Дмитрий КАЗАКОВ

ВЫСШАЯ РАСА

Немного о предшественниках, или Вместо предисловия

Этот роман написан из чувства протеста. Против тенденции. Писать на тему нацизма в фантастике в последние годы стало модно. Свидетельство тому – многочисленные романы: «Штурмфогель» Андрея Лазарчука, «Алые крылья огня» Алексея Бессонова, «Зеркало Иблиса» Виктора Бурцева, «Отряд» Алексея Евтушенко.

Ничего не скажу о художественных достоинствах перечисленных произведений. Это дело критиков. Протест вызывает идеологическая направленность вышеуказанных романов, то, как авторы подают нацизм. И если в книге Алексея Бессонова главный герой только играет роль офицера люфтваффе, то в остальных произведениях гитлеровцы – среди главных героев. И как оным положено – сильны, умны, благородны и отважны.

Авторы явно старались передать читателю образ «хорошего фашиста» и весьма в этом преуспели. При чтении невольно появляются мысли такого рода: «а не так уж эти „белокурые бестии“ были плохи», «а может, зря мы их так?».

Достаточно странная позиция для людей, чьи предки с этими самыми «бестиями» сражались, и не просто сражались, а победили. Ценой гибели многих миллионов.

И как же они, победители, показаны в романах на фашистскую тему? По большому счету – никак. У Алексея Евтушенко русские есть, но от немцев они ничем особенным не отличаются. Они такие же «отличные парни и хорошие солдаты». Прочие авторы о существовании Советского Союза и его солдат скромно умалчивают. Действие происходит в Западной Европе или в Африке, где «истинные арийцы» совершают подвиги, спасая мир. А Восточный фронт нацистской Германии, где люди ежедневно гибнут сотнями и тысячами, он где-то в стороне и вообще – не очень важен.

Точно так же мельком говорится о тех «изобретениях» Третьего рейха, которые могли бы повредить образу «благородных сверхчеловеков». Вроде есть концлагеря, да непонятно где. Может, и убивают людей только за национальность, но про это – ни слова…

Такую позицию я, как потомок тех, кто проливал кровь и отдавал жизнь, повергая во прах вермахт и СС, принять не могу. Да, в этой книге есть нацисты, среди них имеются смелые, умные, в наличии умелые военачальники и опытные бойцы.

Но главными героями, с которыми так или иначе отождествляется читатель, кому он вольно или невольно будет подражать, они не станут. Никогда и ни за что. По каким причинам – пояснять не нужно.

Советские солдаты, о чьем подвиге сейчас иногда стыдятся вспоминать, являются главными героями романа. Этой книгой я попытался восстановить допущенную в их отношении несправедливость. Надеюсь, в какой-то степени мне это удалось.

Посвящается всем, кто сражался против фашизма.

Глава 1

Тот, кто видит в национал-социализме только социально-политическое явление, не понимает в нем ровным счетом ничего.

Адольф Гитлер, 1933

Верхняя Австрия, окраина города Линц, казармы американского гарнизона

24 июля 1945 года, 4:35 – 5:05

Австрийская ночь пахла цветами. Ветер приносил пряные и сладкие ароматы с предгорных лугов, и это лишний раз напоминало о том, что война закончилась. Не совсем, конечно. Где-то далеко, на востоке, упорные самураи из последних сил цеплялись за осколки былого могущества над Тихим океаном. Но они были не в счет. Здесь, в Европе, безумный зверь фашизма сдох почти три месяца назад, раздавленный сапогами союзников.

Часовой оторвался от размышлений и в очередной раз обшарил взглядом пространство перед воротами. Пусто и тихо. Стоять на посту было неприятно (кто же откажется поспать?), но, с другой стороны, – совершенно безопасно. Тех, кто может представлять опасность, в Австрии не осталось.

Часовой вздохнул, в неизвестно какой раз поправил висящий на плече автомат. Взгляд его невольно двинулся влево, к громоздким корпусам казарм. В годы войны здесь базировались части вермахта, прибывавшие с Восточного фронта на отдых и переформирование. В архитектуре зданий угадывалась немецкая страсть к тяжеловесности и аккуратности.

Что-то зашуршало в кустах напротив ворот. Часовой потянул с плеча автомат, и взгляд его стал пристальным, серьезным.

Шорох повторился, на этот раз где-то слева, рядом. Рядовой американской армии не успел развернуться, как страшной силы удар обрушился ему на затылок. Последнее, что он, падая, успел рассмотреть, был звездно-полосатый флаг, реющий в начинающем светлеть небе…

Темные фигуры так легко перепрыгивали двухметровый забор с натянутой поверху колючей проволокой, словно перешагивали невысокий штакетник. В предутреннем сумраке движения их смазывались, но казалось, что двигаются они невероятно быстро.

В тот момент, когда от одной из казарм разнеслась частая дробь очереди, свершилось невозможное – фигуры стали двигаться вдвое быстрее. Солдат, что поднял тревогу, едва успел удивиться. Человек, в которого он стрелял, как-то неуловимо поднырнул под очередь и спустя мгновение оказался рядом. Защититься американец не успел…

Нападающие сновали по базе быстро и бесшумно, словно призрачные порождения ночи. Они прекрасно знали расположение зданий и не теряли времени на ориентировку. Большая часть казарм была захвачена в одно мгновение. Двери трещали и рассыпались на части. Тем, кто спал за ними, оставалось только поднять руки.

Американские солдаты, успевшие выбежать из помещений, либо падали, сраженные пулями, либо попадали под сокрушительные удары прикладов.

Серьезного сопротивления оказать не успел никто. Все завершилось слишком быстро. Несколько очередей, гранатных разрывов – и над казармами повисла настороженная тишина. Молчали мертвые, безмолвны были захватчики, и даже те американские солдаты, которые не успели покинуть казармы, не рисковали выражать чувства под дулами направленных на них автоматов. Словно овцы, они жались друг к другу и никак не могли понять, что же произошло.

Атаковавшие базу сошлись на плацу, и в свете набирающего силу утра стали различимы их лица, жесткие и суровые, словно выкованные из стали; глаза – одинаково светлые и холодные, как небо над Альпами, и форма – серая, будто волчья шерсть. Проклятая форма[1] войск СС.

– Каковы потери? – спросил на чистейшем немецком с берлинским произношением один из людей в сером мундире, тот, у которого на петлицах красовались дубовые листья штандартенфюрера,[2] а на правом плече – серебряный шеврон ветерана НСДАП.

– Нет! – отозвались одновременно трое его подчиненных со знаками отличия штурмбанфюреров.[3]

– Двое раненых, – добавил один из них тоном ниже.

– Хорошо, – кивнул штандартенфюрер. – А у янки?

После доклада командиров штурмовых групп стало ясно, что убитых американцев около пятидесяти и еще более шестисот человек захвачено в плен. Победителям также досталось около двух десятков танков «Шерман», несколько бронетранспортеров и большое количество автомобилей.

– Всех согнать в одно здание, – холодно велел штандартенфюрер. – Человеческий материал нам еще пригодится. Да, и еще, – он сделал паузу и посмотрел вверх. – Снимите эту портянку, что болтается на флагштоке…

Рядовой американской армии очнулся от ударов по щекам. Открыв глаза, он увидел, что над ним склонилась фигура в серой, хорошо знакомой форме.

– Быстро, – сказал человек в эсэсовском мундире, слегка коверкая английскую речь. – Быстро!

Рядовой продолжал тупо таращиться на человека в сером, и тот, решив не тратить слов, попросту пнул американца в коленку. Тот взвыл от боли, вскочил, и тут же ему под ребра уперся ствол.

Скосив глаза, рядовой увидел штурмовую винтовку знакомого образца, и ее вид и осязаемая материальность стали последним доводом в пользу того, что происходящее вокруг – не кошмарный сон.

Понукаемый конвоиром, он двинулся через плац. Затылок немилосердно ломило, и рядовой никак не мог сосредоточиться, чтобы попытаться понять – что же всё-таки случилось?

Ворота были открыты, по базе деловито расхаживали эсэсовцы, и не измученные и подавленные, какими их привыкли видеть в последние месяцы войны, а сильные, уверенные в себе и чисто выбритые.

Один из офицеров что-то делал около флагштока. Когда медленно, рывками, к небу поползло черное знамя с алой свастикой, американец понял, что он просто сошел с ума – и это всё объясняло…

С диким хохотом он повалился на землю, царапая ее скрюченными пальцами. Затем перевернулся на спину и принялся смеяться, не слыша окриков конвоира.

Эсэсовец поступил с безумцем так, как положено по законам рейха. Рявкнула штурмовая винтовка, и американец застыл в нелепой позе, уставившись в небо остекленевшими глазами. На лице его застыла радостная улыбка.

– Сам сделал его падалью, сам и убирай! – равнодушно приказал проходящий мимо оберштурмфюрер.[4]

Эсэсовцу оставалось лишь взять под козырек.

Солнце всходило над землей, и в первых его лучах американские солдаты рыли недалеко от бывшей своей базы братскую могилу для товарищей, погибших ночью.

Верхняя Австрия,

лагерь немецких военнопленных около города Вельс

24 июля 1945 года, 4:35 – 5:25

Охрана лагеря почти не оказала сопротивления. Появившиеся на его территории люди в эсэсовской форме разоружили немногочисленных часовых. Связанных американцев усадили рядком, и вскоре к ним присоединились сослуживцы, что ночевали в казарме. Заспанные, они ошеломленно моргали и с ужасом смотрели на тех, кто взял их в плен.

Когда с охраной было покончено, ворота открылись, и на территорию лагеря въехал помятый серый «виллис». Из него бодро выскочил средних лет эсэсовец в плетеных погонах бригаденфюрера.[5] Он помог сойти спутнику, совсем пожилому человеку, на тощих плечах которого серая форма болталась как на вешалке, а знаки отличия бригаденфюрера выглядели ненужным украшением.

Несмотря на одинаковый чин, младший относился к пожилому с подчеркнутым почтением. Повинуясь приказам, забегали рядовые и офицеры, и вскоре ожили громкоговорители, заблаговременно размещенные американцами по всему лагерю. Днем через них транслировали джаз.

В серых утренних сумерках громкоговорители чихнули, и затем из них полилась музыка Вагнера. «Полет Валькирий» на максимальной громкости плыл над спящим лагерем, заставляя пленных солдат просыпаться. Вагнер сменился «Хорстом Весселем», и тут уж вскочили с коек и самые ленивые.

Солдаты высыпали из палаток, и лагерь заполнился суматошно озирающимися людьми в форме СС с содранными знаками отличия. Глазам их предстала удивительная картина. Конвоиры, которые, в принципе, не так уж плохо с ними обращались, сидели связанные, словно свиньи перед закланием, а у ворот лагеря, ровно, как на параде, выстроилась шеренга эсэсовцев во главе с двумя бригаденфюрерами.

В лагере содержались люди из разных частей, но те из них, кто в последний год войны служил в третьей танковой дивизии СС «Мертвая голова», узнали в одном из них Хельмута Беккера, командира дивизии. На груди его блестели высшие награды рейха.

Раздались крики, полные удивления. Солдаты приветствовали бывшего командира.

Но Беккер властным жестом воздел руку, призывая к тишине, и толпа смолкла. Неожиданно заговорил второй бригаденфюрер, сухощавый старик, стоящий рядом с бывшим командиром дивизии. Был он тощ и слаб, но глаза его горели энергией.

– Солдаты! – сказал он, и голос его оказался неожиданно звонок и чист. – Настал великий день, когда враги, решившие, что повергли Третий рейх во прах, будут жестоко наказаны. Тысячелетняя империя восстанет из пепла, словно феникс, и сметет орды, пришедшие с востока и запада!

Толпа молчала. За два с половиной месяца, прошедших с капитуляции, большая часть солдат успели прийти в себя после поражения, но воевать заново, к тому же против заведомо сильнейшего врага, не хотел никто.

Но оратора это не смутило. Он хитро усмехнулся и продолжил:

– Все мы помним, что Священная Римская империя германской нации, почти девятьсот лет объединявшая арийцев, рухнула под ударами Наполеона. Второй рейх был основан Отто фон Бисмарком и просуществовал до восемнадцатого года, когда враги навязали нам позорный Веймарский мир! В прошлом мы терпели поражения, но у наших предков не было того, что есть у нас, – учения в истинно арийском духе! Предки наши пребывали во тьме, мы же вышли на свет!

Толпа зашевелилась, что-то с ней произошло. Только что равнодушная и даже противившаяся оратору, она вдруг обрела интерес к его словам. Глаза немецких солдат заблестели, в них появилось внимание, странно смешанное с обреченностью. Так, наверное, змея смотрит на дудочку факира и не может отвести взгляд.

– Наши предки сражались с врагами во льдах, и только неугасимый огонь арийской веры и сохраняемая чистота расы помогли им выстоять! – Оратор понизил голос, и толпа в едином порыве подалась вперед, чтобы лучше слышать. – Так будем же их достойны! Я верю, что в ваших сердцах горит арийское пламя! И пусть фюрер мертв, главное – живо семя германской расы, призванной владычествовать над остальными народами!

Старик замолчал. Он тяжело дышал, грудь его вздымалась.

– Хайль! – выкрикнул Беккер, не давая паузе продлиться слишком долго.

– Зиг хайль! – ответили бывшие пленные.

– Воины СС, – сказал Беккер негромко, но порабощенное скопище слышало каждое его слово, – с сегодняшнего дня вы включаетесь в беспощадную борьбу с врагами нашей расы, с существами, мнящими себя людьми. В этой новой борьбе мы не будем повторять ошибок, которые совершили те, кто привел Третий рейх к краху и погубил фюрера. Поэтому вам сейчас предстоит пройти проверку чистоты крови. По сравнению с известной вам процедурой она значительно упрощена, так что за несколько часов мы управимся. Не волнуйтесь и вставайте в очередь.

Солдаты стали выстраиваться в длинную колонну, а Беккер повернулся к соседу.

– Как вы, товарищ Карл? – спросил он, обращаясь к старику в традициях внутреннего круга СС. – Справитесь?

– Ничего, – ответил старик, в котором те, кто служил в окружении Гитлера до тридцать девятого года, узнали бы Карла Марию Виллигута, которому англичане дали некогда прозвище «Распутин Гитлера». – Силенки, конечно, у меня уже не те. Но как-нибудь. Помещение подготовили?

Младший из бригаденфюреров махнул рукой, и подбежавший шарфюрер[6] четко доложил:

– Комната коменданта готова!

Виллигут подошел к «виллису», и по его знаку из машины выбрались двое в форме врачей СС. Каждый из них держал в руке небольшой черный чемоданчик. Третий, такой же, оказался в руках Виллигута, и в сопровождении Беккера все трое направились к зданию, над которым всё еще продолжал развеваться американский флаг.

Нижняя Австрия, контрольный пункт Советской армии

на дороге Линц—Вена

24 июля 1945 года, 10:53 – 11:09

Шум мотора неожиданно возник на пустынной дороге и заметался среди холмов, порождая причудливое эхо. Солдаты на контрольном пункте недоуменно переглянулись: машины с запада в последние дни появлялись редко. Вчерашние союзники, чьи войска стояли на западе, вели себя странно и временами – откровенно недружелюбно.

Один из бойцов перевесил автомат на грудь и встал у шлагбаума, а второй отправился будить лейтенанта, что спал в домике поста.

Храп прервался, и лейтенант, зевая во весь немалый рот и демонстрируя миру отличный набор зубов, появился на дороге в тот момент, когда из-за поворота, поднимая клубы пыли, вылетел джип.

Колеса с ревом царапнули обочину, и водитель с заметным трудом выровнял машину.

– Что он, пьяный, что ли? – спросил солдат, косясь на командира.

– Разберемся, – ответил лейтенант и натянул на голову фуражку, намереваясь принять максимально официальный вид.

Джип приблизился и сбросил скорость лишь перед самым шлагбаумом. Машина вильнула и резко встала. Водитель, смутно видимый через запыленное стекло, замер в странной позе, упав на руль. Загудел и смолк клаксон.

– А ну-ка, посмотрим, – лейтенант споро поднырнул под шлагбаум и направился к машине. Один из солдат последовал за ним, а второй остался у поста, держа автомат на изготовку и зорко глядя по сторонам. Два с половиной месяца мира не смогли уничтожить привычек, приобретенных за годы боев.

Человек в машине приподнялся, и на советских солдат глянули полные боли глаза. На левой скуле его был синяк, а на светлой форме с незнакомыми знаками отличия темнели пятна крови. С изумлением лейтенант понял, что представитель союзной армии ранен в грудь.

– Nazi, – сказал американец и закашлялся, тяжело, надрывно. С уголка рта потянулась к подбородку алая струйка.

– Nazi, – пробормотал он вновь и рухнул на руки лейтенанта, успевшего распахнуть дверцу джипа.

– Вот черт! – сказал тот. – Где он тут нацистов нашел? Их же всех перебили!

– Да, но американец ранен, – резонно возразил рядовой, помогая командиру вытащить союзника из машины.

Оказавшись на земле, тот вновь пришел в себя.

– They come… – прохрипел он. – Nazi… Nazi…

– Что он несет? – с любопытством спросил рядовой, глядя на командира.

– Я плохо знаю их язык, – смутился лейтенант. – Но похоже, что какие-то нацисты напали на них.

– Nazi… – прошептал еще раз американец, и глаза его закрылись.

– Связь со штабом, быстро! – рявкнул лейтенант. – А двое – ко мне! Уложите союзника куда-нибудь!

Лейтенант оставил раненого на попечение подчиненных, а сам бросился в помещение. Слышны были его реплики.

– Говорит лейтенант Кучко! На пост прибыл на автомашине раненый офицер армии США! Говорит, что на них напали фашисты. Никак нет, товарищ капитан, я не пьян и в своем уме. Есть доставить немедленно!

Из домика выскочили солдаты, затарахтел мотор трофейного немецкого мотоцикла «цюндапп».

Спустя пять минут раненный, но пока еще дышащий американец лежал в коляске, а сержант, умеющий водить, сидел в седле и выслушивал наставления лейтенанта.

– Вопросы есть? – закончил инструктаж Кучко.

– Нет.

– Выполняйте.

– Есть!

Сержант махнул рукой остающимся на посту, мотоцикл недовольно чихнул и быстро скрылся за поворотом. Некоторое время слышалось тарахтение мотора, затем оно стихло, и над постом повисла тишина, почти такая же, что и полчаса назад. Но напряженными были лица солдат, и сиротливо стоял у шлагбаума джип, на сиденье которого остались неопрятные бурые пятна.

Верхняя Австрия, лагерь немецких военнопленных

около города Вельса

24 июля 1945 года, 11:35 – 11:47

Виллигут едва не падал со стула от усталости. Лицо его было попросту серым, и отличный бразильский кофе, обнаруженный на складах американцев, он пил крупными глотками, словно вульгарную бурду из желудей.

Беккер стоял рядом, невозмутимый, словно статуя, и ждал. Он заговорил только в тот момент, когда пожилой бригаденфюрер, десять минут назад закончивший многочасовой напряженный труд, отставил чашку.

– Благодарю за хорошую работу, товарищ, – произнес он, склонив голову. – Почти пятьсот человек. И вам спасибо, герр Шульц и герр Хагер, – последовал поклон в сторону эсэсовских врачей. Те безмолвно поклонились в ответ.

– Да, это было непросто, – усмехнулся Виллигут, вытирая рот платком. – Пятьсот человек! Это с ума сойти!

– И чем можно объяснить столь низкий результат? – спросил Беккер. – Всего одна пятая из отборных солдат СС обладает достаточной чистотой крови, чтобы принять Посвящение! Вы не находите это странным?

– Ничуть, – Виллигут вновь усмехнулся. – Это доказывает, что система проверки чистоты крови, которая существовала в Третьем рейхе, несовершенна, отчего он и погиб. Кроме того, вспомните, сколько народов проходило по территории Германии за последние три тысячи лет, и не все из них были арийцами!

– Что же, определенная логика в ваших словах есть, – проговорил задумчиво бывший командир «Мертвой головы». – Но что будем делать с теми, кто не прошел проверку?

– Странные вопросы вы задаете, товарищ Хельмут. – «Распутин Гитлера» смотрел жестко, улыбка его куда-то подевалась. – Пушечное мясо нам очень нужно. Кто-то должен водить грузовики, рыть окопы и заниматься прочей ерундой? Так что и обычным солдатам место найдется.

– Всё так, – кивнул Беккер, но на лице его не отразилось никаких эмоций.

– Я бы выпил еще кофе, – пробормотал Виллигут в пространство, но тут же замолк, прислушиваясь.

Нарастал, приближаясь, шум моторов.

– А вот и грузовики, – заметил Беккер. – Сейчас повезем тех, кого отобрали, в замок.

– Очень хорошо, – Виллигут с кряхтением поднялся. – Пожалуй, мы отправимся с вами.

Без излишней суеты офицеры покинули помещение. В голубой вышине не было уродливого сплетения звезд и полос, а горделиво реяло черно-бело-красное знамя Третьего рейха.

Нижняя Австрия, город Вена,

Военная комендатура Советской армии

24 июля 1945 года, 17:21 – 18:00

В здании комендатуры было душно. Совсем не австрийская жара стояла над Веной, напоминая о знойном приволжском лете. Но где оно, то лето, и сколько до него возвращаться…

Петр вздохнул, прогнал посторонние мысли и четким строевым шагом вошел в кабинет военного коменданта Вены.

– Товарищ генерал-лейтенант, капитан Радлов по вашему приказанию прибыл! – отчеканил он, приложив руку к фуражке. О причинах вызова он, занимающий в гарнизонной разведке довольно скромный пост, мог только гадать.

– Присаживайтесь, капитан, – ответил генерал-лейтенант Благодатов мягко, и на его круглом лице появилась улыбка, чуть более теплая, чем обычно, давая знающему человеку понять, что командир, прошедший Отечественную войну от первого до последнего дня, доволен. Генерал относился к Радлову с симпатией, хотя никому, даже самому себе, в этом не признался бы.

Петр сел.

Генерал принялся ходить по кабинету, и на лице его сквозь обычную спокойную уверенность проступала непонятная нерешительность. Eе не было на этом лице ни в первые страшные дни войны, ни на Курской дуге, ни при штурме Будапешта. А вот теперь появилась.

Наблюдая подобное, Петр несколько опешил. Наконец Благодатов перестал мерить шагами не такой уж большой кабинет и нарушил тишину:

– Товарищ капитан, извольте выслушать приказ. – Тут голос бывшего заместителя командира пятьдесят седьмой армии дал трещину, и тон стал каким-то робким. – Но сначала я должен сообщить вам некоторую информацию.

Петр продолжал сидеть молча, удивляясь всё сильнее.

– Случилось нечто странное, – проговорил генерал-лейтенант и криво усмехнулся. – На наш пост, тот, который по дороге на Линц, приехал раненый американский офицер на джипе. Пока не потерял сознание, успел сказать что-то про нападение нацистов.

– Что? – встрепенулся Петр. – Не может быть!

– И я так думаю. – Комендант вновь принялся ходить, и сапоги его глухо стучали по обтянутому зеленым ковром полу. – Но офицер армии США, прибывший к нам, судя по всему, с американского контрольно-пропускного пункта, – это факт.

– А нет возможности расспросить американца?

– Пока его везли, он умер, – Благодатов вздохнул, лицо его помрачнело. – Так что он больше ничего не расскажет. Мы, конечно, попытались связаться с американским командованием по телефону, но связи с Западной Австрией нет, словно кто-то уничтожил провода. О случившемся я доложил Коневу.[7] Он приказал провести разведку.

– Непонятно только, почему этот американец к нам поехал, а не к своим, на север или запад? – с недоумением спросил Петр. – Может, провокация?

– Вполне вероятно, – кивнул комендант. – Да только непохоже. Если действительно напали немцы, то они как раз все дороги перекрыли. Кроме той, что на восток. Никто не мог знать, что янки к нам за помощью бросится.

Наступила пауза. Капитан переваривал полученную информацию, а генерал смотрел в окно, на свежую июльскую зелень, из которой доносилось счастливое птичье пение. За деревьями шумела Рингштрассе, а под окнами кто-то громко матерился. Но даже это не портило мирного впечатления.

– Да! – Благодатов отвернулся от окна, и на лице его теперь читалась жесткая решимость. – И для проведения разведывательных мероприятий привлекается ваша разведгруппа, товарищ капитан!

– Но я не успею собрать разведгруппу сегодня! – сказал Петр.

– Никто тебя не торопит, – пожал плечами комендант. – На подготовку есть ночь. Двинетесь на рассвете. Дорогу на Линц ты ведь знаешь?

– Так точно, – ответил капитан. – Ездил туда в начале июня, когда союзники нам фашистских прихвостней-белоказаков выдавали!

– Двигайтесь осторожно, стреляйте только в случае нападения, – Благодатов говорил спокойно, но в голосе его чувствовалось напряжение. – Не мне тебя учить. Но будь готов к тому, что произошло недоразумение и никаких фашистов ты не встретишь. И тогда тебе придется разбираться с союзниками.

– Ясно, – Петр кивнул. – Разберусь.

– Сам знаешь, что отношения у нас с ними сейчас не очень, да и конференция в Берлине идет.[8] Так что будь максимально осторожен. Если что выйдет не так, то американцы сразу раструбят об этом на всю Европу, и мы с тобой можем угодить под трибунал. Это пугает меня больше, чем появление шайки недобитых фрицев. Задача ясна?

Петр встал, понимая, что разговор окончен.

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант!

– Машины вам дадут, я уже распорядился. Так что – выполняйте!

– Есть!

Четко козырнув, капитан Петр Радлов покинул кабинет коменданта.

Нижняя Австрия,

контрольный пункт Советской армии на дороге Линц – Вена

25 июля 1945 года, 7:43 —7:55

Полосатое тело шлагбаума перемещалось невыносимо медленно. Солдат, поднимавший его, двигался, как сонная муха, и Петру, который ночью совсем не спал, хотелось прикрикнуть на него. Но он сдерживался.

Роса блестела на траве, и утренний холодок заставлял забыть о том, что вчерашний день был очень жарким. Но Альпы рядом, и на юго-западе видны вершины, сверкающие в лучах восходящего солнца. Их холодное дыхание ощущается в Австрии почти всегда.

Грузовик, из кабины которого выглядывал Радлов, взревел мотором и переполз за шлагбаум, попав таким образом из советской зоны оккупации в американскую. Петр слышал, что союзники предлагали разделить и Вену на зоны ответственности, как это было сделано в Берлине. Но пока до этого дело не дошло.

Радлов крикнул шоферу, приказывая остановиться. Седоусый старшина изумленно взглянул на командира, но подчинился. Привык, что капитан ничего не делает зря.

Петр выскочил из машины и, разминая на ходу затекшие ноги, двинулся к джипу, который солдаты с поста вытолкали к обочине. На сиденье темнели хорошо знакомые бурые кляксы, а один из бортов американской машины был исполосован очередью. Пахло от джипа почему-то гарью.

Из кузова грузовика выпрыгнул лейтенант Михайлин и двинулся вслед за командиром. ППШ на его могучей фигуре смотрелся как игрушка, и Петр всегда изумлялся, как ловко лейтенант с ним обращается.

– Что скажешь, Миша? – спросил он подчиненного, ковыряя пальцем дырку в желто-зеленом металле борта.

– А чего скажу, – прогудел Михайлин, присаживаясь на корточки. – Свежее отверстие. Пулемет или автомат какой.

– Значит, по этой машине стреляли? – спросил капитан задумчиво.

– Ага, – вздохнул лейтенант, поднимаясь. – Похоже, что какие-то фашистские недобитки спустились с гор.

– Так чего же тогда американцы сами с ними не справились? – спросил Петр. Привычка размышлять вслух в компании Михайлина появилась давно, еще на Курской дуге, когда тот был ниже званием, да и сам Петр не носил погон капитана. Часто такие беседы приводили к неожиданным выводам и нестандартным решениям.

– А вот это непонятно, – лейтенант почесал в затылке, и на лице его отразилось недоумение. – Хотя из американцев какие вояки? Их под Арденнами чуть приложили, они и драпали почти до Парижа!

– Всё равно, что-то здесь не так, – покачал головой Петр. – Ладно, поехали…

Он махнул рукой солдатам у поста и поспешил к грузовику. Состав усиленной разведгруппы (почти полтора десятка человек) уже успел выгрузиться из кузова. Осмотрев подчиненных, Петр довольно кивнул, и цепочка солдат двинулась на запад, в сторону Альп.

Нижняя Австрия, дорога Линц – Вена,

окрестности города Амштеттена

25 июля 1945 года, 10:15 – 10:45

Они шли, а справа серела одна из лучших дорог Европы, построенных по всему рейху в годы правления Гитлера. Дорога слегка петляла, а по сторонам виднелись холмы, поросшие негустыми лесами. Один раз справа открылась голубая лента Дуная, но быстро пропала, словно застеснявшись.

Ветер доносил запах листвы. Пейзаж дышал миром и покоем.

Остался позади контрольно-пропускной пост американцев со следами недавнего боя. Отстрелянные гильзы, следы от патронов и автомобилей. На янки действительно напали, и истребили их быстро и безжалостно. Вот только кто?

Впрочем, Петр не тратил время на бесплодные размышления, а внимательно следил за ориентирами, и когда дорога начала загибаться вправо, на север, скомандовал «Стой!».

Он развернулся к солдатам, похожим на близнецов в одинаково полинявших под дождями и солнцем гимнастерках и пилотках без знаков различия. На лицах их была уверенность в своих силах.

Бойцы собрались вокруг командира, доставшего планшет с картой.

– Всем – внимание! – сказал Петр громко. – Проводим предварительную разведку ситуации в городе, что лежит в километре на запад. – Палец капитана поелозил по карте, отмечая место. – Туда мы пойдем вдвоем, я и Сергеев. Остальные – прикрывают. Стрелять только в самом крайнем случае, при непосредственной угрозе для жизни. Всё ясно?

– Так точно, товарищ капитан! – хором ответили бойцы.

Петр отдал автомат одному из остающихся прикрывать и переоделся в гражданское. Точно так же поступил и идущий с ним боец. Теперь они походили на обычных австрияков. Разве что те не носят в карманах пистолеты.

– Готов? – спросил Петр у Сергеева – сухощавого белобрысого бойца.

Под ногами шелестела трава, над головой – листья. Стволы буков и дубов, толстые, мощные, походили на коричневые морщинистые утесы. Запах желудей был очень силен, и их блестящие тельца во множестве лежали на земле.

Картина, открывшаяся после того, как отряд миновал рощу и вышел к восточной окраине, радовала глаз. Над аккуратными домиками с красными крышами висели обычные звуки мирной жизни – тарахтел трактор, мычали коровы. По улицам мирно двигались люди. Никаких признаков беспокойства.

Но поверить мирному пейзажу было бы слишком просто, и Петр направился в город. Руку держал в кармане, у пистолета, и очень внимательно смотрел по сторонам.

Когда они с Сергеевым оказались на улочке, пустынной с одной стороны и надежно прикрывающей телами домов от возможного обстрела с другой, Петр попросту подошел к двери одного из домов и постучал.

Открыли ему сразу. На пороге появилась молодая розовощекая женщина в скромном синем платье.

– Добрый день, – вежливо поздоровался капитан.

– Здравствуйте, – отозвалась хозяйка несколько удивленно. – Что вам угодно?

– Не будет ли у вас воды? А то мы с другом идем с самого утра и очень хотим пить.

Женщина скрылась, затем появилась опять, с небольшим кувшином в руках.

Петр сделал несколько глотков, затем отдал питье Сергееву.

– Спасибо, – капитан благодарно кивнул. – Как у вас в городке дела?

– А ничего, всё тихо, – улыбнулась молодая австриячка. – А вы что забыли в нашем захолустье?

– Да мы направлялись на запад, к родственникам, – он старался говорить серьезно, но взгляд сам собой соскальзывал на чуть полноватую, но очень привлекательную фигуру, на яркие голубые глаза и золотистые волосы. – А на контрольно-пропускном нас не встретили почему-то, да и пост сам словно куда-то делся. Вы не знаете, что случилось?

– Нет, – она помотала головой, и на лице ее появилась кокетливая улыбка. – Но вчера, говорят, у поста стрельба была. А у нас тихо, даже ведь американских солдат нет!

Сожаление послышалось в голосе женщины. Петр ее вполне понимал. Хоть американцы и чужаки, но всё равно – молодые и сильные мужчины. Таких сейчас в Австрии, да и в Германии среди местных не сыскать.

– Как вас зовут? – спросил Петр, повинуясь неясному импульсу.

– Эльза, – ответила женщина. – Может, зайдете?

– Спасибо, – сказал он со вздохом. – Но мы должны следовать дальше.

– До свидания, – сказала женщина ему в спину. Петр кожей ощущал ее жадный взгляд, от которого ползли по спине горячие мурашки.

Когда они обходили Амштеттен, укрываясь в лесу, Петром владело двоякое чувство. С одной стороны – разведка должна быть скрытной, а с другой – так хотелось проехать по центральной улице, и чтобы жители улыбались, дети что-то радостно кричали, а мужчины вежливо снимали шляпы. Как весной, когда в каждом городе, австрийском, чешском или югославском, советских солдат встречали цветами…

Верхняя Австрия,

дорога Линц – Вена – замок Шаунберг

25 июля 1945 года, 11:29 – 13:52

– И как ты думаешь, кто там стрелял? – спросил Петр у Михайлина.

Они сидели в тени огромного дуба и обедали. Солнце палило, и даже под сенью листвы было жарко.

– А говорили, что у фрицев в горах какие-то специальные части спрятаны. Вроде как последняя надежда Гитлера, – степенно ответил лейтенант.

– Может быть, – Петр улыбнулся. – Да только это маловероятно. Но даже если это так, на что они рассчитывают? Единственный шанс для немцев уцелеть – американцам сдаться. Те, как я слышал, хорошо с пленными фашистами обходятся, даже оружие не отбирают.

– У, союзнички, – скривился Михайлин. – Толку от них! Просидели всю войну в Америке своей, а как поняли, что мы и без них справимся, примчались. Тьфу!

– Это ты точно сказал, – усмехнулся Петр и привстал, собираясь позвать радиста. Пришло время связаться со штабом.

Но не успел капитан ничего сказать, как с ближайшего холма, там, где должен был быть один из постов, донесся грохот выстрелов. Разведчики, только что расслабленно возлежавшие на травке, дружно повскакивали на ноги.

– Залечь! – скомандовал Петр и услышал шорох за спиной.

Начал поворачиваться, но тут в его голове что-то словно взорвалось…

Очнувшись, Петр не сразу понял, где находится. Он почему-то сидел в неудобной позе, и что-то мешало ему двигаться. До слуха доносились чьи-то стоны.

Открыв глаза, он обнаружил, что сидит, прислоненный к стволу дуба, а подергав руками, понял, что связан. Стонал сидящий рядом боец. По другую сторону дуба сидел Михайлин с огромным синяком на левой скуле. Серые глаза лейтенанта выражали безмерное удивление.

– Ты жив, капитан? – спросил он.

– Не уверен, – кривясь, отозвался Петр. Болело всё тело и особенно – затылок. – А ты чего такой ошалелый?

– Да так, – пожал могучими плечами Михайлин. – Просто никогда не видел, чтобы люди с такой скоростью двигались.

– Какие люди?

– Да фрицы эти, – лейтенант мотнул головой, и только тут капитан обратил внимание на часового, замершего неподалеку. Больше эсэсовцев видно не было.

– И что они?

– А то, что они от пуль уклонялись, – проговорил Михайлин, и в словах его ощущалось потрясение. – И не успели мы очухаться, а они уже рядом. Я в одного выстрелил, да не попал! Представляешь, командир?

– Ничего себе! – сочувственно покачал головой Петр. Чтобы Михайлин промахнулся – такие случаи за войну можно было пересчитать по пальцам одной руки.

– И треснул он меня так, что я на ногах не устоял, – тон Михайлина сделался печальным. – Старею, видать!

Как кулачный боец, лейтенант не имел равных в дивизии, и повалить его смог бы только настоящий силач.

Донеслась немецкая речь, и перед пленными появились трое офицеров. Выглядели они до странности одинаковыми, словно братья. Светлые холодные глаза и неподвижные, точно замороженные, лица. Окантовка фуражек, к удивлению разведчиков, оказалась темно-зеленой, как в кадровых офицерских частях, которые были расформированы еще в сорок втором. Опознавательных знаков, говорящих о принадлежности к части, на форме не было вовсе, а сами мундиры были новенькими, только со склада.

Некоторое время офицеры без особого интереса разглядывали пленников, затем старший, с тремя звездами и двумя полосами на петлице,[9] сказал:

– Что же, арманы[10] хотели узнать о русских. Теперь у них есть, у кого спросить.

Двое младших офицеров скупо улыбнулись. Подбежал солдат и вскинул руку в нацистском приветствии:

– Машина будет через полчаса, герр оберштурм-фюрер!

– Хорошо, – кивнул тот. – Вы пока свободны. А вы, Генрих, – он повернулся к соседу, – выдайте пленным лопаты, пусть захоронят своих мертвых. Нечего оставлять падаль.

– Яволь, – склонил голову Генрих.

Двое офицеров ушли, третий принялся отдавать приказы. Вскоре из-за машины появился десяток автоматчиков. Под дулами МП-43 пленным развязали руки и выдали короткие саперные лопаты.

Генрих, со знаками отличия унтерштурмфюрера,[11] принялся жестами объяснять пленным, что им надо делать. До выразительности южных народов, способных обходиться вообще без слов, ему было далеко.

– Не трудитесь, – прервал мучения немецкого офицера Петр. – Я понял, чего вы хотите.

– О, вы знаете немецкий? – Генрих посмотрел на русского с удивлением, словно на говорящую обезьяну. – Это хорошо. Тогда за работу.

Погибло не так много народу, как ожидал капитан. Всего трое. Остальные попали в плен. Но мучительно больно было хоронить тех, с кем ты вчера еще разговаривал и сидел за одним столом. Тех, кто погиб, когда война уже давно закончилась. Петр скрипел зубами и с трудом удерживался от того, чтобы не швырнуть лопату в лицо ближайшему конвоиру.

А вот один солдат не выдержал. С яростным ревом он бросился на одного из немцев. Тот ловко увернулся от лопаты, с непостижимой быстротой ударил бунтовщика прикладом. Затем хлопнул выстрел, и у похоронной команды прибавилось работы.

Когда засыпали тела землей, Петр поклялся себе, что после того, как всё закончится, он вернется сюда и похоронит товарищей так, как полагается.

Пленным вновь связали руки и повели к лежащей в паре километров на север дороге. Когда они вышли к серой широкой ленте, раздался рев мотора, и из-за пригорка вынырнул трехосный американский «студебеккер».

Шурша колесами по асфальту, он развернулся, и пленных начали загонять в открытый кузов. Когда загрузили всех, туда же забрались несколько немцев.

Машина тронулась. Кузов немилосердно болтало, и пленников, лишенных возможности держаться, бросало друг на друга, но на лицах немцев не отразилось ни тени беспокойства или улыбки.

Проехали Инне, и дорога свернула на север. Затем справа показался Дунай, и некоторое время грузовик ехал вдоль одной из самых длинных рек Европы.

При самом подъезде к Линцу навстречу попалась колонна из нескольких танков, на которых поверх американских опознавательных знаков были грубо намалеваны черные свастики. Проводив направляющиеся на восток «шерманы» удивленным взглядом, Петр вынужден был признать, что положение весьма серьезно. Похоже, что американская оккупационная администрация потеряла контроль над значительной территорией.

К удивлению капитана, машина миновала Линц без остановки. Мелькнула и пропала на горе церковь с двумя башенками – опознавательный знак города, а «студебеккер» с сердитым гудением повернул на запад, в сторону Вельса.

Через полчаса пути последовал еще поворот, на этот раз на северо-запад, и под колесами вместо асфальта оказался обычный грунт. Мелькали по сторонам поросшие лиственным лесом холмы, и вонь выхлопов мешалась с ароматом сырой земли.

После примерно часовой тряски из-за холмов показались мощные башни, затем стало видно и их основание – могучий замок, выстроенный, похоже, еще в те времена, когда через эти места проходили крестоносцы.

На добрый десяток метров возносились его стены, замшелые от старости. Но ветхости в них не чувствовалось. Словно старый солдат, замок был готов к бою, и мрачно смотрели его узкие бойницы. У ворот стояли солдаты СС в касках и с оружием, над центральной башней величественно реяло алое знамя с белым кругом в центре, внутри которого катилась черная свастика.

Заскрипели ворота, пахнуло жаром от нагревшихся на солнце стальных створок. Колеса грузовика зашуршали, вминаясь в землю, и машина с плененными разведчиками въехала во двор замка.

Глава 2

Сегодня рождается новая вера – миф крови. Соединив веру и кровь, мы отстаиваем божественную природу человека, его целостность. Нордическая кровь и есть та материя, которая должна заменить и преодолеть все старые таинства.

Альфред Розенберг, 1930

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

25 июля 1945 года, 13:55 – 14:10

Во дворе замка трава, судя по всему, была вытоптана совсем недавно. Обширное пространство между стенами и собственно замком было почти пусто, лишь слева у стены виднелось нечто вроде гаража.

Пленников быстро выгрузили из машины и построили в ряд. Сопровождавший их офицер, тот самый унтерштурмфюрер Генрих, поспешил к одному из входов в центральное здание. Хлопнула дверь, и он скрылся в недрах здания, представляющего собой воплощенный кошмар архитектора. Башня, темная и угрюмая, словно горелый пень, высотой в несколько десятков метров, построена была, скорее всего, вместе со стенами. За прошедшие столетия многочисленные хозяева замка постоянно к ней что-то пристраивали. Левое крыло носило на себе отпечаток позднего Средневековья, а правое говорило о временах Возрождения.

На самом деле стены главной башни с трудом удалось бы пробить и из пушки. А ведь наверняка, как в любом уважающем себя замке, здесь должны были быть и подземелья, и секретный ход, ведущий далеко в сторону.

Вновь хлопнула дверь, и перед пленниками появился Генрих вместе с офицером более высокого ранга. Лицо у этого эсэсовца было морщинистым, как печеное яблоко, но фигура – плотная и мускулистая, как у борца. Он смотрел на пленников с интересом и явно был доволен.

– Очень хорошо, – сказал старший офицер, закончив беглый осмотр. – Мы хотели получить информацию о войсках русских. Теперь добыть ее – дело техники. Спасибо вам!

– Хайль! – вскинул руку унтерштурмфюрер.

– Возвращайтесь к своему подразделению, – продолжил старший офицер. – И передайте мою благодарность оберштурмфюреру Баллеру! Пусть продолжает выполнение возложенной на него задачи.

Генрих козырнул и побежал к машине. Мотор зарычал, и «студебеккер», оставляя вонючий хвост выхлопа, выехал с замкового двора.

Пожилой нацист еще раз осмотрел пленников и махнул рукой солдатам:

– В подвал номер пять.

Петра грубо толкнули в спину, хриплый голос над ухом рявкнул: «Шнель!».

Оставалось только переставлять ноги и стараться не упасть.

Разведчиков повели куда-то в сторону левого крыла, в торце которого обнаружилась небольшая дверца, охраняемая парой часовых. Затем они шли по длинному извилистому коридору и свернули в какой-то совершенно незаметный закуток, где отперли еще одну дверь – стальную, тяжелую, и стали спускаться по крутой винтовой лестнице.

На одном из поворотов Петр поскользнулся и рассадил коленку о камни. Зашипел сквозь зубы, но усилием воли сдержал крик.

Внизу оказалась площадка, освещенная тусклой лампочкой. Пахло мышами. За столом сидели двое нацистов в черной форме с нашивками сержантов. При появлении пленников они вскочили.

– В пятый, – сказал офицер, командовавший конвоирами.

Один из черных кивнул и принялся открывать огромным ключом замок, запирающий решетчатую дверь. Пока упрямый механизм скрежетал и стонал, не желая поддаваться, Петр успел рассмотреть, что закрытых решетками выходов здесь пять, плюс еще лестница наверх, по которой и привели пленников.

Дверь открылась, и разведчиков повели по совершенно темному коридору. Откуда-то доносилось еле слышное шуршание, и было очень сыро. Влага оседала на лицах противным скользким налетом, и стереть ее не было никакой возможности.

Наконец шедший впереди солдат остановился и поднял фонарь повыше. Тот же сержант, что открывал предыдущую дверь, возник рядом с ним сгустком черноты и загрохотал огромным засовом.

Массивная стальная дверь со страшным скрипом открылась, и в коридор пахнуло нечистотами.

Понукаемые пинками, пленники один за другим проходили в дверь. Когда настала очередь Петра, его ударили столь сильно, что он пробежал несколько шагов и, не удержавшись, упал. Как оказалось, лицом прямо в стену. Перед глазами вспыхнули искры, а лоб, казалось, треснул.

Чертыхнувшись, капитан со стоном повалился на сырой и холодный пол.

Зальцбургерланд, город Зальцбург,

штаб американских войск в Австрии

25 июля 1945 года, 14:21 —14:45

Очереди безжалостно полосовали здание штаба, слышались разрывы гранат. Ответная стрельба звучала всё тише. Генерал Паттон, еще недавно мнивший себя хозяином северо-западной части Австрии, пребывал в полном расстройстве. Неприятности начались с того, что вчера прервалась связь с комендатурами Линца и Вельса. Затем появилась информация о каких-то немецких частях, нападающих на американцев.

Как любой здравомыслящий человек, генерал Паттон не поверил в подобную чушь. И за это поплатился. Когда утром в штабе раздался звонок и взволнованный офицер с военной базы в Бергхейме – северном пригороде Зальцбурга, сообщил о том, что их атакуют, генерал, прошедший высадку в Нормандии, Арденны и Рурскую операцию, растерялся.

Пока он решал, что делать, связь прервалась и с базой, а вскоре отряды эсэсовцев были замечены в самом городе. Посланные им навстречу части были быстро разбиты.

Как сказал один из немногих выживших, американские солдаты не стали стрелять по танкам «шерман», появившимся на фланге, приняв их за свои. Те спокойно подъехали вплотную и в два залпа разметали обороняющихся. И почти сразу последовала стремительная лобовая атака. От солдат сорок пятого пехотного полка США остались только трупы.

Выживший еще говорил что-то о сверхъестественной скорости нападавших и точности их стрельбы, но Паттон отмахнулся от этого, приняв за выдумки испуганного солдата. К полудню генерал оказался заперт в штабе с несколькими сотнями бойцов, не понимающих, что происходит, и сильно деморализованных.

Вскоре наблюдатель доложил, что на юго-западе видны клубы дыма и с той стороны доносится грохот взрывов. «Аэродром, – в ужасе подумал генерал. – Они добрались до аэродрома!»

И почти сразу начался обстрел. Нацисты били по зданию штаба из всего, что у них было: из пулеметов, танковых орудий. Слышался визг падающих мин и глухие хлопки разрывов.

После двадцатиминутной артподготовки штурмующие пошли в атаку. Как-то очень быстро смяли первую линию обороны и теперь потихоньку подбирались к самому Паттону, что сидел в кабинете, под большим портретом Трумэна, и никак не мог понять, что ему предпринять. Как оказалось, обороняться солдаты США, привыкшие наступать на более слабого противника, совершенно не умели.

Что-то тяжко ухнуло в коридоре, и раздались крики. Еще удар, и дверь с треском рухнула внутрь. Генерал дернулся и неловко полез в кобуру.

В коридоре топали сапоги, слышалась чужая речь. Паттон торопился, опасаясь не успеть, но проклятый пистолет не желал вылезать, словно оброс уступами и углами, которыми нарочно цеплялся за скрипящую кожу кобуры.

В дверном проеме появились люди в серой форме. Передний держал в руках тяжелый, весом более 100 фунтов пулемет МГ, легко, словно перышко. Мундир немца был забрызган багровым, а глаза, прозрачные, словно вода горного ручья, смотрели жестко.

Но генерал не стал ждать, пока враг что-либо предпримет. Он неловко вставил ствол пистолета в рот и нажал на спуск.

Разочарованных возгласов он уже не услышал.

Нижняя Австрия, город Вена,

Военный комиссариат Советской армии по Австрии

25 июля 1945 года, 16:53 – 17:11

– Разрешите доложить, товарищ маршал!

– Разрешаю, – ответил Конев несколько удивленно. Уж очень серьезное лицо было у генерал-лейтенанта Благодатова. Напряженное и даже немного испуганное.

– Садись, Алексей Васильевич, – добавил маршал. – Что стряслось-то?

– Связь с разведгруппой, отправленной в район Амштеттена, потеряна, – сказал комендант Вены мрачно, присаживаясь на краешек стула.

– Когда? – маршал Конев, освободитель Праги, дважды герой Советского Союза, откинулся на спинку кресла и с интересом посмотрел на подчиненного.

– Три часа назад, – сказал генерал-лейтенант.

– Выходит, они погибли или захвачены в плен? – Широкое волевое лицо маршала посуровело.

– Так точно, – кивнул генерал.

– Такой результат разведки – тоже результат, – сказал Конев. – Надеюсь, что приказ об усилении караульной службы на границе отдан?

– Так точно.

Маршал огладил ладонью блестящую, словно бильярдный шар, голову.

– Похоже, что у американцев крупные неприятности! – продолжал комиссар. – И эта конференция в Потсдаме так некстати! Союзники давят на нас, требуя восстановления самостоятельной Германии, и отношения наши с американцами сейчас совсем не те, что в мае. Лезть в их зону оккупации очень не хочется.

Благодатов замолчал, давая командиру возможность высказаться. Круглые очки его так блестели, что за ними не было видно глаз.

– Ладно, – сказал маршал после некоторого размышления. – Сегодня надо провести авиаразведку. На Венском аэродроме есть разведывательные самолеты, так что организуйте. О результатах – немедленно доложить. Задача ясна?

– Так точно! – генерал встал. – Разрешите идти?

– Идите!

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

25 июля 1945 года, 19:22 – 19:58

Петр дремал, когда за ними пришли. Лежать на вонючем и холодном полу было противно и приходилось сидеть, привалившись к стене. В такой позе он и пребывал, когда раздался скрип, разрывающий ушные перепонки. Дверь открылась, и из-за нее ударил в подземелье свет, показавшийся после тьмы до невозможности ярким.

Кое-кто из пленников со стоном схватился за глаза. Другие моргали, пытаясь привыкнуть к освещению.

Вошли двое солдат и офицер с фонарем.

– Кто здесь командир? – спросил старший нацист на хорошем русском. Ответом было угрюмое молчание.

– Ладно, – проговорил эсэсовец, водя фонарем по лицам разведчиков. – Тогда я буду убивать вас по одному, пока командир не отыщется.

Он вытащил из кобуры «вальтер» и медленно поднял руку.

– Я командир, – хмуро сказал Петр и встал. Ушибленное колено отозвалось болью, и он вновь едва не свалился.

– Зер гут, – офицер спрятал пистолет. – Следуйте за мной.

Конвоируемый солдатами, Петр выбрался в коридор, и затхлый сырой воздух показался свежим по сравнению с «ароматами» подвала, где держали пленников.

Добрались до островка света с дубовым столом, но наверх подниматься не стали. Грохнула отпираемая решетка, вошли в другой коридор. Тут было гораздо суше, откуда-то доносился глухой гул.

По сторонам проплывали массивные двери, одна за другой.

У пятой по счету конвой остановился. Дверь бесшумно открылась, и пленника ввели в довольно большую, площадью метров в двадцать, комнату. У одной из стен стояло стальное кресло с зажимами для головы, рук и ног. Напротив него располагался целый ряд сидений, не в пример комфортнее первого. Пахло здесь, к удивлению Петра, лавандой. Но сквозь цветочный аромат пробивались гораздо менее приятные запахи – крови, пота, рвоты…

Петру развязали руки, втиснули в кресло, на запястьях и щиколотках защелкнулись холодные полосы стали. Точно такая же полоса обвилась вокруг лба. Теперь разведчик не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже кивнуть.

Солдаты встали у стены, офицер расположился рядом с пленником, и в помещение вошел тот самый морщинистый, что встречал грузовик во дворе. Теперь Петр разглядел, что на его мундире знаки отличия бригаденфюрера. За ним мягким шагом скользнул невысокий человечек в странных одеждах, похожих на женские. Ростом он достал бы Петру до подбородка, а на раскосом смуглом лице застыла какая-то неживая улыбка.

– Хайль! – вскинул руку офицер, приведший пленника. – Всё готово для допроса!

– Начинайте, – устало махнул рукой морщинистый и уселся в одно из мягких кресел.

Узкоглазый подошел к Петру и встал немного сбоку, а офицер обратился к пленнику по-русски:

– Нас интересует количество и расположение войск в Вене и окрестностях, наличие танков и самолетов, фамилии командиров и комиссаров. Отвечай лучше сам, иначе тебе будет очень плохо.

Петр молчал.

Офицер пожал плечами:

– Хорошо, первый вопрос – твое имя и звание?

– Капитан Радлов, двадцатая гвардейская стрелковая дивизия, – четко ответил Петр, чем изрядно удивил допрашивающего.

– Очень хорошо, – кивнул немец. – Ты – хороший пленник. Второй вопрос – сколько войск сейчас в Вене?

– Капитан Радлов, двадцатая гвардейская стрелковая дивизия, – повторил Петр.

Допрашивающий нахмурился:

– Ты что, большевистская швайн, не понял вопроса? Я спрашиваю, сколько войск в Вене?

– Капитан Радлов, двадцатая гвардейская стрелковая дивизия! – рявкнул Петр так, что в одном из углов заколыхалась паутина, а морщинистый бригаденфюрер поднял голову и с интересом посмотрел на пленника.

– Доннерветтер! Ну ты сам напросился, – прошипел офицер и, повернувшись к азиату, перешел на какой-то язык, совершенно разведчику не знакомый.

Узкоглазый выслушал, кивнул. Он подошел к Петру спереди, поднял руки. Черные глаза влажно блеснули, и пальцы, жесткие, словно сучки, коснулись висков пленника.

Петр ощутил нажатие, и тут же в голове словно разорвалась граната. По стенкам черепа изнутри ударило с такой силой, что показалось: еще миг, и кости не выдержат, треснут. Глаза заволокла багровая пелена, и легкие отказались впускать в себя воздух.

Сквозь бьющие в ушах разрывы снарядов тяжелого калибра и плещущуюся под веками боль Петр слышал разговор:

– Отойдите, герр Лобсанг, – сказал, судя по голосу, морщинистый. – Мне не видно!

– Он не понимает по-нашему, – отозвался офицер.

– Так переведите! А то я боюсь пропустить зрелище!

Боль отступала, но очень неохотно. Петр судорожно дышал, закрыв глаза и вцепившись пальцами в подлокотники. Когда сумел поднять веки, то на лице бригаденфюрера увидел откровенное удовольствие. Азиат всё так же улыбался.

– Ты понял? – спросил допрашивающий офицер. – Понял, что с тобой будет, если не будешь отвечать? Повторяю вопрос – сколько русских войск в Вене?

– Капитан Радлов, двадцатая гвардейская стрелковая дивизия, – прохрипел Петр, ухитрившись при этом издевательски ухмыльнуться.

– Швайн! – кулак офицера, затянутый в перчатку, пришел в соприкосновение с челюстью Петра. Было больно, но после предшествующих мучений – вполне терпимо.

– Спокойнее, герр Хольтц, – сказал морщинистый. – Пусть наш тибетский[12] друг попробует еще что-нибудь.

Вновь зазвучала незнакомая речь. Петр закрыл глаза, готовясь к боли.

Пальцы-сучки на этот раз коснулись шеи. Последовал ряд нажатий, и позвоночник словно вспыхнул. Яростное жжение распространилось по всей его длине, проникло во внутренности, где заполыхал настоящий пожар.

Петр изо всех сил сдерживал крик, что рвался из горла, как птица из ловушки. Руки и ноги дергались, а стальная полоса на лбу впивалась в кожу, говоря о том, как напряжена шея. Будь путы менее прочными, пленник наверняка разорвал бы их.

На этот раз боль не проходила дольше. Когда Петр смог открыть глаза, он чувствовал себя так, словно его долго и беспощадно били. Болезненные ощущения остались почти в каждом органе…

Лица окружающих сквозь пелену боли казались неправдоподобно большими и какими-то плоскими, словно блины.

– Ну что, будешь отвечать, русская сволочь? – каркающим голосом произнес один из блинов.

Петр улыбнулся и ответил как можно громче:

– Капитан Радлов, двадцатая гвардейская стрелковая дивизия!

Следующего прикосновения он не ощутил, просто мир вокруг исчез, а тело швырнуло в черный океан боли. Его волны причудливо швыряли то, что осталось от капитана Советской армии, и в ушах безостановочно звенел чей-то вопль, похожий на вой.

Океан отступил в тот миг, когда Петр понял, что кричит он сам. Затем силы кончились, и крик перешел в сиплый хрип. Если бы не стальной обруч вокруг лба, капитан, скорее всего, бился бы головой о спинку кресла, пытаясь заглушить сверхъестественную боль обычной…

Когда он снова смог четко соображать, то ощутил резь в предплечье. С трудом сфокусировал взгляд и обнаружил, что порезал запястье о железный фиксатор. Кровь текла лениво, словно нехотя, прокладывая темную дорожку на странно белой, словно снег, коже.

– Отвечай! – донесся голос допрашивающего.

– Капитан Радлов, двадцатая гвардейская стрелковая дивизия, – прошептал Петр, но его, похоже, услышали. Последовал удар по лицу. В носу что-то хрустнуло, по губам побежала горячая соленая струйка.

Затем грохнула дверь, и в помещении раздались незнакомые голоса.

– Опять развлекаетесь, Ульрих? – сказал кто-то мягким звучным баритоном.

– А что, Август, вы против? – ответил морщинистый и, судя по звукам, встал.

Петр поднял тяжелые, словно свинцовые, веки и увидел новое лицо. Человек в мундире гауптштурмфюрера[13] смотрел на морщинистого без подобострастия, несмотря на разницу в чинах. Эсэсовская форма сидела на подтянутой фигуре очень элегантно, а возраст выдавали только седые волосы. Окантовка погон была синей и говорила о принадлежности офицера к касте военных медиков.

– Нет, я не против, товарищ, – улыбкой гауптштурмфюрер выделил последнее слово, добавив в него изрядную долю иронии. – Но есть ли смысл тратить столько времени на одного упорного пленника, если проще выбрать самого слабого и узнать всё от него?

– Этот – командир, – неохотно кивнул бригаденфюрер. – И знает больше. И кроме того, мне нравится сам процесс.

– Но сейчас вам придется прервать развлечения, Ульрих, – с равнодушной улыбкой пожал плечами Август. – Беккер только что прибыл из Зальцбурга. Там полная победа. Через десять минут Фридрих собирает совет арманов. Поспешим.

– Хорошо, товарищ, – кивнул морщинистый, и на грубом лице его проступило разочарование. Он повернулся к офицеру, ведшему допрос, и бросил:

– Отведите его пока назад. Завтра продолжим.

Нижняя Австрия, город Вена,

военный комиссариат Советской армии по Австрии

25 июля 1945 года, 19:44 – 20:00

Конев выглядел утомленным. Глаза не блестели, под ними набрякли мешки. Нелегко руководить группой войск, расположенной в непосредственной близости от союзников, которые всё чаще ведут себя как враги.

На разглядывание начальства генерал-лейтенант потратил несколько секунд, а затем по-уставному четко спросил:

– Разрешите доложить, товарищ маршал?

– Разрешаю, – кивнул Конев. – Садись, Алексей Васильевич.

Благодатов сел, по давней привычке – на самый краешек стула. Не ощущая спиной опоры, непроизвольно напрягаешься и от этого мысли становятся четкими и ясными. А уж если расслабился – пиши пропало, связно мыслить не получится.

– Обследовав территорию вплоть до Линца, самолеты вернулись. В городе Амштеттен обнаружено пять танков «шерман», меченных свастиками. На дорогах Линца наблюдается активное движение автотранспорта, а над магистратурой города развевается нацистский флаг.

– Значит, всё же восстание? – маршал потер виски, провел пальцами по векам, массируя уставшие глаза. – Кто бы мог подумать?! Американских частей не заметили?

– Никак нет, – покачал головой генерал-лейтенант. – Никаких следов.

– Значит, надо помочь союзникам, – на лицо Конева неожиданно выползла хитрая улыбка. – Из состава гарнизона города выделите танковый и стрелковый батальоны. Думаю, этого хватит. Выступление – сегодня же ночью. Задача – занять Линц. Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ маршал, – генерал выдержал паузу. – И всё же я не могу понять, почему Радлов ничего не сообщил? Ведь полностью уничтожить отряд разведчиков не так просто! Кто-нибудь да спасся бы!

– Возможно, потерял твой Радлов бдительность, – мрачно сказал Конев. – Мирная жизнь – она быстро расхолаживает.

Благодатов лишь вздохнул:

– Разрешите идти?

– Разрешаю, – кивнул маршал. – Выполняйте. Письменный приказ будет через час.

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

25 июля 1945 года, 20:05 – 20:24

Обширное помещение освещалось только свечами, а окна, несмотря на теплый летний вечер, были плотно закрыты черными шторами. В углах копился мрак, и сурово блестели лезвия развешенных на стенах в сложном порядке мечей. Пахло пылью и еще чем-то сладковатым.

– Да славятся Господа Земли, и да пребудет с нами их благословение, – произнес человек, сидящий во главе стола. Лицо его было плохо видно, и казалось, что оно то удлиняется, то укорачивается в такт колебаниям языков свечей.

– Да славятся! – хором повторили еще восемь человек, сидящих по четыре с каждой стороны длинного стола из темного дерева.

– И чтобы сила их не скудела и вечно пребывала с нами, – проговорил нараспев сидящий во главе, когда-то просто профессор Фридрих Хильшер, ныне – главный в замке Шаунберг. – Пожертвуем им по капле священной арийской крови.

Он взял лежащий на столе короткий кинжал, на рукоятке которого был выгравирован знак – прямая линия с отходящей от нее веточкой[14] а на лезвии – надпись: «Твоя кровь – высшее, что ты имеешь», и уколол острием подушечку большого пальца.

Темная капля набухла и сорвалась, чтобы спустя мгновение разбиться о поверхность стола. За ней последовали еще восемь. Тьма в углах, казалось, зашевелилась. Из нее полезли отростки, словно уродливые щупальца, пытаясь ухватить сидящих. Напряжение в комнате стало ощутимым, воздух словно нагрелся.

– Приношение принято, – сказал Хильшер, когда по залу словно пронеслось веяние свежего воздуха.

Кинжалы легли на стол, и заговорил сидящий самым последним по левую руку от предводителя:

– Что же, раз все формальности соблюдены, может перейдем к делу? – сказал он звучным баритоном, и на лице его отобразилась ироническая усмешка.

– Вы знаете, Август, что это не формальности, – строго остановил его Хильшер. – Без ритуалов мы потеряли бы силу, стали бы обычными людьми!

– Ладно, ладно, молчу, – примирительно поднял ладони ироничный доктор Хирт, прославившийся некогда составлением коллекции «расово неполноценных» черепов в Страсбургском университете.

– Говорите, Хельмут, – неспешно кивнул подбородком Хилынер.

– В лагере у Зальцбурга освобождено около трех тысяч человек, – четко сказал бригаденфюрер Беккер. – Все они – бывшие солдаты войск СС, дивизий «Адольф Гитлер», «Рейх», «Мертвая голова», «Гогенштауфен» и «Гитлерюгенд». Практически – это все уцелевшие из данных подразделений. Кроме того, американцы устроили рядом с лагерем склад военной техники, в котором мы обнаружили пятьдесят танков «пантера» и «тигр», три десятка САУ, находящихся в боеспособном состоянии. Стрелкового оружия и боеприпасов тоже вполне достаточно.

– Всё это очень хорошо, – резким голосом сказал сидящий напротив Беккера человек. – Но зачем нам танки? Разве в этом наше оружие?

– Вы правы, товарищ, – примирительно сказал ведущий совещание. – Но бригаденфюрер Беккер в первую очередь – солдат, и нет смысла его в этом упрекать. Танки нам пригодятся. Но сейчас надо решать другие проблемы. – Хильшер повернулся к Карлу Виллигуту, что сидел нахохлившись, словно старая ворона. – Сколько у нас блуттеров?

– Десять, – ответил тот мрачно. – Но что толку? Операторов всего шестеро: я, Ганс, Феликс, Август, а также доктора Шульц и Хагер.

– Придется вам этой ночью поработать, – мягко сказал Хильшер. – До утра надлежит проверить всех освобожденных воинов СС.

– Ладно, – проворчал Виллигут, и лицо его помрачнело. Перспектива ночной работы совсем не радовала, благо, что основывалась на жесткой необходимости.

– Теперь другой вопрос, – Хильшер перевел взгляд на того, кто недавно наблюдал за пытками пленника. – В каком направлении нам прежде всего надлежит атаковать?

– Берлин, – пробурчал Ульрих. – Это сердце нашей страны.

– Далеко, – покачал головой Беккер. – Тогда уж сначала Мюнхен! Родина партии!

– Нет, только Вена! – визгливо выкрикнул невысокий круглолицый человечек, что до сих пор сидел молча. – Это – центр, откуда наша раса сможет начать восхождение, и без ее захвата наше предприятие обречено на провал!

– Йорг, там русские, – мягко улыбнулся Виллигут, – а не какие-нибудь янки, и выбить их из Вены будет столь же нелегко, как и взять Москву.

– Ну и что? – круглолицый вскочил. На губах его повисла пена, глаза яростно сверкали. Даже заметная одышка не мешала торопливой речи: – Они – ничто по сравнению с высшей расой, что приходит на смену смешному и глупому человечеству! Мы смешаем их с навозом и легко отобьем Вену – священный город для каждого арийца!

– Тише, – поднял руку Хильшер, и Йорг Ланс фон Либенфельс, юридически – хозяин замка, послушно сел, пытаясь восстановить дыхание. Против авторитета профессора он пойти не рискнул. – Доверим же наше решение судьбе!

Он извлек из кармана небольшой мешочек из темной ткани, внутри которого что-то мягко постукивало. На боку мешочка золотом была вышита двойная свастика.

– Укажите нам путь, Господа Земли! – сильный голос Хильшера вознесся к высокому потолку, и в ответ сверху, как показалось, донесся едва слышный шепот. – Куда следовать нам, провозвестникам новой эпохи, нового человечества?

Профессор запустил руку в мешочек и осторожно извлек оттуда небольшой кусочек дубовой коры. Затаив дыхание, все сидящие за столом наклонились вперед, пытаясь рассмотреть, что подсказывает судьба.

Хильшер перевернул пластинку коры, и на обратной ее стороне обнаружился рисунок – та же молния, что блестела на петлицах эсэсовцев. Когда-то давно ее красили чем-то алым, и теперь казалось, что в узких прорезях плещется кровь.

– Зиг, – потрясенно пробормотал фон Либенфельс. – Руна победы!

– А также восхода, – усмехнулся Виллигут.

– Быть по сему! – прервал комментарии Хильшер. – На восток, на Вену! Хельмут, когда мы будем готовы выступить?

– Учитывая, что на завтра запланирована отправка специальных групп, то не ранее вечера, – после паузы сказал Беккер. – Раньше делать это опасно. Противник, имея превосходство в воздухе, легко уничтожит танки на марше. А атаковать крупный город без боевой техники я отказываюсь!

– Хорошо, – кивнул Хильшер. Гадание словно истощило его. Глаза потеряли блеск, голос звучал глухо. – Детали обсудим завтра. Есть еще у кого-нибудь что-либо, что он желает сообщить совету арманов?

Ответом была тишина.

Свечи погасли, и люди разошлись, оставив зал в полной темноте, не нарушаемой ни солнечным, ни искусственным светом.

До следующей встречи.

Нижняя Австрия,

окрестности города Амштеттен

26 июля 1945 года, 8:27 – 9:59

Взвод разведки, вошедший в городок, был атакован почти сразу. До основной части отряда донесся треск очередей. Затем всё поразительно быстро стихло, и полковник Ковалев мог сколько угодно кричать в рацию, пытаясь выйти на связь с авангардом.

Чертыхнувшись, полковник двинул в атаку основные силы. Тридцатьчетверки, лучшие боевые машины войны, заревели моторами и поползли вперед. Рядом с ними, как муравьи в компании с толстыми носатыми жуками, побежали пехотинцы.

Ряды атакующих втянулись в пределы городка, не встречая сопротивления. Но когда последняя машина исчезла меж домов, поднялась пальба. Одновременно раздалось несколько разрывов, и сердце полковника екнуло. Что-то там, на узких улочках, было совсем не так.

Передний танк своротил аккуратный забор и выехал на совершенно пустынную улицу, по сторонам которой стояли похожие, словно близнецы, дома. Сквозь рычание двигателя не было слышно никаких звуков.

Но не успел командир танка удивиться отсутствию противника, как в башню ударили сразу два фаустпатрона. В броне образовалось отверстие размером с кулак, и внутренности боевой машины наполнило пламя…

На танке, идущем чуть впереди автоматчиков, скрестились два огненных клинка, и он вмиг загорелся, превратившись в чадящий кусок металла. Взрывной волной пехотинцев швырнуло на землю. Лишь те, кто был дальше, остались на ногах.

Второй танк разворотил выстрелом один из домов, в котором была засада, а другой оказался под мощным автоматным огнем. Но особых выгод это не принесло, так как оба строения оказались пусты. Каким образом те, кто применил фаустпатроны, успели покинуть их, оставалось непонятным.

Осторожно обогнув погибшего собрата, танковая колонна двинулась дальше, но пехота теперь пошла впереди, осматривая один за другим дома. В них было пусто, даже местные жители куда-то подевались.

Тем неожиданнее оказалась атака. Сначала послышалась короткая перестрелка на правом фланге, но быстро стихла. Наступающие не обратили на нее внимания, решив, что фланговое охранение наткнулось на противника. Поскольку просьб о помощи не поступало, то все, скорее всего, закончилось благополучно.

Но почти сразу вдоль улицы сзади ударили два пулемета, судя по звуку – переделанные авиационные МГ-151. Неясно было, как противник сумел поместить в тыл наступающим станковые махины весом в сорок с лишним килограммов.

Как бы ни обстояло дело, советским солдатам, попавшим под огонь, было не до теоретических рассуждений. Пули калибра двадцать миллиметров буквально выкосили улицу, оставив в живых лишь тех, кто упал или укрылся за корпусом танков. Таких было немало, но все же потери оказались велики. Мостовая покрылась убитыми и ранеными. Даже сквозь рев моторов пробивались крики и стоны.

Шедший последним танк развернул пушку, но в прицеле не обнаружил противника: тот успел с непостижимой быстротой покинуть улицу. Тем не менее тридцатитонная машина поползла назад, поводя пушкой, словно слон – хоботом.

Гибель ее была скорой. Выскочившие из-за домов две серые тени одновременно вскинули к плечам палку с утолщением на конце, раздался грохот, и танк, пораженный опять же в башню, потерял боевое значение. А серые тени исчезли так быстро, что бойцы пехоты не успели открыть по ним огонь.

– Что за черт? – пробормотал один из солдат, добравшийся до Австрии от самого Сталинграда. – С кем мы воюем-то? Человек не может двигаться так быстро!

Ответом ему было угрюмое молчание.

Полковник Ковалев выслушивал доклад с передовой и всё больше мрачнел. Потери оказались такими, что впору было подумать, что двум батальонам противостоит полная дивизия СС, укомплектованная опытными солдатами. Не добавляли оптимизма и странные сообщения о необычной скорости перемещения солдат противника.

– Отходить! – отдал приказ полковник, и тут же прилетевшая из-за спины пуля угодила точно в рацию.

Вторая свистнула рядом с головой, и Ковалев поспешно упал. Около него бухались на землю офицеры и солдаты, минометчики суматошно метались среди своих орудий, задравших к небу широкие жерла.

Обстрел продолжался, и вскоре стало ясно, что противник, пользуясь домами как прикрытием, подобрался почти вплотную.

Последнего приказа полковника в наступающем отряде не расслышали, но самостоятельно приняли решение отходить. Танки, а их к этому моменту уцелело пятнадцать из двадцати, тяжело ворочались, с грохотом круша строения. Слышался треск ломающихся деревьев. Отборно матерились пехотинцы, перевязывая товарищей и одновременно пытаясь следить за окружающим миром. Кто знает, откуда последует очередной выпад противника?

А тот атаковал, не давая передышки. То и дело из клубов дыма и пыли возникали фигуры в серых мундирах, с изящной стремительностью выходили на огневые рубежи и стреляли, стреляли, стреляли. Фаустпатроны у немцев, к счастью, кончились, но и многозарядные «панцершреки»[15] делали свое дело исправно, поражая лишенные маневренности танки. Сами же солдаты с реактивными ружьями перемещались столь проворно, что обстрелять их не всегда успевали даже автоматчики, не говоря уже о танкистах.

В один момент пораженными оказались сразу два танка. Сдвоенный взрыв ударил по ушным перепонкам, и сразу же немцы пошли в массированную атаку. Замелькали серые мундиры, послышался треск автоматов.

Согласованный отпор удалось оказать лишь в первые мгновения, затем бой рассыпался на короткие схватки, в которых немцы (не совсем понятно, почему) имели значительное преимущество.

Они, конечно, тоже несли потери, но совсем небольшие, а советская пехота довольно быстро полегла вся, до последнего человека.

Два танка ухитрились, натужно ревя моторами, выбраться из окружения. Но с того места, где должен был располагаться резерв и командование, по ним тоже начали стрелять, к счастью только из ручного оружия.

Командиры танков ринулись на прорыв. Разогнали эсэсовцев выстрелами из пушек, раздавили несколько минометов и с максимальной скоростью понеслись по шоссе, ведущему на восток, к Санкт-Пельтену и дальше – к Вене.

Глава 3

Мы, национал-социалисты… приостановим бесконечную миграцию немцев на юг и запад и обратим наши взоры на земли, расположенные на востоке… Говоря сегодня о жизненном пространстве в Европе, мы в основном можем иметь в виду лишь Россию и ее вассальные пограничные государства. Сама судьба указывает нам этот путь.

Адольф Гитлер, 1923

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

26 июля 1945 года, 11:03 – 12:57

Ночь в подземелье была страшной. Спать, лежа на холодном сыром полу, было бы равносильно самоубийству. Пришлось отдыхать, сидя у стены, тесно прижавшись друг к другу. Так получалось немного теплее. Для естественных потребностей предназначалась дыра в полу в одном из углов. Со связанными руками спускать штаны было не очень удобно, и приходилось пользоваться помощью товарищей. Пить пленникам не давали, и к утру их начала мучить жажда.

Петр уснуть не смог. После допроса болели все внутренности, хотя синяки, да и то не особенно большие, остались только на лице. Но стонала, жалуясь на судьбу, печень, ныли почки, в животе не проходила резь, а в сердце время от времени вонзались раскаленные иголочки.

Новый день давно уже наступил, судя по ощущениям организма, но в подземелье оставалось всё так же темно. Ни единого лучика не проникало сюда с поверхности.

Воду всё же принесли, в чем-то вроде тазика. Сержант-тюремщик, сопровождаемый двумя автоматчиками, поставил его на пол и отступил, надеясь полюбоваться, как русские скопом кинутся к воде, пихая и отталкивая друг друга. Но немца ждало жестокое разочарование.

– Подходить по списку и не толкаться! – скомандовал Петр. – И по три глотка! Ахметгалиев – вперед!

Низенький татарин проворно поднялся и засеменил к тазику. За ним встал, помня свою очередность, Борисов. Петр знал своих солдат и верил, что у них хватит терпения и стойкости.

– Доннерветтер! – выругался нацист, не получив желаемого удовольствия, и покинул подвал. Вновь стало темно. Слышались лишь шаги, нетерпеливое дыхание, а затем легкий всплеск, когда очередной солдат припадал к воде.

Петр помнил список разведчиков наизусть и выкрикивал фамилии одну за другой. Сам подошел к воде последним.

Тазик пах отвратительно. Скорее всего, ранее из него поили свиней. Но на вкус вода показалась слаще изысканных напитков, что подают в лучших ресторанах. На долю капитана досталось всего два глотка.

К удивлению пленников, спустя примерно полчаса в коридоре вновь раздались звуки. Дверь заскрипела, и на пороге появился давешний тюремщик, угодливым ужом вьющийся вокруг сухощавого старика в погонах бригаденфюрера. В руках пожилой держал небольшой черный чемоданчик.

– Проходите, герр Виллигут, – лебезил тюремщик. – Осторожнее, тут не очень чисто…

– Ничего, это не важно, – сказал старик и перешагнул порог. Но от того, чтобы поморщиться, – не удержался.

Вслед за ним в помещение проникли трое автоматчиков с фонарями. Последним вошел тот самый Август, что вчера прервал допрос Петра. На лице его читалась усталость, но на губах блуждала мефистофельская усмешка.

– Так вы, Август, думаете, что блуттер сломался? – поинтересовался бригаденфюрер, продолжая, судя по всему, начатый ранее разговор.

– Вне всяких сомнений, – усмехнулся гауптштурмфюрер. – Если при исследовании чернявого низкорослого солдата из вспомогательных частей дивизии «Гитлерюгенд», добровольцы в которую набирались неизвестно где,[16] он говорит мне, что передо мной ариец, то я имею право усомниться в работоспособности прибора!

– Конечно, – кивнул Виллигут, усаживаясь на принесенный одним из охранников стул. Чемодан на его коленях щелкнул запорами и послушно открыл пасть, словно больной перед дантистом. – Сейчас посмотрим.

Пару минут бригаденфюрер молча возился во внутренностях чемодана, чем-то щелкал, удовлетворенно ворча. Август молча стоял рядом.

– Так, – сказал Виллигут после паузы. – Теперь нужен подопытный. Ну-ка посветите!

Охранники послушно подняли фонари, освещая лица пленников. Те щурились от яркого сияния, пытались спрятать лица.

– Вон тот подойдет, – ткнул бригаденфюрер пальцем, острым и тонким как карандаш, в раскосого крепыша Ахметгалиева.

Двое охранников шагнули вперед и вздернули пленника на ноги. Тот сопротивлялся, но удар в живот решил дело. Обмякшего, словно тряпичная кукла, Ахметгалиева подтащили к сидящему эсэсовцу.

– Так, мне нужна его рука.

Пленнику быстро сняли с запястий веревку. Спустя миг кисть его руки была помещена во внутренности чемодана.

Все немцы смотрели на бригаденфюрера, и не воспользоваться моментом было нельзя. Петр подтолкнул локтем Михайлина, затем головой показал ему на единственного незанятого охранника. Сержанта, состоящего при тюрьме, капитан в расчет не брал. Всем известно, что подобные субъекты – сплошь трусы. Сам же он хотел броситься на Августа, надеясь, что товарищи не подведут и сладят с остальными.

Ахметгалиев слабо охнул, и Петр рванулся вперед. Еще не отошедшее от вчерашних пыток тело повиновалось плохо, но разведчик подавил сопротивление мышц и суставов. Он вложил в бросок остаток сил и всю злость на врага.

Блеснули удивлением глаза Августа, казавшиеся в полутьме фиолетовыми, и капитан всем телом обрушился на немца. Вместе с ним рухнул на пол. Плечо пришло в болезненное соприкосновение с полом, но не успел Петр даже зашипеть, как оказался вздернут вверх, словно нашкодивший котенок.

Он висел в воздухе, пытаясь понять, что произошло. Не верилось, что его, весившего почти восемьдесят килограммов, держит в одной руке охранник…

Да и как немец среагировал столь быстро?

Михайлин, силач, легко одолевающий в схватке двоих, а то и троих, находился в еще более плачевном положении. Колено охранника покоилось на его затылке, а сам великан лежал, вдавленный в пол. Попытка бунта была пресечена в зародыше.

– Поднимайтесь, гауптштурмфюрер, – послышался спокойный голос Виллигута. – Это существо ничего вам не сломало?

– Нет, – брезгливо ответил Август. – Но я весь в грязи, и воняет от меня, скорее всего, дерьмом!

– Ничего, мыла, слава Вотану, в Шаунберге в достатке, – бригаденфюрер хохотнул. – Идите сюда, Август, посмотрите на результат. А вы, – тут Виллигут, скорее всего, повернулся к охранникам, – верните этих тварей на прежнее место.

Петр ощутил, что летит, и в испуге сжался, ожидая удара.

Упал, однако, на мягкое. Кто-то зашипел, кто-то выругался, а капитан поспешно отполз к стене.

– Вот, видите, всё как положено, – говорил тем временем Виллигут. – Давайте еще кого-нибудь.

Последовала возня и слабые стоны. Ахметгалиева, судя по всему, тоже отшвырнули.

– Кого, герр Виллигут? – подобострастно спросил тюремщик.

– А давай вот этого, строптивого, – со смешком сказал Август. – Посмотрим, что он из себя представляет!

Петра грубо ухватили за руки и потащили.

Спустя миг он был развязан, но какую-то выгоду из этого вряд ли смог бы извлечь: руки сдавили словно стальными тисками, и сопротивляться не было никакой возможности.

Зато теперь он мог видеть внутренности чемоданчика. Крышка выглядела обычной, лишь была исписана странными остроконечными символами, зато полость целиком занимала черная пластина, скрывающая внутренности. В ее верхней части шел ряд попарно расположенных колесиков с цифрами, поставленных на ребро, словно в цифровом замке. Всего Петр насчитал восемь пар. Рядом с каждой из них находилась буква. Отметки в каждой паре стояли на нуле.

В середине пластины горделиво расположилась небольшая выемка с иголкой в центре. В самом низу торчала большая черная кнопка.

– Что же, приступим, – сказал Виллигут деловито.

Руку Петра повлекли вперед и указательный палец буквально насадили на иголку. Боли он почти не почувствовал. Затем палец сдавили, и тут-то укол начал саднить.

На верхушке иглы осталась висеть маленькая капелька крови, матово блестя в свете фонарей. Некоторое время она оставалась на месте, словно раздумывая, что делать, а затем скользнула вниз, размазавшись по телу иглы.

Внутри чемоданчика что-то щелкнуло, затем еле слышно загудело. Виллигут удовлетворенно кивнул, и тотчас начали вертеться колесики с цифрами. Правое колесико в каждой паре, как понял Петр, означало единицы, а левое – десятки.

Глаза бригаденфюрера всё больше округлялись. Когда же гудение стихло и колесики замерли, на лице его отобразилось прямо-таки детское недоумение.

– Этого не может быть! – сказал он, потирая лоб. Гауптштурмфюрер, нагнувшийся, чтобы лучше видеть результат, проговорил со смешком:

– Да, похоже, эта штука всё же не работает!

– Не мо… – начал Виллигут каким-то низким голосом и прервался, захрипев.

Взглянув на пожилого эсэсовца, Петр обомлел. Тело немца сотрясали корчи, глаза бешено сверкали, лицо корежило судорогой. Когда он вновь заговорил, то голос был совсем другой, не тот, что раньше, и это невольно внушало ужас.

– Я вижу, – прохрипел Виллигут, в то время как Август ухватил его за плечи, не давая упасть со стула. Один из охранников подхватил прибор, и вовремя. Еще миг – тот свалился бы на пол. – Это город, большой город… В пламени! Вот, вот…

Щелкнули застежки закрываемого чемоданчика, и это, казалось, помогло припадочному немного прийти в себя. Он перестал биться. Но взгляд, направленный в потолок, пугал неподвижностью, а губы двигались словно сами по себе, порождая чужой, глухой голос.

– Да, это Рим… Вот мраморные дворцы, вот Капитолий! Всюду кровь… Я слышу лязг оружия… Сражаются, они сражаются! Воины, чьи кудри блестят благородным золотом… Они врываются в дома, легко убивают изнеженных римлян… А ведет их…

Тут тело старика выгнуло дугой. Гауптштурмфюрер отлетел в сторону. Виллигут вскочил. Горящий его взгляд уперся прямо в Петра, поднятый палец казался острым, как копье. Еще миг, и ударит прямо в горло…

– Он! – крикнул бригаденфюрер, всем телом указывая на капитана. – Их ведет он!

Крик, казалось, исчерпал у бесноватого все силы. Глаза его закрылись, ноги стали подкашиваться, и не поддержи его тюремный сержант, старик точно упал бы. Виллигута усадили на стул, и он довольно быстро пришел в себя.

– Ничего себе, – сказал потрясенный Август. – Кто бы мог подумать?

Он посмотрел на Петра, и тот ощутил в его взгляде какой-то странный интерес, смешанный с уважением.

– Хотя череп, безусловно, арийский, – после недолгого осмотра продолжил гауптштурмфюрер. – Как я сразу не заметил!

– Такое трудно заметить, – прокашлявшись, слабым голосом проговорил бригаденфюрер. – Как в черве рассмотреть бога? Почти невозможно!

– Так ты думаешь, что это сам Аларих?[17] – в голосе Августа слышалось сомнение, жить которому, похоже, оставалось недолго.

– Несомненно, – кивнул пожилой эсэсовец, поднимаясь со стула. – Великий вождь, первым доказавший, что германцы сильнее Рима! Так что с прибором всё в порядке.

– Похоже на то, – без особого желания согласился гауптштурмфюрер.

– Ладно, – Виллигут закряхтел, чуть ли не в первый раз демонстрируя признаки возраста. – Надо будет поговорить с ним наверху, в более комфортных условиях.

Последовал кивок охранникам:

– Берите его. Но осторожно, без членовредительства.

Капитана подняли и понесли. Затих позади удивленный ропот товарищей. Лязгнула запираемая дверь, и мимо поплыли стены коридора. Петр успевал лишь слегка шевелить ногами, время от времени касаясь ими пола, с такой скоростью его тащили.

Замелькали ступеньки винтовой лестницы, и подвал остался внизу. Пленника повели, точнее, потащили через переплетение коридоров и лестниц. Скоро он совершенно потерял направление. Пришел в себя лишь в большой комнате, когда его усадили на стул. Руки так и не связали.

Сквозь открытое окно врывался восхитительно свежий воздух. В первые мгновения Петр просто дышал, освобождая легкие от смрада подземелья. Мелькнула мысль о побеге, но быстро пропала. За окном виднелся только самый верх замковой стены да еще небо. Так что, если выпрыгнуть наружу, то после удара о землю способность передвигаться будет невелика, если будет вообще.

Отдышавшись, разведчик осмотрелся. Целую стену занимал огромный книжный шкаф. Корешки некоторых книг были чудовищной толщины, другие фолианты выглядели очень древними. Пахло в помещении старой бумагой.

Сбоку от окна стоял массивный письменный стол, изготовленный, скорее всего, в прошлом веке, когда делали прочно, на столетия. За ним виднелось кресло с высокой спинкой. В остальном комната была удивительно пуста.

Послышался шум шагов, и вошел Виллигут. Вслед за ним появились двое охранников, тех же самых, что были в подземелье. Один из них тащил какой-то сверток.

– Я знаю, что вы говорите по-немецки, – сказал бригаденфюрер, усаживаясь в кресло.

– Да, – мрачно буркнул Петр.

– Хорошо, – Виллигут удовлетворенно кивнул. – Вам принесли одежду, так что переодевайтесь. А то сейчас от вас слишком пахнет.

И немец сморщил длинный аристократический нос. Капитан развернул сверток, положенный ему на колени. Там оказалась ослепительно белая форма унтерштурмфюрера тридцать седьмой кавалерийской дивизии СС «Лютцов».

– Я не буду это носить, – проговорил Петр решительно, и одежда полетела на пол.

– Зря, – печально вздохнул Виллигут. – Гражданской одежды у нас всё равно почти нет. Есть еще черная форма, есть серая, и в большом количестве. Но ее я вам даже и не предлагаю. Надевайте это.

– А вот вы стали бы носить форму Советской армии? – спросил Петр воинственно.

– Да, – кивнул старый эсэсовец. – Если бы не было иного выбора. Не в форме дело. Вот если бы на мне не было этого мундира, разве бы вы отнеслись ко мне по-другому?

– Ну, скорее да, – поколебавшись, ответил Петр.

– Эх, сильно же вас изуродовало большевистское воспитание! – Виллигут укоризненно покачал головой, словно дедушка, слегка осуждающий любимого внука. – Надо смотреть на внутреннюю сущность, а не на внешнюю оболочку! Можете содрать нашивки и погоны, если они так мешают.

Петр угрюмо набычился:

– Не буду! И зачем вы, вообще, меня сюда притащили? Уж лучше в подвале, но с товарищами, чем здесь, с вами!

– Ладно, – довольно легко согласился Виллигут. – Не хотите одеваться – ваше дело. А цель вашего освобождения я объясню позже. Сейчас же позвольте представиться. Я – Карл Виллигут.

– Ну-ну, – хмыкнул Петр. Но собеседник не обратил на его скепсис никакого внимания.

– Вы ведь родом из Прибалтики? – спросил он.

– Нет, – ответил Петр уверенно. – Я с Поволжья.

– Хм, странно, – бригаденфюрер нахмурился, но тут же просиял довольной улыбкой. – Там ведь была республика немцев, если не ошибаюсь?

– Была, – кивнул капитан, не очень понимая, к чему клонит нацист.

– Так вот, вы по крови – немец, ариец, если хотите, – Виллигут говорил терпеливо и спокойно, словно учитель в классе для умственно неполноценных детей. – И имя ваше должно звучать как Петер Радлофф!

– Ну уж нет, – замотал головой Петр. – Я – советский человек, а уж кто по крови – это неважно!

– Это как раз важно, – бригаденфюрер устало вздохнул, явно досадуя на непонятливость собеседника. – Всё же еврейские комиссары забили вам мозги своими бреднями! Помните тот прибор, которым я вас обследовал в подземелье?

– Конечно.

– Так вот, это блуттер,[18] изобретение профессора Хильшера. Он позволяет с высокой точностью определять, кто человек по крови! – Виллигут вновь улыбнулся.

– Это какой-то бред, – сказал Петр, не ощущая в себе особой убежденности. – Это невозможно!

– Всё возможно! – лицо старика стало серьезным. – Когда за дело берется наука, вооруженная истинно прогрессивным арийским подходом к проблеме и не замутненная еврейскими предрассудками! Сейчас я всё объясню. В свое время доктор Бруно Шультц, гауптштурмфюрер нашего Ордена,[19] создал шкалу для оценки кандидатов в СС с точки зрения их расовой чистоты. Он выделил пять групп: чисто нордическую, преобладающе нордическую или же фалическую группу, группу с гармонической смесью обоих рас с легкой примесью альпийской, динарской и средиземноморской крови. В четвертую группу он выделил гибридов с преобладанием восточной крови, а в пятую – метисов неевропейского происхождения.[20] Понятно, что использовать эту классификацию из-за ее расплывчатости при создании прибора было невозможно. Пластомер доктора Роберта Бюргера-Вилингена[21] слишком неудобен в обращении. Профессор Хильшер предложил свою методику. Он выделил восемь типов крови, что может течь в жилах современного европейца: арийскую, балтскую, романскую, кельтскую, славянскую, угорскую, тюркскую и еврейскую.

– И что? – спросил Петр. Голова его от большого объема бессмысленных сведений, потребляемых натощак, непомерно раздулась, и логику бригаденфюрера он улавливал с большим трудом.

– А то, что прибор показывает, сколько процентов какой крови находится в том или ином человеке. Таким образом, мы получаем научно обоснованную возможность определить, кто является арийцем, а кто – нет!

– И зачем?

– Как? – седые брови Виллигута взлетели почти к волосам. – Это же коренной вопрос для нас! В практике СС использовалась длиннющая процедура бумажной проверки всех предков человека с 1800 года для рядовых, и с 1650 – для офицеров. Она занимала очень много времени, да и не могла дать полной гарантии. А с появлением блуттера все эти трудности преодолены!

– Почему же прибор так и не нашел применения? – Петру всё труднее было сидеть. Кружилась голова, болели мускулы. Сказывались пытки и усталость.

– Во-первых, слишком поздно он оказался изобретен – в январе сорок пятого, – вздохнул бригаденфюрер. – А во-вторых, многие из руководителей Рейха оказались бы после проверки не столь чистокровными арийцами, как им хотелось бы. Поэтому нашему изобретению не дали хода.

– И что показал ваш прибор относительно меня? – Собственные слова громом отдавались в ушах, хотя на самом деле капитан говорил очень тихо.

Но Виллигут его услышал.

– Девяносто пять процентов германской крови! – с трепетом произнес он. – И пять – славянской. Мы было решили, что блуттер барахлит, но…

Комната мягко закружилась перед глазами Петра, и спустя мгновение он ощутил правым боком легкий удар. Понял, что упал на пол, но ему было совершенно всё равно.

Его приподняли, несколько раз шлепнули по щекам. Сознание слегка прояснилось, но Петр по-прежнему ничего не видел. Голос Виллигута доносился откуда-то издалека, словно из соседней комнаты, и в нем звучало искреннее сожаление:

– Как нехорошо! Вам ведь надо отдохнуть и поесть, а я замучил вас разговорами!

Не успел разведчик удивиться заботливости фашиста, как его подняли и понесли. Сквозь туман проступили покачивающиеся по сторонам стены. Затем навалилась новая волна слабости и погасила последние мысли. Всю оставшуюся дорогу эсэсовцы тащили полностью бессознательное тело.

Нижняя Австрия, город Вена,

военный комиссариат Советской армии по Австрии

26 июля 1945 года, 14:03 – 14:15

– Из сводного отряда, направленного на Линц, уцелели два танка, – в словах Благодатова слышалась горечь поражения, неизвестная советским офицерам и солдатам очень давно.

Конев нахмурился:

– Как такое могло случиться?

– Похоже, масштабы восстания гораздо крупнее, чем мы предполагали, – ответил комендант Вены.

– Значит, американцы, в нарушение договоренностей, сохраняли немецкие части в боевой готовности, за что и поплатились. – По лбу маршала причудливыми волнами покатились морщины. – А нам расхлебывать! Какими силами располагает комендатура?

– В гарнизоне – две стрелковые дивизии. – Глаза Благодатова сурово блестели за стеклами очков, и вид его был далек от обычно благодушного. – И танковый батальон… был. На аэродроме – звено истребительной авиации, звено бомбардировочной авиации и разведывательные самолеты.

– Придется пока обходиться этим, – маршал огладил лысину. – Я созвонюсь с Жуковым[22] и, если что, вызову из Праги еще две дивизии. Надеюсь, что этого хватит. Ваша задача, товарищ генерал – подготовиться к отражению возможного наступления с запада. Всё ясно?

– Так точно, – ответил генерал-лейтенант.

– Тогда выполняйте!

Штирия, окрестности города Айзенэрц,

пост на границе английской зоны оккупации

26 июля 1945 года, 14:39 – 14:51

Стоявший на посту «Томми»[23] лениво жевал жвачку и на приближающегося к посту человека особенно не глядел. Зачем? Опасности ждать не от кого, а рассмотреть очередного аборигена, идущего из американской зоны, чтобы навестить родню, всегда успеется…

Краем глаза отметил необычный покрой одежды подходящего, а когда повернул голову, тот был уже рядом. Спокойное лицо, отсутствие оружия и эсэсовский мундир, незаношенный, словно только со склада.

«Томми» успел лишь удивиться, но на то, чтобы поднять оружие или закричать, времени ему не хватило. Человек в серой форме атаковал стремительно, словно кобра. Миг – и шея незадачливого солдата оказалась сломана.

Эсэсовец деловито поднял упавший автомат СТЭН. Шагнул внутрь поста, и спустя мгновение там дробно прозвучала очередь. Затем еще одна, потом всё стихло.

Человек в сером мундире вышел из здания и помахал рукой в сторону небольшой рощицы на севере. Оттуда появились пять фигур, обвешанных оружием. Бегом они преодолели открытое пространство и оказались у стен поста.

– Ты выиграл, Фриц! – сказал один из вновь прибывших с досадой. Он тяжело дышал и распространял сильный запах пота. Не лучше выглядели остальные. Без ущерба переносил жару лишь тот, кто в одиночку расправился с англичанами.

– Да, – склонил он голову.

– Теперь поход по заведениям Граца за мой счет, как и договаривались! – уныло проговорил проигравший. – И как ты только сумел его заморочить?

– А никак, – лениво отозвался Фриц. – Точный расчет и знание психологии. Но не время болтать. Надо спрятать трупы. Быстро за дело!

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

25 июля 1945 года, 15:00 – 15:31

– Солдаты, – голос фон Либенфельса отражался от стен замка и казался громче, чем был на самом деле. Эсэсовцы, одетые в гражданскую одежду и выстроенные в семь коротких колонн – всего пятьдесят человек, слушали внимательно. Оперативные группы уходят сегодня на задания, и отпустить их без напутственной речи нельзя.

– Солдаты, – повторил фон Либенфельс. – Вы – передовой отряд арийского возрождения. В ваших руках – будущее нашей нации! Пусть ваша кровь повелевает вами, а боги, хранители германского семени, покровительствуют вам! Если ваша задача будет выполнена успешно, то противник, поработивший наши земли, будет обезглавлен и лишен возможности сопротивляться, а наши братья по всему рейху поднимут голову и придут к нам на помощь! Да, пока нас мало, но британцы сохранили в северной Германии в целости и сохранности группу «Норд» в сто тысяч солдат! Представляете, что будет, если все они примут Посвящение?

Фон Либенфельс кривил душой. Пройти Посвящение все не смогут, в лучшем случае – треть. Кроме того, диверсионный удар по аэродромам – тактический ход, он позволит всего лишь свести на нет преимущество противника в воздухе. И то на несколько дней, не более. Но ради великой цели можно и соврать.

– Будьте достойны славы предков, Зигфрида, Фридриха Барбароссы и фюрера, – продолжил он. – Идите и не останавливайтесь ни перед чем! Хайль!

– Зиг хайль! – пять десятков рук одновременно взлетели в древнем приветствии, и глаза солдат заблестели восторгом единства.

Навалилась одышка, досаждающая в последние годы всё чаще. В очередной раз фон Либенфельс подумал о своем возрасте, немалом, если честно признаться. Но пришлось преодолевать хворь и мужественно улыбаться уходящим.

Оперативные группы покидали двор замка. Снаружи их ждали автомобили. Первый этап пути вполне можно будет преодолеть с комфортом.

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

25 июля 1945 года, 16:22 – 17:29

Очнулся Петр в незнакомом помещении. Спиной ощущал мягкость кровати, кожей – движение прохладного воздуха. Голова была пустой и гулкой, словно опорожненная кастрюля, а уши ловили плеск воды.

С некоторым усилием сел. Рядом с неширокой кроватью обнаружился стол, на нем – тарелка с нехитрой снедью: хлеб, сыр, зелень. Запахи пищи коснулись ноздрей, и желудок принялся грызть ребра, словно обезумевший узник – стены камеры.

Но Петр сдержал звериное желание, ел аккуратно, неторопливо. Затем отхлебнул из небольшого кувшинчика. В нем оказалось молоко, жирное, деревенское.

Сил сразу прибавилось, кровь побежала по жилам веселее.

Подкрепившись, разведчик осмотрелся. Комнатка небольшая, два на три метра, зато дверь – тяжелая, массивная. На узком окне – частая решетка, из-за нее доносится тот самый плеск.

Держась за стену, Петр подобрался к оконному проему. В глаза ему блеснула голубизной довольно широкая река. Скорее всего, капитан находился в одной из башен замка. Отсюда, с более чем пятнадцатиметровой высоты, хорошо просматривался противоположный берег – желтая полоска пляжа, кудрявая зелень кустов…

Вздохнув, Петр отошел. До свободы пока далеко.

Дверь скрипнула и приоткрылась. Из полутьмы за ней блеснула каска солдата, последовал короткий внимательный взгляд, и эсэсовец, на миг заглянувший к пленнику, исчез.

Но наслаждаться одиночеством Петру не дали. Вскоре в помещении появился Виллигут. Выглядел он гораздо лучше, чем несколько часов назад, на лице уже не было серого налета усталости.

Вслед за бригаденфюрером вошли двое охранников. Те же самые.

– Я вижу, вы отдохнули, – вежливо заметил офицер СС. – И поели. Это хорошо.

– Да, – ответил Петр твердо и сел на кровать.

– Тогда, – бригаденфюрер выдернул из-под стола простой деревянный стул и умостился на нем, – продолжим нашу беседу.

– Не вижу в разговорах никакого смысла!

– А я вижу, – мягко усмехнулся эсэсовец. – Мы, насколько помню, остановились на том, что я сообщил вам о вашей арийской крови?

– Было такое, – разведчик мрачно кивнул.

– Так вот, учитывая ваше происхождение из России, в которой, как известно, с двадцать четвертого года осуществляется программа расового смешения…

– Что? – Петр не пытался скрыть изумления. – Что за бред?

– Это правда, которую Сталин, естественно, скрывал, – с горестным видом покачал головой Виллигут. – Программа смешанных браков с целью преобладания монголоидного, тюркского элемента, проводится планомерно уже более двух десятков лет. Доказательства этого были у «Анненэрбе»,[24] но где теперь ее архивы?

– Э, – только и смог сказать Петр.

– Так вот, ваши девяносто пять процентов германской крови и всего пять – славянской позволили бы вам получить аненшайн[25] рейха без всяких проволочек, – тут бригаденфюрер улыбнулся. Скорее всего, он пошутил. Но для советского человека его юмор оказался непонятен, а солдаты у двери как застыли статуями с самого появления, так и теперь не дрогнули. Поняв, что шутка не удалась, Виллигут нахмурился.

– Впрочем, – сказал он, – я несколько отвлекся. Продолжим. Но ваш результат – пустяк. На том бы я и согласился с доктором Августом Хиртом, что блуттер сломан, но у меня было видение!

– Что, простите? – поинтересовался капитан, скептически приподняв брови.

– Видение прошлого, – ответил нацист спокойно. – И я понял, что в прошлой жизни вы были великим вождем германцев Аларихом, который взял штурмом и разрушил развращенный Рим. Отомстил ему за все унижения, что римляне причинили арийцам!

– То есть как? – Петр растерялся. Столь откровенного бреда он никогда не слышал. – В какой прошлой жизни?

– Душа бессмертна! – проникновенно сказал Виллигут. – И переносится из тела в тело, и та душа, что ныне ваша, некогда двигала готом Аларихом!

– Вы серьезно в это верите? – Петр ощущал рвущийся наружу смех, пытался его сдержать и в результате издавал звуки, похожие на курлыканье. – Тогда вы точно все сумасшедшие!

– Это не вопрос веры, – отмахнулся бригаденфюрер, не обращая внимания на поведение собеседника. – Это вопрос восприятия. Я вижу мир именно таким, а вот ваше восприятие изуродовано чудовищной выдумкой мирового еврейства – марксистской идеологией.

– Всё, что вы говорите про прошлые жизни, про бессмертие, – это всё чушь! – проговорил разведчик, справившись наконец с хохотом. – Как и ваше восстание. На что вы надеетесь? Возродить нацистскую Германию? Да вас же просто раздавят! Одной армии на это хватит, а их у союзников сейчас в Австрии и окрестностях не меньше десятка!

– Ну и что? – эсэсовец потер подбородок, и глаза его недобро блеснули. – У нас есть оружие, которое опрокинет миллионные армии недочеловеков, у нас есть сверхчеловек!

– Да ну? – Петр скептически скривил губы. – Очередной бред, как и видения с прошлыми жизнями?

– Совсем нет, и сейчас я вам это докажу. – Виллигут повернулся к стоящим у двери солдатам, приказал: – Ганс, отдайте автомат товарищу и подойдите.

Солдат послушно передал штурмовую винтовку соседу и сделал два шага вперед. Петр недоуменно посмотрел на собеседника.

– Давайте проведем небольшой эксперимент, – сказал тем временем бригаденфюрер. – Вот, видите, десантный нож. Ганс, дай его сюда.

Лезвие длиной более тридцати сантиметров матово блестело и выглядело достаточно грозным. Виллигут держал его неумело, словно женщина. Видно было, что сам он плохо представляет, как обходиться с подобным оружием.

– Ну да, нож, – кивнул разведчик. – И что?

– А сейчас я отдам этот нож вам, – с улыбкой сказал офицер СС. – И вы попробуете атаковать меня или Ганса, как вам будет угодно.

– Вы издеваетесь? – нахмурился Петр. – Тут тесно, и я не в самой лучшей форме. Кроме того, если я преуспею, вы же меня расстреляете.

– Это вряд ли, поскольку шансов на успех у вас нет, – заметил Виллигут. – Ганс, ты готов?

– Так точно, герр бригаденфюрер! – лицо солдата было спокойным, в светлых, как зимнее небо, глазах, читалась безграничная уверенность в себе.

– Тогда за дело.

Виллигут наклонился вперед и положил нож на самый край стола, на расстоянии вытянутой руки от Петра.

Капитан медленно протянул руку, ребристая рукоятка доверчиво ткнулась ему в ладонь. Ганс не шелохнулся.

Нож оказался идеально сбалансирован. Разведчик некоторое время повертел его, оценивая остроту заточки и качество стали. Даже повернулся к окну, чтобы разглядеть фабричную марку. И в момент, когда его руки скрылись с глаз немцев, резко развернулся и без замаха швырнул нож.

Увидел расширившиеся от страха глаза Виллигута, меж которыми спустя мгновение должно было вонзиться острейшее лезвие, пробить череп и поразить мозг, сосредоточие извращенных фашистских идей…

Ганс как-то странно дернулся, фигура его словно смазалась, а затем он оказался стоящим почти вплотную к командиру. В руке его очутился нож, пойманный прямо на лету. Острие почти касалось переносицы бригаденфюрера.

Виллигут вздохнул с облегчением, сказал уверенно:

– Вот видите!

– Ну и что, – пожал плечами Петр, хотя скорость движения светлоглазого Ганса вызвала непонятное беспокойство. – В цирке я и не такое видывал!

– Вряд ли, – покачал головой Виллигут. – Поймать брошенный с такого расстояния нож не под силу человеку, а вот сверхчеловеку – вполне.

– Вы так думаете? – разведчик вспомнил, с какой легкостью солдат держал его на весу там, в подвале, а также рассказ Михайлина о сверхъестественной скорости бега нападавших. – Это он-то?

– Да, он, – кивнул нацист, в голосе его прорезались истерические нотки. – И сотни подобных ему! С такими солдатами нам не страшны несметные орды, пришедшие с востока, и те, что приплыли из-за моря. Германские солдаты сбросят иго чужеземцев над Фатерландом, и арийская раса получит полагающееся ей по праву превосходство над прочими!

– Ну да, ну да, – пробормотал Петр, хотя внутри у него всё сжималось. Что, если придется столкнуться в бою с целой армией столь быстрых воинов, как Ганс? Шансы победить представлялись весьма малыми…

– И у вас, Петер Радлофф, – Виллигут сделал ударение на имени, – есть шанс избежать участи недочеловеков, которые будут либо уничтожены, либо порабощены! Вы имеете возможность оказаться среди победителей, среди тех, кто будет править народами! Вы сами сможете стать сверхчеловеком, получить необычные способности, силу, ловкость, скорость, ум!

– И что я для этого должен сделать? – с кислой миной спросил разведчик. – Всего лишь предать тех, с кем воевал все эти годы? Плюнуть в лицо Родине, которая меня вырастила и воспитала? Встать под одно знамя с теми, кто убил множество советских людей, кто построил концентрационные лагеря? Никогда!

– Как жаль, что вы не понимаете, – на лице бригаденфюрера отразилась искренняя досада. – Что же, мы что-нибудь придумаем, чтобы пробудить вашу родовую память.

– И не старайтесь, – сказал Петр презрительно. – Я не верю в эту самую память.

– Ничего страшного, – офицер СС встал. – Вы просто не знаете наших методов и всей мощи тех сил, которыми повелевают в этом замке. Что же, отдыхайте. Если что понадобится – обращайтесь к часовому у дверей, вашу просьбу передадут мне.

Капитан ничего не ответил. Молча смотрел на то, как Виллигут покинул помещение. Вслед за ним вышли и солдаты. В наступившей тишине вновь стал слышен легкий плеск дунайских волн.

Глава 4

Сверхчеловек – смысл земли. Пусть же ваша воля говорит: да будет сверхчеловек смыслом земли!

Фридрих Ницше, 1881

Нижняя Австрия, контрольный пункт

Советской армии на дороге Линц – Вена

26 июля 1945 года, 18:53 – 19:19

Они не должны были вступать в бой. Им было приказано скрытно добираться до самой Вены. Но они не удержались. Словно годовалый волчонок, спешащий попробовать зубы на первой попавшейся дичи.

Контрольный пост должен был остаться в стороне от маршрута, но оперативной группе «А», состоящей целиком из свежеиспеченных сверхчеловеков, не терпелось испытать себя в открытом бою.

Но подобраться к посту незаметно не удалось. Скучавший у шлагбаума советский солдат, конечно, погиб, но за мгновение до смерти успел вскинуть автомат и дать неприцельную очередь по кустам, в которых заметил подозрительное движение. Приказ стрелять без предупреждения поступил час назад, и рядовой действовал в полном соответствии с ним. Ему это мало помогло, а вот его товарищам – изрядно.

Когда оперативная группа пошла в атаку на пост, ее встретили плотным огнем из окон. Конечно, опешившие от подвижности мишеней русские практически не попадали, но план молниеносного нападения всё же был сорван.

Атака не была совсем неожиданной, только уж больно стремительной. Пока солдаты отстреливались, лейтенант Кучко со связистом пытались наладить связь с Веной.

– Говорит Кучко! – орал лейтенант, вкладывая всю силу голоса в то, чтобы его услышали и поняли. О том, что он сам, скорее всего, обречен, он старался не думать.

– Слышим вас, – отозвалась черная мембрана рации. – Что там?

– Нас атакуют, атакуют! – крикнул Кучко, и тут же что-то с грохотом упало на пол позади лейтенанта.

Рефлексы опытного солдата сработали мгновенно. Командир поста метнулся за низкую тумбу, на которой стояла рация, обхватил голову руками. Рядом с лейтенантом согнулся вопросительным знаком связист.

Раздался взрыв. Осколки с чавканьем впились в стены, кто-то застонал.

Кучко выскочил из укрытия и нос к носу столкнулся с эсэсовцем. Не раздумывая, врезал ему кулаком в подбородок. К собственному удивлению, промахнулся. Рука ахнула в пустоту, по ушам ударил стрекочущий звук, и в низу живота стало отчего-то горячо…

– Вот тебе и раз! – рядовой пошевелил рукой, сморщился. Пистолетная пуля, выпущенная русским солдатом, повредила плечо. А увернуться помешал другой русский, офицер, что бесстрашно бросился на немца с голыми руками.

– Еще легко отделались, – буркнул саперроттенфюрер.[26] – Я дрался с этими русскими начиная с сорок первого, и они всегда сопротивлялись до последнего!

– Вечно ты каркаешь, Вильгельм, – сурово сказал гауптштурмфюрер, командир группы «А». – Теперь мы совсем другие. Рану перевязали? Тогда вперед!

Бесшумно, словно тени, эсэсовцы исчезли в зарослях. Здание поста осталось стоять сиротливое, с выбитыми стеклами и оспинами от автоматных очередей. От него явственно тянуло гарью.

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

26 июля 1945 года, 19:23 – 20:00

Жертва кровью была принесена, и поток силы, идущий от Господ Земли, ощутили все, вот только Хильшер сидел мрачный, насупленный, словно филин после неудачной охоты. Прочие арманы не дерзали нарушить молчание, даже доктор Хирт сдерживал обычную тягу к острословию.

– Ладно, – проговорил наконец Хильшер и бросил пронзительный взгляд на Виллигута. – Что у вас, Карл?

– Один из пленных, захваченных вчера на венской дороге, оказался чистокровным арийцем, – Виллигут излагал факты четко и лаконично, хотя чувствовалось, что удержаться от привычных напыщенных оборотов ему нелегко. – Кроме того, в результате спонтанного ясновидения появилась информация, что в одном из предыдущих воплощений этот человек был королем Аларихом.

– Тем самым, который разграбил Рим? – перебил соседа фон Либенфельс. Брови его изумленно поднялись.

– Именно, – кивнул Виллигут. – В настоящий момент пленник помещен отдельно, содержится в достаточно хороших условиях, но под охраной. Еврейско-марксистское мировоззрение пустило в него корни слишком глубоко, и на предложение присоединиться к нам он ответил отказом.

– Всё понятно, спасибо, – кивнул Хильшер. – Кто еще видел этого пленника?

– Я, – звучный баритон Хирта раскатился по темному помещению. Язычки свечей пугливо вздрогнули. – И поначалу решил, что блуттер сломан. Но затем, приглядевшись, определил, что череп у него совершенно арийский.

– Учитывая ваш опыт, трудно подозревать ошибку, – Хильшер обвел собравшихся тяжелым взглядом. – Так что арийское происхождения пленника установлено. Но что с того? Таких, как он, у нас и так много. А вот тот факт, что он, возможно, является инкарнацией великого германского вождя, очень интересен.

– Что значит «возможно»? – спросил Виллигут, и голос его зазвенел от напряжения. – Вы не верите моему Видению?

– Никто не сомневается в ваших способностях, товарищ, – вмешался в разговор фон Либенфельс. – Но любая информация, полученная таким путем, требует подтверждения.

– Что же, проверяйте, – скрипнул зубами Виллигут.

– Прямо сейчас, – уверенно кивнул Хильшер. – Я думаю, Ганс и Феликс этим займутся. А мы не будем им мешать.

Двое бывших членов общества «Туле»,[27] Феликс Дан и Ганс Бюнге, одновременно поднялись. Дан взял свечу и направился к небольшому столику в углу помещения, на котором, радуясь приближению света, радужно заблестел хрустальный шар размером с кулак. Бюнге же двинулся на открытое пространство, где раскинул руки в стороны и принялся крутиться, всё быстрее и быстрее, монотонно напевая себе под нос что-то похожее на молитву. Дан поставил свечу сбоку от шара и вперился в него взглядом. Бормотание Бюнге стихло, но вращался он с такой скоростью, что казалось – еще мгновение – и взлетит. Но равновесия непостижимым образом не терял. Вокруг него шипел полосуемый руками воздух.

Остальные арманы сидели молча, неподвижные, словно глыбы льда.

Первым закончил Ганс. Со сдавленным хрипом он рухнул-таки на пол, но почти сразу встал. Лицо у него было дикое, перекошенное, покрасневшее. Только с помощью Беккера арман смог добраться до своего места.

В тот момент, когда под телом Бюнге скрипнул стул, Феликс оторвал взгляд от шара. Лицо его за те минуты, что он смотрел в хрустальную сферу, словно похудело, а глаза – ввалились.

– Что скажете? – спросил Хильшер, когда визионеры немного оправились.

– Правда, – кивнул Бюнге. По его толстому широкому лицу тек пот. – Голос, что никогда не ошибается, сказал мне, что наш пленник – это Аларих.

– Правда, – в тон товарищу продолжил Дан. – Я видел миг появления на свет вождя вестготов, а затем – момент рождения этого русского где-то на Волге. Это одна душа.

– Хорошо, – Хильшер на несколько мгновений задумался. – Теперь осталось решить, как пробудить родовую память, чтобы из русского офицера, зараженного марксизмом, вытащить носителя германской власти. Какие будут соображения?

– Вариантов немного, – задумчиво проговорил Виллигут. – Провести его через все наши ритуалы. Арийская магия поможет ему вспомнить себя.

– А если нет? – скептически хмыкнул Хирт.

– Тогда – только Посвящение, – твердо сказал Виллигут. – Хотя прибегать к нему мне не хотелось бы. Так что оставим его на крайний случай.

– Ладно, эта проблема закрыта, – кивнул Хильшер. – Теперь вопрос к вам, Йорг, – когда будет готова сыворотка?

– Все необходимые ритуалы проведены, – фон Либенфельс подобрался. – К трем-четырем утра будет готово около двух сотен порций.

– Что-то медленно, – проворчал Виллигут.

– Мы работаем с максимальной скоростью! – Глаза фон Либенфельса сверкнули, в голосе зазвучали гневные нотки. – И пора бы вам, товарищ Карл, научиться уважать чужой труд.

– Да я… – начал было Виллигут, но его прервали.

– Тихо! – сказал Хильшер негромко, но так, что все сразу смолкли. – Не время предаваться раздорам. Если даже лучшие из арийцев, арманы, будут ссориться, как торговки на рынке, то наша раса точно обречена на вымирание!

Спорщики замолчали, но во взглядах, которыми они обменялись, было мало дружелюбия.

Нижняя Австрия, город Вена,

Венский аэродром

27 июля 1945 года, 4:07 – 5:45

Они возникли из ночи, бесшумные, словно кошачьи шаги, и быстрые, как ветер. Охрана аэропорта, не готовая к встрече с таким противником, была уничтожена в считанные мгновения. Нападавшие орудовали исключительно холодным оружием и не производили шума. Тихо и планомерно они перебили всех, кто мог им помешать, и тогда настало время для больших тюков, которые оперативная группа «А» тащила почти восемьдесят километров.

Некоторое время на летном поле и в ангарах наблюдалась несуетливая и целенаправленная активность. Затем она как-то сразу прекратилась, сменившись тишиной и покоем. Фигуры, пришедшие из тьмы, растворились в предутреннем сумраке.

А затем рвануло.

Столбы пыли ударили к светло-голубым, словно недокрашенным небесам. Град из кусков бетона ударил по строениям аэродрома, будто каменный подарок неожиданно проснувшегося в сердце Европы вулкана. Гулкий, тяжелый грохот раскатился над холмами и донесся до самой Вены.

За первым последовала серия более слабых взрывов. Если сначала были изуродованы взлетно-посадочные полосы, то вторая серия – полностью уничтожила находившиеся на аэродроме самолеты. Корчились в огне, умирая, истребители Як-3 и страшные для врагов «летающие танки» Ил-2. Клубы черного дыма поднялись над аэродромом, неся запах едкой гари.

Штирия, город Грац,

аэродром 27 июля 1945 года, 4:23 – 6:01

Английские войска появились в Австрии совсем недавно, лишь после раздела страны на оккупационные зоны, что произошел девятого июля, когда Великобритания получила Каритнию, Штирию и Южный Тироль. И аэродром в Граце стал главной базой Королевских Военно-воздушных сил.

И сейчас на аэродроме рядком стояли бомбардировщики «Ланкастер» и «Стирлинг», штурмовики «Тайфун» и десантные самолеты «Албемарл». Англичане сосредоточили здесь настолько большие силы, что закрадывалось подозрение, а не готовятся ли они к крупномасштабным воздушным боям. Вот только с кем?

Но с земли аэродром оказался защищен довольно плохо, если не сказать – не защищен вовсе. Оперативная группа «С» легко обезвредила охрану и проникла на территорию аэродрома.

Авиационные бомбы, аккуратно приготовленные англичанами к использованию, послужили немецким саперам в качестве дополнительной взрывчатки. В результате почти часовой работы и последовавших за ней взрывов аэропорт оказался выведен из строя надолго, после чего диверсанты скрылись в неизвестном направлении.

Штирия, город Грац,

штаб военной администрации английского сектора

27 июля 1945 года, 8:15 – 9:33

Экстренное совещание по поводу нападения на аэродром было назначено на восемь часов. Но вытащить сонных чиновников и офицеров из кроватей оказалось делом нелегким, и собрались они с пятнадцатиминутным опозданием.

Но не успел генерал Локхард, командующий Королевскими Вооруженными силами в Австрии, начать совещание, как из коридора донеслась стрельба. Спустя мгновение в помещение ворвались вооруженные люди в гражданской одежде.

Не теряя времени, они начали стрелять. Штурмовые винтовки в руках нападавших с грохотом изрыгали огонь, слышались стоны и крики. Спустя пять минут всё стихло. А налетчики покинули здание, проложив дорогу сквозь строй растерявшейся охраны.

Как выяснилось позже, убийцы проникли в здание ранним утром через крышу, непостижимым образом забравшись на высоту трех этажей. С тем, что удалось застать в одном месте практически всю военную администрацию, им крупно повезло. В один миг английская зона оккупации оказалась обезглавлена. Из бывших в кабинете большинство погибли сразу, остальные скончались в тот же день – от тяжелых и многочисленных ран.

Оперативная группа «D» на сто процентов выполнила поставленную в Шаунберге задачу, в очередной раз доказав преимущество высшей расы над обычными людьми.

Нижняя Австрия, город Вена,

военная комендатура Советской армии

27 июля 1945 года, 8:23 – 9:15

Сержант Усов лежал в коридоре комендатуры за невысоким укрытием, сооруженным из письменного стола. Предмет мебели, сделанный из плотного дерева, уже несколько раз спас сержанту жизнь, приняв на себя удары пуль. Хорошо, что противник не имел времени как следует прицеливаться. Та дверь, за которой он засел, хорошо простреливалась с двух точек, и только это спасало от огня неизвестно откуда взявшихся налетчиков. Когда дверь приоткрывалась, то либо Усов, либо кто-то с другой огневой позиции успевали дать очередь по двери, мешая врагу.

Чужаков в здании комендатуры обнаружили случайно. Переводчик Зацек, страдающий бессонницей и, как всегда, пришедший на службу в семь утра, заметил в одном из коридоров промелькнувшую фигуру. Поднял тревогу, и тут по прибывшему на место караулу был открыт огонь. Караульные почти все погибли, но поднятые по тревоге части гарнизона уже окружили здание.

Вот уж не думал сержант, начинавший войну партизаном в брянских лесах, что в Вене, освобожденной от фашистов, ему придется браться за оружие, и не просто браться – а серьезно воевать.

Из комнаты справа от Усова доносились стоны – там умирал заместитель коменданта генерал-майор Николай Григорьевич Травников. Пуля пробила ему живот. Вообще, налетчиков, судя по всему, было не так много, но стреляли они почти без промаха.

В коридоре пахло пороховым дымом, на полу, на самых подступах к двери, лежало несколько тел – результат первой, неподготовленной попытки уничтожить чужаков. Обошлась она очень дорого – пятеро убитых и трое раненых. Когда взгляд Усова падал на трупы, сержант скрипел зубами, ощущая стыд и бессильную ярость.

За спиной бывшего партизана, за углом, находились полтора десятка автоматчиков. Они ждали только приказа, хотя то, что вооруженные люди сумели проникнуть в охраняемое здание и уже почти полчаса успешно отбивали все атаки, внушало некоторые сомнения в успехе операции.

Сержант ругнулся сквозь зубы, и в этот момент засевшие в подсобном помещении налетчики пошли на прорыв. Дверь хлопнула, и спустя мгновение коридор перед Усовым оказался полон стремительно движущихся фигур.

Он не успел ничего подумать, но указательный палец его пришел в движение, привычно дернув курок.

Треск очереди потонул в грохоте боя. Один из бегущих по коридору упал, но тут же и сам сержант получил удар по затылку. До гаснущего слуха донесся гулкий хлопок…

Более он не видел и не слышал ничего.

Комендант Благодатов отдавал последние приказания перед штурмом, когда сверху, со второго этажа, раздались крики и выстрелы.

– Они прорываются, прорываются! – гаркнул кто-то, бой переместился на лестницу и приближался к месту дислокации коменданта.

– Занять позиции! – успел скомандовать генерал-лейтенант, прежде чем чужаки появились в поле зрения.

Патроны у диверсантов, судя по всему, были на исходе, поскольку штурмовые винтовки «штурмгевер» в их руках плевались только одиночными выстрелами, но даже этого было достаточно.

Прежде чем советские солдаты успели нажать на курки, двое из них упали, а чужаки, которых оказалось всего трое, преодолели почти половину пролета широкой парадной лестницы.

Но тут на них обрушился мощный шквал огня. Кувыркаясь, полетели гранаты.

Благодатов видел, как череп одного из врагов превратился под ударами пуль в жуткое месиво. Но человек, вернее то, что от него осталось, некоторое время продолжало двигаться по инерции. На ступени рухнуло мертвое тело, дергаясь в агонии и заливая зеленую ковровую дорожку багровой жидкостью.

Другие двое, к удивлению генерал-лейтенанта, прорвались сквозь огневой заслон и гранатные взрывы, двигаясь так быстро, что иногда глаз не успевал отследить движение. Они промчались через помещение в считанные секунды.

Еще одного достали у самой двери. Выгнувшись дугой, тело ударилось о стену и сползло на пол, оставляя на обоях кровавый след.

Последний из чужаков смог выскочить на улицу. Но откуда-то со второго этажа хлопнул выстрел, а затем донеслись радостные возгласы. Странное нападение было отбито.

Когда коменданту доложили о результатах налета, он не поверил своим ушам.

– Что? – спросил он. – Сколько?

– Их было пятеро, – мрачно повторил майор, командир комендантского батальона. – И все убиты. Наших погибло тринадцать человек, пятнадцать ранено, а Николай Григорьевич, как говорят врачи, не доживет до вечера.

– Это невозможно! – убежденно сказал стоявший тут же полковник Перервин, заместитель коменданта по политической части. – Такие потери, и всего пятеро нападавших! А Травникова жаль…

– Не верю, – тихо проговорил генерал-лейтенант, и глаза его за круглыми стеклами очков стали на мгновение беспомощными. – Как такое могло случиться? Трупы обыскали?

– Так точно, – кивнул майор. – Никаких документов, как и следовало ожидать. Одежда гражданская, оружие немецкое, но его сейчас в Австрии полно. Только вот…

– Что? – спросил Перервин, с удивлением наблюдая за нерешительностью, отразившейся на лице майора.

– Да тут странность есть в этих трупах, – проговорил командир комендантского батальона без всякой уверенности в голосе.

– Что за странность? – спросил комендант, но мысли его, судя по отсутствующему выражению на лице, были далеко.

– В теле того, которого свалили последним, нашли двадцать семь пулевых отверстий. Убило его, судя по всему, прямое попадание в голову, а раны в грудь и живот не мешали ему, как вы видели сами, двигаться очень быстро.

– Ничего себе! – покачал головой полковник, а Благодатов очнулся от размышлений. Лицо его мгновенно отвердело, стало до озноба серьезным.

– Ну-ка, пойдем, – сказал он решительно. – Я сам посмотрю, с кем мы воевали!

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

27 июля 1945 года, 9:15 – 10:07

Проснулся Петр оттого, что его трясли за плечо. Он открыл глаза и в тот же миг пожалел об этом: рядом с кроватью стоял бригаденфюрер Виллигут. За ним виднелись двое солдат.

– Вставайте, Петер, – сказал Виллигут. – Да побыстрее, а то опоздаем.

– Куда? – Петр вылез из кровати и обнаружил, что его одежду, неосмотрительно снятую на ночь, унесли. На стуле лежала все та же белая эсэсовская форма.

– На утренний ритуал, – ответил бригаденфюрер. – Не пойдете самостоятельно, мы доставим вас силой. Лучше делайте всё сами – так будет проще.

Морщась от отвращения, Петр натянул форму, оказавшуюся точно по размеру. Затем в сопровождении Виллигута и солдат покинул комнату, ту самую, выходящую на реку. Ее, похоже, отвели для пленника.

Спустились на два этажа, затем вышли во двор. Тут ярко светило солнце, обещая очередной жаркий день, бегали группы деловитых солдат в форме СС. За стенами замка, у ворот, рычали грузовики. Пахло бензином и теплым камнем.

В центральное строение замка их впустили через парадную дверь. Часовые козырнули Виллигуту, и открылась прохлада огромного полутемного зала. Здесь стоял резкий, смутно знакомый аромат. Только принюхавшись, Петр понял, что пахнет ладаном, словно в церкви. А иных ассоциаций, кроме неприятных, вызвать у комсомольца и атеиста Радлова запах поповских курений не мог.

Сопровождающие солдаты остались снаружи. Петр, ведомый Виллигутом, оказался среди небольшой группы людей. Из знакомых тут были Ульрих, что наблюдал за пытками, и Август, чей приход прервал их.

– Вы даже не опоздали, – с мягкой улыбкой проговорил пожилой мужчина, чьи глаза, казалось, светились в полумраке. Одет он был просто, в гражданское, но чувствовалось, что именно он здесь главный, а не кто-либо из офицеров СС.

– Тогда, может быть, начнем? – спросил один из них, со знаками отличия обергруппенфюрера.[28]

– Конечно, – кивнул мужчина со светящимися глазами.

Собравшиеся, в числе девяти человек, двинулись к невысокому помосту в дальней части помещения. Пространство перед ним было застелено ковром, а на самом помосте стоял каменный куб, словно подставка подо что-то. Сверху, как стол – скатертью, он был накрыт алой парчой, на которой тусклым золотом сверкали странные символы.

Ковер, совершенно черный, оказался украшен серебряными свастиками, и каждый из присутствующих встал на колени на одном из таких символов. Тот, кто со светящимися глазами, – ближе всех к возвышению, остальные – дальше. Петру, по указке Виллигута, тоже пришлось опуститься на довольно холодный пол. Повиноваться было неприятно, но сопротивляться – глупо.

– Профессор Хильшер будет вести ритуал, обращенный к Господам Земли, – шепнул бригаденфюрер пленнику.

– Кому? – Петр изумленно взглянул на Виллигута.

– Потом объясню, – махнул тот рукой. – А сейчас – тишина!

Находящийся ближе всех к возвышению, судя по всему – Хильшер, заговорил. Произносил слова он на неведомом Петру наречии, и постепенно они слились в песню, странно мелодичную и притягательную. Она резонировала под сводами черепа, вибрацией отдавалась в каждом мускуле, заставляла сердце сбиваться с положенного ритма, а легкие – забывать о необходимости вдоха…

В один миг Петр облился вонючим потом, по телу прокатился приступ противной, холодной слабости. Он понял, или, скорее, почувствовал, что песня эта – призыв к кому-то, бесконечно далекому и могучему, неизмеримо превосходящему человека, мольба о возвращении, о даровании чего-то, чему нет названия…

Песня оборвалась, и необычные ощущения мгновенно исчезли, словно капля воды в костре. Петр глубоко вздохнул и потряс головой, а уже через несколько мгновений дивился странному переживанию, столь плохо совместимому с материалистическим мировоззрением.

Пока он приходил в себя, Хильшер вновь заговорил. Но на этот раз – на немецком, и слова его были просты и обыденны, как листья подорожника. В кратком призыве просил он Господ Земли даровать удачу арийским воинствам. С ужасом Петр понял, что выступает это самое воинство на Вену, и не далее как сегодня.

Когда молитва закончилась, Хильшер поднялся и отвесил кубическому камню поясной поклон. Вслед за ним встали и остальные, и каждый не пожалел спины перед покрытым алой скатертью булыжником.

Петр, повинуясь жестам Хильшера, тоже слегка поклонился, не отрывая глаз от камня. При движении в полумраке ему показалось, что символы, вышитые на покрывале, шевелятся, словно странные золотистые насекомые.

Из помещения он выбрался несколько взволнованным.

– Вижу, что арийский дух уже начинает пробуждаться в вас! – сказал довольно Виллигут, опять оказавшийся рядом. За спиной его вновь маячили двое автоматчиков, напоминая о том, что капитан разведки находится всё еще в плену.

– Вот уж не знаю, – хмыкнул Петр. – А что это за Господа Земли, которым вы… э-э-э… молитесь?

– Когда арийская кровь блистала чистотой, – торжественно сказал Виллигут, и лицо его стало отрешенным, – они жили среди нас и назывались богами. Но настали времена разврата и порока, чистота крови была потеряна, и Господа Земли ушли. Но вновь настанет Золотой Век, и тогда они выйдут из своих убежищ, что скрыты глубоко под землей, и будут вновь править нами!

– А что за камень, которому все кланялись? – продолжал Петр любопытствовать, поняв из вышесказанного, что недобитые эсэсовцы поклоняются каким-то странным богам, совсем не похожим на христианского или мусульманского.

– Это пьедестал под Святой Грааль, – мечтательно вздохнул бригаденфюрер, – хранившегося в замке Вевельсбург,[29] но зимой нам удалось его вывезти.

– Пьедестал подо что? – переспросил Петр.

– Под Святую Чашу, изготовленную самими богами! Из нее пили нибелунги, а последними ее хранителями были катары. – На лице Виллигута появилась удивленная усмешка. Он явно недоумевал, как собеседник может не знать столь простых вещей. – В извращенном еврейском мифе – это чаша, в которую была собрана кровь распятого Христа. А на самом деле – это символ, отвечающий психическим силам чистокровной арийской расы.

– А, понятно, – проговорил Петр без особого оптимизма. Но бригаденфюрер счел уместным развить мысль:

– Отто Ран искал Грааль еще в тридцатые годы и, говорят, – нашел. По крайней мере, исчезновение самого Рана было очень странным, и тайну его не знает никто.

– А зачем тогда этот куб? – полюбопытствовал Петр, испытывая странный интерес к идеям, излагаемым нацистом. Такой возникает, наверное, у психиатра, когда он слушает высказывания наиболее «одаренных» своих пациентов.

– Хоть сама Чаша нам и недоступна, – вполне натурально вздохнул Виллигут, – сам постамент обладает могучей магической силой. Именно он позволяет нам связываться с Господами Земли и получать от них силу.

– И вы серьезно в это верите? – Бригаденфюрер хмыкнул:

– Как же иначе? Это вы живете с плотной повязкой еврейского марксизма и атеизма на глазах и поэтому не верите в то, что есть солнце на небе.

– Ну-ну, – Петр скривился, не скрывая пренебрежения. – Ваши бредни о каких-то богах и чашах совсем не похожи на солнце!

– Это не бредни, – Виллигут демонстрировал поразительное для безумца терпение. – Наши ритуалы действуют, мир под их влиянием меняется. На сотни километров кругом все, имеющие в жилах арийскую кровь, ощущают их влияние.

– Всё равно не верю!

– Пока ваш дух не проснулся, бесполезно вас убеждать, – вздохнул Виллигут. – А сейчас вас проводят в комнату. Мне пора.

Последовал безукоризненно вежливый поклон, который Петр хмуро проигнорировал, и бригаденфюрер удалился. Пока пленника вели в отведенное ему помещение, он всё гадал и никак не мог понять, чем вызвано столь хорошее к нему отношение.

Нижняя Австрия, город Вена,

военный комиссариат Советской армии по Австрии

27 июля 1945 года, 10:55 – 11:08

– Как такое могло случиться? – Конев был разгневан. Лицо его покраснело, глаза метали молнии. Вероятно, благодаря душной предгрозовой атмосфере городского лета генерал-лейтенанту Благодатову маршал напоминал самого Громовержца, грозного Зевса.

– Караульная служба организована по законам мирного времени, – четко ответил комендант Вены. Он только что доложил об утреннем налете на комендатуру и готов был выдержать маршальский гнев. – Перейти на усиленный режим мы планировали сегодня. Но не успели. Это, несомненно, моя вина. Но и предположить, что недобитые фашисты настолько осмелеют, не мог никто.

– Это вас не оправдывает, Алексей Васильевич! – резко сказал Конев.

– А я и не ищу оправданий, – твердо ответил генерал-лейтенант.

– Это хорошо, – маршал провел рукой по лицу, словно снимая невидимую паутину. – Но всё остальное – плохо. И еще аэродром, и всё за одну ночь!

– Да, это ужасно, – кивнул Благодатов. – По словам строителей, при нынешней нехватке стройматериалов и транспорта на восстановление взлетно-посадочных полос уйдет не меньше семи дней.

– Неделя, – покачал головой маршал. – Как много! Но есть новости и похуже. В английском секторе тоже подорвали аэродром, а кроме того, истребили практически всё военное руководство. Генерал Локхард погиб.

– Этот тот самый, что ославился при Арденнах в сорок четвертом? – спросил генерал-лейтенант.

– О мертвых не стоит говорить плохо, – вздохнул Конев и сделал паузу. – Так что мы имеем дело с на удивление хорошо организованной акцией, которая почти удалась. Ну, а с другой стороны, то, что страдают и наши союзники, показывает, что происходящее – не провокация со стороны западных буржуазных правительств.

Дверь кабинета приоткрылась, заглянул секретарь – полный, розовощекий полковник.

– Товарищ маршал, там…

– Занят я! – рявкнул командующий Центральной группой войск. – Всё позже!

Секретарь исчез, словно сдутый ураганом, но дверь затворил совершенно бесшумно.

– Тут еще, товарищ маршал, были некоторые странности, – сказал Благодатов нерешительно. – И они в некоторой степени объясняют большие потери…

– И какие же?

– Налетчики стреляли с удивительной меткостью, двигались со скоростью, превосходящей обычные человеческие возможности, и раны их не останавливали.

– Что же вы, Алексей Васильевич, сказки рассказываете? – Конев изобразил кривую усмешку.

– Я сам это видел, – твердо сказал комендант. – Кроме того, о чем-то подобном рассказывали танкисты, уцелевшие в Амштеттене.

– И как вы можете это объяснить?

– Вы знаете, что фашисты проводили чудовищные эксперименты в своих лагерях. – Благодатов снял очки и принялся протирать стекла извлеченным из кармана платком. – И возможно, им удалось найти какое-либо химическое вещество…

– Да это же бред! – не выдержал Конев.

– А то, что мы спустя почти три месяца после капитуляции Германии подсчитываем потери – не бред? – Генерал-лейтенант вновь нацепил очки. В увеличенных стеклами серых глазах была тревога.

– Нечто очень похожее, – кивнул маршал. – Что же, ладно. Я вас жду у себя в двадцать ноль-ноль. Подготовьте соображения об усилении мер безопасности в городе. А теперь – можете идти!

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

27 июля 1945 года, 11:55 – 12:35

На этот раз Петра побеспокоили незадолго до полудня. Заставили надеть эсэсовскую форму и под конвоем препроводили в тот же зал, где он был утром. У самого входа его встретил Виллигут, одетый в белый балахон с алой свастикой на груди.[30]

– Проходите, Петер, – сказал бригаденфюрер. – Вам предстоит знаменательное зрелище. Вы увидите ритуал Свастики.

Вслед за провожатым, своеобразным Вергилием эсэсовского ада, капитан проследовал к помосту с кубическим камнем. Рядом с возвышением обнаружился небольшой столик, уставленный горящими свечами, источающими характерный запах нагретого воска.

– Стойте здесь, – указал Виллигут Петру на место рядом со столиком. – Отсюда всё будет хорошо видно.

Едва вынужденный зритель занял указанную позицию, как из глубин зала возникли еще восемь фигур в таких же балахонах, как и Виллигут, только с накинутыми капюшонами.

По одному они подходили к столу и брали каждый по свече. Последним взял восковой столбик бригаденфюрер, и его лицо скрылось под белой тканью. Стол после этого оказался пустым.

На мгновение Петру показалось, что он очутился в глухом средневековом монастыре, в лапах мракобесов из инквизиции. Морок вызвал вполне осязаемое удушье, но к счастью, быстро прошел.

Фигуры в белых балахонах тем временем выстроились, повинуясь какой-то схеме – одна в центре и остальные восемь – попарно по сторонам. Не сразу Петр догадался, что такое построение должно символизировать свастику. Если бы кто посмотрел на всё сверху, то из огненных точек свечей для него сложился бы угловатый паук нацистского креста.

Мгновение они стояли неподвижно, а затем задвигались. Тот, кто стоял в центре, был недвижим, остальные же с небывалой четкостью, как солдаты на параде, менялись местами по кругу.

Поначалу это происходило в полной тишине, затем из-под капюшонов стало доноситься слаженное пение.

Монотонные звуки и равномерное движение, от которого Петр не мог оторвать взгляда, подействовали на него гипнотически. Мелькающие огоньки свечей слились в единый поток. Показалось, что в большом полутемном зале действительно крутится огромная свастика…

В один миг захотелось присоединиться, самому войти в завораживающий ритм кружения. Немалым усилием воли Петр смог подавить это желание. А огненная свастика продолжала крутиться, и только пение становилось всё тише и тише.

Когда оно смолкло, фигуры в белых балахонах застыли, и свечи в их руках, что до сих пор не гасли даже при самых быстрых движениях, потухли одновременно, словно электрические лампочки, управляемые с одного выключателя…

Виллигут подошел, стянул с головы капюшон. Улыбка на его лице была усталая, на лбу блестели капельки пота.

– Ну как? – спросил он, внимательно глядя на Петра.

– Что – «как»? – довольно невежливо ответил тот. – Очередное бессмысленное представление.

– Почему же? – бригаденфюрер с укоризной посмотрел на собеседника. – Если вы пока не можете осознать его смысл, это совсем не значит, что его нет! Ведь так?

– Наверное, – равнодушно пожал плечами разведчик. – Но я и не собираюсь разбираться, зачем нужны все эти глупости. Вы только зря тратите время.

– Я так не думаю, – Виллигут на миг отвлекся, словно прислушался к какому-то тихому звуку. – Подождите, я сейчас подойду.

Широко и торопливо шагая, он ушел в том же направлении, куда скрылись прочие участники ритуала, и Петр остался один в тишине и темноте. Возникла мысль о побеге, но тут же пропала, уничтоженная вполне рациональными соображениями, что выйти через главный вход ему не дадут, а прочих он и не знает…

Пока пленник предавался размышлениям, Виллигут успел вернуться, но без дурацкого балахона, в обычной эсэсовской форме.

– Что же, пойдемте, – сказал он. – Я покажу вам кое-что, что способно опровергнуть ваше упорное неверие в могущество арийских ритуалов.

Во дворе замка было жарко. Лучи беспощадно палящего солнца отражались от каменных стен, создавая своеобразную парилку. Где-то высоко в небесах трещал жаворонок, но в ослепительном сиянии, льющемся сверху, его было не разглядеть.

У распахнутых замковых ворот обнаружились двое эсэсовских офицеров, а рядом с ними – Хильшер. Виллигут неожиданно направился к этой троице, и Петру, конвоируемому двумя солдатами, ничего не оставалось, как следовать за ним.

– О всех успехах и неудачах извещайте нас незамедлительно, Хельмут, – говорил Хильшер старшему из офицеров, носящему погоны бригаденфюрера.

– Не сомневайтесь, – холодно кивнул тот, и во взгляде его вспыхнула жесткая решимость, – новости будут только хорошие. К сегодняшнему вечеру мы возьмем Санкт-Пельтен, вне всяких сомнений. К завтрашнему – Вену.

Петра обдало морозом посреди жаркого дня. Безумный замысел, лелеемый фашистами, состоял в нападении на столицу Австрии! Пораженный, он на некоторое время потерял способность слышать и пропустил несколько фраз, а когда пришел в себя, говорил уже Виллигут:

– Надеюсь, что офицер, которого вы оставляете для обеспечения безопасности Шаунберга, справится с этой задачей, герр Беккер.

– Не сомневайтесь, – ответил тот без улыбки. – Штандартенфюрер Курт Янкер, – при этих словах младший из офицеров вытянулся и щелкнул каблуками, – очень хороший офицер. Он прошел Посвящение одним из первых, а в операции по освобождению наших пленных показал себя с лучшей стороны.

Штандартенфюрер невольно привлек взгляд Петра. Высокий, атлетически сложенный, с совершенно правильными чертами лица, из всех, встреченных в замке, он в наибольшей степени походил на «белокурую бестию». Ганс, что умудрился поймать нож на лету, выглядел рядом с Янкером убого.

– Что же, успеха, – сказал Хильшер.

Беккер козырнул и быстрым шагом направился к воротам, через которые был виден «виллис», нетерпеливо фырчащий мотором.

Виллигут тяжко вздохнул и повернулся к Петру.

– Что же, пойдемте, – сказал он.

– Куда, позвольте спросить?

– В самое сердце Шаунберга! – со значением ответил бригаденфюрер. – К месту рождения сверхчеловека!

Глава 5

…всеми моими помыслами, действиями и жизнью руководили только любовь и преданность моему народу. Они дали мне силу принимать самые трудные решения, которые когда-либо выпадали на долю смертного.

Адольф Гитлер, 1945

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

27 июля 1945 года, 12:42 – 13:35

К удивлению Петра, Виллигут двинулся к тому же левому крылу, через которое в свое время вели пленников. Вновь пришлось идти извилистым путем по коридорам, и наконец бригаденфюрер остановился, как казалось, в глухом тупике. В нише, которой заканчивался коридор, стояли старинные рыцарские доспехи. Металл маслянисто блестел в свете ламп, и казалось, что на невысоком постаменте – не пустая железная оболочка, а странное существо, готовое двинуться. Меч рыцаря выглядел подозрительно острым.

Но Виллигут не проявил к средневековому воину никакого почтения. Он запросто подошел к нему и дернул за металлическую перчатку.

Раздался далекий скрежет, и одна из стен ниши ушла в сторону, обнажив узкий проход. За ним обнаружились дверцы обычного лифта.

– А я всё думал, как же вы все сумели укрыться от американцев, – пробормотал Петр, вслед за провожатым протискиваясь в довольно тесную кабинку, пахнущую резиной.

– Тут подземелий, как червяков в гнилом яблоке, – кивнул бригаденфюрер. – Еще со времен Австрийской марки остались. А фон Либенфельс приобрел замок в девятьсот седьмом, так что время обустроить секретные этажи было.

– И что, оккупационные власти ничего не заподозрили? – спросил Петр,

– Нет, – Виллигут нажал какую-то кнопку, и лифт с легким скрежетом поехал вниз. – Хозяин замка никогда официально не состоял в СС и НСДАП, и съезжались все нынешние обитатели Шаунберга к нему тайком. Я – после опалы в тридцать девятом, Хильшер, Ганс Бюнге и Феликс Дан – еще раньше. Риск раскрытия существовал лишь весной, когда янки подошли совсем близко, а надо было принять почти сотню человек. Но мы справились.

– Да уж, – мрачно кивнул разведчик.

Лифт остановился, и один из охранников принялся открывать дверцы.

В широком коридоре, где они очутились, царила прохлада, что после жары наверху было даже приятно. Освещение давали подвешенные к потолку через каждые пять метров лампочки, а откуда-то доносились резкие запахи.

Виллигут жестом приказал солдатам оставаться у лифта, и далее они шли вдвоем. В стенах время от времени встречались двери, одинаковые, как иголки на сосне. Было тихо, слышался только шорох шагов. Вскоре за поворотом путь преградила решетка из толстых железных прутьев.

Бригаденфюрер, не сбавляя шага, ткнул рукой куда-то в стену, и преграда бесшумно отошла в сторону. Сразу после этого спереди донесся легкий шум, словно от проходящего где-то далеко митинга.

Лампы на потолке исчезли, но слабый свет, струящийся спереди, помогал продвигаться уверенно. Спустя несколько шагов коридор вновь повернул, и стены, словно в испуге, отскочили в стороны. Вслед за Виллигутом Петр вынужден был остановиться.

Зал был не столь велик, но точные его размеры определить было трудно, так как стены терялись в полумраке. Мощные светильники, сверкание которых показалось болезненно ярким, висели только над центральным проходом. По сторонам от него всё было заполнено койками. Меж ними ходили люди в белых халатах, и со всех концов зала несся невнятный шум – стоны, хрипы, ругательства. Бремя от времени слышались крики, полные боли, ярости или страха. В нос лез застоялый запах пота, точно в спортзале.

Привыкнув к освещению, Петр увидел, что почти все койки заняты – и именно лежащие на них служат источником шума.

– Здесь рождается сверхчеловек, – с благоговением в голосе прошептал Виллигут.

– Не самое симпатичное место, – с кислой миной заметил Петр.

– Не в этом дело, – отмахнулся бригаденфюрер и медленно пошел вперед. – В дальнейшем этот процесс будет проходить в прекрасных дворцах, а пока мы вынуждены прятаться под землю. И разве это не чудо, когда из обычного человеческого существа формируется новое, много лучшее?

– И каким образом это происходит? – Петр шагал вслед за провожатым, нервно оглядываясь. Подземный зал и обилие людей внушали ему непонятный страх. Словно в один миг оказался в каменном веке, а навстречу сейчас выскочит питекантроп с топором…

– Всё дело в сыворотке, – охотно ответил бригаденфюрер, останавливаясь. – Состав ее знаю я, Хильшер, Хирт, ну и еще фон Либенфельс. Сыворотку вводят посредством шприца, и в течение примерно часа происходит трансформация. Человек мечется в бреду, испытывает чудовищную боль и при этом перестает быть человеком. Кости, мускулы и нервы его перестраиваются, обретая новые, необычные свойства. Если волосы его темны – то светлеют, если глаза карие, то приобретают благородный германский цвет. По истечении часа появляется новое существо, вершина арийской расы – сверхчеловек!

– А при чем тут арийская раса? – на одной из коек рядом кого-то вырвало прямо на пол. Волна кислой вони раскатилась по помещению, и Петр невольно скривился. – Ведь если ввести сыворотку азиату или негру, ничего не изменится!

– Совсем не так, – Виллигут закончил осматривать помещение и повернулся к собеседнику. Глаза его почти светились, лицо было торжественным. – Если в человеке меньше двух третей арийской крови, то сыворотка попросту убьет его. Агония будет долгой и мучительной, а в результате – не блистающий сверхчеловек, а смердящий труп. Это было доказано почти сразу после создания сыворотки. Хирт тогда экспериментировал, вводя ее евреям и прочим недочеловекам.

– Но ведь всегда есть вероятность ввести сыворотку не тому.

– Конечно, – кивнул бригаденфюрер. – И для того, чтобы этого избежать, у нас есть блуттеры.

– Почему же вы не применили сыворотку ранее? – Петр похолодел, представив, что было бы, появись сверхчеловеки среди солдат СС году эдак в сорок втором!

– Исследования велись за счет частных средств частными лицами, в основном опальными и, следовательно, опасными для властей рейха. – Виллигут помрачнел, в словах его звучало разочарование. – И двигались медленно. «Анненэрбе» нам почти не помогало и в то же время тратило огромные деньги на всякую ерунду! Отдел арийской космогонии организовал десятки экспедиций, послал Эдмунда Кисса в Абиссинию, множество отрядов – на Тибет, группу солдат за каким-то камнем в Сахару – и что толку? На проверку гипотезы полой земли выделили лучшие радары, а нам пожалели какую-то сотню евреев из концлагеря! Работая в условиях нехватки ресурсов, мы смогли создать сыворотку только в марте. Но и тогда фюрер в нее не поверил! Если бы мы успели раньше, война пошла бы по-другому!

– Наверное, – Петр нервно сглотнул. Невозможная, абсурдная с точки зрения материалистической науки идея обретала реальность, получала плоть, в прямом смысле слова. – Значит, после поражения в мае вы продолжали готовиться к реваншу?

– Да, – бригаденфюрер кивнул, лицо его сияло злобной радостью. – В замке было спрятано около сотни солдат и офицеров СС, и многие из них стали первыми сверхлюдьми. А с оружием и боеприпасами нам помогли дураки-американцы, которые собирали и складировали трофейную военную технику. За что и поплатились!

К беседующим приблизился один из людей в белых халатах, спросил вежливо:

– Что угодно, герр Виллигут?

– Ничего, благодарю вас, доктор Хагер, – ответил бригаденфюрер. – Надеюсь, наше присутствие здесь никому не мешает?

– Нисколько, – доктор растянул тонкие губы в некоем подобии улыбки.

– Ах да, доктор, – бригаденфюрер словно вспомнил о чем-то очень важном. – Будьте добры, продемонстрируйте товарищу, как выглядит сыворотка.

На лице Хагера появилось изумленное выражение, но он послушно опустил руку в карман халата.

– Вот, – сказал он.

На широкой ладони лежала обыкновенная медицинская ампула. Внутри находилась бурая, похожая на кровь жидкость, в которой плавали какие-то золотистые крапинки.

– Да… – только и смог сказать Петр.

– Благодарю вас, доктор, – с улыбкой сказал Виллигут.

Хагер убрал ампулу и, степенно поклонившись, удалился в дальний конец зала, где кого-то грузили на носилки.

– Куда это его? – спросил Петр.

– На Посвящение, – Виллигут вновь двинулся. – Сейчас вы увидите, что это такое.

Они пересекли зал и вслед за санитарами, несущими носилки, прошли в очередной коридор, уводящий слегка влево. Стены здесь были бетонными, и пахло сыростью.

Этот проход оказался коротким, шагов в десять, а за ним открылся зал гораздо меньше предыдущего и, к удивлению Петра, освещенный свечами. Десятки разнообразных подсвечников расставлены были вдоль стен на тянувшемся по периметру уступе. От запаха горячего стеарина было душно.

Это помещение занимал ряд каменных саркофагов. Крышку одного из них как раз подняли. Внутрь был помещен человек, принесенный из большего зала. Каменная плита со скрежетом сдвинулась и закрыла отверстие.

– Зачем это? – поинтересовался Петр у Виллигута, взиравшего на происходящее с радостным воодушевлением. – Он же там задохнется.

– Совсем нет, – ответил бригаденфюрер, и в голосе его звучали ласковые нотки, как у родителя, наблюдающего за играми родного детища. – В таком состоянии сверхчеловеку надо очень мало кислорода. Того объема, что внутри, ему хватит на час. А рунная трансформация произойдет, самое большее, за полчаса.

– Какая трансформация?

– Рунная, – пояснил Виллигут. – Посмотрите на саркофаг, видите символы?

Плиты каменных усыпальниц были усеяны какими-то царапинами, но Петр изначально не придал им значения, приняв за обычные трещины. Теперь же он пригляделся к ним с новым вниманием.

– И что это?

– Руны, – проговорил Виллигут выспренно. – Магические знаки арийского народа, осколки древнего знания!

Петр фыркнул, но рассказчик этого не заметил и продолжал распинаться:

– С помощью рун наши арийские предки повелевали стихиями! Знание их было утеряно, но Гвидо фон Лист[31] вернул нам сокровища предков. Вот посмотрите, – бригаденфюрер потянул капитана за рукав к ближайшему саркофагу, и тому пришлось повиноваться, – это руна Дорн, – указанный символ представлял палку с приделанной к ней закорючкой, – обозначающая шип смерти, погружение в черное небытие предрождения. Потрогайте ее, она прямо кипит силой!

Камень оказался на удивление холодным, а края желобков, образующих руну, – острыми. Петр повозил пальцами по руне, но ничего особенного не ощутил. Только уколол руку. А Виллигут уже описывал следующий знак:

– А это руна Ар, символ изначального огня, разрушающего тьму, и в то же время – ариев, избавляющих мир от грязи недочеловеческих рас!

– Хорошо, я проникся, – поспешно сказал Петр, поняв, что лекция может длиться не один час. Виллигут явно оседлал любимого конька и готов был мчаться на нем в туманные дали.

– Я несколько увлекся, – с усмешкой проговорил он. – Но стоит также сказать, что этот зал называется Прибежищем Павлина, поскольку великолепное оперение этой птицы отображает бесконечные возможности созидательного преображения.

– А первый зал?

– Он посвящен Черному Ворону, посланнику Грааля, символу судьбы.

Служители, которые положили только что принесенного в саркофаг, коротко посовещались и, перейдя к другому каменному вместилищу, принялись его открывать.

– Что, там уже кто-то созрел? – поинтересовался Петр, из последних сил пытаясь не верить происходящему.

– Хорошее слово, – одобрительно кивнул Виллигут. – Подходящее. Сейчас зародыш сверхчеловека понесут в Зал Лебедя, где происходит непосредственно Посвящение служению своей расе.

Недвижное тело погрузили на носилки, и Петр с провожатым последовали за носильщиками. Звуки шагов причудливо отражались от стен и порождали многоголосое эхо.

Идти пришлось недолго. Коридор спустя несколько шагов чуть расширился, превратившись в длинный и узкий, как кишка, зал. У самого входа стояли несколько носилок с готовыми к Посвящению, и очередные носилки добавились к своеобразной «очереди».

Здесь тоже были свечи, и их было даже больше, чем в предыдущем зале. Но воздух был свежим, указывая на близкий выход на поверхность или на наличие хорошей вентиляции.

Посередине зала, мешая определить его протяженность, висела плотная занавесь, из-за которой доносилось многоголосое бормотание.

– Что там происходит? – спросил Петр, в то время как служители проскользнули ему за спину и исчезли в том проходе, откуда ранее пришли.

– Арманы проводят Посвящение, – ответил Виллигут отстраненно. – В первые часы после «рождения» сознание сверхчеловека податливо, как у ребенка, и он очень хорошо поддается обучению. Посвящение заключается в том, что в мозг закладываются основные принципы расовой арийской доктрины, моральный кодекс и правила поведения, включающие беспрекословное повиновение воле арманов. Как бы иначе мы держали их в подчинении?

– Гипноз? – поинтересовался Петр, решив не обращать внимания на непонятное слово «арман». – А почему прошедших Посвящение не ведут нам навстречу?

– Их выводят наверх через специальный выход, – ответил бригаденфюрер. – А по поводу гипноза – используется не только он, но и еще кое-что из секретных арийских техник, о которых я не имею права рассказывать человеку, не являющемуся одним из нас.

– И не собирающемуся становиться! – с отвращением пробормотал Петр.

Занавес в этот момент отдернулся, и из-за него показался невысокий круглолицый человечек. Лицо его блестело от пота, а в глазах жила непонятная ярость. Словно он был зол на весь мир и только ждал момента, чтобы выплеснуть гнев на окружающих.

– А, это вы, Карл? – спросил он, подходя к одним из носилок. – Прохлаждаетесь?

– Нет, Йорг, – ответил Виллигут спокойно. – Исполняю поручение, данное мне Фридрихом. Но скоро присоединюсь к вам.

– Поторопитесь, – проговорил круглолицый, наклоняясь и хлопая лежащего на носилках по щекам. – А то мы уже выбились из сил.

Лежащий словно пробудился ото сна. Взгляд, которым он обвел помещение, был совершенно пуст, как у безумца, и Петр вздрогнул, встретив его. Повинуясь жестам Йорга, будущий сверхчеловек встал с носилок и покорно последовал за занавес.

– Нам пора назад, – проговорил бригаденфюрер Петру. – Пойдемте.

– Кто это был?

– Йорг Ланц фон Либенфельс, хозяин замка, – рассеянно ответил Виллигут.

Они миновали коридор, вступили в зал каменных гробов. Затем окунулись в душный аромат набитой рождающимися сверхчеловеками рукотворной пещеры. Всю дорогу Петр ощущал жуткую подавленность. Материалистическая картина мира, впитанная с детства, в школе, в университете, готова была в один миг рухнуть под напором другой, безумной, но предъявляющей убедительные доказательства правоты…

Воздух во дворе замка показался обжигающе горячим, но пришлось сделать несколько глотков, чтобы немного прийти в себя. Когда Петра привели в его комнату, подземное путешествие казалось ему реальным до жути сном. За эту спасительную мысль пленник и решил цепляться.

Нижняя Австрия, город Санкт-Пельтен

27 июля 1945 года, 17:33 – 18:57

Бригаденфюрер Беккер слушал донесения подчиненных с совершенно непроницаемым лицом, но на душе у него было радостно. Город был взят после получасового боя практически без потерь. Важный в стратегическом отношении пункт почти с сорока тысячами жителей был захвачен, и над ним водружено знамя Рейха.

Все, кто вздумал защищаться, были убиты. Правда, удивительным оказалось то, что в городе практически не было гарнизона. Мысль о том, что его, возможно, эвакуировали, не надеясь отстоять город, слегка портила триумф бригаденфюрера, но он не давал ей особенно разгуляться. Да и какая, собственно говоря, разница, где уничтожать противника?

– Хорошо, – кивнул Беккер, когда последний из офицеров закончил доклад. – Позаботьтесь о размещении вверенных подразделений на отдых. На Вену выступим под утро. И кроме того, наверняка в городе остались наши люди. Попробуйте связаться с ними. Если найдете кого – сразу ко мне.

Для размещения самого Беккера был выбран дом в центре города, обычно занимаемый магистратом. Сейчас он пустовал, и бригаденфюрер, не сомневаясь в своем праве, занял его.

Расторопный ординарец позаботился об ужине, и вскоре бригаденфюрер смог насладиться свиными сосисками и хорошим пивом. Первый успех новой, победоносной войны стоило отметить.

Едва он покончил с ужином, как в дверь постучали.

– Да! – крикнул Беккер. – Заходите.

– Герр бригаденфюрер, штандартенфюрер Циклер просится к вам, – доложил, открыв дверь, ординарец, по совместительству выполняющий обязанности секретаря.

– Пусть проходит, – кивнул Беккер. После еды он пребывал в благодушном настроении и готов был встретиться даже с самым нелюбимым из подчиненных, не то что со штандартенфюрером.

– Хайль! – Циклер, детина двухметрового роста, прозванный Великаном, появился в дверях.

Бригаденфюрер лениво ответил на приветствие и спросил:

– Что там у вас?

– Согласно вашему приказу привел к вам человека, который… – В отличие от физических, умственными способностями Циклер не блистал, и даже Посвящение не намного его изменило. Речь его всегда была запутана, и Беккер, который быстро всё понял, позволил себе прервать штандартенфюрера.

– Спасибо, – проговорил он поспешно. – Пусть войдет.

В комнате появился низкорослый человечек, мявший в руках черную шляпу. Вид он имел потрепанный, а голубые глаза возбужденно блестели на загорелом лице. От человечка пахло тестом.

– Здравствуйте, герр офицер, – проговорил он, низко кланяясь, и тут же, заметив, как нос бригаденфюрера сморщился, поспешно начал оправдываться: – Пекарь я, герр офицер. В «Обществе друзей СС»[32] состою с сорокового года. Взносы платил всегда…

– Стойте! – прервал его Беккер. – Ваша биография мне неинтересна! Сможете рассказать о том, кто из жителей города сотрудничал с коммунистами? Имена, фамилии, адреса, а также – родственники.

– Конечно, герр офицер, – человечек закивал, глазки его сделались масляными. – Я всегда знал, что всё вернется! Я…

– Надиктуйте список моему ординарцу, – бригаденфюрер безжалостно прервал верноподданнические излияния пекаря. – А вы, герр Be… Циклер, озаботьтесь, чтобы все люди из этого списка через полчаса были собраны на центральной площади.

Огромная ручища ухватила друга СС за плечо, и Циклер буквально выволок пытающегося поклониться человечка из комнаты. Некоторое время из-за двери доносилось приглушенное бормотание, затем стало тихо.

Бригаденфюрер отдыхал, откинувшись в кресле. Ужин создавал в животе приятную тяжесть, и не хотелось ни о чем думать.

Но когда вежливый стук нарушил полудрему, Беккер сумел собраться и через несколько мгновений был столь же готов к действию, как и после холодного душа.

– Что, Йенс? – спросил он ординарца, чья голова с аккуратно прилизанным пробором торчала из двери.

– Штандартенфюрер Циклер докладывает, что всё готово, – ответил тот.

– Я сейчас, – кивнул Беккер.

Поднявшись с кресла, он надел фуражку и вскоре был на центральной пощади. Свежий ветер, налетевший, должно быть, с Альп и сбивший жуткую жару, принес сладкий аромат лугов. Где-то за домами надсадно ревел мотор танка.

Посреди площади, сжавшись в тесную кучу под взглядами охранников, стояли человек тридцать, и вид у них у всех был испуганный и недоумевающий. Еще бы, вряд ли кто из них мог ожидать вновь увидеть солдат СС с оружием в руках.

– Это все? – спросил Беккер у Циклера.

– Так точно, – ответил тот. – Несколько человек успели сбежать.

– Ладно, обойдемся без них, – бригаденфюрер задумчиво посмотрел на тех, что сбились в стадо, словно бараны, и на миг действительно ощутил себя пастухом рядом со стадом овец. Пастырем, чья задача – уничтожить паршивых, пока они не заразили остальных.

– Расстрелять всех, – сказал он спокойно. – Сейчас и здесь. Трупы родственникам не давать убирать до утра. Жители Санкт-Пельтена должны хорошо запомнить этот урок. Выполняйте!

– Яволь! – Циклер козырнул и зычным голосом принялся отдавать приказы автоматчикам.

Людей, явно не верящих в собственную скорую гибель, выстроили в линию. Застучали автоматы.

Беккер равнодушно смотрел, как пули одна за другой впиваются в тела, заставляя их дергаться и падать на древнюю булыжную мостовую. Крики умиравших звучали пронзительно и жалобно, но трогали его мало.

Когда стрельба стихла, где-то рядом, может быть за углом, закричала, запричитала женщина. Ее крику вторил детский плач. Не обращая внимания на раздражающий звук, бригаденфюрер повернулся к солдатам:

– Еще раз напоминаю – падаль должна лежать здесь до самого нашего ухода, до утра! Кто нарушит приказ, будет строго наказан!

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

27 июля 1945 года, 22:13 – 23:57

Целый день Петра не беспокоили, и он решил уже, что его оставили в покое. Съедал приносимую пищу, а остальное время лежал на кровати, предаваясь размышлениям. Надо было бежать, чтобы доложить обо всём командованию, но способа для побега пока не виделось, да и как бросить товарищей.

Увиденное в подземельях также тяготило рассудок, смущало дух явной несовместимостью со здравым смыслом. Но в реальности показанного капитан не сомневался, слишком глупо затевать такой спектакль ради демонстрации его одному человеку.

Но надежды избежать неприятного общества нацистов рухнули вместе с появлением Виллигута. Над миром уже сгущались сумерки, противоположный берег скрылся в легком тумане, и Петр собирался спать. Но бригаденфюрер без стука возник в дверях, и на лице его, хоть и несколько усталом, сияла жизнерадостная улыбка:

– Добрый вечер, Петер, – сказал он. – Собирайтесь.

– Куда? – вяло ответил тот. – Я уже насмотрелся на ваши ритуалы.

– Еще не на все, – покачал головой Виллигут. – Нас ждут.

В коридорах замка было тихо и темно. Петр пару раз споткнулся, но даже преувеличенно громкие зевки не произвели особого впечатления на его провожатых. Они вышли во двор, казавшийся огромной чашей, в которую залит полумрак.

К удивлению капитана, повели его совсем другим путем. Через правое крыло Петра вывели на узкую винтовую лестницу, что грохотала под ногами каждой из ступенек. Подъем казался нескончаемым, и когда в квадрате люка наверху проглянуло черное, как кожа негра, небо, испещренное оспинами звезд, он вздохнул с облегчением.

Здесь в лицо ударил ветер, пахнущий листвой и цветами. Петр огляделся и обнаружил себя на небольшой площадке, окруженной зубцами. Судя по всему, его привели на самый верх центральной башни замка. В старые времена здесь, скорее всего, стоял стражник, призванный наблюдать за окрестностями, не покажется ли где враг.

Сейчас же мир внизу был темен и почти невидим, вместо облаченного в доспехи дальнозоркого воина наличествовали высокопоставленные эсэсовцы (охранники остались на лестнице).

Виллигут жестами показал Петру встать к самому парапету, и, когда тот выполнил указание, ритуал начался. Послышался удар, и во мраке засияла оранжевая искра. Кто-то с необычайным искусством высек огонь.

От искры занялось пламя, которое распалось на огни факелов, и в их неверном свете стали видны лица фашистов, жесткие, сосредоточенные, исполненные сознания важности и необходимости происходящего.

Факелы не гасли, несмотря на ветер, из чего Петр заключил, что они пропитаны каким-то горючим составом. Их носители выстроились в линию, и тут Петр насчитал, что их восемь. Отсутствовал бригаденфюрер Беккер, который повел войска на Вену.

От этой мысли стало тошно, и Петр мрачно сглотнул, глядя, как стоящий первым участник ритуала подошел к северному краю башни и принялся рисовать в воздухе причудливые фигуры. Пламя оставляло след во тьме, словно быстро испаряющаяся краска на бархате, и некоторые из фигур Петр узнал. Это были те самые руны, про которые Виллигут рассказывал днем.

Когда первый закончил, на его место встал второй и в точности повторил все движения. В это время начавший ритуал перешел к восточной стороне башни, и вновь факел в его руках принялся безжалостно полосовать ночь.

Так они двигались по кругу, перемещаясь по ходу солнца, и когда первый, а им оказался Хильшер, повернулся лицом к западу, то прошел рядом с Петром, обдав его ароматом горячей смолы. Лицо нациста было отрешенным, а в глазах пылало оранжевое пламя факела.

Когда размахивание факелами на все четыре стороны завершилось, участники ритуала выстроились кругом, обратив факелы внутрь. Петру они в этот момент показались рыцарями, склоняющими мечи в общей клятве.

Но клятвы не последовало. Над башней по-прежнему царило молчание, нарушаемое лишь свистом ветра, треском пламени да уханьем совы в дальнем лесу. А факелы неожиданно опустились ниже, и вспыхнула пламенем невидимая ранее странная плоская поленница.

Дрова пылали, огонь высовывал вверх багровые жадные языки, словно надеясь облизать лица, склонившиеся над ним, а немцы стояли недвижно, словно нелепые по позам и одежде статуи, раскрашенные в разные оттенки черного, серого и алого.

Но совсем непонятное началось, когда костер прогорел и осталась россыпь углей, переливающихся во мраке завораживающим сиянием, словно огромный клад золота и драгоценностей. Участники ритуала разулись и один за другим, ничуть не боясь ожогов, принялись ходить по раскаленной поверхности!

Петр с трудом сдержал изумленный крик.

Угли под ногами ходоков крошились, теряли сияние, превращаясь в невидимую черную пыль. Постепенно площадка погружалась во мрак, и вскоре стало совсем темно. Лишь моргали сверху слабыми глазками звезды, да на востоке высунулся из-за леса край лунного диска, грозя вскоре выйти и облить мир серебристым сиянием.

К ошарашенному Петру подошел обутый, судя по стуку сапог, Виллигут и спросил с загадочной улыбкой:

– Ну как?

– Совершенно непонятно, – ответил Петр. – Что всё это значит? И как можно ходить по угольям?

– Вы пребываете во мраке невежества, – начал бригаденфюрер, по обыкновению, напыщенно. – Не ведаете истинно арийской доктрины Вель![33] Именно она помогает нам находить силы для борьбы, для поддержания плоти и духа!

– И что это за доктрина?

– Великий открыватель «Вель» Ганс Гербигер объяснил нам, что любое движение во Вселенной порождается вечной борьбой между льдом и огнем, между силами отталкивания и притяжения. Эта борьба, это меняющееся напряжение между противоположными полюсами бытия, эта вечная война в небе, являющаяся законом планет, царит также и на Земле над живой материей и определяет историю человечества.

Петр слушал с неослабным вниманием. Логика в сказанном была, но какая-то неправильная, извращенная, вызывающая страх и отвращение. А Виллигут продолжал говорить:

– Опровергая бредни еврейской астрономии и космогонии, профессор Гербигер открыл, что некогда в бесконечной пустоте космоса покоилось огромное тело с высокой температурой, в миллионы раз больше нашего теперешнего Солнца. Однажды оно столкнулось с гигантской планетой, состоявшей из скопления космического льда. Эта масса льда глубоко проникла в сверхсолнце. В течение сотен тысяч лет ничего не происходило. Но потом водяные пары произвели чудовищный по силе взрыв! Часть осколков льда была отброшена так далеко, что затерялась в холодном пространстве. – Бригаденфюрер говорил, всё более увлекаясь. – Другие либо упали на центральное тело, либо образовали планеты нашей системы. Первоначально их было тридцать. И все они состоят изо льда. Только Земля не была полностью охвачена холодом – и в ней продолжается борьба между льдом и огнем. Кроме этих осколков и Солнца, в космосе нет ничего!

– А звезды как же? – не выдержал Петр и указал на небо. – Вот же они!

– Вы слишком легковерны, – на лице Виллигута появилась снисходительная улыбка. – На самом деле всё не так, как твердят зараженные еврейской заразой ученые. На расстоянии втрое большем, чем от Солнца до Нептуна, находится огромное ледяное кольцо. Официальные астрономы упрямо называют его Млечным Путем, но на самом деле ничего этого нет, а фотографии отдельных звезд являются подделкой.

– Но это же бред! – возразил Петр. – Зачем нужен такой обман?

– Недочеловеки боятся возвращения господства высшей расы, арийцев, – бригаденфюрер яростно потряс кулаками. – И идут на любую фальсификацию, лишь бы помешать возрождению германского духа! Готовы совершить всё, лишь бы не дать людям осознать истинное положение дел. А таковое осознание только и пробуждает арийский дух!

– Да уж, – пробормотал Петр, поняв, что спорить с сумасшедшим бесполезно. А Виллигут заливался соловьем:

– Все планеты системы, к которой принадлежит и наша Земля, повинуются двум силам: первоначальной центробежной силе взрыва и гравитации, притягивающей планеты к самой большой массе, расположенной по соседству. Эти две силы не равны. Сила начального взрыва уменьшается, потому что пространство не пусто – в нем есть некое вещество, состоящее из водяных паров. Таким образом, начальная центробежная сила последовательно уменьшается, тогда как гравитация постоянна. Вот почему каждая планета приближается к другой, более массивной и более близкой планете, притягивающей ее. Рано или поздно каждая планета упадет на ближайшую, а вся система кончит тем, что, обледенев, рухнет на Солнце. Произойдет новый взрыв, и всё начнется сначала. Лед и пламень, отталкивание и притяжение вечно борются во Вселенной. Эта борьба определяет жизнь, смерть и вечное возрождение космоса!

Нарисованная безумным немцем картина дышала грозной красотой, могучей поэтикой и выглядела куда более привлекательной, чем основанные на высшей математике и откровенно скучные рассуждения астрофизиков. Понятно, что арийские «бестии», жаждавшие власти над миром, и не только политической, но и духовной, поверили в нее.

С ужасом Петр осознал, что такая картина мира гораздо более понятна простому человеку, чем основанная на науке. Сам собой родился вопрос:

– Так что, Луна когда-нибудь тоже рухнет на Землю?

– Конечно, – с радостной усмешкой ответил Виллигут. – Ведь это не первый спутник, что озаряет ночи нашего мира. Эта Луна совсем новая, она появилась на небе всего двенадцать тысяч лет назад.

– А что было до этого?

– Долгий период темных ночей, время без спутника. А до него – эра предыдущей Луны. Четыре геологические эпохи связаны с приходом четырех лун. Во время приближения очередного спутника наступает период, длящийся несколько сот тысяч лет, когда новая Луна вращается вокруг Земли на расстоянии четырех-шести земных радиусов. Когда спутник подходит вплотную, наступает период гигантизма. В конце первичной эпохи – огромные растения, громадные насекомые. При завершении вторичной – динозавры, тридцатиметровые животные и первые люди.

– Люди – так давно? Откуда они взялись? – Петр пытался постичь логику рассказа, но какие-то аспекты постоянно ускользали, мешая осознать полную картину.

– Во время приближения Луны начинаются мутации, и первый человек появился из чрева животных в силу мутаций. Это были наши духовные предки, и жили они от пятисот до девятисот лет. Общественное устройство в те далекие времена строилось по подобию того, которое было у гигантских насекомых первичной эпохи.

– Это умозрительное заключение?

– Нет, археологические раскопки, проведенные «Анненэрбе» в Южной Америке, открыли нам города того периода, – замахал руками бригаденфюрер. – Расположенные высоко в горах морские порты говорят о том, что море тогда стояло очень высоко в силу высокой мощи лунного притяжения. А наши эмиссары в Тибете видели тела первопредков, сохраненные в специальной пещере!

– И что же с ними случилось? – поинтересовался Петр. – Вымерли?

– Нет, – Виллигут не заметил иронии в словах собеседника. – Взрыв второй луны поставил точку в истории этой цивилизации. Когда появилась третья луна, сформировались обычные люди – меньше ростом, менее разумные. Это были наши настоящие предки. Но и великаны, сумевшие пережить катаклизм, еще существовали. Они-то и передали первым ариям старинные знания! Пользуясь советами великанов, новые люди создали два могущественных государства, две Атлантиды; одну – в Арктике, где тогда было тепло, другую – в северной Атлантике.

– Я думал, что Атлантида – миф!

Это заявление вызвало у бригаденфюрера взрыв хохота. Некоторое время он даже не мог говорить, только вздрагивал всем телом и издавал рыдающие звуки.

– Ну, вы меня уморили, – сказал он, справившись с собой. – Марксизм – это миф, равно как и какой-нибудь психоанализ! А в Атлантиду должен верить любой человек, проникшийся арийским духом! Всем известно, что она погибла в тот момент, когда Земля приобрела четвертый спутник, нашу теперешнюю Луну. В результате этого произошла новая катастрофа. Земной шар приобрел нынешнюю форму – сплюснутый у полюсов эллипсоид. Северные и южные моря стеклись к экваториальному поясу. Атлантическая цивилизация исчезла за одну ночь. Наступили долгие сумерки, длящиеся до сих пор, время господства недочеловеческих рас, полуразумных животных!

– И сколько нам еще осталось жить под этой Луной, по вашему мнению?

– Я не знаком с точными вычислениями Гербигера и его учеников, – Виллигут развел руками. – Но мне кажется, что они говорили о сотнях тысяч лет. В течение нескольких десятков тысячелетий расстояние от одной планеты до другой будет казаться нам неизменным. Но мало-помалу, с течением лет, Луна приблизится. Сила гравитации, влияющая на Землю, будет увеличиваться. Воды земных океанов поднимутся, покрывая сушу, затапливая тропики и окружив высочайшие горы. Живые существа увеличатся. Появятся новые животные, растения и люди-гиганты. Затем, еще более приблизившись, Луна взорвется и превратится в огромное кольцо из скал, льда, воды и газа. Кольцо это обрушится на Землю, и наступит Апокалипсис, предсказанный Иоанном Богословом. Пережить его дано только самым лучшим, сильным, избранным. Именно к выживанию мы и должны готовить человечество, ведь если оно останется слабым, как сейчас, то погибнет. Но есть вариант избежать катаклизма!

– Какой же? – Петр почувствовал усталость. Тело не нуждалось в отдыхе, но забастовал мозг, подавленный обилием обрушившихся на него невероятных сведений.

– Если мы сможем стать равными богам, Господам Земли, – бригаденфюрер на миг застыл, словно прислушиваясь, – то сможем вызвать их из подземных убежищ и заставить помочь нам удержать спутник от падения!

– Это как?

– С помощью магической силы, именуемой врил, управлять которой могут только посвященные, – вздохнул Виллигут. – Мы сами обладаем контролем над ней в незначительной степени.

– Всё это занимательно, – проговорил Петр, с трудом ворочая затекшей шеей. – Но я несколько утомился.

За время разговора луна целиком выползла из-за горизонта, явив белесый лик, если верить нацистам, состоящий изо льда. Как бы подтверждая этот тезис, с восходом спутника похолодало.

– Конечно, – улыбнулся Виллигут. – Ритуал Огня и Льда дает очень много сил, и я совсем забыл, что вы его не проходили!

Весь обратный путь Петр преодолел без единой мысли в голове, механически переставляя ноги. Попав в комнату, содрал внушающую отвращение одежду и заснул, едва щека коснулась подушки.

Глава 6

Каждое государство нуждается в элите, и в Германии такая элита – эсэсовцы. Но СС может действовать эффективно только в том случае, если его члены соответствуют современным социальным требованиям, имеют военный дух, получили подлинное германское воспитание, обладают благородной внешностью и отобраны по расовому признаку.

Генрих Гиммлер, 1936

Бавария, город Мюнхен,

Мюнхенский аэродром

28 июля 1945 года, 4:03 – 5:12

Американская оккупационная администрация, конечно же, знала об имеющих место на юге, в Австрии, волнениях. Но никаких приказов не поступало, и безопасность аэродрома обеспечивалась так же как и раньше, то есть по законам мирного времени. Система охраны, надо отдать ей должное, была основательно продумана, и отряду диверсантов, что вздумали бы проникнуть на взлетно-посадочные полосы или же в здание диспетчерской, пришлось бы изрядно попотеть.

Но дело было в том, что существа, угрожающие аэродрому, не были в прямом смысле слова людьми. Как можно назвать человеком создание, рвущее руками колючую проволоку, способное преодолеть стометровку за четыре секунды и протащить груз в сто килограммов от Вены до Мюнхена без отдыха?

Часовые внешнего пояса ничего не заметили, в том числе и тот, который погиб первым. Занервничали они лишь в тот момент, когда в пять часов утра никто не пришел им на смену. Сменщики были перерезаны прямо в здании караулки. В соседнем строении погибли все офицеры.

Оперативная группа «Е» действовала быстро и решительно. Саперы почти за час заминировали всё, что было возможно, а учитывая большую площадь аэродрома, цели выбирать надо было с исключительной точностью. Прикрывавшие работу взрывников попутно уничтожали тех из часовых, что решились вернуться к казармам, оставив пост. Те же, кто проявил выдержку, так и оставались в неведении относительно происходящего до самого последнего момента.

Взрывы раздались одновременно. Башня пункта управления полетами, что обычно торчала над ВПП безобразным грибом, исчезла в клубах пыли. Земля дернулась, словно человек, ощутивший укол, и до уцелевших к этому моменту часовых донесся мощный гул. Взрывная волна швырнула их на землю.

Оперативная группа в этот момент уходила на юго-восток, и командир ее, гауптштурмфюрер Больтке, улыбался. Задача была выполнена…

Нижняя Австрия, город Санкт-Пельтен

28 июля 1945 года, 4:45 – 5:01

Предрассветный сумрак был полон скрежетом двигателей. Солдаты, слегка очумелые по причине раннего часа, но вполне проснувшиеся, сновали по улицам, занимая места в танках или грузовиках. Пахло бензином и машинным маслом.

Бригаденфюрер Беккер наблюдал за происходящей суетой молча. Все необходимые распоряжения он уже отдал, и мог только смотреть, как тяжеловесный зверь военного отряда расправляет мускулы, готовясь к прыжку.

Приятные чувства у командира вызывало то, что, кроме людей, в отряд входило около трех сотен существ, которые к человеческому роду уже не относились, хотя внешне мало отличались от соратников. Слово «сверхчеловек» Беккеру не нравилось, а иного пока не придумали.

Сверхлюди были выделены в отдельный отряд, и на них бригаденфюрер возлагал особые надежды. На них, а также на танки, которых было достаточно. Американские «шерманы», отобранные у самоуверенных хозяев, «пантеры» и «тигры», служившие до мая рейху и лишь недавно освобожденные из позорного плена.

– Машина готова, герр бригаденфюрер, – доложил подбежавший ординарец, прервав размышления командира.

– Хорошо, едем, – коротко кивнул Беккер. Решительным шагом он двинулся к фырчащему в нетерпении «виллису». Пришло время покорять Вену.

Бавария, лагерь немецких военнопленных

около города Поинг

28 июля 1945 года, 5:34 – 7:47

Странные мысли начали мучить оберстгруппенфюрера[34] Йозефа Дитриха примерно с середины июля. Без видимых причин появилось и окрепло желание сбежать из лагеря. Относительно своего будущего плененный генерал, командовавший в годы войны одной из айнзацгрупп,[35] не сомневался. И ранее он ничего не предпринимал лишь по той причине, что просто не видел перспектив.

Теперь же из ниоткуда явилось странное убеждение, усиленное неявными слухами, что где-то в Австрии возник центр сопротивления, и армии союзников потеряли контроль над значительными территориями. Уверенность внушала болтовня американских солдат, что поговаривали о сверхоружии, которое помогало небольшим отрядам немцев одерживать победы над численно превосходящим их соперником.

Относились к военнопленным в самом большом в Южной Германии лагере очень хорошо. Немецким солдатам и офицерам позволили сохранить форму и знаки отличия, свободу передвижения днем внутри лагеря не ограничивали, кормили сытно, а по субботам показывали кино. Так что Дитрих не надеялся найти среди товарищей сочувствие идее побега. Но к его удивлению, уставшие было от войны офицеры вермахта, а также частей СС поддержали его.

Благодаря тому что сообщение с солдатскими бараками было свободным, удалось узнать настроение нижних чинов. А оно всего за пару недель разительным образом переменилось. Совсем недавно апатичные и равнодушные, солдаты вдруг загорелись идеей реванша.

В считанные дни созрел план восстания. Энергии и ума оберстгруппенфюрера хватило на то, чтобы мобилизовать бывших офицеров дивизий СС «Викинг», «Норд» и «Гец фон Берлихинген», которых в лагере было достаточно. Остальным предстояло сыграть роль статистов.

В ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое в некоторых бараках лагеря заключенные не спали.

Ранним утром, за полтора часа до побудки, зевающий у одного из бараков солдат с изумлением услышал скрип двери. Но появившееся в дверном проеме лицо было сонным, а когда немец на ломаном английском попросил закурить, то опасения часового окончательно рассеялись.

Он полез в карман и спустя мгновение ощутил сильный удар по голове. Череп американца оказался крепок, и сознания солдат не потерял, лишь впал в оцепенение. Еще успел увидеть, как на лице немца, попросившего закурить, сонливость мгновенно исчезла. Затем последовал еще один удар, после которого стало темно…

Оглядев неподвижное тело американца, Дитрих досадливо усмехнулся:

– Доннерветтер! Проклятые янки, голова – как каска!

– Так точно, герр оберстгруппенфюрер, – кивнул офицер, ранее служивший у Скорцени,[36] который, выбравшись через крышу, подобрался к незадачливому часовому сзади.

– Не ори, не на параде, – буркнул Йозеф Дитрих, аккуратно обходя поверженного рядового. – Свяжи его лучше да забери автомат.

Вслед за оберстгруппенфюрером из барака начали выходить эсэсовцы. Лица их были суровы и сосредоточены, в глазах блестела готовность убивать.

От соседнего брака донесся условный свист – там тоже всё удалось.

Дитрих довольно хмыкнул, но в тот же момент над лагерем разнеслась автоматная очередь. Кто-то из немцев ошибся, и американский солдат, умирая, успел нажать на курок.

Оберстгруппенфюрер выругался и принялся выкрикивать команды в полный голос. Повинуясь ему, пленные офицеры и солдаты побежали к казармам охраны. Оттуда начали стрелять. Несколько десятков человек было убито сразу, но это не остановило пленных, которые действовали, как берсеркеры, впавшие в боевое безумие.

Обретя оружие, немцы атаковали ворота. После непродолжительной перестрелки охрана была уничтожена. Загодя испорченная телефонная линия не дала американцам возможности вызвать подкрепление.

Арсенал трофейного оружия располагался рядом с лагерем, как любезно объясняли сами американцы, «для возможной борьбы с русскими», и подчиненные Дитриха захватили его без боя.

Он первым вошел в широкий и длинный ангар, в котором витал запах оружейной смазки, и на морщинистом лице генерала появилась довольная улыбка. Блестящие стволы пистолетов-пулеметов и штурмовых винтовок внушали уверенность, штабелями громоздились ящики с патронами.

После подсчетов выяснилось, что ручного оружия хватит, чтобы снарядить три тысячи солдат. Предпочтение было отдано эсэсовцам. Солдатам вермахта оберстгруппенфюрер в краткой речи разрешил идти на все четыре стороны. В глубине души он понимал, что использует их в качестве отвлекающей цели для американцев, но спастись должны были только лучшие, а именно – эсэсовцы.

В половине седьмого утра его отряд появился на территории Поинга. Звуки из лагеря, расположенного на некотором удалении от городка, сюда не долетали, и жители ничего не знали о бунте. Хозяйки во дворах занимались утренними делами.

При виде марширующей по дороге колонны эсэсовцев в глазах женщин появлялся ужас. С максимальной скоростью они исчезали в домах. Одна за другой хлопали закрываемые двери.

Дитриха всё это не смущало. Ему нужны были автомашины, и к ним – бензин. Трех грузовиков с ничтожным запасом горючего, которые удалось захватить в лагере, мало на что хватит.

Но одна из женщин сама выбежала навстречу солдатам, и на ее лице была написана самая настоящая радость.

– Зиг хайль! – крикнула она, неумело вздергивая руку. – Я знала! Знала!

От экзальтированных воплей оберстгруппенфюрер поморщился, но и только. Нежданная поклонница идей фюрера избавила его от поисков информатора. Женщина выложила всё, что знала о городских властях.

Выдернутый из постели бургомистр извивался от страха, ожидая, что за сотрудничество с американцами явившиеся, словно из ада, фашисты расстреляют его. Но от него потребовали лишь автомобилей, и градоначальник, вздохнув с облегчением, поспешно заговорил. Надеялся спасти свою шкуру. Зря.

К половине восьмого Дитрих погрузил пятьсот человек в машины, и разношерстная автоколонна, ревя моторами, понеслась на восток. Остальным придется добираться пешком, пробивая путь с оружием в руках.

Дорогу в двести семьдесят километров до Линца, где, по слухам, находится центр восстания, сам оберстгруппенфюрер надеялся преодолеть к вечеру. О взрыве аэропорта в Мюнхене он ничего не знал, но чутье старого вояки настойчиво шептало, что атаки с воздуха можно не опасаться.

Нижняя Австрия, западная окраина города Вена

28 июля 1945 года, 9:08 – 9:45

Окоп был вырыт наспех, и сержант Усов чувствовал себя в нем достаточно неудобно. Если бы не приобретенная за два года привычка сражаться в сложных условиях брянских чащоб и болот, то он наверняка ощущал бы сильный дискомфорт. А так – лишь морщился время от времени, когда очередной снаряд рвался в непосредственной близости от окопа и смертоносные осколки с ядовитым шипением начинали полосовать землю вокруг.

Готовиться к обороне начали вчера, в середине дня. К земляным работам были привлечены все, даже Усов, у которого после утреннего боя осталась на затылке здоровенная шишка. Враг, не желая тратить на сержанта патрон, попросту ударил его прикладом.

С диагнозом «легкое сотрясение мозга» и заключением командира «ничего, и с дырой в черепе воевали!», он вернулся в строй и до самого вечера командовал солдатами, что под жарким, совсем не австрийским солнцем разделись, подставляя лучам светила спины и плечи. К концу работы многие обгорели и начали облезать белесыми лохмотьями, словно меняющие шкуру ужи. Сержант лишь благодаря бинтам на голове уберегся от солнечного удара, но всё равно досадовал на командование, непонятно зачем приказавшее подрывать корни Венского леса.

Утром же из умиравшего под лучами восходящего светила тумана донесся рык танковых моторов, и пришла команда приготовиться к обороне. Солдаты заняли положенные места, засуетились артиллеристы около хоботастых стальных чудовищ, замаскированных ветками и цельными кустами.

С удивлением увидел сержант странные незнакомые танки, идущие в первых рядах наступающих. До сих пор ему не приходилось сталкиваться с американскими машинами.

Но на изумление времени не было. Жерла танковых пушек все, словно по команде, выплюнули огонь, и со всех сторон начали рваться снаряды. В ответ грянула противотанковая артиллерия. Один из танков сразу задымил, а остальные, не ожидавшие организованного отпора, принялись отползать. По пути они огрызались смертоносными плевками, и даже в столь скоротечном бою не обошлось без жертв. В одном отделении Усова убито было двое и ранено трое бойцов.

Тогда, час назад, сержант думал, что на этом всё и закончится, что наглецы, посмевшие возмечтать о реванше, не осмелятся атаковать еще раз. Он не без интереса проводил взглядом ладную фигурку медсестры, одной из тех, что явилась за ранеными, после чего закурил, наслаждаясь тишиной. Даже нывшая, словно дуплистый зуб, голова не мешала отдыху…

Идиллию нарушил противник, начав новую атаку. Немцы, судя по всему, кроме танков, привели к Вене и несколько десятков САУ. Со свистом рухнули на позиции советских войск первые снаряды, и на протяжении пятнадцати минут обстрел не прекращался.

Один из снарядов воющим джинном ворвался в окоп совсем недалеко от Усова. В выкопанной в земле щели живых не осталось, и почва вокруг окрасилась красным.

Тяжелую артиллерию развернуть не успели, и поэтому отвечал немцам только дивизион самоходных артиллерийских установок. Но их было всего шестнадцать, и серьезной поддержкой они стать не могли.

Обстрел закончился резко, словно кто-то нажал кнопку, отключив все пушки. И вновь полезли в атаку танки.

– По местам! – гаркнул Усов. Голос его после говора орудий показался до жалости слабым. Но солдаты послушно зашевелились, отряхивая с пилоток и гимнастерок землю.

Вместе с танками в этот раз шла пехота. Треск очередей вплетался в канонаду орудий, создавая звуковое полотно боя.

Атакующим ответили пулеметы, отрыгнули убийственные для бронированных ползучих монстров подарки противотанковые орудия.

Отделение Усова оказалось на острие вражеского удара. Чуть левее пролегала дорога от Линца, и именно по ней намеревался противник провести войска через Тиргартен[37] непосредственно к Вене.

Танки и пехота противника упрямо шли вперед, несмотря на плотный огонь. Немцев, казалось, не смущали потери. Они сражались так, словно их гнало нечто более сильное, чем простой страх смерти и желание победить.

В окопе, где находился Усов, росли потери. Без стона рухнул пулеметчик с аккуратной дыркой во лбу. Сержант поспешно подскочил, ухватился за теплое тело СГ-43, кивнул второму номеру. Потекла лента, и пулемет задергался в ладонях, словно от ярости.

Сквозь щель прицела хорошо было видно, как падают фигуры в серых мундирах, вошедшие в соприкосновение с темной нитью, тянущейся из пулеметного дула. Сержант испытал досаду, когда очередь соприкоснулась с тушей танка. Броне «тигра» пули калибра 7,62 не страшны.

Усов повел ствол дальше, и тут случилось такое, отчего бывалый партизан едва не помянул вслух бога, нарушив тем самым кодекс поведения строителя коммунизма. Немец, который должен быть перерублен пулями пополам, с непостижимой быстротой согнулся, пропустил очередь над собой, а затем вновь распрямился.

Лейтенант дернулся, послав несколько десятков пуль в небеса, а когда выровнял ствол, то немцы уже начали отступать. Дав напоследок еще одну очередь по врагам, Усов вытер со лба пот и решился закурить. После некоторых размышлений он пришел к выводу, что произошедшее – не что иное, как случайность. Ну, наклонился солдат зачем-то. На войне и не такого навидался, взять хотя бы тот случай, когда пуля, пробив каску, отскочила от крепкого солдатского лба…

Дым папиросы лениво уползал к небесам, сердце лейтенанта, в течение боя бившееся со страшной скоростью, потихоньку успокаивалась, а над Тиргартеном воцарялась мирная тишина.

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

28 июля 1945 года, 9:53 – 10:46

Виллигут, как всегда, появился в комнате Петра без стука. Лицо у него было усталое, на нем резко проявились признаки возраста, которые ранее были почти не видны. Обозначились морщины, проступили вены на шее, что за одну ночь стала дряблой. Во всех движениях бригаденфюрера заметна была слабость.

– Доброе утро, Петер, – невнятно проговорил он. Капитан не ответил, лишь спросил угрюмо, продолжая лежать на кровати:

– Что, опять на ритуалы поведете?

– Нет, – покачал головой Виллигут. – Вас решено допустить к совещанию арманов!

Петр не знал точного смысла этого странного слова, но из разговоров успел понять, что так в замке называют фашистских главарей. Понимая, что сопротивление бессмысленно, а из услышанного на совещании можно будет многое узнать, он поднялся и двинулся за провожатым.

Прошли через двор, уже начинающий нагреваться. Еще несколько шагов – и сомкнулись за спиной двери входа в главный зал. Но на этот раз бригаденфюрер повел Петра дальше. Они прошли мимо помоста с кубическим камнем, которому Виллигут отвесил церемонный поклон, и нырнули в неприметную дверь, скрытую за драпировкой.

Миновали короткий коридор без окон, со стенами из необработанного камня. Пахло здесь мышами, а свет давали только свечи, которые несли двое автоматчиков.

У двери, помеченной огромной, нарисованной золотом руной Ар, Виллигут отобрал у охраны один из подсвечников и отослал солдат назад. Совершенно не опасаясь пленника, повернулся к нему спиной и толкнул дверь.

Та открылась бесшумно. Изнутри пахнуло застоявшимся воздухом помещения, в котором окна не открывались очень давно. Петр переступил порог и оказался в широком и коротком зале, на одной из стен которого висели неразличимые в полумраке картины. Стояла полная тишина, и в ней рождалось ощущение тонкого, непонятного, но в то же время сладостного страха…

Петр нервно вздрогнул, когда Виллигут резко повернулся к нему. Сам собой вырвался дурацкий вопрос:

– Что?

Но бригаденфюрер словно ничего не услышал.

– Всем, кто приходит сюда впервые, – сказал он, – должны быть показаны картины, отражающие дух арийского учения. Следуйте за мной.

Как марионетка за кукловодом, двинулся разведчик за провожатым, который подошел к первой из картин и поднес к ней подсвечник. Пламя выхватило из мрака кричащее контрастирующими цветами изображение: темно-фиолетовая бездна, плывущий в ней шар ослепительно-оранжевого пламени, и слева от него – исполинская, в половину огненного шара глыба голубого, играющего огоньками льда.

Картина, нарисованная с необычайным искусством, странным образом привлекала взгляд. Когда Петр смог отвести глаза, то ощутил, что вспотел, словно после тяжелой работы.

– Вы видели рождение нашего мира, огонь и лед в их первоначальном виде! – нараспев сказал Виллигут и направился к следующей картине.

Это оказался пейзаж. Необычные деревья, похожие на хвощи-переростки, заснеженные горы на горизонте и двое человеческих существ. Назвать их «людьми» не поворачивался язык – золотая кожа, идеальное сложение и раскосые глаза на треугольных лицах подошли бы, скорее, инопланетянам. На мужчине и женщине были лишь набедренные повязки, а изображенный рядом древний ящер позволял судить о размерах тел. И они потрясали!

Золотокожие существа достигали в высоту пяти метров и при этом не выглядели длинными и нескладными. Художник сумел передать рельеф мускулатуры и непринужденную грацию движений.

– Кто это рисовал? – спросил Петр, облизав пересохшие губы.

– Феликс Дан, один из арманов, – ответил Виллигут. – Это первая раса, изначальные носители разума, появившиеся на нашей планете много веков назад, под первой луной. Пойдемте дальше.

Петр вдруг почувствовал настоятельную потребность увидеть третью картину. Это было почти физиологическое желание, вроде жажды или голода. Хотелось вырвать из рук бригаденфюрера подсвечник и самому броситься вперед.

С трудом капитан сдержал почти животный по силе позыв.

Третье полотно изображало пустынную, унылую равнину. Серо-коричневый пейзаж внушал тоску, а на черном небе, усеянном редкими звездами, царила огромная алая луна. Она почти впятеро превышала размером привычный спутник земли и создавала ощущение давления. Нависала тяжелым шаром, готовым вот-вот рухнуть на землю.

В багровом свете, льющемся сверху, на фоне холмов, лицом друг к другу стояли две пары существ. Двое – уже знакомые золотокожие гиганты, на этот раз одетые в меховые накидки. И напротив них – люди высокие и статные. Волосы их серебрились в свете луны, почти сливаясь с белой кожей, а черты лица были подчеркнуто резкими. В руках светловолосые держали оружие – тяжелые копья с каменными наконечниками.

– Встреча наших предков, родившихся во времена низкой луны, с гигантами, – проговорил Виллигут. – Пойдемте дальше.

Четвертое по счету изображение оказалось панорамой города, показанного с большой высоты. Скопление зданий, поразительных по архитектуре, разрезалось на одинаковые сегменты каналами с чисто-голубой водой. В центре города каналы сходились в озеро, в середине которого словно плыл остров-дворец. Белоснежные колоннады, начинающиеся от самой воды, чем-то напомнили Древнюю Грецию, а стрельчатые, невесомые башни – готику. Всё вместе производило впечатление изящества и легкости, некой нереальности. Так, скорее всего, может выглядеть мираж, представший глазам бредущего в безводной пустыне путника…

– Атлантида, – сказал Виллигут, и в голосе его послышалась грусть. – Потерянный рай наших предков. Город этот Платон назвал Посейдонисом, истинное же имя его нам неизвестно.

Петр промолчал. Язык словно ссохся, превратившись в полоску сухого песка во рту. Сердце бухало в груди гулко и тяжело, как огромный колокол, и одолевали противоречивые стремления. Хотелось стоять вечно, созерцая полные грозной красоты и магической притягательности картины. Но первоначальный страх никуда не делся, скребся остренькими коготками где-то в глубине души.

Следующая картина возбудила странное чувство омерзения. Показанный на ней покой был убран с роскошью, достойной Креза. Стены покрывали тканные золотом занавеси, повсюду стояли беломраморные статуи, отдаленно похожие на греческие, но выполненные совсем в другой манере.

Посреди покоя, на огромном ложе, возлежал одетый в роскошные одежды мужчина. Лицо его дышало негой и довольством, в руке была чаша, инкрустированная алыми и зелеными драгоценными камнями.

Рядом с ложем, на четвереньках, соблазнительно изгибаясь, стояла обнаженная женщина. Черные ее волосы блистающим водопадом падали на изящные плечи, грудь вызывающе выпирала, и даже кожа, непривычного серо-синего цвета, не портила впечатления невозможной, бьющей по глазам привлекательности. От нее словно исходил призыв к соитию, безмолвный, но необоримо могучий…

– Грехопадение, – сурово прокомментировал Виллигут, и рука его, держащая подсвечник, дрогнула. – Наши предки согрешили со зверьми, породив низшие расы.

Стараясь не вдумываться в смысл произнесенного, Петр с усилием оторвал глаза от соблазнительной фигуры. С ужасом представил, что было бы, если бы он встретил синекожую женщину в жизни.

Шестое полотно оказалось батальным. Громадная битва растянулась до самого горизонта, где терялась в дымке. Но на переднем плане бойцы были прорисованы отчетливо, с какой-то болезненной детальностью. С одной стороны – высокие, могучего сложения воины с длинными прямыми мечами и в сверкающих панцирях, все как на подбор – светловолосые, с другой – орда смуглокожих лохматых существ, вооруженных кривыми клинками. Фигуры сражающихся переплетались, образуя своеобразную черно-белую мозаику, и определить, кто одолевает, не было возможности…

– Недочеловеки расплодились во множестве, – у этого изображения Виллигут был более многословен, чем ранее, – и начали войну с нашими предками. Она не затихает уже тысячи лет…

Седьмая картина была последней в ряду. По желтой пустыне под белесым, каким-то мертвенным небом мчались несколько рыцарей. Вопреки реалистичности, художник одел их в полный доспех. Полоскались на ветру белые накидки с алым крестом, сверкали поручи и шлемы.

Дорога, коричневая лента, уходила за горизонт, мимо группы скал болезненно оранжевого цвета. Над дорогой, у самого горизонта, висела в воздухе, распространяя приятное глазу голубоватое мерцание, серебряная чаша.

– Тамплиеры, взыскующие Грааля, – пояснил Виллигут и добавил: – Реликвия ариев была похищена евреями и укрыта в Палестине, и истинной задачей Ордена Храма являлось возвращение чаши в Германию.

Петр ничего не ответил, это полотно подействовало на него слабее предыдущих. Сердце успокоилось и лишь сладостно вздрагивало, когда в мозгу мелькали фрагменты увиденных картин.

– Теперь вперед, – проговорил бригаденфюрер.

Колеблющиеся при движении язычки свечей выявили из мрака очередную дверь, из темного дерева, с ручкой в виде когтистой лапы неведомого зверя. Открылась она с тихим скрипом.

Войдя, они оказались на небольшом возвышении, с которого вели широкие, покрытые ковром ступеньки. Дальше – протянулся длинный и узкий, словно штык, стол. На нем горели свечи, позволяя различить сидящих за ним. Петр насчитал семь человек.

Здесь, судя по всему, были окна, но их скрывали плотные многослойные занавеси, не пропускающие света. Потолок терялся во мраке, по помещению плыл сладковатый, неприятный аромат.

Пока разведчик осматривался, его провожатый поприветствовал сидящих. Ответил ему, судя по голосу, Хильшер.

– Проходите и садитесь, – сказал он властно. – Ожидание наше и так было долгим.

Петр послушно опустился на указанный стул. Он показался жестким и неудобным, а полумрак неизвестно почему действовал угнетающе. На какое-то мгновение капитану показалось, что за одним столом с ним сидят не живые люди из плоти и крови, а кровожадные существа, каждое из которых было столь же мало похоже на человека, как муха на лебедя.

Наваждение пропало, когда вновь заговорил Хильшер.

– Да славятся Господа Земли, и да пребудет с нами их благословение, – сказал он. За этой фразой последовал совершенно жуткий, словно вернувший языческие века, ритуал. Петр, успевший за время пребывания в замке насмотреться всякого, наблюдал за ним с некоторым отупением. По-видимому, мозг, перегруженный непривычными впечатлениями, просто отказался воспринимать новое.

Легли на стол маленькие изящные кинжалы, только что отведавшие крови хозяев, на чем ритуал закончился.

– Хорошо, – выспренно проговорил Хильшер, и по лицу его скользнула довольная улыбка. – Товарищ Беккер ведет войска к Вене, и засевшие там коммунисты будут вскоре разгромлены.

Петр с трудом сдержал смех. Две стрелковые дивизии – около пятнадцати тысяч человек, размещенные в столице Австрии, легко отобьют атаку немногочисленной армии нацистов, и никакие «сверхчеловеки» тут не помогут.

Хильшер же, не осознавая глупости сказанного, продолжал в том же духе:

– Мощь нашего оружия заставит врагов, осмелившихся вторгнуться на территорию рейха, убраться восвояси. И уже сейчас нам надлежит поговорить о том, что в первую очередь требуется осуществить на освобожденных территориях.

– Можно сразу конкретное предложение? – раздался звучный баритон Августа Хирта.

– Говори.

– Надо восстановить Маутхаузен![38] – заявил Хирт решительно.

– Что, доктор, не терпится вернуться к коллекционированию еврейских черепов? – с иронией спросил человек с аристократически правильным лицом, сидящий напротив Петра.

– Я предлагаю серьезно! – глаза Хирта сверкнули. – Наверняка на территории, что охвачена нашим влиянием, находится множество недочеловеков, и самые страшные из них – евреи! Оставлять их в живых нельзя! Именно из-за того, что окончательное решение еврейского вопроса так и не было достигнуто, рейх пришел к катастрофе!

В голосе доктора звучала фанатичная убежденность в собственной правоте. Его поддержал круглолицый, невысокий человек, в котором Петр узнал фон Либенфельса:

– Да! – почти крикнул он. – Уничтожим евреев! Концлагерь нужен!

– Тише, товарищи, – с неудовольствием пробормотал Хильшер. – В принципе, вы правы, признаю. Но у нас на данный момент нет ресурсов для того, чтобы воссоздать Маутхаузен! Нет подготовленных сотрудников, нет охранников и времени на восстановление хозяйства лагеря.

– Но ведь надо что-то делать! – горячо воскликнул круглолицый.

– Да, Йорг, вы правы, – покачал головой Хильшер и повернулся к человеку с аристократическим лицом. – Скажите, Феликс, как идет подготовка младших арманов?

– Десять человек уже готовы, – ответил тот. – Они обучены работе с блуттерами, и можно потихоньку привлекать их к участию в Посвящениях. А то мы все очень устали.

– Хорошо, – Хильшер кивнул и обратился к сидящему рядом морщинистому бригаденфюреру, тому самому, что пытал Петра:

– А что у вас, Ульрих? Сколько блуттеров готово?

– Пять, – отозвался морщинистый.

– Вот и выход, – Хильшер обвел присутствующих взглядом, на миг задержав глаза на Петре. В темных зрачках мелькнуло недовольство. – Половину новичков с блуттерами пристроим к тотальной проверке жителей освобожденных районов, а остальные пусть помогают при Посвящении.

– Ну и что? – спросил Виллигут, и сомнение послышалось в его голосе. – Определим мы скрытых евреев, и что дальше?

– Десяток автоматчиков, приданных к группе проверки, решат все вопросы, – ответил Хильшер. – Будем расстреливать тварей прямо на месте, а убирают пусть пленные американцы.

И тут Петр не выдержал. Чувствуя, что совершает глупость, но будучи не в силах себя сдержать, он вскочил и почти закричал:

– Как вы так можете? Они же люди, такие же, как и вы!

Восемь пар глаз обратились на него, и в них разведчик прочел жалость, подобную той, что испытывают к человеку, в силу недостатка образования или умственной отсталости не понимающему очевидных вещей.

– Спокойнее, – сказал Хильшер. – Не стоит кричать. Боюсь, что вы еще находитесь в плену предрассудков, которые евреи вам и навязали. Арийская наука пришла к однозначному выводу, что евреи людьми не являются.

– Да как же так?! – Петр упорно продолжал стоять. Ярость, кипевшая в сердце, не давала сесть. – Они внешне мало чем отличаются от вас, у них такая же красная кровь, те же мышцы и кости! А вы хотите их уничтожать, словно крыс?

– Они… – начал было Хильшер, но его прервал фон Либенфельс:

– Эти твари хуже крыс! Как бы вы отнеслись к крысам, которые выдавали бы себя за людей, занимали их место в городах и деревнях? Издевались бы над людьми, богатели бы за счет их труда?

– Но… – попробовал возразить Петр, но его возглас потонул в громкой речи оппонента:

– Они развращают людей, закрывают для них дорогу к свободе! – орал низенький арман. – Они заперли арийскую расу в темницу расового смешения! Если не уничтожить разумных крыс сейчас, то они заполонят землю, захватят всё жизненное пространство! Поэтому мы видим только один выход – убивать, беспощадно уничтожать недочеловеков, очищая землю для настоящих людей!

– Блестяще сказано, – Хильшер кивнул с одобрением и взглянул на Петра: – Надеюсь, вы всё поняли?

– Вы все сумасшедшие! – проговорил Петр, садясь.

– Боюсь, что дело обстоит как раз наоборот, – мягко проговорил Хильшер. – Некоторая несообразность мышления имеется у вас. Но мы вас не виним! Вы выросли под жестким прессом чуждой арийскому духу философии равенства, и она сильно изуродовала ваш рассудок.

Петр обхватил голову руками, мечтая только об одном – проснуться.

На плечо его легла рука, и голос Виллигута произнес:

– Пойдемте, Петер. Вы, скорее всего, еще не готовы увидеть ослепительный свет истинно арийского взгляда на мир.

Петр встал из-за стола и, пошатываясь словно пьяный, двинулся вслед за Виллигутом, не поднимая глаз. Проплыли внизу ступеньки, затем потянулся коричневый паркет зала с картинами.

На выходе из здания бригаденфюрер мягко сказал:

– Вас проводят в комнату. И постарайтесь всё же принять истинную картину мира. Я понимаю, сделать это трудно. Но хотя бы попробуйте.

Петр промолчал и сам, опережая конвойных, зашагал по знакомому уже пути.

Нижняя Австрия, город Вена,

военный комиссариат Советской армии по Австрии

28 июля 1945 года, 11:50 – 12:21

Бургомистр Вены, Теодор Кернер, выглядел совсем не так, как положено отставному генералу. Сутулый и худощавый, он казался обманчиво мягким и характер, прочнее стального клинка, проявлял редко. Это генерал-лейтенант Благодатов за время совместной с Кернером работы хорошо осознал.

– Рад видеть вас, господин бургомистр, – сказал он, вежливо поклонившись.

– Я вас тоже, товарищ комендант, – не менее любезно отозвался Кернер, хотя лицо его было мрачным.

Встретились они в приемной у маршала Конева, и мрачность бургомистра можно было легко понять. Неизвестно откуда возникли вроде бы окончательно уничтоженные нацисты и осмелились подступить к самым стенам Вены.

– Прошу вас, – сказал секретарь маршала, открывая дверь.

В кабинете Конева пахло кофе, а за распахнутым по случаю зноя окном беззаботно пела какая-то птаха. Сам маршал выглядел усталым, а на лбу его горными грядами застыли морщины.

– Добрый день, товарищи, – сказал он сухо. – Присаживайтесь.

Благодатов опустился на стул, как всегда – на самый краешек. Краем глаза заметил, что и Кернер напряжен, словно струна.

– Докладывайте, товарищ генерал, – Конев бросил выразительный взгляд на Благодатова, и тот понял, что должен говорить откровенно, ничего не скрывая от австрийца. Немецким же генерал-лейтенант владел блестяще, равно как и маршал.

– Слушаюсь, – ответил он на языке Гегеля и Гёте. – Сегодня в восемь ноль пять с направления Линц – Санкт-Пельтен наши части, занимающие позидии в Хадерсдорфе[39] и Тиргартене, были атакованы. Предположительно – бунтовщиками из солдат и офицеров СС. В результате полуторачасового боя противник был отброшен, его попытка прорваться к Вене провалилась.

– Каковы потери? – поинтересовался Конев.

– Противник использовал при атаке танки, нам удалось подбить семь, из них пять – американских моделей. Потери в живой силе оценить трудно. – Благодатов рапортовал спокойно, словно докладывал о результатах дивизионных учений. – С нашей стороны – уничтожено десять противотанковых орудий, убито около полутора сотен человек, около трехсот – ранено.

– Так много? – потрясение обозначилось на лице Кернера. – Я думал, это небольшая банда. Сколько же нацистов?

– Исходя из их огневой мощи можно сделать вывод – не менее пяти десятков танков и САУ и двух тысяч пехотинцев.

– Насколько мне известно, в городе Вена расквартированы две дивизии, – бургомистр немного успокоился, но в словах его время от времени проскальзывало изумление. – Почему же вы сами их не атакуете?

– Наши дивизии – стрелковые, – ответил маршал. – В них наберется полтора десятка легких танков. А против «тигров» они совершенно бесполезны. Будем пока обороняться.

– В любом случае, мы имеем дело с крупным восстанием, – проговорил Кернер после некоторого раздумья. – И возникло оно, как я понял, на американской территории. Что предпринимают союзники?

– Я говорил сегодня с маршалом Жуковым, – ответил Конев, и лицо его помрачнело. – Он сейчас в Потсдаме. Вопрос о восстании обсуждался там, но и Трумэн и Эттли[40] ведут себя очень неопределенно. По сведениям нашей разведки, американцы и англичане даже выпускают из лагерей военнопленных, позволяя им соединиться с восставшими. И это в тот момент, когда диверсантами уничтожен аэродром в Мюнхене!

– И погибло довольно много солдат союзников! – изумленно покачал головой Благодатов. – И генерал Локхард!

– Что генерал! – маршал презрительно прищурился. – Он был героем еще бурской войны,[41] а в этой прославился только тем, как отступал от фрицев при Арденнах! Буржуазные государства, как я думаю, готовы пожертвовать не одним генералом, лишь бы вооружить недобитых фашистов против советских войск!

– Вполне вероятно, – мрачно вздохнул Кернер. – В какой срок вы надеетесь отбросить немцев от города?

– Как только подойдут части, которые я вызвал из Праги, – ответил Конев. – Но хотелось бы обсудить другой вопрос. Немцы, по некоторым сведениям, обладают специально подготовленными солдатами, которые способны проникнуть в Вену и причинить нам уже этой ночью немалые неприятности. Товарищ генерал-лейтенант, расскажите, что вы можете предложить для повышения уровня безопасности в городе?

Глава 7

Объективная наука есть изобретение вредное, она – тотем упадка.

Ганс Гербигер, 1925

Верхняя Австрия, окрестности города Эффердинг

28 июля 1945 года, 16:15 – 16:57

После целого дня, проведенного в жаркой кабине грузовика, оберстгруппенфюрер Дитрих чувствовал себя отвратительно. Болела голова, совсем по-старчески ломило суставы. Хорошего настроения не добавляло и то странное обстоятельство, что на пути через Баварию никакие американские войска не помешали движению беглецов. Это заставляло Дитриха подозревать янки в грандиозной подлости. В некоторые моменты он даже начинал раскаиваться в решении бежать из лагеря, где было так спокойно…

Но сомнения развеялись в тот момент, когда передний грузовик автоколонны, американский «студебеккер», миновал указатель, сообщающий, что до Эффердинга осталось пять километров.

Сразу за поворотом после указателя обнаружился пост мотоциклистов. Оберстгруппенфюрер едва не закричал от радости, увидев вооруженных людей в милой сердцу форме, украшенной сдвоенными молниями.

Один из них лениво поднял руку, призывая машину остановиться. В движениях его сквозила такая уверенность, будто солдат точно знал, что люди, сидящие в тяжелом грузовике, да и сама машина не смогут повредить ему.

Дитрих приказал шоферу затормозить, а сам с удовольствием оторвал зад от нагретого за день и не очень удобного, если честно признаться, сиденья. Ноги, расслабленные после долговременного пребывания в кабине, слегка подогнулись, когда оберстгруппенфюрер спрыгнул на землю. Он едва не упал и, выпрямляясь, облегчил душу витиеватым ругательством.

В глазах солдата при виде трех звездочек на погонах не мелькнуло ни малейшего удивления. Он равнодушно осмотрел офицера и выбросил руку в греющем душу приветствии:

– Зиг хайль!

– Хайль, – ответил Дитрих.

– Герр оберстгруппенфюрер, – сказал солдат. Дитрих разглядел на его форме знаки отличия шарфюрера. – Должен спросить у вас, кто вы такие и куда следуете.

– Мы из лагеря в Поинге, – ответил Дитрих. – А следуем в Линц, на соединение с теми, кто, по слухам, продолжает там борьбу за свободу германского народа.

– Я должен вам верить? – шарфюрер поднял странные, какие-то белесоватые глаза, и боевому генералу вдруг стало страшно.

– Да, – нервно сглотнув, ответил он. – Я – Зепп[42] Дитрих. Кто-то из ваших командиров должен меня знать.

– Я вас тоже знаю, – сказал шарфюрер серьезно. – Поэтому не сомневаюсь в ваших словах.

– Откуда? – поразился оберстгруппенфюрер, и усталость вкупе с непонятным страхом вырвались потоком нервных, почти истеричных фраз: – Странно вы встречаете гостей! Вздумай по моему пути пройти американцы, они бы запросто застали вас врасплох!

– Совсем не так, – ответил шарфюрер без улыбки. – Ваша автоколонна была замечена сразу после Пассау.[43] А то, что сидящие в ней люди носят форму СС, мы узнали немного позже. Все дороги, идущие из Баварии, контролируются. Если где-либо появятся войска США, они будут встречены совсем по-другому.

– Хорошо, я верю, – покачал головой Дитрих. – А…

– Мне приказано лишь встретить вас, – прервал шарфюрер попытку оберстгруппенфюрера задать вопрос. – И проводить туда, где вам всё объяснят.

– Хорошо, – хмуро кивнул Дитрих.

– Чуть дальше дорога заминирована, так что следуйте точно за мотоциклами, – сказал шарфюрер и двинулся к своим солдатам.

Дитрих мрачно кивнул и полез в машину. Уверенность в себе тех, кто встретил его в Австрии, внушала некоторые опасения.

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

28 июля 1945 года, 17:33 – 17:55

К удивлению Дитриха, который думал, что цель поездки – Линц, мотоциклисты свернули на север, не доезжая даже до Эффердинга. Под колесами грузовиков вместо ровного шоссе оказалась щетинящаяся колдобинами и ямами грунтовка. В кабину затягивало пыль, которая противно скрипела на зубах и оседала на коже, вызывая раздражающий зуд.

Замок появился из-за поворота – огромный, словно свернувшийся на берегу Дуная сказочный дракон. Исполинскими чешуйчатыми боками возносились стены, башни казались многочисленными головами чудовища.

У подъемного моста мотоциклы остановились. Отгоняя видение исполинского ящера, Дитрих выпрыгнул из кабины, и мгновенно рядом с ним оказался всё тот же шарфюрер.

– Герр оберстгруппенфюрер, – сказал он, – идите за мной.

– А мои люди? – набычившись, резко спросил Дитрих. – Что с ними?

– Они подождут здесь, – спокойно ответил шарфюрер. – В Шаунберг войдете только вы.

– Это название замка?

– Так точно!

Дитрих задрал голову, рассматривая древнее укрепление. Над ним, в пылающей жаром голубой высоте, лениво шевелилось знамя со свастикой. Привычный символ наполнил сердце решимостью.

– Хорошо, – сказал оберстгруппенфюрер и обернулся к машинам.

– Ждите меня, ребята, я скоро вернусь! – рявкнул он так, чтобы его хорошо услышали во всех грузовиках. – За старшего в мое отсутствие – Фишер!

Загрохотали открываемые ворота, из-за которых хлынула волна жара, как из печи. Там, среди каменных стен, сегодня не нашлось места прохладе.

Солдаты у ворот отдали Дитриху честь, и у того потеплело на душе. Словно вернулись старые добрые времена…

Во дворе замка его ждали. Девять человек выстроились в ряд, и лица некоторых выглядели смутно знакомыми.

– Хайль! – выбросил руку сопровождавший Дитриха шарфюрер.

– Зиг хайль, – ответил один из встречающих, с властным лицом. – Вы свободны.

Шарфюрер исчез, и оберстгруппенфюрер остался один напротив девяти человек, многие из которых были в форме СС. Но узнать никого Дитрих не мог, мешало, скорее всего, утомление, а может быть, глубоко засевшее убеждение, что этих людей не должно быть среди живых…

– Ну? – оберстгруппенфюрер первым не выдержал тишины. – Так и будем безмолвствовать?

– Почему же? – усмехнулся всё тот же человек. – Мы рады видеть вас, герр Дитрих, в замке Шаунберг.

– А кто вы, собственно, такие? – спросил оберстгруппенфюрер.

– Последний обломок Рейха, – проговорил другой, невысокий и круглолицый, как и первый – в гражданском. – Сражающийся за свободу германского народа!

– Неужели вы не узнаете меня, Зепп? – сделал шаг вперед еще один, в погонах бригаденфюрера.

– Ульрих Граф? – в замешательстве спросил Дитрих. – Это вы? Как такое возможно?

Одного из основателей НСДАП и участников Пивного путча оберстгруппенфюрер считал либо мертвым, либо находящимся в плену.

– Я, – кивнул тот с улыбкой. – Из тех, кого вы знаете, тут еще Карл Филер и бригаденфюрер Беккер, но он в войсках.

– Еще вы можете помнить меня, – вмешался в разговор сухощавый пожилой бригаденфюрер.

Дитриху пришлось некоторое время вглядываться, прежде чем смутная догадка о том, кто перед ним, возникла в голове. Слишком давно он не видел этого человека.

– Виллигут? Не может быть! – воскликнул он.

– Всё может, – с улыбкой сказал Граф. – Вы еще в этом убедитесь.

– Я рад вас видеть, господа, – проговорил Дитрих. – Но кто у вас главный?

– Я, – сказал уверенно тот, кто заговорил первым. – Мое имя – Фридрих Хильшер.

– Я вас не знаю, – пожал плечами оберстгруппенфюрер. – И чин ваш мне тоже неизвестен. Может быть, настало время сменить командующего?

– Прекратите, Зепп! – сказал резко Граф. – Профессор Хильшер – тот, кто сделал наше восстание возможным! Без него нам пришлось бы покориться…

– Да ну? – усмехнулся Дитрих. Нежданно пробудившаяся жажда власти, обладания правом повелевать, которого он был лишен в лагере, толкала оберстгруппенфюрера на необдуманные речи. – На нем нет мундира рейхсфюрера СС,[44] и поэтому не вижу смысла подчиняться.

– И зря, – Хильшер улыбнулся, без малейшего страха, хищно и открыто. – Любой должен повиноваться верховному арману.

– У меня за спиной пять сотен человек, которых я вывел из американского плена! – заявил Дитрих громко, решив игнорировать непонятный термин. – И по моему приказу или если вы не выпустите меня отсюда, они мигом возьмут штурмом эту средневековую развалину…

– У меня на стенах тридцать сверхчеловек, – мягко проговорил Хильшер, делая упор на последнем слове, и оберстгруппенфюрер не решился его прервать. – И у вас нет ни малейших шансов. Только стоит ли нам грызться, словно паукам в банке?

– Что вы подразумеваете под словом «сверхчеловек»? – Дитрих облизал пересохшие губы и прокашлялся, пытаясь вернуть силу голосу.

– То, что подразумевал под ним фюрер, пока был жив, – ответил Хильшер спокойно.

– Но фюрер мертв! – прервал собеседника оберстгруппенфюрер. – За что вы мне предложите сражаться теперь?

– Что фюрер? – недобро усмехнулся Хильшер. – Он был лишь фигурой в игре, правила которой определяем мы. И мы предлагаем вам сражаться за свободу германского народа, за новую эпоху, за мир сверхчеловека!

– Какого сверхчеловека? – голос Дитриха звучал истерично, но ему было на это наплевать. – Всем понятно, что это сказка!

Крайний в ряду встречающих, офицер в мундире штандартенфюрера, как-то странно улыбнулся, а Хильшер ответил спокойно:

– Отнюдь. Это не сказка, а существо высшей расы, что должно прийти на смену человеку. Курт, будьте добры…

– Да, – штандартенфюрер сделал шаг вперед.

– Продемонстрируйте нам свои возможности.

– Хорошо, – кивнул Курт, и взгляд его холодных, словно промороженных, глаз остановился на Дитрихе. – Выстрелите в меня, герр оберстгруппенфюрер.

– Что? – вытаращил глаза Дитрих. – Вы сошли с ума?

– Нет, – серьезно покачал головой штандартенфюрер. – Я отойду на десяток шагов, встану напротив стены, а вы стреляйте. Я вижу у вас в кобуре пистолет, вот и воспользуйтесь им…

В полном смущении, чувствуя себя участником идиотского представления и злясь от этого, Дитрих расстегнул кобуру. Пальцы сомкнулись на шероховатой рукоятке «вальтера», привычно клацнул затвор.

– Не бойтесь, – сказал успокаивающе Курт, заметив нерешительность оберстгруппенфюрера.

Тот вспыхнул, почти не целясь выстрелил. Пуля с лязгом ударилась о камни стены, пройдя через то место, где только что стоял штандартенфюрер, а Дитрих с ужасом ощутил, что его шея находится в смертельном захвате. Руки, крепкие, словно металлические, обхватывали его так, что небольшого движения хватило бы, чтобы отправить оберстгруппенфюрера на тот свет. И пистолет тут ничем бы не помог.

Спустя миг штандартенфюрер вновь стоял на своем месте в ряду встречающих. Он даже не вспотел.

– О, – только и смог сказать Дитрих, трясущимися руками пытаясь засунуть пистолет в кобуру и всё время промахиваясь. Злоба исчезла, сменившись недоумением и почти священным ужасом. – Вы сделали это?

– Да, я, – скромно кивнул Хильшер.

– Тогда… тогда я подчиняюсь, – «вальтер» наконец попал куда надо, а его хозяин немного оправился от потрясения. – Хайль!

– Зиг хайль! – ответил Хильшер, поднимая руку, и в глазах его зажглись огоньки торжества.

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

28 июля 1945 года, 22:00 – 23:47

Двор замка освещался факелами. Оранжевое пламя дергалось на ветру, но упорно не умирало. Лица солдат, что держали факелы, казались высеченными из мрамора, а глаза – мертвыми стеклянными шариками.

Дитрих, которому удалось немного поспать, чувствовал себя тем не менее усталым. Слишком от многого из привычного пришлось отказаться за сегодняшний день. Обыденная жизнь в лагере сменилась долгой и утомительной дорогой, а безусловное лидерство – подчиненным положением. Это было наиболее болезненно, но оберстгруппенфюрер понимал, что другого пути нет и что только те, кто создал сверхчеловека, смогут спасти Германию и вернуть рейху величие, растоптанное ордами русских…

Солдат, которых он привел из Баварии, обследовали какими-то приборами и большую часть отправили в Линц. На его вопросы о судьбе остальных он получил от Хильшера ответ, что отобранным предстоит стать сверхлюдьми…

Самому оберстгруппенфюреру профессор обещал посвящение в арманы, причем сегодня же вечером. Больше вопросов Дитрих решил не задавать, хотя они так и вертелись на языке.

После отдыха, который показался слишком коротким, оберстгруппенфюрера разбудил Виллигут. Увидев его, Дитрих невольно вздрогнул, вспомнив, сколько ужасных слухов об этом человеке, по неясным причинам уволенном из СС, ходило среди офицеров…

Но Виллигут пока ничем не подтверждал свою страшную репутацию. Он вполне любезно объяснил оберстгруппенфюреру, что ему сейчас предстоит, и повел во двор замка.

Здесь всё было готово. Пока церемония напоминала посвящение в члены СС, которое Дитрих проходил очень давно. Привычное внушало уверенность, хотя странные одеяния Хильшера и двух его помощников – белые плащи с алыми крестами, вызвали неясное беспокойство…

Солдаты с факелами стояли по кругу, в центре которого был воздвигнут невысокий помост, обтянутый черной тканью. По ней серебром были вышиты руны. Дитрих, хотя ему и приходилось участвовать в ритуалах СС, плохо разбирался в символике, но знаки показались ему совсем незнакомыми.

На помосте стоял Хильшер в белом одеянии, а по сторонам от него – еще двое: маленький круглолицый и высокий, с тонкими, аристократичными чертами лица. В руках он держал длинный прямой меч, а у коротышки в ладонях была чаша, из которой время от времени вырывались языки пламени.

Виллигут занял место позади Дитриха и в нужные моменты подсказывал ему, как себя вести. Поначалу пришлось просто стоять, в то время как Хильшер исполнял длинную песню на непонятном языке.

Оберстгруппенфюрер заскучал, и в этот момент профессор зычным голосом обратился к нему:

– Готовы ли вы посвятить жизнь служению германскому народу?

– Готов, – прошептал Виллигут из-за спины, и Дитрих, ощущая себя марионеткой на веревочках, повторил:

– Готов!

– Пылает ли в душе вашей пламя сильнейшее, чем огонь костров? – Этот вопрос показался оберстгруппенфюреру бессмысленным, но подсказчик шептал:

– Пылает!

Дитрих проговорил требуемое и получил несильный, но ощутимый тычок в спину. В недоумении обернулся и встретился глазами с Виллигутом. Тот жестом показал, что пора двигаться вперед, к помосту.

Хильшер смотрел на него, и в глазах его извивалось и плясало пламя факелов.

– Погрузите руки в огонь, – сказал он громко. – Чтобы они очистились от скверны прошлого!

Оберстгруппенфюрер заколебался, и Виллигут зашипел из-за спины:

– Не бойтесь! Это не больно!

Выругавшись про себя, Дитрих опустил руки в поднесенную коротышкой чашу. Хотя лицо вполне отчетливо ощущало идущий от пламени жар, рукам не было больно. По коже словно скользили потоки прохладного воздуха.

В полном смятении оберстгруппенфюрер стоял и не знал, что думать. По лицу его градом катился пот, а сердце сжималось в ужасе от предчувствия момента, когда волшебство исчезнет и огонь начнет жечь руки.

Но жидкость в чаше (скорее всего, масло) неожиданно покрылась темной пленкой, и пламя потухло.

– Свершилось! – возгласил Хильшер, внимательно наблюдавший за процессом. – Наш брат готов к посвящению!

После чего Дитрих, повинуясь неотвязному Виллигуту, опустился на колени. В этом неудобном положении он выслушал длиннейшее перечисление прав и обязанностей армана, иначе – жреца-правителя. Большая часть списка, по мнению оберстгруппенфюрера, была уместна в веке эдак десятом, но никак не сейчас, но мысль эту он благоразумно держал при себе.

Перечисление закончилось, и Дитрих, стоявший с опущенной головой, ощутил плечом холодное прикосновение. В дело вступил третий из посвящающих, тот, что держал меч.

Повинуясь подсказкам из-за спины, оберстгруппенфюрер повторил присягу армана: «Клянусь вам, Господа Земли, что буду верным и храбрым, во всём буду подчиняться вашей воле и воле верховного армана, не буду иметь зависти к товарищам и все силы положу на очищение земли от грязи недочеловеков».

Слегка уставший, Дитрих поднялся с колен, надеясь, что на этом всё окончится. Но нет. Пришлось идти вслед за Хильшером и его подручными, буравя взглядом плащи, украшенные алыми крестами. За спиной шаркал подошвами Виллигут.

Когда под ногами оказались ступеньки лестницы, ведущие в главную башню замка, двор почти весь погрузился во мрак. Солдаты гасили факелы, опуская их в приготовленные бочки с водой, и меж древних стен разносилось шипение умирающего пламени.

После того как лезвие коснулось его плеча, Дитрих ощущал странную опустошенность. Мысли и чувства, что до этого момента его изрядно беспокоили, пропали, и на душе стало легко. Он механически переставлял ноги, следуя указаниям, и происходящее воспринимал как само собой разумеющуюся необходимость.

В помещении было довольно светло от большого количества свечей. Здесь плащеносцы куда-то исчезли, зато спереди оказался Виллигут с небольшим черным чемоданчиком. Он попросил Дитриха уколоть палец о маленькое острие, и оберстгруппенфюрер покорно поднял руку.

Боли он не ощутил, лишь завороженно смотрел, как крутятся колесики.

Виллигут удовлетворенно кивнул куда-то за спину оберстгруппенфюреру и со скрежетом закрыл чемоданчик.

В помещении обряды оказались еще нуднее, чем во дворе. Чем-то это напомнило Дитриху то, что происходило раз в год в Вевельсбурге. Но там всё было гораздо короче.

Здесь же, как ему показалось, он простоял на холодном полу на коленях не один час, прежде чем было разрешено подняться. Кубический предмет, вокруг которого творилось священнодействие, скрылся во мраке, и Дитриха повели в полной темноте, аккуратно поддерживая под локти.

Дорогу он не запомнил. Врезалось в память только, что ехали на лифте куда-то вниз. При этом в душе родилось вялое изумление: откуда лифт в таком старом здании?

Потом было путешествие по душным и низким коридорам. Навалилась усталость, и Дитрих едва шагал. Его практически тащили. Последовал провал в памяти, и очнулся он на узкой койке, похожей на больничную. Над головой была серая поверхность потолка. В воздухе витали запахи человеческих выделений и остро ощущался аромат нашатыря.

В мякоть левой руки вонзилось нечто острое. Дитрих нашел силы поднять голову и обнаружил, что человек в белом халате вводит ему в предплечье жидкость из довольно большого шприца.

– Что п-происходит? – спросил оберстгруппенфюрер заплетающимся языком.

– Всего лишь Посвящение, – ответил человек в белом халате и мягко улыбнулся.

В то же мгновение на тело навалилась боль. Она обнаружила себя сразу везде, от пальцев ног до макушки. Задернула перед глазами темный занавес и выдавила из горла громкий крик. Но голосовые связки были поражены судорогой, и вместо вопля получился невнятный всхлип…

На мгновение боль ослабела, а затем навалилась вновь, яростно вгрызаясь в каждую клеточку, в каждый орган.

– Так будет лучше, – сказал Хильшер, глядя на бьющееся в корчах тело оберстгруппенфюрера Йозефа Дитриха. – Он был слишком непредсказуем и своеволен. Даже фюрер не всегда мог с ним справиться.

– Истинная правда, – кивнул Виллигут. – И он будет первым арманом, прошедшим еще и через Посвящение.

– Да, арманом-сверхчеловеком, – на лбу профессора обозначились морщины. – В то время как мы всего лишь люди.

На мгновение Хильшер замолчал. Дитрих перестал дергаться, затем судорожным движением повернулся на бок, и его вырвало на пол.

– Да, – Виллигут нервно сглотнул. – Может, нам уйти? Всё равно до собственно Посвящения еще долго.

– Конечно, – кивнул Хильшер и вдруг взглянул на Виллигута. – А что с тем русским?

Взгляд верховного армана был остр, и бригаденфюрер почувствовал себя неуютно.

– Боюсь, я ошибался, – проговорил он. – Еврейские комиссары слишком долго промывали ему мозги, и даже созерцание наших ритуалов не смогло пробудить в Петере арийского духа…

– Тогда Посвящение? – спросил Хильшер.

– Иного пути нет, – кивнул Виллигут. – Завтра вечером. Раньше не сможем. Всё будет занято солдатами Дитриха.

– Да, работы предстоит много, – покачал головой Хильшер. – Но пару часов мы сможем поспать. Не будем упускать этой возможности, товарищ.

Они двинулись к лифту. Подземный зал, полный сверхчеловеческих зародышей, остался позади.

Нижняя Австрия, западная окраина города Вена

29 июля 1945 года, 00:27 – 1:25

Над Веной раскинулась бесподобно красивая ночь. Тысячами разноцветных глаз смотрело на землю небо, и приятной прохладой, полной запахов желудей, тянуло из глубин Венского леса.

Сержант Усов курил в окопе, рассеянно созерцая окрестности и размышляя о жуткой несправедливости, из-за которой на его родине, в Брянске, ночи никогда не бывали столь чарующими.

«Вот ведь гады! – думал сержант. – Буржуазные империалисты, а досталась им такая красивая и благодатная земля! А нам, представителям передовой общественной формации, – болота да буераки!»

От избытка чувств он даже сплюнул на дно окопа, а в этот момент с того места, где должен был находиться часовой, донесся сдавленный всхлип. Усов прислушался, но всё было тихо.

После дневного боя войска не отвели в город, а оставили на боевых позициях. До вечера удалось углубить окопы, превратив линию обороны в нечто реальное, способное выдержать даже серьезный натиск. На случай ночных вылазок со стороны противника расставили часовых.

Сержант потянул из кобуры пистолет, и в тот же момент какая-то тень на миг заслонила звезды над дальним концом окопа.

– Тревога! – заорал Усов, выдергивая пистолет.

Выстрелить он не успел, что-то тяжелое ударило под дых, и сержант рухнул на колени, пытаясь вспомнить, как надо дышать. Мимо кто-то пробежал, и почти сразу началась стрельба.

Понимая, что в окопе меньше всего шансов уцелеть, сержант, цепляясь пальцами за бруствер, сумел выбраться из траншеи и, хватая воздух ртом, словно выловленный карась, повалился на землю.

С той стороны, где находился взвод, неслась беспорядочная стрельба. Затем глухо ухнула граната, и воздух наполнился шипением разлетающихся осколков. На счастье Усова, бруствер надежно прикрыл его.

Последовал еще один разрыв, и стрельба стихла. Кто-то пробежал по окопу, но сержанта не заметил.

Почти сразу треск выстрелов послышался из расположения соседнего батальона. Под аккомпанемент очередей сержант перевернулся на живот и ползком, стараясь не выдавать себя, двинулся туда, где должны были быть солдаты взвода.

Наткнувшись на ход сообщения, ухнул в него вниз головой, словно ныряльщик – в воду. Некоторое время полежал на дне траншеи. Начали мерзнуть руки, и неизвестно отчего стала бить дрожь. Колотьем в затылке напомнила о себе травма головы.

Шипя сквозь зубы от боли, сержант приподнялся и пополз дальше. Когда ладонями уперся во что-то мокрое, то невольно сглотнул. Запах крови неожиданно явился из темноты, вызвав сильную тошноту.

В свете звезд видно было довольно плохо, но через несколько минут Усов понял, что все во взводе мертвы. Под мирным небом Австрии погибли те, кто уцелел в страшных сражениях Великой Отечественной.

Осознав, что остался один, сержант от ярости заскрипел зубами. Горло его судорожно сжалось, на глазах выступили слезы. Обессиленный, он привалился спиной к стенке окопа и некоторое время сидел, ничего не видя и не слыша вокруг.

Когда он сумел подняться, стрельба уже стихла. Словно и не было никакого нападения. Шелестел ветерок в листве, да печально кричала ночная птица в глубине леса.

Усов еще раз прислушался, после чего на ощупь отыскал чей-то автомат и двинулся на юг, туда, где должен был находиться штаб батальона. Шел медленно, пригнувшись, и подолгу всматривался в подозрительные места.

Но нападавшие сгинули, словно призраки, и вокруг было тихо и пусто.

Он еще дважды натыкался на трупы, постепенно понимая, что в эту ночь вся его рота была истреблена. Подробностей было не видно, но, к немалому его удивлению, сержант не нашел ни единого тела нападавших. А ведь даже при самой внезапной и удачной атаке потери неизбежны. Словно пришедшие из тьмы немцы были неуязвимы…

Он проходил один окоп за другим, и всё больше проникался ужасом. Он был уже почти уверен, что немцы перебили всех. Но грубый голос сказал откуда-то из темноты:

– Стой, кто идет?

– Сержант Усов, третья рота.

В лицо ему ударил луч фонарика, затем погас.

– Иди вперед, – велел тот же голос, но теперь в нем слышалось дружелюбие. – Только медленно. При первом же резком движении стреляем.

Сержант послушно зашагал в сторону деревьев, от которых доносились приказы. Едва ступил под их тень, из мрака сгустились две фигуры, а под ребра уперся ствол автомата.

– Вы чего? – спросил Усов зло. – Или думаете, что я фриц переодетый?

– Ничего мы не думаем, – буркнул другой голос, мощный бас, в котором то и дело прорывались истерические нотки. – Только выполняем приказ. Иди давай.

Одна из фигур вновь растворилась во тьме, а вторая осталась где-то за спиной. Следуя указаниям истеричного баса, сержант спустился в неглубокий овражек, поросший орешником. Идти было неудобно, ветви так и норовили ударить в лицо, добраться до глаз, а неровности тропы заставляли спотыкаться.

Когда из кустов навстречу выступили двое, Усов с трудом сдержал какой-то детский испуг. Злость, ярость и горечь клубились в груди, и сохранять спокойствие удавалось с немалым трудом.

– Кто таков? – спросил конвоира один из встречающих. В голосе его слышались командные интонации.

– Назвался сержантом Усовым, товарищ капитан, – ответил сопровождающий.

– А ну-ка посвети.

В лицо ударил свет, заставив сержанта ослепнуть.

– Да, это он, – послышался откуда-то из-за безжалостного сияния голос. – Возвращайся на пост.

– Есть!

Фонарик погас, и на глаза опустилась успокаивающая тьма.

– Что-то народ какой-то нервный, товарищ капитан! – заметил Усов, массируя веки. Автомат, который у него никто не удосужился отобрать, оттягивал плечо, мешая одной из рук свободно двигаться.

– Слишком много людей погибло, – со вздохом ответил капитан. – Штаб, слава богу, нападению не подвергся.

Штаб – большая палатка, разместился по другую сторону оврага, на широкой поляне. Вокруг него сновали людские тени, слышались команды и ругательства. Лесные запахи нарушались вонью пота и крови.

– Пойдем к комбату, доложишь, – сказал капитан и, пройдя мимо часовых, с шуршанием откинул полог палатки. На траву упал тусклый свет керосиновой лампы.

Комбат рассеянно выслушал рассказ о том, что третья рота, судя по всему, уничтожена полностью. Похоже, что это не было для него новостью.

– Вы не ранены, сержант? – спросил он, когда Усов замолчал.

– Никак нет.

– Тогда поступаете в распоряжение капитана Томина.

– Есть!

Спустя полчаса сержант в компании с полутора десятком бойцов во главе с капитаном миновали давешний пост и отправились по траншеям к дороге, что перерезала лес почти по центру, отделяя в то же самое время позиции второго батальона от третьего.

Здесь было тихо. Несколько раз натыкались на мертвые тела. Часть солдат и офицеров была убита холодным оружием, и у всех были раны на горле.

– Добивали, гады, – сказал Томин, со злостью сплевывая. – Как они ухитрились подкрасться незаметно?

Осмотрели несколько пушек. Помимо того, что были украдены затворы и прицелы, неведомая сила слегка искривила стволы, сделав орудия непригодными к стрельбе. О том, как это было сделано, оставалось только гадать.

С содроганием сердца прошелся Усов по позиции своего отделения – вдруг отыщется кто оглушенный?

Но надеждам не суждено было сбыться.

Когда под ногами вместо мягкой травы оказался асфальт автобана, разведчики приободрились. И словно кнутом по обнаженной спине, хлестнул по их нервам грохот очереди.

Трассирующие пули прилетели с противоположное стороны дороги и прошли чуть левее; невидимый стрелок явно бил на звук.

– Ложись! – рявкнул Томин, и Усов упал, обдирая локти.

Грянула вторая очередь, затем смолкла, словно автомат подавился.

– Эй, вы кто – наши? – донесся несмелый выкрик.

– Конечно! – ответил Томин. – Мать вашу, совсем озверели!

Последующую нецензурную тираду капитана на той стороне дороге выслушали молча, а потом ответили с различимым восхищением:

– Теперь слышим, что наши! Идите сюда.

Усов кряхтя поднялся с асфальта. Руки и ноги отказывались слушаться, хотелось лечь и уснуть. О чем-то беседовали командиры встретившихся подразделений, и, даже не вслушиваясь в смысл их разговора, сержант понимал, что исполнение мечты об отдыхе придется отложить надолго.

Нижняя Австрия, город Вена,

военная комендатура Советской армии

29 июля 1945 года, 0:45 – 1:35

Генерал-лейтенант Благодатов проснулся оттого, что его потрясли за плечо.

– Что такое? – спросил он, поднимая голову. Спал, точнее дремал, комендант Вены на рабочем столе, просто опустив голову на руки. Заработался допоздна и сам не заметил, как усталость смежила веки.

– Атака немцев, Алексей Васильевич, – ответил полковник Перервин. – Только что сообщили с передовой.

– Что, наступление? – с изумлением спросил генерал-лейтенант, протирая очки. Нелюбовь немцев к ночным операциям была широко известна, и то, что они столь резко изменили своим привычкам, казалось необычным.

– Нет, – покачал головой полковник. – Сообщают, что атакован всего один батальон. Нападение было очень быстрым, а потом стрельба стихла.

– Что, наши отбились?

– Нет, не похоже, – на лице Перервина появилось мрачное выражение.

– Вы думаете, Иван Александрович, что это прорыв в город диверсионной группы? Отряда солдат, одурманенных химией? Вроде тех, которых мы видели? – Благодатов вскочил из-за стола и бросился к двери.

– Скорее всего, – полковник кивнул и последовал за командиром в коридор.

– Но они же могли пройти тихо! Зачем им шум?

– Чтобы посеять панику, – пожал плечами на ходу Перервин. – Напугать. Я думаю, что потери на передовой были очень велики.

– И первая цель у диверсантов – мы. – Благодатов резко свернул на лестницу, ведущую на первый этаж, и тут же остановился.

– Позвоните в комиссариат, Коневу, – бросил он, повернувшись к Перервину. Лицо коменданта, обычно мягкое и спокойное, сейчас отвердело, глаза смотрели цепко. – Пусть готовятся к обороне и поднимают те части, что в городе. На электростанцию и прочие объекты. А я позабочусь о нашей безопасности.

– Есть! – ответил подполковник, и Благодатов остался один.

На первом этаже его встретил дежурный офицер.

– Батальон – в ружье! – скомандовал ему генерал-лейтенант. – Занять круговую оборону!

После первого нападения диверсантов охрану комендатуры усилили до полного батальона, раньше было одно название. Под казармы приспособили стоящее рядом здание. Дежурный схватил трубку телефона, и спустя пять минут ночь наполнилась грохотом сапог и лязгом затворов.

Солдаты вбегали в дом и, как муравьи по своему жилищу, разбегались по этажам. Учитывая необычные возможности противника, необходимо было защитить каждое окно.

Здание комендатуры, оплот мирной власти в Вене с самого апреля, в течение десяти минут ощетинилось стрелковым оружием, словно линкор – жерлами пушек. Пулеметчики заняли позицию на крыше.

Первые выстрелы прозвучали в тот момент, когда майор – командир комендантского батальона, доложил генерал-лейтенанту, что здание готово к обороне.

Очередь прошлась по фасаду, за ней еще одна. Со стен посыпалась штукатурка, и тут же слитно ответили обороняющиеся. Разговаривать стало невозможно. Майор вместе с Благодатовым бросились на второй этаж, к наблюдательному пункту.

Отсюда была видна темная Вена, освещаемая только потоками трассирующих пуль. Они необычайно плавно текли во тьму, выхватывая из нее отдельные части зданий, улицы, а также темные стремительные фигуры, приближающиеся с запада.

Немцы наступали по одному из радиальных переулков, выходящих на Рингштрассе, и пока их наступление удавалось сдерживать обычным плотным огнем. Противник тоже стрелял, но его огневая мощь была гораздо слабее. За домами что-то мощно рявкнуло, и раздался свист падающей мины. Комендант едва успел лечь, как по ушам ударил грохот разрыва. Мина упала близко, рядом с комендатурой, но прочное старое здание выдержало удар.

– Из минометов бьют, гады! – крикнул подбежавший Перервин. – Вот бы сейчас на вылазку!

– Нельзя, – рассудительно ответил комбат. – Мы же не знаем, сколько их.

– Кстати, связь с передовой прервалась, – сказал полковник.

– Надо бы восстановить, – пробурчал Благодатов в ответ, и в этот момент звуки боя донеслись с задней стороны дома и, как ни странно, с крыши.

Воздух вновь наполнился свистом мины, и на этот раз она попала в стену, вызвав сотрясение всего здания.

– Майор, берите резерв! – крикнул Благодатов. – Помогите тем, кому труднее…

Комбат бросился к двери, и тут на крыше разорвалась граната, за ней вторая.

– Вот черт, плохо дело, – сказал Перервин. – Уходить бы надо.

– Куда? – спросил генерал-лейтенант зло. – Да и не оставлю я своих солдат!

– Есть выход, – торопливо зашептал полковник. – Через подвалы. Мне наш переводчик показывал. Оставаться здесь на верную смерть – глупо.

Миномет перестал стрелять, боясь попасть по своим, зато немцы бросились в лобовую атаку. Пользуясь тем, что пулеметы стихли, они одним броском преодолели Рингштрассе и залегли за невысокой оградкой перед комендатурой.

Спустя мгновение в воздух взвились несколько десятков одинаковых маленьких предметов. Благодатов не сразу понял, что это, а когда осознал, то рухнул на пол и закрыл голову руками.

Гранаты, брошенные удивительно метко, влетели в окна первого и второго этажей и почти одновременно взорвались. Дом наполнился грохотом и криками раненых и умирающих.

По ушам словно ударило тугим кулаком, кислый запах пороха коснулся ноздрей коменданта, и в тот же момент что-то тяжелое обрушилось ему на спину. Несколько мгновений генерал-лейтенант пытался понять, что это, а потом потерял сознание.

Глава 8

В этой войне нет места компромиссам, возможна только или победа, или гибель. Если немецкий народ не справится со своими задачами, он погибнет.

Адольф Гитлер, 1923

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

29 июля 1945 года, 2:33 – 3:56

Гром грохотал практически беспрерывно, словно в небесах проводили артподготовку перед крупномасштабным наступлением. Молнии, длинные и ветвистые, будто рога оленя, полосовали небо белыми телами. Дождь безжалостно хлестал по стенам замка, создавая впечатление настоящего потопа.

Гроза началась сразу, ничем не давая знать о своем приближении, словно ее включили прямо над замком. Петр проснулся с первым раскатом грома, который заставил его рефлекторно спрыгнуть с кровати и начать одеваться.

Лишь осознав, что одежда какого-то непривычного покроя, он вспомнил, что находится не под бомбардировкой. С ругательством отшвырнул эсэсовскую форму и уставился в окно.

В тот же момент из-за спины, со стороны главной башни замка, донесся такой грохот, словно обрушилась гора. Каменное тело крепости сотрясла дрожь, и со двора донеслись испуганные вопли.

Подойдя к двери, Петр прислушался. В коридоре стояла тишина, но там должен был находиться часовой. Спустя некоторое время он обнаружил свое присутствие возгласом «Доннерветтер!». Затем послышался удаляющийся топот ног.

Петр бросился к окну. Он давно подметил, что решетка не так прочна и при соответствующем усилии через нее удастся пробраться. Другой вопрос – что сделать это быстро и без шума не получится.

Распахнул окно. В лицо ударил поток ледяной воды. Обрадованный тем, что его впустили, ветер принялся трепать волосы, зашуршали разложенные на столе бумаги.

Петр мгновенно промок, а прут, за который он ухватился, оказался холодным, словно сосулька. Преодолевая желание выругаться, разведчик потянул его нижний конец на себя.

Мускулы заныли от напряжения, прут с отвратительным скрежетом начал потихоньку выходить из паза. Гром продолжал греметь, и даже если охранник вернулся из непонятной отлучки, он всё равно ничего бы не услышал.

Молния ударила рядом с замком, осветив ощетинившийся бурунами Дунай и трясущиеся под ударами дождя и ветра деревья. В испуге Петр дернул сильнее, и нижний конец прута вылетел, едва не пропоров разведчику живот.

Петр схватился за соседний. С этим пришлось повозиться. Петр сначала согрелся, а потом и вспотел, но всё же довел дело до конца.

В углу решетки образовалось отверстие сантиметров тридцать в высоту и сорок в ширину. На то, чтобы вытащить третий прут, сил не хватило, и Петр некоторое время отдыхал, привалившись к стене.

Затем вновь подошел к двери, но в коридоре было тихо. Зато со двора продолжали доноситься крики. В них звучали злость и раздражение. Гадать, чем так озабочены хозяева замка, Петр не стал и после краткой передышки нацепил белую эсэсовскую форму (не бежать же голым?) и двинулся к окну.

Гроза, пришедшая после длительной жары, свирепствовала с неослабевающей силой. Молнии не стали реже, а гром – тише. Даже потоки воды, извергающиеся с низких черных небес, не ослабили напора.

Осторожно, стараясь не зацепиться, Петр просунул голову в подготовленное отверстие. Связанную из постельных принадлежностей веревку он заранее привязал к решетке.

Когда развернулся лицом вверх, то оказался словно под душем. Вода стекала по шее под мундир, ползла холодными струйками по животу, вызывая озноб.

Уцепившись за скользкие прутья, Петр принялся подтягиваться, потихоньку просовывая тело, словно толстая белая гусеница, пытающаяся пробраться через небольшое отверстие.

Плечи удалось просунуть легко, затем пролезла и грудная клетка, а пропихивая ноги, он как-то неудачно повернулся и в результате зацепился штаниной. Пришлось подаваться назад, чтобы не оставить на решетке изрядный кусок брюк.

В этот момент сквозь шум дождя Петр расслышал голоса в коридоре. Горло сдавил спазм страха – никак пришли проверить пленника?

Судорожно дернувшись, он вылетел из решетки, как пробка из бутылки, и повис на руках. Ветер мгновенно подхватил лишенное опоры тело и предпринял попытку оторвать его. В один миг пальцы начали поддаваться, но Петр ухитрился уцепиться ногами за импровизированную веревку.

Рукам стало легче.

В коридоре вновь наступила тишина, испуг прошел, и разведчик начал спускаться. Руки ободрал в первые же мгновения, и теперь на мокрых простынях оставались багровые отпечатки, сразу смываемые дождем. Ладони горели, словно от сильного ожога.

Матерясь вполголоса, он потихоньку полз вниз. Перед глазами проплывала испещренная шрамами и выбоинами стена, похожая на кожу переболевшего оспой великана. Мускулы мгновенно замерзли и гнулись столь же плохо, как резина на холоде. Удары грома заставляли вздрагивать, а молнии, казалось, били прямо в тело.

Когда Петр спустился метра на три, очередной огненный клинок распорол небеса и вслед за ним на мир обрушился сокрушительный грохот. Человечество еще не выдумало пушку такого калибра, чтобы стреляла столь оглушительно.

Внезапно Петр услышал сверху треск. Не успев испугаться, вздернул подбородок, и в этот момент импровизированная веревка лопнула. В тщетной попытке удержаться разведчик ухватился за стену.

Последующим рывком ему едва не оторвало кисть.

Во время падения Петр сумел сгруппироваться и, приземлившись, перекатился. Получил мокрой тряпкой по лбу и некоторое время лежал, пытаясь понять, не повредил ли себе что-нибудь.

Ноги, принявшие на себя основной удар, не болели, в остальных частях тела всё вроде тоже было в порядке. Но когда капитан попытался встать, лодыжки пронзила острая боль.

Проклиная всё на свете, Петр некоторое время полз, стремясь как можно быстрее уйти от замка. По ночам его комнату могли и проверять – предыдущие ночи он спал, а не изучал привычки охранников.

Щегольские белые брюки почти сразу оказались безнадежно испорчены, но беглеца это нисколько не занимало. На четвереньках он преодолел десятка полтора метров, пока не укрылся под ветвями кустарника. Не сказать, что здесь было суше. Просто не так донимал ветер, а сам разведчик оказался прикрыт от возможного взгляда со стен замка.

Отдохнув, спустился по откосу к самому берегу, где вошел в реку. Вода Дуная после ледяного дождя и ветра показалась даже теплой, а плыть было гораздо легче, чем идти.

В свое время Петр переплывал Волгу и навыков хорошего пловца не растерял. Но покорять Дунай, рискуя получить в голову молнию, он не собирался. Плыл потихоньку вдоль берега вниз по течению. В ту сторону, где километров через пятьдесят должен был быть Линц. Немцам и в голову не придет, что беглец выбрал такой путь, и собаки, даже самые чуткие, не смогут взять след.

Он равномерно двигал конечностями, преодолевая метр за метром, гроза потихоньку слабела, откатываясь на север, и оставался за спиной, на скале, над Дунаем, замок Шаунберг, средоточие чудовищных и пугающих чудес, невозможных с точки зрения здравомыслящего человека.

Нижняя Австрия, город Вена,

военная комендатура Советской армии

29 июля 1945 года, 4:07 – 4:29

Генерал-лейтенант Благодатов очнулся оттого, что чихнул. Зуд в носу не проходил, и он чихнул еще раз и только затем открыл глаза. Над головой обнаружился серый потолок. Под спину, судя по ощущениям, была подстелена шинель, а второй шинелью комендант был накрыт. Ноздри щипал запах каменной пыли. Такой бывает при разрушении старых домов, когда целые клубы такой пыли взвиваются в воздух.

В голове была гулкая пустота, и каждая попытка пошевелиться отдавалась в затылке ноющей болью. Не обращая на нее внимания, генерал-лейтенант приподнялся и, опершись на локти, принялся осматриваться.

Он лежал на кровати в караульном помещении, расположенном у самого входа в комендатуру. На месте окна зиял огромный пролом, сквозь который вместе с прохладным воздухом вливался свет раннего утра.

В дверь, привлеченный, судя по всему, шумом, заглянул полковник Перервин. Красивое лицо его было перекошено болью, а голову стягивал бинт.

– А, вы очнулись, Алексей Васильевич, – сказал Перервин сиплым голосом. – Как вы себя чувствуете?

– Ничего, – ответил Благодатов, со стоном переводя тело в сидячее положение. Без очков он видел плохо, но привычных стекляшек под рукой не оказалось.

– Треснули они, – правильно истолковав ищущий взгляд коменданта, покачал головой главный политрук Вены. – Когда мы вас вытаскивали.

– Откуда? – спросил генерал-лейтенант, недоуменно морщась. Воспоминания оканчивались на взрыве.

– А шкаф на вас упал, – пояснил полковник, выуживая из портсигара папиросу и чиркая спичкой. – Когда граната в соседней комнате рванула.

– А атаку мы отбили? – спросил Благодатов, с благодарным кивком принимая подожженную папиросу.

Первая же затяжка вернула ясность мысли, позволила вновь ощутить наличие мыслей в голове.

– Нет, – ответил Перервин, также затягиваясь. – Они ворвались в здание. Но тут, на наше счастье, атаковали части гарнизона, и немцы вынуждены были убраться.

– А вообще в городе – что? – поинтересовался генерал-лейтенант, выискивая, куда бы деть бычок. Махнув рукой, бросил его прямо на засыпанный кусками стекла и дерева пол.

– Плохо в городе, – со вздохом отозвался полковник. – Немцы лишили нас связи и электричества. Нападениям подверглись комиссариат Конева, а также резиденция правительства Австрии.

– Доктор Реннер?[45] – быстро спросил комендант.

– Жив, – ответил Перервин. – И бургомистр тоже. На пять, кстати, назначено совещание у Конева.

– А сейчас сколько? – генерал-лейтенант опустил ноги на пол. Под ботинками что-то противно хрустнуло.

– Половина доходит, – подполковник тоже встал. – Машина есть, так что не опоздаем. Может, врачу вас еще раз посмотреть?

– Не надо, – ответил Благодатов и, морщась от боли в спине, двинулся к дверному проему.

Нижняя Австрия, семь километров к западу от Вены,

деревня Пургшталль

29 июля 1945 года, 4:23—4:41

Несмотря на ночь, проведенную в бою, штандартенфюрер Циклер не выглядел уставшим. Бригаденфюрер Беккер смотрел на него со смесью восхищения и ужаса. Чудовищная выносливость и сила сверхлюдей пугали его, пусть даже качества эти в принципе не могли быть обращены против командира.

– Докладывайте, – велел он штандартенфюреру. Разговор происходил во дворе дома, который Беккер вчера выбрал под штаб. На улице было довольно прохладно, зато не так одолевала сонливость.

– Яволь, – Циклер убрал руку от пилотки и монотонным, скучным голосом, словно радио, принялся рассказывать:

– В результате ночной атаки на позиции противника поставленное задание выполнено почти полностью. На оборонительном рубеже выведено из строя около двух десятков противотанковых пушек, уничтожено более тысячи человек личного состава.

– Хорошо, – кивнул бригаденфюрер. – Теперь атаковать будет легче. А что в городе?

– Там наши успехи меньше, – ответил Циклер. – Удалось взять штурмом комендатуру, но ее сразу отбили. Противник смог быстро подтянуть резервы, и нападения на правительство и комиссариат провалились. Но мы лишили город электричества.

– Ясно, – Беккер посмотрел на подчиненного с подчеркнутой суровостью. – Позор невыполненного приказа смоете с себя кровью в бою. До шести – время на отдых, а в шесть пятнадцать начинаем наступление. Да, и каковы наши потери?

– Два десятка убитых.

– Хорошо, идите.

Штандартенфюрер отдал честь и, развернувшись, словно на параде, двинулся к выходу со двора. Диверсионные группы общей численностью около двухсот сверхчеловек, громившие ночью русских, ждали перед домом его приказов.

Нижняя Австрия, город Вена,

военный комиссариат Советской армии по Австрии

29 июля 1945 года, 5:00 – 5:43

– Прошу садиться, товарищи, – маршал Конев был угрюм, в движениях его сквозила легкая заторможенность, как у любого невыспавшегося человека.

Люди, приглашенные в кабинет верховного комиссара, послушно опустились на стулья. Генерал-лейтенант Благодатов окинул взглядом соседей: доктор Реннер мрачен и угрюм, бургомистр Кернер выглядит сутулым более, чем обычно. На лицах командиров гарнизонных дивизий – спокойная деловитость.

К ним маршал и обратился в первую очередь:

– Доложите о потерях.

После пятиминутного доклада стало ясно, что в боях на оборонительном рубеже и в самом городе погибло около двух тысяч воинов, при очень незначительных потерях со стороны немцев.

– Что у вас, товарищ генерал-лейтенант? – поинтересовался еще более помрачневший маршал, повернувшись к коменданту.

– Почти полностью уничтожен комендантский батальон, – сказал генерал-лейтенант. – Погибли многие из работников комендатуры. Всего – около шестисот человек.

Выслушав рассказ Кернера о том, что разрушены телефонная станция и электростанция, маршал побагровел еще больше. Затем с могучим выдохом откинулся на спинку стула.

– Ну и дела, товарищи! – сказал он сердито. – Похоже, что мы не в состоянии защитить себя! Кто объяснит, по какой причине это случилось?

Все молчали. Конев скривился, словно на язык ему попал уксус.

– Значит, так, – сказал он. – Довожу до вашего сведения, что приказом Верховного главнокомандующего, который подписан в полночь, создана Особая Австрийская группа войск, командиром которой назначен я, а заместителем – генерал-лейтенант Благодатов. В связи со сложившейся обстановкой приказываю вам, товарищи, – маршал повернулся к австрийцам, – провести срочную эвакуацию. На левый берег Дуная. Немедленно. Машины выделит комендатура. К полудню всё должно быть закончено.

Бургомистр Вены и глава правительства Австрийской республики синхронно кивнули, а генерал-лейтенант чертыхнулся про себя, предвкушая огромное количество работы. Напомнила о себе ушибленная спина, и на несколько мгновений Благодатов потерял нить беседы. Когда вновь прислушался, Конев уже обращался к комдивам:

– …не должны прорваться к Вене! – как раз закончил он фразу и обратился к генерал-лейтенанту: – А вам, товарищ генерал-лейтенант, еще одно задание. Подготовить мост к взрыву.

– Есть! – ответил Благодатов, хотя был сильно удивлен. Во время взятия Вены советскими войсками в апреле из всех мостов, связывающих берега Дуная, уцелел только один. Восстановить прочие пока так и не удалось.

– Вполне вероятно, – проговорил маршал, заметив изумление подчиненного, и слова его падали тяжко, будто огромные авиабомбы, – что нам придется отойти на левый берег и взорвать мост за собой.

– Что? – в глазах Кернера сверкнула ярость. – Вы хотите отдать недобитым наци большую часть Вены?

– Да, – спокойно ответил маршал. – Обороняться через реку будет проще, широкая водная преграда позволит нивелировать некоторое превосходство противника.

– А венцы? – спросил Кернер, распрямляясь. – Вы оставите тех, кто работал с вами, на смерть?

– Не думаю, что мы уходим из города надолго, – Конев огладил лысину. – Мне трудно принимать это решение, но допускать такие потери, что были сегодня ночью, я не могу. Уничтожен целый полк, вы понимаете?

– Понимаю, – сказал Кернер тихо и как-то сразу сгорбился. – Но на этот раз наци уничтожат Вену… Что не вышло у них в апреле, может получиться сейчас…

– Мы постараемся удержать оборону как можно дольше, – сурово проговорил маршал. – Может быть, до самого вечера. Если это удастся – эвакуируем население с правого берега. Большее – не в наших силах. Есть вопросы? Тогда выполняйте!

Нижняя Австрия, западная окраина города Вена

29 июля 1945 года, 6:14 – 7:43

Поспать сержанту Усову так и не удалось. После разведывательного рейда, в котором едва не случилось перестрелки со своими, пришлось срочно восстанавливать линию обороны. Взводы занимали позиции, предназначенные для рот, и ожидали нападения немцев. Но его не было, зато со стороны города слышалась стрельба и грохот взрывов.

Потом всё стихло, но спустя полчаса обнаружилось, что немецкими диверсантами, судя по всему, возвращавшимися из Вены, начисто вырезан еще один взвод. Выстрелить не успел никто.

Командиры организовали круговую оборону, заставив бойцов и офицеров находиться на ногах до самого рассвета. В результате к шести утра, когда из города начали подтягиваться свежие части, Усов оказался в состоянии физического и морального ступора. Глаза не желали закрываться, хотя горели так, словно в них насыпали песка. Тело одеревенело, а рассудок выкинул белый флаг, отказавшись что-либо понимать в происходящем.

Сержант продолжал сидеть в отведенном ему окопе, обозревая пространство перед собой, и в голове у него не было никаких мыслей. Там царили восхитительные пустота и ясность.

Когда из утреннего тумана родился низкий рычащий звук, Усов не сразу осознал, что происходит. Лишь когда начали падать снаряды и засвистели пули, он понял, что враг, по всей видимости, атакует. Что-то кричал из соседней траншеи командир роты, а сержант всё еще пребывал в оцепенении, словно лягушка под холодным взглядом ужа.

Вернул его к реальности близкий разрыв снаряда. Взрывная волна ударила по ушам, и заныла голова, напоминая о недавнем повреждении. Сержант вцепился в автомат, как тонущий в спасательный круг, и принялся стрелять.

Атака последовала в те точки, где ночью были испорчены пушки и истреблены солдаты. Немецкие танки шли плотными клиньями, поддерживаемые пехотой. Огонь наступающих был столь силен, что вести ответную стрельбу удавалось с большим трудом.

В один миг Усов обнаружил, что исполинская туша танка находится в каких-то пяти метрах от него. Сержант схватил гранату, выдернул чеку. Но бросок его пропал зря. Проклятая бессонница сделала свое дело, и стальной цилиндр, призванный пробить отверстие в шкуре бронированного монстра, пролетел мимо.

«Тигр» загудел мотором, его пушка плюнула огнем куда-то за спину Усову, и, спасаясь от гусениц, сержант бросился на дно окопа. Над ним грохотало и лязгало, на спину сыпалась земля, от запаха сырой почвы буквально тошнило, но он лежал, всеми фибрами души желая сродниться с чуждой уроженцу Брянска австрийской землей, стать с ней единым целым.

Танк уполз, но Усов не спешил вставать. Интуиция, не раз спасавшая его еще во времена боев в партизанском отряде, прямо-таки кричала: «Не шевелись!» Повинуясь ее настойчивому голосу, сержант притворился мертвым и не пожалел об этом решении, когда буквально над головой раздалась немецкая речь.

Застрекотали автоматы, но быстро стихли.

В наступившем безмолвии сержант полежал еще некоторое время, потом рискнул открыть глаза. Прямо перед лицом толстый розовый червяк неторопливо полз куда-то, и не было ему никакого дела до войны.

Усов на мгновение даже позавидовал червяку, но затем встал. Земля липла к коленям и ладоням, словно женщина, не желающая отпускать хорошего любовника. Когда сержант распрямился, со спины съехала небольшая лавина земли, мелкие катышки скользнули под воротник, вызывая зуд.

Не обращая внимания на неудобства, Усов подобрал автомат и осторожно выглянул из окопа. На поле боя ничего не двигалось, лишь ветер носил запах пороха, и шелестели под его лаской листья покалеченных снарядами деревьев Тиргартена.

Второй раз за сутки сержант оказался единственным выжившим на участке немецкой атаки. Но радости мысль о собственной удачливости почему-то не принесла. Накатила сонливость.

Преодолевая инерцию ставшего очень тяжелым тела, сержант выбрался из окопа и зашагал на восток, в ту сторону, куда ушла линия боя. Оттуда доносились отдельные выстрелы.

Несколько раз он натыкался на трупы, однажды прошел мимо чадящего танка, ставшего хорошей мишенью для противотанкового ружья. Пройдя примерно с километр, вышел из лесной зоны и оказался в районе Вены, носящем название Баумгартен.

Здесь было тихо, бой, судя по всему, шел севернее, в районе главной магистрали, ведущей с запада к центру города. На улицах было непривычно пусто, жители, имеющие в большинстве своем опыт проживания в условиях городских боев, попрятались по подвалам.

Морщась от боли в голове, Усов сориентировался и переулками поспешил на северо-восток, туда, где должны были находиться резервы и командование.

Верхняя Австрия, берег Дуная

к северо-западу от города Линц

29 июля 1945 года, 7:07 – 7:25

Солнце взошло, и стало немного теплее. Но зато проснулся голод и вонзился в живот изнутри тысячью крохотных пастей. Петр уже полчаса как выбрался из воды и, нацепив мокрую форму, пробирался вдоль берега, надеясь рано или поздно добраться до Линца.

Сырая одежда неприятно липла к телу, была грязной и помятой, так что смотрелся Петр типичным босяком. В ботинках хлюпало, мышцы полнила свинцовая усталость.

Берег повернул, и глазам разведчика предстали несколько небольших лодок, заботливо вытащенных на берег и перевернутых. Чуть выше, там, где желтый песок переходил в зеленую траву, возвышался сарайчик.

Петр подошел к одной из лодок и приподнял воняющую рыбой легкую посудину. Под ней, как он и ожидал, обнаружились весла.

– Руки подними! – послышался из-за спины хриплый баритон. – И повернись. Дергаться не вздумай, а то выстрелю.

Коря себя за неосторожность и невнимательность, Петр медленно развернулся.

На него смотрел пронзительными голубыми глазами жилистый дед. Белоснежные волосы и борода окружали его голову, словно пух одуванчика. Но легкомыслие портрета перечеркивала двустволка, направленная Петру в живот. Появился старик, скорее всего, из-за сарая.

– Воровать вздумал? – щербато оскалившись, спросил дед. – И ты, вообще, кто такой?

– Я русский, – ответил Петр просто.

– Да ну? – усмехнулся старик. – А форма-то на тебе вроде как не русская. Знакомая, я бы сказал, форма.

– Я был в плену, – ответил Петр, стараясь удержать неимоверно тяжелые руки над головой. – И сбежал. В той одежде, которую удалось добыть. Неужели вы думаете, что эсэсовский офицер в мокрой форме будет ранним утром шарить под вашими лодками? Да если ему чего-то от вас понадобится, то он просто пристрелит вас, да и возьмет всё…

Столь длинная тирада истощила силы Петра, и он замолк, ощущая, как ходят бока под мундиром, а руки, предательски дрожа, опускаются ниже.

– Да, похоже на правду, – дед с новым интересом посмотрел на странного человека, но двустволку не убрал.

– Я устал, хочу спать и есть, – проговорил Петр, ощущая, что еще миг, и он упадет, бесформенным кулем рухнет на землю. – Помогите мне, пожалуйста.

– Меня зовут Фридрих, – дед опустил оружие и, ловко подскочив, подхватил падающего разведчика. Плечо австрийца оказалось твердым, а сам он пах рыбой, точно так же, как и его лодка.

– Спасибо, – прошептал Петр, пытаясь устоять на ногах.

– Ничего, сейчас пойдем ко мне, – сказал Фридрих с натугой, практически таща разведчика вверх по склону. – Там поспишь и поешь. Хоть говоришь ты по-нашему очень хорошо, легкий акцент тебя выдает. Я его наслушался еще в пятнадцатом году, когда лагерь русских военнопленных охранял. Ох, славное было время…

Под болтовню старика, распространявшегося о своих подвигах на мировой войне, которым позавидовал бы сам солдат Швейк, они поднялись по склону, за которым обнаружился одинокий домик, окруженный хозяйственными постройками.

– Вот здесь я и живу, – сказал Фридрих.

Но Петр уже мало чего видел. На уши обрушился жужжащий гул, перед глазами заклубился непонятно откуда взявшийся туман. Разведчик ощущал лишь, что его куда-то ведут. В нос ударил сильный запах сена, затем под спиной что-то зашуршало…

– Ну, спи, – сказал хриплый голос, и капитан Радлов провалился в серую пучину сновидений.

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

29 июля 1945 года, 8:15 – 8:27

– Что значит – сбежал? – Карл-Мария Виллигут ощутил холод в животе, и сонливость, одолевавшая его после напряженной ночи, мгновенно испарилась, растаяла сигаретным дымом в начинающем нагреваться воздухе.

– Как всегда, в восемь утра охранник проверил комнату, – сказал командир караула, в глазах которого стояло странное для сверхчеловека выражение растерянности. – И она оказалась пуста. Нижний край оконной решетки выдернут, а на нем болтается обрывок веревки, смотанной из белья.

– Как такое могло произойти?! – бригаденфюрер кричал, его распирала самая настоящая ярость. Похожие ощущения, наверное, испытывает биолог, поймавший редчайшее животное и тут же по собственной глупости упустивший его. – Охранник покидал пост?

– На десять минут, – ответил офицер. – В тот момент, когда молния ударила в башню. Он подумал, что может понадобиться его помощь.

– За десять минут он не успел бы выломать решетку!

– Так точно, герр бригаденфюрер, но гром грохотал так, что охранник ничего не мог слышать.

– Проклятье! – Виллигут чувствовал, что лицо его нервно кривится, но ничего не мог поделать. – Возьмите собак и всем вашим отделением пойдите по следам беглеца! Он мне нужен!

Офицер исчез, а Виллигут облегчил душу крепким ругательством. Впервые с начала восстания что-то пошло не по плану, и сердца на миг коснулось очень холодное и неприятное предчувствие общей неудачи.

Нижняя Австрия, город Вена,

военная комендатура Советской армии

29 июля 1945 года, 9:18 – 9:23

– Что? – во взгляде коменданта было нечто такое, что заставило офицера инженерных войск вздрогнуть.

– Товарищ генерал лейтенант, мост заминирован, взорвать его можно будет за пять минут, – доложил он.

– Хорошо, – устало кивнул генерал-лейтенант. – Будьте наготове.

– Есть!

– Идите!

Офицер отдал честь и исчез, а Благодатов вернулся к тому, чем занимался до появления офицера, – эвакуацией. Связь приходилось держать через полевые рации. Нормально работать мешал шум боя, третий час нарастающий на западе. Немцы, несмотря на отчаянное сопротивление частей гарнизона, упорно двигались вперед. Обороняющиеся несли огромные потери, и всем уже было понятно, что правый берег не удержать.

– Пятый! Вызываю пятого! – прокричал связист и повернул потемневшее от напряжения лицо к коменданту: – Отвечают, Алексей Васильевич.

– Слышим вас, первый, – проговорил динамик знакомым голосом.

– Направляйтесь к Новому Хофбургу,[46] – крикнул генерал-лейтенант. – Ваша – первая очередь эвакуации! Там вас ждут!

– Вас понял, – отозвался командир пятой автоколонны и отключился.

Генерал-лейтенант утер пот со лба и потянулся к графину с водой, но тот оказался пуст.

Но не успел комендант возмутиться, как радист вновь позвал его.

– Алексей Васильевич, вызывают, – проговорил он. Тяжко вздохнув, Благодатов поставил жалобно звякнувший графин и бросился к рации.

Верхняя Австрия, берег Дуная

к северо-западу от города Линц

29 июля 1945 года, 11:47 – 12:24

Солнечный луч нагло уткнулся в глаз, словно норовя залезть под веко, и Петр вынужден был проснуться.

Отвернул лицо, уходя от неприятного горячего прикосновения, но сон, точно испуганная птица, уже упорхнул. Несколько мгновений капитан вспоминал, где находится, а затем подскочил на ложе из сена, словно подброшенный пружиной: а вдруг Фридрих донес?

Подозрительность удалось перебороть не сразу, несколько мгновений она еще отравляла жизнь, колола сердце иголочками беспокойства. Против мысли о предательстве говорило то, что проснулся Петр не связанным.

Отдохнув, капитан чувствовал себя значительно лучше. Эсэсовская форма просохла, но зато на нее налипло сено, и Петр стал похож на плохо ощипанную птицу.

Попытки отряхнуться ни к чему не привели, и, махнув рукой на внешний вид, он спустился с сеновала.

На улице было тепло, но не жарко. Солнце выпаривало из земли влагу и заливало ярким светом аккуратный домик. Борода и волосы Фридриха, занимавшегося починкой древней рыбацкой сети, под лучами светила сверкали, будто отлитые из серебра.

– Что, проснулся? – спросил старик добродушно.

– Да, – ответил Петр, сдерживая зевок.

– Я тебе одежду подобрал, – Фридрих кивнул на аккуратно сложенные на лавке вещи. – Старье, конечно, но всё лучше, чем мундир наци.

Петр благодарно кивнул и принялся переодеваться. Вскоре он уже выглядел словно средней руки австрийский крестьянин. Одежда была хоть и поношенной, но зато сухой и удобной.

– А эту погань в отхожее место снеси, – проговорил Фридрих, видя, что русский не знает, куда деть облепленную соломой форму.

Ком некогда бывшей белой материи утонул в нечистотах. Когда же Петр вернулся во двор, то хозяин ждал его на пороге дома.

– Пойдем, поешь, – сказал он. – А то вид у тебя больно заморенный.

Пахло в доме всё той же рыбой, и еще – дегтем. Пожилая женщина – по всей видимости, хозяйка, молча кивнула в ответ на приветствие Петра. На столе обнаружилась уха в глубоких тарелках и простой черный хлеб. Но голодному разведчику было не до разносолов. Он мгновенно проглотил суп, обглодал рыбу и едва удержался от того, чтобы не сгрызть кости.

Фридрих с улыбкой наблюдал за гостем. Когда тот поел, сказал:

– Ну вот и славно. Теперь ты сыт и одет. Большим помочь я тебе вряд ли смогу, а оставаться у нас тебе опасно.

– Это я понимаю, да и надо мне спешить, – серьезно кивнул Петр. – Спасибо за всё.

– В Линце у меня живет племянник, – проговорил Фридрих задумчиво. – Кенигштрассе, дом семь. Он автомеханик, и в его мастерской наверняка найдется мотоцикл. Если ты скажешь, что пришел от Фридриха Штирнера, то мотоцикл этот станет твоим. Зовут племянника Герхард Цандер.

– Спасибо, – в полном ошеломлении пробормотал Петр. – Вы очень мне помогли…

– Ерунда, – отмахнулся Фридрих, вставая. – Это вы здорово помогли Австрии, сняв с нашей головы наци. И если у меня есть возможность отдать вам, русским, хоть часть долга, я ее использую.

Они вышли во двор.

– Иди вдоль реки, – пожимая гостю руку, сказал Штирнер. – Так меньше вероятность кого-либо встретить.

Петр махнул гостеприимному деду рукой и зашагал в указанном направлении. Дом рыбака вскоре скрылся из виду, и пошла совершенно безлюдная местность. По левую руку серебрился Дунай, по правую – тянулись поросшие кустарником холмы. В листве пели птицы, плескали набегающие на берег волны, и совершенно мирным выглядело голубое небо.

Нижняя Австрия, город Вена, берег Дуная

29 июля 1945 года, 12:31 —12:45

Последнюю гранату сержант Усов использовал полчаса назад и теперь лишь отстреливался, экономя патроны. С каждой минутой он всё отчетливее осознавал, что всем им – ему и еще двум десяткам солдат из разных частей, придется погибнуть здесь, на берегу Дуная, заваленном остовами старых кораблей и пахнущем ржавым железом.

От моста, единственного пути отхода на другой берег, они были надежно отрезаны, и немцы не торопились, выжидая, когда у русских закончатся патроны. Они зажали горстку бойцов за корпусом старой баржи и не давали им оттуда высунуться.

Со стороны моста слышалась стрельба. Там продолжал драться, отступая, Венский гарнизон, почти полностью уничтоженный в течение всего лишь одних суток. Уничтоженный скорее даже не физически, а морально. Солдаты, привыкшие побеждать, были ошеломлены легкостью, с которой враг убивал их в ночной темноте и при свете дня.

Тем, кто столкнулся с немцами днем, пришлось даже хуже. Солдаты Венского гарнизона не боялись реального противника, равного им по возможностям. Но как сражаться с тем, кто может кидать гранаты с потрясающей точностью на сотню метров, бегает в два раза быстрее братьев Знаменских[47] и стреляет словно опытный сибирский охотник?

Почти все, кто в первый раз сталкивались с такими возможностями противника, испытывали невольный шок и на некоторое время терялись, отказываясь верить собственным глазам.

К счастью, суперсолдат у немцев оказалось не так много, но пока удалось в этом разобраться, немцы дошли почти до Гюртеля.[48] Там, ценой огромных потерь, их удалось задержать, но всего лишь на несколько часов.

Правый берег Дуная был потерян. И не признать это было бы глупостью.

Немцы прекратили стрелять, и до окруженных солдат долетел полный сознания собственного превосходства голос:

– Сдавайтесь! Ми сохраним вам жизнь!

В выкриках этих звучала насмешка, и у Усова они вызвали странную ярость, похожую на бешенство попавшего в ловушку зверька, который скорее откусит себе лапу, чем покорится судьбе. Судя по лицам соратников сержанта, они испытывали схожие чувства.

– Хрен вам! – крикнул Усов так громко и злобно, что сам поразился. – Лучше сами сдавайтесь!

Он хотел добавить еще что-то обидное, но смолк, пораженный странным звуком, пришедшим со стороны реки, – тарахтением мотора. Не успел сержант повернуться, как где-то на воде глухо ударила пушка, и почти сразу выше по берегу, где размещались немцы, раздался взрыв.

– Ура! – завопил кто-то рядом. – Наши!

Усов повернулся к реке, и сердце его подскочило от радости. Волоча за собой шлейф дыма из трубы, к берегу подходил бронекатер Дунайской военной флотилии.

Еще раз ударила с него пушка, а затем с борта закричали:

– Плывите сюда! Мы вас прикроем!

Под стрекотание бортовых пулеметов солдаты, еще десять минут назад считавшие себя обреченными, ринулись к воде. Она оказалось теплой, и плыть было приятно.

Немцы, придавленные к земле огнем, не стреляли по уходящим. Берег молчал, словно вымер.

Когда Усов, мокрый, как выдра, взобрался на борт судна, с юго-востока донесся приглушенный раскат, словно чихнул великан. В полном смятении сержант посмотрел в ту сторону. На том месте, где был мост, геройски спасенный от уничтожения в апреле, поднималось громадное облако пыли. Сквозь него проглядывали какие-то шатающиеся колонны.

Когда пыль рассеялась, катер был на середине Дуная и шел к левому берегу. На месте моста остались сиротливо торчать несколько опор, а вода под ними потемнела от грязи.

– Вот фрицы проклятые! – сказал кто-то. Усову же от такого зрелища захотелось плакать. В полном изнеможении он улегся прямо на палубу и закрыл глаза.

Глава 9

Но где же та молния, что лизнет вас своим языком? Где то безумие, что надо бы привить вам? Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке: он – эта молния, он – это безумие!

Фридрих Ницше, 1881

Верхняя Австрия, город Линц

29 июля 1945 года, 15:13 – 17:23

Петр, следуя за изгибом берега, вошел в город с северо-запада. И почти сразу заблудился в узких кривых улочках пригорода. Дома здесь были старыми и грязными, а люди выглядели оборванными и голодными.

А когда капитан обратился к старику, сидящему перед домом на лавке, – узнать дорогу на Кенигштрассе, то был поражен реакцией. Австриец боязливо взглянул на спрашивающего и сжался, словно ожидая удара.

Коротко пробормотав, что искомую улицу надлежит искать в юго-восточной части города, пожилой житель Линца затих, вперив взгляд в землю. Чужак внушал ему явный ужас.

Пожав плечами, Петр зашагал в указанном направлении. Дома постепенно становились лучше, а улицы – прямее и шире, но с каждым шагом всё сильнее ощущалась атмосфера страха, висящая над городом. Прохожие были немногочисленны, в их движениях сквозила нервозность. Глаза всех без исключения были опущены. Даже собаки выглядели побитыми.

Когда Петр вышел из узкого проулка на довольно широкую улицу и прочитал на доме напротив надпись «Цигейсштрассе, 13», то до него донесся крик: «Стой!»

Он медленно повернул голову и метрах в двадцати обнаружил несколько фигур в серых мундирах. В руках немцев были автоматы, и направлялся патруль явно к одинокому прохожему.

Петр очень аккуратно шагнул назад и что есть духу припустил в ту сторону, откуда только что пришел. Сердце колотилось как бешеное, и в голове вертелся вопрос: «Успели из замка сообщить сюда обо мне или это обычный патруль?»

Искать ответ на практике совсем не хотелось.

Сзади слышались раздраженные крики, затем раздался выстрел. Пуля с визгом ударилась о мостовую и унеслась в небеса. Разведчик поспешно метнулся в развалины, некогда бывшие домом, и притаился там, несмотря на невыносимый запах кошачьей мочи.

Через несколько мгновений показались эсэсовцы. Они тяжело топали сапогами и выглядели заморенными жарой.

Остановившись в нескольких метрах от беглеца, они принялись переговариваться, дыша, как запаленные лошади. Петр наблюдал за патрульными сквозь щель в кирпичах и радовался, что службу в Линце несут обычные люди, а не переделанные в Шаунберге сверхчеловеки.

– Проклятые австрияки! – сказал один из патрульных, снимая каску и обнажая редкие сальные волосы. – И чего они от нас бегают?

– Отвыкли, – прохрипел другой, тощий дылда. Третий буркнул что-то неразборчивое. Оставшиеся двое молчали, восстанавливая дыхание.

– И куда вот он делся? – спросил первый, судя по всему – командир. Знаки различия на его погонах разведчик рассмотреть не смог.

– Да какая разница? – сказал дылда, вытирая лицо рукой. – Не будешь же ты искать сбежавшего оборванца в этих руинах?

И он простер руку как раз в том направлении, где прятался Петр. На миг тому показалось, что длинный мосластый палец смотрит прямо в глаз, словно пистолетное дуло.

– Не буду, – командир нацепил каску. – Не думаю, что это шпион янки или коммунистов, ради которого стоит тратить силы…

– И то верно, – поддержал его тощий. – Пойдем назад, а то тут такая вонь!

Дождавшись, когда стихнут голоса, Петр выбрался из укрытия.

Дальше он шел с удвоенной осторожностью. В центре города улицы были чище, а дома – богаче.

Прежде чем выйти на Кенигштрассе, оказавшуюся чрезвычайно длинной, капитан некоторое время наблюдал за ней сквозь дырку в заборе. Когда уже совсем решился перелезть через него, из-за угла выехал небольшой грузовичок, над бортами которого покачивались головы солдат.

Петр замер, стараясь даже не дышать. Грузовик остановился метрах в десяти левее разведчика, напротив небольшого особнячка, некогда розового, а теперь – грязно-серого. Из кузова выпрыгнуло около двух десятков солдат СС, а из кабины появился офицер с очень хорошо знакомым Петру черным чемоданчиком в руке.

Офицер постучал в дверь особнячка, и в тот момент, когда ему открыли, подъехала вторая машина – длинный крытый фургон. Из нее не вышел никто, хотя было видно, как блестит каска солдата, сидящего рядом с шофером.

Офицер вежливо козырнул, а затем он и еще несколько солдат вошли в дом. Остальные цепью разошлись вокруг особнячка. Петр сглотнул пересохшим горлом, догадываясь, что они предупреждают возможный побег и собираются кого-то ловить. Что это просто визит вежливости, верилось с трудом…

Но ситуация разрядилась неожиданно мирно. Дверь с лязгом открылась, из нее один за другим вышли солдаты. Последним появился офицер с вежливой улыбкой на холодном лице. Он что-то сказал в дверной проем и приложил руку к козырьку. Заскрежетал задвигаемый засов.

Повинуясь жестам офицера, обе машины проехали несколько метров дальше по улице и встали рядом со следующим домом – серым трехэтажным зданием с аркой подворотни. Вход в него находился прямо напротив убежища разведчика.

Вновь серыми муравьями побежали солдаты, перекрывая возможные направления бегства, а офицер на этот раз вошел без стука.

Спустя пять минут дверь скрипнула, и на улицу выскочил маленький, бедно одетый мальчишка. Темные волосы его непокорно топорщились, в глазах был страх. При виде солдат паренек вскрикнул и припустил бежать.

– Стоять! – крик хлестнул по мальчишке, словно кнут по лошади, и маленький житель Линца прибавил ходу.

Но убежать не смог. Крайний из эсэсовцев настиг его невероятным по резкости рывком. Фигура солдата на миг смазалась в глазах Петра, чтобы через мгновение возникнуть в другом месте. Поднятый за воротник мальчишка извивался, словно червяк, но ноги его не доставали до земли и лишь бессильно скребли воздух.

Петр ощутил, что сердце его словно сжала стальная рука. Перед ним были сверхчеловеки, а для них догнать даже самого шустрого беглеца – не проблема. Насчет слуха и обоняния Посвященных Виллигут ничего не говорил, но разведчик замер за забором, стараясь не шуметь.

Вопреки опасениям, эсэсовец не стал бить паренька. Он просто подтащил его к машине, бросил на мостовую и сказал голосом, лишенным эмоций:

– Сиди здесь!

Мальчишка закрыл голову руками и так, сжавшись, просидел до того момента, когда из двери трехэтажки появился офицер. Солдаты, следующие за ним, вывели на улицу семерых гражданских. Все они, и мужчины и женщины, были очевидно напуганы.

– Кто это? – спросил офицер, заметив мальчишку. – Беглец?

Выслушав доклад, он удовлетворенно кивнул и сказал:

– Ладно, проверим его прямо здесь.

Черный чемоданчик блуттера с чмоканьем раскрылся, явив жадную до крови пасть. Двое солдат подтащили мальчишку, который до последнего момента молча боролся, надеясь вырваться из рук мужчин.

– Так, хорошо, – проговорил офицер, когда парень слабо охнул, ощутив укол.

– К остальным его, и постройте всех вдоль того забора, – поднялась рука в черной перчатке, и солдаты, действуя прикладами, принялись перегонять людей на новое место, словно пастухи – стадо.

– Что происходит, господин офицер? – спросил ломающимся голосом один из пленников, высокий старик благородного вида. – Вы не имеете права!

– Происходит окончательное решение еврейского вопроса,[49] – лениво ответил офицер, закрывая чемоданчик. – Новыми методами и средствами.

– Но я не еврей! – возмутился старик, поставленный вместе с прочими в ряд вдоль забора, за которым прятался Петр. Сам разведчик обливался холодным потом, несмотря на жару. – Вы что, не помните законов Рейха о мишлинге?[50]

– Всё помню, – отозвался нацист. – Но сейчас новые времена, и законы иные. А по ним нужно уничтожать всех евреев.

– Но я не еврей! – повторил старик упрямо.

– Блуттер не может врать, – офицер зевнул и поглядел на часы. – Сорок семь процентов еврейской крови – это много, и существа с таким ее содержанием должны быть безжалостно уничтожены.

– Но это безобразие! – горячо возразил старик. – Я профессор Флейшнер, я человек известный…

– Вы не человек, – с равнодушной улыбкой проговорил офицер. – Огонь!

Петр даже не успел испугаться, так внезапна была команда. Грохот выстрелов оглушил капитана, и он ощутил, как что-то течет по ногам. С ужасом принюхался и понял, что это не кровь и не признаки испуга, а всего лишь пот. Разведчик стоял мокрый, словно мышь.

На Кенигштрассе всё было кончено. Восемь тел лежали на дороге, и ни одной новой дырки не появилось в заборе. Выкормыши профессора Хильшера стреляли одиночными, навскидку. Без промаха…

– Густав! – крикнул офицер, с удовлетворением на лице осматривая убитых. – Выпускай янки!

Из второй машины донеслись голоса, и на Кенигштрассе появились несколько оборванных людей. С удивлением Петр распознал на их плечах грязные мундиры армии США.

Повинуясь резким окрикам эсэсовцев, американцы принялись затаскивать трупы в фургон. Сами они выглядели исхудавшими и голодными и едва не шатались от слабости. Когда один из них прошел рядом с Петром, капитан ощутил сильный трупный запах.

Разведчика едва не вырвало.

Еще час он сидел за забором, в то время как страшная команда уничтожения проверяла дом за домом. Успели разобраться еще с двумя домами, в одном из которых евреев не было обнаружено, а в другом – расстреляли троих. И вновь тела были погружены в фургон.

Затем солдаты, повинуясь команде офицера, забрались в кузов, и машины уехали, оставив запах автомобильного выхлопа и несколько бурых пятен на брусчатке в тех местах, где лежали тела.

Подавляя желание бежать со всех ног, Петр перелез через жалобно скрипящий забор. Улица была пуста, словно немцы перестреляли всех.

Искомый дом обнаружился довольно далеко от места расстрела и оказался обветшалым зданием бурого цвета, с цокольным этажом и еще двумя над ними. Рядом с дверью размещались звонки и потемневшие от времени металлические пластинки с именами. Та из них, что висела самой нижней, примерно на уровне груди, гласила: «Герхард Цандер. Автомастерская».

Петр нажал черную кнопку, похожую на собачий нос. Звон раздался, к его удивлению, где-то внизу. Ответа не последовало, лишь откуда-то сверху с карканьем появилась ворона и принялась кружить над Петром, словно самолет-разведчик.

Он позвонил еще. На этот раз за дверью послышались шаги, и глубокий голос спросил с подозрением:

– Чего надо?

– Я от Фридриха Штирнера, и мне нужна ваша помощь, – проговорил Петр быстро.

– Да ну? – изумились за дверью, вслед за чем послышалось клацание отпираемого замка. – Старикан еще жив?

– Вполне, – ответил разведчик, созерцая могучего мужчину, который открыл ему дверь. Он почти доставал рыжей макушкой притолоку и шириной плеч поспорил бы с лейтенантом Михайлиным. Глаза Цандера были зелены, словно малахит, и пахло от здоровяка крепким табаком.

– Заходите, – сказал он, поворачиваясь, и тут Петр разглядел, что у гиганта не хватает левой руки. Вместо нее торчала культя длиной сантиметров в тридцать, тщательно завернутая рукавом синей блузы. – Только не забудьте закрыть дверь.

«Похоже, что это увечье и спасло Цандера от участия в войне», – думал Петр, спускаясь вслед за автомехаником по полутемной лестнице. Спуск скоро кончился, и они оказались в просторном помещении, оборудованном как самая настоящая мастерская. Здесь нашелся верстак, тиски, целый набор станков и груды различных деталей, такие большие, что под ними можно было спрятать танк. В дальнем конце помещения угадывались ворота, ведущие, скорее всего, во двор, и достаточно большие для машины.

– Раньше я ремонтировал автомобили, – сказал Цандер, заметив взгляд гостя. – А сейчас промышляю мелким ремонтом. В последние годы ходят пешком, кроме особенно важных господ, у которых свои механики.

Он ловко извлек из кармана трубку, набил ее, держа во рту, и по мастерской поплыли клубы табачного дыма.

– Так чем, по мнению дяди, я могу вам помочь? – спросил великан, усаживаясь на табурет и пододвигая гостю другой.

– Герр Штирнер сказал, что у вас может быть мотоцикл, – осторожно сказал Петр.

– Интересная мысль, – улыбнулся автомеханик. – И даже если он у меня есть, почему я должен вам его отдать?

– Потому что я русский и мне нужно как можно быстрее вернуться к своим, – просто ответил Петр.

– Да, – Герхард опустил могучую руку с трубкой и странно улыбнулся. – Дядя определенно сошел с ума. Я должен помогать одному из тех, благодаря кому лишился руки.

Петр с удивлением посмотрел на собеседника.

– Я служил в семнадцатой армии, – нехотя сказал автомеханик. – И в первый же день войны, на границе, мне оторвало руку. С тех пор я больше не могу и не хочу сражаться.

Наступила тишина. Цандер курил, и глаза его блестели, отражая свет, льющийся из закопченных окошечек у обеих стен. Мастерская, судя по всему, занимала большую часть цокольного этажа.

– И я также не хочу, чтобы другим приходилось воевать, – автомеханик повернулся и принялся выколачивать трубку в старое ведро. Голос его звучал глухо и тоскливо. – И поэтому помогу вам.

– Очень хорошо, – с облегчением в голосе сказал Петр.

– Я дам вам мотоцикл, – Герхард продолжал говорить, словно не слыша собеседника. – И помогу выбраться из города. Но вечером. А сейчас – давайте поедим.

Он взглянул на Петра, и в малахитовой глубине глаз искалеченного войной австрийца читалась искренняя симпатия.

Нижняя Австрия, город Вена

29 июля 1945 года, 20:17 – 20:29

Город пах войной. Пожары вытянули к небу длинные пушистые хвосты и наполнили воздух гарью. От нее першило во рту и постоянно хотелось пить. Чувствовал себя бригаденфюрер Беккер в такой обстановке неважно. В отличие от командира, солдаты, стоявшие перед ним, смотрелись свежими и бодрыми. И это несмотря на то что они не спали почти сутки. Не в первый раз бригаденфюрер позавидовал исключительной выносливости Посвященных и остро пожалел, что сам таковым не является.

– Воины СС, – сказал он, – вы хорошо сражались сегодня.

– Хайль! – в десять глоток ответили ему, а взлетевшие в едином безукоризненном движении руки почему-то вызвали у Беккера раздражение. Наверное, он слишком устал.

– Вольно, – бросил бригаденфюрер почти сердито. – Не на параде. Вы бились идеально, повторяю, но сражение еще не закончено.

Сверхчеловеки обратились в слух. На их лицах было написано искреннее внимание, делавшее беспощадных убийц похожими на детей, увлеченных занятной игрой.

– Да, – Беккер усилием воли отогнал глупую мысль и продолжил: – К тем русским, что трусливо бежали на левый берег Дуная, вскоре может подойти подкрепление. Допустить этого нельзя.

Зашуршала под пальцем расстеленная на столе карта. Кабинет советского коменданта Вены сохранился просто чудом, и Беккер вот уже пятый час был его хозяином.

– Подойдите, – сказал он мрачно. Солдаты послушно сдвинулись на шаг вперед. Бригаденфюрер знал, что они способны видеть карту вверх ногами, и нескольких минут рассматривания в таком положении им хватит для полного ее запоминания.

– Вот здесь мост, – показал он. – Находится он на небольшом притоке Дуная, в десяти километрах на север от Вены. Только этой дорогой русские способны быстро подвезти из Чехии свежие дивизии. Задача – до трех ночи уничтожить мост. Особенности рельефа в этом месте таковы, что восстановить разрушенное будет очень непросто. Задача ясна?

– Так точно, герр бригаденфюрер, – ответил старший группы, некогда служивший у Беккера еще в «Мертвой голове». – Разрешите идти?

– Да, – кивнул Беккер. – Надеюсь, что вы выполните задание успешно.

Ответом ему было девять недоуменных взглядов.

Верхняя Австрия,

город Линц – дорога Линц – Вена

30 июля 1945 года, 00:25 – 01:23

Большую часть времени, что Петр провел в автомастерской, он банальнейшим образом спал. Предстояла еще одна бессонная ночь, и разведчик хотел отдохнуть впрок, благо время было.

Когда хозяин разбудил его, за окнами стояла полная темень, а в помещении слабый свет давала керосиновая лампа, похожая на больного светляка.

– Просыпайся, – проговорил Цандер, осторожно тряся гостя за плечо. – Полночь уже. Нам пора.

– Сейчас, – ответил Петр и зевнул. Несмотря на то что верстак был ложем жестким и непривычным, тело чувствовало себя отдохнувшим. Подобного, к сожалению, нельзя было сказать про разум, пребывавший в дремотном оцепенении, словно медведь зимой.

Тем не менее Петр поднялся и внимательно выслушал Герхарда, который вкратце обрисовал план действий, не забывая при этом отравлять воздух табачным дымом.

– До границы города я тебя провожу, – говорил автомеханик. – Мотоцикл будешь катить ни в коем случае не включая мотор.

– А патрули?

– Немцев в Линце не так много, и я думаю, что они перекрывают только главные улицы, – последовала новая затяжка, и некоторое время Цандер молчал, усваивая никотин. – А я выведу тебя на мало кому известную дорогу. Она идет на юг параллельно автобану и соединяется с ним лишь через пять километров.

– На сколько хватит бензина?

– Я залил всё, что есть, – вздохнул автомеханик. – Пойдем, а то упустим самую тьму. И помни, что на мосту через Энс наверняка есть пост. Будь там осторожен.

– Хорошо, – кивнул Петр.

Ворота открылись без звука, и из угла мастерской был извлечен «цюндапп», лишенный коляски. Петр ухватился за руль и вытолкал машину по наклонной эстакаде на прохладный воздух ночи.

Небо было чистым, лишь кое-где звезды прятались за бесформенными одеялами облаков. В восточной половине темной чаши висела самодовольная луна, похожая на обгрызенное белое яблоко. Взглянув на нее, Цандер нахмурился и покачал головой.

Шли сначала прямо на восток, затем свернули на Юг. Мотоцикл катился легко, и вес его почти не чувствовался. В окнах не горело ни единого огонька. Висела почти полная тишина. Лишь откуда-то издалека долетал рев моторов, перемежающийся отдельными выстрелами.

Город закончился внезапно, словно его обрезали ножом. Дома остались позади, а впереди показалось нечто темное, слегка шелестящее – лес. В него уходила едва различимая лента дороги.

– Тебе прямо, – сказал Герхард. – Развилок тут нет, так что не заблудишься.

– Спасибо за помощь, – ответил Петр. – Без тебя и твоего дяди я бы погиб.

– Да ладно, – смутился великан и так стиснул Петру руку, что тот едва сдержал крик. – Счастливо. Как всё кончится, заходи в гости.

– Обязательно, – кивнул разведчик, садясь в седло. Затрещал мотор, и свет фары вырвал из мрака небольшой кусок мира – узкую щель в сплошной стене деревьев.

Петр отпустил сцепление, колеса завертелись, и «цюндапп» рванул вперед, словно брошенный из пращи камень. До высокой скорости разведчик не разгонялся, но его основательно трясло, а глаза приходилось напрягать, чтобы не пропустить очередной поворот или яму. Стволы мелькали по сторонам, запах леса сменился бензиновым угаром, а ветви норовили ухватить седока за волосы.

Но лес быстро кончился, и потянулось поле. Тут дорога расширилась, стала ровнее, ноздри защекотал запах разрыхленной почвы. Один раз из-под колес метнулось нечто серое, и Петр едва удержался от инстинктивного желания свернуть, чтобы избежать столкновения.

Чтобы выехать на асфальт, пришлось преодолеть небольшую горку. Перевалив ее, Петр свернул налево.

Когда впереди стали различимы огоньки, Петр слишком поздно понял, что это, скорее всего, пост и там его уже наверняка услышали. Вопреки разумной мысли остановиться и приглушить мотор он, наоборот, добавил скорости.

Огоньки выросли и превратились в несколько неярких фонарей рядом с приземистым сооружением. Проезд перекрывал полосатый шлагбаум, рядом с которым угадывалась фигура постового. Тускло блестела во тьме каска.

– Стой! – донесся возглас, но Петр не обратил на него внимания, он уже нацелился на узкую щель между будкой и шлагбаумом.

– Идиот! – завопил солдат, явно не желавший быть раздавленным, и довольно шустро отскочил в сторону.

Петр ощутил боком едва не задевшую его балку шлагбаума, и под колесами загрохотали доски моста. Внутри родилось томное ощущение успеха, но ушей вдруг достиг некий звук, заставивший разведчика вздрогнуть – глухие равномерные удары.

Он обернулся и увидел, почему постовой не попытался выстрелить в спину. По мосту, догоняя мотоцикл, мчался полуодетый человек. Руки его равномерно двигались, а ноги мелькали с такой быстротой, что сливались в туманное пятно.

Петр ощутил, как сердце ушло в пятки, а на лице мгновенно выступил холодный пот. Ставшие скользкими руки едва не выпустили руль. Почти чувствуя, как стальные пальцы хватают его и сдергивают с седла, он прибавил скорость. Внутри мотоцикла что-то хрустнуло, он задребезжал, как разладившаяся швейная машинка.

Когда мост кончился, Петр нашел в себе силы обернуться еще раз. Сверхчеловек именно в этот момент прыгнул, надеясь в броске достать уходящую машину. Тело его пружиной взвилось в воздух. Разведчик, замерев, смотрел, как приближается оскаленное лицо с бешено горящими глазами. Несмотря на темноту, он видел всё совершенно отчетливо. А может, ему помогал страх, дорисовывая недостающие детали…

Ужас сковал мускулы, не давая возможности двигаться. Лишь когда ноги сверхчеловека с деревянным стуком ударились о дорогу в метре позади мотоцикла, а руки бессильно загребли воздух, капитан нашел в себе силы повернуть голову вперед. И тут же вынужден был поворачивать, уходя от колдобины.

Раздраженные вопли стихли позади, а Петр всё никак не мог продышаться, выгоняя из груди склизкий комок страха. Дорога лежала впереди, матово отсвечивая чешуей асфальта, и до самого Амштеттена на ней не должно было быть никаких препятствий.

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

30 июля 1945 года, 1:20 – 1:43

Виллигута разбудили среди ночи. Просыпался он с большим трудом. Тело казалось свинцовым, веки никак не желали подниматься. Но когда он смог открыть глаза, то удивление само выдернуло бригаденфюрера из кровати – рядом с ней стоял штандартенфюрер Янкер.

– Что случилось? – вопрос сам вырвался из горла, хриплый, словно карканье.

– Ничего, – ответил Янкер. – Просто герр Хильшер попросил меня разбудить всех арманов и пригласить на встречу.

Бормоча проклятья на готском языке, знание которого Виллигут вынес из полувидений-полуснов о германском прошлом, за которые его в свое время и приблизил к себе фюрер, он натянул на себя одежду.

В коридорах замка было холодно, и ветер завывал за стенами, подобно стае голодных волков. Преодолевая сопротивление не желающих гнуться суставов, бригаденфюрер спустился во двор и мимо подставки Грааля, мимо картин прошел в святая святых замка.

Все собравшиеся, за исключением Хильшера и фон Либенфельса, что буквально лучились энергией, выглядели сонными. Хотя нет, оберстгруппенфюрер Дитрих, совсем недавно прошедший Посвящение, тоже смотрелся бодро. Но с него и спрос совсем другой…

– Садитесь, товарищи, – пригласил Хильшер и потер руки. Профессора явно одолевало нетерпение, вроде того, что бывает у мальчишки, желающего похвастаться перед приятелями новой игрушкой.

– И что, мы не будем соблюдать обычные формальности? – раздался полный иронии голос доктора Хирта. – Не будем взывать к Господам Земли?

– Нет, – твердо сказал Хильшер. – Они и так явили нам благость, и нет смысла обращаться к ним.

– Тем лучше, – пробурчал Ульрих Граф. – Быстрее закончим.

– Боюсь, что вы неверно понимаете ситуацию, – мягко и вместе с тем свирепо улыбнулся Хильшер. – Это не конец, это начало новой эры!

– Переходите же к делу! – не выдержал Виллигут.

– Вы правы, – не стал спорить верховный арман. – Все вы знаете, сколь длителен и сложен процесс превращения человека в высшее существо. Более четырех часов мы тратим на то, чтобы из единственной куколки вылупилась бабочка сверхчеловека!

По залу пронесся всеобщий гул. Процесс Посвящения мало того что отнимал большое количество времени, так еще и забирал массу сил у тех, кто помогал его осуществлению.

– Но теперь, – улыбка Хильшера стала нестерпимо яркой и торжественной, словно у кинозвезды, – это всё позади! Буквально час назад мы с Йоргом, – последовал кивок в сторону фон Либенфельса, – закончили апробирование совершенно нового варианта Посвящения. При его использовании время трансформации уменьшается в четыре раза и составляет всего час!

– Каким образом вам удалось этого достичь? – спросил скептически Хирт. – Ведь ни один из этапов из процедуры выкинуть нельзя!

– Вы совершенно правы, – склонил голову Хильшер. – Но нам удалось добиться того, что их все можно будет осуществлять одновременно!

– Таким образом, – сухим, каким-то деревянным голосом проговорил Дитрих, – мы можем получать новых воинов в четыре раза быстрее.

– Совершенно верно! – многозначительно поднял палец верховный арман. – На данный момент у нас достаточно кандидатов на трансформацию, и их превращение может быть ограничено только объемом произведенной сыворотки, которой у нас даже в избытке.

– Что же, – доктор Хирт прищурился, словно школьник, готовящий пакость приятелю, – теперь мы им всем покажем!

Лицо доктора исказила радостно-хищная усмешка.

Нижняя Австрия, мост через реку Дерра

к северу от Вены

30 июля 1945 года, 2:57 – 3:18

Ночь была тиха, а прохладный ветер не давал часовым задремать. Охрана моста в связи с восстанием на юге велась по усиленной форме, и безопасность гигантского сооружения обеспечивала почти целая рота автоматчиков. Не все из них, конечно, находились на боевых постах, но подходы к охраняемому объекту были надежно перекрыты. Ждали составы с войсками, идущие с севера, из Чехословакии.

И первый из них появился из тьмы, дав о себе знать протяжным гудком и стуком колес. Ни один из часовых к этому моменту не передал сигнала тревоги, ни один не заметил ничего подозрительного.

Поезд въехал на мост, добрался до его середины, и тут страшный грохот ударил по ушам часовых, а быки моста, толстые и надежные, начали разваливаться – один за другим.

Над рекой понесся скрежет ломающегося железа, и мост медленно, словно во сне, начал рушиться. Первыми коснулись воды сорвавшиеся с платформ тяжелые танки, вслед за ними – сам состав. И последним, заставив реку вскипеть, а землю – вздрогнуть, рухнул сам мост.

Те из часовых, что остались в живых, могли только смотреть на реку, превратившуюся в груду бетона и железа, медленно размываемую течением.

Нижняя Австрия, город Амштеттен

30 июля 1945 года, 5:44 – 8:53

Мотоцикл Петр бросил около трех часов ночи. Кончился бензин, и «цюндапп» нашел успокоение в густых кустах. Разведчик спрятал машину так, чтобы с дороги ее не было видно, и двинулся дальше пешком.

Ночь была прохладной, но ходьба согревала. К восходу солнца Петр прошел достаточно большое расстояние, но зато ноги начали гудеть. За время пути он никого не встретил, шоссе было пустынным.

Когда розовое лицо солнца высунулось из-за горизонта, в кронах деревьев по сторонам от дороги начали петь птицы. Под аккомпанемент их неумолчных трелей разведчик вышел к Амштеттену, тому самому городку, с которого началась несколько дней назад (а кажется – так давно!) неудачная разведывательная операция.

Первой мыслью было обойти город стороной, но сил было мало, и капитан принял решение, за которое сам бы себя отдал под трибунал – идти напрямик. Причиной подобного выбора стала мысль, что у безумцев из замка Шаунберг не так уж много войск, и на такой маленький город их наверняка не хватит.

Редкие прохожие на улицах бросали на чужака недоуменные взгляды, но этим всё и ограничивалось. Никаких следов эсэсовцев в Амштеттене не наблюдалось, но когда Петр миновал центральную городскую площадь, украшенную причудливой башенкой с часами, с запада донесся ровный гул моторов.

Этот звук вызвал у разведчика приступ дикого ужаса. Некоторое время Петр боролся с ощущением, что это едут именно за ним. Борьба оказалась бесплодной, и он бросился бежать, не разбирая дороги.

Он мчался так быстро, что едва не сбил с ног какую-то женщину. В последний момент увернулся и в результате упал сам. Удар о брусчатку вышиб из груди весь воздух.

Некоторое время лежал, чувствуя, как телесная боль смывает ужас, а когда поднялся, то был собран и сосредоточен. И тем более странным оказалось то, что лицо женщины, столкновения с которой он чудом избежал, показалось ему знакомым.

В голубых глазах жительницы Амштеттена тоже мелькнуло нечто вроде узнавания. Мгновение она смотрела прямо в лицо мужчине, затем смутилась и опустила глаза. И тут Петр вспомнил.

– Эльза? – спросил он. – Это вы?

– Да, – ответила она робко. – Что вы здесь делаете?

– Бегу от нацистов! – ответил он спокойно и тут услышал рев автомобильных моторов, причем совсем недалеко. – Они преследуют меня. Вы не поможете мне?

Сомнение овладело Эльзой лишь на миг. Затем она решительно тряхнула золотистыми кудрями и сказала твердо:

– Пойдемте, я спрячу вас. Они не смогут вас найти.

Петр последовал за ней, отметив с удивлением, что не чувствует страха. Словно молодая женщина могла защитить его от эсэсовских громил.

Они дошли до дома Эльзы. Скрипнула, впуская гостя, обшарпанная и какая-то кривая дверь. Повернув вслед за хозяйкой, разведчик оказался в темном и коротком коридоре.

Еще одна дверь – и они вошли в просторное помещение кухни. Разглядывать его у Петра не было времени, Эльза указала на квадратный люк в полу, украшенный большим металлическим кольцом, и сказала:

– Сюда.

– А ваши домашние? – спросил Петр, с натугой поднимая люк. Из открывшегося отверстия пахнуло холодом.

– Я живу сейчас одна, – ответила женщина просто. – Дети в деревне. Из наших – никто не скажет, что я увела вас. Когда будет можно, я вас выпущу.

Петр спустился по шатающейся лестнице, и его обволокли запахи сырой земли и картошки. Люк вверху опустился.

То время, что капитан просидел в погребе, показалось ему вечностью. Тьма немного рассеялась, и глазам предстал полумрак обширного подвала. Было тихо, лишь в углу что-то шуршало и скреблось, скорее всего, мышь.

К тому моменту, когда наверху послышались легкие шаги, Петр ощущал, что насквозь пропах сырой землей.

– Они уехали, – донесся приглушенный голос Эльзы. – Можете вылезать.

После тьмы подвала свет, хлынувший из отверстия люка, показался до боли ярким, и Петр вынужден был прикрыть глаза. Выбирался и опускал крышку люка он практически на ощупь.

Когда поднял веки, то хозяйка стояла рядом, и неожиданно Петр осознал, что она весьма привлекательна. До сих пор он думал главным образом о собственной безопасности, а когда угроза жизни отдалилась, на первый план вышли совсем иные интересы.

Эльза, должно быть, угадала его мысли. Щеки ее слегка зарделись, рот призывно приоткрылся, обнажив розовый кончик языка.

Всхрапнув, словно застоявшийся жеребец, Петр бросился к женщине, губами нашел ее губы, ощутил под руками податливую мягкую плоть. Кровь, отхлынув от головы, породила темноту перед глазами.

Эльза издала страстный стон, и руки ее вцепились в плечи Петра с неожиданной силой. Затем она отстранилась и повела его за собой. Разведчик же не видел ничего, кроме вьющихся светлых волос и изящной шеи под ними.

Они оказались в комнате с широкой двуспальной кроватью. Здесь Петр, задыхаясь от страсти, некоторое время сражался с застежкой на брюках, никак не хотевшей поддаваться пальцам.

Ловкие женские руки помогли ему, и спустя мгновение Петр ощутил, как штаны сползают. Горячая волна прокатилась по телу и белесым туманом обволокла сознание. Ощутимыми остались лишь прикосновения и запах женской кожи, тонкий, чуть похожий на аромат ландыша…

В себя Петр пришел под толстым стеганым одеялом. Комната выглядела незнакомой, но из-за неплотно прикрытой двери доносилось женское пение. Слов не удалось разобрать, но мелодия была знакомой – одна из песен Эдит Пиаф, молодой французской певицы.

Услышав запах жарящейся яичницы, Петр понял, чего он хочет больше всего на свете. Сдерживая нетерпение, разведчик встал, обнаружив, что не так уж и утомлен. Быстро оделся и направился в ту сторону, откуда исходил восхитительный запах.

Эльзу он нашел в кухне. Она выглядела довольной, голубые глаза сияли, и только очень внимательный взгляд рассмотрел бы за внешней радостью тщательно скрываемую горечь.

– Ты проснулся? – спросила она. – Садись за стол.

– Почему ты грустишь? – поинтересовался Петр, пододвигая к себе тарелку. Челюсти его заработали, и желудок жадно сократился, принимая первую порцию пищи.

– Ведь тебе придется уйти, – Эльза грустно улыбнулась. – Те машины, что ты слышал утром, привезли в наш город гарнизон наци. И пока они не расставили всюду дозоры, ты должен бежать.

– Да, это так, – кивнул Петр и добавил без особого оптимизма: – Но я вернусь.

– Надеюсь, – грустно улыбнулась она. – Мой муж погиб в концлагере, и я не хочу, чтобы эсэсовцы убили и тебя…

На сердце стало тяжело, по горлу прокатился спазм. Охваченный жалостью, Петр встал и обнял женщину. Она опустила голову ему на плечо и тихо, почти беззвучно, заплакала.

Глава 10

Сегодня мировая история должна быть написана заново!

Альфред Розенберг, 1930

Нижняя Австрия, окрестности города Ибс

30 июля 1945 года, 12:13 – 13:11

Привычка к дальним пешим переходам, приобретенная за годы службы в разведке, в очередной раз выручила Петра. Ноги гудели, от не совсем подходящей обуви на пятке появилась мозоль, но капитан упорно шагал вперед, с холма на холм, по направлению к Дунаю.

Идею добраться до Вены по реке ему подсказала Эльза. Она даже назвала адрес в Ибсе, небольшом речном порту, по которому проживал ее бывший свекор, всю жизнь проведший на реке. Правда, пятнадцать километров от Амштеттена до Ибса разведчику пришлось преодолеть на своих двоих. Избегая дорог, ориентируясь лишь по положению солнца.

Точно рассчитав, он взял немного левее и вышел на пустынный берег Дуная. Могучая река отражала бирюзу неба и была величаво спокойна, напомнив Петру родную Волгу. При воспоминании о доме он скрипнул зубами и ускорил шаг.

Город показался за поворотом реки, чистенький, словно вымытый. Суда, прилепившиеся к берегу, казались утлыми серыми лодчонками, и угрюмо возвышался над ними док. Со стороны гавани доносились вопли чаек.

Двигаясь так, чтобы постоянно быть скрытым кустами, Петр подобрался почти к самым причалам. Только после этого вновь рискнул выйти к берегу. Отсюда хорошо была видна фигура часового на крайнем дебаркадере.

Разведчик отступил и, обойдя по широкой дуге территорию порта, направился в сторону жилых районов. Квартал, где жили речники, нашел сразу – он начинался от самого порта, и висел над ним какой-то странный, особенный запах – то ли несвежей рыбы, то ли мокрой ткани.

Чужак в районе, живущем своей, замкнутой жизнью, в мирное время вызвал бы подозрение и повышенное внимание, но в этот день на улицах не было никого. Ибс словно посетило моровое поветрие.

Когда Петр постучал в калитку, за которой виднелся маленький домик с крышей из листового железа, из глубин двора навстречу гостю вышла большая овчарка. Она не рычала и не лаяла, лишь приоткрыла пасть, обнажив желтые двухсантиметровые клыки. Петр невольно отступил на шаг.

– Сидеть, Ганс, – раздался сильный, резкий голос, и собака, непокорно вильнув задом, всё же уселась на желтую пыльную землю.

На крыльце появился пожилой, но еще крепкий мужчина в полинялой рубашке защитного цвета и таких же брюках. Темные глаза его смотрели сурово, а серебристая щетина на подбородке казалась металлической.

– Чем могу быть вам полезен? – спросил он.

– Герр Клаус, – чувствуя смущение, начал Петр. – Я от Эльзы…

– Да? – поднял бровь старик. – Заходите.

Он с грохотом отпер калитку, и Петр шагнул во двор. Овчарка поднялась, из зубастой пасти донеслось недружелюбное ворчание.

– Место, Ганс! – рявкнул хозяин дома так, что разведчик едва не присел. Собака с недовольным видом закрыла пасть и потрусила куда-то за дом.

– Так что вам угодно? – спросил старик, поворачиваясь к гостю.

– Мне нужно добраться по реке как можно дальше на восток, – сказал разведчик, глядя прямо в карие, цвета крепкого чая, глаза.

– Это невозможно, – ни тени удивления не появилось на лице свекра Эльзы. – Причал охраняется. И вообще, зачем вам на восток?

– Мне надо в Вену, – проговорил Петр. – Я думаю, советское военное командование будет вам очень благодарно и компенсирует возможные затраты.

– Ну и дела, Эльза связалась с русской разведкой! – И старик захохотал. Петру оставалось только молчать и ждать.

Когда хозяин дома отсмеялся, лицо его снова стало серьезным, а глаза колючими.

– Вы уже слышали, что причалы охраняются? – спросил он. – Но если вам удастся обезвредить охрану, то я готов рискнуть. Мой катер заправлен и, в принципе, на ходу, так что – почему нет?

– Сколько часовых на причале?

– По-моему, двое, по одному на каждом из концов, – деловито ответил старик и неожиданно протянул руку: – Зови меня просто Клаус.

– Ясно, – кивнул разведчик, отвечая на рукопожатие. – Петр.

– Так будет лучше, – улыбнулся Клаус. – Ну что, сможешь избавиться от часовых?

– Сколько времени нужно на то, чтобы отойти от причала и выйти за пределы видимости?

– Отшвартоваться можно и за пять минут, – старик поскреб в затылке. – А разогнаться и отойти – еще десять-пятнадцать.

– Я справлюсь. Легче было бы, конечно, ночью, но ждать столько я не могу. Вы готовы отправиться прямо сейчас? – Петр ощутил дрожь нетерпения, пробежавшую по телу.

– Почему нет? – Клаус на мгновение задумался. – Только оденусь и возьму чего-нибудь из еды. Ганса я тоже не могу оставить. Так что дай мне полчаса на сборы. Посиди пока тут.

– Хорошо, – кивнул Петр и уселся на небольшую скамеечку под ветвями акации. Над головой колыхались ветви, запах листвы навевал умиротворенность.

Нижняя Австрия, город Вена

30 июля 1945 года, 13:57 – 14:26

– Хайль! – приветствие застало бригаденфюрера Беккера врасплох. Он уютно устроился в бывшем кабинете коменданта Вены и изучал доносы, поступившие к настоящему моменту. В этих бумажках обнаружилось много интересного, и Беккер настолько увлекся, что даже прозевал появление в кабинете постороннего.

– Хайль! – ответил бригаденфюрер лениво, поднимая голову.

С порога кабинета на него смотрел Йорг фон Либенфельс, весь какой-то округлый и обманчиво похожий на пожилого булочника. Портили впечатление горящие безумным пламенем глаза.

Беккер поспешно встал.

– Рад видеть вас, товарищ, – сказал он, воздевая руку. В формальной иерархии арманов фон Либенфельс стоял не выше бригаденфюрера, но реальная его власть, учитывая положение хозяина Шаунберга, места, в котором сам Беккер спасся от комиссаров, была гораздо больше.

– И я рад, – кивнул фон Либенфельс без улыбки. – Вижу, что вы неплохо устроились.

– Вполне, – ответил Беккер, жестом предлагая гостю сесть. – Вот, просматриваю донесения наших друзей.

– Хорошее дело, – одобрил фон Либенфельс, садясь. В руках у него появилась тонкая кожаная папка с застежкой в виде руны Лебен.[51] – Но всю Вену вы освободить не смогли, так ведь?

– Да, – Беккер напрягся. На мгновение у него возникло подозрение, что фон Либенфельс прислан ему на смену. Такая мелочь, как отсутствие боевого опыта, не смутила бы верховного армана. – Русские дрались как бешеные и успели взорвать единственный мост. Но мы нанесли им большой урон.

– Я думаю, что вы сделали всё, что могли, – во взгляде гостя из Шаунберга не было гнева или раздражения, и бригаденфюрер несколько успокоился. – Но теперь настало время для других дел.

– Для каких же? – Беккер позволил себе иронично улыбнуться.

– Для очень важных, – фон Либенфельс не принял шутливого тона. Щелкнула застежка на папке, и на свет явилось несколько листков. – Для очищения города.

– От предателей? – уточнил бригаденфюрер. – Это уже выполняется, создана зондеркоманда…

– Это само собой, – прервал собеседника владелец замка Шаунберг. – Я говорю о другом. Вена, как истинно арийский город, средоточие духа германской нации, должна быть очищена от всех построек, созданных руками недочеловеков.

– Что? – Беккер не поверил своим ушам. – Здания? Но ведь люди опаснее…

– Такие мысли допустимы только для испорченного еврейской заразой! – Фон Либенфельс вскочил. Глаза его пылали, рот кривился. – Люди? Что они? Тлен и прах под сапогами арийских воинов! Расстрелять десяток тысяч предателей – дело нехитрое, гораздо сложнее уничтожить дух Содома, торжествующий в Вене благодаря уродливым архитектурным творениям, созданным представителями низших рас! Пока в святом городе есть хоть одно такое здание, мы обречены жить в вони, образуемой порчей удумов, пагатов и базиатов![52] Мы сможем обрести истинную арийскую духовность, только если сумеем одолеть дикость зверолюдей замаскированную под архитектуру! Это ад, геенна вокруг нас, которая нуждается в уничтожении!

Фон Либенфельса трясло, он вынужден был опереться руками о стол. На его губах пузырилась пена, и выглядел он самым настоящим эпилептиком…

Приступ закончился так же внезапно как и начался. Фон Либенфельс повалился на стул, хватая ртом воздух. Беккер поспешно сказал, наливая воды в стакан:

– Да, конечно, с этим нельзя не согласиться. – Стакан был опустошен в два глотка. Эмиссар из Шаунберга немного успокоился.

– Вот список зданий, которые должны быть разрушены в первую очередь, – сказал он, пододвигая к Беккеру извлеченные ранее листки. – Мы подготовили его на утренней медитации совета арманов. Поскольку тянуть время нельзя, я поспешил доставить его к вам, в Вену.

– Ценю вашу заботу, – сказал бригаденфюрер, стараясь, чтобы в словах его не было иронии, и погрузился в чтение. Первая же строка списка вызвала у него удивленное восклицание:

– Собор Святого Стефана?[53] – Беккер поднял брови. – Так ведь венцы нас возненавидят, если мы причиним ему вред!

– Думайте о будущем! О великом арийском золотом веке! – прохрипел фон Либенфельс. – Ради него можно пойти на всё, даже на то, чтобы перетерпеть ненависть ограниченных людишек!

Просмотрев весь список, в котором значились, помимо прочего, церковь Санкт-Мария-ам-Гештаде, здание парламента, ратуша, музей истории искусств и естественноисторический музей, больница Штейнхоф – все довольно известные памятники архитектуры, Беккер хмыкнул.

– Непросто будет всё это выполнить, – почесав в затылке, сказал он. – Понадобится огромное количество взрывчатки, да и вот опытных саперов – не так много.

– Это сейчас самая важная задача! – чеканя каждое слово, сказал фон Либенфельс. – Привлеките солдат, танки, что угодно, но все эти здания должны быть стерты с лица земли в течение недели!

– Ладно, – Беккер ощутил хорошую спортивную злость, всегда возникавшую у него перед выполнением трудной задачи. – Я справлюсь. Совет арманов не будет разочарован.

– Надеюсь, – тихо сказал фон Либенфельс, и на круглом его лице появилась зловещая усмешка.

Нижняя Австрия, река Дунай

чуть восточнее города Ибс

30 июля 1945 года, 14:37 – 14:45

Свежий речной ветер омывал лицо, слизывал шершавым языком накопившуюся усталость. Петр стоял на носу небольшого суденышка, которое шустро двигалось на северо-восток, следуя течению Дуная. Равномерно шумел старенький дизель, Клаус стоял у штурвала, уверенно держа его в мозолистых руках. Даже овчарка Ганс, привыкнув к присутствию чужака на борту, перестала скалить зубы и рычать и улеглась на привычном месте у ног хозяина.

Увести катер от охраняемой пристани оказалось гораздо проще, чем думалось сначала. Часовой был только один, и тот практически дремал на посту. Петр легко подкрался к нему сзади и оглушил. Связанного немца спрятал в кустах, а сам поспешил к катеру Клауса.

Старик уже возился там, отвязывая швартовы. Через десять минут на катере со странным для речной посудины названием «Адриатика» заработал двигатель, труба выплюнула облако черного дыма, и берег потихоньку начал удаляться. Но только когда Ибс скрылся за поворотом реки, Петр, который всё это время был напряжен, как тетива лука, немного расслабился.

– Что заскучал? – поинтересовался Клаус.

– Да так, задумался, – ответил Петр, поворачиваясь к хозяину суденышка. – Пытаюсь догадаться, почему ваш катер носит такое имя.

– Это старая история, – речник улыбнулся. В серой штормовке и фуражке с кокардой он смотрелся как командир крейсера, а то и линкора. – Суденышко это было построено в восемнадцатом году для разведывательных операций Австро-Венгерского флота на Адриатическом море. В бою ему побывать не удалось, но название осталось.

– Такое маленькое, – не поверил Петр. – И для моря?

– Зато быстрое, – вздохнул старик. – Больше двадцати узлов,[54] и это после тридцати лет службы!

– Ясно. – Разведчик окинул взглядом холмистый, поросший лесом берег и спросил: – И за сколько мы до Вены доберемся?

– Если всё будет нормально, то часов за пять, – ответил Клаус рассудительно. – Боюсь я за двигатель, правда. Но тут ничего не поделаешь. Остановить нас могут разве что в Кремсе, но это еще не скоро.

Петр почесал в затылке и принялся смотреть на воду. По ней бежала мелкая рябь, уничтожаемая, да и то лишь на некоторое время волнами, которые создавал нос катера. С близкого расстояния Дунай не выглядел столь голубым, как издалека. Вода слегка отливала бурым, словно сталь, чуть тронутая ржавчиной.

Нижняя Австрия, река Дунай

западнее города Кремс

30 июля 1945 года, 19:19 – 19:39

Интуиция не подвела старого речника. Двигатель на третьем часу работы надсадно кашлянул, а затем застучал, будто больное сердце. Клаус выругался, помянув черта и его бабушку, и бросился в моторный отсек, оставив у руля Петра.

Разведчик держал штурвал осторожно, словно хрупкий прибор, и боялся даже пошевелиться. Водить корабли ему ранее не приходилось.

Стук вскоре стих, но вместе с ним замолк и двигатель. Когда хозяин катера появился на палубе, то лицо его было мрачнее тучи.

– Всё, – сказал он и сплюнул за борт. – Готово.

С этого момента прошло два часа. Течение Дуная лениво тащило кораблик мимо зеленых холмов, на которых селения встречались с выдающейся редкостью. Клаус возился в моторном отсеке, надеясь исправить повреждения, а Петр освоился у штурвала, легко удерживая катер на фарватере.

Всё вокруг дышало спокойствием и безмятежностью, лениво плескала вода, шумел ветер, перетаскивая по небу облака, похожие на февральские сугробы, и даже звук работающего мотора, донесшийся снизу по течению, не взволновал Петра.

Чувство опасности заставил проснуться только стремительный серый силуэт, вынырнувший из-за мыса. На носу корабля грозящим перстом торчала пушка.

– Эй, Клаус! – крикнул Петр и в этот же момент разглядел на приближающейся посудине флаг.

Сердце дернулось и едва не выскочило через горло. Хотелось вопить и прыгать: на корме бронекатера вился на ветру бело-синий флаг с красной звездой и серпом и молотом на белой части.

– Наши, – прошептал Петр. – Наши.

– Что такое? – спросил хозяин «Адриатики», появившись на палубе.

Но разведчик не ответил. Он молча стоял и смотрел, как катер Дунайской флотилии, более чем троекратно превосходящий по размерам суденышко Клауса, подходит все ближе.

– Кто такие? – раздался крик с носа бронекатера.

– Капитан Радлов! – заорал в ответ Петр. – Венский гарнизон, двадцатая гвардейская стрелковая дивизия!

– Да ну? – удивились на бронекатере. – Вена отсюда далеко, а дивизия эта, как мы слышали, почти вся полегла, защищая город…

Петр ощутил, что его словно ударили по голове чем-то тяжелым. Перед глазами поплыли темные пятна, по телу прокатилась волна слабости.

– Я говорю правду, – с трудом ответил он. – Пусть обо мне доложат коменданту Благодатову.

– Мы сами знаем, что делать! – был ответ. Бронекатер подошел вплотную, и с него на палубу «Адриатики» соскочили несколько солдат морской пехоты. Металл загрохотал под их тяжелыми ботинками.

В одно мгновение они взяли на прицел Петра и Клауса, а голос с бронекатера велел:

– Поднимайтесь к нам. Там разберемся.

Петр поднял голову. Собеседник его, перегнувшийся через поручень, был немолод. Знаков отличия разобрать не удалось.

– Возьмите этот катер на буксир, – сказал разведчик, глядя прямо в глаза командиру бронекатера. – Его хозяин помог мне выбраться с занятой фашистами территории, и катер – его единственное имущество.

На лице офицера на миг мелькнуло сомнение, но оно мгновенно сменилось выражением суровой решимости.

– Ладно, – кивнул он. – Перебирайтесь к нам.

Пока Петр перелезал через стоящие вплотную борта, матросы сноровисто закрепили буксировочный трос. Клаус, следуя за капитаном, тихо ругался. Ганс яростно скалил зубы.

Один из матросов остался у штурвала, остальные взобрались на бронекатер, и лестницу быстро смотали. Корабль Дунайской речной флотилии заложил крутую дугу, отчего вода за бортами сердито забурлила, и взял курс на восток.

– Доставим вас к командованию, – сказал командир бронекатера, оказавшийся невысоким, на полголовы ниже Петра. – Пусть оно разбирается.

Разведчик кивнул и отвернулся. Радость от встречи улетучилась, осталась ноющая горечь, появившаяся в сердце после известия о том, что немцы атаковали Вену.

Восточная Германия, город Потсдам

30 июля 1945 года, 20:15 – 20:42

Дворец Цецилиенхоф – единственное здание в юго-западном пригороде Берлина, Потсдаме, которое осталось неповрежденным после штурма столицы Германии советскими войсками. По этой причине оно и было выбрано для проведения конференции о послевоенном устройстве Европы.

За обеспечение безопасности союзных делегаций отвечал непосредственно маршал Жуков, главнокомандующий группировкой советских войск в Германии. После получения тревожной информации из Австрии о действиях нацистских диверсантов он приказал удвоить численность охраны.

Преодолевшая до Потсдама более пятисот километров оперативная группа «G» столкнулась с хорошо организованной системой охраны, слабые места в которой можно было отыскать только после долговременного изучения. Но времени и ресурсов на это у оперативной группы не было, и командир ее, гауптштурмфюрер Шмидт, принял решение о прямой атаке.

Когда захваченная буквально час назад машина, ревя мотором, понеслась на ворота дворца, русские солдаты, их охранявшие, не растерялись и открыли огонь. Грузовик тем не менее врезался в ворота и взорвался.

Покинувшие кузов за мгновение до взрыва девятеро сверхчеловеков, пользуясь преимуществом в скорости передвижения, ворвались на территорию дворцового комплекса.

Но добежать до главного здания смогли только трое, остальных скосил плотный пулеметный огонь. Один за другим валились выкормыши подземелий Шаунберга на землю и умирали – тяжело, натужно.

Трое выживших сумели попасть внутрь здания, где учинили настоящее избиение охраны. Но, несмотря на почти пять десятков погибших советских солдат, усилия оперативной группы пошли прахом – до Верховных главнокомандующих ей добраться не удалось.

Западная Германия, Гессен,

город Франкфурт-на-Майне

30 июля 1945 года, 20:51 —21:27

Штаб командующего американскими экспедиционными силами генерала Эйзенхауэра находился в здании концерна «И. Г. Фарбениндустри». Производственные мощности этого, да и других предприятий избежали повреждений во время опустошительных бомбежек. Хитрые американцы заранее рассчитали так, что промышленность Германии удастся прибрать к рукам.

Оперативная группа «Н» проникла на охраняемую территорию с удивительной легкостью. Для этого были использованы неведомо как оказавшиеся в Шаунберге карты подземных коммуникаций Франкфуртского промышленного района.

Вот только при выходе на поверхность немцам не повезло – они почти сразу столкнулись с патрулем. Он был немедленно уничтожен, но далее оперативная группа действовала в условиях постоянного цейтнота, зная о том, что пропажа пяти рядовых и сержанта рано или поздно будет обнаружена.

Последний из солдат патруля был убит не сразу, а после допроса. Он рассказал всё о расположении штаба, о том, где проживают офицеры, размещенные в коттеджах для инженеров предприятия.

Заминировав штаб, оперативная группа атаковала коттеджи. На счастье генерала Эйзенхауэра, он в этот день отсутствовал, находясь в экспедиционной поездке по частям. Но прежде чем опергруппа была истреблена, ее солдаты успели убить всех, кто оказался в зоне атаки. А спустя десять минут после того, как на территории завода «И. Г. Фарбениндустри» затих последний выстрел, здание штаба дрогнуло и с глухим гулом рухнуло, похоронив под обломками штабную документацию и еще несколько десятков человек.

Несмотря на оперативность в тушении пожара, спасти не удалось почти ничего.

Нижняя Австрия, город Вена,

левый берег Дуная

30 июля 1945 года, 22:06 – 23:37

Бронекатер, миновав излучину Дуная, повернул на юго-восток. Глазам Петра предстала Вена, и, увидев ее, он сжал борт с такой силой, что металл под пальцами, казалось, прогнулся. Безупречно красивый в мирные дни город вновь стал таким, как в апреле – пораженным чумой войны.

На юге, над правым берегом, словно ифриты из арабской сказки, поднимались веретенообразные столбы дыма. Мост, недавно соединявший берега, исчез, на его месте сиротливо торчали останки опор.

До сих пор Петр не сознавал, насколько ему полюбилась Вена, город дивной и легкой архитектуры, в иные моменты более звучной, чем любая музыка. Почти каждое здание столицы Австрии было шедевром, и при этом очарование любой из улиц или площадей было особым, не похожим на другие. Город словно состоял из сотен оттенков красоты, был материальным воплощением самого понятия «прекрасное», и видеть его покрытым лишаями ран было почти физически больно…

– Давно это случилось? – спросил разведчик у командира катера, стараясь, чтобы его голос звучал ровно.

– Что? – не понял речник.

– Нападение немцев, – хмуро пояснил Петр. – Когда они напали?

– Вроде как вчера ночью, – пожал плечами командир катера. После обмена радиограммами со штабом флотилии, из которой поступил приказ срочно доставить капитана Радлова в Вену, отношение его к пленнику переменилось с холодно-подозрительного на самое доброжелательное. – Много наших там осталось.

Последовал кивок в сторону правого берега.

– Они сумели дойти до реки?

– Да, и очень быстро, – командир снял фуражку, пригладил седые волосы и вновь водрузил головной убор на место. – И наши саперы взорвали мост. Я как раз подобрал тут группу солдат и шел через Дунай, когда рвануло… Понятно, что это по необходимости, а всё равно жалко.

Петр так и стоял, разглядывая город, над которым потихоньку сгущалась тьма. Затем с причала бронекатер осветили прожекторами, и правый берег сразу пропал, растворился во мраке.

Штаб особой группы войск, в который разведчика привезли прямо с причала, расположился в небольшом особняке в районе Штадлау. Встретил Петра бывший комендант генерал-лейтенант Благодатов. На круглом лице его, усталом и осунувшемся, была написана искренняя радость.

– Вот уж не ждал, что ты вернешься! – сказал он, обнимая разведчика. – Думал, всё – погиб капитан!

– Нет, живой, – пробурчал Петр, чувствуя, что от смущения краснеет.

– Пойдем ко мне в кабинет, – сказал генерал-лейтенант и, повернувшись к полковнику Перервину, который также присутствовал при встрече, добавил:

– Иван Александрович, будьте добры, распорядитесь насчет чая.

Спустя десять минут Петр сидел в кабинете коменданта и пил горячий крепкий чай, сладкий почти до вязкости. Генерал-лейтенант взирал на разведчика почти с отеческой нежностью.

– Сейчас прибудет Конев, – сказал комендант, когда Петр звякнул подстаканником о стол. – И ты нам всё расскажешь. Думаю, что от твоих сведений многое будет зависеть.

Дверь открылось, и в помещение шагнул маршал – собранный, сильный, суровый. Офицеры одновременно поднялись.

– Добрый вечер, товарищи, – проговорил Конев, занимая единственный свободный стул. – Можете садиться.

Петр впервые видел легендарного полководца вблизи, и тот произвел на него ошеломляющее впечатление. В каждом жесте и слове маршала чувствовалась воля, привыкшая встречать сопротивление и преодолевать его, ломать собственной исполинской силой. Только такие люди могли остановить фашистов в сорок первом, когда те рвались к Москве, а затем разгромить и гнать до самого Берлина…

– Докладывайте, товарищ генерал-лейтенант, – приказал Конев, нарушив ход мысли Петра.

– Это капитан Радлов, – поспешно сказал генерал-лейтенант. – Был отправлен мной в разведку в район Линца двадцать пятого июля, связь с группой прервалась в тот же день. Сегодня взят на борт бронекатером Дунайской флотилии в районе Кремса.

– Вот, значит, как, – Конев бросил на Петра острый взгляд, заставивший разведчика похолодеть с головы до пят. – Очень интересно. И где вы провели пять дней, товарищ капитан?

– В плену, – ответил Петр твердо. – В замке Шаунберг, что находится на Дунае, чуть выше города Линца.

– В замке? – На лице командующего Центральной группой войск отразилось искреннее недоумение. – Вы не ошиблись?

– Никак нет, товарищ маршал, – глядя прямо в светлые и холодные глаза Конева, проговорил Петр. – Наша группа была захвачена в плен у города Иннса, после чего на автомашинах нас доставили в замок.

– Так что, центр нацистского мятежа расположен в Шаунберге? – поинтересовался комендант.

– Так точно, – склонил голову капитан. – Именно в этом замке расположен штаб восстания.

– Докладывайте подробно! – приказал Конев, и глаза его сверкнули.

– Есть, – сказал Петр твердо.

Повествование длилось недолго. Он рассказал о том, что в восстании участвуют специально подготовленные части, но умолчал о сыворотке, понимая, что после упоминания о сверхчеловеках его ждет в лучшем случае беседа с психиатром. Ничего не сказал о приборе под названием блуттер, о сумасшедших идеях, владеющих умами эсэсовцев, о странных и мрачных ритуалах, проводящихся в замке.

– Всё ясно, – вздохнул генерал-лейтенант, когда Петр закончил. – Непросто будет покончить с ними.

– Полностью согласен с вами, – мрачно кивнул маршал. – А кто возглавляет восстание?

– Некто профессор Фридрих Хильшер, – уверенно сказал Петр. – Со мной лично общался также человек в погонах бригаденфюрера по фамилии Виллигут.

– Совершенно неизвестные люди. – Некоторая растерянность отразилась на лице Конева. – Среди высших чинов СС людей с этими фамилиями вроде не было.

– А из военных – бригаденфюрер Беккер, – потерев лоб, добавил разведчик.

– Вот это уже интересно, – очнулся от задумчивости бывший комендант.

Они с маршалом переглянулись, и Конев сказал:

– Благодарю вас, товарищ капитан. Вы выполнили свой долг. Идите, отдыхайте. Форму вам выдадут новую, взамен этого…

– Разрешите вопрос, товарищ генерал-лейтенант, – сказал Петр, вызвав недоуменный взгляд маршала. – А что с Клаусом, с тем человеком, которого подобрали со мной?

Конев посмотрел на Благодатова, и комендант поспешно ответил:

– Катер его мы пока пришвартовали, жилье ему нашли. Соответствующие приказы я отдал. Всё будет в порядке. Не беспокойтесь, капитан. Идите!

Покидая кабинет генерал-лейтенанта, Петр, несмотря на похвалу командования, чувствовал себя отвратительно. Сердце терзало смутное чувство вины за то, что ушел, оставив своих солдат на растерзание фашистам…

Нижняя Австрия, город Вена,

правый берег Дуная

31 июля 1945 года, 8:37 – 9:23

– Ну и высокий же он, – бригаденфюрер Беккер вынужден был придержать фуражку. Иначе головной убор с «мертвой головой»[55] непременно бы свалился, когда бригаденфюрер пытался рассмотреть верхушку Восточной башни собора Святого Стефана, что терялась в сером утреннем небе.

– Сто тридцать шесть метров, – подобострастно подсказал штандартенфюрер Циклер.

– Да, – покачал головой бригаденфюрер. – Знаю. С крыши собора Святого Стефана видна вся Европа.[56] Когда он упадет, шуму будет очень много.

– Всё же, наверное, стоило расстрелять его из танков, – задумчиво сказал Циклер. – Ведь взрывчатки уйдет очень много.

– Из танков мы бы стреляли по нему неделю, – ответил Беккер твердо. – Столько времени у нас нет. Еврейская зараза должна быть стерта с лица земли как можно быстрее!

– А точно ли это строили евреи? – штандертенфюрер тоже задрал голову. – Вроде как земли германские, да и фюрер любил рисовать этот собор, насколько я знаю.

– Фюрер во многом ошибался, – голос бригаденфюрера был мрачен. – И поэтому потерпел поражение. Не будем повторять ошибок этого великого, но всего лишь – человека. Вы видели, Циклер, какие рисунки на лестнице внутри этого собора? Ну, на той, что ведет к кафедре?

– Никак нет, герр бригаденфюрер.

– А я видел, – Беккер сморщился и с отвращением сплюнул. – Лягушки и ящерицы – мерзость!

– И что? – Штандартенфюрер явно не понимал.

– А то, что это символы недочеловеческих рас! Чья участь – ползать по земле, словно ящерицы, и ютиться в сырости и грязи, как лягушки! Подобные изображения они использовали всегда, чтобы досадить германцам, исказить величие их духа!

– А, тогда понятно, – Циклер кивнул, но без особой убежденности.

– Всё закончено, герр бригаденфюрер, – доложил подбежавший сапер.

– Хорошо, ждите моего сигнала, – Беккер величаво кивнул, и сапер исчез, словно растворился в воздухе.

Он почему-то медлил отдать приказ и никак не мог понять, почему обычная решительность оставила его. В бою Хельмут Беккер не боялся ничего, благодаря чему и прошел путь от рядового рейхсвера до генерал-майора войск СС, получил Золотой и Рыцарский кресты. Но громада собора давила на рассудок, заставляя колебаться и сомневаться в правильности выбранного решения.

– И всё же он красив, – проговорил штандартенфюрер. – Даже немного жаль.

Беккер хотел одернуть подчиненного, но смолк, пораженный догадкой – ему тоже было жаль собор Святого Стефана, и именно поэтому он никак не мог отдать приказ. Подобное настроение было недопустимо для офицера СС, и бригаденфюрер ощутил растерянность и тревогу.

– А это что? – спросил Циклер, показывая на круги и разной длины полосы, выбитые прямо на наружной стене, невысоко над землей.

– Когда-то здесь был рынок, – услышал Беккер свой голос, доносящийся откуда-то издалека. – А на стене – меры для ткани и хлебов. Ткани отмерялись по длине, и любой покупатель мог потом подойти и проверить, не обсчитал ли его торговец. И хлеб нельзя было печь меньше положенного диаметра…

На мгновение бригаденфюрер замолчал. Только преодолев внутренний протест, смог заговорить вновь:

– Быстрее прочь отсюда, Циклер, – прохрипел он. – Еврейская магия начинает действовать и на нас. Скорее!

Они поспешно отошли от стен обреченного здания, пересекли улицу и, свернув в небольшой проулок, спустя десять минут заняли места на наблюдательном пункте, размещенном на безопасном расстоянии от собора.

– Начинайте, – сказал Беккер и поднес к глазам бинокль. Странное наваждение прошло не полностью, и вид стройной башни, возносящейся к небесам, вызвал почти физическую боль.

Земля вздрогнула, и до ушей долетел гул, глухой и низкий. Восточная башня собора Святого Стефана дернулась, начала крениться, а затем завалилась набок, со всё возрастающей скоростью устремляясь вниз. Навстречу ей рванулось огромное облако пыли.

Земля вздрогнула еще раз, словно бьющийся в агонии человек. Удар потряс, казалось, весь город. Бригаденфюрер был вынужден опустить бинокль и опереться за стену, чтобы удержаться на ногах.

Облако пыли поднялось выше и принялось увеличиваться. Оно напоминало странный гриб-дождевик, растущий чудовищно быстро и постоянно меняющий форму.

После первого звукового удара треск и грохот гибнущего здания воспринимались только в качестве фона.

Когда Беккер в сопровождении Циклера прибыл к месту падения здания, вид горы обломков, возвышающейся выше третьего этажа, заставил его на мгновение онеметь.

Подбежал гауптштурмфюрер-сапер, лицо его было грязным, словно он во время взрыва ползал по земле.

– Всё получилось, герр бригаденфюрер, – проговорил он, сверкнув улыбкой, особенно белозубой на фоне чумазого лица. – Правда, остался кусок Восточной башни, высотой метров в тридцать, но это, я думаю, мелочи…

– Ни в коем случае, – оборвал подчиненного Беккер, может даже с излишней резкостью. – Собор должен быть уничтожен полностью, превращен в груду хлама. И только после этого можно будет переходить к следующему объекту. Если вам нужны танки, то я дам вам их.

– Слушаюсь, герр бригаденфюрер, – сапер вытянулся, приложил руку к фуражке с черным кантом.[57]

– Хорошо, что вы меня понимаете, – холодно кивнул Беккер. – Сколько зданий пострадало в результате взрыва?

– Примерно четыре десятка, – отрапортовал гауптштурмфюрер.

– Хорошо, – Беккер зевнул. Дало знать о себе недосыпание.

Сапер отдал честь, развернулся, и его поглотили клубы пыли.

– Великое дело никогда не бывает простым, – напыщенно сказал бригаденфюрер Циклеру, чувствуя, что успокаивает прежде всего себя, и двинулся к машине. В здании комендатуры его ждал завтрак, после которого будет возможность час другой поспать. Упускать ее Беккер не собирался.

Глава 11

Превыше всего я требую, чтобы правительство и народ максимально защищали расовые законы и беспощадно противостояли отравителю всех наций – международному еврейству.

Адольф Гитлер, 1945

Нижняя Австрия, город Вена, левый берег Дуная

31 июля 1945 года, 9:35 – 10:44

В сон ворвался какой-то гул, словно от разыгравшейся за окном свирепой вьюги. Петр беспокойно заворочался и открыл глаза, в одно мгновение осознав, что находится он в тех местах, где вьюга бывает раз в пять лет, и уж точно – не в июле.

Спал он в маленькой комнатушке в здании штаба, переоборудованной под караулку. Другого места для ночлега вчера по позднему времени искать не стали, да и капитан не настаивал на удобствах.

За несколько дней, что здесь находились солдаты, помещение пропахло табачным дымом так, что казалось, кто-то постоянно курит в углу. Но крепкому сну капитана это не помешало. Не повредила ему и некоторая суета, неизбежная в любом караульном помещении. Едва оказавшись на кровати, Петр просто провалился в черную бездну, и вновь осознать себя ему помог тот самый загадочный гул…

На стуле рядом с кроватью разведчик обнаружил новенький комплект капитанской формы, включая сапоги. Несмотря на то что одежда довольно неуютно колола тело и вызывала некоторую неловкость, Петр с радостью в нее облачился. Ходить в штатском было гораздо неприятнее.

Скрипя сапогами и поминутно одергивая мундир, он вышел в коридор и только тут обратил внимание на довольно громкие крики во дворе. Страха в голосах не было, лишь удивление.

Гадая, что там могло произойти, Петр бросился в конец коридора, к окну, выходящему на юго-запад, выглянул и обомлел. По ту сторону Дуная, где-то на Рингштрассе, поднималось к небу облако пыли, словно от взрыва исполинской силы.

Невольно поднял глаза к небу, ожидая увидеть там бомбардировщик или иной самолет, с которого была сброшена бомба. Но небосвод над Веной был чист, и безмятежно плыли в голубизне ватные комья облаков.

При повторном взгляде на город Петр внезапно понял, что в привычном пейзаже чего-то не хватает. Некоторое время ленивый со сна разум отказывался осознать случившееся, но когда понимание пришло, Петр едва не задохнулся от возмущения и гнева – исчез шпиль собора Святого Стефана…

Не оставалось сомнений, что нацисты уничтожили его. Одно только было непонятно – зачем? Петр отвернулся от окна и медленно побрел по коридору, почти не видя происходящего вокруг.

– Капитан Радлов? – прозвучавший вопрос вывел разведчика из задумчивости.

В нескольких шагах от него стоял офицер с погонами майора на плечах. Тело его было мускулистым и плотным, глаза – синими и внимательными. Во взгляде, обращенном на Петра, читался вопрос.

– Так точно, товарищ майор! – ответил разведчик, внутренне подбираясь.

– Я – майор Косенков, с сегодняшнего дня – ваш командир, – пояснил незнакомый офицер. – Приказ о вашем зачислении в специальную разведывательную группу уже готов.

– Разрешите узнать…

– Не разрешаю, – спокойно, но очень уверенно сказал майор. – Вы всё узнаете на совещании, которое начнется, – тут Косенков взглянул на наручные часы, – через пять минут. Следуйте за мной.

Петр поспешил за старшим офицером, впервые ощутив, что непозволительно долго спал. Накопившаяся усталость заставила провести на койке время, необходимое для утреннего туалета и завтрака.

В кабинет коменданта он вошел голодный и как никогда стесняющийся щетины на щеках. Последний раз брился еще в Шаунберге, в плену, где ему каждое утро приносили горячую воду. В последующие дни не было условий, чтобы привести себя в порядок, а вчера – просто не хватило времени.

– Проходите, товарищи, садитесь, – генерал-лейтенант Благодатов указал на расставленные заблаговременно стулья. На столе было расстелено несколько карт.

Возле стола сидел долговязый чернявый капитан. Он поднялся, приветствуя вошедших, а Петру протянул руку:

– Томин.

Петр пожал узкую и костлявую ладонь, ответил коротко:

– Радлов.

Стул оказался неудобным, на таком если и захочешь – не расслабишься.

Генерал-лейтенант оглядел молчащих офицеров, взгляд его за круглыми стеклами очков был холоден и неподвижен, словно у рептилии. Обычного добродушия в глазах не было.

– Товарищи офицеры, – сказал Благодатов, – вы можете задавать вопросы и прерывать меня, не спрашивая разрешения. Во-первых, вам предстоит исключительно опасное и сложное дело – рейд в тыл врага.

Сердце Петра застучало чуть быстрее. Только что вернулся из тыла – и опять туда?

– Майор Косенков назначается командиром специальной группы, – продолжал комендант. – А капитан Радлов и капитан Томин – его заместителями. Капитан Радлов побывал в тех местах, куда вам надлежит отправиться, и в некоторой степени знает местность.

Петр ощутил, как у него запершило в горле, и только это помешало ему выступить с откровенным заявлением о том, что из всей местности он знает разве что замок Шаунберг да дорогу от Линца на Ибс.

– Задача вашей группы, общая численность которой будет чуть менее трехсот человек – атаковать и уничтожить гарнизон замка Шаунберг, – генерал-лейтенант ткнул пальцем в точку на карте. – А вместе с ним – командование группировки противника.

– Насколько велик гарнизон, товарищ генерал? – поинтересовался майор.

– По оценкам капитана Радлова, – Благодатов бросил на Петра испытующий взгляд, – не более пяти десятков солдат. А капитан – опытный разведчик, и его цифрам можно верить.

– Позвольте напомнить, товарищ генерал-лейтенант, – сказал Петр спокойно, – что, вероятнее всего, это пятьдесят великолепно подготовленных солдат, каждый из которых стоит многих обычных бойцов. Штурмовать замок имеет смысл только при десятикратном превосходстве.

Косенков с изумлением воззрился на Петра.

– Странные вещи вы говорите, товарищ капитан, – заметил он.

– Вы, товарищ майор, просто еще не в курсе, – мягко остановил Косенкова Благодатов. – Противник использует солдат, подобных берсеркерам из скандинавских легенд. Они сильнее, выносливее и быстрее обычных солдат, но, конечно, не настолько, как сказал товарищ Радлов. При первом столкновении с ними мы понесли значительные потери, но теперь нам известны возможности противника, и у него не будет психологического преимущества.

– Понимаю, – кивнул майор. – Но почему не уничтожить замок с воздуха?

– Под ним обширные подземелья, которые нельзя разбомбить, – ответил генерал-лейтенант. – И кроме того – это ведь американский сектор оккупации, и бомбить его – значит дать союзникам серьезный повод для протестов. Так что мы выбрали тихий вариант действий.

– Способ доставки группы? – вмешался в разговор Томин.

– По воде, – Благодатов вновь склонился над картой. – Быстроходные катера Дунайской флотилии высадят вас чуть восточнее Линца. Оставшиеся примерно сорок километров вам придется проделать пешком.

– Когда планируется выступление? – поинтересовался Петр. Желание спорить, доказывать свою правоту в вопросе о возможностях сверхчеловеков пропало, сменившись холодным безразличием. Он прекрасно понимал, что авантюра обречена на неудачу, но предотвратить ее он не сможет.

– В двадцать три ноль-ноль, – ответил генерал-лейтенант. – На подготовку у вас чуть более двенадцати часов. Вы, товарищ капитан, – комендант посмотрел на Петра, – от подготовительных мероприятий освобождаетесь. Вам надлежит лишь прибыть к зданию штаба в двадцать ноль-ноль.

– Есть! – кивнул Петр, догадываясь, что ему просто дали время на отдых.

– Вам же, товарищи офицеры, – Благодатов посмотрел поочередно на Косенкова и Томина, – придется поработать. План мероприятий у вас имеется, так что можете приступать. По всем вопросам – сразу ко мне. Задача ясна?

Загрохотали отодвигаемые стулья, и тут Петр отважился.

– Товарищ генерал-лейтенант, – сказал он, – разрешите вопрос?

– Разрешаю, – Благодатов поднял голову от бумаг.

– Что взорвали немцы на том берегу? Неужели собор Святого Стефана?

Лицо бывшего коменданта словно посерело, глаза посуровели.

– Да, – проговорил он. – По нашим сведениям, они приступили к систематическому уничтожению памятников архитектуры. Наверное, понимают, что город им всё равно не удержать, и стремятся как можно больше напакостить.

– И что? – Петр похолодел, в сердце проснулась ярость, – Мы ничего не можем сделать?

– Выполняйте СВОЙ приказ, товарищ капитан, – сказал Благодатов устало. – А мы уж постараемся сделать всё возможное, чтобы архитектурные чудеса Вены – достояние австрийского народа, да и всего мира – были спасены…

Нижняя Австрия, город Вена,

правый берег Дуная

31 июля 1945 года, 13:56 – 14:02

– Пестзойле – Чумная колонна, – сказал штандартенфюрер Циклер задумчиво, разглядывая причудливое сооружение на перекрестке.

– Именно, – кивнул Беккер. – По официальной версии, возведена в честь избавления города от чумы, которую несомненно наслали еврейские колдуны. И празднуя свою победу, то есть смерть сотен и тысяч людей германской, высшей расы, они воздвигли этого урода.

– Да уж, – протянул Циклер. – Одно хорошо, что разрушить колонну будет гораздо проще, чем собор. Там пришлось повозиться.

При воспоминании о соборе Святого Стефана Беккер поморщился. Почти три часа после главного взрыва пришлось добивать старое здание. Оно упорно не желало превращаться в бесформенные развалины, и понадобились усилия саперов и даже танкистов, чтобы закончить дело.

– Мы избавляем город от уродливых лишаев, – проговорил бригаденфюрер, ощущая крепнущую убежденность в собственной правоте. – От болезней. Будущая столица арийского мира должна быть построена заново, на месте, свободном от грязных наслоений прошлого.

– Да, кстати, – штандартенфюрер оживился, – почему бы не обрушить колонну с помощью обычного троса? Привязать к танку и потянуть!

– Нельзя! – ответил Беккер. – Еврейская магия может быть сокрушена только силой арийского оружия!

Он резко смолк и махнул рукой. Офицер, торчавший из танкового люка, мгновенно исчез. «Тигр» ожил, внутри него чего-то заворчало, его мощное орудие выплюнуло пламя.

Колонна дернулась, в стороны полетели куски мрамора и позолоты.

Еще один выстрел, и сооружение, противоречащее арийским представлениям о допустимом, рухнуло. Заскрежетали камни, где-то за домами в панике залаяла собака.

– Вот и всё, – сказал Беккер, почти не слыша себя после выстрелов. – Теперь – ратуша.

Пыль над могилой собора Святого Стефана давно развеялась, но солнце, как показалось бригаденфюреру, светило сквозь едва заметную туманную пелену.

Нижняя Австрия, город Вена,

левый берег Дуная

31 июля 1945 года, 14:10 – 14:27

– Сержант Болидзе! – голос майора Косенкова разносился по двору, вызывая многократное эхо. Для формирования специальной группе выделили огромный двор старой больницы, некогда засаженный тополями. От них к настоящему моменту остались только пеньки и обрезки стволов.

– Я, – из строя выступил широкоплечий низкорослый грузин. Нос его наводил на мысли о хищной птице. Усиливали впечатление острые, проницательные глаза.

– Опыт разведывательных операций? – поинтересовался майор. Петр, сходивший в баню и побрившийся, стоял позади него, хотя вполне мог бы отдыхать. Но желание познакомиться с будущими соратниками перевесило.

– Двадцать взятых языков, – ответил Болидзе почти без акцента.

– Очень хорошо, – кивнул Косенков и сделал какую-то пометку в списке. – Встаньте в строй.

Откуда-то из-за крыш, с юга, докатился грохот пушечных или танковых выстрелов. Петр помрачнел, подумав, что исчадия Шаунберга разносят по камешку очередное архитектурное чудо…

– Рядовой Волков! – майор продолжил вызывать бойцов по одному. Здесь были лучшие разведчики и диверсанты, которых только смог найти Благодатов. Все они были заново обмундированы и вооружены, и командир знакомился с ними, желая узнать достоинства каждого.

– Я, – шаг вперед сделал среднего роста парень с совершенно круглым лицом. В другой момент оно смотрелось бы даже комично, но сейчас было не до смеха. На миг мысли Петра унеслись к капитану Томину, который занимался погрузкой на десантные катера боеприпасов и прочего, что понадобится в рейде.

Майор о чем-то спросил солдата, получил ответ, и когда Петр вновь прислушался, вызывал следующего:

– Рядовой Волиньш!

Перед строем появился типичный уроженец прибалтийских болот – высокий и нескладный, с жесткими чертами лица и светлыми глазами. Двигался он мягко, точно сытая кошка, но за внешней мягкостью чувствовалась скрытая сила.

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

31 июля 1945 года, 16:08 – 16:51

– Да славятся Господа Земли, и да пребудет с нами их благословение, – произнес Хильшер с обычной мрачной торжественностью.

– Да славятся! – повторил Карл-Мария Виллигут вместе с остальными арманами. Как всегда во время ритуала, душой его владела странная темная радость, счастье служения высшей, надчеловеческой силе, преследующей цели далеко за гранями обыденного понимания. Ощущение это давало бригаденфюреру силы, и хотя он сам боялся себе в этом признаться, ритуалы стали для него чем-то вроде наркотика.

– И чтобы сила их не скудела и вечно пребывала с нами, – проговорил нараспев верховный арман, – пожертвуем им по капле священной арийской крови.

Виллигут взял лежащий на столе короткий кинжал. Укола, как обычно, не почувствовал. Крови выдавилось ровно столько, сколько необходимо. Когда маслянистая капля коснулась темной поверхности стола, бригаденфюрер ощутил, как по телу пробежала волна приятного тепла.

– Приношение принято, – сказал Хильшер, тепло тут же исчезло, сменившись бодрящей прохладой. Словно во внутренности закачали воздух, только что доставленный с альпийских вершин.

Верховный арман с улыбкой оглядел присутствующих, но взгляд его был холоден, как небо Антарктиды.

– Хорошо, – проговорил он медленно, словно собираясь с мыслями. – Судя по выпавшим при гадании рунам, товарищ Беккер начал выполнять задачу, переданную ему товарищем Йоргом. А как дела у вас, Йозеф?

– Очистка города от нечеловеческих элементов идет хорошими темпами, – проговорил оберстгруппенфюрер Дитрих. – За два дня выявлено и ликвидировано более двух тысяч существ, имеющих примеси еврейской крови.

– Хорошо, – кивнул Хильшер. – Вы отлично справляетесь, но боюсь, что нам придется привлечь вас для другой задачи.

– Для какой же?

– Разведка сообщает, что в Баварии концентрируются американские войска, – верховный арман не выглядел встревоженным, в голосе его звучала безграничная уверенность в собственных силах. – И ваш военный опыт, оберстгруппенфюрер, пригодится нам для того чтобы отразить возможное выступление.

– Я готов, – кивнул Дитрих. На его застывшем, словно маска, лице не отражалось ничего. Он согласился бы даже в том случае, если бы Хильшер отправил его завоевывать Луну.

– Тогда всю работу по очистке освобожденных территорий вы, Карл, возьмете на себя, – верховный арман повернулся к Филеру.

– Ладно, – сказал тот резко, не скрывая недовольства. Виллигут вполне понимал бывшего рехсляйтера – задача была исключительно сложная, и, чтобы выполнить ее, силы и упорство нужны будут воистину сверхчеловеческие.

– Кроме того, вам ставится дополнительная задача, – Хильшер сделал паузу, и Карл Филер напрягся. – Отобрать из жителей Линца тех, кто мог бы пройти Посвящение. Всех пришедших с Йозефом мы обработали, а новые солдаты нам крайне необходимы.

– Боюсь, что в одиночку я не справлюсь, – покачал головой Филер. – Мне понадобится помощь. Предлагаю сформировать специальную вербовочную команду во главе…

– …с бригаденфюрером Виллигутом, – закончил верховный арман, пристально смотря Карлу-Марии в глаза.

Виллигут бестрепетно выдержал его взгляд и ответил без поспешности, сохраняя достоинство:

– Я всегда рад помочь.

– Хорошо, – Хильшер изобразил на лице улыбку. – Я…

Что он хотел сказать, так и осталось неизвестным. Мерную речь верховного армана нарушил эмоциональный выкрик фон Либенфельса. Хозяин Шаунберга до сих пор казался дремлющим, но в этот момент неожиданно проснулся.

– Прошу слова, прошу слова! – воскликнул он.

– Э, пожалуйста, – на лице Хильшера отразились попеременно удивление и гнев, сменившиеся холодным выражением самоконтроля. – Говорите.

Фон Либенфельс вскочил. Глаза его, как обычно, сверкали, а руками хозяин замка размахивал, будто уроженец острова Сицилия.

– Да, наша сыворотка великолепна! – торопливо сказал он. – Она позволяет развить до предела заложенные в человеческом теле возможности – силу, выносливость, быстроту. Но стоит еще и помнить, что мы являемся потомками тех, кого привыкли звать богами. Многие столетия назад они существовали как наиболее ранняя и высшая форма жизни.

– Это нам известно, – послышался насмешливый голос доктора Хирта. – Но что из того? Боги выродились и исчезли.

Фон Либенфельса буквально затрясло. Лицо его задергалось, слова вылетали изо рта вместе с изрядными порциями слюны. Несмотря на отталкивающую картину, исключительно трудно было его не слушать. Рваный, истеричный ритм речи притягивал внимание, отключая критическое восприятие. Виллигут сам был хорошим оратором, но в очередной раз поразился мастерству коллеги-армана.

– Да, выродились! – прокричал фон Либенфельс. – Но стоит помнить о том, что все их божественные способности происходили от обладания необычными чувственными органами, предназначенными для восприятия и передачи электрических сигналов! Именно эти органы наделяли их обладателей мощной способностью к телепатии и психокинезу![58] Мы потомки богов, – фон Либенфельс вещал, воздев руки, – и чудесные органы атрофировались в рудиментарные гипофизарную и шишковидную железы, которые есть у каждого арийца!

– И у неарийца тоже, – пробурчал доктор Хирт так, чтобы оратор его не услышал. – Я еврейских мозгов на всю жизнь насмотрелся.

– Но! Но! – продолжал кричать хозяин Шаунберга. – Наша великая задача – вернуть эти способности арийцам, как ближайшим наследникам божественного племени! И для этого нужна новая сыворотка, суперсыворотка, способная сверхчеловека превратить в бога!

– И вы предлагаете начать изыскания по ее созданию? – уточнил Хильшер, нахмурясь. – Прямо сейчас?

– Да! – яростно воскликнул фон Либенфельс. – Я готов приступить к работе немедленно. Мне понадобится помощь доктора Хирта и ваша, вне всякого сомнения.

– Хорошо, – верховный арман обвел присутствующих взглядом, полным решимости. – Если кто-то имеет сказать что-либо против предложения товарища Йорга, прошу вас.

– Эта идея кажется мне совершенно безумной, – подал голос Феликс Дан, обычно молчащий на заседаниях арманов. – Попытка вернуть божественное величие посредством сыворотки не может окончиться не чем иным, как провалом. Не лучше ли сосредоточить усилия на создании новых солдат-сверхчеловеков? Ведь вскоре русские и их союзники обрушатся на нас всей мощью.

– Вы не правы, Феликс. И не заставляйте меня думать, что вам подошла бы роба с наживкой «В»,[59] – проговорил Ульрих Граф. – Те твари, которые бегут перед нашими воинами, не отважатся атаковать. Но завоевывать мир обычными средствами будет слишком долго. Однако если нам удастся получить бога, то мы сметем с лица земли еврейскую заразу большевизма и либерализма одним махом, в короткий срок!

– Товарищ Ульрих совершенно прав! – Хильшер многозначительно поднял руку. – Нет смысла застревать на муравьиной возне. Мы возьмемся за сотворение суперсыворотки и создадим ее! Арийский дух должен постоянно воспарять к новым высотам, мы просто обязаны творить дела, достойные богов!

Нижняя Австрия, город Вена,

правый берег Дуная

31 июля 1945 года, 17:11 —17:29

Здание ратуши возвышалось прямо перед ними, обманчиво легкое, стройное. Гордо смотрели в небо пять остроконечных башен. Высокие стрельчатые окна казались глазами странного огромного существа. Часы на главной башне показывали совершенно точное время. Беккер сверил их со своим наручным хронометром швейцарского производства и не нашел расхождения.

– Жить ей осталось не больше получаса, – сказал Циклер.

– Именно, – кивнул Беккер. – Но я чувствую, как с каждым уничтоженным творением еврейских магов в городе становится легче дышать. Раньше не замечал того, что эти строения мне мешают, а вот теперь…

– Да, мудрость арманов велика, – с благоговением проговорил штандартенфюрер. – Они сумели распознать коварное воздействие, скрытое в безобидных на первый взгляд зданиях!

Бригаденфюрер промолчал. Вместо ответа повернулся и пошел прочь от здания. За спиной слышался стук сапог Циклера. На каждых три шага командира приходилось два его – сказывалась большая разница в росте.

– Взрывайте, – отдал Беккер приказ саперам, которые выглядели неимоверно усталыми, словно всё, уничтоженное за сегодняшний день, им приходилось разрушать голыми руками.

Взрыв ударил по ушам, словно гигантские ладони. Ратуша подскочила, затрясла башенками, будто умирающее животное – лапами, а затем грузно рухнуло само в себя. Грохот и скрежет прокатились по земле.

– Да, в древние времена строили крепче, – сказал Беккер философски. – Собор было уничтожить сложнее.

– Просто это здание меньше, – сказал Циклер подобострастно.

– Может, и так, —пожал плечами бригаденфюрер. – Пойдемте, штандартенфюрер. Следующий объект будет ликвидироваться только завтра.

Не торопясь они направились к ожидающей машине. Под ногами хрустела каменная крошка, а с юга на город накатывались сизые облака, обещая дождь.

Верхняя Австрия, город Линц

31 июля 1945 года, 18:45 – 19:36

От Шаунберга до столицы Верхней Австрии всего около пятидесяти километров, но Виллигуту этот путь показался вечностью. В кабине грузовика сильно пахло бензином, а на каждой колдобине пассажира подбрасывало так, что он едва не стукался головой о низкий потолок. Оставалось утешаться тем, что солдатам в кузове приходилось еще хуже.

Когда грузовик, за которым следовали еще два, въехал в город, бригаденфюрер ощущал себя совершенно разбитым. Ныл копчик, бензиновое амбре вызвало сильную головную боль.

Но пришлось преодолеть себя и сосредоточиться. Из портфеля Виллигут достал пачку бумаги – отчеты о проверке жителей города Линца на расовую чистоту. Чтение составляло некоторую трудность, но бригаденфюрер довольно быстро сумел освоиться с пляшущими перед глазами буквами и сказал шоферу:

– На Фридлерштрассе.

На этой улице, если верить информации офицеров, проводивших тотальную проверку горожан блуттерами, живет несколько мужчин, способных благодаря высокому проценту арийской крови пережить введение сыворотки.

Когда грузовик, заскрипев тормозами, остановился и мотор перешел на холостой ход, Виллигут вздохнул с облегчением и покинул кабину.

В городе недавно шел дождь, и пахло на Фридлерштрассе мокрым асфальтом. Беззаботно чирикали воробьи, напоминая о том, что для них не существует войны. Вот только улица при появлении людей в форме СС опустела.

На стук в искомую квартиру открыл представительный мужчина лет пятидесяти. Объемистое чрево выдавало в нем любителя пива, и дышал австриец с громким присвистом, словно прохудившиеся мехи. Маленькие бесцветные глазки смотрели свирепо.

– Что вам угодно? – поинтересовался он без особенного дружелюбия, с хрустом почесывая живот. – Нас же уже всех проверили?

– Господин Херманн?

– Ну да, – буркнул пузан. – И что?

– Мы оказываем вам великую честь, – сказал Виллигут четко. – Вам предоставляется возможность послужить своему народу на поле боя.

– Что? – толстяк скрежещуще рассмеялся. – Какое поле боя? У меня астма, меня в армию не брали никогда.

– Ваши болезни не помешают, – улыбнулся бригаденфюрер. – Один укол, и вы от них избавитесь. Навсегда. Станете вновь молодым и сильным.

– Вы точно это обещаете? – в глазах Херманн а отразилось неверие, смешанное с надеждой.

– Слово офицера, – сказал Виллигут.

– Хорошо, я иду, – толстяк поспешно кивнул, и лицо его исказила хитрая улыбка. Он явно надеялся, что, получив силу и здоровье, сбежит от эсэсовцев.

«Как же, обрадовался, – думал бригаденфюрер, спускаясь по лестнице вслед за кандидатом в сверхчеловеки. – После Посвящения ты и думать забудешь о неподчинении. А твоя сила и ловкость будут служить только нам, точнее – всему германскому народу».

Следующий кандидат оказался пятнадцатилетним юнцом. Он открыл дверь, и прыщи на его коже стали багровыми от ужаса, когда молодой человек увидел офицера СС.

– Фридрих Штрудер? – успел спросить Виллигут, но тут вместе с запахом вареной капусты появилась мать отрока. Отодвинув чадо в сторону, она сурово поинтересовалась:

– Зачем явились?

– Нам нужен ваш сын, фрау, – вежливо сказал бригаденфюрер, хотя понял, что без принуждения здесь обойтись не удастся.

– Не отдам! – взвизгнула женщина, заслонив отступившего в глубь квартиры паренька собой. – Он мой!

– Ваш сын послужит великому делу возрождения Рейха! – напыщенно проговорил Виллигут, давая знак солдатам.

– Да пошел он к чертям, этот… ай!

Из уважения к арийской крови фрау просто отодвинули в сторону, а молодого человека очень аккуратно схватили и быстро связали. Спустя пару минут он покидал квартиру, пребывая в горизонтальном положении на плечах солдат.

Виллигут развернулся, чтобы последовать за подчиненными, но женщина вцепилась ему в рукав.

– Герр офицер, герр офицер! – закричала она плаксиво. – Отпустите моего Фрица! Я что угодно для вас сделаю, только отпустите его…

– Не могу, – спокойно ответил бригаденфюрер, освобождая рукав. – Я выполняю свой долг.

Он зашагал вниз по лестнице, а женщина ползла за ним по грязным ступенькам, и голос ее не смолкал ни на мгновение.

– Ну зачем вам мой мальчик? – причитала она. – Он же слабый… Отпустите, отпустите его… Фриц, мой Фриц… Как я без него? Герр офицер, проявите жалость к бедной матери… у меня же больше нет никого!

Когда Виллигут забирался в кабину грузовика, в кузов которого погрузили связанного мальчишку, она попыталась поцеловать сапог бригаденфюрера. Но арман довольно ловко отстранился и сказал с максимальной твердостью:

– Спокойнее, фрау. Вашему сыну выпала великая судьба – сражаться за светлое будущее арийской расы! Я бы на вашем месте гордился!

– Что за надоедливое существо! – бросил он шоферу, когда они немного отъехали от дома. Тот кивнул.

Судя по крикам, некоторое время женщина бежала за машиной, затем вопли прекратились. Виллигут высунулся в окошко. Когда грузовик повернул, ему стала видна распростертая фигурка, лежащая на сыром асфальте.

Нижняя Австрия, город Вена,

левый берег Дуная

31 июля 1945 года, 22:57 – 23:30

Прокатившаяся над Веной гроза унеслась к северу, оставив арьергард из туч – на небе, и мелкий дождь – на земле. Шуршащим пологом он навис над Дунаем, совершенно скрыв противоположный берег. Помимо неудобств, такая погода имела и одно неоспоримое преимущество – позволяла не очень сильно заботиться о маскировке.

Петр, защищенный от дождя плащ-палаткой, стоял на причале в компании с Косенковым и Томиным. Майор нервно курил, пытаясь уберечь папиросу от сырости, и на лице его, слегка подсвеченном, отражалось волнение. Ждали Конева, который хотел лично проводить солдат на боевое задание.

Сам же Петр был спокоен. Предстоящий рейд совсем его не волновал. Мерзкая погода, наилучшим образом подходящая для диверсий, скорее даже поднимала настроение. А нервозность майора была капитану совершенно непонятна.

Косенков выругался и отшвырнул сигарету. В тот момент, когда точка оранжевого пламени с шипением погасла, коснувшись мокрых досок, до слуха офицеров донесся рев автомобильного мотора.

Сквозь пелену дождя пробился тусклый свет фар, и они, не сговариваясь, двинулись навстречу машине. Под ногами чавкали лужи, и даже плащ-палатка не до конца спасала от сырости.

Щелкнула дверь, и маршал Конев подставил себя под дождевые струи. Он ответил на приветствие офицеров и с властными нотками в голосе спросил:

– Ну, где солдаты?

– Ждут вас, – ответил Косенков. – Прошу сюда.

В сыром мраке здание, бывшее до войны, скорее всего, складом, высилось загадочным монолитом, по причине затемнения из окон не пробивалось ни единого луча света. Изнутри доносились взрывы хохота и гул разговоров, тянуло табачным дымом.

Когда Конев распахнул дверь, всё мгновенно стихло. Диверсанты, похожие, как близнецы, в зеленых маскхалатах, вытянулись перед начальством.

– Вольно, – окинув воинов взглядом, сказал маршал. – Я не задержу вас надолго, но несколько слов всё же скажу.

Он помолчал, словно собираясь с мыслями. В тусклом свете ламп лицо Конева казалось желтым, словно у больного желтухой. Под глазами залегли тени усталости.

– Солдаты, – начал маршал. – Все мы думали, что война закончилась еще в мае, когда гитлеровские полчища были разгромлены. Но мы ошиблись. Гадина фашизма вновь поднимает голову, намереваясь вонзить ядовитые зубы в шею освобожденных народов Европы! Да, после почти трех месяцев мира непросто воевать, трудно вынудить тело действовать на пределе возможного. Но это необходимо! Вновь горят дома, гибнут люди, все вы видели сегодняшнее злодейство нацистов – уничтожение собора Святого Стефана. Пользуясь достижениями немецких ученых, подлый враг тщится восстановить господство над свободолюбивой Австрией! Все наши силы брошены сейчас на борьбу с врагом, но успех в значительной степени зависит от вас. Именно вашему отряду выпала наиболее почетная и сложная задача – ударить врага в самое сердце, поразить центр мятежа. И я надеюсь, что в этот трудный час, в противостоянии с противником, превосходящим вас, вы сможете проявить все лучшие черты советского солдата! Пусть кричат нацисты, что вырастили сверхчеловека! Он – ничто по сравнению с нами, советскими людьми! Кто еще способен на такое мужество, на такие подвиги? Никто! Я верю в то, что стойкость, упорство и вера в победу помогут вам беспощадно поразить врага и успешно выполнить задачу!

Конев вновь замолчал, обвел бойцов взглядом, в котором светилась почти отеческая доброта.

– Удачи вам, – проговорил он. – И возвращайтесь с победой. Обязательно возвращайтесь.

Маршал повернулся к Косенкову, бросил устало:

– Начинайте погрузку!

– Есть! – козырнул тот и рявкнул командным голосом: – Первая рота – за мной!

Вторую роту вывел во мрак Томин, третью – Петр. Когда проходил мимо маршала, тот кивнул капитану и ободряюще улыбнулся.

Пятьдесят метров пути по сырому причалу, и из мрака выступил приземистый силуэт бронекатера. Пушка в танковой башне, пулеметы и достаточное количество пустого пространства на палубе, чтобы разместить пять десятков солдат.

Командир бронекатера встретил Петра улыбкой, как старого знакомого, хотя первый раз они увиделись чуть более суток назад, на фарватере Дуная.

– Все на борту? – спросил командир.

– Все, – ответил Петр.

– Тогда отдать швартовы.

Из тьмы позади донесся шум пенящейся воды – на самом тихом ходу отчаливали другие катера. Задрожала под ногами палуба, за кормой принялся месить воду винт.

Когда с прошедшего мимо катера мигнули фонарем – следуйте за нами, кораблик слегка вздрогнул и начал сдвигаться влево. Берег потихоньку отплывал назад. Через пару минут он превратился в черное пятно, а затем вообще исчез. Предстояло почти двести километров пути по реке, на которой только фарватер очищен от мин.

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

1 августа 1945 года, 1:35 – 1:59

В подземелье было довольно холодно. Виллигут ощутил озноб, еще только спускаясь в лифте, а затем он всё усиливался, пока не превратился в настоящую дрожь. Некоторое время бригаденфюрер с ней боролся, а затем прекратил, позволив телу расслабиться. Волной накатило тепло. Но ожидаемого комфорта оно не принесло. Толща скалы над головой, казалось, давила, и хотелось наверх. Но интерес гнал Виллигута вперед.

В комнате лабораторного отсека его встретил фон Либенфельс. Он сидел на стуле и читал какую-то рукопись. Лампочка горела ярко, но, несмотря на это, буквы на страницах выглядели похожими на насекомых. Виллигут даже на миг удивился – и почему они не разбегаются?

Наваждение, вызванное, должно быть, усталостью, сгинуло вместе с первыми словами фон Либенфельса.

– Что, пришли полюбоваться на нашу работу? – поинтересовался тот с кривой ухмылкой, откладывая рукопись на стол. Листы протестующе зашуршали, словно не желая лежать без дела.

– Совершенно верно, – Виллигут ощутил, как губы его растягиваются, формируя улыбку. – Интересно посмотреть, что вы сделали с тем человеческим материалом, что я вам привез.

– Большую часть его у меня забрали, – сказал фон Либенфельс, вставая. Пахло от него кофе, и на медицинском халате были заметны темные пятна. – Для обработки традиционным методом. Приходится вести исследования с тем, что есть. Пойдемте.

Двое охранников открыли дверь, впуская арманов собственно в лабораторию. Здесь было темно, витал сильный запах химических реактивов.

Фон Либенфельс щелкнул выключателем, и свет нескольких ламп озарил помещение, словно созданное для того, чтобы вместить десяток коек и кушетку, похожую на операционную. Вдоль стен блестели стеклами шкафы, наполненные разнообразными медицинскими принадлежностями.

– Вот они! – фон Либенфельс потер руки, и во взгляде его, обращенном на людей, пристегнутых к койкам широкими ремнями, отразился хищный интерес. Такой бывает у энтомолога при виде занятной бабочки, насаженной на булавку.

Первый из подопытных явно был мертв. Лицо его чудовищно раздулось и посинело, язык вывалился.

– Что, неудача? – спросил Виллигут, разглядывая труп.

– Да, – сокрушенно покачал головой фон Либенфельс. – Неверно подобранное сочетание рун.

На табличке, повешенной на шею покойника, была изображена сложная комбинация из рунических знаков.

– И много у вас таких неудач? – поинтересовался бригаденфюрер, разглядывая следующего из лежащих на койках. Это был тот самый толстяк, что страдал астмой. Сейчас его дыхания не было слышно, а лицо подергивалось, словно ему снились страшные сны.

– Трое, – ответил фон Либенфельс. – Еще трое, скорее всего, умрут к утру. Остальные – пока не знаю. Мы ввели всем им одну разновидность сыворотки и изменили только трансформирующие руны. Если эта серия будет провальной, то понадобится еще десяток подопытных.

– Уж постарайтесь, чтобы она была успешной, – сказал Виллигут с улыбкой. – А то мне опять придется ехать в Линц.

Ответом ему стал искренний раскатистый смех.

Глава 12

…арийцы Центральной Европы – все тевтонские народы, включая немцев – осознав Принцип Диады, развивали духовное и физическое как неделимые и равные категории – и таким образом сохранили не только этническую индивидуальность, но и свободу в целом. Владея обеими из указанных категорий, они могли удерживать и сохранить свою подлинную арийскую касту Арманов как священнический класс, в отличие от других остальных народов Земли.

Гвидо фон Лист, 1908

Верхняя Австрия, берег Дуная

примерно в пятнадцати километрах ниже города Линца

1 августа 1945 года, 5:12 – 5:47

Над Дунаем висел серый утренний туман, плотный, словно мешковина. Мерно плескалась вода о борта, да легкий шум доносился чуть спереди и справа по борту – там высаживались на берег первый и второй взводы. Птицы, обычно приветствующие приближающийся восход дружным пением, молчали. Туман тоже действовал им на нервы.

Осталась позади бессонная ночь, проведенная на палубе, под дождем. Он стих только полчаса назад, и бойцам, чтобы избежать простуды, пришлось выдать по сто фронтовых грамм.

Петр выпил бы и сам, но, не желая притуплять чувства, отказался и, будучи трезвым, мучился беспокойством – а вдруг вышла ошибка с координатами, и там, за туманом, – не пустынный лесистый берег, а поселок или город? Пусть даже без немецкого гарнизона; длинные языки не остановить…

Тяжелая рука опустилась ему на плечо, заставив вздрогнуть. Он обернулся и оказался нос к носу с командиром бронекатера.

– Сейчас будем высаживаться, – сказал тот тихо. – Я подойду к берегу, как смогу близко. Ну, а дальше вам придется прыгать в воду.

– А глубина какая? – поинтересовался Петр.

– Метр, может, чуть больше, – ответил командир бронекатера рассеянно и отправился в рубку.

Катер вздрогнул и на самом малом ходу двинулся вперед. Спустя мгновение его сотряс мягкий толчок – днище вошло в соприкосновение с речным дном.

– Солдаты, – тихо скомандовал Петр. – По отделениям, через нос, покинуть корабль. Оружие держать над головой!

Солдаты по трое-четверо проходили мимо капитана, а он внимательно всматривался в их лица, пытаясь уловить настроение. Диверсанты один за другим скрывались за бортом, откуда доносились громкие всплески, словно била хвостом по воде крупная рыба.

Когда Петр остался на палубе один, к нему вновь подошел командир бронекатера.

– Возвращайтесь, – сказал он, пожимая разведчику руку. – Мы ведь не придем за вами без сигнала. И я надеюсь, что вы его подадите.

– Обязательно, – ответил Петр.

Он спрыгнул с борта, подняв автомат как можно выше. Вода Дуная оказалась неожиданно холодной, и когда она хлынула в сапоги, Петр раздраженно зашипел.

Ноги мгновенно погрузились во что-то мягкое, скорее всего – в песок. Чтобы не провалиться глубже, Петр побрел вперед, к берегу, на котором готовились к походу его солдаты. Катер за спиной мягко заурчал двигателем и канул в туман.

Когда под сапогами зашуршала трава, Петр с облегчением вздохнул и тут же оказался схвачен за руку появившимся из тумана Томиным.

– Пойдем, – сказал тот торопливо. – Косенков зовет.

Булькая водой в сапогах и чувствуя себя так, будто нацепил на ноги пару аквариумов, Петр последовал за Томиным. Майор встретил их, сидя на поваленном дереве с расстеленной на коленях картой. Светлые усы его блестели, обильно смоченные туманом.

– Присаживайтесь, товарищи, – сказал он и широким жестом указал на места рядом с собой.

Петр с сомнением покосился на склизкий от влаги ствол, но ослушаться командира не решился. Сел и почти сразу пожалел об этом – штаны сзади очень быстро пропитались водой, и седалище стало мерзнуть. Но забыть о дискомфорте помогал тот же Косенков, излагающий подробности будущего перехода.

– Мы сейчас находимся вот здесь, – толстый палец майора, похожий на белую сосиску, ткнул в точку на карте в небольшой излучине Дуная. – Замок, по сведениям товарища капитана, расположен примерно тут…

Палец майора совершил изрядный скачок на запад, миновал кружок с надписью «Linz» и остановился в самой середине пустынного района, отмеченного однообразной штриховкой, обозначающей леса.

– Так точно, – кивнул Петр. – Примерно в этом районе. Где-то к северо-востоку от Эффердинга.

– Расчетная дальность перехода – пятьдесят километров. – Косенков задумчиво оглядел подчиненных. – Это много часов непрерывной ходьбы. На позицию для переправы нам надлежит прибыть не позднее полуночи, чтобы форсировать Дунай в ночное время.

– Так точно, товарищ майор, – сказал капитан Томин и почесал щеку. – Разрешите вопрос?

Косенков вопросительно поднял брови.

– Зачем нужна переправа?

– По южному берегу мы бы вообще не прошли, – спокойно ответил майор. – Он заселен в пять раз более плотно – деревня на деревне, дорога на дороге. А здесь у нас только одно серьезное препятствие – железная дорога Линц – Фрейштадт. Да и то, скорее всего, недействующая. Но перейдем к делу. Вы, товарищ капитан, – и Косенков посмотрел на Петра, – возглавите авангард, передовой дозор, а вы, – последовал взгляд в сторону Томина, – арьергард. Боковое охранение на моей совести. Следовать строго вдоль береговой линии, по возможности – через участки леса и кустарников. Задача ясна?

– Так точно, – хором ответили капитаны.

– Тогда выполняйте!

Петр поднялся, при этом штаны чмокнули, расставаясь с сырой древесиной. С востока, словно по сигналу, начало пробиваться пока еще робкое желтое зарево, и птицы, приветствуя его, а скорее всего – просто привыкнув к людям, принялись чирикать и щебетать.

Начинался новый день.

Верхняя Австрия, дорога Пассау – Эффердинг

1 августа 1945 года, 5:23 – 5:55

Дитрих давно не чувствовал себя таким молодым и сильным. Словно вернулись славные двадцатые годы, когда он был личным охранником великого Гитлера.

Как всегда при мыслях о вожде нахлынула ярость. Дитрих заскрипел зубами, сдерживая ее. В свое время он поклялся отомстить тем, кто сгубил фюрера, но сейчас перед ним была другая задача. Он мог бы сам и не идти в рейд, возложив исполнение на подчиненных, но оберстгруппенфюрер хотел проверить новые возможности тела в серьезном деле, в настоящей схватке.

Американские войска вошли на территорию Австрии вчерашним вечером, но двигаться вперед ночью не стали, заняв всего лишь несколько приграничных городов.

Всю ночь неутомимые разведчики Дитриха собирали информацию, используя для этого пленных. Брать их из часовых и даже офицеров оказалось легче легкого, и к четырем часам утра оберстгруппенфюрер точно знал, где размещены американские танки, где – командиры и штабы.

Утренняя операция должна была стать блистательным завершением ночных подготовительных действий, а вероятность ее провала даже не рассматривалась. Как может сорваться план, разработанный и осуществляемый представителями высшей расы?

Он еще раз посмотрел на часы: минутная стрелка подходила к самому нижнему положению, касаясь стилизованной под готику цифры «6». Когда она встала строго вертикально, оберстгруппенфюрер легко вскочил и бросился вперед. За спиной слышался тихий топот – подчиненные следовали за командиром.

Точно в этот час по всей линии от Пассау до Зальцбурга оперативные группы, составленные из сверхлюдей, должны были атаковать американские части. Дитрих не сомневался, что они выполнят приказ. Исполинскому механизированному дракону, протянувшему хищные лапы с запада, следовало отрубить голову и когти именно этим утром. И это будет сделано.

Часовой был снят еще пятнадцать минут назад, и оперативная группа без помех проникла в расположение американской части. Большая часть солдат свернула туда, где за домами виднелись тяжелые туши «першингов» и «шерманов». Остальных оберстгруппенфюрер повел к домам, занятым офицерами.

Они миновали легкий бронеавтомобиль «Грейхаунд», и кто-то бросил в приоткрытый люк гранату. Железная болванка брякнула обо что-то и взорвалась с жутким грохотом. Обернувшийся Дитрих увидел, как легкую восьмимиллиметровую броню буквально вспучило.

И в этот момент поднялась суматоха.

Часовой у аккуратного двухэтажного домика успел поднять оружие, но кто-то снял его короткой очередью. Когда же оберстгруппенфюрер добежал до порога строения, которое, по данным разведки, занял на ночь штаб американской дивизии, из двери начали выбегать солдаты. В глазах их была паника, а «томпсоны» в руках дергались, как живые.

Дитрих легко, используя возможности преображенного Посвящением тела, ушел от грянувшей в его сторону очереди и ударил в шею оказавшегося рядом американца. Хрустнули позвонки под прикладом, и мертвый солдат мешком осел на землю, а оберстгруппенфюрер оказался в коридоре.

Чтобы увернуться от выстрела, пришлось упасть. Судя по выкрику, раздавшемуся за спиной, кто-то из соратников сделать этого не успел.

Падая, Дитрих нажал на спусковой крючок. Штурмовая винтовка СтГ-44 – творение Гуго Шмайссера, забилась в его руках, спешно выплевывая содержимое стального брюха. Фигуры, видневшиеся в конце коридора, начали дергаться и падать.

Перекатившись в кувырке, оберстгруппенфюрер вскочил и резким движением сменил магазин. Из-за спины его, чтобы не снижать скорость групповой атаки, выскочили двое и понеслись вперед, словно атакующие волки.

Дитрих же принялся методично вышибать двери, проверяя помещения на первом этаже. В первой комнате обнаружился спертый воздух, свидетельствующий о том, что здесь спали несколько человек; но сейчас тут было пусто.

В другом помещении возле рации оказался перепуганный радист. Одной рукой он держал пистолет, другой – крутил верньеры, пытаясь наладить связь. Оберстгруппенфюрер навел ствол на белобрысый затылок и, прежде чем американец успел что-либо сообразить, нажал курок. Раздался грохот выстрела, и то, что осталось от радиста, рухнуло под стол, а рацию запятнали багрово-серые брызги…

Оскалившись, Дитрих побежал дальше. Он чувствовал себя львом среди овец, быстрым, сильным и смертоносным.

На втором этаже рванула граната, затем еще одна. С улицы доносились беспорядочные вопли. Завелся и почти сразу смолк мотор, заглушённый мощным взрывом.

С лестницы сбежал штандартенфюрер Янкер. Красивое лицо его было в крови, голубые глаза хищно сверкали. Комендант замка Шаунберг лично попросил об участии в операции, и оберстгруппенфюрер не смог ему отказать.

– Там всё, – выпалил Янкер, вытирая рукавом багровую жидкость. После этого стало заметно, что шальная пуля задела лоб штандартенфюрера, оставив на нем длинную царапину.

– Отлично, – кивнул Дитрих. – Тогда отходим. Он развернулся и побежал к двери, перепрыгивая через лежащие тела. Остановился только около убитого в серой эсэсовской форме. Пуля попала бойцу СС прямо в лоб, и живучесть сверхчеловека ничем не помогла ему.

На улице воняло дымом и горелой плотью, откуда-то издалека доносились автоматные очереди.

– Где? – начал вопрос Дитрих, повернувшись к следующему за ним Янкеру, но смолк, когда до слуха его донесся топот многих ног и клацанье затворов.

– Ложись! – рявкнул он и упал, поворачиваясь в сторону угла здания. Из-за него высыпали американские солдаты.

Их было довольно много – должно быть, пленный не всё знал о дислокации своих или сумел умолчать, несмотря на специальные методы допроса. Но рассуждать в этот момент было некогда. Оберстгруппенфюрер поймал в прицел фигуры в коричнево-зеленой маскировочной форме и нажал на спуск.

Над ухом трещала винтовка Янкера, и американские солдаты падали один за другим. Затем со второго этажа ударили автоматы тех солдат СС, кто задержался в здании, где-то за спиной оберстгруппенфюрера проснулся пулеметчик, и двадцатимиллиметровые пули станкового МГ довершили разгром.

Лишь поднявшись с земли, Дитрих обратил внимание на боль в левом плече. Скосив глаза, обнаружил на мундире кровь.

– Вы ранены, герр оберстгруппенфюрер? – спросил Янкер, внимательно глядя на командира.

– Ерунда, – махнул рукой Дитрих и тут же скривился от боли. – До замка потерплю. Но нам пора отходить. Собирайте группу.

Спустя десять минут они ушли на восток, оставив позади более двух сотен трупов и несколько десятков поврежденных боевых машин. Некоторые из них продолжали чадить, наполняя воздух жирной копотью.

Нижняя Австрия, город Вена,

правый берег Дуная

1 августа 1945 года, 8:04 – 8:49

Катер мягко ткнулся носом в берег, и сержант Усов, покрепче ухватив автомат, спрыгнул в темную воду. За ним с плеском и гоготом высаживалось на берег его новоиспеченное отделение.

Справа и слева приставали прочие корабли десанта – тральщики, патрульные и минометные катера. Дунайская флотилия дала всё, что у нее нашлось на участке реки выше Будапешта.

Откуда-то слева донеслись выстрелы, ударила пушка. Похоже, что один из десантных отрядов столкнулся с противником.

Не обращая внимания на идущий в стороне бой, отряд, выполняющий обязанности передового отряда, двигался по указанному направлению. Первоочередной задачей было захватить кварталы между собственно Дунаем и Дунайским каналом и, по возможности – занять мосты через канал.

Первое сопротивление они встретили где-то на половине пути. Из-за угла здания с тяжелым ворчанием выполз «Королевский тигр». Очень длинная пушка делала его похожим на странного зеленого слона, вот только хоботные звери не умеют плеваться смертоносной металлической слюной. Неповоротливая машина с низкой проходимостью, но толстой броней и мощным оружием, танк этот был очень опасен в городе.

Не дожидаясь выстрела, Усов бросился ничком на землю.

Чудовищной силы взрыв ударил в самом центре улицы, и те из бойцов, кто оказался недостаточно проворен, полетели в стороны, сбитые кулаком взрывной волны. «Тигр» заворочал башней, пытаясь поймать что-то в прицел, и в это же время застрекотали два его пулемета, сметая с улицы всё живое.

Бойцы Усова, да и сам сержант поспешно отползали, стремясь укрыться от танковой пушки.

– Гранаты готовь! – донесся откуда-то сзади крик командира роты.

Крик потонул в грохоте очередного разрыва. Усову в это момент удалось шмыгнуть в узкий проулок, благодаря чему он избежал осколков.

Кувыркаясь, полетела первая граната, но расстояние оказалось слишком большим.

Извиваясь, точно змеи, вперед поползли самые ловкие из бойцов: подойти на дальность броска и пропороть броню стального зверя одним точным, удачным броском.

Танк потихоньку отходил, понимая, что станет легкой добычей без поддержки пехоты. Но немецкая пехота подойти не успела. Со стороны Дуная ударила пушка, затем еще раз.

Ввязываться в перестрелку, понимая, что противотанковые пушки не ходят по одной, экипаж «Королевского тигра» не стал. Тяжелая машина двинулась назад, время от времени огрызаясь.

Бойцы выбирались из укрытий. Мостовая была испещрена воронками, тут и там лежали тела погибших солдат. При их виде лица живых суровели, в глазах появлялась хорошо знакомая врагам отчаянная решимость. С таким настроем русский солдат способен на многое…

Добравшись до моста, танк остановился. Но тут выстрелы неожиданно раздались с реки. «Тигр» получил попадание в бок, затем еще одно. Принялся разворачиваться, чтобы прикрыться от огня, и тут очередной снаряд разбил гусеницу.

Заскрежетали по асфальту отлетевшие траки.

– Вперед! – крикнул Усов своим.

Но не успели они преодолеть и половины расстояния до танка, как люк «Королевского тигра» распахнулся и из чрева боевой машины начали выбираться танкисты в характерных черных куртках.

Они скользнули по броне и бросились бежать через мост. Один почти сразу получил пулю из автомата в спину и, нелепо раскинув руки, упал. Затем погибли еще трое, и только один сумел оказаться за пределами досягаемости.

Выскочив на набережную, сержант бросил взгляд на реку. Там покачивались на волнах, словно всплывшие щуки, бронекатера. Именно танковые башни на их палубах заставили немцев бежать.

Усов помахал кораблям. С палубы ближайшего бронекатера ему ответили. Заметив, что пушка на борту катера поворачивается к другому берегу, лейтенант посмотрел в ту же сторону.

На набережную, у основания моста, выползали еще два немецких танка в сопровождении пехотинцев. Начинался настоящий бой.

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

1 августа 1945 года, 10:15 – 10:28

День висел над замком не по-летнему хмурый. Низко нависали облака, из которых то и дело, как с прохудившейся крыши, начинало капать. Порывами налетал ветер, пронзительный и холодный, словно примчавшийся прямо с Северного полюса.

Тем не менее бригаденфюрер Виллигут пребывал в отличном расположении духа. И это несмотря на то, что сегодня ему предстояла еще одна поездка за живым материалом для сверхчеловеков – на этот раз в Зальцбург. Задача осложнялась тем, что в этом городе тотальной зачистки населения от недочеловеческих элементов не проводилось и предполагалось на месте решать, кого – в Шаунберг на Посвящение, а кого – на расстрел.

В помощь Виллигуту, учитывая объем работ, выделили Ганса Бюнге и практически все свободные автомашины. Готовый к отбытию автокараван ждал командира за воротами замка, но бригаденфюрер позволил себе немного задержаться.

Когда он вышел на замковый двор, то нашел там штандартенфюрера Янкера. Тот с брезгливой гримасой разглядывал выстроенных в ряд свежих сверхчеловеков. На лбу коменданта замка красовалась царапина.

– Доброе утро, штандартенфюрер, – поздоровался Виллигут. – Никак, ходили сегодня в бой?

– Так точно, герр бригаденфюрер, – отозвался Янкер. – Мы хорошо вмазали янки!

– Что же, достойное дело, – Виллигут назидательно покачал головой. – Я слышал, что оберстгруппенфюрер Дитрих получил рану?

– Несерьезную, – спокойно ответил штандартенфюрер, бросив на собеседника взгляд, полный недоумения – с чего это «штатскому» бригаденфюреру интересоваться боевыми делами? – Учитывая повышенную скорость заживления ран, он полностью излечится за несколько дней.

– Я смотрю, вы недовольны? – поинтересовался Виллигут, кивнув в сторону новичков. – И чем же?

Сверхчеловеки, прошедшие Посвящение только сегодня ночью, слушали разговор офицеров, и на лицах у всех у них было одинаковое выражение – отрешенного равнодушия. Словно у манекенов. Были здесь и те, кто вчера был сильно болен, древние старики и совсем юнцы. Белесые, словно выгоревшие, волосы и обесцвеченные глаза указывали на тех, кто в процессе ариизации внешности лишился темного пигмента.

– И не спрашивайте, герр бригаденфюрер, – Янкер слегка скривился и даже махнул рукой. Обычно штандартенфюрер был скуп на слова и жесты, и нынешнее его поведение нельзя было объяснить не чем иным, как усталостью, пусть даже никак не проявлявшейся внешне. – Раньше всё было просто, никого не надо было ничему учить. Сразу после Посвящения солдаты СС были готовы к сражению. А эти – гражданские, они даже не знают, с какого конца за винтовку браться…

– Что же, – Виллигут позволил себе усмехнуться, – это, конечно, не очень хорошо. Но положительная сторона ситуации в том, что они все отлично готовы физически и на обучение у вас уйдет гораздо меньше времени, чем с обычными новобранцами.

– Бесспорно, герр бригаденфюрер, – вежливо согласился Янкер. – Но я всё же предпочту отправить их в наш гарнизон в Линце. Там их быстро всему научат. Вот дам в провожатые одного из офицеров, и пусть бегут до города. За пару часов доберутся.

Виллигут рассмеялся, и тут за его спиной раздался скрип открываемой двери.

– О, как хорошо! – прозвучал голос фон Либенфельса. – Вы еще не уехали, Карл!

– И чего же в этом хорошего? – Виллигут развернулся к коллеге-арману. Тот был в том же халате, и пятен от кофе на нем даже прибавилось.

– А то, что у меня будет к вам просьба!

– Что же, я всегда к вашим услугам, товарищ, – бригаденфюрер склонился в полушутливом поклоне.

– Привезите мне из Зальцбурга пару десятков женщин с германской кровью, желательно – молодых и красивых. Лучше девственниц, – фон Либенфельс говорил торопливо, словно боялся, что собеседник сейчас сорвется с места и исчезнет. – И столько же детей.

– Зачем?

– Для дальнейших исследований, – хозяин замка потер руки, будто торговец в предвкушении барыша. – Как сыворотка влияет на женский и детский организмы. Ну, и еще кое-что, по мелочи…

– Ладно, привезу, – кивнул Виллигут. – С самой чистой арийской кровью.

Из-за ворот замка донесся длинный автомобильный гудок. Бюнге надоело ждать, и он решил поторопить товарища.

– Мне пора, – Виллигут махнул рукой собеседникам и поспешил к воротам.

Нижняя Австрия, город Вена,

правый берег Дуная

1 августа 1945 года, 11:11—11:37

Руки сержанта Усова дрожали от напряжения, гимнастерка на спине успела промокнуть и высохнуть несколько раз. В горле першило от порохового дыма, поднимать автомат и стрелять становилось всё тяжелее.

Рота держала оборону на Йозефплатц – одном из участков Рингштрассе. Венский Старый город был полностью занят во время утренней атаки, но дальше прорваться советским воинам не удалось. Ошеломляющее впечатление на них произвела груда обломков на том месте, где еще вчера возвышался собор Святого Стефана.

Зрелище разрушенного здания придало солдатам сил и злости, и они несколько часов сдерживали атаки немецких частей. Те активно использовали танки, но наводящие ужас «сверхчеловеки» в бой пока не вступали.

С полчаса назад обстрел с немецкой стороны немного стих, и пришла весть о том, что саперы заканчивают наведение понтонного моста, по которому на помощь сражающимся будут переброшены танки и подкрепление. Но пока в тылу всё было тихо.

Чуть правее и спереди от позиции роты, через площадь, возвышался Хофбург – бывший императорский дворец. Сейчас некогда красивое здание было покрыто оспинами от пуль и шрамами от снарядов. В нем засели нацисты и вели из окон прицельный огонь, пользуясь господствующим положением.

В наступившем затишье Усов отполз в тыл и там, за обломком стены, похожим на костяшку домино, поставленную на ребро, закурил. Самокрутка обжигала пальцы, но от едкого дыма чуть расслаблялись мышцы и прояснялась голова.

Но не успел сержант докурить, как с передовой донесся треск очередей. Со свистом пролетели над головой несколько снарядов, выпущенных, скорее всего, из САУ, и Усов поспешил на позиции.

Немцы вновь шли в атаку. Ползли бронированные туши тяжелых танков, несколько трупов которых дымились на Йозефплатц, серыми тенями следовала за боевыми машинами пехота.

Что-то зло закричал командир батареи противотанковых пушек, чьи позиции были чуть правее, и сразу же с грохотом начали стрелять орудия. Их из всей батареи уцелело только два.

– Бить на поражение! – распорядился командир взвода, и Усов поднял автомат.

Фигурка в сером мгновенно соскочила с мушки, словно ощутив, что в нее готовятся стрелять. Сержант попытался вновь поймать немца на прицел, но тот перемещался слишком быстро.

Сглотнув, он дал очередь веером, надеясь, что хотя бы одна из пуль найдет путь к сердцу врага. Нацисты, судя по всему, перегруппировались и начали серьезную атаку.

По сторонам грохотали автоматы, чуть более басовито, словно шмель среди пчел, голосил пулемет. Усов стрелял, и отдача болезненно сотрясала плечо. На мгновение отвлекся, чтобы сменить магазин, и тут же чудовищной силы удар поднял его в воздух и швырнул назад…

Он упал на что-то твердое, ударился затылком, но сознания не потерял. Перед глазами плавали цветные пятна, в ушах грохотал прибой, но руками он продолжал ощущать гладкость приклада, а спиной – шероховатость поверхности, на которой лежал.

Автоматически вставил новый магазин, и это простое, сотни раз повторенное движение помогло прийти в себя. Сквозь цветной туман стали проступать очертания развалин вокруг.

Прямо перед сержантом, похоже, разорвался танковый снаряд, и Усов только чудом остался жив. Слышал, правда, плохо, как через толстый слой ваты.

Он сумел приподняться, его вырвало, после чего стало несколько легче. С неимоверным трудом он встал и поднял автомат, который стал весить почти центнер.

Кто-то подхватил сержанта под руку. Повернувшись, он обнаружил рядом солдата. Тот шевелил губами, и с немалым трудом Усову удалось уловить смысл сказанного.

– Вас контузило, товарищ сержант? – спросил солдат.

– Я в порядке, – ответил Усов, преодолевая судорожное подергивание правого бицепса. Голос рядового звучал как отдаленный шепот.

– На позицию, – прохрипел Усов. – Возвращайся на позицию.

Солдат с недоверием посмотрел на него и явно хотел что-то сказать. Но не успел, что-то взорвалось рядом, и с судорожно искаженным лицом рядовой рухнул. В самом центре его спины, чуть ниже лопаток, расплывалось кровавое пятно.

– Отходим! – долетел чей-то отчаянный крик. Судя по всему, слух понемногу возвращался к сержанту. – Нас обошли справа!

– Стоять, – сказал Усов, пытаясь сообразить, где право, а где лево. – Ни с места, трусы!

Сержанта, подхватив под руки, повлекли за собой. Забыв о намерении остановить солдат, он бежал с остальными, постоянно ожидая, что ноги не выдержат и он рухнет под накатывающиеся гусеницы немецкого танка.

Он не заметил, как миновал центр Старого города, где на улице, ведущей к мосту, навстречу показались танки Т-34. Он лишь ощутил, что вокруг радостно кричат, и, подняв лицо, смутно удивился, увидев на расстоянии полуметра бронированную башню.

И только после этого сержант Усов позволил себе потерять сознание.

Зальцбургерланд, город Зальцбург

1 августа 1945 года, 13:15 – 13:37

– Я думаю, что пиво здесь неплохое, – заметил Виллигут, отхлебывая из кружки темный, пахнущий хмелем напиток.

– Именно так, – отозвался Ганс Бюнге, отправляя в рот очередную сосиску. На лице у него было написано наслаждение.

Прервав тяжкий труд, арманы обедали в одном из заведений Зальцбурга, что сохранилось, несмотря на прошедшие за последние полгода три смены городской власти. Правда, американцы заняли западную Австрию без боя, а изгнаны были после короткого сопротивления. Длительных сражений Зальцбургеланд не видел, скорее всего, со времен Наполеона.

– Что еще желаете? – угодливо изогнув спину, подскочил хозяин. В глазах его был страх, он уже знал, что в городе начались проверки, и боялся, очень боялся. Лебезя, он надеялся получить поблажку. И совершенно зря. Если в крови ресторатора обнаружится нечистая примесь, то никакие заслуги, пусть даже перед самим фюрером, не спасут его. Нет на земле места недочеловекам!

– Если возможно, то кровяных колбасок, – Виллигут выразительно посмотрел на опустевшее блюдо, на котором еще полчаса назад лежала горка красно-коричневых цилиндриков, пахнущих чесноком.

– Сейчас всё будет, – хозяин мгновенно исчез.

Когда Виллигут выбрался из ресторана, то ощущал себя непомерно раздувшимся, словно уж, проглотивший очень крупную лягушку. Одолевало желание забраться в какой-нибудь тихий уголок и прикорнуть на пару часов.

Но чувство долга взяло верх.

– Что же, Ганс, пойдемте посмотрим на тех, кого нам отобрали, – сказал бригаденфюрер со вздохом.

Они миновали аллею, сплошь засаженную старыми тополями, и вышли к зданию, которое ранее было американской, а ныне стало нацистской комендатурой. На флагштоке без сил обвис флаг со свастикой, у дверей скучали двое автоматчиков.

Пахло в помещениях комендатуры почему-то пивом, словно комендант и его подручные задались целью открыть здесь распивочный зал. После посещения ресторана этот запах не казался Виллигуту приятным, и, когда арманы шли по коридорам, с лица бригаденфюрера не сходила брезгливая гримаса.

Перед дверью в комнату, где держали отобранных для транспортировки в Шаунберг детей, стоял часовой, а изнутри не доносилось ни звука.

– Тут находится наше будущее, заря арийской цивилизации, – напыщенно проговорил Виллигут, берясь за дверную ручку.

«Будущее арийской цивилизации» в числе двух десятков подростков от десяти до четырнадцати лет сидело на длинной лавке вдоль стены, и в глазах его читался ужас. Именно он заставил детей молчать, хотя в обычных условиях в подобной компании стоял бы неумолчный гвалт.

– Да, хороши, – прокомментировал бригаденфюрер свое впечатление. – Телосложение у всех вполне арийское, да и чистота крови, судя по цвету глаз и волос, соответствующая.

– У всех содержание арийской крови не менее девяноста процентов, герр бригаденфюрер, – почтительно подсказал сопровождающий офицер.

– Очень хорошо, – кивнул Виллигут и медленно пошел вдоль лавки, поочередно вглядываясь каждому мальчишке в глаза.

Обойдя всех, он повернулся к офицеру:

– Первого, восьмого и семнадцатого – расстрелять, остальных грузите в машину.

– Почему именно этих? – поинтересовался Бюнге. – Вроде бы они ничем от других не отличаются.

– Всё очень просто, – бригаденфюрер позволил себе улыбнуться. – На них – американские куртки. Эти молодые люди заражены тлетворным влиянием еврейского либерализма, и тут даже чисто арийское происхождение не может послужить противоядием. Вспомните капитана Радлова…

Они вышли из помещения, а за их спинами в этот момент кто-то заорал:

– Не-ет! Я не хочу умирать! Мамочка!

Вопль тут же оборвался.

В следующем помещении собрали женщин.

– Настоящие валькирии! – сказал Виллигут.

Действительно, большинство женщин были рослыми и хорошо сложенными блондинками, подобно дочерям Одина. Верхом, с оружием в руках, они смотрелись бы очень красиво.

– Кому из вас довелось рожать? – спросил Виллигут. – Поднимите руки.

Словно первоклассницы-переростки, потянули руки пятеро – примерно одна четверть от общего числа.

– А кто еще не потерял девственность? – этот вопрос заставил многих женщин смущенно опустить глаза. Руки подняли еще пятеро.

– Какое растление нравов! – проговорил бригаденфюрер, повернувшись к Бюнге. Глаза Виллигута горели негодованием, в голосе слышался искренний гнев. – Германские женщины растрачивают свою плодоносную силу неизвестно на что!

– Всё верно, – вздохнул Бюнге. – Просто ужасно. Когда мы освободим все арийские земли и завоюем достаточно жизненного пространства, надо будет реализовать идею фон Либенфельса о полигамии для арийских мужчин.

– Обязательно, – кивнул бригаденфюрер и, повернувшись к женщинам, приказал. – А ну, покажите зубы!

Он внимательнейшим образом осмотрел рот каждой из женщин и остался доволен.

– Забирайте их, – бросил он сопровождающему офицеру. – Напоминаю, что при перевозке – никаких оскорблений и приставаний со стороны солдат! Вы везете наше ценнейшее достояние! Вы поняли?

– Яволь! – кивнул офицер, буравя начальство преданным взором.

В коридоре, куда Бюнге и Виллигут вышли, им пришлось посторониться, чтобы пропустить солдат.

– Зубы, – сказал бригаденфюрер задумчиво, – вернейший способ оценить здоровье человека. А матери сверхчеловеков должны быть здоровыми и сильными…

Женщин повели мимо. Впереди колонны шествовали несколько солдат, за ними покорно брели пленницы, бросая по сторонам затравленные взгляды. В арьергарде следовали еще несколько автоматчиков.

– Что же, первую половину задачи мы выполнили, – сказал Виллигут. – Товарищ Йорг будет доволен. Пришло время помочь тем, кто работает с населением.

Бюнге молча кивнул, и они отправились к выходу из пропахшего пивом здания комендатуры. Во дворе солдаты помогали женщинам забраться в кузов «студебеккера» но происходило это без обычных в подобной ситуации сальных шуточек и хохота, слышались только отрывистые команды. Приказ соблюдался неукоснительно.

Нижняя Австрия, город Вена,

правый берег Дуная

1 августа 1945 года, 12:56 – 13:22

– Товарищ сержант, я приказываю вам эвакуироваться! – Глаза командира роты горели злым огнем, но в голосе не было убежденности. – Вы контужены!

– Я отказываюсь покинуть позиции, товарищ капитан! – ответил Усов упрямо. Признаваться в неполной боеспособности бывший партизан не спешил. – Офицеров осталось мало, а подкрепления мы вряд ли дождемся.

Разговаривали они в подвале полуразрушенного дома на Шулерштрассе, где проходила новая линия обороны. Подошедшим танкам удалось остановить прорыв эсэсовцев, но отбросить их назад сил не нашлось. Йозефплатц осталась в руках фашистов.

– Я отдам вас под трибунал за неподчинение приказу! – заявил капитан. Лицо его было грязным, как у шахтера, а щетина говорила о том, что бритва давно не касалась подбородка офицера.

– Можете, – согласился сержант. Слышал он еще не очень хорошо, да и голова болеть не перестала, но Усов был полон решимости сражаться до конца. – Вот только фрицев проклятых побьем, и тогда отдавайте меня под трибунал.

– Да, сержант, – проговорил капитан устало. – Сам знаешь, что тыл наш – те бронекатера, что на Дунайском канале…

– Разрешите вопрос, товарищ капитан? – спросил Усов, пережидая приступ головокружения и прикладывая все силы, чтобы остаться на ногах. – Почему больше не подходят подкрепления?

– Удалось навести понтонный мост, – махнул рукой командир роты. – Но вражеские диверсанты его взорвали. Вот, саперы пытаются восстановить переправу, но пока безуспешно.

– Понятно, – головокружение отступило, оставив слабость и липкую пленку испарины на коже. – Разрешите идти?

– Идите, – майор нахмурился. – Только солдатам ничего не говорите. Моральный дух должен быть на высоте. Да, сержант, и не кричите так. А то все догадаются, что вы контужены.

– Есть! – кивнул Усов и поспешил к выходу из подвала. Под ногами хрустели осколки, а сквозь пробоины в стенах и бесформенные дыры, некогда бывшие окнами, падало достаточно света, чтобы видеть, куда ставишь ногу.

Над развалинами висела тишина – предвестник приближающейся бури.

Глава 13

Я люблю того, кто живет для познания и кто хочет познавать для того, чтобы когда-нибудь жил сверхчеловек. Ибо так хочет он своей гибели. Я люблю того, кто трудится и изобретает, чтобы построить жилище для сверхчеловека и приготовить к приходу его землю, животных и растения: ибо так хочет он своей гибели.

Фридрих Ницше, 1889

Нижняя Австрия, город Вена,

правый берег Дуная

1 августа 1945 года, 13:36 – 14:45

Потери сознания Усову избежать не удалось. Он рухнул наземь, не успев даже покинуть подвала, в котором разговаривал с командиром. А когда пришел в себя, то понял, что остаться на передовой ему не позволят.

И поэтому сержант не спорил, когда его в сопровождении медсестры и еще двоих раненых отправили в тыл. Он шел как в тумане, а когда огляделся, то набережная Франца-Иосифа уже осталась позади и небольшая группа пересекала Мариенбрюк. За ограждением моста синел Дунай, а чуть левее покачивались на волнах два бронекатера Дунайской флотилии.

Усова одолевала тоска, с каждым шагом становившаяся всё сильней. Он ощущал себя предателем, в разгар боя бросившим товарищей. Ну, упал в обморок, ну и что? Так способен воевать-то…

В полном расстройстве он бросил взгляд на реку, желая посмотреть на бдящие бронекатера. Но увиденное там смыло мелкие личные заботы, словно паводок – хилые мостки. Не помня себя, сержант заорал что есть мочи:

– Тревога!

На узкой палубе кипел бой. Не было слышно выстрелов – экипажу корабля пришлось сойтись с противником врукопашную. Было видно, как полуголые фигуры одна за другой появляются из воды и взбираются на борт. Солнце отблескивало на лезвиях ножей…

На другом катере врага не было, и там уже заметили неладное. Заметались по палубе матросы. Но сопротивление было сломлено. Несколько тел в черной форме полетели в воду, и сине-белый флаг был безжалостно сорван.

– Уходите! – крикнул Усов спутникам, а сам сдернул с плеча автомат. Чтобы стрелять точнее, прислонился к перилам. Металл приятно холодил тело, помогая бороться со слабостью.

Шаги за спиной начали удаляться. Сержант поймал на мушку палубу бронекатера и нажал на курок.

Очередь прошла слишком высоко и никому вреда не причинила. Но фашисты ее услышали и заметались, ища спасения от выстрелов. К удивлению сержанта, некоторые из них попрыгали в воду, напоминая по дальности прыжка чудовищных лягушек.

Громыхнула пушка на втором катере, и разрывом разнесло один из бортов. Застрекотали пулеметы. Усов хрипло рассмеялся и дал еще одну очередь. На этот раз – прямо по палубе.

Не успел порадоваться успеху, как второй бронекатер выстрелил еще, разбив рубку. Но на этом пушка почему-то замолкла.

Сержант поглядел в ту сторону и остолбенел. Те немцы, что прыгнули в воду, вовсе не прятались от пуль! Проплыв под водой более сорока метров, они выскочили из-под речной глади и ринулись на штурм второго катера.

Первый тем временем начал потихоньку тонуть. Появился заметный крен влево, и суденышко, дымя горящей рубкой, медленно погружалось. Захватчики, понимая, что спасти бронекатер не удастся, принялись покидать палубу.

Выругавшись, Усов с трудом отлепился от перил и заспешил через мост. Он понимал, что немцы не ограничатся диверсиями на реке, а наверняка высадятся на другом берегу, чтобы отрезать обороняющиеся южнее части от основных сил.

На набережную, навстречу сержанту, с гулом и грохотом выбрался танк. Из башни Т-34 по пояс возвышался командир, и во взгляде его, обращенном на пехотинца, было удивление.

– Там, – просипел Усов. – Они захватили катер…

Танкист кивнул, крикнул что-то в недра машины, и заворчав, словно огромный медведь, Т-34 пополз вдоль берега.

Сержанта же оставили силы, и он сел прямо на мостовую, способный лишь следить за происходящим на реке. Один бронекатер затонул, а схватка на втором закончилась. Там хозяйничали немцы.

Но использовать захваченное судно они не успели. Танковый снаряд, посланный с убийственной точностью, легко пробил предназначенную для защиты от пуль и осколков броню и поразил машинное отделение. В недрах судна раздался взрыв, и к небу потянулся шлейф черного, все густеющего дыма.

Диверсанты и на этот раз, не дожидаясь гибели катера, принялись прыгать в Дунай. Заголосил танковый пулемет, и для некоторых из немцев прыжок стал последним.

Командир танка повернулся к Усову и победно поднял большой палец. Сержант помахал в ответ, машинально удивившись тяжести собственной конечности.

– Кто такой? – неожиданный вопрос заставил его вздрогнуть.

Усов повернул голову и обнаружил, что окружен автоматчиками. Спрашивал, судя по всему, усатый майор сурового вида.

– Сержант Усов, – монотонно забубнил бывший партизан. – Приказом…

– Всё ясно, – майор поморщился. – Можете не продолжать – контузия. Только не кричите так, а то ушам больно.

Он что-то сказал солдатам, и те, рассредоточившись вдоль берега, начали поливать водную гладь очередями. Усов же, повесив автомат на плечо, понуро зашагал на север, в сторону Дуная.

Он успел пройти пару кварталов, когда стрельба позади вдруг возобновилась с удвоенной яростью. Затем что-то рвануло, мощно и радостно, словно снаряд попал в канистру с бензином. Звуки боя, в отличие от человеческой речи, уши улавливали отлично, вот только они болью отдавались внутри головы.

Когда Усов вышел к реке, то не поверил глазам – и здесь шла схватка. На мгновение он даже подумал, что одурманенная контузией голова отдала ногам неверный приказ и те вновь привели его к Дунайскому каналу.

Сомнения рассеял вид понтонного моста, точнее – его остатков, болтающихся у самого берега. А сражение и тут происходило на воде. Похоже, нацистам всё же удалось захватить один из бронекатеров, и они использовали его для атаки на мост.

Выполнивший задачу корабль горел, обстреливаемый сразу с трех сторон. А суда Дунайской флотилии безжалостно добивали его.

Смотреть на баталию не хотелось. Усов сел или, скорее, рухнул на землю у самой воды и закрыл глаза. Его бывшие спутники, похоже, оказались на понтоне во время атаки и погибли, и то, что сержант задержался, спасло ему жизнь…

В нос настойчиво лезли запахи дыма и горелого железа. Несмотря на шум боя, сержанта неудержимо клонило ко сну, и он уже ощутил, как его закачало, понесло на волнах дремоты, когда его жестко потрясли за плечо…

– Очнись, сержант! – кричал кто-то рядом, но Усов не мог его видеть.

Лишь когда он догадался поднять с лица каску, то обнаружил рядом незнакомого рядового.

– Так и будешь лежать? – спросил тот сердито. – Перебирайся на катер.

Встать сержанту удалось, лишь опершись руками о землю. Мимо пробегали какие-то люди. Среди них мелькнуло лицо усатого майора.

– А что случилось? – спросил Усов, ковыляя вслед за рядовым.

– Побили нас, – ответил тот, помогая сержанту взобраться на палубу. – Фрицы прорвались через канал, и те наши, что остались в Старом городе, окружены.

По сторонам грузились другие катера, с берега нарастал рев танковых моторов.

Бронекатер задрожал корпусом и отошел от берега. Начал разворачиваться, и вода под килем недовольно зашумела. Усов тупо смотрел, как высыпавшие на берег автоматчики в серой форме обстреливают не успевшие отплыть катера.

Грохнула пушка за спиной, и на берегу к небу поднялся черный фонтан, выброшенный взрывом. Немцы, что оказались рядом с ним, полетели на землю, будто игрушечные солдатики, вырезанные из бумаги.

Бронекатера поспешно отчаливали, ведя огонь из пушек и пулеметов. Берег затянуло дымом, и когда в нем появились серые исполинские тени, то сержант не сразу понял, что это танки.

«Тигры» выползали на берег один за другим, и вскоре вокруг катера начали рваться снаряды. Водяные столбы вздымались к небесам, и все находящиеся на палубе быстро промокли.

Катер развернулся к берегу кормой, и в дело вступила вторая пушка.

Немецкие танкисты опять промазали, и Усова окатило очередной порцией дунайской воды. Понимая, что броня катера не выдержит первого же прямого попадания, а доплыть до берега он всё равно не сможет, сержант лег на палубу, ожидая смерти.

Рядом, протяни руку и коснешься, виднелось хмурое, закрытое какими-то пятнистыми облаками небо.

Верхняя Австрия, окрестности замка Шаунберг

1 августа 1945 года, 16:22 – 16:31

– Вот он, проклятый, – сказал Петр, отодвигая в сторону ветку ивняка, густо усаженную клейкими листочками. При виде замка, в котором довелось столько испытать и где томились до сих пор в плену (он сильно на это надеялся!) товарищи, капитан Радлов испытал болезненную тупую злость.

Шаунберг горделиво возвышался над рекой, словно явившееся из страшной сказки обиталище злобного волшебника. Темными были его стены, а внизу, в дунайской воде, виднелась точная копия замка, перевернутая вверх ногами. Над ней, так же как и над оригиналом, распластала крылья черная отвратительная свастика.

– Да, серьезное строение, – хмыкнул майор Косенков. – Ваши оценки, товарищ капитан, были точны. Взять его нахрапом не выйдет.

– Это ясно, – горестно вздохнул Петр.

Пеший отрезок пути они преодолели без трудностей. Встреченный хутор обошли стороной, больше никаких селений в этой местности не было. Патрулей на этом берегу немцы не держали, не опасаясь нападения.

– Ладно, нечего пялиться, – сказал Косенков. – А то глянет кто из твоих сверхчеловеков и рассмотрит через реку наши явно антифашистские рожи… И прощай секретность!

К своеобразному юмору майора Петр успел привыкнуть и в ответ промолчал. Ветви кустарника сошлись за спиной, и офицеры направились туда, где скрытый в лесу, среди запахов нагретой коры и желудей, ожидал их отряд.

Нижняя Австрия, город Вена,

правый берег Дуная

1 августа 1945 года, 18:06 – 18:17

Бригаденфюрер Беккер был зол. На себя, на окружающих, на весь мир. Внешне это проявлялось в раздражительности по пустякам и мелочной придирчивости. Даже любимый кофе, сваренный ординарцем, не помогал.

– Проклятые русские! – говорил Беккер, прихлебывая пахнущий, словно кожа южноамериканской девушки, напиток. – И зачем они затеяли эту атаку?

– Чтобы выбить нас из Вены, – прямодушно ответил штандартенфюрер Циклер. Именно его бригаденфюрер выбрал в качестве собеседника и не отпускал, давая излиться собственному раздражению.

– Такими силами? – хмыкнул Беккер, со стуком опуская чашечку на блюдце. – Сомневаюсь! Скорее, им просто не понравилось, что мы взорвали этот дурацкий собор…

– А какое им до него дело? – искреннее изумление отразилось на лице Циклера. – Это же австрийский собор, а не русский?

– Вот и я не понимаю! – бригаденфюрер вновь взял чашечку, поднес ко рту. – Но мы понесли серьезные потери, и главное – впустую ушел целый день! Ни одного здания из тех, что намечены к разрушению, мы даже пальцем сегодня не коснулись!

– Возьмемся за дело завтра, – сказал Циклер. – День раньше, день позже – какая разница? Или, может быть, проведем диверсионную акцию против кораблей русских, чтобы избавиться от их господства на реке? Как вы думаете, герр бригаденфюрер?

– Думаю, что это глупое предложение, – резко ответил Беккер. Кофе явно горчил, и даже сахар не спасал положения, делая напиток просто пресным. – Что нам эти мелкие кораблики? Их уничтожить – дело одного вечера, даже нескольких часов. А вот здания – это серьезно, и взяться за них завтра мы не сможем. День уйдет на отдых войск и восстановление порядка. Проклятые русские! Очень жаль, что в сорок первом у нас не хватило сил уничтожить их окончательно!

– Полностью с вами согласен, – вздохнул штандартенфюрер. Привыкший действовать, он явно тяготился разговором. – И кстати, вы не решили, что делать с пленными?

– А сколько их? – неожиданный поворот темы несколько сбил Беккера с толку, но он быстро оправился.

– Да человек сто, – ответил Циклер. – Держим их пока в одном из подвалов.

– Так, – бригаденфюрер ненадолго задумался. – Я думаю, что зрелище расстрела развлечет меня. Идите, Циклер, и распорядитесь. Минут через двадцать я подойду.

Нижняя Австрия, город Вена,

левый берег Дуная

1 августа 1945 года, 20:23 – 20:48

– Что невесел, Алексей Васильевич? – Конев появился в кабинете – высокий, широкий, – и в небольшой в общем-то комнате сразу стало тесно.

– Здравия желаю, товарищ маршал. А для радости нет особенных причин, – генерал-лейтенант Благодатов сделал попытку встать, но Конев остановил его нетерпеливым жестом, и его заместитель по особой группе войск остался сидеть. – Немцы нас побили, всего за полдня наш десант сбросили. Потери велики. И самое позорное дело – почти два батальона в мешке остались. Что с ними эсэсовцы сделали – даже больно представить…

– Что-то ты разнылся, Алексей Васильевич, – маршал нахмурился. – Или первый день на войне? Что в плен наши попали – то, конечно, ничего хорошего. Но вздохами и плачем делу не поможешь. Ты мне лучше скажи – план обороны берега у тебя готов?

– Так точно, – вздохнул генерал-лейтенант и добавил: – Да понимаю я всё, только смириться не могу… Вроде бы всё, раздавили мы фашистов, а они – как тараканы, вновь из каждой щели лезут!

– Ничего, скоро мы на этих насекомых дуст найдем, – Конев улыбнулся. – Части подтягиваются для удара, план освобождения Вены одобрен самим Верховным![60]

– Так что, поступил приказ на использование авиации? – оживившись, спросил Благодатов.

– По Вене – я сам не хочу, – махнул рукой Конев. – А то больше разрушений причиним, чем немцы. А по Верхней Австрии – нельзя, американцы в Потсдаме на дыбы встали. Наша зона оккупации, мол! Сами разберемся!

– И что, разберутся?

– Сомневаюсь, – на широком лице маршала появилась презрительная усмешка. – Хотя, по данным разведки, нападение на штаб Эйзенхауэра здорово распалило янки, и их части стали концентрироваться в Баварии. Посмотрим, чем всё это закончится…

– Посмотрим, – покачал головой генерал-лейтенант.

– Ладно, оставим союзников самим себе, – Конев посерьезнел, глаза его стали суровыми. – Лучше покажи ты мне еще разок, Алексей Васильевич, как ты предлагаешь для атаки части развернуть…

Зашуршал на столе подробный план Вены. За стеной трещала пишущая машинка, и полз откуда-то запах папиросного дыма.

Верхняя Австрия, окрестности замка Шаунберг

2 августа 1945 года, 0:01 — 4:29

Облака висели над миром, как громадное стеганое одеяло, покрытое изрядными дырами. Взошедший где-то на четверть небосклона ущербный месяц смотрелся сквозь них бледным пятном света, но иногда ухитрялся высунуть в прореху желтый морщинистый лик.

Дунай неторопливо бежал на восток, время от времени ощупывая берег волной. Место для переправы выбрали километра на три выше замка, в том месте, где река сужалась до ста пятидесяти метров, а за узкой полосой прибрежной растительности поднимался высокий, обрывистый берег.

Вязать плоты начали сразу после определения места переправы, и к темноте вязанки бревен были готовы. Они лежали недалеко от берега, как дремлющие в траве выводки сросшихся боками змей. В ожидании приказа выступать бойцы занимались своими делами – кто проверял оружие, кто курил, кто ужинал – американская тушенка, полученная по ленд-лизу, пользовалась среди солдат большой популярностью.

Петр и сам недавно поел, и волоконца мяса застряли между зубами. Чужеродное присутствие раздражало десны. Пришлось вытащить спичку и при помощи ножа превратить ее в самодельную зубочистку.

Он как раз возился с последним кусочком тушенки, что упорно не желал вылезать, попав в какую-то особенно хитрую ямку, когда появился Томин.

– Пора, – сказал он. – Поднимай своих. – Петр кивнул и встал.

– Все за мной, – скомандовал он, и солдаты поспешно вскочили. Окурки и консервные банки полетели в специально вырытую яму, которую быстро прикрыли дерном. Взвод в полном составе подошел к плотам. Именно ему предстояло первым форсировать Дунай.

Вместе с остальными капитан вцепился в шершавую кору, и тяжеленный плот подскочил, словно обретя способность двигаться, на миг застыл, а затем поплыл к реке. Слышалось тяжелое дыхание солдат.

Почти сразу Петр скомандовал:

– Опускай!

С мягким чавканьем плоты начали шлепаться в воду, на каждом – примерно по тридцать человек. Для оружия и вещмешков соорудили специальные платформы.

Некоторое время бревна толкали, затем холодная жидкость полилась за голенища, и солдаты начали запрыгивать на ставшие мокрыми и скользкими бревна. Петр заскочил последним и, чтобы не свалиться, лег на плот животом.

Саперные лопатки, используемые вместо весел, погружались в воду почти без плеска. Берег, оставшийся позади, темнел зубчатой стеной, а противоположный явственно смещался вправо, но, казалось, совсем не приближался.

Выглянувший из-за облаков месяц бросил на воду горсть серебристых бликов, и Петр сумел разглядеть лица бойцов, суровые и сосредоточенные, как у тех, кто сидел на веслах, так и у тех, кто пока отдыхал, держа автоматы на изготовку.

Наползли новые тучи, черные и мохнатые, и месяц, к облегчению диверсантов, исчез. Затем плот дернуло, да так сильно, что Петр едва не полетел в воду – веревка, привязывавшая плот к одному из деревьев на левом берегу, была выбрана до конца. Ниже самодельное плавсредство теперь не снесет, а до противоположного берега привязи хватит с запасом.

Петр и сам сел погрести, несмотря на протесты солдат. Рукоятка норовила выскользнуть из пальцев, и грести оказалось вовсе не так легко. Но вскоре капитан разошелся, и холод, так донимавший до этого, с позором бежал.

Когда до берега осталось метров десять, солдаты начали прыгать в воду. Несколько пар крепких рук вцепились в край плота, и всё – больше можно было не грести.

Петр подхватил автомат и бросился к берегу. Солдаты, не спрашивая приказов, действовали по заранее согласованному плану. Часть взвода рассыпалась по берегу, окружая место высадки. Другие, бредя по пояс в воде, подтаскивали плот к тому месту, где росло достаточно толстое дерево. Веревку, другим концом привязанную к плоту, обмотали вокруг ствола, превратив плот в паром.

Петр вместе с несколькими солдатами лежал на пологом бугорке возле опорного дерева, сжав в руках автомат и вслушиваясь в ночную тишь. Во все стороны ушли счетверенные дозоры, но кто знает, с кем им придется столкнуться в темени приречных зарослей?

Орала дурным голосом ночная птица, и мягко шуршал ветер в ветвях. Месяц окончательно пропал, и разглядеть что-либо дальше собственного носа было исключительно трудно. Земля холодила тело сквозь гимнастерку, в ноздри настойчиво лез запах мокрой травы, напоминая о том, что еще совсем недавно шел дождь…

Во мраке впереди обозначилось движение, колыхнулись ветви.

– Свои, товарищ капитан, – донесся приглушенный голос.

– Докладывайте! – приказал Петр.

– Добрались до самого верха, – доложил солдат. – Там всё чисто.

– Хорошо, – капитан кивнул. – Возвращайтесь в дозор.

Солдат исчез. За ним почти одновременно появились еще двое, с докладами от командиров групп, что разведали берег выше и ниже по течению. И там и там, как и ожидалось, не обнаружилось никаких следов человека.

Забурлила вода, и к берегу подошел следующий рейс составленного из плотов парома. Так тихо, что не расслышать и с десяти метров, с него начали высаживаться бойцы второй роты.

Во главе их прибыл капитан Томин. Глаза его возбужденно блестели во мраке, а в голосе слышалось волнение.

– Ну всё, теперь главное – дойти, – сказал он, плюхаясь на землю рядом с Петром.

Тот лишь хмыкнул.

После переправы, несмотря на небольшое расстояние, шли вниз по течению почти час. Дорога оказалась трудна из-за Дуная, петляющего, словно бегущий от собак заяц. Приходилось то подниматься на скалистые кручи, то спускаться в глубокие овраги.

Замок вынырнул из тьмы сразу, весь целиком, словно его только что поставили над шумящим внизу Дунаем. Отряд остановился, командиры принялись совещаться, укрывшись в неглубокой лощине и под плащ-палаткой подсвечивая карту фонариком.

После того как разведчики, отправленные обследовать замок, вернулись и доложили обстановку, майор Косенков погрустнел.

– Да, это крепкий орешек, – сказал он, поглаживая пшеничные усы. Глаза командира отряда в полу, мраке казались черными, словно у цыгана. – Стены – по восемь метров!

– А вы чего ждали, товарищ майор? – несколько сварливо ответил Петр. – Что фрицы свое главное убежище огородят палисадником из прутиков? Будь у нас осадные машины, которыми в Средние века пользовались, мы бы эту штуку взяли вмиг. Так ведь нет ничего.

– Остается единственный вариант, – проговорил задумчиво капитан Томин, оторвавшись от плана Шаунберга, нарисованного по рассказам Петра и немного поправленного по донесениям разведчиков. – Атаковать несколькими группами.

– Но это самоубийство! – запротестовал Петр, но Косенков выразительно посмотрел на него.

– Говорите, товарищ капитан, – повернулся он в сторону Томина. – Мы вас внимательно слушаем.

– Проникнуть в замок через ворота – невозможно, – тот задумчиво почесал подбородок, с начала похода покрывшийся черной и жесткой щетиной. – Толщина у них такая, что выстрел из пушки выдержат, а подобраться незаметно не получится. Лезть через стену – учитывая часовых – не вариант. Необходимо их отвлечь.

– Что вы предлагаете конкретно? – остановил разговорившегося Томина командир отряда.

– Можно сделать так, – и Томин в пять минут изложил план. Даже настроенный критично Петр вынужден был признать, что вариант атаки не так уж и плох и может, при некотором везении, увенчаться успехом.

Одна группа, вооруженная всем имеющимся тяжелым оружием, имитирует атаку на ворота. Пока немцы соображают что к чему и стягивают силы к атакуемой точке, вторая группа организует взрыв участка стены где-нибудь напротив реки. Резервы немцев кидаются туда, и в этот момент последняя группа без шума забирается на стену напротив ворот, благо веревок с крюками в отряде имеется достаточно. Удар в тыл наверняка повергнет противника в панику, а численное превосходство должно решить дело.

Затем решали, кому какую группу вести. Томин был отправлен командовать теми, кто пойдет на ворота. Взрывать стену отрядили старшего из саперов лейтенанта Сиркисяна, а Косенкову и Петру выпало идти с основным отрядом.

– Сверим часы, товарищи, – сказал Косенков, поднимая руку. Стрелки его командирского хронометра слегка светились в темноте.

– Три сорок пять, – сказал с легким кавказским акцентом Сиркисян.

– И на моих, – кивнул майор.

– А у меня – сорок семь, – с сожалением покачал головой Томин.

– Подведи, – сурово проговорил майор. – Верные часы всегда у начальства.

Некоторое время ждали, пока Томин поправит стрелки, затем майор хлопнул каждого из командиров групп по плечу:

– Ну, удачи вам, товарищи. Надеюсь, еще свидимся.

Томин молча кивнул и исчез во мраке. В другой стороне пропал лейтенант. А Петр с Косенковым остались. На их долю пришлось пока самое сложное – ждать.

Вместе с солдатами они лежали в густом кустарнике, ожидая времени атаки. Начало накрапывать, и капли шлепали по ветвям и листьям, насыщая воздух противной сыростью.

– Что же они там? – сказал Косенков, поглядев в очередной раз на часы. – Ведь время…

И, словно по команде, началась стрельба. Грохот пулеметных очередей и хлопки бронебойных ружей послышались с той стороны, откуда и надо – от ворот. Потерь этим обстрелом врагу особенных нанести не планировали, а вот шуметь отряд Томина должен был как можно громче.

Со стен замка донеслись крики на чужом языке, топот. Когда в пение пулеметов вплелись лающие голоса немецких штурмовых винтовок, слева, из-за стен Шаунберга, поднялась на миг ослепительная вспышка и ударил гром, почти настоящий.

Вслед за ним раздался треск, словно с рельсов сошел вагон, набитый кирпичами, и, кувыркаясь по склону, высыпал содержимое на бетонную площадку.

– Вперед! – крикнул майор, понимая, что немцам сейчас не до того, чтобы прислушиваться к тому, что творится под западной стеной замка.

Петр вскочил и скорее ощутил, чем увидел, как по сторонам поднимаются стремительные черные силуэты солдат. Наткнулся лбом на ветку, и та, успевшая намокнуть, щедро оросила водой лицо.

Чертыхнувшись, Петр побежал к стене. Под ногами чавкала земля, от ворот Шаунберга по-прежнему доносилась стрельба.

Стена вырастала впереди, чудовищно огромная, словно гора. На миг возникло ощущение, что взобраться на нее просто невозможно.

Что-то заскрежетало по камню, затем еще и еще. Самые ловкие и сильные солдаты забрасывали наверх веревки с крюками, рассчитывая, что удастся зацепиться.

– Есть! – донесся справа приглушенный выкрик, и, словно эхом, слева ему ответили с отчетливым грузинским акцентом: – Эсть!

Петр терпеливо ждал. Первые, взобравшиеся на стену, должны скинуть веревочные лестницы. Если, конечно, наверху их не встретят немцы.

Казалось, прошла целая вечность, пока сверху с легким шорохом не упала лестница, едва не ударив Петра по голове.

– Ну, я полез, – сказал он сгрудившимся за спиной солдатам.

Висящий на плече автомат ощутимо тянул к земле, а сапоги весили, казалось, много больше тонны каждый. Стена пахла старым камнем, и запах этот казался почему-то неприятен, должно быть, навевал воспоминания о подземельях этого самого замка, в которых Петру довелось побывать…

Веревка больно врезалась в руки, а лестница опасно раскачивалась. Матеря про себя ни в чем не повинных строителей, что соорудили столь высокую стену, Петр из последних сил подтянулся, протиснулся между зубцами и рухнул плашмя.

– Что с вами, товарищ капитан? – донесся откуда-то сверху участливый голос.

– Старею, видать, – ответил Петр и с трудом сел. Ранее ему не доводилось бывать на стенах замка, и открывшееся зрелище было для него внове. За зубцами оказалось нечто вроде дорожки, со стороны двора прикрытой невысокой оградой. Слева дорожка упиралась в башню, у двери в которую уже возились саперы, а справа уходила в полумрак. Впереди был двор, и там чернела задняя часть центрального комплекса зданий замка. Ни одно окошко в ней не светилось.

Солдаты один за другим взбирались на стену, и когда меж зубцов появилось потное лицо Косенкова, Петр пришел в себя и послал десяток автоматчиков направо – мало ли какому дурному немцу вздумается пройти по стене?

Громыхнул взрыв, перекрыв на мгновение очереди, всё еще доносящиеся от ворот, и советские солдаты ворвались в башню. Повел их майор, оставив Петра прикрывать тыл.

Стрельбы поначалу не было, потом раздалось несколько одиночных выстрелов, но когда Петр появился в башне, там всё уже было кончено. В почти полной тьме не было видно, чьи трупы лежат на узкой лестнице, но хотелось верить, что это – враги…

А затем под ногами оказались камни замкового двора, и в душе Петра проснулась, подавив все остальные чувства, сильная, холодная злость. Именно здесь он испытал самую страшную боль в жизни, тут находятся в плену его боевые товарищи…

Он ощутил, как трясутся у него руки, держащие автомат. Смирить злость не составило труда, а когда на мушке появились первые немцы, всё стало совсем просто.

Отряд Косенкова скрылся за углом, а эсэсовцы, посланные в тыл нападавшим, обежали здание с другой стороны. Необходимость встретить их огнем выпала на небольшую группу солдат, ведомую Петром.

– Бей! – рявкнул он, сам подивившись ярости в своем крике, и дернул спусковой крючок автомата.

Приказ был выполнен как надо, и поток пуль хлынул в направлении немцев, полетели гранаты. Эсэсовцев было немного, всего около десятка, и окажись это обычные солдаты, они все погибли бы в первый же момент. Но черные фигуры заметались с такой скоростью, что перестали быть видны, и мало кто из советских солдат мог похвалиться попаданием…

Застрекотали в ответ штурмовые винтовки, и Петр плюхнулся на камни, больно ударившись локтем. Немцы стреляли исключительно точно, и раздались первые стоны. Над полем боя поплыл тошнотворный запах крови.

– Гранат не жалеть! – крикнул Петр. – Огонь!

По сторонам свистели пули, но темнота всё же мешала немцам стрелять, или же капитан Радлов, некогда почетный гость Шаунберга, оказался от этих пуль заколдован. В любом случае, в него не попало ни одной.

Понимая, что их перестреляют, немцы бросились вперед, надеясь сойтись с врагом врукопашную.

Прямо перед капитаном из мрака сгустилась темная фигура.

Петр, не целясь, дал короткую очередь, и почти десяток пуль с глухим чавканьем вошли в тело эсэсовца. Мгновение тот стоял, словно еще не веря, что смерть пришла к нему, к сверхчеловеку, точно так же, как приходит к обыкновенным людям, а затем упал.

Началась рукопашная схватка. Слышались выкрики и тяжелые хрипы, сменявшиеся стонами и звуками ударов. Время от времени кто-то успевал выстрелить, но редко – слишком высока была вероятность, что в темноте попадешь в своего.

Когда всё стихло, сразу, вдруг, Петр даже не поверил, что им удалось победить.

– Вы здесь, товарищ капитан? – спросил из темноты кто-то.

– Здесь, – отозвался Петр, вытирая пот с лица.

– Тут рядовой Смирнов умирает, просит вас подойти.

– Хорошо, – Петр направился вслед за бойцом, но тот, не пройдя и трех шагов, отступил в сторону.

У рядового Смирнова была оторвана рука, и не миной, снарядом, или осколком, что в общем привычно, нет, ее просто схватили и оторвали. Сделавший это немец лежал тут же, рядом, и мертвой (в прямом смысле) хваткой держал оторванную конечность.

– Что такое? – спросил Петр, опускаясь на колени.

– Товарищ капитан, матери передайте, – прошептал Смирнов, совсем молодой парень с широким, типично крестьянским лицом. – В деревню Тепелево, что под Горьким… Что я…

Он вздохнул и замер. Лицо его застыло, и на нем появилось тихое, отрешенное выражение, которое на войне может дать только смерть.

– Всё, – сказал кто-то.

– Да, – Петр поднялся. – Отмучился.

Пересчитав бойцов, он обнаружил, что из почти четырех десятков в живых осталось всего семь человек, из них трое – ранены.

– Что будем делать, товарищ капитан? – спросил тот самый Болидзе, что запомнился Петру еще в Вене.

– Выполнять боевую задачу, – ответил Петр жестко. – Прикрывать тыл атакующей группы. Других приказов пока не поступало.

Он прислушался. Бой шел где-то за замком, но звуки его приближались.

Не успел Петр обдумать, что это означает, как из-за угла выбежали несколько человек. Двое из них тащили плащ-палатку, в которой кто-то лежал.

– Кого несете? – крикнул Петр бегущим. – Кто дал приказ отступать?!

– Я тут, – голос Косенкова настолько исказила боль, что Петр в первый момент не узнал его.

– Вы, товарищ майор? – спросил он, подходя.

– Ранили меня, – сказал Косенков. Лицо его белело в темноте, словно мрамор, а глаза были темны, как выбитые окна.

– Как там? – спросил Петр. Майор промолчал, видимо, потерял сознание. Вместо него ответил один из солдат.

– Страх один, – сказал он, и в голосе бойца слышался неподдельный ужас. – Надо уходить, пока всех не поубивали.

– Молчать! – рявкнул Петр, но тут из-за угла появились еще человек десять солдат. Отстреливаясь на ходу, они бежали так, что Петр с холодком понял: всё, за ними – никого, и эти люди – последние, кто выжил.

Времени на размышления о том, как сумели немцы перебить остальных и что случилось с группой Томина, не было.

– К башне! – распорядился Петр, беря командование в свои руки. – Вы, с майором, вперед. Остальные – прикрывают.

Дружным огнем удалось заставить немцев, выскочивших было из-за угла, остановиться. Потери у хозяев замка должны были быть тоже достаточно большими, если Петр хоть что-то понимал в военном деле.

На стену им удалось забраться без потерь, но, поняв, что рискуют упустить русских, немцы начали яростный обстрел. Группа прикрытия, оставленная у входа в башню, отвечала, но толку от этого было мало.

– Есть кто? – крикнул Петр вниз.

– Эсть, – ответила темнота голосом лейтенанта Сиркисяна. Саперы, строго по плану, ждали у лестниц.

– Принимайте майора! – крикнул Петр.

На двух веревках спустили плащ-палатку с завернутым в нее Косенковым, и бойцы начали спуск. Петр уже хотел отозвать группу прикрытия, когда выстрелы донеслись справа, вдоль стены. Первая же пуля заставила одного из солдат захрипеть и беззвучно рухнуть на камень.

Понимая, что надо спасать хоть кого-то, Петр скомандовал:

– Все вниз, – и сам скользнул по веревке.

То, что содрал с ладоней кожу, он не заметил. Лишь на мгновение удивился возникшей боли.

– Уходим, – сказал он, когда подошвы ударились о землю.

– А остальные? – спросил Сиркисян, показывая наверх, на стену.

– Им уже не помочь.

Жалкие остатки специальной разведывательной группы бегом отступали на запад, вдоль Дуная. Отходя, Петр отдал приказ присыпать следы «кайенской смесью».[61]

Немцы стреляли вслед, но как-то вяло. Очереди проходили рядом, но, к счастью, никого не задело. Сил для преследования у хозяев Шаунберга, судя по всему, не было.

Глава 14

Это прекрасный объект бытия – человекобог арийской расы. Он станет центром Вселенной, предметом культовых почестей и всеобщего поклонения.

Адольф Гитлер, 1933

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

2 августа 1945 года, 7:40 – 8:16

На лице Хильшера была написана ярость, сквозь которую просвечивал страх. Обычно величественный, верховный арман походил сейчас на мясника, из лавки которого стащили баранью ногу.

Виллигут на мгновение устыдился собственных мыслей и прислушался.

– Как вы могли это допустить? – кричал Хильшер на штандартенфюрера Янкера. – Как?

Разговор происходил в зале для совещаний арманов. И уже то, что верховный арман пригласил туда Янкера, говорило о том, насколько он вне себя.

– Не в моих силах уследить за всем, что происходит вокруг замка, – спокойно ответил штандартенфюрер, и Виллигут в очередной раз поразился его по-настоящему сверхчеловеческой выдержке. В ночном бою Янкер получил рану, и левая рука его висела на перевязи, но по лицу коменданта замка нельзя было понять, как ему больно. – Атаку мы отбили, так в чем же претензии?

– В том, что она могла состояться вообще! – рявкнул Хильшер, вскочив. Лицо его было багровым, губы тряслись.

– Чтобы устранить вероятность подобных диверсий, необходимо отбросить русских куда-нибудь за Карпаты, – сказал штандартенфюрер, и в словах его Виллигуту почудилась ирония.

– Это будет сделано, и в ближайшее время! – Хильшер сел и закашлялся, будто больной туберкулезом. – Но вы позволили врагу ворваться в Шаунберг, а это – недопустимо! И Ульрих погиб…

Ульрих Граф, один из героев «Пивного путча» и личный друг Гитлера, принял участие в ночном бою и, не будучи сверхчеловеком, от пули увернуться не сумел. Виллигут не любил покойного за излишнюю жестокость и грубость, но всё же тот был товарищем, соратником по великому делу…

Вот именно, был. Сегодня для него выроют могилу, и на этом всё закончится.

– Сколько у нас убитых? – спросил Хильшер. Он немного успокоился, и багрянец ярости сполз с его лица.

– Тридцать семь человек и восемь раненых.

– То есть из всего гарнизона остались целыми пятеро? – глаза оберстгруппенфюрера Дитриха, сидевшего по правую руку от верховного армана, округлились.

– Так точно, – склонил голову Янкер.

– А каковы потери противника? – спросил Виллигут. Он в этот момент был готов делать что угодно, только бы действовать, а не вести этот тягостный разговор.

– Двести пятьдесят семь, – штандартенфюрер на миг заколебался, словно не зная, как назвать солдат противника. – Существ…

– Но некоторая часть нападавших сумела уйти? – Брови на лице Дитриха взлетели вверх. – Не так ли?

– Совершенно точно, герр оберстгруппенфюрер, – не стал отпираться комендант замка. – Не больше десяти. Они не представляют опасности.

– Может быть, послать за ними погоню? – не отставал Дитрих.

– Боюсь, что это невозможно, – Янкер позволил себе улыбнуться. – Собаки не возьмут след. Кроме того, просто некого послать, а к тому моменту, когда мы сможем подготовить группу преследования, они уйдут далеко. Их наверняка ждут на реке.

– Так вы думаете, они не опасны? – подал голос Феликс Дан. – Они не смогут отважиться на еще одно нападение?

– Это исключено, – штандартенфюрер покачал головой. – Потери у русских диверсантов столь велики, что им остается только бежать до самой Сибири!

– Ладно, идите, – махнул рукой Хильшер. – К полудню подойдут части из Линца. Проследите за тем, чтобы ремонтные работы шли как можно быстрее. Надо восстановить стену.

– Яволь, – и Янкер исчез. Некоторое время слышался стук его шагов, потом всё стихло.

– Что, товарищи? – верховный арман обвел помещение тяжелым взглядом. – В штаны наложили?

– Именно, – искренне усмехнулся фон Либенфельс. – Все причем. И я, и вы тоже.

– Трудно спорить, – Хильшер усмехнулся. – Я и не буду. Все показали себя не с лучшей стороны. И теперь мы должны сделать всё, чтобы подобное не повторилось!

Эхо от последнего возгласа, неожиданно мощное, пошло гулять по углам, стряхивая пыль с драпировок и оглаживая висящие на стене клинки.

Верхняя Австрия, окрестности замка Шаунберг

2 августа 1945 года, 7:40 – 8:16

– Да будет земля ему пухом! – сказал Петр.

Могилу для майора Косенкова они вырыли недалеко от берега, километрах в пятнадцати от Шаунберга. Но сначала было безумное бегство и постоянное ожидание выстрела в спину.

Потом Петр настолько устал, что ему стало всё равно, есть позади немцы или нет. Он велел остановиться и похоронить майора. Немцы, если захотят догнать маленький отряд, в любом случае это сделают, и смысла спешить нет.

Место для привала нашли чуть ниже по течению, в седловине меж холмов, посреди не по-европейски густого ельника. Костерок дымил, булькала вода в котелке, тек от него запах гречневой каши, а выжившие солдаты специальной группы приходили в себя. Всего уцелело двадцать два человека – в полном составе группа Сиркисяна, несколько тех, кто шел в основном отряде. Из подчиненных Томина не было никого.

Петр спрашивал бойцов об их судьбе, но никто ничего не знал. Удалось лишь выяснить, что стрельба за воротами к моменту атаки группы Косенкова стихла и немцам не пришлось сражаться на два фронта. А это, скорее всего, означало, что Томин со своими людьми погиб, оставшись там, у Шаунберга…

Что самое страшное – отряд остался без радиосвязи. Рацию, которая была в группе Томина, они потеряли, а запасную, которую нес один из солдат в отряде Сиркисяна, разбило пулями, когда отряд уходил от стен замка.

Петр выставил охранение, хотя понимал, что для сверхчеловека оно всё равно что слону – забор, не препятствие и даже не помеха. Но усталость была такой сильной, что даже смерть от эсэсовской пули не казалась страшной.

Сам капитан не получил ни одной раны, зато среди остальных, кроме тех, кто взрывал стену, пострадали почти все. Раны, правда, были легкие, и уцелевший санинструктор клялся, что идти и даже воевать смогут все, причем без особого ущерба для здоровья.

Петр лежал прямо на плащ-палатке, не обращая внимания на холод, и смотрел вверх, на шевелящиеся на фоне сине-серого неба темно-зеленые еловые лапы. Их равномерное колыхание под напором ветра усыпляло, и он уже начал задремывать, когда рядовой Болидзе, исполняющий обязанности повара, сказал громко:

– Каша готова.

Поднявшись, Петр полез в мешок за ложкой. К костру стягивались бойцы. За ночь они все словно постарели на несколько лет. Лица некоторых украшали ссадины и синяки, у одного солдата было оторвано ухо, и голову его охватывала пока еще белая и чистая повязка.

Ели неохотно. Мешала даже не столько усталость, сколько осознание своего поражения. Солдаты Советской армии в последние два с половиной года в основном побеждали и от разгромов успели отвыкнуть.

Каша, обильно сдобренная тушенкой, совершенно не лезла в рот, и Петр отложил ложку. Дождался, когда закончат есть солдаты, и лишь после этого заговорил:

– Товарищи бойцы, – сказал он громко, как на митинге, и два десятка лиц повернулись к нему. – В настоящий момент, как старший по званию, я являюсь командиром специальной группы.

– Так нет больше группы, – сказал кто-то тихо.

– Нет, есть! – ответил Петр. – Пока жив хоть один боец из группы, она считается существующей.

Он помолчал, ожидая возражений. Но солдаты безмолвствовали.

– Мы не выполнили боевую задачу, возложенную на нас командованием, – продолжил Петр, стараясь, чтобы его голос звучал твердо и уверенно. – И вернуться сейчас означает – опозориться.

– Но что мы еще можем сдэлать? – спросил лейтенант Сиркисян. – Опять пойти на штурм замка? Когда нас стало в дэсять раз меньше? И нэмцы за нами навэрняка идут.

– Если бы шли, давно бы догнали, – отрезал Петр. Он знал, что может приказать солдатам и они вынуждены будут послушаться. Но он хотел убедить бойцов, чтобы они сами согласились с его предложением, и вместо того, чтобы одернуть упрямого армянина, спросил холодно:

– Что же вы предлагаете, товарищ лейтенант?

– Уходить, – Сиркисян мотнул головой, обозначая движение куда-то на северо-восток. – Перэправиться чэрез Дунай, и…

– А потом прийти к товарищу Благодатову и сказать, – прервал лейтенанта Петр, – извините, мы тут не выполнили ваше задание.

– Но согласитэсь, товарищ капитан, атаковать Шаунберг таким отрядом – глупо! – Лицо Сиркисяна стало злым, темные глаза яростно блеснули.

– Совершенно верно, – Петр кивнул. – Но если бы мы в этой войне действовали всегда по уму, давно бы под немцем оказались. Вы все видели, с кем нам пришлось сражаться в замке?

– Конечно, – сказали сразу несколько человек, а боец с оторванным ухом добавил гулким басом: – Сущие дьяволы!

– Они гораздо сильнее, быстрее и ловчее нас, – Петр поднял руку типичным учительским жестом. – И делают их такими в этом самом Шаунберге. Если не уничтожить замок, то скоро вся немецкая армия будет состоять из таких вот дьяволов! И тогда никакие танки, пушки и самолеты не помогут их победить!

Капитан говорил с горячей убежденностью, и на лицах бойцов появилось недоумение. Они начали переглядываться, руки потянулись к затылкам.

– Ну, хорошо, – сказал Болидзе. – Говорите вы, товарищ капитан, верно. Но что мы можем сделать для уничтожения замка? Ведь нас мало, а фрицы наверняка охрану усилят.

– Это ясно, – Петр вздохнул с облегчением. Раз начали спрашивать про детали, значит, в целом согласны. – Но мы должны помнить, что Шаунберг – средневековый замок, а в каждом подобном строении обязательно должен быть подземный ход. Единственный наш шанс – отыскать таковой и через него проникнуть в подземелья замка.

– А дальше?

– У нас много взрывчатки? – вопросом ответил Петр, вглядываясь в лицо Сиркисяна, старшего над саперами.

– Не очень, но достаточно, – ответил тот всё еще мрачно, но было видно, что лейтенант задумался над предложением командира.

– Заложим мину и взорвем всё к чертовой матери! – капитан решительно, словно разделываясь с невидимым противником, рубанул рукой воздух.

– А если немцы охраняют этот подземный ход? – поинтересовался Болидзе.

– Тогда наша затея обречена на неудачу, – пожал плечами Петр. – Но попробовать можно. Замок старый, подземелья там огромные, и о каком-нибудь отнорке, сооруженном веке эдак в пятнадцатом, немцы могут и не знать. Так что – попытаемся, а не выйдет – тогда и подумаем о возвращении. Вопросы?

Солдаты молчали.

– Тогда ладно, – Петр обвел подчиненных взглядом, отмечая, кто насколько устал. – До полудня – отдыхаем, а потом составим план поиска. Смена охранения производится каждые полтора часа, начиная с настоящего момента.

У костра появились бойцы, смененные с поста. Жадно набросились на кашу, а Петр всё сидел, задумчиво глядя в багровеющие угли. Он понимал, что шансов найти подземный ход – меньше, чем при попытке подстрелить ласточку из рогатки, но всё же не хотел отступать от своей затеи.

Шаунберг должен быть уничтожен, и ради этого капитан отдал бы многое. А если при этом еще удастся спасти товарищей, сидящих в подземелье…

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

2 августа 1945 года, 16:44 – 17:22

Целый день над замком стоял шум. Офицеры криками подгоняли растаскивавших обломки, грохот стоял невообразимый, какая-то дикая какофония, создававшая ощущение постоянного дискомфорта.

Чтобы спастись от него, Виллигут, который на сегодня был свободен от работы на Посвящении, по собственной инициативе спустился в подземелье. Ноги сами понесли его в сторону лаборатории фон Либенфельса.

Хозяин обнаружился тут же. В компании с доктором Хиртом он пил кофе. Глаза обоих подозрительно блестели, в воздухе витал аромат какого-то химического соединения.

– О, садитесь, бригаденфюрер, – сказал фон Либенфельс и хихикнул.

Виллигут пододвинул стул и сел.

– Что, наркотики употребляли? – спросил он с брезгливой миной. Он всегда отрицательно относился к использованию дурманящих веществ, к чему некоторые офицеры СС и даже подразделения целиком имели склонность.

– Как можно, – отозвался Хирт, и голос его прозвучал особенно резко. – Чуть-чуть морфия для снятия страха, и всё…

Доктор явно врал насчет морфия, но разоблачать его у бригаденфюрера не было желания.

– Точно Хильшер сказал – в штаны наложили, – Виллигут проговорил это без улыбки, но собеседники его зашлись дурашливым, совершенно детским смехом.

Фон Либенфельс хохотал так, что из глаз у него потекли слезы. Он вытирал их рукавом халата и всё никак не мог остановиться.

– Ой, умора, – прошептал он наконец, часто дыша.

– Всё бы вам веселиться, – поморщился Виллигут. – Лучше расскажите, какие у вас результаты?

– Результаты? – переспросил фон Либенфельс. – Уже лучше. Из третьей серии подопытных умерли, не приходя в себя, всего трое. Двое очнулись, и один даже сумел выполнить задание по чтению мыслей. После чего – тоже умер.

Смешливое настроение вновь овладело экспериментатором, и он был вынужден зажать себе рот, чтобы не расхохотаться. Хирт, глядя на фон Либенфельса, тоже предпринимал титанические попытки выглядеть серьезным. Лицо его морщилось и кривилось, стремясь помимо воли хозяина сложиться в развеселую мину.

– А пятый? – спросил Виллигут, стремясь прервать неловкую паузу.

– Стал сверхчеловеком, но без каких-либо особенных отличий, – вздохнул фон Либенфельс. – Разве что спирт в воду может превращать, да оно нам без надобности…

Любители «морфия» вновь зашлись в приступе хохота. Когда закончили смеяться, фон Либенфельс поднялся и сказал:

– Пойдемте, герр бригаденфюрер, посмотрим кое-что интересное, – он подмигнул Хирту, и тот с трудом сдержал смех. – Вы привезли мне людей из Зальцбурга, и вы это заслужили.

– Что же там такое?

– О, увидите!

Вслед за фон Либенфельсом они вышли в коридор и, к удивлению бригаденфюрера, вернулись к лифту. Пока ехали в пахнущей почему-то йодом кабинке, фон Либенфельс рассказывал о том, как он вводил сыворотку женщинам и детям.

– Мелкота сразу умирает, – горько вздыхал он. – Кому меньше четырнадцати. Те, что постарше, – нормально. А на женский организм сыворотка действует как-то слабо. Из пяти подопытных ни одна не умерла, но после Посвящения они стали лишь немного выносливее и быстрее. Того оглушительного эффекта, что с мужчинами, не получилось.

– Так куда вы меня ведете? – не выдержал наконец Виллигут.

– В питомник.

– Куда? – Бригаденфюрер на мгновение решил, что фон Либенфельс, всегда отличавшийся психической нестабильностью, окончательно сошел с ума.

– В питомник по выведению арийских детей, – спокойно ответил фон Либенфельс. Он уверенно шагал, ведя Виллигута в верхние этажи левого крыла. Эту часть замка бригаденфюрер, несмотря на долгие годы жизни в Шаунберге, совершенно не знал.

– Проходите, – фон Либенфельс вежливо открыл дверь, пропуская гостя вперед. – Это наблюдательная комната. Нам суждено увидеть процесс воспроизводства.

В левой стене помещения было приделано что-то вроде большого окна. Напротив него стояли несколько кресел, а за стеклом виднелась другая комната, с широкой кроватью посередине.

– Присаживайтесь, – услышал Виллигут голос сопровождающего. – Сейчас как раз время очередного опыта.

Бригаденфюрер сел, и кресло оказалось на удивление мягким и удобным. Оно как будто обволакивало спину, и мышцы, изрядно натруженные за последние дни, невольно расслабились.

За стеклом тем временем началось движение. Двое в белых халатах ввели женщину, совершенно обнаженную. Она явно была испугана, но изо всех сил старалась скрыть страх.

Сопровождающие отпустили ее, и она села на кровать, прикрыв руками лоно. Блики от яркой лампы бегали по маслянистой коже на полной груди, по плоскому животу, запутывались в светлых волосах.

Когда люди в халатах вышли, женщина повернула голову и посмотрела, как показалось, прямо на Виллигута, а затем машинальным жестом поправила что-то в волосах.

– Она нас не видит? – спросил бригаденфюрер, облизывая пересохшие губы. Женщина была очень красива, и на миг он забыл о собственном возрасте.

– С той стороны зеркало, – ответил фон Либенфельс. В комнате появился мужчина в форме войск СС, с четырьмя полосками роттенфюрера в петлицах, и, не обращая на женщину внимания, начал раздеваться.

– Арнольд Штрунг, – сказал фон Либенфельс. – Один из первых сверхчеловеков, процент германской крови – более девяноста.

– И в чем будет состоять эксперимент? – спросил Виллигут, хотя догадывался, чему именно ему предстоит стать свидетелем.

– Хотим изучить свойства спермы прошедших Посвящение мужчин, ну, и заодно посмотреть, унаследуют ли дети сверхчеловеков их свойства.

Штрунг полностью разоблачился. Он был худ и не отличался могучим сложением, но Виллигут знал, что в этом тощем теле скрыта сила большая, чем в нескольких атлетах.

Роттенфюрер что-то сказал женщине, отчего та покраснела и отчаянно замотала головой.

– Да, похоже, пропаганда идеи, что рожать от членов СС – почетно, не нашла отклика в ее сердце, – сказал фон Либенфельс со смешком.

Штрунг не стал медлить. Он действовал с быстротой и ловкостью обезьяны. Поймал женщину за руки и повалил на кровать. Прижал к обтянутой простыней поверхности и навалился на нее.

Женщина, похоже, решила не сопротивляться, и через некоторое время роттенфюрер ритмично задвигался, словно машина. Костистая задница его равномерно дергалась, а женские ноги, торчащие по сторонам от нее, судорожно вздрагивали.

– Да, занятное зрелище, – проговорил Виллигут, с трудом отводя взгляд.

– Женщинам нелегко, – философски заметил фон Либенфельс. – Этим парням тяжело сдерживать свою силу. Один в порыве страсти вчера переломал партнерше ребра. Пришлось ее пристрелить…

– Какая неудача, – покачал головой бригаденфюрер и вновь посмотрел за стекло. Там всё оставалось без изменений. – Будь я помоложе, тоже был бы не против поучаствовать в такой игре.

– Увы, мы с вами слишком стары, – грустно усмехнулся фон Либенфельс. – Мы – прошлое, а вот они – будущее.

– А какие эксперименты вы планируете в дальнейшем?

Фон Либенфельс замялся, потом сказал нерешительно:

– Да не знаю даже, до этого ли сейчас?

– Могу вам кое-что порекомендовать, – Виллигут улыбнулся.

– И что же?

– Как только мы освободим всю землю рейха, то можно будет возродить ритуалы, связанные с кладбищами.

– Это какие? – Из-за стекла донесся стон, почти вопль.

– Ей явно понравилось, – ухмыльнулся бригаденфюрер и продолжил, повернувшись к фон Либенфельсу: – Ритуалы по обретению германского духа на кладбищах. Когда совокупление эсэсовца с его женщиной происходит на могиле и душа арийского воина воплощается в зачинающегося при этом ребенка.

– Да, это интересно, – хозяин замка Шаунберг довольно потер руки. – Надо будет об этом подумать.

– Только тут годятся не любые кладбища, – добавил Виллигут. – А лишь те, на которых нет расово неполноценных останков, еврейских или цыганских. В «Анненэрбе» была методика проверки кладбищ, но она пропала вместе с архивами.

– Ничего, – фон Либенфельс улыбнулся, и глаза его блеснули. – Вот отобьем Альтан[62] и восстановим методику!

– Обязательно, – кивнул Виллигут. Женщина за стеклом испустила еще один протяжный стон, после чего затихла.

Нижняя Австрия, город Вена,

левый берег Дуная

2 августа 1945 года, 17:10 – 17:27

Телефон работать не желал. Благодатов, который должен был говорить с одной из районных комендатур, в ярости швырнул замолчавшую на полуслове трубку на рычаги, и в этот момент в кабинет генерал-лейтенанта ворвался маршал Конев. Лицо его было багровым, ноздри нервно подергивались.

– Что с вами, товарищ маршал? – поинтересовался Благодатов, вставая. Как он ни был расстроен сам, всё же сумел уловить настроение командующего.

– А, чертовы янки! – ответил Конев, садясь на стул с такой яростью, что тот заскрипел. – Союзники, называется!

– Что произошло, товарищ маршал? – Генерал-лейтенант недоумевал, что же такое могло вывести из себя обычно спокойного командующего Центральной группой войск.

– Я только что говорил с Жуковым, – ответил Конев, снимая фуражку и укладывая ее на стол. Лысина маршала блестела, будто полированная. – По данным разведки, американцы остановили свои войска в Баварии. Что-то там такое случилось, что вынудило их прервать наступление…

– Так что теперь, план наступления меняется? – поинтересовался Благодатов, наливая в стакан воды и протягивая маршалу.

– Спасибо, – Конев жадно выпил воду, достал из кармана синий клетчатый платок и обтер лицо. – Ничего не меняется. Наступаем сегодня ночью, как и планировалось. Только на помощь с юга и запада теперь рассчитывать не приходится. Ну да ничего, сами управимся. А у вас всё готово?

– Так точно, – генерал-лейтенант кивнул. – Войска готовы к атаке. Только дайте приказ.

– Хорошо, – маршал поднялся. – Пойду я тогда. Надо поспать, а то ночью на это времени точно не будет. Жду вас у себя, Алексей Васильевич, в двадцать один ноль-ноль.

– Есть, – Благодатов встал, провожая командира. Конев вышел, а генерал-лейтенант вернулся к телефону, надеясь оживить упрямый аппарат.

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

2 августа 1945 года, 17:35 – 18:01

Когда Виллигут с фон Либенфельсом вышли во двор замка, то застали там довольно странную картину. Ворота были открыты, а в них, мягко шурша колесами, въезжал джип. На заднем сиденье с надменным видом расположился офицер армии США.

Слева и справа от него сидели двое офицеров СС.

На мгновение фон Либенфельс замер, пораженный, а затем повернулся к Виллигуту. На его круглом лице было выражение крайнего недоумения:

– Что это?

– Парламентер, – бригаденфюрер пожал плечами. – И с ним будет разговаривать, вероятнее всего, Хильшер. Где они, интересно, его взяли?

Старший из конвойных офицеров услышал вопрос.

– Машина задержана в районе Пассау, герр бригаденфюрер, – отрапортовал он четко. – Направлялась в Линц.

– Ясно, – синхронно кивнули Виллигут и фон Либенфельс.

Хлопнула дверь, и на землю двора ступил верховный арман. Он выглядел до неприличия обыденным и штатским, хотя даже военная форма не сделала бы его более величественным.

Американский офицер поднялся и с недоумением посмотрел на Хильшера:

– Вы тот, с кем я буду вести переговоры? – спросил он по-немецки с режущим слух акцентом.

– Да, – Хильшер кивнул и криво улыбнулся.

– Я ожидал, – американец огляделся по сторонам с некоторой растерянностью, и взгляд его на миг задержался на Виллигуте, который был в генеральской форме, – что восстанием командует кто-то из офицеров…

– Руководит освобождением германских земель от оккупации верховный арман, – появляясь из-за спины Хильшера, с напором заявил оберстгруппенфюрер Дитрих. – Но если вам угодно видеть офицера, то я к вашим услугам. Уж мою фотографию вам должны были показывать.

– Да, я знаю вас, – американец кивнул. – Тогда, может быть, пройдем туда, где я смогу изложить предложения американского командования?

– Говорить мы будем здесь, – сказал Хилыиер тихо, но очень уверенно. – У меня нет тайн от товарищей. Кстати, сообщите нам, кто вы и кто вас прислал? А то вдруг вы представляете какого-нибудь командира дивизии, возомнившего себя великим дипломатом…

– Я – полковник Джонсон, – офицер оскорбленно выпрямился, испепелив взглядом верховного армана. – И представляю здесь генерала Эйзенхауэра, главнокомандующего американскими экспедиционными силами в Европе.

– Ишь, заливает, – шепнул фон Либенфельс Виллигуту. – Грудь выпятил, как петух перед курицами.

– Точно, – кивнул бригаденфюрер. Он испытывал нечто вроде жалости к американскому офицеру, явно не понимающему, куда он попал и с кем собирается договариваться.

– Если вы хотите разговаривать во дворе, – продолжил тем временем Джонсон, – то как вам будет угодно!

– Так что хотел передать нам генерал Эйзенхауэр? – поинтересовался Дитрих, с насмешкой глядя на полковника.

– Американское командование предлагает вам заключить перемирие на следующих условиях, – американец как будто читал по бумажке, не запинаясь, и в речи его звучала твердая уверенность, что все слушающие внимают ему с почтением и трепетом. – На территории Западной Австрии создается суверенное государство под протекторатом Соединенных Штатов Америки. Оно получает возможность иметь собственные вооруженные силы, для чего с севера Германии через зоны оккупации будет пропущена группа немецких войск численностью до пятидесяти тысяч человек, а квалифицированные офицерские кадры будут освобождены из лагерей военнопленных. Американское командование обязуется помогать суверенному государству в борьбе с коммунистической угрозой…

– Постойте, полковник, – прервал разошедшегося Джонсона Хильшер. – Прежде чем прислушиваться к вам, мы должны провести небольшую проверку.

Американец удивленно замолчал, а верховный арман посмотрел назад, и взгляд его зацепился за Виллигута.

– Герр бригаденфюрер, – сказал Хильшер. – Проверьте господина полковника на чистоту крови.

Повинуясь жесту Дитриха, двое солдат схватили американца под руки, отчего тот нервно вздрогнул. Откуда-то появился доктор Хагер, видимо предупрежденный заранее, с черным чемоданчиком блуттера.

Виллигут привычно распахнул крышку прибора.

Американец возмущенно закричал:

– Что вы делаете? Особа посланника защищена от насилия по всем законам международного права!

– Вероятно, вы не поняли. Нам глубоко плевать на международное право, – Дитрих свирепо оскалился. – Мы несем более высокое право – арийское!

Палец полковника был аккуратно наколот на иглу, багровая капля скатилась в углубление, и колесики индикаторов пришли в движение.

– Всё готово, – сказал Виллигут, разворачивая чемоданчик так, чтобы результаты были видны Хильшеру.

– Да! – На лице верховного армана появилась мина величайшего презрения. – Американское командование хочет вести с нами переговоры и присылает человека, у которого двадцать восемь процентов еврейской крови! Занятно.

Лицо полковника исказил страх. Джонсон задергался, но солдаты держали крепко. У них хватило бы сил на пятерых таких, как американский офицер.

– Мы не будем вести с вами переговоры. – Теперь Хильшер говорил холодно. – Потому что с животными переговоров не ведут, как бы ни походило их блеяние на осмысленную человеческую речь. Убейте его, и шофера тоже.

– Но вы же не справитесь с русскими без нас! – крикнул Джонсон, делая последнюю попытку спастись. – Они раздавят вас, как клопов!

– Справимся, – улыбнулся Дитрих, доставая пистолет. – Отпустите его.

Солдаты послушно отошли в стороны. Американец стоял, ничего не понимая. Нижняя челюсть его прыгала, по лицу разлилась мертвенная бледность.

– Я дам вам шанс, – оберстгруппенфюрер водил стволом «вальтера» справа налево, заставляя парламентера дергаться всякий раз, когда дуло совмещалось с его телом. – Бегите к воротам. У вас десять секунд форы. Потом я начинаю стрелять. Добежите до ворот – вас отпустят, нет – сами понимаете…

Не дожидаясь разрешения, американец сорвался с места. Бежал он хорошо, красиво, а Дитрих считал, и звук его голоса гулко отражался от стен:

– Айн, цвай, драй…

На счете «десять» оберстгруппенфюрер небрежным движением вскинул пистолет и выстрелил. Полковник Джонсон подскочил на бегу, словно раненый олень. Затем упал и более уже не двигался.

– Блестящий выстрел, – сказал Хильшер и, развернувшись, скрылся в замке.

– Уберите труп, – сказал оберстгруппенфюрер солдатам. – Шофера тоже убейте, а машину – в гараж.

Солдаты бросились выполнять приказание. Виллигут, всё еще с чемоданчиком блуттера в руках, зашагал вслед за Дитрихом. На шесть часов было назначено очередное собрание арманов, и опаздывать не хотелось.

Нижняя Австрия, город Вена,

левый берег Дуная

2 августа 1945 года, 18:28 – 18:46

Сержант Усов отдыхал. После ужина он сидел на лавочке около здания, в котором располагалась часть, и лениво курил, пуская дым в облачные небеса. В животе ощущалась приятная тяжесть, и настроение у сержанта было отменным.

Несмотря на контузию, он отказался отправляться в тыл и настоял на том, чтобы его оставили в части. Контузило его, к счастью, не сильно. Глухота прошла, и, кроме головных болей, повреждение ничем о себе не напоминало.

Осмотревший Усова врач обозвал его «везунчиком» и велел по возможности не делать резких движений.

– Хорошо, – сказал сержант. – В бой пойду, буду бежать медленно и плавно.

Врач не улыбнулся, только фыркнул:

– Еще один такой, с гонором!

И Усов вернулся в изрядно поредевший полк, что стал для него своим совсем недавно, четыре дня назад.

Он бросил окурок в специально для этого поставленное ведро и собрался уходить, когда к нему подсел совсем молодой лейтенант, командир взвода в той же роте. Он был розовый, пухлощекий и какой-то искусственный, словно кукольный.

– Угощайтесь, – сказал он, протягивая портсигар с трофейными сигаретами «Каро».

– Да я уже, – начал было Усов, но, бросив взгляд на офицера, предложенную сигарету взял. Правда, курить не стал, вертел в пальцах, словно игрушку.

Лейтенант неумело чиркнул спичкой. Дым от сигарет был ароматный, непривычно мягкий после махорочного смрада.

– Вот, завтра в бой пойдем, – сказал юноша, сделав несколько затяжек.

– Наверняка, – осторожно ответил сержант.

– Да нет – точно, – махнул рукой лейтенантик. – Войска сосредотачивают для наступления.

– И чего, волнуетесь? – поинтересовался Усов, так и не решившись зажечь сигарету.

– Конечно, – вздохнул юноша. – Это мой первый бой. Училище я только зимой закончил, а в действующую армию попал в конце апреля. Так, пару раз обстреляли, и всё.

– Ну и хорошо, – бросил Усов. – В войне нет ничего героического. Боль, слезы, кровь и пот – вот что такое война.

– Я знаю, – вновь вздохнул лейтенантик и, не докурив, швырнул сигарету в ведро. – Но всё равно как-то… А вы давно на войне?

Резкая смена темы сбила Усова с толку.

– Давно, – сказал он неохотно. – Как фашисты в Брянск пришли, так, почитай, с тех пор… Всё воюю, воюю. Скорее бы домой.

– А вот если предложат мир с немцами заключить и вас домой отпустят – согласитесь?

– Нет! – резко ответил Усов. – Пока хоть одна нацистская сволочь по земле ходит – никакого мира!

– Они у меня сестру убили, – добавил он после паузы. – Изнасиловали ввосьмером, а потом сапогами забили.

– А у меня – брата, – печально сказал юноша. – Он на границе служил, в Карелии. Там и остался. Я вот хотел за него отомстить…

– Завтра будет шанс! – усмехнулся Усов, поднимаясь.

Солнце, словно желая присоединиться к невеселому разговору, высунулось из облаков. Над Веной простерся веер призрачно-желтых неярких лучей, похожих на огромную руку, материнским жестом прикрывающую крошечных людей.

Верхняя Австрия, окрестности замка Шаунберг

2 августа 1945 года, 20:37 – 20:55

За день ноги капитана Радлова устали так, что, казалось, существуют отдельно от тела, подобно каменным придаткам, которые необходимо переставлять для того чтобы передвигаться.

Бойцы его группы тащились позади, такие же измученные, как и командир. Утомление выказывалось в первую очередь в тяжелом, угрюмом молчании, в отсутствии привычных шуток и разговоров.

Они пробирались вдоль берега Дуная к тому месту, где вчера устроили стоянку. Немцы, вопреки ожиданиям, не послали за группой преследователей и даже не особенно усилили охрану замка, так что обследовать его пустынные окрестности было не особенно сложно даже днем.

Петр здраво рассудил, что выход из подземного хода, если таковой существует, должен быть на месте, не видном со стен Шаунберга, с одной стороны, и не очень от него удаленном, с другой. Вряд ли было под силу средневековым строителям прорыть подземный туннель более километра длиной.

Наиболее серьезно раненные охраняли лагерь, а разбитый на несколько групп отряд ночь и день обшаривал овраги и заросли. Вот только толку от поисков пока не было никакого. Они обнаружили несколько пещер, да только все они явно были природными и заканчивались тупиками.

На том месте, где должен был стоять секрет, из кустов выглянул солдат с оторванным ухом, весь обвешанный для камуфляжа веточками. Петр кивнул, и солдат спрятался, исчез за переплетением ветвей.

Несколько бойцов из вернувшейся раньше группы Сиркисяна спали, а сам лейтенант сидел, глядя в одну точку, на коленях у него стояла открытая банка тушенки. Из нее поднятым шлагбаумом торчала ложка.

– Ну как? – спросил Петр, сбрасывая с плеч вещмешок и автомат. Как всегда, в первые мгновения после избавления от груза тело окрылила обманчивая легкость.

– Что? – лейтенант очнулся и некоторое время непонимающе смотрел на командира. Затем Сиркисян осознал происходящее и ответил грустно: – Совсэм никак. Ничиго нэ нашли!

От расстройства его акцент звучал сильнее обычного.

– Завтра продолжим, – сказал Петр, снимая сапоги и разматывая портянки. От них шла жуткая вонь, но сил на то, чтобы пойти к воде и постирать, не было.

– Зачэм это? – лейтенант махнул рукой. – Всё равно ничиго не найдем!

– Отставить разговорчики! – Петр понимал Сиркисяна и всё равно не мог допустить расхолаживающих разговоров. – Вы, товарищ лейтенант, член партии, и себе такое позволяете!

Лейтенант сморщил лицо и, вспомнив о еде, потянулся к ложке. В банке что-то чавкнуло, и оттуда появился волокнистый коричневый кусок мяса, покрытый тонким слоем жира. Лейтенант осмотрел его и отправил в рот.

– Обязательно найдем, – сказал Петр, убеждая не столько Сиркисяна и солдат, сколько себя. – Если сами не найдем, то немца какого поймаем и спросим! Кто будет паниковать – расстреляю на месте как дезертира!

Он обвел солдат взглядом. Те опускали глаза и старались не смотреть на командира, явно опасаясь попасть под горячую руку. Но уверенности и оптимизма на их лицах не было.

Глава 15

Наша главная цель – вести исследования в местах проявления арийского духа! Наша главная цель – исследовать места действий и наследование германской расы! Все пятьдесят институтов, которые находятся в ведении СС, будут проводить эту благородную работу на благо нашей армии, на благо наших детей и внуков, которым суждено жить в век чудесной и благородной расовой гармонии.

Генрих Гиммлер, 1934

Нижняя Австрия, город Вена,

правый берег Дуная

3 августа 1945 года, 9:01 — 9:26

Над городом нависло серое, скучное небо, источающее мелкий и холодный дождь. Бригаденфюрер Беккер морщился всякий раз, когда капли обходным маневром, минуя широкий зонт, попадали ему на лицо. Погода бригаденфюреру не нравилась, и настроение его было отвратительным.

Но в таком состоянии были и преимущества. Будучи не в духе, было легче выполнять тяжелую задачу, возложенную советом арманов. Пришел час очередного здания, несущего в себе семена еврейского магического искусства, а именно – венского парламента.

Оно смотрелось великолепно даже на столь невыигрышном фоне, как сегодняшнее небо. Этого бригаденфюрер не мог не признать. Величественно возносились к небу стройные колонны, формируя фасад, вполне подходящий для храма какого-либо из олимпийских божеств. Сжимала копье слегка попорченная пулями, но всё равно великолепная богиня Афина. Распахнула крылья на ее ладони готовая сорваться с руки Ника-Победа. Фигуры на фронтоне были плохо различимы, да Беккер особенно и не вглядывался, полагая, что там изображен какой-то сюжет из древнегреческой мифологии.

Грузно топая, словно слон, подошел штандартенфюрер Циклер. Бригаденфюрер так и не отпускал его от себя, сделав кем-то вроде персонального телохранителя. Штандартенфюреру это не очень нравилось, но ослушаться приказов армана он не мог.

– Как там саперы? – поинтересовался Беккер, не поднимая головы. Он знал, что минирование будет закончено не ранее чем через час, но все равно спросил.

– Работают, – гулко вздохнул Циклер. – Не ленятся. И зачем мы так рано приехали?

На этот вопрос бригаденфюрер не смог бы ответить при всем желании. Какое-то непонятное чувство заставило его утром покинуть теплое и сухое помещение и выйти на улицу, где погода более соответствовала октябрю, чем последнему месяцу лета.

– Была такая необходимость, – сказал Беккер, зная по опыту, что сомнения подчиненных в разумности действий командира нужно развеивать сразу. Иначе подобные мысли могут привести к непредсказуемым последствиям. – Присутствие армана необходимо, чтобы заключенное в здании недочеловеческое колдовство не могло повлиять на наших солдат.

– Ага, – Циклер кивнул, вполне удовлетворившись даже таким объяснением.

Где-то в проулке за спиной родился треск мотоцикла. Звук работающего мотора всё усиливался, пока не стих где-то рядом. Беккер не обернулся, а вот Циклер не удержался – посмотрел назад.

– Ого, офицер, – сказал он. – С охраной разговаривает. Ну и вид у него, однако…

Приехавшего на мотоцикле офицера, судя по всему, пропустили, и по мостовой затопали сапоги.

– Герр бригаденфюрер, позвольте обратиться, – прозвучал молодой, звонкий голос.

– Позволяю, – Беккер обернулся. Перед ним стоял совсем юный оберштурмфюрер, и лаза его светились преданностью.

– Донесение от штурмбанфюрера Хинге, – щелкнув каблуками, выпалил оберштурмфюрер. – С запада к Вене приближаются советские танки.

– Что? – В первый момент Беккер не поверил ушам. – С запада – советские танки?

– Они замечены в десяти километрах от города, – сказал молодой офицер. – Идут на Вену.

– Значит, они атаковали через Креме, – задумчиво промолвил бригаденфюрер, заставляя себя смириться с мыслью, что разбитые русские, получившие позавчера хороший урок, вновь осмелились напасть.

– Циклер, – бросил он, оборачиваясь к штандартенфюреру. – Проследите за тем, чтобы минирование было окончено, но без меня не взрывайте. А я пока в Тиргартен – организовывать оборону.

– Вот тебе и раз, – сказал Циклер, глядя на то, как командир усаживается в автомобиль.

Небо, словно отвечая ему, выплюнуло новую порцию влаги, и по мостовым и крышам Вены застучал по-настоящему сильный, не по-летнему холодный дождь.

Верхняя Австрия, окрестности замка Шаунберг

3 августа 1945 года, 10:22 – 11:07

Сорока кружилась над головой и орала, словно рыночная торговка, обиженная покупателем. Мелькало черно-белое оперение, и даже сырая погода не мешала птице выражать негодование.

Надоедливая птица привязалась к группе капитана Радлова час назад, почти в тот же момент, когда разведчики вошли в квадрат, очерченный на сегодня для поисков. Отпугнуть ее не удалось, и с присутствием верещащей птахи пришлось смириться.

Они обшаривали овраг за оврагом, лес за лесом, но даже плащ-палатки не спасали их от сырости. Дождь лил не переставая с середины ночи, и ветви при любом касании щедро делились с людьми влагой.

Сейчас группа отдыхала, собравшись под сенью огромного древнего дуба, где было немного посуше. Сорока умостилась в ветвях и, сверкая бусинками глаз, продолжала выкрикивать ругательства.

– Пальнуть бы в нее, – высказался рядовой Болидзе, с ненавистью глядя на нарядную птицу.

– Ага, и немцам сообщить, что кто-то с оружием вокруг их логова бродит, – лениво отозвался Петр. Он жевал травинку и предавался мрачным размышлениям, стараясь, чтобы пессимизм по поводу поисков не отразился на лице.

– Так она на нас немцев и наведет! – сказал другой солдат, узкоглазый и смуглый. Фамилия его была Моносов, а родом, как знал капитан, был он откуда-то из сибирской тайги.

– Нет, не наведет, – покачал он головой. – Сверхчеловеки эти не привыкли по сторонам смотреть да на всякие мелочи вроде сорок внимание обращать. Гордые шибко.

– А, ну-ну, – хмыкнул презрительно узкоглазый солдат, явно считавший умение замечать подобное признаком настоящего человека.

– Ладно, пойдем, – сказал Петр, поднимаясь. Земля под ним чавкнула, на плащ-палатке, на которой сидел, наверняка остался грязный след.

Он раздвинул резко пахнущие ветви какого-то кустарника и пошел вперед, стараясь как можно меньше шуметь. Вряд ли фрицы сунутся в лес в такую погоду, но кто знает, что взбредет в сумасшедшие арийские головы?

Вступили в небольшую лощину, сплошь заросшую орешником. Одним концом она уходила в лес, а другим – выбиралась на дорогу, идущую из Шаунберга на юг, в сторону Эффердинга.

В тот момент, когда сапог капитана ступил на коричневый грунт, со стороны замка донесся шум мотора. Приближалась машина, и, судя по тональности двигателя – легковая.

– Засаду устроим! – сказал за спиной Болидзе, и отчаянное желание боя слышалось в его возгласе.

– Посмотрим, – отозвался Петр. – Ты и еще трое – на ту сторону. Стрелять только после меня. Ясно?

– Так точно, – бойцы, растопырившись грязно-зелеными спинами плащ-палаток, перебежали дорогу и скрылись в зарослях.

Гул мотора стал громче, и на дорогу вынырнул черный «опель», смотревшийся неестественно нарядным на фоне мокрых зарослей и грязной дороги.

Решив, что вряд ли в такой машине везут рядовых солдат, Петр поднял автомат к плечу. Короткая отдача сотрясла тело, и раздался свист пробитой покрышки.

С другой стороны дороги открыли огонь Болидзе со товарищи. Петр видел, как паутина очередей тянется к машине. «Опель» вздрогнул и начал разворачиваться, словно собираясь лечь на бок, подставив под пули брюхо. Во все стороны летела жидкая грязь, из машины доносились испуганные крики…

Но за рулем сидел, судя по всему, опытный водитель. Он сумел сбросить скорость и погасить движение. Черная громада «опеля» замерла на самом краю дороги, упершись в траву породистым носом.

Дверцы распахнулись, и под дождь выскочили несколько эсэсовцев со штурмовыми винтовками. Быстрота движений подсказала Петру, что перед ним – сверхчеловеки.

Вместо того чтобы броситься в лес и уйти, как поступил бы любой на их месте, не зная количества противника и имея преимущество в скорости, они ринулись в атаку на засаду.

Штурмовые винтовки послали перед собой веер пуль, и эсэсовцы, низко пригибаясь, бросились туда, где сидел Болидзе.

– Огонь! – скомандовал Петр и дернул спусковой крючок.

Стрельба продолжалась всего несколько секунд и быстро стихла. Немцы, поняв самоубийственность собственной тактики, попадали на дорогу, и Петр надеялся, что хоть кто-нибудь из них убит.

За дорогой кто-то громко стонал, там явно зацепило одного из бойцов.

– Вот сволочи, – буркнул Петр, и рука его сама нащупала на поясе лимонку.

Он сорвал кольцо, выждал, сколько мог, зная, что малейшим шансом швырнуть гранату назад любой из эсэсовцев воспользуется гораздо лучше, чем обычный солдат, и бросил гранату. Затем уткнулся лицом в сырую и холодную землю.

Громыхнул взрыв.

Прошелестели над головой осколки, и Петр, крикнув во всю мощь «Вперед!», выскочил на дорогу.

Но сражаться оказалось не с кем. Немцев было всего трое. Одного положили автоматной очередью, а двум другим сильно досталось от гранаты.

– Проверьте, что в машине, – бросил Петр бойцам и перевел автомат на стрельбу одиночными.

Он знал, что сверхчеловеки гораздо более живучи, чем обычные люди. Его ППШ рявкнул три раза. Только после этого капитан полностью уверился в том, что одержал победу в маленьком, но от этого не менее тяжелом бою.

– Товарищ капитан, тут фриц! – крикнули от машины.

– Подождите, – махнул он рукой и двинулся на другую сторону дороги, где скрывалась вторая часть засады.

– Вот, Болидзе убили, – сказал Моносов, тяжко вздохнув.

Пуля попала грузину в горло, и в течение нескольких минут он просто истек кровью. На лице солдата застыло удивленное выражение, словно в последние моменты перед смертью он увидел нечто прекрасное, неземное…

– Ясно, – Петр стащил с головы пилотку. – Понесем с собой. Соорудите пока носилки.

Он выбрался на дорогу и только в этот момент разглядел немца, которого бойцы вытащили из обездвиженного «опеля».

– Ничего себе. – На лицо сама собой выползла нехорошая улыбка. – Какая удача! Нам в руки попалась птица высокого полета…

– Уберите руки, грязные аффлинги![63] – В руках солдат дергался, пытаясь освободиться, не кто иной, как Йорг фон Либенфельс, один из арманов замка Шаунберг.

– Кто это, товарищ капитан? – спросил кто-то из солдат, разглядывая неказистого пленника в мешковато сидящем сером костюме. – На эсэсовца вроде не похож…

– О нет, бери выше, – сказал Петр. – Это один из главнейших в замке, один из тех, кто создал сверхчеловеков.

В этот момент глаза фон Либенфельса вспыхнули, словно фары. Он впился взглядом в командира захвативших его, явно узнав бывшего пленника.

– Ах это ты, русская свинья? – прошипел хозяин замка Шаунберг. – Вот как ты платишь за то, что мы сохранили тебе жизнь? Мы хотели сделать тебя равным нам, одним из бойцов великого арийского войска, а ты привел банду недочеловеков под наши стены?

– Спокойнее, герр Йорг, – сказал Петр, перейдя на немецкую речь. – Если вы еще не поняли, мы взяли вас в плен и можем убить в любой момент, и никакие сверхчеловеки и Господа Земли вам не помогут.

– Святотатец! – Фон Либенфельс не послушался и продолжал орать, брызгая слюной. – Ты, рожденный, чтобы…

– Успокойте его, – приказал Петр, не слушая дальнейших воплей безумца.

Раздался глухой удар, и фон Либенфельс без сознания обвис на руках солдат.

– Вот теперь хорошо, – Петр удовлетворенно кивнул. – Свяжите его и не забудьте кляп. А я пока займусь машиной…

Солдаты, имевшие богатый опыт транспортировки пленников, шустро спеленали фон Либенфельса, в рот запихнули тряпку. А чтобы не выплюнул, зафиксировали ее при помощи бинта.

Связанный арман был унесен в кусты, и капитан остался на дороге один. Дождь поутих и лишь едва слышно шуршал в кустах. Молчавшие во время непогоды птицы начали потихоньку петь, а вверху, в облаках, появились разрывы.

Петр еще раз осмотрел машину, затем снял с пояса тяжелую противотанковую гранату. Не оставлять следов – первая заповедь разведчика, и, насколько возможно, капитан намеревался выполнить ее и здесь.

Грохнул мощный взрыв, с ревом поднялось над обломками «опеля» оранжевое пламя, птицы, напуганные взрывом, смолкли. Петр еще раз осмотрел дорогу, но ничего случайно оброненного или забытого не нашел и нырнул в кусты, где его ожидали бойцы.

Им предстояла нелегкая задача – более десяти километров протащить по пересеченной местности тело товарища и связанного пленника. С учетом того, что почти всех мучили раны, путь обещал быть непростым.

– Вперед. – Петр еще раз оглядел свое воинство и ободряюще улыбнулся. – Держитесь, ребята!

Солдаты угрюмо молчали. Где-то в ветвях неутомимо орала сорока.

Нижняя Австрия, город Вена

3 августа 1945 года, 12:25 – 13:00

Когда сержант Усов вступил на палубу бронекатера, его одолели мрачные воспоминания. Совсем недавно контуженого сержанта именно на такой вот посудине увозили с берега, на котором остались умирать его друзья и соратники. Позади тогда было поражение, впереди – муки совести…

И хотя теперь всё было по-иному, на несколько минут Усов испытал неприятные ощущения.

Морок схлынул, когда десант высадился на берег, в том же самом месте, где и в прошлый раз. Но на острове, зажатом голубыми тисками Дуная и Дунайского канала, на этот раз наступающие не встретили сопротивления. Сапоги советских солдат прогрохотали по мостовой, но ни одного выстрела сделано не было.

В бой пришлось вступить на мосту, том самом, с которого Усов палил по захваченному немцами катеру. Теперь на другой его стороне стояла батарея семидесятипятимиллиметровых пушек, прикрытая отрядом пехоты.

Немцы открыли огонь на поражение, едва увидев солдат противника. Командир взвода едва успел дать команду «Ложись!», когда вокруг начали рваться снаряды.

Бойцы рассредоточились, используя в качестве укрытия развалины зданий, обрушившиеся деревья, парапет набережной. В воздухе свистели осколки, снаряды рыли новые и новые воронки в многострадальных венских улицах. Раненых с каждой минутой становилось всё больше, появились и первые потери, а никаких реальных возможностей для того, чтобы пересечь мост, Усов не видел.

Немцы сделали выводы из уроков прошлого боя.

Когда на реке появились бронекатера, сержант воспрянул духом. Орудия, установленные на судах Дунайской военной флотилии, вступили в разговор с немецкой батареей, и столбы разрывов стали подниматься на другом берегу.

– Вперед! – разнесся над пехотинцами мощный голос командира батальона, и Усов первым вскочил, показывая пример подчиненным.

При беге дала знать о себе контузия. В голове что-то ухало и подпрыгивало, словно туда засунули набитую песком камеру от волейбольного мяча. Но сержант упорно бежал по узкому мосту, и боль помогала забыть страх смерти. Рядом топали ногами товарищи, а немецкие позиции приближались невыносимо медленно.

Навстречу атакующим потянулись нитки автоматных очередей – вступили в дело прикрывающие батарею солдаты. Усов сам нажал на спусковой крючок, посылая навстречу летящей смерти свою.

Пули счастливо миновали сержанта, но рядом кто-то тоненько вскрикнул. Усов обернулся и увидел того самого молодого лейтенанта, с которым беседовал вчерашним вечером.

У него по гимнастерке расплывалось кровавое пятно, а на лице застыло яростное и одновременно недоуменное выражение.

«Вот и не успел отомстить! – подумал сержант, перепрыгивая тела солдат, попавших под немецкие пули. – Ну ничего, я за него!»

Он дал еще одну очередь, пули с цоканьем прошлись по пушечному щиту, высекая искорки. Само орудие грохнуло, подпрыгнуло, на конце дула на мгновение показался алый огонек, но смертоносный снаряд улетел куда-то за спину Усову, туда, где шли основные силы атакующих.

Так уж получилось, что все, кто бежал впереди сержанта или рядом с ним, были убиты или ранены, и он стал первым, кто ворвался на вражеские позиции.

Навстречу ему выскочил немецкий офицер. Глаза вытаращены, рот раззявлен, на голове – пропитавшаяся кровью повязка. Он вскинул пистолет, но Усов успел первым – пули с чмоканьем вошли в тело эсэсовца, и тот упал, так и не выстрелив.

– Ура-а-а! – слитный крик долетел из-за спины сержанта, и на немцев обрушилась волна атакующих советских солдат.

Началась рукопашная. Враги, которых было гораздо меньше, сражались отчаянно. Усов видел, как один из них, обезоруженный, вцепился в противника зубами и, даже получив несколько ранений, продолжал бороться.

Над полем боя пахло кровью и пороховой гарью. С моста сходили новые и новые отряды, и сопротивление немцев было сломлено довольно быстро. Но в плен не сдался ни один человек, все нашли свою смерть на той позиции, которую им было приказано защищать.

– Что же это с Гансами? – спросил у Усова один из его солдат, когда батальон, потерявший почти треть состава, строился на берегу. – Не кричат они «Гитлер капут» больше, как год и два назад!

– Осмелели, сволочи, – ответил сержант, оглядывая поредевший взвод. – Но ничего, мы с них и эту, последнюю, спесь собьем!

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

3 августа 1945 года, 12:43 – 13:04

– Как такое могло получиться? – профессор Хильшер воздевал к невидимому в темноте потолку руки и яростно сверкал глазами. – Один из арманов пропадает недалеко от стен замка, и никто не может сказать, кто его похитил?

Сгоревший остов «опеля» нашли полчаса назад, после чего по тревоге был поднят гарнизон Шаунберга. Но диверсию совершили, судя по всему, опытные люди, и следов не нашли. Даже гильзы оказались собраны.

– Это янки, – глухо сказал оберстгруппенфюрер Дитрих. – Они заслали свою разведгруппу, и она случайно наткнулась на фон Либенфельса.

– Сильно сомневаюсь, – вмешался в разговор Виллигут. – Вчера прислали предложение о перемирии, а сегодня – диверсионную группу? Как-то не вяжется.

– Но это абсурд! – заявил доктор Хирт с ироничной улыбкой. – Опять русские? Вторая группа в течение нескольких дней? Не верится что-то…

– Может быть, местные? – предположил неуверенно Феликс Дан. – Из движения Сопротивления.

– Тут такого и не было никогда, – скривившись, пробурчал Дитрих. – Это вам не Вена, где каждый второй рабочий – либо еврей, либо коммунист.

– Ладно, – Хильшер неожиданно успокоился, во взгляде его появилась решимость. – Чего зря гадать? Попробуем лучше отыскать нашего товарища своими методами. Вы, Карл, – верховный арман посмотрел на Виллигута, – постарайтесь пробудить в себе дар ясновидения, я воспользуюсь рунами, а господа Дан и Бюнге тоже не откажутся, как я думаю, привести в действие подвластные им силы?

Бывшие члены общества «Туле» одновременно кивнули и принялись выбираться из-за стола. Одному предстояло бдение у хрустального шара, другому – путь к пророческому экстазу через верчение тела. Сам Хильшер зашуршал мешочком с рунами.

Виллигут опустил веки. Конечно, хорошо бы воспользоваться каким-либо стимулирующим провидческие способности средством, хотя бы отваром из мухоморов, но до того ли сейчас? Придется рассчитывать только на свои силы.

Бригаденфюрер вздохнул и сосредоточился на ощущении холода в позвоночнике. Привыкшее к подобным упражнениям сознание поочередно отключало источники внешних раздражений. Исчезли звуки, затем пропали тактильные ощущения. Виллигут перестал чувствовать тело, и вскоре от него как будто остался только череп с торчащим из него и погруженным нижним концом в лед позвоночником. Вокруг простиралась угольно-черная, без искорки, пустота.

Осторожно, не торопясь, бригаденфюрер переместил ощущение холода в голову, словно вдвигая стержень в коробку. В один миг щекочущее прикосновение дошло до макушки, и череп лопнул, разлетевшись тысячью осколков.

Вспышка боли – и тьму под веками сменил свет. Тысячи разноцветных картин, снабженных звуками и запахами, обрушились на Виллигута, словно крича: «Посмотри меня, меня!»

Теперь главное – не поддаться этому хаотическому напору, проложить путь через бушующую стихию образов туда, где находится нужная информация.

«Йорг Ланц фон Либенфельс», – прошептал бригаденфюрер и постарался удержать это слово в сознании. Круговерть образов вокруг него, повинуясь неслышному приказу, начала выстраиваться в огромную трубу. Когда она сформировалась, Виллигута потащило по ней.

Он летел, разгоняясь, картинки по сторонам слились в круговерть разноцветных пятен.

Когда казалось, что еще миг, и его разорвет на куски, движение прекратилось. Виллигута словно внесло в одну из картин. Он увидел белые стены какого-то древнего строения, похожего на монастырь. Над ним плыл хор колоколов, и по вымощенным белыми же плитами дорожкам шествовали монахи в коричневых рясах.

Один из них шел прямо на бригаденфюрера, и в нем Виллигут с трудом узнал фон Либенфельса, помолодевшего на несколько десятков лет. Лицо его было целеустремленным, губы плотно сжаты.

Бригаденфюрер испытал легкое раздражение. Ясновидение, которое трудно контролировать, подбросило ему картинку из далекого прошлого – из тех времен, когда фон Либенфельс был известен как брат Георг, член одного из цистерианских аббатств неподалеку от Вены.

Чтобы уйти от этого видения, совершенно бесполезного в настоящий момент, Виллигут мысленно стер картинку и вызвал новую. Так ему пришлось сделать несколько раз, перескакивая всё ближе к настоящему по временной линии.

Наконец он оказался в лесу, обычном дубовом перелеске, каких много в окрестностях Шаунберга. Орали птицы, шелестела над головой листва, окрашивая падающий сверху дневной свет в зеленоватые оттенки.

А прямо перед ясновидящим стоял, держа в руках кургузый пистолет-пулемет, не кто иной как Петер Радлофф, воплощение самого Алариха. Бывший гость замка Шаунберг, сбежавший от радушия арманов. Он был в запачканной и сырой форме Советской армии, а лицо капитана выглядело усталым и осунувшимся.

Радлофф настороженно осмотрелся, словно почуяв рядом с собой ясновидца, после чего пошел куда-то налево. Вслед за ним двинулись солдаты, несущие связанного человека. Виллигут не сомневался, кого именно.

Бригаденфюрер сделал усилие, стремясь вернуться к реальности, и по ушам ударил гул крови. В одно мгновение Виллигут ощутил свое тело, тяжелое, как мешок с цементом.

Одежда на нем была мокрой, и ноздри терзал запах едкого пота. Когда он открыл глаза, то даже мягкий свет, даваемый свечами, показался ослепительно резким. Бригаденфюрер прищурился, и лишь когда резь под веками отступила, рискнул осмотреться.

Похоже, что он закончил последним. Бюнге и Дан сидели на своих местах, причем первый вытирал с лица пот, а второй выглядел бледным почти до прозрачности.

– Ну что? – спросил Хильшер, и голос его показался Виллигуту мерзким карканьем.

– Ничего, – ответил Ганс Бюнге. На широком его лице было непривычно растерянное выражение. – Словно товарищ Йорг пропал совсем из нашего мира. Как будто он мертв.

– Феликс? – верховный арман взглянул на Дана.

– Мне кажется, что фон Либенфельс жив, – пожал плечами тот. – И находится в руках каких-то солдат.

Хильшер без слов посмотрел на Виллигута, и тот коротко рассказал о видении. Повествование вызвало среди арманов возбужденный гул.

– Что за пленник? – поинтересовался Дитрих, подозрительно сузив глаза. – Почему я о нем ничего не знаю?

– Это было еще до вашего появления здесь, оберстгруппенфюрер, – коротко ответил Хильшер и повернулся к Виллигуту: – А вам, Карл, я что-то не очень верю… Что похитителями командует тот самый человек…

– Ваше право, – ответил бригаденфюрер, ощущая легкую обиду. – А что сказали руны?

– Что наш товарищ жив, – верховный арман усмехнулся. – И что он находится на юго-востоке от замка.

– То есть вниз по Дунаю? – поинтересовался Дитрих.

– Да, – Хильшер кивнул. – И именно вам, оберстгруппенфюрер, надлежит организовать поиски и до вечера освободить фон Либенфельса из лап грязных недочеловеков!

Нижняя Австрия, город Вена,

правый берег Дуная

3 августа 1945 года, 13:14 – 13:38

Звуки боя доносились со всех сторон. Канонада с запада, от Тиргартена, стала уже привычной – русские войска, не считаясь с потерями, который час ломали там немецкую оборону. А вот стрельба на северо-востоке, со стороны Дуная, началась недавно и очень не понравилась бригаденфюреру Беккеру.

И он совсем не удивился, когда пришло сообщение, что русские высадили десант и, преодолевая сопротивление слабого заслона, оставленного в Старом городе, рвутся на соединение со своими частями, пришедшими с запада.

Получив эту новость, Беккер помрачнел. Но нельзя было сказать, чтобы он совсем не приготовился к такому развитию событий. Просто противник действовал слишком уж быстро и решительно, не оставляя времени для маневра.

Крикнув в телефонную трубку «Циклера ко мне!», бригаденфюрер принялся переодеваться. Когда штандартенфюрер появился в бывшем кабинете советского коменданта, то с трудом сдержал удивленный вскрик. Командир был облачен в серо-зеленую форму частей вермахта без всяких знаков различия.

– Хайль! – вскинул Циклер руку и спросил, не удержавшись: – А зачем это?

– Чтобы меня не могли опознать, – отозвался Беккер, застегивая ремень. – Твои готовы?

– Так точно.

Бригаденфюрер приказал еще час назад вывести из боя всех сверхчеловеков, оставив на позициях обычных солдат. Циклер тогда не очень понял смысл приказа, но исполнил его без сомнений. Командир – он всегда лучше знает, что делать.

– Направление прорыва – на северо-запад, через Залмансдорф, – сказал Беккер. – Будем уходить.

– Вы хотите оставить Вену? – Глаза Циклера округлились, брови взлетели к самым волосам. – Отдать ее коммунистам?

– Да, – бригаденфюрер кивнул. Глаза его светились холодным огнем. – Сил защищать ее у нас всё равно не хватит. Но не позднее чем через неделю мы вновь возьмем город со свежими войсками.

– М-да, – штандартенфюрер замялся. Решение командира явно выбило его из равновесия. – А те, кто сражался с нами, обычные солдаты, что с ними?

– Ничего, – Беккер пожал плечами. – Им суждено погибнуть здесь ради окончательного торжества рейха. Не стоит их жалеть, всё равно они – бракованные экземпляры, неспособные пройти через Посвящение.

– Ладно, – Циклер кивнул. – Но вы, герр бригаденфюрер, выдержите дорогу с нами? Ведь придется передвигаться быстро, очень быстро…

– Ничего, как-нибудь, – голос Беккера не дрожал, в нем ощущалась железная решимость. – В крайнем случае – вы меня понесете. Устраивает вас такой вариант?

– Вполне, герр бригаденфюрер.

– Тогда идемте.

Простучала под ногами лестница бывшей советской комендатуры, и офицеры оказались на улице. С запада несся рев и грохот, словно там ворочался огромный сердитый зверь. Ветер приносил кислый запах разорвавшихся снарядов.

Несколько сотен сверхлюдей встретили Беккера лесом вскинутых рук и дружным выкриком:

– Хайль!

– Зиг хайль! – ответил он и, повернувшись к Циклеру, бросил: – Распоряжайтесь.

Здесь были те, кто выжил при штурме города, уцелел, отбивая атаки русских. Прошедших Посвящение осталось немного, и только их бригаденфюрер Беккер надеялся спасти, вывести к замку Шаунберг.

Циклер тем временем командовал. Повинуясь его приказам, отряд разбился на несколько групп, неравных по размеру. Одна из них после короткого совещания двинулась на северо-запад, еще две исчезли в паутине улиц в других направлениях.

– Герр бригаденфюрер, – сказал Циклер, подходя к Беккеру. – Ваша личная охрана.

Двое огромных, под два метра, эсэсовцев смотрели на бригаденфюрера с откровенным обожанием. Они были похожи, словно близнецы, и даже двигались одинаково, обманчиво мягко и легко, скрывая исполинскую силу.

– Отвечаете головой, – повернувшись к ним, с напором проговорил штандартенфюрер. – Если надо, то понесете на руках!

– Есть! – солдаты синхронно кивнули, и Беккеру на мгновение показалось, что рядом с ним одно двутелое существо, явившееся из греческих мифов.

– Вперед! – гаркнул Циклер, и они побежали. Не очень быстро, в походном темпе.

Беккер не зря гордился своей физической формой. Несмотря на сорок три года, он хорошо бегал и теперь легко выдерживал заданный темп. Под ногами хрустели какие-то обломки, слева и справа легко и бесшумно, словно серые призраки, неслись охранники. Дома Рингштрассе проплывали мимо, почти все – побитые выстрелами.

Отряд свернул на Лихтенштейнштрассе, что ведет параллельно Дунаю. Тут звуки боя стали слышнее. Повинуясь указанию лидера, отряд прибавил шагу. Впереди из-за крыш возвышались отроги Винервальда, покрытые густой зеленью.

Неожиданно спереди послышалась стрельба, авангард уходящей на прорыв группы столкнулся с русскими. Но она быстро стихла, и метров через сто основной отряд, в середине которого бежал Беккер, миновал небольшую площадь, на которой лежали десятка полтора тел в советской военной форме.

Теперь дорога шла в гору, и, чтобы придерживаться указанного направления, приходилось петлять по узким проулкам. Из одного такого, грохоча гусеницами, наперерез отряду выползли несколько тяжелых танков ИС-2, страшный аргумент войны, против которого вермахту так и не удалось найти контрдоводов…

Вслед за танками посыпались пехотинцы.

Авангард и боковое охранение явно упустили этот отряд, и танки, рыча моторами, ползли прямо на эсэсовский отряд. На миг бригаденфюрер растерялся, но зычный крик Циклера «Ложись!» словно швырнул его на асфальт.

Застрекотали автоматы.

Пользуясь преимуществом в скорости и меткости, сверхчеловеки быстро оттеснили советских пехотинцев, и ИС-2 оказались в одиночестве. Но командиры танков не сразу это поняли…

Ухнула пушка одного из танков, и позади Беккера разлетелся на обломки дом. По спине прошло горячее дыхание ударной волны. Но второй раз выстрелить танк не успел. На его башне неведомо как оказался Циклер. Вцепившись в закрытый люк, он напрягся, раздался жуткий треск, и стальной диск, вырванный с мясом, полетел в сторону.

Штандартенфюрер бросил внутрь танка гранату и проворно отскочил в сторону. В башне ИС-2 что-то бухнуло, из щелей повалил дым. Словно слепая, боевая машина повернула на ближайший дом и зарылась в него носом, утробно воя.

Вой стих, но сменили его еще два взрыва – солдаты Циклера повторили маневр командира, и с советским танковым отрядом было покончено.

Беккера буквально подхватили под руки, и они побежали дальше. Циклер несколько раз менял направление, и бригаденфюрер мог наблюдать следы прокатившегося недавно боя. Северную дорогу на Клостернербург тоже прикрывали, и именно по ней пришли только что уничтоженные танки. До своей смерти они успели собрать немалую жатву. На их пути остались покореженные и горящие остовы «тигров» и «пантер», запах гари и жженого металла, и трупы, очень много трупов в знакомой серой форме.

Глядя на всё это, Беккер сжимал зубы от злости и клял про себя немецких инженеров, так и не сумевших создать что-либо подобное ИС-2.

По узкому мостику перешли ручей, с журчанием бегущий с горы Кахленберг к Дунаю, и вокруг зашумели деревья Венского леса. Внизу осталась Вена, тысячи разноцветных крыш, узор улиц, площадей, переулков, лента Дуная и островерхие шпили соборов. Дымы пожаров смотрелись уродливыми серыми лишаями.

Они бежали, не снижая скорости. Телохранители Беккера, несмотря на то что были почти в два раза массивнее его, дышали легко и ровно, в то время как бригаденфюрер начал задыхаться.

Но он упорно переставлял ноги, подгоняемый мыслью о том, что теперь всё будет хорошо, что им обязательно удастся прорваться к Шаунбергу, туда, где ждет помощь.

Верхняя Австрия, окрестности замка Шаунберг

3 августа 1945 года, 13:35 – 14:12

Сил у Петра оказалось меньше, чем он думал поначалу. К тому моменту, когда небольшой отряд дошел до стоянки, капитан был готов рухнуть хоть на твердые камни, лишь бы унять боль в ногах. Но подобной роскоши командир часто бывает лишен. Вот и в этот раз – пришлось отдавать распоряжения насчет обеда, смены постов и прочего, прочего, прочего…

О пленнике вспомнил только после того как поел. Рядом негромко переговаривались и дымили махоркой бойцы. С тяжелым вздохом Петр отогнал мысль о сне и велел привести пойманного немца.

Фон Либенфельс всё это время пролежал связанным под одной из елей, и костюм его, еще недавно чистый, изрядно запачкался. Глаза пленника яростно сверкали, ноздри бешено раздувались, свидетельствуя не о самом лучшем настроении.

– Выньте кляп, – приказал Петр. Он намеренно решил проводить допрос на глазах у всех, чтобы показать, что всецело доверяет своим людям.

– Свиньи! – прошипел фон Либенфельс яростно, едва раскрыл рот. – Грязные животные!

Многие солдаты знали немецкий язык, да и догадаться о смысле выкриков было несложно, и над поляной пронесся слитный гогот.

– Ишь, с гонором фриц-то! – усмехнулся кто-то из солдат.

– Герр Йорг, – сказал Петр спокойно. – Нам нужна информация относительно подземных проходов, ведущих в ваш замок. Я намерен получить ее тем или иным способом. Для вас будет лучше быть с нами откровенным, а то мне придется прибегнуть к не самым гуманным методам воздействия.

– Никогда! – Фон Либенфельс попробовал плюнуть в сторону допрашивающего, но рот подвел хозяина, и слюна повисла на штанине армана белесым потеком. – Никогда я вам ничего не скажу! Вы ничего от меня не добьетесь! Свиньи!

– А если подумать? – Петр улыбнулся, хотя ощущал, как в груди становится горячо от злости. – Если вы всё нам расскажете, я сохраню вам жизнь. Конечно, вы будете отданы под суд…

– Что? – фон Либенфельс рассмеялся. – Кто посмеет судить меня? Вы, жалкие черви? Да вы достойны только лизать прах у моих сапог!

– Заткните ему рот, – Петр махнул рукой. Он уже понял, что понадобится длинный допрос, а к нему капитан не был в этот момент готов ни физически, ни морально.

Фон Либенфельсу вставили кляп. Петр, велев разбудить его при появлении группы лейтенанта Сиркисяна, улегся на расстеленную плащ-палатку. Некоторое время созерцал небо, похожее на серую ткань с голубыми прорехами, а затем сам не заметил, как уснул.

Глава 16

Все усилия и жертвы германского народа в этой войне так велики, что я даже не могу допустить мысли, что они были напрасны. Нашей целью по-прежнему должно оставаться приобретение для германского народа территорий на Востоке.

Адольф Гитлер, 1945

Нижняя Австрия, город Вена,

правый берег Дуная

3 августа 1945 года, 15:01 — 15:29

Над Веной висела приятная для слуха мирная тишина. Словно привлеченное безмолвием, выглянуло солнце, заставив забыть о холодном ветре и дожде, что правили бал утром. Солдаты на улицах стягивали гимнастерки, подставляя и так уже загорелые тела лучам светила. От мокрых мостовых, поглощая запахи пожарища, поднимался пар.

Генерал-лейтенант Благодатов, выйдя из машины, шагал по Рингштрассе, с болью в сердце рассматривая разрушенные, покрытые шрамами и увечьями здания. Труды трех с лишним месяцев, которые начались с создания советской военной комендатуры в Вене двенадцатого апреля, пошли прахом. Всё, что было восстановлено, опять разрушили немцы.

За спиной слышался стук сапог полковника Перервина. Красивое лицо его было мрачным, левая рука висела на перевязи. Заместитель коменданта по политической части сам вел солдат в атаку, и пуля раздробила ему локоть.

– А здание-то наше не пострадало, – первым нарушил он молчание. – Видать, тут главный немец и сидел… Этот, как его, Беккер.

– Похоже, – вздохнул Благодатов без особенного облегчения, разглядывая дом, на котором не так давно красовалось знамя из алого шелка. Теперь же на фасаде висел черно-белый орел рейха, в жалкой попытке удержаться цепляясь крыльями за карниз.

– Снимите эту гадость немедленно, – бросил генерал-лейтенант одному из сопровождающих офицеров и, не задерживаясь, прошел в здание.

Под ногами захрустели осколки. Немцы, судя по всему, вставили новые стекла, но они не выдержали близкого разрыва мины.

Морщась от скрежещущего звука, Благодатов поднялся по лестнице и прошел в свой старый кабинет. Здесь витал приторный запах немецкого одеколона.

– Фу, как навоняли! – сказал Перервин, входя вслед за командиром.

В одном из шкафов генерал-лейтенант, к своему удивлению, обнаружил полный комплект полевой формы бригаденфюрера войск СС. Не хватало только наград.

– Ничего себе! – усмехнулся Благодатов. – Это, никак, прежний хозяин оставил! В чем же он удирал, интересно? В подштанниках?

– Переоделся, скорее всего, – полковник подошел к окну, поправил перевязь. – И ушел с той группой без знаков различия, которая прорвалась на северо-запад…

– Да, – генерал-лейтенант уселся в кресло. – Жаль, что не удалось их остановить.

– Да там были одни «сверхчеловеки», – Перервин зло оскалился. – Каждый из них танка стоит. Еще навозимся с ними…

Словно верный пес, дождавшийся хозяина, затявкал на столе телефон. Благодатов снял трубку, сказал сурово:

– Слушаю! Что? Через полчаса зайдите!

– Вот чудеса, – проговорил он, опуская трубку на рычаги. – Связь работает!

– Чудес целая куча, – охотно отозвался полковник. – Вон хоть то, что немцы не успели парламент взорвать. Бригаденфюрер, видать, приказ просто не успел отдать, а потом не до того стало. А уж взрывчатки туда напихали – несколько грузовиков!

– Ну и что, разминируют? – спросил Благодатов, хотя по лицу его было видно, что мысли коменданта где-то далеко.

– Да, – Перервин кивнул, затем лицо его исказила странная гримаса, рот приоткрылся, глаза зажмурились.

– Что с вами, Иван Александрович?

– Зевота замучила, – отозвался тот. – Всю ночь на ногах. Поспать бы.

– Нет уж, – жестко сказал генерал-лейтенант, и глаза его за стеклами очков фанатично сверкнули. – Спать нам с вами теперь не скоро придется. Вся Вена, от Флорисдорфа до Зиммеринга, от Венского леса до Лоблау – в наших руках, и нам придется позаботиться о том, чтобы в ней был порядок! Сегодня же мы должны наладить патрулирование улиц, перевезти на старые места администрацию бургомистра и правительство Австрии и начать разборку завалов! А к завтрашнему вечеру все двадцать шесть районных комендатур должны работать!

– Да, тут не отдохнешь, – на лице полковника появилось унылое выражение.

– Вот именно! – генерал-лейтенант величественным жестом поднял руку.

Будто дожидавшийся этого момента телефон зазвонил опять, на этот раз – резко и требовательно, словно намекая тем самым, что беспокоит кто-то из начальства. Прервав выразительное движение на середине, комендант Вены потянулся к аппарату.

Верхняя Австрия, окрестности замка Шаунберг

3 августа 1945 года, 18:18 – 19:48

Проснулся Петр сам. Вопреки прямому приказу командира, его никто не стал будить, хотя до слуха капитана долетал гортанный голос лейтенанта Сиркисяна.

«Вот черти заботливые! – подумал Петр, растирая руками лицо. – Отдохнуть дали!»

Несмотря на суровые мысли, желания сердиться на солдат не было. Несколько часов сна освежили капитана, и в голове ощущалась прохладная ясность вместо привычной в последние дни неподъемной тяжести.

Когда Петр подошел к костру, то был встречен хитрыми ухмылками и запахом готовящейся ухи. В котелке булькало аппетитное варево, являя время от времени то плавник, то рыбью голову с выпученными глазами.

– Уж мы не стали вас будить, – сказал Моносов. – Больно сладко вы спали.

– В следующий раз – под трибунал, – сказал Петр не слишком убедительно. – А рыбы кто добыл?

– Я, – ответил опять сибиряк и потянулся к котелку – помешать. – А чего без дела сидеть? Тут рыба сама на крючок насаживается, не то что у нас, на Енисее…

Моносов вздохнул, и в глазах его на мгновение мелькнула тоска.

– Молодец, – сказал Петр и повернулся к лейтенанту: – Докладывайте, товарищ лейтенант!

– Не о чэм, товарищ капитан, – Сиркисян махнул рукой. – Ничэго нэ нашли.

Петр сокрушенно покачал головой, но в этот момент в мерное шуршание древесных крон в вышине вплелся новый звук, заставив капитана на мгновение забыть о собственных делах.

– Самолет? – спросил кто-то с удивлением. Басистое гудение приближалось с запада, и когда силуэт летающей машины показался на фоне облаков, Петр сразу понял – не наш. Не было в самолете хищной красоты советской боевой техники, не было жестокого очарования птиц люфтваффе, было лишь что-то самодовольное, уверенное в себе и наглое до последней степени…

– Не наш, – разочарованно протянул кто-то, а лейтенант предположил:

– Амэриканский!

Символов на крыльях рассмотреть не удалось, да и самолет, скорее всего – разведывательный, ушел на юго-восток, в сторону Линца.

– Уха готова, – заявил Моносов, когда гудение авиационного мотора затихло вдалеке.

Солдаты задвигались, в руках появились ложки.

– Приведите пленника, – велел Петр. – Накормим его… перед допросом.

Двое солдат привели фон Либенфельса. Лицо его было мрачным, под глазами набрякли синевой мешки.

– Не хотите ли поесть? – преувеличенно вежливо спросил Петр, указывая ложкой на котелок с ухой. Солдаты загоготали.

– И не надейтесь! – с истовой ненавистью выдохнул хозяин замка Шаунберг. – Не притронусь к вашей пище, даже если мне придется грызть камни и глодать ветки!

– Это почему же? – поинтересовался Петр, поднося ко рту ложку. Несмотря на отсутствие специй, уха пахла одуряюще, и образовавшейся слюной капитан едва не захлебнулся.

– Стали бы вы есть что-либо, приготовленное свиньями? – вопросом ответил пленник. – Я – не стану!

– Как угодно, – пожал плечами Петр и жестом велел конвоирам не уводить пленника.

Котелок быстро опустел, и ложки заскребли по дну. С немалым сожалением Петр оторвался от трапезы и вновь посмотрел на фон Либенфельса. Тот сидел нахохлившийся, в помятом костюме, до странности похожий на сельского учителя откуда-нибудь с юга России.

– Ну что, герр Йорг, приступим к допросу, – сказал Петр и почти физически ощутил повисшую вокруг тишину.

– Можете спрашивать всё, что угодно, – с высокомерным презрением бросил немец. – Я вам не отвечу…

– Ответите, – спокойно улыбнулся Петр. – Пусть мне даже придется прибегнуть к малоприятным для вас действиям.

– Это вам так не пройдет! – Фон Либенфельс попытался вскочить, но конвоиры удержали его в сидячем положении. Глаза пленника сверкали, а орал он гораздо противнее, чем давешняя сорока. – Касаясь грязными лапами меня, вы, гнусные потомки монголов, только приближаете час своей гибели! И она будет страшна!

Он поперхнулся собственным криком, задышал часто-часто.

– И при чем тут монголы? – спросил Сиркисян, с выражением крайнего недоумения на лице почесывая нос. – И я тоже – их потомок?

На языке Гёте уроженец Кавказа говорил с чудовищным акцентом, но фон Либенфельс его понял.

– О вы, погрязшие в невежестве, не ведающие о семи расах! – завопил он, словно сержант на новобранцев. – Немедленно снимите с меня путы, а то участь ваша будет такой, что вы позавидуете мертвым!

Но не ожидая уже, что грязные «аффлинги» выполнят приказ, представитель высшей расы без логической смычки перескочил на милые его сердцу потусторонние материи. Говорил он с воодушевлением, словно преподаватель, читающий лекцию по любимому предмету:

– Семь рас развились во времена господства Атлантиды! Рмоахалы, тлаватли, тольтеки, туранцы, арийцы, аккадцы и монголы. И потомками последних являются все представители недочеловеческих племен – евреи, негры и славяне![64]

– Это он нас в родственники к неграм записал, товарищ капитан? – спросил Моносов.

– Да, – кивнул Петр. – Этот… – сказать «человек» язык не повернулся, – эсэсовец считает нас всех обезьянами и только себя – разумным существом.

Повернувшись к пленнику, спросил холодно:

– А что вы там толковали про Атлантиду, герр Йорг? Неужто про ту самую, о которой писал Платон?

– Да! – Глаза фон Либенфельса округлились, на миг сделав его похожим на сову. – Но Платон был не совсем чистый ариец, и к истинным тайнам его не допустили! На самом деле атланты были магами, прямыми потомками богов! Источником магических сил был их эфирный организм, распространявшийся далеко за пределы физического тела. Они умели разговаривать с растениями, и те росли быстрее. Они умели разговаривать с дикими зверями, и хищники становились кроткими, как овечки. Они умели с помощью слова навлекать ужасные катастрофы на врагов и его силой излечивать больных!

– Красиво плэтет, – с уважением сказал Сиркисян. – Ему бы книжки писать, фантастические, как Беляеву.

– Я думаю, он и писал, – усмехнулся Петр. – Только не фантастику.

– Вожди Атлантиды были земными божествами, которым поклонялись их подданные, подчиняясь им беспрекословно! Они обучали свой народ наукам, искусствам, законам и религии, технологиям изготовления инструментов и вождению воздушных кораблей. Им были также известны законы, управляющие созданием новых рас. Они избирали учеников среди самых способных жителей Атлантиды и отправляли их в изолированные центры обучения. Там неофиты развивали в себе качества, необходимые для создания новой расы! – продолжал вещать фон Либенфельс, и голос его звучал завораживающе грозно. В очередной раз поразился Петр чудовищной силе убеждения, с которой столкнулся впервые в Виллигуте, и подумал о том, каков же был Гитлер, если его присные способны на такое?

– Так что же погубило их? – спросил кто-то из разведчиков на таком хорошем немецком, что Петр невольно удивился.

Лицо пленного армана исказилось, некоторое время он с безмолвной яростью смотрел куда-то в небеса, а когда заговорил, то слова его буквально дышали ненавистью.

– Их смела новая раса! Сверхлюди выродились, смешав кровь с животными. И разрушительное пламя, происходившее от магических действий вырождавшихся народов Атлантиды, могло быть потушено только появлением высшей способности – способности мыслить. Именно такая способность явилась наследием, оставленным атлантами новой расе – арийской!

– Новая раса зародилась в горных районах на крайнем севере Атлантиды, где климат очень суров. Только постепенно, из поколения в поколение, тело приобрело достаточную прочность, чтобы сопротивляться силам Зла, и человек мог почувствовать, как в нем пробуждается осознание индивидуального «Я»! Тех, кому предстояло стать во главе новой расы, по старой традиции готовили в специальных центрах обучения, расположенных высоко в горах. Там царила жесточайшая дисциплина. Будущих лидеров наставляли, что всё происходящее в земном мире управляется невидимыми небесными силами и они должны беззаветно служить этим силам. Их также учили – и это было весьма важным – почитать и охранять чистоту крови, побеждать страсти и эгоистические желания!

Те, кто в достаточной степени понимал немецкий язык, сидели словно зачарованные. Подобные лица капитан Радлов видел у солдат, когда доводилось им слушать сказки или байки, рассказываемые обычно кем-то из пожилых бойцов. Особенно богаты были на них уроженцы Урала или Севера, где еще помнили сказы о Хозяйке Медной горы и былины про Илью Муромца…

Сейчас им открывалась новая сказка, яростная, красочная и жестокая, поражающая эпичностью и масштабностью. Рожденная не столетиями спокойного мирного труда, как на Руси, а несколькими десятилетиями исступленного экстаза сотни талантливых безумцев.

– В это же время на юге Атлантиды властители тех рас, кому было суждено выродиться и погибнуть, забеспокоились: они поняли опасность, какую несет им развитие нового народа, и объявили ему войну! – Глаза рассказчика полыхнули, и, несмотря на то что он был связан, на миг в кургузой фигуре проступило что-то величественное. – Арийцам предстояло сражаться с существами гигантского роста, сверхчеловеческой силы и причудливых форм тела. Арийцы противопоставили им разум и способность к импровизации, которые в конечном итоге доказали превосходство над магическим оружием противника! И они победили!

– Всё это очень хорошо, герр Йорг, – громко сказал Петр, и его собственный голос показался капитану грубым и скрипучим. – Но боюсь, что время древних преданий закончилось. Перейдем к делам более насущным.

Вокруг ворочались, словно очнувшись ото сна, солдаты. На лицах их было удивление, а в глазах читалось разочарование. Словно им дали прикоснуться к чему-то чудесному, а потом безжалостно от него оторвали…

Фон Либенфельс скептически нахмурился, глаза его сузились.

– Повторяю вопрос, что я задавал вам несколько часов назад, – Петру стало неожиданно трудно говорить, как будто губы и язык свело судорогой. Взгляд пленного армана внушал беспокойство. – Что вы знаете о подземных проходах, ведущих в замок Шаунберг?

– Ничего, – фон Либенфельс пожал плечами, на лице его вновь появилась презрительная мина.

– Не верю, – капитан Радлов потряс головой и ощутил, как морок сползает с него, как снег с пригорка весной. – Вы ведь приобретали этот замок в свое время? Остальные арманы появились позже…

– Ничего я вам не скажу, – ухмыльнулся пленник и отвернулся.

– Очень жаль, – проговорил капитан скучным голосом и велел солдатам:

– Поднимите его.

Петр встал и сделал шаг к пленнику, одновременно разминая кисти. Суставы потрескивали, по пальцам разливалось тепло.

– Я очень не люблю эту часть работы разведчика, – сказал Петр, глядя прямо в глаза немцу. – Но ради того, чтобы моя страна жила в мире, я выполню ее, и сделаю это сам, чтобы никто из моих солдат потом не мучился угрызениями совести.

Он коротко, без замаха, ударил фон Либенфельса в подбородок. Голова того дернулась, изо рта вырвался сдавленный хрип.

– Вы палач, – сплевывая кровь, пробурчал арман. Глаза его светились ненавистью.

– Нет, – покачал головой Петр. – В отличие от ваших присных, я не испытываю от этого удовольствия. Я просто хочу узнать, где расположен подземный ход, ведущий в замок. Ну?

– Нет!

Еще удар. Костяшки пальцев заныли – похоже, разведчик не рассчитал силы.

Фон Либенфельс оскалился и плюнул в лицо допросчика.

Третий удар заставил немца потерять сознание. Пленник бессильно обвис на руках держащих его солдат, из уголка рта потянулась к земле струйка кровавой слюны.

У Петра от ярости раздувались ноздри, сердце колотилось с частотой мотора. Весь мир исчез, осталось только это круглое, до омерзения презрительное лицо.

– Товарищ капитан, – кто-то тронул его за рукав. Петр оглянулся, с некоторым трудом сфокусировал взгляд и понял, что за руку его держит лейтенант Сиркисян.

– Что? – изо рта капитана вырвалось нечто похожее на волчье завывание. Лейтенант с изумлением посмотрел на командира.

– Можэт, не стоит его бить? – сказал он. – Есть же другиэ способы… Нэ будэм уподобляться фашистам!

– У нас нет других средств для допроса, – ответил Петр жестко. – Будь у нас спирт, я бы его напоил допьяна. Но ведь нет ничего, и каждый час работает на них. Кто знает, что смогут изобрести безумцы в этом замке?

– Я понимаю, товарищ капитан, – пробормотал Сиркисян. – Но ваши методы…

– Не беспокойтесь, товарищ лейтенант, – сказал Петр. – Когда я находился в Шаунберге, ко мне применяли гораздо более изощренные методы. А вы, как я вижу, давно не работали с пленными. Это всего лишь допрос, не более того.

– Ну да, – буркнул лейтенант и отошел, поняв, видимо, что спорить сейчас с капиталом бессмысленно.

Петр повернулся к пленнику. Тот уже пришел в себя. Но в светлых глазах его, под белесыми мохнатыми ресницами, не было страха, только презрение высшего существа к низшему, к тому, кто способен лишь причинять боль, но встать вровень – никогда…

– Ну что, будете говорить? – спросил Петр, заранее зная ответ.

– Свиньи! – пленный арман закрыл глаза. Видно было, что бить его можно сколько угодно, всё равно он не сдастся и не заговорит.

– Привяжите его к дереву, вон к тому, – сказал Петр конвоирам, потирая ноющий кулак. В груди остывала, точно покрывающаяся коркой лава, ярость. – Рот заткните. Спать и пить не давайте. Сами меняйтесь каждые три часа. Если захочет говорить – зовите меня.

– Пойдем, фюрер недоделанный, – сказал один из солдат, а второй принялся деловито запихивать фон Либенфельсу в рот кляп.

Когда Петр сел, к нему подошел Сиркисян. Лицо сапера было спокойно, лишь слегка поджатые губы выдавали недовольство.

– А эсли он и завтра нэ заговорит? – спросил лейтенант. – Что тогда?

– Завтра – последний день поисков в любом случае, – ответил Петр устало. – Если пленник не сообщит нужные сведения или мы сами ничего не найдем, то завтра в ночь будем уходить.

Кто-то радостно вздохнул за спиной, предвкушая скорый путь к своим, но на душе у Петра было тяжело.

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

3 августа 1945 года, 23:24 – 4 августа 1945 года, 0:59

После вечернего ритуала Виллигут, вопреки обыкновению, ощутил не прилив сил, а мерзкую, липкую слабость. Облака к ночи разошлись окончательно, и нависающее над головой небо, покрытое тысячами сверкающих огоньков, внушало бригаденфюреру необъяснимое беспокойство.

Подойдя к ограждению башни, он попытался отдышаться, но свежий вечерний воздух отдавал смрадом паленой щетины.

– Вы в порядке, товарищ? – поинтересовался Хильшер, неслышно подходя сзади.

– Нет, – честно ответил Виллигут, разворачиваясь. – Что-то со мной не так…

– Хм-м, – верховный арман, глаза которого голубовато светились во мраке, некоторое время разглядывал бригаденфюрера, а затем сказал:

– Кажется, вы переутомились. Пойдемте со мной, я попробую помочь.

Словно сомнамбула, двинулся Виллигут за верховным арманом. В себя пришел только в главном зале для церемоний, возле кубического алтаря. Здесь было полутемно и тихо, витал слабый аромат сгоревших свечей.

Пока он осматривался, Хильшер притащил откуда-то стул и предложил с вполне искренним участием:

– Присаживайтесь, бригаденфюрер, и закройте глаза.

– Что вы собираетесь делать? – спросил Виллигут, опускаясь на холодное и жесткое сиденье.

– Немного привести вас в порядок, – усмехнулся верховный арман. – Небольшая энергетическая встряска вам не повредит. А потом приглашаю вас ко мне, попить чаю. Надеюсь, вы не откажетесь?

– Ни в коем случае.

Виллигут сидел с опущенными веками, но слух и прочие ощущения подсказывали, что Хильшер что-то делает. Слышались тихие шаги, кожа затылка и лица ощущала легкие дуновения воздуха, словно от проходящих рядом рук.

На макушке родилось ощущение тепла. Словно жидкость, оно потекло вниз, окутывая череп тонкой пленкой и, помимо воли хозяина, заставляя мышцы расслабляться. Только теперь Виллигут ощутил, насколько он напряжен.

Тепло окутало голову, мгновение копилось где-то под подбородком, а затем, словно прорвав плотину, ринулось вниз, скачком объяв шею и область до середины груди.

Когда всё тело охватило приятное теплое прикосновение, Виллигут на мгновение потерял ощущение собственного веса. Он словно парил, подобно невесомому семени одуванчика, словно снежинка, подхваченная ураганом…

– Вот и всё, – донесся голос Хильшера, разрушая очарование. – Можете открывать глаза.

Верховный арман стоял рядом, довольно потирая руки. Он походил на врача, проведшего успешную операцию, и для полного сходства не хватало только белого халата.

– Пойдемте, – сказал Хильшер, делая широкий жест.

В комнатах истинного хозяина замка Шаунберг Виллигут был не впервые, но на чай его ранее не приглашали. Когда принесены были чашки с прозрачно-зеленым, почти желтым напитком, верховный арман, заметив удивление на лице гостя, пояснил:

– Это от наших тибетских друзей… Такой чай положено пить с маслом, мукой и солью, но я предпочитаю так – даже без сахара. Отменно проясняет голову и придает силы.

Напиток пах сильно и горько, почти как полынь, и вкус его тоже был непривычен. Похож на бергамот, но в то же время чужд, словно настой из лиан, что готовят шаманы какого-нибудь африканского племени…

– Что же надломило вас до такой степени? – поинтересовался верховный арман, когда чай был выпит.

– Дурные предчувствия, – ответил Виллигут. – С Веной, насколько я знаю, потеряна связь. Захвачен и до сих пор не освобожден фон Либенфельс… Всё это мне очень не нравится.

– Вену мы потеряли, это я знаю, – сказал Хильшер спокойно, словно подтвердил потерю старой, ненужной шляпы.

– Что? – Виллигут позволил себе недоуменную улыбку. – И вы так спокойно об этом говорите?

– Да потому, что мы выиграли время, и жемчужина германских земель, будущая столица арийской империи, скоро вновь будет в наших руках!

– Каким же образом?

– Несмотря на отсутствие Йорга, я продолжил его эксперименты, – верховный арман победно улыбнулся. – Не все, конечно. Те, которые связаны с размножением, временно пришлось отложить. Не до того сейчас. Я сосредоточил внимание на создании суперсыворотки и достиг определенных успехов.

– Каких же? – Виллигут ощутил, что собеседник не преувеличивает свои достижения, и вслед за тем – прилив доверия к Хильшеру. В этот миг он беспрекословно признавал его лидерство, которое в иные моменты казалось «Распутину Гитлера» случайным.

– Последняя серия подопытных осталась в живых полностью, – верховный арман сделал паузу, явно наслаждаясь собственным триумфом, пусть даже перед единственным слушателем. – И двое, прошедших Посвящение, могут передвигать предметы силой мысли, правда, пока легкие, не тяжелее стакана.

– Потрясающе! – ахнул Виллигут. – И когда вы рассчитываете достигнуть окончательного успеха?

– Направление движения определено исключительно точно, так что мне понадобится не более трех дней. По истечении их орды недочеловеков столкнутся с самым совершенным оружием в истории мироздания! Что все их танки, пушки и самолеты по сравнению с божественной мощью?

– Да, это верно, – Виллигут ощущал себя окрыленным. Пошатнувшаяся после неудачи с пленным русским вера в конечный успех обрела новое дыхание. – Это потрясающе!

– Заболтались мы с вами, – Хильшер поднялся. – Идите и за фон Либенфельса не переживайте. Дитрих отыщет его, даже если для этого придется перевернуть всю Верхнюю Австрию! Спокойной ночи, бригаденфюрер!

– Спокойной ночи!

Верхняя Австрия, окрестности замка Шаунберг

4 августа 1945 года, 4:46 – 5:00

Петр проснулся от холода. Костер на ночь не оставляли, боясь этим выдать себя, а морозец на австрийские земли в это утро заглянул явно откуда-то с севера.

Небо было уже серое, предрассветное, а на востоке занималась желтая заря, но звезды еще сияли во всем великолепии. Меж древесных крон виднелся ковш, известный каждому школьнику под названием Большой Медведицы.

Поняв, что заснуть всё равно не получится, капитан выбрался из-под плащ-палатки. Так стало еще холоднее, по телу пробежала ледяная волна, а изо рта вырывались облачка пара.

Солдатам холод не мешал. Сразу с нескольких сторон доносился сочный храп.

Усмехнувшись про себя, Петр двинулся туда, где должен быть пленник, – проверить, как выполняется приказ. В том, что не спят те, кто охраняет подходы к лагерю, он не сомневался, а вот стража фон Либенфельса внушала некоторые опасения…

У дерева, к которому должен быть привязан пленник, было пусто. Висели какие-то обрывки, а рядом сидел и беспардонно дрых часовой!

– Встать! – рявкнул Петр так, что парня подбросило почти на метр. Он бестолково оглянулся, схватился за автомат, да так и замер с раскрытым ртом, уставившись на опустевшее дерево. В глазах солдата стоял ужас.

– Подъем! – пронесся над спящими крик. Зашевелились неподвижные фигуры, послышались зевки и утробное кряхтенье.

– Давно спишь? – поинтересовался Петр с ледяной вежливостью. Лицо бойца от осознания совершенного промаха стало серым.

– Никак нет, – ответил он, судорожно дергая кадыком. – Я сменился в четыре…

Петр посмотрел на часы. Судя по времени, фон Либенфельс не мог уйти далеко. Капитан обернулся, выискивая кого-то среди просыпающихся разведчиков. За спиной его бормотал проштрафившийся часовой:

– Товарищ капитан! Он так смотрел… смотрел так. Я не мог отвести взгляда… и пошевелиться не мог, а потом уснул!

В голосе этом было искреннее горе и настоящее раскаяние, но Петру было не до него.

– Что такоэ? – спросил подскочивший Сиркисян.

– Пленник сбежал, – коротко ответил Петр и, заметив среди солдат невозмутимое лицо с узкими глазами, крикнул: – Эй, Моносов, подойди!.

Рядовой вытянулся перед командиром, лихо отдал честь.

– Ты у нас лучший следопыт? – спросил Петр, строго глядя на разведчика. – Сможешь по следам определить, куда немец пошел?

– Обижаете, товарищ капитан, – в темных глазах мелькнули смешливые искорки. – Разрешите приступить?

Петр кивнул, и выходец из сибирских лесов направился к дереву. Некоторое время ходил вокруг него, почти упершись в землю носом, словно охотничья собака.

– Перетер веревку, гад, – заметил он, поднимая обрывки пут. Оставалось только удивляться, как пленник, не особенно сильный на вид, так легко от них избавился.

– Туда он пошел, – сказал наконец следопыт. – На север!

– Что? – Петр не поверил, что пленник настолько плохо ориентируется на местности, чтобы двинуться в противоположную от замка сторону.

– Ну да, – несколько недоуменно посмотрел на капитана Моносов.

– За ним! – приказал Петр и сдернул с плеча автомат. – Еще двое со мной, остальным – ждать здесь.

Они пошли, почти побежали, меж деревьев. Вел быстрый и юркий, словно белка, сибиряк, за спиной слегка шуршали ветвями не проснувшиеся окончательно разведчики.

След вывел к Дунаю и пошел по самой кромке берега. Под ногами захрустел песок. От воды тянуло холодом, и над самой речной поверхностью плыл легкий туман.

– Стоп, а это что? – спросил Петр, указывая на плывущий метрах в десяти от берега темный бугорок.

– Да это человек, – ответил Моносов, присмотревшись.

– А черт! – Петр рванул с плеча автомат, швырнул в руки все еще ничего не понимающих солдат.

Вода в первый момент показалась обжигающе холодной. Капитан судорожно выдохнул и изо всех сил поплыл, зная, что только движение способно его согреть.

Ухватился за мокрый воротник вчера еще вполне приличного костюма и потащил тело недавнего пленника к берегу. До него было не так далеко, но намокшая одежда и сапоги тянули ко дну, и совершенно не вовремя начались судороги в ногах.

Отплевываясь и фыркая, словно тюлень, выполз Петр на мелководье, и тут его подхватили под руки. Тело фон Либенфельса подняли и вытащили на берег. Руки и ноги немца бессильно свисали, лицо было синюшно-белым.

– Ух, какой холодный, – озадаченно сказал один из солдат. – Никак, помер уже…

– Не может быть! – прохрипел Петр, поднимаясь на ноги. – Искусственное дыхание, срочно…

Но все попытки оживить фон Либенфельса оказались бесполезны. Труп оставался трупом, безо всяких следов дыхания и сердцебиения.

– Как? – вопрошал Петр, в отчаянии воздевая руки к небу. – Как можно здесь утонуть? Он что, совсем плавать не умел? А как тогда умудрился в воду попасть?

– Я думаю, – сказал осторожно Моносов, – что он убил себя сам.

– Как это?

– Фриц этот был хоть и сумасшедший, но не дурак, – с серьезным видом сказал солдат, и Петр не нашелся, что ему ответить. – Он понял, что не выдержит и всё нам расскажет, а сбежать силенок не хватит. Вот и утопил сам себя. Отошел как мог далеко, влез в воду, и всё!

– Но это невозможно!

– Почему? – сибиряк вздохнул. – Только для этого надо очень сильную волю иметь, а она у вражины этого, судя по всему, была…

Петр с яростью посмотрел на армана, кардинальным образом ускользнувшего от допроса. На мертвом лице, казалось, застыла пренебрежительная усмешка.

– И что тэпэрь? – подошел лейтенант Сиркисян.

– Как и решили! – ответил Петр зло. – Будем искать!

Он поднялся и побрел в сторону лагеря. Утренний холодок пробрался под намокшую одежду и стремился, похоже, достичь внутренностей. За рекой орала какая-то птица. Над Дунаем потихоньку наступало утро.

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

4 августа 1945 года, 7:19 – 7:35

Бригаденфюрер Беккер чувствовал себя так, словно проскакал на лошади от французского Бреста до Урала. Пульсирующая, дергающая боль прочно поселилась не только в ягодицах и ногах, но и в животе, груди, голове и даже руках.

Бежать наравне со сверхчеловеками он, конечно, не смог, и почти сразу, после того как Вена осталась позади, его понесли. Сделать носилки не догадались, и он ехал, привязанный к спине, попеременно то на одном, то на другом из своих телохранителей.

Закончилось это ближе к вечеру, в безымянном лесу где-то к западу от Санкт-Пельтена, когда он потерял сознание. Бригаденфюрера уложили на землю и поливали водой до тех пор, пока он не открыл глаза. Но и тогда его губы прошептали: «Вперед!»

С этого момента его несли вдвоем, тащили, словно куль с овощами. Сознание временами мутилось, спасая хозяина от мук, и позже Беккер с трудом мог вспомнить места, по которым они пробегали. Несколько раз делали краткие остановки. Столкновений с советскими войсками удалось избежать.

Редкий человек выдержит восемнадцать часов непрерывного бега. Но те, кто стремился в замок Шаунберг, людьми не были. Словно машины, не требующие топлива и запасных частей, они пересекли Нижнюю Австрию и почти половину Верхней. День сменился ночью, которая быстро пришла к концу, оставив после себя прохладу, и когда на небеса выползло, улыбаясь пухлыми желто-розовыми губами, утро, впереди выросли стены и башни замка, ставшего для всех них настоящим домом.

– Герр бригаденфюрер! – Беккер ощутил, что его ставят на ноги. – Герр бригаденфюрер!

– Да, – ответил он, открывая веки.

Перед ним возникло встревоженное и сильно похудевшее лицо Циклера. Даже сверхчеловекам тяжело дался этот переход.

– Герр бригаденфюрер, мы прибыли, – сказал штандартенфюрер.

Беккер огляделся, и взгляд его уперся в знакомые ворота, на которых виднелись следы от пуль.

– Здесь был бой? – удивленно спросил он.

– Похоже на то, – согласился Циклер. – Но до этого ли сейчас? Подойдите к командиру караула. Он говорит, что ночью имеет право впустить только армана.

Офицер сначала в изумлении вытаращился, увидев человека в форме вермахта, но когда узнал Беккера, то лихо и молодцевато вскинул руку:

– Зиг хайль!

– Хайль, – устало отозвался бригаденфюрер. – Впустите нас.

Калитка отворилась, как показалось ему, со страшным скрежетом. За ней открылся двор замка. За ним ждал отдых, ждала постель…

Беккер вновь потерял сознание.

Глава 17

Человек – это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, – канат над пропастью. Опасно прохождение, опасно быть в пути, опасен взор, обращенный назад, опасны страх и остановка. В человеке важно то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он переход и гибель.

Фридрих Ницше, 1881

Нижняя Австрия, город Вена

4 августа 1945 года, 8:22 – 8:43

Всю ночь генерал-лейтенант Благодатов не спал, руководя перегруппировкой войск. Работоспособность поддерживал крепким чаем. К утру напиток стал отдавать дегтем. Последний стакан так и остался недопитым, и жидкость в нем плескалась темно-бурая, почти черная.

Когда дверь кабинета бесшумно распахнулась и на пороге возник маршал Конев, генерал-лейтенант в первый момент решил, что от недосыпа начались видения. Маршал должен был быть в штабе, руководить подготовкой наступательной операции, а совсем не в комендатуре.

– Доброе утро, Алексей Васильевич, – сказал Конев, и только после этого Благодатов окончательно поверил, что происходящее – не сон.

Он с усилием потянулся, заставляя затекшую спину распрямиться, а позвонки – хрустнуть.

– Доброе утро, товарищ маршал.

Конев сел, на лице его было рассеянное, не очень понятное выражение.

– Что там от Косенкова слышно? – поинтересовался маршал и бросил на коменданта короткий взгляд.

– Связь так и не восстановлена.

– Значит, группа Косенкова погибла целиком, – Конев вздохнул. – Жаль. План не удался, и придется уничтожать логово фашистских главарей по-другому.

– Не стоило их посылать, – буркнул Благодатов. – Ведь был же капитан Радлов против, а мы ему не поверили…

– Что толку теперь сокрушаться? – махнул рукой маршал и встал. – Да, кстати, я ночью разговаривал с Жуковым. Верховный разрешил вводить войска в сектора оккупации союзников и использовать там авиацию.

– Теперь покажем фрицам, товарищ маршал? – генерал-лейтенант тоже поднялся, провожая гостя.

– Обязательно покажем, – кивнул Конев и вышел.

Нижняя Австрия, дорога Вена – Линц

4 августа 1945 года, 10:53 – 12:25

Остался позади Санкт-Пельтен, а машины продолжали неторопливо ползти на запад, не увеличивая скорости. По сторонам были зеленые, поросшие лесом холмы, над ними – синее небо с кругляшом солнца.

Машины равномерно рычали, иногда кузов, в котором сидели солдаты, окутывало ядовито пахнущее облако выхлопа. Но в остальном всё было слишком хорошо и покойно, и сержанта Усова тянуло спать.

Их везли в бой, туда, где немцы сумели остановить прорыв советских танковых и пехотных частей. Сил для атаки с ходу у наступающих не хватило, и теперь к линии фронта подтягивались войска из Вены.

Автоколонна повернула, и из расположенного сразу за поворотом лесочка потянулась к передней машине тонкая огненная линия. Стремительно прянула в кабину черная полоска, и по ушам ударило оглушительным разрывом.

«Фаустпатрон», – подумал Усов, и тело, научившееся выживать за годы боев, самостоятельно выскочило из кузова. Ударила в пятки земля, сержант перекатился и упал в канаву. Нащупал спусковой крючок, и очередь потянулась к той роще, откуда грянул выстрел.

За спиной что-то орали солдаты. Затем грохнул еще один взрыв, почти вплотную за спиной. Шершавая горячая ладонь взрывной волны едва не сорвала пилотку. Обернувшись, сержант увидел, что подожжена еще одна машина – последняя в колонне.

В темной зелени леса появлялись и быстро пропадали серые фигуры, откуда-то с другой стороны дороги ударил пулемет, судя по звуку – немецкий.

Усов стрелял скупо и нечасто, стараясь бить наверняка, и его примеру следовали солдаты, оказавшиеся рядом. Офицеры куда-то подевались, и сержант невольно оказался в роли командира.

Горели почти все машины. Смрадный дым и запах раскаленного железа тек над полем боя, мешаясь с кислым ароматом пороха.

Рычащий звук, прикатившийся с востока, со стороны Вены, заставил Усова обернуться. Он пригляделся и не сдержал крика:

– Наши, наши! – вопил он, не стесняясь какой-то детской, совсем не солдатской радости.

По дороге, шевеля длинными толстыми хоботами, катили несколько тяжелых танков. Танкисты сразу разобрались в ситуации, и мощный голос пушек легко перекрыл суетливую стрекотню стрелкового оружия.

Немцы, поняв, что победы им не видать, исчезли, растворились за холмами, словно их и не было. Грохнула брошенная впопыхах граната, ушла в небо последняя очередь, и всё стихло.

Усов поднялся и, отряхивая гимнастерку, направился к ближайшему танку.

– Спасибо, друзья! – сказал он высунувшемуся из люка чумазому офицеру-танкисту.

– Да не за что, – ответил тут, блеснув белоснежной улыбкой. – Где ваше командование?

– Да не знаю, – пожал плечами сержант. – Сами потеряли.

Вскоре, однако, появился командир батальона, перепачканный так, словно прятался в норке дождевого червя. Усов отошел, а комбат затеял с танкистами разговор.

Затем был сеанс связи со штабом.

Результатом его стало то, что батальон двинулся дальше пешком, а впереди и сзади ползли, прикрывая пехоту от нового нападения, танки. В середине колонны тащились уцелевшие машины, которые пришлось отдать раненым. За одной из них, подпрыгивая, катила батальонная кухня. «Без еды не останемся», – шутили бойцы.

Идти пришлось недалеко. Прошли примерно километр, и по левую руку, одетый в светлую зелень садов, открылся небольшой поселок. В первый момент сержант не понял, что в нем не так, а когда осознал, то помрачнел и отвел взгляд. В домах не было ни одного целого окна. Недавно здесь кипел бой, и бой страшный…

На окраине полуразрушенного поселка обнаружились другие части полка, и батальону было приказано разместиться рядом.

Отделению Усова выпал для расквартировки большой дом, судя по всему, брошенный хозяевами. Окна зияли проломами, словно слепые глаза, крыша местами осыпалась, и куски черепицы валялись по двору, будто облетевшие раньше срока огромные листья…

– Есть кто-нибудь? – спросил сержант, толкая дверь.

– Мяу! – ответили ему из дома.

– Вот и хозяева встречают! – засмеялся подошедший боец.

Из подвального окна, смешно поводя мордочкой, вылез черно-белый котенок, не более двух месяцев от роду. Попав в яркий солнечный свет, он зажмурился, дернул хвостом и важно зашагал навстречу входящим во двор бойцам.

– Настоящий хозяин! – сказал Усов уважительно, опускаясь на корточки.

– Мяу! – сказал котенок и ткнулся теплой мордочкой в ладонь сержанта.

– Да он есть хочет! – сказал кто-то из бойцов, а черно-белый урчал и ластился к человеческой руке.

– Может, и хочет, – усмехнулся сержант, и в этот момент с улицы донесся сильный, смутно знакомый голос:

– Усов здесь?

– Тут я, – ответил сержант, с явным сожалением поднимаясь.

За забором стоял с серьезным видом младший сержант, насколько помнилось – из штаба полка.

– Следуйте за мной, товарищ сержант, – сказал он. – Вас товарищ полковник вызывает.

Усов пожал плечами и направился за провожатым.

Они миновали неширокую площадь, на которой уродливым памятником застыла подбитая Т-34. У одного из домов лежали трупы погибших в поселке немцев, сваленные в кучу.

Штаб полка разместился в двухэтажном особнячке, почти не пострадавшем во время боя. Стены здания были канареечно-желтыми, а на окнах легкомысленным дамским угодником вился плющ.

На крыльце Усову попался майор Ищенко, нервный смуглый хохол, начальник штаба полка.

– Что, потрепали вас? – спросил он, глядя на сержанта черными, словно сливы, глазами.

– Так точно, – ответил Усов.

– Вот гады! – воскликнул майор и остервенело сжал кулаки. – В открытую биться у них силенок маловато, так они исподтишка, из засад! Пятое нападение за сегодня! Как резервы подтягивать будем – не знаю!

Ищенко словно жаловался, но такая уж у него была манера разговора. Приходилось терпеть. Спасло Усова то, что начштаба быстро закончил разговор.

Внутри дома было прохладно, и витал запах пролитых чернил.

Полковник встретил подчиненного приветливо.

– Добрый день, сержант, – сказал он, поднимая голову от карты. Глаза у полковника были красные, словно он натер их руками, редкие волосы лежали беспорядочно, как макароны на тарелке.

– Товарищ полковник, сержант Усов по вашему приказанию прибыл, – отрапортовал Усов, судорожно вспоминая, что после стычки с эсэсовцами так и не успел привести себя в порядок и хотя бы умыться.

Но полковника, судя по всему, внешность подчиненного мало интересовала.

– Хочу вас поздравить, – сказал он. – Решением командования полка за личное мужество, проявленное во время боев за Вену, вы представлены к награждению медалью «За отвагу». Я думаю, награждение проведем, как только позволят обстоятельства.

– Спасибо, – пролепетал Усов не по-уставному, ощущая, как заплетается язык, а застучавшее сердце делается таким огромным, что едва помещается в груди. От вызова к начальству он ожидал чего угодно, но только не этого.

– Не за что, – ответил полковник. – Можете идти.

– Есть!

Словно пуля из ствола, вылетел сержант из командирского особнячка. «Вот здорово, – думал он, шагая к расположению взвода. – Вторая медаль „За отвагу“. Вместе с орденом Богдана Хмельницкого и медалью „Партизану“ четыре награды будет. Не стыдно домой вернуться…»

В пыли возились воробьи, над австрийским поселком плыл запах щей; батальонный повар, воспользовавшись затишьем, варил обед.

Когда сержант пришел в распоряжение взвода, то застал солдат столпившимися в кружок и деловито что-то обсуждающими.

– Что тут у вас? – спросил Усов.

– Да вот, – и солдаты расступились.

Черно-белый котенок, встав на задние лапы и смешно задрав хвост, лизал сметану из поставленного внаклон солдатского котелка. На миг оторвавшись от лакомства, он мявкнул в сторону сержанта, приветствуя старого знакомого, а затем вернулся к увлекательному занятию.

– Так, – Усов подпустил в голос строгости. – Откуда сметана? Мирное население грабим?

– Никак нет, – отозвался один из солдат. – Я до повара сходил, несколько ложек сметаны попросил. Он отказывать не стал. Ведь мы не для себя, а для Васи.

Австрийский котенок, прозванный уже Васей, ничего не сказал в оправдание. Он был слишком занят.

Верхняя Австрия, окрестности замка Шаунберг

4 августа 1945 года, 13:06 – 13:18

Капитаном Радловым владело глухое отчаяние. Он прекрасно понимал, что фон Либенфельс был, скорее всего, последним шансом превратить провальную операцию в успешную. После его смерти осталось вернуться и принять вину за неудачу на себя. Ведь кто, как не старший из оставшихся в живых офицеров, должен нести ответственность?

Но внешне он оставался спокойным и уверенным в себе, и группа под его водительством обшаривала очередной квадрат прилегающей к Шаунбергу территории, подобравшись почти к самому замку.

От внимания противника разведчиков прикрывал высокий косогор, поросший кустарником. Лениво шелестели, набегая на берег, волны Дуная, сверху доносилась птичья перекличка. Солдаты упорно, шаг за шагом, обшаривали берег. Найти здесь, на хорошо просматриваемом с реки месте, подземный ход Петр не надеялся, но поиски не прекращал, чтобы с чистым сердцем потом доложить командованию о том, что сделал все, что мог.

Когда справа, посреди бурого глинистого склона, открылся свесившийся зеленый язык, он не обратил на него внимания. Кусты, воспользовавшись небольшой ложбинкой, спускались здесь гораздо ниже, чем в других местах.

Так бы и прошли мимо, если бы не вездесущий Моносов.

– Разрешите посмотреть, товарищ капитан? – спросил он.

– Иди, – равнодушно ответил Петр.

Солдат скользнул по склону быстрой зеленой ящерицей. Зашуршали раздвигаемые ветви, и спустя мгновение он вернулся.

– Да тут дыра, товарищ капитан, – сказал боец. Петр поспешно полез вверх.

Среди зелени оказалась ровная, словно вытоптанная площадка, а прямо над ней – круглый ход метра полтора в диаметре. Пахло из него сырой землей и гнилыми досками.

Петр прошел вглубь, ощущая под ногами совсем не мягкую почву, а что-то твердое. Скорее всего, там были заплывшие от старости камни, некогда устилавшие дно подземного прохода.

Пройдя метров десять, он понял, что коридор, хоть и по дуге, ведет к замку.

– Возвращаемся, – сказал Петр, появляясь на площадке.

Он ощущал, как губы его, вне зависимости от желания, растягиваются в широкой улыбке, а из горла вырывается что-то вроде курлыканья.

Со стороны, это, скорее всего, смотрелось смешно. Но ни один из солдат не засмеялся.

Когда они шли назад, из ослепительно синего, словно незабудка, неба донеслось мощное, басовитое гудение. С востока шли самолеты, и их серебристые тела сверкали в солнечном свете.

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

4 августа 1945 года, 13:18 – 13:33

Когда первые бомбы упали на Шаунберг, Виллигут был у себя. Грохот резанул по ушам, и только после этого бригаденфюрер понял, что значит тот гул, который он слышал последние пять минут. Виллигут никогда не участвовал в боях, и под бомбежкой бывать ему не доводилось. Поэтому вид вставшей на дыбы земли во дворе замка заставил его вздрогнуть. Бригаденфюрер ощутил, как у него трясутся руки, и только напряжением воли смог прекратить эту постыдную дрожь.

Слыша свист падающих бомб и ощущая, как стекает по спине холодный пот, он спустился по лестнице и медленно, не оскверняя торопливостью достоинства армана, направился к одному из входов в подземелье.

Стены замка вздрагивали, словно в ужасе. Откуда-то доносились резкие команды.

В убежище, специально оборудованном для таких случаев, Виллигут застал совет арманов в полном составе. В помещении витал кислый аромат страха, свет лампы делал кожу собравшихся неестественно желтой, словно у азиатов. На большинстве лиц читалась растерянность, но Дитрих был спокоен, а Хильшер ярился и потрясал кулаками.

– Проклятые русские! – кричал он, ноздри его раздувались, рот некрасиво кривился. – Они явно используют аэродромы в Чехии, откуда авиация способна добраться до нас!

– Какая разница, откуда летят эти самолеты? – спросил Дан. – Вопрос в том, что нам с ними делать и как спасти замок от разрушения.

– А ничего мы с ними не сделаем, – пожал плечами Дитрих. – Зенитной артиллерии в Шаунберге нет. Остается ждать и молиться, чтобы разрушения были не столь серьезны.

– А вот тут вы не правы, Йозеф, – сказал Хильшер и неприятно усмехнулся. – Мы можем сделать многое! Все в круг, товарищи!

Арманы послушно, словно дети по указанию воспитателя, уселись кружком. Откуда-то сверху прикатился громовой удар, стены и потолок слегка вздрогнули.

– Вы надеетесь остановить это? – Дитрих указал пальцем в потолок, и брови его изумленно поднялись.

– Молчите, оберстгруппенфюрер, – в голосе Хильшера слышалась плохо сдерживаемая ярость. – И садитесь к нам!

Скрипнул стул под тяжестью непокорного генерала. Прозвучала команда:

– Всем повторять за мной!

Верховный арман затянул гимн-обращение к Господам Земли, призывая их прийти на помощь служителям своим в трудный час и отвести от них вражеское оружие.

Виллигут повторял слова механически, закрыв глаза. Он прекрасно понимал, чего хочет Хильшер, но разум, напуганный мощью бомб, отказывался поверить в то, что вполне реальные самолеты можно остановить с помощью силы сверхъестественных существ.

Песнопение тянулось, словно ленточный червь. Сверху доносились глухие разрывы, с потолка начала осыпаться побелка. Виллигут ощутил ее почти невесомое прикосновение ко лбу и волосам.

Призыв закончился, и бригаденфюрер открыл глаза. Хильшер, подняв правую руку к потолку, быстро рисовал в воздухе руны, одну за другой. Виллигут успел лишь сосчитать, сколько их было – восемь, но не уловил общего смысла заклинания, когда верховный арман сделал движение, словно толкая что-то вверх, сквозь земную толщу…

Лицо Хильшера блестело от пота, ярость в глазах сменилась тусклым выражением усталости.

– Вот и всё, – сказал он.

Наверху царила тишина. Не было слышно больше звуков бомбардировки. Словно советские самолеты исчезли, распались на части, повинуясь рунной магии.

– Идите, Август, посмотрите, что там, – сказал Карл Филер властно.

– Почему я? – взвился доктор Хирт.

– Вы самый младший, – улыбнулся Хильшер. – Идите.

Скривившись так, словно его заставили есть мацу, Хирт поднялся и вышел. Но не прошло и пяти минут, как хлопнула дверь и он появился вновь в сопровождении штандартенфюрера Янкера.

– Они улетели, – сказал комендант замка Шаунберг. – Можно подниматься.

– Всё сработало! – победно улыбнулся верховный арман. – Теперь русские свиньи не смогут бомбить нас!

Разрушения оказались не так сильны, как можно было ожидать. Несколько воронок, похожих на большие норки муравьиных львов, во дворе, обрушившаяся башня да поврежденное левое крыло центрального здания. Убито было десятка полтора солдат, из тех, кто не успел укрыться в первые мгновения.

– Да, крепко строили наши предки, – сказал Виллигут с благоговением, поглаживая стену с хорошо видным следом от большого осколка. – Через сотни лет после создания замок еще на многое способен!

– Воистину так! – ответил бригаденфюрер Беккер, и глаза на его худом лице фанатично сверкнули.

Верхняя Австрия,

окрестности замка Шаунберг – замок Шаунберг

4 августа 1945 года, 22:31 – 5 августа 1945 года, 3:52

Погода начала меняться еще в середине дня. Самолеты, бомбившие замок, как-то быстро улетели, и, словно на смену им, с севера нагнало серых, плоских туч. Они обложили небосвод, погребя солнце под пухлыми полупрозрачными телами. Над Дунаем повис тревожный сумрак, и бомбежек больше не было.

К вечеру все следы стоянки маленького отряда были уничтожены. Кострище забросано землей, мусор зарыт, нарубленный лапник раскидан. Внимательный глаз, конечно, определит, что здесь были люди, но для остатков специальной разведывательной группы это, скорее всего, будет уже не важно.

Перед самым выступлением Петр собрал солдат.

– Я понимаю, что многие из вас ранены, – сказал он. – И вести с собой тех, кто не чувствует сил, я не могу. Кто хочет, может остаться у входа в подземелье и дожидаться нашего возвращения.

– Нет уж, товарищ капитан, – сказал тот боец, у которого было оторвано ухо. – Хотите нас дезертирами сделать? Мы все с вами пойдем, товарищей не бросим! Верно я говорю, братцы?

– Верно! Никто не останется! – загудели бойцы, словно пчелы в улье.

– Хорошо, – сказал Радлов. – Но предупреждаю, что вероятность того, что мы вернемся, очень невелика! Примерно такая же, как если бы мы вздумали лезть в медвежью берлогу без оружия.

– Ну и что? – спросил лейтенант Сиркисян. – Это жэ война? Мы сюда нэ для того шли, чтобы выжить, а чтобы побэдить!

Они двинулись. Солнце уже зашло, сумрак сгустился, и ветви то и дело норовили, выскочив из темноты, ударить когтистыми пальцами в лицо, в глаза. По лесу тек вечерний запах хвои, где-то далеко загукал филин.

– Нэ рано? – Петра, идущего первым, догнал Сиркисян.

– В самый раз, – отозвался капитан. – У них как раз скоро ночной ритуал, на котором будут присутствовать все главари.

Лейтенант замолчал и шел позади, шумно сопя. Похоже было, что старший из саперов подхватил насморк.

Спустились к самому берегу. Справа оказалась стена обрыва, слева – маслянисто сверкающая, неподвижная вода. Под ногами похрустывал песок, плескалась ниже по течению рыба.

– Здесь? – спросил Петр шепотом, заметив кудрявую поросль, хорошо видную на фоне неба.

– Тут, – отозвался Моносов, нашедший проход. – Я точно помню.

Когда дыра рукотворной пещеры обнаружилась там, где ей положено быть, Петр вздохнул с облегчением. Он понимал, что опасения его беспочвенны, но избавиться от мысли, что безумные немцы, засевшие в средневековом замке и замыслившие покорить мир, способны на такой фокус, как перетаскивание подземных ходов, не мог…

Оказавшись под землей, он зажег фонарик. Желтый круг заплясал на бугристых, неровных стенах, низком потолке, вырвал из тьмы уходящее в недра чрево прохода. Судя по всему, им давно не пользовались. Петр искренне надеялся, что про потайной выход из замка попросту забыли из-за ненужности.

Шли цепочкой, не торопясь. Ноздри забивало сильным запахом гнили. Глухо разносилось в тишине дыхание, мягко чавкала под сапогами земля. Когда ход чуть свернул влево и начал уходить вглубь, Петр остановился.

– Сиркисян! – позвал он.

– Да, товарищ капитан? – лейтенант протиснулся меж бойцами и подошел к командиру.

– Заложите здесь небольшую мину.

– Разрэшите вопрос? Зачэм? – глаза сапера недоуменно сверкнули. – Да замка вродэ еще далэко?

– На случай отступления, – коротко пояснил Петр. – Чтобы взорвать проход за собой и не дать немцам нас преследовать. Пока они там вспомнят, куда этот ход ведет. Задача ясна?

– Так точно, товарищ капитан, – кивнул Сиркисян и принялся шепотом подзывать подчиненных.

Несколько минут саперы совещались, вставши в тесный кружок. Остальным солдатам Петр приказал пройти шагов на двадцать вперед, чтобы не мешали.

Для закладки мины в стене, сразу за поворотом, выкопали небольшое углубление. Величину заряда и длину запала лейтенант отмерял сам. Лицо его было напряженным, на выдающемся кавказском носу блестели капельки пота.

– Ну, вот и всэ, – сказал он, утирая лоб. – Длина шнура на три минуты. За этот срок лучшэ всэго выскочить на поверхность. Кто нэ успээт – того взрывной волной можэт поврэдить.

– Всё ясно, – Петр еще раз пригляделся к повороту, точно запоминая место закладки мины. – Вперед.

Ход пошел вниз, и сразу стало душно. От близких почвенных вод поднимались испарения, и казалось, что шагаешь по странному болоту, прихотью судьбы замкнутому в земляную трубу.

Потом проход изогнулся, словно червь-переросток, и принялся неторопливо подниматься. Сырость исчезла, по левую руку обнаружилась скала, которую в стародавние времена пришлось обходить строителям. Матово поблескивающая, серая, она тянулась и тянулась, создавая впечатление чудовищно мощной и огромной массы, готовой в любое мгновение рухнуть.

По расчетам Петра, они были уже почти под замком. Некоторое время капитан колебался, решая, оставить ли фонарик, позволяющий находить дорогу, или выключить, чтобы уменьшить риск обнаружения? Но, вспомнив, что охрана, если она существует, запросто услышит диверсантов раньше, чем увидит, махнул на свет рукой.

Под ногами вместо земли появились тесаные ступени, и идти стало легче. Обнаружив впереди поворот, Петр вскинул руку, приказывая отряду остановиться. Осторожно, словно в детстве при игре в казаки-разбойники, высунул голову из-за угла.

Короткий коридор, совершенно прямой, оканчивался массивной стальной дверью. Злобно глянул на пришельца ширококрылый орел – символ Третьего рейха. Помимо него, Петр успел рассмотреть на двери кучу значков, которые Виллигут называл рунами. Они текли причудливыми рядами, переплетаясь и образуя сложную фигуру, опоясывающую изображение птицы.

Петр погасил фонарик и некоторое время прислушивался. Позади сопел кто-то из бойцов, капала где-то вдалеке вода, но впереди, за входом в Шаунберг, было тихо.

– Всем стоять, – сказал Петр шепотом и, скрадывая шаги, направился к двери.

Стальное ее тело было холодно, а сквозь щели у косяка пробивался тусклый свет, заметный лишь благодаря тому, что разведчики находились в полной темноте. Ощупав дверь, Петр понял, что замок, скорее всего – навесной, находится с другой стороны и что, очевидно – заперт.

– Проклятье! – сказал он, вернувшись к своим. – Там дверь. Я-то думал, тут всё подготовлено для бегства, открыто, а они закрыли! У, аккуратисты чертовы!

– Нэужели придется взрывать? – гулко спросил Сиркисян, и в голосе его Петр уловил сомнение.

– Это будет слишком громко, – веско заявил один из солдат, протискиваясь вперед. – Дайте-ка я взгляну на эту дверь. До войны я строителем был, много всяких дверей перевидал.

По белеющей во тьме перевязке Петр понял, что этот тот самый, с оторванным ухом. Солдат споро ощупал дверь, почти уткнувшись в нее носом, потом присел и, судя по всему, осмотрел пол.

– Порядок, – сказал он, вернувшись за поворот. – Петли проржавели совсем и хорошего удара не выдержат.

– Было бы еще чем ударить, – философски изрек Петр, но солдат с повязкой, уже взявший на себя командование штурмом двери, авторитетно заявил:

– А топор-то у нас точно есть! Дайте мне его!

– Погоди, – остановил его Петр. – А ты подумал о том, что на грохот от твоих ударов немцы со всего замка сбегутся?

– Да, – солдат с хрустом почесал в затылке.

– Может, ее отжать? – подал из мрака голос кто-то неузнанный.

– Хорошая мысль, – вздохнул Петр. – Ладно, попробуем ее потихоньку выломать. Двое работают, остальные держат автоматы на изготовку. У кого топоры?

Двое солдат, несших плотницкий инструмент, выдвинулись вперед, а остальные сгрудились позади. Петр, ощущая, как гимнастерка на спине намокает от пота, снял автомат с плеча. Грозная тяжесть в руке придала уверенности, но где-то в глубине души всё равно прятался страх, гадкий и липкий, словно мокрица…

От двери доносился скрежет, будто огромные крысы скреблись там, пытаясь прогрызть преграду. Затем что-то упало, и голос, отмеченный характерным волжским оканьем, прошептал:

– Твою мать!

– Отставить разговорчики! – рявкнул Петр как мог тихо, и работа возобновилась.

На мгновение наступила тишина, затем послышалось натужное, сиплое дыхание. Его перекрыл громкий скрежет, словно кто-то водил куском железа по камню. Петр ощутил, как кости черепа вибрируют от этого звука, а в ушах рождается тупая, мучительная боль.

Щель справа от двери начала потихоньку расширяться.

– Давай, родимая! – прохрипел кто-то. Второй голос, искаженный до неузнаваемости, попросил:

– Помогите, братцы!

Зашуршали в полутьме ноги – кто-то бросился помогать, кто-то – к отверстию, надеясь увидеть, что происходит в коридоре.

– Там пусто! – донесся торжествующий шепот Моносова.

Еще пара минут сопения и скрежета, и дверь, держащаяся теперь только на замке, была прислонена к стенке. Солдаты шумно отдувались, помещение наполнилось запахом крепкого мужского пота.

Стремясь поскорее выбраться из пахучего облака, Петр поспешно шагнул вперед и бок о бок с узкоглазым следопытом очутился в коридоре. Здесь было полутемно, на полу лежал толстый слой пыли, показывающий, что местом этим давно никто не интересовался. Слева темнела стена тупика, свет приходил справа, с той стороны, где коридор резко сворачивал, скрывая дальнейший путь.

При каждом шаге под ногами что-то скрипело, и Петр позавидовал сибиряку, который передвигался столь же бесшумно, как и в родной тайге.

За поворотом открылась короткая лестница, у основания которой горела тусклая лампа, буквально заросшая пылью.

Подъем насчитывал всего десяток ступеней и закончился еще одной дверью. С замиранием сердца Петр слегка толкнул ее и понял, что она не заперта.

Он оглянулся. Лица солдат были решительны, недружелюбно блестели дула автоматов.

– Ну, вперед, – проговорил капитан, сам испугавшись своего голоса, прозвучавшего очень громко.

Дверь со скрипом отворилась, и Петр узнал место, в котором оказался. Ему доводилось бывать здесь, когда Виллигут демонстрировал ему процесс «изготовления» сверхчеловеков, красиво названный Посвящением. Тогда пленник не обратил внимания на неприметную дверь, выкрашенную серой краской так, что она почти сливалась со стеной. Точно так же не обращают внимания, скорее всего, эсэсовцы, воспринимая ее просто как деталь пейзажа…

Напротив обнаружилась еще одна дверь, столь же неприметная. Глупо было бы оставлять без осмотра помещение, находящееся столь близко к месту возможного отступления. Петр сделал два шага вперед, боковым зрением отметив, как разведчики рассыпались по коридору, и рванул холодную ручку на себя.

Открывшееся помещение походило на медицинский кабинет. Стеклянные шкафы у стен, стол с лампой и две мощные фигуры в мышиного цвета мундирах с молниями в петлицах…

Помогло разведчикам то, что часовые не ожидали появления врагов в тщательно охраняемом подземелье и не были готовы сражаться. Петр уловил в глазах одного из них, прозрачных, словно родниковая вода, немое изумление и нажал на курок.

Грохот автоматов, как всегда в закрытом помещении, болью резанул по ушам. Немцев швырнуло на стену, со звоном посыпались осколки стекла.

Охранники сползли на пол и затихли, оставив на стене алые потеки, и только после этого Петр перестал дергать спусковой крючок. В подземелье воцарилась ватная, давящая тишина.

– Едва не попались, – прокомментировал кто-то за спиной, а Петр уже шел вперед. Лаборатория заканчивалась дверью, и то, что за ней, тоже стоило проверить. Ведь что-то же эсэсовцы охраняли?

Петр открыл дверь. За спиной разведчики деловито обыскивали мертвых охранников. Выжить с раздробленным черепом не сможет даже сверхчеловек – в этом капитан Радлов был уверен.

За дверью оказалась обычная больничная палата, разве что без окон. Два ряда коек, неподвижные фигуры на них, покрытые снежно-белыми простынями, и горький запах лекарств, хорошо знакомый каждому бойцу, побывавшему в госпитале. Тут, правда, запах был чужой, странный, но суть от этого не менялась.

– Убейте их всех, – сказал Петр, обводя рукой помещение.

Вошедшие вслед за командиром солдаты недоуменно заворчали.

– Как можно? – спросил один из них. – Это же раненые…

– Нет, – Петр покачал головой, попытался улыбнуться, но получился лишь оскал. – Это будущие сверхчеловеки. А этих тварей лучше убивать в зародышевом состоянии.

Он вышел, всем телом ощущая, как трещат в помещении, похожем на больничную палату, одиночные выстрелы.

За дверью капитана встретил возбужденный Сиркисян.

– Всё готово для минирования! – доложил он. – Правда, строили тут очэнь крэпко, так что только пэрэходы завалим.

– И то ладно, – кивнул Петр. – Действуйте. Десять человек в ту сторону, – он показал туда, где коридор вел к лифту. – Там выход наверх, могут быть гости. Пятеро со мной.

Они прошли не более десяти метров, когда коридор повернул и стены разошлись, образовав зал, который Петру уже довелось однажды видеть. Здесь, судя по всему, не слышали стрельбы или не придали значения странным звукам.

Как и в прошлый раз, многие койки были заняты, а меж ними неторопливо ходили люди в белых халатах.

– Что это? – спросил один из солдат с потрясением в голосе.

– Это – логово сверхчеловеков! – жестко сказал Петр, поднимая автомат. Один из врачей уже шел к ним, и на лице его было недоуменное выражение. Немец явно не мог поверить, что здесь могут быть чужаки.

Пронесшаяся над полом очередь сняла все его сомнения. Доктор Хагер, а это был именно он, успел испугаться, после чего рухнул на пол с расползающимся по снежно-белому халату багровым пятном.

Вслед за командиром начали стрелять и остальные диверсанты. Зал наполнился воплями и стонами раненых.

– Не жалейте никого, – сказал Петр. – Если не убить их сейчас, то потом они убьют нас.

С другого конца зала донесся хлопок пистолетного выстрела, и один из солдат захрипел, хватаясь за пробитое пулей горло. Стукнул об пол автомат, вслед за ним без шума упало тело.

– Отходим! – крикнул Петр, выпуская очередь в том направлении, откуда прозвучал выстрел.

Заворачивая за угол, он швырнул в зал гранату. Там грохнуло, и по коридору потянуло дымом.

Они успели вернуться вовремя. Наверху уже прознали о творящемся в подземелье, и с лестницы посыпались эсэсовские солдаты. Но пока их удавалось сдерживать.

– Всё готово, товарищ капитан! – заорал Сиркисян, стараясь перекричать треск очередей.

– Подпаливайте, и уходим! – рявкнул в ответ Петр и закричал, привлекая внимание тех, кто вели бой, сдерживая фашистов: – Уходим!

На бетонном полу там уже лежало несколько тел. На призыв капитана никто не отозвался: скорее всего, не услышали.

Ругаясь на чем свет стоит, Петр бросился вперед, и тут же от лифтовой шахты прилетело нечто маленькое и черное, ударилось о стену и взорвалось, швырнув в стороны десятки убийственных осколков.

Как его не задело, Петр так и не смог понять. В отчаянии он застыл на месте, глядя, как умирают его солдаты. Он так бы и стоял, наверное, дожидаясь немцев, но мелькнула мысль, что надо спасать выживших, и Петр поспешно развернулся.

Мелькала впереди спина в зеленой гимнастерке с большим пятном пота посредине, ступеньки качались под ногами, словно норовя уронить, и автомат оттягивал правую руку.

– Быстрее, быстрее! – орал Петр, ускоряя шаг. Затем за спиной что-то грохнуло, но тихо, несильно, и бегущий впереди обернулся, показав носатое, смуглое лицо:

– О черт! – сказал он, и полные губы досадливо искривились. – Не всё сработало!

Только тут Петр окончательно пришел в себя и осознал, что бегут они по подземному переходу, и сзади, скорее всего, – немцы. На мгновение он испугался, что земляной кишке этой не будет конца и им суждено навеки остаться здесь.

Сиркисян на мгновение задержался у небольшой ниши, что-то делал там, шептал по-армянски, а затем они вновь помчались вперед…

Словно могучий выдох родился за спиной. Горячее дыхание коснулось затылка Петра, а затем последовал удар невообразимой силы, швырнувший капитана Радлова вперед, и он потерял сознание.

Глава 18

Немцы, ставшие нацией человеческих мутантов, поведут за собой людей к высшим целям, которые были известны посвященным арийской древности, обитавшим в Тибете.

Дитрих Экхарт, 1921

Верхняя Австрия, окрестности замка Шаунберг

5 августа 1945 года, 6:14 – 6:27

Петр пришел в себя оттого, что на лицо ему лилась вода. Некоторое время он пытался понять, каким образом ухитрился заснуть под дождем. Потом поток иссяк, и чей-то голос произнес неестественно громко:

– Ого, кажется, пошевелился.

А другой, смутно знакомый, позвал громко:

– Товарищ капитан! Вы слышитэ нас?

Петр попытался открыть глаза, но веки оказались неимоверно тяжелы, словно вместо них поставили бронированные заслонки. Поднять их удалось только со второй попытки.

– О, смотрит! – радостно провозгласил кто-то, и Петр увидел над собой смуглое лицо с глазами-щелочками.

Некоторое время он смотрел на это лицо, а затем как-то сразу осознал свое тело. Понял, что лежит на чем-то холодном, что голова болит, а нос щекочет запах свежей травы.

– Товарищ капитан! – смуглое лицо отодвинулось в сторону, и на его месте возникло другое, с большим носом, делающим его обладателя похожим на орла. У этого глаза были черные и пронзительные.

– Сиркисян? – попробовал спросить Петр, и, к его удивлению, вопрос прозвучал вполне внятно.

– Так точно, – радостно ответил лейтенант и сверкнул белозубой улыбкой.

Вспомнив, где он находится, Петр попытался встать. Мускулы слушались плохо. Казалось, что вместо конечностей к телу привешены мешки с мокрым песком. С немалым трудом удалось заставить их шевелиться.

Поддерживаемый под спину, он всё-таки смог приподняться и повернуть голову.

Во все стороны простирался зеленый луг, ограниченный дубняком. Деревья стояли мощные, широко раскинув руки-ветви, словно отряд великанов, поросших странной изумрудной шерстью. Впереди, шагах в двадцати, блестела стальная поверхность Дуная.

– Где мы? – спросил Петр, проводя руками по лицу. Кожа ладоней показалась пугающе шершавой, словно наждак.

– Пять километров вниз по течению от Шаунберга, – бодро отрапортовал Сиркисян. – Время – чуть больше шести часов утра.

– А где остальные? – спросил Петр, видя, что на поляне, кроме него, лейтенанта и узкоглазого сибиряка, больше никого нет.

– Вечная им память, – лицо сапера сразу отвердело, в темных глазах проклюнулась печаль. – Погибли. Кто в замке, а кто и в переходе. Вас, товарищ капитан, взрывной волной лишь слегка зацепило, да и вышвырнуло на поверхность, а все, кто сзади шел, там и остались.

– Вот как, – Петр ощутил, как сжалось сердце. За две недели он потерял уже вторую группу, а это слишком много даже на войне.

Моносов вздохнул и снял пилотку. Сиркисян как был без головного убора, так и остался, лишь опустил глаза. В наступившем безмолвии хорошо было слышно, как поет в дубняке соловей.

Протолкнув в желудок вставший поперек горла горький комок, Петр сказал, нарушая тягостную тишину:

– Ну что, товарищи, надо нам пробираться к своим.

Он наконец сумел встать. Бедра невыносимо болели, но капитан держался на ногах. Всей грудью вдыхал свежий ветер, дующий с реки.

– Это ясно, – пожал плечами лейтенант.

– И как можно быстрее, – поддержал товарища сибиряк. – Не втроем же на этот замок опять идти, пусть его черти в ад утащат! Что смогли – сделали, а остальное – не наша вина.

– Ладно, – сказал Петр. – Пойдем вдоль Дуная, рано или поздно на своих наткнемся. Лучше, конечно, по тому берегу. Но сможем ли переплыть?

– Мы-то сможэм, – огладил смоляную шевелюру Сиркисян. – А вот вы как, товарищ капитан? Контузило-то вас довольно сильно.

– Я попробую, – сказал Петр, не чувствуя особой уверенности. – Вот только надо поесть, еще немного отдохнуть, и тогда всё получится!

Восходящее солнце на мгновение выглянуло из-за туч, и река заблестела, словно на ее поверхность высыпали огромное количество серебряной мишуры.

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

5 августа 1945 года, 7:41 — 8:12

– Невозможно! Невозможно! – перепуганное эхо птицей металось среди стен замка, пока не догадывалось укрыться меж камней. Но Хильшер начинал кричать вновь, и бедной греческой нимфе ничего не оставалось, как опять выскочить на открытое место.

– Спокойнее, товарищ, – сказал Йозеф Дитрих. – Жалобами горю не поможешь!

– Я и так спокоен, дальше некуда! – резко ответил верховный арман. – Другой на моем месте застрелился бы от отчаяния!

– А что, собственно, произошло? – спросил наивно Феликс Дан. – Ну, потеряли мы несколько десятков сверхчеловеков, ну и что? Сотворим новых, и всё.

– Боюсь, что вы не очень хорошо представляете себе масштабы потерь, товарищ. – На лицо Хильшера, словно змея из-под камня, выползла ядовитая улыбка. – Или не самым лучшим образом понимаете, почему мы вынуждены разговаривать вне стен специально подготовленного помещения, во дворе, в холоде и сырости.

Утро и в самом деле выдалось препротивное. Низкие облака плыли, казалось, над самыми вершинами башен Шаунберга, и гадостно шумел пронизывающий северный ветер.

– Был взрыв, – вступился за друга Ганс Бюнге. – Это мы все знаем, как и то, что залу совещаний причинены некоторые повреждения.

– Всё верно, – кивнул Хильшер. – Но стоит отметить также и то, что взрыв был не один, и их могло быть еще больше. Мы должны благодарить солдат, что обезвредили мины, жертвуя своими жизнями.

– Не надо красивых слов, Фридрих, – сказал Виллигут и невольно удивился истеричности, прозвучавшей в своем голосе. – Говорите о деле. Ведь, кроме вас, из арманов полностью ознакомлен с ситуацией разве что Йозеф.

Дитрих улыбнулся, вкладывая в усмешку всё презрение к гражданским, по недоразумению захватившим власть в замке. Хильшер чуть слышно вздохнул. По лицу его пробежала судорога сдерживаемого гнева, и верховный арман заговорил, коротко и сухо, словно на официальном выступлении:

– Ночью в замок проникли диверсанты. Воспользовавшись старым подземным ходом, о котором мы все забыли, они пробрались в подземелья. В результате их действий оказались убиты два десятка посвящаемых, погибли несколько солдат и доктор Хагер. Попытка взорвать замок, как я говорил, провалилась, но несколько взрывов всё-таки произошло. Почти полностью уничтожены запасы готовой сыворотки, почти пятьсот порций, – тут Хильшер сделал паузу и оглядел присутствующих. – Но что самое страшное – враги уничтожили все результаты исследований по созданию суперсыворотки! Убиты все подопытные, в пламени сгорели лабораторные записи! Это на самом деле страшно!

– И что, ничего нельзя восстановить? – поинтересовался Карл Филер, зябко поведя плечами.

– Только начинать всё заново, – верховный арман развел руками. – Иного выхода у нас нет.

– Как мы теперь остановим русских? – спросил Хирт. Лицо его было бледным, осунувшимся. – Они стоят уже у Линца.

– Для того чтобы отбросить их, вполне хватит тех солдат, что сейчас имеются в нашем распоряжении, – ответил Дитрих. – Я сейчас выезжаю к войскам. Мы – сверхчеловеки, и нам нечего бояться грязных славян и тюрков! Они будут выбиты из Верхней Австрии и уничтожены!

– Ваши слова – словно бальзам на рану, оберстгруппенфюрер, – напыщенно проговорил Хильшер. – Отправляйтесь немедленно.

Дитрих резко вскинул руку и зашагал к воротам замка. Серая генеральская форма сидела на нем как влитая, и Виллигут на мгновение ощутил зависть.

– А нас, товарищи, ждет работа, – голос верховного армана отодвинул не самые приятные мысли на второй план. – Надо восстановить запасы сыворотки. Так что через сорок минут всех попрошу в подземелье. Спускаться придется по запасной лестнице, так как основной путь перекрыт завалом.

Виллигут поморщился. Работать совершенно не хотелось, даже во имя победы арийской идеи.

Верхняя Австрия, город Линц

5 августа 1945 года, 11:23 – 12:07

Минометы грохотали, словно десяток груженных листовым железом составов, а орудия полковой артиллерии рычали, как стадо голодных львов.

Город, лежащий к северу от позиций советских войск, горел. Время от времени из черной пелены дыма, словно из гигантской, меняющей очертания шубы, высовывались алые, хищные языки пламени.

Немцы, оборонявшие Линц, были обречены. Это сержант Усов, несмотря на отсутствие военного образования, понимал отлично. И понимание это тянуло за собой удивление: если всё очевидно, то почему эсэсовцы не сдаются, на что они надеются?

К тому, что солдаты противника очень быстры и исключительно опасны в ближнем бою, удалось привыкнуть. Сверхчеловеки, что ранее внушали страх, близкий к мистическому, теперь не вызывали ничего, кроме глухой ненависти.

Сержант вместе с солдатами сидел в окопах, вырытых сегодняшней ночью, и ждал сигнала к наступлению. Делать было нечего, оставалось только наблюдать, как снаряды различных калибров превращают немецкие позиции в перепаханное поле.

Лезли в голову разные мысли. Вспоминался черно-белый котенок Вася, оставшийся в тылу, мечталось о том, как скоро всё закончится и можно будет вернуться домой, в Брянск, может быть, жениться…

Изумленный возглас из соседнего окопа заставил сержанта вернуться от прекрасных мечтаний к суровой действительности. Он выглянул из-за бруствера и обомлел – по полю, почти неразличимые в мышиного цвета мундирах, бежали в атаку немцы. Поняли, что, сидя на месте, являются очень удобной мишенью для артиллерии.

– К бою! – крикнул сержант. Солдаты взвода вряд ли расслышали командира, но каждый из них понял, что происходит что-то не то. Прекратились разговоры, окурки были аккуратно затушены, а в мозолистых солдатских ладонях мгновенно оказалось оружие.

На случай немецких контратак было получено распоряжение – без приказа не стрелять. Теперь он честно ждал этого приказа, поглядывая в сторону невысокого холма с одинокой березой на вершине, за которым размещался командный пункт батальона. Но там пока было тихо.

Несмотря на промозглую погоду, сержант ощутил, что ему стало жарко. По виску сползла раскаленная капля пота, оставляя на коже выжженный след. Усову хотелось крикнуть «Огонь!», но он сдерживался, понимая, что к добру подобная горячность не приведет. Сколько их было, солдат и офицеров, на свой страх и риск нарушавших приказы, и почти все они остались остывать от излишней горячности в могилах – в болотах Брянщины, в сухих степях Южной Украины, в мягкой, плодородной земле Венгрии…

Немцы тем временем, пользуясь преимуществом штурмовых винтовок в дальнобойности, начали стрелять. Одна очередь прошла рядом с Усовым, пули взрыхлили землю бруствера.

Кто-то в соседнем окопе громко застонал, но быстро затих.

«Чего они ждут? – спрашивал себя сержант, пытаясь удержать в прицеле поразительно шустрые серые фигуры. – Или слишком удивлены немецким наступлением?»

Словно отвечая ему, ударил станковый пулемет от подножия холма. Ему послушно ответили братья на других участках, и Усов скомандовал «Огонь!», испытывая при этом неимоверное облегчение.

ППС ожил в его руках, затрясся трехкилограммовым телом, словно зверь, почуявший добычу, и пули, гонцы, несущие послание от смерти, помчались навстречу эсэсовцам.

Но те не хотели умирать и заплясали в стремительном, неуловимом для глаз танце, желая проскользнуть сквозь постоянно перемещающиеся ячейки сети, сотканной из очередей.

Не всем это удавалось. Время от времени тот или иной фриц падал и не вставал более. Остальные же, ускользая от пуль и стреляя в ответ, продолжали идти вперед.

А потом в ход прошли гранаты. Немцы, пользуясь преимуществом в силе и ловкости, начали швырять убийственные гостинцы более чем с сотни метров.

Как показалось сержанту, они перемещались невероятно медленно, как летящие гуси.

Вспоминая слова молитвы, что в детстве читала бабушка, Усов упал на дно окопа и всем телом вжался в сырую землю. Один за другим грохнули два взрыва, что-то прошелестело над головой. Обошлось.

Он вновь начал стрелять и не сразу понял, что магазин пуст. Судорожным движением вставил новый, и тут оказалось, что немцы уже рядом. На мгновение лейтенант рассмотрел даже лицо одного из них – потное, круглое, со светлыми, словно из соломы сделанными, усиками.

Эсэсовец оскалился, поймав взгляд врага, и тут же его швырнуло в сторону. В полете тело перекувыркнулось, а сержант про себя поблагодарил пулеметчика, пославшего очередь именно в эту сторону.

Усов выстрелил сам, со злой радостью увидел, что еще один фашист рухнул, словно колос под серпом.

Но тут пулемет замолк. Оглянувшись, сержант увидел там, где положено было ему быть, облако разрыва. У немцев тоже обнаружилась артиллерия, и била она на удивление метко.

Из окопа слева уже никто не стрелял, и сержант боялся даже думать, что случилось с солдатами, что были там. Он продолжал стрелять, затем вспомнил про собственные гранаты. Зашарил рукой на земляной полочке, специально для них вырытой.

Из немцев не отступил ни один. Из тех, кто шел в атаку, никто не повернул назад, все остались тут, уродливыми серыми пятнами на поле, что этим летом не знало сева.

Вдруг стало не в кого стрелять, Усов понял, что бой кончился. Он устало откинулся на стенку окопа и вытер со лба пот. Руки сами нашарили папиросы, и дым потек в легкие, успокаивая дыхание, заставляя сердце стучать всё медленнее…

Но докурить он не успел. Взвилась над позициями красная ракета – сигнал к атаке, и сержант отшвырнул окурок. Руки сами схватили автомат, и окоп остался позади.

– За мной! – крик, казалось, разодрал легкие. Из окопов, словно тараканы из щелей, выскакивали солдаты. Не так много их осталось в живых в отделении Усова, но всё же их было вполне достаточно. Рядом поднимались другие взводы, роты, батальоны. Сквозь специально оставленные меж окопов проходы, сердито фырча и плюясь снарядами, ползли танки.

Сердце захолонуло, потрясенное масштабом наступления. Усов больше двух лет провел в партизанах, где сражение ротного масштаба – и то редкость, и могучие массированные атаки Советской армии, в которых участвовали тысячи бойцов и сотни боевых машин, не переставали поражать его, рождая чувство сопричастности чему-то огромному, великому…

– Ура! – закричал он, и голос его потонул в сотнях других, родив единый рев идущей в наступление пехоты.

Вал людей в линялых гимнастерках катился к немецким позициям, и впереди него бежал долженствующий повергнуть врага в страх клич: «За Родину! За Сталина!»

Но немцы не испугались. Деловито застрочили их пулеметы, уцелевшие после артиллерийского налета, открыли огонь автоматчики.

Бежать по изрытому воронками полю было неудобно. Земля под ногами проминалась, сапоги вязли в ней, и вообще сержант, несмотря на душевный подъем, чувствовал себя усталым.

Кричать он вскоре уже не смог, дышал тяжело, обливаясь потом. Он безнадежно отстал от своих солдат.

И когда громыхнули несколько гранат, рассыпая веера смертоносных осколков, он уцелел, и пулеметные очереди, скосившие тех, кто шел в первых рядах, его миновали.

Усов выскочил к немецким окопам, и тут же слева от него что-то взорвалось. Сержант успел упасть и перекатиться в небольшую воронку от мины. Лишь после этого рискнул оглядеться.

Недалеко, метрах в десяти, горел танк. Свой, хорошо знакомый Т-34. Пушка его бессильно опустилась, а траки не шевелились. При виде мертвой машины в душе родилась злость.

«Я тут пузо протираю, а они наших парней убивают!» – подумал Усов, и словно пружина подбросила его в воздух. Одним рывком преодолел он расстояние до окопов, где наткнулся на немца. Тот был в стальной каске и таком грязном мундире, что даже цвет ткани нельзя было разобрать.

Эсэсовец возился с автоматом, видимо, заело затвор. Завидев врага, он оскалился и неожиданно швырнул в него тяжеленный СтГ-44. Усов почувствовал удар в живот, у него подкосились ноги, и сержант тяжело рухнул наземь.

Очнулся он, лежа на спине. Пробудь Усов без сознания еще пару секунд – немец успел бы добраться до поверженного неприятеля. А так – сержант увидел над собой отвратительную грязную фигуру и, не задумываясь, начал стрелять.

Лицо немца исказилось, а затем куда-то пропало.

Усов сел, автоматическим движением сменил магазин – предыдущий с перепугу выпустил одной длинной очередью. Убитый эсэсовец лежал рядом, страшный, оскаленный. Каска, почему-то не тронутая грязью, тускло блестела.

С трудом сержант поднялся, вслушался, пытаясь определить, как идет бой. Но грохотало, стреляло и ревело моторами со всех сторон, и по звукам нельзя было определить, что происходит.

Но приказ был один – наступать, и, повинуясь ему, Усов спрыгнул в немецкий окоп, низкий, плохо отрытый, и побежал в ту сторону, откуда стрельба доносилась наиболее явственно.

Пахло в окопе противно, как на помойке. «Фрицем воняет», – подумал сержант, и тут же уловил за спиной подозрительный шорох. Он успел обернуться и даже увидел высокую фигуру в сером, но чудовищной силы удар обрушился ему на голову. Последнее, что бывший партизан Усов слышал в жизни, был странный треск. «Словно хворост хрустит», – успел подумать сержант и провалился во тьму…

Убивший его унтерштурмфюрер СС сказал «Доннерветтер!», обтер испачканный красно-серой кашицей приклад об одежду русского и побежал туда, где еще оставались живые недочеловеки…

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

5 августа 1945 года, 12:49 – 13:49

– Нас вызывают наверх, – сказал Феликс Дан, и на лице его, аристократическом даже в усталости, отразилось недоумение.

– Странно, – пробормотал Виллигут. – Работа в самом разгаре, а они…

За последние три с половиной часа арманы провели Посвящение для нескольких десятков сверхчеловеков и планировали не прекращать этого занятия еще как минимум час. И вызов, посланный сверху, и не кем иным, как верховным арманом, оказался полной неожиданностью.

– Ладно, пойдем, – Дан поднялся, потянулся так, что захрустели суставы.

Спустя десять минут они оказались во дворе, и тут загадка вызова разрешилась. Около ворот, воскрешая картинку прошлого, стоял джип. Над ним вился закрепленный на шесте белый флаг, на заднем сиденье с надменным видом расположился офицер армии США.

– Мне кажется, что всё это уже было, – прошептал Дан на ухо Виллигуту. Тому оставалось только кивнуть.

Арманов на этот раз было, правда, несколько меньше. Ульрих погиб, фон Либенфельс – скорее всего, тоже, Дитрих и Беккер – в Линце, с войсками.

– Добрый день, господа, – проговорил американский офицер, и произношение его не оставляло сомнений – этот человек долго жил в Германии, и скорее всего – в Берлине.

– Может быть, вы выйдете из машины? – не отвечая на приветствие, спросил Хильшер, и автоматчики, повинуясь гневной интонации, навели оружие на американца.

Не выказав признаков испуга, тот легко поднялся и спустя мгновение оказался на земле.

– Вы тот, с кем я буду говорить? – спросил он Хильшера.

– Да.

– Очень хорошо, – американец ничуть не смутился. – Я – полковник Хенриксен и представляю здесь американское командование.

– Мы готовы вас выслушать, – верховный арман сложил руки на груди.

– Здесь? – По губам Хенриксена скользнула мягкая улыбочка. По всем повадкам он был не военный, а дипломат.

– Да, – кивнул Хильшер. – И переходите к делу, полковник. А то у меня много дел.

– Хорошо, – вновь улыбнулся американец. – Во-первых, нас интересует судьба полковника Джонсона, который выехал к вам на переговоры тремя днями ранее.

– Он погиб, – пожал плечами Хильшер, и Виллигут невольно отметил выдающееся самообладание бывшего профессора.

– Ладно, – Хенриксен на мгновение помрачнел, затем лицо его приняло прежнее спокойное выражение. – Тогда перейдем к главному вопросу. Американское командование предлагает вам заключить перемирие.

– Перемирие? – спросил неожиданно Хирт. – Тот недочеловек, что приезжал до вас, уже…

– Молчать, гауптштурмфюрер! – скомандовал верховный арман тихо. – Продолжайте, полковник.

– Условия перемирия будут следующими, – американец говорил мягко, без нажима. – Войска Соединенных Штатов Америки занимают территорию Западной Австрии, вместе с вашими войсками преграждая полчищам русских путь на запад. Позднее может быть создано суверенное государство под протекторатом Соединенных Штатов Америки. Американское командование обязывается помогать суверенному государству в борьбе с коммунистической угрозой. Вам гарантируется личная свобода. Возможности для продолжения исследований, которые вы ведете, будут представлены.

– Я вижу, условия не совсем те, что были ранее, – сказал Виллигут.

– Так ведь и обстоятельства изменились, – Хенриксен выразительно огляделся, взглядом подчеркивая следы разрушений, причиненных диверсантами и самолетами. – Боюсь, что без нашей помощи вам не сдержать русских.

– Нам нужно посовещаться, полковник. Обождите в машине, – сказал Хильшер и, повернувшись к парламентеру спиной, направился к остальным арманам.

– Его надо убить, немедленно! – возбужденно заявил Хирт, едва верховный арман подошел. – Проверить чистоту крови, а потом убить!

– Тише, Август, – в голосе Карла Филера звучала усталость. – Убить – это самое простое решение, и принять его можно в любой момент. Давайте сначала рассмотрим другие варианты.

– Пойдемте в замок, – проговорил Хильшер. – В зал Грааля. Там и поговорим…

Около великой арийской святыни витал запах пыльной ткани. Здесь было полутемно и тихо, и Виллигут невольно ощутил, как на него нисходят спокойствие и уверенность в том, что нынешние проблемы – преходящи, мимолетны, как дождевая капля.

Они уселись кругом, словно для магической церемонии, и верховный арман заговорил неживым, словно механическим голосом.

– Я склоняюсь к тому, чтобы довериться американцам. Силы наши подорваны диверсиями, и недочеловеки с востока готовы ворваться в Шаунберг.

– Невозможно, невозможно! – прошипел Хирт, и лицо его исказилось, превратившись в античную маску Ярости. – Вас, профессор Хильшер, может быть, и оставят на свободе, а уж меня – точно нет!

– Я согласен с товарищем, – подал голос Ганс Бюнге. – Нельзя идти на соглашение с недочеловеками. Этим мы унизим себя и уж точно провалим великую миссию, возложенную на германский народ! Мы предадим память фюрера и всех погибших товарищей!

– Мы предадим тех, кто сейчас сражается на востоке, отбивая атаки русских! – добавил Виллигут. – И я знаю, как отреагировали бы на подобное предложение бригаденфюрер Беккер и оберстгруппенфюрер Дитрих!

– Не надо говорить за других, – буркнул Карл Филер мрачно. – Но я склоняюсь к тому, чтобы принять предложение американцев. Всё же они – на четверть немцы.

– Так думали Гиммлер и Гесс! – резко сказал Виллигут. – И где они сейчас? Один в Англии, а другой, судя по всему, – мертв!

– Я не могу вам приказывать, – медленно проговорил Хильшер. – К тому же вас большинство, четверо против двоих. Но давайте хотя бы не будем убивать парламентера, оставим себе возможность на самый крайний случай. Мало ли что.

– Что я слышу? – Хирт прищурился. – Верховный арман сомневается в победе арийского оружия?

– Нет! – Хильшер поднялся, и глаза его сверкнули. – Я всегда был в ней уверен! Но подстраховаться необходимо, и самая очевидная цель этого шага – протянуть время! Убей мы полковника, американцы начнут наступать немедленно, а оставим в живых – у нас будет время! Ясно?

Виллигут уловил в словах Хильшера неискренность, но говорить ничего не стал. Раз верховный арман видит необходимость в том, чтобы сохранить полковнику жизнь, – так тому и быть, а до союза с янки дело, скорее всего, не дойдет.

– Это мое окончательное решение! – сказал Хильшер громко. – И обсуждению оно не подлежит!

На лицах арманов было написано недовольство, но возражать не стал никто.

Полковник Хенриксен ожидал решения в машине, и на лице его нельзя было прочесть ни малейших признаков волнения, словно он приехал не в расположение противника, а в гости к любимой тетушке.

Завидев появившихся во дворе арманов, полковник спрыгнул на землю. Во взгляде его был вопрос.

– Господин полковник, – сказал Хильшер холодно. – Мы не смогли прийти к окончательному решению. – Боюсь, что нам понадобится время для обсуждения.

– Я понимаю, – Хенриксен кивнул. – Но с ответом вам придется приехать к нам. Ваш человек на машине с белым флагом должен быть в Браунау не позднее десяти часов утра завтрашнего дня. Если его не будет, американские войска начинают наступление. Ждать мы не можем. По сведениям разведки, русские заняли Штирию и Каринтию и подходят к Линцу.

Верховный арман улыбнулся:

– Они будут отброшены. Всего наилучшего, господин полковник.

– Всего наилучшего.

Хенриксен поклонился и скользнул на свое место. Джип заурчал огромным котом и, мягко развернувшись, выехал со двора.

Верхняя Австрия, город Линц

5 августа 1945 года, 15:53 – 16:37

Они шли той же дорогой, которую Петру довелось отмерить ногами при выходе из плена. Слева был Дунай, неторопливо бегущий на восток, к Черному морю, справа холмы – тускло-зеленые под серым ненастным небом.

На горизонте впереди, точно в том месте, где должен находиться Линц, к небу поднимался исполинский шлейф дыма, словно ножка гигантского гриба со шляпкой из облаков. В первое мгновение, когда они его увидели, Сиркисян спросил с удивлением в голосе:

– Что это там горит?

– Похоже, что идет сражение, – ответил Петр, и сердце его дернулось от радости. – Наши наступают.

– Нэ можэт быть, – засомневался лейтенант. – Когда мы отплывали, немцы стояли в Вэне, и так быстро их отбили аж до Линца?

– Так вся сила фрицев-то – дутая, – значительным голосом сказал Моносов и рассмеялся. – Что эти сверхчеловеки против самолетов, танков и пушек сделают? Они хороши только в ночи разбойничать…

– И то верно, – кивнул Петр. – Да и спорить смысла нет. Недолго идти-то осталось.

Вскоре Дунай повернул чуть к северу, и трое человек – всё, что осталось от специальной разведывательной группы, оказались на холме, откуда хорошо был виден город. Теперь не осталось сомнений – Линц горел. Вот только звуков боя слышно не было, молчали орудия, не вели трескучий разговор автоматы и пулеметы.

– Тихо что-то, – проговорил с удивлением сибиряк. – Неужели всё?

– Дай-ка бинокль, – обернулся Петр к Сиркисяну. Тот, несмотря на все передряги, сохранил цейссовский трофейный прибор.

Сильная оптика позволила приблизить город, превратить здания из игрушечных в почти нормальные. Сквозь дым видны были солдаты, колоннами перемещающиеся по улицам. Неторопливо, словно серо-зеленые черепахи, ползли танки, а над зданием магистратуры реяли сразу два флага! Алый, при виде которого защемило сердце, и красно-белое знамя Австрийской Республики.

– Там наши! – сказал Петр, опуская бинокль. – Судя по всему, немцев из Линца вытурили.

– Почэму жэ мы их нэ встрэтили? – спросил Сиркисян. – Ведь им одна дорога – на запад, к замку.

– Они драпали по шоссе, – ответил Моносов, усмехнувшись. – А мы шли по такой глуши, куда ни один немецкий солдат не сунется.

– Похожэ на то, – почесав голову, согласился лейтенант.

Они спустились с холма, и город пропал, скрытый лесом. Осталась только дымовая завеса в небе, с близкого расстояния распавшаяся на несколько десятков серых колонн. Несильный ветер слегка наклонял их, но на большее сил у него не хватало, а когда он совсем стихал, то дымы тянулись строго вертикально, упираясь в потолок облаков.

Вышли на небольшую дорогу, ведущую на север, к реке. За дорогой виднелась средних размеров роща, а за ней, насколько Петр помнил, должны были начаться пригороды Линца.

– Стой! – разнесшийся над дорогой голос был жесток и полон готовности убивать. Вопрос был задан по-немецки, а это значит, что засевший в роще патруль принял их за отбившихся от своих фрицев. Счастье еще, что не начал стрелять сразу. Глупо было бы погибнуть от рук своих.

Разведчики послушно остановились, но рук никто поднимать не стал.

– Вы что, ослепли? – спросил Петр резко. – Где вы эсэсовцев с таким оружием видели? И мы на восток идем, а не на запад.

– Кто вас знает, – ответил голос из рощи, но теперь он звучал по-русски и более спокойно. – За последние две недели такого насмотрелись, что готовы поверить во что угодно. Руки поднимите, а то стрелять будем!

– Вы что, обалдэли? – крикнул Сиркисян раздраженно, но Петр остановил его.

– Молчать, лейтенант! У них приказ, я понимаю…

– Ладно, не надо, – кусты колыхнулись, и на дорогу вышел человек в форме лейтенанта. Автомат он держал расслабленно, дулом вниз. – Кавказский акцент не подделаешь. Кто вы такие?

– Капитан Радлов, специальная разведывательная группа, – ответил Петр неохотно. – А вот на акцент вы, лейтенант, зря понадеялись. Я слышал, что в СС специальные части были, из чеченцев сформированные. Вдруг мы из таких?

– Нет уж, – засмеялся лейтенант, и лицо его от улыбки помолодело лет на десять. – Я до войны на Кавказе служил, так что армянина, – последовал кивок в сторону Сиркисяна, – с чеченцем или ингушом не спутаю.

– Это хорошо, – кивнул Петр. Из рощи между тем, словно по мановению волшебной палочки, появились еще несколько человек.

– У нас тут пост, – сказал лейтенант. – И такие сейчас везде стоят. В город я вас пока не пущу, но к командиру полка связного отправлю. Побудете пока с нами, а там – как полковник решит.

– Хорошо, – кивнул Петр, понимая, что спорить бесполезно.

– Вот и славно, – улыбнулся лейтенант. – Тогда проходите вон туда. Сообразим что-нибудь поесть.

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

5 августа 1945 года, 19:24 – 20:06

С утра хмурая погода к вечеру окончательно испортилась. Пошел противный, мелкий дождь. Он повис над Дунаем тонкой кисеей, почти скрыв противоположный берег, и сделал краски окружающего мира тусклыми.

Перемену погоды Карл-Мария Виллигут обнаружил, выйдя из замковых подземелий после пяти часов непрерывного труда. Всё тело ныло, мысли путались, и прохладная дождевая влага показалась даже приятной. Некоторое время бригаденфюрер постоял во дворе, не делая попыток укрыться от непогоды, и капли сползали по его лицу.

Когда начальная острота ощущений прошла, Виллигут опустил взгляд и только тут заметил, что во дворе стоит «виллис», на котором обычно ездит бригаденфюрер Беккер. А его место сейчас – на востоке, рядом с войсками, что бьются за Линц – город священной памяти фюрера.[65]

Виллигут ощутил, как внутри у него зарождается беспокойство. Словно заворочалось в груди суетливое существо, одаренное множеством холодных и острых лапок. Полный дурных предчувствий, он поднялся по ступеням. В церемониальном зале царила тишина, и всё так же величаво возвышалась подставка Священной Чаши.

Сладковатый запах, вечно витающий в зале совещаний, показался подозрительно похожим на трупный. Здесь не было тихо. Три голоса горячо спорили, перебивая друг друга. При появлении Виллигута разговор смолк.

– Я не помешал? – поинтересовался он, переводя взгляд с каменно-спокойного лица Хильшера на отстраненно-бесстрастное Беккера и налитое яростью – оберстгруппенфюрера Дитриха.

– Нет, бригаденфюрер, – ответил верховный арман, интонацией подчеркивая чин вошедшего. – Присоединяйтесь к разговору. Мы как раз решаем, что нам делать дальше.

– В каком смысле? – поинтересовался Виллигут, пододвигая стул.

– Русские взяли Линц, – сказал Беккер без всякого выражения, а Дитрих зарычал, словно дикий зверь и ударил кулаками по столу. Крепчайшее дерево затрещало.

– Спокойнее, – сказал Хильшер с неудовольствием. – Соизмеряйте свою силу, оберстгруппенфюрер!

– И что же делать? – Виллигут на мгновение ощутил внутри пустоту, что бывает во сне, когда падаешь с большой высоты.

– Вот и мы думаем, что же делать, – кивнул верховный арман, и на лице его обозначилась странная улыбка. – Потери очень велики, а восполнить их почти нечем. Проклятые диверсанты уничтожили слишком большое количество сыворотки.

– Можно снять все отряды с западного направления, вывести гарнизоны из Зальцбурга и окрестностей! – проговорил Дитрих горячо. Мундир его был порван в нескольких местах, словно генерал СС дрался с тиграми. – Тогда мы сможем остановить русских и отбросить их на восток!

– Иного выхода нет, – кивнул Беккер. Лицо его было серым от усталости, скулы натягивали кожу.

Виллигут хранил молчание. Он никак не мог понять, как непобедимые войска сверхчеловеков, еще несколько дней назад стоявшие в Вене, оказались разгромлены и отброшены до самого Шаунберга!

– Я понимаю вас, – кивнул Хильшер, и голос его почти звенел, как натянутая струна. – И думаю, что другого выхода у нас нет. Все войска на юге и западе в вашем распоряжении, Дитрих.

– Тогда мы пойдем, – сказал тот, поднимаясь. Чуть с задержкой встал Беккер.

– Хайль! – вскинул руку верховный арман.

– Зиг хайль! – ответили на приветствие офицеры. Сапоги их простучали по полу галереи, затем хлопнула дверь.

Виллигут поднялся, ощущая себя униженным так, словно его заставили жить в одном доме с евреями. Но Хильшер не дал ему уйти.

– Постойте, – сказал он. – Они готовы сражаться до последнего, эти фанатики. Но даже мне ясно, что надо бежать! На запад, к американцам! Они дадут нам возможность возродить рейх!

– Я так не думаю, – устало ответил Виллигут. – И не покину Шаунберг. Если мы потерпим поражение здесь – значит, мир недостоин сверхчеловека.

Он встал и, не прощаясь, медленно побрел к выходу.

Глава 19

Если нам не удастся завоевать мир, то мы должны ввергнуть в уничтожение вместе с нами полмира.

Адольф Гитлер, 1941

Верхняя Австрия, город Линц

5 августа 1945 года, 19:55 – 21:33

Петр никак не ожидал, что попадет прямо к Коневу. Но сообщение о том, что к расположению частей Советской армии пробился некто капитан Радлов, дошло до командира дивизии. Но и там не знали о специальной разведывательной группе, отправленной пять суток назад из Вены.

Но как только о ничейном капитане стало известно в штабе особой группы войск, где в этот момент находился командующий операцией по уничтожению недобитых фашистов, как всё чудесным образом переменилось. В обратном направлении полетел приказ: капитана срочно в штаб!

Петра и его товарищей запихали в штабной автомобиль и повезли. Ехать, правда, пришлось недолго. Машина миновала воняющий гарью центр города, пересекла реку и оказалась в пригороде под названием Катцбах. Этот уголок Линца сражения не затронули, и его выбрали для размещения штабные офицеры.

В небольшом дворе было тесно от автомобилей, пахло бензином. Всюду сновали деловитые люди в чистой новой форме, и Петру после нескольких дней лесной жизни неожиданно неудобно стало среди людей.

Сопровождающий их адъютант провел разведчиков через приемную, открыл черную, обитую кожей дверь.

– Вы, капитан, проходите, – сказал он, делая приглашающий жест. – А вы, товарищи, посидите пока здесь.

Петр, внутренне робея, переступил порог.

– Товарищ маршал, капитан Радлов по вашему приказанию прибыл! – доложил он, лихо козырнув.

– Присаживайтесь, товарищ капитан, – сказал Конев, поднимаясь из-за стола, широкий, массивный. Сбоку обнаружился генерал-лейтенант Благодатов. Очки его блестели.

Петр сел.

– А теперь – докладывайте!

Спустя полчаса капитан закончил рассказ, на протяжении которого маршал ни разу не прервал его, а только слушал, время от времени оглаживая широкий лоб.

– Да, – сказал он, когда капитан замолчал. – Вы не выполнили задание по уничтожению штаба противника. Но обвинить троих людей в неудаче там, где не справились почти триста, – глупо. Вы сделали всё, что могли, и на большее человеческих сил не хватило бы. Всех троих представлю к наградам, вас, капитан, к ордену.

– Служу Советскому Союзу! – ответил Петр по-уставному.

– А теперь – идите!

Когда Петр вышел в приемную, вслед за ним проскользнул и Благодатов.

– Живой, капитан, живой! – сказал он, и лицо генерала на мгновение осветила живая, теплая улыбка.

– Так точно! – ответил Петр.

– Товарищей – накормить, – указывая на выживших диверсантов, развернулся Благодатов к сопровождающему офицеру. – А нам с товарищем капитаном – чаю!

Адъютант исчез, словно унесенный ветром. Петр проследовал за генералом в маленький кабинет. Через пять минут туда был принесен поднос, на котором исходили ароматом стаканы, наполненные темно-коричневым напитком, и желтой горкой возвышалось печенье в вазочке.

Петр осторожно отхлебнул и едва не обжегся.

– Своим про награды сам скажешь, – проговорил Благодатов и одним глотком выпил полстакана. – И я готов подписать вам увольнительную в Вену на неделю.

– Не могу говорить за других, – сказал Петр осторожно, отставляя стакан. – Но я просил бы приписать меня к действующим частям. Ран у меня нет, и хотелось бы лично участвовать в окончательном разгроме противника. К тому же в замке всё еще в плену мои товарищи. Я надеюсь, что они живы.

– Уважаю, – генерал допил чай, и в глубине его светлых глаз заблестели веселые искорки. – Отказать в такой просьбе не могу.

– Спасибо, – сказал Петр, но Благодатов замахал рукой.

– Не благодари. Пойдем лучше, покажу тебе карту.

Генерал поднялся и перешел к небольшому столику, стоящему у окна. На улице шел дождь, и свет падал тусклый, серый.

На столе лежала крупномасштабная карта Австрии. Черными ниточками тянулись дороги, толстой голубой змеей смотрелся Дунай, коричневым лишаем – горы. Карандашом на карте, севернее Эффердинга, была поставлена жирная точка, и рядом приписано «Шаунберг».

– Вот смотри, – сказал генерал и оперся о карту локтем. Стол жалобно заскрипел. – Наши войска будут наступать ночью. Сплошной обороны у немцев всё равно нет. Главная же опасность в том, что враги под защиту американцев перебегут, и союзнички их приютят, да еще и обиженными выставят. Пострадали, мол, от коммунистической агрессии! Чтобы этого избежать, одна группа войск наступает по северному берегу Дуная. Их задача – к завтрашнему полудню выйти на границу с Баварией в районе Пассау. Вторая группа наступает на южном направлении. В Вельсе им придется столкнуться с сопротивлением, но их задача – отрезать Шаунберг с запада, и как можно быстрее. Часов через пятнадцать замок будет окружен.

– С точки зрения разведчика, – ответил Петр, – план хорош, а учитывая превосходство в войсках, есть все шансы его осуществить.

– Это точно! – усмехнулся Благодатов, и в этот момент дверь открылась. В нее просунулось встревоженное лицо адъютанта.

– Товарищ генерал, – сказал он поспешно. – Тот немец, он самоубийством жизнь покончил!

– Что? – подскочил бывший комендант. – Быстро врачей! Радлов, за мной!

Вслед за генералом капитан выскочил во двор, где офицеры оказались под обстрелом дождевых капель. Пока бежали до соседнего дома, под ногами сыто чавкали лужи.

В подвале, куда пришлось спуститься, пахло крысами и еще чем-то противным. Лампочка, висящая над дверью, расшвыривала яркий, режущий глаза свет. Над лежащим на полу телом в сером мундире склонились двое в белых халатах.

– Ну что? – спросил Благодатов нетерпеливо.

– Бесполезно, – сказал один из врачей, поднимаясь. – Он проглотил язык и задохнулся.

Петр подошел к мертвецу и увидел на широких плечах погоны гауптшарфюрера.[66] Руки пленника были связаны толстыми веревками, на ногах – кандалы.

– Вот незадача! – сказал генерал-лейтенант. – Первый сверхчеловек, которого смогли взять в плен, и тот ускользнул!

– Как удалось его схватить? – поинтересовался Петр, разглядывая лицо эсэсовца, показавшееся смутно знакомым.

– Оглушило взрывом, – ответил Благодатов. – Наши его подобрали. Засадили в подвал с самыми толстыми стенами. У двери – трое автоматчиков. А он взял – и, вот! Эхх!

– А он не мог иначе, – проговорил Петр. – Находиться в плену у недочеловеков – наивысший позор для такого, как он. Даже если бы его сегодня спасли, он бы завтра бросился на охрану, спровоцировав ее на убийство. И путы ему бы не помешали.

– Много вы о них знаете! – сказал зло один из врачей. – Не слишком ли?

– Не слишком, – ответил Благодатов жестко. – Пойдемте, капитан. Вас и ваших людей надо еще куда-то пристроить.

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

6 августа 1945 года, 12:58 – 13:32

У Карла-Марии Виллигута болела голова. Ныла дергающей, странной болью, словно в самой ее середине обнаружился гнилой зуб, который ни вылечить, ни вырвать. Только вместе с жизнью.

Боль проснулась в тот момент, когда первый снаряд ударил в стены Шаунберга и с грохотом посыпались камни, неспособные устоять перед порохом и металлом.

Обстрел не был постоянным, но находиться во дворе и даже в верхних помещениях всё равно было небезопасно. Арманов сразу же эвакуировали в подземелье, и те три часа, что они просидели там, Виллигут провел в странном забытьи. Перед ним роились видения, цветные и яркие, но впервые он не мог понять, что именно предстало глазам.

Приказ подняться на поверхность не удивил бригаденфюрера. С тупой покорностью он брел среди товарищей, надеясь, что на свежем воздухе боль в голове стихнет. Напрасно.

Во дворе замка было тихо. Капал редкий дождик. Пахло сырой листвой.

Удивление возникло у Виллигута в тот момент, когда Хильшер повел их в главную башню. Но спорить с верховным арманом бригаденфюрер не стал и послушно поднялся по винтовой лестнице, чтобы оказаться на небольшой площадке, в полной власти дождя.

Они собрались здесь все, кто остался в совете арманов. И если сравнить с теми, кто начинал восстание почти две недели назад, то не было двоих – фон Либенфельса и Графа, зато появился Дитрих.

– Зачем вы нас сюда привели? – спросил Феликс Дан, нервно поеживаясь. – Тут же холодно, и убить могут…

Он с опаской посмотрел на небо, ожидая, что оттуда свалятся смертоносные самолеты русских.

– Погода нелетная, – с презрительной усмешкой сказал Дитрих. – А то бы нас еще вчера разбомбили.

– Тише, – прервал оберстгруппенфюрера Хильшер, и глаза его сверкнули. – Мы поднялись сюда, чтобы всем вместе осмотреться и принять решение. Последнее решение.

– Почему они не стреляют? – спросил вдруг Карл Филер. Глаза его бегали, в них стоял страх.

– Это затишье перед бурей, – ответил спокойно Беккер. – Мы разослали разведчиков. Они вернулись все, кроме штандартенфюрера Янкера, и принесли сведения, что начало артобстрела назначено на три часа дня. А затем русские пойдут на штурм.

– Так надо бежать! – почти крикнул Ганс Бюнге. – Они же нас убьют!

– Куда? – Беккер обвел рукой горизонт. – Мы окружены. На реке – катера, на суше – русские части силой почти в дивизию, танки и пушки. У нас же после ночного боя всего около тысячи бойцов. Остальные отрезаны и, скорее всего, погибли. Мы могли бы попробовать прорваться, но потери при этом были бы слишком велики, а из обычных людей не выжил бы никто.

– Это ловушка, – сказал Виллигут и подошел к каменному парапету.

Вытянутые и хищные, словно щуки, лежали на серой глади Дуная русские корабли. На берегу, среди кустов и деревьев, сновали солдаты, деловито ползали боевые машины. Поднимались дымки, скорее всего, от полевых кухонь.

– Осторожнее! – в один голос выкрикнули Хильшер и Беккер, а бригаденфюрер добавил:

– По тем, кто высовывается, русские иногда постреливают.

Словно подтверждая его слова, о камни ограждения вжикнула пуля. На миг Виллигута окатило волной мутного, животного страха. От него потемнело в глазах, захотелось упасть и сжаться в комок.

С немалым трудом удалось подавить это желание, и бригаденфюрер отошел в безопасное место, соблюдая достоинство.

– Верховный арман забыл еще один вопрос, – проговорил Виллигут, чувствуя, как на нем останавливаются семь недоуменных взглядов. – В чем причина того, что мы потерпели поражение?

– Фюрер в последние дни перед смертью всё говорил о саботаже. – На губах Дитриха обнаружилась очень странная улыбка. – Но в нашем случае этот вариант исключен.

– Вне всяких сомнений! – решительно поддержал оберстгруппенфюрера Хильшер. – Слишком далеко, скорее всего, зашло разложение мира, слишком он погряз в еврейской нечистоте, и даже сверхчеловек не в силах его спасти.

– Не время для сверхчеловека… – вполголоса сказал Виллигут, но его перебил Дан.

– Я же говорил о том, что мы не вовремя начинаем! – заявил он. – Из вас всех я один понимаю в астрологии. Виной всему – квадрат Марса в одиннадцатом доме к Меркурию во втором! Именно этот аспект привел к неожиданному уничтожению наших запасов сыворотки…

– Всё не так! – поморщился Бюнге. – Просто мы забыли о благодарственных жертвах за дарованную Господами Земли победу, и боги отвернулись от нас!

– Теории можно выдвигать какие угодно, – в голосе доктора Хирта не слышалось иронии, и это делало его незнакомым, чужим. – Но что предлагает верховный арман?

– Держаться до последнего, – ответил Хильшер. – Вдруг американцы смогут заставить русских покинуть Верхнюю Австрию.

– Сомнительно, – проворчал Карл Филер.

– На случай, если положение станет критическим, у нас остается одна возможность – совершить ритуал Врат, впустить в этот мир то, что впускать нельзя.

– Но мы же при этом погибнем! – сказал громко Феликс Дан.

– Да, – кивнул верховный арман. В голосе его звучало злобное торжество. – Но и они – тоже!

– Но ритуал надо проводить около алтаря Грааля, – заметил Бюнге. – А его не перетащишь в подземелье?

– Стены донжона толсты, – пожал плечами Хильшер. – И выдержат даже прямое попадание снаряда. Ведь после ритуала нам всё равно умирать, так что – какая разница?

– Действительно, какая разница, – пробормотал Виллигут и побрел к чернеющему в полу квадрату люка.

– Куда вы, бригаденфюрер? – догнал его вопрос Дитриха.

– В зал церемоний, – ответил Виллигут, не оборачиваясь. – Пора начинать подготовку к открытию Врат.

После площадки на лестнице показалось неожиданно темно, и он спускался почти вслепую, держась за стену. Под ногами жалобно лязгали ступеньки, а сверху доносились возбужденные голоса соратников.

Верхняя Австрия, окрестности замка Шаунберг

6 августа 1945 года, 21:58 – 22:45

Вид стен и башен вызывал у Петра смешанные чувства. С одной стороны, он ненавидел место, в котором испытал величайшую боль в жизни, из-за которого погибло столько хороших товарищей. Но с другой, видеть логово загнанного в угол врага было приятно. Наверное, схожие ощущения испытывали солдаты, шедшие на штурм Берлина – вот он, последний оплот. Взять его, и всё, конец войне…

Ко всему этому он испытывал легкую досаду, что не удалось уничтожить замок и засевших в нем нацистов раньше, а поверх всего, словно яркая ткань в сундуке, лежала решимость идти в бой и сделать всё, чтобы победить.

Осознавал свои переживания капитан Радлов в густых зарослях кустарника, у самой воды, где сосредоточилась для атаки штурмовая группа. С Дуная тянуло холодком, и царила настороженная тишина, столь приятная после артобстрела.

Днем палили по замку бронекатера, с суши – артиллерия и танки, и над миром стоял тяжелый исполинский гул. Видно было, как на стенах Шаунберга появляются выбоины, как откалываются и падают наземь куски камня. Но древняя прочная кладка почти везде выдержала.

Штурм, назначенный поначалу на три тридцать, был отменен. А сейчас, пользуясь прикрытием темноты, под стенами замка орудовали саперы. Время от времени от замка доносились выстрелы и взрывы гранат – это немцы обнаруживали очередную группу саперов, которых послали к Шаунбергу не одну и не две.

Сиркисян и Моносов остались в тылу, а Петра по личной его просьбе маршал включил в одну из штурмовых групп. Бойцы ее сначала смотрели на пришлого капитана с подозрением, но когда они узнали, что офицер этот чуть не в самом замке побывал, стали относиться к нему с подчеркнутым уважением.

Петру же было всё равно. Он хотел одного – добраться до врага и уничтожить его. А как при этом будут смотреть на него товарищи – разведчика не волновало.

– Когда же наступать? – прошептал солдат штурмовой группы, сидящий рядом с капитаном, и тут же тишина исчезла, напуганная чудовищным грохотом.

Взрыв раскатился над рекой, снопы пламени поднялись около стен замка, который на мгновение, казалось, пошатнулся. Дернулась, словно раненая, центральная башня. Взвилась откуда-то из-за замка, с места, где расположен КП, зеленая ракета, и майор, командир штурмового отряда, злым голосом крикнул: «Вперед!»

Петр подскочил, словно подброшенный пружиной.

Они бежали, и высоченные стены, кое-где обвалившиеся, неумолимо приближались. «Как в средневековье! – мелькнула у Петра дурацкая мысль. – Только тарана не хватает!»

Петр поднял голову и успел заметить на стене серые фигурки. Оттуда полетела, кувыркаясь, граната. Петр успел упасть, и тут же рядом грохнуло, рвануло, опалило…

Когда поднялся, солдаты штурмовой группы строчили по стене из автоматов.

Им отвечал станковый пулемет.

Пришлось залечь.

– Не давайте им высунуться! – крикнул майор, и Петр послушно стрелял, почти кожей ощущая, как бьют со стен немцы, неся смерть наступающим.

Стены, несмотря на мощный взрыв, почти везде устояли, и обороняющиеся, пользуясь господствующим положением, отбивали атаки. Они не были ошеломлены и яростно защищали все проломы. Штурм явно захлебывался.

Петр водил автоматом, стараясь уловить на мушку всякое движение, объявившееся там, на гребне сооружения, построенного много сотен лет назад. Один раз он точно увидел, что попал, и фигурка, нелепо болтая руками и ногами, полетела вниз.

Капитан свирепо оскалился и сменил магазин.

В небо поднялась алой кометой сигнальная ракета – сигнал отбоя.

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

6 августа 1945 года, 22:51 —23:51

Стены замка перестали вздрагивать, стихли бьющие по ушам звуки боя, и в церемониальном зале появился оберстгруппенфюрер Дитрих. На лице его блуждала злая усмешка, генеральская фуражка была припорошена землей.

– Ну что? – спросил Хильшер, поднимаясь с колен. В коленопреклоненном состоянии арманы, за исключением Дитриха и Беккера, провели несколько часов. Результатом их трудов стала начертанная на полу огромная девятилучевая звезда, обильно украшенная рунами и упирающаяся вершиной в алтарный камень.

– Штурм отбит, – ответил оберстгруппенфюрер. – Но потери очень велики. Более пятидесяти процентов. Боеприпасы на исходе. Когда они пойдут на второй штурм, то мы продержимся максимум полчаса.

– Хорошо уже то, что русские не атаковали нас днем, как хотели изначально, и дали нам время на подготовку, – кивнул верховный арман. – Тогда мы начинаем обряд, а вы с бригаденфюрером Беккером должны присоединиться к нам не позже чем через полчаса. Запомните ваши места!

Он указал на два нижних луча звезды.

– Кто из вас встанет на какое место, – неважно, имеет значение лишь присутствие в данной точке двух настоящих арийцев. Все поняли?

– Яволь, – Дитрих кивнул. – Через полчаса мы будем тут, что бы там ни творилось.

– Занимайте места, товарищи, – проговорил Хильшер, и в голосе его прорезалась печаль. – Грустно, что этот мир оказался недостоин очищения сверхчеловеком. Но мы еще вернемся, обязательно!

– Только в каких временах и обличьях – вот в чем вопрос, – проговорил Феликс Дан, и тонкое лицо его болезненно искривилось.

– Это неважно, – махнул рукой Виллигут и направился к отведенной точке. Его место было в самом центре звезды, где лежала, растопырившись пауком, руна Хагал – символ тотального разрушения.

Впереди бригаденфюрера встал сам Хильшер, за которым алел, словно рубин, алтарный камень. По сторонам и чуть впереди, на первых от вершины лучах, расположились Бюнге и Дан. Филер и Хирт стояли чуть сзади.

– Жаль, что Йорга нет с нами, – вздохнул Дан, и Виллигут его вполне понимал. Ритуал рассчитан на девять человек, и арманам пришлось перекраивать его под меньшее число участников.

– Начинаем! – сказал строго Хильшер.

Все смолкли, в церемониальном зале воцарилась тишина, словно арманы превратились в безгласные, неподвижные статуи. Закрыв глаза, каждый из них старался как можно ярче представить свою часть рунической надписи, которая должна открыть в земные пределы путь врилю, бессмертной космической силе, что вечно беснуется за гранью мира и слабым отголоском которой является жизнь. Прорыв первозданной энергии уничтожит замок, собравшиеся вокруг русские войска и изрядный кусок Австрии. В случае, если удастся открыть Врата полностью, задетой окажется вся Европа…

Выстроенные в ряд руны перед глазами Виллигута полыхнули холодным голубым светом, и он боковым зрением заметил другие части надписи, принадлежащие соседям. Ни один человек не способен воспроизвести это руническое заклинание полностью; слишком сложно оно, и слишком велика эта мощь, чтобы смог ее сдвинуть с места один человек.

Руны светились ровно и ярко, давая знать, что начальная фаза концентрации достигнута. Ключ во врата, открывающие путь врилю, был вставлен. Осталось повернуть его и распахнуть створки.

Хильшер запел. Его голос, тонкий, почти женский, отдавался под сводами зала, обретая почти вещественную плотность. Он щекотал кожу и заставлял сердце биться чаще.

К голосу верховного армана присоединились другие. Лишь Виллигут молчал, его задача заключалась в том, чтобы удержать ключ в замке, не дать ему выскользнуть. Сохранить перед глазами светящуюся руническую надпись, не позволить ей расплыться на бесформенные световые волокна.

Пение стало громче, словно обрело собственную волю, но Виллигут почти не слышал его. Ввиду нехватки людей он выполнял работу, предназначенную для троих, и делать это было не так-то просто. Пот тек по лицу, мускулы спины болезненно ныли, по позвоночнику пробегали волны корежащей боли…

Он не услышал, а скорее почувствовал, как подошли Беккер с Дитрихом. Просто вдруг стало немного легче, словно незримый груз, лежащий на плечах, несколько уменьшился. Руническая надпись перед глазами пульсировала, то наливаясь нестерпимым сиянием, то бледнея почти до полной прозрачности.

Когда пение стало особенно громким, руны начали перемещаться, переползая с места на место, будто муравьи. Со всех участков надписи собирались они перед Виллигутом, формируя исполинскую фигуру – нечто вроде арки, выстроенной из трех рядов символов.

Она строилась медленно, и постепенно возрастало напряжение в теле бригаденфюрера. Он ощущал, как судорожно сокращаются все до единого мускулы, и предательская мыслишка о том, что силы уже не те, что в молодости, не замедлила явиться.

Последняя руна шмыгнула на отведенное место, и арка засияла, вспыхнув аметистовым пламенем. Хор распался, и остался только один голос, вибрирующий, сильный. Голос Хильшера. В один момент он почти сорвался на визг. В ушах Виллигута отдалось тупой болью, и тут же тяжесть исчезла. Перед глазами сверкнуло, и под опущенными веками стало просто темно.

В первое мгновение потрясенный Виллигут пошатнулся и едва не упал. Стали слышны звуки боя. Там, за стенами, рвались гранаты и снаряды, роями метались в воздухе пули, трескуче переговаривались автоматы и пулеметы.

Но более не происходило ничего. Реальность продолжала оставаться незыблемой.

Ритуал не удался.

Виллигут поднял веки, удивившись их почти каменной тяжести.

Прямо перед ним стоял верховный арман, и глаза его были полны чистого, детского удивления. Они словно вопрошали: «Как же так? Отчего столь вопиющая несправедливость?»

– Ничего не вышло, – пробормотал кто-то растерянно.

Гул взрыва, мощного и сотрясшего пол, перекрыл встревоженные голоса, а когда возможность слышать вернулась, то оберстгруппенфюрер Дитрих сказал, очень спокойно:

– Они взорвали стену. У нас есть не более пятнадцати минут.

При этих словах с лицом, Хильшера произошла разительная метаморфоза. Только что мягкое, словно глина, оно затвердело металлом. Набрякли яростным стальным свечением глаза, хищно вытянулся нос, упрямо обозначились скулы.

– У всех с собой кинжалы? – спросил верховный арман, не дожидаясь, похоже, ответа. – Ритуалу недоставало одного – человеческой жертвы. Мы добавим к рунам силу священной арийской крови и уйдем в бессмертие вместе со всеми, кто осмелился штурмовать замок! Товарищи, вы знаете, что делать!

Виллигут потянулся к поясу, и ладонь сама нашла шершавую рукоять ритуального кинжала, что вручается офицерам СС за особые заслуги. Обнаженное лезвие блеснуло темным металлом, и серебром полыхнули на нем буквы: «Моя честь – верность!»

Сбоку раздался глухой стон, а вслед за тем – звук падения тела. Кто-то уже успел уйти. Поняв это, Виллигут ощутил в сердце холодную пустоту и, чувствуя, что еще миг, и он потеряет решимость, ударил кинжалом в эту самую пустоту, словно надеясь уничтожить ее острой сталью.

Раздался хруст, затем холод обхватил всё тело…

Того, как разлетелись от взрыва гранаты двери донжона, он уже не увидел и не услышал.

Верхняя Австрия, замок Шаунберг

6 августа 1945 года, 23:51 – 7 августа 1945 года, 00:44

Граната сработала точно так, как полагалось. Толстенные дверные створки дернулись, словно их затрясло в столбняке, а затем, решив, что служба окончена, упали внутрь. В поднявшуюся пыль, поливая все перед собой огнем автоматов, ворвались солдаты.

Но стрельба прекратилась практически сразу.

Ворвавшись в знакомое помещение, Петр в первый момент удивился: столько тут было народу, и никто не сопротивлялся… Ведь не первой же очередью их положило в самом деле…

Но потом он обратил внимание, что тела немцев лежат как-то уж очень упорядоченно, и, приглядевшись, увидел на полу черную исполинскую раскоряку рисунка.

– Самоубийство, товарищ капитан, – доложил, подойдя, рослый рыжеусый рядовой. После того как майор, командовавший штурмовой группой, поймал грудью пулю, за старшего остался капитан. – Ушли от расправы, фрицы клятые.

– Ушли, – Петр кивнул и усилием воли заставил себя опустить автомат, намертво застывший в судорожно сжатых руках.

В полутемном зале стоял противный сладковатый аромат, так запомнившийся капитану, и теперь в нем явственно ощущался привкус тухлятины. Сплюнув, Петр присел и осторожно перевернул ближайший труп.

Стеклянными, почти белыми глазами смотрел в небо Беккер. Из груди его торчала рукоятка кинжала, на лице было строгое, спокойное выражение, словно бригаденфюрер умер, находясь на параде.

Лежащий рядом труп Дитриха, наоборот, скалился в безумной ярости. Оберстгруппенфюрер покончил с собой, перерезав себе глотку, и пониже белозубой улыбки зияла вторая, отвратительно алая. Кровь, в первые мгновения наверное бившая ключом, теперь едва булькала в горле.

В самом центре лежал Виллигут. Он упал навзничь, широко раскинув руки, и его лицо было страшнее всего. На нем застыло выражение великого, всепоглощающего счастья. Петр с ужасом поймал себя на мысли, что многое отдал бы за то, чтобы умереть с такой улыбкой на губах.

– Зачем это они, товарищ капитан? – спросил кто-то из солдат. – Настолько боялись попасть в плен? Страшились расплаты?

– Нет, – ответил Петр, поднимаясь с колен. – Они не боялись нас. Видите рисунок? – он обвел жестом помещение. – Они верили в магию и надеялись, скорее всего, последним ритуалом нанести нам какой-либо вред…

– Но не смогли!

– Надеюсь, что так, – кивнул Петр.

– Товарищ капитан! – донесся от двери чей-то звонкий голос.

– Да, – Петр обернулся и увидел того самого лейтенанта, который несколько дней назад встретил его у Линца.

– Вы, говорят, знаете, где в местных подземельях наши пленные могут быть, – проговорил лейтенант неуверенно. – Там, в левом крыле, какой-то спуск обнаружили. Может, посмотрите?

– Иду, – Петр заторопился к выходу. Воспоминание о том, что там, внизу, еще могут быть живы товарищи по разведроте, ожгло капитана сильнее плети.

По двору замка бегали солдаты, куда-то стаскивали убитых эсэсовцев. Пленных не было. Сверхчеловеки дрались до последнего и, будучи ранеными, находили силы и время, чтобы покончить с собой. Над Шаунбергом витал кислый аромат пороха, слышались команды и топот сапог по камню.

Сопровождаемый лейтенантом, Петр поспешно пересек двор и вошел в низкую дверь левого крыла. Внутри здания тоже были следы боя. В стенах зияли пулевые отверстия, одна из дверей была начисто снесена разрывом. Валялись трупы, в основном в серой эсэсовской форме.

– Наших вынесли всех, – сказал лейтенант грустно, когда они вступили на ведущую в подземелье лестницу. – И много хороших людей погибло! Ох, как много!

На нижней площадке, откуда начинались темные, забранные решетками коридоры, офицеров ждали несколько солдат, а рядом с ними лежали три тела. Двое тюремщиков в черной, словно сажа, форме, и еще один, возле которого Петр невольно остановился.

– Вот еще, непонятно кто, – сказал лейтенант недоуменно, почесывая в затылке. – Вылитый китаец, а вместе с немцами…

– С Тибета он, – ответил Петр, разглядывая смуглое лицо. – Когда наши Берлин штурмовали, говорят, много таких желтых за фрицев сражалось. Чуть не целый полк. Тоже, видать, арийцы.

Лейтенант хмыкнул, солдаты рассмеялись.

– Ничего смешного, – голос капитана был суров, и веселье мгновенно прекратилось.

– Нам сюда, – показал Петр на коридор, на первый взгляд ничем не отличающийся от соседних.

Забренчали ключи, снятые с пояса одного из тюремщиков, заплясал на стенах свет захваченного предусмотрительным лейтенантом фонарика. В коридоре было тихо, только разносился шум шагов.

– Вот здесь! – на этот раз с ключами возились дольше. Наконец замок со скрежетом распахнул стальную пасть, и дверь отъехала в сторону.

Из помещения в коридор хлынула такая волна смрада, что Петра едва не стошнило. Солдаты поспешно закрывали носы ладонями.

Пахло кровью и нечистотами, и еще – гниющим мясом.

– Дайте мне фонарик! – сказал Петр, чувствуя, как трудно становится дышать. Словно легкие набили опилками. Где-то в глубине души чужой, незнакомый голос вопил: «Нет! Этого не может быть!»

Рука лейтенанта, когда он отдавал фонарик, дрожала.

Петр вошел, стараясь дышать через рот, разрезал лучом света, желтым и почти осязаемо тяжелым, смрадный мрак подземелья.

Здесь были трупы. Только трупы. Они лежали вповалку, кто как, и многие уже начали разлагаться. Предсмертный ужас обезобразил лица разведчиков, недавно живых и полных сил, пулевые отверстия на телах оплыли, потеряли первоначальную четкость. Кровь запеклась на стенах и полу, превратившись в коричневые уродливые потеки.

Их просто убили, хладнокровно расстреляли. Всех. Не тратя времени на то, чтобы вывести наверх. Сделали это в момент, когда стало ясно, что от пленников не будет никакой пользы. Судя по степени разложения, случилось это несколько дней назад, может быть, в ту ночь, когда капитан Радлов с товарищами пытался взорвать подземелья Шаунберга.

– Нет! – Петру казалось, что он кричит, сотрясает воздух с такой силой, что каменные стены сейчас рухнут. Но на самом деле он лишь шептал: – Нет! Нет, нет…

– Мы опоздали, – сказал за спиной лейтенант, и в голосе его прозвучала печаль.

Петр пришел в себя наверху, во дворе замка. Шел дождь, и капли, текущие по лицу, приносили смутное облегчение. Словно небо оплакивало гибель солдат.

Грохот, прокатившийся меж каменных стен, заставил Петра обернуться. Похоже, ворота сумели открыть только теперь, и в них победителем вступал генерал Благодатов. Шел он пешком, и лицо его было спокойно. Словно и не было страшных дней в Вене, когда казалось, что все пропало, не было громадных потерь в сражениях со сверхчеловеками. Генерал внимательно осматривал захваченный замок и, заметив одиноко стоящего Радлова, неожиданно изменил маршрут.

– Здравия желаю, товарищ генерал! – Петр постарался скрыть переживания, но, судя по тому, как Благодатов вдруг нахмурился, сделать это ему не удалось.

– Вот и всё, капитан, – сказал он тяжело.

– Так точно, – Петр кивнул.

– Но будет у меня к тебе, капитан, еще задание, – генерал на мгновение замолчал, словно собираясь с мыслями. – Ты знаешь, где вход в подземелье. Возьми солдат, попробуйте слазить туда. Может быть, что-то да сохранилось. Хотя бы одну ампулу нам того снадобья добыть, что немцев сильными и быстрыми делало…

– Разрешите выполнять?

– Выполняйте, – и Благодатов удалился.

Спускаться в подземелье ему пришлось с тем же самым лейтенантом. Рыцарская рука действовала безотказно, и перед советскими офицерами открылись двери замаскированного лифта.

– Однако! – сказал лейтенант с восхищением.

В кабинку влезли вчетвером, остальных пришлось оставить наверху. Лифт, скрипя и хрипя, полз вниз, и Петр всё гадал, выдержит ли механизм, на который за последние дни пришлось так много ударов?

Но добрались без препятствий. Дверцы распахнулись, и они вышли в коридор. Освещение более не работало, под ногами хрустели осколки и откатывались в стороны с лязгом гильзы. Тела немцы, судя по всему, унесли.

– Да тут бой был! – удивился лейтенант. – А ведь мы первые спустились!

– Это мы тут побывали, – проговорил Петр неохотно.

Чем дальше они шли, тем сильнее были изуродованы стены. В том месте, где ранее был вход в лабораторию и напротив него – выход к подземному ходу, дорогу преграждал завал. Потолок здесь попросту рухнул, и путь перекрывали толстенные бетонные блоки. Видно было, что строили немцы это подземелье надолго. Вот только попользовались всего ничего.

– Ну, вот и всё, – растерянно сказал лейтенант. – Дальше никак!

Петр повел фонариком вниз, и тут его внимание привлек предмет продолговатой формы. Густо засыпанный пылью, он лежал у самого края завала и донельзя походил на гильзу. Вот только размеры…

Он оглянулся. Солдаты лениво смотрели по сторонам, лейтенант занимался тем, что пытался вытащить из обломков штурмовую винтовку. Петр наклонился и поднял предмет.

У него на ладони лежала ампула. Внутри нее, он знал, плескалась бурая, похожая на кровь жидкость с золотистыми крапинками внутри. Вещество, способное сделать Петра Радлова быстрее, сильнее и, в общем-то, лучше. А если отдать ученым – то создать идеальных солдат столько, что они за полгода покорят все пять континентов, навсегда покончив с капитализмом.

Петр ярко представил себе это будущее: кровавые битвы, бомбардировки, уничтожение городов. Сверхлюди с одной стороны, и страшное американское оружие, примененное недавно в Японии, – с другой.

Очень медленно, контролируя каждое мгновение движения, он опустил ампулу на пол, наступил сапогом. Раздался легкий хруст.

– Что там такое? – спросил лейтенант.

– А раздавил что-то, – ответил Петр небрежно. – Пойдем, чего тут делать? И надо сказать, чтобы больше никто сюда не совался, а то всё готово рухнуть.

– Да, – сказал лейтенант, и они ушли, оставив в подземелье мрак и тишину.

Эпилог

СССР, Москва

7 августа 1945 года, 12:00 – 12:10

«Сообщение ТАСС»:

С целью обеспечения безопасности мирного населения Австрийской Республики и для пресечения диверсионных действий со стороны частей немецкой армии, сохранивших боеспособность благодаря попустительству оккупационных властей Соединенных Штатов Америки и Соединенного Королевства Великобритании, войска Советской армии заняли земли Верхняя Австрия, Каринтия, Штирия и Зальцбургерланд.

Советское правительство придерживается принципов Потсдамской конференции о создании независимого и суверенного Австрийского государства, но считает невозможным в связи с не до конца устраненной опасностью передать западные и южные земли Австрии под юрисдикцию правительств США, Великобритании и Франции.

Советское правительство объявляет себя верховным гарантом права австрийского народа на независимость, в связи с чем…

Нижняя Австрия, город Амштеттен

8 августа 1945 года, 17:41 – 17:55

День прошел в хлопотах и заботах, и только к вечеру Эльза освободилась. Вышла на улицу и столкнулась с фрау Цюбер, пожилой соседкой.

– Ох, милочка! – вздохнула та. – Вы слышали новость? Теперь у нас будет русская комендатура в городе?

– Уж лучше русская, чем немецкая, – ответила Эльза.

– Ой, не говорите так! – всплеснула руками почтенная фрау, похожая в этот момент на расстроенную болонку. – Всё же немцы – они европейцы, братья нам по крови и духу, а русские – это дикие варвары из лесов востока!

И соседка пустилась в длинное и совершенно невнятное рассуждение о том, почему русские должны немедленно убраться к себе в Россию, где всегда зима, а по улицам бродят медведи…

Эльза слушала ее без интереса, из вежливости. В один момент бросила взгляд за спину соседки и невольно вздрогнула: по улице уверенной походкой шагал советский офицер. В руках он что-то нес, но не это показалось Эльзе странным. Что-то знакомое было в движениях мужчины…

– Петер? – прошептала она, еще не веря происходящему.

– Что вы сказали, милочка? – спросила фрау Цюбер недоуменно.

– Петер! – не обращая на соседку внимания, уже уверенно сказала Эльза.

Он тоже увидел ее. Улыбнулся, в светлых глазах сверкнула радость.

– Петер! – закричала она и, словно влюбленная школьница, бросилась ему навстречу. На то, что фрау Цюбер жеманно поджала губы, изображая обиду, Эльзе было глубоко наплевать.

Он обнял ее, но как-то неловко, одной рукой.

– Погоди, – сказал осторожно. – Глянь сюда.

Она с трудом оторвалась от него и только в этот момент разглядела то, точнее – того, кого он нес в руке. На широкой ладони сидел уморительно серьезный черно-белый котенок и рассматривал женщину с явным недоумением.

– Мяу! – сказал котенок, заметив ее ответный взгляд.

– Вот подобрал на пути из Линца. В одном разрушенном поселке. Пусть поживет, – проговорил Петр, и в словах его чувствовалось напряжение. – У нас.

– Конечно, – ответила Эльза и обняла его. Крепко, изо всех сил.

Тироль,

граница Австрии и Швейцарии в районе Пфундс – Шульс

9 августа 1945 года, 3:44 – 4:01

По снежному склону шел человек. Внизу в ущелье грохотала река, рядом с ней, невидимое в ночной тьме, вилось шоссе. Светился огоньком домик пограничного поста.

Несмотря на то что снег был рыхлым и плохо держал ноги, шагал ночной путник легко и быстро. Одет он был более чем странно – в костюм-тройку старомодного покроя, примерно на размер меньше необходимого. Руки торчали из рукавов, штанины едва прикрывали щиколотки.

Это было бы смешно, но всякое веселье пропадало при первом же взгляде на лицо человека в нелепой одежде. Глаза его были холодны, словно лед, и сияла в них голубизна альпийского неба. В правильных чертах лица таилось нечто такое, чего обычному человеку присуще быть не может.

В руках он держал небольшой кожаный дипломат.

Дойдя до того места, где, по его расчетам, уже была Швейцария, штандартенфюрер Хельмут Янкер остановился. Постояв в раздумье, обернулся и бросил взгляд на северо-восток, туда, где под тем же угольно-звездным небом остался замок Шаунберг.

Несколько минут он стоял безмолвно, затем ровную линию губ последнего сверхчеловека разодрала болезненная усмешка. И горы услышали:

– Мы еще вернемся. И тогда – посмотрим!

Он развернулся и исчез во тьме. Продолжала шуметь река, налетевший ветер прошелся по снегу мягкими лапами, словно ощупывая цепочку следов, растворяющуюся в темноте.

Немного о реальности,

или Вместо послесловия

Автор позволил себе достаточно много вольностей в отношении музы истории Клио и, опасаясь мести сей своенравной особы, решил хотя бы в послесловии восстановить истину относительно явлений, изложенных в романе с альтернативной точки зрения.

Замок Шаунберг, некогда самый большой в Верхней Австрии, к началу двадцатого века представлял собой руины. Строение, которое в тысяча девятьсот седьмом году приобрел Йорг Ланц фон Либенфельс для своего эзотерического общества, носило название Верфенштайн. Этот замок гораздо меньше описанного в романе и располагался несколько дальше от Линца. Автор позволил себе создать некий гибрид из двух замков.

Собор Святого Стефана, равно как и прочие достопримечательности Вены, уцелели и до сих пор радуют жителей и гостей столицы Австрии. Для разрушения собора понадобилась бы многодневная подготовка, так что описанная в романе процедура – стопроцентный вымысел.

В июле сорок пятого года Вена уже была поделена на сектора ответственности, как и Берлин, и в столице Австрии находились французские, американские и английские части. Для простоты изложения этот факт упущен.

Бомба на Хиросиму была сброшена 6-го августа, и на самом деле капитан Радлов о ней ничего знать не мог.

Заместитель коменданта Вены Николай Григорьевич Травников благополучно вернулся на родину, где преподавал в одной из военных академий Москвы и скончался своей смертью.

Иван Александрович Перервин во время службы в комендатуре Вены носил звание подполковника.

Генерал Джордж Паттон командовал оккупационными войсками США в Баварии, а не в Австрии и погиб двадцать первого декабря сорок пятого года в автомобильной катастрофе на одной из дорог Германии.

Ганс Бюнге и Феликс (на самом деле тоже Ганс) Дан числятся в списках общества «Туле» за тысяча девятьсот тридцать третий год. Об их сотрудничестве с нацистами и дальнейшей судьбе никакой информации нет.

Фридрих Хильшер неоднократно упоминается в мемуарах времен Третьего рейха как оккультный вдохновитель СС, но об его участии в повседневной жизни этой организации данных нет. Он участвовал в Нюрнбергском процессе в качестве свидетеля защиты Вольфрама Зиверса, главы «Анненэрбе», после чего пропал из поля зрения историков. Время и место смерти его неизвестны.

Карл-Мария Виллигут служил в СС с тридцать третьего по тридцать девятый годы под псевдонимом Карл-Мария Вейстхор и был уволен по состоянию здоровья. В дальнейшем в жизни рейха не участвовал. Умер в сорок шестом году в возрасте восьмидесяти лет.

Йорг Ланц фон Либенфельс (настоящее имя Адольф Йозеф Ланц) был одним из лидеров оккультного движения ариософии в Германии в первой четверти двадцатого века. В период рейха официальных постов не занимал и влияния не имел. Умер в пятьдесят четвертом году.

Хельмут Беккер. В реальности носил очки, но при создании литературного образа эта деталь опущена. В последний период войны командовал третьей танковой дивизией СС «Мертвая голова», вместе с остатками которой сдался в плен американцам на западе Австрии девятого мая сорок пятого года. Позднее был передан Советскому Союзу и после показательного суда осужден на двадцать пять лет заключения. В пятьдесят третьем году был казнен в лагере по обвинению в саботаже.

Ульрих Граф. Личный друг Гитлера, участник Пивного путча. В годы Второй мировой служил в СС. Информации о его смерти нет.

Карл Филер. Числился в списках общества «Туле», участвовал в путче 23-го года. Проживал в Мюнхене до 1965 года.

Август Хирт. Руководитель Анатомического института СС в Страсбурге. При входе в город войск союзников летом сорок четвертого года бесследно исчез. Его судьба неизвестна.

Йозеф «Зепп» Дитрих. Один из высших чинов СС, друг Гитлера, долгое время – командир его личной охраны. В сорок пятом году сдался американцам. В сорок шестом предстал перед военным трибуналом США. Осужден на двадцать пять лет, но вышел через десять. В тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году был осужден германским судом на девятнадцать месяцев. Умер в шестьдесят шестом году.

Примечания

1

Черное обмундирование, хорошо знакомое по фильму «Семнадцать мгновений весны», к концу войны ассоциировалась с понятием «тыловая крыса». Боевые части СС носили одежду серого цвета.

2

Соответствует армейскому званию полковника.

3

Соответствует званию майора.

4

Старший лейтенант.

5

Соответствует званию генерал-майора.

6

Старший сержант.

7

В июле 1945 года – верховный комиссар по Австрии и глава Центральной группировки войск СССР в Европе.

8

Имеется в виду Потсдамская конференция, которая началась 17 июля.

9

Знаки отличия оберштурмфюрера.

10

Каста правителей и жрецов древних германцев, термин предложен Гвидо фон Листом.

11

Лейтенанта.

12

Множество солдат тибетского происхождения погибло при обороне Берлина, а культурные связи нацистов и Тибета – установленный, но плохо изученный факт.

13

Соответствует капитану.

14

Руна Каун, означающая, в том числе и расовую чистоту.

15

Реактивные противотанковые ружья.

16

В Бельгии.

17

Вождь вестготов, первыми из варваров взявших и разграбивших Рим в 408 году.

18

От немецкого blut – кровь.

19

СС, по идее основателей, – рыцарский орден, наследник традиций тамплиеров и Тевтонского ордена.

20

Данная шкала применялась для оценки пригодности кандидатов в СС.

21

Реально существовавший инструмент для определения расовой чистоты посредством измерений черепа.

22

В июле сорок пятого – главком Вооруженных сил СССР в Германии.

23

Прозвище солдат английской армии.

24

«Наследие предков»; полное название – «Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков», сначала отдельная организация, позже – подразделение СС, занимавшееся «научными» изысканиями.

25

Ahnenschein – свидетельство о происхождении, документ, удостоверяющий истинно арийское происхождение его владельца.

26

Младший сержант.

27

Оккультная организация, в которой в двадцатые годы состояли Гитлер, Розенберг и Гесс; именно в ней были выработаны многие идеологические концепции нацизма.

28

Генерал-полковник.

29

Главный замок ордена СС, его сакральный центр. Располагался в Вестфалии.

30

Белый плащ с алым крестом носили тамплиеры.

31

Австрийский оккультист, в начале двадцатого века предложивший т. н. Арманический рунический строй, который впоследствии широко использовался в нацистской мистике.

32

Реально существовавшая организация, в которую мог вступить каждый гражданин рейха арийского происхождения.

33

Сокращенное от нем. Welteislehre – Учение о мировом льде.

34

Генерал армии, высший чин в войсках СС.

35

Специальные подразделения СС, занимавшиеся уничтожением отдельных категорий населения (в первую очередь, евреев) на оккупированных территориях.

36

Отто Скорцени, оберштурмбанфюрер СС, командир частей специального назначения.

37

Парк на западной окраине Вены, фактически – часть Венского леса (Винервальда).

38

Концентрационный лагерь неподалеку от Линца.

39

Район на западе Вены.

40

Премьер-министр Великобритании, с 28 июля сменивший на этом посту Уинстона Черчилля.

41

Англо-бурская война 1899—1902, война Англии против бурских республик – Южно-Африканской республики (Трансвааля) и Оранжевого Свободного государства.

42

Прозвище, под которым Йозеф Дитрих был известен в войсках

43

Город на границе Австрии и Германии.

44

Чин, который носил Гиммлер.

45

Глава правительства Австрии с мая 1945 года.

46

Бывший императорский дворец, в сорок пятом – местопребывание правительства Австрии.

47

Знаменитые советские бегуны второй половины 30-х гг.

48

«Пояс», полоса улиц, прилегающая к Дунайскому каналу и полукольцом опоясывающая старую часть города. Внутри Гюртеля находится Рингштрассе, таким же полукольцом охватывающая т. н. Внутренний город.

49

«Endlosung» – официальное название политики геноцида по отношению к евреям, проводившейся в Германии в 1933–1945 гг.

50

Нем. mischlinge – смешанные. Люди с небольшой примесью еврейской крови. Считались полноправными гражданами нацистского государства и не подвергались гонениям на евреев.

51

Данная руна была эмблемой «Анненэрбе».

52

Названия рас недочеловеков, по фон Либенфельсу.

53

Самый знаменитый и большой собор Вены, освящен в 1147 г.

54

Тридцати семи километров в час.

55

Один из символов СС – череп.

56

Венская пословица.

57

Цвет инженерных частей СС.

58

Способность передвигать предметы силой мысли.

59

От нем. «Blid» – дурак. Робы с такими нашивками носили слабоумные узники концлагерей.

60

И. В. Сталиным, который в 1941—1945 гг. исполнял обязанности Верховного главнокомандующего.

61

Махорка и перец.

62

Замок в Нижней Силезии, в котором содержался архив «Анненэрбе». Попал в руки советских войск в сорок пятом году.

63

От нем. affe – обезьяна, одно из названий низших рас.

64

Расхождение с расовой теорией Виллигута, изложенной выше, не должно смущать читателя – единства в «научных» теориях мыслителей Третьего рейха никогда не было.

65

Гитлер родился в Браунау, но большую часть детства и юности прожил именно в Линце.

66

Прапорщика.

Content

Дмитрий КАЗАКОВ
ВЫСШАЯ РАСА

Немного о предшественниках, или Вместо предисловия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Немного о реальности, или Вместо послесловия

Примечания