его отравила. Полагаю, у нас имеется быстрый способ это доказать, по крайней мере, себе самим.

– Каким образом? – спросил я и тоже заглянул в горшок.

– Каким образом? Это просто. Если миссис Бернингем покинула свое жилье на Милк-стрит, то она виновна, как Мессалина, а этот несчастный отравлен.

– Не могу поверить, что женщина способна на такое преступление! – воскликнул я.

– Что ж, скоро мы узнаем, кто из нас лучше понимает женщин, – сказал Ньютон и собрался уходить.

– Неужели мы ничего не можем сделать для несчастного Бернингема? – спросил я, задержавшись возле грязной койки.

Ньютон фыркнул и ненадолго задумался. Затем достал из кармана шиллинг и поманил к себе девочку.

– Как тебя зовут, девочка?

– Салли, – ответила она. Ньютон вручил ей шиллинг.

– Получишь еще один, если сделаешь то, о чем я тебя попрошу.

К моему удивлению, Ньютон наклонился к камину и вытащил из него кусок холодного угля, который быстро разбил на маленькие кусочки.

– Я хочу, чтобы ты заставила его проглотить побольше угля, когда он будет есть. Как написано в псалме Давида: «Я ем пепел, как хлеб, и питие мое растворяю слезами»[18].

Он должен как можно больше есть, пока не умрет или пока не прекратятся конвульсии. Понятно?

Девочка молча кивнула, а у Бернингема снова начался такой сильный приступ рвоты, что мне показалось, будто у него изо рта сейчас вывалится желудок.

– Очень похоже, что уже слишком поздно, – невозмутимо заметил Ньютон.– Но я читал, что уголь поглощает некоторые растительные яды. А я думаю, что этот яд сделан на растительной основе, потому что я не видел крови в его рвоте, и это указывает на что-то вроде ртути, а в этом случае я бы порекомендовал кормить его только белком яиц.

Ньютон кивнул, словно вспомнил нечто важное, но давно забытое. С ним такое часто бывало. У меня сложилось впечатление, что его разум подобен огромному дому, комнаты которого набиты самыми разными вещами, но поскольку он их редко посещает, то сам удивляется знаниям, накопленным им в жизни. Я сказал ему об этом, когда мы шагали по Чипсайд к Милк-стрит.

– Главное, что мне удалось понять, – сказал Ньютон, – так это то, как мало я знаю. Иногда я кажусь себе ребенком, который играет на берегу моря. Я перебираю красивые камушки и раковины, а передо мной катит свои волны бескрайний океан истины.

– Нам и в данном случае еще многое предстоит узнать, – заметил я.– Но у меня сложилось впечатление, что очень скоро выяснится нечто важное.

– Наверное, вы правы.

Что касается меня, то я мог бы и дальше существовать без тех открытий, которые мы сделали. Очень скоро оказалось, что никакая миссис Бернингем или особа, похожая на нее, никогда не проживала в доме на Милк-стрит, к которому тридцать шесть часов назад ее подвезла карета Ньютона.

– Теперь я припоминаю, что она так и не вошла в дверь, – проворчал Ньютон.– Нельзя не восхищаться дерзостью этой девки.

Однако я был сильно разочарован ее обманом, ибо надеялся, что она невиновна в отравлении мужа.

– Кто бы мог подумать, что я лучше вас разбираюсь в женщинах? – возмущался мой наставник.

– Но отравить собственного мужа…– проговорил я, тряхнув головой.– Представить себе невозможно.

– Вот почему закон так строг, – сказал Ньютон.– Это настоящее предательство, и если ее поймают и будет доказано, что она действительно отравила мужа, миссис Бернингем будет сожжена.

– Тогда я надеюсь, что ее никогда не поймают, – сказал я.– Никто, тем более женщина, не должен так умирать. Даже женщина, которая убила своего мужа. Но почему? Почему она так поступила?

– Потому что знала, что мы подозреваем ее мужа. И надеялась кого-то защитить, возможно, саму себя. Или кого-то другого.– Он на мгновение задумался.– Например, тех типов, которые, как вам показалось, приставали к ней возле Уита.

– Почему вы подумали про них?

– А вы совершенно уверены, что они действительно хотели причинить ей вред?

– Что вы имеете в виду?

– Когда я их увидел, вы уже вступили с ними в схватку. Я снял шляпу и смущенно почесал в затылке.

– Возможно, меня ввело в заблуждение их оружие и грубые голоса. Честно говоря, никто из них к ней даже не прикоснулся.

– Так я и думал, – сказал Ньютон.

Мы вернулись в Тауэр, где нас сразу же пригласили в Лейтенантский дом, который выходил на Тауэрский луг и стоял в тени Колокольной башни. В зале совета, где, по слухам, был вздернут на дыбу Гай Фокс[19], нас уже ждали лорд

Лукас и капитан Морней из Управления артиллерийского снабжения. Лорд Лукас сказал, что нам следует обращать все вопросы, связанные со смертью мистера Кеннеди, к капитану, который в соответствии с законом получил указание собрать жюри из восемнадцати представителей Тауэра. Жюри должно решить, является ли смерть мистера Кеннеди убийством или несчастным случаем.

– Я говорю вам, что это убийство, – заявил Ньютон.– Это столь же очевидно, как то, что железо ржавеет.

– А я говорю вам, что этот вопрос будет решать жюри, – возразил лорд Лукас.

Но понятное раздражение Ньютона быстро перешло в настоящий гнев, когда выяснилось, что восемнадцать членов жюри будут людьми из гарнизона и Управления артиллерийского снабжения и что среди них не будет представителей Монетного двора.

– Что? – воскликнул он с негодованием.– Вы намерены провести все по-своему, лорд Лукас?

– Это дело подпадает под нашу юрисдикцию, а не под вашу, – заметил капитан Морней.

– И вы всерьез считаете, что смерть мистера Кеннеди могла быть случайной?

– Улики весьма сомнительны, – сказал капитан Морней.

Мертвенная бледность его лица заставила меня предположить, что он болен. У него были огромные глаза, и он избегал смотреть прямо на собеседника, а его руки казались слишком короткими для человека его роста. В целом он производил странное впечатление, и если бы не военная форма, я принял бы его за поэта или музыканта.

– Сомнительны? – фыркнул Ньютон.– Вы хотите сказать, что он сам связал себе руки?

– Прошу прощения, сэр, поправьте меня, если я ошибаюсь, но, поскольку одна из рук мистера Кеннеди уже не имела отношения к телу, у нас нет оснований считать, что его руки были связаны.

– А кляп? А камень у него во рту? – настаивал Ньютон.– Объясните эти факты.

– Иногда человек грызет деревянную палку, чтобы приглушить боль, в особенности если ему предстоит хирургическая операция. Я сам видел, как солдаты сосут мушкетные пули, чтобы избавиться от сухости во рту, когда у них нет возможности выпить воды. А однажды я видел, как человек сам повязал себе повязку на глаза перед расстрелом.

– Дверь в Львиную башню была заперта снаружи, – сказал Ньютон.

– Так утверждает мистер Водсворт, – вмешался лорд Лукас.– Но при всем уважении к вам, я знаю его лучше, чем вы. Он человек пустоголовый, злоупотребляющий спиртными напитками, и может забыть даже свою голову, не говоря уже о ключах. Он не впервые пренебрегает своими обязанностями. Вы можете не сомневаться, что он будет наказан за халатность.

– Иными словами, вы утверждаете, что мистер Кеннеди совершил самоубийство? – возмущенно спросил Ньютон.– Таким ужасным способом? Но, милорд, это нелепо.

– Не самоубийство, сэр, – пожал плечами лорд Лукас.– Всякий, кто побывал в Бедламе, знает, что некоторые люди, страдающие безумием, выдавливают себе глаза. Почему в таком случае они не могут скормить себя львам?

– Мистер Кеннеди был не более безумен, чем вы или я, – возмутился Ньютон.– Ну, по крайней мере, чем я, потому что вы, лорд Лукас, начинаете выказывать некоторые признаки известного расстройства. Да и вы тоже, капитан, если вы продолжаете настаивать на своих абсурдных предположениях.

Лорд Лукас лишь презрительно ухмыльнулся, но капитан Морней, который был ирландцем, посчитал, что ему нанесли оскорбление.

– В моих словах нет ничего, что могло бы поставить меня на один уровень с безумцем, – возразил он.

– А теперь, джентльмены, – сказал лорд Лукас, – прошу меня извинить. Мне нужно работать.

Однако Ньютон уже поклонился и зашагал к выходу из зала. Капитан Морней и я последовали за ним.

– Я не сомневаюсь, что напрасно оскорбил этого джентльмена, – мрачно сказал мне Морней, кивнув на Ньютона.– Он очень умный человек.

– Ему известны вещи, о которых другие даже не догадываются, – ответил я.

– Но вы же понимаете, я получил приказ и обязан выполнять свой долг. Я не имею права делать собственные выводы, мистер Эллис. Уверен, вы понимаете, что я хочу сказать.

Он повернулся на каблуках и зашагал в сторону церкви. Догнав своего наставника, я пересказал ему свой короткий разговор с капитаном.

– Лорд Лукас постоянно мне мешает, – сказал Ньютон.– Мне кажется, что он бы заключил союз с французами, если бы я с ними воевал.

– Но почему он вас так сильно не любит?

– Он будет ненавидеть всякого, кто станет руководить Королевским Монетным двором. Как я уже говорил, Великая перечеканка вынудила гарнизон покинуть территорию Монетного двора, хотя я к этому отношения не имею. Однако именно я составил документы, по которым все работники Монетного двора защищены от вербовки в армию, а также от выполнения требований к гарнизону Тауэра, и это ужасно злит Лукаса. Но мы еще сделаем из него дурака, мистер Эллис. Можете в этом не сомневаться. Мы найдем способ выставить его полнейшим идиотом.

Перед обедом я направился в Суд королевской скамьи, чтобы навести справки о мистере Дефо, который поселился в доме мистера Нила в Тауэре. Мой наставник хотел знать, что он за человек. Мне удалось выяснить, что приятель мистера Нила являлся автором памфлетов, которые он подписывал именами Даниель де Фо и Даниель де Фу, и что однажды он объявил себя банкротом на огромную сумму в семнадцать тысяч фунтов, за что сидел во Флите. До банкротства он был членом гильдии мясников, членом большого жюри Корнхилла, а также организатором нескольких рискованных предприятий, ни одно из которых не принесло прибыли.

В данный момент он являлся попечителем национальной лотереи, которую проводил Нил; кроме того, он владел кирпичной фабрикой в Тилбери, а также исполнял обязанности счетовода в комиссии, которая взимала налоги на стаканы и бутылки, но не имела отношения к налогу на окна. Однако он все равно был должен много денег, поскольку его основной долг оставался неоплаченным, и я никак не мог понять, почему его не посадили в тюрьму, не говоря уже о том, как могли разрешить работать на Нила.

Эти свои соображения я высказал Ньютону, когда мы встретились неподалеку от домов Йорка, где жил его друг мистер Сэмюэль Пепис, член Королевского общества, который и пригласил его на обед.

– Вы неплохо потрудились, – сказал Ньютон.– А мне удалось обнаружить, что Дефо за мной шпионит. Я уверен, что он за мной сегодня шел.

– Шпионит? – Я инстинктивно оглянулся, но нигде не заметил странного друга мистера Нила.– Вы совершенно уверены, сэр?

– Совершенно, – ответил Ньютон.– Сначала я увидел его, когда вышел из своей кареты, чтобы кое-что оставить мистеру Тейлору в Темпле. Он разговаривал со шлюхами, которые туда ходят. Дальше я отправился к «Греку», а когда уходил, чтобы встретиться с вами здесь, снова его заметил. Это уже не может быть простым совпадением.

– Зачем мистеру Нилу шпионить за вами, сэр? Ньютон нетерпеливо покачал головой.

– Нил – обычное ничтожество, – сказал он.– Но за ним стоят очень могущественные фигуры, которые, возможно, хотят меня дискредитировать. Лорд Годольфин и прочие тори, ненавидящие вигов вроде лорда Монтегю и тех, кто их поддерживает, – например, меня и вас. Может быть, это и объясняет, почему нашего мистера Дефо не посадили в долговую тюрьму.

Ньютон посмотрел на дома Йорка – несколько современных зданий, выстроенных на месте огромного особняка, принадлежавшего архиепископу Йоркскому.

– Я бы не хотел, чтобы мистер Дефо видел, как мы сюда входим, – сказал Ньютон.– У моего друга, мистера Пеписа, хватает собственных врагов среди тори.

И потому мы вошли в здание Новой биржи, расположенное неподалеку, и несколько минут бесцельно бродили по коридорам и галереям, пока Ньютон не решил, что нам удалось оторваться от преследования.

Друг Ньютона устроился со всеми удобствами в домах Йорка. Он оказался очень добродушным и компанейским человеком лет шестидесяти. В прошлом он занимал пост председателя Королевского общества и до восшествия на трон короля Вильгельма являлся секретарем Адмиралтейства. Он мне сразу понравился тем, что продемонстрировал истинное гостеприимство, словно мы с ним были давно знакомы. Мистер Пепис жил роскошно, но и мне удалось отдать должное подаваемым в его доме блюдам, поскольку хозяин ел и пил почти так же мало, как мой наставник, объяснив недостаток аппетита и нежелание пить наличием камня в почках.

– А кто содержит ваш дом в Тауэре, мистер Эллис? – спросил мистер Пепис.– Какая-нибудь хорошенькая служанка, наверное.

– Сэр, я не могу позволить себе служанку. Но я и сам неплохо справляюсь. У меня чудесный дом благодаря доктору.

– Да, я знаю этот дом. Впрочем, мне почти все известно о Тауэре.

И мистер Пепис рассказал любопытную историю.

– В декабре тысяча шестьсот шестьдесят второго года я провел несколько дней, пытаясь найти спрятанный в Тауэре клад. Ходили слухи, что сэр Джон Баркстед, будучи лейтенантом Тауэра при Оливере Кромвеле, положил семь тысяч фунтов в бочонок из-под масла и спрятал его где-то на территории Тауэра. Однако мои поиски закончились неудачей. В тысяча шестьсот восемьдесят девятом году, вскоре после моей отставки из Адмиралтейства, недруги попытались лишить меня возможности занимать официальные посты. В течение шести долгих недель мне не разрешалось покидать Тауэр. Однако все это время я имел доступ к архивам. Они хранились в часовне Святого Иоанна в Белой башне. И там, к своему огромному удивлению, я обнаружил, что Баркстед, которого повесили в тысяча шестьсот шестьдесят втором году, провел много времени, работая в архивах Тауэра, в частности, с документами, связанными с тамплиерами. Тамплиеры – это орден воинов-монахов, которых обвинил в ереси французский король Филипп IV. Все знали, что Филипп завидовал влиянию и огромному богатству ордена и что обвинения были сфабрикованы и послужили лишь поводом для разграбления сокровищницы тамплиеров. Многие тамплиеры были сожжены как еретики, но некоторым удалось спастись. Предполагают, что восемнадцать галер, нагруженных сокровищами, отплыли из Ла-Рошели в тысяча триста седьмом году. Больше об этих кораблях никто ничего не слышал. Были предприняты энергичные попытки арестовать тамплиеров, перебравшихся в Англию, и многие из них попали в Тауэр. Опасаясь, что тайна их сокровищ будет навсегда потеряна, тамплиеры сделали карту, на которой показано, как их отыскать. Никому не удалось найти эту карту, хотя некий еврей заявлял, что видел карту, позволяющую найти сокровища. Еще до того, как Баркстед встал на службу Содружеству[20], он был ювелиром на Стрэнде, где купил лавку у евреев. Полагаю, что именно в те времена он обнаружил упоминание о сокровищах тамплиеров. Баркстед сделал все возможное, чтобы стать лордом-лейтенантом Тауэра, с единственной целью – найти сокровища. Он ни с кем не делился своей тайной, даже с любовницей, тем не менее она заподозрила, что Баркстед неспроста столько времени проводит в архивах. В конце концов он рассказал ей, что огромная сумма денег спрятана в подвале Колокольной башни. Однако ни в одной из составленных Баркстедом бумаг, которые и сейчас можно отыскать в архивах Тауэра, не упоминается Колокольная башня. Только Белая башня, где содержались многие тамплиеры. Именно на ней Баркстед и сосредоточил все свои усилия.

– Вы говорите о северо-восточной башенке? – нахмурившись, сказал мой наставник.– До недавнего времени королевский астроном мистер Флэмстид под покровительством сэра Джонаса Мура, инспектора Управления артиллерийского снабжения, занимал эту башенку под свою обсерваторию.

– У меня сложилось впечатление, – продолжал мистер Пепис, наслаждавшийся разговором не меньше, чем я – превосходным французским вином, – что Флэмстид и Мур интересовались не только звездами.

– Чем же они руководствовались в своих поисках? – спросил я.– Удалось им раздобыть карту? Или найти какие-то комментарии?

– Сэр Джонас Мур был добрым другом библиотекаря, – объяснил мистер Пепис.– А еще официальным инспектором Управления с тысяча шестьсот шестьдесят девятого года. Никто не знал Тауэр лучше, чем он. Я часто встречался с Муром, практически до самой его смерти в тысяча шестьсот семьдесят девятом году. Но мне так и не удалось понять секрет богатства, которое пришло к нему на закате жизни. Считалось, что деньги появлялись из официальных и неофициальных источников как вознаграждение за его работу в Танжере. Но я в это не верил, так как суммы были слишком большими. Когда Мур стал инспектором Управления, Уильям Принн, хранитель архивов Тауэра, раскрыл ему тайну сокровищ тамплиеров незадолго до собственной смерти в том же году – во всяком случае, так мне кажется. Кроме того, я считаю, что вскоре после этого Мур случайно наткнулся на небольшую часть сокровища и посвятил последние десять лет жизни поискам остального, с помощью Флэмстида.

– Но, сэр, пожалуйста, объясните мне, – взмолился я.– Из ваших слов я сделал вывод, что сокровища тамплиеров перевезены в Шотландию.

– Это были лишь слухи. Более вероятно, что часть сокровищ в начале пятнадцатого века находилась в Лондоне. После битвы при Тьюксбери[21] в тысяча четыреста семьдесят первом году Маргарита Анжуйская при помощи этих сокровищ выкупила свою жизнь, и Ричард, герцог Глостерский, отвез их в семейное поместье в Гринвич-Парк и спрятал там.

– Гринвич-Парк! – воскликнул Ньютон.– Видит Бог, вы рассказали нам замечательную историю, мистер Пепис. Вы полагаете, что место для Королевской обсерватории в Гринвиче выбрали из-за близости к спрятанному сокровищу?

– Главным инициатором новой обсерватории был сэр Джонас Мур, – сказал мистер Пепис.– Именно Мур приобрел место и при содействии начальника Управления артиллерийского снабжения организовал строительство обсерватории на деньги от продажи армейских излишков пороха в Портсмуте. Мур позаботился о том, чтобы Флэмстид стал королевским астрономом. Управление же платило и сейчас платит ему жалованье.

– Вы подозреваете, что Флэмстид продолжает искать сокровище? – спросил я.

– Я в этом уверен, – ответил мистер Пепис.– Как и в том, что он его не найдет. Муру удалось обнаружить лишь малую часть огромного сокровища, которое до сих пор остается нетронутым. И тут начинается вторая часть моей истории.

Ньютон язвительно усмехнулся.

– Нет, сэр, неужели вы рассчитываете, что вам удастся удивить меня еще больше? Флэмстид превратился в сэра Персиваля, ищущего Святой Грааль!

– В виде исключения вы говорите больше, чем знаете, – улыбнувшись в ответ, сказал мистер Пепис.– В тысяча шестьсот восемьдесят втором году я побывал в Шотландии с герцогом Йоркским, где познакомился с герцогом Атоллом. Его старший сын, лорд Мёррей, поклялся в верности королю Вильгельму и сражался с виконтом Данди в битве при Килликрэнки в восемьдесят девятом году. Данди был убит, а Мюррей увидел у него на шее большой крест ордена Храма Сиона. Мюррей заказал точную копию этого креста и передал ее мне на хранение. Я пригласил вас сегодня, чтобы показать ее вам.

С этими словами мистер Пепис достал из кармана крест размером с ладонь мужчины и протянул доктору Ньютону, чтобы тот его рассмотрел. Крест был сделан из серебра и покрыт знаками, которые чрезвычайно заинтересовали моего наставника.

– А с чего вы решили, что он имеет отношение к ордену тамплиеров?

– Было известно, что Данди носил крест с названием ордена. Я рассчитывал, доктор, что вы сумеете понять смысл, заключенный в кресте, поскольку считается, что он является ключом к сокровищу.

– Очень интересные знаки, – не стал спорить мой наставник.– Но я бы хотел знать, для чего служат крошечные отверстия. Вы сказали, что это точная копия оригинала?

– Да, – ответил мистер Пепис.

Ньютон поднес крест к окну и что-то пробормотал.

– Потрясающе, – сказал он наконец.– Кажется, что это самый обычный крест. На самом же деле это нечто совершенно другое.

– Но если вы держите в руках не крест, – удивленно проговорил мистер Пепис, – тогда что же?

– Созвездие, – пояснил Ньютон.– Расположение отверстий, в особенности трех, что находятся в центре креста, указывает на созвездие Ориона, властелина и охотника наших зимних небес. Тут не может быть никаких сомнений.– Он вернул крест мистеру Пепису.– Но кроме этого, я мало что могу вам сказать. Вполне возможно, что расположение отверстий в сочетании с цифрами и знаками, которые мы здесь видим, могут указывать положение на карте.

Мистер Пепис кивнул с выражением величайшего изумления.

– Нет, сэр, – сказал он, – вы открыли мне больше, чем я мог рассчитывать.

– Я рад, что оказался вам полезен, – ответил Ньютон и слегка поклонился мистеру Пепису.

– Ваше открытие укрепило меня в решимости узнать, как можно использовать этот крест в поисках сокровищ тамплиеров, – заявил наш хозяин.

– Желаю вам успеха в поисках, – сказал Ньютон. Вскоре после этого мы откланялись и направились назад, в Тауэр.

– Будь я проклят, если это не самая поразительная история, какую я когда-либо слышал, – заявил я.

– Несомненно, Тауэр хранит множество тайн, – признал мой наставник.

– А разве такая тайна не может стать поводом для убийства?

Ньютон ничего не ответил на это.

– Сокровище в Тауэре! И впрямь серьезный повод, чтобы совершить убийство.

– Вам известна моя философия, Эллис, – сказал Ньютон.– Прежде чем выдвинуть гипотезу, мы должны сделать наблюдение. А до тех пор я буду признателен, если вы придержите свои пустые рассуждения при себе.

Вернувшись в Тауэр, Ньютон объявил, что хочет кое-что взять в моем доме, и я отправился вместе с ним, чтобы открыть ему дверь, которую стал закрывать после убийства мистера Кеннеди. Войдя в дом, Ньютон взял свой зеркальный телескоп из того же ящика, в котором лежал микроскоп, и поставил его на стол.

Телескоп оказался значительно меньше, чем я думал, всего шесть дюймов в длину, а стоял он на маленьком шаре и, таким образом, ужасно напоминал миниатюрную пушку, способную разрушить стены игрушечного замка.

– Я хочу посмотреть на небо с северо-восточной башенки Белой башни, – объявил Ньютон и понес телескоп к двери.

Мы вошли в Белую башню и поднялись по главной лестнице на третий этаж, где я зажег фонарь, и дальше по узкой лестнице попали в северо-восточную башенку. Ньютон поставил телескоп на стол около окна, настроил его и заглянул в маленькую дырочку наверху, как бы смотря вниз вдоль трубы телескопа в направлении полированного зеркала, расположенного в его основании. Пока Ньютон делал свои наблюдения – не знаю, чего именно, – я принялся бесцельно бродить по башенке, точно пленник в заточении.

Должен признаться, что мои мысли были заняты вовсе не кровавым убийством и не сокровищами тамплиеров, а мисс Бартон, которую я не видел вот уже несколько дней. Пребывание в башенке Белой башни напомнило мне, что я разделен с ней и не могу быть счастлив, пока не увижу ее вновь. С каждым новым часом, который я проводил без нее, мне казалось, что я медленно умираю. Впрочем, когда я находился в Тауэре, мысли о смерти постоянно приходили мне в голову, потому что здесь не было ни одной дорожки, стены, башни или башенки, которые не могли бы рассказать жуткую историю о казни, пытках или жестоком убийстве. Вот почему я старался думать о мисс Бартон, подобно тому как подвергаемый пыткам иезуит, наверное, представлял себе образ Девы Марии, чтобы облегчить страдания.

– Что вы хотите увидеть? – наконец спросил я у Ньютона.

– Орион, – ответил он.

– Это имеет отношение к сокровищу?

– Это имеет отношение к тому, что мне сказал мистер Пепис, а это совсем другое дело.

– Какое?

Но он мне не ответил, и я спустился на второй этаж, в церковь Святого Иоанна Евангелиста, где рассчитывал отвлечься, разглядывая полки государственного архива, точно так же, как мистер Пепис и мистер Баркстед, искавшие здесь ключ к спрятанному сокровищу. В такой поздний час я не сумел найти хранителя и бродил среди полок, расположенных за простыми каменными капителями внешних приделов. На них стояли книги и манускрипты, и я дал себе слово внимательно их изучить, как только у меня появится достаточно свободного времени.

Под галереей стоял большой трапезный стол, а на нем лежала открытая книга. Я начал рассеянно листать страницы и с удивлением обнаружил экслибрис, объявлявший, что она из библиотеки сэра Уолтера Рэли[22]. Эта книга, заинтересовавшая меня своим великолепным переплетом, неприятно поразила меня: в ней содержались гравюры столь непристойные, что я поразился, как она могла оказаться в часовне. На одной картинке была изображена женщина, на обнаженной груди которой замерла жаба. На другой – обнаженная девушка стояла позади рыцаря в доспехах и при помощи огня побуждала его идти в бой. На третьей гравюре голый мужчина совокуплялся с женщиной.

Книга вызвала у меня скорее отвращение, чем интерес, в ней было нечто дьявольское и извращенное, и я не мог понять, как она могла принадлежать такому человеку, как сэр Рэли. Вернувшись в северо-восточную башенку, я решил сказать, что мне кажется неприличным оставлять такую книгу на виду, чтобы любой мог в нее заглянуть.

Выслушав мою возмущенную тираду, Ньютон оторвался от телескопа и отправился вслед за мной на второй этаж, где принялся внимательно разглядывать книгу.

– Михаэль Майер из Германии был одним из величайших философов-алхимиков, когда-либо живших на свете, – заметил он, переворачивая толстые страницы.– А «Убегающая Аталанта» – одна из самых знаменитых книг по тайному искусству. Гравюры, вызвавшие ваше негодование, мистер Эллис, разумеется, аллегоричны, и, хотя их не просто понять, они не служат низким целям, так что можете не волноваться по этому поводу. Но вы сказали, что книга была открыта?

Я кивнул.

– На какой странице?

Я перевернул несколько страниц, пока не остановился на гравюре, изображающей льва.

– Учитывая, что произошло с мистером Кеннеди, – сказал Ньютон, – книга, открытая на странице с зеленым львом[23], выглядит подозрительно.

– Здесь имеется экслибрис, – проговорил я, перевернул несколько страниц и показал Ньютону имя Рэли.

Ньютон медленно кивнул.

– Сэр Уолтер провел здесь в заключении тринадцать лет – с тысяча шестьсот третьего года. В тысяча шестьсот шестнадцатом ему вернули свободу, чтобы он мог оправдаться, открыв золотые месторождения в Гвиане. Однако ему это не удалось, и, когда он вернулся в Англию, его снова заключили в Тауэр, а в тысяча шестьсот восемнадцатом году казнили. В том же году, когда эта книга увидела свет.

– Бедняга! – вскричал я.

– Он заслужил ваше сочувствие, поскольку был великим ученым и философом. Говорят, что он и Гарри Перси, граф-мудрец[24], проводили в Тауэре научные и медицинские эксперименты, а также занимались вопросами алхимии. Этим объясняется то, почему книга находится здесь, но не то, зачем ее читали сейчас. Когда я увижу хранителя архива, то непременно спрошу у него, кто смотрел книгу. Возможно, получив ответ, мы сумеем понять, кто убил мистера Кеннеди.

Глава 3

И вот благовестив, которое мы слышали от Него и возвещаем вам: Бог есть свет, и нет в Нем никакой тьмы.

Первое послание Иоанна, 1, 5

Гравюра из книги Михаэля Майера «Atalantafugiens» ( «Убегающая Аталанта» ). 1618

Покинув Белую башню, где Ньютон наблюдал Орион через свой телескоп, мы вернулись в кабинет и вновь принялись обсуждать убийство несчастного мистера Кеннеди и исчезновение Даниеля Мерсера и миссис Бернингем, ордера на аресты которых Ньютон уже выписал.

– Боюсь, мы не сумеем их разыскать, – сказал он, вручая мне бумаги.– Миссис Бернингем, скорее всего, уже на корабле. А Даниель Мерсер, вероятно, мертв.

– Мертв? Почему вы так решили?

– Из-за послания, оставленного в его квартире. О том же говорят и алхимические материалы, найденные нами на столе. Кроме того, все его вещи лежат на своих местах. Новая шляпа, которую мы обнаружили на стуле, стоит никак не меньше пяти фунтов. Человек не станет бросать такую шляпу, когда уезжает куда-то по собственной воле. Да и хороший теплый плащ в холодную погоду очень даже не помешает.

Как обычно, логика доводов Ньютона была безупречной.

Я уже хотел сказать своему наставнику, что хотел бы отправиться спать, поскольку было уже поздно, когда раздался стук в дверь и в кабинет вошел старый Джон Ретье.

Джон Ретье происходил из почтенной семьи фламандских граверов, которые работали на Монетном дворе с периода реставрации короля Карла. Ретье оказался в необычной ситуации: он был католиком, его братья Джозеф и Филипп уехали работать на Монетных дворах Парижа и Брюсселя, и их заменили сыновья старого Джона, Джеймс и Норберт. Оба недавно сбежали во Францию, причем Джеймса обвинили в заговоре против короля Вильгельма. В результате старик остался на Монетном дворе один и продолжал служить гравером, хотя в гарнизоне продолжали подозревать в нем предателя из-за его религиозных убеждений и семейных связей. Однако Ньютон относился к нему с симпатией и доверял, как человеку, посвятившему государственной службе столько лет жизни. Ретье был неторопливым, основательным человеком, но сейчас мы сразу почувствовали, что он чем-то сильно встревожен.

– О, сэр! – воскликнул он.– Доктор Ньютон! Мистер Эллис! Случилось нечто ужасное. Убийство, сэр. Отвратительное, ужасное убийство. На Монетном дворе, сэр. Я никогда не видел ничего подобного. Тело, доктор.– Ретье тяжело опустился на стул и сорвал с головы древний парик.– Мертв, совершенно мертв. И ужасно изуродован, но я уверен, что это Даниель Мерсер. Это так страшно, сэр. Кто мог совершить столь чудовищное преступление? Кто, сэр? Неужели человек способен на подобную жестокость.

– Успокойтесь, мистер Ретье, – сказал доктор Ньютон.– И постарайтесь дышать глубоко, чтобы обеспечить доступ кислорода в кровь, сэр.

Старый Ретье кивнул и последовал совету Ньютона. Сделав глубокий вдох, он надел парик, который выглядел как седло на спине свиньи. Собравшись с духом, Ретье объяснил, что тело Даниеля Мерсера найдено на Монетном дворе, у подножия лестницы Салли-Порт.

Ньютон спокойно взял шляпу и плащ и зажег свечу в фонаре.

– Кому еще вы рассказали об этом, мистер Ретье?

– Никому, сэр. После вечерней прогулки по Тауэру я сразу же направился сюда, сэр. В последние годы я плохо сплю. Прогулки перед сном помогают мне успокоиться.

– Тогда помалкивайте, мистер Ретье. Никому не рассказывайте о том, что видели. По крайней мере, пока. Боюсь, эта новость отрицательно скажется на перечеканке. А мы постараемся ничего не сообщать в гарнизон, иначе они обязательно вмешаются. Пойдемте, Эллис. Вставайте, пора заняться делом.

Мы вышли из кабинета и направились в северную часть Монетного двора, словно собирались зайти ко мне домой. Ледяной ветер обжигал нам лица. Между моим садом и флигелем, где Ньютон хранил кое-что из своего лабораторного оборудования, начиналась лестница Салли-Порт, по которой можно было попасть из Монетного двора на стены внутренней округи и к Кирпичной башне, где жил начальник Управления артиллерийского снабжения.

Старый Ретье очень точно все описал. В мерцающем свете фонарей нашим глазам предстало жуткое зрелище – лишь Люцифер мог бы спокойно его созерцать. Даниель Мерсер, точнее, его тело лежало у основания лестницы, как будто он оступился и свалился вниз. Голова была аккуратно отделена от туловища и осталась на одной из нижних ступенек; кто-то выдавил оба глаза и положил на павлинье перо, рядом с флейтой. А на стене были мелом написаны буквы:

ЬЯЮОИЫФОШЙУЮФДПБДЫФИХПГЛЙЭ

В свете фонарей лицо Ньютона сияло, словно было отлито из золота, а глаза горели, точно два самоцвета, и я сразу догадался, что ужасная сцена скорее возбудила его, чем вызвала трепет. Почти сразу же Ньютон пробормотал слово «ртуть», и я понял: павлинье перо и флейта уже не являются для него загадкой.

– Сходите домой и принесите перо и бумагу, – велел он мне.– И еще один фонарь.

Дрожа от страха – ведь убийство было совершено совсем рядом с тем местом, где я жил, – я поспешил выполнить поручение Ньютона. Когда я вернулся, Ньютон попросил меня тщательно переписать буквы со стены, что я и сделал, словно беспорядочный набор букв мог иметь какой-то смысл. Между тем Ньютон поднялся по лестнице наверх и принялся расхаживать между Кирпичной башней и башней Мартина. Закончив копировать надпись на стене, я присоединился к нему. Увидев, что Ньютон опустил фонарь к самой земле, я спросил, что он надеется отыскать.

– Большую лужу крови, – ответил он.– Невозможно отрезать человеку голову и избежать обильного кровотечения. Однако на ступеньках крови нет. И нет никаких следов.– Он выпрямился.– И здесь тоже. Мы спустимся вниз и выйдем на Минт-стрит, чтобы поискать следы крови там.

На улице мы тоже ничего не обнаружили. Однако Ньютон обратил самое пристальное внимание на следы колес на земле.

– Не более получаса назад здесь останавливалась повозка с тяжелым грузом, – отметил он.– А потом уехала.

Я посмотрел на колею, но не увидел ничего заслуживающего внимания.

– Почему вы так решили?

– Полчаса назад прошел сильный дождь, который уничтожил бы все следы. Обратите внимание: входящий след гораздо глубже выходящего, из чего следует, что повозка была с тяжелым грузом, а уехала налегке. Таким образом, можно сделать вывод, что Мерсера убили не здесь, а в другом месте. Скорее всего, его привезли сюда и положили у основания лестницы.

С этими словами он вернулся к телу, поставил возле него фонари и принялся внимательно разглядывать туловище и голову.

Мой взгляд невольно возвращался к глазам несчастного Мерсера и павлиньему перу, на котором они лежали, словно жертвенное подношение.

– Это напоминает историю Аргуса, – робко заметил я, опасаясь насмешек Ньютона.

Однако он повернулся ко мне с ободряющей улыбкой и сказал:

– Пожалуйста, продолжайте.

– Аргус был убит Меркурием, – объяснил я.– По наущению Юпитера. Ведь именно многоглазый Аргус охранял Ио, в которую влюбился Юпитер и которую Юнона превратила в корову.

Ньютон благосклонно кивнул, и я продолжил свою интерпретацию сцены убийства в классическом духе:

– Меркурий играл на флейте, пока Аргус не заснул, и тогда Меркурий его прикончил и похитил Ио. Таким образом, мы находим объяснение флейте, наставник.

– Отлично, – кивнул Ньютон.– А перо?

– Тут я не нахожу никаких объяснений.

– Ничего страшного. Оно связано с алхимией, и для того, кто сам не занимался этой наукой, не может иметь смысла. Знание тайного искусства сродни музыкальному дару. Смерть великана Аргуса есть темная материя, мрак, в то время как argos по-гречески означает «свет» или «белое». Сто его глаз отражены на хвосте птицы Юноны. Так объясняется павлинье перо. Кроме того, павлинье перо – символ дурного глаза, приносящего несчастье.

– Для мистера Мерсера так оно и вышло, – заметил я, хотя и не до конца понял алхимические объяснения Ньютона.

На самом деле меня напугало одно совпадение: вырванные глаза Мерсера заставили меня вспомнить нападение мистера Твистлтона, который пытался выдавить мне глаза вскоре после того, как я поселился в доме смотрителя. Я поделился своими подозрениями с Ньютоном.

– Как же вы не сообразили сказать мне это раньше? – укоризненно произнес он.– Почему убийство мистера Кеннеди не заставило вас вспомнить об опасном безумце?

– Должен признаться, что тогда я о нем не подумал, – ответил я.– По правде говоря, с тех пор мистер Твистлтон казался мне менее безумным, иначе я бы упомянул о нем раньше.

– Есть какие-нибудь еще обстоятельства, о которых вы забыли проинформировать меня? – осведомился Ньютон.– К примеру, человек с окровавленным топором? Или павлин с вырванными из хвоста перьями?

– Да, теперь кое-что приходит мне в голову, – сказал я.– Касательно мистера Твистлтона.

– Такова участь острых умов, – простонал Ньютон.– Они тупятся от соприкосновения с умами других людей.

– Прошу меня простить, сэр, но, когда я ударил мистера Амброуза в «Каменной кухне», он упал на мистера Твистлтона и уронил бумаги на пол. Я припоминаю, что мистер Твистлтон занимался изучением какого-то странного набора букв. Очень похожего на тот, что я переписал со стены. И на тот, что мы видели в письме, найденном в кармане убитого мистера Кеннеди.

– Прекрасно, что вы об этом вспомнили, Эллис, поэтому я прощаю вам прошлые ошибки. Но мы поразмыслим над этим позже.– Поглаживая павлинье перо, Ньютон некоторое время молчал.– Я уже видел где-то перевод этого мифа, – сказал он.– Да, в книге фламандского джентльмена по имени Барент Конберс ван Хелпен. Она называлась «L'Esca– lier des sages», что означает «Лестница мудрости». Замечательное философское сочинение.

– Так вот почему тело помещено возле лестницы? Такова, по их мнению, лестница мудрости?

– Вполне возможно, – кивнул Ньютон.– И все же я подозреваю, что близость к дому смотрителя, в котором теперь живете вы, мой дорогой друг, также имеет существенное значение. В противном случае трудно объяснить, почему Мерсера убили в другом месте и привезли сюда.– С рассеянным видом Ньютон снял соломинку с камзола мертвеца и еще одну с его штанов.– Однако пока это остается тайной.

– Значит, нам грозит опасность?

– Там, где есть тайны, всегда присутствует опасность, – ответил Ньютон.– Даже Бог скрывает свои тайны от мудрых и рассудительных представителей мира сего, и к тому же далеко не каждый способен принять откровения истины. Пойдемте, – приказал Ньютон.

И мы направились в казармы Монетного двора, где Ньютон нашел солдата, которому приказал охранять тело Мерсера. Затем мы зашли в конюшню Монетного двора. Там Ньютон принялся внимательно изучать солому, словно какой-нибудь египетский надсмотрщик, который пытается понять, можно ли делать без нее кирпичи. Наконец Ньютон нашел то, что искал, – небольшой пучок залитой кровью соломы, но тут же заметил, что этого еще недостаточно, чтобы считать конюшню местом убийства.

– Однако это поможет нам понять, как тело доставлено к лестнице, – сказал он.

Он довольно долго изучал солому в конюшне лорда-лейтенанта, но там ему не удалось обнаружить следов крови, и мы направились в кузницу, где содержалась часть лошадей гарнизона.

Мистер Сильвестр, кузнец, был довольно гнусным типом с черными свиными глазками, жестким ртом, хвастливым голосом и совсем не дружелюбными манерами. Он походил на толстого злобного кабана, откормленного на убой. Следуя по пятам за Ньютоном, Сильвестр, еще не знающий об убийстве Мерсера, не выдержал и спросил, что Ньютон здесь делает.

– Неужели не ясно, мистер Сильвестр? – отозвался Ньютон.– Я изучаю качество вашей соломы, что же еще?

– С моей соломой все в порядке, доктор Ньютон. Она сухая. На ней даже нет росы.

– А где вы ее берете? – осведомился Ньютон.

– Каждое утро мы привозим свежую солому из принадлежащего гарнизону амбара на овсяном поле. Я не допущу,

чтобы мои лошади ели всякую дрянь. Хотел бы я посмотреть на человека, который скажет что-нибудь другое.

– Что ж, я увидел все, что хотел, – заявил Ньютон.– Благодарю вас, мистер Сильвестр, вы мне чрезвычайно помогли.

Когда мы вернулись в конюшню Монетного двора, где ранее нашли пучок окровавленной соломы, Ньютон сказал о Сильвестре:

– Какой наглый тип! Всегда готов кому-нибудь нагадить.

Всего на Монетном дворе было двенадцать лошадей. Шесть предназначались для двух прокатных станов, четверка лошадей впрягалась в блок, который приводил в движение простые шестерни, поворачивающие два горизонтальных цилиндра, расположенных на верхнем этаже. Здесь золотые и серебряные бруски проходили между роликами, пока не становились достаточно тонкими для того, чтобы штамповать заготовки для монет. Лошадям приходилось нелегко, но за ними хорошо ухаживали двое конюхов, и одного из них, мистера Адама, Ньютон подробно расспросил о соломе.

– В какое время вам привозят свежую солому из амбара на овсяном поле?

Мистер Адам, который отнесся к Ньютону с большим уважением, сразу же снял шапку, как только доктор к нему обратился. При этом обнажилась лысина с таким количеством оспин, что она вполне могла бы сойти за доску для игры в шашки.

– Ну, сэр, из амбара снабжается гарнизон, а нам привозят солому с Болотных полей. Мы не имеем ничего общего с гарнизоном, словно он принадлежит Франции, а мы Англии. И это не так уж далеко от истины, поскольку в Тауэре нынче полно гугенотов.

– Понятно, – ответил Ньютон.– Когда привозят солому для лошадей?

– Все время, сэр. Ведь лошади здесь самые важные существа: если их вовремя не напоить и не накормить, работа Монетного двора остановится.

– Очень хорошо, – терпеливо проговорил Ньютон.– Но прошу вас, скажите мне, мистер Адам, когда солому доставили в последний раз? И кто ее привез?

– Около шести часов, сэр. Я слышал, как в церкви пробил колокол. А вот кто ее привез, я точно сказать не могу, раньше я его никогда не видел. Впрочем, в этом нет ничего необычного. Сюда постоянно кто-то приезжает, в любое время дня и ночи.

Мы покинули конюшню, не узнав ничего полезного. Но тут, заметив горящую свечу в окне дома управляющего, Ньютон решил спросить у мистера Дефо, не видел ли он чего-нибудь необычного. Когда Ньютон постучал в дверь, ему открыл вовсе не мистер Дефо, а сам мистер Нил; более того, мы разглядели четверых мужчин, которые сидели за обеденным столом, причем все курили трубки, так что в комнате пахло, как на голландском баркасе. Я узнал мистера Дефо, мистера Хука, постоянного научного противника доктора, а также графа Гаэтано и доктора Лава – двух жуликов, пытавшихся обмануть моего наставника фальшивой трансформацией золота.

Мимо промаршировали несколько солдат, которые направлялись в сторону лестницы Салли-Порт – самое время запирать двери конюшни, когда все лошади украдены. Увидев солдат, мистер Нил вышел на улицу.

– Что все это значит, доктор? – спросил он.– Начался пожар?

– Нет, сэр, еще одно убийство, – ответил Ньютон.– Убит гравер. Мистер Мерсер найден мертвым на лестнице Салли-Порт.

– Преступника удалось схватить?

– Пока нет, – ответил Ньютон.– Я постучал в вашу дверь, рассчитывая, что кто-то из вас видел или слышал что-нибудь подозрительное.

Мистер Дефо подошел к двери и покачал головой.

– Мы ничего не слышали.

Доктор посмотрел на мистера Дефо, а потом перевел взгляд на остальных мужчин, которые застыли вокруг стола с выражением жадного интереса, точно псы, учуявшие запах мяса.

– Подумать только: пока мы играли в карты, в нескольких ярдах от нашей двери совершено убийство, – заявил мистер Нил.– Просто невероятно.

– Так и есть, мистер Нил, – сказал Ньютон.– Но мне кажется, я уже разобрался, что к чему. Расследование началось.

Нил покачал головой.

– Едва ли это ускорит перечеканку, – заметил он.– Убийство усложнит работу Монетного двора.

– Да, это меня тоже очень волнует, – кивнул Ньютон.– Вот почему я решил лично возглавить расследование. Не сомневаюсь, что мы очень скоро отыщем преступника.

– Ну, тогда я предоставляю ведение этого дела вам, доктор, и с большой радостью, поскольку мой желудок не выдерживает вида трупов. Спокойной ночи, господин смотритель.

– И вам спокойной ночи, мистер Нил.

Когда мистер Нил закрыл дверь, Ньютон посмотрел на меня и со значением приподнял брови.

– Настоящая банда мошенников, можете не сомневаться.

– Но почему вы не предупредили мистера Нила насчет доктора Лава и графа Гаэтано? – спросил я.

– Сейчас не время, – ответил Ньютон.– Нам нужно срочно собрать кое-какие сведения, чтобы выяснить, что здесь произошло. Кроме того, судя по густоте табачного дыма в комнате, дверь давно не открывалась наружу. Из этого следует, что никто из них не мог привезти сюда тело Мерсера.

Удаляясь от дома мистера Нила, Ньютон обернулся на внешнюю стену, возвышающуюся над домами королевского секретаря, директора Монетного двора и моим собственным, и заметил часового, который медленно ходил вдоль стены.

– Тот, кто стоял на посту в шесть часов, мог видеть, как перед лестницей Салли-Порт остановилась повозка с сеном, – сказал Ньютон.– Мы в это время находились в Белой башне – я помню, что взглянул на часы перед началом наблюдений.

– А почему бы не спросить у него? – спросил я, указывая на часового.

– Потому что в шесть часов здесь был другой, – с поразившей меня уверенностью ответил Ньютон.

– Но он наверняка знает имя человека, которого сменил, – заметил я, поверив своему наставнику на слово.– Давайте спросим у него, прежде чем обо всем узнает лорд Лукас.

– Вы правы, – кивнул Ньютон.– Лорд Лукас будет всячески препятствовать нашему расследованию. Он лишь муха на навозе, считающая себя королевой.

Мы поднялись на внешнюю стену. Порыв холодного ветра тут же сорвал с моей головы шляпу, и мне пришлось за ней побегать – к счастью, я успел ее поймать до того, как она упорхнула в ров.

– Послушайте, – обратился к нам удивленный часовой, – сейчас не самое подходящее время для прогулок, джентльмены. Вам лучше держать шляпы в руках, если вы не хотите сделать щедрый подарок луне.

– Как тебя зовут? – спросил мой наставник.

– Марк, сэр, – медленно произнес часовой, словно не был до конца в этом уверен.– Марк Гилберт.

Вблизи он казался слишком маленьким для солдата и чересчур сутулым, но зорко смотрел по сторонам.

– Дело в том, мистер Гилберт, что этой ночью на Монетном дворе обнаружено тело зверски убитого человека.

Гилберт посмотрел вниз и сплюнул.

– Поэтому мне необходимо опросить всех, кто видел, что здесь происходило в течение ночи.

– Я не заметил ничего необычного, сэр, – ответил Гилберт.– Совсем ничего с того момента, как заступил на пост.

– А когда это произошло?

Гилберт ответил не сразу, сначала он еще раз сплюнул – мне показалось, что таким образом он пытается успокоиться.

– В пять часов, сэр.

– Однако ты не все это время совершал свой обход, – заметил Ньютон.– Кажется, сюда приходили сержант Роэн и майор Морней?

Гилберт нахмурился, недовольный, что Ньютону это известно.

– Сержант Роэн дал мне передохнуть в течение получаса, сэр. Тут вы правы. Но офицера я не видел.

– Почему сержант Роэн отпустил тебя? Неужели сержант часто делает такие поблажки простым солдатам?

– Вовсе нет, сэр. Я не знаю, почему он так поступил. И все же я ему очень благодарен, ведь на стене очень холодно, сэр. В тот момент мне показалось, что он сделал так именно по этой причине, сэр. Для французишки Роэн очень даже ничего.

– Сержант Роэн – гугенот?

– Да, сэр.

– Ты уверен?

Ньютон зашагал вдоль стены, оставив меня с Гилбертом.

– А кого убили-то? – спросил меня часовой.

– Даниеля Мерсера, – ответил я.

– Ну да? Денни Мерсера? Он был неплохим парнем – для монетного мастера. Так вы говорите, его убили?

– Вполне возможно, – сказал я, не желая понапрасну тревожить солдата.

Правду сказать, я не слишком прислушивался к словам Марка Гилберта, внимательно наблюдая за своим наставником. Ньютон прошел на восток до Медной горы, а потом зашагал обратно, остановившись лишь для того, чтобы поднять что-то лежащее у стены.

– Пойдем, – бросил он, проходя мимо меня к лестнице.– Быстро, мы торопимся. Благодарю, мистер Гилберт.

Затем мы направились к башне Байворд, которая находится перед входом в Тауэр. Здесь Ньютон расспросил привратника, и тот подтвердил его предположение: никто не досматривает людей, входящих в замок, если они не вооружены ни шпагой, ни пистолетом; кареты и повозки не обыскивают при въезде, досмотр производится лишь при выезде – вдруг кто-то, как капитан Блад, попытается украсть королевские драгоценности. Из объяснений привратника стало ясно, что на Монетный двор ничего не стоило провезти обезглавленное тело на повозке с сеном.

Мы прошли по Уотер-лейн, свернули во внутренний дворик и двинулись в сторону Большого склада, где, по словам привратника, можно найти сержанта Роэна. Поравнявшись с королевской церковью Святого Петра в оковах, мы увидели, что из темноты нам навстречу двинулись двое мужчин, в которых мы не сразу узнали сержанта Роэна и майора Морнея. Морней заговорил первым:

– Доктор Ньютон, что означают слухи, которые до нас дошли? Говорят, найдено еще одно тело.

– Да, майор. Даниеля Мерсера. На Монетном дворе.

– Мерсер? – переспросил Морней.– Не думаю, что я его знал. Он служил на Монетном дворе, доктор?

– Да, майор, – ответил Ньютон.– Он был гравером.

– Какая неприятность, – заметил Морней.

– Да, и для меня тоже, ведь мне придется провести расследование.

– Необходимо поставить в известность лорда Лукаса.

– Разумеется, – не стал возражать Ньютон.– Но пока мне самому известно слишком мало, чтобы тратить попусту время его светлости. Ему приходится решать множество самых серьезных проблем.

– Несомненно, – согласился майор Морней без особой, впрочем, уверенности.

– Возможно, вы с сержантом окажете нам помощь в решении одного маленького вопроса, поскольку вы могли что-нибудь видеть, когда встретились вечером на Медной горе. Тело Мерсера найдено у лестницы Салли-Порт примерно в то же время.

– Вы ошибаетесь, доктор, – сказал майор.– Мы не были возле Медной горы.

На лице Ньютона появилась одна из самых холодных его улыбок.

– Миру хочется быть обманутым.– Он снял шляпу, выразительно вздохнул и посмотрел на усыпанное звездами небо.– Но сам я не верю тем обличиям, которые принимает мир, майор Морней. И не люблю, когда мне говорят неправду, в особенности когда я могу положиться на свидетельства собственных чувств. Так что я повторяю: вы и сержант Роэн встретились возле Медной горы, и я прошу вас рассказать, не видели ли вы чего-нибудь подозрительного на Монетном дворе.

– Мне нужно идти, – холодно заявил майор.– У меня нет времени на пустые разговоры, доктор Ньютон. Я уже ответил на ваш вопрос, сэр.

– Прежде чем вы уйдете, майор, – сказал Ньютон, – не хотите ли получить обратно пряжку от вашего ремня?

Майор потянулся к пряжке и, обнаружив, что она исчезла, ахнул от изумления, когда пряжка, словно монетка фокусника, появилась на протянутой ладони Ньютона.

– Серебро, не так ли? – сказал Ньютон.

– Как она к вам попала, сэр? – спросил тот, забирая пряжку из руки Ньютона.

– Я нашел ее на внешней стене, – ответил Ньютон.– Поблизости от Медной горы. Вероятно, она соскочила с вашего ремня, когда сержант Роэн сбил вас на землю ударом кулака, а потом помог подняться на ноги.

– Вы не могли нас видеть, – прошептал майор Морней.

– Скажите мне, майор, часто ли в армии сержанты бьют офицеров и остаются безнаказанными?

– Полагаю, вы ошибаетесь, сэр, – заявил сержант Роэн.– Я не бил офицера.

– И уж тем более не пытались ему угрожать?

– Это частное дело, – сказал Морней.– Частные отношения между двумя джентльменами.

– Нет, сэр, между офицером и сержантом. Скажите мне, майор, письмо, переданное вам сержантом, все еще при вас?

– Письмо?

– А вы, сержант, вы еще не истратили гинею майора?

– Что вы за человек? – спросил встревоженный Роэн, явно решивший, что Ньютон узнал об их тайнах при помощи колдовства.

– Я человек, который многое видит, а понимает еще больше, – ответил Ньютон.– Вспомните об этом, когда будете в следующий раз беседовать с майором Морнеем о своих делишках. Так о чем вы спорили? Какова ваша страшная тайна?

– Не понимаю, о чем вы говорите, – ответил сержант Роэн.

– Мне трудно поверить, что вы меня не поняли. Я высказался предельно просто. Даже француз должен меня понять.

– Я не стану давать вам отчет о своих действиях, сэр, – заявил сержант.

– Да, сейчас вам может помочь только дерзость, – сказал Ньютон.

– Идемте, сэр, – сказал Роэн, обращаясь к Морнею.– Нам пора уходить, пока этот джентльмен не совершит ошибки, назвав меня в лицо лжецом.

И сержант с майором зашагали в сторону Кровавой башни. Я был удивлен этим разговором никак не меньше, чем они сами.

Ньютон смотрел им вслед со странным выражением лица, и мне показалось, что он удовлетворен.

– Похоже, мне удалось загнать медведя в яму, если можно так выразиться.

– Стоило ли их так провоцировать, доктор? – спросил я.– Ведь совершено уже два убийства.

– Три, – поправил меня Ньютон.– Не будем забывать о мистере Мейси.

– Но разве вы сами не призывали меня к осторожности, высказывая опасения, что наша активность может помешать успешной работе Монетного двора? Или вы боялись чего-то худшего?

– Поздно. Ущерб уже нанесен. Последние полчаса я думаю о том, что убийца прежде всего хотел сорвать перечеканку.

– Когда убийство Мерсера перестанет быть тайной, монетные мастера могут испугаться и откажутся работать в Тауэре.

– Да, такой вариант возможен. Мне следует поговорить с мистером Холлом и посоветовать ему увеличить плату чеканщикам, чтобы помочь им преодолеть страх.– Ньютон еще раз посмотрел в сторону удаляющихся Роэна и Морнея.– Но эту парочку следовало спровоцировать – уж слишком они похожи на заговорщиков. Точно Брут и Кассио. Возможно, теперь их планы выйдут наружу, поскольку не вызывает сомнений, что в Тауэре кроется какая-та страшная тайна.

– Но, наставник, как вам удалось все это узнать? Об их споре. О пряжке. И о письме. Похоже, они подозревают вас в колдовстве.

– Речь может идти только о магии двух полированных медных пластин, – ответил Ньютон.– Одной выпуклой, а одной вогнутой, очень плотно пригнанных друг к другу.

– Телескоп! – воскликнул я.– Ну конечно! Вы видели их из северо-восточной башенки Белой башни.

– Именно так, – признался Ньютон.– Я видел, как они отчаянно спорили, и был сильно удивлен, когда выяснилось, что они помирились. И в этих темных материях ясно одно: сержанту Роэну известно что-то, что держит в страхе майора Морнея, в противном случае сержанта арестовали бы и выпороли за то, что он ударил офицера. Нужно их допросить – по отдельности.

– В какой-то момент мне показалось, что сержант готов вас ударить. Я уже собрался продолжить разговор с ним при помощи шпаги.

– Очень рад, что вы и ваша шпага находились рядом со мной, – заметил Ньютон.– В особенности в столь темном и холодном месте. Такое впечатление, что мы спустились в ад. Нам нужно побольше узнать о сержанте Роэне и майоре Морнее. Займитесь этим в первую очередь.

Мы вернулись на Монетный двор, где ночная смена собралась возле кабинета смотрителя. Чеканщики громко говорили о том, что здесь становится опасно и, несмотря на войну с французами, они готовы прекратить работу.

– Нас всех здесь поубивают, если мы останемся, – заявил один из рабочих.– Нам надоели бесконечные провокации со стороны лорда Лукаса, а теперь еще эти ужасные убийства. Нет, здесь не подходящее место для работы богобоязненных людей.

– Мы должны в корне пресечь эти разговоры, – пробормотал Ньютон, – иначе война будет проиграна, поскольку королевским войскам будет нечем заплатить.

Ньютон терпеливо выслушал все протесты. Наконец он поднял руки, чтобы заставить людей замолчать, и обратился к возбужденным рабочим.

– Послушайте меня, – попросил он.– Нам гораздо больше следует бояться французов, чем убийцу. Скоро он будет пойман, даю вам слово.

– Как? – закричал кто-то.

– Я его поймаю, – твердо ответил Ньютон.– Но в любом случае вам должны заплатить за то, что вы верны короне, несмотря на чудовищные преступления, совершенные на Монетном дворе. Я поговорю с их свет л остями и потребую, чтобы вас поощрили за вашу важную работу. Каждый, кто останется, получит дополнительные пять гиней, когда эта огромная работа будет закончена. Даже если мне придется вынуть деньги из собственного кармана.

– А ваши слова относятся к тем, кто работает в дневную смену? – спросил другой рабочий.

– Да, и в дневную смену тоже, – заверил его Ньютон.

Рабочие переглянулись, закивали головами и постепенно вернулись к своим машинам. Ньютон облегченно вздохнул.

– А директор Монетного двора играет в карты, – заметил я.– Не думаю, что король понимает, какого верного слугу он имеет в вашем лице, доктор.

– Нам остается надеяться, что его светлости согласятся с вами, – улыбнулся Ньютон.– В противном случае я буду разорен. У вас с собой копия надписи, которую мы видели на стене возле лестницы Салли-Порт?

Я протянул Ньютону лист бумаги, который он тут же спрятал в рукав.

– Вечером я займусь решением этой головоломки, – сказал он.– Мне не нравится, когда надо мной пытаются подшутить, если речь идет о математике. Насколько мне известно, частота употребления гласных и согласных в английском языке подчиняется определенным законам, причем гласные встречаются гораздо чаще.

У меня не вызывало ни малейших сомнений, что он наслаждается предстоящей работой – такое наслаждение, наверное, испытывал пророк Даниил, открывая волю Бога Валтасару, когда рука человеческая писала на штукатурке стены огромного королевского дворца. Ну а я так сильно устал, что, несмотря на близость к моему дому обезглавленного трупа и на шум, производимый Монетным двором, мечтал только о том, чтобы добраться до постели.

Я проснулся, если можно так выразиться, поскольку мне почти не удалось поспать из-за легкой лихорадки. Но я попытался вести себя как стоик и пришел в кабинет Ньютона в обычное время. Ньютон сообщил мне, что нам предстоит посетить Бедлам.

– Нужно повидать вашего приятеля, мистера Твистлтона. Расспрашивая о нем сегодня утром, я узнал, что вчера вечером по приказу лорда Лукаса его отправили в Бедлам. После того, как было обнаружено тело Мерсера. Вам это не кажется странным?

– Вы рассчитываете, что вам удастся его допросить?

– А почему бы и нет?

– Но он же безумен, сэр.

– Природа редко дарует постоянное душевное равновесие даже самым лучшим своим сыновьям. И если безумие мистера Твистлтона таково, что позволяет ему говорить все, что приходит ему в голову, мы сумеем узнать его мысли.

Мы наняли карету до Мурфилдса и поехали в Вифлеемскую королевскую больницу, великолепное творение Роберта Хука, которого Ньютон считал своим величайшим научным соперником. А посему я не слишком удивился, когда мой наставник уничижительно высказался относительно формы, размеров и внутреннего устройства больницы.

– Только безумец мог сделать сумасшедший дом похожим на дворец, – заявил он.– Только Хук мог решиться на такой чудовищный обман.

Однако внутри Бедлама я не нашел и намека на дворец.

При входе мы прошли мимо статуй Меланхолии и Безумия, бессмысленно застывших, как будто в глаза им взглянула ужасная Горгона. Но все же их участь была предпочтительнее, чем судьба тех, кто находился внутри, где непрестанно звучали крики и раскаты хохота, где все являло ужасающую картину человеческого страдания и омерзительного слабоумия, которая могла порадовать разве что самого Вельзевула. Тем не менее недостойные люди приходили сюда, чтобы посмеяться над несчастными обитателями Бедлама, многие из которых были прикованы цепями или содержались в клетках, как животные в Львиной башне. На мой непросвещенный взгляд – поскольку я ничего не знал о правилах содержания безумцев – атмосфера здесь напоминала Тайберн в воскресный день: грубость и жестокость, пьянство и отчаяние, не говоря уже о множестве шлюх, пытавшихся найти клиентов среди посетителей. Короче говоря, картина отражала огромный мир, полный ужаса и удовольствий, которые могли заставить нормального человека усомниться в существовании Бога на Небесах.

Мистер Твистлтон гремел своими цепями и умолял о пощаде. На его обнаженных плечах виднелись следы плети, а его и без того смущенный разум еще сильнее возбуждался из-за царившего вокруг шума и грохота. Тем не менее он сразу же меня узнал и поцеловал мне руку – наверное, рассчитывал, что я помогу ему вернуться к прежней жизни в Тауэре.

– Как ваши глаза, мистер Эллис? – сразу же спросил он.

– С ними все в порядке, благодарю вас, мистер Твистлтон.

– Сожалею, что причинил вам боль. Все дело в том, что я не люблю, когда на меня смотрят. Я ощущаю чужие взгляды, как обычные люди – жар солнца. Я напал на вас из-за того, что перепутал с другим джентльменом, мистером Ньютоном.

– Я здесь, мистер Твистлтон, – доброжелательно проговорил Ньютон, протягивая руку несчастному безумцу.– Но прошу вас, объясните, почему вы хотели выдавить мне глаза?

– От моих глаз нет ни малейшего проку. Но ваши глаза, доктор, самые жгучие из всех, что я видел. Мне вдруг показалось, что сам Бог заглядывает мне в душу. Простите мне подобные мысли, ваша честь. Теперь я вижу, что ваши глаза совсем не так жестоки, как мне казалось прежде.

– Значит, вы ищете прощения? В таком случае я вас прощаю.

– Мне нет прощения, сэр. Я совершил ужасную вещь. Но меня справедливо наказали – вы и сами видите, что я лишился разума. Даже ноги не повинуются мне, и теперь я почти не могу ходить.

– Но какую ужасную вещь вы совершили? – осведомился я.

Мистер Твистлтон покачал головой.

– Я не могу вспомнить, сэр, ведь я специально сошел с ума, чтобы забыть. Но это было нечто ужасное, сэр. И я постоянно слышу крики.

– Мистер Твистлтон, – сказал Ньютон, – это вы убили мистера Мерсера?

– Денни Мерсер мертв? Нет, сэр. Я его не убивал.

– А мистера Кеннеди? Это вы заперли его в Львиной башне?

– Только не я, сэр. Я хороший протестант. И я не желаю людям зла. Даже католикам. Даже французскому королю, который убил бы меня, если бы мог.

– А зачем ему вас убивать?

– Чтобы сделать из меня хорошего католика, разумеется.

– Вы знаете тайну? – спросил Ньютон.

– Да, сэр. Но я поклялся никому ее не раскрывать. Однако вам я бы ее поведал, сэр. Если бы помнил, что должен скрывать.– Несчастный безумец улыбнулся.– Но я полагаю, что тайна как-то связана с оружием. Ведь я был оружейником, так мне кажется.

– Быть может, ваша тайна имеет отношение к алхимии?

– К алхимии? – На лице мистера Твистлтона появилось недоумение.– Нет, сэр. Я вынимал из огня лишь мушкетные пули. А золото и вовсе редко попадало мне в руки.

Ньютон развернул лист с зашифрованным посланием, которое я переписал со стены около лестницы Салли-Порт, возле тела Даниеля Мерсера.

– Вам это о чем-нибудь говорит? – спросил Ньютон.

– О да, – ответил несчастный безумец.– Это очень много для меня значит, сэр. Благодарю вас. Подождите немного, у меня есть для вас послание.

Порывшись в карманах штанов, он вытащил сложенный несколько раз потертый листочек и вручил его Ньютону, который развернул его, чтобы проверить, нет ли там похожего набора букв. Вероятно, мистер Твистлтон читал именно это письмо, когда я увидел его в «Каменной кухне».

– Но что все это значит? – спросил Ньютон.

– Что значит? – повторил мистер Твистлтон.– Кровь, конечно. За всем стоит кровь. Как только вы это поймете, вам сразу же станет ясен смысл всего. Но это тайна. Вы должны и сами все знать, сэр.

– А кровь еще прольется?

– Еще? Но, сэр, они едва только начали, сэр.– Мистер Твистлтон рассмеялся.– Однако без моего участия. Предстоит еще много убийств. Много крови. Ну, это так, понимаете? Все зависит от того, будет война или наступит мир.– Он слегка постукал себе по носу.– Больше я ничего не могу сказать, поскольку и сам не знаю. Никто не знает, когда речь заходит о таких вещах. Может быть, скоро. Может быть, нет. Может быть, никогда. Кто может утверждать с уверенностью? Но вы поможете, сэр. Вы поможете начать. Возможно, вы и сами еще ничего не ведаете. Но вы узнаете.

– Мистер Твистлтон, – мягко сказал Ньютон, – вам известен смысл выражения «Расе belloque»?

Твистлтон покачал головой.

– Нет, сэр. Это тоже тайна?

Я устало покачал головой, которая болела все сильнее, и высвободил ладонь из цепких пальцев несчастного.

– Да, это настоящее безумие.

– Безумие, да, – ответил мистер Твистлтон.– Мы сделаем так, что все в Лондоне сойдут с ума. И кто тогда будет лечить безумцев?

Сообразив, что мы собираемся уходить, мистер Твистлтон пришел в сильное возбуждение, и его состояние быстро ухудшилось: менее чем через минуту он принялся кричать, изо рта у него пошла пена. Его поведение оказалось заразительным, другие безумцы тут же начали бессвязно бредить и вопить, и поднялся такой вой, что даже демонам в аду пришлось бы несладко, а сам Сатана пожаловался бы на чудовищный шум. Тут же появились надзиратели, вооруженные хлыстами, и стали методично охаживать несчастных, мы же с моим наставником устремились к выходу, мечтая поскорее оказаться на свежем воздухе.

Когда мы прошли по галерее под меланхоличными взглядами статуй, Ньютон потряс головой и с облегчением вздохнул.

– Более всего на свете я боюсь потерять разум, – признался он.– В последний год моего пребывания в Кембридже у меня началась ужасная хандра, я несколько недель почти не спал и едва не стал жертвой настоящего помрачнения рассудка.

Симптомы, описанные Ньютоном, показались мне слишком хорошо знакомыми, поскольку мой озноб усиливался; однако я ничего не сказал наставнику, лишь спросил, возможно ли потерять разум после встречи с призраком, как рассказывал мне сержант Роэн.

– Речь не о призраках, – ответил Ньютон.– Мистер Твистлтон перенес оспу. Вы видели язвы на его ногах? И еще вы должны были обратить внимание на его больные глаза, дрожащие губы и язык, а также частичный паралич. Типичные симптомы застарелого сифилиса.

– Пожалуй, мне бы следовало вымыть руки, – слабым голосом пробормотал я.

– У нас нет на это времени, – заявил Ньютон.– Нам нужно разыскать шляпного мастера.

– Шляпного мастера? – Я устало вздохнул.– Неужели вы хотите заказать себе новую шляпу, сэр? Мне казалось, вы из числа тех немногих людей, которых совершенно не интересуют шляпы. Так зачем же нам нужен шляпный мастер?

На что Ньютон ответил:

– Что? «Ты ли дал красивые крылья павлину и перья и пух страусу?» – И, видя мое недоумение, добавил: – Книга Иова, глава тридцать девятая, стих тринадцатый.

В экипаже Ньютон похлопал меня по колену и с довольным видом показал письмо, которое вручил ему мистер Твистлтон. Мои усталые глаза увидели лишь бессмысленный набор букв, по-прежнему совершенно для меня непонятный:

ЫАЬРЁЮОБДЪСЮДСВОУХХОЧЦАЙТАЭЮОР

ВЪГШВШЗЕТТЯДФЕУАГХМНЪБГФТЧВЭЛЛ

ВЮГЧПГЗЪНУДАХЬНЬШГКЗГЙГЩЖЩЁЕЪС

ЦЖЪЫТШУЬЬТЮЖФЮЦЕЗСЛЪЭЙВПЧЛМЛЯ

ЗЖММАЬЛЩЭЪЮХЙЗТЪНЫЕЭЯМЭЬШЭЕОЛЁ

ПГНЭХЫЪЙЪФДЙЙЯИЮЙОРАЕАЗАДБИБУЕ

БЮКЁЩБМЬДЙСЮЁПШЧЛИЙЖФИВЪХГЭОЦЪ

ЁМАУЮЁЮЯКМХПГШШЫМЛХААЕПЯЁЙАЭЫВ

ЪОКЙПЖЛИФМЕИНКЬЪЕЛУПЩДЖЪНЪТАЪА

ЫНБЮОПИАБАЖООСОЗБТЮЛЁЛБЫОППСМЙ

УРТАШНЛКУЁРХЗАШТТЖТДОУРШПБЗМШЛ

УУАУХРФДБТЁЛДБУУЦПТЗМФБЪКПЁСЪФ

МЛЦЩЩНЬШЩЩЖЩСИДЖЪЭЖИТРЪДСЩОУ

ЕЫЩПЪИЖЁБЫИКЧЭЪЙСНВЮЙПЦОВЧОШЫ

ЭПОЩШЭРЁРЯЪЭЬЭБЕЗППДЧФЩОЕВЛШЩБХ

ТЯЖАГУСЪЩЩМТЫХЖДВЦЦЁЖАСЖВЖДЁ

СТЁАЖДЪВФШЖЗКЧГЪЛТЮДЁФХЕБКЪДГ

ВЬЗЕЛГЬВРЕЖТЩЧЫАЦЗФАЬОСПЙСКЛРЩ

СТЁСЁУЪНШЁШЁМЩЖЪЦДЮФЖЛАЬВЛЪЗ

ЬЁЕЯЁРФЛОЫИКЪЕОХЛЧДКУЯНТЕПНКЕБЯ

ЙАПЖГИТВЬЦЛВОЬВЦЯЭЯЪМГПОЕДЕИОЕИЛ

МРШЫРТГЁЯЯХФЁЙОТЁЦААЯЕЖИТЦСЬЫГСУ

Однако Ньютон заявил, что видит некую закономерность, которую обнаружил в предыдущих посланиях.

– Но мистер Твистлтон безумен, – возразил я.

– Вне всякого сомнения, – согласился Ньютон.

– Тогда я не понимаю, почему вы всерьез воспринимаете это письмо.

– По той простой причине, что мистер Твистлтон его не писал.

– Откуда вы знаете?

– В течение нескольких лет я для собственного развлечения изучал характерные особенности разных почерков, – объяснил Ньютон.– По почерку можно даже судить о состоянии здоровья человека: например, страдает ли он от дефекта зрения или паралича. Глядя на аккуратные, ровные буквы и зная, как серьезно болен мистер Твистлтон, начинаешь понимать, что рассудок автора этого послания находится в полном порядке. Также стоит отметить, что автор послания изучал латынь.

– Как вы это определили?

– Буквы «а» и «е» трижды оказались рядом в закодированном тексте; и всякий раз он писал их слитно, как «эе». Это дифтонг, то есть сочетание двух гласных, и он указывает на латинское произношение. Например, дифтонг показывает, что следует произносить «с» в слове «Caesar» как твердое «к». Вот почему меня не удивит, если окажется, что автор послания человек образованный, а это сразу же исключает мистера Твистлтона, чье образование ограничивается несколькими классами.

– Но откуда вы знаете? Быть может, он немного изучал латынь.

– А разве вы не помните, как он отреагировал, когда после его бреда относительно мира и войны я спросил его о смысле латинского выражения «Расе belloque»?

– Да, конечно. «В мире и войне». Теперь я понял, зачем вы это сделали.

– Он не знал смысла этих слов. И вовсе не потому, что ему отказал разум, просто он не изучал латыни.– Ньютон вздохнул.– Вы сегодня какой-то скучный, Эллис. С вами все в порядке? Вы не похожи на себя.

– У меня болит голова, – признался я.– Но со мной все хорошо, – добавил я, хотя чувствовал себя отвратительно.

Мы вышли на Пэлл-Мэлл, где щегольски одетый Сэмюэль Тюэ, галантерейщик и гугенот, посмотрел на нас, когда мы вошли в его магазин, точно на пару филинов. Несомненно, он больше привык иметь дело с экзотическими павлинами вроде разодетого в пух и прах франта, изучавшего выставленную на витрине шляпу с таким интересом и вниманием, как мы с Ньютоном рассматривали бы фальшивую монету. Выслушав вопрос Ньютона о плюмажах, мистер Тюэ открыл крышку украшенной эмалью роскошной табакерки, отправил в нос внушительную порцию табака и небрежно ответил, что плюмажами его обеспечивает Джеймс Чейз из Ковент-Гардена, который специализируется на перьях страусов и павлинов и является лучшим поставщиком данного товара в Лондоне.

Очень скоро мы уже входили в лавку мистера Чейза – огромный птичник с множеством уток, ворон, лебедей, гусей, цыплят и несколькими павлинами. Ньютон вытащил переливающееся всеми цветами радуги перо, которое нашел в Тауэре, и объяснил, что пришел к мистеру Чейзу по делу, после чего заявил:

– Мне сказали, что вы крупнейший поставщик перьев для плюмажей в Лондоне.

– Чистая правда, сэр. Когда речь идет о перьях, я подобен Виргинии для табака или Ньюкаслу для угля. У меня есть любые перья – для изготовления перьев для письма, мебели, матрасов и украшений.

– Это голубое перо павлина, не так ли?

Мистер Чейз, высокий, похожий на птицу человек, бросил на перо короткий взгляд и подтвердил догадку Ньютона.

– Да, сэр. Оно и в самом деле голубое.

– Что еще вы можете о нем сказать?

– Судя по его виду, оно никогда не украшало шляпу, так как осталось необрезанным. Павлины достаточно редкие птицы, однако некоторым богачам они нравятся. К несчастью, у павлинов дурной нрав, поэтому их необходимо держать отдельно от других домашних птиц. Могу лишь добавить, что это перо принадлежало одной из моих птиц, джентльмены.

– В самом деле? – удивился Ньютон.– Но почему вы так уверены?

– По стволу пера, естественно.– Мистер Чейз перевернул перо и показал нам ороговевший кончик, на котором имелось небольшое синее пятно.– Так мы помечаем все наши перья – чтобы гарантировать качество. Будь то лебединое перо для письма или страусиное для дамского головного убора.

– А можете вы нам сказать, кто получил от вас это перо? – спросил Ньютон.

– Почти все павлиньи перья я отправляю мистеру Тюэ или мадам Шери, модистам-французам. Гугенотам, сэр. Они хорошо покупают перья. Изредка я продаю перья дамам, которые желают сами сделать себе шляпки. Мистер Тюэ утверждает, что на свете немало женщин, способных сшить себе платье, но лишь немногие умеют делать шляпки. Впрочем, недавно я продал одно перо новому покупателю. Раньше я никогда не видел этого человека. Как его звали? Не могу вспомнить. Но он едва ли станет сам делать себе шляпу.

– Что еще вы можете о нем сказать? – поинтересовался Ньютон.

Мистер Чейз немного подумал.

– Он был похож на француза.

– Что еще один гугенот? Мистер Чейз покачал головой.

– Мне так показалось. Да и имя у него какое-то иностранное, хотя я никак не могу его вспомнить. Честно говоря, сэр, с другими иностранцами мне не доводилось иметь дело. С тем же успехом он может оказаться испанцем. Впрочем, говорил он как англичанин. Как человек образованный. Хотя некоторые гугеноты прекрасно болтают по-английски. К примеру, мистера Тюэ можно принять за англичанина.

– Англичанина в своем роде, – задумчиво произнес Ньютон.

После того как мы покинули лавку мистера Чейза, доктор Ньютон внимательно посмотрел на меня и заявил, что мне не помешала бы чашка кофе. И мы зашли к «Греку», в весьма популярное заведение среди членов Королевского общества. Чашка кофе помогла мне немного прийти в себя. Пока мы потягивали горячий напиток, к нам подсел мужчина лет тридцати. Я принял его за ученого и был недалек от истины, поскольку он оказался членом Королевского общества и наставником детей герцога Бедфорда. Судя по акценту, он был французом, но в действительности являлся швейцарцем-гугенотом.

Ньютон представил его как Николаса Фатио де Дульера, и хотя я сразу понял, что прежде они были близкими друзьями, мой наставник проявил известную холодность, из чего я сделал вывод, что они поссорились. Мистер Фатио посматривал на меня с некоторым подозрением, которое можно было бы назвать ревностью, если бы характер моего наставника не отметал начисто подобные предположения. Но все же нельзя было игнорировать тот факт, что мистер Фатио производил впечатление человека изнеженного, я бы даже сказал, женственного.

После нескольких жадных глотков я вдруг обнаружил, что мне совсем не хочется кофе, а от густого дыма еще сильнее закружилась голова; вот почему я лишь смутно помню, о чем говорили мой наставник и мистер Фатио. У меня сложилось впечатление, что мистер Фатио пытался вернуть прежнее доверие Ньютона.

– Я так рад, что нашел вас здесь, доктор, – сказал он.– В противном случае мне бы пришлось писать вам письмо, чтобы поведать о том, что вчера вечером меня отыскал в доме герцога один человек, который расспрашивал о вас. Кажется, он сказал, что его зовут мистер Фоу.

– Я с ним знаком, – сказал Ньютон.– Мистер Нил представил нас на Монетном дворе.

– Мистер Нил, директор Монетного двора?

– Он самый.

– Как странно! В этой самой кофейне я узнал от мистера Робартеса, что мистер Нил просил Хука представить итальянского химика, графа Гаэтано, членам Королевского общества. Говорят, мистер Гаэтано сумел найти способ превращения свинца в золото. Мистер Нил уже подтвердил чистоту этого золота, так что остается лишь получить одобрение Хука, чтобы представить новый способ Обществу.

– Что ж, хорошая новость, – заметил Ньютон.– Если учесть, что граф – отъявленный мошенник и умеет превращать свинец в золото ничуть не лучше, чем ты, Фатио, способен оживлять мертвых.

Мистер Фатио рассердился и стал еще больше похож на женщину – сейчас он должен был бы взмахнуть веером, зажатым в тонкой белой ручке. А я вдруг пожалел, что веер мне только привиделся, поскольку глоток свежего воздуха мне бы совсем не помешал.

– Вы больны, Эллис, – сказал Ньютон, заметив, что я побледнел.– Выйдем лучше на улицу. Фатио, наведи справки о графе Гаэтано среди своих друзей на континенте, и ты заслужишь мою благодарность.

Ньютон помог мне подняться на ноги.

Мы вышли на свежий воздух, и я стоял, раскачиваясь, точно подгнившее дерево. Ньютону даже пришлось взять меня под руку. Он подозвал карету и сказал:

– Не нужно портить мое хорошее мнение о вас, Эллис, подозрениями о моих отношениях с мистером Фатио, – мне известно, что думают о нем многие мужчины. Однако у него доброе сердце и превосходный ум, и когда-то я любил его, как отец сына.

Я помню, как улыбнулся Ньютону и заверил его, что ничто не может изменить моего самого лучшего мнения о нем; затем я потерял сознание.

Ньютон привез меня к себе домой на Джермин-стрит и уложил в постель с тонкими белыми голландскими простынями, где миссис Роджерс и мисс Бартон стали за мной ухаживать, поскольку жар перешел в лихорадку и я чувствовал себя слабым, как котенок. Обильный пот, головная боль, ломота во всем теле наводили на самые грустные мысли; я даже начал опасаться, что серьезно болен. Но как только лихорадка немного отпустила и я увидел, кто за мной ухаживает, мне показалось, что я умер и попал в рай. Мисс Бартон сидела у окна и читала, ее волосы в лучах солнечного света казались золотыми, а глаза были синими, точно васильки. Увидев, что я проснулся, мисс Бартон улыбнулась, отложила книгу и взяла меня за руку.

– Как вы себя чувствуете, дорогой Том? – ласково спросила она.

– Кажется, лучше.

– У вас была горячка. Вы провалялись в постели почти три недели.

– Неужели так долго? – хрипло спросил я.

– Если бы не лекарство моего дяди, вы бы умерли, – объяснила она.– Именно он нашел нужное средство. Вскоре после того, как мистер Уостон, наш кучер, привез вас на Джермин-стрит, мой дядя отправился к аптекарю в Сохо, купил хинную кору, а также сушеную таволгу, и растер их в ступке, так как читал, что это средство помогает от лихорадки. Оказалось, что он прав, и вы поправились.

Она вытерла мой лоб влажной тканью и помогла выпить немного пива. Я попытался сесть, но выяснилось, что мне не хватает сил.

– Вам нужно лежать. Вы еще очень слабы, Том. Мы с миссис Роджерс будем вашими руками.

– Я не могу на это согласиться, мисс Бартон, – запротестовал я.– Вам не следует за мной ухаживать.

– Том, – рассмеялась она, – не нужно так смущаться. Я женщина, у которой есть братья. Вам нечего стыдиться.

Прошло еще некоторое время, прежде чем я понял, что со мной произошло. Между тем наступило Благовещение. Ньютон категорически возражал против моего возвращения на службу до тех пор, пока я окончательно не поправлюсь. Он также отказывался отвечать на любые мои вопросы, касающиеся расследования, над которым мы работали, когда я заболел. Вместо этого он принес ко мне в комнату классную доску, установил ее на мольберт и при помощи мела попытался объяснить мне свою систему производных. Конечно, он желал мне добра, однако у меня не хватало ума, чтобы его понять, и очень скоро математические лекции укрепили меня в желании как можно скорее поправиться, несмотря на тот факт, что мисс Бартон продолжала за мной ухаживать и я считал, что мне ужасно повезло заболеть. Она помогла мне справиться с болезнью своей любовью и нежными заботами. Когда меня лихорадило, она вытирала мне лоб. Иногда я целый день лежал, не спуская с нее глаз.

Другие дни и вовсе стерлись из моей памяти. У меня нет слов, чтобы описать свою любовь к ней. Да и как описать любовь? Я не Шекспир. И не Марвелл. И не Донн. Когда я был слишком слаб, чтобы есть, она кормила меня. И еще она постоянно читала мне вслух – Милтона, Драйдена, Марвелла, Монтеня и Афру Бен[25], ее любимицу. «Оруноко» – этот роман она читала чаще всего, хотя конец мне показался уж слишком мрачным. В книге рассказывалась история раба, и не будет преувеличением сказать, что к тому времени, когда я сумел вернуться к работе на Монетном дворе, я сам стал рабом мисс Бартон.

В восьмой день апреля, в среду, я впервые явился на Монетный двор после болезни. Я хорошо запомнил этот день, поскольку тогда же милорд Монтегю стал графом Галифаксом, заменив милорда Годольфина на посту государственного казначея. Прошло еще несколько дней, прежде чем у меня появилась возможность спросить у Ньютона, как продвигается наше расследование убийств Даниеля Мерсера и мистера Кеннеди. Пока я болел, Ньютон отказывался говорить со мной на эти темы.

– Что касается шифра, – сказал Ньютон, – то должен признаться, что не сумел его разгадать. Мне необходимы новые сообщения, чтобы выяснить, какая численная структура лежит в его основе. Мистер Бернингем умер. Несмотря на все попытки тюремной девки его вылечить, яд сделал свое дело. Вполне возможно, что она не слишком тщательно выполняла мои указания. Наверняка ей показалось безумием кормить человека кусочками угля. Однако Бернингем мог бы выжить. Я просил мистера Хэмфри Холла приглядывать за деятельностью графа Гаэтано и доктора Лава, однако он не заметил ничего интересного, если не считать того, что Хук продолжает иметь с ними дело. Я буду весьма огорчен, если мы слишком поздно раздобудем доказательства того, что именно они убили Мерсера и Кеннеди: негодяи успеют погубить если не самого Хука, то его репутацию уж наверняка. Что касается сержанта Роэна и майора Морнея, то за ними следили двое наших агентов. Выяснилось, что майор, как и сержант, является гугенотом, как впрочем, и кое-кто еще в Тауэре – служащие Монетного двора и военные из Управления и гарнизона. Естественно, я и раньше знал, что Джон Фокьё, заместитель директора Монетного двора, тоже гугенот. А вот вероисповедание остальных оказалось для меня сюрпризом.

– Говорят, – заметил я, – что гугенотов в Лондоне не меньше, чем католиков. Что-то около пятидесяти тысяч человек.

– Центр их сообщества находится в церкви, что на Треднидл-стрит, – сказал Ньютон.– Некоторые посещают церковь братьев-августинцев в Сити. Другие – французскую конформистскую церковь Савой в Вестминстере. Но все гугеноты из Тауэра, работают ли они на Монетном дворе, в гарнизоне или в Управлении артиллерийского снабжения, посещают французскую церковь Ла Патенте в Спиталфилдс, где многое вызывает у меня восхищение, поскольку эти гугеноты отвергают догмат Троицы, а это всегда было близко мне. И все же они ведут себя как заговорщики. Мне пришлось заявить, что я считаю Христа обычным человеком, никогда, впрочем, не грешившим, чтобы мне разрешили присутствовать на службе. Они ужасно боятся шпионов, и у них есть на то причины. Мне не раз приходилось слышать, что среди них немало тайных папистов. Мои агенты это подтверждают, но их доклады основаны лишь на собственных невежественных измышлениях: наши агенты полагают, что все французы немного ненормальные.

– У меня такое же мнение, – заявил я.– Конечно, мне известно, что многие гугеноты сражались за короля Вильгельма во время битвы при Бойне, в том числе и генерал Рувиньи. Но я должен признать, что не совсем понимаю причин, по которым их преследуют. И почему их так много в Англии.

– Вы ведь слышали о Варфоломеевской ночи? – возразил Ньютон.

– Да, слышал, – сказал я.– Но не смогу рассказать, что тогда произошло.

Ньютон покачал головой.

– Мне казалось, что обстоятельства резни известны всем протестантам. И как только теперь учат истории? – Он вздохнул.– Что ж, позвольте мне рассказать, что тогда произошло. Ночью двадцать четвертого августа тысяча пятьсот семьдесят второго года большое число протестантов собралось в Париже, чтобы увидеть гугенота Генриха Наваррского, будущего французского короля и деда нынешнего, женатого на Маргарите из католического королевского рода Валуа. Предатели Валуа решили, что им представилась превосходная возможность уничтожить протестантство во Франции. В ту ночь в Париже было убито десять тысяч человек, и еще больше в провинциях; считается, что всего погибло семьдесят тысяч гугенотов. Католики убивали протестантов. Многие гугеноты попытались найти спасение в Англии.

– Но тогда шел тысяча пятьсот семьдесят второй год. За прошедшие годы гугеноты должны были стать настоящими англичанами, верно?

– Генрих Наваррский остался жив, а со временем стал королем Франции. Позднее был издан Нантский эдикт о свободе вероисповедования. Но десять лет назад он был отменен указом внука Генриха Наваррского, и гугеноты вновь хлынули в Англию. Теперь вам понятно?

– Да, теперь я понял. Но меня удивляет, что в Тауэре так много гугенотов. Почему до сих пор на Монетном дворе служит несколько гугенотов? Мне кажется, здесь должны работать лишь англичане.

– Разве я сказал «несколько»? – спросил Ньютон.– Я имел в виду, что здесь много гугенотов.– Он взял лист бумаги, на котором имелось два списка.– На Монетном дворе: мистер Фокье, мистер Колиньи, отвечающий за пробы металлов, мистер Валери, плавильщик, мистер Бейль, чеканщик. Во внутренней округе: майор Морней, капитан Лакост, капитан Мартин, сержант Роэн, капралы Казен и Ласко, привратники Пуджейд, Дюри, Ниммо и Лестрейд. Есть и другие, о которых мы пока не знаем. Тех, кто спасался в Англии начиная с тысяча шестьсот восемьдесят пятого года, после отмены Нантского эдикта, найти гораздо легче, чем те семьи, что находились здесь после поражения в Ла-Рошели в тысяча шестьсот двадцать девятом году. Майор Морней родился в Англии. Как и мистер Бейль, чеканщик. Вероятно, они являются более слабыми звеньями в цепи гугенотов, поскольку они англичане в большей степени, чем французы.

– Так вы полагаете, что они готовят заговор? Они могли убить Дэниела Мерсера и мистера Кеннеди?

– Я не сторонник пустых теорий. Нам необходимо кое-что выяснить. Многое связывает французских протестантов и гугенотов с миром алхимии. Но я не верю, что гугеноты относятся к алхимии с большим уважением, чем я сам.

– Вполне возможно, – ответил я.– А как насчет тамплиеров, о которых говорил ваш друг из Королевского общества, мистер Пепис, когда мы с ним обедали? Разве тамплиеры не французы? Вдруг гугеноты являются наследниками тайн тамплиеров. Разве это не достаточный мотив для убийства? Мне кажется, вокруг этих смертей слишком много тайн.

– Хватит, хватит, – проворчал Ньютон.– Ваши предположения вызывают у меня тревогу.

– Так что мне следует делать?

– Мы должны следить за гугенотами, – сказал Ньютон.– И надеяться, что они сами себя выдадут. В особенности майор Морней. Чем больше мы о нем узнаем, тем легче нам будет на следующем допросе. Он не так силен духом, как сержант Роэн, который, кажется, был гребцом на галере французского королевского флота. Не сомневаюсь, что сержант будет стоять до конца. А сейчас нам необходимо проявить терпение, мой дорогой друг. Торопливость не принесет нам успеха. Отношения между Монетным двором и гарнизоном сложны, как никогда. И гордиев узел необходимо развязать, если мы хотим воспользоваться веревкой.

В течение следующих трех недель я работал с сетью агентов Ньютона, которые следили за гугенотами Тауэра. Морней часто посещал дом лорда Эшли на Стрэнде. Эшли принадлежал к партии вигов и был членом парламента от Пула, графство Дорсет. Сержант Роэн наведывался в суды Вестминстер-Холла. Там он присутствовал на слушаниях какого-нибудь дела, но истинной его целью были встречи с высоким священником, который давал Роэну какие-то указания. Человек этот носил большую шляпу с черной атласной лентой и длинный розовый шарф. Кривоногий, с крепкой бычьей шеей, он оказался неуловимым, и мы потеряли его след в Саутуорке, поэтому нам еще некоторое время не удавалось установить его личность.

Пока я следил за сержантом Роэном из лавки, расположенной напротив Вестминстер-Холла, произошел любопытный эпизод, который позволил мне получше познакомиться с сержантом. После этого мое мнение о нем изменилось к лучшему.

Я лишь на мгновение отвел взгляд от сержанта, чтобы посмотреть на одну из женщин, которая часто сюда приходила. У нее были вполне официальные документы, подтверждающие, что она владеет собственным делом, хотя, конечно, она появлялась здесь совсем по другим причинам. В следующее мгновение я обнаружил, что потерял Роэна. Подумав, что шпион из меня получился никудышный, если меня способны отвлечь уличные шлюхи, я направился к центральному входу в Холл. В очередной раз заглядевшись на девок, я столкнулся с самим сержантом. А он, сообразив, что меня сюда привело, хлопнул меня по плечу, продемонстрировал неожиданную учтивость и обходительность и пригласил зайти в ближайшую таверну. Я не стал отказываться, решив, что смогу получше понять его характер и это поможет нам в дальнейшем. И я действительно многое узнал, но эти сведения меня изрядно удивили.

– Ваш мистер Ньютон – умный человек, – сказал Роэн, заказав две кружки лучшего пива.– Уж не знаю, почему он принял меня за мятежника, но отношения между мной и майором совсем не такие, как он думает. Мы с майором старые друзья – настолько старые, что способны забыть о званиях, когда начинаем ссориться, что часто случается со старыми друзьями. Когда ты с кем-то служишь, воюешь с ним бок о бок, несколько раз спасаешь ему жизнь, ты получаешь некоторые привилегии. Можно это назвать и долгом.

– Вы спасли майору Морнею жизнь?

– Не столько спас, сколько помог ему выжить. Мы попали в плен во время Флерюсского сражения во Фландрии, где воевали на стороне короля Вильгельма. То было первое поражение короля от Нидерландов. Шел тысяча шестьсот девяностый год. Французский генерал Люксембург был жестоким человеком, всех пленных приговорили к пожизненному заключению на галерах. Три дня спустя мы с майором прибыли в Дюнкерк и оказались на галере «L'Heure– use». Вы знаете, что это значит?

Я покачал головой.

– «Удача», – объяснил сержант. – Должен вам сказать, что удача редко улыбается тому, кто попадает на французскую галеру. Разрешите мне кое-что вам рассказать о галерах, мой юный друг. На галере пятьдесят скамеек для гребцов, по двадцать пять с каждой стороны, к каждой такой скамье приковано шесть рабов. Триста человек. Только тот, кто бывал на галерах, способен представить себе работу галерного раба. Я сам греб без отдыха в течение двадцати четырех часов – нас взбадривали хлысты надсмотрщиков. Если раб терял сознание, его пороли до тех пор, пока он снова не начинал грести или не умирал, после чего его тело выбрасывали акулам. Обычно нас пороли турки.

Сержант усмехнулся, вспоминая страшные времена.

– Ни один христианин не сможет так пороть человека, как турок. Веревками, вымоченными в соленой воде, они умели пробить тело до самых костей. На одной скамье всегда объединяли самого сильного и самого слабого – именно так я и познакомился с майором. Я сидел у края скамьи, а майор рядом со мной. Капитан галеры называл нас собаками, да и жили мы как собаки. Он был настоящим иезуитом и ненавидел реформистов. Однажды он приказал турку отрубить руку одному человеку, чтобы ею бить других рабов. Почему-то капитан особенно невзлюбил майора и часто приказывал жестоко его пороть. Если бы не я, майор бы умер. Я отдавал ему половину своей галеты и обмывал уксусом и соленой водой раны, чтобы остановить заражение. И он выжил. Мы пережили множество трудностей: летнюю жару и зимний холод, избиения, голод, обстрелы. Однажды в нашу галеру попал заряд картечи – длинная жестяная коробка, наполненная обрывками цепей и осколками металла, которая помещается в жерло пушки. Треть всех находившихся на галере была разорвана на куски. И всех раненых выбросили за борт. Два года мы с майором выживали на этом проклятом католическом корабле. Однажды вы спросили, почему я так ненавижу католиков. Вот вам ответ: нас посетила настоятельница ордена католических сестер и предложила нам свободу, если мы откажемся от своей веры. Многие из нас так и поступили, но очень скоро выяснилось, что она нам солгала, поскольку не в ее силах было дать нам свободу. Это капитан подал ей такую идею – видимо, он так пошутил. Два года, друг мой. На галерах это целая жизнь. Нам казалось, что наши страдания никогда не закончатся. Но потом наступил день битвы. Адмирал Расселл, да благословит его Бог, разбил французов, наш корабль был захвачен, и мы обрели свободу.

Сержант Роэн кивнул и допил свое пиво; и я подумал, что этот рассказ объясняет его отношения с майором Морнеем. Ошеломленный историей Роэна, я ответил на несколько вопросов относительно привычек доктора Ньютона, не думая о возможных последствиях.

Позднее это принесло мне много горя.

Несмотря на мощный ум Ньютона, за время моей болезни ему почти не удалось продвинуться в расследовании ужасных преступлений. К счастью, информация об убийствах не просочилась за стены Тауэра. Доктор Ньютон и лорд Лукас получили указание держать в тайне эти страшные события, чтобы в обществе не возникло сомнений в успехе перечеканки, как уже случилось с поземельным налогом. Армия все еще находилась во Фландрии, король Вильгельм не пользовался популярностью в стране, его сын, герцог Глостер, отличался хрупким здоровьем, а принцесса Анна – следующая наследница престола – оставалась бездетной, несмотря на семнадцать родов. Положение было критическим. Нехватка денег еще больше усугубляла ситуацию. Приближалось двадцать четвертое июня – дата, после которой хождение старых монет прекращалось; но в обращение поступало слишком мало новых монет. Вот почему было решено тщательно скрывать все новости, которые могли выставить Монетный двор в дурном свете.

Однако многие выказывали любопытство – нет, пожалуй даже, беспокойство – относительно результатов расследования доктора Ньютона. Поскольку в Уайтхолле хорошо знали вспыльчивый и обидчивый характер Ньютона, моему брату (который, как я уже рассказывал, был заместителем главы казначейства, Уильяма Лаундеса) поручили расспросить меня о ходе расследования. Во всяком случае, именно так он сказал в начале нашего разговора. И только в самом конце я узнал об истинной причине его визита.

Мы встретились в кабинете Чарльза в Уайтхолле, пока Ньютон выступал в суде с просьбой о помиловании Томаса Уайта, чья казнь за производство фальшивых монет уже тринадцать раз переносилась по запросам Ньютона, который рассчитывал получить от него дополнительную информацию.

Уже в те времена мои отношения с братом оставляли желать лучшего, хотя я и испытывал к нему благодарность за то, что он помог мне найти хорошую работу. Однако я не собирался становиться осведомителем и сразу же сказал ему об этом, как только начал работать на Монетном дворе. В результате Чарльз видел во мне обузу и источник возможных неприятностей и обращался ко мне так, словно говорил со своим слугой. Впрочем, так он разговаривал с большинством людей, но я только теперь стал это понимать. Чарльз заметно прибавил в весе, на его лице появилось самодовольное выражение, и он еще сильнее стал похож на отца.

– Как здоровье? – угрюмо спросил он.– Доктор Ньютон сказал мне, что ты болел и что за тобой неплохо ухаживали.

– Я уже почти поправился, – ответил я.

– Я хотел тебя навестить, брат, но мне помешали дела.

– Ну, сейчас со мной все в порядке, ты и сам видишь.

– Хорошо. Расскажи мне, пожалуйста, что происходит в Тауэре? Сколько всего было убийств – одно или два? Милорд Лукас упорно утверждает, что только одно и что оно не имеет никакого отношения к внутренним службам Тауэра.

– Всего было три убийства, – объявил я, с удовлетворением заметив испуг на лице брата.

– Три? Боже мой! – выдохнул Чарльз.– И как скоро нам сообщат имена преступников? Или мы должны ждать, когда у доктора Ньютона будет подходящее настроение? Быть может, он намерен все сохранить в тайне – ведь молчит же он о своей теории природы света. Или его ум уже не отличается прежней остротой? В Кембридже говоря , что он занял эту должность из-за того, что его разум заметно ослабел.

– А разве нужен ум, чтобы работать в казначействе? – задал я провокационный вопрос.– Не уверен. Однако с умом у Ньютона все в порядке. И я возмущен твоим предположением, что он сознательно придерживает информацию.

– Что же мне сказать моему начальству?

– Это меня не интересует.

– Мне так и сказать?

– Решай сам.

– Тем не менее ты получил это место благодаря мне.

– О чем ты постоянно мне напоминаешь.

– Если бы не я, то у тебя, Кит, не было бы ни малейших перспектив.

– Скажи, ты сделал это для меня или в собственных интересах?

Чарльз вздохнул и выглянул в окно – шел сильный дождь, словно Бог решил стать мойщиком окон.

– Разве я сторож брату моему? – пробормотал Чарльз.

– Ты даже не дал мне шанса ответить на твои вопросы. Я расскажу тебе то, что ты хочешь узнать. Но тебе не следует плохо отзываться о человеке, к которому я питаю глубочайшее уважение. Ведь я не говорю ничего дурного о твоем мистере Лаундесе или милорде Монтегю.

– Галифаксе, – поправил он, напомнив о новом титуле Монтегю.– Милорд Монтегю стал графом Галифаксом.

– Не надо так высоко заноситься и оскорблять меня, брат, – продолжал я.– Лучше предложи мне вина и хоть немного уважения, и ты увидишь, как дерьмо превращается в мед.

Чарльз налил нам вина, мы выпили, и я начал рассказывать:

– Честно говоря, брат, существует множество разных версий, и я даже не знаю, с чего начать. Ну, если по порядку… Возможно, за убийствами стоят фальшивомонетчики, поскольку сидящие в Ньюгейте преступники назвали одного из убитых, Даниеля Мерсера, своим сообщником. Эта банда сумела изобрести уникальный способ подделки золотых гиней – не исключено, что Мерсера убили потому, что он мог заговорить. Агент, который наблюдал за Мерсером – его звали Кеннеди, – также убит. Кроме того, с убийствами связана какая-то алхимическая тайна, которая заставляет Ньютона считать, что дело это намного сложнее, чем кажется на первый взгляд. Здесь много странного и много крови, и, надеюсь, ты не станешь смеяться, если я скажу, что временами мне бывает страшно. Всякий раз, когда я нахожусь в Тауэре, у меня возникает ощущение, будто со мной должно случиться нечто ужасное.

– В этом нет ничего удивительного, – заметил брат, – ведь речь идет о Тауэре.

Я терпеливо кивнул, рассчитывая мирно покинуть его кабинет, не устроив напоследок ссоры.

– И еще пошли разговоры о тамплиерах и спрятанных сокровищах – отличный мотив для убийства, если кто-то рассчитывает стать обладателем клада. Впрочем, многие уже пытались искать в Тауэре сокровища. Баркстед, Пепис…

– Сэмюэль Пепис?

Я кивнул.

– Проклятый тори, – проворчал брат.

– А также Флэмстид и бог знает, кто еще.

– Понятно.

– Остается добавить, что в Тауэре собралось немало французских гугенотов.

– Не только в Тауэре. Всю страну заполонили паршивые французы.

– И у них полно тайн, что не может не вызывать у Ньютона подозрений.

– А когда французы не вызывали подозрений? – усмехнулся Чарльз.– Конечно, они сами виноваты. Они полагают, что мы их не любим только из-за того, что в прошлом воевали с ними. Но причина в их проклятом высокомерии и важности, с которой они держатся. Католики, протестанты, евреи или иезуиты, не имеет значения. Я бы всех французов с радостью отправил в ад.– Он немного помолчал.– Ну, и кто вызывает наибольшие подозрения?

– Ньютон – человек науки, – ответил я.– Он не строит гипотез без опоры на доказанные факты. Нет ни малейшего смысла на него давить. С тем же успехом можно поставить клизму бутылке, рассчитывая, что она начнет гадить. Однако Ньютон неустанно ведет расследование, и хотя он мало говорит, я уверен, что он очень тщательно взвешивает свои ходы.

– Я рад это слышать, – проворчал Чарльз.– Три отвратительных убийства в самом охраняемом замке Британии! Настоящий скандал.

– Если кто-то и способен разгадать тайну убийств, то это доктор Ньютон, – уверенно сказал я.– Достаточно находиться рядом с ним, чтобы увидеть, как работает его потрясающий ум. Но я стараюсь не задавать ему много вопросов, так как его легко вывести из равновесия, а я опасаюсь его насмешек.

– Ну, значит, у нас все-таки есть нечто общее, – вздохнул мой брат.

– Однако я уверен, что, как только доктор Ньютон придет к какому-нибудь выводу, он обо всем мне расскажет, поскольку я заслужил его доверие. Но никак не раньше. Omnis in tempore[26] , брат.

Чарльз взял перо и, держа его над чистым листом бумаги, заколебался.

– Что ж, я могу сделать неплохой доклад мистеру Лаундесу, – сказал он и отбросил перо.– Вот только что мне ему сообщить? С тем же успехом я мог бы попытаться описать проклятые «Prinsipia»[27].– Он недовольно фыркнул.– Смотрю на них и ничего не понимаю. Поразительно, как нечто столь умное заставляет человека чувствовать себя столь глупым. Ты их читал?

– Пытался.

– Не понимаю, как книга может оказывать такое влияние на людей, если мне не удается найти хоть кого-то, кто ее прочитал.

– Вряд ли в Европе отыщется больше дюжины человек, которые осмелятся сказать, что понимают эту книгу, – заметил я.– Но эта дюжина на две головы выше остальных смертных. И все они сходятся на том, что это самая важная книга, которая когда-либо была написана.

Чарльз заметно помрачнел – я прекрасно знал, что он разбирается в подобных вещах еще меньше меня.

– Конечно, он очень умен, – проворчал Чарльз.– Все это знают. В его досье так прямо и написано. Но он странная птица. Его преданность долгу вызывает восхищение. Однако его не интересуют наши похвалы. Ему нужно одно: чтобы ему говорили, что он прав. О чем ему и самому прекрасно известно. В результате с ним очень трудно иметь дело, в особенности как с государственным служащим. Он слишком независим.

– Да, ты прав, он странная птица, – согласился я.– Однако он так высоко летает, что становится почти невидимым для обычных людей. Мне он представляется ангелом, парящим у самых пределов нашего мира или даже за ними, у луны и звезд или у самого солнца. Я никогда не видел людей, подобных Ньютону. Да и никто не видел.

– Черт побери, Кит, ты говоришь о нем так, словно он один из Бессмертных.

– Не сомневаюсь, что его имя и репутация переживут века.

– Только вот репутация у него не такая уж прочная, – сказал Чарльз.– Клянусь Богом, если он так уверен в своей будущей славе, то зачем ему такие, как я, которые предупреждают его о врагах, окружающих его со всех сторон? Знаешь, очень многие хотели бы, чтобы смотритель Монетного двора исполнял свои обязанности не так усердно. Один джентльмен тори мечтает снять его с должности и с нетерпением дожидается, когда доктор Ньютон допустит какую-нибудь профессиональную небрежность.

– Зачем же тогда они поставили его на эту должность? Он ведь сам просил, чтобы его обязанности передали главному стряпчему, не так ли?

– Многие полагали, что человек, который двадцать пять лет провел в Тринити, плохо разбирается в проблемах реального мира и из него получится сговорчивый смотритель. Вот почему они согласились на его назначение. Пойми меня правильно, брат. Я на его стороне. Но кое-кто готов зайти достаточно далеко, чтобы от него избавиться. Даже если он не совершит никаких ошибок, если ты понимаешь, о чем я говорю.

– Он никогда не станет брать взяток, – заявил я.

– Ну, тогда ему в упрек поставят недостаточную ортодоксальность взглядов. Надеюсь, что и здесь ты меня правильно понимаешь.

Я не сразу нашелся что сказать, и брат кивнул, словно нашел улики против Ньютона.

– Да, – сказал он.– Я так и предполагал, что это заставит тебя успокоиться, брат. Многие подозревают, что твой наставник мыслит, мягко говоря, не так, как хотелось бы. И не скрывают своих сомнений. Я даже слышал слово «ересь». Его уволят, если это будет доказано.

– Досужие сплетни.

– Да, сплетни. Но в нашем мире к ним следует относиться серьезно. Послушай меня внимательно, Кит. Я пригласил тебя сюда именно по этой причине. Предупреди своего наставника, что ему нужно соблюдать осторожность: враг готов выступить против него. И очень скоро это произойдет.

Обо всем этом я и рассказал Ньютону, когда вернулся на Монетный двор.

– У меня уже появились подобные подозрения, – признал Ньютон.– Тем не менее я в долгу перед вашим братом. Предупрежден – значит вооружен. Однако на сегодняшний день против меня нет ничего конкретного, лишь пустые слова.

– Что вы станете делать? – спросил я.

– Ничего, естественно, – ответил Ньютон.– Буду исполнять свой долг. Как и вы. Нам следует отбросить эти проблемы и не тратить на них время. Вы согласны?

– Если вы так пожелаете.

– Да, именно этого я и хочу.

Он замолчал, поднял с пола своего кота Мельхиора, посадил к себе на колени и принялся его гладить – так хозяин теребит гребень любимого петуха-чемпиона. Я уже собрался оставить Ньютона наедине с собственными мыслями, но он сказал:

– Майор Морней. Мы должны внимательно следить за ним, смотреть как через призму, чтобы понять, рефракционен он или нет.

– Тут у вас большое преимущество передо мной, доктор, – признался я.– К сожалению, я понятия не имею, что означает это слово.

– Что? – воскликнул Ньютон.– Неужели вы не знакомы с моим главным экспериментом?

Я признался в своем невежестве, и мы направились в мой дом, где Ньютон отыскал украшенный бронзой сундук, извлек оттуда призму собственного производства и показал мне, что обычный дневной свет состоит из сложной смеси различных цветов. А еще показал, как, держа вторую призму внутри спектра, полученного при помощи первой призмы, можно отклонять цветные лучи, точно потоки воды. Это отклонение Ньютон назвал рефракцией, а способность к рефракции – преломляющей силой. Все призматические цвета являются постоянными, и их невозможно изменить, проецируя на них другие цвета.

– Так мы можем извлечь замечательный урок для тех, кто пытается найти что-то спрятанное преступным образом: ничто не является таким, каким кажется; и чистота часто лишь иллюзия.

Ньютон разрешил мне подержать вторую призму, позволив отклонять лучи, куда мне захочется.

– Вполне возможно, что и майора Морнея удастся отклонить от обычного образа действий, – предположил я, поняв наконец смысл его слов.– Но что мы используем в качестве призмы?

– Нечто широкое, – задумчиво проговорил Ньютон.– Нечто сильное и чистое. Да, нам потребуется именно такой инструмент. Вы, мой дорогой друг. Вы станете нашей призмой.

– Я? Но как?

– Майор Морней когда-нибудь замечал, что за ним следят?

– Никогда. Он не показался мне наблюдательным человеком.

– Тогда вы должны ему помочь. Пусть майор увидит, что за ним следят, а вы посмотрите, насколько будут отклоняться лучи. Дойдет ли он до дома Эшли, а потом повернет назад, так туда и не заходя? Как он себя поведет, когда узнает, что за ним следят? И что будет дальше? Вполне возможно, что вам будет грозить опасность, но мне необходимо знать, что станет делать майор.

– Я не боюсь, – заверил я Ньютона.– Со мной оба моих пистолета и шпага.

– Вот истинное мужество, – улыбнулся Ньютон и хлопнул меня по плечу.– А если он спросит, почему вы за ним следите, скажите, что он ошибается. Это приведет к еще большему отклонению лучей. Но постарайтесь не вступать с ним в схватку. Если вы его убьете, мы ничего не узнаем.

– А если он убьет меня?

– Прошу вас, ради мисс Бартон, пожалуйста, не разрешайте себя убивать, Эллис. Она будет считать, что это моя вина, и ее упрекам не будет конца. Вот почему, если вы хоть немного любите меня, Эллис, постарайтесь не рисковать жизнью.

– Обещаю, сэр.

Конечно, слова Ньютона меня чрезвычайно обрадовали, и я довольно долго предавался фантазиям, в которых мисс Бартон прижимала мое раненое тело к своей обнаженной груди, как Клеопатра, скорбящая о Марке Антонии. С тех пор как я оправился от лихорадки, мы виделись раз в неделю, когда я ужинал в доме Ньютона. Конечно, этого было слишком мало, чтобы удовлетворить влюбленного, тем не менее другой возможности встречаться у нас быть не могло; вот почему я так часто предавался причудливым, но невинным фантазиям.

Впрочем, далеко не все мои фантазии о мисс Бартон были столь же невинными.

В тот вечер, когда Морней покинул Тауэр, я последовал за ним, постаравшись сделать слежку заметной. Однако это не имело особого значения, поскольку он сразу же нанял карету и покатил на запад по Флит-стрит, так что мне ничего не оставалось, как самому нанять карету и последовать за ним. В одном из множества переулков в восточной части Флит-Дитч, между мостами Флит и Холборн, его карета остановилась. Минуту спустя подоспела моя карета, я вручил кучеру шиллинг и огляделся в поисках Морнея. Тот исчез. Тогда я спросил о нем у кучера его кареты, который еще не успел уехать. Тот громко фыркнул и пожал плечами.

– Могу сказать одно: он приехал сюда не для того, чтобы жениться, – мрачно заявил он.– Послушайте, дружище, я лишь вожу пассажиров. Но стоит им покинуть мою карету, и они становятся для меня невидимками.

– За пенни я расскажу вам, сэр, – предложил один из мальчишек-факельщиков, освещавших темную улицу.

Я протянул ему монету.

– Тут не обошлось без женщин, – сказал мальчишка.– Здесь в переулке живет миссис Марш, которая содержит девичью обитель, вот только клятвы эти «монашки» дают совсем другие, если вы понимаете, о чем я, сэр. Любой любитель этого дела расскажет вам, как туда попасть.

Переулок оказался паршивым местом – впрочем, я не раз тут бывал, когда учился на адвоката. Здесь находились дома, где за небольшую плату можно было заключить брак, избежав налога в гинею, который приходилось платить в церкви. Но ночью, когда бизнес с нелегальными браками затихал, сюда стекались проститутки. Пока я быстро шагал по улице, несколько девок успели приподнять подолы своих платьев так, что я увидел самые потайные части их тел. Я крайне редко прибегал к услугам дешевых проституток: джентльмены, соблазнявшиеся подобными удовольствиями, часто становились жертвой грабежа в самые интимные моменты. Однако я обменялся несколькими шутками с одной из белочек, и она направила меня в таверну с высокими окнами, сиявшими посреди улицы, слово гигантский светильник.

Я не знал, стоит ли входить внутрь, но в конце концов решил, что безопаснее войти, чем оставаться снаружи. Мне пришлось постучать в запертую дверь. Вскоре она приоткрылась, и я увидел женщину, которая спросила, что мне нужно. Обычная предосторожность для Лондона. Прошло совсем немного времени с тех памятных бесчинств вторника масленой недели, когда лондонские подмастерья обрушили кровлю публичного дома и жестоко избили обманщиц, которые выскакивали наружу, точно крысы. Однако я знал, какие слова следует произносить, и знал гораздо лучше, чем законы, которые изучал в колледже.

– Я слышал, вы впускаете немногих, – смело заявил я, поскольку иные из этих красоток были очень высокого мнения о себе и о привлекательности той штучки, которая имелась у них между ног.– Однако я джентльмен и могу заранее оплатить расходы, если вы пожелаете.

С этими словами я вытащил кошелек и побренчал монетами.

– Пять шиллингов, – заявила шлюха, – и ваше желание будет выполнено.

Я протянул требуемую плату и подождал, пока она откроет все засовы. Дверь распахнулась, и я оказался в небольшом зале, где меня приняла сама миссис Марш. Несмотря на вполне достойный наряд, она, как и многие ее товарки, отличалась странной манерой разговаривать. Она помогла мне избавиться от плаща, который был назван тогой, и, взяв мою шляпу, показала на шпагу.

– Этот хвост вам лучше оставить, – заявила она.– А также пару этих клиньев.– Имелись в виду мои пистолеты.– Вы пришли сюда развлечься или сражаться?

Заверив ее, что у меня самые мирные намерения, я спросил, здесь ли уже мой приятель майор Морней.

– Если вы имеете в виду офицера гвардии, то да. Однако мы называем его месье Вогван.

– Но почему? Неужели он такой модник?[28].

– Нет, из-за одного его пристрастия, – ответила миссис Марш.

– Признаюсь, я о нем ничего не знаю, – сказал я.

– Тогда вам мало известно о вашем друге.

– В Англии, – заметил я, – это лучший способ сохранить друзей.

– Верно, – с улыбкой согласилась она.

Я последовал за ней в гостиную, где сидели и лежали полуобнаженные девушки. Миссис Марш предложила мне стул и принесла кружку пива. Однако майора я в гостиной не увидел и спросил, где он может быть.

– Могу спорить, наверху, – сказала она.– Вас кто-то заинтересовал, мой милый?

В этот момент в гостиную вошел слуга с большим серебряным блюдом в руках, которое он поставил на стол, и юная девушка тут же легла на него и стала принимать разные неприличные позы для моего развлечения. Верно говорят, что жизнь постоянно устраивает все новые и новые фокусы, чтобы смутить нас. Если дьявол существует, он знает, как посмеяться над самыми сокровенными нашими мыслями и чувствами. Ну как я мог не обратить внимания на то, что девушка, принимавшая все эти соблазнительные позы, показывавшая мне свои ягодицы и все остальные, как две капли воды походила на мисс Бартон? Меня и отталкивало, и неотвратимо влекло ее обнаженное тело.

Да, это была та самая милая девушка, которую я любил, – и все же нет. Смогу ли я когда-нибудь вновь взглянуть на мисс Бартон и не вспомнить об этой бесстыдной шлюхе, с таким сладострастием касавшейся своих грудей и интимных мест? Однако события принимали все более досадный оборот: увидев мой интерес к девушке, миссис Марш решила, что сможет избавиться от меня, если предложит мне проделать с ней все, что я пожелаю, взяла девушку за руку, помогла сойти с серебряного блюда и повела нас обоих наверх. Вскоре мы остались в спальне вдвоем.

Девушка – ее звали Дебора – действительно была прелестна. Откинув одеяло, она предложила мне лечь рядом с собой; но я побоялся из опасения подхватить дурную болезнь. Тогда она продала мне овечью кишку, при помощи которой я мог защитить свое мужское достоинство. Я повел себя неблагородно, поскольку во время нашего постыдного акта не сводил глаз с ее лица, что доставляло мне огромное удовольствие, говорил себе, что это мисс Бартон и что я наслаждаюсь ее плотью. Вот почему, когда наступила кульминация, наслаждение получилось невероятно сильным, и я дрожал, точно отвратительный пес, а потом упал ей на грудь, словно пуля прошла мне сквозь сердце.

На мгновение мысль о том, чтобы и в самом деле покончить счеты с жизнью, показалась мне привлекательной.

– Хочешь повторить, дорогой? – спросила Дебора.

– Нет, – ответил я, – пока нет.

А потом пришла печаль. Конечно, для мужчины естественны такие ощущения. Но прежде мне не доводилось испытывать печаль такой силы. Мне вдруг показалось, что я опорочил светлый образ мисс Бартон, живущий в моем сознании. И меня охватило ужасное раскаяние. Вот почему, когда я услышал крик боли, мне показалось, что он вырвался из моей груди. Однако смех Деборы убедил меня в том, что крик донесся из соседней спальни; а когда я услышал новый крик, мне показалось, что ему предшествовал странный хлопок.

– Но почему кричит мужчина? – спросил я.

– О, это месье Вогван, – ответила Дебора, пытаясь превратить моего грустного петушка в ворона.– Вогван по-французски означает «удар».

– Я совсем о нем забыл, – признался я.

– Его секут хлыстом.

– Хлыстом? Боже мой, как он может получать от этого удовольствие?

– В самом лучшем виде. Я и сама несколько раз его била. Но мне это не нравится. Слишком тяжелая работа. Дело в том, что месье Вогван умеет терпеть очень сильную боль. И чтобы доставить ему удовольствие, мне приходилось наносить удары изо всей силы. Английское извращение – так они это называют, но месье Вогван познал его, когда был рабом на французской галере. Его спина может сама рассказать его историю – никогда прежде я не видела ничего подобного.

И вновь я услышал крик Морнея в ответ на удар хлыста.

– Майор хочет, чтобы его пороли, для того чтобы все вспомнить? Как чудовищно!

– Думаю, все гораздо сложнее. Он сам говорил мне, что терпит эти порки для того, чтобы ненависть к французам и католикам никогда его не покидала.

Последние слова Деборы смутили меня окончательно. Однако это позволило мне отвлечься от мыслей об оскорблении, которое я нанес мисс Бартон. Я даже хотел сказать Деборе, что мужчины способны и на более отвратительные поступки, чтобы получить наслаждение, но побоялся, что Дебора обвинит меня в лицемерии, и предпочел промолчать. Тут Дебора издала неприличный звук, и я решил покинуть ее постель.

Я как раз начал мочиться в горшок (еще один отличный способ избежать триппера), когда услышал, как дверь соседней спальни распахнулась и сапоги Морнея застучали по ступенькам лестницы.

– Почему ты так торопишься? – спросила меня копия мисс Бартон.

– Потому что он не знает, что я здесь. И мне неизвестно, куда он теперь отправится.

– О, я могу тебе рассказать, – предложила Дебора.– Он направляется в Голландский дом, на другой стороне реки, в Ламбет-Марш.

– Зачем?

– Не за тем, чтобы ему погадали цыганки. Это ужасное заведение. То, чего человек с деньгами не может там купить, в другом месте можно не искать. Однажды он хотел взять меня с собой. Предложил гинею, чтобы я согласилась делать это с другой женщиной. Ну что ж, я не против. Безопаснее, чем с мужчинами. Немножко полизать ее киску и чуть-чуть постонать. Но я слышала, что рассказывают об этом заведении. Несчастные девочки, которые уходили туда работать, обратно не возвращались.

Получив за шиллинг описание дороги в это сомнительное заведение, я вышел на Флит-стрит, взял экипаж, проехал по Уайт-Стэарс в Ченнел-Роу, где услышал крик лодочника:

– Эй, кому на юг!

Я пересел в лодку, которая тут же поплыла на противоположный берег реки. На черном пологе неба появилась луна, похожая на изогнутый желтый ноготь. Посреди реки лодку накрыло густое облако тумана, и огни в окнах домов засверкали, точно ожерелье из желтых бриллиантов.

До сих пор мне не удалось отравить жизнь моей жертве; к тому же я с трудом представлял себе, как расскажу дяде мисс Бартон о том, куда меня завело преследование майора Морнея. Еще труднее было представить, как я оправдаю свои расходы. Позволит ли мне джентльмен и дальше общаться с его племянницей, если я посещаю подобные заведения? В особенности если речь идет о Ньютоне, человеке, который порицает распущенность и озабочен высокими материями, для которого тело и его потребности имеют значение лишь с точки зрения научных экспериментов. Всякий раз, глядя Ньютону в глаза, я представлял себе, как он касается их шилом. Что он может знать о человеческих слабостях?

Лодка отчаянно раскачивалась, и мне казалось, что мы почти не движемся по серой воде, а высоко над нашими головами, подобно визжащим демонам, парили чайки. Постепенно мы приблизились к противоположному берегу, туман поредел, и из него возникли похожие на скелеты остовы кораблей. Где-то далеко залаяла собака, я шагнул на берег, и наступила тишина.

Лэмбет оказался большим, небрежно застроенным поселением на берегу Темзы со стороны Суррея. Большинство зданий теснились вокруг церкви Святой Марии, а еще дальше виднелись черные мачты кораблей. С востока Лэмбет был отделен от Саутуорка болотами, где там и сям попадались разрозненные домишки и одинокие таверны. Мне пришлось обнажить шпагу, как только я сошел на берег, поскольку на южном берегу было гораздо темнее и навстречу мне попалось несколько оборванцев весьма угрюмого вида. Я направился на восток вдоль Нэрроу-Уолл, как мне посоветовала Дебора, пока не оказался возле лесопилки, а там свернул на юг и зашагал через грязное поле к ряду небольших домиков. Здесь, под знаком звезды, часто обозначающей дом греха, я нашел дом, являвшийся целью моих поисков. Заглянув в грязное окошко, через которое виднелся желтоватый огонек свечи, я постучал.

Дверь открыла женщина приятной наружности, однако ее кожа показалась мне слишком желтой, а глаза неподвижно смотрели в одну точку. Я тут же заплатил ей десять шиллингов за вход – немалая сумма по тем временам, – и она впустила меня внутрь. Мои ноздри наполнил сладкий аромат густого табачного дыма.

Женщина взяла мой плащ и повесила его на крючок. Тут я узнал шляпу и плащ майора, висевшие рядом. Значит, Дебора не ошиблась.

– Ну, – заговорила она со странным акцентом, и я решил, что она голландка, – с чего начнем? Выкурите трубку или посмотрите шоу?

Я никогда не был любителем курения – оно вызывало у меня кашель, – поэтому ответил, что хочу посмотреть шоу. Казалось, такой ответ ее немного удивил, но она отвела меня за потрепанную зеленую занавеску, где я увидел ведущую вниз лестницу. Мы вошли в маленькую неопрятную комнату, на стенах которой были развешаны грязные зеркала. Единственным источником света служило несколько свечей. В тени сидело пятеро мужчин весьма мрачного вида. Они явно дожидались начала какого-то представления. Я не знал, что будет дальше, но предположил, что меня ждет нечто вроде танцев голых женщин. Майора Морнея здесь не оказалось, и я подумал, что он предпочел сначала выкурить трубку. Так или иначе, но я решил не прятаться и выбрал себе место, чтобы майор сразу же меня заметил, как только зайдет в комнату.

Мое дыхание стало прерывистым, потому что все в омерзительной комнате было наполнено ожиданием чего-то ужасного. Однако меня это не смутило.

Наконец две женщины ввели в комнату монахиню и начали над ней жестоко издеваться: сначала они плевали ей в лицо и били по щекам, а потом раздели догола и заставили лечь на живот прямо на пол. Затем ее привязали за руки и за ноги к стойкам, расположенным в углу комнаты. И все это время угрюмые бледные мужчины молча наблюдали за происходящим, словно их не волновали издевательства над монашкой. Я тоже молчал. Я не знал, монашка она или нет, можно было лишь сказать, что волосы у нее подстрижены коротко, как это принято у женщин, расстающихся со всем мирским; однако она была хорошенькой и молодой – едва ли ей минуло двадцать лет. Ее обнаженное тело вызывало желание.

Именно в этот момент майор спустился к нам, и я отметил, что он выглядит больным или пьяным. Он даже не взглянул в мою сторону и уселся на свободный стул.

После того как ноги и руки несчастной были крепко привязаны, один из зрителей встал и начал бить ее хлыстом, осыпая ее проклятиями и называя католической шлюхой. Поток непристойностей поражал, а ярость, с которой он хлестал девушку, была неподдельной – я даже начал опасаться за жизнь несчастной. Тут я вскочил на ноги и назвал этих людей чудовищами, которые не имеют права так обращаться с женщиной. Я призывал их воздержаться от подобных развлечений, но смотрел только на майора. Наконец он меня узнал, и в его желтых глазах сверкнула такая ненависть, что по спине у меня пробежал холодок. Возможно, все дело было в его глазах, но в еще большей степени на меня произвел впечатление щелчок взведенного курка и холод дула пистолета, прижатого к моей щеке.

– Что тебе до этой девки? – спросил человек, стоявший у меня за спиной.

По голосу я решил, что он голландец.

– Ничего, – ответил я.– Мне нет дела до беглых монашек, я не ищу приключений на свою голову и не собираюсь ухаживать за этой девушкой, но она человек и к тому же молода. Едва ли она заслуживает жестокого обхождения.

– Жестокого обращения, говоришь? – рассмеялся голландец.– Мы еще даже не начали.

В этот момент майор подбежал к лестнице и помчался вверх по ступеням. Между тем обнаженная девушка подняла голову и посмотрела на меня с удивительным равнодушием, словно мое вмешательство ничего для нее не значило. У меня даже возникли подозрения, что ей нравится испытывать боль и она, как майор, получает удовольствие от порки.

– Неужели она заслуживает наказания?

– А разве нет? – продолжал голландец, стоявший у меня за спиной.– И какое это имеет к вам отношение? – Он немного помолчал.– Что вы вообще здесь делаете? – наконец поинтересовался он.

Я показал в сторону лестницы.

– Я пришел с ним. С майором Морнеем. Он привел меня. И я плохо понимаю, что здесь происходит, поскольку он меня ни о чем не предупредил.

– Это правда, – вмешалась женщина, которая открывала мне дверь.– Он появился вскоре после майора.

Человек с пистолетом вышел из-за моей спины и встал так, что я смог его разглядеть. Это был отвратительный тип с низким лбом, весь покрытый фурункулами; в красных глазках застыла злоба, а пистолет, зажатый в руке, слегка дрожал.

– Ваш друг ушел, – негромко проговорил он.– Быть может, вам тоже следует покинуть это место.

Я двинулся к лестнице, не спуская глаз с лежащей на полу девушки, на спине которой уже проступали красные полосы от ударов хлыста.

– Ей наплевать на то, что с ней делают, – рассмеялся тип с пистолетом.– Она платит такую цену за удовлетворение своих желаний. На вашем месте я бы не стал о ней беспокоиться.

Девушка продолжала молчать. Как только я начал подниматься по лестнице, порка возобновилась, но она даже не стонала.

Я не знал, можно ли верить мерзавцу, но все же ушел, хотя меня не оставляла мысль о том, чтобы вернуться с пистолетом в руках и прекратить омерзительное действо. Я мог бы пристрелить типа с фурункулами, но присутствующие тоже были вооружены, и я не сомневался, что они меня прикончат. Некоторое время меня еще мучили сомнения, что девушка действительно монашка и что эти мерзавцы могут ее убить, поскольку на их лицах читались лишь похоть и злоба. Очевидно, они так ненавидели католиков, что были готовы пойти даже на такое отвратительное убийство.

Я вздохнул с облегчением, и у меня немного закружилась голова, когда я наконец оказался на свежем воздухе. Втянув в легкие холодный воздух, я решил, что майор Морней давно ушел, и зашагал вдоль стены обратно к реке. Но не прошел я и десяти шагов, как он вышел из грязной таверны и, дрожа от гнева, встал на моем пути.

– Почему вы преследуете меня, мистер Эллис? – спросил он, обнажая шпагу.

Он приближался ко мне с таким лицом, что мне ничего не оставалось, как самому обнажить свое оружие. Да, я обещал Ньютону не вступать с ним в схватку, но решил, что избежать ее невозможно. Я сорвал с головы шляпу, чтобы она не мешала обзору, хотя первый выпад майора я парировал с легкостью – было ясно, что майор Морней пьян. Вот почему он так долго не мог меня узнать.

– Уберите шпагу в ножны, – сказал я ему.– Иначе я буду вынужден ранить вас, сэр.

Он с яростью бросился в новую атаку, и мне пришлось сражаться с ним по-настоящему. Я по-прежнему легко отражал все его удары, а когда мы сошлись, скрестив клинки, он вновь спросил:

– Почему вы преследуете меня, мистер Эллис?

Из-за этого я не заметил, что в левой руке у него появился кинжал, и едва успел отскочить в сторону, избегая удара. Однако острие моей шпаги вонзилось в верхнюю часть его плеча. Морней уронил кинжал, а его шпага опустилась, и при желании я мог бы его прикончить. Мне захотелось его заколоть, поскольку я не люблю, когда во время дуэли в дело идет кинжал. Однако я отступил на несколько шагов, что позволило Морнею развернуться и броситься в темноту.

После некоторых колебаний я поднял его кинжал – очень необычной формы – и засунул в голенище сапога. Я и сам не знал, следует ли мне быть довольным собой. Я не стал убивать майора, а он не сумел прикончить меня, так что некоторые поводы для радости имелись. Но как отнесется Ньютон ко всей этой истории? Будет ли реакция Морнея достаточной «рефракцией», если его странное поведение можно объяснить этим словом? Скорее всего, Морней поставит в известность лорда Лукаса, который воспользуется поводом для новой жалобы на служащих Монетного двора. Впрочем, меня это не слишком расстроило. Неожиданно на меня навалилась страшная усталость, и я понял как мне повезло, что меня не убили. Я поклялся самому себе, что больше никогда не буду таким распущенным и не оскверню любовь к мисс Бартон.

На следующее утро Ньютон с интересом изучал кинжал, полируя его с усердием, достойным уличного головореза, а я рассказывал ему о своих приключениях. Я решил опустить эпизод с фехтованием. Когда я рассказывал о своей борьбе с искушением, Ньютон поджал свои тонкие губы – сомневаюсь, что они целовали кого-нибудь, разве что лоб мисс Бартон или любимую книгу.

– Насильственно остановленное желание становится еще сильнее, – мрачно заметил он.– Самый лучший способ избежать искушения – это не пытаться вовсе избавиться от нескромных мыслей, а постараться занять свой ум другими проблемами. Я всегда поступал именно так. Тот, кто постоянно думает о чистоте, будет неизбежно возвращаться к мыслям о женщинах, а всякое столкновение с нечистыми мыслями оставляет след в разуме, в результате подобные мысли возвращаются значительно чаще. Но прошу вас, продолжайте. Я заинтригован.

– Я уже почти все рассказал, – ответил я.– Как только мы вышли из дома, он бросил кинжал и скрылся в темноте.

– Но вы не рассказали о вашем сражении на шпагах, – запротестовал Ньютон.– А я хочу знать все подробности. Скажите, майор получил серьезное ранение?

– Он первым обнажил клинок, – запинаясь, проговорил я.– Мне пришлось защищаться. Я лишь задел его плечо, и он довольно быстро пришел в себя. Но откуда вы знаете, доктор Ньютон? Он поставил в известность лорда Лукаса? По Тауэру поползли слухи? Его светлость подал жалобу?

– Я совершенно уверен, что майор Морней не станет докладывать лорду Лукасу. Неужели майор из Управления артиллерийского снабжения может проиграть схватку какому-то клерку с Монетного двора? Такого унижения его репутация не вынесет.

– Но тогда как вы догадались о нашей дуэли?

– Очень просто. Вы почистили шпагу. Царапина на рукояти сегодня блестит, словно церковный кубок, а вчера она была тусклой, точно оловянная кружка. И я вспомнил, что вы чистили шпагу после того, как обнажили ее в защиту миссис Бернингем. Осмелюсь предположить, что майор вытащил кинжал, потому что не сумел достать вас шпагой.

– Все произошло именно так, как вы сказали, – признался я.– Сам не понимаю, почему я решил утаить от вас этот эпизод. Вы и так все знаете – ничего не нужно рассказывать. Удивительно!

– Ничего удивительного в этом нет. Просто наблюдательность. Satist est. Этого достаточно.

– В таком случае я бы хотел стать таким же наблюдательным, как вы.

– Но это совсем нетрудно, как я уже не раз вам говорил. Со временем вы научитесь, если проживете достаточно долго. Вчера вам повезло. Из вашего рассказа, а также из надписи на клинке следует, что майор Морней и, весьма возможно, еще несколько человек являются религиозными фанатиками.

– Но я не заметил надписи на клинке кинжала, – сказал я.

– Нужно было почистить кинжал, а не шпагу, – с улыбкой сказал Ньютон, протягивая мне кинжал, лезвие которого сияло, как огонь.

– «Помни о религии», – прочитал я с одной стороны.– «Помни об убийстве Эдмонда Берри Годфри», – гласила надпись на другой стороне клинка.

– Это кинжал Годфри, – объяснил Ньютон.– После убийства сэра Эдмонда Берри Годфри в тысяча шестьсот семьдесят восьмом году таких было сделано немало.– Мой наставник внимательно посмотрел на меня, пытаясь понять, знакомо ли мне это имя.– Вы ведь о нем слышали?

– Да, конечно, – сказал я.– В детстве. Кажется, он был судьей, которого убили католики во время папистского заговора против короля Карла Второго, верно?

– Я питаю отвращение к католицизму во всех его проявлениях, – заявил Ньютон.– Это религия, полная чудовищных суеверий, отвратительной лжи и фальшивых чудес. Однако не было более злого умысла, угрожающего благополучию государства, чем этот папистский заговор. О заговоре сообщили Титус Отс и Исраэль Тонг, священники-иезуиты, которые заявили, что католики намерены убить Карла Второго во время скачек в Ньюмаркете. Я не сомневаюсь, что иезуиты были на многое готовы, чтобы восстановить католицизм в Англии. Но к убийству короля они отношения не имели. Тем не менее многих католиков повесили прежде, чем стало известно, что Отс дал под присягой ложные показания сэру Эдмунду Берри Годфри. Его самого следовало повесить. К несчастью, закон не предусматривает такого наказания за столь гнусное преступление. Отса подвергли порке и выставили у позорного столба, после чего он получил пожизненное заключение.

– Значит, это Отс убил сэра Эдмонда?

– Имя убийцы так и осталось тайной, – сказал Ньютон.– Кое-кто полагает, что Годфри убил преступник, которого он осудил в далеком прошлом, а тот ему отомстил. Мы и сами порой сталкиваемся с похожими случаями. Я даже слышал, что общество «Зеленой ленты» пыталось превратить Англию в республику и что Годфри убили из-за того, что он обещал их выдать. Но я склоняюсь к другой, более простой версии. Я полагаю, что Годфри покончил с собой, передавив кровеносный сосуд; он был чрезвычайно меланхоличным человеком и ужасно боялся, что его предательство обнаружится и он будет наказан. Когда два его брата нашли тело Годфри, они испугались позора и не хотели лишаться его денег, ведь все состояние самоубийцы переходит государству, а он был богатым человеком. Вот почему они изуродовали тело и во всем обвинили католиков. Теперь можно не сомневаться, что правды не узнает никто. Но многие продолжают верить, что его убили католики. Ну а мнение майора Морнея нам очевидно. Обладание этим кинжалом да и все его поведение указывает, что его ненависть к католикам не знает границ.

– И что же нам теперь делать?

Ньютон собрал лоб складками и стал поглаживать тонким пальцем свой длинный нос, словно мохнатую собачку, отчего у него сделался чрезвычайно умный вид.

– Мы вернем ему кинжал, – спокойно сказал он.– Тем самым мы еще сильнее спровоцируем его. Это элементарный ход, подобный многим другим, и однажды я возьму черный свинцовый карандаш и все запишу для вас на листе бумаги, чтобы вы лучше понимали окружающий мир. Всякое тело продолжает пребывать в состоянии покоя или равномерного прямолинейного движения, если только это состояние не изменится в результате приложения к нему силы. Это верно не только в приложении к майору Морнею, но и к планетам и кометам. Однако нам самим необходимо подготовиться. Нельзя терять бдительность. Ведь всякому действию возникает равное противодействие.

– Но, сэр, это же ваша главная теория, не так ли?

– Отлично, Эллис. Но это вовсе не теория. Это такой же непреложный факт, как законы Англии. Более того, я могу представить неопровержимые математические доказательства.

– Если бы я мог понять, какое значение они имеют для всего мира, – со вздохом признался я.

– Тогда вам достаточно понять вот это, – сказал Ньютон и бросил кинжал Годфри на пол так, что он вонзился в дерево.– Падение этого кинжала ничем не отличается от падения Луны. Сила, которая притягивает кинжал, таким же образом действует на Луну. А сила, воздействующая на Луну, действует на все планеты и прочие небесные тела. Потому что небеса находятся здесь, на Земле. И эта сила, друг мой, называется тяготение.

Небеса находятся на Земле? Быть может, Земля и есть небеса?

Сначала я лишь повернулся спиной к Иисусу. И это было делом рук Ньютона, поскольку он подвергал сомнению почти все, что есть в Новом Завете. Даже Ветхий Завет он принимал лишь частично. Книга Притчей Соломоновых была очень важна для него. Как и Книга пророка Даниила. И Иезекииля. Но само то, что человек способен выбрать книги, которые его устраивают, и отбросить те, что кажутся ложными, показался мне чрезвычайно необычным подходом к религии.

Довольно долго я считал, что именно странное отношение Ньютона к Святому Писанию потрясло дерево моей жизни и заставило яблоко моей религиозной веры упасть на землю, где оно стало гнить и разлагаться. Но это лишь часть процесса. Из-за Ньютона я и сам начал постоянно задавать вопросы – это стало для меня второй натурой. И я начал понимать, что мы должны спрашивать себя: а верны ли религиозные догматы? И если верны, то хороши они или нет? Если мы хотим найти Бога, то необходимо искоренить в себе невежество, попытаться познать наш мир и Вселенную.

Как ни странно, но именно серебряные чаши, которые мистер Скруп отдал Ньютону на хранение, заставили меня поставить под сомнение Пятикнижие. Чаши рассказывали историю Нектанеба, последнего царя Египта и великого мага. Он вылепил фигурки своих солдат и солдат врага, затем поместил их в резервуар с водой и сотворил заклинание – в результате врага поглотили воды Нила. И тут я вспомнил о Моисее, который вывел свой народ из Египта, утопив армии фараона в водах Красного моря, – история, заимствованная у египтян. Я был потрясен, когда осознал, что Пятикнижие лжет и что все остальное в Библии может оказаться лишь мифами и легендами. Постепенно я начал понимать: если одну часть Библии можно поставить под сомнение и не найти удовлетворительных ответов, то почему бы не подвергнуть критике всю книгу в целом?

Возможно, я все еще верю в Бога. Но наука моего наставника заставила меня прийти к отрицанию существования самого Бога. Именно математика Ньютона превратила космос в серию алгебраических выкладок, а проклятые призмы разорвали радужный договор Бога с Ноем. Как мог Бог оставаться на небесах, если за ними можно наблюдать в телескоп и точно описать их при помощи производных? Сатанинский геометр Ньютон проколол оболочку существования Бога, а потом разделил его небесное царство при помощи простого циркуля. На моих глазах раскрывались удивительные тайны, и мои мысли рухнули на землю с далеких небес, точно пылающий херувим, неся за собой чудовищные разрушения. О, каким же получилось это падение! Как все изменилось! Казалось, я превратился в ангела, но тут же обнаружил, что мои крылья обрезаны острыми ножницами науки – и я стал обычным вороном на Тауэрском лугу, хрипло жалующимся на жестокую судьбу. Сферы печали, скорбный сумрак, куда редко проникает умиротворение и покой и где никогда не появляется надежда.

В офицерские казармы Управления артиллерийского снабжения майор Морней вернулся с подвязанной левой рукой. Его побрил мистер Маркс, цирюльник Тауэра, а потом посетили мистер Вильсон, оценщик описанного имущества, подполковник Фарвелл, капитан Поттер и капитан Мартин. Несмотря на вчерашние приключения, майор пребывал в хорошем настроении – мы услышали его голос из-за закрытой двери; но даже после того, как мы вошли, майор продолжал рассказывать героическую историю своего ранения. Впрочем, увидев нас, Морней покраснел как свекла, словно перед ним возникла пара призраков.

– Olim, hero, hodie, eras nescio cujus, – с жесткой улыбкой заявил Ньютон.

«Давным-давно, вчера, сегодня, завтра, я не знаю кто»… Полагаю, мой наставник хотел, чтобы Морней понял: ему очень хорошо известно, что все рассказанное майором о ранении – чистейшая ложь. Однако Ньютон не заявил это прямо, не желая провоцировать конфликт. Морней даже мог бы вызвать Ньютона на дуэль. Мой наставник не был трусом, однако он редко держал в руках шпагу, не говоря уже о пистолетах, и не хотел участвовать в поединке. И хотя меня не связывали подобные ограничения, я решил, что лучше хранить молчание.

– Что вы хотите этим сказать? – запинаясь, спросил майор Морней, и его речь сразу же выдала его с головой.

– Что я хочу сказать? Ничего, майор. Природа наградила меня такими манерами, что иногда мои слова приобретают неуместное звучание. Таковы недостатки ума, поскольку природа предпочитает простоту и не терпит излишеств как в словах, так и в мыслях.

– Чему обязан удовольствием видеть вас, доктор? – спросил майор, забирая чистую тряпицу у мистера Маркса и тщательно вытирая лицо.

– Мы пришли, чтобы вернуть вам кинжал, – ответил Ньютон.

Морней даже не взглянул на кинжал в протянутой руке Ньютона. Бросив короткий взгляд в мою сторону, он бесстыдно солгал:

– У меня никогда не было такого кинжала. И кто утверждает, что он мой?

– Быть может, вы его просто не узнали, – спокойно сказал Ньютон.– Я его почистил для вас. И теперь его трудно спутать с другим. Ведь на клинке имеется гравировка: «Помни сэра Эдмонда Берри Годфри. Помни религию».

– Аминь, – сказал капитан Мартин.

– И в самом деле, аминь, – сказал Морней.– Тем не менее это не мой кинжал.

Ньютон продолжал улыбаться.

– Если вы это утверждаете, значит, так оно и есть, поскольку вы джентльмен. И все же мы не станем отказываться от свидетельств одного человека, чтобы принять на веру тщетные выдумки другого.– Ньютон указал на меня.– Этот скромный клерк видел, как вчера вечером вы уронили кинжал возле одного дома в Ламбет-Марш.

– Я не был вчера возле Ламбет-Марш.

Увидев, что я намерен возразить, Ньютон взял меня за руку и едва заметно покачал головой – только я сумел уловить его знак.

– Джентльмены, один из вас ошибается.

– И это не я, – заявил Морней.

Ньютон отпустил мою руку, и я счел его жест за разрешение говорить.

– Но и не я.

– Тогда один из вас – и я не знаю, кто именно, – наглый обманщик.

– Принесите Библию, – заявил я, нисколько не тревожась из-за того, что Библия перестала быть для меня святой книгой.– Я готов поклясться на Библии, что кинжал принадлежит майору Морнею.

– Будьте осторожны, сэр, – с величайшей серьезностью проговорил Ньютон.– Ведь вы только что перед лицом других офицеров обвинили майора в том, что он лжец. Как джентльмен он может потребовать удовлетворения, чтобы доказать свою правоту силой оружия.

– Тем не менее я повторяю, что майор Морней лжец. Я видел, как он уронил этот кинжал.

Морней вскочил со стула, его рот открывался и закрывался, точно клюв баклана.

– Если бы не моя рана, я бы без колебаний вас вызвал, мистер Эллис.

– Быть может, мистер Эллис откажется от привилегии выбора оружия. Насколько мне известно, майор правша. В таком случае вашим выбором будут пистолеты.

Наступило долгое молчание. Все смотрели на майора Морнея, которому пришлось несколько раз сглотнуть, прежде чем он, сильно побледнев, произнес слова вызова. Впрочем, бравады в нем было не больше, чем у беззубой старухи.

– Мы принимаем ваш вызов, – сказал Ньютон.– Я готов выступить в роли секунданта мистера Эллиса. Буду ждать вашего секунданта.

И он с серьезным видом поклонился.

Я последовал его примеру, и мы ушли, но я успел увидеть, как насмешливо переглянулись оставшиеся в комнате офицеры.

Шагая рядом с Ньютоном к нашему кабинету на Монетном дворе и чувствуя себя как оцепеневшая минога, я готовился к жестокой ссоре, поскольку был ужасно зол на Ньютона за то, что он с удивительной легкостью поставил меня в ужасное положение. Как только мы остались одни, я сразу же начал возмущаться:

– Ничего себе! А я-то думал, что человеку дозволено самому начинать ссоры и бросать вызов.

– Вас вызвал майор Морней, – поправил меня Ньютон.

– Только из-за того, что вы загнали его в угол.

– Если бы я предоставил действовать вам, мой дорогой друг, мы бы так легко не получили требуемого результата.

– Легко, вы говорите? Не прошло и года с тех пор, как дуэль едва не привела меня к утрате свободы. Или вы забыли, как я пришел к вам на службу, доктор? А вдруг я его убью? Что тогда? А вдруг он стреляет гораздо лучше, чем фехтует? Будь все это проклято, сэр. Я рассчитывал, что вы сможете выудить у него признание.

– Дуэли не будет, – сказал Ньютон.– У него не хватит мужества. Это совершенно очевидно.

– Для меня никогда не очевидно все, что хоть как-то связано с вами, – с горечью ответил я.– В этом смысле я ваша марионетка.

– Нет, сэр, вовсе не марионетка, – укоризненно проговорил Ньютон.– Я не управляю вами. Я лишь пытаюсь расширить границы наших познаний. Подобно древним, верившим в бога Пана и его свирель, вы должны верить мне, чтобы мы могли играть одну мелодию. Мои пальцы будут нажимать на ваши клавиши, но прозвучит ваша собственная музыка, мой дорогой друг, музыка, принадлежащая вам.

– Тогда мне не нравится эта мелодия. Гораздо легче направлять острие шпаги, чем пулю. И я не настолько хороший стрелок, чтобы причесывать майора свинцом. Если мы будем стреляться, я могу его убить. А что будет с вами, сэр? Вы ведь вызвались быть моим секундантом. Вы подумали о должности, которую занимаете? Дуэли запрещены. Сэра Уильяма Ковентри посадили в Тауэр только за то, что он вызвал на дуэль герцога Бэкингема. Я уже не говорю о вашей собственной безопасности. Вам ведь известно, что секунданты нередко также участвуют в дуэлях, хотя главные противники этого не хотят. Вас могут убить, сэр. А как же мисс Бартон?

– Повторю, так далеко дело не зайдет. Совершенно очевидно, что майор Морней будет действовать в соответствии с желаниями других обитателей Тауэра. Возможно, вмешается его старый друг по французским галерам, сержант Роэн. Они не одобрили его вызов, и я не сомневаюсь, что очень скоро будет предпринята попытка договориться с нами. Дуэль привлечет к ним внимание, а это для них смерти подобно. Заговорщикам ни к чему скандалы. А ведь дуэль между Монетным двором и Управлением артиллерийского снабжения – это настоящий скандал.

Я не знал, чего ждать. Сомневаюсь, что Ньютон и сам это знал. Несмотря на свой научный подход, он выбрал совершенно ненаучный метод достижения цели. Позднее он попытался еще сильнее замутить воду, назвав происходящее экспериментом, но я не верил в его эффективность. По моему мнению, мы дразнили медведя раскаленным железом. Ясно одно: ни один из нас не ожидал, что события развернутся именно таким образом. Вот почему Ньютону было стыдно, и поделом: нельзя ставить подобные эксперименты, не имея никакого представления о возможных результатах. Если наука такова, то я не хочу иметь с ней ничего общего, потому что нельзя отказываться от здравого смысла. Так девушка, допускающая некоторые вольности в общении со своим ухажером, должна понимать, что он может захотеть пойти гораздо дальше. Когда ты пытаешься открыть нечто новое, благоразумие будет для тебя лучшим проводником, нежели случай, иначе нужно быть готовым к тому, что полученные результаты тебе совсем не понравятся.

Например, человек умрет.

Тело майора Морнея было обнаружено в тот же вечер на Монетном дворе. Я намеренно говорю «на Монетном дворе», поскольку обстоятельства его смерти привели к очередной жесткой стычке между моим наставником и лордом Лукасом. Морнея нашли повешенным. Он привязал веревку к одному из зубцов башни Широкой Стрелы, и после того, как он спрыгнул со стены, его ноги почти касались земли в саду пробирщиков Монетного двора. И наткнулась на тело майора жена одного из пробирщиков, миссис Молинекс.

Мистер Молинекс немедленно вызвал Ньютона, а сам отправился домой, чтобы успокоить несчастную жену, потрясенную ужасной находкой. Мой наставник все еще продолжал разглядывать тело, как художник, изучающий натуру для картины с Иудой Искариотом, когда лорд Лукас в сопровождении офицеров Управления артиллерийского снабжения появился на вершине башни Широкой Стрелы и объявил, что расследованием смерти майора Морнея будет заниматься Управление. Практически сразу же было установлено, что майор мертв, и они попытались втянуть его наверх за веревку, на которой висело тело. Это ужасно рассердило Ньютона, и он, вытащив оказавшийся при нем нож с рукоятью из слоновой кости, перерезал веревку. В результате тело упало на клумбу с ревенем. К сожалению, растение это, несмотря на все его медицинские достоинства, не смогло оживить несчастного майора.

При виде того, что дело уплывает из рук, – Ньютон напомнил его светлости, что обладание есть основание для закона, – благородное лицо Лукаса ужасно покраснело, и он обрушился на Ньютона со страшными угрозами, обещая ему множество неприятностей во время следующего заседания суда. Ньютон сделал вид, что вовсе не слышит его угроз. Он принялся внимательно изучать веревку, поскольку до этого у него такой возможности не было.

– Какая неприятность, – вздохнул Ньютон.– Несчастный майор.

Я не испытывал никаких симпатий к майору, который пытался прикончить меня кинжалом, но мне тоже стало его жалко, как и всякого самоубийцу, ведь закон не позволяет хоронить их на обычном кладбище. И я пробормотал что-то в этом роде себе под нос.

– По долгу службы я присутствовал на многих казнях и знаю, что становится с шеей человека при повешении, – сказал Ньютон.– Я наблюдал, что шея ломается довольно редко и что чаще всего смерть наступает от удушения. Легкие лишены доступа воздуха, но самое главное, если верить книге Уильяма Гарвея, заключается в том, что в мозг перестает поступать кровь. Когда человека вешают перед потрошением, веревка не успевает затянуться туго, как при обычном повешении. И еще я заметил, что при каждом виде наказания петля оставляет на шее разные отметки, так что совсем нетрудно отличить человека, которого медленно удушают на веревке, от того, кого повесили сразу. При повешении уровень натяжения веревки всегда намного выше, к тому же она редко опоясывает шею по горизонтали. Обычно след наблюдается вокруг гортани спереди и затем поднимается к узлу с его характерным положением за или под тем или другим ухом либо на затылке. Таким образом, у большинства повешенных петля естественным образом вдавливается глубже всего с противоположной стороны от узла. Однако в данном случае можно заметить, что на шее остались четкие отпечатки веревки в двух разных местах.

Я посмотрел на шею Морнея, пытаясь не обращать внимания на опухший язык, торчащий изо рта, словно третья губа, и глаза, выступающие настолько, что они напоминали пару сочащихся язв, и действительно увидел два следа от веревки на сломанной шее майора.

– И что это означает? – с сомнением спросил я.– Что веревка соскользнула, когда он спрыгнул вниз?

– Нет, – уверенно возразил Ньютон.– Не вызывает сомнений, что его задушили до того, как сбросили с башни. А поскольку удушение никак нельзя счесть самоубийством, мы должны сделать вывод, что майора убили.

– В самом деле?

– Несомненно, – кивнул Ньютон.– Первый след виден даже на задней части шеи, где кожа значительно грубее, а ткани плотнее, – такой след может быть оставлен только с применением большой силы и говорит о том, что майор отчаянно сопротивлялся. Более того, эта отметка горизонтальна, чего и следовало ожидать при нападении сзади. А теперь взгляните, насколько отличается второй след, почти вертикальный и без следов сопротивления. Из этого вытекает, что человек был уже мертв, когда его повесили.

Оставалось сделать вывод, что Ньютон знает о повешенных никак не меньше, чем сам Джек Кетч[29], так что возразить ему было некому, а я и вовсе не мог произнести ни слова. Как всегда, меня поразили удивительные познания доктора Ньютона. Кто знает, быть может, так и должно быть: человек, сумевший объяснить тяготение, должен хорошо разбираться в вопросах повешения – более того, быть воодушевлен ими; с тех пор я часто задумывался о том, что Ньютона должны завораживать виселицы. Со своей стороны могу лишь сказать, что смотреть на повешенного без отвращения трудно, о чем я тут же и сообщил Ньютону.

– Все доктора, с которыми мне доводилось обсуждать эти проблемы, – хладнокровно продолжал Ньютон, – утверждают, что смерть через повешение не вызывает боли, поскольку циркуляция крови в мозгу прекращается и человек моментально перестает владеть всеми своими чувствами.

– Хотел бы я увидеть человека, который перенес бы это испытание с улыбкой на лице.

– Что? – воскликнул Ньютон, прекращая обследовать шею майора и принимаясь за изучение его рук, словно древний хиромант, пытающийся найти причины гибели несчастного майора в его ладонях.– Вы полагаете, что нам следует отпускать на свободу негодяев, которые заслуживают виселицы?

– Мне кажется, есть большая разница между мимолетным заблуждением и кровавым преступлением.

– О, из вас вышел бы отличный адвокат, – насмешливо сказал Ньютон. Затем, не выпуская рук Морнея, он попросил меня обратить внимание на его пальцы.– Взгляните на ногти. Они обломаны и окровавлены, словно он пытался сорвать веревки. Настоящий самоубийца должен встречать смерть спокойно. Не исключено, что Морней поранил своего убийцу. Быть может, на его руках или лице остались царапины.

Ньютон разжал челюсти мертвеца, отодвинул в сторону язык и быстро пошарил у него во рту. Ничего там не найдя, он принялся исследовать содержимое карманов.

– Сожалею, что не сумел предвидеть такой поворот событий, – признался Ньютон.– Это моя вина. Правду сказать, мне и в голову не пришло, что они могут убить своего товарища. Остается утешаться тем, что, если я смогу доказать факт убийства, а не самоубийства, Морней избежит позорного погребения. Тем не менее, если я не ошибаюсь, еще вчера вечером он пытался вас убить. Почему же сегодня вы о нем печалитесь?

– Мне жаль всякого, кто встречает свой конец таким образом, – ответил я.

Ньютон немного помолчал.

– Ага, а что у нас здесь? – Его тонкие длинные пальцы вытащили письмо, которое он тут же нетерпеливо развернул.– Вот теперь у нас кое-что появилось! – воскликнул он, очень довольный находкой.– Тот же шифр, что и в предыдущих посланиях.

Он показал мне письмо, которое выглядело так:

ЭЦАЙЭЪЕГУМКАГИПЩЫЬИМНЖСАЭББСБ

ТЭЭЦЧЮЫЭЮУФЯЁГПВЯЪЙХХЧВДШТЛЙЖ

ЧРПБГШЖГЪВЩТДКЁЮГБЁЮАЗЭБЛМСЁАЖ

ЯЦЙЬЁКФББЖОЭЩЭЗХКБЗБЭЭШЁЪБЮЬКЕ

БЯШЕТЭИЁВЕЩШЛЗЕЦЭЪЙЧЕШМЫЁЫЭЪ

ЗБТЯЫИЬВЁЗГСВРЪБЯЕЁЯНМЕШВГЗВГЕЯ

МЖЦЮЯЛЗШЗСЖТЪЗНАНЧСФНДЖНЯЦБ

КАИЙРЕКЯОЕДИККГБЯИНЁЖМНЪЗЪПЙ

БЕЕЕКЭБИТОРЫКХАМЙИТММАКВРЯФЭС

ФНЬЪЖЖРЙДИРЕНЛОТПЁИОХДШНФЗРЬ

ЫЧЩСЖКФКГЗЬТФФТЭЪТБДКЩШТБЗ

– Превосходно, – заявил Ньютон, засовывая письмо в карман.– Материала становится все больше. Теперь наконец можно рассчитывать на какое-то продвижение вперед.

– После трех убийств очень бы хотелось в это верить.

– Четырех, – поправил меня Ньютон.– Вы все время забываете о Джордже Мейси.

– Я не забыл, – ответил я.– Как можно забыть такую смерть? Но по-вашему же указанию я выбросил ее из головы. Во всяком случае, попытался. И все же иногда мне кажется, что его смерть не может быть связана с этими тремя.

Ньютон проворчал в ответ что-то невнятное. Когда мы шагали обратно в его кабинет, он молчал – очевидно, его занимала смерть несчастного майора. Однако мы пошли не по Уотер-лейн, а по Минт-стрит; хотя доктор ничего и не сказал, я понимал, что он больше не хочет встречаться с лордом Лукасом. Я даже слегка приотстал, чтобы не мешать моему наставнику размышлять.

Когда мы добрались до его кабинета на Монетном дворе, я принес по кружке сидра каждому из нас – Ньютон всегда пил его с удовольствием – и еще некоторое время наблюдал за размышлениями доктора. Он уселся в свое любимое кресло у камина, снял парик – верный знак того, что он хочет создать максимально благоприятные условия для своего мозга, – сжал кружевной галстук двумя руками и натянул его концы, словно гарроту, как будто пытаясь выжать что-нибудь полезное из своей головы.

Некоторое время мне казалось, что он продолжает обвинять себя в допущенной ошибке или погрузился в размышления относительно шифра, хотя он больше не доставал письмо, найденное в кармане майора. Впрочем, я знал, что он с одного взгляда способен запомнить все, что написано на листе бумаги. Просидев больше часа с котом на коленях, Ньютон вновь заговорил, произнеся единственное слово:

– Удивительно.

– О чем вы, сэр?

– Об убийстве майора Морнея, естественно.

– Со всем моим уважением, доктор, но я уже целый час размышляю о том, какое оно удивительное. По сравнению с предыдущими.

– А что вы говорили относительно Джорджа Мейси?

– Ничего, сэр. В течение часа я не произнес ни слова.

– Нет, в саду пробирщиков. О чем вы тогда говорили?

– Я лишь сказал, что трудно поверить в существование связи между убийством Мейси и тремя более поздними убийствами, сэр.

– Но почему?

– Из-за отсутствия характерных признаков, сэр.

– Разве в убийстве майора Морнея есть такие признаки? – спросил Ньютон.

– Но, сэр, вы нашли зашифрованное письмо. Впервые мы столкнулись с шифром, когда был убит Кеннеди, а потом после убийства Мерсера.

– Что-нибудь еще? Я немного подумал.

– Больше я ничего не заметил, – признался я.

– Вот это и является самым удивительным в последнем убийстве, – объяснил Ньютон.– Полное отсутствие характерных признаков. Никаких мертвых воронов. Во рту убитого нет камней. Нет павлиньих перьев. Нет флейты. Только тело и зашифрованное письмо. Такое впечатление, что убийца из Тауэра стал немым.

– В самом деле, сэр. Возможно, убийце нечего нам сказать. И если бы не шифрованное письмо, можно было бы предположить, что майора Морнея убил не тот человек, который расправился с Кеннеди и Мерсером. И не тот, кто прикончил Джорджа Мейси.

Ньютон вновь погрузился в долгое молчание – в подобных случаях лучше всего было составить ему компанию. Именно в такие моменты я старался выбросить из головы убийства в Тауэре, мысленно брал вышивку и шелковыми стежками принимался вышивать узор моей любви к мисс Бартон. К этому моменту там уже было на что посмотреть. И я мечтал о том, как мы снова проведем вместе время, ведь этим вечером я должен был ужинать в доме ее дяди. Наверное, мои мысли как-то отразились на лице, поскольку Ньютон поднял голову и заявил, что пришло время отправляться на Джермин-стрит. Мое сердце дрогнуло, а уши запылали, и я порадовался, что ношу парик, так что Ньютон не увидел моего смущения и не смог пошутить на эту тему.

Мы молчали по дороге на Джермин-стрит, и мне вдруг пришло в голову, что вся его враждебность к монашеским орденам не помешала бы ему стать отличным монахом вроде его героя, Джордано Бруно. Бруно казнили как еретика в 1600 году из-за его теории бесконечности Вселенной и множественности миров и из-за его верности учению Коперника. Ньютон восхищался Бруно, которого подозревали в ереси арианства, и, конечно, два этих замечательных человека имели много общего, хотя не думаю, что они понравились бы друг другу. Как и Каин, гении не выносят своих братьев.

А еще гений не может всегда быть честным. Я уже знал, что в Кембридже, чтобы сохранить должность профессора математики, Ньютон делал вид, будто он верен догмату Троицы. И я был почти уверен, что он демонстрирует ложную религиозную ортодоксальность своей племяннице, мисс Бартон.

Она была рада, когда увидела, что я сопровождаю ее дядю, клянусь. Она даже покраснела, увидев меня в своей гостиной, и, заикаясь, приветствовала меня, отчего по всему моему телу разлилось приятное тепло, словно я уже успел выпить чашу подогретого вина, которое она быстро для нас приготовила. На ней был модный высокий чепец из кружев и лент, янтарное ожерелье и серебристая кружевная накидка, открывающая вышитый корсет. Этот наряд необыкновенно шел мисс Бартон.

После ужина мисс Бартон спела под собственный аккомпанемент на клавесине – наверное, подобные звуки можно услышать в раю. У нее был чудесный голос, не сильный, но чистый, хотя мне кажется, Ньютона музыка оставляла равнодушным. Наконец он встал, снял парик, который мисс Бартон тут же заменила изящным алым ночным колпаком с собственной вышивкой, и слегка поклонился в мою сторону.

– Мне бы хотелось заняться шифром, – объяснил он.– Поэтому я прощаюсь с вами, мистер Эллис.

– В таком случае мне тоже пора.

– Вы уже уходите? – спросила мисс Бартон.

– Прошу вас, посидите еще немного, мистер Эллис, – попросил Ньютон.– Составьте компанию мисс Бартон. Я настаиваю.

– Тогда, сэр, я останусь.

Ньютон скрылся в библиотеке, а мисс Бартон нежно улыбнулась мне, и несколько минут мы просидели в молчании, наслаждаясь проведенными наедине мгновениями, ведь такое случилось в первый раз. Миссис Роджерс давно отправилась спать. Постепенно мы завязали беседу: обсудили войну в Нидерландах и последнюю книгу мистера Драйдена – перевод Вергилия, новую пьесу мистера Сазерна под названием «Последняя молитва девушки», которая произвела на мисс Бартон большое впечатление. Сначала мисс Бартон немного нервничала, но потом стала успокаиваться.

– Я не видел этой пьесы, – признался я, хотя мог бы добавить, что ее дядя слишком нагружает меня работой и у меня не остается времени для театра.– Однако я видел его предыдущую пьесу «Оправдания жены».

– А я ее не смотрела, но читала. Скажите мне, мистер Эллис, вы согласны с тем, что рогоносцы сами виноваты в своих неприятностях?

– Поскольку я не женат, мне трудно судить, – ответил я.– Но мне кажется, что муж может сам спровоцировать жену на измену.

– Я с вами совершенно согласна, – заявила она.– Однако я не считаю, что женатый мужчина обязательно должен быть рогоносцем. Это было бы позором для всех женщин.

– Да, конечно.

Так мы беседовали некоторое время, но мне было трудно избавиться от ярких воспоминаний, оставшихся после визита к миссис Марш. Шлюха по имени Дебора, похожая на мисс Бартон, как две груши с одного блюда, стояла у меня перед глазами, и я опасался, что вот сейчас мисс Бартон сбросит свою накидку, распустит вышитый корсет, вскочит на обеденный стол и примет неприличную позу для моего увеселения.

Если быть откровенным до конца, то беседа с мисс Бартон меня поразила: она рассуждала слишком умно и сложно для девушки своего возраста. Мисс Бартон спросила у меня о расследовании убийств в Тауэре, и я очень быстро понял, что она вовсе не скромная и застенчивая девушка, как о ней говорил Ньютон. Ее речь была живой и образной, а ум показался мне не менее пытливым и острым, чем у ее дядюшки. Несомненно, она не меньше Ньютона хотела ставить эксперименты над собой – даже в большей степени, как мне предстояло обнаружить в дальнейшем. Но пока сады ее разума были лишены той симметрии и логики, которая отличала ее дядю, – они еще не успели созреть и вырасти.

– Мистер Эллис, – наконец сказала она, – я бы хотела, чтобы вы сели рядом со мной.

Я придвинул свой стул к ней.

– Если хотите, можете взять меня за руку, – добавила она.

Я так и сделал.

– Мисс Бартон, – начал я, вдохновленный ее близостью, – вы самое прелестное существо из всех, что мне доводилось видеть.

И я поцеловал ей руку.

– Милый Том, – сказала она.– Вы поцеловали мою руку. Но разве вы не хотите поцеловать меня как следует?

– С удовольствием, мисс Бартон, – сказал я, наклонился и целомудренно поцеловал ее в щеку.

– Вы поцеловали меня, как дядя, – укоризненно сказала она.– Неужели вы не можете поцеловать меня в губы?

– Если вы позволите, – ответил я и осторожно поцеловал нежный бутон ее губ.

А потом мы сидели рядом, я держал ее за руку и говорил о своей любви.

Она ничего не ответила, словно уже знала о силе моих чувств и приняла их выражение как должное. Неожиданно мисс Бартон заговорила о поцелуе, используя такие обороты речи, словно мы находились на заседании королевского суда.

– Это было так познавательно, – сказала она, сжимая мои пальцы.– Быстро, но стимулирующе. Вы можете сделать это снова, как только пожелаете. Только на этот раз, пожалуйста, подольше.

Когда я опять поцеловал ее, она удовлетворенно вздохнула и облизала губы, словно ей понравился вкус, а потом ослепительно улыбнулась. Я тоже улыбнулся ей с небес, на которых пребывал. В Англии молодые женщины часто проявляют активность в подобных случаях, иногда с одобрения родителей. Пару раз я обнимался с девушкой в присутствии ее матери и сестер. Однако я никак не ожидал, что девушка с внешностью ангела окажется такой решительной.

– Если хотите, можете прикоснуться к моей груди, – предложила она.– Давайте я сяду к вам на колени, чтобы вам было удобнее меня обнимать.

С этими словами она встала, развязала ленточки, придерживающие корсаж платья, обнажила грудь, которая оказалась больше, чем я предполагал, и села ко мне на колени. Я не стал ждать дополнительного приглашения и, нежно коснувшись пальцами ее груди, слегка сжал соски, что явно доставило ей немалое удовольствие. Через некоторое время она встала, и я спросил, в чем дело, испугавшись, что зашел слишком далеко.

– Вот в чем дело, сэр, – со сладострастной улыбкой ответила она и показала на мое мужское достоинство, которое всем своим видом демонстрировало, что не осталось равнодушным к происходящему.

Коснувшись рукой моих брюк, мисс Бартон спросила, можно ли ей посмотреть.

– Я видела моих братьев, – сказала она.– Но только когда они были маленькими. Мне никогда не доводилось смотреть на половые органы мужчины, готового к любви, если так можно выразиться. Все мои знания почерпнуты из книги «Aretine's Postures», – добавила она.– Однако каждый ответ, прочитанный мною в книге, вызывает новые вопросы. И я бы очень хотела взглянуть на фаллос.

– А что, если сейчас войдет доктор Ньютон?

Мисс Бартон покачала головой и сквозь брюки нежно сжала мой член.

– О, сегодня мы его уже не увидим. Он начал работать над расшифровкой и может посвятить этому всю ночь. Однажды мистер Бернулли и мистер Лейбниц поставили перед ним задачу, которую он решал до самого рассвета. Я несколько раз в течение ночи пыталась говорить с ним, умоляла лечь в постель, предлагала сидр, но он не обращал на меня ни малейшего внимания. Казалось, он меня не видит и не слышит.

– А миссис Роджерс? – запротестовал я.

– Она пошла спать, – сказала мисс Бартон.– Вы ведь изучали право, мистер Эллис?

– Да, изучал.

– Тогда вам известен термин quid pro quo[30] , сэр?

– Конечно, мисс Бартон.

– А как насчет quim[31] pro quo?

Я усмехнулся и покачал головой: меня позабавило, что ей известно это слово. Но веселье сменилось удивлением и восторгом, когда она подняла юбки и предложила мне погладить ее живот, бедра и интимные места. Прижавшись ртом к ее телу, я вылизал ее всю, и это вызвало у мисс Бартон такие стоны, что я испугался, как бы она не разбудила весь дом. Но всякий раз, когда я пытался отстраниться, она вцеплялась мне в волосы и вновь прижимала меня к себе – и так до тех пор, пока она не кончила.

Неудивительно, что к тому моменту, когда я наконец расстегнул брюки, чтобы удовлетворить ее любопытство, мой член стал таким огромным, каким не был, кажется, никогда за всю мою жизнь. Мисс Бартон пришла в изумление и спросила, как можно заниматься любовью с такой огромной штукой.

– Подумать только, – выдохнула она, сжимая мой член в руке, – что такая большая часть мужчины может оказаться внутри женской quim.

– Что ж, многие не понимают, как женщина может родить ребенка, – заметил я.

– Но до чего же он уязвим, – восхищенно продолжала она, не отрывая глаз от моего члена.– Какой нежной и измученной кажется его головка. Словно его сильно ударили в лицо. И какой он страшный одновременно. Такое впечатление, что он живет своей собственной жизнью.

– Вы сами не понимаете, что говорите, мисс Бартон, – сказал я.

– А семя истекает из маленького отверстия, правильно? – не унималась она.– Я хочу понять все.

– Да, и оно начнет истекать, если вы не будете осторожны.

– О, но я хочу увидеть извержение семени, – настаивала она.– Я хочу все увидеть.

– Извержение происходит спазматически, – сказал я, – и я не знаю, куда оно может попасть.– Изнемогая, я добавил: – Например, на ваше платье…

– Быть может, если я возьму его в рот…– сказала она. И прежде чем я успел возразить, она взяла весь мой член в рот, после чего я уже не мог сопротивляться ее дальнейшим анатомическим исследованиям, и они продолжались, пока я не кончил прямо ей в рот. К моему ужасу, она все проглотила.

– Кэтрин, – сказал я, высвобождая свой член из ее прохладных рук и быстро застегивая брюки, – мне кажется, что глотать семя небезопасно.

– О нет, дорогой Том, это вполне безопасно, уверяю вас. Так ребенок не появится. Чрево женщины, может, и находится в ее животе, но оно не связано со ртом.

Она рассмеялась, вытирая губы платочком.

Я выпил сидра, чтобы немного успокоиться.

– Это было очень познавательно, – заметила мисс Бартон.– И необыкновенно приятно. Я вам так благодарна. Теперь, когда я увидела и почувствовала мужской член во всей его красе, многое стало для меня понятным.

– Я очень рад, Кэтрин, – сказал я и поцеловал ее в лоб.– Но для меня очевидно одно: я вас обожаю.

Мы еще долго сидели у огня, держась за руки и обмениваясь лишь короткими репликами. Иногда я целовал мисс Бартон, и она отвечала на мои поцелуи. И когда мы стали так близки, как это только возможно между двумя человеческими существами, я совершил ужасную ошибку.

Ошибку, которая, быть может, стоила счастья всей моей жизни.

После того как мы снова сели рядом, наша беседа возобновилась, и мисс Бартон заговорила о пьесах мистера Отуэя «Судьба солдата» и «Атеист», от которых мы оба, будучи вигами, не были в восторге. Если бы на этом разговор и закончился, то все бы пошло хорошо. Со временем мы даже могли бы пожениться. Но тут я обронил замечание, что ни один человек не в силах оставаться христианином, близко общаясь с ее дядей. Мисс Бартон посчитала, что я нанес ему ужасное оскорбление. Она отобрала у меня свою руку, и румянец, украшавший ее прелестное личико с того самого момента, как мы начали целоваться, исчез.

– Прошу вас, сэр, – холодно сказала она, – объясните, что вы хотели сказать?

– Лишь то, что вам прекрасно известно, мисс Бартон. Доктор Ньютон верит, что все христианские обряды фальшивы и в этом виноваты злые люди, которые в своих собственных целях сознательно исказили наследие Иисуса Христа.

– Прекратите! – вскричала мисс Бартон и, неожиданно вскочив с дивана, топнула ножкой, как рассерженный маленький пони.– Прекратите! Прекратите!

Я медленно поднялся на ноги и посмотрел на нее, слишком поздно поняв правду: несмотря на еретические воззрения доктора Ньютона, о которых, как я теперь понимал, она ничего не ведала, несмотря на разумные речи и пытливый ум, на смелость, с какой она высказывала свои желания, мисс Бартон оставалась верна христианской вере на уровне жены деревенского кюре.

– Как вы могли сказать такую ужасную вещь о моем дяде? – резко спросила она, и ее глаза наполнились слезами.

Я не стал ухудшать свое положение, утверждая, что сказал чистую правду, – это только усугубило бы нанесенную обиду. Вместо этого я попытался объяснить ей, что еретические мысли пришли мне в голову сами и доктор Ньютон ни в чем не виноват.

– Неужели вы верите в ужасные, чудовищные вещи, о которых только что говорили?

Что есть ложь? Ничто. Ничто, кроме слов. Мог ли я сохранить связь, возникшую между нами? Весьма вероятно. Любовь, как муж-рогоносец, хочет быть обманутой. Я мог сказать, что я истинный христианин и что у меня снова случился приступ лихорадки, и она поверила бы мне. Можно было даже притвориться и упасть в обморок, словно не справившись с болезнью. Но вместо этого я постарался уйти от ее вопросов, тем самым однозначно на них ответив.

– Если я вас оскорбил, мисс Бартон, то безмерно об этом сожалею. Простите меня, пожалуйста.

– Вы оскорбили себя, мистер Эллис, – ответила она с поистине королевской надменностью.– Не только в моих глазах, но и в глазах Того, кто создал вас и пред очами которого вы предстанете в день суда, чтобы ответить за свое богохульство.– Она покачала головой, тяжело вздохнула и добавила: – Я любила вас, мистер Эллис. Я была готова на все ради вас, сэр. Вы и сами стали сегодня тому свидетелем. Последние несколько месяцев вы полностью занимали мои мысли. Я бы так вас любила. Быть может, со временем мы могли бы пожениться. Разве иначе я позволила бы себе такую близость с вами? Но я не могу любить человека, который не любит Господа Нашего Иисуса Христа.

Такую боль я просто не мог вынести. Мне стало ясно, что мисс Бартон намерена прекратить наши отношения, и единственная моя надежда на примирение была связана с тем, кто понимал в любви не больше, чем Оливер Кромвель. Но я все еще пытался найти оправдание для себя, как если бы тот, кто признан виновным, но еще не приговорен, попросил дать ему последнее слово.

– Религия полна мошенников, которые выставляют свое благочестие напоказ, – сказал я.– Я лишь хотел сказать, мисс Бартон, что мой атеизм честен и выстрадан. О, если бы все было иначе! Я бы лучше поверил во все эти сказки и легенды, чем в то, что наш мир лишен управляющего разума. Но все же я не могу. И не стану. До встречи с вашим дядей я считал, что отрицание Бога отнимает у мира тайну. Но теперь, когда я увидел, как может объяснить тайны мира такой человек, как доктор Ньютон, я не могу не думать о том, что церковь пуста, как «ведьмины кольца», а Библия столь же далека от истины, как Коран.

Мисс Бартон энергично затрясла головой.

– Но разве единообразие во внешнем виде птиц, животных и людей не есть результат божественного замысла? Как объяснить то, что глаза всех существ устроены одинаковое Неужели слепой случай знает, что такое свет и как он преломляется, и поэтому создал глаза всех существ такими, чтобы они наилучшим образом использовали свойства света?

– Единообразие всех существ лишь кажется случайностью, – возразил я.– С тех пор как тяготение и радуга получили объяснение, стало неизбежным изобретение призм и телескопов. Наступит день, и мы получим ответы на все вопросы – без божественного вмешательства. Именно в этом направлении и указывает рука вашего дяди.

– Не говорите так, – сказала мисс Бартон.– Он в это не верит. Для него атеизм – нечто бессмысленное и отвратительное. Он знает, что есть Высшее существо, создавшее все вокруг и обладающее неограниченной властью, а следовательно, внушающее страх. Бойтесь Бога, мистер Эллис. Бойтесь, как когда-то вы любили меня.

Теперь пришел мой черед покачать головой.

– Благородство человека рождается вовсе не из страха, а из разума. Если я должен относиться к Богу со страхом, значит, Бог сам лишен благородства. И если ваш дядя этого не понимает, то только потому, что не хочет понимать, ведь в остальном он – сам гений понимания. Но давайте не будем произносить высоких слов, мисс Бартон. Я вижу, что нанес вам глубокую рану, и не стану больше ничего говорить, чтобы не причинить вам новую боль.

Я сдержанно поклонился, добавив лишь, что буду любить ее вечно, на что она ничего не ответила. Путь домой показался мне невероятно долгим, хотя нужно было пройти всего несколько миль до Тауэра. Так я и шел, ощущая запах потайных мест мисс Бартон на своих пальцах, как подтверждение того, что еще совсем недавно я обладал ею, но теперь отвергнут; я был подобен тем, кому показали врата рая, но запретили в них пройти. В результате жизнь привлекала меня не больше, чем Иуду, если такой человек действительно существовал. Возможно, я бы повесился, как майор Морней (хотя он этого и не делал), но меня остановил страх исчезнуть навеки.

Нет ничего удивительного в том, что ранние христиане умирали с гимнами на устах, ведь им было гарантировано место в раю. Но что ждет атеистов, кроме забвения? А без мисс Бартон для меня не было рая даже на земле.

Когда я добрался до Тауэра, было уже два часа ночи, и я чувствовал себя хуже, чем если бы утром меня ждала встреча с топором палача. В Львиной башне жалобно мяукала одна из огромных кошек, и это вполне соответствовало моему безнадежному настроению. Я вдруг представил, как без конца хожу взад-вперед в клетке собственного неверия. Войдя в ворота, я лишь молча кивнул стоявшему на часах мистеру Грейну, и мне стало невероятно жаль себя – наверное, подобные чувства испытывали многие из узников Тауэра. Дома я тут же улегся в постель, но не мог заснуть всю ночь.

В шесть часов, почти не отдохнув, я встал и решил пройтись по стене, вдохнуть прохладного ветра, дувшего со стороны Темзы. Утренняя суматоха в Лондоне контрастировала с моим противоестественным спокойствием: баржи, груженные деревом и углем, подходили к причалам Тауэра, трехмачтовые корабли поднимали паруса, чтобы отплыть в Чатем или еще дальше; на западном берегу под прицелом двух с половиной дюжин пушек девушки в широких соломенных шляпах выставляли на руинах старых стен Тауэра большие корзинки с фруктами, хлебом и овощами, собираясь начать торговлю, поскольку на улицах уже появились первые пешеходы. У меня за спиной, словно парус, развевался флаг святого Георга; в семь часов пушка на бронзовом лафете выстрелила, салютуя началу нового дня; колонны солдат во внутренней округе принялись маршировать по часовой стрелке, словно игрушки на ярмарке. И все это время я ощущал, как мир течет мимо меня, словно пылинка, проплывающая в солнечном луче.

С тяжелым сердцем я вошел около восьми часов в наш кабинет на Монетном дворе и начал переписывать свидетельские показания по другим делам, которые мы продолжали вести. Вскоре пришел доктор Ньютон и тут же принялся рассказывать о результатах своей работы над шифром. У меня сложилось впечатление, что он совсем не ложился спать. Но пока он говорил, моя душа продолжала пребывать в смятении оттого, что я не мог узнать, как ко мне относится мисс Бартон и по-прежнему ли она считает себя оскорбленной.

– У меня есть решение, – сказал Ньютон, имея в виду шифр.– Или что-то вроде этого.

Глава 4

И тогда нашел на меня страх вместе с радостью, ведь увидел я новый свет, причем был он ярче света дневного.

Апокалипсис Петра

Гравюра из книги Барента Конберса ван Хелпена «Escalierdessages» ( «Лестница мудрости» ). 1689

Я был настолько погружен в себя и свои воспоминания о ссоре с мисс Бартон, что меня не слишком заинтересовала разгадка шифра, хотя я и делал вид, что внимательно слушаю Ньютона. Единственная вещь, которую я понял со всей ясностью, была та, что мисс Бартон не говорила с дядей о нашей ссоре, и я решил поступать так же, хотя страшнее этого события в моей жизни не случалось ничего.

– Моя гипотеза касательно данного шифра обременена многими сложностями, – с воодушевлением объяснял Ньютон.

Он сидел за столом, на котором были разложены его бумаги, а Мельхиор устроился у него на коленях.

– Как слепой не имеет представления о цветах, так и я пока не знаю, как устроен этот шифр. Ключ все еще ускользает от меня. Но мне кажется, я понял, как шифр связан с убийствами. И то, что я не догадался об этом раньше, представляется мне настоящим абсурдом. Я начинаю думать, что работа на Монетном дворе притупила мой разум. Ни один человек, обладающий философским складом ума, не должен совершать подобных ошибок. Вы, мой дорогой друг, жаждете простоты во всем, и я постараюсь дать объяснения с максимальной краткостью. Три убийства сопровождались шифрованными посланиями. Я с таким усердием работал над ними, что мои труды были подобны подвигам Геракла. И все же, несмотря на все мои усилия, на использование орудий божественного происхождения, я всякий раз сталкивался с математическими противоречиями. А противоречие, если понимать это слово буквально, есть не что иное, как несоответствие речи. Иными словами, логика шифра противоречива, как я подозреваю, из-за того, что шифр иногда использовался кем-то, кто не знал, как устроен этот шифр. Именно вы, мой юный друг, помогли мне вновь обрести почву под ногами. Именно вы предположили, что убийства могли быть совершены разными людьми. И теперь я тоже так думаю. С убийством Джорджа Мейси все понятно, в том смысле, что в нем отсутствуют характерные особенности, если не считать звериной жестокости, с которой оно совершено. Никаких шифров, никаких ссылок на алхимию. Затем все стало интереснее. Убийства мистера Кеннеди и мистера Мерсера содержали намеки на алхимию и шифры, и это заставило меня считать, что в убийстве Мейси присутствовали аналогичные улики, но время их уничтожило и они просто не попали к нам в руки. Однако при убийстве майора Морнея картина вновь изменилась. На этот раз мы нашли шифрованное послание, но никаких намеков на алхимию. И еще одна любопытная деталь, Эллис: во втором и третьем убийствах присутствовала видимая логика, однако только во втором и четвертом видна логика математическая. В случае с третьим убийством – мистера Мерсера – послание оказалось самым коротким, оно было написано мелом на стене возле лестницы Салли-Порт, и шифр использовался без малейшей логики, из чего я сделал вывод, что третий убийца не мог совершить четвертого убийства. И шифрованное послание, написанное мелом на стене возле тела мистера Мерсера, было ошибочным. Или, если сформулировать эту мысль иначе, шифр использовался без всякого понимания, как я уже говорил.

– А как обстоят дела с шифрованным посланием, которое отдал нам мистер Твистлтон? – спросил я.– Оно также составлено без понимания?

– Нет-нет, – ответил Ньютон.– В нем присутствует логика, использованная в остальных сообщениях. Только надпись, сделанная мелом, выпадает из этого ряда. Вот почему я исключил ее из рассмотрения.– Он устало покачал головой.– Я потратил на нее много времени. Если бы не она, я бы уже давно закончил расшифровку.

Ньютон сердито постучал по столу кулаком. Мельхиор испугался и соскочил с его колен.

– Будь у меня еще одно послание, зашифрованное таким же образом, – сказал он и вновь стукнул по столу, выведя меня из глубокой задумчивости, – тогда я бы расшифровал все.

Следует отдать Ньютону должное: он не стал упрекать меня в том, что я неправильно переписал шифр со стены возле тела Мерсера, за что я был ему благодарен. Но его последняя фраза смутила меня.

– Вы говорите так, словно ждете пятого убийства, – недоверчиво сказал я.– Разве четырех недостаточно? – Я покачал головой.– Или вы готовы его спровоцировать?

Ньютон молчал, избегая смотреть мне в глаза; видимо, он ошибочно полагал, что моя мрачность вызвана неодобрительным отношением к нему.

– Вы слишком легко ко всему относитесь, доктор, – предостерег я.– Словно перед вами математическая задача, поставленная мистером Вернулли и мистером Лейбницем.

– Брахистохрона? – Ньютон нахмурился; так называлась математическая загадка, которую придумали Лейбниц и Бернулли, рассчитывая победить Ньютона.– Уверяю вас, Эллис, это было всего лишь упражнение, не более того. Когда ни один человек в Европе не способен найти решение, я справляюсь с поставленной задачей.

– Но это убийства, доктор. А у меня складывается впечатление, что вы относитесь к ним как к интеллектуальному развлечению.

– Чтобы увести меня в сторону, нужен мощный ум, – заявил Ньютон, слегка покраснев.

– Тем не менее ему это удалось, – сказал я.

– О чем вы?

– Что способно сильнее овладеть разумом математика, чем некий код? Что может быть более завлекательным для человека, интересующегося философскими аспектами алхимии, чем те таинственные алхимические знаки, которые сопутствовали убийствам мистера Кеннеди и мистера Мерсера?

– Верно, – согласился Ньютон.– Если бы у меня имелось больше информации, я бы решил проблему за одну ночь. Так, как я решил проблему с брахистохроной.

– Возможно, дело именно в этом, доктор, – сказал я.– Возможно, шифр не нужно разгадывать. Возможно, он не несет в себе ни малейшего смысла. Или Бог против того, чтобы вы его раскрыли.

Я упомянул Бога, чтобы выяснить, способен ли я вообще произносить его имя вслух. Кроме того, мне хотелось спровоцировать Ньютона, поскольку наш разговор начинал все сильнее меня раздражать: сказывались недостаток сна и боль разбитого сердца.

Ньютон неожиданно вскочил на ноги, словно ощутил воздействие клистира.

– Бог не хочет, чтобы я раскрыл шифр, – возбужденно проговорил он.– Или же роль Бога играет кто-то другой, тот, кто стоит за всеми этими убийствами.– Сорвав парик, он принялся расхаживать по кабинету, бормоча себе под нос: – Это заставит котелок закипеть, мистер Эллис. Обязательно заставит.

– Какой котелок, сэр?

Ньютон постучал указательным пальцем себя по виску.

– Ну, этот котелок, естественно. О, каким глупцом я был! Слишком велико мое тщеславие, вот в чем дело. Это должно было случиться со мной. Мне бы стоило почаще вспоминать о бритве Оккама.

– Следует учитывать только те вещи, которые являются совершенно необходимыми? – сформулировал я.

– Именно так. Это принцип Уильяма Оккама, нашего блестящего и мятежного соотечественника, который энергично выступал против Папы и пустой метафизики. Он обладал удивительно свободным мышлением, Эллис, он умел отделять вопросы разума от вопросов веры и положил основы современного научного метода. При помощи его острого, как бритва, афоризма мы разрежем наше дело на две равные части. Принесите мне еще сидра. Моей голове вдруг потребовались яблоки.

Я налил сидра для моего наставника, и он тут же все выпил, словно рассчитывал, что напиток окажет стимулирующее действие на его мозг. Затем он уселся за стол, взял перо и бумагу и записал, как он сам выразился, голый скелет всего дела. После этого вновь посыпал себе голову метафорическим пеплом и объявил, что полностью раскаялся и теперь не свернет с правильного пути. И все же его признание в собственном непонимании не могло сравниться с моим – во всяком случае, до тех пор, пока он вновь не заговорил.

– Сегодня я уже второй раз ловлю себя на ошибке, – сообщил он.– И я очень рад, что вы тому свидетель, Эллис, а не этот проклятый немец или ужасный карлик Хук. Они были бы счастливы, что я так легко попался.

– Попались? Но как?

– Именно так, как вы сказали. Меня увели в сторону. Давайте мысленно вернемся на несколько месяцев назад, Эллис. Что мы расследовали, когда был убит мистер Кеннеди?

– Золотые гинеи, произведенные с помощью процесса d'orure moulu, – ответил я.– Расследование так и не закончено.

– Вот видите, вы оказались правы. Меня отвлекли. кто-то очень этого хотел. Человек, который хорошо меня знал. Все улики, связанные с алхимией, подброшены специально для меня. И теперь я начинаю верить, что послания – те, что зашифрованы, – предназначались для кого-то другого.

– Тогда почему мы впервые обнаружили шифр после убийства мистера Кеннеди, вместе с алхимическими уликами? – спросил я.

– Потому, как мне кажется, что человек, убивший Кеннеди, не знал этого шифра, – объяснил Ньютон.– Между первым зашифрованным посланием и вторым очень много противоречий, хотя основа у них общая.

– Вы предполагаете, что убийца майора Морнея не имеет отношения к трем остальным убийствам?

– Я лишь хочу сказать, что он не убивал Кеннеди и Мерсера. Только эти два убийства имели завораживающие алхимические приманки, которые должны были меня заинтриговать. А убийца майора Морнея хотел лишь одного: убрать его со сцены.

– Но почему?

– Для того чтобы узнать ответ, необходимо разгадать шифр, – ответил Ньютон.

– Значит, вы полагаете, что тот, кто убил Кеннеди и Мерсера, хотел увести вас в сторону от дела золотых гиней?

– Кеннеди убили из-за того, что он следил за Мерсером. Мерсера убили из-за того, что за ним следили. И по той причине, что он мог выдать имена своих сообщников-чеканщиков.

– Очень запутанно, – вздохнул я.

– Напротив, – возразил Ньютон.– Моя теория не противоречит обстоятельствам, и, признаюсь, я начинаю видеть свет.– Он решительно кивнул.– Да, я думаю, моя гипотеза истинна, поскольку большая часть того, что мы наблюдали и что казалось нам непонятным, благодаря ей легко находит себе объяснение.

– Если вы считаете, что убийца майора Морнея не виновен в смертях Кеннеди и Мерсера, – сказал я, – то какое отношение он имеет к убийству Джорджа Мейси?

– Полагаю, самое непосредственное. Но у нас нет улик, поэтому я не стану строить гипотез. По правде говоря, я очень небрежно отнесся к тому, что нам известно о Джордже Мейси.

Ньютон встал и подошел к книжной полке, где хранились документы Монетного двора, а также книги по нумизматике, бухгалтерские книги, постановления суда, отчет мистера Вайолета за 1651 год и небольшая библиотека Джорджа Мейси, состоявшая из учебников латыни, математики, французского языка и стенографии.

– Сейчас о нем трудно что-либо узнать, – посетовал я.

– Если не считать того, что он занимался самообразованием, – сказал Ньютон.– Всегда хорошо, когда человек пытается работать над собой. Настоящее образование приходит только в результате самостоятельных занятий. Вот я, к примеру, самостоятельно изучал математику. И все же я не совсем понимаю, зачем мистер Мейси учил французский. Мой собственный французский далек от совершенства, поскольку я не люблю французов.

– Мы все еще воюем с ними, – заметил я, – так что я не могу вас за это винить, доктор.

Не обращая внимания на Мельхиора, который умудрился обвить хвостом руки хозяина, Ньютон взял учебник французской грамматики, принадлежавший Мейси, сдул с него пыль – в нашем кабинете ее всегда было много из-за постоянной вибрации, вызванной работой прессов, не говоря уже о стрельбе из пушки, – и принялся листать страницы. К моему удивлению – я знал, что Ньютон однажды уже просматривал эти книги, – он обнаружил в книге листок.

– Это счет из книжного магазина, – сказал Ньютон.– Сэмюэль Лаундес, «Савой».

«Савой» был огромным особняком на южной стороне Стрэнда, с удобным спуском к реке. Большую его часть занимала больница для раненых матросов и солдат, вернувшихся с войны во Фландрии. Некоторые из них были изувечены картечью, у других были еще более серьезные травмы:

я видел людей, которые лишились конечностей или даже части лица.

Остальная часть здания сдавалась в аренду французской церкви, королевской типографии, а также там имелись меблированные комнаты и несколько магазинов, в том числе и книжная лавка Сэмюэля Лаундеса.

Мистер Лаундес оказался невысоким худощавым человеком с лицом уличного мальчишки и подобострастными манерами. Как только мы с Ньютоном вошли в лавку, он сразу же снял фартук, надел парик и низко поклонился.

– Мне нужен продавец книг, а не гофмейстер, – пробормотал Ньютон.

– О, доктор Ньютон, – воскликнул мистер Лаундес.– Сэр, вы оказали мне огромную честь, посетив мою лавку. Вы ищете что-нибудь определенное, сэр?

– Меня интересует информация, связанная с одним вашим прошлогодним клиентом, мистер Лаундес. Речь идет о мистере Джордже Мейси, который работал на Монетном дворе в Тауэре. Как и я сам.

– Да, припоминаю мистера Мейси. Действительно, прошел почти год после нашей последней встречи. Как поживает мистер Мейси?

– Он мертв, – прямо ответил Ньютон.

– Весьма сожалею.

– Некоторые обстоятельства смерти мистера Мейси указывают на то, что его убили, – пояснил Ньютон.– А поскольку его смерть имеет отношение к делам Монетного двора, мы обращаемся ко всем, кто сможет рассказать нам о привычках мистера Мейси. Недавно мы обнаружили, что он являлся вашим клиентом, мистер Лаундес. Поэтому я был бы вам весьма благодарен, если бы вы вспомнили, с кем вы видели мистера Мейси. Возможно, в разговорах с вами он упоминал какие-то имена, и я также хотел бы знать, какие книги он у вас покупал.

Известие об убийстве мистера Мейси привело мистера Лаундеса в замешательство. Однако он быстро выполнил просьбу Ньютона, обратившись к бухгалтерской книге, в которой фиксировал счета клиентов.

– Он был приятным человеком, – сказал мистер Лаундес, переворачивая толстые страницы книги.– Не такой образованный, как вы, доктор, но честный и добросовестный; им всегда руководило христианское чувство долга.

– Весьма похвально, – пробормотал Ньютон. Мистер Лаундес нашел страницу, которую искал.

– Вот, – сказал он.– Да, он купил несколько книг для самообразования, как вы и сами видите. И еще одну книгу – эта покупка очень меня удивила, поскольку сильно отличалась от остальных. К тому же книга была дорогой, слишком дорогой для человека с его доходами.

Ньютон проследил за указательным пальцем мистера Лаундеса и прочитал вслух название книги, которую приобрел мистер Мейси:

– «Polygraphia» Тритемиса. Мне известно, что вы прекрасно знаете латынь, мистер Эллис. А как у вас с греческим, сэр?

– «Polygraphia»? Полагаю, это означает «много написанного», – ответил я, хотя должен признаться, что с греческим у меня были проблемы.

– Совершенно верно, – согласился мистер Лаундес.– Но сама книга написана на латыни.

– Однако Мейси не знал латыни, – возразил Ньютон.– И учебник латыни для начинающих, который он приобрел у мистера Лаундеса, только подтверждает сей факт.– Ньютон немного помолчал, постукивая костлявыми пальцами по странице бухгалтерской книги.– Он объяснил, почему его заинтересовала именно эта книга?

– Припоминаю, что он собирался ее кому-то подарить. Но кому, мистер Мейси не сказал.

– А вы не могли бы предоставить мне другой экземпляр этой книги, мистер Лаундес?

– Потребуется никак не меньше нескольких недель, – признался мистер Лаундес.– Мне пришлось заказывать ее в Германии. Впрочем, вы можете попытаться отыскать ее на площади Святого Павла. В расположенном там латинском кафе часто устраивают аукционы редких дорогих книг вроде той, о которой идет речь.

Ньютона такая перспектива не слишком порадовала.

– Однако я знаю, у кого вы могли бы увидеть другой экземпляр книги.– Мистер Лаундес перевернул несколько страниц назад и нашел то, что искал.– А вот и она, доктор. Я заказывал такую же книгу для доктора Уоллиса.

– Для доктора Джона Уоллиса? – уточнил Ньютон.– Вы хотите сказать, что речь идет о профессоре геометрии из Оксфордского университета, сэр?

– Да, сэр, о нем самом. Кажется, я даже упомянул об этом мистеру Мейси. Его заинтересовали мои слова.

– Как и меня, сэр, – признался Ньютон.– Как и меня.

Рано утром на следующий день мы сели в карету, которая направлялась в Оксфорд. Путешествие оказалось мучительным: из-за недавно прошедшего ливня дорога была залита водой. Несколько раз наш экипаж едва не перевернулся, однако мы добрались до Оксфорда через тринадцать часов, как и планировали.

Здесь у Ньютона имелось много друзей. Одним из самых близких был молодой шотландец Дэвид Грегори, профессор астрономии, устроивший для нас роскошный обед в Мертоне. Чудесное, место, я сам когда-то здесь учился, и на меня нахлынули воспоминания.

Когда я познакомился с Грегори, ему было тридцать восемь лет. Типичный шотландец, невысокого роста, с бледным, бескровным лицом, он больше всего на свете любил свою трубку. Вся его квартира пропахла табаком, и казалось, будто жизнь в его тщедушном теле может поддерживать лишь дым сладкого виргинского табака. Грегори получил свою должность во многом благодаря Ньютону. Во время обеда они заговорили о докторе Уоллисе.

– Вы знакомы с Уоллисом? – спросил Грегори.– Он ведь раньше работал в Кембридже, не так ли?

– Да, мы встречались. Но гораздо чаще обменивались письмами. Он постоянно требует, чтобы я что-нибудь напечатал в его «Opera mathematica»[32] . He сомневаюсь, что сейчас он читает мое письмо, написанное вчера, а мое появление в Оксфорде воспримет как согласие на публикацию.

– Почему вы хотите с ним встретиться?

– В Оксфорд меня привели дела Монетного двора. Я надеюсь, что Уоллис поможет мне кое в чем разобраться. Больше я ничего не могу сказать, поскольку речь идет о весьма деликатных вещах.

– Разумеется, – ответил Грегори, выпуская облако дыма, точно голландский боцман.– Но доктор Уоллис и сам любит тайны. Я слышал, что он выполняет какие-то тайные задания для милорда Сандерленда. Мне кажется, это как-то связано с войной, хотя я не очень понимаю, как восьмидесятилетний человек способен помочь разбить Францию. Возможно, он предложил им сделать какие-то вычисления, рассчитывая, что они предпочтут сдаться.

– Он все так же любит математику? – воскликнул Ньютон.

– Конечно, сэр. Он настоящий математик. Однажды я видел, как доктор Уоллис без пера и бумаги извлекал квадратный корень из семизначного числа.

– Я видел лошадь, которая семь раз ударила копытом о землю, – сухо заметил Ньютон.– Но не думаю, что ее можно назвать математиком.

– Ему далеко до вас, – сказал Грегори.– Вы внесли огромный вклад в математику.

– А на мой взгляд, – возразил Ньютон, – я лишь скользил по безбрежному океану знаний. От нас скрыто еще множество удивительных тайн. Главная задача нашего времени состоит в том, чтобы построить логичную картину мира. И до тех пор, пока мы не сможем отличать законы природы от проявлений божественной воли, я не вижу причин не верить в то, что сам Бог дает прямые указания природе и что Вселенная – лишь следствие этих приказов.

Тут Ньютон посмотрел мне в глаза, и у меня возникло ощущение, что мисс Бартон все-таки пересказала ему наш последний разговор.

На следующий день после завтрака мы получили приглашение от Уоллиса навестить его в одиннадцать часов и в назначенный час вошли в Эксетер-колледж. Эксетер мне нравился гораздо меньше Мертона, Магдален или колледжа Христианской Церкви: его здание уродовали отвратительные трубы, не говоря уже о страшном шуме из-за строительных работ, которые велись перед зданием, и я не понимал, как Уоллис может здесь работать. Но как только мы вошли в профессорский зал и встретились с Уоллисом, все разъяснилось. Доктор Уоллис был немного глуховат, что вполне естественно для человека его возраста. Кроме того, он был невысокого роста, с маленькой головой и неуверенной походкой, и ему приходилось опираться на палку и на плечо мальчика лет четырнадцати, коего он представил как своего внука Уильяма.

– Это Уильям, – сказал любящий дедушка.– Настанет день, и он скажет, что однажды видел великого Исаака Ньютона, чьи математические работы встречались громким одобрением.

Ньютон низко поклонился.

– Доктор Уоллис, – ответил он, – я не мог найти общих закономерностей в квадратурах до тех пор, пока не понял вашу работу о бесконечно малых.

Уоллис кивком принял комплимент, после чего отпустил мальчика, пригласил нас сесть и объявил, что визит Ньютона для него большая честь.

– Прошу вас, сэр, скажите, вы согласны напечатать вашу «Оптику» в моей книге? – спросил Уоллис.– Именно этим вызван ваш визит?

– Нет, сэр, – жестко сказал Ньютон.– Я не изменил свою точку зрения. Я приехал сюда по делам Королевского Монетного двора.

– Но еще не поздно, вы же знаете. Мистер Флемстид прислал мне отчет о своих наблюдениях, и они также будут напечатаны. Быть может, вы еще подумаете, доктор Ньютон?

– Нет, сэр, поскольку я не хочу вступать в бессмысленные споры с отъявленными невеждами.

– Вы должны понимать, что другие могут воспользоваться вашими работами и напечатать их, выдав за свои, – сказал Уоллис– И тогда они будут принадлежать им, а не вам, хотя эти люди располагают лишь одной десятой ваших знаний. Подумать только, вот уже тридцать лет, как вы овладели производными…

– Я полагаю, – перебил его Ньютон, – что вы уже присылали мне письмо по данному вопросу.

Уоллис громко фыркнул.

– Мне известно, что скромность достойна похвалы, – заявил он.– Однако излишняя застенчивость вредна. Как люди нашего времени или будущего узнают о ваших открытиях, если вы не будете публиковать свои работы, сэр?

– Я опубликую их тогда, и только тогда, сэр, когда посчитаю нужным.

Уоллис с трудом сдержал возмущение.

– Вы говорите, что прибыли ко мне по делам Монетного двора? – спросил он, меняя тему разговора.– Я слышал, что вы получили должность его главы, сменив мистера Хука.

– В настоящее время я лишь смотритель. А директор Монетного двора – мистер Нил.

– Человек лотереи?

Сухо улыбнувшись, Ньютон кивнул.

– И работа там оказалась интересной?

– Она дает мне средства к существованию, вот и все.

– Странно, что вам не помогает церковь. Я сам получаю стипендию от церкви Святого Гавриила в Лондоне.

– Я не испытываю склонности к церкви, – ответил Ньютон.– Меня интересуют лишь исследования.

– В таком случае я готов в меру сил помочь Монетному двору, хотя если речь пойдет о деньгах, то их нет во всем Оксфорде.– Уоллис обвел рукой зал.– И я ничего не могу поделать, разве что притвориться, будто мы здесь довольны жизнью. Все серебро колледжа – это единственное блюдо, а все серьезные люди опасаются катастрофы. Великая перечеканка не принесла ничего хорошего, сэр.

– Но я в этом не виноват, – заметил Ньютон.– Впрочем, я приехал ради книги, сэр, а не из-за недостатка золотых монет в Оксфорде.

– О, книг у нас полно, сэр, – улыбнулся Уоллис.– Иногда я бы предпочел иметь поменьше книг и побольше денег.

– Мне нужна вполне определенная книга – «Полиграфия» Тритемиса. Я бы хотел на нее взглянуть.

– Вы проделали долгий путь, чтобы прочитать старую книгу.– Старик встал и взял с полки красиво переплетенный том.– «Полиграфия», говорите? Это очень старая книга. Первое издание датируется тысяча пятьсот семнадцатым годом. Я владею ею уже пятьдесят лет.

– Но разве вы не заказывали другой экземпляр у мистера Лаундеса в «Савое»? – спросил Ньютон.

– Кто вам это сказал, сэр?

– Мистер Лаундес, естественно.

– Мне совсем не нравится эта история, – нахмурившись, сказал Уоллис– Продавец книг должен хранить тайну, как врач. Во что превратится мир, если каждый сможет узнать, что читает другой человек? Вы только представьте себе, сэр: книги превратятся в источник мошенничества, а всякие шарлатаны начнут провозглашать в газетах преимущества одних книг над другими.

– Я сожалею, что отвлекаю вас, сэр, но, как я уже говорил, меня привело сюда официальное дело.

– Официальное дело? – Уоллис перевернул книгу и ласково провел рукой по корешку.– Тогда я отвечу вам, доктор. Я купил второй экземпляр «Полиграфии» для моего внука Уильяма. Я начал обучать его ремеслу, поскольку он продемонстрировал способности в самом раннем возрасте. «Способности к чему? – подумал я.– К письму?» Ни Ньютон, ни я до сих пор не знали, о чем писал Тритемис.

– Тритемис написал хороший учебник для начинающих, сэр – продолжал Уоллис, протягивая книгу Ньютону.– Однако я не думаю, что книга вроде этой сможет надолго занять такого человека, как вы. Книга Порты[33] «De Furtivis literarum notis», вероятно, больше подойдет для вашего пытливого ума. А также «Ртуть, или Быстрый и тайный посланец». Не исключено, что вы предпочтете «Crypto– menytices patefacta» Джона Фальконера, самое последнее сочинение на данную тему.

– Cryptomeneses, – прошептал мне Ньютон, пока Уоллис доставал с полок еще две книги.– Конечно. Тайные послания. До сих пор я не понимал.– Он увидел, что я все еще остаюсь в недоумении, и добавил с большим напором: – Криптография, мистер Эллис. Тайнопись.

– Что вы сказали? – спросил мистер Уоллис.

– Я сказал, что с удовольствием прочитал бы и эту книгу. Уоллис кивнул.

– Уилкинс рассказывает, как составить шифр, и ничего не говорит о том, как его разгадать. Только Фальконер предлагает методы расшифровки. И все же я полагаю, что, если человек хочет разгадать криптограмму, ему лучше всего опираться на собственный ум и наблюдательность. Вы согласны со мной, доктор?

– Да, сэр, это мой самый любимый метод.

– Однако он труден для человека моих лет. На расшифровку некоторых текстов у меня уходит целый год. Милорд

Нотингем не понимает, сколько времени занимает такая работа. Он постоянно требует от меня быстрых решений. Но я должен выдерживать прежний курс, пока Уильям не сможет занять мое место. Хотя это такой неблагодарный труд.

– Проклятие, с которым постоянно сталкиваются все образованные люди, – ответил Ньютон.

Уоллис ответил не сразу, словно тщательно обдумывал слова Ньютона.

– Как странно, – наконец сказал он.– Теперь я припоминаю, что около года назад меня посетил человек с Монетного двора. Прошу меня простить, доктор Ньютон. Я совсем забыл. Как же его звали?

– Джордж Мейси, – подсказал Ньютон.

– Вы совершенно правы. Он принес с собой небольшой образец шифра, с которым мне никогда не приходилось сталкиваться прежде, и ожидал, что я сотворю чудо. Естественно. Все так поступают. Я предложил ему принести еще несколько образцов, сказав, что только тогда у меня появится шанс разгадать шифр. Он оставил письмо мне, но я так и не сумел ничего сделать, поскольку раньше мне не приходилось сталкиваться с такими трудными текстами, да и материала для серьезной работы не хватало. Я его отложил и до сих пор не вспоминал о нем, потому что мистер Мейси больше ко мне не обращался.

Я заметил, как холодное сердце Ньютона дрогнуло, когда он услышал о еще одном письме. Он подался вперед, задумчиво потер нос кончиком указательного пальца и спросил, нельзя ли ему увидеть письмо Мейси.

– Я начинаю понимать, что все это означает, – сказал Уоллис, вытаскивая письмо из кипы бумаг, сложенных прямо на полу. Каким-то непостижимым образом он знал, где оно находилось, хотя я не заметил ни малейшего порядка. Протянув моему наставнику письмо, он добавил: – Если вы попытаетесь его расшифровать, расскажите мне о результатах. Но помните, что не следует слишком сильно напрягаться, поскольку разум следует беречь. И воспользуйтесь советом Порты, который писал, что в тех случаях, когда известно, о чем идет речь в шифрованном послании, удачная догадка помогает избежать сотен часов лишней работы.

– Благодарю вас, доктор Уоллис. Вы нам очень помогли.

– Тогда еще раз подумайте о публикации вашей «Оптики».

Ньютон кивнул:

– Обещаю вам, доктор.

Но он так и не согласился на публикацию.

Итак, мы покинули доктора Уоллиса с еще одним образцом шифра и несколькими полезными книгами; Ньютон с трудом сдерживал возбуждение. Впрочем, он был ужасно недоволен собой из-за того, что не догадался захватить с собой остальные послания.

– Пока мы будем трястись в этом проклятом экипаже, я не смогу работать над расшифровкой.

– Можно взглянуть на послание? – спросил я.

– Конечно, – кивнул Ньютон и показал мне письмо, полученное от Уоллиса.

Некоторое время я смотрел на него, но ничего нового не увидел.

ЫАЬРЁЮУПЦЛРБУЕНГБЮУЙУСАОИЮДЧГЙЛВ

ХУЭБЖЬПКЫУИЦЙЪЯЕКРТАЭНЙУАЛЩЯВЛКС

СЯЮМНФШЫЕЩФЕЩЖЪРЦДЁПТЩУДЯФБКВО

ТГЙЁЫЛКЗЪЮИЕЗЭЭЧШКИАШШАЮЯСГВЖЧЗ

МКЩЕЩГКЁЬЬЮЮЖФЩИХААЫИМНЪОЖЪЗ

ЯННЬЁЮТКРНЭРЙВДЛФЖЪЗВВНДЛЩЬДЙЫК

ДЫЛЕЛДБПЬЖАМГЭЗСЕПЙЪАИЙПНЧМБЙДБ

ЯБЙЙЁЛСЪАГЛМАВЖППАЗХПЗГИЩЖЖАЁХ

ССЛДНЕХКЙАЗЕРЫЮЫТЙЖЙПУЁЕЯГЛЗЕКП

ЖЩБЫСЙПБЫДИГФЛПЪЁЭЮУТХМЛЙЁЁЖМ

Я покачал головой. Даже один взгляд, брошенный на диковинный набор букв, вызывал у меня дрожь, и я не представлял себе, как кто-то может получать наслаждение от попыток найти решение столь замысловатой головоломки.

– Быть может, вам имеет смысл почитать одну из книг, рекомендованных доктором Уоллисом, – предложил я.

Это немного успокоило моего наставника, поскольку он охотно читал книги во время долгих поездок.

Мы ехали по направлению к Лондону уже два или три часа, когда Ньютон отложил книгу и небрежно заметил, что теперь ему ясно, какой отъявленный лжец мистер Леджер Скруп.

– Вы имеете в виду джентльмена, который подарил вашей школе замечательные серебряные чаши? – поинтересовался я.

– Мне никогда не нравился этот человек, – признался Ньютон.– Я ему не верю. Он похож на собаку без хвоста. Совершенно непредсказуем.

– Но почему вы утверждаете, что он лжец?

– Иногда вы бываете удивительно бестолковым, – вздохнул Ньютон, – Разве вы не помните, как он рассказал нам, что Мейси приносил ему для перевода письмо на французском? Ясно как день, что письмо было таким же шифром, как и то, что нам отдал доктор Уоллис. Быть может, речь шла об одном и том же письме, а письма на французском попросту не существовало.

– Зачем Скруп солгал?

– Действительно, зачем, мистер Эллис? Мы обязательно постараемся получить ответ.

– Но как?

Ньютон ненадолго задумался.

– У меня есть идея, – наконец ответил он.– Мейси не знал латыни. Однако мистер Лаундес, продавец книг, сказал, что он купил книгу на латыни о тайнописи – в качестве подарка. Речь не могла идти о докторе Уоллисе, который уже владеет двумя такими книгами. К тому же лавка мистера Лаундеса находится неподалеку от дома мистера Скрупа. Поэтому в самое ближайшее время мы вновь его навестим. И пока я буду занимать его разговором, вы выберете подходящий момент и осмотрите его книги.

– Проверю, нет ли среди них книги Тритемиса?

– Совершенно верно.

– Старая книга, – сказал я.– Она не может быть уликой.

– Конечно, – согласился Ньютон.– Улики мы отыщем позже. Сначала необходимо самим увериться в собственной правоте.

Карета въехала в Лондон еще до наступления ночи, и мы вылезли из нее, чувствуя себя отвратительно. Однако это не могло испортить настроения моему наставнику, предвкушавшему удовольствие от разгадки шифра. Мы сразу же отправились в Тауэр, чтобы он мог забрать зашифрованные сообщения и поскорее приступить к делу. Убедившись, что в Тауэре и на Монетном дворе не произошло ничего заслуживающего внимания, мы зашли в кабинет Ньютона, в котором за время нашего отсутствия были выкрашены рамы и вымыты окна. Этим обстоятельством и объяснялось то, что мистеру Дефо удалось проникнуть в кабинет, где мы его и обнаружили, причем вид у него был весьма виноватый.

– В чем дело, мистер Дефо? – спросил Ньютон.– Вы решили нанести нам визит?

Мистер Дефо положил на стол бумаги Монетного двора, которые изучал, и, отступив чуть в сторону, словно учитель танцев перед началом урока, принялся давать невнятные объяснения.

– Да, – сказал он, краснея, как девственница.– Я хотел дождаться вашего возвращения. У меня есть для вас важная информация.

– Информация? Какого рода?

Ньютон собрал бумаги, которые читал мистер Дефо, и быстро их просмотрел, пока незваный гость пытался хоть как-то оправдаться.

– Информация о некоторых чеканщиках, – объявил мистер Дефо.– Я не знаю их имена, но они собираются в таверне на Флит-стрит.

– Вы имеете в виду «Козу»?

– Да, «Козу», – ответил мистер Дефо.

Ньютон поморщился, словно слова мистера Дефо причинили ему боль.

– О, вы меня разочаровали. «Коза» находится на Чаринг-Кросс, между отелем «Чекер» на юго-западном углу СентМартин-лейн и Королевскими конюшнями. А если теперь вы скажете «Георг»…

– Да, я имел в виду «Георга».

– Вы также совершите ошибку, поскольку «Георг» находится на Холборн, к северу от Сноу-Хилл. До чего же вам не везет! На Флит-стрит так много таверн, которые вы могли бы упомянуть: «Глоуб», «Геркулесовы столбы», «Горн», «Митра» и «Пенелл». Нам они все известны, не так ли, мистер Эллис?

– Да, доктор.

– Быть может, вы имели в виду «Борзую»? На южной стороне, поблизости от суда Солсбери? Говорят, эта таверна – излюбленное место отдыха чеканщиков.

– Должно быть, это она.

– Да, но она сгорела во время Великого лондонского пожара. Итак, вы утверждаете, что у вас есть для нас информация?

– Наверное, я ошибся, – сказал мистер Дефо.

– Несомненно, – сказал Ньютон.– Мистер Дефо, я собираюсь вас арестовать. Мистер Эллис, обнажите шпагу и присмотрите за этим мошенником, а я схожу за часовым.

Я тут же вытащил шпагу и направил острие в сторону мистера Дефо.

– По какому обвинению вы намерены меня задержать?

– По обвинению в шпионаже, – ответил Ньютон.

– Чепуха.

Ньютон взмахнул бумагами, которые изучал Дефо.

– Это секретные документы, в них речь идет о чеканке монет. Как еще можно назвать ваше поведение, сэр?

– Он серьезно? – спросил Дефо, когда Ньютон вышел,

– Доктор Ньютон так редко бывает несерьезным, что едва ли ему известна хотя бы одна простая шутка, – ответил я.– Но поверьте, вы очень скоро узнаете, насколько он серьезен.

Верный своему слову, Ньютон вернулся в сопровождении двух часовых и быстро выписал ордер на арест.

– Мистер Нил не станет это терпеть, – заявил мистер Дефо.– Я очень скоро выйду на свободу.

Ньютон вручил одному из часовых ордер и приказал отвести арестованного в Ньюгейт, а вовсе не в Тауэр, как все мы предполагали.

– Ньюгейт? – вскричал мистер Дефо, понявший, какая его ждет судьба.

– Полагаю, вам хорошо известно это место, – сказал Ньютон.– А мы посмотрим, что смогут для вас сделать ваши друзья, пока вы будете там сидеть.

И несчастного Даниеля Дефо, несмотря на громкие протесты, увели из нашего кабинета.

– А теперь, – сказал Ньютон, когда мы снова остались вдвоем, – давайте разожжем камин и поужинаем.

После ужина Ньютон приказал мне отправляться спать, что я с радостью и сделал, хотя мне было немного совестно оставлять его за работой. Поэтому на следующее утро я встал пораньше, чтобы сделать кое-какие бумажные дела. Оказалось, что Ньютон так и не нашел времени сходить домой, причем вид у него был такой мрачный, что я сразу понял: ему не удалось решить задачу. Появление милорда Лукаса не улучшило его настроения. Лукас припомнил мои разногласия с покойным майором Морнеем и вопреки фактам принялся обвинять меня во всех возможных преступлениях, меньшим из которых являлось доведение майора до самоубийства. Однако я не обращал внимания на его словоизлияния, в особенности после того, как Ньютон пришел ко мне на помощь, взяв часть вины на себя, а потом и вовсе заявил, что майора Морнея убили.

– Убили? – Лорд Лукас, сидевший совершенно неподвижно, словно боялся измять галстук или сдвинуть в сторону парик, повернулся на стуле так резко, словно не верил своим ушам.– Вы сказали, что его убили, сэр?

– Да, милорд.

– Какая чепуха, доктор! Он повесился.

– Нет, милорд, его убили.

– Сэр, неужели вы осмеливаетесь со мной спорить?

– Его убийцы, которых я скоро арестую, постарались представить дело так, будто он повесился.

– Я понимаю вашу игру, – презрительно усмехнулся лорд Лукас.– Вами движет тщеславие, вы хотите заставить людей не верить тому, что они видят собственными глазами и слышат собственными ушами. Как ваша проклятая теория тяготения. Я не могу ее видеть, сэр. Прямо говорю вам, я в нее не верю, сэр.

– Тогда мне представляется странным, что вы до сих пор еще не улетели с земли в небеса, – заметил Ньютон.– Потому что ничто другое вас задержать здесь не может, милорд.

– У меня нет ни времени, ни терпения выслушивать ваши проклятые парадоксы в духе Королевского общества.

– Ну, это совершенно очевидно.

– Вы можете думать все, что вам заблагорассудится, Ньютон. Если Морнея похоронят в Тауэре – а так оно, вероятно, и произойдет, поскольку его семья не хочет позора, – он будет лежать лицом вниз, с севера на юг.

Лорд Лукас открыл табакерку и засунул в нос щедрую порцию нюхательного табака, что никак не уменьшило его отвращения к компании, находившейся в кабинете.

– Ради майора Морнея я докажу, что вы ошибаетесь, милорд.

– Вы еще не все знаете, – заявил Лукас.– Вы оба. Он оглушительно чихнул, с громкими проклятиями распахнул дверь ударом сапога и гордо удалился.

Ньютон зевнул и потянулся, как кот.

– Пожалуй, я немного прогуляюсь, – сказал он.– Всякий раз, когда я оказываюсь в компании с его светлостью, я чувствую себя, как горящая свеча под стеклянным колпаком мистера Бойля, которая гаснет из-за недостатка воздуха. Не хотите прогуляться со мной по Стрэнду и навестить мистера Скрупа?

– Полагаю, вам это совсем не повредит, сэр, – ответил я.– Вы слишком много времени проводите в кабинете.

Ньютон перестал почесывать под подбородком у Мельхиора, выглянул в окно и кивнул.

– Да, вы правы. Я постоянно сижу взаперти. Нужно больше бывать на свету. И хотя я не очень хорошо понимаю солнце, иногда мне кажется, что его лучи питают все живое невидимым светом. Не сомневаюсь, что настанет день, когда тайна солнечных лучей будет раскрыта, ведь удалось же мне открыть цвета спектра. И тогда мы познаем все. Кто знает, быть может, мы даже поймем имманентную природу Бога.

Ньютон встал и надел пальто и шляпу.

– Но сейчас, для начала, попытаемся понять, что на уме у мистера Скрупа.

Мы зашагали по Стрэнду, и Ньютон изложил свой план в подробностях.

– Поскольку мистер Скруп работает по золоту и серебру, закон обязывает его вести учет запасов драгоценных металлов, – объяснил Ньютон.– Для казначейства очень важно знать, сколько золота и серебра находится в стране. Я скажу мистеру Скрупу, что Монетный двор имеет право проверить его учетные книги. Скажу, что намерен заняться этим лично, чтобы свести к минимуму неудобства для его бизнеса. Когда я объясню ему, что подобные проверки часто занимают целый день, но сам я рассчитываю закончить дело за час, мистер Скруп с радостью согласится нам помогать. И пока он будет занят тем, чтобы мне угодить, у вас появится возможность улизнуть и изучить книги в его библиотеке. Так мы узнаем, есть ли у него Тритемис.

– А закон, на который вы ссылаетесь, действительно существует? – спросил я.

– Относительно прав Монетного двора? Как это ни печально, нет. По большей части мы сами придумываем себе полномочия. Конечно, как представитель закона, я могу получить ордер на проверку его учетных книг. Но это придаст нашим действиям совсем другую окраску, ведь мы должны сделать вид, что хотим помочь Скрупу, чтобы он считал нас друзьями.

Мы прошли по Темз-стрит, затем по вонючему мосту Флит вместе с многочисленными женами рыбаков – здесь я купил устриц на три пенса, чтобы перекусить на ходу, – и далее по Флит-стрит и Стрэнду. Я попытался заговорить о мисс Бартон, но стоило мне упомянуть о ней, как Ньютон быстро сменил тему, и у меня осталось ощущение, что я нанес ей самую глубокую обиду за всю ее жизнь. Во всяком случае, так я подумал. Позднее у меня сложилось впечатление, что он не хочет говорить о своей племяннице совсем по другой причине.

Через час мы уже входили к мистеру Скрупу, чье заведение находилось возле Мейпоул у перекрестка с Друри-лейн. Наше появление привело мистера Скрупа в замешательство, и это доставило удовольствие Ньютону, который считал, что человек, не окончивший его университет, почти наверняка мошенник. К тому же это оправдывало Ньютона в собственных глазах, ведь он пренебрегал Скрупом, когда являлся его наставником.

Получив вполне правдоподобное объяснение причин нашего неожиданного визита, Скруп отвел нас в кабинет, не переставая ворчать, что для человека, занимающегося его бизнесом, существует невероятное количество запретов и ограничений и он с удовольствием отправил бы в Бедлам тех, кто придумывает такие законы.

– На все существуют инструкции и налоги, – пожаловался мистер Скруп.– Если не за окна, то за похороны или свадьбу. Как жаль, что срок хождения монет старой чеканки подходит к концу, ведь новых произведено так мало.

– Монет чеканят вполне достаточно, – возразил Ньютон.– Предполагается, что в этом месяце выпустят триста тридцать тысяч фунтов серебряных монет. Проблема состоит в том, что люди придерживают новые монеты, рассчитывая, что их стоимость повысится.

– Да, я про это слышал. Мне кажется, я понимаю, что значит быть евреем, поскольку ювелиров в нашем городе очень часто подозревают в тайных накоплениях. Но я спрашиваю у вас, доктор, как человек может иметь успешное дело и выполнять заказы клиентов без запаса золота и серебра? Резервы необходимы, в противном случае дело можно закрывать.

«Вопрос только в том, что следует считать необходимыми запасами», – подумал я.

– Что ж, сэр, давайте посмотрим ваши учетные книги, – сказал Ньютон.– А потом мы оставим вас в покое, поскольку мне все это нравится не больше, чем вам. Когда я покинул Кембридж, чтобы приступить к своим новым обязанностям на Монетном дворе, мне и в голову не могло прийти, что я буду заниматься подобными вещами.

– Да, это ужасно неудобно и даже оскорбительно.

– Я пришел лично, – сдержанно сказал Ньютон, – поскольку хотел избавить вас от встречи с этими мошенниками. Впрочем, я вижу, что вы готовы потратить целый день на общение с одним из бейлифов. Похоже, вы предпочитаете тщательную проверку дружескому взгляду старого друга и коллеги по Тринити.

И с этими словами Ньютон развернулся и направился к выходу.

– Пожалуйста, подождите, сэр, – взмолился Скруп, чьи манеры вновь обрели вкрадчивость.– Вы совершенно правы. Я не оценил услугу, которую вы готовы мне оказать. Прошу меня простить, сэр. Просто мои мысли сейчас заняты совсем другими проблемами, к тому же я остался без слуги. Но я вижу, что другие дела могут подождать. Для меня большая честь, что вы будете инспектировать мои учетные книги, доктор Ньютон.

Скруп завел Ньютона в другой кабинетик, где было так мало места, что я попросту не смог за ними последовать и остался снаружи. Как только я услышал, что Скруп пустился в многословные объяснения, я извинился и начал осматривать дом.

Не вызывало сомнений, что Леджер Скруп был человеком богатым. Стены украшали многочисленные гобелены и картины, а мебель выдавала вкусы человека, проводящего много времени за границей. Имелось здесь и некое подобие библиотеки, состоящей из нескольких книжных полок, рядом с которыми стоял ужасно запыленный переплетный пресс; однако у меня не было времени на его изучение, поэтому я подошел к полкам и принялся просматривать корешки книг, расставленных по алфавиту. Очень скоро я нашел «Полиграфию» Тритемиса. Я вытащил книгу и открыл ее в надежде, что мистер Мейси мог ее надписать, но ничего не нашел и уже собирался поставить книгу на место, когда мне пришло в голову осмотреть остальные книги. Здесь оказалось много работ по алхимии, и я покинул библиотеку в твердой уверенности, что подозрения Ньютона верны: Скруп действительно имеет какое-то отношение к убийствам в Тауэре.

Именно в этот момент я совершил удачное открытие. Выходя из библиотеки, я свернул не туда и оказался у выхода во двор, окруженный с трех сторон одноэтажными деревянными постройками. Над ними поднимались высокие трубы, которые с улицы было невозможно увидеть.

Я пересек двор и вошел в одну из мастерских, показавшуюся мне ужасно похожей на плавильни в Тауэре, с открытой топкой и разнообразными кузнечными инструментами. Меня это не удивило, ведь мистер Скруп был ювелиром. Однако меня заинтересовали предметы, которые мистер Скруп здесь выплавлял, поскольку повсюду лежали тарелки, кувшины и кружки из сплава олова со свинцом, а также формы для плавки. Некоторые изделия были еще теплыми – видно, недавно отлитыми; другие уже успели упаковать в ящики с официальными печатями Военно-Морского флота.

Сначала мне показалось странным, что Скруп снабжает посудой флот, но потом я вспомнил, что многие мастера добровольно изготовляют вещи для армии, воюющей во Фландрии, и что посуда нужна ей не меньше, чем пушки и снаряды.

Я уже собирался покинуть мастерскую, когда мой взгляд упал на лежащие на земле пустые мешки Монетного двора, в которых перевозят деньги. Когда мешки наполняются серебряными монетами, их продают на Монетном дворе, и далее деньги распространяются случайным образом, ведь у нас нет заведения, занимающегося официальным обменом денег. Почти все англичане считают, что в этом состоит главный недостаток перечеканки. На подозрения меня навела близость этих предметов с топкой – пустые мешки из-под денег и посуда из сплава олова со свинцом. Более внимательно осмотрев одну из тарелок, я поскреб ее кончиком шпаги и сразу же обнаружил, что олова там лишь тонкий слой, а под ним – чистое серебро, полученное от переплавки серебряных монет, которые Монетный двор с таким напряжением чеканит.

То, что делал Скруп, не только подрывало перечеканку, принося убытки стране и угрожая сорвать военную кампанию короля Георга во Фландрии, если солдатам будет нечем платить. Кроме всего прочего, он извлекал огромную прибыль, отправляя переплавленное серебро во Францию, где оно ценилось дороже, чем в Англии. К тому же монета стоит меньше, чем серебро, из которого она сделана. Так что выгода Скрупа была очевидна: он покупал монеты по шестьдесят шиллингов за фунт, а продавал во Франции за семьдесят пять.

Это давало прибыль в двадцать пять процентов. Не слишком высокий процент, но если главной целью всего предприятия была не прибыль, а работа во благо короля Франции, то можно было не сомневаться, что этот предательский акт экономического вредительства сам по себе неплохо оплачивался.

Я вернулся обратно и обнаружил, что Ньютон продолжает задавать вопросы Скрупу, так что мое недолгое отсутствие, похоже, не привлекло его внимания. Через некоторое время я подал моему наставнику знак, что дело сделано. Ньютон тут же заявил, что его вполне удовлетворила проверка учетных книг Скрупа, рассыпался в благодарности за то, что Скруп сделал достойный дар в фонд их старого колледжа, и после этого мы распрощались с хозяином дома.

Выйдя на улицу, мы тут же зашли выпить по чашечке кофе, и Ньютон спросил, что мне удалось обнаружить. Когда я закончил, Ньютон остался очень доволен.

– Хорошая работа, Эллис, – благосклонно заявил он.– Вы превзошли себя. А следов чеканки вы не видели? Там не было пресса? Формы для гиней?

– Нет, – ответил я.– Хотя в библиотеке я заметил очень большой переплетный пресс.

– Переплетный пресс, вот как? – проговорил Ньютон.– Можете его описать?

– Он стоит на маленькой тележке с колесиками, чтобы его можно было перевозить, не поднимая. Однако мне показалось, что он не слишком часто используется. Нигде не заметно обрезков страниц или недавно переплетенных книг. Да и сам пресс покрыт пылью.

Ньютон задумался, а потом спросил, лежит ли пыль на книгах в библиотеке Скрупа.

– Нет, они чистые, – ответил я.

– А что вы можете сказать относительно пыли? Какого она цвета?

– Теперь, когда вы спросили, я припоминаю, что пыль была очень необычного цвета – темно-зеленого.

Ньютон уверенно кивнул.

– В таком случае я считаю, что вы удачно завершили расследование. По крайней мере, его половину.

– Я?

– Конечно. Дело в том, что вы видели вовсе не пыль, а фуллерову землю – мелкозернистую субстанцию, обладающую чрезвычайно высокой абсорбцией и прекрасно подходящую для d'orure moulu, процесса производства фальшивых золотых гиней. Нет сомнений, что именно для этого используется переплетный пресс.

– Понимаю, – сказал я.– Скруп не станет хранить у себя настоящий пресс для чеканки монет, поскольку по закону он должен немедленно сдать его на Монетный двор.

– Именно. Я уже слышал, что группа мошенников использовала пресс для сидра для чеканки монет. Переплетный пресс подойдет для этих целей ничуть не хуже.

Ньютон был так возбужден, что даже не мог пить кофе, и его глаза горели, когда он начал объяснять мне ход свои мыслей:

– Теперь многое становится ясно. Скруп, изобретательный фальшивомонетчик и контрабандист, старался держать несчастного Джорджа Мейси поближе к себе, чтобы знать о ходе расследования. Мейси считал Скрупа своим другом и человеком образованным, поэтому и решил ему довериться. Почти наверняка Мейси принес Скрупу зашифрованное письмо и книгу Тритемиса в надежде, что Скруп поможет ему разрешить загадку. Однако Скруп не стал искать решение – или просто не смог найти, – ибо сразу понял, что шифр не имеет никакого отношения к его преступлениям. Вот почему исчезновение Мейси не заставило Скрупа волноваться. Во всяком случае, до тех пор, пока в его жизни вновь не возник я. Причем я был очень близок к тому, чтобы поймать за руку мистера и миссис Бернингем, а также Даниеля Мерсера, которые, отважусь предположить, работали вместе со Скрупом. Поэтому Скруп, которому еще по Тринити известна моя репутация человека неподкупного, решил избавиться от тех, кто мог дать против него показания. Не сомневаюсь, что миссис Бернингем получила приказ лишить своего мужа жизни, в противном случае ей самой пришел бы конец. Я полагаю, что сейчас она мертва. Скруп ее убил, как и Мерсера, и всех остальных, кто стоял на его пути, в том числе и мистера Кеннеди. Если судить по тому, как обставлены их смерти: сфабрикованные алхимические улики и шифр, смысла которого Скруп так и не понял, – он рассчитывал, что сумеет направить меня по ложному пути. И ему сопутствовал успех – до сегодняшнего дня.

– Значит, Скруп убил Мерсера и Кеннеди, чтобы замести следы и сбить вас с толку, – задумчиво повторил я, поскольку и сам пришел к такому же выводу.– Но убивал ли Скруп Мейси? И имеет ли он отношение к смерти майора Морнея?

– Нет, поскольку у него нет мотива. Скрупа вполне устраивало полное доверие Мейси, несчастный Мейси невольно стал его информатором.

– Таким образом, раскрыты лишь убийства Кеннеди и Мерсера, – сказал я.– Но кто же тогда убил Мейси и майора Морнея?

– Полагаю, для ответа на этот вопрос потребуется разгадать шифр, – сказал Ньютон.– Но прежде мы должны решить, что делать с мистером Скрупом.

– Нам следует получить ордер на его арест, – сказал я.– В штабе Военно-Морского флота подтвердят его лицензию на вывоз оловянной посуды, и тогда мы арестуем его за владение нелегальными слитками серебра для вывоза во враждебную страну. Судя по всему, что нам известно, он еще и французский шпион, что дает нам право предъявить ему обвинение в подрыве перечеканки.

– Возможно, вы правы, – проговорил Ньютон.

Но я видел, что он еще не принял окончательного решения. Обычно он сразу же старался арестовать человека, как только у него появлялись неопровержимые улики. Однако сейчас он почему-то не торопился. Заметив мое удивление, Ньютон решил рассказать о своих сомнениях.

– Я считаю, что в исключении Скрупа из колледжа есть и моя вина. Я недостаточно уделял ему внимания, когда он учился в Кембридже, и мне не удалось помочь ему вступить на честный путь.

– Нет, сэр. Из ваших рассказов следует, что Скруп сам во всем виноват. Уже в те времена было ясно, что он не желает соблюдать закон.

Я еще многое сказал, пытаясь утешить своего наставника; но он не слишком прислушивался к моим словам. Наконец с тяжелым сердцем он принял решение и выписал ордер на арест Скрупа – такой властью Ньютон обладал.

– Если бы у нас было больше времени, я бы отправился в суд, чтобы получить официальное постановление на арест Скрупа. Но ждать нельзя. Мы не можем даже взять с собой сержантов или бейлифа, поскольку эта птица в любой момент может упорхнуть из клетки; мы должны арестовать его сами. У вас пистолеты с собой, Эллис?

Я кивнул, и уже через четверть часа мы направлялись к Скрупу, чтобы его арестовать.

Увидев ордер, Роблес, слуга Скрупа, успевший вернуться домой, впустил нас. Нашим глазам предстало странное зрелище: перед камином была свалена в кучу мебель, словно кто-то собирался устроить пожар. Однако мы не успели сделать никаких выводов, поскольку из-за двери появился Скруп с пистолетом в руке, направленным на нас.

– Леджер Скруп, – сказал Ньютон, не обращая внимания на оружие, – у меня ордер на ваш арест.

– В самом деле? – улыбаясь, спросил Скруп.

Видя наше положение, Ньютон попытался обмануть Скрупа, обещая, что сделает для мошенника все, что его в силах, словно на руках у него были все козыри.

– Дом окружен моими людьми. Они вооружены. Вам не выбраться отсюда. Однако в моей власти просить суд даровать вам жизнь, – спокойно произнес Ньютон.– У меня есть все основания полагать, что вас не повесят, а лишь вышлют из страны. Если вы продемонстрируете раскаяние и усердие и если на то будет милость Божья, вы сможете построить свою жизнь заново в Америке. Поэтому я советую вам сдаться, мистер Скруп.

Отчаявшийся Роблес выглянул в окно.

– Меня не повезут на казнь в Тайберн, сэр, – заявил Скруп.– Я не позволю, чтобы меня вели в кандалах, как хромую кобылу, не дам обвалять себя в дегте, и это факт. Я не боюсь смерти, меня пугает лишь ее вид. Получить мушкетную пулю куда лучше, чем отдать себя в ваши кровавые руки.

– Я никого не убивал, – сказал Ньютон.– За мной стоит закон, сэр.

– Закон убивает гораздо больше невиновных, чем я, доктор. Но я не жалуюсь на закон. Только на вашу религию.

– На мою религию? Сэр, неужели вы католик?

– Да, и останусь им до самой смерти.– Он с тревогой посмотрел на Роблеса.– Ну? Что ты видишь?

– Ничего. Там никого нет, – после некоторых колебаний ответил Роблес.

– Как? – удивился Скруп.– Неужели вы надеялись надуть меня, доктор? Вы обещаете гораздо больше, чем способны дать. Впрочем, так было всегда. Несмотря на вашу торжественную клятву в Тринити, вы ни разу не совершили ничего божественного. Вас гораздо больше интересовала алхимия, чем дела школы. Нет, вы не предавали учеников, тут я должен отдать вам должное, доктор; но вы никогда не забывали о своих научных интересах. Мне совсем не хочется убивать вас, доктор, поскольку я считаю вас великим человеком. Однако вы не оставляете мне выбора. К тому же все получилось исключительно удачно: вы пришли вовремя. Мистер Роблес и я собирались поджечь дом, чтобы скрыть наше исчезновение. А без двух обгоревших трупов в нашу гибель никогда бы не поверили. Но вы решили наши проблемы. Прикончив вас обоих, мы сожжем ваши трупы, которые, несомненно, примут за наши тела.

– Ваше положение совершенно безнадежно, можете в этом не сомневаться, – заявил Ньютон.– Дом окружен моими людьми. Просто мы так торопились вас арестовать, что немного их опередили. Да и куда вы денетесь?

Скруп с сомнением посмотрел на Роблеса.

– Ты уверен, что там никого нет? – спросил он.– Доктор ведет себя так, что я начинаю ему верить.

– Там никого нет, – настаивал на своем Роблес.– Посмотрите сами, сэр.

– И оставить без присмотра этих двух джентльменов? Вот уж нет. Зажигай огонь.

Роблес кивнул и подошел к камину, взял спички из самородной серы из трутницы и зажег огонь.

Именно в этот момент Ньютона хватил удар – во всяком случае, он застонал и опустился на одно колено, прижимая руку к правому боку.

– Что с вами, доктор? – осведомился Скруп.– Вас пугает мысль о смерти? Все произойдет очень быстро, обещаю вам. Пуля в голову гораздо лучше, чем то, что предложит мне ваш суд. Ну, сэр, неужели вы не можете стоять?

– Старая болезнь, – прошептал Ньютон, с трудом поднимаясь на ноги.– Ревматизм, я полагаю. Мне надо присесть на стул.

– Как видите, все наши стулья свалены в кучу, сэр, – сказал Скруп.

– Ну, хотя бы дайте палку. Вот эту, например.– Ньютон показал на трость, стоящую у стены.– Если мне суждено умереть от пули, я бы хотел встретить смерть стоя.

– Вы проявляете изрядное мужество, доктор, – заметил Скруп.

Он подошел к стене, взял трость и протянул ее рукоятью вперед Ньютону.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Ньютон, взяв трость.– Вы очень добры.

Как только Ньютон сжал рукоять трости, он взмахнул клинком, и лишь в тот момент, когда он уже нанес удар по ребрам Скрупа, я вспомнил об этом секрете трости. Впрочем, Скруп получил лишь легкое ранение, однако он громко закричал, словно подумал, что пришла его смерть. Он был так перепуган, что пистолет выстрелил вверх, и пуля, никого не задев, ударила в потолок.

В этот момент Роблес и я обнажили шпаги, поскольку у меня не было времени достать пистолет и взвести курок. Скруп швырнул разряженный пистолет в голову Ньютона, сбил его с ног, а сам скрылся в задней части дома, нам же с Роблесом ничего не оставалось, как продолжить дуэль на фоне разгорающегося пламени. Однако огонь гораздо больше мешал моему противнику, оказавшемуся к нему спиной. Ньютон неподвижно лежал на полу, что не могло меня не отвлекать; но все же мне удалось сделать удачный выпад, и мой клинок пронзил бок Роблеса. Он уронил шпагу и запросил пощады. Я вытолкнул раненого Роблеса за дверь, схватил моего наставника за воротник и вытащил на улицу – дом уже загорелся по-настоящему.

Я сразу убрал шпагу в ножны и достал пистолеты, рассчитывая, что Скруп еще не успел скрыться. Очень скоро послышался кашель, и из дома выскочил человек, но это оказалась женщина, отравившая своего мужа и однажды уже сумевшая от нас сбежать. На сей раз миссис Бернингем попалась, и я задержал ее до прибытия бейлифа.

Нам удалось отыскать пожарную карету. Но хотя вокруг дома собрались вооруженные мужчины, никто из пожарников не осмеливался войти внутрь. Надо признать, что к этому времени пламя уже вышло из-под контроля и грозило перекинуться на соседние здания. Мне пришлось убеждать пожарников, что Скруп, владелец дома, является государственным преступником, а посему не сможет привлечь их к ответственности за порчу имущества. Только после этого они достали крюки и веревки и принялись растаскивать пылающий дом на части. Между тем Ньютон пришел в себя после болезненного удара в голову.

Некоторое время я колебался, не зная, сумел ли Леджер Скруп убежать или погиб в огне, но у Ньютона на этот счет сомнений не было. Мы обошли дом и обнаружили кровь на камнях заднего двора, после чего вопрос окончательно прояснился.

Врач осмотрел Роблеса и отправил в больницу Ньюгейта вместе с миссис Бернингем, где тот, полагая, что близок к смерти от полученной им раны, признал свое участие в убийствах мистера Кеннеди и мистера Мерсера, хотя я не раз видел, как люди поправлялись и после более серьезных ранений. Как Ньютон и надеялся, ему удалось заставить Роблеса говорить при помощи ложных улик.

– Всем известно, что немногие могут выдержать давление, которому вы подвергаете подозреваемых, доктор Ньютон. Мистер Скруп вас боялся, в особенности после того, как вы напали на след Даниеля Мерсера и Джона Бернингема, поскольку они бы рассказали вам о нашей афере все, что вы захотели бы узнать. Если коротко, то мы чеканили фальшивые гинеи и вывозили серебро, чтобы помочь французскому королю одержать победу, а католицизму восторжествовать. Мерсера и Бернингема нужно было заставить молчать, а посему нам пришлось прикончить еще и вашего шпиона, который вел наблюдение за Мерсером. Я лишь стукнул его по голове, связал и познакомил со львами, если можно так выразиться. Это все придумал мистер Скруп. Он хотел отвлечь вас, предложив загадку, которая будет для вас особенно привлекательной, сэр. Он сказал, что вы интересуетесь алхимией и мы представим дело так, будто алхимики имеют к убийству непосредственное отношение. Кроме того, он постарался подсунуть вам шифр, чтобы заинтриговать вас еще сильнее.

– Как вам удавалось с такой легкостью проникать в Тауэр и ускользать оттуда? – спросил Ньютон.

– Это было несложно. Первый раз мы вошли в Тауэр как ночные сборщики нечистот. Часовой даже близко к нам не подходил. И пока мистер Скруп отвлекал его вопросами, я стащил из связки ключ от Львиной башни. Я знал, где его взять, поскольку не раз выпивал с хранителем и он мне все рассказал. Ваш шпион был надежно связан и терпеливо ждал в экипаже мистера Скрупа. Во второй раз мы привезли телегу с сеном. Я убил Мерсера в нашей мастерской и уложил на телегу, а мистер Скруп наведался в его жилище, чтобы оставить там дополнительные улики для вас. Затем мы поехали в Тауэр, положили там тело, отвезли солому и спокойно выехали за ворота.

– А как насчет книги из библиотеки Тауэра? – спросил Ньютон.– Неужели мистер Скруп оставил ее там для меня?

– Да, сэр.

– Я бы хотел больше узнать о миссис Бернингем, – сказал я Роблесу.

– Она была любовницей Скрупа, – ответил Роблес.– Безжалостная женщина. По наущению Скрупа, не задумываясь, отравила мужа.

Роблесу пришлось немного помолчать, поскольку у него начался жестокий приступ кашля. Он все еще думал, что умирает, поэтому добавил:

– Я вам все рассказал, сэр. И не жалею, что открыл вам правду.

А вот я жалел, что несчастный не умер тогда. Через три месяца его привезли в Тайберн, и он встретил свою смерть на глазах у жадных на отвратительные зрелища зевак, а его голову выставили на всеобщее обозрение.

Смерть Роблеса была жестокой, но ее нельзя сравнить с судьбой, которая на следующий день ожидала миссис Бернингем.

Ее вывели из дверей Ньюгейта, дали выпить кубок бренди, поданный глашатаем Гроба Господня, и провели через собравшуюся толпу к столбу посреди улицы. Там миссис Бернингем поставили на скамью и надели ей на шею петлю, прикрепленную к железному кольцу на вершине столба. Затем скамью выбили у нее из-под ног и, когда она еще была жива, навалили вокруг столба хворост и подожгли. А после того, как пламя пожрало ее тело, толпа забавлялась тем, что пинала ногами ее пепел. Мы с Ньютоном присутствовали на казни, хотя я считаю, что бесчеловечно сжигать женщину, которая обладает более слабым телом, а посему больше склонна к ошибкам и, следовательно, более заслуживает снисхождения. Женщина всегда остается женщиной, как бы она ни унизила себя.

Глава 5

Иисус сказал им: Тот, кто имеет уши, да слышит! Есть свет внутри человека света, и он освещает весь мир. Если он не освещает, то он – тьма.

Евангелие от Фомы, 29

Гравюра из книги Михаэля Майера «Atalantafugiens» ( «Убегающая Аталанта» ). 1618

Ньютон раскрыл тайну только двух убийств, совершенных в Тауэре Леджером Скрупом и его сообщником и слугой Роблесом. Нам еще предстояло найти людей, виновных в двух оставшихся убийствах, и разгадать тайну, которую они скрывали. Теперь мне следует рассказать, что произошло после пожара в доме Скрупа и как Ньютон столкнулся с самой страшной опасностью, грозившей его жизни и репутации с самого рождения. Лондонский университет под названием «жизнь» обеспечивает своих студентов таким удивительным разнообразием образования, какого не найдешь в колледжах Кембриджа.

На следующий день после казни миссис Бернингем я зашел в наш кабинет и обнаружил, что Ньютон с крайне недовольным видом сидит в кресле возле камина. Я совершенно спокойно отнесся к тому, что он не ответил на мое приветствие, поскольку привык к его долгому молчанию, хотя иногда оно и производило тяжелое впечатление. Но то, что он не замечал попыток Мельхиора завладеть его вниманием, показалось мне странным. Через некоторое время я заметил, что его мрачность сильно напоминает Атласа, держащего небесный свод на своих широких плечах. Задав Ньютону несколько вопросов подобно Гераклу и даже взяв его за руку – обычно я старался к нему не прикасаться, так как Ньютон всегда избегал физических контактов, – я увидел, что причина его состояния кроется в смятом листе бумаги, который он сжимал в кулаке.

Сначала я решил, что листок как-то связан с шифром, над которым Ньютон продолжал работать. Разве доктор Уоллис не предупреждал его, что не следует чрезмерно напрягать мозг в поисках решения? Только более внимательное изучение окружающей обстановки позволило мне обнаружить у него на коленях обломок печати, из чего я сделал вывод, что бумага не имеет отношения к шифру и является официальным письмом. Задав вопрос о содержании письма и вновь не получив ответа – Ньютон даже не посмотрел в мою сторону – я взял на себя смелость и вытащил письмо из его кулака.

Прочитанное вызвало у меня тревогу, и я понял, почему Ньютон производит впечатление человека, которому нанесли оскорбление, – быть может, его даже разбил паралич. В письме Ньютону предлагалось следующим утром прибыть в Высокий суд для частной встречи и ответить на обвинения в неверии в догмат Троицы, в сосианизме или унитаризме – иными словами, в еретических взглядах, что делает невозможным его пребывание на государственной службе и является прямым оскорблением короля и английской церкви.

Дело принимало крайне неприятный оборот, и, хотя я не думал, что их светлости прикажут казнить Ньютона, они вполне могли выставить его у позорного столба, что привело бы к тому же результату, поскольку жители Лондона не любили Ньютона из-за того, что он преследовал чеканщиков. Многих из тех, кого выставляли у позорного столба, толпа забивала камнями до смерти. Заключенные боялись позорного столба больше, чем штрафов и длительного тюремного заключения.

Сначала я хотел позвать врача, чтобы он дал Ньютону какое-нибудь средство, которое позволило бы ему предстать перед их светлостями и достойно ответить на все вопросы. Но потом я сообразил, что визит врача лишь приведет к распространению слухов о состоянии ума Ньютона. Если он перенес удар, то никакой врач ему не поможет, не говоря уже о встрече с их светлостями. Но если, как я надеялся, его состояние носит временный характер, то он не поблагодарит меня за то, что я привлек врача.

Ньютон всегда недолюбливал врачей, предпочитая лечиться самостоятельно в тех редких случаях, когда заболевал. Кроме того, у него и прежде бывали случаи нервного расстройства, после которых он, по его собственным словам, быстро приходил в себя. Вот почему я надеялся, что выбрал правильный образ действий. Я принес из дома одеяла и подушки и постарался устроить Ньютона поудобнее, после чего вышел поговорить с его кучером.

Мистера Уостона я нашел неподалеку от Львиной башни.

– Мистер Уостон, как себя чувствовал доктор Ньютон, когда вы привезли его сюда утром?

– Он выглядел как обычно, мистер Эллис.

– Доктор заболел, – сказал я.– Какой-то приступ или удар. Я не знаю, как это описать, но он не похож на себя, если можно так выразиться. Пожалуй, вам стоит привезти мисс Бартон. Но постарайтесь не пугать ее понапрасну. Ей незачем волноваться по дороге сюда. Лучше всего сказать, что дядя хочет, чтобы она приехала в его кабинет в Тауэре, а здесь она увидит все собственными глазами.

– Может, привезти врача, мистер Эллис?

– Пока нет, мистер Уостон. Сначала мисс Бартон.

Через час мисс Бартон вошла в кабинет Ньютона и холодно поздоровалась со мной, а затем, увидев, в каком состоянии находится ее дядя, резко спросила, почему я до сих пор не вызвал врача.

– Мисс Бартон, – сказал я.– Если вы позволите мне объясниться, то я скажу, что вызов врача положит начало слухам о состоянии разума доктора Ньютона. Если он перенес апоплексический удар, то врач ему не поможет, не говоря уже об их светлостях. Но если его состояние носит временный характер, то он не скажет нам спасибо, если здесь появится врач.

Она кивнула.

– Пожалуй, вы правы. Но почему вы упомянули их светлостей? У моего дяди какие-то дела с ними?

Я показал ей письмо, которое было зажато в руке Ньютона, и это вызвало неожиданную вспышку ненависти, направленную на меня.

– Вы гнусный и достойный презрения пес, – с горечью сказала она.– Я вижу, что здесь не обошлось без вашего атеистического вмешательства, мистер Эллис. Не сомневаюсь, что именно ваши рассказы о взглядах моего дядюшки привели к тому, что их светлости обратили на него свои гневные взоры.

– Вы очень далеки от истины, мисс Бартон. Что бы вы обо мне ни думали, я очень многим обязан доктору Ньютону и ни при каких обстоятельствах не стал бы подвергать риску его репутацию. Но даже если бы то, в чем вы меня обвиняете, было правдой, этим ему сейчас не поможешь.

– Что вы предлагаете, сэр? – холодно спросила она.

– Как-то раз ваш дядя упоминал, что у него уже было нервное расстройство, – сказал я.

– Да, это так. Его всегда ужасно возмущало, что мистер Гюйгенс распространял слухи о том, будто разум моего дядя потерян для науки. Ньютон очень гордый человек и не любит, когда о нем говорят.

– Да, вы правы, мисс Бартон. Он не любит, когда в его дела вмешиваются посторонние. Он вообще человек закрытый.– И я добавил с особым ударением: – Так что мне трудно представить человека, который мог бы сказать, что он хорошо знает доктора Ньютона.

– Я знаю своего дядю, сэр.

– Хорошо. Тогда постарайтесь вспомнить, что произошло во время предыдущего приступа. Что-нибудь делалось для того, чтобы ускорить выздоровление?

Она покачала головой.

– Нет? Тогда я считаю, что нам тоже ничего не следует предпринимать. Пусть великий ум исцелит себя сам. А до тех пор мы должны сделать все, чтобы ему было тепло и уютно.

Постепенно мисс Бартон начала понимать, что мое предложение вполне разумно, и постаралась положить подушки и одеяла так, чтобы Ньютону было удобнее.

Мисс Бартон и прежде бывала в Тауэре – на Монетном дворе, в Управлении артиллерийского снабжения и королевском зверинце – но это было в мое отсутствие. Мы почти не разговаривали, поскольку не знали, может ли Ньютон нас слышать. В результате мы сидели, словно две статуи, наблюдали за ним и ждали каких-нибудь изменений. Это была нелегкая ситуация: Ньютон, почти мертвец, но все же могущий видеть и слышать все, что происходит в комнате, только не способный шевелиться и говорить, – и мы двое, полные сладких и таких горьких воспоминаний.

– Что его ждет, если их светлости решат, что он еретик? – спросила мисс Бартон.

– Боюсь, он лишится своего высокого положения и должности, – ответил я.– Кроме того, его могут обвинить в богохульстве, поставить у позорного столба, а затем заключить в тюрьму.

– Он не переживет позорного столба, – прошептала мисс Бартон.

– Согласен с вами, – кивнул я.– А для того, чтобы он мог достойно ответить на все обвинения, ему необходимо вернуть разум.

– Мы должны молиться за его выздоровление, – упрямо сказала мисс Бартон.

– Я уверен, что ваши молитвы будут услышаны, мисс Бартон, – запинаясь, проговорил я.

Она тут же встала со стула и опустилась на колени.

– Вы не станете молиться со мной? – спросила она.– Ради его спасения?

– Я готов, – ответил я, хотя мне совсем не хотелось молиться.

Опустившись на колени рядом с ней, я сложил руки и закрыл глаза. В течение четверти часа мисс Бартон что-то страстно бормотала себе под нос. Я молчал и лишь надеялся, что любовь в моем сердце эхом отзовется в ее молитвах.

Пропело некоторое время, и мы начали понемногу расслабляться. Теперь мы не ощущали присутствия Ньютона. Когда в животе у мисс Бартон заурчало, я улыбнулся и предложил принести какой-нибудь еды. Она охотно согласилась, и я понял, что мисс Бартон уже давно испытывает голод и жажду. Я тут же отправился в ближайшую таверну и вскоре пришел с едой. Увы, я появился слишком быстро и обнаружил мисс Бартон на горшке. Мне было очень неловко, а она ужасно покраснела. Когда я через некоторое время вернулся, наша беседа вновь стала напряженной.

И все же она сказала, что я правильно поступил в отношении ее дяди.

– Вы хорошо сделали, мистер Эллис, что не обратились к врачу, – сказала она.

– Рад слышать, мисс Бартон, поскольку я думал об этом все утро.

– Я была несправедлива к вам сегодня.

– Прошу вас, забудем об этом, мисс Бартон.

День клонился к вечеру, наше бдение продолжалось, словно мы сидели с Ньютоном, соблюдая какой-то религиозный обряд. Я разжег камин, чтобы согреть комнату, и предложил принести мисс Бартон шаль, но она отказалась. Когда сумерки сгустились, я зажег свечу и поднес ее к лицу Ньютона, чтобы проверить, произошли ли какие-нибудь изменения. Как только я поднес свечу к глазам Ньютона, я увидел, что зрачок слегка переместился, и мне показалось, что мой наставник постепенно приходит в себя. Я предложил мисс Бартон повторить мой эксперимент, что она и проделала.

Постепенно сон завладел нами, и уже наступил рассвет, когда Мельхиор разбудил меня, прыгнув ко мне на колени. Наши плечи и шеи сильно затекли, и в первый момент я не сообразил, почему ночевал в кабинете. Но через несколько мгновений я все вспомнил и перевел взгляд на кресло у камина, где сидел Ньютон. Оно опустело! Я вскочил на ноги и позвал мисс Бартон.

– Все в порядке, – сказал Ньютон, который стоял возле окна.– Успокойтесь. Со мной все хорошо. Я наблюдал за восходом солнца. Очень вам рекомендую насладиться столь великолепным зрелищем.

Мисс Бартон радостно улыбнулась мне, и на короткое мгновение все лучшее во мне возродилось к жизни, хотя Ньютон выглядел несколько отстраненным. Потом она поцеловала в щеку сначала Ньютона, а потом и меня. Казалось, она напилась воды из той реки в Гадесе, которая заставляет человека забыть прошлое. Мы подошли к Ньютону и втроем наблюдали за восходом, радуясь выздоровлению доктора и находя удовольствие в обществе друг друга.

– Но, сэр! – воскликнула мисс Бартон, обращаясь к дяде.– Вы нас очень напугали. Что случилось? Мы были уверены, что разум вас покинул.

– Прошу прощения за то, что так встревожил вас, – прошептал он.– Иногда наступают моменты, когда размышления настолько овладевают мной, что со стороны создается впечатление, будто я перенес удар десницы Господней. Причины остаются для меня тайной, поэтому у меня нет никаких других объяснений. Могу лишь добавить, что после таких странных эпизодов наступает удивительная ясность мысли. Не волнуйтесь, со мной уже случались подобные вещи.

Однако я взглянул ему в лицо и увидел, что он очень бледен, словно тяжкий груз все еще давит ему на сердце.

– Вы уверены, что полностью пришли в себя, сэр? – спросила мисс Бартон.– Быть может, лучше позвать врача, чтобы он убедился, что вы и в самом деле здоровы?

– Да, сэр, – вмешался я.– Вы очень бледны.

– Быть может, вам следует поесть, – предложила мисс Бартон.– Или хотя бы выпить кофе.

– Моя дорогая, я полностью пришел в себя, – настаивал Ньютон.– Вы правильно сделали, послушавшись мистера Эллиса.

– Вы слышали нашу беседу? – спросил я.

– О да, видел и слышал все, что происходило в этой комнате.

– Все? – резко спросила мисс Бартон.

Судя по тому, как она покраснела, речь шла о ее контактах с ночным горшком.

– Все, – подтвердил Ньютон, и его признание заставило мисс Бартон нахмуриться.

– Но, сэр, – вмешался я, чтобы сменить тему и не смущать мисс Бартон, – быть может, вам только кажется, что вы полностью оправились. Мисс Бартон говорила о враче не сегодня утром, а вчера. С тех пор, как я нашел вас в этом кресле, прошло почти двадцать четыре часа.

– Так много? – выдохнул Ньютон и на мгновение закрыл глаза.

– Да, сэр.

– Я размышлял о шифре, – рассеянно сказал он.

– Сегодня вам нужно выступать в Высоком суде, – напомнил я.

Ньютон тряхнул головой.

– Не стоит сейчас говорить об этом.

– Тогда что я могу сделать, сэр?

– Тут ничего нельзя сделать.

– Я согласен с мисс Бартон, – заявил я.– Сначала нужно позавтракать. Должен сказать, что я ужасно проголодался.

Никогда в жизни я не ел с таким аппетитом. Однако Ньютон выпил лишь немного кофе и поел подсушенного хлеба, словно ему совсем не хотелось есть. Несомненно, его занимал предстоящий визит в суд и встреча с их свет л остями, сейчас уже неизбежная. После завтрака мы отвезли мисс Бартон на Джермин-стрит, после чего Ньютон неожиданно заявил:

– Я совершенно уверен, что девушка влюблена.

– Но почему вы так решили, сэр? – холодно спросил я, заметно покраснев.

– Я ведь с ней живу, мистер Эллис. Неужели вы думаете, что моя племянница остается для меня невидимой? Я не читаю по ночам сонеты, но, как мне кажется, могу заметить странные проявления любви. Более того, я ручаюсь, что знаю, кто сей счастливец.

И он улыбнулся мне понимающей улыбкой, а я обнаружил, что улыбаюсь, точно идиот. Мне вдруг вновь показалось, что у меня еще остается надежда.

После Джермин-стрит мистер Уостон отвез нас в Уайтхолл, на встречу с их светлостями. Прежде мне не доводилось видеть Ньютона таким встревоженным. Даже когда Скруп навел на нас пистолет, он был гораздо спокойнее.

– Это всего лишь неофициальная встреча, – сказал он, словно пытаясь успокоить самого себя.– В письме их светлостей этот факт подчеркивается. И я очень рассчитываю, что вопрос будет решен быстро. Но я бы хотел попросить вас записывать мои слова, чтобы я точно знал, что говорил.

Таким образом, меня впустили в зал, где члены Высокого суда проводили свои заседания. Их лица не внушали особых надежд. Судьи смотрели на Ньютона так, словно предпочли бы оказаться в другом месте или чувствовали исходившее от него презрение и им совсем не хотелось, чтобы его могучий разум выставил их глупцами.

Я сумел довольно быстро понять суть обвинений, выдвинутых в адрес доктора Ньютона. Похоже, мой наставник недооценил, в каком трудном положении он оказался – если такое вообще можно сказать об Исааке Ньютоне, – поскольку вскоре после того, как мы вошли в зал суда, их светлости изложили суть ситуации и сообщили о своем неприятии сомнений в истинности религиозных постулатов. Затем привратник ввел в зал графа Гаэтано – того человека, который пытался убедить моего наставника, что способен превратить свинец в золото.

Гаэтано давал показания стоя; он заметно нервничал и говорил не слишком убедительно, тем не менее я не ожидал, что услышу от итальянца столь наглую ложь, и несколько раз был так возмущен его словами, что с трудом мог их записывать.

Он обвинил Ньютона в вымогательстве взятки за подтверждение того, что граф получил настоящее золото. Он также заявил, будто Ньютон угрожал выступить перед Королевским обществом и дать показания под присягой, что граф мошенник, если тот не заплатит ему пятьдесят гиней; а когда граф предупредил Ньютона об опасностях ложной клятвы, мой наставник рассмеялся ему в лицо и сказал, что может легко поклясться на Библии в чем угодно, поскольку не верит в то, что там написано.

Напомнив Ньютону, что с 1676 года закон английского королевства является хранителем Библии, их светлости заявили, что против Ньютона выдвинуты очень серьезные обвинения, хотя сейчас его не собираются судить. Речь идет лишь о том, может ли он и дальше оставаться смотрителем Монетного двора. Милорд Харли вел расследование против Ньютона, а милорд Галифакс выступал его защитником.

Ньютон встал, чтобы ответить на обвинения итальянца. Он говорил совершенно спокойно, без малейших эмоций, словно обсуждал отвлеченную научную проблему на заседании Королевского общества; но я видел, как сильно он потрясен обвинениями, в коих смешались обстоятельства неудачного превращения свинца в золото и сомнительный характер клятвы Ньютона.

– С разрешения их светлостей я бы хотел предъявить письмо от голландского посла в Лондоне, – сказал Ньютон.

Их светлости кивнули, после чего Ньютон передал мне письмо. Я взял его, подошел к столу и с поклоном положил перед судьями, а потом вернулся на свое место рядом с Ньютоном.

– В нем написано, что граф украл пятнадцать тысяч марок у кузена посла при королевском дворе в Вене.

– Наглая ложь, – заявил граф.

– Граф Гаэтано, – сказал милорд Галифакс, передавая письмо другим судьям.– Вы уже произнесли свою речь, и теперь вам не следует перебивать доктора Ньютона.

– Благодарю вас, милорд. Посол сообщает мне в своем письме, – продолжал Ньютон, – о своей готовности лично засвидетельствовать, что этот граф путешествовал по Европе и собирал деньги под тем предлогом, что он способен продемонстрировать превращение свинца в золото. В Лондоне он носит имя графа Гаэтано, но в Италии и Испании называется графом де Руджеро, а в Австрии и Германии – фельдмаршалом герцога Баварского.

Ньютон подождал, пока судьи осмыслят его слова, а затем добавил:

– На самом же деле этого человека зовут Доменико Мануэль, он сын неаполитанского ювелира и ученик Ласкариса, еще одного шарлатана и мошенника.

– Вздор, – фыркнул граф.– Чепуха. Голландский посол – такой же бессовестный лжец, как и вы, доктор Ньютон; или пьяница, окончательно отупевший от неумеренного употребления спиртного, как и все его соплеменники.

Это заявление совсем не понравилось их свет л остям. Всеобщее неудовольствие выразил милорд Галифакс:

– Граф Гаэтано или как там вас зовут, вам бы следовало знать, что наш дорогой король Вильгельм является дальним родственником голландского посла и в его жилах течет голландская кровь.

Итальянец явно не ожидал такого поворота дела.

– О нет, я вовсе не собирался обвинить его величество в пьянстве. Да и не все голландцы пьяницы. Однако посол ошибается…

– Молчите, сэр, – приказал лорд Галифакс.

После этого Ньютон без особого труда убедил суд, что все обвинения графа беспочвенны. Наконец их светлости приказали взять графа Гаэтано под стражу и увести в Ньюгейт для дальнейшего расследования.

– Боюсь, что опасность еще не миновала, – прошептал Ньютон, когда Гаэтано выводили из Уайтхолла.

– Приведите следующего свидетеля, – приказал милорд Харли.– Пусть войдет мистер Даниель Дефо.

– Как он выбрался из Ньюгейта? – прошептал я.

И хотя все во мне сжималось от мысли о том, что может этот человек рассказать о моем наставнике, я заставил себя уверенно улыбнуться, чтобы показать Дефо – он не сможет испортить безупречную репутацию Исаака Ньютона.

Вне всякого сомнения, арест итальянца произвел заметное впечатление на мистера Дефо: когда он вошел в зал, сразу же стало видно, что он потрясен неожиданным поворотом событий. Однако он быстро оправился от удивления и показал себя весьма непреклонным свидетелем.

Его обвинение против Ньютона состояло из двух частей: во-первых, доктор посещал французскую реформистскую церковь; во-вторых, он является близким другом мистера Фатио, швейцарского гугенота (того самого, которому меня представили перед тем, как я заболел лихорадкой).

– Этого мистера Фатио, – объяснял Дефо, – подозревают в принадлежности к культу диссентеров[34], которые считают, что способны вернуть к жизни мертвеца с любого кладбища.

– Что вы на это ответите, доктор Ньютон? – спросил лорд Харли.

Ньютон встал и поклонился.

– То, что сказал этот человек, совершенная правда, милорд, – ответил Ньютон, и судьи тут же начали перешептываться.– Однако я уверен, что смогу все объяснить к полному удовлетворению ваших свет л остей. Я посетил французскую церковь для того, чтобы получить сведения, которые помогли бы мне пролить свет на ряд совершенных в Тауэре убийств, о коих вам, несомненно, известно. Один из убитых, майор Морней, являлся прихожанином французской церкви, и я отправился туда в надежде поговорить с его друзьями и выяснить, были ли у него причины покончить жизнь самоубийством. Что же до мистера Фатио, то он еще совсем молодой человек, и мы с ним расходимся по ряду вопросов. Однако он член Королевского общества и мой друг, и я очень надеюсь, что его разум позволит ему преодолеть заблуждения юности и прислушаться к доводам, которые я часто ему привожу, пытаясь убедить в ошибочности его святотатственных взглядов.

В этот момент Ньютон бросил взгляд в мою сторону, словно его слова относились и ко мне.

– Я верю, – продолжал Ньютон, – что мы живем в стране, где глупых людей можно вывести из состояния невежества при помощи советов старших и мудрых, а не посредством жестоких пыток и казней, как это происходит в менее счастливых странах, чем Англия, – например, во Франции.

– Но действительно ли вы, доктор Ньютон, приказали бросить мистера Дефо в тюрьму? – спросил лорд Харли.

– Милорд, а что еще я мог сделать с человеком, которого застал на месте преступления? Он обыскивал мой кабинет в Монетном дворе, где хранится множество секретных бумаг, связанных с перечеканкой.

– Так ли это, сэр? – спросил лорд Харли у Дефо.– Вас арестовали в кабинете доктора Ньютона?

– Да, так, – сказал Дефо.– Но я не рылся в документах Монетного двора.

– А что вы делали в этом кабинете? – осведомился лорд Галифакс.– Ведь вы вошли в него, когда доктор Ньютон и его помощник отсутствовали?

– Я не знал, что они ушли. Мне лишь хотелось поскорее сообщить смотрителю информацию о некоторых чеканщиках.

– Кабинет смотрителя Монетного двора закрыт в наше отсутствие, – заявил Ньютон.– Ни я, ни мой помощник не впускали туда мистера Дефо. Более того, так называемая «важная информация» являлась не чем иным, как ложью, при помощи которой мистер Дефо рассчитывал оправдать свое проникновение в мой кабинет. Готов ли мистер Дефо сейчас назвать имена чеканщиков, о которых он хотел мне рассказать?

– У меня нет имен, – сказал Дефо.– Только подозрения.

– Подозрения, – повторил Ньютон.– Да, у меня тоже есть подозрения, мистер Дефо. И не пытайтесь одурачить их светлостей, как пытались одурачить меня.

– Это вы лжец, а не я, – не сдавался Дефо, решив разыграть свой лучший козырь.– Готовы ли вы на тест-акт в присутствии их светлостей, чтобы доказать, что вы действительно принадлежите англиканской церкви?

Тест-акт от 1673 года требовал, чтобы человек, находящийся на государственной службе, получил святое причастие по обряду англиканской церкви. Я знал, что Ньютон, не веривший в догматы Троицы, никогда не это не согласится, и на миг мне показалось, что все потеряно. Однако Ньютон тяжело вздохнул и опустил голову.

– Я сделаю все, что потребуют от меня их светлости, – сказал он, – даже если мне придется ублажать человека, который осужден за банкротство и сам давно стал сектантом.

– Это правда, мистер Дефо? – спросил милорд Галифакс.– Вы действительно банкрот?

– Да, милорд.

– А вы сами готовы совершить тест-акт?

– Доктор Ньютон ведет безнадежную игру с религией и Всемогущим Богом, – заявил Дефо, а потом опустил голову.– Но я, милорд, на это неспособен.

Убедившись в лицемерности мистера Дефо, их светлости отпустили его, предупредив, чтобы в следующий раз он думал о том, против кого выдвигает обвинения. После этого лорд Галифакс позаботился, чтобы лорд Харли от лица их светлостей принес извинения Ньютону за то, что ему пришлось защищаться от обвинений недостойных людей. Лорд Харли также сказал, что их светлости проводили расследование только в интересах Монетного двора. На этом слушание закончилось.

Когда мы вышли наружу, я искренне поздравил Ньютона и объявил, что и сам испытываю большое облегчение.

– Именно об этом Аристотель пишет в «Поэтике», – сказал я.– Заговор есть сердце трагедии. Этот заговор мог привести к тому, что вам пришлось бы покинуть свой пост. Или к чему-то еще худшему.

– Но этого не случилось, и во многом благодаря вашему усердию, позволившему нам узнать подноготную мистера Дефо, – заметил Ньютон.– Мистер Фатио тоже мне очень помог. Именно Фатио написал своим друзьям на континенте о графе Гаэтано. Но, откровенно говоря, мои враги плохо подготовились к слушаниям. Иначе мне было бы труднее одержать победу.

Я покачал головой.

– Только подумать, как ужасно все это могло закончиться. Вам следует немедленно вернуться домой.

– Почему?

– Ваша племянница, мисс Бартон, наверняка беспокоится об исходе слушаний, не так ли?

Однако мысли Ньютона были уже совсем о другом.

– Все эти события лишь отвлекли меня от главного, – сказал он.– От расшифровки проклятых посланий. Я уже столько времени ломаю над ними голову, но у меня ничего не получается.

В течение следующих нескольких недель Ньютон продолжал работать над шифром, и я решился предложить ему обратиться за помощью к доктору Уоллису из Оксфорда. Но Ньютон ответил на мое предложение презрительными насмешками.

– Попросить о помощи Уоллиса? – поглаживая кота, спросил он, словно не верил своим ушам.– Уж лучше я прислушаюсь к советам Мельхиора. Одно дело – взять у человека книги, и совсем другое – воспользоваться его мозгами. Прийти к нему с шляпой в руках и признаться, что я спасовал перед шифром? Он постарается перевернуть небо и землю, чтобы сделать то, что оказалось не под силу мне. И, проделав свою работу, заявит об этом всему миру. Его рассказам не будет конца. Уж лучше сразу воткнуть шило себе в бок, чем дать ему повод изводить меня.

Ньютон сердито покачал головой.

– Впрочем, ваше упоминание о докторе Уоллисе заставит меня продумать новый подход к решению задачи. Нет, я не похож на жалкого знатока арифметики, который может пользоваться тем, чему его научили, но стоит ему сделать ошибку, как он приходит в уныние и опускает руки; а уж если он сталкивается с чем-то новым, то шансов на успех и совсем нет. Да, вы придали мне сил, видит Бог, так оно и есть: нужно довести все случаи до конца, иначе я никогда не смогу успокоиться.

Я заметил: чем человек умнее, тем полнее его уверенность в том, что он способен решить задачу, которая не под силу другим. Это лишь подтверждает теорию Платона, что знание предполагает истинную веру, но идет гораздо дальше.

После этого я ни разу не видел Ньютона без свинцового карандаша и бумаги, исписанной буквами и алгебраическими формулами, при помощи которых он пытался разобраться в шифре. Иногда я даже забывал, что он продолжает исполнять свои основные обязанности. Но я хорошо помню момент, когда Ньютон наконец разгадал шифр.

Неожиданно появились слухи о том, что мир с Францией уже почти подписан. Переговоры шли с мая, в голландском городе Рисвике. Это было хорошее известие, поскольку флот стоял на якоре в Торбее и находился в ужасном состоянии из-за нехватки провизии и недостатка хороших денег. Мой брат Чарльз даже сказал, что нам пришлось занять денег у голландцев, чтобы расплатиться с английскими матросами, а в таких случаях мир является лучшим решением проблемы.

Наступило 27 августа 1697 года, и я до сих пор помню, как Ньютон не обратил ни малейшего внимания на мои слова о скором заключении мира, а торжествующе заявил, что ему удалось расшифровать все письма, которые имеют прямое отношение к нашему расследованию.

Я принял его слова на веру – он даже не пытался скрыть своего удовлетворения – и тепло поздравил его; тем не менее Ньютон непременно хотел показать мне остроумную систему шифрования, чтобы я убедился, что он действительно прав. Ньютон присел за свой стол и сбросил Мельхиора с многочисленных бумаг, аккуратно разложенных по всей поверхности.

– Честно говоря, – начал он, с трудом сдерживая возбуждение, – решающая мысль, которая привела меня к успеху, появилась только несколько дней назад, но тогда она была еще очень смутной. Однако теперь я вижу, что все дело в постоянных и функциях, которые являются лишь более примитивной системой моих производных. Шифр основан на использовании короткого повторяющегося слова, известного обоим участникам переписки, – оно и является ключом. Предположим, это ваша фамилия. Шифровальщик несколько раз повторяет ключевое слово под своим посланием, вот так.

И Ньютон написал на листе бумаги:

ГОСПОДЬ МОЙ СВЕТ И СПАСЕНИЕ

ЭЛЛИСЭЛ ЛИС ЭЛЛИ С ЭЛЛИСЭЛЛ

– Обратите внимание, – продолжал он, – что каждой букве алфавита соответствует одно число от единицы до тридцати трех.

Буква Г в нашем послании – четвертая буква алфавита. Мы добавляем число 4 к числу стоящей под ним буквы ключа Э, то есть 31. Получается 35, то есть сумма номеров двух букв превышает 33. Обычно эту проблему решают так: мы начинаем заново выписывать алфавит после буквы Я. Тогда буква А становится тридцать четвертой, и так далее. В нашем случае 35 соответствует букве Б. Так мы определили первую букву шифра. Когда процесс будет завершен, наш шифр примет такой вид:

Человек, желающий расшифровать это послание, должен повторить всю процедуру в обратном порядке. Он записывает шифрованное сообщение, а под ним располагает повторяющееся ключевое слово, после чего вычитает номера букв. Э, имеющая номер 31, вычитается из Б, имеющей номер 2, – получается -29, то есть отрицательное число. В этом случае добавляется 33. Получается 4 – буква Г. Аналогичным образом, если мы рассмотрим третье слово шифра – ПШСЬ, то заметим, что если вычесть букву Э ключевого слова из буквы шифра П, то получим -14. Итак, -14 + 33 = 19, что соответствует букве С из слова «свет».

Я неуверенно кивнул, постепенно начиная понимать принцип действия шифра.

– Как я уже говорил ранее, – объяснял Ньютон, – шифр, с которым мы имеем дело, использует принцип повторения ключевого слова. Однако такая система слишком легко поддается расшифровке, поскольку ключ постоянно находится перед глазами того, кто пытается прочитать послание. Например, легко заметить, что буква П появляется в шифре дважды и оба раза заменяет одну и ту же букву Э. Аналогично буква С встречается два раза и дважды заменяет букву Л. Это слабость, присущая данная системе. Вот почему тот, кто придумал ключ, добавил остроумную числовую переменную, которая производит перемещение внутри ключа, весьма эффективно позволяя скрыть одинаковые фрагменты. И при этом все делается достаточно просто: само ключевое слово изменяется серией последовательных преобразований. В данной системе ключевое слово становится функцией буквы О. Первые пять букв сообщения зашифрованы обычным способом:

Но при работе со следующими пятью буквами ключ меняется на основании пяти букв шифра – Б, Ы, Ю, Щ и Б – в зависимости от того, расположены ли буквы шифра по алфавиту до или после О. Любые зашифрованные буквы между П и Я вызывают шаг на одну букву. Но для всех букв до О включительно изменения не происходит. Иными словами, буквы от А до О наши константы, а от П до Я – переменные. Например, при:

вторая буква шифра Ы располагается в алфавите после О, следовательно, Л в ключевом слове меняется на М. Это же справедливо для Ю и Щ, но не для Б, так что следующее ключевое слово принимает вид ЭММЙС, и мы получаем:

Аналогичным образом Ъ, Щ и Ь изменяют последние три буквы нашего нового ключевого слова ЭММЙС, так что оно становится ЭМНКТ. Вот что у нас получилось теперь:

Чтобы разгадать шифр, нужно вычитать цифровые значения букв ключевого слова – не забывая изменять само ключевое слово по описанному мною правилу! – из цифровых значений шифра, при необходимости прибавляя 33. Например, Б имеет номер 2, вычитаем Э – номер 31, получается -29, прибавляем 33, получаем 4, что соответствует букве Г. Аналогично, последняя буква нашего шифра Ь имеет номер 30, вычитаем Т – номер 20, получается 10, что соответствует И. Блестящее использование переменных делает этот шифр практически неуязвимым.

– Но как же вам удалось его разгадать, сэр?

– Я едва не отказался от попыток решить эту задачу, из-за того что мистер Скруп неумело воспользовался шифром, – признался Ньютон.– Он оказался достаточно сообразителен, чтобы использовать математические серии из образца, показанного ему Джорджем Мейси. Но он просто добавлял единицу к первой букве и вычитал единицу из второй; затем прибавлял двойку ко второй букве и вычитал двойку из четвертой, и так далее. Прошло довольно много времени, прежде чем я понял, что послание, начертанное мелом на стене рядом с телом Мерсера, было первой строкой письма, которое оказалось у Мейси. И я сразу догадался, что в этом случае шифр использовался без понимания его сути. Человек лишь хотел сбить меня с толку. Только после того, как я перестал обращать внимание на послание Скрупа, мне удалось уловить некие закономерности. Что касается разгадки основного шифра, то должен признать: мне повезло. Ничто так не подрывает надежность шифра, как человеческие слабости. Дело в том, что математика враждебна сущности человека, по природе своей склонного к ошибкам. В каждом письме заговорщики использовали две фразы для выражения своих фанатичных устремлений. Ибо, как вы вскоре убедитесь, мы действительно имеем дело с опасными фанатиками, угрожающими благополучию государства.

Ньютон пытался показать мне математические уравнения, составленные им за время работы над шифром, но его рассуждения показались мне столь сложными, что я быстро перестал понимать, о чем идет речь. Позднее я лучше разобрался в проблеме, поскольку по просьбе Ньютона скопировал письмо, которое он написал Уоллису, где подробно объяснял все этапы работы по разгадке шифра, не касаясь, впрочем, математических основ происходящего: Ньютон заявил, что не собирается показывать Уоллису достижения своего разума.

Но в тот момент от всей этой алгебры у меня разболелась голова, словно мне пришлось снова вернуться в школу или на ложе болезни, так как Ньютон пытался помочь мне поправиться, объясняя свои любимые производные. Тем не менее послания были расшифрованы, и мы узнали об ужасных событиях, происходящих в Тауэре.

– Две фразы, которые они постоянно повторяют, звучат так: «Помни святого Варфоломея» и «Помни сэра Эдмунда Берри Годфри».

– То же самое написано на клинке кинжала майора Морнея! – воскликнул я.

– Совершенно верно, – кивнул Ньютон.– Это также часть фразы, использованной Скрупом, чтобы сбить меня с толку. Первое сообщение мы обнаружили на теле мистера Кеннеди, куда его положил мистер Скруп, который получил его от мистера Мейси, – но ни один из них не знал, что оно означает. Я подозреваю, что люди, использовавшие этот шифр, были настолько уверены в его надежности, что не слишком тщательно оберегали свою переписку. Вероятно, Мейси случайно наткнулся на одно из их посланий.

Ньютон прочитал свой перевод:

– «Помни сэра Эдмунда Берри Годфри. Дорогой доктор Дэвис, вряд ли нам стоит встречаться, как вы предлагаете. Если увидят, что вы посещаете мой дом, или нас заметят вместе, это известие может попасть в одну из проклятых газет. Но я хочу узнать от вас, каким способом удается опознавать католиков. Вы можете связываться со мной при помощи писем, как всегда через майора Морнея. Помни святого Варфоломея. Ваш лорд Э». Я полагаю, что «лорд Э» – не кто иной, как лорд Эшли, член парламента от Пула; как доносят наши шпионы, его посещал майор Морней. Он внук графа Шафтсбери, Энтони Эшли Купера, который стоял во главе крайних вигов, находившихся в оппозиции к короне. Он являлся известным членом общества «Зеленая лента» и республиканцем и сбежал в Голландию после Заговора ржаного дома против короля Карла.

– «Член общества "Зеленая лента"» – мой отец употреблял эту фразу как символ бесчестья, но я так и не узнал, что она означает, – сказал я.

– Во время правления Карла Второго члены общества «Зеленая лента» представляли для Англии гораздо более серьезную опасность, чем Франция, – объяснил Ньютон.– Это была группа крайних вигов, которые ненавидели католиков почти так же неистово, как монархию, и рассчитывали, что в Англии будет уничтожен католицизм и упразднена монархия. Они мечтали о республике и вновь сделали бы Оливера Кромвеля лордом-протектором. Не вызывает сомнений, что общество «Зеленая лента» организовало несколько покушений на жизнь короля Карла, а также на католиков. Наиболее коварным был папистский заговор тысяча шестьсот семьдесят восьмого года под руководством Титуса Отса – тогда они сфабриковали фальшивый католический заговор против короля, в результате чего погибло немало ни в чем не повинных католических священников. Но после смерти Шафтсбери в тысяча шестьсот восемьдесят третьем году и Славной революции[35], низложившей католического короля Джеймса, об обществе «Зеленой ленты» стали забывать. На фоне множества католических заговоров против короля Вильгельма – сначала Эйлсбери, затем сэр Джон Фенвик – зачем было придумывать фальшивый заговор?

– Возможно, – предположил я, – лорд Эшли и человек, с которым он вел переписку, хотели выяснить, существуют ли другие католики, строящие заговоры против короля Вильгельма. Полагаю, любой англичанин-патриот хотел бы обнаружить потенциальных предателей.

– Давайте не будем торопиться с выводами, – остановил меня Ньютон.– Сначала послушайте текст послания, которое Мейси передал доктору Уоллису. Мне кажется, там содержится ответ на первое письмо: «Помни святого Варфоломея. Милорд Э, мы обнаружим католиков так же, как французских гугенотов. По налоговым спискам. Кроме того, в моем распоряжении имеются списки, сделанные констеблями, а также путеводитель мистера Ли, карта мистера Моргана и план мистера Кинга, которые покажут нам все гнезда католической заразы. Никто не избежит нашего гнева. Ваш слуга, доктор Дэвис». Ну, каково ваше мнение?

– Должен признать, что это похоже на новый папистский заговор, – сказал я.

– Все гораздо серьезней, – мрачно возразил Ньютон.– «Никто не избежит нашего гнева». Неужели вам еще не все ясно?

– Да, только мне страшно произнести эти слова вслух, доктор.

– Тогда их произнесу я, мой юный друг. Мы раскрыли план уничтожения лондонских католиков. В Варфоломеевскую ночь тысяча пятьсот семьдесят второго года парижских гугенотов отыскали по налоговым спискам. Считается, что в ту ночь погибли около десяти тысяч протестантов, мужчин, женщин и детей. А в провинции – еще больше.

– Это произошло более века назад, – возразил я.– И англичане не похожи на французов. Мы не станем убивать людей в их постелях. Кроме того, в Лондоне не так много католиков, как было гугенотов в Париже.

– Вы так думаете? – насмешливо спросил Ньютон.– В Лондоне полно тайных католиков – папистов, которые лишь делают вид, что верны англиканской церкви, а сами тайно справляют мессу.

– Но разве тест-акт не требует, чтобы они принесли клятву верности англиканской церкви? На людей можно наложить штраф за отказ присутствовать на англиканском богослужении.

– Тем не менее подобные штрафы накладываются не слишком часто, – сказал Ньютон.– Когда закон применяется редко, он перестает быть законом.

– Я все-таки продолжаю настаивать, что в нашей стране не будут убивать людей в их постелях, к какой бы религии они ни принадлежали.

– А разве якобитов Макдональдсов из Гленкоу не прикончили солдаты короля Вильгельма в Шотландии, причем самым хладнокровным образом? Насколько я помню, это произошло всего пять лет назад.

– Они были шотландцами, – ответил я, словно это объясняло, почему такое ужасное событие вообще могло иметь место.– Шотландцы-жертвы и шотландцы-солдаты. Чего еще ждать от шотландцев? Лондонцы гораздо терпимее. Никто не назовет их варварами.

– Но если лондонцев спровоцировать, – возразил Ньютон, – что будет тогда? Вы еще слишком молоды, чтобы помнить Великий лондонский пожар, в котором обвинили католика по имени Пейдлоу. Его повесили, хотя любому школьнику известно, что пожар начался случайно из-за оплошности пекаря на Пэддинг-лейн. То же самое произошло и во время пожара в Саутуорке, когда вину за случившееся приписали иезуиту по имени Гроув. Действительно, пожар в Саутуорке спланировали католики, в качестве прелюдии перед резней лондонских протестантов. А во время революции, разве король Джеймс, пытаясь сохранить корону, не рассчитывал, что лондонцев будут убивать ирландские солдаты? Нет, Эллис. Лондонцы подобны людям, живущим в других крупных городах: они легковерны и безумны. Я бы предпочел довериться псу, из пасти которого идет пена, чем рассчитывать на разумное поведение лондонской толпы. Любой, кто побывал на казни в Тайберне, не сможет сохранить высокое мнение о поведении черни.

– Я согласен, сэр: если толпу спровоцировать, она становится неуправляемой. Но я не могу себе представить, что англичане пойдут за французскими гугенотами. Как им удастся спровоцировать толпу?

– Это совсем нетрудно, – сказал Ньютон.– Но мы должны узнать больше, и как можно быстрее, поскольку на расшифровку посланий потрачено слишком много времени.

– И все равно мне трудно в это поверить, – признался я.

– Тогда прочитайте послание, которое мы нашли на теле майора Морнея.

«Сержанту Роэну.

Если меня убьют на этой дуэли, которой я не хотел, прошу только об одном: пусть мой убийца, Кристофер Эллис, будет заколот вместе с остальными: никто не обратит внимания на одну лишнюю жертву среди множества других. Люди решат, что он был тайным католиком. И я исполню свой долг как протестант.

Помни сэра Эдмунда Берри Годфри. Помни святого Варфоломея.

Майор Чарльз Морней».

– Теперь у вас больше не осталось сомнений? – спросил Ньютон.

– Да, – услышал я собственный голос.– Подумать только, я его жалел.

Ньютон молча кивнул.

– Но посланий, как мне кажется, было четыре? А что в том, которое мы нашли у несчастного мистера Твист л тона? Вы его расшифровали?

Ньютон без слов протянул листок с текстом послания. Я с растущей тревогой прочитал:

«Помни сэра Эдмунда Берри Годфри.

Мистер Твистлтон!

В этом великом религиозном предприятии, благословенном Богом, вы должны помочь сержанту Роэну составить план убийства доктора Исаака Ньютона, смотрителя Монетного двора. Вся вина должна лечь на старого гравера Ретье, многие считают его католиком, и на ювелира Джонатана Амброуза, тайного католика, который хорошо известен, что давно ненавидит Ньютона. Когда король Вильгельм возвратится с войны во Фландрии, убийство Ньютона поможет поднять волну возмущения против всех католиков – точно так же, как в свое время смерть Эдмунда Берри Годфри. Поэтому вам необходимо тщательно изучить привычки Ньютона и сообщить мне письмом, как вы собираетесь довести это дело до конца, а время мы выберем позже.

Помни святого Варфоломея.

Ваш доктор Дэвис».

– Должен признать, что тут у меня возникли некоторые проблемы, – пояснил Ньютон.– «Ювелир Джонатан Амброуз, который хорошо известен, что давно ненавидит Ньютона». Плохая грамматика. Такие вещи чрезвычайно усложняют расшифровку.

– Но, сэр, вы очень сильно недооцениваете обстановку. Если верить этому письму, вам угрожает смертельная опасность.

– Полагаю, мы оба находимся в одинаковом положении, – заметил Ньютон.

– Но меня собираются убить вместе с остальными. А вас – еще до начала массовой резни. Иными словами, в любое время.

– Но только после возвращения короля Вильгельма с войны, – напомнил Ньютон.– Ведь об этом написано в послании, Эллис.

– Теперь понятно, почему сержант Роэн так вами интересовался, – с тоской проговорил я.

– Вы с ним беседовали?

– Однажды, когда я следил за ним в Вестминстере, – признался я.– Он оторвался от меня, а потом мы с ним столкнулись нос к носу. Он был весьма учтив. И мы вместе выпили. Тогда я рассчитывал, что сумею выудить у него информацию.

– А теперь вы поняли, что это он сумел получить сведения обо мне, не так ли?

Я мрачно кивнул. Мне было стыдно признаваться, что я даже сообщил Роэну адрес Ньютона.

– Не имеет значения, – успокоил меня Ньютон.– Информацию обо мне и моих привычках получить не сложно. Сержант нашел бы другие способы, если бы вы сами ему все не рассказали. Так что успокойтесь. Теперь мы готовы к борьбе с ними – мы знаем, что они люди безжалостные. Не приходится сомневаться, что после того, как Мейси попытался понять, что написано в шифрованных посланиях, они пытали его, а потом убили. Они прикончили даже майора Морнея, одного из своих, как только поняли, что его дуэль может поставить под удар их планы. Нам следует тщательно обдумывать каждый свой шаг.

– Не понимаю, почему они оставили в живых мистера Твистлтона, – сказал я.

– Да кто станет слушать безумца? – ответил Ньютон.– Вы и сами так говорили. Они верят в свою стратегию, если оставили его в живых, да еще и с зашифрованным письмом. Теперь понятно, почему мистер Твистлтон хотел на меня напасть. Очень жаль, что я не догадался записать то, что он говорил нам. Как мне кажется, он произнес ключевое слово шифра, когда мы посещали его в Бедламе. Вы не помните, что он сказал, когда я спросил его о смысле букв?

– Кровь, – ответил я.– «За всем стоит кровь», сказал он.

– Он говорил это в буквальном смысле и одновременно намекал на шифр, – сказал Ньютон.– Дело в том, что «кровь» и есть ключ к коду.– Он печально покачал головой.– Иногда я кажусь себе ужасно глупым.

– Но одно мне до сих пор непонятно, – сказал я.– Почему все это должно происходить здесь, в Тауэре?

– Я думал над этим вопросом, – признался Ньютон.– И пришел к выводу, что толпу необходимо вооружить, а лучшего места, чем Королевский арсенал, не найти, не так ли?

– Да, конечно, – сказал я.– Здесь достаточно шпаг и пушек, чтобы вооружить целую армию. Но что же нам теперь делать?

– Мы должны вступить в тайную переписку, – объяснил Ньютон.– Только тогда мы получим доказательства, которые сможем представить милорду Галифаксу. Но для этого нам необходимо больше узнать о заговорщиках. Прежде всего, когда они намерены начать резню. А еще меня очень интересует доктор Дэвис. Кажется, один из наших шпионов видел, как сержант Роэн входил в Вестминстер? Быть может, именно с доктором Дэвисом встречался там сержант. Как только мы узнаем, кто он, мы столкнем их лбами.

Ранее я уже говорил, что наш шпион, Хэмфри Холл, был человеком весьма усердным. На следующий день я направился вместе с ним в Вестминстер, чтобы попытаться увидеть человека, который на глазах у Холла встречался с сержантом Роэном. Но его там не оказалось ни в этот день, ни на следующий. И только в пятницу, на третий день, мистер Холл нашел того, кто встречался с сержантом.

Я успел хорошо рассмотреть этого человека, пока мы шли за ним в «Лебедь с двумя шеями», расположенный на Таттлстрит. Высокий пятидесятилетний мужчина с кривыми ногами и бычьей шеей не производил впечатления сильного человека, его маленькая голова едва возвышалась над массивным туловищем, огромный подбородок занимал чуть ли не половину странного лица, постоянно опущенного вниз. В маленьких глазах таилась жестокость, узкий лоб скрывала шляпа, которая придавала его красноватому лицу еще более неприятный оттенок – не вызывало сомнений, что он питает слабость к вину. Над одной бровью виднелась крупная бородавка. Одевался он не просто как священник, а как приверженец англиканской церкви, в сутану, однако длинный розовый шарф и манеры больше подходили для уличного торговца или привратника – мы слышали, как он говорил с хозяином таверны скрипучим монотонным голосом, как будто жаловался. Его можно было принять за человека образованного, возможно стряпчего, чье присутствие в суде объяснялось заботами о проблемах клиента.

Мы последовали за странным доктором Дэвисом к его дому на севере Экс-Ярда и кое-что узнали о нем от мистера Билл, одного из самых разговорчивых посетителей таверны «Экс», находившейся неподалеку. Его семья жила здесь еще до Великого пожара. Он рассказал нам, что доктор Дэвис закончил Кембридж. Его отец был анабаптистским капелланом в армии Кромвеля. Сам мистер Дэвис служил капелланом на флоте, написал книгу; недавно женился на богатой вдове, которая сейчас уехала навестить родственников; он получает государственную пенсию и был баптистским священником в Уаппинге.

Отблагодарив мистера Биля пятью шиллингами, мы заручились его благодарностью и молчанием, после чего отправились в Уаппинг.

Я никогда не любил баптистов. Да и как можно уважать секту, которая следует заповедям этого безумца Иоанна Крестителя, жившего в пустыне и питавшегося саранчой? Нет, они все определенно спятили, ведь только юродивые и сумасшедшие могли признаться, что настоящее имя их священника не Пол Дэвис, а Титус Отс, глава знаменитого папистского заговора, сфабриковавший фальшивые улики, которые указывали, что священники-иезуиты планируют покушение на короля Карла II, чтобы посадить на трон его брата-католика, герцога Йоркского.

Мистер Холл и я пришли в ужас, когда узнали, что такой злодей, как Титус Отс, находится на свободе, не говоря уже о том, что ему сохранили сан. Мистера Холла так потрясло это открытие, что он посчитал необходимым отправиться в церковь, чтобы помолиться. Прежде чем отвратительная ложь Отса была раскрыта, ужасная смерть постигла тридцать пять ни в чем не повинных человек.

В 1684 году герцог подал в суд на Отса за клевету, и было принято решение, что Отс должен выплатить в качестве компенсации за нанесенный ущерб сумму в сто тысяч фунтов. Поскольку у Отса таких денег не оказалось, его бросили в долговую тюрьму. Однако его злоключения на этом не закончились. В следующем году герцог взошел на престол, а Отс предстал перед судом за дачу ложных показаний. Судья Джеффрис выразил сожаление, что закон не позволяет приговорить Отса к смертной казни, и на следующий день Отса пороли на всем пути от Ньюгейта до Тайберна – а это около двух миль. Кроме того, его приговорили к пожизненному заключению с ежегодным выставлением у позорного столба, что приводило к гибели людей куда более сильных, чем он. И больше я ничего не слышал о Титусе Отсе до той пятницы в сентябре.

Чтобы выяснить, как Отс мог оказаться на свободе, я решил навестить мистера Джонатана Тейлора, моего друга-барристера, работавшего в гражданском суде в Вестминстер Холле. Он считался настоящим кладезем знаний в юридической области. Тейлор рассказал мне историю Титуса Отса от суда до нынешнего времени. После того как Вильгельм взошел на трон в 1688 году, судью Джеффриса посадили в Тауэр, а Отс обратился к парламенту с петицией о смягчении приговора. Между тем в Англии усилились антикатолические настроения, и в результате, несмотря на то что Отс явился виновником смерти многих людей, он получил полное помилование и без лишнего шума был освобожден из тюрьмы в декабре того же года. По словам Тейлора, ему даже выплачивали десять фунтов в неделю из фондов секретной службы – сумма по тем временам солидная. Он предоставил довольно длинное описание своих злоключений, которые опубликованы под названием «Тирания в действии». Тейлор сказал, что это одна из самых гнусных и оскорбительных книг, направленных против короля Якова, и Отс намеревался преподнести ее королю Вильгельму, хотя король мог испытывать лишь отвращение к лживым поношениям отца его покойной королевы.

Когда я сообщил Ньютону, что доктор Дэвис – это Титус Отс, он был поражен не меньше, чем мистер Холл и я, однако тут же заявил, что не стоит удивляться тому, что Отс оказался вовлечен в заговор, направленный на уничтожение лондонских католиков.

– Очевидно, тюрьма и кнут ничему не научили мистера Отса, – сказал Ньютон.

– Неужели милорду Эшли неизвестно настоящее имя доктора Дэвиса? – спросил я.– Не могу поверить, что милорд Эшли станет иметь дело с таким дьяволом.

– А разве не граф Шафтсбери, дед Эшли, помог Отсу попасть в Тайный совет и сделать сообщение о папистском заговоре? Если бы не он, о существовании Отса никто бы не узнал. Кроме того, вот что еще имеет существенное значение, – задумчиво добавил Ньютон.– Заговорщики начнут действовать в тот момент, когда страна попытается закончить войну. Такое же положение сложилось во время папистского заговора, который возник, когда король Карл заключал мир с Голландией. Всегда есть люди, не желающие мира, поскольку с наступлением мира прекращают действовать выгодные государственные контракты на снабжение армии и военно-морского флота. Не говоря уже о том, что приходится выплачивать серьезные деньги армии, то есть необходимо обращаться за помощью в парламент, а это всегда усиливает его влияние за счет аристократии. Ньютон покачал головой.

– Слишком многое вызывает у меня тревогу, – со вздохом признался он.– Однако вы хорошо сделали свою работу, мой юный друг. Несомненно, вы раскрыли одного из главарей заговора. И все же мне хотелось бы больше знать об их планах. Вряд ли нам удастся вызвать на откровение сержанта Роэна или других французов. А вот Отс может заговорить.

Я нахмурился.

– Не совсем понимаю, каким образом мы этого добьемся.

– Я видел молодого милорда Эшли, – сказал Ньютон.– В «Греке» и в клубе «Кит-Кэт» в Хэмпстеде. Я бы сказал, что он похож на вас возрастом и сложением. И он ужасный сноб. Возможно, именно по этой причине он не встречался с Титусом Отсом. Однако теперь мы можем извлечь из этого пользу. Мы пошлем Отсу зашифрованное письмо с приглашением от лорда Эшли. Выберем подходящее место. И там Отс расскажет нам все.

– Но почему? Я все еще не понимаю.

– Вы сыграете роль лорда Эшли, естественно, – сказал Ньютон.

– Я?!

– А кто еще? Я слишком стар. Но из меня получится ваш слуга. Мы возьмем у лорда Галифакса роскошный экипаж, запряженный шестеркой хороших лошадей. А для вас раздобудем дорогую одежду, подобающую будущему графу Шафтсбери. Договоримся встретиться с Отсом возле клуба «Кит-Кэт», членом которого он является. И потом втроем отправимся на природу, как и положено настоящим заговорщикам, которым есть что скрывать.

– Но сработает ли такой план, сэр? Если вас намерены убить, Титус Отс может знать вас в лицо.

– У меня не слишком заметная внешность, – возразил Ньютон.– Кроме того, если я не ошибаюсь, слуга лорда Эшли носит повязку на глазу. Я поступлю так же. Это поможет мне замаскироваться.

– Значит, я теперь не только ваш помощник, но и актер?

– Да, Эллис. Как Уильям Маунтфорд.

– Со всем уважением, сэр, но вы выбрали не самый лучший пример. Актера Уильяма Маунтфорда убили.

– В самом деле?

– Неужели вы не помните? Лорд Моэн был за это осужден.

– Теперь я припоминаю, – сказал Ньютон.– Вот только убили его не за плохую игру, а за связь с леди, к которой был неравнодушен лорд Моэн.

– Спрячем в карете пистолеты, – решил я, – чтобы иметь возможность защищаться, если ему удастся нас раскусить. Похоже, ваш план, основанный на обмане Отса и его друзей гугенотов, будет самым опасным из всего, что мы с вами затевали.

– Мы должны сделать все, чтобы обезопасить себя. Мистер Холл сыграет роль нашего форейтора. Он также будет вооружен. С Божьей помощью мы победим.

Вытащив из кармана чистый лист бумаги, Ньютон составил следующее сообщение:

ЫАЬРЁЮУПЦЛРБУЕНГБЮУЙУСЯФНУРЫЛИР

ЩЗСЛЯЙЮЛВАЛЯЗИОГЁЙОЕЁЬЪЁЕСЙЗОЦЕ

ГЫЛДЕЕНЪХЯЙШКЦЁАЦГАГЛМЮААКЦЬЗ

ЩЪЫСЪЕХЕБЗЖЬПЁНЭЛОГЁЗИУЕЫЕЧЭЙВ

В понедельник утром мы купили для меня новый костюм в магазине подержанной одежды мистера Джорджа Хартли на Монмут-стрит, заручившись у него обещанием снова купить ее у нас, когда она больше не будет нужна. Я надел шелковый костюм, шелковые чулки, бархатный плащ и шляпу, украшенную страусиным пером, а также взял шишковатую трость с серебряной рукоятью и небольшую шпагу с золоченой рукоятью. Надушенный шелковый галстук, напудренный завитой парик, пара мягких кожаных перчаток, голубой пояс и меховая муфта для рук, в которой я спрятал небольшой пистолет, явились великолепным дополнением к моему наряду.

Никогда прежде мне не приходилось носить такой роскошной одежды, хотя меня и смущал тот факт, что мистер Хартли получил все это с трупа удалого разбойника по имени Грегори Харрис, повешенного в Тайберне. Как и положено, одежда казненного досталась палачу, который и продал ее мистеру Хартли. Я довершил свой облик лорда изрядной порцией пудры на лице, парике и плаще, крохотной табакеркой и жеманными повадками. По правде говоря, я ощущал себя ужасным модником, в особенности после того, как Ньютон заявил, что я ни в чем не уступаю любому лорду. Оставалось лишь сожалеть, что мисс Бартон не видела меня и не смогла разделить мнение своего дядюшки.

Вечером, около семи часов, прибыла карета милорда Галифакса. Мы с Ньютоном сели в нее и отправились на север к Хэмпстеду, в клуб «Кит-Кэт». Пока мы ехали по городу, на нас часто поглядывали прохожие, поскольку карета и вправду была роскошной: со стеклянными окнами, двумя ливрейными лакеями и шестеркой черных лошадей, в гривы и хвосты которых были вплетены зеленые ленточки в тон ливрее.

Около восьми часов наша карета подъехала к таверне в Хэмпстеде, самом модном районе Лондона, который находился на вершине продуваемого ветрами плато. В «Кит-Кэте», одном из самых знаменитых лондонских клубов, собирались горячие сторонники вигов. Среди его членов были такие видные писатели, как мистер Свифт, мистер Аддисон, мистер Стил, мистер Драйден, мистер Конгрив, а также мистер Ванбург, мистер Неллер, лорд Эшли и тот самый лорд Моэн, который прикончил актера Уильяма Маунтфорда, а позднее убил на дуэли герцога Гамильтона. В клубе сияли яркие огни и было уже довольно шумно, так что мне стало понятно, почему это заведение находится именно здесь, а не в Сити: некоторые из его молодых членов имели репутацию ужасных шалопаев и нередко разводили костры на Хит-стрит, где сжигали изображение Папы.

В течение четверти часа мы с моим наставником сидели в карете и ждали появления отвратительного Титуса Отса. Я уже начал тревожиться, что он не придет.

– Возможно, он что-то заподозрил, – предположил я.

– С чего бы это? – спросил Ньютон, который с повязкой на глазу выглядел устрашающе.– Заговорщики уверены, что их шифр невозможно разгадать. Он придет. Я уверен.

Не успел он произнести эти слова, как мистер Холл, игравший роль нашего форейтора, увидел высокую фигуру на вершине холма и предупредил, что появился человек, которого мы ждем, так что мы получили несколько минут, чтобы приготовиться к разговору с этим псом.

– Помните, – сказал Ньютон, – вы член парламента и будущий граф Шафтсбери. Вам не нужно объяснять свои действия. В основном ваш разговор будет сводиться к уточнению того, что он скажет. Я постараюсь вам помогать, но мне нельзя много говорить, поскольку это вызовет подозрения. Нам следует действовать очень осторожно.

Когда Отс подошел к карете, Холл соскочил на землю и распахнул дверцу кареты, и Отс, еще не успевший восстановить дыхание после долгой ходьбы, поклонился.

– Я имею честь обращаться к лорду Эшли? – напыщенно спросил он звучным голосом, напомнившим мне моего школьного хормейстера.

– Это его светлость, – сказал Ньютон.– Если вы доктор Отс, то садитесь в карету, сэр.

При этих словах Отс отпрянул назад и с сомнением посмотрел на Ньютона, словно собираясь уйти.

– Что-то не так, доктор Отс? – спросил Ньютон.

– Только то, что я больше не пользуюсь своим прежним именем, сэр, – сказал Отс.– По предложению его светлости.

– Если желаете, мы будем называть вас доктор Дэвис, – предложил Ньютон.– Но вам не следует тревожиться. Его светлость полностью доверяет мне в данном вопросе. Впрочем, как и во всех остальных.

Отс кивнул, забрался в карету и с видимым облегчением опустился на сиденье. Холл закрыл за ним дверь, и я сразу же обратил внимание на неприятный запах, исходивший от Отса. Дождавшись, пока Холл займет свое место, я постучал по крыше кареты тростью, показывая, что мы можем возвращаться в Лондон. Кучер щелкнул хлыстом, и мы поехали на юг по Хит-стрит, в сторону Сити.

– Для меня это огромная честь, милорд, – елейно повторил Отс.– Я никогда не встречал вашего деда, но он, вне всякого сомнения, был великим человеком.

Я нарочито зевнул, прикрыв рот платочком, как это делал лорд Галифакс, когда мы посещали казначейство.

– И я счастлив вам служить, как когда-то служил вашему деду, – продолжал Отс.– Нет, не просто счастлив. Чрезвычайно рад и почту за честь.

– Faсon, faсo[36] , – сказал я, демонстрируя легкое нетерпение.– Давайте перейдем к делу. И умоляю, не говорите, что вы мне служите, доктор Отс, поскольку речь идет с слишком серьезных вещах, чтобы относить их только на мой счет. Откровенно говоря, меня тревожит сложность нашего замысла. Настолько, что мне пришлось прибыть в Хэмпстед. Но сейчас я хочу услышать от вас, что все готово. И вовсе не угрызения совести заставили меня написать вам письмо, сэр, но желание получить уверенность в успехе нашего предприятия. Клянусь, я хочу, чтобы все католики отправились в ад, однако я испытываю ужасную досаду, поскольку беспокоюсь из-за некоторых деталей. Впрочем, для вас все это не новость, доктор Отс. Вы наш Ахиллес, а поскольку я так chagrin[37] в последние несколько дней, то и хочу воспользоваться вашим советом. Вот почему я вызвал вас для личной встречи, сэр.

– Вы можете быть спокойны, милорд, – сказал Отс.– Все идет, как мы и планировали. Памфлет мистера Дефо, который должен вызвать гнев всех добрых протестантов, уже напечатан, его можно начать распространять в любой момент.

– Я бы хотел прочитать этот памфлет, – сказал я и, повернувшись к Ньютону, спросил: – Почему я до сих пор его не видел, Джон?

– Вы его не видели, милорд? – удивился Отс.– Мне сообщили, что лорд Лукас вам его показывал.

Я покачал головой.

– Возможно, он мне что-то показывал, – признал я, – но боюсь, я его потерял.

– У меня дома есть еще несколько экземпляров, – сказал Отс.– Так что, если пожелаете, я могу его вам дать.

– Да, конечно, – сказал я.– Карета отвезет нас к вашему дому, доктор Отс, и вы принесете мне этот ваш памфлет.

Ньютон высунулся в окошко и объяснил кучеру, что после того, как мы въедем в Лондон, следует свернуть на Экс-Ярд.

– Но сейчас меня гораздо больше беспокоит горячность наших сторонников, доктор Отс, – сказал я.– Лорд Лукас бахвалится, что все гвардейцы Управления артиллерийского снабжения ему верны. Но многие из них французишки. А как насчет добрых англичан? Когда я в последний раз его видел, то сказал ему a d'autre, a d'autre[38] . Говорите это кому угодно, милорд, только не мне. Я вижу лишь гримасы и слышу громкие слова, однако его объяснения меня не убеждают. Но мне говорили, что вы, доктор Отс, человек проницательный. Мой дед считал вас именно таковым. Вот почему я решил увидеться с вами a la derobee, иными словами, без лишних свидетелей. Я хочу сказать, что лорд Лукас ничего не знает о нашей встрече. Впрочем, это тайна и для всех остальных, и я бы хотел, чтобы так все и осталось.

– Ваша светлость оказывает мне огромную честь, – заявил Отс, склоняя голову и пытаясь скрыть довольную улыбку, появившуюся на его огромном подбородке, занимавшем половину лица.

– Проницательность и прямота, доктор Отс. Вы человек, который называет вещи своими именами.

– Ваша светлость так добры ко мне, – самодовольно ухмыльнулся Отс.

– Я бы хотел знать, каково наше истинное положение, а не то, что считает нужным рассказывать мне лорд Лукас. И каковы наши шансы на успех.

– Нас не так уж много, – сказал Отс.– Но мы справимся.

– Ну вот, доктор, теперь вы тоже говорите, как Лукас. Не нужно проявлять излишнюю скромность, в противном случае я буду считать, что ваш план – это чистые фантазии. Мудрый человек не станет строить дом на песке – он выберет скалу. Я должен знать, на кого могу положиться, но как можно верить людям, не имеющим имен?

Отс прищурился и выглянул в окно кареты. Мы уже покинули Хэмпстед и теперь проезжали мимо многочисленных сыроварен, снабжавших Лондон молоком и сыром. Мне вдруг показалось, что Отс что-то заподозрил, и я положил руку на пистолет, спрятанный в меховой муфте, лежавшей, точно спящий спаниель, у меня на коленях. Однако Отс задумчиво кивнул.

– Милорд, – просительным тоном сказал он, – вам будет безопаснее ничего не знать. Тем не менее я не совсем понимаю, почему лорд Лукас все от вас скрывает. Это очень странно.

– Лукаса нельзя назвать серьезным человеком, – заявил я.– Признаюсь, я не испытываю к нему симпатии.

– Да, он слишком нетерпелив и склонен к злоупотреблению спиртными напитками, это так, – согласился Титус Отс.– Что ж, тогда я расскажу вам все, что мне известно. В Тауэре мы можем рассчитывать на самого Лукаса, капитана Лакоста, капитана Мартена, сержанта Роэна и нескольких людей из гарнизона: Кузена, Дюреля, Ласко, Дево и Гаролда. Ну а на Монетном дворе это мистер Фокье, заместитель директора; мистер Коллинз, один из мастеров по пробам золота, который ведет свой род от Колиньи, великого адмирала-гугенота, убитого французскими католиками во время Варфоломеевской ночи; Валлери, плавильщик, мистер Сильвестр, кузнец, и мистер Питер Бейль, поставщик продовольствия. Итого в Тауэре тринадцать человек. Вне Тауэра нас поддерживает почти сотня англичан в казармах Уайтхолла и в Сомерсет-Хаусе. Среди них есть несколько гугенотов: полковник Кеналь, майор Лорен, майор Сарразен, капитан Хесс, капитан Попарт, лейтенант Делафонс и сержант Барре. Среди гражданских лиц еще около ста человек, включая меня самого: сэр Джон Хублон из Английского банка, сэр Джон Пейтон, месье Пуазе, пастор Савоя; месье Примроуз, Ла Мот, Шарден и Моро, которые составляют grande comite francais[39] . В Сохо нас поддерживают месье Гизар, чей отец был сожжен как еретик, и месье Пейфери, а также несколько дюжин шляпных мастеров, галантерейщиков, ткачей, торговцев, аптекарей и изготовителей париков в Сити – их по меньшей мере шесть или семь дюжин. Наконец, есть еще мистер Дефо, автор памфлетов, мистер Вудворд, издатель, и мистер Даунинг, печатник; не говоря уже о нескольких поджигателях, которые помогут мне устроить пожар в Уайтхолле, в том числе мистер Тонг, специалист по поджогам. И все они добрые протестанты, милорд, – продолжал Отс.– Вот почему можно не сомневаться, что шансы на успех у нас очень велики.

– Ну, в поджоге, несомненно, обвинят папистов, – заметил Ньютон.

– Да, – кивнул Отс, – ведь они именно так и поступили бы, если бы у них появилась возможность.

– Кто же в этом усомнится после заговора Эйлсбери? – заметил Ньютон.– Или мятежа сэра Джона Фенвика?

– И все же, – вмешался я, – за последний год арестовали так много якобитов, что остальные постарались спрятаться понадежнее, и нам будет трудно найти папистов. К тому же, если я не ошибаюсь, в феврале всех папистов выслали за десять миль от Лондона?

– Да, милорд, – сказал Отс.– Но уже через месяц они получили серьезные послабления, и те, кто был вынужден покинуть Лондон, очень скоро вернулись, как крысы после Великого пожара.

– Тогда прошу вас, доктор Отс, скажите, насколько точны списки тех, кого следует убить? Мы не хотим, чтобы хоть кто-то из папистов унес ноги.

– Уверяю вас, милорд, никто не спасется, – с фанатичной ухмылкой сообщил Отс, и я вдруг понял, что он получает удовольствие, предвкушая, сколько крови прольется.– Мы начнем с дома испанского посла на Уайлд-стрит, в Ковент-Гардене, ведь именно он придает католический дух целому району Лондона. Я очень рассчитываю, что там мы найдем бумаги, составленные для католической миссии во Фландрии, где будет указано общее число католиков в Англии и Уэльсе, а также их имена. Не думаю, что мы убьем меньше католиков, чем удалось прикончить гугенотов в Париже во время Варфоломеевской ночи, милорд.

– Что ж, это только справедливо, – пробормотал Ньютон.– Но когда же все это свершится?

– Глупец, – вмешался я, делая вид, что мне это известно. Я побоялся, что у Отса возникнут сомнения, если мы покажем ему полное незнание ситуации.– Ведь я уже не раз ему говорил, но этот упрямец не умеет слушать. Скажите ему, доктор.

– Естественно, после возвращения короля из Фландрии, – ответил Отс.– Какой же католический заговор, связанный с покушением на короля, может обойтись без короля? Все откроется после убийства Исаака Ньютона, в котором обвинят католиков, и тогда все узнают об их подлом заговоре.

– А как он будет убит? – поинтересовался я.– Я слышал, что он человек умный, этот Исаак Ньютон. Он может вас перехитрить.

– Подробности мне неизвестны. Но за ним следят, и мы знаем, где он бывает. Он будет убит на улице, а вину за это преступление возложат на известного католика, работающего в Тауэре.

– Значит, это произойдет после заключения мира, – спокойно сказал Ньютон, словно речь шла об убийстве совершенно постороннего человека.

– Ну а чего еще нам ждать? – осведомился я.– Как ты мне надоел, Джон, ты настоящий осел. Позор тебе. Конечно, все это произойдет после заключения мира, ведь как иначе король может вернуться? – Я посмотрел на Титуса Отса и устало покачал головой.– Иногда я и сам не понимаю, почему продолжаю держать его у себя на службе, доктор: одним своим присутствием он наносит оскорбление здравому смыслу.

Так и продолжался наш разговор. Постепенно, проявив немалую ловкость, мы выведали планы заговорщиков, и к тому моменту, когда карета подъехала к Экс-Ярду, который находится между Кинг-стрит и Ареной для петушиных боев в парке Сент-Джеймс, мы уже частично знали содержимое памфлета. Тем не менее я заявил, что хочу его прочитать.

– Сейчас принесу, – обещал Отс, открывая дверцу кареты и выбираясь на улицу.

– Какой отвратительный тип, – заметил Ньютон, когда Отс скрылся в доме.

– Совершенно отвратительный, – согласился я.– Un eto– urdie bete, вне всякого сомнения.

– Да, жестокий зверь, вы совершенно правы.– Ньютон улыбнулся.– А вы, сэр, прошли мимо своего признания. Из вас получился бы прекрасный актер, мой юный друг. Как хорош ваш английский с французским акцентом, как он аристократичен! Bien tourne[40] , если можно так выразиться. Я поистине потрясен.

– Благодарю вас, сэр. А теперь мы узнаем, что написал мистер Дефо.

– Еще один негодяй, – выразил свое мнение Ньютон.– Ненавижу тех, кто под прикрытием анонимности пишет то, что не осмеливается произнести вслух. Это самая настоящая трусость.

Когда Отс вернулся к карете с памфлетом в руке, я дал ему гинею, и этот жалкий, презренный тип рассыпался в благодарностях, не преминув покрутить монету в своих почерневших пальцах. Я порадовался, что дал ему настоящую монету, а не одну из фальшивых.

– Вам не следует рассказывать лорду Лукасу о нашей встрече, – предупредил я.– Иначе он может подумать, что я намерен действовать у него за спиной. А он человек ужасно надоедливый, и мне совсем не хочется пускаться в долгие объяснения. Клянусь, он производит впечатление человека, которого все постоянно обижают.

– Я редко встречался с его светлостью, – сказал Отс.– Но если верить сержанту Роэну, он именно таков, как вы его описали. Ваше превосходительство может не сомневаться: я никому не скажу о нашем разговоре. И я очень рассчитываю на продолжение знакомства с вашей светлостью уже после того, как Англия станет гораздо более приятным местом для жизни.

– Вы имеете в виду, без папистов.

Отс поклонился в знак подтверждения.

– Аминь, – сказал он.

Ньютон захлопнул дверцу кареты, и мы поехали прочь, испытывая ужас от услышанного и напуганные сведениями, которые попали к нам в руки.

Ньютон часто возвращался к истории про нечестивый пир Валтасара и про тайное послание, расшифрованное Даниилом. Книга пророка Даниила, в которой имеются разные числовые пророчества, вообще была одной из самых его любимых в Библии. Ньютон удивлялся, почему мудрецы Валтасара не смогли прочитать слова «Мене, мене, текел, упарсин» – «сосчитан, взвешен и разделен». Возможно, они опасались сообщить царю плохую новость, в то время как Даниил боялся только Бога. Ньютон однажды сказал мне, что на арамейском языке этими словами обозначаются также монеты: золотая мина, серебряный текел (арамейский эквивалент шекеля) и медный перес, который стоил половину мины. Так что первая записанная острота была каламбуром, связанным с этими тремя монетами, и можно себе представить, как Даниил говорит Валтасару, что его царство не стоит и трех пенсов. А почему оно не стоит трех пенсов? Потому что Валтасар был настолько глуп, что пил вино во славу богов золота, серебра и бронзы, используя золотые и серебряные кубки, которые его отец Навуходоносор вынес из храма Иерусалимского, святилища Бога.

Этот анекдот хорошо характеризует Ньютона: он показывает его интерес к нумизматике, стимулированный работой на Монетном дворе. Но еще более существенным мне кажется значение самих слов «сосчитан, взвешен и разделен», в которых содержится краткое изложение философии Ньютона и его вклад в мировую науку. Если подумать, то всю жизнь Ньютона можно сравнить с этой отделенной от тела рукой, чьи писания так изумили всех пророков и мудрецов царя Валтасара, поскольку Ньютон так мало интересовался своим телом, что оно и вовсе могло бы не существовать.

Как и пророк Даниил, Ньютон был невысокого мнения о пророках и мудрецах. Особенно уничижительно он отозвался о памфлете мистера Дефо, который делал далеко идущие выводы из предсказания французского астролога Мишеля де Нострадамуса (чья слава широко распространилась по всей Европе, хотя он был мертв уже более ста лет) о том, что будет заговор против короля Вильгельма.

– Ни одному человеку не дано предсказывать будущее, – сказал Ньютон по возвращении на Монетный двор, после того как он вслух прочитал памфлет в карете.– Только Бог может открывать тайны мироздания через людей, ставших его избранными инструментами. Только он, создатель мира, знает, что будет. Человеку же дано понимать Божий мир лишь при помощи научных изысканий и наблюдений, а не дурацких гороскопов и никчемной магии. Однако простые люди чересчур легковерны из-за своего невежества и охотно слушают всякую чепуху. Вот почему одна из задач науки состоит в том, чтобы изгнать миры, где обитают демоны, и принести свет туда, где правят суеверия. А до тех пор человек будет жертвой собственной глупости, жертвой типов, подобных Нострадамусу, чьи пророчества кажутся точными только из-за туманного стиля и двусмысленного содержания. Так что я не вижу ничего странного в появлении лжесвидетелей и преступников вроде Титуса Отса и мистера Дефо, пользующихся откровениями французских шарлатанов. Гороскопы – весьма подходящий инструмент для лжецов и самозванцев. Но наш мистер Дефо – человек умный, – признал Ньютон.– И весьма искусный манипулятор. Он обвиняет ювелиров-католиков в нехватке денег, утверждая, будто они прячут огромные суммы. То же самое происходило в Париже в тысяча пятьсот семьдесят втором году: монеты обесценились, и гугенотов обвинили в том, что они прячут деньги, поскольку всем была известна их деловая репутация. Мистер Дефо также заявляет, что герцог Барвик пришел из Франции вместе с армией ирландских якобитов, и это непременно вызовет панику. Ирландская угроза всегда пробуждала у англичан негативные чувства. И если Уайтхолл сгорит, когда его памфлет будет иметь хождение, то неизвестно, какие преступления будут совершены во имя торжества протестантизма. В особенности если толпу вооружить. Мы должны помешать распространению памфлета и предупредить лорда Галифакса.

Ранним утром следующего дня Ньютон, мистер Холл и я в сопровождении нескольких полицейских отправились на площадь Варфоломея, что возле рынка Смитфилд. С ордером на обыск мы вошли в здание, где жили мистер Вудворд и мистер Даунинг – печатник и издатель, принимавшие участие в заговоре, – и, опираясь на постановление парламента, изъяли печатный станок на том основании, что на нем будто бы чеканились фальшивые монеты. Вудворд и Даунинг отчаянно протестовали, они утверждали, что станок используется только для печати памфлетов, и это дало Ньютону повод для конфискации всей печатной продукции, якобы в качестве доказательства того факта, что печатный станок не использовался для чеканки монет. Возможно, мы действовали не вполне честно, однако тянуть дольше было нельзя, так как несколько дюжин экземпляров памфлета уже ходили по Лондону.

На следующий день мы отправились с визитом к лорду Галифаксу.

Так состоялся мой первый разговор с его светлостью, хотя я уже видел его в казначействе и Уайтхолле. Ньютон попросил меня сопровождать его из-за важности того, что он намеревался сообщить его светлости. Он опасался, что ему одному лорд Галифакс может не поверить, настолько необычной выглядела история, которую мы собирались рассказать.

Чарльзу Монтегю, графу Галифаксу, было около тридцати пяти лет. Некоторое время он учился в Тринити-колледже в Кембридже, и именно там они с Ньютоном подружились, несмотря на разницу в возрасте. Галифакс являлся одним из тех, кто поддержал претензии принца Оранского на английский трон; кроме того, он никогда не сочувствовал папистам. Лорд был красивым мужчиной, а его особняк в Апскорте показался мне роскошным. Я сразу же проникся симпатией к лорду Галифаксу, поскольку он повел себя весьма учтиво и сказал, что одно из его имен Эллис, а значит, мы, возможно, приходимся друг другу родственниками. Он совершенно меня очаровал.

Лорд Галифакс очень внимательно выслушал рассказ Ньютона, а когда тот закончил, сам разлил по бокалам белое вино.

– Чудовищно, что подобные вещи замышляются в Англии и в наше время, – заметил он.

– Действительно чудовищно, – откликнулся Ньютон.

– Они забыли, что Францию проклинали во всей Европе за безжалостное уничтожение несчастных гугенотов. Если история, как утверждает Дионисий, есть философия, состоящая из примеров, то данный пример слишком легко забыт, а урок не извлечен.

– Вы весьма удачно сформулировали свою мысль, ваша светлость, – сказал Ньютон.– Я позволил себе составить список людей, которые, по нашему мнению, являются участниками заговора.

Лорд Галифакс взглянул на список и, едва успев прочитать два первых имени, стал очень серьезным.

– Я вижу, что нам следует действовать чрезвычайно осторожно, – сказал он.– Лорд Эшли и лорд Лукас люди могущественные и, несомненно, будут все отрицать. Их слово будет иметь вес даже против вашего, доктор. Кажется, вы сказали, что у нас еще есть немного времени?

– До тех пор, пока не будет подписан мир и король не вернется домой, – ответил Ньютон.– Вряд ли они начнут действовать раньше.

– Тогда мы должны терпеливо ждать и готовиться, – сказал лорд Галифакс.– Я поговорю с милордами Сомерсом, Уортоном и Расселлом. Мне бы хотелось, чтобы правительство выступило единым фронтом, поскольку ситуация складывается весьма деликатная. На данном этапе вы можете предоставить решение всех проблем мне, джентльмены. А пока, доктор Ньютон, вам следует соблюдать максимальную осторожность, ведь все наши планы борьбы с заговорщиками пойдут насмарку, если будет причинен какой-либо вред дядюшке прелестной мисс Бартон.

Слова лорда Галифакса меня удивили: я и не знал, что он знаком с этой леди.

– Я всегда рядом с доктором Ньютоном, – сказал я.– И я вооружен шпагой и пистолетами. Как и мистер Холл.

– Вот видите, – сказал Ньютон.– Меня хорошо защищают.

– Это замечательно, – кивнул лорд Галифакс.– Тем не менее, доктор, я бы хотел, чтобы вы держались подальше от Монетного двора, пока все это не будет закончено. Если Тауэр полон опасных людей, то вам нельзя рисковать. В Лондоне всегда плохо относились к католикам, и ваше убийство, доктор, вызовет гнев у населения. Достаточно будет кому-нибудь выйти вперед и поклясться, что мистер Амброуз и мистер Ретье занимались подготовкой покушения на короля, и это станет искрой, из которой возникнет нечто пострашнее Великого лондонского пожара. Вот почему, доктор Ньютон, держитесь подальше от Монетного двора и предоставьте остальное мне. Я навещу вас на Джермин-стрит, когда мне потребуется переговорить с вами.

– Если вы считаете, что это необходимо, – сказал Ньютон с изящным поклоном, – то мы именно так и поступим.

О заключении Рисвикского мира «Лондон газет» сообщила шестнадцатого сентября, а подписан он был двенадцатого. В течение месяца, предшествующего подписанию договора, и месяца после подписания напряженность на Монетном дворе уменьшилась, поскольку финансовый кризис, связанный с недостатком денег для выплат армии, потерял свою остроту.

Теперь мне приходилось гораздо чаще бывать на Джермин-стрит по делам Монетного двора, и я получил возможность вновь регулярно видеть мисс Бартон. Несмотря на слова Ньютона, мне не удавалось заметить в ее поведении никаких признаков влюбленности. Она обращалась со мной вежливо, но холодно. Впрочем, Ньютон не ощущал изменений в наших отношениях – его вообще мало занимали подобные вещи. Кроме того, мисс Бартон часто отсутствовала. Я не знал, куда она уходила, так как ни она, ни миссис Роджерс, ни сам Ньютон не считали нужным что-либо мне объяснять. Но несколько раз Ньютон и мисс Бартон были гостями лорда Галифакса, в то время как я оставался на Джерминстрит в обществе миссис Роджерс. Несмотря на равнодушие ко мне мисс Бартон, она по-прежнему занимала все мои мысли, хотя это ни в коей мере не оправдывает того, что я совсем забыл об опасности, угрожающей жизни Ньютона, из-за чего его едва не убили.

В один из теплых не по сезону дней мы с моим наставником решили немного пройтись по улице, вместо того чтобы сесть в карету, где было бы куда безопаснее; так или иначе, но мы перестали соблюдать прежнюю осторожность. Мы вышли из Уайтхолла после допроса мистера Бредли, клерка из офиса лорда Фицхардинга, и мистера Мэрриота, который признался в мошенничестве с казначейскими векселями, и как раз направлялись в «Ногу», таверну на Кинг-стрит, чтобы обсудить полученные показания, когда двое головорезов, вооруженных шпагами, вышли из «Свиной головы» и решительно направились в нашу сторону.

– Будьте осторожны, сэр, – крикнул я Ньютону и встал так, чтобы он оказался у меня за спиной.

Если бы я имел дело с одним противником, то обнажил бы шпагу, но сейчас мне ничего не оставалось, кроме как достать пистолеты. Увидев, что я хорошо вооружен, головорезы свернули на Джордж-Ярд напротив «Ноги». Я решил, что теперь они попались, и хотел последовать за ними, но потом передумал и вернулся на Кинг-стрит. И правильно сделал: злодеи выскочили через заднюю дверь и теперь с поднятыми шпагами приближались к моему наставнику сзади. Один из них сделал выпад, но Ньютон краем глаза успел заметить опасность и уклонился в сторону. Клинок прошел сквозь камзол, не причинив ему вреда.

Я не колебался ни мгновения. И не промахнулся. Первому я попал в лицо, и хотя мой выстрел не убил его, негодяй должен был умереть от голода, поскольку пуля разворотила ему рот. А второму я угодил прямо в сердце, если, конечно, оно у него имелось. Ньютон, на которого брызнула кровь одного из головорезов, совершенно не пострадал, но был потрясен. Я заметил, что он дрожит, точно пудинг.

– Вы только посмотрите, что он сделал с моим камзолом, – пожаловался Ньютон, просовывая палец в дырку, оставленную клинком.

– Это лучше, чем такая же дыра в животе, – сказал я.

– Вы правы.

Под впечатлением пережитого Ньютон почувствовал настоятельную необходимость зайти в «Ногу» и выпить бренди, чтобы немного прийти в себя.

– Я вновь обязан вам жизнью. Если бы не ваша меткость, мне бы конец, – сказал все еще бледный Ньютон и залпом осушил стаканчик с бренди.– Признаться, я не верил, что они попытаются убить меня при свете дня.

– Неизвестно, успокоятся ли они на этом, – сказал я.

– Ну, эти двое уже успокоились, – заметил Ньютон.

– Найдутся и другие, – возразил я.– С этого момента мы будем передвигаться по городу только в карете.

– Да, – со вздохом согласился Ньютон, который все еще не пришел в себя после пережитого страха.– Наверное, вы правы. Отныне будем ездить в карете. Так безопаснее.

Появился окружной констебль, и Ньютон сказал, что двое убийц были обычными грабителями, которые позарились на его кошелек.

– Почему вы не сказали правду? – спросил я, когда констебль ушел.

– Потому что именно таков был бы мой ответ, если бы я не знал о заговоре, – ответил Ньютон.– Я не хочу, чтобы всем стало известно, что на меня совершено покушение. Нельзя показать заговорщикам, что нам открылись их планы. Нужно дать возможность лорду Галифаксу выбрать подходящий момент для выступления против них.

– Но до тех пор вам не следует оставаться одному, – сказал я.

– Да, вы правы. Вам лучше переехать на Джермин-стрит. Во всяком случае, пока с заговорщиками не будет покончено.

И я поселился на Джермин-стрит.

Мисс Бартон старалась не оставаться со мной наедине. Но однажды, в один из ненастных дней, когда Ньютон отдыхал в своей спальне, мы неожиданно оказались вдвоем в комнате. Я не знал, как заговорить о ее отчуждении, но понимал, что должен что-то сказать, чтобы не умереть.

– Не хотите ли сыграть в шашки, мисс Бартон?

– Нет, благодарю вас, сэр, я читаю.

– Но почему бы нам не сыграть? Я теперь играю гораздо лучше, мне многому удалось научиться у доктора.

Она молча перевернула страницу.

– Мисс Бартон, – наконец набрался я мужества, – я полагаю, что прежние наши отношения дают мне право спросить: могу ли я надеяться, что вы когда-нибудь посмотрите на меня как на вашего друга?

Она ничего не ответила, продолжая читать книгу.

– Если вообще вы когда-нибудь найдете в себе силы простить меня.

Мисс Бартон оторвалась от книги, чтобы нанести мне несколько жестоких ударов ресницами.

– Я уже говорила вам, мистер Эллис, что вовсе не я должна вас простить, а всемогущий Бог.

– Но это несправедливо. Зачем вовлекать Бога в наши отношения?

– Позвольте задать вам вопрос, мистер Эллис. Вы все еще придерживаетесь атеистических взглядов?

– По правде говоря, мои взгляды не изменились.

– Вы, как и я, гость моего дяди, мистер Эллис. И мы должны ладить друг с другом. Но вот что я вам скажу, сэр. Я добрая христианка, мистер Эллис, и ваши взгляды мне отвратительны. До тех пор, пока они не изменятся, вы сами будете мне отвратительны.

– Тогда тем более ваш христианский долг состоит в том, чтобы наставить меня на путь истинный, – возразил я.

– Не мне указывать вам на ваши заблуждения. И дело тут вовсе не в ошибках. Вере невозможно научить, как алфавиту, мистер Эллис. Вы должны сами проделать этот путь. А я не стану вам помогать. Я не могу.

В ту ночь, сидя в одиночестве в моей спальне на Джермин-стрит, я никак не мог заснуть. Я вспоминал обрывки нашего разговора с мисс Бартон, а еще меня тревожила возможность нового покушения на жизнь Ньютона. Поняв, что мне все равно не заснуть, я решил немного прогуляться в Гайд-парке.

Когда я подошел к лестнице, мне показалось, что я слышу на кухне мужской голос. Ньютон уже лег спать, мистер Уостон ночевал в другом месте. Вернувшись в свою комнату за пистолетом, я спустился вниз, чтобы проверить, что происходит, и на полпути вновь услышал мужской голос. Не стану утверждать, что я различил какие-то слова, – скорее, кто-то стонал во сне.

У двери в гостиную я остановился и взвел курок пистолета, уже не сомневаясь, что в дом кто-то забрался. Повернув дверную ручку, я смело вошел в гостиную, держа пистолет перед собой.

Зрелище, представшее моим глазам, потрясло меня гораздо больше, чем вид самого свирепого убийцы. Совершенно обнаженная мисс Бартон стояла на коленях перед лордом Галифаксом, который обслуживал ее сзади, как самую обычную проститутку. Она с трудом сдержала крик, когда заметила меня в дверном проеме. Увидев пистолет в моей руке, лорд Галифакс отпрянул от нее, поднял руки, защищая лицо, и жалобно захныкал, а мисс Бартон попыталась прикрыться скатертью. Я стоял и молчал, только дыхание с хрипом вырывалось из моей груди, словно у разъяренного быка. Я едва не поднес пистолет к голове и не нажал на курок, такая боль и разочарование меня охватили. Но через несколько мгновений я опустил пистолет и извинился за то, что напугал их, объяснив, что мне показалось, будто в дом кто-то проник. После чего еще раз извинился и вышел из гостиной. Ни один из них не произнес ни слова, однако мне все стало предельно ясно. Ньютон сказал правду: его племянница была влюблена, но только не в меня, а в лорда Галифакса.

Я не мог оставаться в этом доме. Далеко не в первый раз шагал я к Тауэру по Джермин-стрит в полнейшем отчаянии, и если бы кто-то захотел меня прикончить, я бы не стал сопротивляться. Более того, я бы с радостью встретил смерть. Мою грудь жгла жестокая обида. Как она могла говорить о христианской вере и отдаваться другому мужчине через месяц с небольшим после того, как принадлежала мне? Конечно, между нами была существенная разница: он – лорд Галифакс, а я всего лишь Кристофер Эллис. Лучше быть любовницей графа, чем женой бедняка.

После того ужасного вечера мисс Бартон редко бывала на Джермин-стрит, когда я туда приходил, и в основном проводила время в доме милорда Галифакса, в Буши-парке, так что мы больше не встречались с ней наедине.

Даже сейчас, спустя тридцать лет, мне больно писать об этом. Однако эпизод с мисс Бартон – лишь малая часть истории, которую я хочу рассказать. Мне еще нужно поведать, как наши шпионы вместе с агентами правительства следили за Отсом и остальными заговорщиками, благодаря чему в начале ноября, когда стало известно, что король вернется четырнадцатого числа, правительство смогло действовать весьма ловко.

Те несколько экземпляров памфлета мистера Дефо с мнимыми предсказаниями Нострадамуса, которые все-таки успели разойтись по Лондону, вызвали большое волнение и привели к возникновению слухов о заговоре против короля. Отсюда со всей ясностью следовало, что любое действие, направленное против протестантов, даже самых злобных и опасных, может спровоцировать толпу. Поэтому правительство было вынуждено тайно ввести из Северной Англии полк солдат, которым полностью доверяло. И однажды ночью, перед самым возвращением короля из Фландрии, мы выступили против заговорщиков.

В начале ноября, когда мы с Ньютоном играли в шашки в его доме на Джермин-стрит, он получил срочное послание от лорда Галифакса. Прочитав письмо, Ньютон встал и сказал:

– Давайте, Эллис, берите плащ и шляпу. Пришло время арестовать предателей. Были предприняты попытки отыскать якобитов, – пояснил он.– Уже произведены первые аресты. Галифакс пишет, что в Тауэре введен комендантский час, многие взяты под стражу. Нам с вами предложили арестовать этого омерзительного типа Отса.

– Сэр, – сказал я, вооружаясь до зубов, – а вы не хотите взять оружие?

Он отказался, объяснив это следующим образом:

– В таком случае я буду гораздо больше опасаться самого себя, чем любого разбойника, которого мы можем встретить.

Мы поехали к Экс-Ярду, расположенному рядом с парком Сент-Джеймс. По всему пути следования Лондон производил впечатление города, находящегося в осаде. Возле Уайтхолла и Сомерсет-Хауса стояли отряды солдат, они даже выкатили пушку. Ворота Темпля были закрыты, несколько улиц забаррикадированы, и я начал тревожиться, что мистер Отс все поймет и ускользнет от нас.

– Не беспокойтесь, – сказал Ньютон.– В течение последних трех недель за ним следят люди лорда Галифакса, а нам лишь предоставлена честь препроводить главного заговорщика в тюрьму.

– Но разве толпа позволит арестовать такое количество протестантов? – спросил я.

– Распущены слухи, что все, кого мы арестовываем, паписты, – объяснил Ньютон, – недовольные правительством англичане или французские шпионы, хотя на самом деле речь идет о французских гугенотах или заговорщиках из «Зеленой ленты», которые планировали массовые убийства лондонских католиков.

Мне подобный подход к делу показался нечестным и достойным Макиавелли.

Возле дома мистера Отса я вытащил из кобуры один из пистолетов, взвел курок и только после этого громко постучал в дверь. Я уже не первый раз участвовал в арестах и посему отправил людей лорда Галифакса к задней части дома, чтобы Отс не мог от нас ускользнуть.

– Именем короля, откройте! – крикнул я, стараясь оттеснить Ньютона в сторону, на случай если изнутри начнут стрелять.

Когда стало ясно, что никто не собирается открывать дверь, Ньютон велел солдатам ее взломать, и те немедленно выполнили приказ. Шум поднялся такой, что обитатели Экс-Ярда стали выглядывать из своих домов. Я вошел в маленький домик, за мной на безопасном расстоянии следовали Ньютон и солдаты. Однако дом был пуст.

– Боюсь, птичка упорхнула, – сказал я, спускаясь вниз после осмотра верхнего этажа.– Эти глупцы все испортили. Или их подкупили.

Между тем Ньютон внимательно рассматривал глиняную трубку.

– Любопытно, – прошептал он, пробуя табак на вкус.

– Все испортили, – громко повторил я для солдат казначейства, которые находились в доме.– Вряд ли они осмелились бы взять взятку.

– Рискну предположить, что птичка не упорхнула, – наконец подал голос Ньютон.– Скорее всего, Отс просто вышел.– Он показал на красивую серебряную табакерку, лежащую на столе.– Если он оставил табакерку, значит, собирался вернуться.

– Тогда нам нужно подождать его здесь, – сказал я.

Ньютон покачал головой:

– Весь Лондон охвачен волнениями. Отс быстро сообразит, что их планы нарушены. Отс может услышать обрывки разговоров и сбежать. Нет, нам нужно найти его прежде, чем он вернется.

– Но как? – спросил я.– Мы не знаем, куда он направился. Разве что в Вестминстер-Холл.

Ньютон снова покачал головой.

– Уже довольно поздно. Все лавки закрылись. Нет, он пошел в другое место.

– Ну конечно, – сказал я.– В «Лебедь с двумя шеями» на Таттл-стрит. Или в баптистскую церковь в Уаппинге.

– Возможно, мы найдем его там, – согласился Ньютон.– Или где-нибудь в другом месте.

– Совершенно не представляю, где его искать, – вздохнул я.

– Трубка еще теплая, – сказал Ньютон, протягивая ее мне.

– Верно, – оживился я.– Значит, он ушел недавно.

– Совершенно верно. Но обратите внимание на черную корку, которая образовалась внутри чашки. Это не табак.

– Похоже на высохшую патоку, – предположил я, разглядывая трубку.– Древесный уголь?

– Нет, не уголь. Вы помните, что пальцы мистера Отса были совсем черными и от него исходил какой-то странный запах?

– Да, и довольно сильный. Кажется, этот запах мне знаком.

– Вы познакомились с ним в Саутуорке, – сказал Ньютон.– В том месте, куда попали, следуя за майором Морнеем.

– Верно, – удивился я.– Но откуда вы знаете?

– Это опиум, – сказал Ньютон, прикасаясь к глиняной трубке.– Парацельс, а с недавних пор и английский аптекарь Томас Сайденхэм используют в медицинских целях опиум, растворенный в шерри. Здесь он известен как лауданум – настойка опия. Однако голландцы начали его курить. А в Турции, где подобная практика известна давно, его называют «машалла», что означает «дело рук Бога».

– То отвратительное заведение в Саутуорке содержали голландцы, – вспомнил я.

– Вы мне еще тогда это сказали. Опиум эффективно снимает боль, настоящая милость Божья, но если человек начинает его курить, избавиться от этой привычки очень трудно. Кстати, выкурив трубку опиума, гораздо легче переносить побои.

– Я начинаю понимать, к чему вы клоните, сэр.

– Из всего этого следует, что мистера Отса следует искать вовсе не в «Лебеде с двумя шеями» на Таттл-стрит, а в Саутуорке. Если я не ошибаюсь, однажды вы уже упустили там мистера Отса. Впрочем, тогда вы еще не знали, кто он такой.

– Да, сэр, – ответил я.– Я только что вспомнил, что это было рядом с тем заведением, куда зашел Морней.

– Теперь понятно, почему Морней не сразу вас узнал. Очевидно, он находился под воздействием опиума. Вы говорили, что вам показалось, будто он сильно пьян.

– Я бы и сам опьянел, если бы оставался подольше в этом вертепе. Воздух там производил дурманящее действие.

– Вы хорошо помните то место?

– Пожалуй, смогу его найти.

– Хорошо. Тогда мы заглянем в «Лебедь», а если его там нет, отправимся к реке и переберемся на другой берег.

Мы взяли с собой солдат казначейства, хотя они предпочли бы находиться в другом месте: Ньютон относился к ним с презрением из-за того, что они упустили Отса, который ушел у них прямо из-под носа. В «Лебеде с двумя шеями» не обнаружилось никаких следов этого мерзавца, поэтому мы со всей возможной быстротой перебрались на другой берег реки и оказались в Саутуорке, где, как и во время моего прошлого визита, туман скрывал низкие крыши и трубы. Было довольно темно, фонари здесь встречались редко, и несколько раз мы едва не угодили в лужи. Так что мы изрядно перепачкались, когда я привел наш отряд к заведению голландца.

Ньютон отправил двух солдат к задней части дома, предупредив их, что они дорого заплатят, если Отсу вновь удастся уйти от правосудия. Затем я достал пистолеты, постучал в дверь и именем короля потребовал впустить нас.

Дверь открыла уже знакомая мне шлюха. Увидев пистолеты, она сразу же кого-то позвала – я не разобрал имени, – и в тот же миг из соседней комнаты с громким лаем выскочил гигантский пес, едва не застав меня врасплох. Зверь, несомненно, разорвал бы горло мне или доктору Ньютону, если бы я не разрядил ему в голову оба пистолета и не убил на месте. Я все еще не мог унять дрожь, когда мы вошли в заведение, где сильно пахло опиумом – теперь я знал, что означает этот запах.

Оставив у входа двух солдат, мы поднялись наверх и обнаружили несколько небольших спален. В каждой лежали на грязных постелях мужчины и женщины и курили трубки с «машалла», «делом рук Бога», о котором рассказывал доктор Ньютон. К моему большому облегчению, среди них я увидел фальшивую монахиню – ту женщину, которую пороли для удовольствия мужчин в комнате внизу. Она была жива, но настолько одурманена опиумом, что я сразу понял: она соглашалась на чудовищные унижения ради удовольствия, получаемого от курения опиума.

На соседней койке лежал Отс, окруженный дьявольским белым облаком опиумного дыма. Увидев нас и ордер на арест, он с трудом поднялся на ноги. Мы привыкли к тому, что те, кого мы брали под стражу, отрицали свою вину или ужасно пугались, но Отс равнодушно протянул руки, позволив мне надеть на него ручные кандалы.

– Кажется, мы уже встречались, не правда ли? – спросил Отс, когда мы выводили его наружу.– Вы лорд Эшли, а вы его слуга.

В этот момент к нам подошел один из солдат казначейства.

– Куда его теперь, доктор Ньютон? – спросил он.

– В Уит, – ответил Ньютон.

Неподвижные глаза Отса загорелись, как два уголька.

– Какая честь для меня! – воскликнул он и поклонился в сторону Ньютона.– Меня арестовал сам великий доктор Ньютон.

И Отс улыбнулся улыбкой сонной змеи, подстегнув мое любопытство.

Когда мы наконец оказались в лодке, я не мог больше сдерживаться.

– Такое впечатление, мистер Отс, что вы совсем не огорчены арестом и поражением вашего заговора и что вас не пугают тюремное заключение и суд.

– Милорд, – с ухмылкой отвечал Отс, – поскольку я не знаю, как еще к вам обращаться. Мы с Уитом старые знакомые. Но не думаю, что на сей раз я буду долго там находиться, ведь в нашей стране протестанты очень сильно настроены против католиков.

– Это мы еще посмотрим, – проворчал Ньютон.

– Могу ли я спросить, кто нас предал?

– Ваша самоуверенность, – ответил Ньютон.

– В каком смысле?

– Я расшифровал ваши письма.

Отс явно не поверил Ньютону.

– Если это так, доктор, то прошу вас назвать ключевое слово шифра.

– Охотно. Вы использовали слово «кровь».

Отс присвистнул.

– Тогда то, что о вас говорят, чистая правда. Вы самый умный человек в нашей стране.

– Да, я расшифровал ваши послания, – сказал Ньютон.– Однако мне бы хотелось знать, кто придумал шифр.

Постепенно Отс успокоился и погрузился в воспоминания.

– Исходный вариант шифра придуман французским дипломатом Блезом де Виженером в тысяча пятьсот семидесятом году. Он был секретарем короля Карла Девятого до тех пор, пока не выяснилось, что он гугенот, после чего ему пришлось покинуть двор, и он полностью посвятил себя шифрам. Затем его работу продолжил месье Декарт.

– Вы имеете в виду Рене Декарта, философа? – уточнил Ньютон.

– Да, сэр. Когда Декарт был студентом, он жил в Пуатье – в ту пору город еще принадлежал гугенотам. Именно тогда мы с ним и познакомились. В те времена я учился во французской семинарии.

– Но мистер Декарт был католиком, не так ли?

– Да, семья мистера Декарта придерживалась католической веры, однако Декарт был связан с гугенотами и всю свою жизнь являлся большим другом нашей протестантской религии. Именно мистер Декарт улучшил шифр де Виженера и сделал его неуязвимым – до тех пор, пока вы его не раскрыли, доктор.

– Тогда я могу насладиться полным триумфом, – сказал Ньютон.– Месье Декарт побежден.

– Не сомневаюсь, что вы будете хорошо вознаграждены за ваши старания. Лордом Галифаксом.

– Тот факт, что я сумел понять, как мыслил Декарт, уже сам по себе является наградой, – возразил Ньютон.

– О, перестаньте, сэр, – сказал Отс.– Всем известно, что лорд Галифакс к вам благоволит. Уже ходят слухи, что после отставки мистера Нила вы возглавите Монетный двор.

– Это ложные слухи, сэр, – ответил Ньютон.– Тут у вас передо мной огромное преимущество, поскольку ложь и сплетни – ваше истинное призвание.

– Но разве вам не досадно, сэр? Ведь причина вашего возвышения состоит вовсе не в открытии производной и тяготения и даже не в вашем превосходном уме! Неужели вас это не трогает, сэр? Вам известна истинная причина вашего процветания?

Ньютон молчал.

– Даже при этом слабом освещении я вижу, что вы знаете правду, – продолжал Отс.

– Замолчите, сэр, – приказал Ньютон.

– Не могу вас в этом винить, сэр. Я бы и сам так поступил.

– Замолчите, сэр, – повторил Ньютон.

– Какой мужчина не променял бы добродетель хорошенькой племянницы на продвижение по службе? Всем известно, что лорд Галифакс увлечен девушкой и что он сделал ее своей любовницей и шлюхой. Лорд Лукас знает об этом от лорда Хартли, который услышал правду из уст самого лорда Галифакса. Ей, кажется, семнадцать, не так ли? Прекрасный возраст для девушки. Ее вагина не слишком молода и не слишком стара. Как помидор, в котором еще осталось немного зелени. Сладкий и твердый. Хорошая девушка с чистой вагиной. Многие проститутки строят из себя девственниц. Но по-настоящему ценится нечто иное. И кто еще способен позволить себе такие удовольствия, кроме богатых людей вроде лорда Галифакса? Ведь он расплачивается вашим продвижением по службе, доктор.

– Подлая ложь, сэр.

И с этими словами Ньютон сильно ударил Отса по лицу – никогда прежде я не видел, чтобы он поднимал на кого-то руку.

Отс склонил голову.

– Ну, если вы так говорите, сэр, я вам поверю, пусть даже весь Лондон думает иначе.

После этого мы все замолчали.

И я в том числе.

Тем не менее я считал, что мисс Бартон стала шлюхой лорда Галифакса только по одной причине: ей так захотелось.

Таким образом, в Англии была предотвращена ужасная катастрофа. Должен признаться, что меня это не слишком занимало, поскольку моя личная трагедия поглощали все мои мысли. Самое обидное, что в дальнейшем почти ничего не было сделано, чтобы наказать лидеров заговора, этих отвратительных подстрекателей, и у меня даже появились сомнения – нет ли в нашем правительстве людей, которые заодно с заговорщиками. Во всяком случае, это объясняло, почему Отс совершенно спокойно воспринял свой арест. Именно такие мысли высказал Ньютон, когда позднее мы обсуждали с ним случившееся. Он сказал, что так бывает очень часто: простым людям приходится отвечать за свои поступки, а высокопоставленные особы почти всегда выходят сухими из воды.

Титуса Отса осудили не за предательство или подстрекательство к мятежу, а за долги. В 1698 году он вышел на свободу и непостижимым образом стал получать пятьсот фунтов в виде пособия, а также триста фунтов ежегодно от министерства почт в качестве пенсии. Ньютону так и не удалось обнаружить соответствующего указа.

Во всяком случае, мне он ничего не сказал. Но Титус Отс наверняка продолжал свою подстрекательскую деятельность, так как 6 января 1698 года дворец Уайтхолл сгорел дотла, сохранился лишь Бэнкетинг-Хаус. Официально было объявлено, что в пожаре виновна служанка-голландка, которая неосторожно обращалась с раскаленной кочергой. Позднее Ньютону удалось выяснить, что женщина была вовсе не голландкой, а француженкой и гугеноткой.

Против милордов Эшли и Лукаса не было предпринято никаких действий. Их даже не арестовали. Лукас сохранил свой пост и встречал царя Петра Великого во время его посещения лондонского Тауэра в феврале 1698 года. Лорд Эшли подал в отставку и перестал быть членом парламента от Пула в 1698 году, а в 1699 унаследовал от отца титул графа Шафтсбери. В июле 1702 года, как только на престол взошла королева Анна, он удалился от общественной жизни. Джон Фокье продолжал оставаться заместителем директора Монетного двора, а сэр Джон Хублон даже стал главным управляющим Английского банка.

Король Вильгельм вернулся в Англию, высадившись в Маргите в воскресенье, четырнадцатого ноября 1697 года. В тот день не переставая лил дождь, но плохая погода не смогла повлиять на радость верных англичан. По всему Лондону звонили колокола, а в Тауэре, как и следовало ожидать, палили пушки, из-за чего в моем домике рухнул потолок. Два дня спустя король въехал в Лондон во главе торжественной процессии; впрочем, многие утверждали, что возвращение короля Карла было куда более помпезным.

Во вторник, второго ноября, состоялся благодарственный молебен в честь заключения мира, и, несмотря на дождливую погоду, вечером был фейерверк. На следующий день состоялся суд над французскими гугенотами, которых арестовали как якобитов. Их обвинили в измене. В судах, закрытых для широкой публики, они отчаянно протестовали, утверждая, что не имеют никакого отношения к якобитам или католикам, и предлагали доказать свою верность англиканской церкви посредством священной клятвы, но их предложение было отвергнуто как мошенническое и циничное, как коварные попытки направить правосудие по ложному пути. На самом деле ни о каком правосудии в декабре 1697 года речь не шла; суды были лишь спектаклями, которые, если использовать выражение Шекспира, заканчивались приговорами с заранее предрешенным результатом. Более ста человек были сосланы в Америку, но шестерых, в том числе Валлери и Роэна, приговорили к смертной казни.

В воскресенье, пятого декабря, состоялась первая после пожара в Сити воскресная служба в соборе Святого Павла. Работы по восстановлению собора не успели завершиться, а купол сэра Кристофера Рена еще не был построен. Однако хоры и орган вновь производили величественное впечатление. Мы с Ньютоном посетили службу. В проповеди мистер Найт цитировал апостольское послание Иуды, строка третья, в которой брат Иакова наставляет, что христиане должны следовать вере, донесенной до них святыми. При помощи этой цитаты мистер Найт нападал на сосианизм, близкий арианству моего наставника.

Два дня спустя, когда после нескольких недель отсутствия Ньютон появился на Монетном дворе, он получил письмо от сержанта Роэна, который содержался в Ньюгейте, где Ньютона хорошо знали как человека, добивавшегося отмены смертного приговора в обмен на сотрудничество со следствием. В своем послании Роэн просил о встрече, обещая открыть некую важную тайну.

– Что? – воскликнул я.– Еще одна проклятая тайна?

– Это Тауэр, – ответил Ньютон, словно я сразу должен был все понять.

Так и оказалось. Тауэр был не просто тюрьмой и местом, где чеканились монеты; Тауэр – это некое состояние разума, знакомое всякому, кто попадает за его стены. Даже теперь меня преследуют воспоминания о нем. И если вы хотите поговорить с моим призраком, то ищите его там, поскольку я умер, когда находился в Тауэре. Нет, не мое тело, но сердце и душа были безжалостно убиты, пока я пребывал в Тауэре. Юные леди, желающие зачать ребенка, часто посещают Арсенал Тауэра, чтобы воткнуть шпильку в гульфик ножных доспехов короля Генриха VIII. Конечно, сейчас уже слишком поздно, но если бы тогда я пронзил его грудь, возможно, мне удалось бы обрести новую любовь – или новую жизнь во Христе.

Мы отправились в Ньюгейт. Там ничего не изменилось, кроме того, что Джеймс Фелл, старший надзиратель, был смещен с должности. Уит продолжал оставаться местом скорби, хотя сержант Роэн и не производил впечатления отчаявшегося человека. Мы встретились с ним в камере смертников, где тьму разгонял лишь свет свечей. Меня поразило его бодрое настроение – не приходилось сомневаться, что он подвергался побоям, а впереди его ждала жестокая казнь. Так как на суде Роэн ничего не сказал, то он начал с полного признания всех своих преступлений, которое мы выслушали под треск вшей под нашими ногами. Никогда больше мне не доводилось слышать таких чудовищных признаний в столь жутком месте.

– Я делал все это потому, что верил в свою правоту, – сказал он.– Всю мою жизнь надо мной висел призрак Варфоломеевской ночи. У всех гугенотов-протестантов, таких, как я, имелись причины ненавидеть папистов. Я ненавижу их так, как другие люди ненавидят триппер или чуму, и с радостью расстался бы со своей бессмертной душой, чтобы увидеть, как они умирают.

– Джордж Мейси не был католиком, – возразил Ньютон.– Майор Морней тоже.

– Бедняга Мейси, – сказал Роэн.– Я сожалею, что он убит. Пытаясь найти фальшивомонетчиков в Тауэре, он наткнулся на наш заговор, вероятно, как и вы, сэр. Мейси начал догадываться о наших замыслах, и мы стали опасаться, что он выдаст нас. Когда выяснилось, что к нему в руки попало одно из зашифрованных посланий, его судьба была решена. Его пытал мистер Твистлтон по указанию майора Морнея – мы хотели выяснить, сколько ему известно, кому он успел рассказать о своих догадках и, главное, удалось ли расшифровать послание. Видимо, крики Мейси повредили разум Твистлтона, и он так и не оправился от потрясения.

Не желая прерывать признания сержанта, я не стал упоминать о диагнозе «сифилис», поставленном Ньютоном.

– Морней в любом случае был безумен, – продолжал Роэн.– Он перестал соблюдать осторожность, и, хотя мы вместе находились на французских галерах, я не жалею, что мне пришлось его убить. Он был извращенцем и стал совершенно неуправляем. Так не могло больше продолжаться.

После того, что я видел в Саутуорке, мне было совсем не трудно поверить Роэну.

– Вероятно, вы уже знаете, что вам и вашему молодому помощнику был вынесен смертный приговор.

– Да, знаем, – кивнул Ньютон.– В некоторых расшифрованных посланиях об этом шла речь.

– И все же вы пришли сюда?

– Мы не желаем вам зла, – сказал Ньютон.– Не так ли, Эллис?

– Ни в малейшей степени, сэр.

– Но кто те двое, что пытались меня убить? – спросил Ньютон.

– Наемные убийцы, сэр. Подонки. Пара чеканщиков, затаивших на вас злобу. Мистер Валлери, который ждал в таверне, должен был сказать, что он узнал в ваших убийцах старого Ретье и мистера Амброуза из Тауэра.– Сержант сплюнул.– Мне много раз хотелось прикончить старого Ретье. Его семья – это настоящее гнездо католических шпионов. Ему сохранили жизнь по той простой причине, что мы намеревались свалить на него вину за это и другие преступления.

– Да кто бы поверил, что такой старый человек способен на убийство? – возмутился я.

– В смутные времена люди легко верят в то, во что хотят поверить.

Ньютон кивнул и спросил:

– А во что верите вы, сержант?

– В каком смысле?

– Вы ведь приверженец сосианизма, не так ли?

– Да, сэр. Однако я остаюсь добрым протестантом.

– Тут я с вами согласен. Поскольку вы приговорены к смертной казни, я могу вам сказать, что во многом разделяю вашу веру, будучи приверженцем арианства.

– Да благословит вас за это Бог, доктор.

– Но я полагаю, что мы очень не вовремя появились на свет. Мир устал от сектантских споров.

– Вы правы, сэр. Люди устали, они полны цинизма. Никогда не предполагал, что буду осужден как якобит и католик.

– Их светлости не осмелились бы осудить вас как протестанта, – сказал Ньютон.– Слишком сильна сейчас ненависть к католикам. Тем не менее я считаю, что вас осудили справедливо. Если бы ваш заговор был успешным, Англия покрыла бы себя позором, как Франция после Варфоломеевской ночи. И я не сомневаюсь, что жестокие преступления дали бы повод французскому королю нарушить только что заключенный мир. Однако то, что вам пришлось отвечать не только за свои грехи, но и за грехи ваших вождей, представляется мне особенно несправедливым. Христос призывал нас следовать примеру его жизни, а не пытаться умирать, как он.

После этих слов я позволил себе заметить, что богатые прячут грязные руки в надушенных перчатках. Мое замечание было направлено не только против их светлостей в правительстве, но и против Ньютона.

– Однако я и сам богат, – заметил сержант.

– Богаты? – удивился я.– Как так богаты?

– А что еще можно сказать про человека, который знает, где спрятаны сокровища тамплиеров?

– Вы знаете, где спрятаны их сокровища? – потрясение спросил я.

– Знаю. И расскажу вам, как их найти, если вы поможете мне выбраться отсюда.

– Боюсь, я ничего не смогу для вас сделать, – сказал Ньютон.– Даже за все сокровища тамплиеров. Но я могу просить у их светлостей сохранить вам жизнь. Я скажу, что несправедливо карать вас, в то время как остальные участники заговора остаются безнаказанными. Впрочем, я сделаю это вовсе не из-за сокровищ, а потому, что считаю вас менее виновным, чем других участников заговора.

– Больше я ни о чем и не прошу, сэр. И готов поведать вам тайну сокровищ. Я верю вашему слову. Если вы сказали, что попросите обо мне, значит, сделаете это. Такова ваша репутация в Тауэре. Но я расскажу вам о сокровищах еще и потому, что ваши религиозные убеждения близки к моим, вы не верите в Троицу и считаете, что Отец более велик, чем Сын. Чтобы доказать это положение, я открою вам тайну сокровища.

– Я бы и сам хотел увидеть доказательство, – сказал Ньютон.– Истинное знание – вот истинное сокровище.

Тут я не мог с ним согласиться. Разве я не был бы счастливее, если бы остался невежественным?

– Но в чем состоит ваша тайна и как вам удалось ею завладеть? – спросил Ньютон.

Сержант Роэн сделал солидный глоток из бутылки с джином, которую я принес ему из сострадания.

– Благословляю вас за это, друг мой, – сказал он.– И чтобы не затягивать время, сразу скажу, что после захвата Иерусалима в тысяча девяносто девятом году граф Гуго Шампанский, покровитель ордена цистерцианцев, отправился в Иерусалим и приказал своему вассалу Гуго Пайенскому отыскать воинов Христа, рыцарей-тамплиеров, в храме Соломона, который был перестроен Иродом, а потом разрушен римлянами. А до этих событий, как говорят, цистерцианцы искали помощи у греческих ученых для перевода текстов, найденных после взятия Иерусалима. В этих текстах говорилось о сокровищах, спрятанных под Храмовой горой. Бедным воинам Христовым, ставшим тамплиерами, было приказано отыскать сокровища. Существует множество легенд, в которых рассказывается о сокровищах. Одни утверждают, что это сокровища царя Соломона, дань царицы Савской. Другие говорят, что это Святой Грааль. Третьи верят, что будет найдена забальзамированная голова Иисуса Христа. Но все они ошибаются. Там нет ни ковчега завета, ни копья, пронзившего бок Христа, ни родословной Иисуса Христа. Сами по себе тексты уже были сокровищем, ведь речь шла о греческих оригиналах из утерянных гностических христианских текстов, включая те евангелия, которые апостол Павел считал еретическими и которые позднее были запрещены ранней христианской церковью, поскольку доказывали, что Христос был всего лишь человеком, что он не восставал из мертвых и что ныне установленные христианские догматы есть богохульство, осквернение правды и ложное учение. Вот почему тамплиеров обвинили в ереси и богохульстве: они владели запрещенными книгами Нового Завета и перевели их с греческого на латынь. Их обвинили в обладании дьявольскими книгами. Именно по этой причине их преследовали по всей Европе и сжигали на кострах.

Ньютон выглядел совершенно потрясенным, словно отринул тьму и узрел свет.

– Это и есть сокровище, – торжествующе продолжал сержант Роэн.– Именно это пытались отыскать христианские короли – книгу тамплиеров. Вот почему мы так ненавидим римскую католическую церковь: она скрывала истину в течение тысячи лет. Многие гугеноты являются потомками тамплиеров. Так что у нас есть две причины для ненависти к папистам: они дважды нас преследовали.

– Но о каких других евангелиях может идти речь? – спросил я.

– А разве у Христа не было двенадцати апостолов? – обдал меня презрением сержант Роэн.– Однако осталось лишь три евангелия, составляющих Новый Завет[41]. Где евангелие от Филиппа, евангелие от Фомы, евангелие от Петра, евангелие от Иакова? И кстати, где евангелие от Марии Магдалины?

– От Марии Магдалины, – повторил Ньютон.– Неужели и такое евангелие существует?

– Да, – кивнул сержант Роэн.– Ведь именно она рассказала апостолам о вещах, которые поведал ей сам Христос, но которые остались скрытыми для них. Однако прежде всего вам захочется прочитать евангелие от Петра, сэр. Именно он сильнее других критиковал христианские взгляды Павла. Именно Петр говорит о Христе как об умершем человеке. Прочитав эти евангелия, вы наконец узнаете правду и станете свободным человеком.

– И где же эти книги? – хрипло спросил Ньютон.

– Они собраны в одну книгу, хранящуюся в библиотеке Тауэра, – ответил сержант Роэн.– Копия этой книги попала в Тауэр вместе с тамплиерами, брошенными в темницу. Они спрятали ее под алтарем часовни Святого Иоанна Евангелиста, которая теперь превращена в библиотеку. Самое безопасное место для книги – под носом преследователей истинной веры. С тех пор она там и находилась.

– Но где она сейчас? – нетерпеливо спросил Ньютон.– Ведь алтаря больше нет.

– На галерее, идущей над алтарем, есть окно. А в окне – простой деревянный ящик. Там вы и найдете книгу. Многие просвещенные умы, побывавшие в Тауэре, читали книгу тамплиеров, ведь о ее существовании сообщалось только тем, кто не мог унести ее с собой, но также был образованным и преследовался официальной церковью. Сэр Томас Мор, «граф-мудрец», сэр Уолтер Рэли, сэр Фрэнсис Бэкон – вот такие славные имена.

Я с трудом верил услышанному и жалел лишь о том, что здесь нет мисс Бартон и она не слышит сержанта и не видит озаренное восторгом лицо Ньютона. Тогда я мог бы указать на него и спросить, по-прежнему ли она верит в то, что ее дядя является приверженцем англиканской церкви.

– Как? Неужели никакого золота? – спросил я, чем и заслужил пренебрежительный взгляд Ньютона.

– Далеко не всех людей, знавших о существовании книги тамплиеров, интересовали сокровища, которые она содержит, – сказал сержант.– Сэр Джонас Мур знал о книге, но его не занимала правда. Только золото. Он нашел золото, которое лежало в ящике вместе с книгой. Но подумал, что должно существовать и другое золото.

– А как насчет Андреевского креста? – спросил Ньютон.– И Ориона-охотника?

Сержант недоуменно посмотрел на Ньютона и сделал еще один глоток из бутылки.

– Разве в этих знаках не содержалось особого смысла для тамплиеров? – настаивал Ньютон, имея в виду крест, который ему показывал мистер Пепис.

– Только тот смысл, что, когда тамплиеров хоронили, их руки складывали в виде креста, – ответил сержант.

– Это обычное дело, – заметил я.

– Да, теперь. Но не в те времена, когда был создан орден тамплиеров, – возразил сержант.– Что же до Ориона, то на греческом его имя означает «холм» или «гора».

– Oros, – сказал Ньютон.– Я об этом не подумал. Да, конечно. Несколько раз в течение всего расследования я был слеп, как Орион. Только сейчас тьма рассеивается, и я вижу все в ярком свете дня.

– Те, на кого снизойдет Дух Жизни, – сказал сержант, – связанные вместе его силой, будут спасены и станут безупречными и достойными подняться ввысь, к великому свету.

– Откуда это? – спросил Ньютон.

– Из Тайной книги Иоанна, – ответил сержант.– Свет не есть Сын, но Всемогущий Бог-Отец.

Ньютон кивнул и тихо сказал:

– Аминь.

– В Иерусалиме, рядом с Храмовой горой, находится мусульманская мечеть, – сказал сержант.– Она скрывает камень, на котором Авраам готовил Иакова к жертвоприношению. Именно оттуда их пророк взошел на небеса. Я его не видел. Но я слышал, что там есть надпись, гласящая: «О люди Книги, не нарушайте границы вашей религии и говорите только правду о Боге. Мессия, Иисус, сын Марии, есть лишь апостол Бога, и Его Слово, обращенное к Марии, и Дух Его. Вот почему следует верить в Бога и Его апостолов и не говорить о Троице. Именно так нужно поступать. Поскольку Бог есть Бог единый, и не во славу Его иметь Ему сына».

– И в самом деле аминь, – пробормотал Ньютон. Некоторое время он боролся с волнением, а потом сказал: – Когда я шел сюда, сержант, то не думал, что мои глаза так широко раскроются. Всю свою жизнь я пытался узреть свет Бога, и мне казалось, что никто не в силах понять его истины лучше, чем я. Наверное, так и должно было произойти: именно такой человек, как вы, открыл мне новые горизонты. Ведь Бог, лучше всех знающий возможности человека, прячет свои тайны от мудрых и рассудительных, открывая их детям. Мудрецов нашего мира слишком часто вдохновляет собственное воображение, переполняют замыслы.

– Прочитайте книгу, – настаивал сержант, – и вы узнаете больше.

В следующий понедельник мы отправились в Уайтхолл, чтобы просить их светлостей сохранить жизнь сержанту Роэну, однако они не были расположены к милосердию, несмотря на красноречие Ньютона, и в назначенный день Роэна и Валлери казнили – наверное, они это заслужили, – и толпа глумилась над ними по всему пути к Тайберну. Ни я, ни Ньютон не пришли на казнь, но мистер Алингхэм, плотник Тауэра, посетивший это зрелище, рассказал, что палач был сильно пьян и повязал петлю священнику, сопровождавшему несчастных; это наверняка позабавило двух еретиков-протестантов.

Никто не умирал в окружении толпы, настолько исполненной ненависти, ведь все считали, что именно эти двое участвовали в заговоре против короля, предсказанном Нострадамусом в памфлете, полученном нами от Титуса Отса. Когда Роэна и Валлери наконец казнили, их головы ко всеобщему удовлетворению выставили на шестах с северной стороны Вестминстер-Холла.

Утро казни Ньютон провел с утерянными евангелиями, которые он отыскал в библиотеке Тауэра, следуя инструкциям сержанта Роэна. Я подумал, что книга тамплиеров находится в прекрасном состоянии для такой древней вещи, и у меня даже появились сомнения, не подделка ли это, ведь множество реликвий часто оказывались фальшивыми. Старинная рукопись была переплетена в кожу с красивым тиснением – созвездием Ориона, которое живо напомнило мне крест, показанный мистером Пеписом, – и состояла из латинского текста, украшенного цветными рисунками.

Когда я спросил у Ньютона, оправдали ли еретические евангелия его ожидания, он сказал:

– Личность самого Христа, а также суть ранних еврейских сект и вечного конфликта между светом и тьмой становится более понятной. Не вызывает сомнений, что нам запрещается поклоняться двум Богам, но разрешено чтить единого Бога и единого Господа: единый Бог создал наш мир, а единый Господь искупил грехи наши своей кровью. Нам не следует молиться двум Богам, но мы можем обращаться к единому Богу именем Господа нашего, Иисуса Христа, так что мы не нарушаем первую заповедь. Христос не был ни сыном Бога, ни обычным человеком, но воплощением всемогущего Бога. Он был ангелом Господним, явившимся Аврааму, Иакову и Моисею, он правил Израилем во времена Судей. Таким образом, становится ясно, что самый важный аспект Христа – это пророчества, а вовсе не его отношения с Богом; и что к истинному почитанию Ноя больше ничего не может быть добавлено.– Он улыбнулся и после небольшой паузы добавил: – Короче говоря, у меня создается впечатление, что философия перестает быть такой злонамеренной, как раньше.

И с тех пор он старался избегать разговоров о евангелиях тамплиеров, так что я вовсе перестал о них упоминать.

Книга тамплиеров по-прежнему находится в часовне. Быть может, она даст ответы тем людям, которые их ищут. Могу лишь добавить, что сам я так их и не нашел, по той простой причине, что никогда не читал книгу. Что могут дать мне вторая Библия или второй Коран? Только лишь то, что первые ошибочны. Воззрения всех сект противоречат друг другу, вот почему они регулярно отстаивают их с оружием в руках.

Все религии, созданные людьми, ошибочны, поскольку им кажется, что они понимают деяния Бога. Не знаю, как они могут на это рассчитывать, если не в силах понять друг друга. Как может человек осознать промысел Божий, если ему недоступен разум женщины?

После описываемых событий Ньютон редко упоминал о мисс Бартон; и меня не приглашали к нему в дом, когда она находилась там. Мы с Ньютоном больше не говорили о ней. Впрочем, из этого вовсе не следовало, что слова мистера Отса не имели определенных оснований.

Трудно сказать, когда именно мисс Бартон стала публично известной любовницей лорда Галифакса, первого лорда казначейства. Но не вызывает сомнений, что в начале нового века племянница Ньютона, которая теперь называла себя миссис Бартон, и лорд Галифакс открыто жили вместе в его доме, расположенном в Буши-Парке, несмотря на то что его жена еще была жива. Именно лорд Галифакс сделал Ньютона директором Монетного двора после смерти Нила. Когда же в 1705 году Ньютон получил рыцарский титул от королевы Анны в один день вместе с братом лорда Галифакса, то это была награда не за научные достижения или за успешную службу на Монетном дворе, а за политическую поддержку лорда Галифакса в парламенте, поскольку в 1701 году Ньютон стал членом парламента и поддерживал лорда Галифакса в палате общин. Естественно, я не мог забыть слова Титуса Отса о том, что именно хорошенькая племянница, а не открытие производной и тяготения помогли Ньютону сделать карьеру и что Ньютон променял ее добродетель на собственные привилегии.

Также не вызывает сомнений, что лорд Галифакс, умерший от воспаления легких в 1715 году, оставил миссис Бартон завещание, которое вместе с домом оценивалось в двадцать с лишним тысяч фунтов. Впрочем, могущественные родственники лорда Галифакса опротестовали завещание, и дом, а также большая часть денег остались в семье Монтегю. Только после этого миссис Бартон вышла замуж за мистера Кондуитта.

С тех пор прошло тридцать лет.

Ньютон умер в глубокой старости. Он был истинным мудрецом. Ньютон восхищался Ноем. Ной наверняка взял бы его в свой ковчег.

Меня пригласили на похороны Ньютона, и, несмотря на болезнь, я был полон решимости в них участвовать, поскольку всегда восхищался этим замечательным человеком, как и все, кто имел честь быть знакомым с его изумительным разумом.

В тот день в аббатстве я видел множество мудрых людей, которые пришли проводить Ньютона в последний путь. Присутствовали все до единого члены Королевского общества. И когда колокол Вестминстера начал бить в честь Ньютона – девять раз за то, что он был человеком, а затем восемьдесят пять раз за каждый прожитый им год, – миссис Кондуитт (раньше она звалась мисс Бартон) представляла каждого из присутствующих одновременно с новым ударом колокола, а слуга раздавал веточки розмарина – отчасти для памяти, а отчасти для того, чтобы отбить запах смерти, который, несмотря на все усилия бальзамировщиков, становился слишком заметным.

Увидев меня, миссис Кондуитт слегка покраснела, но сохранила спокойствие.

– Полковник Эллис, я удивлена, что вы решились войти в церковь, – вот и все слова, с которыми она ко мне обратилась.

Вновь увидеть миссис Кондуитт на похоронах Ньютона и услышать от нее такие слова было больно для меня. Она осталась такой же красивой, как и прежде, и даже в трауре произвела на меня сильное впечатление. Черное очень ей шло, подчеркивая ее достоинства, – так золотая оправа прекрасно оттеняет слоновую кость или черный янтарь.

Конечно, я продолжал ее любить. Даже после стольких лет. Через несколько лет после того, как я перестал служить у Ньютона, я вышел в отставку и женился, но моя жена умерла от малярии десять лет назад. Меня не слишком огорчило, когда мисс Бартон вышла замуж за мистера Кондуитта, члена парламента. Возможно, пределом ее мечтаний было высокое положение в обществе. В таком случае похороны ее дяди наверняка доставили ей удовлетворение. Те шестеро членов Королевского общества, которые сквозь узкую дверь пронесли гроб ее дяди из Иерусалимского зала вниз по ступеням в неф аббатства, были первыми людьми королевства. Лорд-канцлер, герцог Монтроз и герцог Роксбург, граф Пемброук, граф Суссекс и граф Маклсфилд. Епископ Рочестерский провел службу возле пребенды и клироса, а остальных скорбящих возглавлял кавалер ордена Бани. Пришло гораздо больше людей, чем было приглашено, – по моим подсчетам, почти триста человек.

Служба получилась замечательной. Свет огромного множества свечей заливал все вокруг таким великолепием, что мне в голову начали приходить мысли о бесконечности. Пока шла служба, мои размышления обратились к беседе с доктором Кларком, и я спросил себя: какое удовлетворение получает Бог от нашей безрассудной веры? Какая польза от того, что человек говорит Богу, будто убежден в чем-то таком, в чем невозможно убедиться при помощи рациональных рассуждений? Разве в этом не заключена ложь веры? Чем больше я размышлял на эту тему в связи с Ньютоном, тем яснее мне становилась его собственная дилемма. Вера требовала от него поверить не в то, что было истинным, а в то, что ему, ученому с глубочайшим пониманием сути вещей, казалось ошибочным. Самым величайшим врагом его веры являлся его собственный гений. Как мог человек, посвятивший всю свою жизнь попыткам понять мир, задвинуть на задний план то, что определяло саму его сущность?

Быть может, алхимия дает лучшее определение веры в Бога по Ньютону. Мне кажется, что его религия была подобна корольку – чистейшей или металлической части минерала, которая опускается на дно плавильного тигля или горна, таким образом освобождаясь от всего лишнего. Этот королек скрыт, и тайной владеют лишь знатоки. То была мудрость, еще не познавшая откровения; все другие религии есть здравый смысл, извращенный суевериями.

И это то, во что я верю? Мне хотелось во что-нибудь верить.

Когда служба закончилась, на могилу Ньютона, которая находится всего в нескольких шагах от могил английских королей и королев, опустили черную плиту. И в совершенно расстроенных чувствах я отправился в «Ад» – таверну, расположенную вблизи от Вестминстер-Холла, суда по делам казначейства. В таверне я еще некоторое время размышлял над этими проблемами.

Мне пятьдесят лет. Моя жизнь приближается к концу. Иногда мне кажется, что я слышу, как сердце трется о позвоночник. Возможно, я просто ощущаю, что смертен. Вскоре я получу все ответы, если где-то этих ответов больше, чем на этой Земле. Но даже сейчас я верю, что Ньютон обеспечил нас величайшими ответами из всех возможных.

Примечания автора

Среди множества других великих открытий, сделанных Ньютоном, можно выделить современное понятие массы, жизненно важное для развития всей космологии. Зная только скорости движения звезд, ученые при помощи законов Ньютона получили возможность рассчитывать распределение материи в Галактике, от восьмидесяти до девяноста процентов которой можно найти за ее спиральным диском, и вовсе не в форме звезд и газа. В настоящий момент современной науке известно лишь, что такая материя не испускает и не отражает света. Ее назвали «темной материей» («dark matter»). Возможно, читателю будет интересно узнать, что такое название показалось мне самым подходящим для этой мрачной и таинственной истории.

Читателю будет также любопытно узнать, что величайший английский ученый действительно работал на Монетном дворе. В 1696 году, после двадцати пяти лет, проведенных в должности профессора математики в Кембридже, Ньютон, сегодня больше известный как автор трудов «Математические начала натуральной философии» и «Оптика», в период Великой перечеканки согласился принять пост, который считался неплохо оплачиваемой синекурой, – пост смотрителя Монетного двора, в те времена расположенного на территории лондонского Тауэра. Четыре года спустя он стал директором Монетного двора и сохранил эту должность до самой смерти в 1728 году.

В 1696 году Ньютон с присущей ему дотошностью приступил к исполнению своих обязанностей, преследуя фальшивомонетчиков, допрашивая свидетелей, лично занимаясь расследованием ряда преступлений, поддерживая целую сеть информаторов и посылая немалое количество людей на каторгу. Лондонский преступный мир никогда не сталкивался с таким проницательным и неподкупным следователем, и вскоре все криминальные элементы начали его бояться и ненавидеть. Нам многое известно о работе Исаака Ньютона на Монетном дворе. Но что мы знаем о Кристофере Эллисе, от лица которого ведется повествование?

Согласно официальным внутренним документам государственного архива в Кью, в Лондоне, лорды-судьи – основная часть правительства, управлявшая страной в отсутствие короля Вильгельма III во время войны с Францией, – 26 августа 1696 года приняли решение, что доктору Ньютону необходим помощник, который должен заменить исчезнувшего при таинственных обстоятельствах Джорджа Мейси, его прежнего помощника. Ньютон выбрал клерка по имени Кристофер Эллис, младшего брата Чарльза Эллиса, который прежде занимал должность помощника Уильяма Лаундеса, непременного секретаря министра финансов, лорда Годольфина. (Годольфин ушел в отставку в конце 1696 года и был заменен канцлером казначейства Чарльзом Монтегю, будущим графом Галифаксом, известным покровителем Ньютона на Монетном дворе.) Назначение Кристофера Эллиса было одобрено казначейством 17 ноября (Книга Казначейства, 310, 325, 1693-1698). Он должен был помогать доктору Ньютону в «его замечательной работе» по разоблачению фальшивомонетчиков и других мошенников, получая жалованье в шестьдесят фунтов в год, выплачиваемое с сентября в день квартальных платежей. За исключением этих фактов, о Кристофере Эллисе мало что известно.

Интерес Ньютона к алхимии, а также его расхождения с англиканской церковью, неверие в Троицу также соответствуют действительности. А тем, кто пожелает узнать больше, следует прочитать биографию Ньютона, написанную Ричардом Вестфаллем, как это сделал я. Однако все ошибки, сделанные мной при написании романа, принадлежат исключительно мне.

Я в большом долгу перед Нейлом Агарвалом из Гарвардского университета, который помог мне в работе с шифром.

29 ноября 2001 года

Примечания

1

Великий пожар 1666 г. уничтожил половину города, в том числе старое здание собора Св. Павла.

2

Наиболее значительные битвы (1704, 1708, 1709 гг.) войны за Испанское наследство

3

«Грейз инн» – одна из четырех английских школ подготовки барристеров (адвокатов, имеющих право выступать в высших судах)

4

Во второй половине XVII в. Управление артиллерийского снабжения занимало большую часть крепости, под его контролем были военные склады и оружейные мастерские

5

Место публичной казни в Лондоне, использовалось до 1783 г.

6

Констебль Тауэра – представитель монарха в крепости

7

Образ, род смерти (лат.)

8

Дрейк Френсис – английский мореплаватель, руководитель пиратских экспедиций в Вест-Индию; в 1577-1580 гг. совершил второе (после Магеллана) кругосветное плавание. В 1588 г. фактически командовал английским флотом при разгроме испанской «Непобедимой армады»

9

Левенгук Антони ван – голландский ученый-натуралист; первым наблюдал в микроскоп инфузорию-туфельку, сперматозоиды, бактерии и эритроциты крови

10

Дик Уиттингтон – герой народной легенды, бедный юноша, который за огромную сумму продал своего кота королю берберов, страдавшему от нашествия мышей и крыс

11

Творение алхимии (лат.)

12

Божественное творение (лат.)

13

В средневековом замке барбикан – навесная башня, постройка, обороняющая подъемный мост

14

Каллисфен из Олимпа – древнегреческий историк (IV в. до н. э.)

15

Первый вселенский собор христианской церкви (325 г.)

16

В алхимических трактатах красный лев – это красный сурик, продукт прокаливания философской ртути, то есть свинца; философский камень – конечный результат действий алхимика; черный ворон – знак чернения, исходной алхимической операции

17

Имеется в виду загадка о человеке в детстве, зрелости и старости («Утром на четырех ногах, днем на двух ногах, вечером на трех ногах»)

18

Псалом 101, 10

19

Гай Фокс был обвинен в участии в Пороховом заговоре

20

Содружество – объединение Великобритании и ее бывших колоний

21

Одна из последних битв в войне Алой и Белой розы

22

Сэр Уолтер Рэли был обвинен в заговоре против короля Якова I и заключен в Кровавую башню Тауэра

23

В алхимических трактатах зеленый лев – это желтая окись свинца, продукт прокаливания философской ртути

24

Девятый и последний граф Нортумберлендский, знаменитый алхимик и картограф. Несмотря на частичную глухоту и задержку речи, был человеком одаренным, за что и получил прозвище «граф-мудрец». Просидел семнадцать лет в Тауэре по несправедливому обвинению в участии в заговоре Гая Фокса

25

Бен Афра (1640-1689) – английская романистка и драматург, в ее романе «Оруноко, или Царственный раб», мелодраматической истории из жизни негритянских принца и принцессы, ставших рабами, выведен один из первых литературных образов «благородного дикаря»

26

Всему свое время (лат.)

27

«Математические начала натуральной философии», фундаментальный научный труд Ньютона

28

Имя Вогван образовано из французских слов vogue («мода») и avant («впереди»)

29

Знаменитый английский палач, прославившийся тем, что был вынужден трижды рубить голову лорду Расселу; а в 1687 г. он не смог четырьмя ударами отрубить голову герцогу Монмутскому, и ему пришлось, опустившись на колени, отрезать ее ножом

30

Услуга за услугу (лат.)

31

Вагина (лат., сленг)

32

«Труды по математике» (лат.)

33

Порта Джованни Батиста – итальянский ученый позднего Возрождения. «De Furtivis literarum notis» – трактат, сведший воедино достижения криптологии того времени

34

Протестантские секты, отделившиеся от англиканской церкви в XVI-XIX вв.

35

Государственный переворот 1688-1689 гг., завершившийся свержением Якова II и утверждением на престоле Вильгельма III Оранского и его супруги Марии

36

Здесь: хватит церемоний (фр.)

37

Опечален, огорчен (фр.)

38

Меня не проведешь (фр.)

39

Большой французский комитет (фр.)

40

Ловко проделано (фр.)

41

Непонятно, откуда взялась цифра «три»: из четырех евангелий, входящих в Новый Завет, лишь одно – от Иоанна – определенно приписывается апостолу, т. е. ученику Христа

Content

Филипп Керр
Знак алхимика.
Загадка Исаака Ньютона

ЛОНДОНСКИЙ ТАУЭР

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Примечания автора

Примечания