Елена Горбачевская

Не имей сто рублей…

…И теперь понятно,

На Луне откуда пятна…

Кто-то хитрый и большой

Наблюдает за тобой!

Чайф, альбом «Реальный мир»

Пролог

…Он почувствовал что-то вроде укола. Небольшое, легкое беспокойство отвлекло его от привычного существования. От созерцания Вселенной, где рождались и разрушались галактики, образовывались звезды и туманности, возникали «черные дыры». Он ни о чем не думал, просто с упоением следил за происходящим. Если его внимание привлекала какая-нибудь отдаленная яркая звездочка, он с увлечением прослеживал всю ее жизнь — от возникновения до исчезновения. В течение всех этих миллиардов, биллионов лет и столетий. Для него это было проще простого — заглянуть на какой-нибудь миллиард-другой лет вперед или назад. Впрочем, само понятие «вперед» или «назад» имело смысл для него лишь относительно времени его последнего наблюдения. Еще бы, он был объектом, существующим во времени, перемещающимся совершенно свободно во всех его направлениях. Для него все уже «было» — как прошлое, так и будущее.

Он только созерцал. Он не испытывал потребности ни в чем другом, кроме постоянной смены картин в своем отображении. Он растворялся в этих картинах настолько, что не помнил, кто он, что он такое, есть ли объекты, родственные или подобные ему. Сознания не было, точнее, оно было распылено по всей Вселенной с самого начала ее существования, с мгновения первого атома до конечного коллапса. Он был всегда и никогда. Когда он появился на свет? Может быть, он всегда и существовал? Может быть. А может, и нет, это его нисколько не занимало.

Укол повторился снова. Точнее, даже не укол, а какое-то дерганье, которое отвлекало его от привычного созерцания, разрушающим диссонансом вторгалось в его разбросанное сознание. Какое-то полузабытое воспоминание проскользнуло по краю его восприятия… Пространство… Что-то оттуда, из этой ипостаси его существования рвало и беспокоило его, заставляя отвлечься от привычного созерцания и начать концентрировать сознание на том временном промежутке, где с ним, с Пространством, что-то было не в порядке, где оно искажалось в конвульсиях, угрожая существованию его хрупкой структуры….

1. Падень или трупень?[1]

Неужели я дождалась? Неужели наступил благословенный отпуск! Не надо никуда мчаться, можно спокойно понежиться в кровати, а потом спланировать весь день, исходя исключительно из критерия собственного удовольствия!

В окно светило яркое солнышко, и настроение было под стать погоде.

Позавтракав, мы с мужем стали собираться на рынок. Нужно было накупить немерянное количество всевозможной провизии, поскольку на следующий день мы намеревались отправиться в велосипедное путешествие. Вот и собирали сумки, пакеты, мешки и мешочки для продуктов.

А все утро ребенок наших соседей по «коммуналке» носился взад-вперед то на улицу, то домой, и в конце концов им надоело постоянно отпирать дверь. Соседи подошли к делу радикально и оставили ее лишь слегка притворенной, не захлопнутой на защелку.

Вдруг раздался страшный удар, незапертая дверь с грохотом распахнулась, и в общий коридор нашей «коммуналки» упал труп. Который олицетворял собой соседа по лестничной площадке, знаменитого своим постоянным пристрастием к горячительным напиткам. Любимым его развлечением было по пьяне терять ключи от квартиры, высаживать дверь, а на следующий день, страдая похмельным синдромом, а потому стеная на весь подъезд, ремонтировать замок.

Так вот, именно этот сосед лежал сейчас навзничь на пороге нашей квартиры. Ноги и то место, откуда они растут, покоились на лестничной клетке, а верхняя половина — в коридоре. Глаза были закрыты, а из уголка рта задумчиво стекала струйка крови. Как в детективе.

Я стояла и громко хлопала глазами. Наша соседка по «коммуналке» верещала благим матом, перемежая его матом обычным. И только Сережа, мой муж, не растерялся и принял командование на себя:

— Алена! Быстро ищи нашатырь, а я звоню в «скорую». Вдруг и в самом деле помрет прямо у нас на пороге!

Пока я перетряхивала аптечку в поисках пузырька с нашатырем, который в нашей семье не пользуется популярностью ввиду отсутствия склонности к обморокам, Сережа общался с диспетчером скорой помощи:

— Алло! Это «скорая»? У нас тут человек к нам упал… Как? В дверь ввалился и лежит без сознания, а изо рта кровь течет. Как фамилия? Моя? А его фамилию я не знаю… Да, сосед…Пожалуйста, приезжайте побыстрее, потому что он прямо у нас на пороге лежит. Может, умер уже! Адрес…

Ватка с мерзким запахом возымела свое действие на труп. Он открыл глаза и обвел всех мутным взором. Слава Богу, не помер! Хотя по способности воспринимать окружающий мир практически ничем не отличался от трупа, поскольку был в своем обычном состоянии, то есть пьян до полусмерти, несмотря на ранний час.

Сережа просочился на улицу мимо тела с целью обеспечить достойный прием машине скорой помощи, а меня и соседку оставил для контроля. Происшествие вызвало всеобщий шумный успех у окрестной детворы, которая толпой собралась возле двери в подъезд и с любопытством наблюдала картину воскрешения из мертвых. Воспрепятствовать этому зрелищу не было никакой возможности, потому как ноги воскрешаемого все еще находились по ту сторону двери, и закрыть ее было нельзя. Ладно, пусть детишки потешатся, решила я.

Тем временем бывший труп попытался сесть.

— Лежите, — я стала его увещевать. — Вам не стоит вставать, сейчас приедет «скорая»!

Может, инсульт у человека приключился на почве постоянной пьянки. Сейчас встанет, а потом мертвый свалится! Лучше уж не рисковать и дождаться врача.

Только он посмотрел на меня невидящим взглядом, словно на пустое место, и пробормотал под нос:

— Мне домой надо… Куда опять ключи делись?

Наконец, его взгляд зацепился за что-то знакомое, а именно за мою соседку, к которой он питал определенную симпатию, и стал более осмысленным.

— Слышь, мать… Ты это, топор дай мне, а?

Та заверещала и закудахтала еще сильнее, а он продолжал:

— А еще лучше будь чел-эком, сломай мне дверь, а? А то я как-то… Сломаешь?

Так и не дождавшись согласия, он вяло махнул рукой и поднялся на ноги, невзирая на мои просьбы и уговоры не шевелиться. Лениво и безнадежно потыкал собственную запертую дверь, которая никак не хотела входить в его бедственное положение и отпираться на заветное «Сезам! Откройся!», и поплелся на улицу, унося с собой и чудовищный запах перегара.

С уходом исполнителя главной роли весь «зрительный зал» тоже переместился на улицу, куда вскоре подъехала машина скорой помощи. Сережа бросился к докторишке, как к родному, а тот, веселый молодой парень, натянул на руку резиновую перчатку и скомандовал соседу:

— Ну-ка, иди сюда! Раскрой рот!

Тот все послушно выполнил.

— Все ясно. Зуб выбит. Свободен! — констатировал доктор и отбыл восвояси.

Пока я курила, детишки во дворе прояснили ситуацию. Оказывается, соседушка доколебался до какого-то малого, и тот нажаловался папе. А последний не относился к поганой прослойке общества, именуемой интеллигенцией, и все вопросы предпочитал решать быстро и радикально. То есть сразу в лоб. Или в челюсть, как в этом случае. Вот от этого удара сосед и влетел к нам трупом.

Да, отпуск начинается несколько нетривиально, подумала я, шагая вместе с мужем по базару. Интересно, чем же он тогда закончится?

2. Мальбрук в поход собрался

Нет, что ни говори, а у Джерома все было просто. Даже, можно сказать, скучно. Подумаешь, кто-то сел в масло во время подготовки к уникальному путешествию в лодке, не считая собаки. Я бы хотела посмотреть на того же Гарриса или Джорджа, которым пришлось бы собираться втроем не в лодочное, а в велосипедное путешествие. Пусть даже без собаки. Но зато в единственной комнате «коммуналки», где кроме троих путешественников и их пожиток имели место быть также три велосипеда в раскуроченной стадии предпоездочной профилактики. По тому жалкому остатку от несчастных 17 квадратных метров, свободных от мебели, ровным слоем были разбросаны рюкзаки, кастрюли, удочки, велозапчасти и прочее снаряжение. «Грунт» же сей живописной картины составляли громоздящиеся посередине скифским курганом палатка, коврики и спальники.

Пока мы были на рынке, этот разгром, естественно, нисколько не уменьшился, а даже наоборот, увеличился. Поскольку самый младший из путешественников, наш двенадцатилетний сын Санька, деловито сновал туда-сюда, внося посильную сумятицу. Это называлось «собирать вещички». В самый момент нашего прихода в правой руке у него была зажата упаковка с пачки двадцатитысячных купюр от папиных отпускных, куда он самозабвенно запихивал затрепанные «сотки» и «двухсотки».

— Мам, у тебя мелочь есть? Дай мне! — попросил он, едва я успела переступить порог.

Я, конечно, была просто счастлива избавиться от купюр, на которые совершенно ничего нельзя купить и которые только мусором занимают место в кошельке. Только вот зачем это барахло ему? Карманных денег мы давали сыну вполне достаточно.

— Пожалуйста! Ты что, хочешь сделать вид, будто на паперти стоял?

— Нет, — ответил сын. — Я просто хочу набрать целую пачку «соток» и целую пачку «двухсоток», гордо подойти к мороженщице, бросить ей пачку и сказать: «На все!», а потом долго веселиться, когда она все это будет пересчитывать, чтобы выдать мне одну порцию.

Пожав плечами, я высыпала ему целую кучу затрепанных купюр. Надо же, когда-то это называлось «деньги», а сторублевка, которых сейчас троих надо на один спичечный коробок, жалкий «зубрик», единственный пока оставшийся в живых от всего белорусского «зверинца», даже в свое время назывался тысячей. Живой прах новейшей истории!

А вообще-то с базара когда мы вернулись довольные. Еще бы! Удалось достаточно дешево — всего по двадцать с небольшим тысяч — купить прекрасной тушенки, хорошей колбаски по восемьдесят тысяч, а также за полцены затариться бульонными кубиками и кучей других мелочей. Макарон взяли немного, да и те — быстрого приготовления. А какой смысл набирать целую кучу и возить с собой, когда в любой деревушке их полно. Ну, гречки взяли килограмм на первое время, да, в общем, и все. Тушенка и колбаса — дело другое. С ними тоже проблем нет, но в курортной зоне возле Нарочи она может быть раза в полтора, если не в два дороже, чем на нашей Комаровке.

Только не шла из головы очень странная встреча. Одноклассница, которую я с выпускного вечера не видела, даже еле ее узнала, стала утверждать, что лет пять назад мы с ней пили пиво, притом там же, на Комаровке. И что тогда она решила, что я как-то очень сильно изменилась, постарела, что ли. А сейчас выгляжу в точности, как в ту нашу встречу, даже прическа та же. И совсем уж странная фраза под конец, что я якобы тогда говорила, что в следующую нашу встречу я, может быть, буду вести себя не совсем адекватно, чтобы она не удивлялась и не обижалась. Бред какой-то!

— Слушай, Алена, что это за странная девушка с тобой беседовала на рынке? — спросил Сережа, хмуро разгружая сумки. Оказывается, эта встреча не давала покоя и ему.

— Да Женька, одноклассница.

— Слушай, а она, часом, не того?

— Уж и не знаю. Раньше, по крайней мере, за ней отклонений не наблюдалось. Наоборот, очень классная девчонка была, умница большая, да и характер прекрасный. Слушай, а может, это я — того? Сбрендила, сама того не заметив, вот и не помню, а?

Сережка только хмыкнул, а я между тем продолжала:

— Даже неудобно как-то. Она мне: «Привет, Горбачевская! Ты ушла из своего НИИ, как тогда собиралась, или по-прежнему там? Живешь все там же, в «коммуналке»? А как сын?» Обо мне все знает, а я понятия не имею, где она работает, чем занимается. Просто провал какой-то. Слушай, и тебя же она знает!

— Ну, да, — почесал затылок Сережка. — «Добрый день, Сергей!» Так и сказала, хотя я ее убей Бог не помню.

— Ага, тогда получается, что или «того» мы оба, или Женька вдруг заделалась ясновидящей, вещий сон ей про нашу с тобой жизнь приснился.

— Ладно, Женька — Женькой, к психиатру, в случае чего, мы и после отпуска успеем, так что давай собираться, — подвел итог Сережа и начал копошиться в велосипедной цепи.

Разумеется, он совершенно прав. И я, засуча рукава, ринулась на сборы. Между тем в то время, когда руки заняты, голова остается совершенно свободной, и в нее лезут всякие мысли. Например, удивление по поводу такого длительного разговора со стороны любимого мужа, поскольку последнее время он все больше молчит, думая о чем-то своем. Даже иногда можно ладошкой помахать прямо перед глазами, устремленными в бесконечность, а он и не заметит. Отпуск отпуском, но он по-прежнему там, на работе, среди своих статей и расчетов. Вот и сейчас, отдав руководящие распоряжения, погрузился в глубокую задумчивость, механически возя ножиком по точильному бруску.

Обреченно вздохнув, я принялась сначала скирдовать в одну кучу все необходимое, постепенно превращая скифский курган в Джомолунгму. Мозг отказывался воспринимать, что все это можно не только упаковать, но и увезти с собой. И только бешеное упорство руководило несчастными ручонками, запихивающими в рюкзаки тушенку и теплые штаны, убегающие банки с паштетом и топорщащиеся коврики, а в самые малюсенькие кармашки заталкивались скомканные до молекулярного уровня шорты и майки. Как можно будет их после этого надевать, я в данный момент просто старалась не думать. Как и о том, что стрелка на часах уже переползла за полночь.

А в это время на улице начало слегка грохотать и сверкать. Вот тебе раз! Мы в поход, а тут — гроза! Один раз даже шарахнуло где-то совсем рядом к всеобщему восторгу стоящих возле дома машин, которые тут же развопились своими «противоугонками» на все лады. Что ж, кого не разбудил гром, того достанет этот концерт, устало подумала я.

Все мои знакомые и родственники поражались моим способностям к упаковке. На этот раз мне удалось удивить даже саму себя, потому что с течением времени гора посреди комнаты постепенно таяла, словно сугроб в апреле. Последние коробочки, плошки и веревочки находили свое законное место. И за время всей этой эпопеи даже никто не сел на масло. По той простой причине, что мы решили его не брать с собой.

Наконец, в пятом часу утра, когда Санька дрых без задних ног, а Сережа, сидя в кресле, неотрывно созерцал цветочки на обоях, Джомолунгма прекратила свое существование, превратившись в пару ярких велосипедных рюкзаков и небольшой тючок — для Саньки. Гроза к этому времени закончилась, да и дождь почти прекратился. Так что оставалась надежда, что наше путешествие благополучно состоится.

3. Как бедному жениться, так и ночь коротка

Утро нас порадовало солнышком и белыми барашками облачков, неторопливо плывущих по небу. Правда, утро было весьма относительное, исключительно в моем понимании этого слова, ибо часы показывали уже первый час дня.

Насущные задачи семейства состояли в завтраке, последующей уборке посуды и наведении маломальского порядка для того, чтобы в наше отсутствие квартира не превратилась в царство насекомых, ибо на соседей рассчитывать не приходилось. В общем, суеты хватало, да еще вносил свою лепту Санька, который в пятидесятый раз пересчитывал свою пачку мелочи, раскладывая «сотки» и «двухсотки» по всем горизонтальным поверхностям и сортируя их по одному ему понятным принципам. За всей этой неразберихой мы и не заметили, как беленькие облачка превратились в серенькие тучки, которые стали тоскливо и монотонно плакать на землю мелким дождиком. То есть когда мы заметили этот самый дождик, велосипеды уже стояли у подъезда с тщательно принайтованными рюкзаками, удочками и прочим снаряжением.

Отступать было уже поздно.

Убеждая друг друга, а по большей части каждый сам себя лично, в том, что еще пять-десять минут, и тучки разбегутся, мы отправились в путь.

Презрев совершенно очевидную непогоду, небо, обложенное тучами со всех сторон горизонта, мы, запрыгнув в седла, поскакали навстречу приключениям. Именно поскакали, а не поехали, поскольку до выхода на широкий простор асфальтовых трасс нам предстояло пересечь родной двор.

Наш двор — совершенно особое явление с дорожной точки зрения. Даже для нашей страны. Дело в том, что издавна он отличался приличными рытвинами и колдобинами — асфальт, служивший верой и правдой не один десяток лет, в некоторых местах совершенно разрушился, а многочисленные дожди постепенно вымывали и его подложку — песок. И вот в один ненастный день городские службы решили осчастливить обитателей нашего и двух соседних домов. Под свинцовым небом натужно ревели самосвалы, груженые горячим асфальтом, суетились рабочие в изгвазданных оранжевых жилетках. А до капризов природы, в том числе многодневных дождей, оставивших в выбоинах непросыхающие лужи, никому дела не было. В лучших традициях Советского Союза пролетариат побросал асфальт прямо в лужи, с пьяных глаз прошелся кое-где каточком вкривь и вкось и отправился к новым трудовым свершениям.

Результаты сказались не сразу. Поначалу все окрестные автомобилисты, да и велосипедисты тоже, были просто счастливы.

Но по прошествии зимы все положенное в лужи благополучно выкрошилось, зато на местах, бывших в тот роковой момент сухими, взялось намертво.

Это создало в нашем дворе совершенно уникальный рельеф, более всего напоминающий лунный. Мы с некоторыми из наиболее перспективно мыслящих соседей даже подумывали сдать его, то есть двор, под испытательный полигон какой-нибудь западной фирме, выпускающей джипы, а оплату брать непосредственно в автомобилях.

С этой поры езда на велосипеде по дорожкам возле дома белее всего напоминает настоящее родео. К восторгу всей ребятни и к немалому огорчению взрослых велосипедистов. Об автомобилистах и говорить нечего. Если который-нибудь из них сдуру приобретает подвешивающуюся перед лобовым стеклом игрушку, из тех, что весело попискивают при тряске, то подобное сокровище при въезде в наш двор закатывает такую истерику, которую по мощности можно сравнить только с воплями «противоугонок» во время сегодняшней ночной грозы. Естественно, бедный водитель пулей выскакивет из салона. Не говоря уже о пассажирах. Надо думать, дважды такое не выдерживал ни один автолюбитель.

А между тем худо-бедно, слегка мокро мы добрались до вокзала и загрузились в электричку. Дело в том, что дорога до Молодечно не представляла практически никакого интереса с точки зрения красот природы, а автомобилями была запружена не хуже Проспекта в час пик. Поэтому мы и решили преодолеть этот участок с максимальным комфортом и скоростью, воспользовавшись достижениями цивилизации.

А дождь все сыпал и сыпал.

Санька углубился в разгадывание кроссворда, Сережа невидящим взглядом тоже смотрел в какую-то газету, которые сейчас в изобилии предлагают прямо в вагонах электрички. А я, стоя в тамбуре с сигаретой и глядя на косые линии, прочерченные дождевыми каплями на стеклах вагона, видела в окне отражение собственной унылой физиономии с прической «ежик», из-за которой мои мужчины и зовут меня именем этого симпатичного животного, и предавалась горестным размышлениям о своей незадачливой судьбе.

Надо же, какая досада! Как говорится, как бедному жениться, так и ночь коротка, холера ясная! В кои-то веки удалось уйти в отпуск, а тут такая котовасия с погодой! Ладно было бы, если б денег хватало, махнули бы в Крым, а так с нашими доходами приходилось рассчитывать только на милости родной природы.

И то чуть было все не сорвалось. Буквально за пару недель до отпуска над Белоруссией пронесся невиданный ураган. Посрывал крыши с домов, даже человеческие жертвы были. Все средства массовой информации, и наши, и российские, то и дело сообщали новые душераздирающие подробности. Но потом выяснилось, что сильно пострадали Несвижский и Воложинский районы в Минской области и еще парочку в Брестской. А мы собирались отправиться значительно севернее, в район озера Нарочь. И к тому же если и были какие-то буреломы, их скорее всего, уже более-менее расчистили, поскольку силы на это дело были брошены немалые, включая МЧС России. Во всяком случае, на дорогах завалов не должно было быть.

А отпуска я ждала как праздника. Так получилось, что по разным причинам, а чаще всего из-за смены работы, я последние три года была лишена этого удовольствия. Даже в заключительный рабочий день, наводя порядок у себя на столе, я поймала себя на мысли, что увольняюсь значительно чаще, чем хожу в отпуск. Правда, так получается, что меня никоим образом не выгоняют со старого места, а скорее, переманивают на новое, но этот отрадный факт служит лишь слабой моральной компенсацией за потерянный отдых. Хорошо хоть сейчас, будучи предельно уставшей, я догадалась уволиться переводом, сохранив положенные по закону 24 дня счастья. Которые грозили превратиться в самый мокрый месяц моей жизни…

Я уже вернулась в вагон и продолжала свои грустные размышления там, когда меня отвлек смех Сережи. Оказывается, он оторвался от своих раздумий и вычитал в газете что-то интересное.

— Послушай, Ежик! И ты, Санька, тоже! Каким образом, вы думаете, можно отличить ужа от гадюки?

— Ну, у ужа возле головы должны быть яркие желтые пятнышки, — решил блеснуть эрудицией наш юный турист-натуралист, который ни разу в жизни не видел ни того, ни, по счастью, другую.

Я безразлично помалкивала, поскольку, в отличие от сына, в детстве ужей перетаскала в руках не один десяток. И кроме пресловутых пятнышек знала еще одно отличие. Ужи не кусаются и не ядовиты, все верно. Но верно еще и другое. Если которого-нибудь из них хорошенько донять, то он (а, может быть, и она — не знаю, не поручусь) выпускает на руки какую-то жидкость, которая воняет самым смертоносным образом, так, что прямо наизнанку выворачивает. И к тому же очень плохо отмывается, несмотря ни на какие героические усилия. В общем, эта особенность и повлияла на резкое охлаждение моей любви к этому виду пресмыкающихся, и я оставила их в покое. То ли дело ящерицы или лягушки…

— Ерунда ваши пятнышки! — продолжал между тем Сережа. — Вот, послушайте, что в «Вечернем Минске» пишут: «Отличить ужа от гадюки очень просто. Достаточно заглянуть им в глаза. У ужей зрачки круглые, у гадюк — вертикальные».

От услышанного я слегка обалдела, а Санька тут же устроил представление в лицах под названием «Посмотри мне в глаза!» Да уж, несказанно ценный совет для путешественника по белорусским лесам!

Вопреки нашим ожиданиям и согласно логике невезения, в Молодечно дождик сыпал также терпеливо и уныло, как и в Минске, а все небо, насколько хватало глаз, было равномерного серого цвета без единого проблеска голубизны. Ну, что ж, не поворачивать же назад! Тем более, зная все фокусы белорусской погоды, мы экипировались на славу.

И вот, наконец, мы на трассе. Тихонько шуршат колеса, что-то шепчут листья под дождем. Лишь изредка нас обгоняют случайные автомобили — день-то будний — с удивлением рассматривая странную разноцветную кавалькаду. Конечно, нельзя не согласиться, что наше семейство на дороге представляет собой достаточно яркую и колоритную картинку. Впереди еду я в голубом дождевике на зеленом велосипеде с ярко-оранжевым рюкзаком на багажнике. За мной следует Санька. Дождевик у него любимого зеленого цвета, велосипед темно-синий, а тючок на багажнике с целью защиты от дождя упакован в разноцветный полиэтиленовый пакет. Замыкает колонну Сережа на синем велосипеде, с синим рюкзаком, но в фирменном ярко-желтом дождевике с надписью «Niagara», бережно сохраненном после поездки в Канаду. Нечего сказать, незабываемое зрелище, вызывающее восторг у мирно пасущихся коров и удивление у их хозяек.

Эх, молочка бы сейчас парного! Ну да ладно, успею еще.

4. Не все, что называется чайником, стоит на плите

Сто лет уже не ездили в велосипедные путешествия. Раньше проделывали это довольно часто, когда Санька был совсем маленький и ехал на специальном сиденьице, прикрепленном к раме.

Собственно говоря, это наше увлечение началось с того момента, когда Саньке было три года. Мы пытались взять путевки на турбазу, но нам не очень вежливо сказали, что с таким малышом нас ни одна турбаза не примет. Тогда мы и решили, что если наш сын слишком мал для того чтобы жить в комфортабельном домике, то он, несомненно, достаточно взрослый, чтобы ночевать с родителями в палатке. С погодой тогда повезло, и впоследствии этот вид отдыха стал привычкой. Никогда не забуду, как однажды мы остановились ненадолго, попить воды. А Санька попросился побегать, ножки размять. Было раннее утро, погода стояла слегка прохладная, и я надела на него свою мастерку. Его маленькие ручонки достигали только середины рукавов, а снизу она была сыну до самых коленок. И вот в этой несуразной одежде и в кепочке с козырьком бежал он навстречу Солнцу, смеясь и размахивая ручками, а огромные рукава развевались, словно крылья…

Однако сложно забыть еще одно из таких путешествий в самом начале нашей туристической карьеры. Как раз по этой дороге мы тогда и ехали…

В то время я работала в НИИ. Народ у нас в большинстве своем был молодой, энергичный, спортивный. И вот я прослышала, что небольшая группа сотрудников собирается на выходные в велосипедный поход с семьями. Все или почти все из них были крутейшими туристами, намотавшими на спидометры не одну сотню километров. И очень уж нам, новичкам, по туристскому выражению «чайникам», хотелось попутешествовать в компании бывалых «асов». Главный инициатор похода, Димка, в ответ на мою нижайшую просьбу состроил такую физиономию, будто ему зуб сверлят.

— А вы хоть километров восемьдесят за день проедете?

— Проезжали, и даже больше, — ответила я.

— Ладно уж, присоединяйтесь. Только чтобы снаряжение было свое, на вас никто рассчитывать не собирается! И вот еще. Если будете ехать слишком медленно и тормозить всех, то уж извините, ждать вас никто не будет!

Я только согласно кивала.

Всю неделю мы готовились к предстоящему походу. Проверили и перебрали велосипеды, закупили провизию, запаслись макаронами и крупами, которые в ту пору были по талонам, прикупили литра два бензина и прочистили примус, чтобы не останавливаться для обеда на слишком долгий привал.

Решено было выезжать в пятницу после обеда. Поскольку у Сережи во второй половине дня были неотложные дела, то стартовать вместе с остальными мы не смогли. Договорились, что догоним их у излучины реки Вилии, где вся группа должна была остановиться на ночлег. Мы предварительно подробнейшим образом описали Димке месторасположение самого удобного бивака на высоком сосновом берегу реки. Вид оттуда открывался просто изумительный, а совсем рядом находился родник с прекрасной водой.

Каково же было наше удивление, когда «бывалые» туристы, несмотря на тщательно нарисованную схему, не нашли не только ту живописную полянку, но и саму речку. Мы и сами нашли их с трудом в надвигающихся сумерках. Хорошо, хоть указанный колодец они обнаружили. Мы это поняли сразу, поскольку первым предметом, на который мы накнулись в разбитом лагере, была трехлитровая слеклянная банка в водой, от которой валил пар.

— Чт-то это? — спросила я, запинаясь.

— А, это вода для чая, ответил мне кто-то из них.

— А почему в банке? — не понял Сережа.

— Ну как вы не понимаете, у нас только одна кастрюля, а в ней сейчас варится каша. Она же потом грязная будет! Вот мы и вскипятили воду предварительно, — объяснял Димка нам, тупицам.

— А что, чайника у вас нет? — робко удивилась я.

Ответом было лишь красноречивое молчание.

— Зато у нас есть, — пробурчал Сережа, распаковывая рюкзак.

Надо отдать должное, кашей нас облагородили. Галя постаралась, Димкина жена. Хотя, забегая вперед, надо сказать, что вообще неизвестно что было бы с этим походом, если бы не многочисленные наши припасы. Поскольку один из ребят, Володя, действительно очень опытный турист и невероятно выносливый велосипедист, вместо своего семейства взял друга, Игоря, весь багаж которого состоял из запасной рубашки и банки консервов «Кильки в томате». Любимая закусь алкоголиков. «На вас никто рассчитывать не собирается!» Ага, как же! А на что же они тогда рассчитывали, на манну небесную, что ли? Особенно Игорь со своими кильками в томате.

После каши чай мы сделали как положено, в нашем чайнике, а не в баночке. Помнится, что вроде бы я эту баночку больше вообще не видела и не знаю, какая судьба ее постигла. Надо же! Это ж додуматься только! Тащить с собой в поход стеклянную трехлитровую банку, которая не только весит не мало, никуда не помещается, но еще и может разбиться! А еще бывалые туристы, «крутики»! Тут меня стали подгрызать смутные сомнения в опытности Димки и других. Что ж, буквально через несколько минут они превратились в уверенность. В том, что если кто и будет кому обузой, то не мы им, а они нам. Просто-напросто я попросила подкинуть хвороста в костер, чтобы горел поярче.

— Хворост нужно экономить! — безапелляционно заявил Димыч.

— В честь чего это? — не поняла я. — Вон рядом сосенка сваленная лежит, нарубить, и дело с концом!

— Интересно, как ты собираешься рубить, когда нет топора?

— У нас есть, — еще более хмуро пробурчал Сережа и принялся рубить сосну на поленья.

— А как это вы отправились в поход без топора? — наивно удивилась я.

— Зачем топор, когда есть прекрасный нож, — ответил Димка тоном, не терпящим возражений.

Нож действительно был «крутейший». В кожаном чехле, с клеймом изготовителя на лезвии. Производства ГДР, которая никогда не славилась хорошими сталями. И поэтому двадцатисантиметровое лезвие кроме упомянутого клейма украшали многочисленные ржавые зазубрины. Так что он больше походил на пилу. И я, помню, подумала тогда, что в крайнем случае они могли бы поленьев напилить. Правда, долго бы пришлось возиться — как минимум, одно полено в сутки.

Оказывается, это было еще не все. Когда я по причине вечерней прохлады упаковала Саньку в курточку и теплые штанишки с начесом, то с удивлением увидела, что сынишка Димки и Галки так и бегает в легкой кофточке. Оказывается, они как-то не подумали взять для него теплые вещи.

Ну, а дальше — пошло-поехало. Сколько раз я вспоминала, что «на нас никто рассчитывать не собирается». Может, и не собирались. Только воду набирали в нашу канистру (они, оказывается, носили ее кастрюлькой), обед готовили на нашем примусе преимущественно используя наши продукты. По-моему, Игорь так и привез домой свои «Кильки в томате».

И что еще я вспомнила из предпоездочных разговоров, так это то, что «ждать нас никто не будет». Каждое утро начиналось с нервотрепки, потому что надо было выехать пораньше. Вопрос, кому это надо, так и остался без ответа. Зато потом тащились, как стадо старых больных черепах. Первой ехала Галя на складном велосипеде практически без багажа. Безусловно, она старалась изо всех сил, но продвигались мы ужасающе медленно. Общеизвестно, что если идти со скоростью раза в два меньше привычной, то устанешь просто ужасно. То же самое касается и езды на велосипеде. Так что под вечер мы с Сережей просто валились с ног. Зато однажды Димка запсиховал, а такое с ним, как выяснилось, случалось достаточно часто, и понесся вперед, как угорелый. Как он объяснял потом остальным, у него якобы вырубилась холостая передача. Может быть, может быть. Как бы то ни было, увидев такое, мы с Сережей переглянулись и тоже решили размяться на скорости, «повиснув на хвосте» у Димыча. Спустя часок боевой запал у самого крутого из туристов закончился, и он остановился. Где-то через полчаса подтянулся разозленный Игорь, а вскоре догнали остальных и Володя с Галей. При этом Володя, который при желании легко обошел бы в скорости каждого из нас, просто не хотел бросать Галю одну.

В общем, после этого путешествия мы с Сережей решили, что, может быть, мы и «чайники», но лучше мы будем набираться опыта самостоятельно, чем в компании таких вот «бывалых», у которых как раз-то чайника даже и нет.

Что мы, собственно, и решили проделать после длительного перерыва.

Сначала Санька вырос настолько большой, что возить его на велосипеде стало достаточно сложно. А потом, когда у него уже появился свой велосипед, у меня три года не было отпуска…

Березки все чаще сменялись стройными соснами, и вот уже вскоре показался знакомый поворот. Наша любимая стоянка, которую так и не нашли «бывалые» туристы, встретила нас как всегда приветливо. Даже занудный дождик прекратился. За эти годы она стала еще прекрасней. Куда-то пропала, очевидно, пошла на топливо для многочисленных пикников, старая засохшая береза. Исчезла слегка заболоченная старица, и прямо под обрывом стремительно несла свои воды река. Только по-прежнему задумчиво шумели седые сосны да суетились вездесущие птички.

Через какой-то часок была установлена палатка, и мы уже неторопливо попивали чай у костерка, предварительно прикончив кастрюлю макарон с тушенкой. К этому времени небо слегка прояснилось, и над широкой поймой вовсю бушевал красочный закат. Что ж, можно считать, что первый день похода прошел неплохо. Даже затеплилась надежда, что погода может улучшиться всерьез и надолго.

?????

…с Пространством что-то было не в порядке, оно искажалось в конвульсиях, угрожая существованию его хрупкой структуры. Он постепенно, отвлекаясь от созерцаемых картин, начал вспоминать о том, что он, живущий во времени, тем не менее неразрывно связан с Пространством. В маленькой точечке которого находилась его физическая сущность. Оказывается, вспоминал он понемногу, его разбросанное во времени сознание очень сильно зависит от состояния и функционирования физической сущности. Она хрупка и легко уязвима. Любое, даже не очень сильное изменение характеристик той точки пространства, в которой он находился, было для него опасным или даже смертельным. Резкое повышение или понижение температуры, увеличение радиационного фона, сильное электромагнитное излучение могли его уничтожить. Но самым частым, самым реальным и опасным было простое механическое воздействие. Предметы, упавшие на него вод действием гравитации планеты или по другим каким-то причинам, могли серьезно повредить его структуру.

Он свернул свое сознание и локализовал его в физической оболочке. Оказывается, так и есть. Организмы местной растительной формы жизни, которые в среднем достигали его собственных физических размеров, в большом количестве попадали вокруг места его локализации. Некоторые из них серьезно зацепили его оболочку. Катаклизм уже завершился за то время, пока он локализовывал сознание, собирал его по всему прошлому и будущему.

Сейчас ему предстояло самое сложное. Приходилось вступать в непосредственный контакт с пространством, подпитывать себя его энергией для того, чтобы исправить повреждения, нанесенные его структуре. Это было очень сложно. Потому, что он практически ничего не помнил о себе самом. Кто он, зачем он, как устроен. Нужно было напрягать сознание, покоившееся дотоле в бесконечном созерцании, нужно было искать долгую дорогу к самому себе…

5. Один из законов Мерфи гласит: если неприятность может произойти, то она произойдет обязательно

Естественно, ночью пошел дождь. И не лишь бы какой, а совершенно мокрый. Крупной шрапнелью дождевые капли стучали по брезенту палатки. Надо сказать, что одно из моих глубочайших жизненных убеждений состоит в том, что хорошему сну, как и хорошему аппетиту, ничто не в силах помешать. Так что сон был крепкий и здоровый под аккомпанемент ливня, но пробуждение было не из приятных. Все-таки сказывался почтенный возраст нашей палатки. Кое-где по углам она подтекла, и спальники, равно как и сменная одежда, слегка подмокли.

Вообще-то наша палатка — явление несколько уникальное. Чумовая прямо, по выражению одной из моих подруг. Не в том смысле, что крутая — дальше некуда, а в том, что ее форма напоминает чум. Ее основание — правильный шестиугольник, а полотнище состоит из шести огромных клиньев, по сшитым краям которых вставляются металлические прутья-ребра. Каждое из них состоит из трех звеньев, которые скрепляются между собой с помощью коленей как удочка. Верхние концы ребер вставляются в специальный зажим, который нужно натянуть вниз, провернуть и защелкнуть, тогда ребра изгибаются, как прутья зонтика.

В итоге получается домик, похожий на индейскую избушку «фигвам», как говорил Шарик из Простоквашино. Или на чум. Вроде бы маленький снаружи, но очень просторный и удобный внутри. Вообще говоря, наша палатка практически всегда великолепно справлялась с различными атмосферными явлениями, включая и ливни, и сильные ветры. Пусть хоть ураган разыграется, у нее такая конструкция, что стоит себе и лишь слегка покачивается. Все дело в том, что мы, посмотрев на яркие краски вечерней зари, решили, что дождя не будет и не обкопали ее по периметру. За что и поплатились.

Мужики выволакивали подмокшие спальники и одежду для просушки, а я решила быстренько приготовить завтрак. Хворост еще оставался с вечера.

Ха, смело сказано, «быстренько приготовить завтрак!»

Весь хворост, оставшийся от ужина, благополучно намок, и розжигу поддавался с большим трудом. Где-то полчаса мне пришлось только стоять на четвереньках, задрав кверху задницу, и изображать собой кузнечные мехи, раздувая еле тлеющий огонек. Но это было еще далеко не все. Сырые сучья практически не горели, а только обугливались, не давая никакого тепла бедной кастрюльке с водой, которая битый час стояла над костром, но закипать так и не собиралась.

Уже благополучно высохла палатка, спальники и одежонка, а «быстрый» завтрак так и оставался в перспективе. Хоть плачь! Неожиданно выход из кризиса придумал Санька:

— Слушай, Ежик, пока эти дровишки горят, давай сверху другие посушим!

Идея показалась заманчивой, и мы навалили на тлеющие уголья целую кучу промокших поленьев. Дым поднялся такой, что, похоже, вымерли все комары до самого Молодечно.

А через некоторое время подсохшие поленья сами занялись веселым и жарким огоньком, и, спустя какой-то час-другой, наша кастрюлька весела забулькала варевом. Поленья дали такой потрясающий эффект, что не успели мы покончить с макаронами, как уже закипел кофе.

Я чувствовала себя кругом виноватой. Надо же, одиннадцать часов, а мы до сих пор с места не сдвинулись!

— Да не расстраивайся, Ежик, зато все у нас высохло, — в один голос утешали меня сразу подобревшие после завтрака мужики.

Ну, по принципу «лучше поздно, чем никогда», мы отправились дальше.

В хорошем настроении и с избытком сил после полноценного отдыха мы достаточно быстро проскочили Вилейку и повернули направо, практически на восток.

И какая нелегкая нас потянула проехаться вдоль Вилейского водохранилища, ума не приложу! Потому что ожидаемых редкостных красот природы мы не обнаружили, зато неудобств была целая куча. Начиная с того, что производился ремонт дороги, и кругом бегали рабочие в неизменных оранжевых жилетках, воняло свежим асфальтом и стояли тучи дыма и какой-то гари. Самым забавным было то, что практически в самом озере лежал кверху железными колесами асфальтоукладочный каток. По-видимому, свалился прямо с дамбы. И при этом суетящимся рабочим не было до него абсолютно никакого дела. Интересно, а как они собираются его оттуда вытаскивать?

— Когда мы в электричке ехали, так я неплохой анекдот прочитал, — вспомнил Санька. — Сталкивается шестисотый «Мерседес» с асфальтоукладочным катком. Авария, ГАИ, все такое. Новый русский, тот, который из «Мерседеса», тихонько сует гаишнику в карман сотку баксов: «Понял?» «Понял!» — отвечает тот, подходит к водителю катка и спрашивает: «Ну, рассказывай, как обгонял, как подрезал!»

— Да, похоже, что здесь что-то именно такое и произошло, — ответил Сережа, задумчиво разглядывая брюшко поверженного катка.

Мы не могли упустить такую возможность и вдоволь насмотрелись ни нижнюю часть этого монстра, не рискуя при этом быть раскатанными в блин, как произошло бы, вздумай мы проделать это в обычных условиях. «Тетя Маша, на Вашего Вову трехколесный велосипедик наехал, тот, что дороги укатывает, так мы его, Вовочку, Вам под дверь подсунули!»

По счастью, ремонт дороги и вся вызванная им грязь были ограничены парой-тройкой километров, и дальше тянулась нормальная дорога вдоль дамбы водохранилища. С одной стороны сменяли друг друга стройные сосняки и березовые рощицы, перемежаясь лугами и пашнями, а с другой простиралась озерная гладь, царство водоплавающих пернатых. Утки, чайки. Даже видели поганку с выводком птенцов с красными хохолками, которые боязливо прятались в камыши от агрессивных чаек.

А между тем погода снова стала портиться. Откуда-то наплывала огромная иссиня-черная туча, и последние солнечные лучи, искоса подсвечивающие под нее, создавали поистине феерическое зрелище. Это был невероятный контраст: черно-фиолетовое мрачное небо и ярко сверкающие под солнцем ослепительно-белые лодки на теплом желтеньком песке! Ни дуновения. Растения и деревья расслабленно ловили последние лучики, не подозревая о надвигающейся грозе.

Все, как в жизни, нашей обыденной жизни. Казалось бы, столько признаков предвещают наступление неприятностей, но с легкомыслием человек отмахивается от них, старается не замечать, а потом заявляет, что беда обрушилась на него, словно гром с ясного неба!

— Гроза идет, что делать будем? — огласила я повестку дня семейного собрания во время очередной остановки на водопой.

— Можно, конечно, расставить палатку и в ней переждать, — без особого энтузиазма предложил Сережа.

— Ага, прямо здесь, на заболоченном берегу, где нет даже топлива. А еще потом неизвестно сколько ждать, когда дождь закончится и палатка высохнет, — продолжила я его мысль.

— Ну, так что тогда говорить! Поехали вперед. В конце концов, гроза и стороной может пройти, — подвел итог глава семейства.

Естественно, стороной она не прошла.

Но мы заблаговременно упаковались в дождевики и продолжали крутить педали.

А гроза на открытом пространстве — это совсем не то, что где-нибудь в городе. И даже в лесу. Над озером линия горизонта отодвинута на много километров, и видимость поэтому просто прекрасная. Особенно, когда сверкает молния, изломанной синусоидой перечеркнув все небо. Какие исполинские силы резвятся там, вверху! На это зрелище можно любоваться без помех, поскольку на дороге совершенно никого не было. Очевидно, такие ненормальные здесь водятся в весьма ограниченном количестве.

Как хочется есть! Завтрак уже давным-давно переварен и превращен в энергию работающих мышц, и организм явно просит подпитки.

В чем преимущество грозы, так это в ее малой продолжительности. Только что грохотал гром, бешеный ветер трепал космы берез и заставлял стонать сосны и ели. А спустя полчасика тучи уже умчались, чтобы резвиться дальше в каком-то другом месте, и прямо перед нами раскинулась яркая радуга, словно приглашая въехать под ее сказочный мост.

А кушать хочется просто ужасно, аж в животе урчит!

Пользуясь тем, что дорога абсолютно пуста, Сережа нарушил порядок нашего передвижения и поравнялся со мной, пристроившись слева, с внутренней стороны дороги.

— Слушай, Алена, а не пообедать ли нам? — спросил он на ходу.

— Да я давно уже об этом подумываю, да ни одного колодца за последние полчаса не видела.

— Так вон там, впереди слева, как раз деревушка видна. А вон и колодец, — обрадованно сообщил он, продолжая ехать слева от меня.

Мы проехали еще немного вперед, и я тоже увидела острую крышу колодца.

— Отлично, поехали прямо туда! — провозгласила я, уверенно поворачивая влево.

Я затормозила. Причем не велосипедом, а исключительно мозгами. Потому, что такая езда — хочу вправо, хочу влево — не соответствовала никаким правилам дорожного движения. Которых неукоснительно придерживался Сережа, продолжая ехать прямо и рассчитывая остановиться напротив колодца и пешком сбегать за водой.

В общем, следующие секунд тридцать все вокруг меня кружилось, скрежетало и лязгало. Я пришла в себя и обнаружила, что валяюсь в кювете, в кустах чертополоха. Наши велосипеды представляли собой нечто металлическое, слившееся намертво, словно в любовных объятиях. Вся дорога в радиусе метров пяти была усыпана ровным слоем тюков, пакетов и кулечков разного размера, разлетевшихся от столкновения. Санька врезался в нас сзади, перелетел через руль и сейчас сидел посреди шоссе, обалдело оглядываясь по сторонам, а его велосипед присоединился, причем достаточно плотно, к компании наших. И, как назло, как раз в этот момент подъехало несколько автомобилей, водители которых терпеливо ждали, когда же эти идиоты-велосипедисты уберутся со своим барахлом с шоссе, и, разумеется, вволю потешались. Только я подумала, куда же подевался Сережа, как заколыхались кусты на противоположной стороне дороги, и появилась его исцарапанная физиономия. Выражение которой не внушало никаких радужных надежд.

Оставив разборки на потом, мы предпочли побыстрее убраться с проезжей части. И только миновав уже знакомые мне заросли чертополоха вместе со всем нашим снаряжением, мы принялись зализывать раны, заклеивать их пластырем и подсчитывать убытки.

— Ты что, с ума сошла? — накинулся на меня Сережа.

— Так ты же сам сказал, что колодец слева, вот я и повернула прямо к нему. Я же думала, что и ты тоже повернешь!

— Интересно, а через кювет ты тоже собиралась на велосипеде переезжать?

— Я как-то не подумала.., — лепетала я в свое оправдание.

— Да уж, что верно, то верно! — подвел он итог и принялся за искалеченные велосипеды, бормоча что-то себе под нос. Впрочем, догадаться, что он бубнил и в чей адрес, было совершенно нетрудно.

После санитарной обработки мы более всего напоминали конверты, оклеенные марками со всех сторон. Причем такие, которые подобрали, скорее всего, на помойке, потому что после дождя и кусты, и дорога представляли собой одну сплошную мокрую грязь.

А велосипеды сцепились, казалось, навеки. И только после получаса неимоверных усилий нам, наконец, удалось их разъединить. При этом держатели зеркал изогнулись самым причудливым образом, а «восьмерку» на Санькином велосипеде удалось исправить лишь к окончанию обеда.

6. Инструкция по розжигу костров

Надо сказать, наученные горьким утренним опытом, мы приступили к приготовлению обеда, руководствуясь совершенно иными принципами, чем утром.

Во-первых, мы даже и не думали рассчитывать на хворост, совершенно мокрый после недавней грозы. Это было бы напрасной тратой сил и времени. Хотя общеизвестно, что даже в самый сильный дождь в сосновом лесу нижние отмершие веточки остаются сухими, это нас не спасало. Поскольку их жара ни за что не хватит для того, чтобы поджечь более толстые, а, следовательно, более мокрые сучья, а тем более поленья.

Поэтому мы нашли небольшую свалившуюся березку, порубили ее на поленья вдвоем с Санькой, пока папа возился с великами, а с поленьев сняли мокрую кору. Старательный Санька натесал топором сухой щепы, и мы сложили костер не милым моему сердцу «колодцем», даже не «шалашиком», а по принципу сибирских охотников, у которых он называется «нодья». В нашем исполнении это выглядело так: два толстых полена кладутся вниз, между ними насыпаются наструганные щепочки, которые и поджигаются, а сверху кладется еще одно полено. Легкий ветерок быстро раздул хорошее пламя, и спустя минут двадцать суп-концентрат из «Галины Бланки», приправленный лучком и макаронами, уже приятно щекотал ноздри своим запахом.

Березовые поленья имеют в качестве топлива один недостаток. Их довольно сложно поджечь, но если они уже разгорятся, то жар дают больше, чем какая-нибудь другая древесина. Так что для самого лучшего костра следует сначала запастись сосновыми дровами, которые содержат смолу, и поэтому разжигаются довольно просто и быстро. А потом подкладывать березку. Елку использовать не рекомендуется, поскольку она хоть и загорается, как бумага (правда, только в сухую погоду), но и так же быстро и с таким же толком сгорает.

Когда с обедом было покончено, мы отправились дальше, надеясь до вечера достичь северо-восточной части озера для того, чтобы на следующий день повернуть на северо-запад, к озеру Нарочь.

В общем, доехали. Почти без приключений, если не считать попавшегося нам по дороге горохового поля, где мы с Санькой немного побезобразничали, набрав полную Санькину куртку свежих стручков. Правильный Сережа слегка повозмущался для начала, а потом снова погрузился в свои раздумья, словно и не замечая нашего браконьерства.

Мы проехали за сегодняшний день довольно большой участок дороги, да еще и с непривычки. Так что с велосипедов сошли с большим трудом. Ладно еще, когда ставили палатку или возились где-то рядом с биваком, а если приходилось отойти куда-то за дровишками, то походка больше всего напоминала движения Терминатора после взрыва бензовоза. Только что сервомеханизмы не скрипели. Ладно, завтра будет проще, с такой мыслью я и заснула.

7. Хочешь жить — умей вертеться

Утро следующего дня было совершенно непривычным. Первым зашевелился Сережа. Ворочался, ворочался, а потом, наконец, и вовсе выбрался из палатки. И тут я обнаружила, что совершенно не хочу спать. Тем более, что в палатке стоял просто неумолчный концерт комаров, откуда-то взявшихся, несмотря на тщательно закрытый вход. На фоне тонко поющего хора нет-нет, да и прорезался голосок отдельного солиста, который подлетал прямо к уху. И это после того, как мы предварительно тщательно набрызгали всю палатку специальным средством!

Ладно, делать нечего, и я тоже выбралась из палатки.

Какое замечательное утро! По озеру плывут клочья тумана, солнышко освещает верхушки деревьев, а по небу лениво ползут облачка, похожие на комья сахарной ваты!

— Ты уже проснулась? — удивленно приветствовал меня Сережа.

— Ну да, а который час? — спросила я, сладко потягиваясь.

— Начало седьмого, — ответил Сережа, единственный обладатель часов в нашей семье.

— Мама дорогая! — изумилась я не меньше него. Где же такое записать, чтобы я, известная соня, вдруг сама по себе, без каких-либо форсмажорных обстоятельств, подскочила в такую рань! — А тебе самому-то в честь чего не спится?

— Да, понимаешь ли, сон такой приснился, что после него, как ни крутился, так и не заснул, вот и встал.

— То, что ты крутился, я заметила. А что за сон?

— Не поверишь. Будто бы какой-то то ли из наших, то ли из российских футбольных клубов пригласил к себе Марадону в качестве игрока. Сделали шикарную рекламу, в прессе раззвонили. И вот уже должен состояться матч с участием Марадоны, а тот в самый последний момент отказался от контракта. Ну, руководство клуба и решило, что в этой ситуации и болельщики, и спонсоры съедят их с потрохами. И, чтобы избежать беды, подобрало какого-то игрока, более-менее подходящего по комплекции, ему сделали пластическую операцию «под Марадону» и выпустили на поле.

— И чем же матч закончился?

— А вот и не знаю. Там выбежали какие-то две собачки, отобрали мячик у игроков, и я проснулся, так и не досмотрев.

— Не удивительно, что потом заснуть не смог!

А тут произошло новое чудо. Не успела я вволю наудивляться, как из палатки появился Санька, который в своей способности поспать даже превосходил меня!

Наверное, действительно сказывается целебная сила свежего воздуха.

Не торопясь, но довольно быстро мы позавтракали. Попивая утренний кофеек и раскуривая первую сигарету, я даже подумала, что наш отпуск, похоже, идет не так уж плохо. С приключениями, конечно. Но ведь без них неинтересно!

— Ежик, ну опять ты куришь, сколько можно! — в очередной раз стал воспитывать меня ребенок. — Это же вредно!

Вообще-то мои мужчины никогда не одобряли курение. Терпели, мирились кое-как. Сережа только молча кряхтел при этом, демонстративно открывая дома форточки и окна, а Саня не упускал случая прочитать нотацию. Как и в этот раз. Не все же ему слушать мои нравоучения, право слово!

— А ты никогда не задумывался, что вообще жить — вредно, потому что от этого в конце концов умирают? — оправдывалась я. — А что касается курения, то, как говорил Бартон, «копченое мясо дольше не портится».

— А кто такой этот твой Бартон?

— О, это была совершенно уникальная личность! Неужели я тебе о нем не рассказывала?

— Нет, — покачал головой ребенок.

— Даже странно. Ну, слушай тогда. Во-первых, он был разведчиком. Сразу же после гражданской войны — резидентом в Турции, потом в Иране, в Афганистане. Во время войны командовал диверсионной группой, был полковником Красной армии. Во-вторых, знал совершенно немерянное количество иностранных языков. Да, совсем забыла. Он ведь ко всему прочему был по происхождению дворянин. Так что английский там, французский, другие европейские — это как положено в любой приличной дворянской семье. Ну, а кроме того, арабский, турецкий и еще кучу азиатских.

— Ага, помню, как мы с тобой, Алена, однажды встретили Бартона прямо на улице, и уж не помню, в честь чего, но он прямо по памяти стал читать Коран по-арабски, — вспомнил Сережа. — То-то я удивился!

— Еще бы! Ну, а в-третьих, — продолжала я, — он был выдающимся спортсменом, Заслуженным тренером Союза и к тому же судьей Всесоюзной категории. Естественно, по стрельбе, поэтому я его и знала. Он почти все время сборы организовывал, соревнования проводил. И все время рассказывал всякие разные истории. А курил, правда, как паровоз. И даже голос у него еще был такой прокуренный, с хрипотцой. Как у актера Ливанова, который исполняет роль Шерлока Холмса. Замечательный был человек!

— А почему «был»? — спросил сын.

— А потому, что умер он три года назад.

— Ага, умер! А как там было насчет копченого мяса, а?

— Так ведь умер-то он в возрасте 84 лет! Дай Бог мне дожить до такого возраста!

— И все-таки, Ежик, ты бы курил хотя бы поменьше, а?

— Так я же и так курю только на привалах, — оправдывалась я, затаптывая «бычок».

— Не хватало еще только крутить педали с сигаретой в зубах, — пробурчал Сережа, оседлывая велосипед.

Дорога то петляла через лес, то выносила нас на открытые просторы полей, где можно было любоваться удивительными облаками, похожими на полупрозрачные морские раковины, заброшенные каким-то чудом на небо. Но, чем дальше к северо-западу мы отъезжали, тем больше встречалось деревьев, вывернутых недавним ураганом. Стихия никого не разделяла: сломанные березы лежали вперемешку с вывернутыми соснами. Но, как и следовало ожидать, дороги были уже полностью расчищены. Около таких крупных магистралей, как та, что связывает Минск с общебелорусскими курортами возле Нарочи, даже больших завалов не было, почти все убрали.

Выехав на эту самую дорогу, мы решили пообедать. Выбрали симпатичную полянку на холмике и принялись разводить костер.

Естественно, первым заметил необычное явление Саня.

— Мама, посмотри, что это там такое происходит! — позвал он меня.

Если уж не Ежиком назвал, а как положено, мамой, то происходило действительно нечто из ряда вон выходящее.

И точно. Впереди, метрах в пятидесяти от нас, почти на пересечении трассы с небольшой сельской дорогой, стоял «Запорожец», закрытый со стороны главного шоссе небольшими кустиками. А по трассе несся на огромной скорости шикарный «Мерседес». Как только «Мерс» подъехал к этому перекрестку, желтенькая ушастая пародия на автомобиль вдруг начала двигаться прямо ему наперерез. Ничто не могло предотвратить столкновения, поскольку водитель «Мерса» просто не мог видеть «Запорожца»! В последний момент он все-таки успел нажать на тормоз, но, тем не менее, довольно ощутимо стукнул малыша. Оттуда тут же выскочил дедуля, нисколько не пострадавший в результате аварии. Подробностей разговора и отдельных реплик мы не слышали из-за расстояния, но то, как дедуля рвал на себе волосы и заламывал руки по поводу лишения единственного транспортного средства, было видно хорошо. Водитель «Мерса» задумчиво поскреб в затылке и полез в карман за бумажником. Через пару минут они благополучно распрощались, «Мерседес» понесся в сторону Нарочи, а дедуля на своей побитой «иномарке» порулил к ближайшей деревушке.

Мы не спеша пообедали и уже упаковывали свои миски-кастрюльки, когда знакомый нам «Запорожец» появился вновь и занял свое место. Его было просто не узнать! Вмятины как не бывало!

Это уже становилось интересно.

Не прошло и десяти минут, как на трассе снова показалась роскошная машина, на этот раз «БМВ». И ситуация повторилась снова! Только сейчас водитель был не один, его сопровождала красотка с ногами, растущими от коренных зубов, и возвышающаяся над ним на добрых полголовы. Тот, даже встав на свой кошелек, вряд ли сравнялся бы с ней. Так вот, эта самая красотка периодически хваталась за свою неплохой формы и объема левую грудь, изображая сердечный приступ, и вопила так, что слышно было, наверное, даже в Мяделе. А рядом плакался и причитал дед. Бедный водила, похоже, так ошалел от этой какофонии, что, не раздумывая, выложил старику целую горсть «зелеными», затолкал в машину свою визжащую подружку и был таков.

А мы тем временем как раз поравнялись со злополучным перекрестком. Любопытство так и распирало меня.

— Добрый день Вам! — поприветствовала я старика.

— И Вам тоже, — ответил он, довольно улыбаясь.

— Мы ту интересную картину наблюдали. Может быть, поясните, что все это значит?

— А что тут пояснять? Пенсия у меня маленькая, как могу, так и зарабатываю себе на жизнь. Из этих, — кивнул он в сторону трассы, — ни один меньше «сотки» не дает, а на станции техобслуживания у меня зять работает, так он мне за «тридцатник» все выправляет.

— И сколько же «аварий» за день у Вас получается?

— Как когда. Когда дело к выходным идет, то и пять, и шесть бывает. А по будним дням все больше «жигуленки» да «москвичи» ездят, а с ними каши не сваришь.

— Так Вы же так свою машину совсем загубите!

— Милая девушка! Она и так у меня уже лет пять, как загублена. Своим ходом только от станции техобслуживания досюда может доехать. У меня для других целей «шестерка» есть, теперь вот сыну надо на машину заработать.

Распрощавшись с нами, дедуля двинулся потихоньку в сторону зятевой СТО, поднимая тучу пыли на сельской дороге. Разбитая колымага действительно с большим трудом преодолевала колдобины проселка. Да уж, голь на выдумки хитра!

8. За удовольствия надо платить

Мы продолжали потихоньку продвигаться к Нарочи. Вечерело. До Мяделя уже оставалось километров десять, не больше, когда дорогу нам пересекло стадо коров.

— Молочка хочется! — заныла я, глядя на буренок, раскачивающих огромными выменами. Или вымями? Холера его знает, как это слово будет во множественном числе! — Сереж, давай молочка купим!

— Ага, только молочка нам и не хватало для полного счастья! — скептически отозвался муж.

— Ну почему?

— Я понимаю, туалетной бумаги мы захватили с собой предостаточно, но ты что, хочешь весь отпуск провести, сидя за кустом на корточках и развивая просранственное мышление?

— Ну что ты такое говоришь! Ничего мне не будет!

— Смотри сама. Только я твое молоко пить не собираюсь, да и Саньке не советую. Да и, интересно знать, как ты собираешься его покупать? Попросишь тебе прямо здесь надоить, что ли?

— Ну, во-первых, не мое молоко, а коровье. А во-вторых, вон деревня виднеется. Подъедем и попросим продать.

Когда мы въехали в деревню, Сережка уже перестал ворчать, но его брови по-прежнему были сдвинуты на переносице, выражая все его неодобрение по поводу очередной авантюры жены. Проезжая по аккуратной асфальтированной главной улице, я, чтобы не ломиться во все дома подряд, спросила проходящую мимо женщину:

— Не подскажете, где тут можно молочка купить?

— А у вас есть, куда налить?

— А как же! — ответила я, продемонстрировав полуторалитровую пластиковую бутылку от лимонада.

— Тогда поезжайте прямо, до пятого дома. Сразу увидите такие беленькие окошки. Там моя дочка должна быть, так ей скажите, что я велела из погреба молока достать, после утренней дойки еще осталось.

Мы поблагодарили и поехали. Вся деревушка производила более чем приятное впечатление. Аккуратненькие шалеванные домики, покрашенные преимущественно в желтый и голубой цвета, тонули в зарослях флоксов и оранжевых лилий, которые мы в детстве называли «пачконосами». В садах зрели яблоки и неумолчно стрекотали кузнечики. Наконец мы добрались до того самого пятого дома. Сережа и Саня остались у калитки с велосипедами, а я зашла во двор, постучала в дверь. Никакой реакции. Я уже успела во всех подробностях рассмотреть огромного зеленого кузнечика, который сидел на самой верхушке малинового куста и, мелко дребезжа своими свернутыми крылышками, издавал этот пронзительный стрекот, когда появилась юная хозяйка. Не прошло и получаса, как я втолковала ей, что же мне все-таки нужно, дословно передав мамины инструкции. Девочка ушла в погреб.

А несколькими минутами раньше на сцене появилось еще одно действующее лицо. Огромная собака серо-седого окраса, величиной почти с овчарку, возникла откуда-то из-за заборчика, отделяющего двор от огорода, и принялась лаять. Самое интересное, что пока я в совершеннейшем одиночестве общалась с кузнечиком, собака, очевидно, не усматривала в моем присутствии никакой угрозы, а стоило появиться девочке, как мохнатая вислоухая зверюга тут же стала качать права. А уж когда маленькая хозяйка вытащила во двор ведро с молоком, так псина уже готова была из шкуры выпрыгнуть от усердия. Очевидно, однозначно определила в моей персоне конкурента на получение молока. Так я же не задаром прошу, пятнадцать тысяч тремя пятерками в руке держу. Но, очевидно, собачка Маркса не читала и не знала, что такое товарно-денежные отношения.

— Помогите мне налить, пожалуйста! — попросила девочка.

Естественно, должен же кто-нибудь был придерживать бутылку! Но, только стоило мне пошевелиться, как зверюга выскочила через открытую калитку заборчика, ринулась на меня, а потом помчалась дальше, облаивать Сережу с Саней. Лишь минут через десять девчонке удалось водворить собаку за забор и закрыть калитку, но опасность этим не исчерпывалась, ибо на привязь посадить животное было практически невозможно, зверюга отвязывалась.

Что-то стало саднить возле колена. Холера ясная! Оказывается, собака, пролетая мимо, ухитрилась на ходу меня цапнуть, благо я была в шортах. Из свежей ссадины понемножку сочилась кровь, а вокруг разливался синяк, который обещал стать через какое-то время просто-таки украшением. Успешно конкурирующим с пластырными нашлепками.

Забирая молоко и возвращаясь к своим, я с сомнением посматривала на собственную ногу. Если все пойдет не так, как надо, а так, как обычно получается только у меня, то это может стать большой проблемой! Хотя девочка и утверждала, что собака не бешеная…

Больше всего, по-моему, испугался в этой ситуации Сережа.

— Возьми йод, прижги, а потом мазью помажь обязательно! — инструктировал он меня.

— Да ладно, ничего страшного, доедем до места, там не спеша и обработаю, а то уже скоро стемнеет.

Но он все-таки настоял на своем, и йодом меня залили.

Проскочив на полном ходу Мядель и не заметив ничего примечательного, мы повернули на запад, объехали озеро Мястро и свернули резко на юг, попав на узкий перешеек, разделяющий его и Нарочь. Удивительное дело! На некоторых участках ширина этого перешейка практически не превышает ширины дороги, и за узкой полоской камышей по обе стороны расстилается широкая озерная гладь. Будто на велосипеде прямо по озеру едешь!

Мы миновали пионерский лагерь, и по грунтовой неасфальтированной дорожке углубились еще на некоторое расстояние в лес. Полянка была просто чудесная! Высокие сосны оголенными корнями нависали над крутым берегом, чуть сзади между ними мелькали стройные березки, а перед глазами расстилалось озеро, другой берег которого виднелся лишь тоненькой темной линией на горизонте.

А нога начинала болеть все более и более конкретно!

Между тем мужчины стали ставить палатку, а я занялась ужином, который не представлял собой проблемы, благо день был солнечный и сухой хворост имелся в избытке. Причем, собирая его в надвигающихся сумерках, я трижды наткнулась на прекрасные боровики!

— Да, Ежик, боком тебе вышло это молоко, — резюмировал Сережка, прихлебывая чай.

— Причем тут молоко! — возмутилась я, нехотя отрываясь от вожделенной бутылки. — Я же не собачьего молока хотела, а коровьего! Я еще поняла бы, если бы меня корова боднула или, скажем, я в ее «лепешку» угодила…

— Ага, прямо как в анекдоте, — съехидничал Санька.

— В каком это еще анекдоте?

— Да про тебя же, про Ежика, — продолжал «почтительный» сын. — Ежик шел, шел, споткнулся и упал. И попал физиономией в коровью лепешку. «Надо же, хорошо, что вовремя заметил, а то ведь мог и наступить!»

— Ну, как, нога болит? — поинтересовался Сережа, вдоволь насмеявшись.

— Болит.

— А ты помазала мазью?

— Забыла. Сейчас помажу, — ответила я, выковыривая тюбик из походной аптечки.

— А, может быть, тебе все-таки к врачу надо? — продолжал муж. — Здесь ведь всякие санатории-профилактории есть, так что и врачи должны быть.

— Ага, чтобы мне назначили сорок уколов в живот? И как ты себе представляешь эту процедуру? Сидеть здесь все сорок дней или возить с собой ампулки, ломиться ежедневно в какую-нибудь сельскую амбулаторию со словами: «Видите ли, я тут немного бешеная, сделайте мне, пожалуйста, укольчик!»

— Можно проще, — тут же нашелся Санька. — Взять уколочный автомат с рожком на сорок шприцов и всадить их тебе сразу, очередью. Только тогда ты будешь ежиком наоборот, колючками вовнутрь. И потом для того, чтобы стать настоящим Ежиком, тебе придется выворачиваться наизнанку!

— Спасибо, сынок, за заботу, — только и ответила я.

— Не доставай Ежика, Санька. Он и так слишком дорого заплатил за свое удовольствие, — вмешался папа.

А тем временем закат уже догорел, и на Землю спустилась ее величество Ночь. Но спать совершенно не хотелось. Мы сидели у костра, время от времени перебрасываясь незначительными фразами, и любовались сполохами пламени.

Прикуривая от тлеющей головни (я всегда в походных условиях прикуриваю именно так, потому что так «вкуснее»), я задумалась о том, что именно огонь, извечный враг всего живого, сделал человека человеком. Потому, что где бы мы, люди, не были, как бы ни были тяжелы окружающие условия, мы всегда расслабляемся, сидя рядом с хищными, живыми огненными языками. Рядом с огнем нам комфортно и уютно. Будь это маленькая свечка, камин или костер. Разумеется, в определенных пределах, ибо к пожару мы относимся так же, как и все животные. Но вот такой, прирученный огонь — друг и лучший психотерапевт. Даже у Сережи на лице разгладились мрачные складки.

Интересно, как он, наш костер, выглядит с другого берега? Может быть там, в каком-нибудь санатории, сейчас гуляют люди, смотрят на далекое пламя на крутом сосновом берегу и слегка завидуют нам, романтикам-«робинзонам»?

?????

…нужно было искать долгую дорогу к самому себе. Это было мучительно тяжело. Потому что было во всем его существовании нечто такое, о чем он старался забывать при первой же возможности. А сейчас ему предстояло все это вспомнить.

Воспоминание, пришедшее из самых отдаленных уголков его существа, пронзило сознание, словно раскаленная игла, словно мощный электрический разряд. Тот факт о себе самом, который он прятал в самых потаенных уголках сознания, вдруг выплыл и, как и всегда, поверг его в шок.. Потому что для него, живущего во всех временах, путешествующего как угодно в прошлое и будущее, была просто непереносима сама мысль зависимости от времени.

Его физическая сущность находилась в пространстве. В конкретной точке этого пространства, на одной из бесчисленных планет Галактики. И время шло для этой планеты, а, следовательно, и для его физической сущности, самым примитивным линейным образом. Когда наступление одних событий было обусловлено другими, уже произошедшими. Когда отдельно друг от друга существовало прошлое и будущее, пересекаясь на узеньком промежутке настоящего. И именно от него, от настоящего этой планеты, а точнее, от настоящего той конкретной точки на планете, где находилась его оболочка, напрямую зависело все его существование.

Он мог заглянуть за миллиарды лет вперед, в то время, когда сама планета уже превратится в межзвездную пыль, но он не мог повлиять на течение времени здесь и сейчас, на наступление каких-либо событий, даже самых незначительных. Живя во времени, он тем не менее оставался его, времени, игрушкой. Этот факт доводил его до исступления, и поэтому, возвращаясь к привычному созерцанию, он старался как можно быстрее забыть о нем. Как и обо всем, что с этим связано.

Но сейчас непосредственная опасность угрожала самому его существованию. Он снова попал в ловушку, расставленную коварным временем.

Он вспомнил еще и то, что подобное происходило с ним и раньше. Уж очень хрупкой и уязвимой была его структура. И каждый раз ему приходилось локализовывать сознание и вступать во взаимодействие с объектами, живущими в пространстве по законам линейного времени. И каждый раз, восстанавливая свою память, он вступал в связь с теми критическими моментами, получая из них информацию. Когда-то давно он научился так делать. Ибо для того, чтобы просто все вспомнить, ему нужно было бы слишком много времени. Времени… Он знал о времени буквально все, кроме одного: когда, в какой локальный момент случится очередной катаклизм, который будет снова угрожать его существованию. Он не знал своего собственного будущего, и поэтому ему приходилось обращаться за опытом в прошлое, связывая эти моменты единой незримой нитью, словно бусинки, присоединяя их один к другому…

9. На месте стой, раз, два!

Утро было совсем как в соседнем пионерлагере. С той только разницей, что в лагере встают под звуки горна (по крайней мере, так происходило во времена моего детства), а нас разбудила самая настоящая барабанная дробь. Которую выстукивал по палатке утренний ливень. По счастью, он довольно быстро закончился, но о том, чтобы упаковывать насквозь мокрую палатку и двигаться дальше, не могло быть и речи. Тем более, что моя покусанная нога все-таки здорово болела.

С приготовлением завтрака особых проблем не было, поскольку от греха подальше мы закрыли припасенный хворост Санькиным дождевиком. И к тому же не затушивали костер на ночь, позволив остаткам поленьев спокойно тлеть. В сухую погоду, разумеется, такого делать не стоило бы, поскольку было бы чревато пожаром, но сейчас, когда каждый день идет дождь, а кострище расположено на песке, это было совершенно безопасно. Зато какой бы сильный дождь не пошел ночью, за счет собственной высокой температуры кострище остается сухим.

— Ну, и что мы будем делать? — уныло спросил Сережа, принимаясь за миску с макаронами.

— Не знаю, — пожала плечами я. — Палатка совсем мокрая.

— Палатка-палаткой, это детали, — пробурчал он. — Ты лучше на свою ногу посмотри!

Да уж, он, безусловно, прав! Моя нога представляла собой более чем печальное зрелище. За ночь кровоподтек расплылся еще больше, а место укуса, хотя и покрылось корочкой, заметно припухло. Как бы нагноение не началось! Эта дурацкая нецивилизованная собака вряд ли чистила зубы пастой «Маклинз» с антибактериальным компонентом триклозаном.

— А, может, на дневку остановимся? — робко предложил Саня.

— Ага, — охотно поддержала его я. — Рыбки можно наловить, грибов пособирать.

При одной только мысли о рыбалке мрачная Сережина физиономия разгладилась, а усы чуть ли не торчком встали. Как у кота.

— Ладно уж, остаемся, — проворчал он. — Санька, пойдешь со мной на рыбалку?

— А как же!

— Тогда быстрее доедай, и пойдем копать червей.

Хотя меня на рыбалку никто и не приглашал, я почему-то тоже стала доедать побыстрее. И ничем хорошим для меня это не кончилось, поскольку я тут же начала икать.

А икота в моем исполнении — явление совершенно особое. Раз прилепившись, она никак не хочет меня оставлять. Что я только не делала! И воду пила ведрами, и руки за спину при этом закладывала, и дыхание затаивала — все без толку! Точнее, икота делает вид, что покинула мое бренное тело, я радуюсь и начинаю что-либо говорить, и в этот момент она, икота, обычно коварно возвращается. При этом мои реплики звучат с таким диким подвыванием, что у непосвященных в особенности моего организма людей сразу же возникает желание набрать «03». Сейчас, правда, рядом были только свои, но легче от этого не становилось.

— Ты бы хоть воды попила! — поморщился Сережа.

— Но ведь ты знаешь, что это беспо-йыы-лезно!

— Ну тогда хотя бы помолчи.

Я обиженно заткнулась и продолжала икать шепотом. И тут внес свою лепту Санька:

— Калі Вы будзеце есці страву вялікімі кавалкамі, то ў Вас пачнецца ікота альбо рыгота.[2]

— Это что еще такое? — не понял папа.

— Ничего особенного. Цитата из учебника для малых «Чалавек і яго здароўе», — пояснил ребенок. — Папа, а, может быть, это у Ежика уже бешенство проявляется таким образом?

— Ага, а скоро вообще начнется водобоязнь, — ответил тот.

— А как это?

— А так. Человеку подносят стакан с водой, а он пугается, начинает вырываться и отбиваться, а изо рта идет пена.

Сын внимательно посмотрел на меня. Вроде бы пены не видно. А затем продолжил:

— Папа, а как ты думаешь, если мы куда-нибудь в медпункт сдадим бешеного Ежика, то нам премию дадут или нет?

Сережка только хмыкнул, а я разозлилась так, что разом перестала икать и залпом выпила огромную кружку чая. Чтобы прекратить эти гнусные инсинуации по поводу водобоязни.

После завтрака мужчины стройными рядами отправились на рыбалку, а я принялась за посуду, издалека на них поглядывая. Не успела я домыть тарелки, как ко мне уже бежал довольный Санька:

— Мама, посмотри, какую я рыбку поймал!

— С почином тебя, сынок, — ответила я, рассматривая трофей. Надо же, хоть и малюсенькая, но первая рыбка — его! — Молодец! Даже обставил такого прославленного рыболова, как папа!

Санька умчался продолжать ловлю. Сережа тем временем полностью реабилитировался и вытаскивал буквально одну рыбку за другой. А я задумалась над тем, что если так и дальше пойдет, то нужно будет сварить уху, а у нас нет ни одной картофелины. В самом деле, не тащить же ее из Минска! Рядом с моими мужчинами ловили рыбу трое каких-то ребят, вот я и решила у них выяснить, где здесь можно разжиться картошечкой.

— Разве что в нашем лагере, — ответил один из них, смуглый, худой и голенастый.

— А, может быть, проще будет в какой-нибудь деревне купить?

— Да тут никакой приличной деревни поблизости нет, — ответил его товарищ, конопатый крепыш. — Только маленькая деревушка всего на два дома, в которой лагерный персонал живет. Только у них Вы вряд ли раздобудете. Подойдите к столовой и попросите! А зачем Вам?

— Да вот, мои мужчины собрались наловить на уху, а какая же уха без картошки?

— Уха — это здорово! — резюмировал конопатый. — А если мы Вам свою рыбу отдадим, Вы нас ухой угостите?

— Разумеется, — улыбнулась я. — Счастливого клева!

Пора было отправляться за картошкой. И никакого желания не было топать в одиночестве. Но после самой первой удачи у Саньки клевать перестало, он стал подмерзать, поскольку постоянно сыпался мелкий дождик, и с каждой каплей желание ловить у него улетучивалось. Так что уговорить его пойти со мной было не трудно.

10. Страсти и пристрастия

Мы шли назад по той самой лесной дорожке, по которой вчера добирались до нашей полянки. Вчера вечером из-за надвигающейся темноты, усталости или еще чего-нибудь я даже не заметила, сколько здесь деревьев, поваленных недавним ураганом. Целые завалы! А на сломанных соснах даже смола еще застыть не успела. А ведь в официальных сводках Мядельский район даже близко не упоминался в числе пострадавших!

Вскоре мы вышли к лагерю, который, как и большинство, представлял собой довольно жалкое зрелище. Домики постепенно разрушались, и некому было их чинить. С каждым годом детишек приезжало все меньше и меньше, поскольку большинству родителей приобретение путевки за полную стоимость уже давно не по карману. Вот и селилась в разбитых домиках мерзость запустения вместо веселой ребятни.

Как и во всех лагерях, столовая находилась в самом центре, и мы нашли ее без труда. Возле служебного входа крутилась какая-то женщина.

— Добрый день! — приветствовала я ее.

— Здравствуйте!

— Может быть, сможете нас выручить? Мы туристы, тут неподалеку с палаткой стоим. Рыбы уже наловили, а вот картошки на уху нет!

— А сколько Вам надо?

— Ну, в идеале — килограмма два, а так — сколько сможете. Мы заплатим!

— Ой, нет! Два никак не могу! — замахала она на нас руками.

— Ну хоть сколько-нибудь!

— Ладно уж, дам немножко. Только подождите, я сейчас занята, а картошка на другом складе.

В ожидании мы устроились на лавочке возле столовой. Накрапывал мелкий дождик, и вся ребятня попряталась по домикам. Только мы за эти дни так привыкли к дождю, можно даже сказать, сроднились, что совершенно его не замечали. От нечего делать я стала рассматривать всевозможные таблички, в избытке украшающие щербатые стены здания. Там было много чего интересного: режим дня, распорядок общелагерных мероприятий. Но больше всего нам с сыном понравились два объявления, висевшие рядом. Первое из них гласило:

«Купание в водоеме посторонних лиц запрещено!

Штраф 3 минимальных зарплаты!»

Под стать ему было и второе:

«Вход на территорию лагеря посторонних лиц воспрещен!

Штраф 3 минимальных зарплаты!»

О, великий и могучий русский язык! Столько падежов, сколько ни в одном другом европейском языке нет, а все равно не хватает!

Интересно, подумала я, мы ведь тоже подпадаем под категорию посторонних лиц, нарушивших экстерриториальность лагеря, а значит, можем быть оштрафованы. Хотя с другой стороны, нас ведь никто не входил сюда, мы сами пришли.

А что касается первого объявления, так еще здесь все еще интереснее. «Купание посторонних лиц запрещено»! Выходит, самим им, этим лицам, купаться можно сколько влезет. Просто нельзя, чтобы кто-нибудь непосторонний их купал. Тогда получается, что если кто-то, имеющий право находиться на территории, решится все-таки выполоскать в поименованном в водоеме постороннего, то эту процедуру ему нужно будет проделать следующим образом: взять этого самого постороннего, отнести его к водоему и аккуратно обмакнуть, не погружая в воду лицо. Ведь в объявлении о других частях тела ничего не говорится. А иначе точно штрафу не оберешься!

Тем временем наша новая знакомая освободилась, и мы последовали за ней на другой склад. Взяли там немного картошки, и только я стала было совать ей деньги, как она снова замахала на нас руками:

— Что Вы! Мы же все по безналу оплачиваем, как же я смогу деньги взять? Так берите, кушайте свою уху!

— Спасибо Вам большое! — поблагодарила я под энергичное Санькино кивание.

Мы уже собрались уходить, когда она снова нас окликнула:

— Эй, туристы!

Мы обернулись.

— Это, конечно, не мое дело, но не ездили бы вы в сторону Черного озера. Да еще и с ребенком, — кивнула она в сторону Сани.

— А где оно? И что это за озеро такое, что туда не стоит ехать?

— Километров двадцать в ту сторону, — махнула женщина примерно в южном направлении. — Странное место, гиблое. Нехорошая слава о нем ходит. Страсти всякие рассказывают. Да и выглядит оно, скажу я Вам! Кругом болота, топи, вода в нем черная и рыба даже не живет. А какая глубина, никому не известно. Наши, местные, стараются десятой дорогой его обойти. Вот лет пять тому будет, как мужик один там пропал.

Вдруг ее рассказ прервал громкий крик:

— Антонина! Долго ты еще там болтать будешь? Колбасу привезли, принимать надо!

— Сейчас иду, не разоряйся! — ответила она и снова повернулась к нам. — Мне бежать надо.

— Большое спасибо!

— Да не за что! — улыбнулась Антонина. — А может, и глупости болтают про это озеро, но вы лучше держитесь от него подальше.

— Постараемся. До свидания!

— Счастливо!

С картошкой и хорошим настроением мы отправились к нашему биваку. Мы уже немного ориентировались на местности, и поэтому решили пройти наискосок, через лес. К тому же вчерашние случайно найденные боровики мне не давали покоя. Убедив Саньку, что так ближе, я тут же стала шнырять по кустам и зарослям вереска. Грибов действительно было много. Тут и там выглядывали яркие сыроежки, словно капельки золота, светились лисички. Порой попадались и боровички, свеженькие и крепенькие после всех этих прошедших дождей. Санька, правда, совсем не разделял моего энтузиазма и грибы замечал лишь тогда, когда был готов на них наступить. Зато полянка созревшей сладкой черники обрадовала его несравненно больше.

— Ежик, не хочу я с тобой эти дурацкие грибы искать. Давай лучше ты сама их поищешь, а я тут ягоды пособираю!

— С удовольствием, — ответила я и, оставив в чернике ребенка и картошку, помчалась колесить по округе.

Я люблю собирать грибы с самого раннего детства. Родители говорили, что впервые взяли меня по грибы, когда мне было лет шесть, не больше. И с тех пор нет большей фанатки этого занятия, чем Елена Горбачевская. Могу не спать, не есть, а только бегать с кошелкой по лесу. Особенно когда грибов много, как сейчас. Самое забавное, что мне грибы как таковые не особенно и нужны. То есть я могу насобирать их, а потом запросто кому-нибудь отдать. Мне доставляет удовольствие сам процесс. Точнее, то короткое мгновение, когда вдруг среди мха и опавших листьев видишь крепкую коричневую или алую шляпку. И прямо все вздрагивает внутри! А вот еще! И еще! Ну, право же слово, что может быть увлекательнее!

Но сейчас, перелезая через многочисленные упавшие деревья и заглядывая под нижние ветки елок, я не ощущала обычного воодушевления. Из головы не шли мысли об этом Черном озере. Жаль, что Антонина не смогла нам толком рассказать о нем. Что это за гиблое место? Почему?

Симпатичная впереди полянка. Вереск и лишайники. Наверняка боровичок должен быть. То есть будь я на его месте, я непременно бы там выросла. И я нашла. Но только не боровичок, а нечто такое, что повергло меня почти в шок.

Прямо посреди полянки лежали ежиные колючки. Одни колючки, без ежика. По краям на них были даже капельки крови.

Оказывается, наши, то есть ежики, вовсе не так уж неуязвимы и хорошо защищены, как все думают! И кто же это такое сотворил! Я смотрела на эти мертвые одинокие колючки и чувствовала ни с чем не сравнимую жалость. Будто тут погиб кто-то из моих близких. Меня мои друзья и домашние уже так давно зовут Ежиком, что именно Ежиком я себя зачастую и ощущаю. А тут такое!

Сразу расхотелось собирать грибы.

Когда мы вернулись, папа предъявил нам целый кукан, унизанный рыбками. Из них только одна могла считаться относительно крупной, но ведь с берега что-то приличное поймать сложно. Хотя и мелочь, зато много. Уха должна была получиться отменная! Да к тому же еще и ребята рыбы подбросили.

Я хотела было приготовить обед полностью из лесного и озерного рациона, благо Санька набрал черники и обеспечил десертом, но Сережа воспротивился:

— Ты что! Кто же в походе грибы ест?! А если что-нибудь не так, какой-нибудь плохой гриб попадется?

— Откуда же он попадется, если я сама их собирала, а я грибы отлично знаю?

— Знаешь-то знаешь, а вдруг? Не у всех же такие луженые желудки, как у тебя! Ты уже на кефире закалила свое пищеварение, а я не желаю получить расстройство!

Мое пристрастие к кефиру уже давно стало притчей во языцех. Когда-то давно, лет пять назад, мне здорово болел желудок. Гастрит мучил настолько, что я даже снизошла до визита к врачу. Надо сказать, совершенно напрасно потеряла время. Зато методом научного тыка я сама себе нашла прекрасное лекарство. Обыкновенный кефир. Я взяла себе за правило выпивать стаканчик с утра, натощак, и перед сном. Буквально на третий день стало намного легче, а через пару недель гастрит приказал долго жить. А любовь к кефиру осталась. При этом возникла почва для нашего с Сережей конфликта.

Дело в том, что я терпеть не могу пить что-нибудь холодное, из холодильника. Это осталось еще с детства, когда я страдала постоянными ангинами. А гретый кефир, на мой вкус, гадость несусветная. И поэтому я каждый раз возмущалась, когда хозяйственный Сережа прятал кефир в холодильник.

— Но он же испортится. Прокиснет! — отвечал он.

— И вовсе не испортится, даже если прокиснет!

— Но его же пить невозможно, желудок расстроится!

— Ведь ты же его все равно никогда не пьешь, — убеждала я.

— Не пью, — наконец хоть в чем-то муж со мной согласился.

— Ну, а со мной ничего не будет. В конце концов, это ведь мой желудок!

— Делай, как знаешь, — передернул он плечами, но прятать кефир в холодильник перестал.

С той поры возник новый термин: «Ежикин кефир». Часто получалось так, что я вовремя забывала его выпить, и он стоял по два-три дня, превращаясь почти что в газированный кумыс. А мне такой даже больше нравится! В конце концов, если эта пища подходит моему организму, почему бы мне ее не употреблять?

Хотя Сережа продолжает издеваться над моим пристрастием к этому продукту. Даже придумал проект тюрьмы 21 века. Никаких заборов, решеток, охраны. Просто всем заключенным на завтрак, обед и ужин в принудительном порядке подают «Ежикин кефир». Все равно далеко от удобств не смогут убежать, как бы ни хотели.

Ладно уж, грибы почищу и замочу, ничего с ними не сделается. А приготовлю дома. А сейчас ограничимся ухой с коньячком, бутылочку с которым мы запасливо захватили с собой и который уже неоднократно выручал нас по вечерам, согревая янтарным теплом. Правильно говорят, что отличие рыбного супа от ухи состоит в том, что уха принимается вовнутрь вместе с водочкой, а то, что кушается без оной — рыбный суп. Я думаю, что в нашем случае коньяк является весьма достойной заменой.

Итак, времени еще оставалось предостаточно, и я тоже решила присоединиться к рыболовам.

11. В каких единицах измеряется польза?

А дождь, мелкий и противный, все не прекращался. Сыпал и сыпал. Завернувшись в дождевик, я стояла на берегу и тупо пялилась на сонный поплавок. Через некоторое время он и вовсе стал вести себя неприлично. Словно пьяный, он покачивался, укладывался полежать. И так до бесконечности.

— Сережа, что это с ним такое?

— Внимательнее смотри, это у тебя клюет!

— Да какое там клюет! Он уже полчаса то привстанет, то приляжет. Может, крючок за траву зацепился?

— Ну, вытащи и посмотри. Может, у тебя мелочь уже всю наживку объела?

Ничего подобного. Наживка в лице полудохлого червяка покоилась на положенном ей месте, на крючке. Да и за траву он и не собирался цепляться. Я снова закинула удочку, и буквально тут же продолжились те же «танцы с волками». А дождик все поливал. Руки замерзли настолько, что я боялась выронить удилище. И при этом мои собственные колени охватила такая дрожь, что ровно стоять я уже не могла. Тоже мне, рыбачка Соня! В общем, надоело мне это занятие до боли зубовной, я отдала удочку Сереже и стала думать, как бы согреться.

Взглянув на жалкие остатки припасенного топлива, я решила принести дровишек. Взяла в белы ручки топор и полезла в самый бурелом. Чего-чего, а дров ветер заготовил для нас в избытке. Те, которые лежат на земле, за время дождей здорово промокли, поэтому я выбрала в качестве трофея сосну, обломавшуюся у комля, но задержавшуюся своей верхушкой за другие деревья. Ну и тяжеленная, холера ясная! Еле ее вытащила. О том, чтобы положить валежину на плечо и таким образом принести ее к биваку, словно дедушка Ленин бревно на субботнике, нечего было и думать. Коленки подогнулись сразу же. Пришлось тащить, ухватив за сломанный комель.

Сильно сказано, «принести дровишек»! Заякоренная намертво раскорякой дерева, я упиралась, словно бурлак на Волге. Разумеется, я думала пойти по самой короткой дороге. Но сосна, похоже, была совершенно несогласна в ближайшее время превращаться в дрова. Она цеплялась за все, за что только могла, и поэтому мне пришлось передвигаться самыми немыслимыми рывками и зигзагами. Зато почти согрелась.

От нечего делать сейчас, от холода, который накинулся на меня снова, как только я бросила сосну у палатки и от предстоящей насущной необходимости готовить уху я принялась рубить свой трофей на поленья.

— Ух ты, Ежик! А откуда такая дубина огромная? — спросил прибежавший Санька.

— Из лесу, вестимо, — ответила я. Дубина, действительно, была внушительная — метров шесть-семь длиной. И как я ее приволокла, сама не понимаю.

— Давай, я ее порублю! — предложил сын.

— Саня, тебе тепло?

— Ну, да…

— Тогда не мешай мне греться!

И я поплевала на ладошки и принялась бодро размахивать топором. Только щепки во все стороны полетели. А Санька заботливо забирал нарубленное и складывал на тлеющие угли незатушенного костра для просушки. Меня даже пот прошиб. В общем, вся одежда стала мокрой не только снаружи, но и изнутри. И надо же было такому случиться, что одно из поленьев, по которому я вдарила особенно сильно, отскочило прямо мне в лоб! В эту секунду я средь бела дня увидела прекрасное звездное небо.

Шишка надувалась прямо на глазах. Наверное, таким вот странным образом сосна решила передать мне эстафету. В выращивании шишек. Если отпуск и дальше будет продолжаться в том же духе, то к моменту возвращения в Минск вид у меня будет такой, что первый же милиционер сочтет необходимым задержать столь ободранную персону. На всякий случай, для выяснения личности.

Я уже дорубала злополучную сосну, когда наш папа принес добавку к утреннему улову, уже выпотрошенную и почищенную.

— Ну, папуля, ты у нас просто молодчина, добытчик! — воззрился на его улов сын.

— А Санька тоже молодец, — добавила я. — Смотри, сколько черники собрал!

— И Ежик тоже пользу принес, — сделал Санька реверанс в мою сторону. Разумеется, имея в виду дрова, а не собранные мной грибы. До них, похоже, никому, кроме меня и дела-то нет.

— Ага, целых метров шесть или семь этой самой пользы, — отозвалась я, окидывая взглядом груду поленьев и кучу щепок. — Сережа, а ты забрал ту рыбу, которую пацаны наловили?

— Конечно, и даже почистил. Они обещали часам к восьми-девяти подойти, так что надо уже за уху приниматься.

— Хорошо, сейчас кастрюлю поставлю, — ответила я и принялась разводить огонь.

— А что это у тебя на лбу? — Сережа наконец заметил пресловутую шишку.

— Полено отскочило.

— Да уж, наш Ежик найдет себе неприятности даже там, где их нет.

Тяжко вздохнув, я принялась за кухонные обязанности. И когда пришли ребята, уха, пахнущая приправами, была уже практически готова. Явились все трое утренних рыболовов.

Так как тарелок у нас было только по количеству предусмотренных едоков, то есть три штуки, было решено сначала накормить гостей, а самим поесть после. В общем, ребятишки кушали, а мы сидели рядышком, рискуя захлебнуться слюной. Ничего, выжили. Подрастающее поколение оказалось столь воспитанным, что даже самостоятельно вымыло за собой посуду.

Наконец и мы принялись за трапезу, а пацаны уселись рядышком в ожидании чая. Угощать наших сотрапезников коньяком мы не рискнули в силу их малолетства.

Прихлебывая наваристый обжигающий бульон, я, наконец, задала давно мучивший меня вопрос:

— Слушайте, ребята, а что это за Черное озеро находится здесь неподалеку? Нам таких страстей про него порассказывали, что я уже не знаю, что и думать!

— Озеро как озеро. Я на нем раз сто бывал, — ответил конопатый крепыш, которого, как выяснилось, звали Витей. — А то, что бабки о нем всякие глупости рассказывают, так это полная чепуха.

— Да, действительно, — поддержал его смуглый паренек, Виталик. — Мы в этом году с пацанами ездили туда. Правда, место не очень уютное, ничего красивого там нет, да и рыба не водится. Но никаких привидений или вампиров не встретили. Даже обидно.

— Тоже мне, нашел, на что обижаться! — наконец вступил в разговор третий парнишка, Костя. А я уже было подумала, что он вообще разговаривать не умеет. — Ничего-то вы толком об этом озере не знаете, вот и говорите ерунду!

— А что ты уже такое особенное знаешь? И откуда?

— Я же сам мядельский. И бабка у меня недалеко отсюда в деревне живет. А история эта давняя. Моей бабке ее рассказывала ее бабка.

— Ну, так что же ты молчишь? — налетели на Костю друзья.

— Действительно, расскажи, интересно же! — я их охотно поддержала.

— Ну, так слушайте…

Закипал чайник, весело потрескивали поленья в костерке, бросая отблески пламени на лица сидящих. Гудел ветер в кронах сосен, сбрасывая на нас с веток дождевые капли и разгоняя тучи. Начинало смеркаться.

12. Легенда Черного озера

Было это давным-давно. Даже никто не помнит, когда именно. Мне эту историю часто рассказывала бабка. А ей — ее бабка.

В густом лесу, среди озер, далеко от городов стояла небольшая деревенька. И жила в этой деревушке девушка неописуемой красоты. Звали ее Мария. Многие парни заглядывались на нее, любовались прекрасными белокурыми косами, бездонными голубыми глазами. Сватов засылали к ней неоднократно. Но только смеялась Мария, отмахивалась от ухажеров. Мол, и с родителями ей неплохо, не спешила замуж. А надо сказать, что не только красотой своей необыкновенной привлекала она. Любая работа спорилась в ее проворных руках: корову ли подоить, воды ли наносить, спрясть, соткать — нигде не было ей равных. А нрава она была веселого, что бы ни делала, напевала себе песенку. Сколько раз пастухи ли, пахари ли забывали о работе своей, заслушавшись ее пением.

Так и жила Мария с отцом-матерью, с братьями и сестрами в большой и дружной семье, пока не минуло ей восемнадцать.

И вот однажды летом, собирая с подругами в лесу грибы, встретила Мария Андрея. Никогда раньше не видела она этого хлопца. Да и немудрено. Жил он на хуторе, в деревню наведывался редко, потому как тринадцати лет остался он сиротой, отец его помер. А мать хворая была, да младших братишек-сестричек орава. Да хозяйство большое, везде глаз да глаз нужен. Пока был жив отец, они никогда не бедствовали, а теперь приходилось Андрею одному все на себе тянуть. Да не беда, парень он был крепкий да работящий, только вот на девушек времени не оставалось. «Чует мое сердце, помрешь ты бобылем!» — вздыхала больная мать, с тревогой глядя на сына. А тот только смеялся в ответ: «Успею еще, маменька!» И то правда: только двадцать третью свою весну встретил он. Правда, был не по годам рослым и сильным, да еще серьезным. И вот однажды пошел Андрей в лес, на охоту. И встретил девушку с волосами цвета спелой пшеницы, в глазах которой словно небо отражалось. И с той минуты потерял он покой и сон.

И Мария никак не могла забыть лесного богатыря, его добрую улыбку. И когда пришел он в их деревню, в лавку за солью, словно обмерло что-то у нее внутри.

— Как зовут тебя, девица? — улыбаясь, спросил он ее.

— Мария…, — прошептала она, потупив очи долу.

— Славная ты… И имя у тебя красивое.

С тех пор Андрей все чаще стал наведываться в деревню. То к кузнецу, то в лавку. Бывало, придет, купит спичек. А на следующий день снова является — оказывается, про гвозди забыл. И каждый раз старался будто бы случайно встретиться с Марией. И та встреч этих не избегала. Даже подруги стали подсмеиваться, что это она в лавку зачастила. А сами ждали, когда же лесной великан сватов засылать будет.

Все было бы ладно, и к осени сыграли бы свадьбу. Да был в тех краях один пан. Нрава премерзкого. Старый уже, пузатый и плешивый, увидел он однажды красавицу Марию и решил забрать ее к себе в имение. В неволю темную на муку вечную.

Да слухом земля полнится. Не дали люди добрые девушке погибнуть, предупредили заранее и ее, и Андрея. Бросил он хозяйство, оставил мать и малышей и собрался в дорогу дальнюю. Потому как решил, что без Марии жизнь ему не мила будет. Забрал ее от отца-матери, да в темный лес повел, от злого пана прятаться. Никто лучше него не знал леса, никто не смог бы выследить их. Собрав в мешки скудные пожитки, на ночь глядя отправились они в густую пущу.

А тем временем набежали огромные тучи. Как радовались им родители Марии, думая, что ливень смоет следы беглецов. Но не тут-то было! На дворе стоял август, и небо вовсю полыхало зарницами, не даря земле долгожданного дождя. Только гром грохотал, да молнии сверкали одна за одной.

Вовремя убежали влюбленные. Потому как утром в деревне пан объявился со своими гайдуками. Ой, и разгневался же он, узнав о побеге Марии! Велел всыпать плетей ее отцу, чуть до смерти не забил. Да не догнать, не найти в лесу беглецов, что иголку в стогу сена. И тогда велел пан спустить своих собак охотничьих, ищеек, на дикого зверя натасканных. Чтобы по следу найти, чтобы Марию забрать, а Андрея на месте растерзать.

С лаем и воем бросились свирепые псы в пущу. Почуял Андрей неладное. Побежали они вперед изо всех сил. Только все ближе слышится лай, все меньше сил у Марии. Видно, не спастись им от проклятых собак!

И решил тогда Андрей прятаться в проклятом месте, на Черном озере. Десятой дорогой обходил он его в былые времена, потому как знал он, что там — логово лесного царя, Верховного Владыки над всеми тварями пущи. И ведал он, что шутки с лесным царем плохи. Ибо никому тот не прощает вторжения в свои владения. Он спит годами, но ежели кто-то потревожит его сон, то горе ему, зверь он или человек!

Но не было у парня другого выхода. Лучше уж вдвоем у лесного царя пропасть, чем отдать любимую ненавистному пану на гибель и поругание!

Выбиваясь из последних сил, добежали они до Черного озера. День уже клонился к вечеру. Стоячая бездонная вода словно глядела на них глазом лесного царя. И не было в этом взгляде ни доброты, ни сочувствия. Только дымился столетний дуб, в который попала молния во время ночной грозы. Да расстилался по берегу сизый туман. А собачий лай совсем уже настигает, уж сквозь подлесок окрики гайдуков слышны. И решились влюбленные, бросились прямо в сизый туман, надеясь у него найти защиту.

Пану сказали, что собаки потеряли след. Ох, и разозлился же он! Трех псарей избил до смерти, да все без толку. Андрей и Мария словно сквозь землю провалились! Пан кричал, бранился, кружил вместе с верными гайдуками вокруг Черного озера, да все напрасно. Солнце уже село, и пришлось ему стать лагерем. Отправил он одного посыльного в имение, а сам решил утром продолжить погоню. Слышал он крестьянские байки о Черном озере, да считал, что это от темноты и необразованности болтают, значения им не придавал. И потому, видать, разбудил Хозяина пущи, потому как вернувшийся посыльный никого не нашел. Будто и не было ни пана, ни его гайдуков и собак. А Андрей с Марией, перестав слышать собачий лай, повалились прямо на мох и уснули, как убитые. Несколько дней прятались они в пуще, питаясь грибами, ягодами, дичью да скудными припасами, захваченными из дому. И когда, спустя неделю, не обнаружили они и следа погони, решили они тайком наведаться в деревню.

Но жестоко насмеялся над ними лесной царь! Андрей, который знал в лесу каждый кустик, не мог найти обратной дороги. И тот вроде бы лес, а совсем не тот! И та вроде речка, а где же деревня? Лишь дикие звери оглашали лес своим воем. Так бродили они, неприкаянные, много дней и ночей. А лесной царь только посмеивался над ними. И вот однажды под вечер пришли они снова к Черному озеру. Так же недобро смотрела на них вода, так же зловеще перешептывались камыши, да стелился туман. Но вот выглянул из-за туч последний лучик заходящего солнца, по воде пробежала рябь, словно озеро усмехнулось. Пожалел их лесной царь, отпустил на свободу. Только прошли они через туман, как сразу же оказались в знакомом месте.

А дома их поджидали уже добрые вести. Пан как сгинул тогда, во время погони, так с тех пор его никто не видел, ничего о нем не слышал. Видно, сильно прогневал он лесного царя!

Спустя пару дней Андрей чин чином посватался к Марии, и после сбора урожая решено было играть свадьбу. Но не все на этом закончилось.

Однажды ночью вся деревня проснулась от страшного грохота. С той стороны, где находилось проклятое озеро, приближались исчадия ада: муравьи ростом с человека сидели верхом на рогатых ревущих чудовищах, издающих смрад. У каждого из них, этих порождений преисподней, было по одному сверкающему глазу, ослеплявшему человека в одно мгновенье. Не иначе как лесной царь прислал свою свиту за беглецами! В страхе попрятались люди по погребам, разбежались кто куда. А кто не успел, тот стоял, не смея пошевелиться, и смотрел на приближение чудовищ, ожидая неминуемой смерти.

Но не стали порожденья мрака убивать людей. Даже наоборот, муравьи остановили своих чудовищных скакунов, и те замолкли, перестав извергать гром, пламень и смрад. И каково же было удивление всех, когда прямо у них на глазах муравьи стали превращаться в людей! Сперва сняли свои муравьиные головы, а потом и гладкие, блестящие разноцветные панцири. Но больше всего удивились люди, когда посланцы лесного царя заговорили человечьими голосами! Правда, речь их была странной, торопливой, много слов было непонятно, но разве же они могли, живя в лесу, говорить по-человечьи красиво и гладко!

Наконец, люди поняли, что лесные посланцы просили еды. Им дали молока, хлеба. А за это они стали давать какие-то разноцветные бумажки. Может быть, это были даже лесные деньги, потому как на них были нарисованы разные звери. Но людям их бумажки были не нужны, да и брать что-либо у лесного царя опасались. Лесные люди подкрепились, при этом постоянно задавая вопросы и быстро переговариваясь между собой на своем странном наречии. И только искоса бросали взгляды на Марию. Но ничего не спрашивали ни о ней, ни об Андрее.

А люди тем временем с любопытством рассматривали их. Непонятно было, мужчины они или женщины, потому что лица у всех были гладкими, а тела обтягивала странная разноцветная блестящая и шуршащая кожа. Да и на кожу-то она была не особенно похожа, поскольку снималась. Мгновенно распарывалась спереди, а когда ее надевали обратно, так же легко сшивалась. Более чудного зрелища жители деревни никогда и не видели!

Насытившись, слуги лесного царя стали собираться в обратную дорогу. Люди даже удивлялись, потому как пришлые не вели себя враждебно, даже никого не забили, а наоборот, поблагодарили за пищу. Только их картинки все равно никто брать не хотел. Один из них достал из мешка, притороченного к одноглазому чудищу, большую стеклянную бутыль, выпил из нее жидкость такого же цвета, как вода в Черном озере, и бросил эту бутыль возле забора. После чего они снова превратились в муравьев, вскочили на своих рогатых скакунов и умчались туда, откуда приехали. И только когда рев страшных тварей затих вдали, вернулись остальные крестьяне, прятавшиеся кто где.

Долго судили и рядили старики, что же это такое могло быть, да наконец порешили, что лесной царь решил проверить, спаслись ли его бывшие пленники и прислал своих гайдуков. Но поскольку гайдуков этих встретили приветливо, накормили и напоили, то не разгневался и разбоя не учинил. А ведь всякое могло быть!

Бабка Фекла не утерпела и подобрала странную бутылку. Она, бутылка эта, была прозрачной, как самое лучшее стекло, но при этом тонкой, легкой и мягкой. Никто другой не решился прикасаться к этому сосуду, даже предлагали спалить ее от греха подальше, да бабка не соглашалась. А спустя несколько дней бутылка эта сама вдруг пропала. Никто ее не крал, просто словно растаяла в воздухе. А вскоре и сама бабка Фекла померла, нечего брать подарки от лесного царя!

— А что же Андрей с Марией?

— А ничего. Как собирались, так и поженились той же осенью. Детишек у них родилось целая дюжина. Так они им наказали, а те наказали своим детям и внукам десятой дорогой обходить Черное озеро, логово лесного царя, Верховного Владыки пущи.

Уже давно ушли ребята, костер догорал, бросая причудливые отблески на наши лица, а мы все не ложились спать. Надо же, лесной царь! А ведь и вправду весь этот лес, бесконечная пуща, озера и речки были в представлении местных жителей их Вселенной. Другого мира они попросту не знали. И был он, этот их мир, далеко не всегда добрый и щедрый. Почти всегда суровый, а порой и вообще опасный. И условием выживания была полная и абсолютная гармония. Не будить лесного царя, дабы не разгневать. Мы, потомки, забыли об этом. Забыли о гармонии всего мира и каждой его отдельной части. Такой, как, например, этот лес. А ведь из-за нашей забывчивости он не перестал быть единым организмом, где слаженно взаимодействуют все биологические системы, и нарушение в одной из них тут же влечет боль и страдания для всех остальных. Другое дело, что у этого гигантского организма и восстановительные ресурсы просто фантастические. Но ведь не бесконечные!

13. Как гром среди ясного неба! Неужели?

Утро наступившего дня было полной противоположностью предыдущему. За ночь ветер разогнал тучи, и нас разбудило ярко сверкающее солнышко. Правда, где-то через полчаса набежали облачка, но дождя не было. И даже пока не ожидалось. Моя нога была уже в полном порядке, а состояние физиономии на способность крутить педали совершенно не влияло. Так что совершенно спокойно можно было отправляться в путь. Но Сереже очень уж понравилась здешняя рыбалка, да и Санька не возражал против дополнительной порции ухи. С самого утра стал ныть, что вчера ему якобы совсем мало досталось. Вот и решили остаться на этой поляне еще на один день. Да еще к тому же у нас почти все вещички здорово подмокли, уже не осталось ни одной пары сухих носков. А при такой погоде, которая обещала быть сегодня, все можно было запросто высушить.

Сразу после завтрака мы вытащили и развесили на ветки спальники и коврики, забросили на палатку мокрые свитера и носки, и мои мужчины отправились ловить рыбу. И я тоже решила составить им компанию.

Я не очень-то хороший рыболов. Особенно по сравнению с Сережей. Но занятие это люблю, а когда клюет, то даже очень. Ну, и когда за шиворот не каплет.

Мне не очень-то везло. Спустя час весь мой успех ограничился только парой-тройкой задрипанных ершиков. Да и то я, судя по судорожным рывкам поплавка, ожидала вытащить как минимум приличного окуня или леща.

Ведь это же надо, а! Стоишь тут, стоишь. Раз в кои-то веки просыпается поплавок, начинает приплясывать. Ну, вот-вот! И, наконец, резким рывком уходит прямо на дно. Подсекаешь, тащишь, а оно упирается. Ну, думаешь, и рыбина там играет! Наконец, трофей показывается над водой, растопырив во все стороны сопливые колючки. И откуда только у такой мелкоты берется столько сил на сопротивление!

А Сережа исправно вытаскивал одну рыбку за другой. Окуни, плотва, пару уклеек и довольно приличная густерка уже украшали его кукан. Санька старался тоже не отставать.

Ну, ерши, так ерши, подумала я, вытаскивая очередную склизкую колючку. Зато от них навар в ухе хороший!

Ближе к обеду клев почти совсем прекратился, и мы решили сматывать удочки. И так на уху хватит. Сережа взял на себя почетную рыбацкую обязанность выпотрошить весь улов, а я решила поменять носки, поскольку мои кроссовки весьма исправно пропускали воду.

Но не тут-то было. Лежа сверху на палатке, они, то есть носки, и не собирались сохнуть. Срочно нужно было что-то придумать, а то меня уже начинал пробирать озноб, а лечиться от простуды коньяком в середине дня я как-то не привыкши.

На обед было решено перекусить чаем с колбасой, а уху, как и вчера, съесть вечером.

После еды мы с Санькой решили пройтись и собрать еще: я — грибов, а он — ягод. Предварительно я пристроила над костром на веточку-рогульку целую кучу носков для просушки. Поленья еще немного тлели, и они, носки, должны были высохнуть достаточно быстро. Я даже попросила Сережу, чтобы он присматривал за ними. «Хорошо!» — ответил тот и отправился к озеру чистить рыбу.

Мы вернулись спустя пару часов нагруженные трофеями и слегка промокшие. Дождя не было, зато с веток постоянно что-то сыпалось. Да и трава была вся в дождевых каплях. Я уже раскатала губу, что вот сейчас приду, переодену сухие носочки, согреюсь. Ага, как же, два раза! Вместо сухих носков нас ожидали обугленные резиночки от них, лежащие прямо в костре. Оказывается, сооруженная мной рогулька подгорела, и они рухнули вместе с ней прямо в угли.

— Сережа! А как же ты не заметил?

— Я на озере был, рыбу чистил.

— Вот и оставляй на тебя что-нибудь! — бухтела я.

— А я тебя об этом не просил. Хотела носки просушить — сидела бы и сушила вместо того, чтобы по лесу бегать!

Это было уже слишком. Я что, к кострищу тут представлена? Может быть, в этом и заключается смысл моего отпуска? Обидно было до слез. Но чинить разборки, а тем более при Саньке, было не в моих привычках. Я молча взяла свои грибы, и сегодняшние, и вчерашние, и пошла к озеру их чистить.

Ноги постоянно съезжали с крутого бережка и окунались в воду, слезы застилали глаза. Чисто механически я перебирала грибочки, так радовавшие меня всего полчаса назад, и думала, как же такое могло получиться, почему Сережа так обидел меня. И не только сейчас. На самом деле эта история со сгоревшими носками — мелочь, не достойная внимания. И я бы не стала так расстраиваться, если бы это был единичный случай.

Что же произошло такое за последнее время?

Он все время молчит и хмурится. Сначала я думала, что никак не может отвлечься от своей работы, только о ней и думает, а мы с Санькой ему мешаем своими глупостями. Нет, видно не это. Сколько дней мы уже на природе! А он, Сережа, к тому же целыми днями занимается любимым делом — рыбалкой, а все равно творится какая-то ерунда. Я всегда высоко ценила его чувство юмора, но последнее время его шутки стали такими злыми! А он будто этого и не понимает.

Мы познакомились с ним еще будучи студентами. Оба учились на физическом факультете Университета, он был на курс меня старше. Через год поженились, родился Санька.

Да уж, тогда я влюбилась в него до полной потери мозгов!

Легко нам не было никогда, но я ни разу не пожалела о том, что связала свою судьбу с Сережей. Спустя все эти годы я люблю его еще больше. Наверное, как-то глубже. Я знаю все его достоинства и недостатки и люблю его таким, каков он есть, со всеми своими плюсами и минусами.

Что только не пришлось пережить за это время! И это вечное безденежье. Особенно, когда он учился в аспирантуре и получал стипендию 79 рублей, а я сидела с ребенком. И войну с соседями по «коммуналке».

Столько всего произошло! Мне пришлось переквалифицироваться из физика сначала в программисты, а потом вообще в маркетологи. А Сережа стал кандидатом наук, сейчас собирается писать докторскую. Давно пора!

Может быть, дело в том, что раньше у нас не только личные интересы совпадали, но и служебные? Хотя, с другой стороны, в скольких счастливых семьях муж и жена работают в совершенно разных сферах деятельности, а ничего, живут отлично!

И тут я стала вспоминать, что последнее время он практически не звонит мне на работу. Уже лет сто мы не прогуливались вместе по городу, как бывало раньше. Он практически каждый день допоздна засиживается у себя. Я, впрочем, тоже. Но ведь раньше он раз десять в день должен был мне позвонить!

Что же происходит? Может быть, ему нравится какая-то другая женщина? А он при этом вынужден проводить отпуск в моей и Санькиной компании. От этой мысли все похолодело изнутри. Я ведь не смогу без него… А интуиция подсказывала мне, что я недалека от истины.

Молча я вернулась, практически молча сварила уху. Сережа ходил весь из себя извиняющийся, постоянно порывался помогать. Может быть, не надумай я всех этих мыслей, я бы уже была полностью счастлива. Может быть. Но они, мысли эти, так и вертелись в голове.

Мы покушали, и набегавшийся за день Санька тут же забрался в палатку и заснул сном праведника.

Я не привыкла носить камень за пазухой, поэтому сама предложила мужу:

— Сережа, тебе не кажется, что нам стоит поговорить?

— Давай поговорим, — согласился он.

— Что такое с нами происходит? Может, ты уже не так тепло относишься ко мне, как раньше, но зачем же постоянно меня обижать? Я все-таки мать твоего ребенка, и хоть какое-то уважение заслужила.

Видит Бог, как мне хотелось, чтобы он обнял меня в этот момент, поцеловал, сказал, что любит по-прежнему! Но от того, что я услышала, у меня просто все похолодело внутри.

— Прости меня, я не прав! Я действительно тебя уважаю и ценю. Но то, что было — прошло. И мне самому очень горько это осознавать…

Помимо моей воли слезы покатились градом, я схватила сигареты направилась прямо к берегу. Жадно затягиваясь, я даже не в силах была ни о чем думать.

Все, конец! Эта сказка не смогла длиться вечно. А ведь как я мечтала, что мы с ним будем старенькими, седенькими, будем гулять под ручку по аллеям парка и говорить, говорить обо всем, о чем угодно! Не будет. Ничего этого не будет!

Сережа подошел и уселся рядом.

— Тебе кто-нибудь нравится? — спросила я.

— Нет пока…

— А, может быть, у нас с тобой еще есть шанс?!

— Нет, — он решительно помотал головой. — Нет, Алена, нет…

Мы долго еще сидели на темном берегу и разговаривали. От бесчисленного количества выкуренных сигарет во рту стоял противный металлический вкус.

Я заметила явные перемены в наших отношениях где-то полгода назад, хотя Сережа утверждает, что все произошло еще раньше.

— Почему же ты ничего не сказал тогда, когда все еще можно было спасти?

— Знаешь, когда я все понял, то изменить уже ничего было нельзя.

Он немного помолчал, глядя на темную воду. И добавил:

— Я сниму где-нибудь квартиру. Нет, скорее всего, только комнату, на квартиру денег не хватит. Вам с Санькой обязательно буду помогать.

— И когда ты собираешься это сделать?

— Не сейчас, не так сразу, разумеется. Где-нибудь через месяц.

— Давай попробуем в этот месяц… Нет, я просто хочу сказать, что сама постараюсь в этот месяц сделать все от меня зависящее, чтобы у нас дома стало тепло, хорошо и уютно…

Мы забрались в палатку, но сна не было. Сережа тоже не спал. Он всегда засыпал раньше меня, и я знала, как он дышит во время сна. Только сладко посапывал ничего не подозревающий Санька. Который не знал еще, что через месяц его любимый папа станет «приходящим».

Казалось, все внутри у меня умерло в один момент. Не было ничего, кроме жгущей пустоты. Сердце обгорело, покрылось коркой пепла и льда, и только в самой середине оставался маленький, живой, больной комочек. Приходили какие-то воспоминания, и тут же, точно черной стрелой, зачеркивались мыслью: этого больше не будет. Никогда!!!

14. Четырнадцатая, но по сути — тринадцатая по всем статьям

Уже начало светать, когда мне удалось немного задремать. И в этот момент случилось странное происшествие. Кто-то стал греметь нашей посудой, стоявшей снаружи. Батюшки, неужели призраки из Черного озера пришли сюда по наши души, решила я спросонок. Сережа всегда просыпается быстрее и легче, чем я. Вот и на этот раз он вскочил, схватил фонарик и через секунду был уже снаружи.

— Алена, иди сюда быстрее, — донесся до меня его голос.

— Что там такое? — высунула я голову из палатки.

— Смотри, кто к нам пришел! — весело сказал муж, освещая что-то под ногами. — Ваши в гости пожаловали!

И точно. Около наших мисок и кастрюлек, не вымытых вечером по причине наступившей темноты и всяких разных разговоров, свернулся клубком огромный ежик. Наверное, что-то покушать искал.

— Интересно, это еж или ежиха? — спросила я.

— Тебе лучше знать.

— Почему это?

— Потому, что говорят, что различить пол у ежиков могут только сами ежики, — веселился Сережа.

— Я, конечно, Ежик, но не настолько. Давай лучше его чем-нибудь покормим, все-таки почти родственником мне приходится.

— Как ты собираешься его кормить, когда он клубком свернулся?

— Ничего страшного, — ответила я. — Что-нибудь ему оставим. Он потом развернется и слопает.

И мы принялись вдвоем выскребать из кастрюли в пустую консервную банку остатки ухи и рыбные головы, добавляя хлебных корок.

Укладываясь спать по новой, я с удовольствием думала, что все-таки здорово, что пришел этот огромный еж. Будто бы сам лес передал нам привет, прислав в качестве парламентера такого симпатичного обитателя. Не расстраивайся, мол, Ежик человекообразный, жизнь продолжается, и все будет хорошо! А то, что от наших иногда только шкурка колючая остается, так это — скорее исключение, чем правило. Живут ежики! И никому не удастся их уничтожить.

Может быть, и у меня есть шанс? Все-таки впереди месяц. Целый месяц!

Когда мы проснулись, консервная банка была пустой. Что ж, мой «сородич» оказался личностью не робкого десятка!

Мы позавтракали и стали собираться. Санька в очередной раз пересчитывал свою пачку мелких купюр, а я решила выкупаться на прощание, хотя вода после всех этих дождей и была ужасно холодной. Расчесываясь, я в любом случае должна была заглянуть в зеркало. Что ж, лиловую шишку на лбу и пластырные нашлепки дополняли темные круги под глазами, результат бессонной ночи. Да уж, я заметно «хорошею» с каждым днем отпуска!

Дальше наш путь лежал на юго-запад по небольшой малоезженой дороге, но с асфальтовым покрытием, как убеждала карта. Мы планировали проехать до известной нам излучины реки Нарочь, остановиться там на ночлег, а на следующий день уже быть дома.

Все утро Сережа был образцом внимательности и предупредительности. Словно погода осенью. Когда вот-вот должны наступить холода и морозы, приходит бабье лето, радует последним теплом, золотом листвы и пронзительно-голубым небом. Месяц! Всего лишь месяц…

Для того чтобы вращать педали, особых интеллектуальных усилий, как правило, не требуется. Вполне хватает только силы мышц, тем более что собачий укус больше не беспокоил. Поэтому вольно или невольно я принялась размышлять о происшедшем.

Безусловно, я сама во всем виновата. Работа у меня, понимаешь ли! Вот и сиди теперь со своей сверхважной работой, дура! Три года не была в отпуске, устала так, что когда Сережа принимался что-то рассказывать, даже не слушала его. Просто не могла ничего воспринимать. Все думала, как мы хорошо будем жить когда-нибудь тогда, когда у нас будет много денег, просторная квартира… Только немного подождать, потерпеть. Казалось, для этого нужно еще только одно небольшое усилие. А за ним еще одно. И еще, и еще. И я даже не заметила, как все это превратилось в бег по замкнутому кругу. Вернуть бы то время, все бы сделала иначе… А сейчас он уходит. Не к кому-то, а просто от меня!

Хотя, с другой стороны глядя, сколько супружеских пар, став чужими людьми, находясь давным-давно в разводе, продолжают жить в одной квартире. Потому что чужие. Потому что не болит. А ему болит, вот и хочет он бежать. Только от меня или от себя? Не знаю. Знаю только одно. Что люблю его. И что этот месяц постараюсь превратить в сказку. Даже если он уйдет, то будет вспоминать меня не как склочную истеричку, а как достойного человека, интересную женщину.

На ухабе велосипед подскочил, и зеркало, кое-как закрепленное после аварии, сбилось и безжалостно показывало «интересную женщину» во всей ее красе. Да уж, холера ясная!

А между тем дорога становилась все хуже и хуже. Кругом валялись вывернутые ураганом деревья, которые едва оттащили от самой середины шоссе. А колдобины составили бы достойную конкуренцию нашему двору. По счастью, нам недолго оставалось подскакивать на этих ухабах, поскольку впереди уже был виден перекресток, от которого отходила та самая дорожка на юго-запад. На скорости проскочив поворот, мы только метров через сто заметили неладное. Асфальта не было. То есть совсем не было. Была добросовестно сделана грунтовая подсыпка под его укладку, все доложено «наверх», дорога нанесена на карту. А вот мелочь забыли. Заасфальтировать.

Разумеется, после всех этих треклятых дождей рыхлый песок, который навалили здесь в качестве подсыпки, разбух от воды и превратился в форменную кашу. В которой благополучно увязали наши с Сережей велосипеды, погружаясь на всю толщину колеса. Более-менее прилично мог ехать только Санька, поскольку и колеса у его «складного» были потолще, и сам он полегче. В общем, «крейсерская» скорость, с которой мы перемещались, составляла примерно километров семь в час. Правда, уставали мы на все восемь. Даже не спасала наша модернизация транспортных средств, которую мы в свое время осуществили собственными руками.

Дело в том, что велосипеды покупались в эпоху всеобщего дефицита не в магазине, а по объявлению. И состояние их оставляло желать лучшего. Практически полностью мы их перебрали, смазали, поменяли подшипники. Даже внесли некоторые усовершенствования. Например, на Сережином велосипеде убрали диск, который по замыслу конструкторов должен предохранять ногу от пачканья цепью. Диск этот был сделан из какой-то очень плохой, мягкой стали, а цепь имела обыкновение время от времени слетать. Особенно на ухабах. И при этом она точнехонько попадала в щель между «звездочкой» и этим диском, намертво заклинивая велосипед. Что, разумеется, было чревато разнообразными полетами. И не во сне, а наяву. Причем чем чаще она слетала, тем сильнее заклинивала, и тем сложнее было ее извлечь. Так вот, выкинули мы этот диск на мусорку, а вместо него поставили эллиптическую «звездочку», которая позволяла распределять усилия на трудной трассе. А на моем велосипеде вообще изначально стоял шатун со «звездочкой» от «Дорожного», так что когда меняли на нормальный, для «Туриста», диск, продававшийся в комплекте, последовал ровненько за своим предшественником, а его место заняла такая же эллиптическая «звездочка». Зато теперь, когда падала цепь, только слегка снижалась скорость. А уж об удобстве езды по песку и вообще по плохим дорогам и говорить не приходится. Только все равно по этой «каше» ехать жутко тяжело.

Наскоро пообедав сухим пайком, мы продолжили наши мытарства. Похоже, эта неудавшаяся автострада никого не интересовала в принципе, поскольку во многих местах ее перегораживали стволы упавших деревьев. Я совсем выбивалась из сил, но старалась виду не показывать. Только ведь мы с Сережей слишком давно знаем друг друга!

— Потерпи, Аленушка, еще совсем немного! — то и дело слышалось сзади.

И тем не менее он собирается уходить. Потому, что я стала для него чужой. Насколько чужой? Может быть, уже даже неприлично переодеваться в его присутствии? Бред какой-то.

Вскоре дорогу нам перегородил такой огромный завал, что объехать его не было никакой возможности. Единственную надежду вселяла небольшая дорожка, ответвлявшаяся от недоделанной трассы. Правда, шла она не на юго-запад, а прямо на юг. Но делать нечего, свернули на нее, рассудив, что куда-нибудь она нас в конце концов все-таки приведет. Эта дорожка была проселочной, и уже довольно давно ею практически не пользовались, она кое-где поросла травой. В глубоких рытвинах стояла вода, но их без труда можно было объехать, а по самой дорожке велики катили весело и резво. Лес обступал нас со всех сторон, но вот впереди показался просвет. Наверное, деревня, подумала я. Хорошо! И молочка возьмем, и дорогу спросим. Мои мужчины тоже слегка воспряли духом.

Не тут-то было. Нашим глазам открылась совершенно фантастическая картина. Сваленный лес, словно небрежно выкошенный лужок, простирался полосой шириной метров триста и длиной от горизонта до горизонта. Некоторые сосны были вывернуты с корнем, некоторые сломаны, а иные — согнуты, словно травинки. Издали они своими комковатыми кронами напоминали траву ежу, которую в народе называют псевлюем. Будто пьяный великан-косарь здесь резвился. И сама собой вспомнилась легенда о лесном царе…

Перебраться через этот бурелом, пересекающий нашу такую уютную дорожку, нечего было и думать. Оставалось только повернуть назад и через какой-то километр свернуть еще на одну дорожку, еще меньше прежней, которая вела вообще на юго-восток. Но сейчас это не было важно. Скорее бы выбраться только из этого зловещего места! Тем более что солнце уже начинало клониться к закату.

Так мы и ехали, не зная куда, по лесной дорожке. Точнее, даже по тропинке. Надо было вставать на ночлег, но поблизости не было ни одной деревни, а, следовательно, ни одного колодца с водой. Так что приготовление ужина становилось довольно проблематичным. Но вот в сплошной стене леса стало проглядывать алеющее вечернее небо. Может быть, деревня? Исполненные надежды, мы из последних сил двинулись на этот просвет. А фиг вам, индейская избушка, как говорил Шарик из Простоквашино. Мы оказались на берегу озера.

Более мрачного места мне никогда не доводилось видеть. Изрезанная котловина со всех сторон была окружена густым лиственным лесом, а по краям заросла камышом и осокой. Вода была такой же черной, как состояние моей души. Под свинцовым вечерним небом — ни всплеска, ни ряби на его темной глади, больше напоминающей нефть или мазут, чем воду. Да еще и почти вся его поверхность заросла ряской изумрудно-зеленого, какого-то даже неестественного цвета. И, словно призраки, выглядывали в местах, свободных от этой ряски, мрачные отражения деревьев в черной воде. Кое-где из глубины торчали упавшие и сгнившие стволы, также покрытые ряской и тиной, развевающейся в воде словно диковинная борода водяного.

Дальний от нас берег, похоже, вообще был заболочен, поскольку заросли камышей тянулись до самого горизонта. Да и поблизости буквально на каждом шагу между корней попадались бочаги с такой же черной, неприятной водой. Впереди, вдоль нашего берега, параллельно тропинке тоже валялись вывернутые деревья, а что, что находилось дальше, скрывал плотный как молоко туман. Казалось, он клочьями выползал прямо из центра бурелома и спускался к берегу. Бр-р-р!

— Да уж, приехали! — почесал затылок Сережа.

— Сдается мне, что как раз на то самое легендарное Черное озеро мы и попали, — добавила я. — Что делать будем?

— Даже не знаю, — ответил муж. Пока еще муж. — Надо бы на ночлег вставать, потому что ночью мы еще больше заблудимся. Сухим пайком перекусим, а утром разберемся, что к чему.

— Почему сухим пайком? — вмешался Саня.

— А на какой же воде ты собираешься кашу варить? На этой черной, что ли?

— Ну зачем же. Во-он там что —то журчит, — показал он вправо. — Наверное, ручей.

И точно. Мы прислушались и тоже услышали звон ручейка. Надо же, молодец Санька! Недаром столько лет музыкой занимался, слух что надо!

Папа принялся ставить палатку, а мы с сыном отправились на поиски источника. Пока мы перелезали через пару-тройку поваленных деревьев, звук стал намного отчетливей. А вскоре показался и сам ручеек. В отличие от озера, он был прозрачный и чистый. Но мы решили еще немного пройти вверх по его течению, надеясь добраться до самого источника. И точно. Буквально метров через тридцать мы на него наткнулись. В густых кустах зиял провал, и буквально чуть ли не из-под корней дерева бил ключ. А все пространство вокруг заросло лопухами в Санькин рост. Причем прямо рядом с источником красовался огромный пень-выворотень, который не был следствием недавнего урагана, а существовал в своем нынешнем виде по крайней мере уже несколько лет. А под ним, под свисающими подгнившими корнями, из влажной, черной, жирной земли торчали три гриба-навозника гигантских размеров. Ну чем не логово Бабы-Яги?

Уже почти в темноте мы сварили кашу и укладывались спать. Но несмотря на жуткую усталость этого дня я никак не могла уснуть. Боль немного утихла, но все же… Вот один день из этого месяца и прошел.

В связи со странным местом нашего ночлега мне вспомнилась одна давняя история. Это был наш самый первый велосипедный поход. Мы тогда очень неудачно нагрузили велосипеды, повесив тяжелый груз на передние багажники, и поэтому ехали очень медленно, с каждым километром выбиваясь из расчетного графика. К тому же Сережин задний багажник, купленный «с рук» в самый последний момент, тут же нас подвел. Он прогнулся, и тяжеленный рюкзак давил на колесо, совершенно не давая возможности ехать. В конце концов Сережа плюнул на все это и взгромоздил рюкзак себе на плечи. Правда, в таком виде тоже далеко не уедешь. Вот и получилось, что надвигалась темнота, а вдоль дороги шли сплошные населенные пункты. Ну, право же слово, не встанешь же с палаткой в чьем-нибудь огороде! Наконец, заборы и домики закончились и показался какой-то лесок. Который через каких-то полкилометра обрывался, и снова шли заборы и домики. Делать нечего, завернули мы к этому лесочку. А, надо сказать, незадолго до этого прошел довольно приличный дождик, и теперь со всех деревьев этой рощицы нещадно капало. Из-за густой листвы травы внизу почти не было, только кое-где сквозь мокрую глину пробивались редкие стебельки. Начитавшись до этого Даррела[3], мы тут же окрестили место нашего ночлега «пьяным лесом». Но выбора не было, пришлось там и заночевать.

Сейчас все было очень похоже. Почти такой же «пьяный лес». Только за одним существенным исключением. Тогда у нас впереди были еще годы счастливой жизни вместе. Масса трудностей, разочарований, но насколько больше простого человеческого счастья. Гораздо больше! А, самое главное, тогда мы были вместе. Не то, что сейчас.

Как бы хотелось вернуть то время! Попасть на несколько лет назад, не допустить этих мелких ошибок, которые в итоге сложились в одну роковую!

?????

…и поэтому ему приходилось обращаться за опытом в прошлое, связывая эти моменты единой незримой нитью, словно бусинки, присоединяя их один к другому. Но это тоже было сделать довольно непросто. Поскольку даже в этом, даже в такой малости он был полностью во власти линейного времени, которое незатейливо, неторопливо текло на планете. Он сильно зависел от годового обращения планеты вокруг светила, а также от ее суточного вращения. То есть он мог соединиться, слиться только с теми моментами собственного прошлого, которые приходились только на тот же сезон планеты. При этом максимально доступным эпизодом, первой «бусинкой» в его ожерелье всегда становился эпизод, произошедший в то же самое время суток. К остальным он добирался дольше и сложнее. А иногда приходилось надолго уходить в собственное прошлое, поскольку только там, в прошлом своем опыте он мог почерпнуть информацию о восстановлении своей структуры после каких-либо очередных повреждений. Причем способ восстановления полностью зависел от их механизма и характера. Так что почти каждый раз «рецепт лечения» был другим. И за некоторыми из них приходилось уходить в прошлое так далеко, что он даже почти полностью вспоминал себя. Но сейчас пока до этого было еще далеко. Он просто соединился с прошлым периодом своей активизации, приходившимся на такой же сезон годового обращения планеты в надежде получить нужную информацию…

15. Эх, дороги, пыль да туман…

Утром я почувствовала, что успешно заработала насморк. Интересно, стоило ли вообще идти в отпуск? Может быть, лучше было бы еще годик поработать?

Мужчины уже доедали завтрак, когда Сережа обратил внимание на странное явление: за ночь туман нисколько не рассеялся, но как будто наоборот, даже сгустился. Причем был он не везде, а как бы только в одном месте, где завал бурелома подступал прямо к озеру. Как раз через него шла тропинка, которая и привела нас сюда, так что мы даже не могли видеть, куда она ведет дальше. Но идти на разведку было лень, да и отступать особо не куда. Тем более, что этот завал не шел ни в какое сравнение с тем покосом сумасшедшего великана, который мы видели накануне. Куда-нибудь да приведет нас эта тропинка, решили мы.

— Так, девять тридцать, пора бы отправляться, — проявил инициативу Сережа.

— Сейчас докурю, — ответила я, прихлебывая чай. — А вы пока в кастрюлю миски сложите да водой налейте.

А нос тек конкретно. Я то и дело шмыгала и лезла в карман за платком. И вот в очередной раз вместе с платком выскочила из кармана мятая сторублевка и благополучно шлепнулась в лужу.

— Ну, вот, мама! — тут же стал возмущаться Санька. — Прошу ведь тебя, чтобы мелочь мне отдавала, а ты вместо этого выбрасываешь ее в лужу!

Он полез было уже за купюрой, да я на него рявкнула:

— Ты что, с ума сошел?! Она же грязная, мокрая! Подумаешь, ценность.

Санька ничего не ответил, только надулся. Зря я на него наорала. Что бы не происходило, нельзя так с ребенком. Тем более что ему все еще предстоит пережить. Я потрепала его по волосам:

— Ну, будет тебе. Приедем в Минск, так я тебе целую кучу этого барахла наменяю.

— Ладно уж, Ежик! — буркнул он, но было видно, что уже не обижается.

Итак, надеясь только на ее величество госпожу Удачу, мы отправились в путь.

Туман был густым, как молоко. Ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки. Мы спешились и вели велосипеды в руках. Такое впечатление, что попали в совершенно иной мир, где звуки приглушены, очертания смазаны и который живет вообще по своим, одному ему ведомым сказочным законам. Медленно выплывал навстречу какой-то диковинный силуэт, который при приближении оказывался самым обычным кустом можжевельника. Поперек тропинки разлеглась туша доисторического динозавра. Нет, это просто ствол упавшей сосны. По счастью, это препятствие оказалось единственным на нашем пути. Так что, перетащив велики, мы уже через несколько минут покинули диковинный туман и въехали в самый обычный лес. Сказка закончилась.

Тропинка весело бежала по стройному сосняку, заросшему лишайником настолько, что казалось, наступила зима. Через густые кроны весело проглядывало солнышко, и в его косых лучах играли бесчисленные пылинки. Денек обещал быть погожим. Только откуда-то все время тянуло дымом. Даже какая-то мгла стояла. Совершенно непонятно. Ведь из-за всех этих дождей никакой пожар был невозможен в принципе. Даже любой костер, оставленный без присмотра, затушило бы. Наверное, в какой-нибудь деревне что-то сжигают, решила я.

Велики весело бежали по утоптанной тропинке, выстукивая по кочкам: «Он-у-хо-дит! Он-у-хо-дит!» Предаваться размышлениям, даже самым грустным, не было никакой возможности, поскольку любая маленькая невнимательность могла обернуться полетом в кусты можжевельника, росшего здесь в изобилии, или в какую-нибудь яму. А я и так уже достаточно «интересная женщина».

Солнышко стало припекать довольно основательно. Наконец-то лето вспомнило о своих обязанностях. Даже пришлось сделать небольшой привал и переодеться в забытые до сей поры шорты и майки. Выглядели мы все трое так, словно нас корова пожевала, да оценивать это было некому, так что неважно. Но я все-таки на всякий случай заглянула в зеркальце и с удивлением констатировала отсутствие всех своих ссадин и шишек. Ничего не понимаю! Тем не менее мелочь, а приятно.

Ближе к обеду мы, миновав болотце, оказались на какой-то достаточно оживленной автостраде, которая проходила с севера на юг. Нужно было выяснить, где же мы находимся, и Сережа тормознул первую попавшуюся машину. Оказалось, это то самое, хорошо знакомое нам шоссе, которое соединяет Минск и Мядель!

Попив водички и бросив последний взгляд на странную раздвоенную сосну, стоявшую у самой тропинки, мы направились в сторону Молодечно.

А солнце пекло чем дальше, тем больше. Ну что за дела такие! То его ждешь-недождешься, то припекает так, что колеса к асфальту пристают! Ничего не понимаю, что такое происходит с этой погодой! Одна польза — мой насморк пропал. И синяки куда-то подевались, вспомнила я.

Эх, если бы еще также исчезла та жгучая, нестерпимая боль, которая поселилась в моей душе и острой стрелой пронзала при каждой неосторожной мысли, каждом воспоминании!

А вот уже и Вилейка. До Молодечно рукой подать. И совсем не страшно, что солнце вскоре сядет, лагерем нам больше не становиться, а на электричку и в темноте загрузимся. А в Минске в любое время суток улицы хорошо освещаются.

Наверное, это последний поход. А жаль. Так же ведь все здорово было!

16. Мчится поезд в чистом поле

На вокзал мы прибыли около половины десятого. На перроне уже стояла электричка и била копытом от желания побыстрее отправиться.

— Я побегу за билетами, — вызвался Сережа.

— Что ты! — возразила я. — Она ведь вот-вот отправится! Не успеешь. А потом придется час или больше ждать, так что дома будем заполночь.

— Ладно, давай загружаться, а билеты можно и у контролеров купить. Они сейчас ходят по вагонам и продают, сам видел, когда Саньку к бабушке возил.

Мы едва успели втащить себя и велосипеды, как дверь захлопнулась, и поезд покатил домой. В неизвестную мне жизнь.

А между тем Сережа стал как-то мягче. Все время мы о чем-то говорили. То о его работе, то о моей. Боже мой, ну почему бы мне не проявить чуточку внимания раньше?

Гнусавый голос объявил, что двери закрываются, а следующая станция — Дубравы.

— Красивые названия станций на этой ветке, — заметила я. — Дубравы, Бояры, Пралески.

— Это уж точно, — согласился Сережа. — Когда я вез Саньку до Орши, так тоже обратил внимание на названия. Сначала идет Тротилово, за ним — Ломачино, а дальше — Новая жизнь.

— Ну, здесь, положим, тоже не все так красиво, как представляет Ежик. Как вам нравится Анусино? — влез не в меру эрудированный Санька.

— Это еще не самое страшное, — продолжила я. — Вот в Минске два мужика, фамилии которых Ананьев и Устименко, открыли свою фирму. И назвали ее по начальным буквам фамилий. Получилось ООО «Анус». К несчастью, оба были слегка слабоваты в латыни. Представляете картинку: директор какой-нибудь солидной фирмы говорит своей секретарше: «Наташенька, я пошел в «Анус», если кто-то будет мне звонить, скажи, что буду через часок!»

— Это еще что! Я сам видел в районе бульвара Шевченко вывески на ларьках «ПКФ “Вагина”», — усмехнулся Сережа.

— А мне раз попалось в каком-то списке ООО «Фалос», — добавила я. — Правда, было написано через одно «л», но суть от этого слабо меняется. Интересно, что бы получилось, если бы та ПКФ и это ООО объединили капитал?

— АО «Оргазм», — не задумываясь, ответил Сережа.

Так мы и ехали, болтая и посмеиваясь. Под конец Сережа с Саней так разошлись, что принялись играть в одну высокоинтеллектуальную игру, которая называется «Укус пожарной лошади» и заключается в том, что один из играющих неожиданно хватает другого за ногу в районе колена. Естественно, хватаемым в большинстве случаев был Санька, который истошно вопил на весь вагон. Он тоже старался донять папу, но при его мелких ручонках получалось слабовато. Так что игра носила несколько односторонний характер. После того, как ребенок взвизгнул особенно пронзительно, папа заметил:

— Санька, ты вопишь не от самого укуса, а от его предвкушения!

— Хорошо, не буду предвкушать, — согласился тот и даже спрятался за мой джут, висевший на крючке. И буквально через минуту заорал снова, хотя папа только подносил руку к его колену.

— Ой, я, кажется, снова предвкусил!

Электричка была не то, чтобы сильно набитая, но и не совсем свободная. Однако после получаса подобных забав вокруг нашего семейства образовалась настоящая «мертвая зона». Вполне естественно, что народ предпочитает держаться подальше от психов.

А поезд уже приближался к Минску. Поскольку дома у нас никаких продуктов не было, было решено не тащиться за ними в круглосуточный магазин, а перекусить в «Макдональдсе» прямо на вокзале, благо наш отпуск имел одно неоспоримое достоинство — был ненакладным по части финансов.

Вытащив барахлишко из вагона, мы собрались уже было в подземный переход, да вдруг все трое застыли каменными изваяниями.

«Макдональдса» не было!

Впереди расстилалась ровненькая лужайка, огороженная заборчиком университетского городка. Мы ошалело завращали головами, а я к тому же сразу полезла за сигаретами. Не было нового здания вокзала. То есть стоял только зал ожидания и старый вокзал, который уже давно снесли и на его месте строили новый. То есть его как раз, оказывается, не снесли, как раз он и стоял!

— Сережа! Где мы? — обалдело спросила я.

— Не знаю.

17. Бойся желаний, ибо они могут исполниться.

Вот попали, так попали! А, может быть, это какой-нибудь параллельный мир? Как в фильме «Скользящие»?

— Все, конечно, может быть. Поскольку само по себе то, что произошло, не вписывается ни в какие рамки, — ответил на мои мысли вслух Сережа. — Только мне кажется, что это наш мир, родной, только несколько лет назад. И вопрос правильнее задавать не где мы, а когда мы.

Мои колени подогнулись, и я опустилась прямо на асфальт. Благо велосипед был прислонен к стенке. Интересно, что же все-таки произошло? А еще интереснее, что теперь со всем этим делать? Может быть, я сплю? Ага, и при этом курю. На всякий пожарный я себя ущипнула, совершенно не надеясь на положительный результат.

А, может быть, от всех этих волнений и переживаний у меня просто крыша поехала?

Ну, да. Только одной ей было скучно, так она для компании еще Сережкину и Санькину прихватила. Если уж кто и сошел с ума, так мы все трое. Только не знаю, описаны ли подобные случаи в медицинской практике.

Я в состоянии полного обалдения пялилась на знакомую до малейшего камешка Привокзальную площадь и не узнавала ее. Ни одного ларька! Ни кока-колы, ни наших, торгующих тысячей мелочей. Нет цветочного павильона, только бабульки с жалкими букетиками жмутся ко входу в метро. И вообще как-то непривычно пусто. Точно так же, как и в моей голове. Я опомнилась только тогда, когда сигарета уже стала жечь пальцы. И задала почти что риторический вопрос:

— Ну, и что мы теперь будем делать?

Санька только пожал плечами, а Сережа долго скреб затылок, пока не разродился:

— В любом случае сидеть здесь бессмысленно. Надо куда-то ехать. Только куда? Кому из наших знакомых мы сможем объяснить все произошедшее так, чтобы те не посчитали нас сумасшедшими?

Ага, оказывается, не только меня посещала светлая мысль насчет коллективного помешательства. Уже легче. В умных книжках пишут, что настоящие психи всегда уверены в полной своей нормальности. А раз оба мы сомневаемся, то это верный признак того, что мы находимся в здравом уме.

Хотя с другой стороны, может, это было бы и лучше. Тихонько спятить и оставить в «здоровом» мире все свои проблемы. И тут же я себя одернула: а Санька? А сам Сережа? Кстати, что это он там говорил насчет знакомых без комплексов?

— С Ириной мы познакомились всего пару лет назад, так что если мы не в параллельном мире, а в прошлом, то она о нас еще и понятия не имеет. Оксанка? Так она, скорее всего, в отпуске. Торчит где-нибудь в Крыму со своей гитарой, — рассуждала я вслух. И тут светлая мысль пришла в мою бедную голову. — Мы забыли про самих себя!

— В смысле? — не понял Сережа.

— В том смысле, что при любом раскладе: будь мы в параллельном мире или в прошлом с самими собой нам проще всего будет найти общий язык.

— Правильно! Уж самих себя нам даже в параллельном мире не пришло бы в голову отправить в психушку! Поехали домой! — Сережа явно воодушевился. — Только как быть с ключом? Ну, как назло этот новый замок вставил перед самым отъездом! Разве что мы будем дома?

— Не волнуйся, — обрадовала я его, показывая ключ от старого замка, который не выбросила чисто по рассеянности. — Теперь не будешь говорить, что Ежик — «Плюшкин», всякую ерунду хранит.

Дрожь в коленях прошла, мы взгромоздились на изрядно уже надоевшие велики и покатили в сторону дома.

Город был тот и не тот. По Проспекту бродили люди, но нигде не было ставших уже привычными и необходимыми летних кафешек под зонтиками, ларьков с сигаретами и шоколадками, круглосуточных продуктовых магазинов. На участке от ЦУМа до 1-й больницы выпирали облезлым фасадом на тротуар корпуса завода Ленина, и ни намека не было на те бесчисленные магазинчики с яркими витринами, в которые мы так любили заходить. Да и сам ЦУМ был весь в стройке. На тротуарах кругом щербатый асфальт, а не такая милая сердцу разноцветная плиточка. В общем, совсем не то.

Мы уже доехали до станции метро «Парк Челюскинцев», когда я заметила такое, что затормозила, нещадно подрезая остальных, и заорала не своим голосом:

— Смотрите!

Мужики послушно обернулись на мой вопль. И, действительно, картинка была достойной внимания. К станции метро неспешно подходило семейство, нагруженное дорожными сумками. Что ж тут удивительного? Люди в отпуск собрались, лето на дворе. А то, что этими самыми людьми, собравшимися в отпуск, были мы сами. Мы-нынешние, словно завороженные, провожали взглядом себя-прежних. У бедного Саньки так вообще от удивления чуть глаза на лоб не полезли. Такой малыш — это он?!

Сережа тащил две огромные сумки, я шла рядом, опираясь на трость. Мы весело шутили и смеялись, собираясь «вечерней лошадью» отправиться в Смоленск. И думали, что впереди у нас — целая вечность…

Стоп! Трость!!!

— Сережа! Видишь, я иду с палочкой!

— Ну?

— А это значит, что на дворе — 1992-й год! Значит, мы попали в прошлое, а не в какой-нибудь параллельный мир. Вспомни, я тогда как раз перед отпуском перелом свой расхаживала, а потом мы к твоим родителям поехали. Так я и там, в Смоленске, с ней еще ходила.

— Да, похоже. Хотя это еще ничего не доказывает. Ты могла в этом параллельном мире в другое время сломать ногу. Только параллельные миры — это чистая фантастика.

— Ага, а провалы во времени — обыденное явление, сплошь и рядом происходят!

Счастливое семейство, не ведающее своего будущего, преспокойно загрузилось в метро, а мы продолжали двигаться домой.

С одной стороны, все несколько упрощалось. Никому не надо было ничего объяснять. Зато с другой — и помощи ждать не от кого. Как бы там ни было, минут через пять мы уже остановились возле дома.

Тут возникло затруднение другого рода. Мы все-таки жили в «коммуналке», и появление соседей, только что ушедших пешком с сумками и костылем, спустя четверть часа верхом на велосипедах, вряд ли вызвало бы адекватную реакцию. Хотя сейчас, в 97-м, соседи уже давно поменялись, все-таки следовало соблюдать осторожность и просочиться как можно незаметнее. Об этом я и сказала своим мужчинам. Равно как и о том, что Сане вообще не стоит попадаться им на глаза. Ладно, мы постаревшие на пять лет. Несвежую морду лица можно списать на усталость или еще на что-нибудь, но резко выросший ребенок явно будет привлекать нежелательное внимание.

Сережа обошел дом с другой стороны и посмотрел в окна. Нам повезло. Ни в одном из них не было света.

Мы втащили в квартиру все свое имущество. Но на этом трудности не закончились, поскольку следовало еще разместить три велосипеда в комнате, в которой уже находились два (Санькин был куплен позже). Сережа прислонил свой велик к его дубликату пятилетней давности, и… они тут же слились в один!

— Ничего себе! — только и смог сказать он.

— Попробуй обратно! — посоветовала я.

Сережа взялся за руль и откатил велосипед. А тот, пятилетний, так и остался стоять на месте. Ну, что ж. В этом есть свои плюсы. Мы так и пристроили оба «Туриста» на их близнецов из прошлого. Хоть не будет болеть голова, куда же в нашей тесноте деваться самим.

В кухне нас ожидал сюрприз: в те времена все было в дефиците, и поэтому едой приходилось запасаться заблаговременно. Как нам, голодным, пригодились сейчас те припасы! Спустя полчаса ужин уже ароматно дымился в тарелках, чай был заварен, и жизнь не казалась уже такой мрачной.

Оставалось только одно: выяснить, куда же мы все-таки провалились.

Телевизор мы включили, как только пристроили велосипеды. Там показывали какой-то фильм, и, принимаясь за ужин, мы с нетерпением ждали выпуска новостей.

Надо сказать, что приобретение телевизора в нашей семье явилось в свое время событием поистине знаменательным. Оно произошло как раз тогда, в девяносто втором году. До этого у нас была малюсенькая «Электроника», просмотр передач по которой напоминал подглядывание в замочную скважину. Все денег не хватало. А тут случилось так, что я, поломав и почти вылечив свою ногу, получила сразу за несколько месяцев по больничному и отпускные. А Сережа тоже получил отпускные и еще зарплату. Так что в нашем вечно дырявом бюджете скопилась довольно приличная сумма. А в это время телевизоры и прочие дорогостоящие товары стали продавать в кредит. Вот мы и купили его, родимого, заплатив лишь треть стоимости — около пяти тысяч — с рассрочкой на три года.

Забавно. Когда я увольнялась из своего НИИ и зарплата уже исчислялась в сотнях тысяч, у меня еще оставался невыплаченный должок около пары тысяч. Сумма, на которую можно было купить разве что хлеба.

Но это было потом. А сейчас телевизор стоял совершенно новенький, яркие цвета радовали глаз, и даже пульт дистанционного управления, который уже года три, как сломался, успешно функционировал.

Наконец начался выпуск новостей. Мы затаили дыхание. Вежливо поздоровавшись, диктор объявил, что сегодня, 25 июля 1992 года, главным событием дня было открытие летних олимпийских игр в Барселоне…

Итак, прошлое. Наше собственное прошлое.

Какой ужас! Придется снова переживать тяжелейший 93-й год, когда я завела скверную привычку периодически шлепаться от голода в обморок. А 94-й со всеми его заморочками! И дальше-то не легче было!

А, самое главное, мы-то сами остались прежними. И ничуть не проще стали наши отношения из-за того, что мы провалились в прошлое, в то время, когда несмотря на финансовые и другие трудности мы были вместе.

От грустных размышлений меня отвлек Санькин возглас:

— Ну, и что мы теперь будем делать?

А ведь и в самом деле, что?

Где и на что жить, где работать, как Саньке ходить в школу? Вот же ж холера ясная!

— Будем спать укладываться, — ответил Сережа. — А завтра постараемся разобраться, что к чему.

?????

…он просто соединился с прошлым периодом своей активизации, приходившимся на такой же сезон годового обращения планеты в надежде получить нужную информацию. Но там он ее не нашел. И по цепочке давно произошедших событий он ушел в Прошлое. Свое собственное прошлое. Он вспоминал те, давние события, которые повлекли за собой нарушения в его функционировании, сопоставлял их с нынешними и не находил аналогий. Пока не находил. Но он уже вспомнил, что этот процесс всегда был долгим. Что ж, ему, существу, живущему во времени, терпения было не занимать. Он проникал в свое прошлое, закрытое от него стеной забвения, год за годом, десятилетие за десятилетием, нанизывая бусинки произошедших событий на нитку оживающей памяти.

Он не сильно переживал из-за того, что на эту ниточку попадают далеко не все события его длинной жизни, а лишь те, которые происходили в аналогичные сезоны обращения планеты вокруг светила. Переживания вообще ему были несвойственны. Если некоторая информация его не устраивала, он попросту о ней забывал. А если она была ему нужна, то он смирялся с самыми неприятными для себя фактами, добывал ее из бездны памяти, терпеливо анализировал для того, чтобы использовать и забыть снова. И он методично обследовал событие за событием, надеясь получить необходимые данные.

И попутно вспоминал другие факты. Подробности своей жизни, информацию о своем роде…

Он вдруг понял, что вспомнил нечто важное! Оказывается, он был не один такой. Были и другие представители его рода. И даже на этой самой планете.

Они, особи его рода, жили совершенно независимо друг от друга. Они не нуждались в общении. И не мешали друг другу. Но сейчас эта вдруг всплывшая информация о собственных соплеменниках, объектах, полностью аналогичных ему самому, вдруг показалась ему достаточно важной. Мгновение спустя он вспомнил, что всегда реагировал аналогичным образом на такие воспоминания…

18. Оказывается, порой деньги нуждаются не только в отмывке, но и в утюжке

Утром, попивая кофеек из собственных запасов пятилетней давности, мы задались вопросом, что же такое с нами произошло.

Сомнений не оставалось. Мы провалились в прошлое на пять лет. Почти на пять, не считая нескольких дней. Где, когда, как такое могло произойти?

— Не иначе, как у этого проклятого Черного озера, — сказал Сережа.

— Да уж, — ответила я, — Похоже, древняя легенда говорила правду, что место это плохое. Только нельзя исключать и другие возможности.

Мы стали буквально по километру анализировать свое путешествие. До Нарочи все было в порядке, тетка Антонина хоть и не взяла моих денег за картошку, но шока при их виде не испытала. Дальше — только запутанная дорога к Черному озеру, а после него…

— Алена, вспомни, как раз после того, как мы проехали этот странный туман вдруг резко переменилась погода, стало солнечно и жарко!

— Точно! И мне еще показалось, что пахнет дымом. А в сводках белорусских новостей только и слышишь о засухе и лесных пожарах! Тем более, что после озера не происходило абсолютно ничего странного.

Мы немного помолчали, переваривая собственные выводы, а Санька даже потерял интерес к дискуссии и уставился в телевизор. Похоже, что для нынешнего подрастающего поколения, воспитанного на обилии фантастики в книгах и фильмах, провал во времени — дело обыденное и недостойное слишком пристального внимания.

— Что будем делать? — в который за последнее время раз спросила я.

— Возвращаться надо. И попытаться проникнуть обратно, в наше время.

— Это понятно. Только учти, что вещи у нас абсолютно мокрые и грязные, да и мы сами не лучше. К тому же путь туда неблизкий, а у нас нет практически ни крошки еды.

— Да, ты права. Просто необходимо отдохнуть, помыться, запастись всем необходимым. На это у нас может уйти как минимум пару дней. Ты хорошо запомнила ту легенду?

— Да, а что? — я удивилась неожиданной перемене темы.

— Сколько времени они там бродили в поисках выхода из леса?

— Ничего определенного. «Много дней и ночей», — процитировала я по памяти.

— Вряд ли, конечно, тут замешан лесной царь, но что существует какая-то «дырка» во времени, так это точно! Ладно, будем считать, что по крайней мере неделя у нас в запасе, пока эта «дырка» не закрылась. Наверное, она существует не всегда, а возникает время от времени. Ведь пацаны говорили, что бывали на этом проклятом озере, и ничего страшного с ними не произошло.

— Похоже на то, — согласилась я. — Тетка Антонина, которая дала нам картошки на уху, как раз говорила о том, что какой-то мужик пропал возле озера как раз лет пять назад. То есть именно сейчас.

— Только знать бы точно, когда эта «дырка» закроется, — продолжал он. — А то так и останемся здесь, в 92-м, и хочешь-не хочешь, столкнемся сами с собой. Может быть ничего страшного и не произойдет. С великами ведь ничего не случилось. Но мы-то люди!

Я задумалась над его словами. Вот было бы забавно слиться с самой собой, только пятилетней давности! Снова ощутить вместо отчужденности любовь, вместо хронической усталости — здоровую силу организма.

Ага, и снова почувствовать, как болит переломанная нога!

Ладно, нога — это детали. Гораздо существеннее другое. От такого слияния запросто крыша может уехать. А она и так после всего, что произошло, на одном гвоздике держится. И, скажите на милость, как же мы-прежние тогда сможем спустя пять лет отправиться в это путешествие?

Хорошо, а до того? Кто из двух экземпляров будет ходить на работу? Есть-то захотят оба! Нет уж, лучше тихо-мирно убраться назад в свое время!

— Давай сделаем вот что. Постараемся как можно быстрее привести себя в порядок, закупим продовольствие и двинемся обратно.

Но тут возник еще один насущный вопрос. Не только, что делать в сложившейся ситуации, но и на что жить. Те же самые продукты покупать за какие, простите, шиши?

Мы имели полный кошелек денег, но при сумасшедшем уровне инфляции в республике деньги, только что напечатанные, уже на следующий день обесценивались. И, естественно, в 92-м году никто еще слыхом не слыхивал о купюрах достоинством в пять, двадцать, пятьдесят, а тем более, в сто тысяч. Которые как раз и составляли нашу наличность.

Что же делать?

Интересно, а какие в то время, то есть именно сейчас, в ходу деньги? А если еще советские? Я похолодела от одной этой мысли.

— Сережа, ты не помнишь, когда у нас ввели «зайчики»?[4]

— Дай подумать. Да как раз году в девяносто втором и ввели. Посмотри на купюре.

Я полезла в кошелек. Точно. На двухсотках, тысячах и пятитысячных стояли цифры «1992», а на двадцатках красовались «1994». Но я же точно помню, что когда мы поехали в Смоленск к Сережиным родителям встречать Новый 1993 год, он, Сережа, демонстрировал всем новую двухсотку, которую только ввели в обращение.

— Все правильно, — согласился со мной муж. — Двухсотки ввели перед самым Новым годом, а остальные, со зверюшками, — раньше, то ли в мае, то ли в июне.

— Ну, да, — стала вспоминать и я. — Еще в конце мая публикации в газетах были с их изображениями. И те самые отпускные, за которые мы телевизор купили, мы уже белорусскими получали! Так забавно! Тогда еще «зайчик» носил гордое название «10 рублей», а «зубр» стоил вообще тысячу…

И тут, похоже, одна и та же светлая мысль пришла нам обоим в голову. Тот самый «зубр», который нынче, то есть в 97-м, представлял собой затрепанную «сотку», которых нужно было три штуки для покупки одного коробка спичек, единственный из всего денежного «зверинца» оставался в обращении!

— Санька! — заорали мы в один голос.

Ребенок нехотя оторвался от экрана телевизора, где транслировали олимпийские игры, и не понимая, уставился на родителей.

— Послушай, сынок! — я старалась говорить как можно спокойнее. — Ты не потерял ту свою пачку мелочи, которую возил с собой?

— Нет, в кармане рубашки лежит. А что?

— Давай сюда быстрее! — Сережа, потеряв терпение, почти кричал.

Ребенок, так ничего и не понявший, стал молча шарить по карманам.

— Вот!

— Сколько их там у тебя?

— Двухсоток?

— Да нет же, соток! Двухсоток здесь еще нет! — теперь уже и я потеряла терпение.

— Сейчас посчитаю, — и он принялся раскладывать на тахте свои мятые сокровища.

Всего оказалось тридцать восемь купюр. На момент конца июля сумма в тридцать восемь тысяч рублей была более чем существенной. Однако их состояние оставляло желать лучшего. Помятые, замусоленные, они лишь при очень сильном воображении могли сойти за деньги, только что вышедшие с монетного двора.

В те времена, помнится, многие и так с недоверием относились к белорусским деньгам, предпочитая старые, проверенные советские купюры. А если попытаться расплачиваться купюрами самого высокого номинала, да еще и в таком затрапезном состоянии, можно было запросто угодить в милицию. Что слабо согласовывалось с нашими планами наискорейшего возвращения.

— Ничего страшного, мама! Немножко работы, и мы приведем их в нормальный вид, — утешил меня сынок.

— А как ты собираешься это сделать?

— Так, как и всегда. Проутюжить, а самые помятые — сначала намочить. Говорят, хорошо еще в молоке их вымачивать.

И мы дружно принялись за работу. Со стороны могло сложиться впечатление, что орудует банда фальшивомонетчиков. Но мы же никого не собирались обманывать. Деньги-то были самые настоящие. Только немного поношенные. Как не позавидовать в этот момент каким-нибудь американцам или англичанам, валюта которых не меняется десятилетиями, а то и столетиями. А если и меняется, то вышедшие из употребления купюры можно сдать в любом банке.

Да, а еще не вошедшие в употребление? Как, например, новые долларовые сотки и пятидесятки?

Ладно, американцы — американцами, а мы терпеливо намачивали и утюжили наши родные белорусские денежки. Наиболее замызганные даже стирали мылом. Прямо наркомафия, да и только!

Наибольший эффект, как ни странно, давало вымачивание в молоке с последующей утюжкой. Вопреки ожиданиям, купюры не становились темными, а наоборот, делались гладкими и хрустящими, словно только что из-под печатного станка.

Меня посетила было светлая мысль — накрахмалить наиболее затрепанные денежки, да я от нее отказалась, так как после утюжки все бумажки и так приобретали необходимую жесткость. Конечно, оборванные края от этого целыми не становились, но некоторые, самые размахрившиеся купюры мы подрезали на полмиллиметра с помощью фоторезака. Становились, как новенькие!

Правда, Санька переусердствовал в процессе «отмывания» денег. Ему вдруг стукнуло, что лучше всего они отстираются с использованием щетки. Отстирались. Только вместе с грязью отошла и часть краски. Так что выглядели они после этой процедуры, словно старое платье — слегка поблекшими и полинявшими. Вдобавок на сгибах краска сходит быстрее всего, но ее с успехом заменяет грязь, и бумажка продолжает оставаться более-менее однородной по цвету. А после стирки белые полосы вообще бросаются в глаза.

В общем, после завершения этого творческого процесса часть купюр не подлежала дальнейшему использованию, так и не поддавшись реставрации. В итоге осталось тридцать три «зубрика». Тридцать три тысячи рублей по меркам 1992 года. Это много или мало? Не знаю. Точнее, не помню. Хотя телевизор-то стоил пятнадцать тысяч, так что, наверное, вполне неплохо. По крайней мере с голоду не умрем!

19. В заботах о хлебе насущном

Итак, закончив «отмывку» денег, мы приступили к следующей стадии реализации нашего плана. А именно собрались прикупить чего-нибудь съестного. Сережа по укоренившейся за последние годы привычке собрался было уже мчаться на Комаровку, да я его остановила. Что-то всплыло в памяти, что первое время после ввода белорусских денег их не очень охотно брали, предпочитая «деревянные». Так что было решено сначала посетить ближайшие магазины. Тем более, что тогда, то есть сейчас, в 1992-м, на рынке можно было купить еще далеко не все продукты.

В общем, выбрали мы парочку наиболее хрустящих купюр и отправились в магазин.

И благополучно обломались.

Поскольку давным-давно забыли о таком явлении, как дефицит. А оно, то есть он, расцветал на прилавках пышным махровым цветом. Ибо кроме этого цвета и жалких почерневших костей на них, на прилавках, больше ничего не было. Не радовали глаз яркие упаковки импортных продуктов. Да и серых отечественных не было. Оказывается, на сахар, муку, крупы и масло все еще существовали талоны. Причем не было никакой вероятности, что эти продукты когда-нибудь поступят в продажу, и талоны удастся отоварить. Пробежавшись по нескольким магазинам, мы обнаружили в одном месте более чем странную картину. Возмущенные покупатели устроили что-то вроде митинга перед «черным ходом». Даже милиция приехала. Не в наших интересах было обращать на себя внимание, но из бессвязных выкриков пенсионеров и ответных реплик стражей порядка у нас сложилось следующее мнение о развитии ситуации.

Оказывается, и сахар, и мука, и другие продукты имеются в изобилии на рынке. Но там цены выше. Если в магазине сахар должен продаваться по 42 рубля за килограмм, то на рынке — 60-70 рублей. Зато в магазине появления его, сахара, люди ожидают уже несколько дней. Стоят в очередях, составляют списки, скандалят по поводу «Вас тут не стояло!», трогательно пишут номерочки на руках. А вожделенный сахар так и не привозят. И поэтому, со слов милиционеров, по городу время от времени вспыхивают «сахарные бунты», когда очереди начинают чуть ли не громить витрины.

Хочу обратно, в 1997-й!

Оказывается, за пять лет мы уже благополучно отвыкли от этого дурдома, от талонов, купонов, визиток и прочих пережитков социализма.

— Хорошо еще, что нас не занесло чуть-чуть пораньше, когда для того, чтобы купить буханку хлеба требовались эти дурацкие купоны, — бурчал Сережка, укладывая в пакет молоко, наш единственный пока трофей.

— Да уж! — не могла я с ним не согласиться. — Попади мы в те времена, так вообще неизвестно что бы делали. Советских-то денег у нас нет! А помнишь, как тряслись над этими купонами! Зато потом напечатали их столько, что не знали, куда девать. У Маринки в тире до сих пор целая куча мишеней лежит, отпечатанных на обратной стороне купонов. В этом есть даже что-то символичное.

Сережа только хмыкнул в ответ.

И в это время мы увидели, что в мясном отделе продаются яйца. То есть в лучших традициях советской государственной торговли яиц на витрине не было. Как и ценников. И только какой-то мужчинка уныло-интеллигентского вида тоскливо повторял, протягивая чек за прилавок: «Девушка, отпустите яйца! Девушка, отпустите яйца!» Наконец появилась вызываемая «девушка», которая оказалась особой бальзаковского возраста и рубенсовских форм и на весь магазин громогласно заявила: «А я их и не держу!»

Мы с Сережей синхронно прыснули, мужчинка сначала покраснел, потом побледнел, а потом спаковал яйца в сумку. Приобретенные, разумеется.

— Знаешь, мне тут еще один яичный случай вспомнился, — стала я рассказывать мужу, стоя в очереди в кассу. — Дело было зимой, стоял страшнейший гололед. Молодая женщина гуляла по улице с маленькой дочкой и увидела, как какой-то мужчина несет целую упаковку яиц. Дефицит несусветнейший! Бедный, подумала женщина, сколько же он стоял за ними в очереди! А такой гололед, упадет еще, разобьет, и все старания — насмарку! В этот момент девочка стала капризничать, и женщина наклонилась к ней. Вдруг сзади — бум-м-м!

— Мужик упал?

— Она тоже так подумала. Решила даже что вот мол, накаркала. Подходит к нему, а он никак подняться не может, ноги скользят, и только задница кверху торчит. Она ему так сочувственно и говорит: «Мужчина, а как же Ваши яйца?» Он удивленно оборачивается, и оказывается, что это — совсем другой мужчина. А тот как шел, так и пошел! — закончила я историю. — Пожалуйста, два десятка!

Ну, что ж, яйца купили, неплохо.

Как бы то ни было, но крупные купюры мы разменяли, получив на руки полный «зверинец» вперемешку с уже забытыми советскими деньгами. Можно было отправляться на Комаровку.

Естественно, Комаровка, как и вся республика, делала только первые шаги к рынку. Не было отлаженных систем поставок из-за рубежа. Это был колхозный рынок в прямом понимании этого слова. То есть колхозники привозили то, что им удалось вырастить и изготовить. Редкими залетными птахами выглядели посредники, которые занимались целевыми поставками того же масла или злополучного сахара.

Хорошо, что мы разменяли в магазине «крупные» купюры! Очень неохотно народ брал наш «зверинец», а уж когда мы пробовали расплатиться «зубрами», то и вообще нос воротил: то сдачи нет, то еще что-нибудь. Вот смех, да и только: в наше время, в 97-м, на эти деньги уже ничего не купишь, а сейчас — еще. Зато даже одной разменянной купюры нам хватило на то, чтобы основательно затариться самыми необходимыми продуктами.

Прихватив целую пачку свежих газет, мы вернулись домой.

Я растерянно топталась по кухне, озирая нашу добычу.

Ни макарон быстрого приготовления, ни даже просто белых макарон мы не купили. Какие-то серые рожки из муки сорта восьмого, не меньше. Картошка молодая, это радует. Она, оказывается, растет несмотря на катаклизмы и реформы. Огурцы-помидоры ведут себя аналогично. А вот с колбасой напряженка. Удалось купить только очень дорогой по нынешним меркам сухой. Естественно, никакой тушенки нет и в помине. Про куриные окорочка, которые продаются просто так, без самих куриц, здесь, то есть сейчас, слышали только в контексте описания жизни в Америке в разделе «Их нравы». Говяжью вырезку, которую мы купили по «несусветной» цене — 70 рулей за килограмм — можно использовать только для домашнего питания, с собой ее ведь не возьмешь. Вот и получается, что для обратного путешествия у нас есть только палка сухой колбасы да эти серые макароны. Негусто.

Зато отбивные с молодой картошечкой и овощным салатиком на обед — очень даже неплохо! Правда, грузинский чай третьего сорта, от которого мы уже давным-давно отвыкли, к кулинарным изыскам не отнесешь, но за неимением лучшего и этот сойдет. Тем более, что для нас, вывалившихся из девяносто седьмого года, он является даже некоторой экзотикой.

Впрочем, экзотики и кроме него хватало с избытком. Даже зашкаливало. Особенно в газетах, которые мы просматривали, давясь этим самым грузинским чаем.

Сводки о повышении цен, словно сообщения с поля боя.

Такие же сводки о пожарах. Запрещен выезд за город, розжиг костров и прочее. Это вообще весело. Как же мы тогда доберемся до этого злополучного Черного озера?

Информация о средней заработной плате, которая в мае составляла 3 484 рубля. Вряд ли она в разы изменилась к июлю, так что наша сумма, даже с учетом сегодняшних трат, выглядит вполне прилично.

Сообщения с олимпийских игр. Первые результаты, медали. Последнее выступление объединенной команды Советского Союза, которого уже нет.

Интервью и выступления первых лиц государства. Фамилии, давно канувшие в Лету: Шушкевич, Богданкевич.

Забавно. Господин Богданкевич с пеной у рта утверждает, что нынешние денежные знаки республики — явление временное. Напечатаны только для использования в короткий период. Даже не деньгами называются, а расчетными билетами, многоразовыми купонами. То есть подождите, ребята, вот-вот появятся настоящие белорусские деньги. Они уже заказаны, печатаются где-то за рубежом. В ближайшем будущем войдут в употребление.

Так смешно. В ближайшем будущем! Как будто кому-нибудь дано знать свое будущее! И невдомек им, этим высокопоставленным чиновникам, которые сейчас, в 92-м, считают, что вершат судьбы мира, что через каких-то пару лет о них никто и не вспомнит! Что станут они такими же призраками, как те самые постоянные белорусские деньги, которых так никто ни разу и не увидел. Хотя, говорят, действительно были они отпечатаны. Только власть переменилась, а с ней и деньги. В одном был прав бывший главный банкир. Все «зайчики-белочки» действительно были временными деньгами. Потому как сдохли собственной смертью, отравившись нездоровой и неудобоваримой экономикой.

Очень весело выглядят объявления от народной корпорации «Грамада», которые предлагают населению покупку облигаций. До пресловутого российского «МММ», конечно, далеко, но для нашей маленькой Белоруссии это была самая знаменитая пирамида.

Ага, а вот и кое-что интересное.

— Сережа, послушай! Гороскоп для близнецов: «Прекрасное время для путешествий и развлечений. В последней декаде месяца (имеется в виду август) вероятны проблемы с родственниками и жильем». Ага, это, верно, о том, что мы сами вернемся из Смоленска. А вот дальше: «Будьте сдержаны и осторожны в еде, опасайтесь сквозняков». Так что когда поедем обратно, тебя не стоит кормить.

— А что про тебя написано?

— Да так, ничего особенного…

Да уж, ничего особенного! «Будьте осторожны в отношениях с любимым человеком! Возможно возникновение непонимания и сложностей в будущем».

Я отложила газету. В будущем? Что такое для нас будущее? Конец июля 1992 года, который мы уже однажды успешно пережили или 1997-й, в который надо еще попасть? И где нас действительно ждут сложности в семейной жизни. Только это там, в совершенно другом времени, а значит, в другом мире. А здесь и сейчас будущее неопределено. И никакой гороскоп не поможет его узнать.

Я задумалась. А есть ли будущее вообще? Нас так долго приучали только о нем, о светлом будущем думать и мечтать, что это стало частью нашей жизни. В будущем у нас будет просторная квартира, много денег. Значит, надо плюнуть на настоящее для того, чтобы хорошо и спокойно жить в будущем. Словно пишешь черновик сочинения. А потом вдруг получается, что прозвенел звонок с урока, а чистовика и нет. Двойка!

Я не знаю, что будет завтра. И даже не в переносном смысле, когда под «завтра» подразумевается предстоящий месяц или год. А в самом прямом. Может быть, именно завтра закроется эта «дырка» во времени, и мы перестанем существовать. Просто физически нас не станет. И даже если мы успешно переберемся назад, тоже неизвестно, что будет.

Но ведь пока мы живы. Даже пока вместе. Значит, надо жить. Здесь и сейчас. Несмотря на фокусы со временем и сложности во взаимоотношениях.

Течет поток времени. С каждой секундой призрачное будущее превращается в реальное настоящее, которое через секунду уходит в прошлое. В непоправимое прошлое. Прекрасное или ужасное, но оно уже там, далеко. И его нельзя изменить. В одну и ту же реку нельзя войти дважды. И от того, каким будет настоящее, зависит оно, прошлое. По крайней мере наше к нему отношение, наше восприятие его событий. И будущее тоже. Потому что именно в нем, настоящем, будущее зарождается и растет и отдельно от него не существует. Его просто нет. Его, светлого будущего, нельзя просто ждать. Нужно жить. Жить, вдыхая полной грудью каждое свое мгновение. Ибо никому неизвестно, какое оно на вкус, последнее, и когда оно наступит…

20. Известная картина И.Е.Репина

А следующее утро преподнесло сюрприз. Естественно, неприятный. Ребенок, которого с большим трудом удалось разбудить лишь к одиннадцати, решительно отказался от завтрака. А после моих уговоров слегка поклевал картошечки и тут же понесся в туалет звать Эдика. Это когда склоняешься над сантехникой и прямо туда кричишь: «Э-э-э-э-дик!» со всеми вытекающими последствиями.

Измерили температуру, и оказалось 38,8. Приплыли!

— Надо врача вызвать! — решительно заявил Сережа.

— И что же ты ему, врачу этому скажешь?

— Как — что? Что у ребенка повышенная температура, рвота, — Сережа по-прежнему не понимал ситуации.

— Ага, и предъявишь карточку, согласно которой ему семь лет. К тому же вспомни, в те времена, то есть сейчас, у нас на участке была постоянная врач, Любовь Георгиевна, которая знала Саньку с самого рождения. Вряд ли она поверит, что он за какой-то месяц превратился в такого вот кабана с сороковым размером обуви, а потом снова уменьшился.

— Так что же делать?

— То, что категорически запрещают все врачи. Заниматься самолечением. Причем в ударных темпах.

В общем, я осталась дома с Саней, а Сережа был отправлен в стайерский забег по аптекам и продуктовым магазинам. Ибо неопределенное будущее снова грубо вмешалось в цепь событий, и все наши планы полетели в тартарары. Естественно, с таким больным ребенком нечего было и думать о поездке. Мало того, что это крайне рискованно, так еще и чисто физически трудно осуществимо. Так что предстояло жить здесь и сейчас, в июле 1992 года, абсолютно не зная, что произойдет завтра. Жить сегодняшним днем. Прямо как в Библии написано.

Сегодняшний день, 27 июля, преподнес много интересного. Начать с того, что Костя Лукашик выиграл Олимпийские игры в стрельбе из произвольного пистолета. Я, конечно, очень хорошо помнила этот момент и раньше. Но пережить его снова, порадоваться за шестнадцатилетнего парня, было очень приятно.

А вообще-то сегодня, оказывается, отмечается День независимости Республики Беларусь. Да уж, в наше время его уже давным-давно перенесли на 3-е июля. С высоких трибун что-то вещает бывший зав.кафедрой[5], представители БНФ[6] размахивают флагами и считают, что будущее — в их руках. Кругом играют оркестры, возлагаются венки.

Хотя по правде говоря, празднование Дня независимости в 1997 году оставило более чем удручающее впечатление.

Было запланировано какое-то совершенно немыслимое количество мероприятий. Концерты звезд, пивной праздник, фейерверки и все такое прочее. Только так планировалось. Действительность, как обычно, внесла свои коррективы.

Проспект был объявлен зоной народного гулянья. Причем народ именно это и делал. Гулял. Взад-вперед. Потому что возле цирка всякое движение было перекрыто из-за концерта на Октябрьской площади, стояли кордоны милиции и никого не пропускали. Так что гуляющие, доходя до этого перекрестка, плавно отражались и отправлялись «гулять» в противоположном направлении. Строго соблюдая правостороннее движение. Все попытки просочиться на вожделенную площадь через подворотни и проходные дворы жестко пресекались той же милицией.

А что касается пивного праздника на проспекте Машерова, то тут было еще веселее. Хорошо, у нас хватило ума не ходить туда, знакомые ребята рассказывали. Никому из устроителей не пришла в голову совершенно тривиальная мысль, связанная с физиологией человеческого организма. В смысле общеизвестной задачи про бассейн, в который через одну трубу втекает, а через другую — вытекает. Помнится, еще мультфильм был про двоечника, который эту задачу решил неправильно и чуть сам не потонул в той воде, которая из бассейна вытекала. Создается такое впечатление, что устроители праздника не только не смотрели этот мультфильм, но и вообще в школе не учились.

Потому что в великое множество человеческих организмов, присутствовавших там, втекало огромное количество пива. А вот до того, куда оно должно было вытекать, никому, похоже, не было дела. На всем протяжении проспекта к услугам страждущих были предоставлены всего-навсего две кабинки, одну из которых украшала буковка «М», а вторую, соответственно, «Ж». Надо отдать должное, что их популярность среди отдыхающего люда не шла ни в какое сравнение с пивными прилавками. Возле каждой томилось по несколько сотен страждущих, приплясывающих на месте с тоской в глазах.

Так что занимая очередь за пивом, любой здравомыслящий человек должен был тут же занимать и вторую очередь, в кабинку с соответствующей буквой. Таким образом, не спеша продегустировав все представленное на празднике пиво, любитель этого напитка как раз вовремя успевал туда, куда томящаяся в тесноте душа неудержимо влекла бренное тело.

Правда, менее закомлексованные посетители, преимущественно мужского пола, с успехом обходились и без очереди, и без предоставленных жалких «удобств».

Так что на следующий день город имел вид очень помятый и непрезентабельный. А если еще учесть все брошенные гуляющими стаканчики, бутылки, обертки и просто бумажки, поскольку расставить урны для мусора тоже никто не догадался, так выглядел он, родной наш Минск, точно работяга с хорошего похмелья.

Ну что ж, каждый празднует так, как ему нравится!

21. Граждане! Храните деньги в сберегательных баксах!

А тем временем вернулся Сережа, уставший до свинской степени, но зато отягощенный боевыми трофеями и ценными идеями.

— Алена! Я, кажется придумал, что нам нужно делать с этими Санькиными сотками, — возвестил он, выгружая из пакета таблетки и продукты.

— Ну?

— Все очень просто. Нужно понемногу поменять их на доллары. Не все сразу, а то еще чего доброго в милицию попадешь. Потихонечку. А уж «зелень» по мере необходимости менять на рубли. Без разницы, белорусские или советские.

— Здорово! — согласилась я. — И при этом если удастся благополучно вернуться назад, то баксы лишними не будут.

— Я уже поменял немного. Вот, смотри, — и он высыпал целую кучу «зеленых».

— Ух ты! Так в наше-то время на эти деньги в ресторан можно идти! По какому же курсу ты их покупал?

— По 139 в «Комплексе». Правда, прокололся. В «Сбербанке» были по 134, так я еще докупил.

— Подумаешь, он «прокололся»! Да тут любой курс выгоден! Тем более, что народ еще не раскушал, в каком виде следует хранить сбережения.

Это же надо, какую сумму я выбросила в лужу возле Черного озера! Получается, баксов семь, не меньше! Вот теперь и попробуй не имей сто рублей!

Так и решили. Пока мы вынужденно находимся в 92-м году, будем потихоньку покупать доллары. Что дальше будет и с нами, и с долларами, никому не известно. Зато сейчас достаточно удобно с ними обращаться. А нужно делать именно то, что нужно сейчас!

К вопросу о первостепенных действиях. Санька был почти что принудительно накормлен и напичкан лекарствами. Благо ампицилин и бисептол имелись в наличии и тогда. То есть сейчас. Совсем с ума сойти можно с этим временем!

Вечером нас ждал еще один сюрприз. Наша лафа закончилась, так как нарисовался сосед. Оказывается, он, как обычно, отвез семейство — жену с ребенком — на Украину, к ее родителям. А сам вернулся домой. Надо сказать, наше присутствие его довольно сильно разочаровало. Он-то рассчитывал, что сможет заниматься своими делами без помех!

А дел у него было великое множество. Дело в том, что он — плейбой. По жизни. И когда жена уезжает, он предается своему жизненному призванию без остатка. А тут — мы!

Только, похоже, что из-за такой мелочи, как наличие соседей, он не стал ломать свои тщательно взлелеянные планы, тут же уселся за телефон, а спустя часок в нашей квартире раздался звонок. В прихожей что-то пощебетал мелодичный женский голосок, хлопнула дверь в соседскую комнату, и оттуда несколько часов доносились только звуки музыки. Меломаны, однако!

В 1997 году с нами уже жили совершенно другие соседи. Которые лучше, которые хуже — трудно сказать. Ибо ясно только одно. Поселись с лучшим другом в «коммуналке» с пятиметровой кухней и совмещенным санузлом, так через год-другой станешь злейшими врагами. Прав был Булгаков, когда писал, что народ у нас хороший, только его окончательно испортил жилищный вопрос.

К вечеру температура у Саньки, немного опустившаяся днем, снова поднялась. Хуже всего было то, что только при упоминании о еде он сразу же порывался бежать в туалет. А как ему давать лекарства при этом? Единственная пища, которая не вызывала у него отвращения — это помидоры. Хоть это хорошо. Пусть трескает, сколько влезет, запивая аспирином. Одна отрада — прошедшие давным-давно Олимпийские игры, которые все семейство снова смотрело с не меньшим увлечением. А что еще оставалось делать, когда по остальным каналам транслировали какие-то сериалы, которые в нашей семье никто никогда не смотрел, поскольку ленились вытирать с экрана поток слез и соплей. Сережа даже придумал такое устройство, как «дворники» для телевизора. Только вот осуществить на практике эту идею не удалось. Поэтому даже названий этих сериалов мы не знали и все «мыльные оперы» называли одинаково: «Рабыня Санта-просто-мачеха». Ибо по глубочайшему убеждению всего семейства все эти фильмы были абсолютно одинаковы, и несколько первых, которые показывали еще в конце восьмидесятых, уже полностью исчерпали тему.

?????

…мгновение спустя он вспомнил, что всегда реагировал аналогичным образом на такие воспоминания. Существа, подобные ему! И ему всегда становилось интересно, как они переживают свою зависимость от времени. Так же остро и болезненно, как и он сам? Так же уходят в беспамятство? Или эта зависимость не доставляет им таких неприятностей? А, может быть, они совершенно не возвращаются к периодам активного существования?

Нет, эту мысль он отмел сразу. Это невозможно, поскольку хоть кто-то из его рода должен был периодически активизироваться. В противном случае он ничего бы не знал о себе подобных существах. Ибо проявление их жизни может быть только в эти короткие периоды, когда они отрываются от созерцания Вселенной и вступают во взаимодействие с природой планеты, оставляя в ней свой след. Именно по этой причине он и узнал о существовании других представителей своего племени.

Дело в том, что в те периоды, когда он был активен, он взаимодействовал не только с неразумными формами жизни. Он прекрасно знал, что на планете есть разум. Этот факт был совершенно безразличен для его существования, и поэтому он даже не старался о нем забыть. Какая разница ему, живущему вечно, есть ли разум на жалкой планетке, срок существования которой строго детерминирован самой природой? И какое дело ему до этого примитивного разума, который не в состоянии охватить не то, что Вселенную, но даже свою маленькую галактику?

Дело в другом. Когда он активизировался, время от времени случалось, что какой-нибудь из представителей местных разумных попадал в зону его существования. И тогда он с легкостью считывал всю информацию, которую хранил данный тривиальный разум. И делал свои выводы. Так он узнал, что существует еще несколько существ, аналогичных ему.

Одно из них находилось на другой стороне планеты. Как и каждое из их племени, оно нуждалось для своей жизнедеятельности в большом количестве жидкости. Он сам находился рядом с не очень большим резервуаром, а тот его родственник располагался прямо в огромном скопище первобытной жидкости, отличной по химическому составу от той, рядом с которой был он сам. Местные разумные называли это словом «океан», как будто оно могло передать сущность этой древней стихии. И также, как и он сам, его родич был подвержен различным опасностям, угрожающим существованию его физической оболочки. И тогда он активизировался во всей мощи древнего существа, подчиняя себе пространство и время. Диктовал окружающей природе свои собственные законы, наводил страх и ужас на местных разумных, которые своим незрелым умом не могли понять взаимосвязи явлений. Как же они называли это место в океане? Он вспомнил: Бермудский треугольник…

22. Перед смертью не надышишься

И потянулись дни, похожие один на другой. Странное существование. Вне времени, без какой-либо маломальской определенности. Зато с кучей разнообразных сложностей.

Первая сложность состояла в добыче пропитания. Нет, с финансовой стороны все обстояло вполне благоприятно. Благодаря Санькиным причудам и Сережиной находчивости. То есть мы с мужем более-менее регулярно обходили немногочисленные в ту пору обменные пункты, стараясь не слишком часто повторяться, и меняли «зубров» на доллары. Или на марки, без разницы. А сложность состояла в том, что за годы расцвета предпринимательства и спекуляции мы абсолютно забыли свои навыки в «доставании» самого необходимого, полностью «потеряли форму». Так что приходилось учиться заново стоять в очередях, скандалить, бегать по всему городу в безуспешных поисках пищи. При этом всегда существовали нормы отпуска «в одни руки», и просто так прикупить лишний килограммчик колбасы было невозможно. К тому же мы не знали, сколько еще времени продлится наш вынужденный простой, все надеялись, что Саня вот-вот поправится, и мы отправимся обратно, а потому не особенно запасались провизией впрок. А он, только упала температура, начал жутко кашлять. Приходилось снова рисковать и оставаться дома. А значит, снова бегать взад-вперед по магазинам.

Вторая сложность состояла в том, что за десятилетия оседлого проживания в Минске мы обросли довольно обширным кругом знакомств. Которого сейчас следовало избегать, словно чумы. Самое главное было не попасться на глаза собственным родителям, которые были уверены, что мы все трое находимся в Смоленске.

Однажды так чуть не случилось. Мы с Сережей бродили по рынку, и вдруг он увидел вдалеке моих маму и папу. Моложе на пять лет, а, следовательно, на столько же здоровее и крепче, они выбирали овощи, о чем-то оживленно переговариваясь. У меня даже сердце защемило.

И все-таки одной встречи нам избежать не удалось.

Естественно, это была Женька, моя одноклассница. Все правильно, мы даже пива с ней попили. Теперь странность ее поведения в нашем, 1997-м году, уже не вызывала удивления. Бояться каких-то парадоксов было нечего, все произошедшее уже произошло, а с Женькой мы виделись раз лет в сто, так что болтали обо всякой ерунде с полнейшим удовольствием.

И только после встречи с Женькой мы поняли, насколько стосковались по общению. Мы, у каждого из которых была интересная работа, приятели-коллеги, просто друзья семьи, к которым можно было запросто пойти в гости, вдруг оказались в изоляции. Поскольку стояние в очереди с сопутствующей перебранкой в качестве общения никто не рассматривал.

Хотя странная метаморфоза произошла и в наших собственных отношениях.

Сережа стал как-то мягче, добрее, заботливее. Что уже говорить обо мне! Я готова была в блин расплющиться, только бы он был доволен. Я не знала, сколько нам осталось. И вместе, и вообще. И даже старалась об этом не думать. Просто жила днем сегодняшним, не обращая внимания на такую мелочь, что он по сути своей для нас троих — даже не вчерашний, а позавчерашний. И пусть!

Я всегда любила Сережу, а сейчас вся эта ситуация до предела обострила и чувства, и взаимоотношения. В общем, мы переживали что-то вроде медового месяца. Только мед был полынный, с горечью.

Говорят, что перед смертью не надышишься. Может быть. Только я давно не была так счастлива. Горько, мучительно, болезненно, но — счастлива! Каждый день я благодарила Бога, что мы еще живы, что мы — вместе, что Сережа рядом со мной. Я всегда с сожалением засыпала, ибо вечером, в постели, иногда казалось, что все будет по-прежнему. Добрый, ласковый, он обнимал меня, засыпая. И каждый раз так хотелось продлить эти мгновенья! Но сон брал свое, затем наступало утро, и я снова радовалась, что есть еще один день, что снова будет вечер и ночь.

По правде говоря, меня иногда посещали совсем уж безумные мысли. Ну куда он уйдет от меня сейчас, в 92-м? Может быть, оставаться здесь, то есть сейчас, как можно дольше?

И тут же вмешивался трезвый рассудок. Нет, нельзя. Мы совершенно ничего не знаем о природе времени, об устройстве той «дырки», в которую мы так неосмотрительно провалились. Мы понятия не имеем о том, что произойдет, если она вдруг схлопнется, а мы останемся здесь. Может быть, мы все трое просто-напросто погибнем. Мы и так сильно рискуем, оставаясь в Минске столько времени.

Правда, тут куда ни посмотри — везде риск. Тащить совершенно больного Саньку в лес с палаточными ночевками — почти стопроцентная опасность заработать ему пневмонию со всевозможными осложнениями, а о самых худших опасениях даже подумать страшно. Так что уж лучше мы все трое будем подвергаться этому неизвестному риску, чем однозначно заболеет Саня, самый маленький и беззащитный.

Так и проходили дни. Один, второй, третий…

А сосед тем временем совершенно освоился с нашим присутствием. Решил не обращать никакого внимания и предавался развлечениям по полной программе. Сначала девушки у него менялись ежедневно. Этого показалось недостаточно, и по утрам его посещала одна, а вечером — уже следующая. Нет, мне и в голову не приходило следить за его красотками, просто в нашей тесноте я то и дело с какой-нибудь из них сталкивалась в коридоре. И как он ухитрялся еще при этом и работать, для меня навсегда осталось загадкой. Только однажды он превзошел вообще все ожидания.

В этот день я от нечего делать устроила большую стирку. Наших-то вещичек было совсем немного, только те, что взяли в поход. Так что приходилось пользоваться собственной одеждой пятилетней давности. Вот я и решила помочь себе самой, перестирав все скопившееся бельишко.

Мы еще сидели в комнате, когда раздался звонок в дверь, а затем жизнерадостный женский голос стал шумно приветствовать Сашку, нашего соседа. Что ж, утро начинается как обычно. Я уже вовсю шуршала в ванной, когда звонок зазвенел снова. Эту гостью я даже смогла лицезреть воочию, поскольку дверь в ванную была открыта. Интересно, подумала я, когда же ушла та, первая, что я и не заметила?

Ладно, гостьи — гостьями, а стирка — стиркой. С прежним усердием терла я маечки-рубашки, проклиная отсутствие столь полюбившегося мне «Е» или хотя бы «Тайда». Я сновала по коридору, принося в ванную все новые порции одежек. Я так засуетилась, что не заметила, как сосед вместе с гостьей куда-то ушел. Только радовалась тому, что из-за соседской двери не доносилось ни звука. Вот и отлично, думала я, пока Сашка где-то бродит, я без помех все перестираю.

Наконец груда грязного белья превратилась во внушительную кучу мокрых вещичек. К тому времени вернулся Сережа с очередным «уловом» «зеленых» и палкой сухой колбасы. Мы неторопливо пообедали, развесили вещички на просушку, и я принялась мыть посуду на кухне, заодно приглядывая в окошко за бельем.

Вдруг из своей комнаты появился Сашка. Вот уж не думала, что он дома! Спал он все это время, что ли? Ай-яй-яй, как неудобно получается! Человек отдыхал, а я тут грохотала тазиками!

Сашка как-то странно топтался возле двери в кухню и нес какую-то околесицу о погоде. Ничего не понимаю! Будто хочет что-то сказать, да не решается. В конце концов, у меня — свои заботы, и какое мне дело до того, что его смущает? Может быть, ему что-то на кухне нужно? Так плита свободна и даже вымыта. И вообще я сейчас домою посуду и уйду к себе в комнату.

Так ничего конкретного и не сказав, Сашка развернулся и пошел к себе. И через минуту вышел из комнаты в сопровождении обеих своих девушек.

У меня мову отняло. Я про такое только в анекдотах слышала, а тут — поди ж ты!

Наверное, я очень сильно отстала от жизни!

Только подумать, как, наверное, романтично было заниматься групповым сексом под перезвон тазиков и рев стиральной машины!

А ведь что самое смешное, так это то, что жену свою он любит. Или, по крайней мере, сильно к ней привязан. Несмотря на ее склочный и вздорный характер. Я же помню, как именно в 92-м году после нашего приезда из Смоленска мы с Сашкой как-то разговорились, и он рассказывал о том, как по ней соскучился, как ему хочется побыстрее к ней поехать, да все в отпуск не отпускают. Надо же, любит — и такое!

А тут — все наоборот! Совершенно сумасшедшие ночи, будто нам снова лишь по двадцать лет. И — уходит! «Что было — прошло. И мне самому очень горько это осознавать…» Ничего я не могу понять!

— Алена! — оторвал меня от размышлений Сережкин голос. — Где у нас градусник?

— На полочке, а что?

— Да температуру надо измерить. Что-то мне нездоровится.

Я села там, где стояла. Только этого еще не хватало! Точно, 38,8! Гороскоп пятилетней давности, который предупреждал, что близнецам стоит опасаться сквозняков, оказался прав!

23. Марафонский забег с препятствиями по замкнутому кругу.

Итак, заболел и Сережа. Причем гораздо сильнее, чем Санька. Практически все время температура держалась выше 39, и лишь изредка удавалось ее сбить до 38 или меньше. То же самое, как и у сына: никакого аппетита, только помидоры. Я так думаю, что за время болезни моих мужчин я помогла перевыполнить план торговцам этими овощами.

Что было особенно плохо, так это отсутствие в аптеках шипучих быстрорастворимых жаропонижающих препаратов, реклама которых нам так надоела! А вот без них, оказывается, совсем никак! Нельзя же принимать аспирин на пустой желудок!

Бедный Сережа, у которого перед глазами почти все время плавала красная пелена, сделался капризным, словно маленький ребенок или беременная дама.

— Сережа, хочешь чаю?

— Хочу!

— С лимоном?

— С лимоном. И с вареньем. Только чтобы не был сладкий.

Сделала. Отхлебнул, поставил кружку.

— Что же ты не пьешь?

— Не хочу.

И так — целый день.

Хорошо хоть, что Саня немного поправился и мог хотя бы в чем-то помочь. По крайней мере мог вовремя поставить чайник на плиту, если я застревала в какой-нибудь очереди, и напоить отца чаем. Аспирин тот кушал целыми пачками, но заметного облегчения не наступало. Вспотеет, температура ненадолго упадет, зато сам становится, как тот самый лимон, который ему в чай выдавливали. А спустя полчаса снова начинается озноб, и через некоторое время опять под сорок. Ну какой, даже железный организм, такое издевательство выдержит?

Вот я и решила придумать что-нибудь более радикальное. Когда-то мне говорили, что очень хороший эффект дает обтирание водкой. У таких «алкоголиков», как мы, запасов спиртного как правило дома не водилось. Покупалась бутылочка к приходу гостей, а если не выпивалась, то стояла потом в холодильнике довольно долго для медицинских целей. Но, по-видимому, медицинские цели девяносто второго года уже исчерпали все остатки, потому как ничего обнаружено не было. Так что я решила купить не только продуктов, но и ее, родимую, «беленькую». Благо талоны отменили. А заодно еще немного денег поменять.

Я отправилась на родимую Комаровку.

Выйдя из метро, я неспешно продвигалась по улице Веры Хоружей к Комаровскому рынку, наслаждаясь теплой погодой, ярким солнышком и толстым кошельком в кармане.

И в помине не было еще всевозможных оптовых ларьков, которые в 97-м году плотной стеной стоят вдоль всей улицы, торгуя чаем, кофе, предметами гигиены и прочей мелочевкой. И в которых уже упомянутые товары продаются значительно дешевле, чем в магазинах. А сейчас этого не было. Только унылая заводская стена тянулась почти до мебельного магазина. В котором, я в этом уже убедилась, не продавалось ничего, сколько-нибудь достойного внимания. Я миновала мебельный и уже подходила к входу на рынок. И вдруг на какое-то мгновение отключилась, практически перестала воспринимать действительность.

Я протерла глаза. Что за дела? Я стояла у выхода из метро! Ничего не понимаю! Не велика, конечно, дорога, которую я проделала только что, но ведь шесть секунд назад я миновала мебельный и приближалась ко входу на рынок!

Однажды что-то подобное буже было. Только наяву, как говорится, в здравом уме и твердой памяти.

Я ужасно спешила на одну встречу. То есть я выехала по времени совершенно нормально, даже с запасом. Но не напрасно я терпеть не могу такой вид транспорта, как трамвай. Вот и в тот раз я попала в пробку. Времени оставалось в обрез, а человек. который объяснял мне, как доехать, сказал, что рядом с трамвайной остановкой находится автобусная. Только вот автобус ходит крайне редко, и поэтому проще пройти это расстояние пешком, минут десять всего.

Ладно, я вышла из трамвая и прошла уже метров двести. Судя по номерам домов, мне было еще ой как далеко, и тут я обнаружила автобусную остановку. Ничего себе «рядом с трамвайной!» Если это рядом, то те десять минут, которые нужны, чтобы добраться пешком, для меня превращаются минимум в полчаса! Я совсем пала духом, но тут к остановке подъехал автобус. Ура! Я зашла в салон и даже слегка расслабилась. Кажется, успею! Но автобус развернулся и аккуратненько повез меня обратно к трамвайной остановке! Да, действительно, прямо возле нее находилась автобусная. А та, на которой села я, и была целевой, а к тому же еще и конечной. И как будто не было этих двухсот метров, преодоленных на каблуках по причине важности встречи и с высунутым языком в силу крайней спешки. В общем, пришлось снова, по своим же следам, еще раз проходить ту же дистанцию.

Сейчас происходило что-то очень похожее. Вот только что я уже видела эту выброшенную газету. Вот девушка даже еще не успела доесть пирожок, который покупала, когда я проходила здесь несколькими минутами раньше. Дурдом какой-то!

От всего произошедшего я не ожидала ничего хорошего и постоянно была начеку.

Но больше ничего неординарного не произошло. Я преспокойно затарилась продуктами и, возвращаясь обратно, уже сильно сомневалась в том, что попала в эту «петлю» в действительности, что мне это не привиделось. Во всяком случае страшного ведь ничего не произошло! Тем более, что все вытеснили новые и более актуальные впечатления.

На обратном пути я решила еще немного наменять долларов.

Вот тут-то меня и поджидал сюрприз. Наши денежки из будущего преподнесли.

Придя домой и разгружая сумку, я сразу же принялась рассказывать о своих похождениях, напрочь позабыв о «петле».

— Представляешь, Сережа, я чуть в милицию не попала! — начала я, как обычно, без обиняков.

— Что случилось?

— Да с нашими «зубрами» чуть не прокололась.

— Как? Они ведь самые что ни на есть настоящие? Или не понравилось, что истрепанные?

— Как раз наоборот. Я выбрала купюру поновее, добросила советских и подхожу себе к окошку обменника. Протянула их и прошу дать мне десять долларов. Девица забирает деньги и начинает внимательно исследовать злополучного «зубра». Ну и пусть себе смотрит, думаю. А она мне и говорит: «Девушка, Вы откуда такие деньги взяли?» «А что такое? Разве они фальшивые?» — спрашиваю я у нее. «В том то и дело, что не фальшивые. Видите — показывает мне экранчик какого-то прибора, в котором мой «зубрик» светится всеми цветами радуги — купюра подлинная!» «Так в чем же дело?» А девушка продолжает: «Обратите внимание на серию. Здесь стоит «АЯ», хотя последняя серия, которая была выпущена, маркировалась «АВ». И это уже не первый случай. Какие-то молодчики сплавили уже около двадцати подобных купюр! Представляете, какая это сумма! Так что всем банкам строго-настрого было велено проверять серии тысячных купюр».

— Ну, и что ты сделала?

— Забрала своего «зубра», участливо поблагодарила и заявила, что того коллегу, который попросил меня разменять тысячу и подсунул эту ерунду, просто убью.

— И что, она так просто тебя отпустила?

— Не только отпустила, но и порекомендовала обратиться в Нацбанк, сдать эту купюру взамен на новую. Только все голову ломала: если это фальшивые деньги, то почему они отвечают всем требованиям настоящих и почему тогда эти самые фальшивомонетчики оказались такими идиотами, что проставили на них еще не существующую серию. А если настоящие, то откуда они взялись?

— Да, похоже, придется отказаться от этой идеи с обменом, — резюмировал Сережа.

— И не только с обменом. Лучше не рисковать, вдруг и в магазины подобный циркуляр разослали.

— Ничего страшного! Того, что мы уже наменяли, нам вполне хватит, чтобы благополучно существовать здесь еще хоть месяц, хоть два.

На том и порешили. Тем более, что осталось этих денежек всего три бумажки. Причем две из них имели серию «АЯ», а третья — «АТ».

Сережа, который по причине сравнительно низкой — всего лишь 38,2 — температуры вынырнул, наконец, из-за красной пелены и потому пребывал в великолепном расположении духа, с любопытством рассматривал мои покупки.

— В честь чего это? — спросил он, указывая на бутылку водки.

— Пить будем!

— Нет, я серьезно!

Надо же! Оказывается, предложение «об выпить» — совершенно несерьезно!

— Лечить тебя буду. Говорят, обтирание водкой хорошо снимает жар.

— Ага, ты меня будешь обтирать, а я буду все это слизывать, от усердия вспотею и мигом поправлюсь!

Похоже, что мой муж действительно чувствует себя значительно лучше!

— И сколько это удовольствие стоит по нынешним временам? — спросил он, рассматривая этикетку.

— Сто пять рублей, — ответила я и подумала, что в лужу возле Черного озера выбросила почти пол-ящика водки.

Что-то голова сильно кружится. Да и соображаю с трудом. Я взяла градусник. 37,6! Только этого не хватало! Я просто не имею права болеть! Потихоньку, чтобы никто из мужчин не увидел, я стряхнула столбик и спрятала термометр. И также втихаря слопала горсть шариков аскорбиновой кислоты, заедая антибиотиками. Только бы не свалиться!

24. Если видишь в небе люк — не волнуйся, это — глюк!

Хорошее дело — аскорбинка! Я ухитрилась не заболеть, даже температура держалась в пределах нормы. Только кашель стал донимать. Ну да это ладно, подумала я, ничего страшного. Сережа уже вот-вот поправится, так что нужно было искать продукты для похода, и я в который уже раз отправилась на рынок.

Хорошее дело — лето! Так мало знакомых торчит в Минске! А если кого и увидишь, то всегда можно вовремя удрать. И пусть даже потом говорят, что Горбачевская совсем зазналась, не здоровается. Это пережить можно будет.

Так думала я, возвращаясь с базара и едва не наткнувшись Веронику, с которой как раз в то самое время, в 92-м году, вместе работала в НИИ.

Вдруг что-то произошло с моими глазами. Словно какая-то пелена стала их застилать. Изображение потеряло резкость, будто смотришь под водой. Звуки доносятся как через стену или ватные шарики в ушах. Что еще за ерунда такая! Неужели это простуда так на меня действует?

Почти невидящим взором я отыскала ближайшую скамеечку, на которую и взгромоздилась вместе с пакетом. Ничего, думала я сама себе, посижу немного, приду в норму.

Но не тут-то было!

Резче изображение не стало, даже совсем наоборот. Перед глазами поплыли какие-то радужные сполохи, разноцветные круги, которые пересекали яркие зигзаги, словно разряды. Разноцветные картинки, прерываемые и пересекаемые разрядами, стали громоздиться одна на другую. То же самое было и со «звуковой дорожкой»: сквозь заложившую уши вату пробивался непонятный гул, шум, вой, время от времени прерываемый невнятными, не имеющими смысла фразами и выкриками.

Наверное, именно так и сходят с ума, подумала я совершенно спокойно. Вот и чудненько. Меньше проблем.

А Санька, а в дым больной Сережа?

Я энергично помотала головой, стараясь прогнать наваждение. А фиг вам, индейская избушка!

Треск и шум, правда, стали меньше. Да и картинки перестали мелькать бешеным калейдоскопом. Такое впечатление, словно телевизор настраивается на другой канал. Именно, что на другой. Потому что то, что я стала четко видеть и слышать, никак не ассоциировалось у меня с родным Минском, до боли в коленках знакомой Комаровкой.

Передо мной, насколько хватало глаз, расстилался сельский пейзаж. Проселочная дорога с выбитыми телегой колеями уходила до самого горизонта. А там, на горизонте, маячила деревянная церквушка, на металлическом кресте которой ярко блестело солнце.

Я ощутила, что сижу на покосившейся лавочке перед бревенчатой, вросшей в землю избушкой. Кругом ходили куры, гуси. Заливисто пели петухи и лениво лаяли собаки. То есть я прекрасно видела лавочку, избушку, всю эту живность. За маленьким исключением. Я не видела самой себя. Очень странное ощущение. Будто надет шлем виртуальной реальности. Но даже там присутствуют хотя бы руки. Разумеется, не собственные, а нарисованные на компьютере. А тут — вообще ничего!

Я попробовала встать и немного пройтись. Я прекрасно ощущала, как шевелятся, переступают мои ноги, но картинка перед глазами совершенно не менялась. Даже на телевизор не похоже. Там все-таки при приближении к экрану картинка становится больше. А тут — вообще никакой реакции.

Сзади послышался скрип и протяжное «Н-но-о!» Я обернулась. И ничего не произошло. Я по-прежнему видела избушку и церковь на горизонте. А телегу с сидящим в ней мужичком в холщовых штанах и такой же рубахе я увидела лишь спустя некоторое время, когда понурая чалая лошадка, медленно переступая разбитыми копытами, вывезла ее вперед. «Н-но-о!» — повторил мужичок и огрел конягу кнутом. Правда, без какого либо заметного результата. Так же уныло и безразлично она продолжала плестись вперед, в сторону церквушки. Похоже, что не только я себя не видела. Они, мужик с лошадью, тоже меня не заметили, хотя проехали не более, чем в метре. Точно так же на меня не реагировали и другие «местные» — собаки, гуси. То есть я вроде бы и была в этом странном месте, а вроде бы меня и не было. Словно подглядывала откуда-то.

Полный бред!

А между тем деревня, так неожиданно представшая моим глазам, жила своей спокойной и неторопливой жизнью. Бегали и грызли зеленоватые яблоки детишки, невероятно чумазые и облаченные в длинные замызганные рубашки. Вдалеке о чем-то переговаривались женщины, завязанные платками по самые брови. Молодая, довольно симпатичная девушка шла за водой, и на ее коромысле весело поскрипывали огромные деревянные ведра. Поравнявшись с женщинами, она вежливо поздоровалась, поклонилась.

— Марыя! Калі ўжо Андрэй да цябе сватоў засылаць будзе?[7]

Девушка только отмахнулась и ускорила шаги.

Андрей? Мария? Неужели это — та самая легенда? Мама дорогая, что же такое происходит!

Я так и не успела прийти к каким-нибудь определенным выводам, как действительно что-то стало происходить. То есть я оставалась неподвижной, как соляной столб, а вся картинка словно стала смещаться относительно меня. Дорога мчалась навстречу, будто я на чем-то ехала по ней с приличной скоростью, поднимая при этом тучи пыли. Пыль взметнулась таким вихрем, что на несколько секунд или часов, сложно сказать, вообще ничего не стало видно. Уши снова заложило ватой, и будто из глубокого подземелья, сквозь свист ветра и вой, донеслось: «Осторожно! Двери закрываются! Следующая станция…» А название потонуло в свисте и конском топоте. Когда туча пыли рассеялась, точнее, ее снесло в сторону ветерком, я увидела уже совсем другое место.

Возле излучины реки на лугу паслись коровы. Прямо реклама молока «Домик в деревне». Или новозеландского сыра, который катается в масле. А вдоль дороги сплошной стеной стояла пыль, поднятая копытами многочисленных лошадей. Их мерный топот гулко разносился по окрестностям. Человек сорок всадников, не меньше, куда-то явно спешили.

Впереди всех, спесиво подбоченясь, ехал препротивный жирный тип с брезгливо оттопыренной нижней губой. Правда, одет он был значительно роскошнее своих молодых и плечистых спутников. Несмотря на теплую погоду (судя по тому, как были одеты жители деревни, сама я таких нюансов не ощущала), на нем была отороченная мехом шапка, расшитые сапоги, кафтан или как там такая одежда называется, не знаю, и яркие, попугайского цвета шелковые штаны. А уж золота навешано было столько, что любой новый русский изошел бы при виде такой «красоты» черной завистью. Наверное, топиться удобно. Камень на шею привязывать не нужно.

— Вось кат паганы, трасца яму і халерыя ў бок! — раздалось прямо у меня над ухом. От неожиданности я даже подпрыгнула, а невидимый голос продолжал возмущаться. — Не інакш, як па Марыю паехаў, гад паўзучы![8]

Разумеется, рассмотреть говорившего я не могла. Только и оставалось пялится на панскую кавалькаду. Зато теперь у меня уже не было сомнений, что каким-то странным образом я оказалась свидетельницей части событий, о которых рассказывалось в легенде Черного озера.

Хотя, впрочем, с той же вероятностью я могла совершенно банально сойти с ума, а поскольку отсутствием воображения я никогда не страдала, то все увиденное могло быть лишь следом от съехавшей крыши, подумала я совершенно спокойно.

Я даже не успела толком додумать эту мысль, как изображение у меня перед глазами снова стало трещать, искрить и вспыхивать радужными разрядами. От яркости которых у меня из глаз начали сыпаться искры уже собственного производства.

Наконец, вспышки прекратились, и до моего слуха донесся привычный, родной звук воющих троллейбусов, рычание автомобилей. А когда глаза слегка проморгались, то я увидела, что стою на самом краю тротуара близ проезжей части. Вот здорово! Еще шаг, и угодила бы под машину!

Я обалдело вертела головой во все стороны и никак не могла сообразить, где нахожусь. Явно, не Комаровка. А уж думать о том, что же со мной такое произошло, и вовсе не хотелось. Немного успокоившись, я догадалась обратить внимание на таблички с названием улицы. Холера ясная! Каким же это ветром меня занесло на Кальварийскую? Ведь от Комаровки досюда не меньше получаса добираться!

— Не подскажете, который час? — обратилась я к первому попавшемуся прохожему.

— Четверть шестого, — ответил он.

Так что же получается? Я отсутствую дома уже добрых четыре часа! Ну и дела! Мужики, видать, там с ума сходят от волнения! Нужно мухой, пулей лететь домой!

Я перебежала на противоположную сторону улицы, и как раз подъехал троллейбус, «четверка». Прекрасно, доеду до ближайшего метро! Я зашла в салон и задумалась.

Что же все-таки это было? Следствие провала во времени или осложнение на психику от переносимой «на ногах» простуды? Если первое было совершенно не понятно, то второе — крайне нежелательно. Зато легко объяснимо. Быть может, та «петля», в которую я угодила накануне, была лишь первой ласточкой!

Надо же, как мозги переклинило!

— Из-з-зните, эт-то сорк четвертый? — обратился ко мне какой-то гражданин, которому сейчас явно было очень хорошо, зато завтра, и это совершенно очевидно, будет совсем скверно.

Его реплика вызвала всеобщее веселье среди пассажиров, и пока я, с трудом соображая, что же от меня хотят, разевала рот, какие-то молодые люди разрешили его затруднения.

— Нет, мужик, это «четверка»!

— Д-да? — засомневался тот. — А я д-думал, что эт-то сорк чет-т-вертый!

Публика развеселилась еще больше. А тот же молодой человек с воодушевлением добавил:

— Ты, мужик, смотри внимательнее. Когда увидишь четыре четверки, то это и будет твой сорок четвертый!

А я с облегчением подумала, что не только у меня бывают «глюки» средь бела дня. Народ ухитряется их получать даже без провалов во времени.

Тем не менее мужик плюхнулся на сиденье и тут же заснул. И мгновение спустя принялся громогласно пускать ветры. Лучше бы уж храпел, честное слово! Звук почти тот же, зато нет этого специфического запаха. Молодой человек, который до этого объяснял разницу между троллейбусами номер 4 и 44, чувствовал на себе некую ответственность за поведение пьянчужки, и поэтому, слегка конфузясь, стал его будить:

— Эй, мужик, проснись, тебе же нужно на сорок четвертый!

— Д-да? — обвел тот всех удивленным мутным взглядом и громко икнул. — А зачем?

У всех пассажиров дружно отняло мову, поскольку ответить на такой прямой вопрос было невозможно в принципе. И некоторое время шум троллейбусного движка дополняло только громкое икание уникального пассажира. Наконец, стихло и оно, поскольку мужик снова заснул. И только я успела подумать, что вот мол, везунчик, так легко его отпускает икота, как он снова стал громко и переливчато «петь» кишечником. Надо было захватить с собой противогаз, вяло подумала я. А парень снова принялся трясти его за плечо. На что мужик незамедлительно прореагировал, громко икнув, а потом уже разлепил свинцовые глаза.

— Эт-то, и-и-и-ик, сорк четверт-ы-и-и-ий? — изобразил он вопрос с подвывом, но ответа так и не дождался.

Спустя пару минут икание снова плавно перешло в пуканье, вследствие чего я заключила, что он снова уснул. Чем же закончилась вся эта история, я так и не узнала, потому что наконец-то доехала до метро.

25. Трио художественного кашля

— Ты представляешь, такой мне странный сон приснился! — встретил меня Сережа и даже не поинтересовался, где это меня буря носила столько времени. — Мне приснилась эта самая легенда, про озеро!

Я чуть пакет не выронила! А он продолжал, слово в слово описывая все увиденное мной. Даже треск и разноцветные разряды.

Я села. Несколько раз глубоко вздохнула. Собралась.

— Сережа! Вряд ли это был сон! — и я рассказала ему все, что со мной приключилось.

Пока Сережа переваривал информацию, внес свою лепту Санька, который в плане поспать всегда был мастером своего дела и сегодня охотно составил компанию папе.

— Вот и я думаю — что за странный сон? А когда папа стал рассказывать, так я еще больше удивился, — сын надолго закашлялся. — Ведь так не бывает, чтобы двум человекам сразу снился один и тот же сон!

Мы оторопело уставились на сына. Да уж!

Что же такое получается? Вряд ли это можно объяснить осложнением от простуды или гриппа, то есть от того, чем мы все трое заболели.

— Естественно, при тяжелом состоянии, кхе-кхе, особенно при высокой температуре, бред — явление далеко не уникальное. Но, по крайней мере, кхе-кхе-кхе, достаточно индивидуальное, — разглагольствовал Сережа. — А чтобы разные пациенты в одно и то же время видели одну и ту же галиматью — такого, наверное, не бывает.

— Ага, а провалы сквозь пять лет встречаются ну прямо на каждом шагу! — добавила я. — Впрочем, я с тобой согласна. Если уж с нами произошло настолько невероятное событие, то другие странности им вполне можно объяснить.

— Такое ощущение, что ловишь какой-то сигнал, — размышлял вслух Сережа, периодически прерываясь кашлем. — Что-то вроде ясновидения. Ведь некоторые и без подобных метаморфоз могут такое улавливать!

— Действительно. В сущности человек — информационная антенна. Мы получаем кучу сигналов, только далеко не всегда можем их правильно идентифицировать, настроиться. Может быть потому, что они очень слабые, — размышляла я вслух. — А у нас произошло какое-то то ли усиление, то ли «контур подстроился», вот мы и чувствуем сигналы того далекого времени!

— Я сколько раз в газетах читал, что некоторые экстрасенсы до мельчайших подробностей могут увидеть какое-то происшествие, даже давнее, если им дадут фотографию или какую-нибудь вещь разыскиваемого человека, — добавил Сережа. — Наверное, так оно и получается. Настраивается этот экстрасенс на поле человека по его вещи или фото, и улавливает информацию о том, что произошло.

Я только раскрыла рот, чтобы сказать, что наибольший эффект бывает при описании недавних событий, а чем больше прошло времени, тем труднее получить информацию, как что-то перехватило у меня в горле, и я зашлась в приступе кашля. Как правило, это надолго. Почти как икота. Так что вскоре ко мне присоединился Санька, а аккомпанемент составлял Сережа, кашляя солидно, басовито и раскатисто. Хоть с концертами выступай, честное слово!

Так наша дискуссия и оборвалась, зато сосед получил прекрасный концерт художественного кашля на три голоса в качестве музыкального сопровождения для своих очередных посиделок. И полежалок тоже. Ибо кашляли мы, сменяя друг друга, практически всю ночь.

?????

…как же они называли это место в океане? Он вспомнил: Бермудский треугольник.

Он вспоминал дальше уже без всяких усилий. Словно нашел дорогу к самому себе и неторопливо брел по ней, зная каждый камешек. Тот, который жил в странном месте под названием «Бермудский треугольник», был самым крупным и древним из всего их племени. По крайней мере, на этой жалкой планетке.

Были и другие. Один, он точно знал, жил даже в этом же полушарии. Вблизи его места дислокации находился большой город с названием Пермь. Название… Такие глупости могут придумать только примитивные существа! А еще называют себя разумом! Развешивают ярлыки, в которых нет ни малейшего смысла.

Взять хотя бы того же самого древнего патриарха, который жил в океане. Придумали какие-то глупые слова, и прячут за ними уникальное явление, непонятное незрелому разуму. И совершенно ясное ему, соплеменнику.

И тут он подумал, как, должно быть, пугались аборигены, когда просыпался от созерцания патриарх их рода! Один его физический размер должен был наводить на них ужас. А уж способность нанизывать на одну нить времена и события с тех самых пор, когда океан полностью покрывал всю планету, смешивать их в единой круговерти анализа и поиска единственно правильного решения, вызывала просто шок!

Он сам однажды ощутил что-то вроде шока. Когда случайно совпали периоды их активизации, и он почувствовал мощнейшее ментальное поле патриарха. Словно его сознание, привыкшее играть галактиками, вдруг затопила мощная холодная волна. Что уж говорить об этих местных!

Вообще-то говоря, ни ему, ни тем более патриарху, до аборигенов не было абсолютно никакого дела. Когда кто-нибудь из них активизировался, то он, естественно, вступал во взаимодействие с окружающей природой. Со всеми ее формами жизни: животными и растительными, разумными и неразумными. Он забирал и накапливал информацию, имеющуюся у них. Для того, чтобы забыть. А потом, во время очередного активного периода вспомнить и, возможно, использовать.

Точно так же он пользовался энергетикой природы, получая ее сразу изо всех периодов активизации сразу. Вместе с информацией она шла на восстановление его физической сущности. Он включался на прием энергии, и она начинала поступать к нему из каждого активного периода, как только он находил к нему путь в своей памяти. Слабенькие струйки сливались в ручейки, ручейки в реки, и вот уже мощный поток наполнял своей энергией его физическую сущность. При этом потоки взаимодействовали между собой самым причудливым образом, интерферируя, свиваясь узлами и петлями. Но ему до этого не было никакого дела. Главное, чтобы энергия поступала по назначению.

Но сейчас поток еще не достиг своей максимальной мощности, и поэтому он все дальше уходил в прошлое, попутно вспоминая все новые факты и подробности о себе самом…

26. О, спорт, ты — мир!

Спустя несколько ничем не примечательных дней самочувствие семейства начало приходить в норму. Почти перестал кашлять Санька. Похоже, народные методы лечения принесли, наконец, свой результат. А заключались они в следующем. На грудь укладывалось сложенное в 4 раза махровое полотенце, на которое лепились горчичники, пациент тщательно закутывался и в таком виде спал всю ночь. Конечно, горчичные пакеты для этой цели более эффективны, но в 92-м их еще и в помине не было, так что приходилось пользоваться тем, что есть. Как говорится, за неимением гербовой пишут на простой.

У Сережи температура уже не подскакивала до 39, и он стал время от времени слегка поколачивать Саньку, что служило верным признаком улучшения его самочувствия и несказанно радовало любящего сына. Еще бы! Тому, бедному, из-за этого нашего провала даже подраться не с кем было, даже нос высунуть на улицу невозможно! Да уж, детство имеет свои недостатки!

А что касается подобных «драк», так это любимое времяпрепровождение моих мужчин. Обычно Санька начинает задираться к Сереже. Тот, много лет посвятивший восточным единоборствам, легонько бросает его на тахту. Санька начинает заводиться и еще больше задираться. И так продолжается до тех пор, пока ребенок довольно ощутимо не стукнется обо что-то. Тогда в дело идут слезы и упреки по поводу того, что папа совсем с ума сошел, не смотрит, куда его бросает. А через некоторое время все начинается снова. А еще бывает, что Сережа начинает делать из Саньки кресло-кричалку. То есть садится на него и начинает давить массой и авторитетом, пока тот не начинает визжать.

Однажды произошел вообще довольно забавный случай. Папа наш уехал по работе в Испанию на целый месяц, и бедному ребенку не на ком было выплеснуть избыток энергии. Что ж, за неимением гербовой… И сын стал приставать к матери:

— Ежик, давай с тобой подеремся!

— Отстань!

— Ну давай, а?

— Отвяжись!

— Ну Ежик!

— Ладно, неси перчатки!

Надо сказать, что несколько лет назад наш друг-кубинец, уезжая на Родину, подарил нам две пары настоящих боксерских перчаток к великой радости обоих мужчин. Так вот, напялили мы эти перчатки и стали молотить друг друга. А Саня был еще маленький, ручки коротенькие, так что его удары редко достигали цели. Вижу, совсем уже разошелся, пора останавливать.

— Все, хватит!

— Ну еще чуть-чуть!

— Нет. Я устала.

Нехотя сын снял перчатки, повесил их на гвоздик. Встал посреди комнаты и сосредоточенно засунул себе в рот целый кулак.

— Санька, что ты такое делаешь там? — спросила я.

— Не мешай.

— Да нет, я-то что, пожалуйста. Я только подумала, может, еще два моих кулака туда же затолкаем? Так, на всякий случай, а?

— Мама, я зуб вырываю!

Это был последний молочный зуб, который сын героическими усилиями извлек без всякой посторонней помощи и с чувством исполненного долга водрузил на книжную полку. Он так гордился собственным мужеством, что у меня рука не поднялась выбросить его в мусорку. А вскоре я о нем и забыла, тем более, что буквально через пару дней вернулся папа.

Сережа за чем-то полез на эту самую полку и обнаружил зуб. С засохшей капелькой крови.

— Что это такое? — вопросил он, сурово сдвинув брови.

— Ты представляешь, папа! — вдохновенно начал Саня. — Мы тут с Ежиком решили подраться. Так Ежик совсем озверел. Как размахнется, как врежет мне! Аж искры из глаз посыпались! Ну, зуб и долой! А кровищи было, не передать! Я чуть в обморок не свалился, голова несколько дней болела!

Надо сказать, папа был прекрасно осведомлен о наличии у наследника художественных способностей и фантазии.

Но зуб-то лежит!

Но также он знал и маму, свою непосредственную жену, которая вряд ли способна была на такое зверство в отношении сына.

Но зуб!

На его лице все эти мысли читались, словно в раскрытой книге. Наконец, здравомыслие победило:

— Ладно, рассказывайте, как было на самом деле!

В общем, инцидент был исчерпан.

А сейчас оба, насмотревшись репортажей по боксу с Олимпийских игр, напялили перчатки и с наслаждением молотили друг друга. При этом папа по большей части просто выставлял руку вперед и от души веселился, а сын старался изо всех сил, время от времени чувствительно натыкаясь на выставленный кулак.

Обычная, нормальная семейная атмосфера.

Я тихо радовалась, пока не доколебались и до меня.

— Мама, побей этого папу за меня! — слезно просил ребенок.

— И в самом деле, Алена, мы с тобой уже сто лет не дрались, — добавил Сережа, все еще дыша с присвистом.

Только этого не хватало, подумала я. А с другой стороны, у мужа настроение хорошее, почему бы не доставить ему еще одно маленькое удовольствие? Ведь раньше я тоже не чуралась подобных забав. А сейчас он еще совсем никакой, так что нет риска даже нечаянно нарваться на удар. В общем, надела я перчатки.

Вот дура-то!

— В красном углу ринга — боксер сборной Кубы… — вещал комментатор по телевизору.

Поначалу все шло хорошо. Я несколько раз удачно закрылась, нырнула.

— Кубинский боксер проводит удар прямой правой, продолжает набирать очки!

Ну, почти про меня! Я ведь раз даже достала Сережке почти до физиономии.

А потом вошла в азарт и нарвалась на его встречный. Исключительно по собственной инициативе. Меня отбросило метра на полтора. Усиленно моргая, я пыталась прийти в себя.

— Ну, Ежик, ты прямо как в анекдоте! — радостно сообщил Санька.

— В каком еще? — недовольно пробурчала я.

— Идет ежик по лесу и выпендривается: «Я сильный! Ух, какой я сильный! Ну, я и сильный!» Надоело медведю эту похвальбу слушать, он подошел к ежику и дал ему пинка. Ну, тот кубарем в кусты и улетел. Вылезает, отряхивается и говорит: «Я, конечно сильный! Даже очень сильный. Но, правда, легкий!»

— Кубинский боксер заканчивает встречу нокаутом! — надрывался комментатор.

Нет, это все-таки явно не про меня!

27. «Санта Барбара». Продолжение следует

Я развалилась в кресле, пытаясь очухаться от удара, и даже сразу не поняла, что происходит. А происходила полнейшая ерунда. В голове зашумело, все поплыло. Я сначала даже подумала, что это — печальное следствие резко вспыхнувшей страсти к боксу. Но уже знакомые разряды быстро прояснили ситуацию.

— Сережа, Саня! — только и успела я крикнуть, почти не слыша собственного голоса.

— Снова! — словно с другой планеты донесся до меня голос Сережи, и все потонуло в шуме и мелькании.

Я, наученная горьким опытом, уже сидела, вжавшись в кресло, и даже не пыталась рыпаться. А «картинка» тем временем перестала трещать и дергаться, все стало на свои места. Или не на свои, не знаю, потому как они, эти места, были уже совершенно другими.

Был яркий солнечный день. Над зубчатой кромкой леса медленно и лениво плыли облака. А на его опушке, возле озера, пятеро бородатых мужчин варили что-то в котле над костром, тихонько переговариваясь между собой. Было слышно, как в облаках заливается жаворонок, но вот речь этих людей было разобрать вообще невозможно. Мало того, что они были довольно далеко, так и отдельные слова, которые удавалось расслышать, были непонятны и скорее напоминали тексты православных молитв, чем обычную речь. Старославянский? А что, вполне может быть.

Недалеко мирно пощипывали травку кони. Один из этих людей поднялся, чтобы подкинуть дровишек в костер, и я смогла рассмотреть его одежду. Темные брюки и выпущенная наверх светлая холщовая рубаха, длинные русые кудри развеваются по плечам.

Солнышко вышло из-за облака, и мое внимание привлек какой-то металлический блеск. Я присмотрелась. Похоже то ли на шлем, то ли на панцирь.

Тем временем тот, который подкидывал в костер дрова, сделал знак своим товарищам и снял с огня котел. Все подсели поближе, достали огромные деревянные ложки и принялись хлебать варево, таская его прямо из котла и осторожно держа ложку над ломтем черного хлеба. Да, уже пора обедать, они совершенно правы, решила я, прислушавшись к позывным собственного желудка.

Так они сидели и неторопливо кушали довольно долгое время, а я, как, наверное, и все семейство, вынуждена была наблюдать это творческий процесс. Веселое занятие, нечего сказать! Хорошо, хоть голодного урчания не слышно!

Наконец, воины (или кто они там?) закончили свою трапезу, неторопливо вытерли котел хлебом, и самый молодой, бородка которого только начинала пробиваться, потащил его к озеру мыть.

В этот момент донесся конский топот. Его слышала не только я, но и все сотрапезники. Они тут же повскакивали со своих мест, бросились к той блестящей металлической куче, и каждый мгновенно вооружился мечом и щитом. Даже молодой бросил дурацкий котел и присоединился к старшим товарищам. Все напряженно застыли.

Недалеко от бивака заколыхались стволы молоденьких берез, и вот уже на опушку выехал небольшой отряд вооруженных воинов. У каждого из них на голове был металлический остроконечный шлем, поверх рубашки — что-то вроде толстой кожаной жилетки с металлическими пластинами. Некоторые сжимали в руках длинные копья или пики, не знаю, как такая штука называется, а один нес что-то вроде флага. Бело-красно-белое полотнище колыхалось от скачки.

Надо же, подумала я, тот самый флаг, который постигла судьба напечатанных, но так и не введенных в обращение денег! Который в народе прозвали «сало-мясо-сало» и отменили вместе со сменой власти. Будь на моем месте какой-нибудь представитель БНФ, он бы уписался кипятком от счастья, что довелось лицезреть подобную картину. К которой я была совершенно равнодушна. Хотя этот флаг мне и нравился гораздо больше, чем тот, новый, а скорее, старый, прозванный «закат над болотами».

Увидев прибывших, пообедавшие заметно расслабились, опустили оружие. Ага, значит, свои. Молодой даже помчался спешно домывать котел. А самый нарядный воин, упакованный от головы до коленок в кольчугу, с левого плеча которого свисал заляпанный грязью алый плащ, стал что-то громко говорить хозяевам бивака. Те энергично кивали.

И снова треск, шум, вспышки… Слава Богу, дома!

Мужики оторопело вертели головами и протирали глаза, а Санька при этом даже самозабвенно ковырялся в ухе. Хорошо, что не в носу!

Да, снова мы видели одну и ту же «картинку». Причем зрелище продолжалось значительно меньшее время. Сережа утверждал, что незадолго до «сеанса» бросил взгляд на часы и что прошел всего-навсего час.

— Интересно получается! В тот раз эта катавасия длилась значительно дольше, — я задумчиво чесала затылок. — Почему бы?

— Похоже, это был более древний эпизод. Вспомни, ты сама говорила, что даже обычные экстрасенсы получают гораздо больше информации о недавних событиях, — ответил Сережа.

— Все верно, но не в таких же масштабах! Мы видели эпизод настолько давний, что я ни слова не поняла из того, что они говорили.

— Так ведь и то, что с нами произошло, ни в какие понятные масштабы не вписывается! — он напомнил мне мои же утверждения.

— Такое ощущение, что эта «дырка» во времени продолжает развиваться по каким-то непонятным законам!

— Ну, нельзя сказать, что эти законы совсем уж непонятны. Похоже, она двигается вглубь. А мы, пройдя сквозь нее, оказались каким-то образом втянуты в этот процесс, вот и смотрим кино из жизни древней Белоруссии.

— А почему об этом ни слова не говорилось в легенде? — по-прежнему у меня вопросов было больше, чем ответов.

— Алена, скажи-ка на милость, если нам удастся благополучно выбраться из этой переделки, станешь ли ты всем встречным и поперечным рассказывать обо всем этом?

Я даже не стала отвечать. Естественно, буду молчать, как рыба об лед, кому охота заработать репутацию человека, у которого «не все дома»?

«Если нам удастся благополучно выбраться из этой переделки…» Да уж! А если нет?

— Сережа, как ты думаешь, что может произойти, если мы не успеем попасть обратно?

— Может быть, нас просто выбросит в наш 97-й? — предположил он не очень уверенно.

— Вряд ли, — возразила я. — Вспомни ту же легенду. Пан как пропал тогда вместе со своими гайдуками, так его больше никогда и не видели. Так что вряд ли их всех выбросило обратно. Да и тетка Антонина, которая давала нам картошку, рассказывала про мужика, который пропал в 92-м, да так никогда и не нашелся.

— Может, тот пан попал на несколько лет или десятилетий, не принципиально, назад, да и жил там спокойно до глубокой старости? Как и тот пропавший мужик. Правда, относительно мужика можно предположить, что остаток дней ему пришлось доживать в психушке. Без денег, без документов, несет какую-то ахинею про 92-год… Да уж. Во всяком случае, не стоит исключать и такую возможность. Только все равно надо постараться выбраться!

— Безусловно! — согласилась я. — Все зависит только от вашего с Санькой состояния.

— Я в порядке! — тут же отозвался ребенок.

— Я тоже почти готов. Так что послезавтра можно будет выдвигаться. Погода хорошая, по дороге и долечусь, — заверил Сережа.

Я с сомнением покачала головой. Уж слишком сильно он еще кашлял, да и был после этой лихорадки еще форменным доходягой, только что от ветра не шатался. А, может быть, и в самом деле свежий воздух пойдет ему на пользу?

Так или иначе, а после обеда я принялась собирать наши походные вещички хотя бы в одну кучу. Так, свитера. Сейчас они вряд ли понадобятся, зато на обратном пути пригодятся. Маечки, шорты, рубашки…

— Сережа, ты не видел мой спортивный костюм? Никак найти не могу!

— Нет, но сейчас поищу, — и он принялся на пару со мной рыться в шкафу. — Что за ерунда! И мой куда-то делся!

Это уже была лишняя сложность. Дело в том, что наши «спортивки» почти идеально подходили для походной жизни. Они были сделаны из яркого нейлона на трикотажной хлопчатобумажной подкладке и поэтому очень хорошо защищали от ветра и сырости. Только всегда нужно было быть очень осторожными возле костра.

А без них я и не знала, что делать. Забирать вещички у самих себя из 92-го года очень не хотелось. Такая пропажа могла нас-прежних насторожить при приезде, наделать кучу лишних неприятностей. Да и лишних вещичек, по нашему тогдашнему весьма скромному материальному положению, особо и не было. Тем более

как прореагируем мы сами на появление «чужих» вещей дома? Нет, обязательно нужно их найти, твердила я себе, в десятый раз перерывая шкаф.

— Алена, взгляни, что я нашел, — позвал Сережа.

Я обернулась. У него в руках была какая-то белая трикотажная тряпка. Точнее, совершенно бесформенная кофта не молнии.

— Что это такое?

— Понятия не имею. Лежало на твоей полке.

Я взяла тряпку и подошла с ней к окну чтобы получше рассмотреть. При ярком свете выяснилось, что она не совсем белая. Что с одной стороны ее покрывает что-то вроде зеленоватой дымки. Не плесень, не оттенок. А именно дымка, зеленоватый туман, который как бы плавал над поверхностью белой ткани. И лишь по шву на трикотажной подкладке я опознала собственную мастерку! Нейлоновый верх растворился! А трико от костюма превратилось в какое-то подобие кальсон. То же самое произошло и с Сережкиной «спортивкой». И с нашими дождевиками!

Все потери мы, понятно, сразу не смогли обнаружить, но одно установили точно: синтетические ткани и материалы, заброшенные вместе с нами из 97-го, распадаются!

— Интересно, а почему это происходит только с синтетикой?

— Не знаю, — ответил Сережа. — Может быть из-за того, что натуральные материалы содержат в себе больше энергии? Как-никак природные вещества и волокна.

Наверное, он, как всегда, прав. Только стало абсолютно ясно, что же произойдет с нами, останься мы в этом времени, не попади вовремя в эту треклятую дыру! Постепенно превратимся в жиденький розовый туман, будем призраками слоняться по улицам и пугать прохожих! Даже нет шанса стать приличными привидениями ввиду отсутствия собственного замка! А «коммуналка» с привидениями — это что-то вроде горбатого «Запорожца» с золотым рулем и полным электропакетом.

Мы более внимательно присмотрелись ко всем остальным нашим вещичкам. Признаки распада, то есть растаивания, замечались во многих из них, и, чтобы не оказаться в один прекрасный момент на дороге в голом виде, следовало позаботиться хотя бы о маломальском гардеробе, устойчивом к данному временному отрезку.

28. По одежке встречают…

Итак, мы отправились на «Динамо». Сейчас он только становился общегородским центром торговли, а в нашем, 97-м, таких вещевых рынков уже стала тьма тьмущая, каждый из которых имел некую свою специализацию, «целевой сегмент», говоря терминами маркетинга.

Но все это было впереди. Павильоны, специализированные по видам товара. Палатки, ларьки с хот-догами на каждом шагу. Просто, пользуясь тем, что пространство стадиона огорожено, здесь выставляли свой товар немногочисленные по привычным меркам «челноки». Цены были самые разные, а в общем, довольно несуразные. Дрянной китайский ширпотреб успешно соседствовал с менее броскими, но качественными вещами европейского производства, которые зачастую были даже дешевле. Найти что-то толковое было довольно сложно. Хотя и значительно проще, чем в полупустых магазинах, которые в то время, то есть сейчас, еще не научились грамотно работать с поставщиками и посредниками. В так называемых «комках» ассортимент был столь же убогий, а цены повыше.

Итак, экономя время и деньги, мы топтались по стадиону, присматривая спортивные костюмы, кроссовки и майки. Что-то хорошее покупать было не резон, поскольку, попав «домой», мы тем самым лишимся этих покупок через пару недель. Но совсем уж страшненькое барахло тоже не хотелось брать. При этом каждый из продавцов торговал всем, чем придется, как говорится, от часов до трусов, и для того, чтобы подобрать что-то более-менее подходящее, приходилось уже в который раз обходить этот злополучный рынок.

Наконец вдали я увидела кое-что, отвечающее моим вкусам и возможностям.

— Сережа, смотри, вроде бы неплохие костюмчики!

— Где? Ага, вижу. Пошли!

Мы проталкивались к вожделенному прилавку, а я сама себе отметила, что, наверное, слишком находилась по этому проклятому рынку. Тело налилось какой-то тяжестью, с трудом ноги переставляю. Да и дышу совсем уж тяжело, будто мешок картошки волоку на слабых хрупких плечах. Я попыталась выпрямиться, встряхнуться. Что за ерунда? Такое ощущение, что все эти лотки-прилавки стали выше!

Я стала лихорадочно искать взглядом Сережку. Но его нигде не было. Зато рядом со мной отирался мужичонка максимально мерзкого вида, который я только могла себе представить. Маленький, худой, сутулый и даже какой-то кривобокий. Длинные нечесаные волосы не мыты уже добрый месяц и падают на лоб потными сосульками, клочковатая бороденка торчит во все стороны, глаза мутные. А воняет же от него, спасу нет! Вряд ли в его привычки входит ежедневный душ. Я смерила мужичонку презрительным взглядом с головы до ног. На которых были обуты раздолбанные лапти. Самые настоящие. Лыковые. Под стать обуви был и остальной «гардеробчик»: замызганные штаны непонятного серо-бурого цвета, которые даже сложно назвать брюками, сверху закрывала льняная сорочка с вышитым воротничком. Ну и чмо! Откуда только такой взялся, подумала я, в очередной раз сморщив нос от убойного запаха.

Я сама долгое время занималась спортом, кое-какие разряды имела. И что такое запах пота после хорошей физической нагрузки мне хорошо известно. Но вонь давно немытого человеческого тела всегда вызывала у меня жуткое отвращение. То ли дело Сережа, подумала я с теплотой. Такого чистюлю еще поискать!

Насчет того, чтобы поискать, это — здравая мысль. Куда же он подевался? Только что был рядом и вдруг исчез!

А «чмо» между тем усиленно пялилось на меня. Интересно, чем же таким я ему понравилась, что прямо взгляд оторвать не может? Небесной красотой я и в лучшие годы не отличалась. А воняет-то как, с ума сойти можно! Интересно, я ведь вроде от него довольно далеко отошла, почему же меня все еще преследует этот тошнотворный запах?

И тут я поняла, что несусветно разит… от меня самой! И в тот же момент я увидела собственную руку. Ужас, который я при этом пережила, вообще не поддается никакому описанию!

Дело в том, что мои руки никогда не отличались особой красотой и изяществом. Во всех местах их покрывали многочисленные следы от ожогов и порезов. К тому же следствием занятий спортом стали очень крупные кисти. Но я всегда старалась, чтобы они выглядели аккуратными. Маникюр и все такое. Так что слишком большой размер кисти уравновешивался тщательно ухоженными ногтями, делавшими и без того длинные пальцы почти что изящными.

Сейчас же моему взору предстала даже не рука, а какая-то немытая коряга с распухшими суставами, обломанными ногтями и черными полосками грязи. Я сжала пальцы в кулак, разжала. Моя рука, точно! Кошмар какой!

А что же тогда все остальное? Набравшись решимости, я подняла вторую руку. Которая оказалась точно такой же уродливой, как и первая. И обе эти коряжки вылезали из рукавов заношенной, застиранной вышитой блузы, которую я, находясь в здравом уме и трезвой памяти, ни за что в жизни бы не одела!

Грудь, которая никогда по своим параметрам не приближалась к стандартам Голливуда, но тем не менее до сих пор сохранила форму и не нуждалась в корсетных изделиях, теперь висела чуть ли не до пупа! Словно уши у спаниеля, как в том анекдоте. А необъятную отвисшую задницу делала еще больше домотканая юбка в поперечную полоску. И это у меня, которая втайне гордилась тем, что находясь в «элегантном» возрасте за тридцать при росте 167 сантиметров до сих пор имела вес 54 килограмма! Уже ни чему не удивляясь, я почувствовала, что белья под этой самой юбкой нет. На ногах, естественно, были лапти. Точно такие же, как у мужика. Да уж, «прикид» явно не от Версачи!

Какое счастье, что я не вижу собственной физиономии!

Я судорожно захлопала себя по тем местам, где обычно бывают карманы, пытаясь найти сигареты. Вот же холера ясная! Вместе с телом и одеждой пропали! Может, и хорошо, а то круто бы я смотрелась в лаптях и с «L&M» в зубах!

Тут я заметила, что меня разглядывает не только этот мужичок, а буквально вся публика пялит глаза и старается обойти на максимально возможном расстоянии. Еще бы, такая вонища! Просто этого кургузого мужика я заметила сразу. Ишь, тоже рассматривает себя, словно впервые видит! Ну где же Сережа?

И вдруг до меня дошло. Тем более, что что-то знакомое мелькнуло во взгляде, в выражении глаз этого немытого чучела.

— Сережа? — спросила я почти шепотом. Голос совершенно не знакомый, какой-то визгливо-скрипучий.

— Это ты? — словно выдохнул он в ответ.

— О Боже! Ну и попали мы с тобой! Что же делать?

— В первую очередь найти Саньку! — грязный, нелепый и кособокий, он по-прежнему хорошо соображал. Даже в такой нестандартной ситуации.

Саньку мы отыскали довольно быстро и без проблем. Вряд ли кто-то станет утверждать, что разгуливающие по рынку вонючие мальчики со стрижкой «горшок» и лаптями на ногах — типичное явление. Правда, он еще не заметил произошедшей с ним перемены, и когда два древних грязных пугала подошли к нему, чуть было не пустился наутек.

— Саня, не бойся!

Он насторожился еще больше. На толстощекой конопатой физиономии со вздернутым сопливым носом читался страх.

— Откуда Вы знаете, как меня зовут?

— Оттуда, что сами тебя так назвали. Это мы, мама и папа!

— Тетенька, отваливайте по-хорошему, потому что мои мама и папа рядом, и вряд ли вы оба им понравитесь, — парень храбрился изо всех сил.

— Слышишь, ты на себя-то посмотри прежде чем выпендриваться, а?

Бедный ребенок! На его физиономии отразился весь тот ужас, который мы оба только что пережили!

— Чтобы ты окончательно убедился, что это мы, сообщаю, что меня, маму свою, ты зовешь Ежиком, тебе двенадцать лет, учишься в 115-й школе, а в 92-м году оказался из-за того, что провалился в «дырку» во времени.

Чадо поверило. Правда, на шею с распростертыми объятиями не бросилось. Уж больно неприглядно смотрелись вновь обретенные родители!

— Так, Саньку нашли. Что дальше? — поставила я вопрос перед главой семьи.

— Двигаться домой. Тела мы там не поменяем, зато хоть отмоемся и переоденемся.

Что ж, правильно! Во всяком случае ничего лучшего мне в голову не приходило.

Мы стали потихоньку продвигаться к выходу, пугая и шокируя своим видом добропорядочных минчан.

Мысли, одна другой мрачнее, вертелись в моей бедной голове.

Как добраться домой? Ведь нас же не пустят в метро в таком виде, да и нет ни жетонов, ни денег!

Как попасть в квартиру без ключей?

Ну и рожа будет у нашего соседа, когда мы заявимся! Еще чего доброго в милицию позвонит. И в «скорую» заодно. Потому как из-за нашего вида у его очередной барышни (или барышень?) просто обязан случиться обморок.

И даже если после всего этого мы сумеем добраться до этого треклятого озера, что мы потом будем делать, имея тела «с чужого плеча»? Без паспортов, без денег, без работы, без всего!

Но правильно говорят, что не надо заглядывать в далекое будущее, надо жить сегодняшним днем. Как в Библии. Точнее, даже нынешней минутой.

Буквально через несколько этих самых минут я заметила, как прямо на глазах уходит вниз очередной прилавок. Я быстро взглянуло на то, что было Сережей, и застыла, позабыв захлопнуть рот!

С ним и с Саней метаморфозы происходили прямо на глазах. Как в мультфильме или в компьютере, когда одно изображение плавно перетекает в другое.

«Сережа» преображался с фантастической скоростью. Выпрямлялась фигура, укорачивались грязные пасмы, приобретая вид его обычной стильной стрижки, растворялась в воздухе бороденка, оставив только щегольские усы пшеничного цвета. Глаза снова засияли небесной голубизной. Лапти изящно перетекли в кроссовки, а затрапезные штаны обернулись джинсами. Солнышко мое!

Санька менялся абсолютно синхронно с папой. Подрос сразу сантиметров на десять. Пропала россыпь веснушек, нос принял свою обычную форму, а «горшок» волос сменился пижонским «ежиком». Ну, слава Богу!

Мельком взглянув на свои ухоженные, такие привычные и удобные руки, я слегка огляделась по сторонам. По счастью, большинство присутствующих было так занято своими делами, что не обращало ни малейшего внимания на нас с нашими превращениями. Тем более, что с исчезновением чужих тел пропал и их мерзкий запах.

Только один продавец усиленно тер глаза, позабыв захлопнуть варежку. Похоже, что теперь он до конца своих дней будет считать, что выпивка в жару — дело не только предосудительное, но и крайне опасное для здоровья.

Мы смотрели друг на друга и не могли насмотреться.

— Какая ты все-таки… красивая! — словно против воли выдавил муж.

— И ты тоже. Оч-чень даже ничего!

А бедный настрадавшийся ребенок просто безо всяких слов бросился к нам, обнимая обоих.

Сережа похлопал себя по карману. Вместе с джинсами вернулся и карман, а с ним — лежащий там кошелек, так что планы пришлось снова поменять. То есть вернуться к прежним. Тем более, что мы не успели далеко отойти от прилавка со спортивными костюмами. Ну, а я в своих карманах тоже обнаружила то, чего мне так не хватало — сигареты и зажигалку. С наслаждением затянулась.

— Ну, вот, опять Ежик курит! — печально резюмировал сын.

— Не опять, а снова. И вообще, копченое мясо дольше не портится!

— Ага, как говорил этот твой Бартон. Слышали, знаем.

— Ладно уж, Саня, дай Ежику покурить спокойно, — неожиданно вступился за меня Сережа. — Не каждый же день такие превращения случаются, тут и спятить недолго.

Я с удовольствием дымила, а мысли сами собой плавно текли в такой родной и привычной голове. Вот уж точно, что имеем — не храним. То одно не нравится в собственном облике и в теле вообще, то другое. Это платье, видите ли, мне не идет, а тот костюм — и вообще уродует. И ноги бы подлиннее не помешали бы, и талия потоньше. Да уж!

Уже не слишком сильно выпендриваясь, мы купили по спортивному костюму для меня и Сережи, заплатив по 3 500 за каждый. Дорого это или дешево? Понятия не имею. Тем более, что удалось расплатиться рублями, которые, я надеюсь, в ближайшем будущем нам не сильно понадобятся. Купили также простенькие кроссовки для Сани за 2 400, сойдут. Еще кое-какую мелочевку. Простые трикотажные майки отечественного производства было решено купить в обычном магазине. Значительно дешевле. Так что вскоре мы отправились домой.

29. Что в лоб, что по лбу

По дороге домой, несмотря на тридцатиградусную жару, мне пришлось напялить мастерку от нового костюма. Дело в том, что после метаморфозы моя маечка сделалась почти прозрачной буквально в течение считанных минут. Слов нет, это было, по-видимому весьма сексапильно. Но уж очень экстравагантно для моего воспитания. Так что дома я первым делом переоделась в древнюю клетчатую ковбойку, которую уже тогда, в 92-м, практически не носила.

Мы слегка отдышались, перекусили, попили чайку-кофейку, одновременно переваривая пищу и впечатления. Что же все-таки это было? Вопрос этот вертелся на языке у всех, и поэтому когда Сережа его задал, это было воспринято не как начало, а как продолжение дискуссии.

— Понятное дело, следствие нашего провала во времени, — пожала плечами я.

— Да, но как и чем это можно объяснить? — физик-теоретик, глава семейства всегда стремился докопаться до первопричин. — Что мы попали в какой-то временной поток, это понятно. И с кем-то или с чем-то вступили во взаимодействие. Но каким же образом материальные тела вдруг переместились сюда, в этот момент времени, из далекого прошлого?

— Да еще и такие кошмарные!

— Кто кошмарные?

— Ну, те самые тела. В которые мы превратились.

— Да уж! Я как увидел чучело в переднике, так просто и обомлел. А когда понял, что это — ты, то вообще чуть дара речи не лишился, — делился впечатлениями Сережа.

— В каком еще переднике? — я не поняла. Ведь чего-чего, а передника у меня не было. Я прекрасно помнила все полоски на этой уродливой юбке.

— Который был на тебе!

— Да не было на мне никакого передника! — и тут странная догадка осенила мою бедную голову. — Ну-ка расскажи, как я выглядела!

— Будто сама не знаешь! Худющая, словно доска, сутулая. Глаза ввалившиеся, на скулах лихорадочный румянец. Зубов нет, вся в платке.

Так. Насчет глаз и румянца — не знаю, не поручусь. Но уж худющей не была, да и зубы во рту ощущала совершенно нормально. Точно, были зубы, иначе как бы я разговаривала.

Тут встрял Саня:

— Папа, ты все путаешь. Мама была очень даже ничего, только одета странно.

— Как, как я была одета? — набросилась я на ребенка.

— Такое платье было красное, с широченной юбкой, а сверху все стянутое. Ну, как в фильмах про гардемаринов или каких-нибудь там мушкетеров. На голове огромная шляпа, а в руках — зонтик.

Вот это да!

Перебивая друг друга, мы стали выяснять детали внешности каждого в представлении остальных.

Оказывается, Саня видел папу гусаром в мундире и ментике с закрученными усами и саблей, которая колотила по ногам при каждом шаге. А себя — мальчиком в штанишках «кюлот» с бантиками и в рубашечке с кружевами. («Такой отврат!» — высказался он.)

В собственном представлении Сережа оказался толстопузым купчишкой с бородой веником и намасленными волосами с пробором посередине. Одет он был в шелковую рубаху лилового цвета, подпоясанную широким кушаком поверх выпирающего живота, темные брюки и обут в скрипучие сапоги. Санька же предстал в виде мальчика в картузе с треснутым козырьком, армяке не по росту и штанах с дырой на колене.

Так что получается, что все мы видели совершенно разные образы. А уж о том, что представилось почтеннейшей публике, можно было только гадать. Не исключено, что некоторым ничего необычного и не представилось, поскольку очень уж спокойно на нас реагировали.

Образы! То есть не было никакого перенесения материальных объектов, которое так беспокоило Сережу, просто мы на какое-то время появились друг перед другом в совершенно ином виде. Словно голограмма наложилась на действительное изображение.

Странно. Саму себя увидеть в виде совершенно другого человека. Не только увидеть, но и ощутить, при этом полностью оставаясь собой. Совершенно чужое мировосприятие!

— Опять «глюк». Только уже другой. Час от часу не легче, — резюмировал Сережа. — Похоже, на этот раз мы зацепили информационный поток совершенно другой структуры. Не просто видели картинки, но и ощущали, словно другие люди, получили информацию непосредственно через чужое восприятие! Только интересно мне, почему мы в этих «голограммах» мы были как бы старше, а Саня — такой, как есть?

— Не были мы старше, — возразила я. — Просто в те времена, когда была мода на лапти и прическу с пробором по середине, понятие среднего возраста было несколько иным. Помнишь, у Пушкина: «Ты жива еще, моя старушка?»

— Ну?

— А знаешь, сколько лет на тот момент было Арине Родионовне? Всего-навсего сорок. Так что были мы такими же, слегка за тридцать, только значительно более поношенными.

— Интересно, почему же мы все трое видели разные «голограммы»? — продолжал размышлять вслух Сережа. — Даже не просто разных людей, а как бы представителей совершенно разных сословий?

— Ну, что касается меня, то тут все ясно. Я, как Базаров, могу с гордостью заявлять, что мой дед землю пахал. Причем даже не один, а оба.

Сережка почесал затылок.

— Может, и были в роду какие-то купчишки, не знаю точно. Только вот в кого у нас Санька такой аристократ?

«Аристократ» тем временем молчал, ибо его рот был занят бутербродом, который он старательно подпихивал вовнутрь грязным пальцем.

— Может быть, подключились к разным сигналам, — продолжала я. — То есть к информации от различных реально существовавших личностей. И к их ближайшему окружению. То есть получается, что на этот раз из временной «дырки» мы выловили субъективную информацию от конкретных людей.

— Интересно, сколько все это будет продолжаться? — вздохнул Сережа.

— Пока не попадем обратно.

— Это уж точно, — он ненадолго замолчал. — А, похоже, расход энергии на эти «голограммы» значительно выше.

— Точно, — подтвердила я. — Вон, майка моя практически растворилась, джинсы еле держатся.

Сережа ходил на «Динамо» в своей рубашке, которая существовала в 92-м году, поэтому его майка пострадала значительно меньше. А что касается Саньки, который даже при большом желании не смог бы втиснуться в свой тогдашний гардероб, то кроме нового спортивного костюма и кроссовок у него практически ничего не было. То есть нужно было позаботиться о белье, носках, футболках. И мы с ним стали собираться в магазин за всем этим, поручив папе техническую подготовку транспортных средств. Которые, хотя и стояли, слившись, тем не менее не обещали в ближайшем будущем раствориться. Железо, однако!

Я приводила себя в порядок, стоя перед зеркалом. Что-то было не так. Не то, чтобы явно. Например, лицо было мое, знакомое и даже слегка надоевшее, но такое дорогое и близкое сердцу, второго носа или третьего глаза не появилось, но как-то странно все выглядело. Я взялась за расческу. Волосы! Точно! Они стали словно не мои. И цветом светлее (это-то вполне можно было бы пережить!), и какие-то не то, чтобы тусклые, а… полупрозрачные!

Ну, вот, совсем приехали. Постепенно начинаем превращаться в призраков.

Наверное, мое смятение крупными буквами было написано у меня на физиономии, потому что Сережа тут же выхватил у меня зеркало и принялся рассматривать собственную персону. И у него волосы тоже поблекли. Только не так заметно, как у меня. Хотя что ему переживать, даже растворись его шевелюра полностью! Сколько угодно мужчин, лысых, словно колено. Чего не скажешь о женщинах. Да еще в этом треклятом 92-м году, когда «Полиция нравов»[9] только начинала свой творческий путь.

— Во что бы то ни стало завтра надо отправляться, а не то мы так тут и растворимся! — сказал Сережа.

— Безусловно. Мы с Саней мигом обернемся, и я тут же начну укладываться!

30. Как обухом по голове

Миг у нас получился несколько затянутым. Каким-то даже релятивистским. Потому что шел уже второй час, как мы отправились за покупками. В ближайшем магазине не было футболок, вообще никаких. Так что, купив носки и трусики для Сани и кляня на чем свет стоит холерный дефицит, мы отправились в вояж. Во втором магазине купили футболку для меня, а папиного размера не было. Для Сани пришлось взять майку цвета детской неожиданности на три размера больше, но другой не было. И только в четвертом магазине нашлась футболка пятьдесят второго размера без рюшек и цветочков, которую мог одеть на себя Сережа, не опасаясь прослыть представителем сексменьшинств.

В общем, мы уже собирались домой, когда передо мной встала обычная за это время проблема. Кончились сигареты. А надо было запастись по крайней мере на несколько дней, которые нам предстояло провести на велосипедах. Так что когда я нашла «L&M» в каком-то кафе, я уже на цену не смотрела и взяла два блока. В качестве моральной компенсации Саня получил деньги на шоколадку, и, пока он ее выбирал, я отправилась на улицу покурить. Только я достала из пачки сигарету, зажгла зажигалку, как орган, на котором я обычно сижу и где у меня расквартирована интуиция, предупредил о надвигающейся опасности. Я так и застыла с незажженной сигаретой, чувствуя, как словно какое-то поле сгущается рядом. Буквально доли секунды. Что-то давит, сначала несильно, потом по нарастающей воздействие увеличивается, будто пытается сплющить, и тугой волной приходит удар.

Искры из глаз, все завертелось вокруг, и я почувствовала, что падаю, точнее, отлетаю от этого удара. Тупым грохотом отозвался во всем теле удар головой об асфальт, и я провалилась в беспамятство.

* * *

Запах… Это было первое, что я ощутила. Специфический больничный запах. Где я? Попыталась открыть глаза. Белый потолок. Слева — капельница, через которую что-то вливают. Скорее всего, в меня. Соседние койки пустые. Это нетипично, отметила я, даже не дав себе труда задуматься, почему и для какого времени. Окошко. В него сквозь грязно-белые занавески пробивается солнечный свет. Похоже, что время после полудня.

Как это меня угораздило? В голове гудело и трещало, мешая сосредоточиться. Когда я последний раз была в больнице? Когда Саня родился? Когда поломалась? Нет, тогда меня загипсовали и отправили домой.

Домой! Мне срочно нужно домой! Мы же завтра отправляемся, а я тут валяюсь! Я тут же вспомнила все: и поход за покупками, и удар.

Я дернулась встать, и тут передо мной все закружилось-завертелось, а к горлу подступила тошнота. Неужели сотрясение мозга? Только этого еще не хватало!

Я сидела на койке, двумя руками пытаясь удержать собственную голову от кружения и вращения. То есть она, голова, разумеется не вращалась, только внутри нее, похоже, включили карусель. Зашла какая-то тетка в белом халате, наверное, медсестра, и тут же принялась на меня орать:

— Что Вы себе позволяете! Вам же русским языком было сказано: лежать!

— Пожалуйста, не кричите так, у меня голова болит, — у меня не было ни малейшего желания с ней ругаться. — А насчет русского языка, так я не слышала, поскольку была без сознания.

— Немедленно прекратите хамить! А не то я пожалуюсь главврачу!

— Прекрасно! — ответила я. Интересно, в чем же это выражалось мое хамство? Наверное, в неуместно употребленном слове «пожалуйста». — Мне бы очень хотелось пообщаться с врачом, пусть и не с главным.

От такой моей наглости медицинская тетка даже онемела. Вылупила глаза, словно бешеная килька, да так и помчалась к начальству разборки клеить.

А меня сверлила одна и та же мысль: что с Саней? Не дай Бог то же, что и со мной! Где он? Как я попала в эту больницу и как мне отсюда выбраться? Сколько времени прошло? Да там же Сережа, наверное, с ума сошел от беспокойства! Вообще строго говоря весь этот сонм сложно назвать одной мыслью, но словно молотом в висках стучало: где Саня?

Я продолжала тупо сидеть на койке, стараясь справиться с головокружением, когда в палату вошел молодой человек довольно интеллигентного вида. Наверное, доктор.

— Вам ни в коем случае нельзя шевелиться! — начал он с порога.

— А что такое со мной приключилось?

— Вам стало плохо на улице, и Вы упали.

— Со мной был ребенок, сын. Что с ним?

— Да ничего, — он даже удивился вопросу. — Он у Вас настоящий мужчина. Вызвал скорую помощь, помог доставить вас в больницу и самостоятельно отправился домой.

Ага, уже легче. Не только Саня не пострадал, но и Сережа в курсе дела.

— У меня что, сотрясение мозга?

— Нет, сотрясения нет. А почему Вы так решили?

— Голова сильно кружится.

— А, это от лекарств, которые Вам вводятся через капельницу.

— Какие еще лекарства?

— Сердечные препараты, общеукрепляющие, витаминчики.

— Витаминчики? Ну, ладно. А зачем это мне сердечные препараты?

— Уважаемая… — он сверился со своими записями. — Госпожа Горбачевская! Да у Вас, матушка, ужасное состояние! И это в вашем-то возрасте! Сердце почти не прослушивается. Странная картина, похожа на предынфарктную. Видели бы Вы свою кардиограмму!

Мне захотелось сказать, что если он меня отсюда не выпустит, то через пару дней от меня только и останется, что кардиограмма.

— Ничего страшного! Я чувствую себя нормально, если не считать головокружения. Но Вы сами сказали, что оно вызвано лекарствами. Мне нужно домой.

— Вы с ума сошли! Какое домой, строгий постельный режим!

— Но мне срочно нужно, — продолжала настаивать я.

— Нет таких дел, которые нельзя отложить, когда речь идет о жизни и смерти!

Вот именно, добавила я мысленно.

— Хотя бы позвонить я могу?

— Вы находитесь в палате интенсивной терапии, попросту — в реанимации, — похоже, он начинал терять со мной всякое терпение. — Какие могут быть звонки, скажите на милость? Ложитесь и лежите. Вам даже в туалет нельзя выходить!

Да, крепкий орешек, с ним каши не сваришь!

— Тогда можно Вас попросить позвонить мне домой, — я изобразила самую обаятельную из своих улыбок. — Сообщите, пожалуйста, моим домашним номер корпуса и палаты. Я надеюсь, они сегодня смогут посетить меня здесь?

— Вообще-то не положено посещать больных в интенсивной терапии… — улыбка, похоже, подействовала, ибо говорил он уже далеко не так уверенно.

— Войдите, пожалуйста, в мое положение, — продолжала я щебетать. — Дома осталось несколько проблем, которые меня сильно нервируют. Если мои домашние придут, я смогу их решить. Мне же, наверное, вредно волноваться?

— Ладно уж, диктуйте номер. Позвоню.

— А когда время посещений?

Он взглянул на часы:

— Да уже началось. Так что скажу, чтобы сразу же ехали.

Он ушел, а я стала думать, как же мне отсюда удрать. «Вам даже в туалет нельзя выходить!» Узнал бы он, что Горбачевская прямо из реанимации собирается сесть на велосипед и отправиться в путешествие, что так у него самого бы сделалось предынфарктное состояние!

Да уж, задачка! Пускать дело на самотек было нельзя, потому что мое бедное растворяющееся сердце будет прослушиваться с каждым днем все хуже и хуже, и из благих побуждений меня здесь продержат до самой смерти. То есть до растворения, а потом опишут странный случай, на котором будут обучаться новые поколения студентов. Наверное, даже красивое латинское название придумают для такой невиданной болезни. Или русское. «Синдром Горбачевской»! Звучит красиво, да толку мало!

В то же время дергаться сейчас было абсолютно бессмысленно. Необходимо было дождаться прихода мужиков, а потом уже решать, что делать. А до этого следовало не скандалить, а наоборот, вести себя крайне примерно. Дабы не возбудить ненужных подозрений и не вызвать усиления контроля за собственной персоной.

Как хочется курить!

Что ж, мне был известен самый лучший из способов примерного поведения в больнице. Я решила поспать.

?????

…но сейчас поток еще не достиг своей максимальной мощности, и поэтому он все дальше уходил в прошлое, попутно вспоминая все новые факты и подробности о себе самом. В памяти всплыло, что он сам являлся производным от патриарха, его отпрыском. Эта информация его позабавила. Нет, такое чувство, как гордость, было для него глубоко чуждо, просто он подумал, что со временем (опять эта проклятая зависимость от времени!) сможет стать таким же грандиозным объектом на этой планете. Если какой-нибудь очередной катаклизм не разрушит его.

Он пока так и не нашел нужной информации, касающейся характера нанесенных ему повреждений и методик их устранения. Очевидно, такие повреждения не были характерными для текущего сезона планеты. То есть нельзя сказать, что он за все это время не получил никакой конкретной информации. Кое-какие крохи попадались, но их было явно недостаточно. Также недоставало и энергии. Что ж, в данный момент ничто непосредственно не угрожало его существованию, и поэтому он спокойно и методично углублялся в собственную память, расширяя коридор времени и объединяя события, между которыми в линейном времени проходил не один десяток обращений планеты вокруг светила. Он вгрызался в прошлое, добывая информацию и энергию.

Информация и энергия! Две стороны одного и того же явления! Информация несла энергию, а энергия содержала информацию. И обе они были ему необходимы. Он твердо знал, он почти не забывал тот факт, что когда найдется необходимая информация и накопится достаточное количество энергии, он приведет себя в порядок и вернется к столь приятному созерцанию, обрубив тот коридор сквозь время, который он так тщательно сейчас строил. Без его поддержки коридор просуществует какой-то незначительный период, а потом растает. И каждый период времени вернется к своему локальному состоянию. Снова станет невозможен обмен информацией и энергией между ними.

А местные формы жизни, которые на свое горе вступили с ним во взаимодействие, окажутся отрезанными от энергетической структуры их собственного временного пласта. Что с ними произойдет? То же, что и с самим коридором, который он так старательно возводит. Потеря энергии всегда ведет к распаду. Впрочем, этот вопрос совершенно не занимал его. Подумаешь, исчезнут несколько примитивных существ, потеряв свою физическую сущность и жалкую ментальную оболочку…

31. Что было, пока меня не было

Санька купил шоколадку и, довольный, собирался уже распечатать ее и поделиться с мамой. Он был уже практически на выходе из кафешки, когда на него налетело нечто, сдавившее и скрутившее бедного ребенка. «Мама!» — только и успел он крикнуть, как его швырнуло наземь. Точнее, на одну из кушеток, стоявших в вестибюле кафе. Повезло! В общем, он очухался сразу же, только испугался сильно. Выбежал на улицу, а там — мама лежит трупом!

Санька все-таки был мужчиной, хотя и маленьким. К тому же всегда соображал быстро и правильно. Так что он мгновенно сложил два и два и понял, что маме повезло меньше, чем ему, что Ежик треснулся головой о тротуар.

Кругом стали собираться зеваки. Слышались разные реплики.

— Пьяная, наверное!

— Надо же, такая молодая…

— А, может быть, плохо человеку? Может, «скорую»?

— Как же, «плохо»! Перебрала, вот и плохо!

Расталкивая всех локтями, сын подбежал к матери, которая продолжала недвижимо лежать. Даже заметил, что ее волосы еще больше посветлели и потускнели.

— Мама, мамочка, что с тобой? — звал бедный ребенок.

А мама так и лежала в отключке. Но появление ребенка мгновенно изменило спектр мнений по поводу валявшейся девицы.

— Бедная женщина! Плохо стало прямо на улице!

— Надо же, такая молодая…

— Сердечный приступ…

— Может, эпилепсия? Ее прямо как швырнуло!

— Срочно нужно «скорую»!

— Да, конечно, «скорую»!

И по-прежнему никто не шевелился, пока ребенок, обращаясь ко всем сразу, не заорал на всю улицу:

— Да вызовет хоть кто-нибудь скорую помощь или нет!? Не видите что ли, моей маме плохо!

Какая-то сердобольная женщина тут же потрусила к автомату. Толпа становилась все гуще. А на вопросы «Что случилось?», которые задавали вновь прибывшие, сведущие люди давали самую разную информацию. От сердечного приступа до ограбления с убийством и родов прямо на улице.

Наконец прибыла машина с красными крестами. Врач и медсестра протиснулись сквозь толпу и стали выяснять детали. А Саня ничего толком не мог ответить. Кроме фамилии и адреса. Сказал только, что маме по-видимому стало плохо, и она упала и ударилась головой. Обоих погрузили в машину и помчались в Курасовщину, в больницу скорой помощи.

Только выкатили на каталке бесчувственное тело, как к нему бросилась целая бригада, а ребенка оттеснили в коридор, выдав ему мамин только что купленный спортивный костюм и кроссовки с распадающимися, полупрозрачными шнурками.

Вот тут парень чуть было не попал впросак. Стал просить телефонную карточку, чтобы позвонить домой. Напрочь забыл, что тогда их еще не было, а все телефоны были бесплатными. Но кто же из серьезных взрослых прислушается к бестолковым разговорам ребенка, к тому же пережившего стресс? Никто не обратил внимание на чепуху насчет карточек, а телефон ему показали. Сбегал позвонил домой. Занято. Вернулся обратно. Больше бегать не рискнул, хотел все узнать про маму.

И действительно. Спустя несколько минут вышел дядя доктор и сказал, что маму поместили в палату интенсивной терапии, что ему беспокоиться нечего, все будет хорошо, и надо ехать домой.

Он так и сделал. Только по дороге к остановке еще раз набрал номер. С тем же успехом.

А дома папа уже давным-давно подготовил велосипеды и даже приготовил обед. Весь извелся и изволновался. Тем более, что на него тоже налетела какая-то непонятная силовая волна и шваркнула изо всех сил. Правда, он шмякнулся на тахту безо всякого ущерба для собственной персоны.

Но того, что произошло, даже не мог предположить.

Все планы шли прахом. Да фиг с ними, с планами, нужно было срочно выручать Ежика! А как это сделать, если он, Ежик этот самый, лежит в больнице без сознания? Сережа, который всегда отличался завидным хладнокровием и умением контролировать ситуацию, впервые совершенно не знал, что делать. Просто тупо сидел на тахте, уставившись в стену.

Зазвонил телефон. Обычно никто из нашей семьи не брал трубку, поскольку мы были дома нелегально. Даже соседа предупредили, что нас нет. Да и не звонил нам никто, поскольку практически все знакомые и родственники знали, что мы в отъезде.

А телефон просто надрывался. Соседа дома не было, и поэтому Сережа решился на отчаянный шаг. Взять трубку, а в случае чего представиться Сашкой и сказать, что нас никого нет. Это звонил тот самый доктор с сообщением. Надо же, выполнил свое обещание!

Что уж говорить о том, как обрадовались мужчины тому, что Ежик наконец очухался! Всю эту ерунду насчет предынфарктного состояния Сережа благополучно пропустил мимо ушей, и они мигом помчались в больницу.

32. Разумеется, к врачу нужно. Только к другому

Я находилась совершенно недалеко от дома, на улице Кузьмы Чорного. Там еще дома строятся такие красивые. Мы с Сережей частенько мечтали получить там квартиру.

И вот прямо передо мной вдоль по этой улице прогуливались два закадычных друга — Борис Николаевич и Блин Клинтон. Они что-то рассказывали друг другу веселое, периодически хлопая по плечу или давая дружеского тумака. Борис Николаевич что-то слишком разошелся и, проявляя высшую степень симпатии, так огрел своего друга Билла, что тот свалился наземь и ударился головой об асфальт. Перелом височной кости и немедленная смерть, почему-то я сразу же это поняла.

Борис Николаевич ужасно испугался. Это же международный скандал! А последствия даже страшно себе представить! Он моментально сообразил, что нужно как можно быстрее избавиться от трупа, и потащил Блина Клинтона на стройку, прятать. Закопал его в щебенку и строительный мусор, и тут только скумекал, что остался нежелательный свидетель преступления, то есть я! Свидетеля необходимо было тоже убрать как можно быстрее, и за мной погналась огромная черная машина. Которая почему-то с одинаковым успехом ездила как по дороге, так и по стройке, не напрягаясь преодолевала кучи песка и ямы. Я бегу, а она, эта машина, уже вот-вот настигнет!

Вдруг что-то стало сверкать и трещать.

Мне удалось не только проснуться, но и сообразить, что начинается новая серия «Санта-просто-мачехи». Пока изображение принимало удобосмотримый вид, я даже успела подумать, что нормальному человеку такой сон вряд ли приснился бы. Похоже, что докторишки погорячились, заявив, что у меня нет сотрясения мозга.

Картинка все больше и больше прояснялась. Ручеек весело струился между мрачных елок. Солнце с трудом пробивалось сквозь густые ветви, и под деревьями лежали темные тени. Вода была прозрачной и чистой. Где-то в ветвях заливался зяблик, да издалека доносился голос кукушки. Подул ветерок, и закачались кроны деревьев.

И снова та же картина. Зяблики с кукушками, солнечные блики на воде. И ничего больше. Совсем даже неинтересно! Почти как в настоящем сериале, когда ради объема жертвуют сюжетом, и все события, которые можно запросто уместить в один коротенький фильм, растягивают на целую кучу серий.

Скучно!

А, вот, наконец, и какое-то действие. К ручейку подошел лось и принялся жадно пить.

Как в том анекдоте, когда лось с бодуна пришел на водопой и не заметил засаду охотников. Просто для него ничего не существовало, кроме жесточайшего сушняка. Ну, а охотники принялись по нему стрелять. Вроде и попадают, а дичь никак не реагирует, пьет себе воду, и все. Разозлились охотники, ружья побросали. А лось сам себе и думает: «Интересно получается! Я все пью и пью, а мне все хуже и хуже!»

Но тут никаких охотников не было, лось мирно напился и побрел своей дорогой.

Ничего не понимаю!

Но вот блики солнца стали перемешиваться с радужными вспышками, затрещали разряды, и моим глазам предстала белая унылость больничной палаты.

Сон был значительно более динамичным и интересным, чем эта информация из прошлого!

Я стала думать, почему же таким неинформативным было это «включение». То, что длилось оно от силы минут десять, меня уже не удивило. Особенно если учесть те выводы насчет углубления во времени нашей «дырки», которые мы сделали после второй «серии». Чем дальше вглубь времен, тем большая энергия требуется для передачи информации. Как говорится, чем дальше в лес, тем толще партизаны. Но почему не было отражено практически никаких событий?

А, может быть, события и были. Только такие, которые я не видела. Что-то связанное с этим мирным леском, случилось несколько раньше или позже. А что представителей Homo Sapiens не было обнаружено, так это может быть обусловлено тем, что в более древние времена плотность населения была значительно ниже.

Я еще продолжала размышлять над увиденным, как в палату буквально ворвались мои мужчины во взятых напрокат белых халатах. Следом за ними топал доктор.

— Спасибо Вам большое, что передали мою просьбу, — обратилась я к нему после приветствий.

— Не за что, — он даже несколько смутился. — Только вы тут не долго, вашей маме нужен покой и только покой!

Санька открыл было уже рот, чтобы возразить, да я вовремя сделала страшные глаза. А Сережа согласно кивал:

— Что Вы, мы буквально на пять минут, мы же все понимаем!

Доктор удалился с чувством выполненного долга.

— Ежик, что случилось? — спросил муж, как только за врачом закрылась дверь.

— Если бы я знала! Знаешь, такое проклятие было: «а чтоб тебя приподняло да шарахнуло»? Так вот, именно так со мной и получилось. Приподняло и долбануло башкой об асфальт.

Мужики переглянулись.

— Да, нам обоим больше повезло. Саньку швырнуло на кушетку в кафе, а меня шибануло вообще на тахту. А что врачи говорят?

— Утверждают, что сотрясения мозга нет. Хотя после того сна, что мне только что приснился, я в этом сомневаюсь. А так несут какую-то ахинею насчет предынфарктного состояния.

— А что за сон? — спросил Санька.

— Какое еще предынфарктное состояние? — одновременно с ним воскликнул Сережа.

И в каком же порядке отвечать, скажите на милость? Я в двух словах обрисовала развитие отношений между двумя президентами и заодно спросила, видели ли они «третью серию». Ну, да. В тех же подробностях, что и я. Причем прямо в троллейбусе. Чуть нужную остановку не проворонили. Значит, все нормально, и я принялась рассказывать о собственном здоровье.

— Не понравилась моя кардиограмма. Сердце, говорят, почти не прослушивается. Не буду же я им объяснять, что вскоре оно, как и вся я, даже заметным не будет. Еще в психушку отправят.

— А домой тебя забрать никак нельзя?

— И слышать об этом не хотят! Только строгий постельный режим, круглосуточное наблюдение. Еще бы, такой интересный случай для медицинской науки!

— Да, весело! — Сережа глубоко вздохнул. — А ты при всем при том выглядишь значительно лучше, чем утром!

— Спасибо за комплимент. Главное, вовремя!

— Да нет, я имею в виду, что волосы не такие прозрачные.

— С чего бы это? — задумалась я. — Слушай, они мне капельницу ставили с сердечными препаратами и витаминами. Так, может, это из-за нее?

— Вряд ли роль сыграли лекарства, а вот витамины вполне могли повлиять. Только все равно нужно тебя отсюда как-то забирать!

— Ага, в трусах, полупрозрачной майке и босиком!

— Обижаешь, Ежик! — вступил в разговор Саня. — Я все твои вещички прихватил!

Уже легче. Только сейчас все равно не удастся удрать, в коридорах полно персонала.

— Сережа, а я на каком этаже?

— На пятом, — сказал он с явным сожалением. Похоже, мысль о побеге через окно пришла в голову ему еще раньше, чем мне самой.

— Ладно, — продолжала я размышлять вслух. — А коридоры на ключ запираются?

— Нет, есть какие-то двери, ведущие на лестницу, но их, похоже, никогда не запирают. Только медицинский пост находится прямо напротив твоей палаты!

— Ну, это не страшно! Медсестра-то не железная, отлучится хоть куда-нибудь на пять минут, я и выскользну. Спущусь на первый этаж, а там — через окно!

— А как ты собираешься на первом этаже мимо поста проскочить?

— Очень просто. Спортивный костюм — самая нормальная одежда для больницы. Скажу медсестре, что у нас на этаже туалет занят, а мне терпеть невмоготу. Оттуда и удеру. Саня, сбегай быстренько, посмотри, где туалет, чтобы я потом не путалась.

Ребенок обернулся мигом. Оказывается, по коридору направо. Судя по всему, такая же планировка и на первом этаже, так что на том и порешили. Что начиная с одиннадцати часов Сережа будет ждать меня под окном туалета на первом этаже, чтобы на всякий случай подстраховать. А я уже выберу момент, когда медсестра отлучится. Не Бог весть какой план, но лучшего не было, да и времени на его разработку тоже. Ибо только мы успели договорить, как заявился доктор и сказал, что пора оставить больную в покое. Санька еле успел сунуть мне под матрас пакет с одежками.

— Сережа, — сказала я самым невинным тоном. — Было бы неплохо, если бы ты купил витаминчиков. И еще какого-нибудь элеутерококка или женьшеня. Как ты понимаешь, это достаточно эффективные средства для больной тети Маши.

Сначала Сережа округлил глаза, потому как слыхом не слыхивал ни о какой тете Маше, ни о больной, ни о здоровой, но быстро сообразил, что к чему.

— Обязательно куплю! Прямо сейчас, а то тает старушка прямо на глазах!

Мужчины ушли, а я откинулась на подушки, изображая смирение и полнейшую покорность судьбе. К полному удовольствию медперсонала. И стала продумывать детали наспех состряпанного плана.

33. Лучше в руках синица, чем под кроватью — утка

Какой все-таки Саня молодец! Догадался забрать мои вещички из приемного покоя, да и сюда принес в полном комплекте. Все предусмотрел. Что ни говори, а на него можно положиться! И ведь не первый раз уже меня выручает подобным образом.

Нет, до сего момента мне никогда не доводилось ниоткуда убегать. Ни из больницы, ни, упаси Боже, из чего-нибудь построже. Как говорится, не была, не состояла, не привлекалась. Просто однажды произошел один забавный случай. Как водится в нашей семье, в папино отсутствие. В тот раз папа был в Канаде, откуда и привез особо замечательный дождевик канареечного цвета с надписью «Niagara», в котором он щеголял во время нашего похода.

Так вот, собралась я по своим делам, коих, как обычно, было великое множество. Поскольку мы живем на первом этаже, то наружный термометр у нас уже несколько лет как сперли, а новый вешать неохота, потому что судьба его предрешена заранее. В общем, температуру воздуха я узнать не могла, просто посмотрела в окошко, где ярко светило солнышко, и вырядилась в шелковые брючки, блузочку и трикотажный жакет.

Вот дура-то!

Солнышко скрылось спустя минут пять после моего выхода из дому, набежали тучи, подул пронизывающий ветер. Короче говоря, стало так холодно, что выдыхаемый воздух тут же превращался в пар. А еще май называется, думала я с тоской, пытаясь не очень громко стучать зубами.

Ко всем погодным напастям добавлялся очередной финансовый кризис нашей семьи, который не позволял мне зайти в какой-нибудь кафетерий и согреться чашечкой кофе. Но тут спасительная мысль посетила мою бедную голову. Я же совсем близко от места работы моей подруги Ирины, той самой, с которой в 92-м году мы еще не были знакомы и потому не могли нарисоваться в гости. Ну не даст ведь пропасть, подумала я и зашла к ней на чашечку кофе.

Поскольку незадолго перед моим приходом у них происходило какое-то там «мероприятие», то Ирина угостила меня не только кофе, но и щедрой рукой плеснула в чашку с этим благословенным напитком еще и коньячку. Который оказался как нельзя кстати. Руки из синюшных стали обыкновенными, да и нос приобрел нормальный цвет. Зубы перестали предательски клацать, и я смогла позвонить по телефону ребенку. У нас с ним предстояли еще кое-какие делишки на вечер, так что я вполне резонно обратилась к нему за помощью.

— Алло! Сынок? Я у тети Иры на работе. Холод ужасный, а я легко оделась. Не в службу, а в дружбу: захвати из дому мою куртку и джинсы и отвези это все к бабушке. Там встретимся и дальше — как запланировали.

Все было нормально. Отогревшись, я быстренько нырнула в метро и доехала до родительской квартиры, где меня уже ждал Саня вместе с вещичками. Мы даже все успели сделать.

Но дело не в этом.

Едва папа вернулся домой, как сын начал:

— Ты представляешь, папа! Что наш Ежик утворил, пока тебя не было! Пошел к тете Ире на работу, напился там пьян и упал в лужу. Изгваздался в грязь так, что я вынужден был везти к бабушке сменные вещички, а то в таком виде его точно бы милиция задержала. Представляешь?!

Одно не учел сынок. Папа не только достаточно хорошо знал свою жену, за которой таких приключений не водилось, но еще и знал тетю Иру, которая вообще не пьет спиртного. И в компании которой, следовательно, достаточно сложно нарезаться до поросячьего визга, а падение в лужу подразумевает именно такую степень опьянения. Так что, даже не выясняя деталей, он сказал:

— Так, хорошо. А что было на самом деле?

Я рассказала всю историю, а сын только разочарованно вздыхал. Надо же, на этот раз папа ну совсем не поверил!

И вот сейчас я с теплотой распаковывала пакет с вещичками, собранный руками сынишки. Все было на месте. Прекрасно.

После ужина, который мне принесли прямо в палату (Вам кофе в постель или в чашку?), я целенаправленно ждала отбоя, всячески изображая из себя несчастную страдалицу, у которой не осталось даже сил, чтобы самостоятельно поковырять в носу. А в то же время улучила момент и напялила на себя спортивные брюки и кроссовки, прямо в которых (да простят меня больничные прачки!) улеглась под одеяло. Мастерку я засунула под подушку. Так, чтобы забрать ее можно было за секунду. Я ждала.

Пришла медсестра с градусником. Не та, что мне втолковывала про русский язык, наверное, та уже сменилась. Что ж, хорошо. Эта не выглядела такой бдительной цербершей.

Надо же, чем бы ни заболел человек, а график температуры — дело строго обязательное. Слабым голосом изможденной мученицы я попросила ее не закрывать дверь в палату, потому как очень душно.

— Может быть, окно открыть? — предложила она.

— Не стоит, я боюсь сквозняков, а простуда в моем состоянии — совершенно лишнее явление, — говорила я, всем своим видом изображая такую слабость, что даже последняя тупица должна была догадаться, что такое немощное существо сквозняком может просто-напросто унести.

— А свет в коридоре вам не будет мешать?

— Нет, что Вы!

Забрав градусник и выдав мне порцию лекарств, она удалилась, а я принялась ждать.

Сложность состояла в том, чтобы, изображая спящую, ненароком не уснуть на самом деле. Потому как если я усну, то так до утра и просплю. И останусь тут растаивать, а Сережа будет впустую торчать всю ночь под окнами, проклиная меня всякими нехорошими словами. При одной мысли об этом весь сон как рукой сняло.

Часы, которые мне заблаговременно оставил Сережа, показывали уже четверть двенадцатого, а медсестра словно приросла к своему стулу и книжке. Я уже начинала терять терпение. Что у нее, мочевой пузырь величиной с цистерну, что ли? Стрелки неумолимо ползли по кругу, а она знай себе странички переворачивала. Наконец к ней подошла другая девушка в таком же халатике. Коллега. Они стали о чем-то перешептываться вполголоса.

— Нет, что ты! Тут у меня девушка в предынфарктном состоянии, какой чай! — донесся до меня голос «моей».

— Так всего на пару минут! — уговаривала ее пришедшая. — Уже и торт порезан.

— Не знаю…

— Да не убежит никуда твоя предынфарктная!

Ну, нет! Дудки! Именно это я и собиралась сделать, изо всех сил притворяясь мирно спящей.

— Ладно. На пару минут, действительно, можно.

Она заглянула в мою палату.

— Спит. Дышит ровно, так что все в порядке.

Надо же, какая добросовестная! Прямо неловко ее подводить. Да уж очень жить хочется!

Как только их шаги затихли в глубине коридора, я выскользнула из-под одеяла, набросила мастерку и походкой ниндзя стала пробираться к лестнице.

Голова кружилась так, что приходилось держаться за стенку. Как же я убегу в таком состоянии? Молча, сказала я себе. Если жить хочешь, так удерешь!

Больные — люди дисциплинированные, и поэтому на лестнице я никого не встретила. Тихонько спустилась на первый этаж. Как там Саня говорил? По коридору направо? Делая вид, что все происходит так, как и должно, я спокойно шла по коридору. Поравнялась с постом. Все нормально. Сидит себе медсестра, что-то пишет в журнале. Я уже было благополучно минула ее, как мне вслед прозвучало:

— Эй, девушка, куда это Вы?

— В туалет, — ответила я как можно спокойнее.

— Я Вас не знаю! С какого Вы этажа?

Что прикажете отвечать? «С пятого»? А если там все такие же лежачие, как и я?

Я улыбнулась, стараясь изобразить крайнее смущение.

— Конечно, я не с Вашего этажа. Вы уж извините, тут такое дело…

Я наклонилась и стала доверительно шептать ей прямо в ухо:

— Понимаете, у нас там кто-то заперся в туалете. Уже минут десять не выходит. А мне срочно нужно… Я быстренько! А то мне мочегонные препараты дают, так я совсем… — в общем, городила я нечто нечленораздельно, смотрела на нее преданными собачьими глазами и в конце концов получила разрешение.

А если там решетка на окне? Будет, как в фильме «Ее звали Никита». Только вот подготовки секретного агента у меня нет и вряд ли удастся тогда удрать через прачечную.

Решетки не было. Но окно не открывалось, наверное, с самого дня постройки и было намертво закрашено. А отперла шпингалеты и стала дергать изо всех сил. Безрезультатно. Что же делать? Меня же только на минутку пустили! Чего доброго, припрется сейчас сюда эта медсестра и станет спрашивать, что за веревочку я проглотила, что сижу так долго. Я дернула из последних сил. Вдруг рама сама по себе стала шевелиться. Сережа! Это он принялся мне помогать. Я рванула, он толкнул, рама перекосилась, и на пол со звоном посыпалось стекло!

Вдали послышались шаги. У меня оставались считанные секунды!

Высадив ногой остатки стекла, я выскочила через окно, попав прямо на руки Сереже.

— Плохо дело! Стекло разбилось, и сейчас они все сюда сбегутся! — «обрадовала» я мужа.

— Не волнуйся, нас ждет машина!

Ну прямо как в заправском детективе! Мы бегом рванули через газоны, а вслед уже доносился возмущенный голос медсестры, призывающей на мою голову все кары небесные.

Как хорошо, что я догадалась не сказать, с какого я этажа! Пока «моя» медсестра напьется чаю, у нас есть несколько минут форы. На полном ходу мы перемахнули через забор и вскочили в машину. Водитель несколько странно покосился на таких необычных пассажиров, но ничего не сказал. В конце концов, не возле тюрьмы же он стоял! Правда, эта поездка обошлась нам в пять долларов, которые Сережа заплатил, не торгуясь, чем еще больше удивил шофера. В общем, в начале второго ночи мы были дома. Не так уж плохо для дилетантов!

34. Wanted![10]

Мы подсчитали нашу наличность. Рублей, советских и белорусских, оставалось всего пятьсот сорок восемь. Не густо. Но на билет должно хватить. Было еще около пятидесяти долларов, которые отнюдь не были лишними. Так что с финансовой стороны все обстояло довольно неплохо. Сережа очень хорошо понял намек на больную тетю Машу и закупил немерянное количество всевозможных витаминов, а также настойки элеутерококка и женьшеня. Похоже, что они действительно оказывают некое стимулирующее действие на организм, поскольку не только мои волосики приобрели более-менее пристойный вид, но и у мужчин даже после однократного приема препаратов прозрачность резко понизилась.

Это-то все хорошо, но при одной только мысли о том, что мне снова придется упаковывать гору снаряжения, уже делалось плохо и подступало то самое предынфарктное состояние, от которого меня так упорно спасали в больнице. Но что поделать?

Я в лихорадочном темпе сначала скирдовала вещи, а потом заталкивала в велорюкзаки. Такое впечатление, что снова попала во временную петлю, как тогда возле рынка. Ведь я уже все это проделывала всего-то пару недель назад!

Только тогда мы собирались в самый банальный отпуск, а сейчас нужно было спасать собственные жизни! Тогда у меня была совершенно благополучная семья и, как писали советские пропагандисты, уверенность в завтрашнем дне. Сейчас тоже была своего рода такая же уверенность. А именно в том, что если мы сегодня, сейчас не пошевелимся, то завтрашний день может наступить и без нас.

И поэтому я в бешеном темпе заталкивала все только самое необходимое. Однако его, этого необходимого, снова набиралось более, чем достаточно. Едешь ли ты на один день или на целую неделю, снаряжение практически одно и то же: палатка, спальники, коврики, посуда. Только количество пищи разное. Мы взяли с собой самый необходимый минимум. Но теплые вещи, несмотря на ужасающую жару, тоже приходилось тащить. Если нам удастся вернуться благополучно, то зарабатывать воспаление легких от погоды 97-го вовсе не хотелось. Спасибо, мой ежегодный план по нахождению в больницах и так можно считать перевыполненным!

Я подумала, что если все закончится благополучно, то только при одном слове «поход» меня несколько лет будет основательно передергивать.

Между делом мы с Сережей поймали очередной «глюк». Это стало уже довольно привычным явлением. Снова ничего интересного. Гроза в лесу, сверкают молнии, гремит гром. Так погремело-посверкало минут пять, и все закончилось. Саня, очевидно, свой сеанс просмотрел во сне.

Опыт все-таки сказывался, и уже в начале четвертого все было упаковано. Нам даже удалось немного поспать.

Решили выезжать как можно раньше, поскольку, естественно, в больнице меня уже хватились, и следовало ожидать если не визитов, то настойчивых звонков. То есть звонки по телефону уже были, как только мы вернулись. Но на наше счастье отсутствовал сосед, а мы не брали трубку. А если он вдруг утром перед работой заявится домой и с присущей ему вежливостью примется разговаривать с персоналом больницы? И так проблем наворотили кучу. Как мы сами с ними будем разбираться, когда вернемся из Смоленска? Ума не приложу. А ведь было благое пожелание провести эти дни в Минске как можно незаметнее. Да уж!

В шесть мы были уже на ногах. Глотая завтрак, Сережа включил телевизор, белорусскую программу. Обычно мы редко ее смотрим, но сейчас нас интересовала погода и ситуация с пожарами. Отлично, выпуск новостей. Мы торопливо допивали кофе, не сильно интересуясь трудовыми подвигами своих сограждан и другими событиями, как вдруг прозвучало такое объявление диктора, что я чуть не подавилась.

— Внимание! Вчера из больницы скорой помощи была похищена женщина двадцати восьми лет, Елена Горбачевская, в крайне тяжелом состоянии. Ее приметы: на вид лет двадцать пять (знали бы они, что мне уже тридцать три, подумала я не без гордости), среднего роста, худощавого телосложения. Глаза карие, волосы русые. Была одета в спортивный костюм красно-синего цвета. Ее похищение предположительно связывают с мужчиной лет тридцати, среднего роста, крепкого телосложения. С ним может быть мальчик лет двенадцати. Без срочной медицинской помощи женщине грозит смертельная опасность! Всех, кто видел эту женщину или имеет сведения о ее местонахождении, просим сообщить по телефону… или в ближайшее отделение милиции.

— Ой, мама, это же про тебя?! — первым обрел дар речи Саня.

— А ты еще, оказывается, и похититель женщин! — обернулась я к Сереже. — Что ж ты такую доходягу выкрал, не мог найти что-нибудь получше?

— Ага, ты пошути. А что мы будем делать, когда у каждого постового будет твоя фотография?

— Нет, фотографии у них нет, — уверенно заявил Саня. — Я же мамин паспорт только показал и сразу же забрал.

— А адрес они записали? — допытывался Сережа.

— Вроде да.

— Тогда фотографию могут получить через паспортный стол.

— Ну, это не так скоро. Надеюсь, мы к этому времени будем уже далеко. Тем более, что в спортсменке-велосипедистке даже самый бдительный мент вряд ли заподозрит тяжело больную, которая в любой момент может склеить ласты без медицинской помощи. Только надо поторапливаться. А то того и гляди, гостей дождемся.

Мы уже выкатили велики и почти преодолели ухабы нашего двора, когда к подъезду подъехала патрульная машина. Во время! Хоть в этом повезло, ибо из милиции, куда бы точно в качестве основного подозреваемого отправили бы Сережу, так запросто не убежишь.

Спустя полчаса мы были уже на вокзале. До отхода электрички оставалось двадцать минут, и Сережа уже собрался идти за билетами, когда к нам подошел молоденький сержант милиции. Его аккуратная серо-зеленая форма просто радовала глаз. Тогда, то есть сейчас, в 92-м, стражи порядка еще не носили эту дикую форму камуфляжной раскраски в жуткие синие, черные и белые пятна. Чтобы мусор не был заметен на асфальте, как шутили в народе.

Сержантик вежливо козырнул, представился и спросил:

— Куда вы собираетесь ехать?

— До Молодечно, — честно ответил Сережа. Нет, чтобы соврать что-нибудь про дачу в Боярах! Хотя милиционер и так вряд ли бы поверил, поскольку на дачу с таким багажом не ездят.

— Вы знаете, что в Республике сейчас пожароопасная обстановка, и поэтому выезд в леса закрыт?

— Но нам действительно необходимо попасть в Молодечно, — продолжала я настаивать.

— Ничем не могу помочь. Вам придется отложить ваши дела.

Я с тоской огляделась по сторонам. На вокзале милиции было чуть ли не больше, чем пассажиров. Стояли на перронах и у всех входов. И всех, кто хотя бы чем-то напоминал туристов, заворачивали назад. Ну и дела! Нужно срочно придумывать какой-нибудь другой способ выбраться из города. Пока я лихорадочно соображала, милиционер, отошедший на несколько шагов, вдруг снова вернулся. В руке у него была какая-то бумажка.

— Предъявите ваши документы!

Этого еще только не хватало!

— Послушайте, товарищ сержант, мы разве что-то нарушаем? Мы сейчас отправимся домой!

— Предъявите ваши документы!!! — повторил он с нажимом.

— Но мы не брали их с собой, — залепетала я.

Он мельком снова заглянул в свою бумажку и удовлетворенно кивнул.

— В таком случае вам придется пройти со мной в отделение!

— Зачем это еще? — стал справедливо возмущаться Сережа.

— Для установления ваших личностей, — он был непреклонен, как скала.

Рискуя заработать стойкое косоглазие, я заглянула в его заветную бумажку, и сердце просто оборвалось! Там подробно были описаны те самые приметы, которые диктор только что передавала по телевизору. И даже тот факт, что тяжело больная женщина передвигается не только сама, но и на велосипеде, не смутил доблестного служаку! Мы с Сережей переглянулись, и по моей кислой физиономии он все понял. Как говорится, надо хуже, да нельзя!

Идти с ним в отделение? Ничего хорошего из этого не получится, ибо как же мы сможем объяснить все происшедшее с нами даже не просто посторонним людям, а милиционерам, святой долг которых подозревать всех и каждого, когда сами ничего толком не понимаем? О последствиях просто не хотелось думать.

Удрать от него? Даже бросив велосипеды со всей поклажей, вряд ли удастся это осуществить, потому как тут их, милиционеров, столько, что только стоит ему свистнуть, как все они сбегутся. Бесполезно. Тем более, что в этом случае объяснить хоть что-нибудь будет вообще невозможно.

Мы топтались на месте в нерешительности, а сержант уже поглядывал по сторонам, прикидывая, кого из коллег он может привлечь к задержанию особо опасных преступников.

Ситуация более, чем критическая!

И в этот момент у меня снова возникло то же ощущение, как тогда, на «Динамо». Что я чувствую и воспринимаю иначе. Его сложно с чем-либо сравнить и уж совсем невозможно с чем-то спутать. Я быстро взглянула на Сережу. Естественно, он тоже менялся прямо на глазах. Густые русые кудри выбивались из-под стального шлема, широкую грудь прикрывала такая штука с металлическими пластинами — кажется, нагрудник, а из-под нее свисала почти до середины бедра кольчуга. С пояса свешивался меч в богато инкрустированных ножнах. Он держал за богато убранную уздечку прекрасного вороного коня.

Хорош, право слово!

Саня выглядел куда скромнее. Только грязная холщовая рубаха ниже колен, из-под которой сиротливо торчали босые ножонки. Рядом с ним топталась обычная вислобрюхая крестьянская лошадка. Разглядывать собственную внешность не было времени. Только отметила, что конь у меня замечательный — стройный, серый в яблоки.

Вот он, тот спасительный случай! Я прикинула, что в любом варианте мы вряд ли соответствуем тем приметам, которые указаны в его ориентировке, и пошла в наступление:

— Товарищ сержант! Вы что такое себе позволяете! Вы же пьяны! Доложите номер Вашего отделения, необходимо разобраться с вашим руководством! Надо же, такой молодой, и с самого утра в нетрезвом виде!

Надо сказать, бравый служака очень хорошо воспринимал командный голос. Он, видать, решил, что крыша у него поехала, а тут ему доходчиво, на понятном языке объяснили, что он всего-навсего пьян. Полное, безграничное счастье отразилось на его мальчишеской физиономии.

— Извините, пожалуйста, проходите, я… — залепетал он сбивчиво.

— Смотрите, чтобы это было в последний раз! Вы свободны!

— Есть! — он взял под козырек и вытянулся по стойке «смирно», развернулся, щелкнул каблуками и чуть ли не строевым шагом отправился восвояси.

Ф-фу! Пронесло на этот раз!

Мы разумно решили смотаться от этого обилия милиции как можно быстрее и дальше, только что было делать с конями? Совершенно непонятно. Ездить на них мы все равно не умели. Ни один. Так что дожидаясь обратного превращения, мы просто двигались к ближайшему скверику, ведя скакунов за повод. И при этом старались делать вид, что все так и должно быть, что так модно именно сейчас, летом 92-го, бродить по городу в латах и с дико всхрапывающими конями. А что некоторые из нас босиком и без штанов — так это дело вкуса и не более того.

Я даже успела рассмотреть себя. На мне было одето тонкое холщовое платье, на шее — многочисленные ожерелья из бус и мониста, уши оттягивали тяжелые серьги. Судя по весу, на голове громоздилось что-то вроде кокошника или как там еще эту штуку называют. На ногах были красные сапожки, которые немилосердно жали и вряд ли были снабжены супинаторами для профилактики плоскостопия. Наверное, лет восемьсот назад я должна была считаться просто неотразимой. Этакая «Мисс развалины древнего Минска». Хотя нет, для «Мисс» меня слишком много, килограммов семьдесят пять — восемьдесят. Этакая дородная матрона.

Зато бедный Санька явно тяжело переживал отсутствие обуви и особенно штанов.

Серый в яблоках конь послушно топал за мной, но вдруг повод в руке резко натянулся, чуть не вывернув мне кисть. Совершенно инстинктивно я перехватила его второй рукой, а спустя секунду увидела, что стою, мертвой хваткой вцепившись в руль собственного велосипеда. Который грозит упасть под тяжестью нагруженного багажника.

Я обернулась. Какое счастье! Мои мужчины, равно как и их транспортные средства, приобрели свой привычный вид. По счастью сбитый с толку сержант был уже вне пределов видимости.

Мы остановились возле лавочки и стали обсуждать ситуацию.

— Так, чуть было не влипли, — промолвил Сережа.

— Это уж точно, — добавила я. — Милиции следует избегать, как чумы.

— Это-то понятно, но что же делать дальше? В электричку мы, похоже, не прорвемся.

— Может, стоит попробовать добраться вообще своим ходом? До Молодечно всего-то около 90 километров, меньше дня пути.

— Похоже, ничего другого не остается.

Я достала сигарету. Закурила. В тонком льняном платье, как водится, кармана с сигаретами не было. А интересно, как все мы выглядели в представлении мужчин?

— Ты была просто сущей амазонкой, — отвечал Сережа. — Вся в латах, доспехах, с огромным мечом. И белый конь на поводу. А когда ты наехала на этого бедного сержанта, то ему чуть плохо не стало.

— Похоже, его особенно впечатлил белый конь, — резюмировала я. — В особенности если я угадала, и вчера или сегодня утром он именно на нем и катался. Если, конечно, его восприятие совпадало с твоим.

Правда, на это рассчитывать особо не приходилось, поскольку Саня видел меня вообще монашкой. Сережа был в его представлении странником в рубище и с посохом, а он сам себя даже не разглядел.

Итак, кем мы были, мы разобрались. Неясным оставалось, что же делать.

Не имея определенного плана, мы направились к выезду из города, где начиналась 242-я дорога, соединяющая Минск и Мядель, то есть к финской заправке.

А там нас ожидало очередное разочарование. И даже не пришлось ехать до поста ГАИ, прямо возле заправки стоял патрульный автомобиль, который аккуратно заворачивал назад все машины с прицепами или нагруженными багажниками. А у остальных просто тщательно проверяли документы. Что также никоим образом не входило в наши планы.

И что же прикажете делать, холера ясная?

— Может быть, попробовать объехать по кольцевой? — не очень уверенно предложил Сережа.

— Ага, и с какого же выезда нам удастся выбраться? — засомневалась я.

— Да уж…

И вдруг спасительная мысль посетила мою отшибленную голову.

— Послушай, Сережа, мы же сколько раз вместе с Ириной ездили со станции Масюковщина! Совсем забыли! Вряд ли там будет столько милиции, сколько на вокзале или на дороге.

— Пожалуй, это наш единственный шанс, — согласился муж.

Мы пробирались к заветной станции окольными путями. Нельзя сказать, что огородами, поскольку таковых в Веснянке не наблюдается, но суть остается той же. Через дворы и тротуары мы благополучно добрались до перрона и на всякий случай спрятались в кустиках, дабы не привлекать внимания редких милиционеров, временами прогуливающихся вдоль станции. Тихо-мирно Сережа купил билеты, потратив почти все последние деньги, и нам осталось только подождать полчаса до поезда. Словно охотники, выслеживающие дичь, мы сидели в засаде на поезд. Самая большая сложность состояла в том, чтобы за жалкую минуту, на которую электричка здесь останавливается, втащить вовнутрь себя вместе с велосипедами.

Но, как показал опыт, это оказалось ничуть не сложнее, чем избежать нежелательной встречи со стражами порядка. Мы отделались только грязными пятнами от велосипедной цепи на моих новых штанах. Так что вскоре семейство уже сидело в полупустом по случаю буднего дня салоне, облегченно вздыхало и отдувалось. Этот факт можно было записать в наш актив. Первая часть пути успешно преодолена!

И только сейчас мы заметили, что никакого следа не осталось от нашего утреннего приема препаратов. Волосы снова стали полупрозрачными!

— Интересно, с чем же все-таки связано наше перманентное растаивание? — задала я вопрос из серии риторических.

— Очевидно, что с энергопотерями, — отозвался вопреки ожиданиям Сережа.

— Из-за прорыва информации из прошлого?

— Пожалуй. Но не только. Это — наиболее существенная потеря. Но ведь мы и наши вещи начали «растаивать» еще до всех этих «глюков», — размышлял он. — Похоже, что мы просто оказались без энергетической подпитки.

— То есть ты думаешь, что, выпав из своего времени, мы потеряли способность к энергообмену со всем окружающим миром?

— По крайней мере очень на то похоже.

— И сейчас живем исключительно запасами организма, — продолжала я. — Которые отнюдь не беспредельны.

Я задумалась. Действительно, все живые и неживые существа постоянно обмениваются энергией. Речь, конечно, не идет о так называемых энергетических вампирах, которые паразитируют на энергии других людей. Просто каждый замечал, что в хорошую солнечную погоду самочувствие улучшается, что в лесу или на берегу моря сил становится значительно больше, что после общения с животными успокаивается нервная система. И это — абсолютно нормально, это просто взаимодействие различных организмов. И не только организмов, а целых систем.

И вот мы оказались выброшенными из этой системы взаимодействия, стали «чужаками» в своем собственном доме. А чужое в здоровом организме всегда отторгается, обрекается на гибель.

— Выходит, нам грозит не только опасность того, что «дырка» закроется, но и еще одна, — высказалась я вслух. — Что мы, оставшись без взаимодействия с нашим миром, без его подпитки можем сами по себе погибнуть, несмотря на то, сколько еще просуществует «дырка»!

— К сожалению, ты, кажется, права, — задумчиво ответил Сережа. Как говорится, если не сгорим, так утоним.

— Ну, нет! Это уж дудки! — встрял Саня. — Мы обязательно проберемся обратно!

Конечно проберемся! Если не ради себя, так ради него.

?????

…подумаешь, исчезнут несколько примитивных существ, потеряв свою физическую сущность и жалкую ментальную оболочку. Вряд ли они даже способны осознать, что с ними произошло. Да и какая разница, способны или нет? Его это никоим образом не волновало.

Нет, он не был тем, что принято называть воплощением зла. Это понятие было ему просто не ведомо. Как и абстрактная категория добра. Нельзя сказать, что он не испытывал вообще никаких эмоций. Например, зависимость от времени была способна довести его до отчаяния. Снова вспомнив об этом, он даже словно передернулся, выбросив во временной коридор ощутимую порцию энергии.

Но это были эмоции, непосредственно связанные с самим фактом его существования. Он, всю свою долгую жизнь проведший в одиноком созерцании, просто не способен был даже подумать о ком-нибудь другом, сопоставить свои поступки с восприятием иных существ. Его совершенно не интересовали ни факты из их жизни, ни их восприятие его самого. Никто и ничто, кроме него.

Он не был самовлюбленным нарциссом. Просто все ценности, которые у него были. заключались лишь в его собственном восприятии, в возможности проводить годы и века в созерцании Вселенной. А по сравнению с этим фактом ничто не имело значения.

А для того, чтобы снова отдаться созерцанию, ему необходимо было восстановить поврежденные функции физической оболочки.

И он с удвоенной силой углубился в прошлое.

Очень прискорбно, что он не мог выйти на происшествия, случившиеся с ним в другие сезоны планеты. Потому что он не раз находил осколки информации, которые говорили ему, что подобные повреждения с ним случались неоднократно. И не так уж сложно было их устранить. Но это, как правило, происходило в другие сезоны. И потому не оставалось ничего другого, как все больше углубляться в прошлое, чтобы найти те необходимые данные.

Попутно ему попалась другая полезная информация. Оказывается, он может, даже не обладая нужной информацией, собирать и накапливать энергию в своей частично поврежденной оболочке. Тогда, добыв нужные данные, он сможет сразу же воспользоваться накопленной энергией и восстановить свою структуру.

И из всех произошедших в аналогичный сезон событий, которые он уже вспомнил, словно из открытых источников, по временному коридору потекла энергия, наполняя его физическую структуру…

35. Рельсы, рельсы, шпалы, шпалы — ехал поезд запоздалый

Мы продолжали беседовать о чем-то, а скорее всего, ни о чем. Раздалось очередное объявление машиниста:

— Осторожно, двери за…

Вдруг я снова почувствовала сгущающееся давление. Я даже мяукнуть не успела, только услышала Сережин крик:

— Держитесь!!!

На меня, а похоже, на всех нас, снова накатила волна страшной силы. Побелевшими пальцами я вцепилась в край сиденья, пока нечто колотило меня со всех сторон, сминая кости, завязывая в узел внутренности. Такое было ощущение, что живьем запихали в мясорубку с тупыми ножами. Ничего вокруг я не видела, не воспринимала. Только была дикая боль во всем теле, в каждой его разрывающейся клеточке! Казалось, уже целую вечность меня колесуют, предварительно обув в «испанские сапоги». Уже не было ни сознания, ни тела, только один сплошной страдающий комок.

Наконец, давление стало постепенно спадать. И также постепенно возвращалось зрение и слух.

— …щая станция — Олехновичи! — закончил сообщение машинист.

Неужели это мучение длилось всего-то пару секунд?

Я протирала глаза и пыталась слегка встряхнуться. Странно, но ничего не болело. Просто во всем теле была ужасная слабость. Наконец, я смогла что-то более-менее ясно видеть. Что же с моими мужчинами?

Оба сидели напротив и точно так же протирали глаза.

— О-о-ой-ой-ой! — только и прокряхтел Санька.

Сережа молча нахмурился, повел плечами, и только потом произнес:

— Да уж, на этот раз покрепче досталось!

— Ага, — согласилась я. — Хорошо хоть уцепиться успели. А то иначе точно пару переломов получили бы.

И только в этот момент я заметила, насколько бледными и призрачными стали мой муж и сын! Этот холерный удар, похоже, сократил доступное нам время как минимум вдвое! Даже пришлось одеть кепки, предусмотрительно прихваченные из дому (а я-то после отпуска 92-го гадала, куда это они подевались?), потому что редкая, полупрозрачная паутинка волос почти не прикрывала просвечивающий череп ни у одного из нас.

Какая, оказывается, у Сережи шишковатая голова! Ему ни в коем случае нельзя лысеть!

Мы выгрузились из электрички и направились вперед по хорошо знакомой дорожке. И я в очередной раз поймала себя на мысли, что совсем недавно это уже было. Что я снова бегу по кругу. И ведь даже не убедишь себя, что это — дежавю, поскольку точно знаешь, что все происходит на самом деле.

А вот и разрыв круга. На выезде из города стоял передвижной пост ГАИ. И никого не выпускал. Пожары, холера ясная! И, действительно, дымом тянуло достаточно ощутимо.

На нас милиционеры отреагировали более, чем спокойно. Видать, сообщение о том, что где-то в Минске пропала какая-то баба в синем спортивном костюме, им было глубоко фиолетово. Но дальше ехать не разрешили. Хоть тресни!

Мы остановились в сторонке и стали совещаться.

— Может быть, в обход дороги попробуем? — предложил Саня.

— Не получится, — ответил отец. — Там же везде то каналы, то болота. Надо искать другую дорогу.

— Но ведь мы уедем в другую сторону?

— К тому же и другие дороги, скорее всего, перекрыты, — возразил Сережа сам себе.

— Не все, — неожиданно для себя сообразила я.

— Что ты имеешь в виду?

— Железную дорогу.

— Ну, и куда же мы по ней доедем? А, главное, каким образом? Прямо по рельсам?

— Зачем же по рельсам. Поведем велосипеды вдоль полотна по насыпи.

— Ну, да, месяца через два куда-нибудь доберемся, — вставил Саня свои пять копеек.

— Все не так страшно, — продолжала я. — Вспомните, буквально через километров пять шоссе пересекается с железнодорожным переездом. Доберемся до него, а там как и собирались, по шоссе!

— Отлично! — Сережа сразу же повеселел. — И все каналы перейдем по железнодорожным мостикам!

Мы развернулись и поехали обратно к вокзалу. К полному удовольствию бдительной милиции.

Когда-то давно, может быть даже именно в этом, 92-м году, я смотрела по телевизору передачу. Два человека отправились в путешествие на велосипедах по местам, где во времена культа личности находились все эти «зоны». Самым удобным средством сообщения в тайге была заброшенная железная дорога. Именно по ней и ехали путешественники. Только у них, в отличие от нас, были специальные к этому приспособления: каждый велосипед был оборудован третьим колесом, отстоящим ровно на расстояние железнодорожной колеи. Да и поезда там не ходили, так что продвигались они вперед успешно и без помех.

Чего нельзя сказать о нас. Выяснилось, что прямо по насыпи передвигаться совершенно неудобно. И мы тоже вообразили себя локомотивами, встали на рельсы и двинулись вперед. Но, во-первых, ехать мы просто не могли, а потому толкали перегруженные велики, словно бурлаки баржу на Волге. А во-вторых не давали развернуться поезда, то и дело сгоняющие нас с пути. Приходилось выдергивать велосипеды из удобной стальной колеи на покатую насыпь и упираться разъезжающими ногами в расползающийся песок. И проделывать все эти упражнения следовало в максимальном темпе. Потому как раздвоением духовной сущности мы уже и так страдали, не хватало только телесно поделиться пополам под колесами поезда. Боюсь, изящества в наших действиях было не больше, чем грации у коровы, пытающейся стать звездой балета. В общем, со стороны и с точки зрения машинистов мы выглядели полнейшими придурками.

Жутко хочется пить!

Одна отрада, что ни один милиционер, даже самый тупой и усердный, не мог предположить такого идиотизма, и мы продвигались вперед хоть и медленно, но зато беспрепятственно. Только вот колодцев вдоль железной дороги никто не предусмотрел.

Послеобеденное солнце жарило во всю, жара стояла просто адская, а вожделенный переезд, казалось, был вообще где-то на другой стороне планеты. Сердце стучало, как сумасшедшее. Ха, предынфарктное состояние!

На жарком солнце шпалы, пропитанные то ли смолой, то ли каким-то специальным составом против гниения, издавали ни с чем не сравнимый аромат. Таким же составом были, скорее всего, пропитаны элементы деревянной декоративной обшивки на олимпийском стрельбище в Мытищах. Сколько сборов, соревнований прошло там! И навсегда этот запах связался с теми событиями. И сейчас, словно машина времени, он перенес меня в годы юности. Где все было просто и понятно, где впереди была целая жизнь.

Я толкала велосипед и думала, что на сознание человека такой феномен как запах действует почти так же, как эта самая «дырка» во времени на тело. Я вдыхала этот полузабытый аромат и снова чувствовала себя шестнадцатилетней. Я вспоминала лица друзей, с которыми не виделась уже целую вечность. Вспомнила Нэльку Степанову, с которой когда-то мы обитали в одной комнате во время сбора. И которую убили. Наверное, где-то даже в этом году, в 92-м. Еще и тридцати ей не было. Нет, не бандиты, просто произошел несчастный случай. А сейчас я видела ее как живую — маленькую, шуструю, улыбающуюся. И Бартона с его трубкой и вечной фразой, что копченое мясо дольше не портится…

Надо же, неожиданно вспомнила я, ведь во время одной из наших последних встреч он мне как-то сказал, что, мол, когда у меня будет отпуск в 97-м году, то не стоит отправляться в путешествие по озерам! Вот это да! Откуда же это он мог знать, предвидеть? Необыкновенный человек был!

Вдруг я ощутила что-то вроде легкого дуновения, которое освежило и придало сил. Не то, чтобы поры ветерка, а будто бы какая-то невидимая сильная рука мягко подхватила, подтолкнула, и двигаться стало значительно легче. Только вот голова соображала все хуже и хуже. Наверное, несмотря на кепку, ее все-таки сильно солнышком припекло. Потому что все вокруг стало как-то расплываться, терять четкость. И вместо привычной картины раскаленных железнодорожных путей глаза временами видели тенистый лес, лужок и пересекающий его ручей с чистой и прохладной водой. Ну, вот, оказывается, и у нас в Белоруссии встречаются миражи, не только в какой-нибудь там Сахаре, подумала я отстраненно. И так же отрешенно продолжала топать вдоль рельсов, толкая велосипед. А мираж становился все яснее. Казалось, даже изменился запах, вместо аромата смолы, пропитавшей шпалы, ощущался запах гари. А уж когда стали проступать отдельные детали этого «миража», мне просто стало не по себе.

— Сережа! У тебя никаких новых «глюков» не появилось?

— А что, у тебя — тоже?

— И у меня! — сообщил Саня.

— Так! Всем быстро к подножию насыпи. Не хватало только под поезд попасть.

И мы шустренько спустились под откос, словно заправские партизаны-диверсанты. Самое интересное, что не было никаких вспышек, разрядов и прочих фейерверков, сопровождавших предыдущие «сеансы». К тому же мы четко осознавали, где мы находимся, могли общаться друг с другом. Просто эта новая «картинка» словно накладывалась на наше обычное мировосприятие, становясь то четче, то почти исчезая. Что ж, привал и так не мешало сделать давным-давно, поскольку выдохлись мы основательно.

Вот так мы сидели и грезили наяву, словно обкурившиеся наркоманы. А на том самом лужке, через который протекал ручеек, между тем происходило какое-то действие. В центре круга, огороженного деревянными столбами причудливой формы, громоздилась куча дров. А люди, одетые в светлые льняные рубахи и такие же брюки, все приносили и приносили новые охапки сучьев. Детали разглядеть было очень сложно, словно во сне. Вдали стояли женщины в таких же льняных платьях и детишки. Никаких звуков не доносилось, только время от времени грохотали прямо над ухом поезда.

Но вот мужчины закончили складывать дрова, и вскоре появилась какая-то процессия. Что-то или, скорее, кого-то несли на носилках шестеро плечистых бородатых мужиков. За ними следовала вторая такая же шестерка, за ней — третья. Конца видно не было. Медленно подошли они к куче дров и водрузили туда свою ношу. На мгновение видимость стала получше, и я разглядела, что не просто столбы окружали эту поляну, а грубо сработанные, почерневшие от времени идолы.

— Сережа, мы никак присутствуем при каком-то обряде древних славян!

— Похоже на то. Сожжение покойников на костре было характерно для кривичей в девятом-десятом веках нашей эры, — и откуда только он все это знает?!

А люди все подходили и укладывали покойников на приготовленные дрова. Кто они были? Мужчины или женщины, воины или крестьяне — не удалось рассмотреть. Только мы насчитали больше десятка таких носилок, когда изображение стало совсем уж нечетким, фрагментарным. И вместе с этим прошло то ощущение сильной подталкивающей руки. Последнее видение было совсем коротким — языки пламени взвились высоко к небу, освещая мрачные лица древних идолов.

И все пропало. И снова была рядом железная дорога с грохотом локомотивов и запахом разогретой на солнце смолы. И снова мы тащили свои велосипеды, отвоевывая у безжалостной судьбы законное право на жизнь.

Солнце уже стало клониться к закату, когда наконец показался тот самый переезд, к которому мы стремились. Мы оседлали свои велосипеды, и через некоторое время уже расставляли палатку на нашем любимом месте, на высоком и красивом берегу у излучины Вилии. Ни у кого из нас волос и ногтей уже почти не было видно, но шансы еще оставались.

36. Что день грядущий нам готовит?

Ночь уже давно вступила в свои права, рассыпав по ясному, хотя и слегка задымленному небу бесчисленные звезды, украсив черный свод жемчужным ожерельем Млечного пути, а я все не могла уснуть. Хотя всегда считала, что хорошему сну, как и хорошему аппетиту, ничто не в состоянии помешать. А вот поди ж ты! Совершенно не спалось! И даже ворочаться, что всегда делает любой человек, тщетно старающийся уснуть, было затруднительно в тесноте палатки. Справа глубоко и ровно дышал Сережа, слева мирно посапывал Саня. В палатке и так стояла духота несусветная, так еще и они с двух сторон меня «обложили»! Им-то хорошо, от стенок прохладно! А тут никак уснуть не удается.

А, может быть, и не от духоты этой не спится?

Неужели я волнуюсь? А ведь похоже на то!

Слишком многое должен был решить завтрашний день.

Первый, «основной вопрос философии», будем ли мы жить вообще. Удастся ли вовремя успеть к этой холерной «дырке» и вернуться в свое время? Судя по нашему состоянию, все должно получиться. С трудом, но шансы были. Только вот не вкрадется ли какая-нибудь дурацкая случайность в самый последний момент? От этого не застрахован никто, а меньше всего я, поскольку даже с огромной натяжкой меня нельзя было причислить к числу счастливчиков или халявщиков. Еще во времена учебы я умудрилась, не зная всего процентов 10 вопросов из общего перечня, ухитриться вытащить билет, оба вопроса в котором были как раз из этих 10 процентов! Самое примечательное, правда, то, что я все-таки ответила на «4».

Второй же вопрос состоит в том, что если мы все-таки будем жить, то кто с кем? То есть останется ли с нами Сережа или же все-таки уйдет?

Все это время, как только мы выяснили, где, то есть когда мы оказались, я старалась не думать на эту тему. Да и не до того было. Особенно последнее время. А тут, между делом, практически истекает тот самый месяц, через который он собирался уйти. И что же теперь будет? Сейчас, в преддверии завтрашнего дня, когда так или иначе все должно решиться, сами по себе лезут в голову мысли о будущем.

Да уж! Мысли о будущем… Все последние несколько лет только и думала, как будет хорошо нам всем в будущем, когда заработаем деньжат, купим нормальную квартиру и так далее, и тому подобное. Только надо чуть-чуть потерпеть. И еще немножко поднажать. И еще капельку постараться, даже может быть пренебрегая сиюминутными интересами. И не так важно, что мои мужчины сидят дома без ужина или в очередной раз ваяют себе яичницу. Меня же ценят на работе! От этого же зависит мое будущее, то самое, с квартирой, машиной. А что до того, что все мрачнее смотрит Сережа, так ничего страшного. Там, в будущем, все будет хорошо. И нам снова будет здорово вместе. Как раньше, как давным-давно. Приблизив будущее, мы вернем и наше прошлое. Нужно совсем немного, еще одно усилие!.. А за ним еще одно, и еще, и еще… И я даже не заметила, как эта погоня за будущим превратилась в образ жизни.

И что теперь?

Словно в насмешку, я была лишена будущего. То есть вообще. Не просто счастливого времени, когда я буду обеспечена, а под большим вопросом находился сам факт моего, нашего существования. И при этом все семейство было выброшено в прошлое. Которое тем не менее вернуть не удалось. Поскольку ведь от себя, да и от настоящего никуда не убежишь. И в другом времени не скроешься! И жить надо сейчас, в эту самую минуту и секунду, в которую существуешь!

А в эту самую секунду ужасно хотелось курить. Ну просто уши вспухали. Терпеть до утра? А как же те мои рассуждения о том, что жить нужно сейчас? Я решила тихонько проскользнуть к выходу из палатки. На удивление мне удалось даже не запутаться в разбросанных ботинках моих мужчин и не загрохотать кастрюлей. Я решила, что это — хороший знак.

Прикуривать пришлось от зажигалки, чего в походах я практически не делаю. Ведь насколько приятнее — от уголька, вытащенного из костра! Но сейчас и так почти все леса горят, поэтому мы, отправляясь спать, тщательно затушили костер.

Я чиркнула зажигалкой и с наслаждением затянулась. Выдыхая, выпустила струйку дыма к усыпанному звездами небу. Надо же, в городе никогда такой красоты не увидишь! Только самые крупные созвездия тускло мерцают на небосклоне. А тут словно алмазы рассыпали по черному бархату! Увижу ли когда-нибудь еще такое? Я глубоко вздохнула. А буду ли я завтра дышать, радоваться жизни со всеми ее удовольствиями?

Удовольствиями… И тут мне в голову пришла забавная мысль. Я подумала о том, чем дыхание отличается от секса и что у них общего.

Ну, во первых, никто не помнит свой первый вдох. А вот первый сексуальный опыт, как правило, помнят все. Или делают вид, что помнят.

Зато когда наступает время последнего вздоха, человек, как правило, это осознает. Может, и не очень точно, но чувствует, что все, мол, приплыли. Наверное. Я так думаю. По счастью, не пробовала умирать.

А вот что касается последнего сексуального наслаждения, то тут значительно все сложнее. Вряд ли человек достаточно точно может знать, что вот, именно сегодня, сейчас и произошел последний контакт. Разве что он непосредственно предшествует смертной казни или уходу в монастырь. И только с последним вздохом отлетает мыслишка: «Надо же, а ведь вчера (месяц назад, год, двадцать лет в этот же день — ненужное зачеркнуть!) я, оказывается, имел последнее сексуальное удовольствие в своей жизни!

А общего между ними тоже много. И без того, и без другого жить достаточно сложно. Можно, конечно, но не очень долго. Особенно без дыхания. Как правило на второй-третьей минуте такой жизни начинаешь испытывать некоторое беспокойство, а вслед за этим — существенные затруднения, а на четвертой, если нет предварительной тренировки, как раз и приходят те мысли, что вот тот вдох, который ты уже выдыхаешь, как раз и был последним.

С сексом проще. По крайней мере, без него можно прожить значительно дольше. Но разве же это жизнь! Хотя таких критичных и, прямо скажем, губительных последствий для здоровья при сексуальном воздержании не возникает. Как правило.

На такие философские размышления меня навело то, что на протяжении последнего месяца в его обычном понимании я несколько раз уже думала, что вот, все, вот он, тот самый последний раз, финальный миг удовольствия! Ан нет, ошибочка вышла! И вот сейчас, одиноко сидя на ночном берегу, докуривая сигарету, фильтр которой уже обжигал пальцы, я снова и снова возвращалась к тому же: что день грядущий нам готовит?

В конце концов, какая разница, что будет, если нам удастся выбраться?! Мы попросту будем жить. Я, Саня, Сережа. Останется ли Сережа с нами? Видит Бог, как мне этого хочется. Но если бы была какая-нибудь гипотетическая возможность выбора судьбы, то я предпочла бы, чтобы он даже ушел от нас с Саней, но остался жив.

Только сейчас, когда так велика опасность потерять и его, и Саню я осознала, насколько сильно я люблю их обоих. Ну, с Саней все, положим, понятно. Сын есть сын. А с Сережей… Я только сейчас почувствовала, что люблю его настолько сильно, что готова расстаться с ним. Лишь бы он был счастлив! Лишь бы мы все выжили. Завтра…

Я глубоко вздохнула. С приятной уверенностью, что смогу проделать это еще не один раз. По крайней мере, до утра. Щелчком я выбросила окурок прямо в реку, и огненным метеором он пронесся прямо в ночной темноте. Пора идти спать.

Наутро выяснилось, что грядущий день пока ничего не приготовил. То есть ничего такого, что можно было бы съесть. Так что пришлось готовить, как обычно, самой. Макароны с тушенкой на завтрак.

Наскоро перекусив, мы направились через Вилейку в сторону Любани, как раз туда, где при пересечении ничем не примечательной тропинки с шоссе стоит приметная раздвоенная сосна. Только до нее, до этой сосны, указывающей дорогу к Черному озеру, было еще ой как далеко!

Солнце жарило просто немилосердно. Создавалось такое впечатление, что еще не успев помереть, мы заживо попали в адское пекло. Казалось, асфальт плавился и прилипал прямо к шинам. Голова постоянно кружилась, да еще донимал запах дыма, который доносился буквально отовсюду. Горели торфяники.

К обеду мы едва миновали Любань, а ведь и после раздвоенной сосны еще ого-го сколько ехать было, да не по шоссе, а по лесной тропочке!

Ну, а во время привала Саня обратил внимание на еще один факт, который вряд ли можно отнести к отрадным. От волос давно уже остался только слабый ореол, окружающий голову, словно нимб. Сейчас дело обстояло еще хуже: оказывается, солнечный зайчик, отраженный от велосипедного зеркала, не сильно напрягаясь просвечивал сквозь Сережину грудную клетку. Прямо скажем, зрелище не для слабонервных! Санька только молча таращился, я же резюмировала:

— Судя по этому странному явлению, ты — человек с кристально чистой душой!

В ответ на это Сережа только хмыкнул.

Следовало поторопиться. То есть что там поторопиться, необходимо было мчаться изо всех сил, времени не было абсолютно! И мы, даже не вымыв посуду, снова рванулись вперед, невзирая на жару и дым.

Ближе к концу дня мы становились все более бесплотными, и даже велосипеды потеряли свои резкие металлические очертания. Хотя, надо сказать, однажды это сыграло свою положительную роль.

Я панически боялась пропустить раздвоенную сосну, поэтому только и смотрела на противоположную сторону дороги. И не заметила милицейский «жигуленок», загоравший возле поворота практически пустой дороги. Надо же, еще один пост ГАИ в связи с пожарами установили! В принципе в том, чтобы с ними разминуться, большой проблемы не было. Можно было запросто свернуть на обочину и обойти через подлесок. Но время! Его оставалось катастрофически мало! Да и к тому же я их поздно заметила, наверняка они нас уже увидели. Если остановят, тогда уж развернемся и будем объезжать! И мы поехали прямо.

Машина ГАИ стояла с правой стороны дороги, и, минуя ее, мы оказались между ней и заходящим солнцем. Правильно сделали, что не стали паниковать заранее! Поскольку милиционеры были заняты гораздо более важным делом, чем отлов каких-то бродячих велосипедистов. На капоте «жигуленка» весело поблескивала полупустая бутылочка «Столичной», рядом с которой на газетке громоздились толстые куски хлеба, расплывшиеся от жары ломтики сала, толстощекие помидоры и перья зеленого лука. В руках у обоих служителей Фемиды были зажаты традиционные граненые стаканы, о содержимом которых совершенно несложно догадаться.

Велосипед, в отличие от машины, не рычит. Мотора нету. И вообще, двигается по асфальту довольно тихо. Только шины шуршат, да позванивают детали на колдобинах. Так что стражи правопорядка заметили нас практически в тот момент, когда мы с ними поравнялись и возникли на фоне закатного солнышка.

Похоже, мы выглядели не очень-то привлекательно. Я так думаю. Поскольку они оба замерли, словно изваяния, и только постепенно вылезающие из орбит глаза позволяли сделать вывод, что перед нами все-таки живые люди. Ступор длился недолго. Секунд десять. После чего один, в чине сержанта, решил видно что-то сказать, да подавился и зашелся в диком кашле, извергая из себя лук в перемешку с салом. А второй, выронив стакан, бухнулся на колени и стал осенять себя крестным знамением, периодически размазывая по физиономии пьяные сопли. В зеркальце заднего вида я могла еще долго наблюдать его ошалелую физиономию.

Похоже, стоящая на капоте бутылочка была далеко не первой. Но уж что последней, по крайней мере в такую жару, так это точно.

Да уж, впечатление мы произвели, это факт! Может, стоило еще вытянуть в его сторону указующий перст и громовым голосом возопить: «Покайся, грешник!?» А, ладно, пусть живет. И так, если вести счет в наших стычках с милицией за последние два дня, получается 2:1 в нашу пользу.

Солнце уже стало цепляться за кроны деревьев, когда мы доехали, наконец, до раздвоенной сосны. Ура!

Здесь ничего не поменялось кардинальным образом за время нашего отсутствия. Все также петляла тропинка через соснячок, только сейчас нашу езду можно было назвать слаломом психов, поскольку в сгущающихся сумерках мы мчались, едва успевая в последний момент уклониться от столкновения с какой-нибудь свисающей веткой или свалившейся на тропу корягой. Мы пытались использовать последние проблески зари, поскольку было совершенно ясно, что, дожидайся мы утра, растворимся в этом лесу в самом прямом смысле. И мы неслись, словно угорелые. Сквозь сумеречный лес, затянутый клубами дыма. Полупрозрачные лысые призраки. Жаль, не случилось стоять за кустом какому-нибудь Иерониму Босху, чтобы запечатлеть нас для потомков. А что, вышла бы вполне достойная картинка!

Вот, наконец, и та полянка, заросшая лишайником. Только добрая половина ее из серебристо-серой превратилась в угольно-черную, что в сгущающейся темноте производило вообще отвратное впечатление. Надо же, и сюда пожар добрался!

Мы были уже на последнем издыхании, языки красными тряпками свисали с плеч, когда тропинку преградили первые комья густого, как кисель, тумана. Добрались!

И вдруг всех нас охватила непонятная робость.

— Ну, что? Вперед или как? — спросил глава семейства.

— Сейчас, давай чуть-чуть отдышимся, — ответила я. — А то как-то не по себе.

— Да уж. И мне тоже как-то неуютно, — признался Сережа.

Я нервно закурила. Это была последняя сигарета, и я, не привыкшая бросать мусор под ноги, так и осталась чисто механически вертеть в руках пустую пачку. Пока Санька не забрал ее у меня и не стал выворачивать наизнанку.

— Что ты дурью маешься? — наехала я на него.

Пожав плечами, ребенок насадил ее на сучок дерева.

— Сереж, а вдруг все, что мы сами себе придумали относительно этого дурацкого озера — чепуха? На чем мы основывались? На легенде, рассказанной пацаном? — высказала я вслух то, о чем в глубине души думали все.

Полупрозрачной рукой Сережа почесал затылок.

— Чего уж теперь! Докуривай, да поехали. Все и узнаем!

Как и тогда, мы спешились и повели велосипеды по тропинке. Негнущиеся в коленях ноги несли измотанные организмы вперед. Чрезвычайно странное ощущение. Во всем теле я лично ощущала слабое покалывание. Словно ногу отсидела, и кровообращение восстанавливается. Только никогда не пробовала отсидеть всю себя сразу.

И при этом в тело вливалась какая-то сила, легкость во всех движениях. Казалось, еще секунда, и взлетишь. Несмотря на длительный, изматывающий марш-бросок. Мышцы наполнялись силой и упругостью, а душа — свежестью и ликованием. Неужели все? Неужели успели, получилось? Не верится.

И только выйдя из тумана и обнаружив, что наши головы, как встарь, украшены волосами, а тела приобрели привычную оптическую плотность, я разревелась, упав на широкую Сережину грудь. Сурово всхлипывая, ко мне присоединился Саня, а Сережа только молча обнял нас обоих своими мужественными руками. Выбрались!!!

Сквозь низкие облака, несущиеся по небу, изредка проглядывал огромный круглый глаз любопытной луны, да по мазутно-черной поверхности озера клочьями полз туман. Бр-р-р! Хорошо, хоть пожары остались там, в 92-м!

Мы устали так, что не было сил не только приготовить ужин, но даже поставить палатку. Кое-как распаковали спальники и провалились в сон.

?????

…из всех произошедших в аналогичный сезон событий, которые он уже вспомнил, словно из открытых источников, по временному коридору потекла энергия, наполняя его физическую структуру. Он испытал удовольствие. То есть некое ощущение, которое можно было отнести к положительным. Оно было настолько сильным, что на некоторое время он перестал углубляться в прошлое. Надо же, вяло подумалось ему, даже в таком локализованном существовании есть свои радости. Только куда им было до счастья созерцания Вселенной! От одной только мысли об утраченных, хотя бы и на время, возможностях, его радость померкла. Скорее бы вернуться к существованию «везде и всегда»!

Однако для того, чтобы возвратиться к этому процессу, ему нужно было навести порядок в своей физической оболочке. И он с удвоенной энергией ринулся в прошлое, при этом не забывал контролировать тот поток, который, сливаясь, шел из всех точек предыдущих его активизаций, и распределять накопленную энергию по своей физической оболочке. Это было не сложно. Он привык распылять свое сознание, одновременно следя за мириадами объектов во Вселенной. Поэтому сейчас одна часть его сознания строила тоннель в прошлое, активизируя все новые периоды его предыдущего существования, в то время как вторая занималась распределением энергии, третья — поиском и сортировкой необходимой информации, четвертая продолжала наслаждаться приятными ощущениями, а пятая, шестая, седьмая и так далее следили каждая за каким-нибудь конкретным из активизированных эпизодов, зондируя и просеивая его в поисках нужной информации.

И вот информация, поступившая от одного из периодов активизации, показалась ему странной. Несколько необычной и чрезвычайно интересной. Он даже пошел на то, чтобы для ее более подробного изучения отвлечь от остальных дел некоторые другие части своего сознания. Любопытно, чрезвычайно любопытно!

В точку его активизации попало несколько аборигенов. Причем из тех, которые считаются на данной планете разумными. Они были сами из другого временного пласта, и поэтому состояние их физических оболочек оставляло желать много лучшего. Но, тем не менее, они догадались, в чем причина, и вернулись обратно к месту его локализации. Такая сообразительность местной формы жизни его слегка позабавила. Он даже снизошел до того, что поделился с ними небольшой частичкой собственной накопленной энергии. Чего уж там, его-то не убудет!

Только зря все эти старания. Аборигены, конечно, существа сообразительные. Но ведь откуда им знать, что ближайшей точкой соприкосновения, ближайшей «бусинкой» в его временном ожерелье является та, которая совпадает по периоду собственного вращения планеты, по времени суток, как говорят они сами. Так что их старания почти что бесполезны. Выбравшись из этого чужеродного пласта времени, они попадут в другой, такой же чужеродный. И растворятся там без доступа энергии их времени. Либо снова начнут свои скитания. До тех пор, пока существует тоннель.

Что-то еще, кроме уже замеченной сообразительности, привлекло его внимание в этих местных разумных. Сила и энергия их эмоций! Ого, он уже давно с таким не сталкивался! Он был удивлен и даже несколько озадачен. Каждый из них, оказывается, не только прекрасно осознавал грозящую им опасность, но и при этом тревожился за состояние собственного организма в значительно меньшей степени, чем за своих спутников! А особенно чувствовалось, как особи покрупнее беспокоились за более мелкого индивида, по-видимому, детеныша.

Ему стало немного не по себе. Такое беспокойство было ему совершенно непонятным. Чужеродным для его сознания одиночки. И вместе с тем было в нем столько силы, энергии и еще чего-то другого, чистого и светлого, чему он даже не мог подобрать названия. А он, обладавший всей Вселенной, был лишен этого. И тогда он усомнился в собственном совершенстве. И тут же другая часть его сознания, которая анализировала информацию из других периодов активизации, подсказала ему, что такое уже однажды было. Тогда под его воздействие попало двое аборигенов. И эмоции, которые они питали друг относительно друга, тогда тоже очень сильно поразили его, заставив усомниться в собственной идеальности. Он также вспомнил еще один факт из того периода активности. Те двое разумных каким-то образом смогли синхронизировать свои перемещения с суточным вращением планеты и попали обратно в свой временной пласт. Единственные. Может, и у этих троих тоже получится?

Он даже сам себе не мог объяснить, почему его, всегда безразличного к тому, что происходило на этой жалкой планетке, вдруг так заинтересовала судьба этих разумных. И только где-то краешком сознания он понимал, что это так здорово, когда кто-либо другой испытывает по поводу тебя такие сильные эмоции. Когда для тебя самого состояние другого индивидуума значительно важнее, чем собственное. Когда он столкнулся с этим впервые, то эти эмоциональные взаимосвязи не произвели на него такого сильного впечатления. Подумаешь, мало ли в природе флуктуаций! Но сейчас он понял, что у этих смешных, жалких, примитивных аборигенов есть что-то, недоступное ему. Он осознал, что, несмотря на сородичей, живущих на этой же планете, он всегда был и будет дико, безумно, фантастически, отчаянно одинок…

37. Утро туманное, утро седое…

…Огромное здание. То ли отель, то ли торговый центр. Бесчисленные помещения из стекла и бетона расходятся подобно звезде из общего центра. Я здесь уже раньше была. И причем неоднократно. И на первом этаже находится то ли ресторан, то ли кафетерий гигантских размеров. Где продается огромное количество всего вкусного. И вот в этом самом кафетерии мой шеф, кандидат технических наук, который незадолго до моего отпуска уволился из нашей организации, продает мороженое. Шариками. Я подхожу к нему и заказываю три шарика. Он складывает их в креманку, я расплачиваюсь. А он, посыпая их разноцветными желатинками, спрашивает: «Ну, как вы там без меня поживаете?» Я начинаю рассказывать, а он между делом принимается уплетать уже оплаченное мною мороженое. У меня от возмущения даже дух перехватывает, да так сильно, что я просыпаюсь…

Ни себе чего, приснится же такое!

Морду лица покрывала какая-то несусветная мерзкая изморось, так что я даже сначала никак не могла сообразить, что к чему. И только окончательно проснувшись, вспомнила вчерашнюю сумасшедшую гонку, бедных гаишников, которые, скорее всего, надолго зареклись выпивать в жару. И, конечно же, результат, которого нам удалось добиться.

Мы выиграли! Нам удалось проскочить эту «дырку» и вернуться назад, в свое родное время!!!

Я была так счастлива, что больше спать не могла, несмотря на раннее время. Поднявшись, я быстренько приготовила завтрак под названием «походный стандарт» — макароны с тушенкой. Итак, когда консервы уже были разогреты и аппетитно попахивали на всю округу, а на костре начинал деловито посвистывать чайник, начали просыпаться мои мужчины. Поначалу они, как и я, с трудом ориентировались в окружающей обстановке, зато потом фонтану положительных эмоций не было конца.

Только все время что-то ухало где-то недалеко. Иногда грохотало. Сначала мы не особенно обращали внимание на эти звуки, но когда эмоциональный поток стал иссякать, и за чаем установилась сытая спокойная тишина, они стали все настойчивее вторгаться в наше блаженно расслабленное сознание. Что-то в этом было не то.

Но настроение этим хмурым утром было настолько солнечным и радужным, что думать о каких-то новых каверзах судьбы казалось просто дурным тоном. В общем, мы просто старались не обращать внимания на эти странные звуки, мало ли, завалы после памятного урагана расчищают. Или, на худой конец, гроза где-то идет. Все это мелочи жизни по сравнению с тем, чего нам удалось благополучно избежать.

Итак, плотненько покушав, мы собрались и бросили последний взгляд в сторону Черного озера. Вода была, словно застывшая смола, покрытая язвами и болячками ряски. Такая темная, что окружавшие озеро деревья почти не отражались в ее неподвижной поверхности. И только с краю, возле самого берега, плотными клочьями лежал необычный голубоватый туман. Век бы его не видеть, подумала я, и тут же налетевший ветерок слегка взрябил черную поверхность озера, по которой пробежали волнышки. Словно морщинки на лице старика, улыбающегося зловещей, недоброй ухмылкой! Мгновение, и все пропало, я даже была не уверена в том, что действительно видела эту рябь.

Тем не менее в прекрасном настроении мы двинулись дальше. То есть домой.

Какая-то кривая тропочка суетливо петляла между колдобинами и вывороченными деревьями, но разве такие мелочи могли испортить нам настроение? Подумаешь, пару вывороченных сосенок! Объедем, и дело с концом. Правда, где-то на самом краю сознания мелькала мысль, что когда мы ехали сюда, таких завалов не было. Как не было и конических ям, курившихся дымком. Но я, как, впрочем, и оба мужчины, была настолько счастлива обрести вновь настоящее, а не призрачное тело и перспективу нормального биологического функционирования организма на обозримый период, что подобные мысли, постучавшись робкими гостьями, были вынуждены убираться восвояси. Тем более, что с легкостью находилось простое объяснение всем непоняткам. Ямы? А ведь могла и не заметить. Когда сюда ехали, то состояние и настроение было такое гадское, что и стоящего посреди дороги голубого слона в розовые цветочки не увидела бы. Что уж говорить о каких-то бревнышках, валяющихся рядом с дорогой. К тому же тропинку, по которой мы пробираемся сейчас, окружают совсем другие кустики и прочие деревца. Очень может быть, что мы просто-напросто попали на другую дорожку.

Самое смешное, что улетучились все те тревожные мысли, которые грызли мне душу накануне и не давали заснуть. Уйдет Сережа или останется? Конечно же, больше всего на свете хотелось бы, чтобы он остался. Но по сравнению с тем, что мы все трое выжили, что нам удалось вернуться в свое время, что в безопасности наш ребенок, этот факт уже не имеет такого большого значения. Сережа жив, и я люблю его. Что бы ни случилось и как бы не обернулось. А на все остальное, как говорится, воля Божья.

Я толком не успела додумать эту мысль, как дорогу, то бишь тропинку, перегородили странные фигуры. Я так обалдела, что сразу же затормозила, немилосердно подрезая своих мужчин.

Дело даже не в том, что нас остановили военные довольно решительного вида. Дело в другом. А именно в том, что на них было вылинявшее хлопчато-бумажное обмундирование образца Великой Отечественной войны, а на груди висели автоматы с дисковыми магазинами. Кажется, такой называется ППШ.

Мы что, на съемках фильма очутились?

Суровый лейтенант лет двадцати, не более, приказал нам остановиться и предъявить документы. Чего только под дулом автомата не сделаешь?! Мы покорно полезли за паспортами и вручили их строгому вояке. Пока он их разглядывал, пробуя не только на вид, но также на вкус и запах, остальные не сводили удивленных глаз с нашей экипировки. Я даже почувствовала себя в роли миссионера на островах Мумба-Юмба. Того и гляди всю одежку на сувениры порвут!

Что за дела такие?

А у лейтенанта, изучившего наши паспорта, физиономия приобрела выражение максимальной растерянности. Но он быстро справился с собой и уже через минуту возвестил:

— Согласно законам военного времени вы все арестованы!

— За что? — возмутился Сережа, — И какое еще военное время?

Лейтенантик, похоже, был сильно напуган, а потому заорал не своим голосом:

— Молчать! Это вы командиру моему будете рассказывать! Петренко! Головой за них отвечаешь. Ишь, шпионы фашистские! Ничего, наш СМЕРШ с вами быстро разберется! Шаг вправо, шаг влево — попытка к бегству, открывать огонь без предупреждения!

Бедненький, как разоряется! Аж губешки побелели!

Только, холера ясная, куда же это мы попали? Точнее, в когда?

38. Ни в борщ, ни в красную армию!

Суровый усатый Петренко в чине старшины не сводил с нас не только взгляда, но и ствола своего ППШ. А мы даже не могли обменяться мнениями. Поскольку нас окружили плотным кольцом и на малейшую попытку разговоров следовал тычок автоматом.

Вот так влипли! Из огня, да в полымя!

Что же теперь будет?

СМЕРШ! От одного только этого звука по коже мороз продирает!

«Кляк-кляк-кляк!» — стучали шестеренки велосипеда на холостом ходу.

«Кляк-кляк-кляк!» — вторили им аналогичные устройства в черепной коробке. Между прочим, тоже на холостом ходу. Как бы сами по себе. Потому что в голове было совершенно пусто. Не знаю, что там себе чувствовали мои мужчины, но я не ощущала практически ничего. Полнейшее отупение и апатия. Только послушно и уныло переставляла ноги под наставленным стволом «ППШ», да волокла за руль непослушный велосипед.

«Кляк-кляк-кляк!»

Что же все-таки произошло? То есть это-то как раз и понятно. Мы, вместо того, чтобы попасть домой, в 1997 год, провалились еще глубже. Во времена Великой Отечественной войны. И эти солдаты со своим сопливым лейтенантом — не фантом, не вымысел и не постановка фильма. Самые что ни на есть всамделишние. Вон как от них несет смесью пота, копоти и махорки.

Тогда же в чем наша ошибка? Я бы еще поняла, если бы мы ехали тем же маршрутом, что и в первый раз, то есть приближались к озеру с севера. Но такой путь мы, не сговариваясь, отвергли сразу же, поскольку были почти уверены в том, что эта «дырка» работает не симметрично. Но почему же мы все-таки провалились снова в прошлое? Неужели просто-напросто нет пути назад? А как же легенда? Андрею и Марии ведь удалось вернуться!

Что-то грохнуло совсем близко. Мама дорогая, это же снаряды рвутся! Оказывается, мы спокойненько чаек попивали под звуки канонады!

Между тем наша более чем странная процессия вышла с тропинки на проселок, и нам все чаще стали попадаться солдаты и офицеры. С закопченными лицами, в касках, с автоматами и «скатками», они с любопытством нас разглядывали. И не мудрено. Ибо среди них мы в своих шортах и маечках выглядели, словно клоуны на ученом совете.

Интересно, какой сейчас год? Место то же, идут военные действия. Следовательно, либо 41-й, что совсем плохо, либо 44-й. Так, на форме наших провожатых имеют место быть погоны, значит это все-таки 44-й. Как-то легче. Хотя кто его знает, чем это может обернуться для нас! Я только хотела спросить Сережу, что он думает по этому поводу, как чуть не получила прикладом по зубам: «Не разговаривать!» Петренко бдит.

Что же теперь с нами будет, холера ясная?

Кому и каким образом мы будем объяснять, что провалились сюда из 97-го года? Найдется ли среди них кто-то, кто сможет нас хотя бы выслушать, прежде чем расстрелять как фашистских шпионов? Ох, боюсь, что нет. Уж больно много всякого разного было написано в последние годы о тех, то есть об этих суровых временах. Чего тут разбираться? К стенке на всякий случай, и всего делов-то. А разобраться и потом можно, не горит. А ежели даже ошибочка вышла и не тех шлепнули, так это завсегда поправить можно: присвоить звание Героя Советского Союза или орден какой дать. Разумеется, посмертно. Ну, и навечно занести в списки части. Чтобы и на том свете покоя не было…

Кажется, мы пришли. На достаточно большой поляне было вырыто несколько капониров, рядом с которыми находились землянки, связанные между собой ходами сообщения. Везде сновали солдаты и офицеры, вдалеке вкусно дымилась походная кухня. Нам велели оставить велосипеды, обыскали, вытряхнув из карманов все до последней крошки, и провели в одну из землянок.

За дощатым столом сидел человек в форме майора. С петлицами малинового цвета. Особист. Вот теперь точно «приплыли».

— Ну, рассказывайте, — снисходительно начал он.

— Что Вас интересует? — спросил Сережа.

— А Вы неплохо говорите по-русски. Хотя небольшой акцент все-таки чувствуется! — непонятно, чего же добивается этот майор. Запугивает? Провоцирует? — Ладно, мы вас давно уже поджидаем. О выброске вашей группы нам все известно. Даже о ваших целях. Хотелось бы только уточнить кое-какие детали. Так что давайте, рассказывайте.

Теперь зато понятно. Банально берет «на пушку».

— Вы ошибаетесь, — мягко, но с достоинством возразил Сережа. — И акцента у меня нет никакого и не может быть, потому что я русский. Как, впрочем, мои жена и сын.

— Так, не хотите, значит, добровольно рассказывать? Запираетесь. Ладно. Начнем по порядку. Фамилия, имя отчество?

Мы назвали.

— Год рождения?

— 1963-й, — ответил Сережа.

— 1964-й, — добавила я. — А сын родился в 1985-м

Сказать, что майор рассердился, это значит вообще промолчать. Он взбесился, взбеленился и начал метать громы и молнии словесного характера, причем на 90 процентов нецензурные. В течение каких-то пяти минут мы узнали о себе столько нового и интересного! А сын, к сожалению, прошел краткий курс ненормативной лексики русского языка.

Майор так был захвачен собственной образцово-показательной истерикой, от которой мы, по идее, должны были от страха наделать в штаны, что совершенно не следил за нами. Мы с Сережей переглянулись. Странное дело, чем больше разорялся особист, тем спокойнее становились мы.

Быть может, из-за того, что ситуация и так была хуже некуда? Как в том анекдоте про оптимиста и пессимиста. Когда последний стенает: «Ах, как все плохо! Хуже уже просто не может быть!» А его оппонент бодренько возражает: «Может, еще как может!»

Наверное, он прав. Хуже будет, когда нас просто-напросто поставят к стенке. И даже последующая реабилитация с присвоением орденов и званий душу не греет. И чего, спрашивается, боролись? Чего упирались, мчались по этой дороге из последних сил? Чего от милиции убегали? Для того, чтобы попасть в 44-й год и быть расстрелянными как немецкие шпионы?

А с другой стороны, мы ведь еще не расстреляны. Вполне прилично живем и дышим. Только вот со вторым аспектом счастливой жизни последние несколько дней возникает некоторая напряженка. А так ничего. И что я опять сама себе горожу всякие мрачные мысли? Мы пока живы, а останься мы в 92-м, к этому моменту растаяли бы уже, словно снеговики в марте. Так что в любом случае мы в выигрыше. А что будет дальше, дальше и увидим.

Я совершенно успокоилась. И когда майор выдохся и перестал знакомить нас со своими познаниями глубин родной речи, я даже набралась смелости или наглости самой начать разговор:

— Товарищ майор! Если Вы не заметили, то позвольте Вам напомнить, что перед Вами находятся женщина и несовершеннолетний ребенок, так что будьте любезны впредь следить за лексикой!

В повисшей в следующее мгновение тишине отчетливо было слышно, как грохнула об пол его челюсть. А я продолжала:

— Мы согласны, что наше появление в расположении Вашей части — явление несколько неадекватное. Поверьте, всему этому есть логическое объяснение. И мы готовы предоставить его, как только вы согласитесь нас выслушать.

Майор вдруг резко успокоился. Перестал кричать и брызгать слюной. Даже улыбнулся, причем его улыбка более всего напомнила мне волчий оскал. И моя интуиция, постоянно проживающая в органе, на котором я обычно сижу, не то, чтобы зашептала, а просто возопила в полный голос, что ничего хорошего от этого ждать не придется. Как обычно, она оказалась права.

— Та-а-а-к, — задумчиво протянул «особист». — Значит, неадекватное появление. Хорошо. Только, извините пожалуйста, мне несколько недосуг разбираться с неадекватными явлениями. Так что не обессудьте, по законам военного времени вы оба будете просто-напросто расстреляны.

Довыпендривалась. Как говорится, допрыгалась, задница!

В это время вдруг нарисовался уже знакомый нам Петренко:

— Дозвольтэ, таварышу майор?

— Да, старшина!

— Во, цэ у ных було, — он кивнул в нашу сторону и стал выкладывать на дощатый стол наши пожитки.

Вскоре на неструганных досках живописной кучкой громоздились наши паспорта, причем Сережин — синий загранпаспорт, несколько пачек «L&M», сами нейлоновые рюкзаки, моя китайская зажигалка, карта, примус, пластиковые миски и еще куча мелочей, которые для нас были явлением обыденным, но для 44-го года представляли собой чудо техники и технологии. Я только в тайне порадовалась, что мы на этот раз не брали с собой фотоаппарат, а то наличие корейского агрегата под названием «Samsung» вообще бы произвело полный фурор.

Но самыми удивительными экспонатами этой коллекции были, конечно же, деньги. Да уж! Живописная смесь советских купюр образца 1961 года, рваных и потрепанных, о которых тем не менее здесь еще и слыхом не слыхивали, новенький хрустящий белорусский зверинец в полном составе и в придачу американские доллары! Да только за них, родимых, можно было расстреливать, причем каждый день, утром и вечером, на протяжении нескольких лет, и все равно было бы мало!

— А теперь вы станете говорить, что все это вы купили в магазине потребкооперации, — ехидно усмехнулся майор. Он осторожно, двумя пальцами, взял десятидолларовую купюру. — А такие, с позволения сказать, деньги вам выдали в получку!

Знал бы он, что спустя лет пятьдесят кое-где так оно и будет!

Похоже, слушать нас он не хотел в принципе. И доказать что-либо было практически невозможно. Фигово дело! Неужели и впрямь нас расстреляют?

Я ощутила запах табачного дыма. А курить ведь хочется так, что скоро морда лица трещать начнет! Странно. Запах дыма, причем от очень хорошего табака, становился все явственнее. Сзади раздались шаги. Я только было хотела обернуться, как майор рявкнул:

— Не шевелиться, фашистская сволочь!

А шаги все приближались. Вместе с запахом дорогого табака. И уже обращаясь к вошедшему, майор заговорил совершенно другим тоном:

— Товарищ полковник! Ну сколько же Вы можете курить!

И в ответ раздался голос, которого я не слышала уже три года. Тот самый, с легкой хрипотцой, как у Шерлока Холмса из советского фильма. От которого у меня сначала мороз продернул по коже, а потом запела душа:

— Черноиваненко! Ну сколько же раз тебе говорить, что копченое мясо… — раздалось пыханье раскуриваемой трубки.

Я не выдержала и добавила:

— Дольше не портится!

Если моя предыдущая тирада имела некоторый успех, то все произошедшее сейчас можно было назвать вообще полнейшим фурором. Ибо майор, он же Черноиваненко, вообще потерял дар речи и уставился на меня квадратными глазами, причем размер каждого был не менее семи копеек одной монетой.

Я даже позволила себе обернуться. Так и есть. Бартон. Собственной персоной. Только, естественно, не такой, каким я его знала всю свою сознательную жизнь, а молодой, полный сил и здоровья. Сколько же ему лет? Он девятьсот десятого года рождения, так что если мы с Сережей ничего не напутали, то сейчас он должен быть его ровесником, то есть на год старше меня! С ума сойти! Я видела его фотографии в тире тех, военных времен. Надо сказать, что в жизни он был значительно интереснее, чем на фото. Стройный, подтянутый голубоглазый блондин с неизменной трубкой и легкой хрипотцой в голосе!

С другой стороны, я отчетливо осознавала, что, возможно, это наш единственный шанс. И поэтому продолжила:

— Здравствуйте, Сергей Авраамьевич!

Бартон с интересом разглядывал меня, по-видимому толком не зная, как отнестись к происходящему. Но дворянское воспитание взяло верх, и для начала он просто вежливо поздоровался:

— Ну, здравствуйте! Только, признаться, не имею чести Вас знать…

— Товарищ полковник! — тут же влез очухавшийся Черноиваненко. — Это — немецкие шпионы! Их задержал лейтенант Коновалов и доставил в штаб!

Бартон неспешно переводил взгляд с нас на майора и на наши вещички, кучкой громоздившиеся на столе. Наконец он промолвил:

— Я чрезвычайно польщен, что в немецкой разведке знают не только меня лично, но и мои привычки, — и выпустил к потолку кольца ароматного дыма.

Кажется, все пропало! Неужели даже он нам не поможет, и этот дебильный майор нас расстреляет? После всего, что пришлось перенести! Когда возвращение домой было уже таким близким и реальным!

— А что сами шпионы говорят? — поинтересовался Бартон как бы невзначай.

— Отпираются, товарищ полковник! Ни в чем не хотят признаваться.

— Что ж это вы так? — обратился он уже к нам. И только в глубине голубых глаз горели те самые смешинки, за которые мы все его так любили. Которые вселили в меня малую толику надежды.

— Сергей Аврваамьевич! Так нас же никто не потрудился выслушать, — я постаралась говорить как можно спокойнее. — Сначала мы выслушали практически полный набор ненормативной лексики русского языка, а после нам пригрозили расстрелом.

— Ну, что ж, я весь внимание! — улыбнулся Бартон.

— Итак, — начала я, — мы не немецкие шпионы.

— Это хорошо, — ответил он, листая мой паспорт. — А кто же?

— Наши фамилии и имена Вы уже знаете, они указаны в документах. Обратите, пожалуйста, внимание на год выдачи документов. Если бы мы были фашистскими шпионами, то и документы у нас были бы сработаны более классно. Так, что очень сложно было бы обнаружить подделку. Так ведь?

— Ну, логично…

— Да не слушайте вы их, товарищ полковник! — взвился майор.

— Подождите, Черноиваненко! — сморщился Бартон и уже обращаясь ко мне, добавил:

— Продолжайте.

Я собралась с духом. Бартон всегда отличался достаточно широким кругозором, но сможет ли он переварить то, что мы и сами с трудом осознаем, да к тому же сейчас, когда еще идет война? Так или иначе, а следовало попробовать. И при этом постараться найти самые убедительные слова. Я взглянула не Сережу. Он только молча подмигнул мне. Давай, мол. И так, на меня и на мое знание фактов из личной биографии Бартона вся надежда!

— Сергей Авраамьевич! Так случилось, что мы провалились в это время из будущего. Мы, такие, как мы есть, жили в 1997-м году. И отправились в отпуск. А неподалеку отсюда, возле Черного озера, мы провалились на пять лет назад, в 1992-й год. Мы даже сразу этого не заметили, поняли все только когда приехали назад, в Минск. И решили отправиться обратно, проехав через то же самое место. Да только не вышло, и по какой-то причине мы оказались здесь и сейчас. Насколько я понимаю, это 19944-й год?

— Да.

Я коротко кивнула и продолжила.

— Так вот, вместо родного 1997-го мы попали в военный 44-й. Вполне понятно, что в этой ситуации мы были приняты за гитлеровских шпионов, но поверьте, что это не так!

— А у них сигареты заграничные! — встрял майор. — И доллары!

Хорошо, что у меня был всего-навсего «L&M». Страшно подумать, что бы себе в голову набрал Черноиваненко, если бы обнаружились мои любимые сигареты, на каковые вот уже год, как мне не хватает денег, зеленый «Dunhill» с ментолом, на пачке которых написано: «Paris. London. New-York». Его бы тогда точно Кондратий обнял. Да так бы и не отпустил. Между тем Бартон внимательно посмотрел на пачку. «Quality American blend.» Как хорошо, что он знал английский! Как, впрочем, и французский, арабский и еще массу других языков.

— Ну, положим, сигареты американские, наших союзников, как и валюта. Так что ничего страшного я в этом не вижу. А откуда же Вы меня знаете?

— Впервые мы познакомились с Вами в 1978 году. На соревнованиях по пулевой стрельбе. Вы их судили. Как, впрочем, и множество других соревнований.

— Да что Вы их слушаете! К стенке, да и все дела, — продолжал кипятиться майор.

Бартон недовольно поморщился.

— Это мы всегда успеем. Вы лучше проследите, чтобы там сделали все как надо. А здесь я сам разберусь.

— Но, товарищ полковник…

— Выполняйте!

— Слушаюсь! — и Черноиваненко с кислой миной вынужден был удалиться.

— Очень интересно, — продолжал Бартон. — Но, согласитесь сами, будущее мне неизвестно. И я никак не могу проверить ваши слова.

— Сергей Авраамьевич, Вы часто рассказывали мне и другим о своей жизни. Причем некоторые факты Вам разрешили разглашать только в том самом 1978-м году. Так что смотрите сами. Вы родились в 1910 году в дворянской семье. Ваш дед был англичанин, вот откуда такая странная неславянская фамилия. А Ваша мама очень хотела иметь девочку, поэтому в детстве Вас частенько одевали в платьица, даже фотографии такие сохранились.

Бартон не просто изумился, а даже слегка покраснел. А я продолжала:

— Когда Вам исполнилось 16 лет, Вы отправились воевать с басмачами в Туркестане. Потом поступали в Университет, но безуспешно, поскольку конкурс для выходцев из дворянских семей составлял около 25 человек на место. Но это обстоятельство было успешно использовано нашей внешней разведкой. Вам сделали легенду как человеку, смертельно обиженному Советской властью, даже издали приказ о Вашем увольнении из рядов Красной армии за сокрытие своего социального происхождения, и отправили с разведывательной миссией в Турцию. Там Вы изображали из себя коммивояжера, продавца швейных машинок «Зингер», а когда все выполнили, раскрыли сеть белогвардейцев и должны были вернуться назад, Вас чуть не расстреляли. Вам подготовили окно на границе, и Вы должны были доложить начальнику заставы: «Я Ивановский, доложите в штаб отряда!» Но начальника заставы резко сменили, и новый был абсолютно не в курсе Ваших дел, а поэтому, не долго думая, решил Вас расстрелять. Точь-в-точь Черноиваненко. И Вам с большим трудом удалось его убедить все-таки связаться со штабом отряда.

Бартон слушал внимательнейшим образом и только попыхивал трубочкой, распространяя вокруг себя аромат хорошего табака. Что он думал о моих словах? Не знаю. Потому что, как и все стрелки, он превосходно владел собой, и на его аристократическом лице не отражалось ни единой эмоции. Но тем не менее я была совершенно уверена в том, что рассказываю. Потому что слышала эти истории неоднократно и каждый раз с неослабевающим интересом. Пока не выучила их наизусть. Может быть и так, что не все в них строго соответствовало действительности, кое-что было и приукрашено. Но Бартон всегда был достаточно умным человеком, и, я думаю, сделал скидки на собственные преувеличения.

Я перевела дух. Курить хотелось просто атомно. Уши вспухли уже давным-давно, морда трещала по швам, а Бартон дымил просто внаглую. И при этом совершенно рядом лежали сигареты. Мои собственные.

— Сергей Авраамьевич, я закурю с Вашего позволения? А то Вы так аппетитно дымите!

— Да, пожалуйста! Насколько я понимаю, это именно Ваши сигареты?

— Мои, — я с наслаждением затянулась.

Сережа при этом хранил слегка обалдевшее молчание, поскольку Бартона видел раза три-четыре, да и то мельком. И уж конечно если и знал все эти дивные истории о его приключениях, так исключительно в моем пересказе. И потому чувствовал себя так, словно столкнулся с живой легендой. Шел так, шел по улице, да невзначай встретился с Элвисом Пресли, а тот возьми да хлопни его по плечу: «Чего грустишь, мужик, давай, я тебе спою!»

Ну и ладненько. А я тем временем продолжала:

— Войну вы встретили в погранвойсках. В каком звании и должности, не помню. Знаю только, что был у Вас один довольно забавный случай. Вам нужно было поднять бойцов в контратаку, и Вы долго бормотали вполголоса, репетировали: «За Родину, за Сталина, вперед!». И сами признались, что слегка боязно Вам было. Шутка ли дело: не только самому переть на вражеские пулеметы, так еще и людей за собой вести! И кто-то из старых солдат Вам подсказал, что для того, чтобы преодолеть страх, лучшее средство — это ненормативная лексика. Попросту говоря, нужно сначала про себя как следует выматериться, а потом уже «За Родину, за Сталина». И все должно получиться.

В общем, Вы воспряли духом. В атаку поднялись все, как один. И немцам всыпали по первое число. Только после боя солдаты все больше как-то странно на Вас поглядывали и ухмылялись. И только потом выяснилось, что Вы слегка перепутали, что из заготовленных фраз следует говорить вслух, а что — про себя. И сделали все с точностью до наоборот. То есть про Родину и Сталина — про себя, а интимные подробности про маму — вслух. Но, как оказалось, страшного ничего не произошло. Вас прекрасно поняли и сделали все, как надо.

Тут уже Бартон не выдержал и рассмеялся. Слава Богу! Кажется, он нам верит!

— За время войны Вы несколько раз командовали диверсионной группой. Во время одной из таких операций Вас даже «убили». Пуля слегка задела вашу голову, но крови было много. И то, как она сочится сквозь пальцы из простреленного лба, было последним, что видел Ваш тяжело раненый друг перед тем, как потерять сознание. Для эвакуации раненых был выслан небольшой самолетик, куда погрузили только самых «тяжелых», в том числе и Вашего друга. На борту он пришел в себя и сразу же спросил, принесли ли Вас. А узнав, что нет, решил, что вы убиты. О чем и написал Вашей семье.

Это был не единственный раз, когда Вас «убили». Однажды Вашей матери была даже вручена официальная «похоронка» от командования. Но, как говорится, кого заранее хоронят, тот долго живет. Это в полной мере относится и к Вам, Сергей Авраамьевич!

— Та-ак! — протянул он, пуская к потолку кольцо практически правильной формы. — Положим, не все в Вашем рассказе строго соответствует действительности… — У меня внутри все обмерло, сердце свалилось куда-то в брюшную полость и оттуда гулко и суетливо ухало. — Но, если бы я стал кому-то рассказывать об этих событиях спустя много лет, то, наверное, они выглядели бы именно так. Я уж не говорю о том, что информация о Турции до сих пор является строго секретной и случайно узнать ее Вы не могли никак. Поскольку ни в какую мистику я не верю, то придется поверить вам. Пока на слово. Но, сами понимаете, сейчас не то время, чтобы верить на слово. Так что постараемся проверить хотя бы часть изложенных Вами фактов. По крайней мере, относительно Черного озера.

Сердце благополучно выбралось из брюшной полости и сейчас неистово колотилось везде, где можно и нельзя: барабаном стучало в ушах, клокотало в горле, колоколом звенело в голове. Нам поверили! Нас не расстреляют! Сережа только сжал мою руку и молча прерывисто дышал. А Санька, несмотря на все свое мужество, чуть не расплакался.

— Только будьте осторожны, — сочла я своим долгом предупредить. — Мы ведь толком не знаем свойств этого места. Похоже, оно ограничено невероятно густым туманом. Но что произойдет с тем, кто туда попадет, мы не знаем. Куда, в какое время он провалится?

— Спасибо за заботу, — усмехнулся Бартон. — Пожалуй, за последние четыре года мне встречались и более опасные места, чем клубы особенно густого тумана. Но все равно спасибо. Вы уж не обижайтесь, но до некоторого выяснения обстоятельств вы все трое должны будете побыть под наблюдением.

— Мы арестованы? — спросил Сережа.

— Нас посадят в тюрьму? — одновременно с ним воскликнул Саня.

— Ну, не совсем. Никто не собирается сажать вас под замок на хлеб и воду. Во-первых, вы будете накормлены. А во-вторых, ваша свобода ограничивается только тем, что вам нельзя без разрешения покидать расположение части. Так что отдыхайте, кушайте, набирайтесь сил, а вечером, если не возражаете, мы с вами встретимся еще раз, и вы расскажете о том, что произошло, более подробно.

39. Вынужденная посадка

Итак, мы оказались в расположении N-ской части на правах то ли гостей, то ли пленников. В общем, на птичьих. Только какого вида была эта птица, правами которой мы воспользовались, нам было неведомо. Поскольку на каких-нибудь экзотических попугаев мы никак не тянули, а ощипанных ворон, на которых мы походили более всего, в клетках, как правило, не содержат.

Разумеется, будь на то воля Черноиваненко, так нам тут же присвоили бы статус курочек или индюшек и пустили бы в расход. Не сильно задумываясь. Так, на всякий случай. Чтобы голова не болела от лишних сложностей.

А так, выполняя личное распоряжение полковника Бартона, вынужденного временно отбыть в штаб дивизии, майор Черноиваненко, не просто скрепя сердце, а скрипя не только им, сердцем, но и зубами и прочими частями тела, был вынужден поставить нас на продуктовое довольствие, и в обед нам выдали по котелку солдатской каши.

Нас даже не заперли в каком-нибудь мрачном и сыром подземелье. Наверное, просто потому, что единственные имеющиеся помещения представляли собой землянки и не запирались вовсе. Нам было разрешено прогуливаться по площадке, ограниченной с одной стороны штабной землянкой, а с другой — полевой кухней. Но, тем не менее, бдительный Петренко все это время не сводил с нас глаз, при этом старательно делая вид, что просто любуется окрестностями. Штирлиц, понимаешь ли, нашелся!

Мы старались не очень уж досаждать военным своим присутствием, без необходимости в контакт не вступали. А для того, чтобы вообще поменьше мозолить глаза и в то же время быть на виду, уселись на солнечном пригорочке неподалеку от штабной палатки таким образом, чтобы ни одна былинка не смела перекрывать обзор нашему стражу и в то же время достаточно далеко от него. То есть можно было, не нервируя старшину, беседовать безо всяких помех. И без посторонних ушей. Поскольку у стен они, то есть уши, может быть и есть, а вот у сосен — вряд ли.

— Слушай, Ежик, — налетел на меня Санька, как только мы разместились. — Это что, тот самый Бартон?

— Тот самый, — кивнула я.

— Вот это да! И совсем даже живой! И молодой!

Пока Саня предавался эмоциям, Сережа подошел к вопросу более чем рационально.

— В этой дурацкой ситуации Бартон — наше единственное спасение. Надо же, как бывает. На каждый случай фатального невезения типа нашего попадания сюда, в 44-й год, приходится не менее невероятная удача. Только теперь, Ежик, все зависит от тебя. Делай что хочешь, но убеди Бартона, что мы и есть те, за кого себя выдаем! Пусть отпустит нас восвояси, пока «дырка» еще не закрылась!

— Убедить Бартона, я думаю, будет не очень сложно. Похоже, мне удастся это сделать, поскольку во время одной из последних наших с ним встреч, году в 93-м, он мне как-то сказал: «Лена, когда в 97-м году у тебя будет отпуск, то будь поосторожнее и поменьше езди по всяким озерам!» Я, помнится, совершенно не поняла, что к чему, стала расспрашивать, а он так ничего и не пояснил. Ну, а со временем это предостережение забылось. И вспомнила я о нем только сейчас, точнее, когда мы в первый раз в дыру попали. Я еще подумала, какой Бартон мудрый — даже это смог предвидеть. Ага, как же!

Я немного помолчала и, наконец, высказала мысль, которая точила меня с момента встречи с доблестными воинами:

— Меня сейчас гораздо больше беспокоит то, что мы попали не домой, в 97-й год, а провалились еще глубже. Хорошо, я смогу убедить Бартона отпустить нас с миром, а что дальше? Провалимся в прошлое еще на несколько веков? В таком случае с каким-нибудь Витовтом или Ягайлой[11] договориться будет гораздо сложнее. На кол посадит, и баста! Так что до того, как сматываться отсюда было бы неплохо разобраться, почему нас занесло в противоположную сторону. Идеи есть?

— А, может быть, через эту «дырку» вообще нельзя вернуться назад? — растерянно спросил Саня.

— Вряд ли, — спокойно отозвался отец. — Ведь пока мы не нашли ни одного расхождения с легендой, а в ней говорится, что Андрей и Мария в конце концов благополучно вернулись!

— Может быть, не с той стороны в туман заехали? — не унимался Саня.

— Может, — неуверенно пожал плечами Сережа. — Хотя и вряд ли. Совсем как-то нелогично.

— Ага, а проваливаться на сорок лет назад — ну просто воплощение железной логики! — возразила я. — Хотя, надо сказать, и мне кажется, что тут дело не в направлении движения через туман, а в чем-то другом. Только вот в чем?

— Слушай, Ежик! — подал голос ребенок. — А если тебе попросить помощи у Бартона?

— В смысле?

— В смысле того, чтобы разобраться, как действует эта «дырка»!

— Знаешь, в этом что-то есть, — поддержал его Сережа. — Заодно и факты получим, которые подтвердят наш рассказ.

На том и порешили. Оставалось только дождаться Бартона. И в это время снова полетели перед глазами разноцветные сполохи, а уши заполнил уже знакомый треск. Мы уже настроились на очередной документальный фильм по истории родного края, но перед глазами буквально мелькнула пара-другая картинок с изображениями красот природы, откуда-то из-за кадра донесся звериный рев, и тут же все пропало.

Пожалуй, даже «короткометражкой» такой фильм можно назвать с большой натяжкой! Все произошло так стремительно, что Сережа даже не успел засечь время. Но огромная симпатичная ворона, которая незадолго до «сеанса» уселась на сосновом суку прямо перед нами, все так же невозмутимо чистила свой огромный клюв.

— Интересно, — отметил Сережа. — Чем дальше, тем короче!

— Может быть, потому, что глубже? — в тон ему добавила я и подумала, какой бы простор для самых гнусных инсинуаций получил бы Черноиваненко, если бы подслушал этот наш разговор.

День тянулся так неимоверно долго, что к вечеру мы совершенно измаялись от скуки вынужденного безделья, а Петренко абсолютно извелся на своем посту. Дошло даже до курьеза.

Захотелось мне по нужде. У мужчин этот вопрос решался быстро и просто, поскольку было оборудовано отхожее место на несколько отверстий, условно огороженное псевдозабором из тоненьких деревьев с обсыпавшимися листиками. Но, будучи единственной женщиной на несколько километров в округе, я вряд ли могла воспользоваться подобными удобствами. Так что пришлось примитивно прятаться в кустиках.

Бедный Петренко, нервно любуясь окрестностями, вдруг обнаружил мое отсутствие! Разумеется, истинная причина оного могла прийти ему в голову разве что в последнюю очередь. Скорее всего он решил, что я, бросив семью, тайными тропами пробираюсь в стан врага, чтобы сообщить ему, то есть врагу, все мыслимые и немыслимые секреты и тайны. И, не долго затрудняя себя размышлениями, бдительный старшина тут же ринулся в погоню. Поскольку никуда убегать я не собиралась, то догнал он меня очень быстро. Я только успела развязать веревочку на своих спортивных брюках, даже спустить их не успела, когда он едва не сбил меня с ног.

Та гамма чувств и мыслей, которая отразилась в этот момент на его физиономии, была достойна кисти классиков живописи! Цветисто выругавшись, что, должно быть, заменяло извинения, он отошел на несколько метров и принялся внимательно изучать кору молодой березки. В общем, когда я вернулась на место, облегчение мы испытали оба.

Наконец по проселочной дороге пропылил «Виллис». Это вернулся Бартон. А с его приездом даже Петренко слегка успокоился, уже не подпрыгивал при каждом нашем движении.

40. Назвался клизмой — полезай в анус!

Вскоре после ужина мы были приглашены в штабную палатку.

Крепкий чай был разлит в огромные полулитровые солдатские кружки, от которых я успела отвыкнуть за то время, которое прошло с тех пор, как я была в стройотряде. Его, то есть чая, запах смешивался с ароматом трубочного табака Бартона и дымом моих сигарет.

— Нам очень нужна Ваша помощь, — неожиданно начал полковник. — Дело в том, что у нас творятся совершенно странные и непонятные вещи, и если вы сможете пролить на них свет, то спасете не одну жизнь.

Вот это да! А ведь это мы хотели просить его о помощи!

Между тем он продолжал:

— Война близится к своему завершению, и мы успешно гоним врага на запад, в его логово. Но вдруг обнаруживается, что на территории, занятой нашими войсками, происходит что-то совершенно необъяснимое. Почти открыто действует хорошо вооруженная механизированная группировка врага, которая по-видимому пытается прорваться к своим, но никак не может догнать линию фронта.

И с другой стороны, пропадает человек, который держал в своих руках всю нашу разведывательную сеть в Польше. Имея особо ценную информацию, объем которой не позволял передать ее по рации, он пошел навстречу линии фронта. Неделю назад от «Портного», это его позывной, была получена последняя радиограмма, в которой он назначал встречу именно в этом квадрате. Но с тех пор — как в воду канул! И если его перехватили немцы, последствия даже страшно себе представить. А с другой стороны, эта немецкая группировка, которая насчитывала несколько единиц бронетехники и два-три взвода живой силы, вдруг тоже словно сквозь землю провалилась! Мы рыщем по окрестным лесам уже неделю, осмотрели и обнюхали каждый кустик по несколько раз, но все без толку. Быть может, эти странные исчезновения как-то связаны с этой «дырой» во времени? Просто найти какое-то другое объяснение я уже не в состоянии. Поэтому не откажите в любезности, расскажите, пожалуйста, все, связанное с этой «дырой» и туманом максимально подробно!

Кажется, теперь понятно, чего так вызверились на нас сначала лейтенант Коновалов со своим Петренко, а вслед за ними и Черноиваненко!

Мы с радостью принялись выполнять его просьбу, поведали не только о собственных приключениях, включая последнюю «короткометражку», но и рассказали Легенду Черного озера и историю о пропавшем мужике тетки Антонины.

— Видите ли, мы с женой оба — физики, люди далекие от мистики и предрассудков, — закончил Сережа коллективный рассказ. — Но, к сожалению, реально объяснить происходящее мы не в силах. Ни саму природу этого явления, ни вызванные им эффекты типа коллективных галлюцинаций и смены образов. Кстати, если вдруг увидите, что мы в кого-нибудь превращаемся, не спешите открывать огонь! Это не на долго.

Бартон задумался, попыхивая трубкой.

А Сережа добавил:

— Я все-таки лейтенант запаса, какой никакой, а военный. И поэтому мне кажется, что стоило бы поставить вокруг этого дурацкого тумана пост круглосуточного наблюдения. В особенности если предположить, что не только разведчик, но и немцы тоже провалились в эту дыру и теоретически могут в любой момент вернуться и ударить с тыла.

— Безусловно, как только вы были обнаружены, мы поставили возле озера часового. Только мы не можем просто так сидеть и ждать, когда кто-либо появится обратно. Разведданные нам необходимы, как воздух. Без них напрасно гибнут тысячи наших солдат!

— А если попробовать исследовать этот туман? — влезла я в разговор. — То есть отправить туда небольшую, но хорошо оснащенную экспедицию? Возможно, она сможет определить некоторые закономерности, и прояснится задача по поиску пропавшего разведчика. А заодно и мы сможем понять, как же нам вернуться в свой родной 97-й год.

— Очень хорошо! — поддержал меня Бартон. — Именно так и поступим! Надеюсь, вы примете самое активное участие в подготовке и проведении этой экспедиции?

Сказать, что при этих словах у меня мгновенно испортилось настроение, так это то же самое, что вообще промолчать. Поскольку по спине прогалопировал табун мурашек, донеся предательскую дрожь до самых кончиков пальцев. Плохо становилось при одной только мысли, что придется не раз, не два, а значительно больше снова соваться в этот зыбкий, предательский туман, снова полагаться на случай, который неизвестно куда выбросит нас. Мне достаточно было мимолетного взгляда на мгновенно прокисшую Сережину физиономию, чтобы убедиться, что он придерживается аналогичного мнения.

Но что же делать? Чем назвался, туда, как говорится, и полезай. Тем более это — действительно единственная реальная возможность разобраться в происходящем.

Тяжко и глубоко вздохнув, я выдавила:

— Что ж, мы согласны.

— Прекрасно, — отозвался полковник. — Тогда сейчас — всем отдыхать, а завтра с утра начнем подготовку.

На ночевку нас определили в отдельную землянку, где мы разместились с несравненно большим комфортом, чем в палатке. Пока Сережа с Саней перетаскивали вещи, мы с Бартоном присели покурить.

— Расскажите, Лена, что-нибудь из того, что будет потом, после войны. Я понимаю, вроде бы неловко спрашивать о будущем, но ведь все-таки так интересно! Судя по тому, что мы с Вами познакомились только в 1978-м году, я успешно дожил до старости. Ведь так?

— Безусловно, — ответила я. Только как же помягче не сказать ему, в каком именно году он умрет? — По крайней мере, в том году, из которого мы прибыли сюда, то есть в сейчас, Вы живы и относительно здоровы.

— Значит, в Вашем родном 97-м меня уже нет, — он даже не спросил, просто констатировал факт. А я еще думала перехитрить его, профессионального разведчика! — Что ж, и это неплохо. Правда, сейчас в такое верится с трудом. Война все-таки. В любой момент убить могут.

— Не убьют, — довольно грубо возразила я, стараясь если не побороть, то хотя бы спрятать смущение. — Доживете до глубокой старости, все верно. Только берегите правую руку. Где-то в конце войны Вас ранило осколком и даже перебило нервы, так что стрелять вы больше сами не могли, только тренировали. А вот когда точно это произошло — не спрашивайте, я действительно не знаю.

Он помолчал, пуская кольца дыма к сосновым ветвям, чернеющим на фоне закатного неба.

— А все же интересно, что за жизнь будет спустя лет сорок-пятьдесят? Наступит коммунизм или как?

— Именно что или как, — пробурчала я.

Ну что прикажете делать, как рассказать человеку, ежеминутно рискующему жизнью, что те идеалы, за которые он сражается, не то, чтобы даже будут растоптаны, а попросту окажутся мифом, миражом, за которым, словно усталые путники в пустыне, шли и гибли тысячи и миллионы людей. Что та победа, которую он уже предвкушает, будет оплачена невиданной в истории человечества ценой уничтоженных жизней, а в итоге спустя несколько десятилетий победители будут влачить жалкое существование и завидовать побежденным, немцам. Пиррова победа!

Да разве только в этом дело?

Как объяснить, что изначально направление движения было выбрано неверно, что для того, чтобы достигнуть минимальных успехов и оправдать его, направления, выбор, приходилось идти на такие человеческие жертвы, по сравнению с которыми просто меркнут страшные военные потери? Как объяснить это полковнику Красной армии, коммунисту? А соврать не получится, это я уже пробовала.

А ведь и отмолчаться не удастся! Вон как смотрит, даже про трубку свою забыл!

Придется рассказывать. Как говорится, назвался.., туда тебе и дорога!

— Я, наверное, Вас сильно разочарую. Видите ли, Сергей Авраамьевич, на самом деле все сложилось несколько иначе, чем считали классики марксизма. Точнее, совсем даже наоборот. Но я, пожалуй, по порядку. Война закончится 9 мая 45 года, то есть меньше, чем через год. В Берлине. После войны Германия будет разделена, а в 48-м в Советском Союзе повторится 37-й год. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Да, — коротко кивнул он.

— Все это закончится только в 53-м со смертью… — я замялась, не зная, как поделикатнее назвать вождя всех времен и народов.

— Я понял.

Ну просто удовольствие с ним разговаривать! А я ведь ожидала чего угодно, вплоть о политинформации и воспитательной беседы. Только вот несмотря на стрелковое самообладание, слишком уж часто он затягивается. Мужественный человек, нечего сказать! Интересно, как бы я держалась, если бы мой мир рухнул в одночасье?

Совершенно фигово, подумала я, вспомнив тот разговор с Сережей на берегу озера. И снова замерзшую ледышку сердца будто скребнуло когтем боли.

— Ну а дальше?

— Что? А, простите, задумалась. Дальше… Дальше было много хорошего, но и ерунды всякой хватало. Самыми первыми запустили спутник в космос, наш космонавт тоже был первым. Наука, особенно физика, получила просто огромный подъем. Но зато практически все люди были вынуждены думать и чувствовать одинаково, детерминировалось все: от того, какую слушать музыку, какую носить одежду до того, какие анекдоты рассказывать в кругу друзей.

В 70-е уже совершенно сформировался новый правящий класс — партийно-государственная элита. Умненькие мальчики, которые рано соображали, что к чему, начинали свою деятельность еще в комсомоле. Они успешно пропускали мимо ушей всю официальную пропаганду, четко расставляли точечки над «І» и аккуратненько блюли собственные интересы. Это было не сложно, поскольку реальная работа в большинстве случаев была совершенно не нужна, требовалась лишь успешная своевременная отчетность на бумаге.

Это была игра. Но не для детей, а для молодежи и взрослых. Такой человек мог думать себе все, что угодно, но должен был вести себя в соответствии с правилами этой игры. То есть в ней побеждали исключительно те, у кого по команде, в нужный момент в глазах загорался огонь молодого строителя коммунизма, из груди рвался пламень интернационализма и борьбы за мир. При этом в «своей» компании подобная «золотая» молодежь отрывалась так, как «хиппарям» и «битникам» даже и не снилось.

— Кто такие «хиппари» и «битники»?

— Неформальные течения среди молодежи. Так вот, через комсомол, а потом и через партию, совершенно запросто было сделать стремительную карьеру, даже обладая совершенно средненькими способностями. Причем в каком угодно виде деятельности: в армии, в науке, в искусстве. Пожалуй, только в спорте партийное сознание не могло заменить Его Величество Результат.

Я глубоко затянулась и продолжила:

— Ну, а потом эти ребятки-комсомолисты становились партийными функционерами, самые удачливые пробивались в руководители различного ранга. Причем далеко не всегда нужно было уметь руководить, организовывать работу, принимать решения. Зачастую было достаточно своевременных рапортов «наверх» и организации показательных мероприятий.

Некоторые, конечно, не так сразу соображали. Тем приходилось сперва в армии отслужить, там вступить в партию, ну а дальше — по накатанному сценарию.

Получив власть, никто добровольно с нею не расставался, пристраивали к «кормушке» детишек, внуков, да и сами до самой смерти цеплялись за кресло и телефон-«вертушку». В начале восьмидесятых страну вообще постигло какое-то бедствие: напал мор на Генсеков. 82-й, 83-й, 84-й — по Генсеку в год! До анекдотов доходило.

А в 85-м началась так называемая перестройка. Объявили на всю страну гласность и демократию, стали разоблачать всех подряд, бороться с пьянством. А под это дело одним махом с коммунистическим порывом выкорчевали элитные виноградные лозы. Весело было, страх! Безалкогольные свадьбы стали делом обычным, хорошо, хоть мы с Сережей успели пожениться до этого маразма.

Зато разрешили предпринимательскую деятельность. То есть то, за что еще год назад можно было угодить в тюрьму, приветствовалось и поощрялось. Причем в первых рядах новоиспеченных предпринимателей были все те же лица — бывшие комсомольские и партийные работники или же их венценосные отпрыски. Ну, а поскольку правовая база не была к этому готова, то буквально через несколько лет самым выгодным видом бизнеса стал криминальный. А в 91-м году вообще Советский Союз перестал существовать.

— Как это?

— Очень просто. Был один такой товарищ, тоже, между прочим, бывший коммунист. Был в свое время секретарем обкома. Так вот, захотелось ему власти. И стал он разоблачать тогдашнего Президента Советского Союза, того самого, что перестройку устроил. Что де тут не так, да там не эдак. Ну, и крепко они поссорились на этой почве. И тогдашний Президент отправил своего оппонента работать начальником Госстроя. Мол, если ты такой умный, так обеспечь жителей страны квартирами, которые я им пообещал. Но в планы того, второго, это никак не входило. Очень уж ему властвовать хотелось. Вот на волне всеобщего недовольства, голодухи и продуктов по карточкам, как в войну, он и вылез. Стал Президентом России. А зачем же ему тогда уже был тот, перестроечный, в качестве начальника над головой? Ну, собрался он с такими же двумя деятелями из Украины и нашей Белоруссии, которым тоже смерть как хотелось порулить, приехали все трое в Беловежскую пущу, выпили там для храбрости, да и упразднили нафиг весь этот Союз.

— Да-а-а! — протянул Бартон. — Ну, а сама жизнь, как?

— Так и не знаю толком, что Вам ответить. С одной стороны, я ни за что не хотела бы возвращения коммунистических времен с их промывкой мозгов и жизнью строем. А с другой стороны, такой человек, как мой муж, кандидат наук, ведущий научный сотрудник, был бы в те времена обеспечен всем, что нужно: машиной, квартирой. А сейчас так и живем в «коммуналке». Хотя теперь жить гораздо интереснее. Да и возможностей больше. Только, может быть, мы или невезучие такие, или просто не сориентировались в этой кутерьме. Не знаю. Только в любом случае выбора особого нет — какое время нам досталось, в таком и живем.

— А если воспользоваться этой «дыркой»?

— Ничего не получится. Мы же рассказывали Вам, как стали «растаивать» в 92-м году. Если вовремя не уберемся отсюда, боюсь, повторится то же самое. Похоже, мы как-то связаны с энергией своего «родного» времени. Да и что искать лучшее время? Мы приходим на этот свет в то время и в то место, которое определено для нас свыше. Можно и нужно, конечно, пытаться что-то изменить. Но именно изменить, в себе ли, в окружающем ли мире, а не убегать. В другое время, в другую страну — это уже не так важно.

Мы еще некоторое время сидели молча. Бартон переваривал полученную от меня информацию, а я просто любовалась звездами, когда меня позвал Сережа.

— И в самом деле, давно уже спать пора — спохватился полковник. — Извините, что задержал Вас, спокойной ночи!

?????

…он осознал, что, несмотря на сородичей, живущих на этой же планете, он всегда был и будет дико, безумно, фантастически, отчаянно одинок.. От этой мысли он ощутил такой всепоглощающий ужас, которого не испытывал никогда за свою более чем длительную жизнь. Один, совершенно один! И никому нет дела, ни одному существу во Вселенной, что ему снова пришлось активизироваться, а это значит, что его физическая структура снова подверглась нешуточной опасности, граничащей с уничтожением. Но ни у кого не возникнет и слабой тени тех эмоций, которые испытывают местные разумные. Тот его предок, ужасное, монстрозное создание, проживающее на другой половине планеты, давным-давно и думать забыл о том, что у него есть какой-то там потомок.. Ничего, кроме пустоты и безразличия холодного межзвездного вакуума не чувствовалось в его сознании в моменты одновременной активизации.

И тут он понял, что даже больше, чем тому детенышу разумных, о котором так переживали взрослые особи, он завидует именно им, взрослым!

Он подумал, что испытывать эмоции такой силы и чистоты в отношении другого существа — это счастье, с которым может сравниться лишь бесконечное созерцание бесконечной Вселенной. Но сейчас даже привычные мысли не радовали, даже предвкушение скорого завершения периода вынужденной активизации не доставляло удовлетворения. Впервые в жизни он испытывал сильнейшую потребность заботиться, охранять, жертвовать собой ради другого существа. Это было так странно и ново для него, что поначалу даже испугало.

Он лихорадочно углубился во временной тоннель, надеясь там, в прошлом, отыскать информацию о таких вот эмоциях. Но, чем больше он углублялся, тем отчетливее понимал, что это — напрасно, ибо в его жизни подобного никогда еще не было.

И вот он впервые в жизни не знал, что ему делать. Странность его состояния усугублялась тем, что его могучее сознание стало как бы раздваиваться. Не так привычно, как это происходило раньше, когда каждая его часть вполне существовала самостоятельно и успешно решала поставленные перед ней задачи.

Нет, это было совершенно другое ощущение. Как будто каждая частичка сознания, каждый мельчайший элемент памяти дублировались. Один за другим. И эти уже скопированные частички его личности сливались, складывались словно бы в какой-то отдельный сгусток, в который также перетекала большая часть энергии из тоннеля.

Он совершенно растерялся. И только мог молча наблюдать за происходящим. Он даже отключился от восприятия окружающего мира, всех этих временных «бусинок», настолько его поглотил этот странный, непонятный процесс, происходящий с ним самим. И вдруг в его полупарализованном сознании словно бы сама по себе возникла некая информация. Она пришла к нему не из какого-либо прежнего периода его активности. Нет, откуда-то из более ранних времен, когда он еще не осознавал себя отдельным существом. Это было что-то вроде памяти рода. И сейчас она, память рода, сообщила ему, что в его структуре зреет новое существо, которое, прежде, чем стать самостоятельным, скопирует и унаследует весь Опыт Рода, а в его числе память и опыт его, Непосредственного Предка…

41. А я еду, а я еду за туманом…

Утро выдалось на редкость прекрасным. Словно безумные, заливались в небесах жаворонки. Надо же, лето заканчивается, а они так поют! А особенно вдохновляло то, что по какому-то высочайшему приказу майор Черноиваненко отбыл в распоряжение штаба то ли дивизии, то ли еще чего-то такого. Причем надолго, и душу не хуже яркого солнышка согревала мысль, что, возможно, мы его уже никогда больше не увидим. Позавтракав и препоручив Саню заботам старшины Петренко, мы собрались в «экспедицию».

Бартон был само воплощение предупредительности. Как только мы с ним перекурили после завтрака, нам было предложено занять места в его «Виллисе», который был, надо признать, все-таки значительно комфортабельнее наших велосипедов. Правда, единственный недостаток этого автомобиля я ощутила уже во время посадки, глубоко разодрав левую ладонь о рваные зазубрины дырки, оставшейся после попадания осколка. Вот зараза! Пришлось даже носовым платком пожертвовать.

Оказывается, довольно большая группа бойцов была выслана к Черному озеру заранее, и, когда мы приехали, они уже докладывали о своих наблюдениях. Что самое смешное, руководил ими уже хорошо знакомый нам лейтенант Коновалов, который при первой встрече едва удержался от того, чтобы не расстрелять нас просто по факту появления. Теперь, когда такой опасности уже, тьфу-тьфу, не было, он казался достаточно симпатичным и сообразительным парнем, который неплохо знает свое дело. От внимания его и его людей не ускользало ничего. Малейшие изменения в состоянии клочьев тумана сразу же фиксировались и систематизировались.

Только что с того?

Примерно в районе полуночи в его среде началось какое-то шевеление, и на секунду-другую он словно бы осветился изнутри, а спустя некоторое время появилась вихревая активность, которая наблюдается до сих пор.

Великолепно. Знать бы еще, что делать с этой информацией. Лучше бы вместо вихревой активности появился Кругалевич, тот самый «Портной», разведчик с ценными данными.

Поскольку дальнейшее пассивное наблюдение хоть и обогащало нас невероятно ценными фактами о жизнедеятельности странного артефакта, но ни на полшага не приближало к решению непосредственных задач, было принято решение отправиться вовнутрь. Естественно, храбрых разведчиков должен был сопровождать проводник. Иван Сусанин, одним словом. В качестве которого было предложено использовать Сережу.

Разумеется, расставаться, да еще и в такой ситуации, меньше всего входило в мои планы. Но на первый раз они собирались только пройти сквозь туман и тут же вернуться обратно. Причем на всякий случай решили все обвязаться веревкой, конец которой привязали к дереву рядышком. А я еще порекомендовала оставить на том месте, где они выйдут, бумажку с надписью «№1» — первая экспедиция. А то ведь тут лес как лес, и попробуй ты разберись, в какое время тебя занесло.

Итак, мы сдержанно попрощались. И вот Сережа, Коновалов и еще парочка вооруженных до зубов бойцов отправилась в туман. Через мгновение их силуэты перестали просматриваться в его густых клубах, и только вспышки какого-то синеватого света говорили о том, что в этой странной структуре находится кто-то посторонний. Веревка, привязанная с дереву, сначала натянулась, а потом резко ослабла. О, Боже! Что же там такое случилось? Я бросилась к ней и потянула. Такое ощущение, что я с помощью древней ручной прялки пыталась прясть этот холерный туман. Веревка просто-напросто переходила в него, становилась его частью, а, вытягивая ее на себя, я тащила ком тумана. Бесполезное занятие. Только и оставалось, что надеяться на лучшее.

Я замерла, вцепившись здоровой рукой в рукав Бартона и даже, кажется, перестала дышать. Сколько прошло времени? Наверное, минут пять, не больше. Потому как я, хоть и не дышала, курить все-таки не забывала и едва успела прикончить сигарету, как светящиеся пятна стали приближаться, и появились наши воины в полном составе и слегка очумелом виде. А злополучная веревка обрела свою нормальную плотность и с видом полнейшей невинности скрутилась кольцами у самых ног.

— Ну, что? — набросились все на вновь прибывших.

— Что? Да ничего! Ровным счетом, — докладывал начальству Коновалов. — Ну, проникли мы сквозь этот туман. Да, согласен, несколько странные ощущения. Так ведь после всего того, что они, — он кивнул в нашу с Сережей сторону, — порассказали, еще и не такое привидится. Ну, зашли в туман, прошли. Оказались на такой же или очень похожей полянке, постояли там с минуту, бросили бумажку с номером, завернулись, да и двинулись обратно. Здается мне, товарищ полковник, что эти — снова кивок в нашу сторону — просто-напросто нам голову морочат. И где это такое видано? «Дырка» во времени! Вот сделать бы им обоим по дырке в голове, так знали бы!

Теперь он уже не казался мне симпатичным. И сообразительным тем более.

А что же он ожидал там увидеть? Асфальтированную дорогу с табличками, указывающими годы? Или девушек в мини-юбочках, улыбающихся на все тридцать два и зазывающих: «Добро пожаловать в год такой-то! Вы наш юбилейный посетитель, и поэтому Вам полагается бесплатная порция кампари!» Хотя вряд ли он знает, что такое кампари. Впрочем, как и мини-юбка.

— Рядовой Василевич! — обратился Бартон к одному из бойцов.

— Я!

— Вы хорошо запомнили место, куда положили бумажку с номером?

— Так точно, товарищ полковник!

— Так вот, обойдите этот туман, ни в коем случае не проникая вовнутрь, и постарайтесь эту бумажку отыскать.

— Есть! — коротко козырнул тот и отправился исполнять приказание, а все застыли в напряженном ожидании.

Спустя минут пятнадцать он вернулся, полностью обескураженный.

— Товарищ полковник! Виноват, не нашел!

— Искать надо было лучше! — чуть не взорвался Коновалов.

— Разрешите, товарищ полковник? — снова подал голос Василевич.

— Да?

— Я так думаю. Мы когда ходили, куда-то в другое место попадали. То есть место оно может быть и то же самое, только раньше это было. Потому как березку я узнал, к которой бумажку прицепливал. И сейчас ее снова видел, только она совсем здесь уже другая, гораздо больше.

Ну, слава Богу! Наши слова были подтверждены, только это ни на миллиметр не приблизило ни нас, ни Бартона к решению задачи. Поскольку никаких следов ни Кругалевича, ни немецких танков не было обнаружено.

После небольшого совещания экспедицию было решено повторить. Была заготовлена бумажка с номером 2, и разведчики вновь отправились в путь, уже без такого страха.

По возвращении наблюдательный Василевич доложил, что попали они не в то время, в котором были в первый раз — все по тем же березкам и соснам сделал вывод, что их забросило еще раньше.

А в следующий раз чуть не случилось ЧП. Несмотря на веревку, которой все обвязывались, Сережа вышел из тумана в гордом одиночестве. Но поступил при этом так же, как и раньше. Правда, за неимением бумажки с номером, сделал отметку на дереве и вернулся обратно. Почти одновременно с остальными.

Так что же такое получается? Сережа попал в другое время, чем разведчики? Почему? Уж не потому ли, что тот момент, где был только он один, лежит позднее 44-го года? И для бойцов Бартона невозможно было попасть туда? Выходит, действительно невозможно попасть в будущее?

Загадки, сплошные загадки… Число вопросов конкретно превышает число ответов на них.

Ну, наконец и мне захотелось побывать в роли проводника. Или проводницы. Этакой стюардессы временных «дырок». А то как же без меня? Я гордо сама приладила к березке бумажку с номером 5, и все отправились обратно.

— Вышел Ежик из тумана! — приветствовал меня Сережа.

— Вынул ножик из кармана! — ответила я.

Это и все? Я даже была несколько разочарована. И, только сворачивая веревку, вдруг обнаружила, что моя левая ладошка, так нещадно разрезанная, имеет совершенно целый вид!

— Сережа, посмотри!

— Ух ты! Будто и не царапала! Даже следа нет!

То-то я удивлялась в свое время, когда вдруг в одно мгновение пропали все мои синяки и шишки, и я из «интересной женщины» превратилась в самую заурядную помятую туристку!

Практичный Бартон принял решение мгновенно.

— Коновалов!

— Я!

— Немедленно передать мое распоряжение. Как можно более срочно организовать передислокацию санчасти вместе с ранеными!

— Слушаюсь!

А между тем исследование «дырки» шло своим чередом. Похоже, как в проводниках в нас уже отпала необходимость, и разведчики прекрасно справлялись сами. Седьмая экспедиция, за ней — восьмая. Только кроме моей мгновенно вылеченной руки толку не было никакого. Оставляли бумажки с номерками, попадая на то же самое место с разницей в несколько лет, а то и несколько десятилетий, по-прежнему не обнаружив признаков ни Кругалевича, ни немецкого подразделения.

И вот, вернувшись из восьмой экспедиции, буквально сразу же, отправились снова. И… обнаружили бумажку «№8»!

Это уже становилось интересно. Между экспедицией №8 и №9 прошло всего лишь чуть более десяти минут — Бартон засекал, тогда как между другими проходило не менее получаса. Значит, в этом есть какая-то система, подумала я. Значит, некоторое время существует устойчивый канал, связывающий два события. Я даже толком не успела додумать эту мысль, а тем более поделиться с кем-либо своими выводами, как произошло нечто просто потрясающее.

Все бойцы были на месте, но тем не менее в недрах тумана снова появилось голубоватое свечение. Кто-то шел. Разведчики схватились за автоматы и застыли подобно взведенному курку. Свечение приближалось.

Кто это? Долгожданный Кругалевич? Или немцы? Секунды казались годами. И вот из серых клочьев показалась фигура, настолько странная и нелепая, что растерялись все, включая Бартона.

Я сначала даже не смогла понять, мужчина это или женщина. Длинные спутанные волосы были мало того, что раскрашены люминесцирующими красками (любой попугай умрет от зависти!), так еще и кое-где перехвачены какими-то шевелящимися заколками, больше похожими на живых насекомых гигантских размеров. На нем, ибо это был мужчина, потому как при ближайшем рассмотрении была обнаружена трехдневная щетина, что несомненно должно было являться признаком сильного пола, была майка с живым и танцующим изображением какой-то смазливой девицы, и изрядно вытертые джинсы. На его тощенькой шее, как у цыпленка по рубь шестьдесят советских времен, болталось на разноцветном шнурке нечто среднее между причудливым амулетом и миниатюрным прибором. Оглядев нас полубезумным взглядом, гость произнес:

— Ну, блин нафиг, Хруст, и глюки после твоей рябухи! — и тут же свалился на землю.

Первым пришел в себя, разумеется, Бартон и громко скомандовал своему застывшему войску:

— Вольно!

После чего со всех сторон раздался нервный смешок вперемешку с классикой русского народного языка. Я даже порадовалась, что Саня остался в лагере.

42. Не ждали

Таким образом, на сегодня было решено экспедицию свернуть и, захватив добычу в лице странного существа, источавшего смесь ароматов помойки и химического завода, отправиться в лагерь. Уже в машине Бартон, наконец, решился спросить у меня:

— Как Вы думаете, на каком языке он разговаривал?

— На том же самом, что и мы с Вами. На русском.

— Простите?

— Я сама точно не уверена, но кажется, что этот товарищ прибыл к нам из времен даже более поздних, чем я и мое семейство. А с течением времени язык имеет обыкновение меняться. То есть некоторые слова, которые считались жаргонными, разговорными, становятся общеупотребительными. Некоторые устаревают и выходят из употребления, а иные меняют свое значение. В частности, «блин» — скорее всего, широко распространенное в мое время практически безобидное ругательство, «нафиг» — только его усиливает, «глюк» — видение, а вот что такое «рябуха» я не знаю, скорее всего, какой-то вид наркотика.

— Вы только по его лексике сделали вывод, что он — из будущего?

— Нет, не только. При первой встрече с Вашими солдатами они сразу же обратили внимание на то, что наша одежда и экипировка не только по виду непривычна, но и сделана из незнакомых материалов. Так вот, где и каким образом производятся майки, на которых пляшет изображение, в 97-м году никому неизвестно. И о заколках, ползающих, словно настоящие насекомые, я не слышала. Хотя даже в мое время некоторые оригиналы красили волосы в самые экзотические цвета.

Тем временем мы приехали. По факту не очень-то деликатной выгрузки наш трофей что-то хрюкнул, почмокал губами и снова захрапел. Видать, действительно забористая штука, эта его рябуха!

Покуривая, мы с Бартоном поджидали остальных, шедших к лагерю пешком. В их числе был и Сережа, которому не хватило места в джипе из-за свалившегося на нас разноцветного счастья. Мы пытались проанализировать складывающуюся ситуацию. Итак, в наличии имелось девять экспедиций сквозь дыру, две из которых попали, судя по всему, в одно и то же время , следовательно…

Вот же холера ясная, я снова не успела додумать эту мысль, когда услышала душераздирающий вой:

— Хр-у-у-у-ст! Зыряг бешеный! Ты куда закульмировался, пульган вонючий?

Мы с Бартоном переглянулись и бегом бросились к палатке, где суровый Петренко наставил на нашего гостя свой грозный ППШ и не менее страшные глаза, но тем не менее от изумления не мог произнести ни слова. Самое забавное, что грозный вид старшины не производил никакого впечатления на гостя. Тот, видно, принял своего усатого стража за один из глюков и только отмахивался от него, как от мошкары, да безутешно звал какого-то Хруста.

Бартон тихонько, даже почти ласково отодвинул оцепеневшего Петренко и обратился к «трофею»:

— Здравствуйте! Пожалуйста, не волнуйтесь. Страшного ничего не случилось, и мы вместе с Вами постараемся во всем разобраться.

Теперь уже гость застыл с раскрытым ртом, и только после паузы в пару минут изрек:

— Ну ни фига себе! Сынь, чувак, да ты гвадишь, как на каком-нибудь древнем диске! Ну, прикол, как училка гвадишь!

— Лена, Вы что-нибудь поняли? — обратился ко мне Бартон.

— Не уверена. Давайте попробуем еще разок? Как с Мумба-юмба?

— Это как?

Вместо ответа я постаралась как можно обаятельнее улыбнуться этому чучелу и произнесла, четко выговаривая слова:

— Здравствуй! Меня зовут Лена. А тебя?

— Славосил.

Неужели ничего не получится?

— То есть Славик, — поправился он.

Бартон облегченно вздохнул, да и я сама обрадовалась, что лед тронулся.

— Славик… Хорошее имя! — и добавила, излучая саму приветливость. — Послушай, Славик, нам не совсем понятна твоя речь…

— Речь? — задумался тот. — То есть как я гважу?

— Ага, — догадалась я, — как ты говоришь.

— А че? Гважу, как все лотные чуваки. То есть говорю я как все, а что?

— Ладно, — я не стала вдаваться в филологическую дискуссию. — Ты в каком году живешь?

— Че? Ну, в натуре, не секу я в этих галимых змеях и кроликах, загиндюй меня, не знаю!

Бедный Бартон только рот раскрыл. Еще бы, в его времена об обычном гороскопе никто не имел понятия, а уж о восточном — тем более. А реакцию на диалог типа: «Вы кто — кролик или дракон?» — «Нет, я вообще свинья, а моя жена — собака!» — только можно себе представить! Только с этим остолопом Славиком я уже начинала терять терпение.

— Тебя не про это спрашивают. Назови число!

— Че? Какое число?

— Дату. Сегодняшнего дня. Число, месяц и год.

— Э-э, нет! — Он хитренько захихикал, покачивая указательным пальцем, и даже избегнув своего излюбленного «Че?» Тем временем девушка на его майке продолжала призывно крутить попкой. — На понт не возьмешь! Я, конкретно, рябухи принял, но секу, что почем! Я тут вам число не то назову, а вы меня откульмируете, куда следует!

По-моему, его уже и без нас кто-то «откульмировал»! Причем как раз, куда не следует.

— Год хотя бы назови! — попросил его Бартон.

— 2079-й, а че?

— А то, что по свой воле или по случаю, но попал ты, дружок, в 1944-й год, — устало резюмировал полковник.

— Ну, блин нафиг, а ты не залупился, чувак? — Он неуверенно рассмеялся. Девушка продолжала неистово дрыгать ногами. — Сорок четвертый год прошлого века? Че ты мне тут гвадишь? Сынь, чувак, я, конечно, хорошо под рябухой, но никто еще во времени не ползал. Ни в зад, ни вперед. А ты мне грузишь про 1944-й год! Так ведь это когда наши этому галимому Наполеону пульганов навешали! Тогда у всех перья на головах были и лошади. Так что не надо, не прикидывайся, а лучше скажи, куда этот зыряг Хруст подевался вместе со всей рябухой?

Обычно термин «ископаемое» принято употреблять в отношении к чему-то старому, древнему, несовременному, но в силу потрясающей тупости Славика я с трудом удерживалась, чтобы не назвать этим словом гостя из будущего. Ну что за чучело, никак не хочет понять, что же произошло! Я с превеликим трудом поборола в себе желание развесить пальцы веером и гнусавым голосом почти что на «фене» сообщить, что он «в натуре попал», да решила, что для дворянского воспитания Бартона это будет уже слишком.

— Ну, положим, война с Наполеоном была несколько раньше, году в 1812-м. — Бартон на удивление быстро разобрался в его сленге. — А сейчас, в 1944-м, перья на головных уборах, как и лошади, несколько вышли из употребления. И война сейчас идет совсем другая, с гитлеровской Германией.

Славик захохотал:

— Ага, война с немцами, ха-ха-ха! Может, ты еще залупишь, что этот клоун — настоящий? — кивнул он на Петренко.

Терпение у бравого старшины было гигантским. Можно даже сказать, что просто ангельским. Но все же не беспредельным.

Еще бы, сначала ему поручили охранять семейство каких-то придурков, которые неизвестно зачем шляются по театру военных действий, да еще и умничают, а их сопляка так вообще навязали, тоже мне, няньку нашли, так еще появляется какой-то кретин, вопит как резаный, да так, что слова не разберешь, и при этом клоуном обзывается! На него, старшину разведки, который начал воевать еще в финскую, который один стоил целого взвода вражеских егерей, кавалера ордена Славы! Глаза у старшины сузились, превратившись в сверкающие щелочки, лицо стало пунцовым, а огромный заскорузлый кулак стремительно вылетел навстречу глупо ухмыляющейся физиономии Славика.

Гость из будущего отлетел, всем телом врезался в стену землянки, тупо икнул и стал медленно сползать на земляной пол под меланхоличный шорох песка, осыпающегося ему за шиворот. А на неутомимую девушку посыпались какие-то мелкие разноцветные запцацки из треснувшего корпуса заколки-насекомого, нечаянно попавшего под удар.

— Петренко!

— Я!

— Два наряда вне очереди, — отреагировал Бартон на любовь к боксу, причем сказал это таким тоном, словно приглашал старшину на чашечку кофе.

— Есть, — насупленно пробурчал тот.

— Да, старшина, вот еще что, — добавил он. — Наш гость по-прежнему будет находиться на Вашем попечении, поэтому впредь воздержитесь от рукоприкладства. И постарайтесь, чтобы к утру он немного отошел от своего нынешнего состояния и мог нормально трезво разговаривать.

— Есть! — выдавил из себя Петренко, играя желваками на скулах.

Вечерело. Мы поужинали, я пересказала Сереже и Сане наш на удивление содержательный разговор со Славиком и отправилась вместе с Бартоном перекурить перед сном. Кажется, это становится уже традицией.

— Вы знаете, Лена, мне просто страшно становится, когда начинаю думать о «светлом будущем», — произнес он. — Особенно с учетом того, что Вы мне рассказали. А сейчас еще и этот экземпляр!

— Ну, если даже просто начинать думать, неважно о чем, то почти всегда страшно становится. Это во-первых. А во-вторых, не так уж плохо в моем «светлом будущем». Ну, а в-третьих, этот Славик просто в дым пьян или еще чего похуже, обкурился какой-нибудь дрянью, так что даже о нем делать выводы по-моему преждевременно.

— Так-то оно, конечно, так, да только… как-то совсем не так!

— Не так, как Вас всю сознательную жизнь учили?

— Вот именно. Все время говорили, что вот, светлое будущее вот-вот наступит, оно не за горами, еще чуть-чуть, и будет коммунизм. И мы шли вперед, терпели лишения ради него, светлого будущего, отказывали себе во всем… Какие ребята гибли! И что, выходит, напрасно?

— Нет, конечно же нет. Значит, так нужно было. В первую очередь не абстрактным потомкам из «светлого будущего», а именно вам, вашему поколению. Скажите, у вас что, богатый выбор был?

— Да нет, пожалуй…

— То-то и оно, что нет. Либо сражаться, либо умереть. И от этого выбора зависело не столько абстрактное будущее, сколько конкретное настоящее. И вы, ваше поколение смогло выстоять. И поэтому будущее наступило не в лагерях смерти, а в свободной, пусть разваленной и нищей, стране. Знаете, как и вы, я погналась за этой жар-птицей, за будущим. А ведь оно начинается сегодня, сейчас. Как напишут спустя несколько десятилетий братья Стругацкие, «Понедельник начинается в субботу», есть у них такой замечательный роман. То есть будущее не абстрактно, оно, даже самое светлое, не приходит просто так, само по себе, оно вырастает, вытекает из дня сегодняшнего и полностью от него зависит. Только, видать, поздновато я это поняла…

Мы еще долго разговаривали. И о будущем, и о настоящем. И как-то тепло и уютно становилось от этих разговоров, которым более пристало проводиться на тесной кухоньке в квартире неисправимых интеллигентов, чем возле землянки под небом с первыми просвечивающими звездами. А, может быть, они, подобные разговоры, так и начинали свою жизнь?

43. Воистину утро вечера мудренее

Что было с утра?

Во-первых, «ночная бригада» отчиталась о проделанной работе. Провели еще 10 экспедиций, 2 из которых попали в один и тот же промежуток времени, но никаких следов ни немцев, ни Кругалевича не обнаружили. Все переходы сквозь «дырку» были тщательнейшим образом прохронометрированы и запротоколированы. Бригада хроноразведчиков поменяла свой состав и снова отбыла «в туман». Совершенно непонятно почему, но Сережа вызвался ехать вместе с ними. К немалому моему удивлению и огорчению и удовольствию Бартона, который тут же решил поручить кандидату физико-математических наук, случайно попавшему в его распоряжение, научное руководство операцией.

Буквально когда они уже отъезжали, мне в голову вдруг пришла светлая мысль: а что будет, если попробовать пройти сквозь «дырку» в тот же самый момент времени, что и вчера? Или спустя десять-пятнадцать минут? Сережа тут же на ходу разработал целую теорию, Бартону наша идея показалась интересной, и бойцы получили уже более конкретное задание, в котором практически все было расписано: сколько экспедиций и в какое время они должны совершить. Сам же Бартон остался в расположении части по двум причинам: из-за нашего Славика и потому, что его снова вызывали в штаб.

Ну, а во-вторых стараниями старшины Петренко наш Славик утром был, как огурчик. То есть не зелененький и в пупырышку, а свежий и бодрый. Как уж там старшина колдовал над ним, какие методы современной опохметологии применял, то мне неведомо, но мы с Бартоном с трудом узнали вчерашнего гостя.

Со мной уже был однажды подобный случай. То есть не со мной, а с Сережей в моем присутствии. Одна моя подруга, которую почему-то практически все звали по отчеству, Юрьевной, вдруг решила зайти ко мне в гости. И причем не одна, а со своей другой подругой, Милой, которую я до этого не знала. Обе были изрядно навеселе, а Мила так вообще «хороша». Настолько, что начала объясняться кому-то в любви в тесном коридорчике нашей «коммуналки». Оказалось, даже не соседу-плейбою, а соседскому псу. В общем, вела себя Мила до такой степени нетривиально, что произвела на Сережу совершенно неизгладимое впечатление.

Спустя некоторое время мы вновь встретились с Милой в офисе Юрьевны и, разумеется, принялись болтать, как старые знакомые. Сережа при этом сидел, словно воды в рот набравши, с твердокаменным выражением на лице, чего я никак не могла понять. И лишь когда Мила откланялась и ушла, он спросил меня:

— Алена, а что это была за дама? Ты даже нас не представила!

— Вот тебе раз! Так это же Мила, помнишь, она к нам в гости заходила вместе с Юрьевной?

— Да?! Ничего себе! Я не узнал ее трезвой!

Сейчас был примерно тот же случай. Только такое чудо, как Славик, имелось у нас, по счастью, в единственном экземпляре, поэтому мы хоть и были удивлены произошедшими в нем переменами, решили, что это — все-таки он. Просто методом исключений. Поскольку перед нами вместо пьяно хихикающего идиота предстал совершенно приличного вида молодой мужчина с осмысленным взглядом темно-серых глаз. Куда-то вместе с насекомыми-заколками пропала попугайская расцветка его волос, которые, хоть и сохранили свою длину, производили впечатление только что вымытых и были перехвачены сзади в виде хвоста. Майка исчезла вместе с танцующей девицей, а вместо нее красовалась светло-кремовая трикотажная тенниска, украшенная над карманом и на левом рукаве бегущей строкой с какой-то надписью. На месте были только джинсы, обувь, которую я условно могу назвать кроссовками, и странный медальончик.

— Привет! — поздоровался он, когда мы с Бартоном зашли в землянку.

— Ух, ты! — не выдержала я, едва ответив на приветствие. — Когда это и как ты успел переодеться и вымыться?

— Вы-мыть-ся? — по слогам, словно пробуя слово на вкус, произнес он. — То есть стать чистым?

— Ну да!

Он мягко улыбнулся и стал говорить, старательно подбирая слова. Прямо как режиссер Якин в бессмертном фильме про Ивана Васильевича, который меняет профессию: «Вельми понеже…Паки, паки… Иже херувимы…»

— Чтобы стать чистым, не нужно прибегать к помощи воды. Это очень расточительно, ресурсы не возобновляются. Для этого существует индивидуальный универсальный гундиратор, — он показал на свой прибор-медальон.

— Ух, ты! — снова отреагировала я способом, достойным лучших традиций племени Мумба-Юмба. — А как он действует?

— Очень просто! Гензирующие поля, генерируемые гундиратором, интерферируют с собственным биополем человека, что приводит к эффекту частичной или полной смальгации на молекулярном уровне. А при генерации гензирующих полей, моделируемых частотой альфа-импульсов головного мозга, можно достичь эффекта кригации и, соответственно, декригации.

Как все просто! После его объяснения все становится практически прозрачным! И как же это я сама не догадалась, что дело всего лишь в гензирующих полях и эффекте смальгации!

— Де-кри-га-ции, — тупо повторила я. Может, стоит воткнуть кольцо в нос для более полного сходства с достойным представителем вышеупомянутого племени?

— Ну, да! — обрадовался Славик моей «понятливости». — Ту одежду, которая была на мне вчера, я декригировал и кригировал эту.

— А ты можешь показать, как это происходит? — спросила я, старательно избегая «Ух, ты!»

— Запросто!

Он нажал несколько кнопочек на панели своего, как его, гундиратора, и тут же кремовая тенниска растворилась, словно дым, который облачком окружил Славика, затем цвет дыма изменился на голубой, и, наконец, он рассеялся, уступив место голубой тенниске с воротником-стойкой и настоящим теннисным мячом, который мало того, что непонятно, каким образом держался где-то в сердечной области, так еще и все время крутился. И тем не менее Славик был чем-то недоволен, нахмурился и стал внимательно рассматривать свой чудо-приборчик. Потом несколько раз встряхнул его и постучал указательным пальцем по панели.

Удивительно! Неужели и в конце двадцать первого века, как и сейчас, вся точная аппаратура регулируется все теми же двумя способами: потряхиванием и постукиванием?

— Что-то не так? — спросил доселе скромно молчавший Бартон.

— Да вот, наверное, я что-то в нем испортил вчера. Обычно время кригации-декригации составляет от двух до десяти миллисекунд, то есть для глаза практически незаметно. А сейчас… Ничего не понимаю!

Бартон только молча курил трубку. Представляю, каково было ему, если я, родившаяся более чем на пятьдесят лет позже него и к тому же успешно закончившая физический факультет университета, чувствовала себя полнейшей дикаркой! Выдержка просто железная, нельзя не восхищаться.

— А какой у него источник питания? — спросила я.

— Питания? Нет, питание эта модель не осуществляет. Это могут делать только корабельные альтимигундираторы, которые стоят на звездолетах.

Ух, ты! Если уж я не могу удержаться от этого междометия, то лучше все-таки произносить его мысленно. Но все-таки! Звездолеты! И так буднично он о них говорит! Хотя меня он совершенно не понял.

— Я имею ввиду, какой у него источник энергии?

Славик задумался.

— Вроде бы он непосредственно получает энергию от зета-квадричных полей планеты. Но они настолько слабые и рассеянные, что повсюду стоят усилители. Да, именно с усилителя через синхронизатор самого гундиратора и поступает энергия!

— Видишь ли, Славик, в 1944-м году вряд ли на каждом углу стояли усилители зета-квадричных полей. Даже, боюсь тебя разочаровать, о таких полях еще никто и слыхом не слыхивал.

— Постойте, Лена! Неужели это не рябухин сон — то, что я оказался в прошлом веке, во время войны с немцами?

В этом вопросе, в отличие от гензирующих полей и смальгации на молекулярном уровне, Бартон разбирался неплохо, поэтому сразу же взял инициативу в свои руки.

— Да, именно так. Меня зовут Бартон Сергей Авраамьевич, я — полковник Красной армии, и мы ведем военные действия против гитлеровской Германии. Невдалеке от месторасположения нашей части обнаружен странный объект — некая структура, представляющая собой как бы «дырку» во времени. И события, происходящие у нас, в 44-м, посредством этой «дырки» самым странным образом переплелись с другими годами. Вам еще повезло, что до Вас к нам попала Елена Александровна вместе со своей семьей, и мы уже имели некоторое представление о том, с чем пришлось столкнуться и чего можно еще ожидать. Так что вот такие дела.

— Ух, ты! — только и произнес Славик, наповал убив все мои комплексы. — Загиндеться можно!

— Что? — в один голос спросили мы с Бартоном.

— Ну, то есть умереть, погибнуть можно, — засмущался гость. — То есть это так говорят… А что, назад можно вернуться?

— Сложно сказать, — ответил Бартон. — Похоже, что можно, только как найти дорогу — пока не знаем.

Видя его непонимающий взгляд, я поспешила пояснить:

— Мы с семьей живем в 1997-м году. Мы поехали отдыхать, нечаянно наткнулись на эту дыру и сначала провалились всего на пять лет назад, но когда попытались вернуться обратно, то угодили еще глубже, в 44-й.

— А у нас пропал человек, от которого очень много зависит в ходе боевых действий, — добавил Бартон. — Так что мы сейчас стараемся выяснить хотя бы некоторые закономерности поведения этой «дыры», и нам будет полезна любая информация.

— Я работаю гистеризатором на транзакционной станции…

Он ненадолго замолчал, а мне представилась блестящая возможность вновь убедиться в собственной дикости. Хотя попробуй я объяснить Бартону, что моя работа связана с программированием на компьютере, ему это тоже вряд ли что сказало бы. Между тем Славик, глядя на наши с Бартоном физиономии без малейшего проблеска искры понимания, решил пояснить:

— То есть методом последовательных транзакций станция осуществляет кульмирование грузов и пассажиров в пределах обитаемой Системы. А я как гистеризатор должен следить за тем, чтобы соблюдался режим корректности сигнала в связи с запаздыванием из-за собственного движения объектов. Работа как работа, ничего особенного. Можно сказать, рутина. Только вот буквально пару недель назад у нас произошла небольшая авария — вышел из строя градуляторный блок транзактора. Причем как раз в момент кульмирования. Бабахнуло прилично! Хорошо хоть на этот раз только груз шел, пассажиров не было. Ну, вызвали пожарных, спецбригаду градуляторщиков, ремонтников, и на следующий день все уже было готово, транзакции возобновились. Только из-под нового блока стал сочиться какой-то непонятный туман. И солнце светит, жара стоит, а он не рассеивается! Ну, территория градулятора всегда была запретной зоной, так что народ хоть и посматривал с любопытством на этот странный туман, но дальше этого дела не шло. А вчера как раз заканчивалось мое суточное дежурство, когда по коммуникатору объявился Хруст. То есть Васька Хрустов, мой друг и одноклассник. В отличие от меня, который всю жизнь проторчал за приборами, Васька всегда был романтиком, которого манили новые просторы. Он стал колонистом. Причем квартирьером, поскольку на одном месте ему никогда не сиделось. Он так толком не обучился ни одной специальности, но в любой экспедиции первого похода такие люди были на вес золота. Вот он и болтается по Системе от похода до похода. Я его уже неизвестно сколько лет не видел. Обрадовался, конечно! Ну, прикульмировался Хруст прямо на станции, и мы решили посидеть-поговорить. А у этого бродяги как обычно была с собой рябуха. Не знаю, известна ли она вам, но в ваше время были подобные вещества, которые вызывали состояние эйфории и принимались внутрь через пищеварительный тракт либо внутривенно.

Мы с Бартоном переглянулись. Разумеется, такие вещества, в особенности та их разновидность, которая принимается через пищеварительный тракт, была хорошо известна даже таким древним, дремучим дикарям, как мы!

— Ну, приняли мы его рябухи, и вообще началось что-то непонятное, — продолжал Славик. — Я, признаться, такие вещи практически не употребляю, особенно те, что готовят колонисты, а Хруст к ним привык давно и посчитал бы меня слабаком, если бы я отказался. Ну, я дернул и сразу же поплыл. Зачем-то стал доказывать ему, что моя работа не менее трудная и опасная, чем его, и в доказательство рассказал об аварии. Хруст не поверил или, скорее всего, сделал вид, что не поверил, потому что стал подначивать меня показать ему туман. Рябуха в голове шумит, ничего не соображаю, вот и поддался на его уговоры. Проникли мы через ограждение и подошли к этому туману. Тут я Хруста и потерял. Смотрю — нет его! Ну, я и пошел в этот туман искать его. Кричу, зову, а тут на меня какие-то древние воины наставляют свое оружие! Ну, я и прикинул, что это от рябухи глюки пошли…

Славик замолчал, а я поняла, что его информация, кроме интересных, но совершенно непонятных фактов из области технологий будущего, не несет ничего полезного. Бартон только молча раскуривал трубку.

— Я вас очень прошу, если это только можно, постарайтесь помочь мне попасть обратно как можно скорее. Потому что без гистеризатора невозможно не только запустить ни одного кульмирования, но и нельзя проследить за уже начавшимися транзакциями! — тщетно взывал к нам Славик, пока до него не дошло, что мы ничегошеньки не понимаем. — Просто мой напарник уехал, я остался единственным гистеризатором, а без моего контроля целостность транзакции может нарушиться, и тогда тот объект, который проходит в данный момент процесс кульмирования, будет разрушен. Если это — грузы, то это еще полбеды, а вот если пассажиры…

— Постараемся! Сделаем все, что в наших силах, — пообещал Бартон. Правда, не очень уверенно.

Да уж! Проблемы не только не разрешались, но еще и множились, как снежный ком! Бартону не позавидуешь! Мало того, что по-прежнему никаких известий от Кругалевича, непонятно что с немцами, так на его голову еще свалились мы и Славик. Ладно, мы. Самое худшее, что с нами может произойти — это полное растворение на его глазах, частное горе, но никак не вселенская катастрофа. А вот если не вернуть на место Славика… То есть полковник Красной армии в 44-м году должен был решать не только боевые задачи своей воинской части, но и проблемы предотвращения глобальных катастроф далекого будущего! Впервые за эти дни мы с ним курили молча, не обменявшись ни словом.

44. Луч света в темном царстве

Как ни странно, этот день оказался одним из самых скучных за весь 44-й год. Вернее, утро было, разумеется, интересным и познавательным, а потом Бартон забрал Славика и вместе с ним уехал в штаб, Сережа доблестно руководил хроноразведчиками, даже Санька нашел себе достойное занятие, донимая старшину Петренко расспросами о тактико-технических характеристиках различных видов оружия и ускоренно проходя курс юного террориста. Впрочем, к немалому удовольствию самого старшины. Одна я слонялась, не зная, чем заняться, и от тоски скурила целую кучу сигарет. Интересно, если мы не выберемся отсюда в ближайшие несколько дней, что же я буду курить? Не махорку же!

Какие только глупости не лезут в голову от безделья! Разумеется, самая большая проблема нашего семейства, застрявшего в сорок четвертом году в зоне военных действий — это отсутствие у мамаши достойного курева!

Единственное происшествие, имевшее место быть за все это время, которое могло подпасть под определение развлечения — это очередная «короткометражка». Совсем маленькая, секунд на двадцать-тридцать, не больше. Только и успела углядеть за этими вспышками и разрядами, что чья-то рука, замотанная кожей, пускает стрелы из лука.

Обменялись впечатлениями с Санькой, и скукотища потянулась дальше.

Больше всего хотелось поговорить со Славиком. Его сегодня вечером должны попытаться отправить назад, чтобы не случилась беда с его кульмированием. А ведь так хочется узнать о том, что нам предстоит! Долго ли еще будет в стране развал? Будем ли мы, или хотя бы следующее поколение жить нормально? Много всего, а времени так мало!

Скрепя сердце, я закурила одну из последних оставшихся сигарет. Странное дело, однако! Получается, что биологически и Славик, и Сережа, и Бартон являются практически ровесниками. Ну там плюс-минус годик. А ведь какие они разные! Бартон — совершенно зрелый человек, опытный командир, умудренный годами военный. У меня язык никак не поворачивается назвать его по имени. И даже дело не в том, что все то время, что я его знала в обычной жизни, он был стариком, к которому все без исключения обращались по имени-отчеству. Нет. Просто он такой … солидный, что ли, что назвать его Сергеем я просто не в состоянии. А тем более Сережей. Так я могу называть только одного-единственного человека. С которым, к сожалению, мы все реже видимся, все меньше общаемся. Я вздохнула, чуть не закашлявшись от дыма. Человека, который по сравнению с ним, с Бартоном, воспринимается ну не то, чтобы как пацан, но… Все-таки вряд ли Сережа смог бы нести такую ответственность за людей и события. А Славик — так тот даже по сравнению с Сережей — дитя горькое. Может быть, на каждого из них наложило свой отпечаток то время, в которое им пришлось жить, взрослеть? И поэтому Славик беспомощен, подобно тепличному растеньицу на холодном ветру.

Ближе к вечеру мои грустные размышления были прерваны «Виллисом», старательно пылившим по проселку. Высадив Бартона и Славика, он тут же развернулся, взял сменную команду бойцов и помчался к Черному озеру за Сережей и его хроноразведчиками. Не успели мы с Бартоном обменяться новостями, вернее, не успела я выслушать его, поскольку мне самой рассказывать было абсолютно нечего, разве что доложить статистику передвижения ворон по соснам за отчетный период времени, как автомобиль вернулся.

Почти на ходу из него выскочил довольный и счастливый Сережа. Глаза его светились тем особенным светом, как в те моменты, когда ему удавалось просчитать какой-нибудь сложный и интересный эффект, построить график, на который я реагировала всегда стандартно, по-мумбаюмбовски: «Ух, ты!» или утворить что-нибудь столь же нетривиальное и эпохальное. Они стояли все трое рядышком — Бартон в военной форме с полковничьими погонами, Сережа в спортивном костюме и Славик в своей немыслимой тенниске. Одногодки, которых разделяли года, жизни и события. Такие одинаковые в расцвете мужской красоты и силы и все же такие разные!

— Вот что мы имеем после дня наблюдений, — взял с места в карьер гениальный физик, лишь мельком взглянув на Славика и его вертящийся на рубашке теннисный мячик. — Сопоставляя с данными вчерашних наблюдений, мы получили следующие результаты. Несколько раз наши экспедиции обнаруживали бумажки с номерами, оставленными вчера. При этом на них, бумажках, были следы дождя, животных, так что можно предположить, что в других периодах времени, связанных через «дырку» с текущим, время изменяется таким же линейным способом. Таким образом получается, в определенное время здесь мы можем попасть только в определенный период, «участок» другого времени. То есть, к примеру, проходя через «дырку» в интервале с восьми утра до половины девятого, мы попадаем в период, помеченный №1 и так далее.

И он тщательно перечислил все «участки» времени, в которые попадали экспедиции. Получилось четырнадцать таких периодов с зарегистрированной длительностью от получаса до полутора часов. Неисследованными остались только ночные часы, но оставшиеся разведчики получили задание как раз их и исследовать.

— Но, пожалуй, самое интересное состоит в том, что удалось установить такой факт, что реакция этого провала является абсолютно инвариантной по отношению к направлению движения!

— Простите? — Бартон на удивление стойко держался. А ведь Сережка не знал, что до этого его полдня грузил непонятными терминами Славик.

— То есть мы сначала думали, что при пересечении зоны тумана в одном направлении происходит перемещение во времени в одну сторону, а в противоположном — в другую. Ничего подобного! Независимо от того, с какой стороны заходишь в туман, попадаешь в один и тот же промежуток времени. Один раз зашел — попал в смежный в данный момент участок времени, второй раз зашел — вернулся обратно, а в каком направлении ты при этом движешься, оказывается не важно.

— А, теперь понятно.

— И вот еще что, — продолжал Сережа. — Похоже, что время суток в каждом из сообщающихся участков совпадает. Я, конечно, не могу сказать точно, нет соответствующего оборудования, но, судя по высоте Солнца, похоже, что так оно и есть. Да, совсем забыл сказать. Я взял на себя некоторую смелость и на каждом таком временном участке кроме бумажек с номерами распорядился прикрепить записку «Портной, ожидай здесь в…» с точным указанием времени наших экспедиций. Может быть, это что-то даст.

— Рискованно, конечно… — размышлял вслух Бартон. — Но, пожалуй, другого выхода нет.

— В те периоды, в которые я сначала не догадался класть записки для «Портного», нужно будет положить завтра, я распорядился, — закончил Сережа.

— А почему у Вас получились такие значительные промежутки между периодами — пятнадцать, двадцать минут? — спросил полковник.

— Я попросту решил не рисковать. Ведь если идти практически на стыке двух временных участков, то можно, находясь в тумане даже не более минуты, застрять в другом времени. То есть получится так, что активность участка №3 заканчивается, но из 44-го года человек успевает попасть туда, в участок №3. А пока он возвращается, то все уже меняется, активен участок №4, и куда при этом попадет исследователь, никому не известно. Я даже разработал специальную инструкцию на этот случай. Каждый боец должен действовать так: при попадании на время перехода «участков» он при возвращении попадает не в 44-й, на базу своих товарищей, а в совершенно другое место. В этом случае он должен немедленно вернуться обратно, то есть попасть в исследуемый «участок» и выждать на нем почти сутки до времени следующей его активизации, и тогда уже пытаться вернуться на базу.

— Толково! — отозвался Бартон.

— По счастью, этой инструкцией пока никому воспользоваться не пришлось. А нам с тобой, — обратился Сережа ко мне, — стоило бы вспомнить, в котором часу мы сунулись в этот проклятый туман.

Сделав умное лицо, я стала думать да прикидывать, в котором часу мы встали в тот злополучный день, сколько времени занял у нас завтрак и все такое прочее. Бартон со Славиком отошли в уголок к столу, а несколько человек продолжали толочься, обсуждая Сережин «доклад». И вдруг снова накатило уже почти забытое ощущение изменения восприятия, изменения самой себя. Все предметы будто взмыли вверх, а в ноздри ударил жуткий звериный запах. Естественно, я тут посмотрела на Сережу.

Неотразим он был, что называется, ни в одной луже!

Коренастое туловище, бочкообразная грудь, коротенькие кривые ноги, зато руки — словно узловатые древесные ветки. Грязные растрепанные полуседые космы свисают ниже плеч, а лица практически не видно из-за седой бороды. Только надбровный валик торчит. Впрочем, лоб у моего солнышка и в обычном виде слегка смахивал на неандертальский, но во всем остальном будущий нобелевский лауреат был просто великолепен! Надо ли добавлять, что облачен он был в самые что ни на есть натуральные меха. Правда, кое-где подпаленные, протертые и замызганные. Ну, и штаны на такие вот ножки надеть не помешало бы.

И тут же я с ужасом подумала, что если и отличаюсь по своему внешнему виду от мужа, так только в худшую сторону! Этакая первобытно-ископаемая бабка Ежка. Ужас-то какой! Так ведь на мне и одежды — что кот наплакал, а тут — толпа мужиков и в придачу Бартон! Бочком-рачком, я кое-как ретировалась в самый дальний и темный угол землянки. От греха подальше.

Правда, напрасно я так переживала из-за отсутствия одежды. Поскольку при ближайшем рассмотрении те, с позволения сказать, «формы», что свисали многочисленными складками и просвечивали сквозь вонючие шкуры, вряд ли смогли бы соблазнить даже некрофила. Да, пожалуй, со времен неолита продолжительность жизни заметно возросла, и в тридцать с небольшим старость маячит смутным призраком с выпавшими зубами все еще где-то далеко впереди.

Однако убравшись подальше с глаз, я сделала совершенно правильно. Хотя бы из соображений человеколюбия. Разведчики, конечно, люди закаленные, к опасностям всяким привычные, но все-таки такое чучело…

По счастью, все присутствующие не сводили глаз с Сережи, который вдруг «одичал» и состарился в мгновенье ока, и до меня никому не было дела. Мужественные бойцы поразевали варежки и уже собрались дружно протереть глаза, как к нам вернулась обычная внешность. В общей сложности прошло меньше минуты. Ни полковник, ни храбрый гистеризатор даже ничего не увидели, поскольку оба были слишком заняты разговором. Пожалуй, некоторые из присутствующих даже решили, что все это им померещилось в полумраке землянки. Самые смелые или внимательные, сперва захлопнув рты, теперь снова уже их открыли, чтобы спросить, что же такое произошло у них на глазах, когда в землянку ввалился старшина Петренко с побелевшим лицом и выпученными в ужасе глазами.

— Таварышу полковнык! Дозвольтэ звэрнутысь! — чуть ли не заорал он.

— Что такое, Петренко?

— А шо цэ воно такэ? — он засучил правый рукав гимнастерки, предъявляя всем собравшимся какую-то странную бородавку или болячку диаметром около пяти сантиметров, красовавшуюся у него на предплечье.

45. Подарочек из будущего

Естественно, никто ничего подобного в жизни не видел. Даже Бартон слегка растерялся.

— В санчасть обращались? — спросил он старшину.

— А вжэ ж! Тильки вин ничого нэ розумие! Поколупав, поколупав, та ниякого толку!

— М-да! — задумчиво протянул Бартон, пощипывая усы.

Вокруг Петренко тут же столпились товарищи по оружию, удивленно тыкая в непонятную, похожую на металлическую, болячку. Привлеченный общей суматохой, к Петренко пробился и Славик:

— Блин нафиг, чтоб ты загинделась, зыряга поганая!

Петренко обалдело уставился на своего подопечного, не зная толком, как реагировать на данную реплику. Это он кому? Если ему, старшине, так не грех и снова в ухо дать, а если нет, то полковник опять пару нарядов подкинет…

— Это теложорка, или Грасская вакуумная вошь, — пояснил тем временем Славик, спасая себя от кулаков старшины. — Гадость наифигейшая. Просто бедствие для всех колонистов. Это, видно, Хруст, этот пульган вонючий, притащил ее на себе, она как-то попала на меня, а уже с меня — на старшину. Вот фигня какая!

— А чем она опасна и как от нее можно избавиться? — спросил Бартон.

— Опасна? Да от нее колонисты тысячами гинделись, как мухи! Она практически ничего не боится! Верхняя скорлупа у нее настолько прочная, что выдерживает все, что угодно: лазерный резак и температуру абсолютного нуля. Впервые ее нашли на Грассе, где сейчас наша колония. То есть найти ее довольно сложно. Пока она не активизировалась, она ничем не отличается от обычного камешка. И может сохраняться в таком состоянии сколько угодно, — Славик тараторил, как отличник, назубок выучивший домашнее задание. — Ни температура, ни радиация, ни тем более механическое воздействие ей не помеха. Но как только она чует биотоки органической жизни, то тут же активизируется. Сначала она выпускает один или несколько коготков, которыми цепляется за кожу, а потом начинает разворачиваться и присасываться. По наружному краю у нее идет слой крючьев-когтей, которые защищены не хуже самой верхней оболочки и которые выбрасываются вперед, а потом, опираясь на них, растягивается и разрастается весь организм. За крючками идет губа. Это тоже довольно плотное образование, которое намертво присасывается к пораженному участку тела, не пропуская вовнутрь ни одной посторонней молекулы. А уже дальше она вся состоит из трубочек-капиллярчиков, которые буквально врастают в пораженную плоть практически на всю ее толщину. Через некоторые из них проходят пищеварительные соки, которые переваривают захваченную ткань, а через другие переваренное всасывается. При этом паразитская тварь каким-то своим особым образом, идентифицируя биополе захваченного существа, ухитряется вводить обезболивающие вещества, а также иногда и галлюциногены. Поэтому теложорку очень сложно обнаружить на ранних стадиях, а колонисты прозвали ее «мультяшная смерть».

— А как же с ней бороться? — спросил полковник.

— Да практически никак. Еще на ранних стадиях, пока она не отложила личинки, можно иссечь пораженную ткань, а позже — сложно. Разве что кому-то повезло, и теложорка завелась не на голове или туловище, а на руке или ноге. Тогда можно ампутировать пораженную конечность и тем самым спасти человека. Если бы вы знали, сколько в свое время вернулось с Грасса инвалидов, без рук, без ног! А так она будет разрастаться до тех пор, пока жив организм, на котором она паразитирует, и постоянно откладывать личинки. А когда она замучает своего хозяина совсем уже насмерть, то погибнет и сама, но закукленные личинки останутся и будут поджидать новую жертву.

— А как определить, отложила она личинки или нет? — снова уточнял Бартон, а бедный Петренко все больше и больше бледнел.

— Дай-ка взгляну! Вот, блин! Сынь, она уже не сплошная, а вся состоит как будто бы из маленьких шестиугольников.

— Ну! — протянул Петренко.

— Так вот, каждый такой шестиугольник соответствует одной отложенной личинке. Причем они достаточно маленькие и даже могут проникать в крупные сосуды и разноситься по телу. Но это только если попадается крупная вена или артерия. Тогда даже ампутация не спасает. У тебя еще не все потеряно, потому что сосуды с другой стороны руки.

Петренко только скрипнул зубами и никак не мог оторвать взгляда от своей правой руки. Такой сильной, мускулистой, с многолетними загрубевшими мозолями, которой ему предстояло лишиться. Причем не от осколка или пули, на войне как на войне, против этого уже ничего не попишешь. А тут — сказать кому, так не поверят! Какая-то вошь, пусть инопланетная, здоровому мужику руку отгрызла! Срамота, да и только.

— А колы руку видризаты, то вона здохнэ? — спросил старшина. указывая на теложорку.

— Нет! Эту гадость убить практически невозможно. То есть если после всего ампутированную руку сжечь, то взрослая особь, разумеется, погибнет от голода, но личинки закуклятся и будут ждать свою жертву как угодно долго.

— То есть практически мы никогда не сможем от них избавиться, — резюмировал Бартон.

Как угодно долго… А ни фига! Уже через несколько недель они, как пришельцы из другого времени, потеряют свою стабильность, а с уничтожением дыры или даже раньше вообще погибнут! Так что просто нужно то место, где будет сожжена рука, окружить строгим карантином. Я уже хотела высказать все это в слух, как мне пришла в голову еще более смелая мысль: а вдруг они развиваются медленнее, чем теряют связь со своим временем?

— Нет, — разбил мои надежды Славик. — Уже через сутки теложоркой будет охвачена вся рука, и тогда даже ампутация вряд ли поможет!

И все-таки было что-то в этой ситуации нелогичное. Какая-то мелочь, какой-то нюанс постоянно ускользал от моего внимания, звенел где-то далеко тоненьким колокольчиком, а расслышать себя не давал.

— Слушай, а почему она к тебе не прицепилась? — спросила я Славика.

— У меня генетическая прививка.

— Как это?

— После того, как на Грассе погибла половина колонии, а еще треть осталась инвалидами, Объединенный институт всемирной биологии открыл тему исследований первой степени по борьбе с теложорками, и через два года были получены потрясающие результаты. Даже Нобелевскую премию им за это дали. То есть при заражении Грасской вакуумной вошью сделать практически ничего нельзя, кроме ампутации и отравления ее некоторыми видами ядов, зато удалось добиться потрясающих результатов в предупреждении заражений. Всем младенцам на Земле и в колониях в возрасте одного года делают генетическую прививку на основе одного из наиболее эффективных ядов, и мы становимся для теложорок «невкусными», точнее даже «несъедобными». А сейчас ведутся работы по изменению биополя, чтобы куколки теложорок нас даже не «видели».

Во время этой тирады Славика мой «колокольчик», как показалось, звякнул немного громче.

— А что это за яды, которые способны ее отравить?

— В основном — органического происхождения. Бензол, дихлорэтан. Но эффективнее всего действует, конечно, этиловый спирт.

Ответом на это был рев, состоящий из самых разных междометий, а мой колокольчик уже во всю ивановскую наяривал что-то типа «Во саду ли, в огороде…»

— Послушай, Славик! — я старалась говорить как можно более спокойно. — А каким образом можно применить этиловый спирт? Поливать сверху? Или изнутри?

— Ну, сверху ее ничем не возьмешь, ни одна кислота не поможет. Изнутри, но это бессмысленно.

— Почему? — исторгся всеобщий вопль.

— А потому, что нужна слишком большая доза, чтобы сделать концентрацию спирта в тканях достаточно большой, смертельной для теложорки. А эта доза в свою очередь загиндюет нафиг самого носителя.

— А какая доза должна быть, скажем, для Петренко? — спросил Бартон, справедливо усомнившись в том, что кто-то из его «орлов» может «загиндеться» от спирта.

— Ну, не меньше полулитра!!!

— Гы-ы! — сказал счастливый Петренко.

— Гы-гы-гы! — повторили за ним остальные, и в их взглядах, обращенных на старшину, которые еще несколько минут назад были полны суровым сочувствием, стала проскакивать откровенная зависть. Нет, не к ситуации, в которой он оказался, а к самому методу лечения.

Петренко был препровожден в санчасть, где ему было вручено несколько фляжек со спиртом и краюха хлеба, а также солидный кусок сала, которым поделился кто-то из разведчиков. Довольный донельзя, старшина заявил, что «будэ пыты, доки та тварь нэ здохнэ».

Я скоренько осмотрела собственного ребенка, который целый день только и отирался возле старшины и мог запросто набраться от него этих самых вакуумных вшей, но вывести их упомянутым достойным способом не мог в силу собственного малолетства. По счастью, нигде ничего не было обнаружено. Остальные бойцы тоже некоторое время больше всего напоминали стадо обезьян, которые с упоением ищутся, но больше ни одной теложорки не нашли. К великому разочарованию разведчиков, которым уж очень понравилось нетрадиционное лекарство.

Время уже подпирало, так что мы в срочном порядке отправились провожать Славика. То есть участок контакта с его временем должен был вот-вот открыться, а сколько он будет существовать — неизвестно, потому как кроме самого Славика его изучить никто не может. Будущее под запретом! Поэтому следовало поспешить.

А жаль, подумала я, что так и не удалось его расспросить о том, как там. в будущем. живут обыкновенные люди. И что произойдет с нами, со всей страной в ближайшие несколько лет. Уже не спросишь. Он сидел рядом с Сережей и получал от него последние наставления по временному переходу.

Вот, наконец, мы и на месте. До появления Славика в 44-м году остается буквально пару минут. Мы уже все попрощались, уже все сказано, и он, стоя рядом, уже вроде бы и не здесь. Только Черное озеро переливается мазутом, да редкий ветерок поднимает рябь на его поверхности, похожей больше на шкуру древнего животного. Словно гигантский спящий монстр подрагивает мускулами сквозь вековую дрему. Неожиданно вышла луна, и при ее неверном свете призрачный туман будто бы стал плотнее, где-то в его недрах росли фантастические деревья и строились иллюзорные замки, переливаясь диковинным фиолетовым цветом.

— Минутная готовность! — скомандовал Сережа, отвлекая меня от философствований.

Вдруг Славик нагнулся, пошарил в траве и выудил оттуда странный предмет. То ли бутылка, то ли фляжка.

— Вот, блин нафиг, причина моих приключений! Рябуха Хруста! Ребята, возьмите на память, — и он бросил ее Бартону.

— Время! Пошел! — почти тут же скомандовал Сережа, и спустя несколько мгновений Славик растаял в тумане, словно призрак. Как и не было..

Мы еще некоторое время подождали. Славик получил инструкции, что в том случае, если он попадает куда-то не в тогда, когда надо, немедленно возвращаться обратно. Но время шло, а его не было. И нам не было дано узнать, хорошо ли он добрался, удалось ли предотвратить аварию при кульмировании… Странное ощущение! Прошло уже с полчаса, уже, скорее всего, ушел временной коридор, а мы все стояли и молча смотрели на безучастный туман, на темную, словно маслянистую воду зловещего Черного озера.

Первым молчание нарушил Бартон. Он поболтал этой самой то ли бутылкой, то ли фляжкой, полученной от Славика, отвинтил крышечку и осторожно понюхал. Потом глотнул. Еще раз, словно не распробовал… Плюнул, крякнул и завинтил крышку на место.

— Что там? — не вытерпела я.

— Пиво. Обыкновенное пиво, причем не очень даже хорошее.

Да уж! В некоторых аспектах нашими потомками можно гордиться. Колонии там всякие, кригации-декригации, зета-квадричные поля и прочие транзакторы… Но кое в чем они — полные слабаки!

?????

…и вот сейчас она, память рода, сообщила ему, что в его структуре зреет новое существо, которое, прежде, чем стать самостоятельным, скопирует и унаследует весь Опыт Рода, а в его числе память и опыт его, Непосредственного Предка. Он был так ошеломлен, что практически перестал не только анализировать, но и вообще воспринимать действительность. То есть информация и энергия из точек его предыдущих активизаций по-прежнему исправно поступали, но он уже не следил за этим процессом, а осуществлял его чисто механически, инстинктивно. Но, очевидно, факт созревания нового существа настолько сильно активизировал тот информационный пласт, который он сам обозначил как память рода, что даже практически полное отключение его могучего сознания от контроля за процессом не могло помешать формированию новой структуры.

Он испытывал самое странное ощущение за время своего существования. Его сознание не было распылено, наоборот. Оно было сконцентрировано в одном месте, в одно время. И тем не менее оно полностью отключилось от управления событиями, пребывая в состоянии блаженного созерцания. Только на этот раз он созерцал не окружающий его мир во всех возможностях его развития и вероятностях существования, а самого себя. И, странное дело, находил этот объект не только интересным, а и достойным изучения! И чем дальше он углублялся в самосозерцание, тем активнее велось формирование новой структуры, тем быстрее оживала родовая память. Перед его расслабленным сознанием сначала словно дымкой, а потом все более четкими образами и картинками замелькали сведения из далекого прошлого их рода, рода странников и исследователей, его сознание стала заполнять информация, которая всегда была с ним, но о которой он не имел ни малейшего понятия и которая была древнее самого древнего существа из его племени, во много раз старше патриарха из Бермудского треугольника.

Сначала он отказывался ее воспринимать, она была чуждой, непонятной, а, следовательно, страшной. Но от его воли уже ничего не зависело. Мощным потоком затопила она его интеллект, словно хилый мостик снеся его жалкое сопротивление. Точно так же, как он не мог (да и не хотел!) остановить формирование новой структуры, он был бессилен предотвратить активизацию памяти рода. И он покорился, обретя в своей слабости смелость и стойкость.

Какие-то странные картины поплыли в его сознании. Разрозненные образы планеты под пурпурной звездой, свет которой так и не мог пробить плотной атмосферы… Полумрак и сильнейшие электромагнитные поля… Сплошной газ, растворяющийся в жидкости, жидкость, превращающаяся в газ… Круговорот, круг…. Он не понимал и половины образов, они мелькали перед его расслабленным сознанием, как картинки из калейдоскопа, но не несли целостной информации. Но он внезапно понял, что она, эта целостная информация существует! Но только для того, чтобы дать ему возможность нормально существовать все эти годы и столетия, она должна была быть скрыта от его сознания очень глубоко, запрятана, запакована. И сейчас, подчиняясь какой-то неведомой программе, его сознание доставало из собственных глубин разрозненные кусочки этой информации, из которых предстояло сложить целостную картину некоего мира…

46. Ходишь тут в школу, ходишь, а тут бац — вторая смена!

Утро следующего дня выдалось не то, чтобы хмурым, просто принесло неприятные новости. Точнее говоря, хмурым оно было только для одного человека — для старшины Петренко. Что поделать, тяжело в леченье, легко в раю! Он так «старался», что значительно превысил рекомендованную Славиком дозу. Такого никакая теложорка выдержать не могла в принципе, и с утра все бойцы могли вдоволь налюбоваться этой гадостью. Она так прямо и отпала с его руки вместе со всеми своими капиллярами, которые сейчас отвратительной гнилостной массой лепились к почерневшей корке, а в их гуще проглядывали черные зернышки куколок. Бр-р-р-р! Зрелище, надо сказать, не для слабонервных!

Странное дело, но рука старшины, которая там, где сидела эта самая вошь, по своей структуре больше всего напоминала губку, тем не менее не кровоточила. И даже не болела. По-моему, гораздо больше неприятностей ему доставляла раскалывающаяся голова. Но Петренко терпел так мужественно, что Бартон проникся сочувствием и распорядился выдать ему на опохмел.

Сережка помчался к озеру с очередной вахтой хроноразведчиков. Правда, не остался там, а, забрав отдежуривших, вернулся обратно, чтобы проанализировать накопившуюся информацию.

Вот тут-то они и заявили о себе, эти неприятные новости.

Мои и так далеко не роскошные волосы, которым в последнее время пришлось научиться жить без «Wash & Go» при непосредственной опасности именно ее, вошь, и подцепить совершенно запросто, стали совсем тусклыми. То, что удалось рассмотреть в велосипедное зеркальце, представляло собой вид более, чем плачевный. Сначала я никак не могла понять, в чем же тут дело, и только потом дошло, что в очередной уже раз я начинаю растаивать. Как и тогда, в 92-м, этот процесс стартует с шевелюры. Только сейчас проходит он как-то больно резко. Вчера еще были волосы как волосы, а сегодня уже — не понять, что! У Сережи ситуация была значительно лучше. Наверное, из-за того, что он постоянно шнырял взад-вперед через эту треклятую «дырку», да еще и околачивался целыми днями возле тумана.

— Да, похоже, время действительно подпирает! — почесал муж свою еще пока насыщенно-русую макушку.

— Да уж! — согласилась я. — Интересно, почему это мы приобретаем кристальность тела даже с большей скоростью, чем тогда, в 92-м? Или все эти странности ускоряются с развитием «дырки»? Вспомни, сначала, в 92-м, мы смотрели нормальные полнометражные «фильмы», а сперва даже и многосерийные. А потом они становились все короче, пока не превратились в эти «короткометражки», совсем даже в «ролики». Похоже, то же самое происходит и с «театральными постановками», то есть с нашей сменой образов, а? Ну и лица были у ребят, когда светило науки будущего прямо у них на глазах превратился в дикаря! Жаль, в руках дубины не было для полноты впечатления. Интересно, а что они наблюдали в это время? Ты не спрашивал?

— Как-то не до этого было. Только вот Василевич сегодня утром у озера доверительно мне так шепнул, что, похоже, этот туман начал и на него действовать, поскольку мерещится невесть что даже с трезвых глаз.

— А подробнее? — не унималась я.

— Так ничего и не выяснил, — покачал головой Сережа. — Отмалчивается, и все тут. Я бы на его месте тоже не очень-то афишировал то, что увидел. И, похоже, так или аналогично подумал буквально каждый из них.

— И все-таки, как ты думаешь, чем вызвано это ускорение явлений? Проникновением в более дальние участки времени? И почему, тьфу-тьфу-тьфу, нас больше не лупит?

— Мастерица ты вопросы задавать! — ответил он. — Кабы знать! Только ведь информации у меня не больше твоего и версий нет никаких, так что придется вместе думать.

— Чего тут думать, трясти надо![12] — процитировала я. — То есть сматываться как можно быстрее!

Кто б спорил! Только осталось дело за маленьким — попасть в результате перехода туда, куда нужно, а не в гости к какому-нибудь Ягайле. И мы все трое дружно стали вспоминать то роковое утро, когда все пошло кувырком. Мне не вспоминалось совершенно. То есть наоборот, воспоминания полезли сами, как тараканы. Только вот касались они все больше моего тогдашнего наитоскливейшего настроения. И снова, гулко ухнув, куда-то далеко провалилось сердце. Со всеми этими приключениями, войной и немцами, Грасскими вакуумными вшами и прочими кульмированиями совершенно забылась та ситуация, которая, как ни крути, существовала в моей семье. А ведь тот месяц, через который Сережа собирался оставить нас, уже был наисходе! Конечно, последнее время ему было явно не до того, но все же мы собирались домой, в тот привычный уклад 1997-го года, когда все и случилось!

— Так. Меню было, по-моему, как обычно — макароны с тушенкой и кофе, — услышала я Сережины рассуждения.

— Или чай? — засомневалась я.

— Или чай, — согласился он, ни на полшага не приблизив нас к истине.

— Помнишь, Ежик, — встрял было Санька. — Мы еще с тобой к роднику ходили, и там были такие огромные грибы!

— Помнить-то помню, но это было накануне вечером. Мы еще полную канистру набрали, и нам с лихвой хватило и на ужин, и на завтрак, и посуду помыли ею же…

И снова, уже второй раз за последнее время, в моем мозгу словно бы тихонько звякнул колокольчик. Вроде бы какое-то ощущение пыталось выбраться из свалки памяти. Как будто долю мгновения мелькает какая-то картинка, и ты даже не успеваешь ее не то чтобы разглядеть, а вообще зафиксировать сам факт ее появления.

— Ну, да! Ты еще курила тогда и велела нам с папой собрать миски в кастрюлю и налить туда воды.

Колокольчик зазвонил ощутимо громче.

— Вот-вот! Я курила, а папа посмотрел на часы и сказал, что пора бы собираться!

— Точно! — согласился Сережа. — Только сколько ж тогда было?

— Сколько, сколько! Девять тридцать, — невозмутимо ответил ребенок.

— Ты уверен?

— Ну да! Ты курила, пила чай. Папа допил, поставил чашку на землю, потянулся и сказал, что уже девять тридцать.

— Верно, так и было. Теперь я и сам вспомнил, — добавил отец.

Так, что же тогда получается? Минут десять на мытье и складывание посуды, минут пятнадцать — сворачивание палатки, которое стало к тому моменту уже достаточно привычным делом, а потому не занимало слишком много времени. Собраться-спаковаться — еще минут пятнадцать, пять-десять минут туда-сюда — и мы имеем время старта десять десять — десять двадцать. Сережа сверился со своим списком временных промежутков. Оказывается, все обстоит довольно неплохо. То есть доподлинно известно, что с девяти тридцати до десяти тридцати существует устойчивое «окошко». Жаль только, что Сережа сам не бродил через него, только ребята. Он решил было еще раз все хорошенько проверить завтра, да вслед за мной стал стремительно лысеть Саня, так что решено было проверять всем вместе. Предстояло еще все это рассказать Бартону, так сказать, «обрадовать» его, и я стала тщательно завязывать на голове Санькин бандан. Ну право же слово, если мне однажды повезло, и он не успел увидеть меня в виде первобытной ведьмы, не могу же я предстать перед ним с такой облезлой шевелюрой!

— М-да-а! — протянул полковник, попыхивая трубочкой. — Значит, завтра?

Я молча кивнула.

— Скажу откровенно. Жаль.

Я красноречиво вздохнула. Не то, чтобы мне было уж так уж жаль, а просто для поддержки настроения.

— И то, что помощи Вашего мужа лишимся — тоже, конечно, жаль, — продолжал полковник. — Но больше всего мне не хочется расставаться с Вами, Лена!

У меня мову отняло и напал ступор, да такой, что не только дышать, даже курить забыла! Только этого мне еще не хватало! Варежку, по счастью, захлопнула, но отвалившуюся челюсть приходилось держать двумя руками. А Бартон продолжал:

— Я понимаю, это выглядит совершенно нелепо. Вы замужем, я очень уважаю Вашего мужа, очень ценю ту помощь, которую он нам оказал. Без него мы бы ни в жизнь не разобрались с тем, что происходит. Хотя, как я вижу, у Вас с ним далеко не все гладко, верно?

По-прежнему ошарашенная, я только кивнула.

— И тем не менее Вы его любите. — он даже не спросил, просто констатировал факт. — Даст Бог, вы вернетесь в свое время, и все наладится.

Он помолчал некоторое время, смущенно пыхтя трубкой, а я рисковала напрочь задохнуться, как тот Ежик, который шел, шел, забыл, как дышать, упал и умер. Еще бы! Тут обо всем на свете позабудешь! Он снова заговорил:

— Все так глупо и странно. Я старше Вас на пятьдесят четыре года. В том мире, в котором живете Вы, меня уже нет. А в моей жизни я еще должен буду встретить Вас маленькой девочкой на склоне своих лет! Я люблю Вас, Лена! Поймите правильно, я ни на что не претендую, лишние часы пребывания в моем 44-м году могут быть смертельными для Вас, и я это прекрасно понимаю. Но Вы меня уже никогда не увидите, и мне просто хочется, чтобы Вы это знали.

Он опять замолчал, а я по-прежнему не знала, что делать. Хорошо хоть, что вспомнила, что можно курить, а за этим занятием весьма удобно прятать свое смущение. Вот так приехали! Он меня любит…

Я тоже его любила. Все те годы, сколько знала. Только несколько иным образом. Мои бабушки и дедушки умерли, когда я была совсем маленькой, и его, Сергея Авраамьевича Бартона, я любила, как собственного дедушку — доброго, заботливого, веселого. Только, пожалуй, не стоит ему вот так вот сейчас об этом говорить…

— Скажите, Лена, а Вы всегда носили такую забавную и оригинальную прическу, как сейчас? — неожиданно спросил он.

— Нет, что Вы! — рассмеялась я, и повисшее напряжение несколько спало. — Только последние лет восемь-десять, а до этого никак не могла найти то, что подходит, и на голове было вечно неизвестно что. К тому же в детстве я была достаточно пухленькая, можно даже сказать, толстая. И вообще я была отличницей, — я несла какую-то ахинею и никак не могла остановиться.

— А такой, какая Вы сейчас, я Вас видел?

— Да, конечно. Лет в двадцать я вдруг решила, что слишком старая для того, чтобы заниматься такой ерундой, как спорт, и собралась замуж. Ну, а в двадцать восемь посчитала, что еще достаточно молода, чтобы снова вернуться к этим занятиям. Правда, ничего путного в плане рекордов и всяких там побед из этого не получилось, но виделись мы с Вами достаточно часто. Вы даже пытались предупредить меня насчет отпуска в 97-м году, да я ничего не поняла, а, следовательно, забыла и вспомнила только тогда, когда весь этот кавардель начался.

Воспоминания как-то слегка отвлекли меня от происходящего, и нечаянно взгляд сам собой сконцентрировался на собственных коленях. Которые благополучно просвечивали сквозь расплывающуюся прямо на глазах ткань спортивного костюма. Вот чего-чего мне и не хватало по жизни вообще и в этой ситуации в частности, так это предстать перед Бартоном мало того, что лысой, так еще и голой, хоть и не состарившейся, поношенной и измятой. Достойная бы получилась сценка непосредственно после объяснения в любви!

— Сергей Авраамьевич! Кажется, совсем беда происходит с нашими вещичками, — прервала я его задумчивость и спустила с небес на грешную землю.

Он как-то даже слишком проникся этой пустяковой проблемой, засуетился, тут же стал распоряжаться, чтобы нам всем троим выдали какое-нибудь обмундирование. Похоже, что ему самому было несколько неловко.

Ну, хорошо, а что я могла сделать? Сказать что-то утешительное, типа того, что всю жизнь его уважала? Так ему это уважение мое… Самое-то прикольное, что я более чем хорошо его понимаю! И ничего не могу сделать! Сама того не желая, принесла человеку боль!

Так и ходила целый день, словно чумная, какой-то виноватой себя чувствовала. С большим трудом собрала вещички. Даже мои мужики заметили, что со мной что-то не то. А Сережа, похоже, вообще понял, в чем тут дело, поскольку несколько раз больно уж пристально посмотрел вслед Бартону.

Ну, а тем временем мы распрощались со всеми разведчиками, Сережа вручил Коновалову свои таблицы временных промежутков вместе с пожеланиями учиться дальше после войны, пожали мужественную, чудом и спиртом спасенную руку старшины Петренко. И вот вечером, когда все уже было готово к завтрашнему отправлению, Бартон позвал меня на традиционный, но последний перекур.

Странное дело! Вообще-то красавицей писаной меня не назовешь, но бывает со мной и такое, что оденусь поприличнее, нарисую на фейсе здоровый румянец и приятное выражение лица — смотришь, и вполне даже ничего! Комплиментов столько, что можно солить, сушить и раздавать нищим вместо милостыни. Но вот в который раз уже мне признаются в любви именно в тот момент, когда я имею максимально затрапезный вид. Правда, сегодняшний мой «прикид» побил все прежние рекорды: в солдатском х/б без ремня, в стоптанных кроссовках и наглухо затянутом на голове бандане я гораздо больше походила на какую-нибудь беглую арестантку, чем на роковую женщину.

— Вы извините меня, что я смутил Вас своими словами, — начал Бартон, как только мы закурили. — Меньше всего я хотел поставить Вас в неловкое положение!

— Что Вы, — в свою очередь начала отвешивать реверансы я. — Это я хочу попросить у Вас извинения за то, что не могу ответить на Ваши чувства. Поверьте, я Вас бесконечно уважаю, как уважала все то время, что мы были знакомы, но… И дело даже не во времени, нас разделяющем, а в том, что Вы совершенно правы, и я очень люблю своего мужа Сергея… Ну, вот! Сама не знаю, как так получилось, не хочу этого, а причиняю Вам боль!

— Лена! Бог с Вами, какая еще боль? Что я, мальчик восемнадцатилетний, что ли, и не понимаю, что у Вас семья, налаженная жизнь? Я и мыслей не допускал, что смогу завоевать Ваше ответное чувство, тем более в сложившейся ситуации. Просто я не мог не сказать Вам об этом… Знаете, Лена, я ведь давным-давно не был так счастлив! Странное дело, кругом война, гибнут люди, я никак не могу завершить порученное мне задание, проблемы не уменьшаются, а наоборот, множатся с чудовищной быстротой, а я счастлив! Потому, что на свете есть Вы! Конечно, здорово было каждый вечер засыпать с мыслью, что увижу утром Вас снова. Но даже когда Вы уедете, я буду вспоминать эти дни как самые светлые в моей жизни. И не буду бояться старости, потому что именно тогда я увижу Вас снова. А Вы говорите, причинили мне боль!

Прямо камень с души снял! Облегченно вздохнув, я пожелала ему спокойной ночи и отправилась в нашу землянку, буквально у входа нос к носу столкнувшись с Сережей! Неужели он слышал все? Сопит, молчит, попробуй тут догадаться!

Уже засыпая, я подумала, насколько прав Бартон. Ну, в том смысле, что любовь — это великое счастье. Вот вроде бы нам с Сережей предстоит расстаться, а я насмотреться на него не могу, надышаться одним воздухом с ним. Да, мне горько и больно, но я ни за что не променяла бы эту свою смертельную боль на холод, на тупое безразличие пустой души. Милый мой, хороший! Спит, сопит рядышком. И я вдруг остро ощутила, что что бы не случилось в нашей жизни, он всегда останется для меня самым лучшим, самым дорогим. Любимым.

47. Синий туман похож на обман

Утро было самым обычным. Мы позавтракали и без лишней помпы, ибо все важное было уже сказано вчера, и потихоньку отправились к озеру. Мы уже подъезжали, когда Бартон нагнал нас на своем «Виллисе». Ситуация складывалась более, чем дурацкая. Молчали все: Бартон — смущенно и натянуто, Сережка — сердито и насупленно, а я — попросту растерянно. Казалось, еще пару минут, и вообще полетят искры от того напряжения, что висело между нами троими, но тут неожиданно встрял ребенок:

— Мент родился…

— Че-го? — раздался ответный родительский вопрос.

— Ну, у нас в школе говорят, что когда несколько человек вдруг замолкают и молчат некоторое время, то именно в этот момент рождается милиционер.

Напряженности как не бывало. Даже Бартон с удовольствием рассмеялся. А тем временем неумолимые стрелки отсчитывали последние круги 1944-го года для нашей семьи. Туман лежал на тропинке комком ваты, а на черной поверхности озера лениво колыхалась ряска. Как будто шевелились зеленые губы, силились что-то сказать.

— Ну, что? Пора, пожалуй, — сказал Сережа.

— Счастливо вам! — произнес Бартон, пожимая руку Сереже и целуя мою пятерню, которая уже почти месяц, как не знала маникюра. А в его голубые глазах светилось летнее небо.

Что ни говори, несмотря на то, что я люблю Сережу, я вряд ли смогу забыть его. Как, впрочем, и всю эту историю. Ну, да ладно. Пора назад, в будущее!

Мы потихоньку двинулись по тропинке. И все эти странные ощущения, которые мы испытывали прежде, вернулись, как старые знакомые. Казалось, в молочной пелене нас со всех сторон окружают то призрачные витязи, то древние животные. Почти реально слышалось рядом чье-то сопение, тяжелое дыхание. Но вот мы приближались, и диковинный силуэт снова становился чем-то привычным — молодой березкой, кустом можжевельника. Я-то всего четвертый раз переходила через «дырку», да при этом первый раз вообще не знала, что это и куда мы попали. Во второй раз мы мчались с такой скоростью, что единственной мыслью было не переломать себе кости. Ну, а когда совершали переход вместе с разведчиками, так у меня было важное задание, не до впечатлений. Так что, по сути дела, впервые я смогла оценить ощущение самого процесса перехода. Тем более, что больше такого случая не представится. Правда, пока я собралась его оценивать, этот процесс уже благополучно завершился, и мы оказались на другой стороне.

— Ну, что? Вроде бы дома? — неуверенно улыбнулся Сережа.

Я только пожала плечами. Кроме полянки, напрочь заросшей лишайником, я не помнила ничего. Стоп, стоп! Так ведь эта полянка была уже после того, как мы попали в 92-й год! Так что выходит, что я совершенно ничего не могу вспомнить о том, как выглядел лесок в родном 97-м. Как-то мне было не до этого.

Мои мужчины тоже не испытывали особой уверенности по поводу того, дома мы или нет. Но что остается делать? Только вперед двигаться!

Первое, что я сделала после перехода, так это стащила с головы бандан. Что же, мои волосы, хоть и далеко не такие чистые и ухоженные, как хотелось бы, тем не менее имели место быть. Это радует. Я взглянула на саму себя и довольно критически осмотрела мужчин. Откровенно говоря, мы были здорово похожи на подразделение китайских диверсантов в своих кроссовках и кедах, выцветшем х/б не по размеру и с нагруженными велосипедами. Если мы все-таки попали домой, то следовало переодеться хотя бы во что-нибудь другое, пусть даже полупрозрачное.

В общем, отойдя пару километров от проклятого озера и выбрав полянку посимпатичнее, мы поставили чайник и занялись ревизией собственного гардероба. Какова же была моя радость, когда рука нашарила в рюкзаке шуршащую зеленую ткань моего любимого нейлонового костюмчика, который, как я считала, давным-давно превратился в облачко! Ура, значит, мы действительно дома!

— А тот костюм, что покупали в 92-м? — охладил Сережа мой пыл.

Оказалось, что он, который еще несколько часов назад был не плотнее самого эротического пеньюара, тоже был в полном порядке. Опять ничего не понятно!

— А ты смотрела вещички из 97-го после того, как мы попали в 44-й? — поинтересовался муж.

— Ты знаешь, как-то не до того было. Вспомни, нас тогда как раз расстрелять хотели. Ну, а потом я совсем обо всем этом забыла. Только вчера вечером до них руки дошли, так что понятия не имею, как они выглядели сразу после перехода.

— Да уж! Действительно, тебе было от чего позабыть обо всем на свете, — пробурчал Сережа и добавил, помолчав, уже более миролюбиво. — Так что же мы имеем? А все то же. Возможно, на восстановление нашего гардероба, как и функций организмов, просто подействовала энергия перехода. И где мы в данный момент находимся, опять-таки неизвестно. Что делать будем?

— Двигаться дальше, — пожала я плечами. — В любом случае, сидя здесь, мы вряд ли что узнаем. Только надо на всякий случай переодеться.

Ну, начали мы переодеваться. А потом снова пить чай. А после складывать вещички, и в этом процессе поняли, что уже успели проголодаться, так как времени было уже половина первого, а завтракали мы довольно рано. Так что пришлось прямо тут же обед готовить. Дурацкая ситуация! Уже полдня прошло, а мы почему-то сиднем сидим на месте! И Сережка к тому же дуется. Есть от чего распсиховаться!

Мы уже доедали суп, когда ветер донес до нас какое-то отдаленное пение. Люди!!! Но, памятуя о первой встрече с бойцами Коновалова и Петренко, мы не рискнули сразу же бросаться на шею, а решили потихонечку рассмотреть, что за люди, что делают, может, и год установить. Оставив Саню с вещичками, мы с Сережей, для которого общение с военными разведчиками явно не прошло даром, кустами и буераками стали пробираться в сторону доносившегося пения.

Оказалось, это женщины сгребали сено на лесной прогалине. Их было трое, у каждой — деревянные грабли. Вряд ли такое орудие труда можно назвать типичным образчиком сельскохозяйственной техники 1997-го года, но во многих деревнях, в особенности отдаленных, ими пользуются до сих пор. Также ничего определенного не говорила и их одежда. Обыкновенные ситцевые платья, слегка помятые и полинявшие, у двоих — на головах косынки. В таком «прикиде» запросто могли щеголять как наши прабабки, так и современницы. А пели они не какую-нибудь Наташу Королеву, а «Ой, не втер ветку клонит…» Да уж! Только и оставалось, что затаиться в кустиках да ждать, может, скажут чего о текущем моменте. Потому как выскакивать из лесу с вопросом: «А не подскажете ли, который нынче год?», показалось нам все-таки рискованным.

А они все сгребали и сгребали, благо поляна была достаточно большой. Меня уже стало ощутимо клонить в сон.

— Галю, у цябе газета е? — вдруг пронзительно спросила одна из них.

— Е, бяры тамака у торбе, Тамара!

И Тамара вдруг борзенько отправилась в нашу сторону. У меня аж дух заняло! Но только не доходя метров пяти она остановилась и стала копаться в чем-то, лежавшем в кустах. Послышался треск разрываемой бумаги, и Тамара удалилась дальше в кусты. Хорошо хоть, не в нашу сторону. Судя по звукам, доносившимся не только до нас, но и, пожалуй, до ее подруг, у нее шел весьма творческий процесс очистки организма.

А мы-то хороши, разведчики сраные! Не заметить торбы, лежавшие под самым носом!

Наконец довольная и счастливая Тамара снова вернулась к своим товаркам и прерванному занятию, а мы по-пластунски, на брюхе поползли к заветной торбе.

Торба как торба. Из домотканой дерюги. Правда, шевельнулось нехорошее подозрение, что таких в наше время даже в глухих деревнях уже нет. Но мы не теряли надежды, лихорадочно перетрясая ее содержимое в поисках заветной газеты. Ну, вот она! Разворачиваем, и … на нас с первой страницы смотрит суровая физиономия отца всех народов! 28 июля 1953 года! Облом! Правда, хорошо хоть то, что Тамара проявила любезность и оставила для нас первую страницу, использовав другую.

— А, может, это просто старая газета? — сама не веря в это, спросила я шепотом у Сережи.

— Нет, к сожалению. Понюхай, краской пахнет. То есть может быть, она и не сегодняшняя, но и не такая старая, как хотелось бы. Максимум неделя-две. Взгляни, и бумага не желтая, а достаточно белая, если можно так сказать о ее сером цвете.

— И что будем делать?

— Ну, в первую очередь вернемся к Саньке, — как всегда, Сережа прав!

Ребенок понял все сразу по нашим кислым физиономиям. Скверно. Даже совсем. Предстояло решить сразу же две задачи: во-первых, не попасться на глаза местному населению, по крайней мере до утра следующего дня, когда мы собрались вернуться обратно в 44-й. А во-вторых, разобраться, почему же мы снова не попали в наш 97-й. Причем постараться сделать это до возвращения.

И тут, наконец, мою бедную голову осенило!

— Сережа! Какие мы идиоты!

— Тоже мне, новость!

— Нет, я в конструктивном плане! Я, кажется, поняла, почему мы снова не туда попали!

— Ну и ?! — оживился муж.

— Из какого года мы попали в 44-й? Из 92-го. Так?

— Ну, да!

— А почему мы, идиоты этакие, решили, что из 44-го попадем сразу в 97-й, минуя 92-й? И это после всех твоих исследований!

— Да уж! — Сережа почесал затылок. — Действительно, дурака сваляли! Слушай, а в котором часу мы из 92-го попали в 44-й?

— Не знаю. Но это не так страшно, по Солнышку определим. Вспомни, когда ехали, оно уже село, практически стемнело, были густые сумерки.

— Ты права. Нужно засечь сегодня время наступления темноты, набросить еще минут пяток на сокращение времени светового дня за те дни, что мы были в 44-м, и получим время перехода. Жаль только я не знаю, есть ли там довольно стабильный участок.

— Так завтра узнаешь, — снова пожала я плечами.

— В смысле?

— Спросишь у своего заместителя и воспитанника Коновалова.

— Точно! — хлопнул себя по лбу гениальный физик. — Совсем запутался! Мы же завтра опять в 44-м будем! А ты получишь возможность еще немного пообщаться с Бартоном!

— Сережа! Ну что ты такое городишь?!

— Ничего. Хорошая погода, — буркнул он и принялся регулировать что-то в механизме передачи своего велосипеда.

Так вот и получается, что, чем интенсивнее мы стремимся обратно, в наш родной девяносто седьмой год, тем дальше от него уезжаем. Хорошо хоть, что на этот раз далеко от озера не отъехали, будто чувствовали что-то. А я еще с пеной у рта утверждала, что сидя здесь, мы ничего нового не узнаем!

Как ни странно, остаток дня и ночь прошли без неприятностей. Через некоторое время за бабами с граблями приехал мужик на подводе и повез их куда-то, но мы тем не менее соблюдали предельную осторожность. Это было не так уж и сложно, поскольку Сережка продолжал дуться на меня, я, осознавая всю несправедливость ситуации, подавленно молчала, а неугомонный ребенок пребывал в растерянности. Правда, похоже, лимит неприятностей на сегодняшний день был исчерпан. Оказалось, время наступления темноты составляет 21.45, следовательно, мы прибыли в 44-й год где-то в 21.50 — 22.00. Что ж, попытаемся еще раз!

?????

…и сейчас, подчиняясь какой-то неведомой программе, его сознание доставало из собственных глубин разрозненные кусочки этой информации, из которых предстояло сложить целостную картину некоего мира. Он полностью покорился, он был поглощен этим странным миром, выплывавшим из глубин родовой памяти, бесконечно чуждым с одной стороны и в то же время до боли, до муки близким и родным, составляющим самую его суть.

Сначала его расслабленное сознание наполняли разнородные пестрые факты, картинки, сведения. Их было столько, что даже он, привыкший следить за развитием во времени различных объектов Вселенной, не имел возможности систематизировать такое огромное количество. Как кусочки мозаики, они все появлялись и появлялись в его восприятии. И когда он уже решил, что их лавина сметет его хрупкое сознание, вдруг активизировалась Система. Она подчинила себе все: и его мировосприятие, и новую формирующуюся структуру, и это огромное количество разрозненной информации. Система принесла взаимодействие, и он понял, что, наконец, высвободилась вся память рода из глубин его сущности. Новой информации не поступало, только все активизированные точки времени с сумасшедшей силой качали энергию, и практически всю ее поглощала Система.

Он знал, что происходящее выше его, и подчинился. И даже подумал, что в этом он сходен с неразумными обитателями той планеты, на которой жил. У них тоже есть неосознанное знание, имя которому — инстинкт, и которое ведет их практически весь период существования. Он полностью признал власть Системы над собой. И Система с благодарностью отреагировала на это, подключив его сознание к тем данным, которые все это время были запрятаны глубоко в недрах его сущности…

48. Еще раз пойти, чтобы вернуться…

Утром мы традиционно позавтракали и в десять пятнадцать снова уже стояли у рыхлых белесо-голубых клубов тумана. На этот раз нас не провожали. Как, впрочем, и не ждали там, в 44-м. Мы выждали еще несколько минут на всякий случай, благо стабильность промежутка позволяла это сделать, и снова шагнули в белые хлопья.

— Стой! Кто идет? — первое, что услышали мы, вынырнув из тумана.

Порядок! Первый раз за все время этой эпопеи, а, точнее сказать, опупеи, нам удалось попасть туда, куда мы стремились. Может быть просто потому, что стали стремиться в другую сторону? Тем не менее было достаточно приятно снова увидеть мальчишескую физиономию Коновалова.

Пока мы катили свои велики по колдобинам, Василевич, которого Коновалов назначил нам в провожатые, успел рассказать обо всех событиях прошедших суток. Самым главным и отрадным из них было возвращение Кругалевича, «Портного». Причем этому способствовало именно наличие Сережиной записки на березе.

Мы шли по пыльной дороге. Совсем как несколько дней назад. Будто снова попали в петлю, как я тогда возле Комаровки. Опять все повторяется, опять мы бежим по кругу. И все время остаемся на месте. И так бесконечно, до дурноты… Хотя нынешнее наше путешествие к лагерю все же сильно отличается от первого. На нас никто не наставляет ствол автомата, вряд ли в ближайшее время нас станут расстреливать, и даже появилась какая-то ясность с этой «дыркой», пусть призрачная, но надежда на возвращение. А в душе — глухая тоска. Нет, я, безусловно, рада тому, что у нас появился реальный шанс вернуться. Только вот Сережа… Так взъелся на меня! А ведь мне показалось, что наши отношения уже слегка налаживаются, и тут — здрасьте!

Более дурацкого ощущения, чем то, которое испытали мы, вернувшись в лагерь разведчиков, в моей жизни не было.

Вот, к примеру, человек уезжает. Его все провожают, может, плачут даже. В конце концов выпито «на посошок», сказаны все напутственные слова и розданы все обещания. Ну, долгие проводы — лишние слезы, уехал. Платочком помахали, потом в него же и высморкались — все, жизнь идет своим чередом, со всеми делами и заботами. И вот вдруг спустя некоторое время уже провоженный гость неожиданно возвращается — билетов не было. И что прикажете с ним теперь делать? Радоваться встрече? А как же запланированные дела и прочее? В общем, ситуация боле, чем дурацкая под названием «Вы нас не ждали, а мы приперлись».

И нет ничего удивительного, что именно в такую дурацкую ситуацию мы и попали. При моей «везучести» следовало бы удивляться, если бы случилось иначе. Встреченные по дороге бойцы кто смеялся, кто слишком уж бурно выражал свой восторг по поводу нашего возвращения. А мы чувствовали себя полными идиотами, из-за чего Сережка дулся еще больше, а я совсем закисла. Не унывал только Саня. Может быть потому, что старшина Петренко действительно был очень рад видеть его снова. Тем более, что из-за последствий «лечения» толком не смог попрощаться. Надо сказать, что выглядел он молодцом — рана на руке почти затянулась, покрылась корочкой и не беспокоила.

После обеда, которым нас накормили по старой памяти, вернулся из штаба Бартон в сопровождении Кругалевича. Кто-то сказал ему о нашем возвращении, и он разве что не пулей влетел в нашу землянку. Хорошо хоть, что я причесалась до этого и морду лица помыла. Хотя, впрочем, я ему и в солдатском обмундировании нравилась. Только вот Сережка, взглянув на его сияющие счастьем глаза тут же демонстративно стал собираться снова к озеру. Ему, видите ли, необходимо переговорить с Коноваловым, дать ему новые инструкции.

Какие еще инструкции?

Он же сразу после возвращения выяснил, что по крайней мере с половины десятого до четверти одиннадцатого вечера существует довольно устойчивое «окошко». Самое смешное, как оказалось, сам же через него и ходил. И в очередной раз потерял тогда остальных разведчиков. Но, как бы то ни было, он выпросил у Бартона «Виллис» и умчался к озеру. Ну, а мы с Санькой остались в обществе Бартона и Кругалевича, с которым полковник познакомил меня в лучших традициях собственного дворянского воспитания.

Вот он, оказывается, какой — легендарный «Портной»! Совершенно обыкновенный мужик лет около тридцати с небольшим, в заношенном армяке, брюках-«галифе» и сапогах. Круглолицый, крепенький весь такой, надежный и обстоятельный, с хитроватыми серыми глазками. Его запросто можно было представить кем угодно: лавочником, парикмахером, даже портным — любым мелким хозяйчиком, но никак не человеком, державшим в своих руках всю разведсеть!

Ну, поздоровались, ну, раскланялись, дальше что?

Сидим, молчим, как идиоты. Наплодили уже не меньше взвода ментов, и это становилось просто невыносимо. Не зная толком, что делать в сложившейся ситуации, я не придумала ничего умнее, как вернуть ему взятые напрокат солдатские портки. Ага, прям-таки «Я возвращаю Ваш портрет!..» Радуясь возможности сказать или сделать что-то совершенно обыденное, ни к чему не обязывающее, Бартон с повышенной шустростью стал руководить оприходованием этого барахла.

Дурдом полный!

Бартон, как и я, был сам не свой. Одно дело — разговаривать с человеком, с которым никогда больше не увидишься. Можно сказать все, что угодно. Это как в поезде, когда случайным попутчикам порой выкладывают всю подноготную. А сейчас? Неловко было, ужас. А мне — так вдвойне. Хорошо, хоть Кругалевич выручил. А начал он с того, что увидел, как я с сокрушенно физиономией рассматриваю последние три сигаретки в пачке, и предложил:

— Елена Александровна, Вы курите? Тогда угощайтесь, настоящая Гавана! — и протянул мне коробочку с сигарами. Но не такими толстыми и огромными, как в кино про буржуев и прочих капиталистов, а тоненькими, изящными.

Я с сомнением взяла одну. Я-то ведь всегда предпочитала что полегче. А особенно полегче и с ментольчиком, «Dunhill», например. Или же на худой случай «More». Хотя по бедности курила «L&M».

Закурила. И мои бедные глазки поплыли в кучку.

— Совершенно термоядерная вещь! — призналась я. — Где Вы такие раздобыли?

— В Мяделе, — ответил он с улыбкой.

— То есть? — не поняла я. По моему представлению только что освобожденный от фашистов провинциальный городишка вряд ли мог отличаться особенным изобилием.

Его круглая белобрысая физиономия так и светилась хитростью и довольством. И мне даже показалось на миг, что он моложе не только Бартона и меня, но даже Коновалова. Хотя, может быть, эта постоянная готовность к улыбке, эти ямочки на щеках делали его лицо просто-таки мальчишеским.

— В Мяделе, только я, как и Вы, попал в другой год.

Ух, ты! Значит, мы, а в особенности Сережа, оказались правы в своих предположениях! Значит, не одним нам так везет! А, с другой стороны, если он сумел выбраться, так, может быть, и мы сможем? Все эти мысли вихрем проносились у меня в голове, пока я задавала свой вопрос:

— А в какой же?

— Как оказалось, в 1912-й. Точно так же, как и Вы — шел через туман. Ну, пришел в условленный квадрат. Жду день, жду другой — никого. Ничего не понимаю! Ну, я и пошел дальше. Что за ерунда? Хутора, на котором я в случае чего мог прятаться, вообще нет. То есть не сожжен, не разрушен, а просто нету его, лес кругом. Я уже, было дело, решил, что у меня с головой не все в порядке. Место то же, а хутора — нет! Ну, ничего лучшего я не придумал, как идти в Мядель. Иду, а сам ничего толком не понимаю. Ни одного солдата, ни одной машины. Леса и дороги такие, будто войны и в помине нет. А как Мядель увидел, так мне чуть плохо не стало — несколько обшарпанных домишек, кабак и почта! Я уже и щипал себя, думая, что сплю, и ругался. А потом подумал, что если даже это сумасшествие, то у него есть какая-то своя система. Вот в ней мне и нужно разобраться.

По счастью когда я уходил, спешки особой не было, вот и захватил кроме информации самое ценное из своих пожитков. Ну, там были еще матерью припрятанные золотые монеты и прочее. Как нашел! Только не такой же я дурак, чтобы сразу с непонятными деньгами соваться, я сперва посмотрел, что к чему. Вижу, один господин такой важный, в котелке, в пенсне и при усах, купил у мальчишки газету, сел на лавочку просмотреть. А после там ее и оставил. Я глянул — глазам не поверил! Тысяча девятьсот двенадцатый год!

Так, доложу я вам, на одну царскую монетку, империал[13], я жил, как сам царь, и еще осталось! Дешевизна такая, что оторопь берет: мясо — 12-20 копеек за фунт, масло — 40, сахар — 9, а кофе даже дешевле чая — 86 копеек, а чай — полтора рубля. Пиво стоит рубль двадцать четыре копейки за ведро, а водка и того дешевле — 96 копеек! Я в отеле поселился за 50 копеек в сутки. Просто невероятно! Так я еще далеко не самый дешевый номер выбрал!

Признаюсь честно, несколько дней так и кутил. По кабакам шлялся и все изумлялся, как все дешево и что все есть. Но что больше всего меня поразило, так это то, что в одном из кабаков очутился я за столиком вместе с учителем местной школы. Ну, выпили маленько. А он и давай меня агитировать за свержение государя-императора! Я возьми да спроси, а чем, мол, император не угодил? Ну, а он давай разоряться про свободу и демократию. Я спрашиваю, а сколько же ему платят, и выясняется, что около 230 рублей в месяц. Представляете?! А дальше разговор идет, и вот что получается. Оказывается, все притеснения государя-императора сводятся, по его мнению, к тому, что директор гимназии неоднократно делал ему выволочки за постоянные пьянки. Такие дела!

Тут к нам подсел еще один человек. Как выяснилось, унтер-офицер. Так тот клял офицерье, которое получает по 350 рубликов окромя обмундирования и довольствия, да еще норовит всякий раз в морду, а ему, бедолаге, только 22 целковых и платят. Это ж полцентнера мяса!

В общем, погулял я, покутил, послушал, что там люди говорят, и ничего не понял. Ты, Абрамыч, свой человек, не то, что этот гад твой Черноиваненко, тебе так прямо и скажу: не понимаю я!

— Ладно тебе! — смущенно ответил ему Бартон.

Тот вздохнул и продолжал:

— Ну, покутил я, значит, а все-таки задание — заданием, вот и решил, что надо отправляться туда, откуда пришел. Прихватил с собой кофейку, сигарок вот этих самых, да вскоре снова к проклятому этому озеру притопал. Ну, и записку нашел. Хорошо, думаю, Абрамыч, небось, придумал уже, как меня возвернуть. Лежу себе на пригорочке, покуриваю. Ну, вскоре и орлы твои появились. Вот и вся история. Только все равно, не понимаю я…

Я-то все понимала, а вот каково было Бартону! Слишком уж много всего разного, и из прошлого, и из будущего ему довелось узнать за последнее время!

В общем, совсем мне тоскливо стало. Кроме всего прочего, как говорится, еще и за державу обидно! Не успела я эту мысль додумать, как Бартону позвонили, что за «Портным» выслан самолет. Импровизированная посадочная площадка была километрах в пятнадцати от лагеря, и Бартон повел Кругалевича к «Виллису». А тот, видя, как я старательно дымлю «дореволюционной» сигарой, насовал мне еще штук пяток.

— Нет, спасибо, не надо, — пыталась я протестовать. — Я такие крепкие не курю!

— Да берите, не стесняйтесь, у меня их много! На пару месяцев хватит!

— Пожалуй, я возьму, — согласилась я. — И остальные стоило бы раздать, поскольку через неделю или чуть больше они без предварительного выкуривания сами по себе превратятся в дым и растают!

— Как это?

Пришлось вкратце изложить нашу с Сережей теорию о взаимодействии объекта и энергии времени, в котором он находится. Можно было разговаривать достаточно долго, да Бартон стал торопить. Пришлось распрощаться.

Уселась я на крылечке Бартоновской землянки и стала курить эту совершенно невозможную, несусветную сигару, стараясь едким дымом забить собственное ощущение несчастности.

«Виллис» уже укатил, и только пыльный след еще стоял на дороге, а я все думала, что ничего этакого геройского нет в этом Кругалевиче, простецкий мужик. Какой-то свой такой, будто сто лет его знала. И с чувством юмора у него все в порядке. Может быть, именно такие вот ту, то есть эту войну и выиграли? Те, кто относились к ней, как к обычной, правда, довольно противной работе, не отказывая себе в случайно выпадавших удовольствиях? И еще одна мысль сверлила меня постоянно. Дожил ли он, Василий Степанович Кругалевич, не только до 9 мая 45-го, но и до осени 53-го? Ох, не знаю!

Жаль, Сережа психанул и на это свое дурацкое озеро снова умчался. Ему бы тоже было интересно послушать «Портного».

49. Нас извлекут из-под обломков…

Солнце тем временем клонилось к закату. Бартон так и не возвращался. Ну и хорошо, подумала я. После всего, что произошло, мне меньше всего хотелось оставаться с ним наедине. Санька, который под руководством Петренко изучал устройство станкового пулемета, не в счет. Сидеть сиднем мне надоело, и я решила прогуляться в сторону розовеющего неба. Тем боле, что в той же стороне находилось и озеро. Вдруг Сережа решит пешком прийти обратно, ведь совсем скоро, через пару часов нам уже нужно отправляться. Так и шла я, сама себе размышляла и любовалась красками заката. Даже не курила, потому что после той сигары надолго охота пропала. И еще прикинула, что так, пожалуй, и курить бросишь. Надо же, «Портной» натолкал мне целую кучу этих самых сигар, подумала я с улыбкой, шаря в кармане.

И тут мне в руки попались деньги. Наши, родные белорусские. Странно, за последние несколько дней совершенно отпала забота о хлебе насущном, поскольку нас поставили на довольствие. Не то, что в 92-м, когда столько усилий нужно было приложить для того, чтобы прокормиться, имея при этом полный кошелек! И даже постоянные реформы дензнаков, равно как и полное отсутствие современных в данный момент купюр не играли никакой роли. А все Бартон! Верно говорят, не имей сто рублей…

А закат сиял и пылал. Бывают в конце лета такие удивительные деньки, когда тепло, когда вечером спадает дневной зной и застывает нерушимая тишина. Ни ветерочка! Не колыхнется веточка, не пошевелится травинка, а воздух становится просто хрустальным. Странное дело, совершенно не верилось, что идет война, которая продлится еще почти год, что даже в эту самую минуту гибнут люди! Это было так нелепо и странно в такой прекрасный летний вечер, казалось бы, самой природой созданный для мира, отдыха и любви…

А вот об этом, о любви, пожалуй, лучше не думать вовсе. А то совсем душа в клочья порвется. Лучше идти вперед по пыльной дороге, смотреть на пурпурное небо и слушать тишину.

Какую такую, нафиг, тишину! И этого удовольствия меня кто-то лишил, поскольку все ближе и ближе раздавался какой-то рокот. Я было подумала, что на своем «Виллисе» возвращается Бартон, но потом прислушалась и поняла, что звук совсем иной. И приближался он с другой стороны, от озера. Что за дела такие?

Я мигом взлетела на ближайший пригорочек. Какая-то странная сила вдруг заставила меня двигаться почти неслышно и вообще всячески изображать из себя что-то среднее между герл-скаут и индейским охотником. Это, похоже, вдруг проснулась интуиция, которая проживает у меня в том органе, на котором я обычно сижу, и взяла бразды правления в свои руки.

Как я поняла буквально через минуту, она, то есть интуиция, сделала это как нельзя более вовремя. Ибо то, что я увидела с вершины пригорочка сквозь частокол молодых березок, мгновенно заставило меня забыть обо всем, а быстрее всего — о «неразрешимых» проблемах собственной жизни.

Разумеется, это был источник того самого звука, который так варварски разорвал очарование летнего вечера.

Танк. Танк, елки зеленые, самый настоящий! Я стала лихорадочно соображать. Нет, это явно не наш танк, поняла я, еще даже не рассмотрев зловещий белый череп, который свирепо скалился спереди справа. Фашистский! Точно, впереди на боку прямо рядом со скосом передней брони — маленький, но такой знакомый, такой жуткий белый крест! О, холера ясная!

Он ехал без всякой дороги, а за ним мельтешили замызганные фигурки вражеских солдат. Их было не больше десятка, и впечатление они производили самое что ни на есть жалкое — какие-то грязные, замызганные, даже можно сказать, занюханные. Будто бы их только что откопали на помойке. В отличие от танка, который, несмотря на не меньшую замызганность, только одним своим видом заставлял стынуть в жилах кровь.

Похоже, что это именно та группировка, которая куда-то подевалась. Только ведь там, как я помню, была целая куча бронетехники, а тут — только один танк. Куда пропало все остальное? А, впрочем, не важно, даже одна эта громадина способна наделать делов выше крыши. Так, куда и откуда же он едет? Кажется, почти по прямой линии, соединяющей озеро и лагерь разведчиков. Точно, от самого озера, вон вдали его просвет виднеется!

И тут до меня дошло. От озера! А как же там Сережа?! Солнышко мое! Сердце оборвалось и, кажется, совсем перестало биться. Жив ли? И что его нелегкая понесла на это проклятое холерное озеро? Боже правый! Только бы он был жив! Их же, немцев, столько много, и все вооружены, а наших была всего горстка! До этого как-то только умом осознавали, что идет война, как-то она оставалась в стороне, «понарошку», а тут вторглась, ворвалась в нашу жизнь танковыми гусеницами… И ведь столько вынесли, столько пережили, уже все нам понятно, уже завтра утром должны были быть дома…

Мысли вихрем, бешеным галопом неслись у меня в голове, а все тело словно бы застыло. Я не могла пошевелить и пальцем и только тупо рассматривала вражескую махину.

Он был действительно огромный. Жалкие грязные солдатики были немногим выше верха его щитков, прикрывающих гусеницы. Весь корпус был раскрашен желто-коричнево-зелеными разводами, поверх которых были нанесены крапинки таких же цветов — словно бы все засыпано упавшими листьями. Симметрично черепу, слева спереди торчал пулемет. Весь танк крутился на месте, и хищные гусеницы вгрызались в траву, выворачивая комья земли. С верхушки холмика мне были видны малейшие его детали: запасные траки гусениц, укрепленные сбоку и на башне, прожектор на левом переднем щитке, множество люков, лючков и перископов, какие-то тросы и инструменты, укрепленные на корпусе…

Словно оживший ночной кошмар!

Он развернулся задом ко мне, и заходящее солнце отразилось в потеках масла. Привычного вида бензобака не было, лишь из двух труб к темнеющему небу вырывались жирные черные клубы дыма. Рядом с ними, с этими трубами, были какие-то люки, забранные решетками. Из одного, из левого, поднимался кверху столб то ли пара, то ли теплого воздуха, отчего и так нереальная картина становилась вообще фантасмагорической.

Ни дать, ни взять что-то из Гойя или Босха!

И в это же мгновенье перед глазами искрами рассыпались разноцветные сполохи, и прямо в физиономию глянула разинутая пасть, унизанная жуткими хищными зубами. Веко-пленочка методично закрывало и открывало огромный, ничего не выражающий глаз, да закатное солнце отблескивало на чешуйчатой коже рептилии. Уши заложило от дикого, первобытного голодного рева зверюги.

Чудище-то какое! Не сам ли тиранозавр Рекс? Только и успела я подумать, как разноцветные разряды мгновенно разорвали изображение динозавра, и перед моими глазами предстала другая картина. Пожалуй, не менее страшная.

Танк, наконец, перестал крутиться, зато стала вращаться его башня, для начала продемонстрировав мне люк, окруженный металлической решеткой, расположенный слева сзади. Башня шевелилась и двигалась, словно бы вынюхивала цель своим закопченным стволом, украшенным белыми кольцами вокруг дульного тормоза, пока не уставилась прямо на меня!

Сложно объяснить происходящий феномен, но именно это и привело меня в чувство, позволило сбросить странное и дикое оцепенение.

Боже мой! Если что и случилось с Сережей, я сейчас бессильна изменить хоть что-либо. Но ведь остается Саня! Остаются ни о чем не подозревающие разведчики, которые приютили нас и стали за эти дни почти что родными! А я тут сижу и как полная идиотка на этот танк глазею!

Ужиком, ящеркой я проскользнула обратно, чуть ли не кубарем скатившись к дороге. Вот, блин горелый, и далеко же я зашла, любуясь закатом! До лагеря не меньше двух километров! Я припустила, что есть духу. Хорошо хоть, что последнее время вела вместе со всем семейством довольно активный образ жизни, подумала я с благодарностью, изо всех сил нарезая по дорожной пыли. Только вот курить, пожалуй, надо бросать, совсем дышать тяжело!

Я едва ли преодолела хотя бы половину расстояния, когда услышала, как рев двигателей танка стал заметно ближе. Вот же холера ясная, подумала я, не оборачиваясь, уже вырулил за холм! Еще же совсем светло! Теперь меня как пить дать заметят! Наверное, самое разумное — шнырнуть куда-нибудь в кусты, пока меня не увидели, подумала я, тем не менее шпаря со всей возможной скоростью.

Боже мой, что я делаю? Нелепость сплошная! Это же ведь не моя жизнь, не моя война, почему же я, как последняя кретинка, продолжаю мчаться по этой пыльной дороге?

А рев стал уже совсем близко. Ну и скорость у него! Я уже почти задыхалась, пот заливал глаза, бежала почти что наугад. И вдруг как-то почти безразлично подумала, что, пожалуй, меня уже и так увидели, что прятаться уже бесполезно. Как, впрочем, и бежать. Потому что танк едет гораздо быстрее, и я все равно не успею. Такое ощущение, что его двигатель ревет уже практически над ухом. Я все прекрасно понимала, и тем не менее продолжала бежать. Сердце колотилась, словно бешеное, печень превратилась в тугой комок боли, челюсти свело, и я уже почти ничего не соображала.

Что нужно кричать в этой ситуации? Караул? Полундра? Нет, это на флоте… А, вот!

— Тревога! Немцы! — заорала я, что есть силы. — Тре-во-га!

До лагеря оставалось еще метров пятьсот, не меньше. Но дорога прямо перед ним делала поворот, и отсюда землянки были не видны. Услышали ли меня?

— Тревога! Тре-во-га!!! — вопила я, срывая голос.

Меня услышали. И если не наши, то, по крайней мере, немцы. Потому что сзади раздался треск, и практически рядом со мной выпрыгнули из дороги фонтанчики пыли.

Ну, вот и все! Так бездарно и бестолково! Вот же балда…

Странно. Почему-то я вдруг потеряла равновесие, мгновенно ноги налились слабостью, а все вокруг закружилось так, что я одновременно видела и каждую песчинку на дороге, и розовые облака. Они спускались все ниже, ниже, пока не накрыли меня совсем, погрузив во что-то мягкое, темное и неощутимое…

50. Все самое интересное — без меня

Удивительно, но меня услышали. Естественно, не столько мои вопли, сколько то, что за ними непосредственно последовало, то есть пулеметную очередь. Ну, а поскольку это все-таки был не обоз хозяйственного взвода, а подразделение разведчиков, то даже той пары минут форы, которую дала моя дурацкая выходка, им было достаточно. Как говорится, на войне, как на войне. Тем более, что Бартон уже давным-давно посадил Кругалевича на самолет и вернулся обратно, а, следовательно, непосредственно сам руководил обороной.

В общем, бой продолжался не больше получаса. Оборона лагеря, оказывается, была с самого начала организована по всем правилам военного искусства, неведомым мне, сугубо штатскому человеку. То есть в положенных местах имели место быть замаскированные пулеметные гнезда и прочие укрепления. Так что после того, как Петренко подорвал гранатой гусеницу танка, остальное было делом техники. Грязненькие немецкие солдатики были частью перебиты, частью захвачены в плен.

Правда, досталось и нашим. Этот сволочной танк все-таки успел пару раз стрельнуть, пока Петренко с ним не разделался. В общем, двое солдат были убиты, несколько человек были ранены, и в числе них — Бартон, которому снарядный осколок угодил в правую руку, в предплечье.

Ну, спустя некоторое время с немцами разобрались, санитары перевязывали раненых, после чего дошла очередь и до меня. Саньку достали из блиндажа, куда заботливый Петренко засунул его при первых же признаках тревоги, и Бартон стал выспрашивать ребенка обо мне.

— Не знаю, — честно ответил сын. — Она пошла погулять куда-то в сторону озера.

— Давно?

— Порядком. Практически сразу, как только Вы повезли «Портного».

Сложить два плюс два для Бартона особой проблемы не представляло. Он и до этого никак не мог понять, с чего же это фашисты вдруг так демаскировали себя преждевременной стрельбой. А тут все становилось на свои места. Он вскочил в «Виллис» и помчался в сторону озера, буквально через полкилометра наткнувшись на распростертый в пыли мой труп. Точнее, не труп, но тело, по своему состоянию стремительно приближающееся к этому статусу.

Это только в кино девушка, подстреленная коварным врагом, этак красиво и изящно падает и мертвая выглядит порой значительно интереснее живой, а раненая вообще является пределом сексапильности. Но все это не про меня. Уж падать, так падать, и я зарылась фейсом прямо в дорожную пыль, которая старательно облепила мою вспотевшую физиономию, забилась в рот, в волосы и вообще везде, куда только можно. При этом было непонятно, от чего я «загиндююсь» быстрее — от дырок, которые в количестве трех штук навылет крупного калибра понаделали во мне проклятые фрицы, или от удушья родной белорусской пылью. Одним словом, героини из меня явно не вышло. Вся жалкая, извазюканная, окровавленная, я валялась в грязи возле дороги.

И тем не менее Бартон с помощью водителя и доктора выковырял меня оттуда и уже стал грузить в «Виллис», когда на горизонте появился Сережа с еще тремя бойцами, которые на импровизированных носилках тащили раненого Коновалова и еще одного солдата.

Сережка метнулся к машине, отпихнул в сторону Бартона и только и смог прошептать:

— Аленушка…

Пыльный, окровавленный Бартон с перевязанной рукой пристально смотрел некоторое время на не менее пыльного и грязного, но, по счастью, целого и невредимого Сережу, а потом сказал:

— Прости, браток! Не уберег я ее! Кто ж знал…

— Причем тут ты, — ответил тот.

— Она всех нас пыталась предупредить. Василевич слышал, как она кричала. Ну, и очередь эта. А ведь могла притаиться, переждать!

— Она? — Сережа с сомнением покачал головой. — Она с бандитами один на один разбиралась, а ты говоришь: «Притаиться».

Сережа нежно обтирал мокрым носовым платком мою грязную физиономию.

— Врач говорит, что кроме правого легкого другие важные органы не задеты, но кровотечение сильное, так что шансов на самом деле немного. Разве что энергия этой самой «дырки» поможет. К тому же подходит время вашего перехода, так что поспеши. Мы вас вместе со всеми вещами отвезем на «Виллисе».

— Хорошо, спасибо, — кивнул Сережа.

— А что у вас там произошло? — спросил полковник.

— Да я и сам толком не понял. Мы обнаружили еще один временной «участок», который не заметили раньше, и решили туда отправиться. Коновалов еще с одним человеком остался, а все остальные вместе со мной пошли. Пока переходили, то было какое-то странное ощущение, что в этой «дырке» мы не одни. Вообще-то там что хочешь может привидеться, но чтобы так сильно, явственно! В общем, как только мы вышли на смежном «участке», то решили его обследовать на всякий случай. И на другой стороне поляны обнаружили свежие следы гусениц, которые уходили в туман! Мы быстрей рванули обратно, да тут уже все было кончено. Они оба лежали раненые, а немцы умчались вперед. В общем, получается, что мы в пространстве шли с ними в одном направлении, практически друг за дружкой, но в противоположном — во времени. Вот так и разминулись. Ну, забрали мы раненых и двинулись в лагерь. А тут такое…

В страшной спешке побросали в машину наши велики, рюкзаки и отдельно взятые трупы в моем лице, запихали перепуганного ребенка, который мужественно сдерживался, чтобы не зареветь, и отправились снова в сторону озера.

До перехода оставалось две минуты. С помощью умельцев все три велосипеда были так удачно связаны между собой, что их мог уволочь один Санька. Сережа взял меня на руки. Последние секунды….

— Послушай, Сергей! — заговорил Бартон. Ты прости меня, если сможешь. Ну, что вот так влюбился в твою жену. Я вот что хочу сказать. Береги ее, она ведь очень тебя любит!

— Да, конечно, — почти механически ответил тот.

— Прощай! И спасибо. За все спасибо!

— Да чего уж, — засмущался Сережа, даже улыбнулся. — Хороший ты мужик, полковник! Жаль, толком не знал тебя раньше, так, как Алена. Прощай!

Он кивнул Сане, тот поволок велосипеды через туман, и сам отправился вслед за ним. И уже когда почти сомкнулись за ним голубоватые хлопья, долетело до его слуха:

— Слышишь, береги!

51. Говорят, у кошек — девять жизней. А у ежиков?

Какие прекрасные звуки! Словно бы соловей поет. Соловей? Какой еще соловей, когда меня, кажется, убили? А, наверное, это райские птички! Правда, особой праведницей никогда не была и меньше всего могла рассчитывать попасть на небо. Жаль, конечно, что меня убили, но поет эта птичка просто здорово!

Интересно, а как же выглядит рай?

Я попыталась открыть глаза. Вот здорово, получилось!

Нет, я, пожалуй, чего-то не понимаю. Если это — рай, то я — троллейбус! Лес как лес, хотя и ночью. Практически темно. Но разве может быть темно…

— Ежик в себя пришел! — прервал мои размышления радостный вопль Саньки.

— Ежик, Аленушка, ты жива?! — раздался самый родной, самый прекрасный на свете голос.

Неужели Сережа? Что он такое говорит? Что я жива? Ура, я жива!

Ничего не понимаю…

Я села (Села!) и обалдело уставилась на своих мужчин. Которые не сводили с меня счастливых взглядов. Боюсь, при этом выражение моего лица вряд ли могло служить образчиком высокого интеллекта. Короче, ничего не понимая, я тупо уставилась на них.

— Где мы? — наконец выдавила я.

— Да прямо возле озера, — довольно заверещал Саня.

А Сережа только молча обнял меня, даже можно сказать, обхватил, словно бы баюкая. И так мне хорошо стало, я готова была на все, что угодно, на самую немыслимую боль, только бы хоть раз еще испытать что-нибудь подобное. Исстрадавшаяся душа сладко пела, а сердце слушало его сердце, стучавшее совсем рядом. Я ничего не понимала, абсолютно не представляла, что же все-таки произошло, но впервые за последние, как мне ощущалось, несколько веков, я была счастлива!

Не знаю, сколько времени продлилось это состояние, но в конце концов я свыклась с мыслью, что все-таки жива и стала донимать мужчин расспросами.

— Где мы? Фу ты, то есть когда мы?

— По идее, тогда, куда собирались — в девяносто втором. Только вот проверить это нет никакой возможности. По крайней мере, пока.

— А что произошло со мной? — любопытствовал оживший труп.

Мне в двух-трех словах пересказали, продолжая смотреть на вернувшуюся к жизни мамашу семейства обалдевшими от счастья глазами. Аж неловко стало!

— Ну, ладно! Как говорится, война — войной, а обед, то есть ужин — по расписанию!

Ну почему они такие послушные не всегда, а только тогда, когда мама делает вид, что умирает?

Кругом стояла страшнейшая сушь, так что с дровами проблем не было. В общем, спустя десять-пятнадцать минут уже весело пылал костерок, на котором ожидал закипания котел с водой, а мне после всего пережитого, естественно, захотелось перекурить. В карманах изгвазданных спортивных штанов имели место быть только обломки дореволюционных сигар, и взгляд инстинктивно стал шарить по округе. И тут…

— Сережа!!! — заорала я не своим голосом, подпрыгнув с места, как ужаленная.

— Что случилось? — тут же бросился он ко мне.

— Сережа, милый, солнышко мое, мы выбрались! Выбрались!!! — я никак не могла остановиться.

Сережа сдержанно и недоумевающе улыбался, пока я предавалась разгулу эмоций, а потом спросил как бы ненароком:

— Ежик, может быть, ты все-таки пояснишь?

— Смотри! Что ты видишь на ветке? — показала я прямо перед собой.

— Ну, пачку от сигарет, а что?

— А то, что если ты хорошенько вспомнишь, то когда мы примчались сюда чуть ли не ночью, полупрозрачные и несчастные, мы вдруг потеряли всякую решимость. Я закурила последнюю сигарету из пачки, а Санька наткнул ее на сучок!

— Точно! — вспомнил ребенок. — Ты еще наехала на меня, что я дурью маюсь.

— Вот!

— Ну, да! Теперь и я вспомнил! — обрадовался Сережа. — Неужели получилось?

— Сплюнь три раза! А то при нашей везучести «дырка» может схлопнуться перед самым носом! Но, нельзя не согласиться, мы движемся в правильном направлении!

Мы уже давно поужинали, но тушить костер было попросту жалко. А разводить большое пламя — опасно. Засуха была просто ужасная, следовало соблюдать осторожность. Тем более, что все говорило о том, что мы попали в 92-й год, и уж очень хорошо мы помнили, как в тот раз, перед нашим попаданием в 44-й, кругом бушевали пожары. До сих пор весь лес дымом пропах. Вот Сережа и поддерживал жизнедеятельность костра, изредка подкармливая его одной-двумя веточками.

Дождя не предвиделось, было достаточно тепло и очень поздно, поэтому мы решили даже не ставить палатку. Тем более, что спать совершенно не хотелось. По крайней мере нам с Сережей. Ну, а Саню мы пристроили прямо под густой кроной сосны в спальнике. Бедный ребятенок так намаялся, что отрубился мгновенно.

Веселая Луна бросала шаловливые тени, без устали заливался соловей, и все, что произошло с нами не более, как час назад, уже казалось кошмарным сном. И только моя окровавленная одежда, жутким комком валявшейся под деревом, (не забыть постирать утром!) служила доказательством того, что все произошло на самом деле.

Я затянулась обломком некогда изящной сигары. Надо же как! Так вот почему Бартон никогда не рассказывал мне, при каких обстоятельствах он был ранен в руку! Хотя странно: мне ведь тоже досталось будь здоров, а чувствую я себя очень даже неплохо. Я даже заглянула себе под майку. Нет, даже следов никаких не осталось. Может, потому, что меня прошило навылет? А у него в руке осколок застрял, а пока доставали, то «дырка» куда-то делась? Не исключено. Только этого я никогда не узнаю. Как, впрочем, и многого другого. Я снова затянулась.

— Прости меня, Алена! — прервал Сережа мои размышления.

Молча и непонимающе я уставилась на мужа, а он продолжал:

— Я, правда, думал, что все лучшее у нас давным-давно позади, что все умерло. Что нас с тобой связывает только эта паршивая комнатенка в «коммуналке» ну и еще, конечно, Саня. Что мы тяготим друг друга. Я был убежден, что уже давно не люблю тебя, просто привычка осталась. Мне все время было тесно и душно, хотелось чего-то другого, красивого, интересного. Такое ощущение было, что сидишь, запертый, в какой-то допотопной хибарке, а там, на улице, кипит и проходит без тебя жизнь, а ты никак не можешь выбраться…

Он замолчал на некоторое время, а у меня аж дыхание перехватило.

— Я тебе столько боли принес! Думал же, что отбрасываю что-то мертвое, отжившее, и только сейчас понял, что рвал и резал по живому. Только сейчас, когда чуть не потерял тебя, почувствовал, насколько ты мне дорога… Я не знаю, что там будет дальше… Говорят ведь, что разбитую чашку не склеишь. Я совсем запутался! Ничего уже не понимаю! И этот вот, — он кивнул в сторону посапывающего Сани. — Я же не смогу без него!

Он снова замолчал. А я смогла выдохнуть. И ледышка сердца треснула под теплым лучиком надежды. Господи, неужели?

— Про чашку ты верно сказал, разбитую не склеишь, — ответила я, а он удивленно уставился на меня. — Так ведь то про чашку! Она ведь мертвая!

Я взяла в руки жуткую, грязную и окровавленную мастерку, которую непременно бы выбросила, если бы только не опасность приехать в Минск совершенно голой по причине полного растворения вещичек, приобретенных в другое время.

— Вот, взгляни! — предложила я мужу.

— И что? — недоумевал он.

— Дырки какие, видишь?

— Ну, вижу!

Я задрала вверх свою майку.

— А здесь? Видишь, ничего нет. Ничего! А знаешь, почему?

— Ну?

— Потому, что живое. Так что про чашку все правильно, только ведь это — не про нас. Тебе ведь тоже болит?

— Болит… — согласился Сережа.

— А раз болит — значит, живое! Пойми, тут ведь как с переломом. Помнишь, тогда, то есть сейчас, в 92-м, я ногу сломала?

— Конечно!

— Всего одно короткое мгновенье — дикий хруст, который слышишь не ушами, а всем телом. И пронзает жуткая боль. И кажется, что ничего в мире нет кроме этой всепоглощающей боли, которая накатывает волнами, захлестывает, грозя утопить… Минута, другая, час — смотришь, ты уже можешь ее терпеть. А потом тебя заковывают в белый сапог. И первое время больно так, что не можешь спать. Лежишь бревно бревном и в потолок смотришь. А уж если кто зацепит за этот самый сапог, то от боли небо с овчинку кажется. Только вот постепенно становится легче. Только для этого нужно время. Много времени. И вот, смотришь, уже и наступать можешь. Глядишь, уже и гипс сняли. Только вот ходить приходится учиться заново… Да еще долгое время на перемену погоды ноет. А врачи вообще утверждают, что в месте перелома образуется костная мозоль и за счет этого сама кость становится гораздо прочнее, чем до перелома. Потому что живое…

Сережа долго молчал, глядя на огонь. Только было в этом молчании что-то такое, что не отчуждает, а наоборот, сближает. Наконец он снова заговорил:

— Ты права. Наверное, права. В самом деле, нужно время, чтобы во всем разобраться. понять, залечить. Может, получится?

— И будет крепче, чем раньше! — с готовностью согласилась я. — Только действительно нужно время.

52. Ожившая легенда

Вдруг всю лирику наших рассуждений и размышлений прервал рев, который возник буквально из ничего совершенно рядом с нами. Мы подскочили, как ужаленные. Особенно я. Слишком уж все было похоже!

— Вот, зараза! — прошептал Сережа. — Надо было хоть какой-нибудь ствол попросить у Бартона!

— Тогда уж сразу — противотанковое ружье, — добавила я. — Неужели же они смогли попасть во время, которое для них является будущим?

— Действительно, непонятно, — только и успел он сказать, как на нашу полянку с шумом, ревом и грохотом, в дыму и снопах искр выкатила команда мотоциклистов.

Слава Богу, не немцы!

Пока они спешивались и глушили моторы, безжалостно разбуженный Санька испуганно таращил глазенки, а мы только молча наблюдали за происходящим. От их компании отделился один парень и подошел к нам.

— Ребята, ради Бога, извините и не сочтите психом! Какой сейчас год?

Наша реакция была настолько нетривиальной, что, похоже, психами они посчитали нас самих. Дело в том, что сразу же спало напряжение и ощущение опасности, вызванное ревом их двигателей, да еще подключилось все недавно пережитое, смешалось с только что высказанным, и мы с Сережей заржали, как два идиота.

Мы складывались пополам и никак не могли остановиться. Глядя на нас, засмеялся и Санька из спальника, а вслед за ним захихикали и мотоциклисты. Только как-то уж очень нервно и напряженно. Сколько времени продолжалось это безобразие, не знаю, но, кажется, я так не смеялась никогда в жизни!

— Похоже, что 92-й, — сообщила я наконец, вытирая слезы. — Что, тоже заблудились в тумане?

Тут до них дошла истинная причина нашего веселья, и они сразу же как-то расслабились, успокоились.

— Ага! — улыбнулся их «парламентер». — Что, правда, 92-й?

— Уверенности, конечно, нет, — ответил Сережа и в двух словах рассказал о пачке от сигарет на сучке.

— Ой, неужели?! — воскликнула одна из девушек, и тут же они радостно загомонили все вместе.

Как оказалось, они отправились покататься и половить рыбку. Буквально на пару дней. Но из-за опасности пожаров их не пускали милиционеры (Я тут же вспомнила обалдевших от нашей прозрачности гаишников), и они решили пробираться окольными тропами через лес, минуя посты. Пока не заехали в туман. Что было дальше — понятно. Все по накатанному сценарию. Только вот как-то 44-й год им миновать удалось, а так где, то есть когда только они не были! Транспорт-то у них более быстрый, чем у нас, вот и успевали смотаться туда-сюда, не растаивая.

— А первый раз как мы испугались! — говорила миловидная полноватая девушка. — Думали, сейчас вот до Нарочи доедем, а попали вдруг в какую-то допотопную деревню, где все при виде нас креститься стали, а кто успел, так попрятались, где только можно. Мы говорим — они нас не понимают, они заговорили — тоже совершенно непонятно, какое-то древнее наречие! А уж как они на наши куртки пялились! Правда, молока дали и хлеба. И даже денег не взяли. Зато о том, что такое бензин, они, похоже, и понятия не имеют!

— Да, похоже, что напугали мы их здорово, — добавил еще один мотоциклист. — Правда, девушки у них там красивые! Особенно одна…

— Которую звали Марией, — добавила как можно более будничным тоном.

Несколько секунд висело гробовое молчание, а потом все разом буквально завопили:

— Как? Почему? Откуда Вы знаете?

И только Сережа снисходительно улыбался. Он ведь тоже неплохо может сложить два плюс два. Так что пришлось познакомить их с Легендой Черного озера.

Луна периодически строила рожи сквозь густые кроны сосен, да иногда шумел в ветвях несильный ветерок. Ребята-мотоциклисты только молча смотрели на еле живой костерок. Еще бы! Не каждый день узнаешь, что еще при жизни о тебе легенды слагают. Да еще такие, в которых ты выступаешь в роли чудовища.

— Но самое интересное было, конечно, когда на этих немцев напоролись, — нарушил молчание наконец высокий светловолосый парень.

— Каких еще немцев? — сразу насторожился Сережа.

— Так вот мы так и не поняли ничего! Попали куда-то непонятно куда. Совсем какие-то древние времена, даже еще этой деревни не было. Просто лес кругом. А погодка — кошмар! Льет, как из ведра! Сплошной потоп, едва не завязли. Только по узенькой какой-то тропочке, наверное, звериной, и удалось выбраться. И тут смотрим — возле самого этого тумана, почти в середине болотной хляби торчат пара или тройка немецких танков и еще каких-то машин. Завязли, видать, накрепко! Мы там надолго не оставались, понятно ведь сразу, что это не наш год, тут же обратно поехали, да только они успели разок вслед стрельнуть. Правда, не попали…

Теперь понятно стало, почему лагерь разведчиков атаковал только один танк в сопровождении грязных и замученных солдат! Очевидно, остальные намертво застряли. Так им и надо!

А небо уже стало светлеть. Довольные мотоциклисты уселись на своих «одноглазых чудовищ» и помчались вперед, в свою родную, привычную жизнь, пожелав и нам успешно вернуться.

?????

…и Система с благодарностью отреагировала на это, подключив его сознание к тем данным, которые все это время были запрятаны глубоко в недрах его сущности.

…Эта была очень древняя планета, которая сформировалась так давно, что в эти времена не мог заглянуть ни один представитель их рода. Если рассматривать линейное время, то, очевидно, на данном участке активизации ее уже не существовало. Но тогда на планете был разум. Система не располагала сведениями о способе его организации, но мощь и сила его были невероятны. Такова, что он мог заглянуть на тысячи, на миллионы лет вперед. И та угроза его существованию, которую он увидел далеко впереди, побудила его создать своих разведчиков, которые могли бы сканировать всю Вселенную в ее прошлом и будущем в поисках стабильных участков, безопасных для функционирования.

Гигантский разум разбросал по всей Вселенной своих посланцев в поисках, снабдив их умением адаптироваться к атмосфере или ее отсутствию, к различной силе тяжести, наделив способностью создавать себе подобных, аккумулировать информацию, восстанавливать собственную структуру от повреждений. Как давно это было, Система не имела данных. Но в ней, куда автоматически дублировалась вся информация индивида, производящего потомка, были сведения о многих и многих родившихся и погибших за это время галактиках и звездных системах.

Так и скитались они по Вселенной, пока один из них не попал на эту планету. И что-то с ним произошло. Во время самого первого деления из-за воздействия каких-то внешних условий планеты на его физическую структуру произошел сбой в Системе, и физическая сущность как самого объекта, так и его потомка стала не просто более уязвимой, она стала полностью зависеть от наличия в непосредственной близости достаточно большого количества жидкости. Правда, такая жидкость была на планете в изобилии, но ни предок, ни потомок уже не могли оторваться от планеты. Им только и оставалось, что созерцать Вселенную в ее развитии. И каждое мгновение своего существования испытывать невыносимую боль от утраты возможностей, от сознания собственной беспомощности.

Потомок не выдержал первым. Его Система, сдублированная с предка, была все же менее устойчивой, не смогла справиться с наличием негативных эмоций такой огромной силы и вышла из строя. После чего и физическая оболочка перестала существовать. И тогда Система предка, запрограммированная на выживание, изменила структуру восприятия существа. Во-первых, вся информация о происхождении и потерянных способностях была разбита на отдельные фрагменты, которые были разрозненным образом запрятаны в самых дальних глубинах его сознания. Во-вторых Система запретила индивиду эмоциональное восприятие событий.

Ей оставался неподконтрольным только тот момент, когда существо созревало до стадии производства потомка. В этом случае приходилось активизировать буквально все ресурсы, использовать, а также дублировать всю имеющуюся информацию. И с этой задачей, заложенной при создании, Система ничего не могла поделать. Единственное, что ей удалось, так это перехватывать управление сознанием индивида в самый ответственный момент деления, а потом, успешно сдублировав не только информацию, но и саму себя, снова рассредоточивать все данные по самым немыслимым участкам структуры существа…

Все это промелькнуло в его сознании в такую короткую долю мгновения, что могло бы показаться фантомом. Но, он знал это, их род не был подвержен восприятию фантомов. И тем не менее он успел все осознать.

И дикая боль пронзила все его существо, откуда-то выплыли эмоции, никогда ранее не испытанные, незнакомые, непривычные — жалость к себе, неизбывная тоска по свободе, страх за своего потомка. Они были так сильны и резки, что он почувствовал, что долго так не выдержит, что его хрупкой структуре грозит разрушение. Но в самое это мгновение он с удивлением почувствовал, что часть его отделяется, сформировавшись в самостоятельное существо, отрывается, раздирая незнакомыми эмоциями всю его сущность. Он переживал такую муку, что готов был отказаться от дальнейшего существования, только бы не терпеть ее больше, но через одно лишь краткое мгновение словно порвалась нить, и боль ушла. Потомок жил самостоятельно! И вместе с ним ушла тоска и мука. И только за самый краешек сознания успела зацепиться мысль, что всемогущая Система снова взяла на себя контроль над его существованием…

53. Он сказал: «Поехали!», он махнул рукой

Так и не ложились спать. Столько всего, что разве тут уснешь?

Позавтракали, собрались. Да что там было собираться, когда особо и не разбирались, так на рюкзаках всю ночь и просидели. Я и постирать свою спортивку успела, и высушить, а до перехода еще оставался вагон времени.

В общем, психовали мы отчаянно. Уже сколько раз пробовали вернуться, и никак не получалось. Самое интересное, что с каждым разом объективные данные все в большей степени говорили за то, что все закончится благополучно, особенно сейчас. Но при этом с каждой попыткой было все меньше уверенности. Так что еще девяти не было, а мы уже были в полной боевой готовности, стояли на берегу перед клочьями тумана.

Этим приветливым и солнечным утром даже мрачное озеро выглядело привлекательно. Как улыбка вредной старой девы, которой вдруг по недоразумению кто-то подарил букет цветов. И даже вездесущая ряска не казалась такой мерзкой.

Только вот сам туман… Он всегда был такой какой-то мягкий, пушистый. Безобидный, будто гигантские комья ваты. Разве вата может быть агрессивной? А сейчас такое складывалось ощущение, что с ним что-то творилось. Внутри все время что-то происходило. И было нечто в этом непрерывном движении, вращении и мелькании странное и непривычное. Что-то там словно бы кипело и булькало, формировалось. То, чего раньше и близко не было…

— Ой, не нравится мне все это! — пробурчал Сережа.

— И не говори! Сколько времени до перехода?

— Почти полчаса, — ответил он. — А тебя, Ежик, следовало бы переименовать в ворону!

— Почему это?

— А кто ночью накаркал, что «дырка» может схлопнуться перед самым нашим носом?

— Не надо об этом, — попросила я. — И так тошно! Лучше сложи пальцы крестиком и молись, если умеешь!

— А раньше никак нельзя? — пролепетал Саня.

— Можно, конечно, — отозвался отец. — Только вот обратно можно и не вернуться. А, судя по происходящему, второго шанса завтра может и не представиться!

Время ползло, как старая больная черепаха. Хромая и спотыкаясь, переваливались секунды, а минуты так вообще, казалось, засыпали на ходу.

А бурление в недрах тумана продолжалось. Даже цвет его изменился. Вместо молочно-серого он то отдавал бирюзой, то приобретал сиреневый оттенок, а пару раз вообще пошел какими-то красными сполохами. И все более явственно проступала прямо в центре какая-то странная структура, светившаяся более ярко. Вскоре стало раздаваться легкое жужжание и потрескивание, источником которого, похоже, было все то же яркое ядро. Очень похоже гудят высоковольтные провода в линиях электропередач. Чем дальше, тем более становилось не по себе.

Отщелкивали последние секунды. Мы даже решились не вести велосипеды по тропинке, а ехать на них. Что-то тут явно должно произойти, и очень уж как-то хотелось, чтобы это событие случилось тогда, когда мы уже будем «дома». Мы заняли стартовую позицию: я — первая, за мной Саня, Сережа — замыкающий.

— Тридцать секунд! Двадцать! — отсчитывал папуля.

Ага, сейчас остается только сказать: «Ключ на старт!»

— Десять! Поехали!

И мы как бешеные рванули по тропинке. Это круглое и светящее было совсем рядом, но мы сочли за лучшее его все-таки миновать.

И только мы углубились немного в гудящие хлопья, как на нас навалилось ощущение такого горя и отчаяния, которое никогда прежде не доводилось испытывать. Ужас, одиночество, мука и боль! Умом я, как, наверное, и остальные, прекрасно понимала, что это — не мое, не наше, но такое было впечатление, что душу вынимают и завязывают узлом. Сердце готово было разорваться, пред глазами повисла черная пелена, и я уже не знала, кто я, что я, что делаю и зачем, мозг полностью отказал!

По счастью, ноги работали автономно, и, еще даже не очухавшись от шока, я увидела, как молочно-сверкающие хлопья редеют, а мне, словно старой подруге, протягивает мохнатую зеленую лапу елка. Из последних сил я вырулила на полянку и тут же свалилась, а через полминуты рядом со мной лежали Саня и Сережа.

Ни одной самой завалященькой мысли!

Только глаза тупо взирают на искры и разряды в клубах тумана, да уши слышат сквозь треск и гул шум ветра в кронах сосен.

А между тем бурление в недрах тумана достигло своей наивысшей точки, то яркое и круглое стало вращаться быстро-быстро, разбрасывая клочья вокруг, а потом вдруг резко выстрелило вверх и зависло над верхушками сосен. Повисело так немного, а потом стало прямо на глазах светлеть, превращаясь почти что в совершенно обыкновенное облачко. Которое подхватил ветерок и куда-то понес, и очень скоро мы потеряли его из виду. И тут же гудение прекратилось, а туман стал приобретать свой обычный вид. И одновременно с этим к нам возвращалось нормальное состояние, способность думать и анализировать.

— Что это было? — первым пришел в себя Сережа.

— Боюсь, мы так никогда этого и не узнаем, — пожала я плечами, а на нос мне упала огромная дождевая капля. — Ты лучше скажи, мы еще не вышли из промежутка?

Сережа посмотрел на часы.

— Нет, еще минут пять есть. Так что нужно по возможности определиться.

Холера ясная, как тут сыро! И холодно. С серого неба сыплется мерзость какая-то. Даже пришлось мастерку натянуть.

Мужики положили велосипеды и принялись лихорадочно осматриваться, шарить по траве и кустам в поисках примет времени. Я решила к ним присоединиться, да руль вывернулся, и перегруженный велик стал падать. Я еле успела его подхватить, но зато при этом угодила ногой в лужу. Мерзкая холодная жижа тут же просочилась в кроссовку. Вот невезуха! Да еще и сверху что-то прилипло, бумажка какая-то. Я посмотрела внимательнее. Это же сторублевка! Ну, да! Рваный и затертый «зубрик»! Такой изгвазданный и несчастный, что не оставалось никаких сомнений, что на него невозможно купить даже того куска бумаги, на котором он напечатан.

И сами собой вспомнились подробности того печального утра, когда Санька перекладывал свои «сокровища» и уронил одну из купюр в лужу, стал доставать, а я за это наехала на него.

— Мужики! — заорала я не своим голосом. — Мужики, мы дома!

Я вопила и подпрыгивала, будто пораженная пляской святого Витта, то прижимая к груди грязную замусоленную и мокрую бумажку, то принимаясь ее чуть ли не целовать. Сережа, кажется, все понял, глубоко и расслабленно выдохнул и устало опустился прямо на мокрую траву. А через минуту вспомнил те события и Саня, чьи радостные вопли были слышны, очевидно, даже в Мяделе.

Похоже, что наше семья представляла собой весьма достойную картинку. Особенно для какого-нибудь странствующего психиатра.

Правда, довольно быстро мы успокоились.

— Ну, что? Вперед? — спросил Сережа, держась за руль своего велосипеда. А в его голубых глазах светились золотистые солнышки, такие добрые и веселые.

— Пожалуй, — согласилась я. — У нас впереди еще длинный путь!

Но, словно по команде, мы все обернулись. Сзади по-прежнему висел ватными комьями туман, хотя создавалось такое впечатление, что сквозь него уже начинают проглядывать сосны, растущие на другой стороне поляны. Неужели мы действительно успели чуть ли не в последний момент? Или нет, и все это нам только мерещится? Пожалуй, мы этого не узнаем.

Можно, конечно, остаться и посмотреть. Но при одной мысли об этом становилось плохо. Пусть Черное озеро хранит свои тайны, в которые нам не суждено проникнуть. Как и не узнать того, что же это такое было, что представлял собою туман, почему нас бросало туда-сюда во времени и кто кричал смертельно раненым зверем там, в глубине белых хлопьев. Никогда…

Странные чувства возникали при виде этого тумана. Словно бы качались весы, на одной чаше которых были пережитые нами страх и боль, а на другой — тот самый шанс, тот подарок судьбы, которая ввергла нас в прошлое, подарив новую возможность настоящего. Возможность будущего, которое сейчас, в это самое мгновение зарождалось и росло.

Да, нам действительно предстояла долгая дорога. Дорога к самим себе, дорога из настоящего в будущее. И под хмурым серым небом, поливавшим нас вечным моросящим дождичком, мы сделали первые шаги по ней.

Эпилог

…и только за самый краешек сознания успела зацепиться мысль, что всемогущая Система снова взяла на себя контроль над его существованием.

Через некоторое время он вдруг понял, что давным-давно уже восстановил свою физическую оболочку и даже задал вопрос, что же такое странное могло настолько увлечь его, чтобы он не вернулся сразу же к созерцанию Вселенной? Но он не смог вспомнить, а потом подумал, что вряд ли это так важно. Он принялся тщательно закрывать один за другим все связанные периоды активизации, в которых черпал энергию и информацию. Он не знал, почему поступает именно так, но словно что-то как бы руководило им. Правда, ему это все уже не было интересно, он просто доделывал то, что должен был сделать. Он не торопился, не испытывал досады. Только слабое, небольшое удовольствие от того, что уже близился тот момент, когда он сможет раствориться в бесконечном созерцании бесконечной Вселенной.

Наконец, настала очередь того самого последнего периода. Что-то глубоко внутри сказало ему, что все сделано правильно, и он дезактивировал свою физическую структуру. И в это самое мгновение его сознание стало распыляться, расползаться по всей Вселенной, заглядывая в будущее и возвращаясь в прошлое. Он не помнил уже, кто он и зачем. Он только созерцал, плыл через пространство и время, рождаясь вместе со сверхновыми и умирая в белых карликах…

Минск,

август 1998 — март 1999 года.

Примечания

1

Есть такой старый анекдот. Василию Ивановичу велели сдавать экзамен по белорусскому языку. А он ни слова не знает. Тогда Петька ему и говорит: «Не волнуйся, иди на экзамен. А я усядусь напротив твоего окна на дерево и буду тебе подсказывать». Так и сделали. Экзаменатор спрашивает: «Как по-белорусски июль?», а Петька в это время показывает пальцем на липу. «Ліпень», — сообразил Василий Иванович. «А как будет август?» Петька стал делать жесты, будто серпом подрезает колосья. «Жнівень», — догадался Василий Иванович. «А ноябрь?» Петька только потянулся к верхней веточке, чтобы сорвать листья и бросить их на землю, изобразив «Лістапад», как сорвался и упал вниз. Василий Иванович почесал затылок и говорит: «Наверное, падень, — подошел к окну, посмотрел на распростертого на земле Петьку. — А, может быть, и трупень!»

2

Если Вы будете есть пищу большими кусками, то у Вас начнется икота или рвота (перевод с белорусского языка).

3

Джеральд Даррел, английский писатель и натуралист. Одна из его книг называлась «Под пологом пьяного леса».

4

Первые белорусские деньги номиналом в один рубль имели изображение зайца, откуда все белорусские рубли стали называть «зайчиками». До деноминации 1994 года такая купюра оценивалась достоинством десять рублей.

5

С.С.Шушкевич, являвшийся в 1992 году Председателем Верховного Совета Беларуси, ранее долгое время возглавлял кафедру ядерной физики в Белорусском Государственном университете.

6

БНФ — Белорусский Народный фронт «Возрождение».

7

Мария, когда Андрей уже будет к тебе засылать сватов? (бел.)

8

Вот мучитель поганый, лихорадка ему и холера в бок! Не иначе, как за Марией поехал, гад ползучий! (бел.)

9

Дуэт «Полиция нравов» в свое время прославился тем, что обе его участницы обрили наголо свои головы.

10

Разыскивается! (англ.) — обычная надпись на плакатах о розыске преступников и грабителей в ковбойских фильмах.

11

Витовт, Ягайла — Великие князья литовские.

12

Имеется ввиду популярный в свое время анекдот об обезьяне и прапорщике, перед каждым из которых стояла одна и та же задача: достать бананы, которые были слишком высоко. Обезьяна сначала трясла дерево, но — безрезультатно, после чего сказала себе: «Думай!», взяла лежавшую рядом палку и с легкостью сбила фрукты. А прапорщик знай себе трясет несчастное растение. Ему уже экспериментатор сам подсказывает: «Думай!», а он только огрызается: «Чего тут думать! Трясти надо!»

13

Империал — золотая монета достоинством пятнадцать рублей.

Content

Елена Горбачевская
Не имей сто рублей…

Пролог

1. Падень или трупень?

2. Мальбрук в поход собрался

3. Как бедному жениться, так и ночь коротка

4. Не все, что называется чайником, стоит на плите

5. Один из законов Мерфи гласит: если неприятность может произойти, то она произойдет обязательно

6. Инструкция по розжигу костров

7. Хочешь жить — умей вертеться

8. За удовольствия надо платить

9. На месте стой, раз, два!

10. Страсти и пристрастия

11. В каких единицах измеряется польза?

12. Легенда Черного озера

13. Как гром среди ясного неба! Неужели?

14. Четырнадцатая, но по сути — тринадцатая по всем статьям

15. Эх, дороги, пыль да туман…

16. Мчится поезд в чистом поле

17. Бойся желаний, ибо они могут исполниться.

18. Оказывается, порой деньги нуждаются не только в отмывке, но и в утюжке

19. В заботах о хлебе насущном

20. Известная картина И.Е.Репина

21. Граждане! Храните деньги в сберегательных баксах!

22. Перед смертью не надышишься

23. Марафонский забег с препятствиями по замкнутому кругу.

24. Если видишь в небе люк — не волнуйся, это — глюк!

25. Трио художественного кашля

26. О, спорт, ты — мир!

27. «Санта Барбара». Продолжение следует

28. По одежке встречают…

29. Что в лоб, что по лбу

30. Как обухом по голове

31. Что было, пока меня не было

32. Разумеется, к врачу нужно. Только к другому

33. Лучше в руках синица, чем под кроватью — утка

34. Wanted!

35. Рельсы, рельсы, шпалы, шпалы — ехал поезд запоздалый

36. Что день грядущий нам готовит?

37. Утро туманное, утро седое…

38. Ни в борщ, ни в красную армию!

39. Вынужденная посадка

40. Назвался клизмой — полезай в анус!

41. А я еду, а я еду за туманом…

42. Не ждали

43. Воистину утро вечера мудренее

44. Луч света в темном царстве

45. Подарочек из будущего

46. Ходишь тут в школу, ходишь, а тут бац — вторая смена!

47. Синий туман похож на обман

48. Еще раз пойти, чтобы вернуться…

49. Нас извлекут из-под обломков…

50. Все самое интересное — без меня

51. Говорят, у кошек — девять жизней. А у ежиков?

52. Ожившая легенда

53. Он сказал: «Поехали!», он махнул рукой

Эпилог

Примечания