Барбара Тейлор Маккафферти

Шуры-муры

Глава 1

Деньги говорят. А в таком крошечном городке, как Пиджин-Форк, штат Кентукки — тем более. В населенном пункте с количеством жителей одна тысяча пятьсот одиннадцать душ трудно не заметить человека, у которого в кармане не ветер гуляет, а настоящие купюры похрустывают.

В этих местах деньги не просто говорят, они вопят во всю глотку.

Если мне требовалось доказательство этой сентенции, то я получил его сполна тем зябким ноябрьским утром в понедельник, когда новенький серебристый «корвет» причалил к тротуару перед аптекой моего брата Элмо. Я в тот момент был занят делом. Этим делом в последнее время я был занят с утра до ночи.

Я драил полы.

Элмо, мой великодушный братец, сделал мне великое одолжение полтора года назад, когда я открыл здесь частное детективное агентство. Глядя на меня честными глазами, Элмо заявил, что раз я его младший братишка, и все такое, то он жертвует мне под офис свободное помещение на втором этаже над аптекой, бесплатно. Единственное, что Элмо попросил в качестве ответной услуги, это заправлять автомат с газировкой и протирать полы. Не то чтобы постоянно, нет, а только когда я буду располагать свободным временем. Помнится, он несколько раз повторил: располагать свободным временем.

Я даже проглотил этого «младшего братишку», хотя мне, слава Богу, тридцать четыре. Мне действительно почудилось, что Элмо делает мне запредельно щедрое предложение. Настолько щедрое, что совестно даже принимать его.

Оправданием моей глупой доверчивости может служить только то, что до этого я восемь лет проработал в отделе по расследованию убийств в Луисвиле. И совершенно не представлял, какое количество свободного времени выдается частному детективу в Пиджин-Форке.

И вот, за последние восемнадцать месяцев пребывания в городе детства я только и делал, что располагал своим свободным временем, за редким исключением. Так что вскорости мне бы, видимо, пришлось соскабливать надпись «Частный детектив» с дверей моего офиса и заказывать вместо неё другую — «Профессиональная поломойка».

Не скрою, за это время я не раз задавал себе вопрос: какую сделку предложил бы мне Элмо, будь я ему не родственник, а чужой человек. Страшно подумать.

Итак, возвращаясь к тому ноябрьскому дню, поясняю. Я, высунув язык, намывал пол около секции мужской парфюмерии, когда деньги начали кричать. Деньги — как я уже упомянул — в виде новенького, без царапинки, сверкающего серебристого «корвета».

На улице перед аптекой в этот момент очутилось пять человек. Два старичка-одуванчика сидели на лавочке перед зданием окружного суда на противоположной стороне и глазели на прохожих. Молодая мамаша, таща за руку малыша лет шести, прямой наводкой направлялась к Крейтонскому окружному федеральному банку — это рядом с судом. И ещё Лерой Патнам, владелец галантереи, — соседний с аптекой дом. Он выходил из дверей банка, на ходу втискивая пачку купюр в бумажник.

Все эти люди были чем-то заняты, но при виде «корвета» застыли как вкопанные в нелепых позах и уставились на него с открытыми ртами.

Даже шестилетний малыш.

Внутри аптеки рядом со мной находились ещё четверо: мой братец, Мельба Холи — наша с Элмо общая секретарша, и двое посетителей. Одну посетительницу я узнал, — это была Сестра Толлман, жена Брата Толлмана, священника из церкви Святой Библии, расположенной в пяти милях от города. Другой посетитель — худой, долговязый парень в мешковатом рабочем комбинезоне — казался мне смутно знакомым.

Верьте или нет, но при появлении шикарной машины каждый из них стремглав ринулся к витрине аптеки, где они сбились в плотную стайку, сверля взглядами сверкающую на солнце машину.

Кто-то присвистнул — должно быть, Мельба.

Хотелось бы мне сказать, что сам-то я не в пример любопытным согражданам, к стеклу не ринулся. Но врать не буду. Впрочем, я и так был недалеко от окна, поэтому бежать мне не пришлось. Всего-то и потребовалась пара шагов, чтобы обеспечить себе хороший обзор.

В отличие от Элмо и Мельбы, которые сломя голову примчались из своего офиса в самом дальнем конце аптеки. А Мельба, между тем, не из худеньких. Килограмм на сто двадцать тянет наверняка. Полки и стеллажи звенели и тряслись, когда она пробегала мимо. Я даже испугался, что все эти хрупкие банки-склянки с мужской парфюмерией посыплются на пол и разобьются на тысячи душистых осколков.

Я прямо рот открыл от удивления. Как, скажите на милость, могли Элмо с Мельбой учуять «корвет», если оттуда, где они сидят, не видно улицы?

Я, конечно, и раньше подозревал, что у Мельбы нюх на деньги.

Сейчас кончик носа у неё чутко подрагивал.

— Это ж надо же, вы только поглядите! — бормотала она, возбужденно взбивая прическу «пучок с начесом», остро напоминающую по виду осиное гнездо. — Такая штучка кое-что да стоит. Вот так да! Шик!

Комментарий Мельбы был прерван глубокомысленным высказыванием долговязого парня в мешковатом комбинезоне.

— Ого-гооо! — выразил переполняющие его эмоции Долговязый. И тут я его вспомнил. Это он в прошлом году выиграл на ярмарке конкурс исполнения тирольских песен. Да, у парня определенно талант.

— Господи помилуй, красотища-то какая! — это уже Элмо.

В этот момент дверца «корвета» открылась, и из неё высунулась изящнейшая ножка. Но думаю, Элмо все-таки имел в виду машину.

Хотя… как знать, как знать.

Стройная ножка принадлежала не менее стройной блондинке. При той погоде, которая царит в Кентукки в ноябре, женщины наворачивают на себя столько одежек, что трудно понять, какая из них стройная, какая — нет. Однако, блондинка появилась без пальто. В машине этой, наверное, шикарный обогреватель: на даме была черная короткая футболка до пупа с глубоким декольте, обтягивающие лосины леопардовой расцветки и черные туфли на высоченной шпильке.

О да, она была очень и очень фигуристая. Элмо стоял через два человека от меня, и я слышал, каким хриплым стало его дыхание. Как будто ему наступили на шланг, снабжающий воздухом легкие.

На наших глазах блондинка изящно нагнулась и достала с заднего сиденья машины длинное коричневое с золотым отливом зимнее пальто. Я, конечно, не специалист по женской верхней одежде, но этот экземпляр показался мне отнюдь не дешевым.

Мельба, видимо, была того же мнения. Теперь и её голос звучал так, будто ей наступили на шланг.

— Ух ты, да это натуральный кашемир. Точно вам говорю. Бог ты мой, эта штучка тоже кое-чего стоит!

— Ого-гоооо! — сказал Долговязый. Видимо, по-долговязовски это означало, что он полностью солидарен с предыдущим оратором.

Справа от Мельбы стояла Сестра Толлман.

— Греховная трата денег, — с чувством прорычала Сестра Толлман. Это была тощая женщина в возрасте далеко за сорок. Самой характерной её особенностью были ужасно тонкие губы. И они на глазах становились все тоньше: — Греховная! Вот как это называется. Греховная трата!

Я почему-то вспомнил, что в Церкви Святой Библии совсем недавно простые окна заменили витражами по цене тысяча долларов за каждое цветное стеклышко. Но я не стал устраивать в аптеке диспут на тему «Греховная трата денег».

Блондинка накинула пальто и снова нагнулась. Теперь она вытащила сумочку. И в третий раз наклонилась. Когда же выпрямилась, трудно было сразу понять, что появилось у неё в руках. Что бы это ни было, оно почти полностью растворилось на фоне золотисто-коричневого пальто.

И только когда оно зашевелилось, я сообразил, что это собака. Цвет её меха был идентичен оттенку кашемира, а сама она представляла собой помесь игрушечного пуделя, пекинеса и веревочной швабры, наподобие тех, какими драят палубу на корабле.

Я никогда не понимал, зачем заводят таких собак. Они слишком малы, чтобы охранять вас, и слишком нервозны, чтобы стать другом и скрашивать одиночество. По-моему, на них только собачью еду зря переводят. Но, как ни странно, находятся люди, которые со мной не согласны.

Возьмем, к примеру, эту блондинку. Она похлопывала и оглаживала эту маленькую пуделиную швабру, и даже поцеловала в макушку, поворачиваясь к нам лицом. Вот тогда-то мы и получили возможность посмотреть на неё с фасада.

Пока Пуделиная Леди стояла на тротуаре, демонстрируя любовь к животным и озирая улицу, как будто запамятовала, зачем она тут и каков должен быть её следующий шаг, Мельба, и Элмо, и все мы, находящиеся внутри аптеки, прижались носами к стеклу, чтобы лучше её разглядеть.

— Вы её знаете?

— Вы не в курсе, кто это такая?

— Никто её раньше не видел?

Все говорили одновременно и спрашивали одно и то же. Наверное, примерно так переговаривались гости на балу, когда в зале откуда ни возьмись появилась Золушка.

Правда, в отличие от Золушки, дама с собачкой была отнюдь не красавицей. Глаза у неё были слишком маленькие, нос слишком велик, а подбородок слишком квадратный. Никто, разумеется, при виде неё в крик не ударится от ужаса, но, на мой взгляд, она не набирала и восьми баллов, даже в масштабах Пиджин-Форка.

Некоторые назовут меня шовинистом и женоненавистником, но я просто облекаю в слова то, что давно у всех на устах. В наших краях мужчины привыкли оценивать женщин по десятибалльной шкале. Дело в том, что половина здешних представительниц прекрасного пола до сих пор носит модную в шестидесятые годы прическу «Пучок с начесом», а у другой половины предплечья толще ляжек. Так что восьмерка или семерка где-нибудь в другом месте Соединенных Штатов была бы в Пиджин-Форке крепкой десяткой.

Дама же с собачкой в лучшем случае претендовала на Пиджин-Форкскую семерку. Вот почему меня так поразила реакция остальных зрителей. Послушать их, так подумаешь, что на наш тротуар сама Джулия Робертс сошла с экрана.

— Нет, ну надо же, а! У неё не только шикарная машина и шикарное пальто, она и сама вся шикарная, — довольно-таки раздраженно заметила Мельба.

— Ого-гооо! — снова оглушительно согласился Долговязый.

— Угу, — кратко отозвался Элмо. А значит, он скромно пускал слюнки. Но для него даже это невинное словечко было уже перебором. С того самого счастливого дня, когда Элмо сказал «Да» на собственной свадьбе, он заподозрил, что его новая жена, Гленда, наделена сверхъестественной силой. Он утверждал, что если он хотя бы вполглаза посмотрит в сторону другой женщины, Гленда немедленно об этом узнает. И последует страшное возмездие.

— Красота обманчива, — изрекла Сестра Толлман.

Я присмотрелся к Даме с пуделем: может, думаю, я чего-то недоглядел? Но нет, увы, глаза меня не обманули: большой нос, маленькие глазки и квадратный подбородок. Да, фигура хорошая, и волосы красивые, светлые, до плеч. Этого у неё не отнять. А взглянешь в лицо — и больше смотреть ни на что не захочешь.

Но, тем не менее, остальные явно считали Пуделиную Даму верхом совершенства. Вот что я имел в виду, употребив выражение «Деньги говорят». В эту секунду они говорили — громко и отчетливо: Я — сногсшибательна!

И все, кто стоял со мной рядом, внимали и верили.

Оглядев улицу справа налево и остановив взгляд на аптеке, Дама крепче прижала локтем собачку-швабру, слегка одернула кашемировое пальто и представьте себе! — направила стопы прямиком к лестнице, ведущей к моей конторе.

— Ого-го-го-гооо! — на этот раз, верьте или не верьте, этот душераздирающий вопль испустил не Долговязый, а наша Мельба.

— Хаскелл! — она даже отошла на шаг от витрины, чтобы лучше меня видеть. — Хаскел, Боже ж ты мой, шевелите ногами! К вам, похоже, добыча подвалила!

Я, кажется, уже говорил, сколько народа находилось в аптеке. Мельба произнесла эти слова так громко, что горы, синеющие в отдалении, вернули нам эхо.

Я разрывался пополам. Одна часть меня готова была броситься за Пуделиной Дамой со всех ног, другая же не хотела давать Мельбе и остальным повода для насмешек, показывая, как я горю от нетерпения зацапать солидного клиента. Я вдохнул поглубже, потом выдохнул и спокойно сказал:

— Мельба, мы не называем клиентов добычей.

Она взбила привычным движением свое осиное гнездо, и не моргнув глазом, проговорила:

— Слушайте, мистер Сноб, мне все равно, как вы её назовете, но лучше поторапливайтесь, иначе улизнет.

Можно подумать, мне приходится расставлять на клиентов силки и ставить ловушки.

С другой стороны, она права. Чтобы решиться нанять частного детектива, необходим некий порыв, и если я не появлюсь вовремя, этот порыв может угаснуть.

Посчитав, что выждал достаточно, я кивнул на свою швабру с ведром и с достоинством попросил Мельбу:

— Вас не затруднит это убрать?

Ответ Мельбы был предсказуем, поскольку она тратит большую часть рабочего дня на обозревание окрестностей из окна аптеки, и это считается у неё трудной работой.

— Затруднит, конечно, — многозначительно нахмурилась она. — Но если вы ещё на это потратите время, то наверняка её упустите, так что, похоже, выбора у меня не остается, хоть я…

Не скажу, чем закончилась речь Мельбы, так как не дослушав, отправился за своим пальто, которое висело на вешалке в другом конце зала. После этого очень и очень медленно — в моем понимании медленно, потому что мне стоило нечеловеческих усилий не пуститься бегом — двинулся к дверям.

К выходу я подошел в полной уверенности, что спас честь моего детективного агентства. Так я считал до тех пор, пока не услышал голос Мельбы:

— Надеюсь, на этот раз добыча не уйдет у вас из рук, иначе ваш бизнес окончательно сдохнет.

Я постарался не сбиться с шага, но, боюсь, поневоле споткнулся. Ну спасибо тебе, Мельба, за рекомендацию. Почему бы тебе не поместить в Газету Пиджин-Форка объявление о плачевном состоянии моих дел? Может, Сестра Толлман организует в Церкви Святой Библии сбор сладостей мне на бедность?

Зная, что собравшиеся в аптеке и на улице следят за каждым моим шагом, я всходил по крутым ступеням моей конторы с безразличным видом. По крайней мере, сначала. Долго я так не продержался, увидев Даму с пудельком на верхней площадке. Она нетерпеливо постукивала ножкой и всматривалась в глубины моего кабинета сквозь стеклянную дверь. К концу лестницы я подлетел, прыгая через две ступени.

Услышав мои шаги, Дама обернулась. Кивнув на дверь копной светлых волос, она спросила:

— Это правда?

Мне не стыдно признаться, что я не понял. Не стыдно, ибо ни одни частный детектив, будь он даже семи пядей во лбу, не догадался бы, что она имела в виду.

Я перевел взгляд с посетительницы на дверь, тщательно следя за выражением своего лица. Не стоит с самого начала показывать недоумение, ведь клиента легко спугнуть.

Я изучал красивые буквы на стекле двери. Очень большие буквы, выполненные в стиле Таймс Италик, как утверждал нанятый мною художник. Они гласили:

Хаскелл Блевинс и Со.,[1] частные расследования.

Дама с собачкой тоже смотрела на надпись. Весь вопрос в том, к какой именно части надписи относилось её недоверие. Сомневается ли она, что меня зовут Хаскелл Блевинс? Или не верит, что эта конура может служить детективным агентством.

Если последнее, то я глубоко оскорблен. Наверное, все-таки первое.

— Хаскелл Блевинс, — сказал я. — К вашим услугам. Чем могу быть полезен?

Мне показалось, что я выразился вполне профессионально, но Дама проговорила раздраженным тоном:

— Ой, да я и так знаю, кто вы такой. Я видела вас в городе, а лицо ваше не так-то просто забыть.

Я долго молчал. Ходят слухи, что я сильно смахиваю на известного киногероя. Факт сам по себе не такой уж неприятный. Неприятно только то, что этот киногерой — Вождь Краснокожих. Хотя слухи эти распускают жестокосердные вредители, должен признать, что у нас с Вождем Краснокожих действительно есть кое-что общее. Во-первых — рыжие волосы. А во-вторых, третьих и миллионных — это веснушки. Это большое везение, что веснушки ничего не весят, иначе я был бы просто не в состоянии сдвинуться с места.

Я скривил губы в подобие улыбки и сказал с наигранным воодушевлением:

— Что ж, рад с вами познакомиться. А вы… э-э…

Я сделал шаг к кабинету, намереваясь открыть дверь, но посетительница попятилась, вцепившись в собачку-швабру.

— Не так скоро, минуточку. Прежде, чем мы переступим порог, я хотела бы знать: правду ли говорит эта надпись? — она ткнула в буквы на стекле носом вышеупомянутого пуделя.

Пудель дремал, но когда его использовали вместо указки — причем без всякого злого умысла — пробудился. Открыл черные глазки-бусинки и зевнул. Я поглядел в ту сторону, куда указывал пуделиный нос. Ну, технически, надпись не является абсолютной правдой. Точнее, этот самый «Со.» в конце — явно лишний. Никакая у меня не корпорация. Это парнишка-художник приписал по собственной инициативе. Так солиднее, объявил он. Ну, и у меня не хватило наглости заставить его стирать фальшивку, он ведь для меня старался, бедняга.

Эта незначительная ложь, наверное, подсознательно тревожила меня, потому что я сразу решил, что про нее-то и ведет речь фигуристая Дама.

Краска бросилась мне в лицо.

— Ну, видите ли, это действительно не совсем правда. Я не корпорация. Художник, который оформлял мне дверь…

Дама прервала меня.

— Ой, да на это мне плевать, — она мотала пудельком вверх-вниз, как бы ставя ударения на нужные слова. Его маленькие черные глазки-бусинки возбужденно помаргивали. — Я хочу знать, насколько частным будет расследование, за которое вы беретесь?

Теперь уже не пудель, а я заморгал и промямлил:

— Ну, как, частное — оно и есть частное.

Неужели она думала, что я выпускаю информационный бюллетень с грязными подробностями каждого дела, за которое берусь?

Дама похлопала собачку по голове, как будто это не я, а её домашний любимец правильно ответил на вопрос.

— Вы отвечаете за свои слова? Мне нужен частный детектив, понимаете, а не какой-нибудь там. Потому что проблемы у меня именно частного характера.

Она могла не продолжать. Я немедленно сделал сверхтактичное и предусмотрительное лицо.

— Мэм, — проворковал я страшно искренним голосом, — строжайшая конфиденциальность в этих стенах гарантируется.

Посетительница склонила голову набок. Так делает собака, когда не понимает ваших слов. Я перефразировал свою мысль:

— Я — самый частный из всех частных детективов.

Гостья склонила голову к другому плечу.

— Точно вам говорю, — добавил я. — Я вообще ни с кем не разговариваю.

Боже правый! Неужели я скажу что угодно, лишь бы удержать клиента? Еще немного — и я, наверное, стал бы её убеждать, что не разговариваю даже с самим собой. Дама изучала меня — внимательно и подробно. То же самое делала её собачка. Из них двоих собачка глядела куда более дружелюбно. А между тем в гортани у неё журчало тихое, сдержанное рычание.

— Что ж, лицо ваше и впрямь не располагает к обмену сплетнями, сказала она наконец.

Я сделал вид, что принял это за комплимент, хотя прекрасно понял, что дама была далека от комплиментов. И опять сделал движение в сторону двери.

— Со мной никто никогда сплетнями не делится, — сказал я.

Дайте мне ещё одну-две секунды, и я объявлю, что с таким лицом, как мое, невозможно даже иметь друзей, так что не извольте беспокоиться, что я что-то кому-то расскажу. Поэтому я поспешил распахнуть двери кабинета и пригласить гостью, пока окончательно не низверг себя в бездну позора.

Она помедлила ещё мгновение, и наконец, вплыла в комнату, сказав при этом:

— Так и быть, но смотрите, лучше бы вам действительно оказаться частным детективом, ясно? Потому что я не желаю, чтобы мои слова разлетелись по всему Пиджин-Форку. Ежели что, то ваши орешки пришлют вам по почте в картонной коробке, так и знайте.

Я улыбался, но при этих словах улыбка моя примерзла к щекам. Какой милый и деликатный способ выражаться. Будучи нежно привязанным к упомянутым частям тела, я начал уже сомневаться, так ли мне сильно хочется заполучить эту леди в клиенты.

По её улыбке можно было судить, что отделение и соответствующая упаковка пары моих любимых органов — это не пустая угроза.

— Я — Мейдин Пакетт, — сказала она, — а это — Пупсик. — Она выставила правую ладонь для рукопожатия, а в левой протянула мне пуделя.

Не сообразив, надо ли пожимать собачку, я машинально потянулся к её правой ладони. Но когда мои пальцы оказались на расстоянии сантиметра от головы Пупсика, он зарычал, обнажая впечатляющий набор маленьких, острых зубок. Я отдернул руку.

Мейдин улыбнулась.

— Ну, разве это не прелесть что такое?

Честно говоря, парочка пираний наверняка оказалась бы намного приветливее этой крошки, но я кивнул.

Мейдин страстно чмокнула Пупсика в макушку.

— Хороший мальчик, — сказала она. И, оглянувшись на меня, добавила: Отличный защитник.

С этими словами Мейдин вошла в дверь. Она успела сделать всего несколько шагов, и вдруг остановилась как вкопанная.

Ну, хорошо, признаю, у меня немного не прибрано. Мельба, например, называет мой офис Бермудским Прямоугольником и утверждает, что некая неведомая сила всосала все журналы, газеты и прочий хлам в радиусе пяти миль вокруг и выплюнула все это на пол моего кабинета. Мельба склонна преувеличивать.

— Батюшки святы, — охнула Мейдин, вцепившись в собачонку.

Я смахнул прямо на пол кипу журналов со стула и жестом пригласил посетительницу сесть. В течение нескольких секунд она размышляла, насколько это безопасно, потом наконец уселась. После чего мне было продемонстрировано, насколько точно имя домашнего любимца соответствует его сущности. Мейдин поставила сумочку на пол, рядом с сумочкой поставила Пупсика и выудила пачку сигарет и зажигалку из бокового кармашка. Песик незамедлительно подошел к ближайшей куче журналов. И принял до боли знакомую позу. И поднатужился. И напупсил. Несоразмерно много, для своих размеров.

Как видно, ситуация довольно заурядная в жизни Пупсика, потому что Мейдин ничуть не удивилась. Она спокойно закурила и сказала:

— Ох уж этот Пупсик. Разве можно его не любить.

Честно говоря, единственное чувство, которое я питал к негодной собачонке — это острое желание всыпать ему по первое число.

Мейдин почему-то не спешила убирать за своим чадом. Глубоко затянувшись душистым дымом, она изрекла:

— Знаете, если бы повсюду не валялось столько бумаг, Пупсику и в голову бы не пришло учудить такое.

Но я почему-то был убежден, что эта остроумная мысль все равно посетила бы его пупсиные мозги.

Мейдин покашляла.

— Итак, вы сказали, что вы частный детектив, да?

Я молчал. Неужели с этой ароматной декорацией интерьера под носом можно просто сидеть и мило болтать о том, о сем?

— Да, частный, — ответил я и пошел к опупсиным журналам.

Песик, вероятно, решил, что мои намерения не ограничиваются уборкой, и боязливо спрятался за хозяйкины ноги, под прикрытие золотистого пальто.

Мейдин снова затянулась.

— Ну, что ж, тогда… — тряхнув копной светлых волос, проговорила она неожиданно торопливо. — У меня с мужем, Дуайтом, есть проблемы. Ну, вы понимаете… Супруг — жесткий.

Я собирал журналы, декорированные Пупсиком, но при этих словах застыл, обернувшись к Мейдин. Жесткий супруг?! В каком это, черт возьми, смысле как матрас?

Она громко вздохнула.

— Я, конечно, понимаю, при вашей работе с такими проблемами чуть не каждый день сталкиваешься, и то, что я скажу, вас ничуть не удивит…

О, нет, что вы, удивляться мне просто некогда. Я слишком занят: пытаюсь понять, о чем идет речь, и таскаю благоухающие журналы в мусорную корзину.

Мейдин слегка покраснела. Однако, вовсе не по причине полного отсутствия у Пупсика принципов морали и этикета.

— Мы с Дуайтом женаты уже семь лет, и между нами, как бы это выразиться, всегда витал душок подозрений в… э-э… в неверности.

Я еле удержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу. Супружеские проблемы! Вот о чем она говорила. Супружеские, а не супруг жесткий. Вот оболтус! Я с достоинством вернулся на месте и сделал самое что ни на есть профессиональное лицо. Это потребовало некоторых усилий, потому что в уме у меня крутилось вовсе непрофессиональное: Слава тебе Господи, похоже, меня хотят нанять.

Мейдин обращалась, кажется, к Пупсику. Пес, глядя на меня, совсем вжался в хозяйку и залез ей на правый туфель.

— Я понимаю, что это обыденная для частных детективов работа, и… в общем… я подумала… в общем… если бы вы могли сделать для меня кое-какие фотографии…

Мейдин совсем растерялась от смущения, и я жестом остановил её. Мне стало ясно, к чему она клонит. Я наклонился к ней поближе и постарался надеть на лицо маску сочувствия. Хотя это было непросто, потому что корзина для мусора с Пупсиковым творчеством была довольно близко от моего носа, слишком близко! Но я надеялся, что Мейдин примет мои прищуренные глаза и поневоле кривившиеся губы за выражение крайней сосредоточенности.

— По-моему, я понимаю, о чем вы меня хотите просить.

Как бы потактичнее спросить то, о чем мне необходимо знать? Недолго думая, я просто выпалил:

— Когда именно вы начали подозревать своего мужа в измене?

Мне страшно не хотелось её смущать, но без этой информации обойтись невозможно. У частных детективов есть одно правило: Если не раздобыл инкриминирующие фотографии за первые три месяца побочной любовной связи одного из супругов, потом их уже не раздобыть. Потому что после первых трех месяцев новая подружка — или друг, если изменяет жена, — начинает предъявлять требования. И уж после этого все, что вы сможете подглядеть, это как любовнички сидят в ресторане и выясняют отношения.

Я, конечно, ожидал, что мои слова вызовут сильную реакцию, но не такую.

— Что?! — завопила Мейдин, задохнувшись.

Мне не хотелось повторять, но пришлось.

— Когда, по-вашему, супруг начал вам изменять?

Мейдин замигала, чем сильно напомнила Пупсика.

— Дуайт? — переспросила она. — Вы что, шутите? Да кому придет в голову заводить роман с Дуайтом?

Впечатляющая характеристика, Дуайту наверняка понравилась бы.

— Но, миссис Пакетт, вы сказали…

Мейдин глубоко затянулась.

— Не я подозреваю Дуайта. Дуайт подозревает меня, — она затрясла головой. — Можете себе представить? Просто ума не приложу, откуда он взял такую безумную мысль.

Я окинул взглядом её декольте, обтягивающие леопардовые лосины и туфли на шпильке. Как говаривал мой папа, К чему рекламировать, если не продаешь?

Мейдин торопливо продолжала:

— Для этого я и хочу вас нанять. Вы следили бы за мной и обо всем докладывали Дуайту, и он бы понял, как заблуждается!

Я посмотрел на неё и от волнения задал остроумнейший и глубочайший вопрос, которым уже прославился в здешних местах.

— А? — спросил я.

Глава 2

Мейдин улыбалась.

— Я хочу, чтобы вы были моим «хвостом» день и ночь, — можно подумать, эти слова что-то прояснили. Она нагнулась и похлопала Пупсика по голове. Наверное, для пущей убедительности. — Серьезно, Хаскелл. Я хочу, чтобы вы следили за каждым моим шагом. И делали фотографии.

Боюсь, у меня в голове до сих пор не укладывалась её просьба.

— Фотографии? — тупо переспросил я.

Мейдин кивнула. Маленькие карие глазки горели от нетерпения.

— Именно так. Я хочу, чтобы вы фотографировали, как я хожу по магазинам, в гости, как выгуливаю Пупсика, и тому подобное. Мне нужны тонны фотографий.

Нет, этой женщине нужен не частный детектив, а фоторепортер.

— Миссис Пакетт, — начал я. — Честно говоря…

Мейдин прервала меня на полуслове.

— Зовите меня Мейдин. Нам предстоит много времени скоротать вдвоем, так что будемте друзьями.

По моим соображениям, мы как раз не должны видеться.

— Мейдин, мне кажется, что…

Она снова меня прервала.

— Я хочу, чтобы мой муж знал, как я провожу день — поминутно. Чтобы у него ни малейших сомнений не осталось. Я даже хочу, чтобы вы следили, когда я с Дуайтом куда-то хожу. Пусть убедится, что получает полный отчет.

Я глядел на гостью во все глаза. Кажется, она не знает главной характерной особенности любой слежки. Я, конечно, понимал, что указать на эту незначительную оплошность означает для меня подписаться на многие и многие часы мытья полов внизу. Но та перспектива, что объект моего наблюдения в любой момент может обернуться и помахать мне ручкой, радовала меня не больше пожизненной дружбы со шваброй.

— Мейдин, — вздохнул я, — весь смысл слежки в том, чтобы объект о ней не догадывался, — просто не верится, что в наше время приходится кому-то это объяснять. Новость, можно подумать. — Это основной принцип. Ты следишь — тайно! — и таким образом обнаруживаешь факты, которые поднадзорный не хотел оглашать. Никогда не слышал, чтобы было наоборот.

— Вот и услышали, — бодро сказала на это Мейдин.

Можно, конечно, углядеть в её ответе остроумное разрешение ситуации, но есть также вероятность, что в тесте на коэффициент умственного развития Пупсик наберет больше очков, чем его хозяйка. А Пупсик, надо заметить, и сам не Эйнштейн. В данный момент он обнюхивал полы дорогого пальто и рычал, наверное, перепутал его с какой-то безумно опасной тварью.

Я тяжко вздохнул и предпринял вторую попытку, на этот раз произнося слова медленно и внятно.

— Мейдин, человек не может нанять детектива для слежки за самим собой.

Не знаю, как можно объяснить доходчивее. Разве картинки нарисовать.

Похоже, картинки действительно понадобятся. Мейдин нетерпеливо ерзала на стуле.

— Ну как вы не понимаете! — сказала она. — Ведь так гораздо проще для вас!

— Каким же образом это проще? — действительно не понял я.

Пупсик вцепился в хозяйкино пальто, ещё громче рыча и свирепствуя. Мейдин вырвала подол у него изо рта, поддернула повыше, и сказала:

— Вам не придется скрываться, чтобы я не заметила «хвост», потому что я уже буду знать.

О Господи, может, это у меня крыша поехала?

— Послушайте, — бубнил я. — Это невозможно…

Пупсик скакал, как заведенный, пытаясь в прыжке дотянуться до края кашемира и куснуть. Мейдин отпустила пальто, нагнулась и на лету поймала собачку.

— Ну разве не ясно? В моем случае неважно, догадываюсь я о слежке или нет, — говорила она, усадив четвероногого дружка на колени и не спуская с него влюбленных глаз. — Вы все равно ничего на меня не нашли бы. Нечего искать-то!

Пупсик хотел спрыгнуть на пол, но снова был схвачен в воздухе и усажен на место.

— Если я буду знать, — мягко говорила Мейдин, — все пройдет спокойно и гладко.

Пупсик бросил затею загрызть хозяйкино пальто и теперь пытался вкопаться в её левую подмышку. Судя по пыхтению, он решил, что там кто-то прячется.

Видимо, Мейдин привыкла к такому поведению собаки, потому что выдергивая её из подмышки, даже не сбилась с темпа.

— Скажем, например, вы меня сфотографировали, а снимок получился нечетким, или фокус сбился, так? Ну и что же, никаких проблем. Вы можете меня окликнуть, и я позволю вам переснять ещё разок.

У меня челюсть отпала. Боже правый. Я представил себе это в красках. Я, значит, прячусь в кустах рядом с домом Пакеттов, фотографируя своей «Минолтой», и вдруг встаю и ору ей:

— Эй, Мейдин, не смогли бы вы сделать то, что вы сейчас делали, ещё разок, а то вещественное доказательство нечеткое получится.

О да! Представляю, какую репутацию принесет моему детективному агентству подобное профессиональное поведение. И без того, единственный частный детектив в городе, который целыми днями возит грязной тряпкой по полу — довольно грустное зрелище.

— Нет, правда, — говорила Мейдин, хищно вставив подбородок. — Я не буду возражать. Можете хоть пять, хоть шесть раз одно и то же фото делать, если хотите. — Она скрепила это разрешение крепким поцелуем Пупсиковой макушки.

Пес бросил идею вкопаться в подмышку и свернулся калачиком на коленях хозяйки, как будто с самого начала только об этом и мечтал. А когда его поцеловали, и вовсе разомлел.

Я неуверенно улыбнулся посетительнице. Очевидно, придется снова все повторить, по буквам.

— Послушайте, — ещё медленнее заговорил я. — Не думаю, что слежка при таких обстоятельствах убедит вашего мужа…

— Вам платят не за то, чтобы вы думали, — Мейдин не поднимала на меня глаз, почесывая Пупсика за ухом. Пудель закатил глазки и чуть не мурлыкал. — Вот тысяча долларов задатка, чтобы вы были уверены, что Дуайта это убедит.

У меня перехватило дыхание. Деньги говорят, помните? Глазки Пупсика были прикрыты, но мои, после того, что мне сказали деньги, распахнулись до предела.

Мейдин торопливо добавила:

— И почасовая оплата вдвое больше вашей обычной ставки.

Стыдно признаться, но когда эти слова сорвались с языка Мейдин, я задумался. Вот о чем я думал: Ну хорошо, может, Пупсик превзошел по коэффициенту умственного развития и Дуайта, мужа Мейдин? Не зря же есть поговорка: пернатые собираются в стаи. Очень вероятно, что у мистера и миссис Пакетт одинаково птичьи мозги. А раз так, то мистер Пакетт вполне может верить, что даже зная о «хвосте», его жена будет вести себя точно так же, как если бы не знала. Ага. Ну разумеется. Господи ты Боже мой. Неужели бывают такие дурни?

Видимо, я недостаточно быстро ухватился за предложение Мейдин. Она замахала рукой и торопливо сказала:

— Ладно, ладно, даю полторы тысячи задатка.

Я помимо воли ещё больше выпучил глаза.

— Более того, я выпишу вам чек сию же минуту.

Поскольку на коленях у неё лежал Пупсик, места для сумочки там уже не оказалось. Но она нашлась: поставила её сверху, прямо на любимца. Но тому, видно, было не привыкать, он прижался к её животу и даже глаз не открыл. Мейдин порылась в сумочке и достала чековую книжку.

Используя свободный от собаки участок на коленях вместо рабочего стола, она выписала чек со скоростью молнии. Ее проворство привело меня в восхищение. Последний раз я видел, чтобы женщина так быстро тратила деньги на примере моей бывшей жены, Клодин — или Клодзиллы, как я ласково её называю. Если бы хождение по магазинам попало в список Олимпийских игр, Клодзилла играючи завоевала бы золото.

А Мейдин явно претендовала на серебро. Она оторвала листок от чековой книжки и протянула мне широким жестом. Ну не знаю. Я, наверное, не до конца верил в её слова, пока не увидел этот маленький клочок бумаги. На которым черным по белому было написано: Одна Тысяча Пятьсот Долларов. Я пялился на нули, как загипнотизированный.

Мейдин неправильно поняла мой пристальный взгляд.

— О, не извольте беспокоиться, чек подлинный. Дуайту досталась в наследство семейная ферма. Не подумайте, что я хвастаюсь, но наш капитал растет как на дрожжах.

Я наконец оторвал взгляд от чека и перевел его на Мейдин. Ну конечно. Пакетт. Наконец до меня дошло, кто она такая. И как мне раньше в голову не пришло, ведь это ясно как божий день. Некролог о смерти Изома Пакетта я читал в Газете Пиджин-Форка всего несколько месяцев назад. На первой странице, в траурной рамке.

Я не знал Изома близко, по возрасту он мне в отцы годился. Зато знал, что огромная ферма слева от дороги, по которой я каждый вечер езжу домой, принадлежит Пакеттам. Это одна из самых больших действующих ферм в наших краях, и я слышал, Изом вкалывал до самой последней минуты. Он резал листья табака, и внезапно упал замертво. Обширный инфаркт. Прочтя некролог, я, помнится, подумал, что это не самый худший способ уйти из жизни — быстрая смерть в разгаре тяжелой, изматывающей работы.

При воспоминании об Изоме в памяти всплыл образ Дуайта, старшего из двух его сыновей. Я не очень хорошо его знал, в основном потому, что в школе он учился на четыре года раньше меня. А главное школьное правило гласит: старшеклассники не водят знакомства с мелюзгой.

Честно говоря, я мог и вовсе не вспомнить Дуайта, — перед глазами у меня только слабо маячил образ его младшего брата, имя которого так и затерялось безвозвратно в закоулках памяти, — если бы не одна деталь. Еще в первом из четырех классов высшей школы Дуайт попал в баскетбольную команду. Я же, в том году заканчивающий обучение — так этого и не добился. Самое печальное заключалось в том, что пытался я все четыре года, и каждый раз срезался на первом же туре.

Так что, да, я помнил Дуайта Пакетта. Он был тем самым высоким, мускулистым мальчишкой, которому я завидовал в свои семнадцать лет. Если не ошибаюсь, Дуайт уехал в какой-то колледж, воспользовавшись стипендией, которую предоставил ему баскетбольный клуб, и я потерял его из виду. До сегодняшнего дня.

Я немного подался вперед и взглянул на Мейдин новыми глазами. Так вот на ком женился прославленный баскетболист. Похоже, я наконец избавился от своей застарелой зависти.

Мейдин снова неправильно поняла мой взгляд.

— Эй, — сказала она, — если я говорю, что чек подлинный, значит, он подлинный, — и раздраженно тряхнула волосами. — Полторы тысячи долларов на полу не валяются. Но большего не просите. Пятнадцать сотен — довольно приличная сумма.

Приличная? Да не просто приличная, а сверхприличная. Я мгновенно выбросил из головы мысли о Дуайте и принялся думать о пятнадцати хрустящих сотенных бумажках. Вот оно — деньги закричали во весь голос. Но прежде чем вы придете к необоснованным выводам по поводу моей алчности, поспешу сказать: я обрадовался не только потому, что мне надоело влачить жалкое существование придурка, моющего полы и заправляющего автомат с газировкой в аптеке у Элмо. Нет, взглянув на этот чек, я увидел не гору денег. Я увидел лицо моей девушки, Имоджин Мейхью.

По правде говоря, я не считаю Имоджин красавицей. Но каштановые, волнистые волосы до плеч и приятное лицо делают её довольно-таки красивой эдакой ширококостной, свежей, крестьянской красотой.

Но прежде чем вы сделаете ещё один необоснованный вывод — мол, раз я вижу её, глядя на деньги, значит, Имоджин из тех женщин, которых в мужчине интересует только содержимое его бумажника, — снова поспешу сказать, что вы спутали Имоджин с моей бывшей женой. Клодзилла опустошила все мои кредитные карточки, и только потом бросила меня. Имоджин, однако, ни разу даже не спросила, сколько я зарабатываю.

Можете себе представить? А ведь мы встречаемся уже полгода. Я, конечно, подозреваю, что не спрашивала она потому, что прекрасно знала: в последнее время я зарабатываю намного меньше нее.

О ней можно сказать примерно то же, что Мейдин недавно сказала о себе и Дуайте. Что прибыль Имоджин подскочила выше потолка.

Если я говорю «подскочила», значит подскочила. Когда мы познакомились полгода назад, она едва сводила концы с концами. Она получила лицензию агента по торговле недвижимостью всего год назад и старалась раскрутить свое дело. Прямо как ваш покорный слуга.

Нам обоим тогда приходилось несладко. Я работал над одним очень странным делом о взломе нескольких домов. Странность заключалась в том, что загадочный взломщик ничего не крал. А закончилось это печально: убийством старшей сестры Имоджин.

Вы, должно быть, подумали: неужели знакомство при таких ужасных обстоятельствах выльется во что-то путное? Но каким-то чудесным образом среди окружающего нас мрака затеплился свет.

Когда мы познакомились поближе, оказалось, что у нас с Имоджин очень много общего. Мы родились и росли здесь, в Пиджин-Форке. Оба уезжали в Луисвиль на несколько лет, и затем, — поняв, как не хватает нам тихой жизни маленького провинциального городка — вернулись. Дальше. Оба мы болеем за баскетбольную команду Луисвильского университета. А притом, что почти все обитатели здешних мест болеют за Кентуккскую команду, это примерно то же самое, что иметь одинаковую, очень редкую, группу крови. А ещё у нас с Имоджин есть одно невероятно важное сходство: веснушки. Поверьте, это редчайшее удовольствие: иметь это сходство не только с Вождем Краснокожих, но с человеком намного более приятной наружности. Все это привело к тому, что в лице Имоджин я нашел свою вторую половину.

Все это случилось задолго до того, как она успешно продала дом Макафи, ферму священника и два новых дома в Двенадцати Дубах — самом престижном пригородном районе Пиджин-Форка. А также до того, как она превзошла все эти достижения, избавившись от старой усадьбы Каннингема, расположенной рядом с железнодорожными путями.

С усадьбой она покончила всего пару недель назад. Теперь, когда Имоджин шла по улице, её сопровождал нежный звон монет. Хотя, она не стала из-за этого нос задирать, вовсе нет. Так что не подумайте чего плохого. Я очень ею горжусь. Знаю, как она вкалывала ради этого успеха. Но отношения наши приобрели какой-то странный оттенок.

Для Имоджин настали времена изобилия, а для меня пока нет, в этом-то и вся разница. Я и раньше слышал, что деньги меняют человека, но поверил этому только сейчас.

Даже в мелочах это проскальзывает. Например, в последнее время, когда мы ходим в ресторан, Имоджин пытается сама оплатить счет.

Я понимаю, на дворе девяностые года, Господи помилуй, и во всем мире это вошло в обиход. Но только не в Пиджин-Форке, штат Кентукки.

Подобные принципы современного подхода к ухаживанию за дамой могут прижиться в больших городах вроде Луисвиля или Нэшвилла. Но здесь, в американской провинции, до сих пор придерживаются старомодных взглядов на жизнь. Если не верите, поглядите вокруг хотя бы одним глазком. Гарантирую, вы увидите наряды, которые вам не попадались на глаза годов с пятидесятых. У нас до сих пор носят платья Му-Му, широкие галстуки и короткие баки под Элвиса. Кроме того, у нас можно встретить брюки в обтяжку с поясом на бедрах и полуботинки в форме седла. Я не удивлюсь, если в один прекрасный день увижу девицу с вышитым на юбке пуделем.

И, честно говоря, Имоджин даже не пыталась как-то завуалировать, что платит за ужин, или схитрить. Например, в ту субботу, после того, как мы прикончили по здоровенной тарелке с жареными свиными ребрышками в Гриль-баре Фрэнка, и Фрэнк принес счет, Имоджин даже не подождала, пока он отойдет от стола. Она проворно выхватила у него бланк и, одарив меня широченной улыбкой, сказала: «По-голландски».[2]

Я бы улыбнулся в ответ, не будь я так поражен, что она произнесла это вслух, громко, и в присутствии Фрэнка, Господи Боже мой.

У Фрэнка, разумеется, немедленно расползлась по лицу улыбка — от уха до уха. Обернувшись ко мне, он сказал, невинно-невинно:

— Ой, Хаскелл, а я и не знал, что ты голландец.

Вероятно, он решил, что шутка удалась и заслуживает, чтобы её повторить всем без исключения жителям нашего города. К концу следующей недели уже трое успели поинтересоваться, не ношу ли я деревянные туфли. Прямо так и спросили.

Даже Поп Матени подмигнул мне, когда я на следующий день проходил мимо его Парикмахерской. Обычно он так увлечен полировкой своей старомодной вывески — огромной деревянной расчески над входом — что никогда не отвлекается на разговоры. На этот раз, однако, он бросил свое глубокомысленное занятие и пробормотал что-то о выращивании тюльпанов. Правда, я развил неплохую скорость ходьбы, и не вполне расслышал, что именно он сказал. Но при взгляде на его идиотскую ухмылку, желание переспрашивать у меня отпало.

Имоджин пыталась ввернуть своих голландцев все пять раз, что мы за последние две недели с ней ужинали. Я не давался. Понимаю, она хотела сделать как лучше, но, позвольте, позор-то какой! Об этом даже заговаривать совестно. У меня так и не повернулся язык объяснить Имоджин, в какое постыдное положение она меня ставит. По одной простой причине. Боюсь, меня стали бы сравнивать с теми животными, которые содержатся на свиноферме на шоссе № 46 недалеко от города. С другой стороны, за последние десять дней я до отвала наелся комментариями к «голландцу» типа желтых нарциссов,[3] голландских окорочков и болезней голландских вязов. Думаю, этим и объясняется мой вчерашний поступок.

После ужина, когда Имоджин снова схватила со стола счет, — а когда я говорю «схватила», значит другого слова тут не подберешь, — я выхватил листок у неё из рук.

— Я с этим разберусь, — сказал я. И был удивлен, услышав, каким тоном я это сказал. Довольно злобным тоном.

И когда Имоджин обратила на меня взгляд испуганных зеленых глаз, я добавил нечто ни с чем не сравнимое по глупости.

— Слушай, не могу же я позволить тебе все время быть мужиком, правда?

Да, ни с чем не сравнимое. Я-то хотел просто поддразнить её немного, в шутку, но не представлял, как это прозвучит со стороны. И без того большие глаза Имоджин превратились в два блюдца. Она быстро опустила взгляд к тарелке, но я все равно успел заметить, как сжались её губы. Разумеется, первой моей мыслью было: Ой-ой-ой. Кажется, я показал высший класс.

Потому что, поверьте мне, это выражение, появившееся на лице Имоджин, было мне хорошо знакомо. Я наблюдал его примерно триллион раз в исполнении Клодин. За это выражение я как раз и стал называть её Клодзиллой.

Лицезреть его снова оказалось мучительно. У меня похолодело в животе. Ну и выбрал же я момент, нечего сказать. Тупица негодный, идиот. Ведь в последнее время я был не единственным ухажером у Имоджин.

Ну, она, конечно, уверяла меня, что тот, второй, не ухажер, но как иначе можно назвать человека, который постоянно присылает ей букеты из двенадцати красных роз с длинными стеблями? Правда, я-то придумал ему другое название — не произнося его вслух, конечно, — подонок.

Имоджин, правда, уверяет меня, что этот человек её не интересует, но я видел её лицо, когда девушка-посыльная из магазина «Цветы миссис Бо-Кей» вошла с очередным букетом. Дети, получая подарки в Рождественскую ночь, сияют меньше. Так что, если считать, что дети интересуется Санта Клаусом каждый декабрь, то Имоджин определенно интересовалась Рэнди Харнедом каждые три-четыре дня за последний месяц. Представляете? В ноябре — букет длинных красных роз долларов за пятьдесят, а то и дороже, и старина Рэнди разоряется на такой подарок два-три раза в неделю. Кажется, он вознамерился превзойти Санта Клауса.

Такое упорство даже ледяную глыбу не оставит равнодушной. Имоджин говорит, что они с Рэнди познакомились месяц назад, когда он доставлял воду к ней в дом, и что она не понимает, почему он вдруг ни с того, ни с сего так воспылал к ней. Еще она говорит, что он просто хочет доставить ей приятное, только и всего. Она не догадывается, что я несколько раз подглядывал в карточки, сопровождавшие эти дурацкие розы.

Маленькие записки, поверьте мне, становились все более и более настойчивыми. Последняя вообще превзошла все ожидания. Мы намылились в кино, — билеты, прошу заметить, я собирался купить на свои деньги, — и когда я заехал за Имоджин, мне пришлось немного подождать в гостиной, пока она оденется.

Едва она скрылась из виду, я в два шага перелетел через комнату. Написанная красными чернилами карточка гласила: «Ты — цветок в саду моей жизни». А внизу — красное сердечко и подпись: «С любовью, Рэнди». Батюшки святы! Может, я отношусь к нему с предубеждением, но, похоже, такую карточку мог написать только распоследний придурок. Еще похоже, что я глубоко и крепко завяз в том, что мой папа когда-то называл собачьим творчеством.

Ну где мне тягаться с этим парнем? Ясно как Божий день: Рэнди Харнед может купить все и вся. Когда он появился в городе несколько месяцев назад, у него, должно быть, в подушку было зашито несколько миллионов, потому что он тут же купил местную водоснабжающую компанию, которая была выставлена на продажу. Ходят слухи, что купил он её за наличные.

Теперь куда ни глянь, обязательно наткнешься взглядом на цистерну с водой Харнеда. Даже при большом желании их невозможно не заметить. Это большие, серебристые цистерны, и на каждой с обоих боков нарисован гигантский флаг Конфедерации. Под флагом надпись красивым шрифтом: «Юг возродится заново!» Под этим сентиментальным лозунгом стоит «ВОДОСНАБЖЕНИЕ ХАРНЕДА», и его телефон: 733-ВОД.

Народ окрестил эти цистерны своеобразными, я бы, однако, заменил первую часть этого слова на «без». Более того, они как бельмо на глазу, вот что я вам скажу.

Даже не считаю нужным объяснять, что у нас полно людей, считающих флаг Конфедерации в наши дни оскорбительным. Слишком многим он напоминает о тех временах, когда к определенной части населения относились, мягко говоря, неподобающим образом. Не говоря уж о том, что если ты действительно ратуешь за возрождение Юга, — за что я бы лично голосовать не стал, — то каким, простите, образом снабжение водой может этому способствовать? Неужели Харнед верует в то, что повышение качества водоснабжения в этой части страны вернет правление Конфедерации?

И ещё меня здорово раздражало, что хотя этот тип пробыл в городе всего несколько месяцев, его знал уже каждый мальчишка. Полагаю, это из-за того, что его имя написано на всех цистернах, дефилирующих по улицам. Но все-таки немного обидно, что мои сограждане, многие из которых меня даже в лицо не знают, Рэнди называют по имени.

Даже Мельба его знает. Она не раз говорила, что он симпатяга. Я лично этого не заметил. Худой, длинный, волосы слишком длинные и волнистые, а такой рот иметь мужику и вовсе не пристало, намного больше он подошел бы девице. Но Мельба, тем не менее, вся вспыхивает каждый раз, как Рэнди заходит в аптеку.

— Он — вылитый Скалли, приятель Джейн Сеймор, той женщины-врачихи с Запада, ну, которая в сериале, помните? — сказала как-то Мельба.

Я тем же вечером бросился смотреть очередную серию этой тягомотины только для того, чтобы разглядеть этого самого Скалли. И действительно, пришлось признать, он оказался довольно похож. Правда, Рэнди Харнед не носил индийского одеяния и перьев на голове, как Скалли. Он всегда одевался в черное — черные джинсы, черная рубашка, черные ботинки. Как будто на похороны собрался.

Насколько я слышал, — и, поверьте мне, я вовсе не нарочно расспрашивал, — Рэнди тоже приехал из Луисвиля, как я. И как Имоджин. Однако, к сожалению, наше полное с ним несходство было болезненно очевидно каждый раз, как появлялись эти чертовы розы.

Имоджин всегда утверждала, что ей неважно, есть у человека деньги или нет. И что у них с Рэнди не было ни одного свидания. Даже не намечалось. Хотелось бы верить. И все же, нельзя ожидать, что девушка будет вечно отвергать парня, который в состоянии обеспечить её всем, что её душе угодно.

Как я выгляжу по сравнению с Рэнди Харнедом? Неудачником. Вот почему полторы тысячи в руке Мейдин подействовали на меня как удав на кролика. Я отлично понимал, что если начну прилично зарабатывать, мы с Имоджин сможем пережить кризис и вернуться к прежним отношениям.

Да за такие деньги я бы согласился следить за Пупсиком. Даже если он будет знать, что я за ним слежу.

— Мейдин, — сказал я, обходя стол и протягивая к ней руку, — считайте, что вы только что наняли детектива.

Пупсик, естественно, снова зарычал, увидев мою руку. Но Мейдин резко встала и отстранила Пупсика на безопасное для меня расстояние. Схватив протянутую ладонь свободной рукой, она сказала:

— Отлично! — и ослепительно улыбнулась.

Пупсик ворчал недовольно в процессе нашего рукопожатия, явно не одобряя всю эту сделку.

Ну что ж, я его, в общем-то, понимаю.

Глава 3

Когда мы закончили пожимать друг другу руки, Мейдин сказала:

— Ну хорошо, а теперь берите свою фотокамеру. Я хочу предоставить Дуайту фотографии, ну, просто отчет.

Последние слова она произнесла как-то невнятно, и мне послышалось «ну, простачок». К тому же, это было недалеко от истины.

Мейдин одним движением ловко подхватила сумочку, прижала к груди Пупсика и двинулась к выходу.

— Я буду ждать вас на улице, ладно? — И, не дав мне возможности ответить, добавила: — Переоденусь-ка я, пожалуй, когда заеду домой. Красный костюм будет смотреться намного лучше на фото, как по-вашему?

Я старался сохранить каменное выражения лица, ибо боялся одним неверным движением мускулов выдать то, что думаю на самом деле. А именно: Черт подери, это же не пробные съемки на обложку женского журнал!

— Неплохо придумало, — сказал я вместо этого.

Мейдин страстно чмокнула Пупсика в золотистую макушку, как будто снова не я, а он верно ответил на поставленный вопрос, и засим удалилась.

Я же долго ещё стоял, как столб, посреди кабинета, вопрошая в потолок: во что же я позволил себя втянуть. И понял, что узнай об этой работе кто-нибудь из моих закадычных друзей-полицейских из Луисвиля, — засмеяли бы насмерть. Лелея эту радостную мысль, я откопал среди хлама футляр от фотоаппарата, телеобъектив и блокнот 3х5, которым всегда пользуюсь, отправляясь на дело.

Потом убедился, что моя фотокамера «Минолта» заряжена свежей пленкой.

Честно говоря, не совсем свежей. Пару дней назад я успел пощелкать немного свою собаку, Рипа. Это было мне просто необходимо в качестве самозащиты. Поскольку на дворе стоял ноябрь, я вспомнил, что на носу Рождество. И, разумеется, не мог забыть, сколько радости принесло мне прошлое Рождество, когда я несколько дней подряд выуживал из почтового ящика одну за другой поздравительные открытки с прилагающимся моментальным снимком всей семьи отправителя.

Я просто не мог поверить собственным глазам. То ли каждый фотограф Америки в честь праздничка снизил цену за услуги, то ли все мои друзья и родные решили, что поскольку я не обзавелся собственной семьей, мне нужно периодически напоминать, как выглядят дети. И к той минуте, когда Санта Клаус добрался до наших краев, я уже оплакивал все рождественские ночи, проведенные без моих нерожденных детей.

Вот почему два дня назад я принял решение: на огонь ответить огнем. К каждому поздравлению я присовокуплю фото моей собственной семьи в лице Рипа. Сначала я хотел сфотографировать его с веселеньким красным бантом на шее, но глупый пес почему-то отнесся к этой идее без восторга. Стоило мне приблизиться к нему на метр с этим бантом, он начинал тихо рычать себе под нос. Рип — наполовину немецкая овчарка, наполовину просто большая черная псина, поэтому, когда он рычит, поневоле начинаешь относиться к нему со всей серьезностью. Слышали бы вы. Брр!

Так что пришлось смириться и поймать в кадр выражение его лица, которое я имею честь лицезреть наиболее часто, — улыбку с вываленным до пола языком. Мне-то, конечно, доподлинно известно истинное значение этой улыбки. «Уже обед?» — вот что она говорит. Но, надеюсь, все мои женатые друзья и родные примут её за пожелание «Веселого Рождества!»

Но, даже учитывая фотографии Рипа, в пленке ещё оставалось около тридцати кадров. Этого должно с лихвой хватить на один день. Если, конечно, Мейдин не сочтет себя неотразимой в своем красном костюме и не попросит меня нащелкать побольше снимков, чтобы она могла приложить их к своим рождественским поздравлениям.

Перед уходом я заскочил в аптеку сообщить Мельбе, что меня наняли для слежки, и попросить принимать для меня сообщения. Не успел я все это выложить, как Мельба прервала меня:

— И за кем следим?

Взгляд её тем временем был обращен не на меня, а на улицу перед аптекой, где красовался «корвет» Мейдин.

Я сделал вид, что не услышал вопроса. Видите ли, Мельба неофициальный лидер Пиджин-Форкского Центра Сплетен, и я прямо воочию увидел, с какой нескрываемой гордостью она делится последними новостями с членами этой уважаемой организации. По-моему, совсем ни к чему объекту слежки из чужих уст узнавать, что за ним хвост.

— Я с вами свяжусь, — поспешно проговорил я. Прозвучало это как одно длинное слово. И пока секретарша открывала рот, чтобы задать очередной вопрос, я уже был на улице.

Однако успел заметить, как сузились глаза Мельбы, и с каким любопытством она вытягивала шею, провожая меня взглядом. Из дверей я выскочил, как пробка из бутылки.

Машину я всегда оставляю в проходе между аптекой и соседней с ней галантереей, так что до неё было каких-то два шага. В мгновение ока я пристроился позади «корвета».

Мейдин помахала мне пальцами в зеркальце. Я посмотрел-посмотрел, и ничего другого не придумал, как помахать в ответ. Чувствовал я себя именно так, как пять минут назад назвала меня Мейдин, — даже если мне просто послышалось. Простачком. А ещё вернее — полным идиотом.

Я не мог не заметить, когда мы пышной кавалькадой двинулись вдоль по улице — впереди Мейдин на «корвете», следом я на пикапе, — что Мельба снова прилипла к окну, в крайнем возбуждении взбивая пучок. Мельбе я ручкой не помахал. Зато помахала Мейдин. Я прямо передернулся от отвращения.

Сворачивая следом за Мейдин на Главную Улицу, которая потом переходит в автомагистраль между штатами, я не мог избавиться от неприятного ощущения, что совершаю самую большую в жизни глупость. Хотя, нет, постойте. А мой брак с Клодзиллой? По глупости он, пожалуй, намного превосходит эту невероятную сделку. Правда, в денежном выражении Миссия Мейдин — полная противоположность моему краткому супружеству.

Как это ни удивительно, но Мейдин оказалась права. Следить за человеком, который об этом знает, гораздо проще. Я часто терял Мейдин из виду, учитывая, какую скорость может развивать «корвет». Но всякий раз она предусмотрительно притормаживала и на обочине дожидалась, пока моя машина покажется на вершине холма.

Когда я нагонял, она снова и снова махала мне в зеркальце заднего вида, но я говорил себе: «Ну и что же, подумаешь! Если Мейдин вздумалось завести себе „хвост“ за полторы тысячи долларов, то кто я такой, чтобы отговаривать ее? К тому же, я честно пытался. Она не послушала».

Я думал, что Пакетты живут в местечке вроде Двенадцати Дубов: это престижный район, я уже о нем упоминал. Туда, как по закону гравитации, слетаются все «денежные мешки» Пиджин-Форка. Как будто деньги — это некая разновидность магнита, притягивающая их обладателей к себе подобным. Я, например, никогда не испытывал на себе этого притяжения.

Однако мы с Мейдин пропустили левый поворот на шоссе № 46, ведущее к Двенадцати Дубам. Может быть, Пакетты подыскали себе какой-нибудь славный домик на очень дорогом, закрытом для посторонних участке земли, — я бы на их месте так и сделал.

Я почему-то был уверен, что догадка моя верна, поэтому удивился, заметив, как Мейдин сворачивает на извилистую дорожку, покрытую гравием, ведущую к старой ферме Изома Пакетта. Эта та самая ферма, мимо которой я езжу каждый божий день.

Видимо, сказав, что они с Дуайтом унаследовали ферму, Мейдин выражалась вовсе не фигурально, а буквально. Они действительно жили в старом семейном гнезде Изома.

С дороги любой мог созерцать дом, стоящий на холме в отдалении. Белый, в Викторианском стиле начала двадцатого века, с позолотой на каждом щипце, каждом карнизе, каждом уголке полусферического крыльца, дом напоминал иллюстрацию к историческому роману. Там было две пары качелей на террасе, пять печных труб и мощеная дорожка к парадному крыльцу. Сверху на нем громоздилось нечто вроде купола. Покрытая коричневой кровельной дранкой, эта коническая штука была похожа на гигантский сливочный рожок крем-брюле, упавший на крышу их дома.

Когда была жива старая миссис Пакетт, вдоль мощеной дорожки с обеих сторон были высажены цветы. По крайней мере, я так слышал. Теперь же, созерцая поросшую травой и сорняками землю, я вдруг осознал, как давно это было. Помнится мне, мать Дуайта скончалась от рака незадолго после того, как он окончил колледж. Не уверен в точной дате этого печального события, но причину я хорошо запомнил. По этой же самой причине умерла и моя мама. Теперь о прежних днях напоминали всего несколько чахлых оранжевых цветков, одиноко растущих около парадного входа. Даже издалека было видно, как не хватает стенам хорошего слоя краски.

Я вздохнул, внезапно меня охватила необъяснимая грусть. Бедный старик Изом. Наверное, он здорово сдал в последние годы, раз довел дом до такого жалкого состояния. Напрашивался вопрос: куда же смотрели двое его сыновей? Хотя, если бы Имоджин пыталась продать сейчас этот дом, она даже в таком состоянии назвала бы его величественным и очаровательным. И я бы с ней согласился.

Но у Мейдин имелось для этого местечка совсем другое описание. Она затормозила там, где гравийная дорога встречается с мощеной дорожкой, ведущей к крыльцу, вышла из «корвета», и с Пупсиком в руке подошла к моей машине.

— Ну вот, здесь мы и живем, — она кинула уничижительный взгляд на дом, — наша семейная тюрьма.

Я вылупился на нее, открыв рот. И что же, скажите на милость, эта леди имела в виду? И почему семейная тюрьма? Я лихорадочно думал, что же ответить, но в голову ничего не шло.

Я нервно поглядывал на дом, ожидая, что Дуайт Пакетт в любую минуту может сам показаться на пороге. И как мне в таком случае объяснять, что я здесь делаю? В конторе эта ситуация показалась мне не настолько смехотворной, как сейчас, когда предстояла встреча с третьим участником событий, который, между прочим, и финансирует все это предприятие.

Заметив мой взгляд, Мейдин беспечно махнула рукой.

— Ой, не волнуйтесь, Хаскелл. Никого сейчас дома нет, — она чесала Пупсика за ухом. — Дело в том, что Дуайт уехал по магазинам и вернется, наверное, только часа в два.

Я смотрел на неё в недоумении. Наверное? Она не уверена? Сколько же времени требуется Дуайту на хождение по магазинам?

Конечно, если бы разговор шел о Клодзилле, у меня бы это не вызвало ни малейшего беспокойства. Я бы знал, что она будет мотаться за покупками до закрытия последней лавочки в городе.

Но речь-то идет о Дуайте. Он все-таки мужчина. Пардон, конечно, не сочтите меня женоненавистником, но большинство знакомых мне мужчин не могут похвастаться большим «магазинным опытом». Хотя, для Клодзиллы это был не просто жизненный опыт, а самая что ни на есть настоящая жизнь.

Мейдин подмигнула мне над золотистой головой Пупсика.

— Вам не о чем беспокоиться. У нас с вами полным-полно времени.

Для женщины, поставившей себе цель убедить мужа в верности, у неё был довольно непристойный образ мыслей. Как, впрочем, и поведения. Говоря со мной, она как бы неумышленно облокотилась на капот моей машины, открывая мне практически неограниченный обзор всего того, что находилось ниже её глубокого декольте. Я нервно заерзал на сиденье, надеясь, что она не имеет в виду ничего кроме запланированных фотосъемок.

Я открыл было рот, чтобы сообщить Мейдин, что у меня уже есть девушка, но к счастью не успел, иначе место для портрета в Галерее Прославленных Идиотов мне было бы гарантировано. Мейдин поспешно добавила:

— Ой, да, у нас с вами будет уйма времени. Более того, я уже подыскала местечко, откуда вам удобно будет наблюдать за мной.

Я покивал в знак того, что ценю её усилия, а сам подумал: Слава Богу! Слава Богу, что Мейдин не имеет на меня никаких видов. И главное, слава Богу, что ничего я не успел брякнуть.

— Вон там, на другой стороне шоссе, где особенно густой кустарник, Мейдин похлопала Пупсика, страшно довольная своей находчивостью. — А что, вы там можете часами высиживать, и никто вас не заметит.

Я кивал, но мне становилось как-то не по себе. Может, это от видов, открывшихся мне под глубоким вырезом блузки Мейдин. Не знаю, не знаю, но я вдруг вспомнил историю Подглядывающего Тома, жертва которого не только знала, что он подглядывает, но и одобряла это.

Но Мейдин оказалась права. Место, на которое она указала, действительно идеально подходило для заданной цели. Вечнозеленый кустарник, который, видимо, так и не оправился от прошлогоднего снега, позволял вести наблюдение за всем домом. И даже с расстояния трех шагов никто не поймет, что в этих кустах прячется человек вместе с машиной.

Место было идеальным, но мне крайне не хотелось загонять туда пикап. Не столько потому, что мне была неприятна мысль о Подглядывающем Хаскелле, сколько потому, что машина была почти новой.

В ходе расследования моего последнего дела я тоже ездил на почти новом пикапе, и разбил его вдребезги. Не по своей вине, впрочем: кто-то оказал мне колоссальную услугу, посчитав, что тормоза мне ни к чему и избавив меня от этой лишней детали в машине. В результате страховая компания оплатила мне услуги по замене одного почти нового пикапа на другой почти новый пикап. Без единой царапинки и вмятины, прошу заметить, и с безупречной краской — бордовой, с металлическим отливом.

Я даже поморщился от перспективы заталкивать мой бордовый пикап в это месиво из колючек, иголок и сучков, но пересилил себя. Я ведь профессионал, как никак. И въехал в кусты, не кинув на Мейдин ни единого укоризненного взгляда, вот так-то.

А Мейдин была сама услужливость.

— Ну ладно, — сказала она. — Я побегу в дом и постараюсь не отходить от окон, чтобы у вас получились хорошие снимки.

— Отлично, — сказал я без энтузиазма.

Зато энтузиазма Мейдин хватало на двоих.

— Славно-то как! — воскликнула она, тыкая в меня Пупсиком. — Дуайт будет доволен вашим отчетом. И не просто доволен — он будет в полном восторге!

Как будто речь шла о подарке на день рождения, который она собиралась ему преподнести. Мне опять стало не по себе. Как воспримет все это Дуайт? Тогда, в офисе, деньги говорили со мной настолько громко, что заглушили все разумные доводы. А ведь старина Дуайт может вовсе не обрадоваться, обнаружив, на что женушка решила потратить пятнадцать сотен из его драгоценного состояния. Есть вероятность, что Дуайт придет в ярость. А если я не ошибаюсь, он здоровенный парень, намного выше меня.

Я набрал воздуха в легкие.

— Вы знаете, Мейдин, — начал я, — не уверен, что это хорошая…

Вероятно, она смекнула, к чему я клоню, и поспешила прервать меня.

— Ох, помилуйте, — тон у неё был раздраженный. — Вы чек получили? Ну и нечего теперь пятиться, как рак. Мы же обо всем договорились, — она развернулась на своих каблучках на 180 градусов и направилась к дому, но я схватил её за руку.

Это было не слишком умно. Пупсик кинулся к моей руке, как будто это был кусок свежей телятины. Я отдернул пальцы.

Мейдин, я заметил, не очень расстроилась из-за того, что меня чуть не сжевали.

— Ну что теперь? — спросила она.

Как бы получше выразиться?

— Послушайте, мы действительно обо всем договорились, вы правы. Но если выяснится, что вашему мужу не понравится то, что мы ему собираемся показать, то вы в любое время можете отказаться от моих услуг. В этом случае я возьму с вас только почасовую оплату.

Моя речь произвела на Мейдин неизгладимое впечатление.

— Да, да, да, — пропела она, махая рукой, как будто отгоняя невидимый дым, и ушла по дорожке, ни разу не оглянувшись.

Скорость у неё была что надо, но вставив ключ в дверь, она вдруг замерла как по команде, на минуту или около того. Как будто тренировалась изображать манекен. Я долго соображал, пока до меня не дошло. Мейдин позировала! Она стояла перед фасадом своего дома, не шевельнув ни единым мускулом, и ждала, пока я её сфотографирую. Я тупо мигнул, но ничего другого мне не оставалось, и я щелкнул камерой.

Взглянув на часы, я также отметил в блокноте: 3:45. Объект вошел в дом. Дописав, я уставился на листок. Вот тогда-то я и начал повторять три слова, которые послужат мне вместо заклинания на ближайшие двадцать четыре часа. «Это её деньги. Это её деньги. Это её деньги». Конечно, деньги эти были ещё и Дуайта, но об этом лучше не думать.

Предоставив мне возможность беспрепятственно сделать один снимок, Мейдин приняла другую позу. Открыла дверь и снова замерла, даря мне скромную улыбку через левое плечо. Я сфотографировал. В течении следующих десяти минут я сделал ещё несколько снимков, Мейдин с воодушевлением принимала идиотские позы, копируя всех этих кинозвезд, позирующих для журнала «Кавер Герл ТВ».

Потом Мейдин исчезла на несколько минут, и когда появилась снова, на ней был тот самый ярко-красный костюм. Я глядел во все глаза. Вы знаете, она снова оказалась права. В этом наряде она выглядела гораздо лучше. Я подавил вздох и затем, — а, ладно, чего уж там, — принялся снова щелкать камерой. Ну что я могу сказать… Мейдин все так же двигалась по дому с остановками для удобного кадра. Мейдин с Пупсиком в руках читает почту. Мейдин с Пупсиком в руках смотрит телевизор. Мейдин с Пупсиком в руках выглядывает в окно.

Как ни странно, каждый кадр ловил Мейдин с Пупсиком в руках. Мне, честно говоря, уже осточертело делать одинаковые записи в блокноте. В конце концов, я просто отмечал время и писал: То же, в кухне. То же, в гостиной. То же, в столовой.

Я бы, наверное, наделал ещё больше снимков с надписями типа То же там-то или там-то, но в течении следующего часа мне пришлось отрываться от этого захватывающего занятия три раза. В первый раз — чтобы попросить Мейдин перестать смотреть на меня. Некоторое время я держался, но потом терпение мое кончилось. Я выскочил из машины, продрался через густые заросли, одолел дорожку и постучал в дверь парадного входа.

Поверите ли, Мейдин спросила сладким голоском:

— Кто там?

Я едва не ответил «Леди Годива», но сдержался и вслух сказал:

— Мейдин, откройте, пожалуйста.

Когда Мейдин предстала передо мной, я даже выдавил из себя улыбку.

— Понимаете, — сказал я, — всякое убежище бесполезно, если кто-то постоянно смотрит на то самое место в зарослях, где я прячусь, — я старался, чтобы тон мой не показался враждебным, как будто я просто указываю на незначительную, крошечную деталь, которая от неё ускользнула.

— А-а, — понятливо протянула хозяйка. — Вы это к тому, что мне вообще не следует на вас смотреть?

— Думаю, да, — кивнул я.

На обратном пути к машине я услышал, как Мейдин говорит Пупсику:

— Злюка, злюка, привереда.

Но мне было плевать, лишь бы она прекратила зыркать в мою сторону.

Мое второе путешествие к дому прошло не так гладко. На этот раз пришлось сказать Мейдин, чтобы она перестала улыбаться. Сначала я не замечал этого, но потом обнаружил, что на всех фотографиях у неё одно и тоже выражение лица. Эта скромная улыбка как будто прилипла к её губам. Она вовсе не Пупсику улыбалось, как могло показаться. Она просто улыбалась. Я, конечно, не стал интересоваться у Мейдин, почему, черт бы её побрал, она вдруг впала в состояние такого непроходимого счастья. Я и сам догадался. Она улыбалась, потому что знала, что её снимают.

Глядя, как она улыбается в пространство, дефилируя из комнаты в комнату, я почувствовал себя крайне неуютно. Честно говоря, на кадре с улыбкой № 15 Мейдин стала как две капли воды похожа на главного героя фильма «Пролетая над гнездом кукушки». Поправьте меня, если я не прав, но разве этого эффекта мы добиваемся?

Когда я снова прошел через все препятствия к дому только для того, чтобы предложить ей избавиться от улыбки, Мейдин выкатила на меня глаза.

— Да Господи ты Боже мой, на кого я буду похоже без улыбки! — капризно возмутилась она. — Я же буду выглядеть простушкой!

Сто раз говорила мне Клодзилла, что я ни черта не смыслю в женщинах. Что ж, может, так оно и есть. Однако у меня хватило соображения не произнести вслух, что лучше казаться простушкой, чем человеком, способным вынести несколько сеансов электрошоковой терапии.

Вместо всего этого я спокойно сказал:

— Мейдин, вы никогда не будете выглядеть простушкой.

О Боже, до чего я молодец!

Мейдин улыбнулась так широко, что я разглядел её зубы мудрости. Воспользовавшись её благосклонностью, я поспешил добавить:

— Но вы знаете, Мейдин, по-моему, у нас уже достаточно ваших фото с улыбкой. Пора бы продемонстрировать, что вы умеете быть серьезной.

Мейдин склонила голову набок, обдумывая мои слова. Пупсик, сидящий у неё на руках, сделал то же самое. Я старался не подать виду, что заметил это невероятное единодушие. Наконец Мейдин вздохнула.

— Знаете, а вы, наверное, правы.

К сожалению, Мейдин слишком серьезно восприняла мое предложение быть посерьезнее. Она стояла у окна с таким лицом, будто узнала, что солнце через пять минут врежется в землю. Я наблюдал за ней в телеобъектив и раздумывал, не пора ли снова вылезать из машины и тащиться к дому. Но потом решил, что не стоит. Пусть как хочет, так и выглядит. К тому же, если выбирать между горестным или безумным выражением лица, горестное, по-моему, все же предпочтительнее.

Но мне пришлось-таки ещё раз возвращаться. Чтобы попросить Мейдин перестать позировать. Тот поход оказался самым трудным.

Как ни устал я мотаться туда-сюда, но без этого было не обойтись по двум простым причинам. Во-первых, вид у хозяйки дома был дико неестественный, когда она двигалась, как при раскадровке фильма, вдруг застывая то у камина в гостиной, то у кухонного стола, то у перил на лестнице в холле. А во-вторых, было очень трудно решить, когда делать чертов снимок. Только я подумаю: ага, она не собирается шевелиться, только поймаю в фокус, как вдруг она меняет позу. Наконец я понял, что или я поговорю с ней ещё раз, или большинство снимков будет загублено.

Она не только выкатила на меня глаза, но и раскричалась.

— Да Господи ты Боже мой! Я же просто пыталась помочь. Но нет, вы не в состоянии этого оценить, куда уж вам! Нет, нисколечко не цените…

Мне все это до чертиков надоело.

— Мейдин, — прервал я её. — Если фотографии получатся расплывчатыми, Дуайт вас просто-напросто не узнает.

Она, ясное дело, желала поспорить, но даже ей пришлось признать, что замечание верное. Она принялась кивать, но тут я услышал шорох шин по гравию. В нашу сторону ехала машина.

Глаза Мейдин встретились с моими…

— Вы думаете, это…

Я схватил ноги в руки и рванул к двери черного хода. Оказавшись на улице, я обогнул дом и спрятался за кустами в боковом дворике. Тут я понял, что не смогу перебраться через дорогу к своей машине, человек за рулем непременно заметит мои маневры. Поэтому, когда машина остановилась позади «корвета», я зарылся в глубь зарослей и ждал, что будет дальше. Все больше напоминая себе Подглядывающего Хаскелла.

Что это была за машина, спросите вы? Холеный черный БМВ.

Кто сидел за рулем? Дуайт Пакетт, разумеется.

Наверное, в душе я надеялся, что у парня, которого может в чем-то убедить отчет о слежке детектива, нанятого объектом слежки, должен быть вид человека, слишком часто принимавшего на голову баскетбольный мяч. Может, я ждал, что Дуайт, чтобы не запамятовать, с какой ноги ходить, будет бормотать себе под нос: «Левой, правой, левой, правой…»?

Однако, рот у него не шевелился, пока он шагал к крыльцу. Признаюсь, сердце у меня оборвалось. Я даже попробовал себя убедить, что это вовсе не Дуайт. Он ужасно изменился. Он, конечно, остался высоким, под два метра ростом, но куда делась его подтянутая, сухопарая грация? Он был похож теперь на человека, случайно проглотившего один или даже два баскетбольных мяча, которыми играл когда-то, и они выперли из него в районе живота. Шевелюра его так поредела, что добрых три четверти головы несли теперь функцию лба. Также на теле у него имелись такие штуки, как будто их надували с помощью велосипедного насоса. И двойной подбородок.

О да, этот парень давненько не играл в баскетбол. Впрочем, для меня это не новость. В колледже он играл в течении всех четырех лет обучения, но в профессиональный баскетбол он так и не попал. Теперь я припоминаю, что видел его однажды по телевизору на финале Национальной Студенческой Спортивной Ассоциации. Его команду побили во втором раунде. Хотя, конечно, он шагнул гораздо дальше меня в спорте. Ведь добрался же он до Национальной Студенческой Ассоциации. Когда его спортивная карьера подошла к концу, я слышал, он устроился работать торговцем автомобилей где-то в Теннеси.

Хоть он и изменился почти до неузнаваемости, но все же у меня не осталось сомнений, что передо мной Дуайт собственной персоной. Он все так же слегка косолапил и слишком размахивал руками при ходьбе. В школе, видя, как Большой Дуайт шагает по коридору, народ сторонился, освобождая проход.

Глядя на знакомую походку, я понял, что первый раз в жизни смотрю на него без зависти. В клетчатом шерстяном пиджаке и голубых джинсах, наверное, абсолютно новых, с иголочки, с сумкой, наполненной покупками, которую он нес за две ручки, Дуайт впервые показался мне обычным, заурядным гражданином. Таким же, как я сам, только намного выше.

Не дойдя полпути по мощеной дорожке он вдруг резко остановился и поглядел вокруг долгим, внимательным взглядом. На какую-то долю секунды я испугался, что выдал себя неосторожным движением, но взгляд Дуайта миновал меня. Вернее, кусты, за которыми я притаился. Этот медленный взгляд отправился путешествовать по крутым холмам в осенней дали, по деревьям, роняющим последние листья — один за другим, один за другим, по небу, пронизанному золотыми прядями лучей заходящего солнца. Дуайт посмотрел вокруг и тихо улыбнулся.

Я обнаружил, что по моему лицу тоже расползается улыбка. Потому что вспомнил, как сам вернулся в родной город и первые недели после Луисвиля часами мог просто стоять и смотреть. Я был безмерно счастлив, что наконец очутился дома. Да, я отлично знал, что чувствует сейчас Дуайт.

Когда он повернулся и направился к дому, улыбка его сразу погасла. Интересно, уж не потому ли, что там, внутри, его ждет Мейдин, женщина, которую он подозревает в неверности? Господи, я и теперь прекрасно понимал его чувства. Клодзилла, уходя от меня, вместо прощальных слов сообщила, что, подозревая её в неверности, я был прав. Ну и девица.

Мейдин, видимо, тоже наблюдала за мужем, как и я. Потому что в ту секунду, как он поставил ногу на ступеньку крыльца, дверь распахнулась.

— Дуайт, дорогой! — голос Мейдин дрожал от радости. — Наконец-то ты дома, я та-а-ак рада! — и не дав ему возможности ответить, бросилась к нему в объятия и впилась губами в его губы.

Хотелось бы мне думать, что таким образом Мейдин встречает своего мужа каждый божий день, но почему-то я в этом сильно сомневался. По одной простой причине. Дело в том, что прежде, чем губы Мейдин достигли своей цели, у меня была доля секунды, чтобы увидеть лицо Дуайта. У него был такой вид, будто его ударили алебардой. У него, кажется, даже промелькнуло естественное желание защититься, но тут жена обвила его шею крепкими руками.

Я пригляделся. В первый раз за весь вечер Мейдин выпустила из рук Пупсика. И правильно, иначе он был бы неминуемо раздавлен в объятиях. Поцелуй длился и длился. Он длился как раз достаточно для того, чтобы меня посетила ещё одна неприятная мысль. Может быть, Мейдин снова позирует?

Глава 4

Мейдин продолжала изображать дикую радость от встречи с мужем, а я так и не ответил на свой вопрос. Неужели это просто очередная поза для фото? Или собственная неудачная женитьба сделала меня отъявленным циником?

Может, Мейдин просто по-своему пытается убедить мужа в верности? Судя по тому, как она приперла Дуайта к стенке страстным поцелуем, аргументы у неё были довольно мощные.

Кроме того, она наверняка заметила, что я не взял с собой камеры. И должна была сообразить, что до машины я добраться не успею, а значит, не успею и запечатлеть этот трогательный момент.

А если она сообразила, что я не могу её сфотографировать, то напрашивается вывод, что это не могла быть очередной фальшивой подделкой. Тут мне полегчало на душе.

Хотя, Дуайта тоже одолевали сомнения. Он вырвался из объятий, и я снова смог его разглядеть. Он пялился на Мейдин с выражением священного ужаса на лице. По этому выражению было ясно, что он вместе со мной отдал бы голос за то, что его жена — претендент на главную роль в фильме «Пролетая над гнездом кукушки». Он был настолько ошарашен, что позволил нежно взять себя под локоток и увлечь в дом.

— Я собираюсь тебя такой вкуснятиной накормить! — проворковала она, втаскивая его чуть не силком. — Жареный цыпленок, пюре, зеленый горошек и песочное печенье…

На мой взгляд, Мейдин выкликивала пункты меню намного громче, чем требовалось. Но даже это не помогло. Я услышал, как Дуайт спросил, как будто не расслышав:

— Что-что ты собираешься?! Накормить меня?

Не нужно быть детективом, чтобы сделать кое-какие выводы. Очевидно, Дуайт не привык ни к тому, что Мейдин вообще готовит для него, ни тем более к тому, чтобы ужин подавался в ту секунду, как он входит на порог.

Я улыбнулся про себя. По крайней мере, оказавшись невольным свидетелем, я вынудил Мейдин обходиться со стариной Дуайтом как подобает хорошей жене. Может, Дуайт сочтет, что это стоит таких денег.

Бросив последний взгляд на крыльцо и убедившись, что счастливая парочка исчезла за дверью, я поспешил к своей машине. Открыл дверцу как можно тише и проскользнул внутрь.

После этого, чем бы вы думали я занимался в течение следующих пяти часов? Сидел и почти безвылазно смотрел, как растут деревья, не считая двух кратковременных отлучек, совершенных — как говаривал мой папа — по зову природы.

Зов природы — единственное, что разнообразило монотонность нудного вечера.

Этого никогда не показывают в телесериалах, об этом не заходит речи в воскресных программах, посвященных детективам. На деле же, самое трудное в этой работе то, что ваши ягодицы солидную часть времени намертво приклеены к переднему сиденью вашего автотранспорта. Зачастую это настолько непереносимо скучно, что поливание ближайших кустиков воспринимается как волнующее приключение.

Чтобы окончательно не уснуть, я сделал ещё пару фотографий. Хотя, они вряд ли пригодятся. Мейдин теперь почти не подходила вплотную к окнам, и её трудно было четко разглядеть. А Дуайт, конечно, вел себя как человек, не знающий, что за ним наблюдают. Оказывается, те, кто не догадываются о «хвосте», не простаивают подолгу у окон в застывших позах. Какой сюрприз!

Я сделал несколько снимков Пакеттов, ужинающих за столом в столовой, и позже Пакеттов, смотрящих телевизор в гостиной, сидя бок о бок на диванчике. Вот, собственно, и все. Когда около одиннадцати в доме погас свет, я отметил это в блокноте. Потом подождал ещё часок, для уверенности, что никто не услышит, как я завожу мотор. И наконец, испустив счастливый вздох, поехал домой.

Один из плюсов ненастоящей слежки: можно сделать перерыв, чтобы покормить собаку. Для столь утомительной работы это что-то вроде бесплатного молока за вредность. Может, это вообще единственный плюс, но зато очень нужный. Моего пса Рипа этот плюс очень обрадовал. Хотя со стороны может показаться, что его вообще ничего не радует.

Мой дом, до боли напоминающий скворечник, находится всего в пяти минутах езды от дома Пакеттов. Так что не успел я опомнится, как уже въезжал на крутой холм, по которому ведет дорога к моему «родному гнезду». С середины этой дороги я услышал негодующего Рипа.

Нас окружает пять акров дремучего леса, а подъем к дому настолько крут, что даже Свидетели Иеговы к нам не забредают. Из-за практически полного отсутствия посетителей Рип раз и навсегда постановил, что поскольку я единственный, кто сюда заходит, то на мне-то он и будет практиковаться в лае.

Он уже заканчивал свою обычную программу, когда я подъехал. Он рычал, лаял и выполнял броски вперед, каждый раз как бы наталкиваясь на невидимое препятствие на верхней ступеньке лестницы. Глядя на него, можно подумать, что именно за это я и прозвал его Рипом.[4]

Что у меня сердце разрывается при виде его кривлянья и ужимок. Поверьте, это далеко от истины.

Я назвал его так потому, что до Рипа у меня было ещё два щенка, и оба не дожили до полугодовалого возраста. До сих пор не пойму причины. Я таскал их к ветеринару, колол положенные уколы, и все равно они умирали. Приобретя Рипа, я был настолько уверен, что и его постигнет та же участь, что заранее написал на будке Р. И. П. (по-английски — сокращение от «Rest in peace» «Покойся с миром»).

Однако, ему уже за два года перевалило, и кроме некоторых особенностей личного характера он вполне здоров. Одной из этих особенностей является, как вы уже поняли, обычай «облаим-парня-который-здесь-живет». По тому, как он меня встречал, можно было подумать, что за время моего краткого отсутствия он начисто забывает, кто я такой, черт подери.

Когда я нажал кнопку, открывая ворота в гараж, и поставил машину, Рип впал в раж. Он скалил зубы, яростно пускал слюни и хрипел. Надо признать, зрелище впечатляющее. Возможно, лучшее представление Рипа в этом месяце. Но ему я этого показывать не собирался. Если я, не дай Бог, хоть раз похвалю его за гавканье, старина Рип, чего доброго, начнет будить меня среди ночи, часа эдак в три, когда самый сладкий сон, и прикинется, что принял меня за чужака, обманом проникшего в дом и улегшегося на постель хозяина. Э-э, нет, лучше уж не подавать виду, что я считаю его выступление по степени сложности и качеству исполнения достойным высшего балла.

Вместо похвал я проговорил то, что последние два года всегда говорю, подходя к дому:

— Рип! Фу! Это я, малыш. Ну, успокойся. Эй, это же я! Фу! Плохая собака! Фу, Рип! Замолчи! Заткнись немедленно!

Это никогда не помогает. Подозреваю, что Рипу запало в голову, что в ближайшее время собираются делать ремейк известного фильма про злую собаку по имени Куджо, и ему страстно хочется попробоваться на главную роль.

Гараж у меня не примыкает к дому, так что я не сразу подхожу к лестнице на террасу. Нужно проверить, выключил ли я фары, нажал ли на кнопку в гараже, чтобы закрыть ворота, все ли забрал из машины в дом. На сей раз я взял Минолту, чтобы зарядить новой пленкой и прикрепить телеобъектив перед завтрашним рейдом к Пакеттам. Все это время Рип рьяно репетировал роль Куджо.

В ту секунду, как я поставил ногу на первую ступеньку, Рип почувствовал непреодолимое желание продемонстрировать неустойчивость характера и крайнее непостоянство. Он поставил другое кино. Я прямо услышал, как щелкнул переключатель. Теперь он прокручивал фильм «Лесси возвращается домой». Только, по разумению моей глупой собаки, роль Лесси досталась мне. А сам он изображал истерического хозяина вышеупомянутой особы, пьяного от радости, что его любимец вернулся к папочке. Нужно отдать ему должное. Если бы я не знал, что он будет вести себя одинаково, отлучись я на десять минут или на год, то умопомрачительные выкрутасы хвоста и исступленные прыжки с переворотом в воздухе непременно выбили бы слезу у меня из глаз.

Хотя, я прекрасно знал, что у Рипа есть одна весомая причина для радости от того, что я наконец дома. По словам Луисвильского ветеринара, к которому я возил Рипа в щенячьем возрасте, у моей бедной собачки некоторым образом повреждена психика. Говоря простым человеческим языком, у неё небольшой сдвиг по фазе. Выражается этот сдвиг в том, что с самых первых шагов Рип стал бояться ходить по лестницам.

Я не Зигмунд Фрейд и не могу определить источник этого заболевания. Рип мне достался восьми недель от роду. Трудно представить, что за этот недолгий срок ему успели нанести психологическую травму, но все-таки что-то, наверное, произошло, и на его псиной психике остался не проходящий шрам. Может, мамочка носила его по лестнице, стукая головой о каждую ступеньку. А может, высота действует на него так же, как на Тельму и Луизу из фильма «Тельма и Луиза», в сцене, где они остановились над пропастью. Как бы то ни было, но старина Рип наотрез отказывается ходить по лестнице. Ни вверх, ни вниз.

Поскольку скворечник, в котором мы живем, окружен по периметру широкой террасой, то полное отсутствие у Рипа умения ходить по ступеням становится немалой проблемой. С террасы на землю ведет лестница, иного пути нет. Хотя, есть альтернатива — прыгнуть с шестиметровой высоты. Но эта перспектива пугает Рипа даже больше, чем ступени.

Короче говоря, эта немалая проблема целиком и полностью ложится на мои плечи. Причем буквально. Потому что именно мне приходится носить его по лестнице несколько раз в день, чтобы он мог сделать свои дела во дворе, а не на журналы, как Пупсик.

Честно говоря, пока Рип был щенком, мне даже доставляло удовольствие носить на руках этот толстый, мохнатый шарик. Но я совсем упустил из виду, во что это удовольствие выльется впоследствии. Сегодня мой щеночек весит под тридцать килограмм. Все равно что огромный мешок картошки втащить по шестиметровой лестнице. Огромный, ерзающий мешок картошки, так и норовящий облизать тебе лицо.

Когда я почти одолел лестницу, Рип, как обычно, стоял наверху, настолько близко к краю, насколько его подпустил страх. Выражение его морды было точной копией выражения лица Мейдин, когда она открыла дверь Дуайту. Я смотрел на него во все глаза. Если он попытается припечатать меня поцелуем, когда я возьму его на руки, честное слово, это будет последний раз, когда я отношу его в туалет.

Выяснилось, что я зря беспокоился. Рип сосредоточился на другом. Он принялся оглашать округу невероятно жалобным поскуливанием, которое на собачьем языке означало:

— Боже правый, ну ты даешь, мужик! Ты хоть понимаешь, как долго тебя не было? Я уже умираю от нетерпения! Шевели задницей!

Такие вот редкие моменты нежности скрепляют нашу с Рипом дружбу как цемент. Да, и еще, конечно, моменты кормежки.

Въехав на моих руках на террасу, Рип потопал за мной в дом и заныл ещё жалобнее, роняя на пол слюни, пока я открывал две консервных банки собачьей еды и наполнял его миску. И снова легко было догадаться, что он говорит.

— Я отдал тебе лучшие годы жизни, и как ты со мной обращаешься? Черт возьми, я чуть не умер от голода, но разве тебе есть до этого дело? Нет, о, нет…

Иногда Рип до боли напоминает мне Клодзиллу. Правда, он мне дешевле обходится.

Я проглотил бутерброд с ветчиной и стакан Пэпси. После этого мне захотелось одного: рухнуть в кровать и самую малость вздремнуть. Однако, если Мейдин среди ночи вдруг проснется, то непременно обнаружит, что её полторы тысячи работают вхолостую.

Посему, заменив сладкий сон на холодный душ, я переоделся в свежую рубашку и джинсы и побрел в кухню приготовить с собой побольше съестных припасов. У меня есть не пропускающий тепло «холодильный сундучок», как я его прозвал, такие берут с собой на пикник, только мой совсем маленький, умещается на переднем сиденье пикапа. Я доверху набил его бутербродами с сыром и ветчиной, Пэпси-колой, картофельными чипсами, конфетами «Фритос», «М&М's», «Ореос» — всем тем, без чего ни один нормальный детектив не выходит на слежку. Я кряхтя отнес сундучок в машину, весил он теперь почти как Рип.

После этого я прихватил свою куртку и отнес негодующего Рипа во двор. Не обращая внимания на его жалобы, я наполнил его миски сухим кормом и водой и поехал назад, к Пакеттам.

Когда я отъезжал, Рип орал во все горло. Я бы утешил себя приятной мыслью, что он просто не хочет, чтобы я уезжал. Но увы, это была не единственная причина для безутешных слез. Все нормальные люди сейчас ложатся спать, между прочим. А это значит, что Рипу самое время устроится на кровати у меня в ногах, в тепле и уюте, под ласковое потрескивание огня в камине.

А провести ночь на улице под лестницей — это вам далеко не четырехзвездочный отель. Более того, хотя у него есть собственный дом из красного дерева с покрытой кровельной дранкой крышей, с выложенными одеялом стенами и полом — он в него даже не заглядывает.

Я мог бы это предвидеть заранее. Ведь все время, пока я строил эту чертову конуру, мой пес сидел у подножия лестницы и терпеливо ждал, когда наконец я закончу и отнесу его в человеческий дом.

Естественно, закончив постройку, я, как всегда, пустил Рипа спать к себе на кровать. Он от счастья просто из себя выпрыгивал, облизал мне все лицо и чуть не открутил себе хвост. Теперь-то я понимаю: это он за меня радовался, что я наконец выстроил себе собственный домик, чтобы большой дом перешел в его полное распоряжение.

Я, наверное, тогда уже понял, что не отвоюю себе большой дом. Но сегодня пришлось выдворить его на улицу. Кто знает, когда мне теперь суждено завтра попасть домой, а бедняге придется терпеть бог знает сколько.

Когда я был на полпути к шоссе, стоны перешли в дущераздирающий вой.

— Эй, ты не посмеешь бросить меня здесь, в пустыне! — орал мне вслед Рип. — Эй! Здесь же чертовски холодно!

Если бы я сам не был на улице, Рипу ничего не стоило бы меня убедить. Но если сравнивать весну в Кентукки с американскими горками, то мы находились как раз на очередном пике тепла. Так что никакого мороза ночью не предвиделось.

Однако, по его причитаниям можно было подумать, что на штат Кентукки сходит ледник. Мне было очень жалко Рипа, но я быстро нашел выход. Я включил радио. На полную громкость. Знаю. Я жестокий человек. Музыка играла, пока я не свернул на подъездную дорожку к дому Мейдин. Кстати, без оглушительных звуков «золотой дискотеки» я бы непременно начал клевать носом.

Зато я с чистым сердцем вздремнул, едва загнал машину в кусты напротив дома Пакеттов. Хочу заметить, что вообще-то спать на посту не входит в мои привычки. Однако, мысль, что поднадзорный знает о слежке, притупила во мне чувство ответственности. Но тем не менее, я был крайне удивлен, обнаружив утром, что проспал всю ночь. Знаете, что меня разбудило? Дуайт, заводящий свой БМВ.

Я, наверное, с минуту соображал, где, черт побери, нахожусь. Сразу после того, как я смог ответить на этот простейший вопрос, я ещё кое-что понял. А именно: что полугрузовой автомобиль совершенно не приспособлен для сна. Все тело болело, я не мог пошевельнуться. Видимо, во время сна я крутился, пытаясь принять наиболее удобную позу. Моя левая нога была втиснута по диагонали под приборный щиток, а правую заклинило между холодильным сундучком и соседним со мной сиденьем.

Трудно было представить, как меня угораздило так раскорячиться, но чтобы вернуться в нормальную позицию, мне пришлось изрядно попотеть. Пока я собирал себя, как конструктор, прилаживая ноги к тому месту, где им и положено находиться, а именно — под рулевым колесом, в непосредственной близости к педалям управления, — Дуайт развернул машину и поехал по подъездной дорожке.

Я взглянул на часы, все ещё не соображая, на каком я свете. Восемь-тридцать. Большинство магазинов ещё закрыты, слишком рано. Если Дуайт опять намылился за покупками, то, по-видимому, в очень и очень далекий отсюда магазин. И там, наверное, дешевая распродажа. Гравий взлетел из-под колес его взревевшей машины, поднялась туча пыли.

Он припустил с места в карьер и набрал максимальную скорость. Это наводило на мысль, что он с трудом дождался возможности вырваться из дому. А ещё на мысль, что даже слежка стоимостью в полторы тысячи долларов отнюдь не способствовала его хорошему настроению. Может, Мейдин зря старается оживить этот брак?

Но времени на размышления у меня не было. Вслед за мрачным Дуайтом появилась Мейдин с Пупсиком в руке, в расстегнутом кашемировом пальто. Полагаю, она его не застегнула, чтобы все могли лицезреть её яркий желтый свитер и голубые джинсы в обтяжку. Носки её ковбойских сапожков, обитые серебристым металлом, посверкивали под первыми лучами солнца. Она направлялась прямиком к своему «корвету».

Если Дуайт пребывал не в самом веселом расположении духа, то о Мейдин этого нельзя было сказать. Она улыбалась и на ходу чмокала Пупсика в макушку.

А мне «сделала ручкой». Я не ответил. С удовольствием сказал бы, что пытался сохранить некое подобие достоинства. Но вы же понимаете, я знал, что за кустами она все равно не увидит, помахал я в ответ или нет.

Я завел пикап и пристроился в хвост её машины.

Следующие восемь часов моей жизни были — как бы это выразиться бесконечно захватывающими. Сначала мне выпало счастье наблюдать невероятно волнующее зрелище: как Мейдин делают укладку. Щелкая камерой с прикрепленным телеобъективом, делая пометки в своем блокноте и поглощая съестные припасы из холодильного сундучка, я подробно задокументировал, как Мейдин даже в парикмахерском кресле сидит с Пупсиком на коленях.

Также я задокументировал, как Пупсик рычит на Руту Липптон, владелицу Салона Красоты «Веселые Кудряшки». Собачонка скалилась, стоило девушке оказаться в пределах досягаемости её зубов. Я хорошо знал Руту: она была жертвой одного из тех странных ограблений, о которых я упоминал. Рута никогда не производила впечатления особы терпимой и всепрощающей, и теперь вновь это продемонстрировала.

Пока Мейдин намывали голову шампунем, и глаза её были закрыты, Рута старательно показывала Пупсику язычок. Но я не стал этого фотографировать. Ни к чему выдавать Мейдин такую ценную информацию. Пудель от этого не пострадал, зато Рута, очевидно, получила массу удовольствия. Улыбка не сходила с её губ даже спустя два часа, когда Мейдин покинула Салон с укладкой, полностью, я полагаю, переуложенной. Хотя я лично не видел ни малейшей разницы между Мейдин До Веселых Кудряшек и Мейдин После Веселых Кудряшек.

После этого зрелища меня ждало другое, не менее волнующее — наблюдать, как делают прическу Пупсику! Пес превзошел себя, стараясь оживить этот скучный процесс: кусался направо и налево. Фотографии, сделанные через окно собачьей парикмахерской, оказались куда более интересными, чем в «Веселых Кудряшках». Женщина, которая намыливала вреднючего клиента, пару раз вскрикивала, когда мелкие и острые зубки достигали цели. Эти мгновения мне и удалось запечатлеть с помощью телеобъектива «Минолты».

После всех его рыков и взбрыков, Пупсик вышел на волю, задрав нос. Он, конечно, все так же напоминал коричневую веревочную швабру, которую высушили под сильным феном, но в том, как он держал голову, проскальзывало небывалое презрение к неухоженным собратьям по разуму.

Этот внезапный приступ высокомерия случился, видно, оттого что Мейдин ворковала над ним, зарываясь лицом в пушистый мех: «О-о, Пупсеныш, сладенький мой, ну какой же ты у меня красотулечка!»

Бррр!

После этого я имел честь созерцать волнующую процедуру поглощения обеда в ресторане Лассистера, единственном приличном заведении в пригороде Пиджин-Форка. Я, разумеется, не принимал участия в пиршестве Мейдин и её лохматого дружка, заглушив свой разыгравшийся аппетит очередной порцией припасов из «холодильного сундучка». После этого Мейдин сдала несколько платьев в сухую химчистку напротив Высшей Школы Пиджин-Форка. И затем, борясь с одолевающей зевотой с помощью радио, я завороженно созерцал, как Мейдин посещает дешевые выставки-продажи, которые мой папа называл «Искусство и Хлам».

Эти выставки состоят в основном из того, что местные художники сделали своими руками — вещи типа хваталки для сковороды в форме утенка, магнитной держалки на холодильник в форме поросенка, салфетки на тостер в форме цыпленка. Домашние животные — преобладающая тема в местной индустрии «Искусства и Хлама». Я бы, честно говоря, и гнутой монетки не дал ни за один экземпляр этого «Искусства». Однако, судя по распухшим пакетам, которые Мейдин каждый раз волокла к машине, она отдавала за них гораздо больше, чем гнутую монетку.

В блокноте я отмечал точное время каждой остановки и расположение лавочки — скорее, ради того, чтобы скоротать минуты, чем для пользы дела.

Загрузившись «Искусством и Хламом», Мейдин направилась к центру города. «Корвет» проехал Главную Улицу, и миновав Ресторан Лассистера, начал набирать скорость.

Я бы наверняка потерял Мейдин из виду, если бы после шоссе № 11 дорога не пошла прямо, как стрела. Я видел её машину на расстоянии пяти миль впереди.

Через десять миль Мейдин резко свернула вправо, на длинную подъездную аллею, петляющую между деревьями и обрывающуюся перед огромным двухэтажным бревенчатым коттеджем.

В округе Крейтон бревенчатые дома встречаются ещё довольно часто. Наверное, их хозяева решили внять призыву «Назад, к природе!». Меня лично такая перспективка не вдохновляет.

Мне показалось, что изображение этого дома я видел на рекламе на задней обложке журнала «Идея Дома» в овощном магазинчике с симпатичным названием «Заскочи и купи». С низкой верандой во всю длину и массивным каменным камином, занимающим добрую половину дома, он казался одновременно по-крестьянски грубоватым и ультрасовременным.

Я испугался, как бы кто не заметил, что я еду по пятам за Мейдин, но выяснилось, что внутри уже было полно народу. Мой пикап с легкостью затерялся среди двух дюжин машин, столпившихся перед домом. Я припарковался между красным пикапом и елкой, и выключив мотор, попытался сообразить, что же сюда привело всех этих людей.

Молитвенные собрания бывают в основном по средам, вечером. Дни рожденья и вечеринки устраивают обычно на выходные. Можно спросить Мейдин, но ей никак не удавалось втиснуть свой «корвет» между «тойотой» и «фордом». Лучше не беспокоить водителя посреди такого нервного процесса.

Я нацелил мощный объектив камеры на окно дома и обнаружил, что собравшиеся — одни женщины. Они сидели группами по четыре человека вокруг столиков, покрытых зеленым сукном. Некоторые бросали игральные кости, и у всех в руках были карты — и бокалы.

Вот высокая женщина с темными волосами, собранными в пучок на затылке, вошла в комнату с подносом. На подносе лежало печенье, на каждом сверху была приклеена розовая или зеленая пимпочка. Моя секретарша Мельба называет их «Ка на Пэ». Почему в случае с печеньями в её представлении эта самая буква «К» начинается на «П», я не могу взять в толк. Но объяснить ей значение слова «канапе» у меня так и не хватило духу.

Леди с «Ка на Пэ» протянула поднос четырем женщинам, сидящим за столиком близко от окна, и я отчетливо разглядел надпись на её фартуке: БАНКОМЕТ.

Тут-то я понял, зачем собрались здесь все эти люди. Играть в банко. Звучит так, будто за это в тюрьму можно угодить, но на самом деле, банко это игра, завоевавшая в наших краях бешеную популярность у женской части населения. Играть в банко — примерно то же самое, что в бридж, только банко не требует такого пристального внимания. Говорят, для этого не обязательно даже знать правила.

Мне же никогда не приходилось баловаться банко, поскольку мужчин на такие сборища не приглашают. И знаете, почему? Да потому что мужчины главная тема разговоров в процессе этой увлекательной игры.

Все это мне рассказывала Мельба, знаток и любитель подобных развлечений. По её словам, правила банко намеренно упрощаются до примитива для того, чтобы игра не мешала истинным целям собраний. А именно: побольше выпить, всласть поругать мужиков, и поделиться свежайшими сплетнями.

К тому времени, как Мейдин наконец справилась со своим «корветом», была половина седьмого. Насколько я мог судить, вечеринка была уже в полном разгаре. Наверное, Мейдин опаздывала, потому что сграбастала своего Пупсика подмышку и ринулась в дом, даже не помахав мне на прощание. И слава Богу, хотелось бы добавить. Меня от этого жеста уже воротило.

В течение следующих шести — да-да, я не оговорился, шести — долгих часов я сидел и пялился в объектив на одно из окон бревенчатого дома. Непрерывно. Нет, вру, пару раз я отложил тяжелую камеру, чтобы дать рукам отдых. И сделать очередную пометку в блокноте. Пометку типа: «9-30 вечера. Объект с собачкой все ещё играет в банко».

Хотя, зачем было все время следить за Мейдин с помощью телеобъектива? И без него не составляло труда заметить среди гостей блондинку в желтом свитере с маленькой коричневой собачкой подмышкой.

Но, согласитесь, чем-то мне нужно было заняться, не сидеть же сиднем. Нет, сидеть.

И сидеть.

И снова сидеть.

После восьми я так одурел от скуки, что принялся фотографировать. За несколько часов сделал десяток снимков. В основном, чтобы не заснуть. Ну и заодно, чтобы Мейдин и Дуайт были уверены, что их денежки не пропадают зря.

Вечеринка продолжалась до полуночи. Когда пять-шесть человек разошлись по домам, на крыльце наконец появилась и Мейдин с Пупсиком. Она распрощалась со всеми и поплыла к машине. Я вырулил со стоянки и пристроился у неё в хвосте. На сей раз я ни разу не потерял её из виду. Наверное, потому что знал, куда она путь держит. Минут через двадцать мы прибыли на ферму Пакеттов, я взял блокнот и стал сонно записывать: «1:15 ночи. Объект прибыл домой». Мейдин ступила на дорожку, прижимая к груди Пупсика.

Стало довольно прохладно, но она не торопилась в тепло. БМВ Дуайта стоял на прежнем месте, где и вчера, значит, он уже дома. Тем не менее, любящая жена, похоже, не сгорала от желания с ним увидеться, как накануне вечером.

К тому моменту, как она нехотя добрела до двери, я закончил писать отчет. Когда она начала медленно поворачивать ключ в замке, я, помнится, подумал: а как там поживает старина Рип? Надеюсь, пересилил свое отвращение и обживает новую конуру.

Я опустил взгляд и ещё раз пробежал глазами отчет, с трудом подавляя зевоту, такое это было захватывающее чтение. Для пущей убедительности, чтобы не оставалось сомнения в моей скрупулезности, я решил добавить: «С объектом никого не было, кроме Пупсика». Но не успел. На словах «С объектом никого…» раздался дикий крик Мейдин.

Глава 5

От этого крика я подпрыгнул чуть не на полметра, выронив ручку и блокнот. Рванул дверцу и помчался что было сил к дому. Мейдин до сих пор кричала, не успев пройти и двух шагов за порог. Она стояла ко мне спиной и смотрела влево от себя.

Налево от холла, насколько я помню из предыдущего визита, располагалась гостиная. Очевидно, там-то и находилась причина её испуга.

Сердце мое колотилось, как колокол. Я срезал путь через лужайку. Ноги налились свинцом, и я еле-еле переставлял их.

Прошла вечность, прежде чем я ступил наконец на посыпанную ракушками дорожку. Теперь Мейдин находилась всего в полуметре от меня, но мне казалось — нас разделяют мили. Даже крик её доносился до меня из дальнего далека.

Может быть, подумалось мне, Мейдин так реагирует на маленькую кучку, случайно оставленную Пупсиком посреди шикарного ковра в гостиной? А что, очень даже может быть. Скромная такая кучка, не замеченная перед уходом. Я надеялся, что так и есть, но, должен признаться, шансы на это были невелики. И вот почему: пес тоже глядел на источник ужаса его хозяйки, и тихо рычал. Не станет старина Пупс рычать на результат собственного творчества. Он очень с большой нежностью отнесся к тому кошмару, который недавно оставил на журналах в моей конторе. Более того, он, по-моему, даже гордился своим поступком.

У Мейдин как будто кончился воздух для крика, теперь она стояла молча, взгляд её примерз к месту. Тело тоже казалось вмерзшим в пол. Она не подвинулась, чтобы дать мне войти, пришлось протискиваться мимо нее.

Когда я увидел, от чего она не в силах была оторвать взгляд, у меня перехватило дыхание. Боже правый, это был Дуайт.

Он лежал навзничь на деревянном полу, руки раскинуты, одна нога вывернута в таком положении, которое неминуемо причиняло бы боль Дуайту, будь он в состоянии хоть что-нибудь чувствовать. Но он был явно не в таком состоянии. Незрячий взгляд широко распахнутых глаз, рот слегка приоткрыт, лицо подернуто желтоватой восковой бледностью. На груди по рубашке расплылось страшное влажное пятно.

Я остолбенел. В горле пересохло. Это тот самый парень, которому я завидовал в школе. И который вчера был так рад возвращению домой.

Избавившись наконец от столбняка, я бросился на колени рядом с ним и стал лихорадочно щупать пульс на шее.

Нет. Никакого намека на сердцебиение. Едва дотронувшись, я сразу понял, что помочь мы ему уже ничем не сможем. Бедняга Дуайт как будто побывал на том леднике, о котором выл безутешный Рип.

— Он…? Он…? — Мейдин не могла выговорить нужного слава вслух.

Я тоже не мог. Только посмотрел на неё и кивнул. Честно говоря, мне показалось, что Дуайт мертв уже несколько часов. Горло у меня саднило и першило, но я умудрился все же выговорить:

— Мне очень жаль, Мейдин.

Не уверен, что она меня услышала. В тот миг, когда я кивнул, она с удвоенной энергией начала снова кричать.

Я-то думал, что она уже все выкричала, так что к новой порции оказался не готов. И подпрыгнул чуть не на метр.

Тесно прижатый к груди Мейдин, Пупсик тоже от неожиданности чуть не вывалился у неё из рук, если бы она не сжала его мертвой хваткой, как будто эта собачонка — единственная соломинка, за которую она могла ещё ухватиться.

Я отвернулся от несчастной и подошел к Дуайту. В середине жуткого пятна виднелась маленькая черная дырочка. Мне случалось видеть раны вроде этой. Сомнений быть не могло.

Дуайта застрелили.

У убийцы явно было время как следует прицелиться. Это был выстрел точно в сердце. Я тупо смотрел на страшную дырочку.

Потом я вдруг обнаружил, что смотрю на кое-что другое. Дуайт держал в правой руке носовой платок. То есть не держал, конечно, его мертвые пальцы были разжаты. Платок просто лежал на раскрытой ладони. Но, похоже, Дуайт сжимал его до последнего вздоха.

Мне также показалось, что Дуайту потребовалось много усилий, чтобы добраться до этого платка после выстрела: по полу пролегла кровавая полоса.

Господи! Неужели Дуайт, истекая кровью, полз через всю комнату за этим куском ткани? Но зачем? Ведь если у тебя дыра в груди, стоит ли волноваться о том, чтобы чихнуть в платок? Или он хотел приложить его к ране?

Но, между тем, Дуайт скончался прямо рядом со столиком с телефоном. Причем это был телефон с большим разноцветным пластмассовым Микки Маусом, который держит вам трубку, пока вы говорите.

Радостная улыбка Микки Мауса казалась кощунственной, в то время, как чудовищные картины преступления теснились в моей голове. Может, бедняга потратил последние силы на тщетные попытки призвать помощь по телефону? Судя по занимаемой телом позе, так оно и было. Дуайт облокотился о столик, потянулся к трубке, и тут упал замертво. Вот как он очутился на полу лежа на спине. Но если его целью был телефон, то причем тут платок? Или он был у Дуайта в руке, когда прогремел выстрел? Боже правый! Неужто убийца спустил курок, когда жертва сморкалась? Это ещё более жестокий поступок, чем просто убийство.

Я находился сейчас рядом с телефоном. Мне только и оставалось, что позволить старине Микки подержать для меня трубку, пока я наберу 911. Но прежде мне захотелось поближе рассмотреть этот несчастный платок. Я сделал пару шагов и нагнулся.

Платок был льняной, с узкой полоской кружев по краю. Нет, бывший футболист не станет носить такую вещицу.

Я склонился ещё ниже. Итак, здесь возможен ещё один сценарий. Понимая, что ему осталось жить считанные секунды, Дуайт дополз до стола не для того, чтобы звать на помощь, а потому что знал, где лежит этот самый платок.

Не пытался ли Дуайт оставить намек на личность убийцы?

Я встал на колени и пристально вгляделся в платок, не трогая его. И знаете, что я обнаружил? Инициалы в углу! Вышитые белой шелковой нитью по белому льняному полотну, они были едва заметны: М. П. Но спутать их с другими буквами было невозможно.

Я облизал сухим языком пересохшие губы. Не нужно быть детективом, чтобы понять, кого эти буквы обозначают. Я медленно повернулся к Мейдин.

Она в эту минуту перестала кричать, и возведя очи к небесам, вопрошала: «Почему, Господи? За что? Что такого сотворил мой милый, милый, милый Дуайт, чтобы такое заслужить?» Этот душераздирающий вопль чуть не разбил мне сердце, и на мгновение показалось нелепым считать её замешанной в смерти мужа.

Хватаюсь за первое, что под руку подвернулось, — укорил я себя. — В конце концов, ведь в мире тонны людей с такими инициалами.

Вот что значит — слепой оптимизм.

Но я упрямо продолжал развивать эту мысль: Если Мейдин Пакетт выпало несчастье иметь имя с такими инициалами, то это вовсе не обязательно её платок, правда?

Я бы долго продолжал в том же роде, если бы Мейдин сама не прояснила ситуацию. Сразу после серии «За что? За что? За что?» она впервые уронила взгляд на руки Дуайта.

— Боже мой! — воскликнула она, отшатнувшись. По тому, как вздрогнул Пупсик, стало ясно, что вопль попал ему точнехонько в правое ухо. — Да ведь это мой платочек! Вон, глядите!

Только я собрался спросить, уверена ли она в этом, как Мейдин отмела все мои сомнения.

— Вон мои инициалы в углу! Боже ж ты мой! — она смотрела дикими глазами, расстроенная ещё больше, чем прежде.

Тут Пупсику надоело, что на него орут. Он скулил и опускал голову все ниже и ниже, как будто с удовольствием прикрыл бы лапами уши, если бы умел.

Мейдин указывала дрожащим пальцем на платок и говорила:

— Хаскелл, если он там останется лежать, могут подумать, что это я натворила.

Ну да, непременно подумают, мысленно согласился я.

Хотя, есть здесь маленькая неувязочка. Ведь я следил за ней весь день напролет. Если нажать на курок — дело доли секунды, то чтобы доехать сюда из любого места, где побывала сегодня Мейдин, нужно как минимум пятнадцать-двадцать минут. Я же мог поклясться, что не упускал её из виду ни на миг. Я бы заметил, исчезни она на несколько минут из моего поля зрения.

— Мейдин, не забывайте, ведь я за вами следил все это время…

Она не слушала. Принялась ходить из угла в угол, каблучки зацокали по паркету.

— Но как, как это могло произойти? Как?

Почему-то я решил, что она говорит о невероятном событии, которое у неё в голове не укладывалось — убийстве мужа.

— Мейдин, передать не могу, как я вам сочувствую… — начал я, но вдова прервала меня, так сильно прижав Пупсика к пальто, что его черные глазки-бусинки чуть не вылезли из орбит.

— Как, скажите на милость, мой платочек мог оказаться в руке Дуайта?

Я глядел на нее, открыв рот.

Остановившись, она достала портсигар из кармана пальто. Выудила сигарету и умудрилась зажечь её, не выпуская Пупсика. Руки у неё жутко дрожали. Не очень-то приятно, что моя клиентка больше беспокоится по поводу несчастного носового платка, чем по поводу возлюбленного мужа.

Возможно, я придираюсь.

— А где вы оставили свой платок? — спросил я участливо.

Но Мейдин поглядела на меня так, будто я спросил, где живет Мэри Поппинс.

— Да откуда мне знать? — она капризно сморщилась, глубоко затянулась и выпустила над головой собаки облако дыма. Со стороны казалось, что у Пупсика медленно тлеют уши. — Ну, может, на столике. Точно не скажу. Может, на тумбочке наверху, или в кармане куртки, или на диване. Знаете, я не помню.

Ну что тут скажешь? Из Мейдин вышел бы идеальный свидетель на слушаниях в Сенате.

— Так вы совершенно не представляете, где…

Мейдин прервала меня на полуслове.

— Знаете, как это все выглядит? Дуайт все равно что пальцем на меня указал!

Я смотрел во все глаза. Ну надо же! Как быстро она осушила вдовьи слезы! И эта самая женщина секунду назад сходила с ума от горя по утраченному мужу! Очень и очень странно.

От невыносимого горя не осталось и следа. Только злость. Глаза сверкают, губы сжаты.

— Вот гнусный мужик! — прошипела она сквозь дым.

Оп-па, милое дело.

— Какой мужик? — оторопело переспросил я.

Мейдин бросила на меня раздраженный взгляд, — примерно так смотрит учитель на уснувшего во время урока ученика.

— Дуайт, разумеется! Ведь это дураку понятно, что тут произошло. Он пошел и взял мой платочек, специально чтобы мне напакостить.

И это она произнесла в шаге от распростертого на полу мертвого тела! В моем представлении, Дуайту сейчас было значительно хуже, чем его жене. Но говорить я ей этого не стал.

Еще я ей не стал говорить, что после такого ранения у Дуайта вряд ли хватило бы сил пойти и взять что бы то ни было. Вообще невероятно, как он столько прополз. Он мог только рухнуть на пол, как подкошенный.

— Как гадко, гадко, гадко с его стороны! — злобно простонала Мейдин.

Неужели речь идет о том самом человеке, ради которого она готова была потратить солидную горсть мелочишки в доказательство своей любви?

— Мейдин, — сказал я. — Ваш носовой платок могли вложить ему в руку, между прочим. Тот, кто убил…

Она не дала мне закончить мысль.

— Ой, да нет, Дуайт нарочно это сделал. Это в его стиле — подстроить мне подобную пакость. Он вообще порой бывал таким жестоким! — и она снова забегала по комнате.

Она, кажется, не понимала, что все это теперь совершенно неважно, ведь он мертв, — окончательно и бесповоротно мертв! А значит, ему гораздо, гораздо хуже, чем ей. Вообще-то говоря, у Дуайта было сейчас больше поводов злиться. Ведь Мейдин оказалась абсолютно эгоистичной особой.

Она, вероятно, заметила, как я на неё смотрю, и упрямо вздернула подбородок.

— Ой, только не надо вот этих укоризненных взглядов! Вы-то с ним не жили. Поверьте, Дуайт мог быть таким засранцем!

Я понадеялся, что горюющей вдове не предложат сказать несколько прощальных слов над разверстой могилой или сделать гравировку на могильной плите.

— Боже Всемогущий, я так и знала, что он выкинет что-нибудь в этом роде, но предположить…

Ну все, с меня довольно. Я повернулся к ней спиной и решительно взял трубку из лапки Микки Мауса.

— Да, не знала я, не ведала, насколько далеко зайдет его недовольство! — продолжала бушевать Мейдин.

Вот тут я насторожился. Положив трубку, я резко обернулся.

— Недовольство? И чем это Дуайт был не доволен?

Мейдин ответила не сразу. Она скрыла свое замешательство в густом облаке сигаретного дыма. Ей явно требовалось время подумать над ответом.

— Ну, э-э, не то чтобы что-то серьезное… Так, ерунда всякая, типа… э-э… мол, то не так, это не эдак. Что-то я, видите ли, плохо постирала… Ну и тому подобное.

Я кивнул, как будто меня это объяснение удовлетворило, но, честно говоря, у меня промелькнула мысль: Она так усердно думала, и это — лучшее, что родилось у неё в голове? Видимо, Пупсик и впрямь умнее своей хозяйки.

Мейдин пожала плечами и ткнула сигаретой в моем направлении.

— Ну-с, Хаскелл, теперь, когда мы выяснили, что Дуайт пытался меня подставить, вы знаете, что делать, не так ли?

Я моргнул. Она что, предлагает мне прочитать покойному нотацию или отшлепать?

Мейдин энергично кивнула.

— Вы должны остановить его!

Может, я не прав, но мне почудилось, что Дуайта и без моей помощи уже остановили.

— Ну? — Мейдин в нетерпении даже ножкой притопнула.

— Что — ну? — я ни черта не понимал.

Мейдин взвизгнула:

— Да заберите же у него мой платок! Ведь все подумают черт знает что!

— Мейдин, вы забываете, что я целый день следил за вами… — Я уже напоминал, но могу и повториться.

Мейдин отмахнулась.

— Слушайте, Хаскелл, не забывайте, вы до сих пор на меня работаете! И я вам велю взять мой платок!

Я не двинулся с места. В круг моих обязанностей не входит подтасовка фактов на месте преступления.

— Мейдин, — сказал я, демонстрируя чудеса терпения, — мы должны оставить все как есть, нетронутым. Понимаете? Шериф нас не погладит по головке, если обнаружит пропажу вещественных доказательств.

Мейдин вытаращилась на меня.

— Вещественных доказательств? Никакое это не доказательство! Вы прекрасно знаете, что я не могла этого сделать. Вы же сами говорили, что следили за мной весь день!

Ах, так она все-таки слышала.

Мейдин наставила на меня пуделиный нос.

— К тому же, Хаскелл, мы же не скажем об этом шерифу, — тон её говорил: неужели, тупоголовый, ты сам не догадался? — Так что давайте сюда мой платок. Сию же секунду!

Как будто она к Пупсику обращалась. «Хаскелл, апорт!» — вот как это звучало.

Но меня дурно выдрессировали. Я не двинулся с места.

— Мейдин, то, о чем вы меня просите, называется препятствовать правосудию. За это в тюрьму сажают.

Мейдин прекратила вышагивать и посмотрела на меня.

— Мне, что, самой этим заняться? — голос у неё стал таким тихим, что даже Пупсик разволновался и заерзал на руках хозяйки. — Вы предлагаете мне дотронуться до Дуайта и подобрать свой платок — самой?!

Перспектива какого бы то ни было контакта с мужем в его нынешнем состоянии явно внушала ей непреодолимое отвращение.

Я покачал головой.

— Нет, вы этого не сделаете.

Не успела Мейдин вздохнуть с облегчением, как я продолжал:

— Никто ни до чего не дотронется до приезда полиции, — и стал набирать 911.

Облегчение Мейдин сменилось холодной яростью. Она кашлянула, закрыла на мгновение глаза, как будто собираясь с духом, и с мрачной решимостью направилась к телу.

— Если у вас духу не хватает, то придется мне.

Наверное, в моих жилах все-таки течет кровь полицейского, ибо я не мог позволить ей похитить улику. Когда Мейдин проходила мимо, я схватил её за рукав.

И тут же понял, что совершил грубейшую ошибку.

Пупсик испустил звериный рык и набросился на мою руку быстрее, чем белая акула-людоедка бросается на купающихся в этом жутком фильме «Челюсти».

Хотя маленькие зубки пуделька оказались острее, чем акульи. К счастью, он промахнулся мимо оголенной части руки, впился в куртку и, злобно урча, принялся рвать и жевать манжет. От неожиданности я выпустил Мейдин. А Пупсик меня не выпустил. Я поднимал руку, пока он не повис у меня на запястье, как меховой браслет для часов.

— Не смей делать ему больно! — Представляете, Мейдин обращалась ко мне, а не своему чаду. — Не смей трогать мою деточку-собачечку!

Ее деточка-собачечка разъяренно трепала рукав моей частной собственности.

Мейдин оторвала его от манжета и сверкнула на меня ненавидящим взором.

— Я заявлю о вашей жестокости в службу защиты животных.

— Сначала я заявлю на вас в полицию — если сделаете ещё хоть шаг к этому платку.

У Мейдин сразу поубавилось пылу. Но она все равно устроила небольшое шоу. Взбила волосы, кинула на меня уничижительный взгляд, с прямой спиной пересекла гостиную и вышла в холл. По дороге она говорила Пупсику: «Храбрый, храбрый, храбрый песик!»

Неплохое представление. Но это и все, что она могла себе позволить. Непосредственно перед тем уничижительным взглядом в глазах её промелькнуло нечто такое, что ни с чем не перепутаешь.

Страх.

Итак, вопрос: чего Мейдин боялась? Если я весь день не выпускал её из виду, то почему она так настоятельно требовала уничтожить указывающую на неё улику?

Я смотрел ей вслед, и вдруг в животе у меня похолодело. Неужели она кого-то наняла, чтобы избавиться от мужа? Не потому ли она всеми силами старается, чтобы на месте преступления ничто на неё не указывало?

Я наконец потянулся к трубке, зажатой в лапке Микки, но Мейдин окликнула меня с порога.

— Да, Хаскелл, кстати, раз вы все ещё на меня работаете, то все, о чем мы тут говорили, останется между нами, не правда ли?

А она ничего не путает? Я же все-таки частный детектив, а не адвокат. Не говоря уж о том, что цель моей работы заключалась в том, чтобы нащелкать фотографий для человека, который теперь не в состоянии их оценить, а следовательно, моя миссия закончена. По-моему, так.

Но у Мейдин была своя точка зрения на этот счет.

— Я хочу сказать, вы же до сих пор частный детектив, правильно? Надеюсь, у нас не возникнет с этим проблем?

Я остолбенел. Господи. А мертвого мужа она не воспринимает как проблему?

Или смерть Дуайта наоборот одним махом разрешила все её проблемы? Ой-ой-ой.

— Я задала вам вопрос, Хаскелл! И ожидаю на него ответа. Вы все ещё частный детектив, или что?

Ничего я не сказал. Повернулся к ней спиной и принялся набирать 911. Омываемый лучезарной улыбкой Микки, я вызвал скорую помощь и следователя.

Не знаю, что делала Мейдин во время моих переговоров. Наверное, так и стояла в холле, пытаясь подорвать мое здоровье пассивным курением. Если честно, я так насытился видом её лица за сегодняшний день, что не испытывал желания обернуться и посмотреть.

Сделав два телефонных звонка, я решил позвонить ещё в одно место. Хотя оператор службы 911 непременно поставит в известность шерифа Верджила Минрата, я подумал, что лучше пусть старина Верджил услышит об этом из моих уст.

Верджил считал, что я приехал в Пиджин-Форк исключительно для того, чтобы показать ему, как ведутся детективные расследования в настоящих больших городах. Каждый раз, как мне доставалась работа, Верджилу казалось, что я пытаюсь щелкнуть его по носу.

Мне не поздоровится, если я не сообщу моему чувствительному коллеге о том, что наткнулся на криминальное преступление.

Кроме того, не хотелось бы расстраивать шерифа ещё больше. Видите ли, Верджил был другом нашей семьи. Они дружили с моим отцом, когда меня ещё на свете не было, и дружили бы до сих пор, будь папа жив.

Но он умер девять лет назад, всего на год пережив мою мать, которую сгубил рак. Мы с Верджилом тогда решили, что папа умер от горя. С тех пор шериф — самый близкий для меня человек. Думаю, я просто обязан позвонить ему лично.

Был час ночи, и разумеется, я набрал его домашний телефон. Оператор службы 911 не успел меня опередить. Шериф явно спал.

— Чего?! — рявкнул он в трубку.

Да, по-моему, именно так он и сказал.

На что я ответил:

— Верджил?

На что Верджил, сказал со всей добротой и душевностью, какую вы ожидаете услышать от истинного друга семьи и человека, заменившего вам обоих родителей:

— О, Боже мой, нет, только не это!

Глава 6

Многообещающее приветствие, не правда ли? Но, быть может, он спутал меня с кем-то другим?

— Э-э… Верджил! — сказал я.

— О-о, Боже мой, только не Хаскелл!

Ага, значит, не спутал.

— Да, Верджил, это я, Хаскелл.

— Ох, Боже мой, нет, — кажется, он начинает повторяться.

Я вздохнул. Что ж, я заслужил такую встречу. За те несколько месяцев, что я живу в Пиджин-Форке, я звонил Верджилу исключительно в ситуациях, схожих с нынешней. И все-таки это не повод услышав мой голос, делать вид, что звонит сама Костлявая с косой.

— Ох, Боже, Боже, боженька, — простонал Верджил. — Скажи мне, что ты звонишь пожелать мне приятных сновидений.

Нет, если бы он со Смертью разговаривал, голос его звучал бы намного бодрее.

— Ну пожалуйста, прошу тебя, скажи, что ты просто невыносимо соскучился.

Это в час-то ночи?

— Ну, Верджил, мне очень жаль, но должен признаться…

Он грубо прервал меня:

— О-о, не говори, только не говори, что произошло ещё одно. Не надо!

Все преступления, совершенные в округе Крейтон, Верджил воспринимает как личное оскорбление. Он всерьез считает, что нарушители закона просто стараются досадить ему.

Я откашлялся для смелости.

— Хорошо, Верджил, я только одно скажу: приезжайте поскорее в дом Изома Пакетта. Его старший сын Дуайт очень вас ждет.

Мне показалось, что прозвучало это очень дипломатично, но по реакции Верджила я понял, что с таким же успехом мог бы сказать все это в лоб.

— О, Боже правый! Он мертв?

Ох как не хотелось мне отвечать.

— Ну, в общем и в целом, да, пожалуй.

— О, Боже, Боже, Боженька мой! Но это же не убийство, скажи мне, что это не убийство…

— Ну, в общем-то, действительно, похоже на то.

— Боже мой! — взвыл Верджил. — Это ужасно. Боже мой, Боже, хуже не придумаешь. О, Господи…

Тут уж мне пришлось прервать его, иначе это продолжалось бы до рассвета.

— Верджил. Верджил! Я сейчас в доме Пакеттов…

— Они что, и на этот раз тебе звонили?

Кому-то этот вопрос показался бы странным, но я, к сожалению, слишком хорошо знал, что имеет в виду шериф. И обвинительный тон его слов также не ускользнул от моего внимания.

Я ощутил странную слабость в коленках. Верджил, наверное, никогда мне этого не забудет. Дело в том, что жертва одного из тех самых неоднократно упомянутых мною странных взломов попросила меня взять расследование в свои руки, вместо того, чтобы обратиться к Верджилу.

Не думаю, что это так сильно беспокоило бы Верджила, не вбей он себе в голову, что я целюсь на его место. Что странно. Я ведь бросил полицейскую работу в Луисвиле, потому что сыт ею по горло. Неужели он думает, что сомнительное удовольствие арестовывать совершенно не знакомых луисвильских ребят я променяю на ещё более сомнительное удовольствие тащить за решетку людей, которых знал с детства?

Нет уж, спасибо, увольте. Уступаю вам мою долю этого удовольствия, дорогой Вердж.

— Верджил, — вздохнув, сказал я. — Никто мне не звонил. Я просто случайно оказался рядом, когда Мейдин…

— Так Дуайт Пакетт тоже был твоим клиентом?

Отвратительный вопросик. Не по сути своей даже, а по тому, как он произнес это «тоже». Как будто Дуайта теперь можно добавить к длиннющему-предлиннющему списку людей, которых угораздило нанять меня и, как следствие, немедленно окончить свое земное существование.

Наверное, в представлении Верджила я воплощал собою эдакую частнодетективную разновидность чумы или другого какого мора. Он всегда давал понять, что если какому-то чудаку охота подвергнуть себя смертельной опасности, то достаточно обратиться в мое агентство.

Я несколько раз указывал неугомонному шерифу, что по улицам нашего города до сих пор ходят люди, для которых я вел расследования. Они живы-живехоньки, и даже болеют не чаще других. Но он предпочитает помнить тех немногих, кому не посчастливилось оказаться убитыми после того, как они обратились ко мне. Разумеется, это обычное совпадение. И Верджил прекрасно это знает. Знает, но никогда не упускает возможности меня подковырнуть.

Раньше я из себя выпрыгивал и как полный дурак начинал перечислять всех выживших после моей профессиональной помощи. Но поскольку клиентов у меня было раз-два и обчелся, то список быстро кончался. В последний раз он состоял из двух работников библиотеки, попросивших меня разыскать пропавшие книжки. Так что все это было довольно унизительно, надо заметить.

Но сегодня я не стану разводить эту бодягу.

— Нет, Верджил, — сказал я сквозь стиснутые зубы. — Дуайт Пакетт моим клиентом не был.

Ну, здесь я, конечно, немного покривил душой. Хотя технически и не Дуайт меня нанимал, но работа моя оплачивалась его деньгами. Так что при желании его и можно было назвать моим клиентом. В некотором роде.

— Если Дуайт не был твоим клиентом, то кто же тогда…

И тут я решил: хватит разговоры разговаривать.

— Верджил, вы едете расследовать убийство, или собираетесь всю ночь трепаться?

Ответ шерифа был краток. Он бросил трубку.

Микки Маус, по-моему, сдавленно хихикнул, когда я вернул ему телефон.

Шериф, однако, отнюдь не смеялся, когда появился у дома через двадцать минут. Да и мне было не до смеха.

Не столько потому, что провел эти двадцать минут в компании мертвеца, сколько потому, что вынужден был все это время лицезреть веселую вдовушку. Когда я отвернулся от телефона, то обнаружил, что она стоит у меня за спиной.

Она незаметно вернулась в гостиную, оставив в прихожей свое пальто, и смотрела на меня, хлопая приклеенными ресницами. И я имел возможность оценить, настолько туго желтый свитер обтягивает её формы.

На руках она держала — что бы вы думали — разумеется, собачонку. Я старался не спускать с него глаз. Старина Пупс, может, и промахнулся однажды, но я в него верил. В следующий раз он наверняка прицелится получше.

Пупсик был того же мнения, и сдержанно рычал.

Я резво отошел на шаг и отгородился от них столиком с телефоном. Однако, Мейдин снова сократила это расстояние, шагнув прямо ко мне.

— Знаете, Хаскелл, — она почти мурлыкала, — ещё не совсем поздно. Не поздно пойти и забрать мой платок. Раз — и готово, а? — она ноготком начертила кружок на моей полотняной куртке. — Если вы это сделаете, я буду страшно благодарна.

Теперь можно было не сомневаться. Ее страшная благодарность совершенно очевидно означала, что кроме записки со «спасибо» я могу рассчитывать на нечто большее. И она ждала, что я сразу пущу слюнки и ухвачусь за эту возможность.

Она не шутила.

Ну, во-первых, как я уже говорил, у меня есть девушка.

Во-вторых, я никогда не был ярым поклонников как слишком больших носов и слишком маленьких глазок, так и квадратных подбородков.

И в-третьих и последних, её муж лежал в полуметре от нас на полу. И хотя Дуайт не сможет высказать все, что о нас думает, но глаза-то у него открыты, прости Господи.

— Мейдин, этот платок останется там, где лежит.

Она непонимающе мигнула, пожала плечами и отступила на шаг.

— Хаскелл, это только собьет с толку правосудие. Ведь мы оба знаем, что я этого не могла сделать, так почему бы не…

— Мейдин, я не хочу больше об этом разговаривать…

— Но, Хаскелл…

И до приезда шерифа человек, который не хотел разговаривать о носовых платках, сказал о них больше, чем за всю предыдущую жизнь. Странно, не правда ли?

На все мои вопросы типа:

— Как по-вашему, кому была выгодна смерть Дуайта?

Мейдин отвечала:

— Мне известно лишь то, что я не виновата, и этот платок только наведет на неправильный след, вот и все. Теперь, Хаскелл, если бы вы могли просто…

И так далее в том же роде.

Когда по гравию зашуршали шины подъехавших, Мейдин умудрилась ещё раз напомнить мне, что я частный детектив.

Я злобно бросился открывать двери.

Вид у Верджила всегда не слишком веселый, но он появился на пороге, на лице у него было написано невыносимое горе.

На шерифе была, как всегда, коричневая мятая форма, но торчащая во все стороны шевелюра «соль с перцем» выдавала, что беднягу вытащили из постели. О поспешных сборах в темноте говорила и незастегнутая пуговица на выпирающем, как пивной бочонок, животе. Рубаха в этом месте разъехалась, и в прореху выглядывала белая майка.

Я решил, что не стоит на этом заострять его внимание.

За шерифом по пятам следовал Гораций Меримен, помощник окружного следователя и хозяин частного похоронного бюро, единственного в Пиджин-Форке. Мне всегда становилось не по себе, оттого что один и тот же человек сначала должен засвидетельствовать твою смерть, а после получить доход от твоих похорон. Но кроме меня это, похоже, никого больше не смущало.

Это худой, невысокий человечек с тонкими усиками, как будто нарисованными. Думаю, Гораций не набирает лишнего веса потому, что всегда в движении. Сейчас, поспешно семеня за шерифом, он поправлял воротник черного костюма, в котором вынужден ходить сотрудник похоронного бюро, теребил ручку медицинского саквояжа и крутил кончики усов. Гораций делал все это одновременно и при этом умудрялся поспевать за Верджилом, который двигался к дому хорошей рысью.

За Горацием шли заместители шерифа, близнецы Фред и Джеб Гантерманы. При своем двухметровом росте и весе килограмм по сто десять каждый, Гантерманы в здешних местах больше прославились своими мышцами, чем мозгами. На той самой Крейтонской ярмарке, где Долговязый, — помните, в аптеке? — выиграл соревнование по исполнению тирольских песен, близнецы устроили между собой конкурс — кто выше поднимет трактор за передок. Завершилось это волнующее зрелище как большинство их споров — вничью.

Земля глухо «бумкала», отзываясь на могучие шаги братьев-близнецов. Я часто наблюдал эту картину — Гантерманы идут за Верджилом. И каждый раз, как Верджил останавливался, братья на него натыкались. Однажды чуть не раздавили. Жутковато было за ними наблюдать.

Но они эту проблему разрешили. Они перестали ходить за ним парой, а стали двигаться друг за другом. Не могу сказать, кто где — я их не различаю. Теперь, видя, что шериф замыслил остановиться, тот близнец, который впереди, начинал мотать во все стороны длиннющими руками, подавая сигналы тому, который позади, дабы предотвратить столкновение.

Верджил ещё не раскусил, как гениально близнецы решили проблему наскакивания на шефа, но явно заприметил, что за спиной у него в последнее время происходит что-то странное. Он только не понимал, что именно.

По дороге к дому Верджил и Гораций дважды резко оборачивались, но близнецы успевали опустить свои огромные махающие руки вдоль тела. Вместе с этим они одаривали Верджила и Горация самыми ужасающими улыбками, которые мне доводилось замечать на людских лицах.

Наверное, и шериф, и следователь были со мной солидарны в том, что улыбки у близнецов зверские, потому что наткнувшись на них во второй раз, больше не оглядывались.

И хотя контролер столкновения жестикулировал самый диким образом, Верджил и Гораций смотрели прямо перед собой. Но я заметил, что шериф помрачнел ещё больше.

А я-то думал, больше уже некуда.

Лицо его не выразило особой радости, когда он увидел меня в дверях.

— Хаскелл, — буркнул он.

В наших краях назвать человека по имени — все равно что поздороваться.

— Верджил, — я постарался попасть в тон шерифу.

Вот и все, что мы успели друг другу сказать.

Мейдин оттолкнула меня и бросилась прямиком к Верджилу.

— О-о-о-о, шериффф, — простонала она театрально. — Это… это Дуайт! Мой бедный, дорогой муженек!

Я прямо рот открыл. Быстро она вошла в образ. Да и Дуайт претерпел удивительную трансформацию — из засранца в дорогого муженька. Не слишком ли молниеносно для человека в его состоянии? Но самое удивительное, что Мейдин даже не упомянула о своем носовом платке. Хотя сейчас он, кажется, как раз ей пригодился бы. Слезы богатыми ручьями лились по её щекам и бесцеремонно орошали пушистую пупсикову головку.

Думаю, ни один мужчина в мире не знает, что делать, когда женщина начинает изливать потоки слез. И Верджил не был исключением. В ту секунду, как Мейдин приступила к поливным работам, кровь отлила от щек храброго шерифа, глаза вылезли из орбит, и он поспешно отступил на пару шагов.

Но сразу осознал, что негоже блюстителю закона в панике бежать от убитой горем ближайшей родственницы покойного, и остановился, как вкопанный. Он стоял, прямой, как палка, на негнущихся ногах, с таким выражением лица, будто ему иголки под ногти загоняют.

Мейдин с Пупсиком в руке приближалась со скоростью торнадо. Наверное, шериф понял, что она его все равно догонит, и раздумал убегать. Но поскольку остановился он слишком резко, Мейдин этого не ожидала, и наскочила на мужественную грудь Верджила. Пудель, использованный в качестве рессоры, тоненько, жалобно пискнул.

Мейдин, однако, быстро оправилась от смущения и свободной от Пупсика рукой схватила шерифа за плечо.

— О, Шериф! — прорыдала вдова, увлекая Верджила мимо меня в холл. Это ужасно! Просто кошмар! Мой бедный, бедный, бедный Дуайт! — она явно переигрывала. Три «бедный» подряд — по-моему, чересчур даже для очень плохой актрисы. Но шериф, видимо, принимал все это за чистую монету.

Хотя, конечно, все его внимание в данную минуту было сосредоточено на Пупсике. После удара о грудь шерифа пес возомнил, что перед ним враг. И рычал не переставая.

— Мне, гхм, очень жаль, — пробормотал Верджил. Может, он обращался к Мейдин, но при этом не спускал глаз с дрожащей от злобы собачонки. Для такого маленького зверя Пупсик издавал слишком много шума.

Между тем, Гораций, входивший в двери, был почти не заметен и сливался с интерьером, как и положено сотруднику похоронного бюро. Зато близнецы, ступившие в дом вслед за ним, шумели, как стадо буйволов. Стадо буйволов, забежавшее в прихожую и резко остановившееся.

Не отрывая взгляда от пуделя, Верджил произнес:

— Джеб. Фред. Стойте там.

Близнецы обменялись взглядами и хором спросили:

— Где?

Мне, вообще-то, понятно, почему им потребовалось внести ясность: ведь Верджил даже не взглянул в их сторону. Но шериф испустил тяжкий вздох.

Он был мастером испускать вздохи. Оно и понятно. Ведь он много практиковался.

— Стойте там, у двери, — внятно произнес он. — Чтобы никто не вошел. Ясно?

Теперь было, по-моему, довольно трудно не понять, но близнецы трудностей не боялись. Оба склонили головы в одну сторону, на буйволиных лицах проявилось одинаково озадаченное выражение.

— Э-мм, Шериф, так нам, что, рядом встать? — спросил ближайший к Верджилу брат.

— Или один передом, другой задом? — добавил второй.

Верджил, омываемый слезами Мейдин и овеваемый рычанием её собаки, пребывал в некоторой растерянности. Но все же повернул голову и посмотрел на близнецов. Долгим взглядом посмотрел. Очень долгим. Наверное, он до десяти досчитал, пока смотрел. Или даже до пятнадцати. Наконец откашлялся и сказал — так тихо, что его едва можно было расслышать за пупсиковым рычанием.

— Плечом к плечу.

Близнецы просветлели лицами и отправились занимать место на посту. Но не успели сделать и шага, как затормозили — одновременно, разумеется — и повернулись опять к Верджилу. А тому приходилось сейчас совсем несладко. Мейдин придвинулась к нему ещё ближе, а Пупсик перестал сомневаться, что перед ним — враг, бессовестно покусившийся на его, пупсиково, личное пространство. Он обнажил десны и предъявил все до единого бесчисленные зубки.

Я никогда ещё не видел у Верджила таких круглых глаз.

— Э-мм, Шериф? — позвал один из братьев, Джеб или Фред. Странно, что сквозь все эти рыки и всхлипывания шериф его услышал. Хотя, голосом близнецы могли бы пробивать стены. — Так нам, что, снаружи стоять или внутри?

Вы помните, что было почти два часа ночи, и на улице ощутимо подморозило. Шериф даже не стал одаривать их долгим и страдающим взглядом.

— Внутри! — прорычал он, перекрывая голос Пупсика.

Гантерманам и раньше приходилось слышать рычание шефа, и они испугались.

— Да, сэр, — сказал ближний к шерифу, отступая.

— Да, сэр, — как эхо, повторил второй.

Немедленно встав плечом к плечу у двери, они создали живую баррикаду из помощников шерифа.

После этого у Верджила оставалась ещё одна неразрешенная проблема разъяренный Пупсик. Мейдин же, увлеченная всхлипываниями, в упор не замечала, что её любимчик пытается впиться острыми, как бритва, зубками в ближайшую к нему часть тела уважаемого представителя закона.

Мейдин пыталась затащить его в гостиную, Верджил сопротивлялся.

— Дуайт — вот он, Шериф! Он… он…

Голос потонул в сплошных рыданиях.

Поглощенный проблемой рыдания и рычания, шериф не обратил внимания, что я тоже иду в гостиную вместе с ними.

До сих пор первое, что делал шериф, попав на место преступления, это выставлял оттуда меня. Он постоянно давал мне понять, что считает раскрытие преступление одиночным видом спорта, а не командным.

Едва войдя, Мейдин громко прорыдала:

— Вот видите, Шериф! — она остановилась в пяти шагах от тела. Видите, что кто-то другой сделал с моим Дуайтом!

Она наконец отпустила рукав Верджила, чем тот поспешил воспользоваться, отпрыгнув от дамы с опасной собачкой подальше, и устремился к убитому. Но последнее замечание вдовы его ошеломило.

— Кто-то другой? — в недоумении переспросил он.

Мейдин терла глаза рукавом. Что же ей оставалось, раз платка-то нет.

— Вот именно, Шериф! Кто-то другой. Я, конечно, понятия не имею, кто именно. Но это не я!

К несчастью для Мейдин, Пупсик перестал рычать, и её слова слышали все, кто находился в комнате. Ее немного удивило, что мы все трое Верджил, Гораций и я — дружно уставились на нее. У шерифа же глаза стали узкими-узкими.

Наверное, до неё дошло, что это не лучший ход — объявить о своей невиновности, не дожидаясь, пока тебя спросят. Поэтому, желая поправить положение, она поспешно добавила:

— Я, конечно, признаю, что платок у Дуайта в руке — мой. Признаю. Но, подумайте сами, будь я виновна, разве я оставила бы его здесь? Нет, ну правда, вот я вас спрашиваю…

Я заметил, что Мейдин старается не встречаться со мной взглядом. Видно, боится, что я расскажу, как она настойчиво уговаривала меня изъять этот самый предмет.

После её заявления, Верджил примерно с полсекунды молчал, потом отвернулся и направился к телу. Гораций обогнал его и принялся ощупывать Дуайта, хотя всем присутствующим было достаточно одного взгляда, чтобы понять: никаких признаков жизни в мистере Пакетте обнаружить не удастся.

Для пятидесятилетнего, отягощенного круглым животиком, человека, Верджил двигался очень быстро. Стараясь ни до чего не дотрагиваться, он склонился над покойным и пристально разглядывал пресловутый льняной платок. Он стоял ко мне спиной, но я мог бы точно сказать, в какой момент он обнаружил инициалы. Все его тело напряглось.

— Здесь сказано — М. П., - констатировал он себе под нос и взглянул на Мейдин. Нетрудно было угадать, о чем он думает.

Не могу его в этом винить. За годы работы в отделе по расследованию убийств я кое-что уяснил. Простейшее объяснение почти всегда оказывается единственно верным. Как, например, если ты находишь улику в руке мертвого мужчины, и эта улика указывает на его жену, значит, она и виновата. Видите, как все просто.

Но данный случай был совсем не так прост, как могло показаться с первого взгляда.

— Э-э, Верджил, — окликнул я шерифа.

Но тот лишь отмахнулся от меня, как он надоедливого комара.

— Ой, ну да, Шериф, все верно, — кивнула Мейдин. — Я и не отрицаю. Это мои инициалы, потому что платок — мой.

Верджил нахмурился и буркнул:

— Понятно.

Мейдин занервничала и затараторила:

— Ой, ну вы же понимаете, что здесь произошло, правда? Дуайт пытается намекнуть, что это я сделала.

— Причем довольно успешно, — сурово заметил Верджил.

Я ещё раз попытался внести зерно истины.

— Э-э, Верджил!

Тот снова отмахнулся.

— Где вы были весь день? — строго спросил он вдову.

— Где я была? — взвизгнула Мейдин и указала на меня пальцем. — Почему бы вам у Хаскелла об этом не спросить? Он весь день провел со мной!

Я нервно кашлянул. Ну спасибо, Мейдин. Верджил отвел от неё подозрительный взгляд. И обратил его на меня.

— Ты провел весь день с миссис Пакетт? — особо шериф подчеркнул слово «миссис». Подумаешь, какой ярый пуританин!

Верджил не привечал всякие шуры-муры, особенно у женатых людей. Вечно он жаловался на слишком свободные нравы, на неприличные сцены, без которых не обходится ни один фильм. По мнению законопослушного шерифа, главный герой «Основного инстинкта» получил по заслугам. «Так ему и надо!» — фыркал старый добряк.

Еще я заметил, как дернулась голова Горация Меримена и медленно повернулась ко мне. Одернув фалды на черном похоронном пиджаке, он подался вперед и открыл рот. Меня не должно удивлять такое неподдельное любопытство. Наверное, когда столько времени проводишь в обществе мертвецов, любое проявление настоящей жизни действует воззбуждающе. Очень мне было жаль тыкать булавкой в надувной шарик Горация — не говоря уж о Верджиле — но правда есть правда.

— Верджил, я просто следил за Мейдин.

К меня не было необходимости в помощи Мейдин, но я её получил:

— Ага, он с меня глаз не сводил весь день, Шериф!

У шерифа дернулись вверх уголки губ, а может, мне показалось. Неужели… Неужели он готов был ухмыльнуться?

— Она что, заметила хвост? — У Верджила от наслаждения загорелись глазки. Хорошенького же он был мнения о моих профессиональных качествах.

Я бы сам разрешил этот вопрос, но Мейдин опять встряла:

— О, нет! Я и так знала, что Хаскелл за мной следит, — вид у Верджила стал недоумевающим. Но Мейдин и тут решила расставить все точки над «i». Я же его для этого и наняла.

Слава Богу, Верджил перестал глядеть на меня так, будто я возможный убийца. Теперь он глядел на меня так, будто я полностью невменяемый.

— Она наняла тебя следить за ней?

Даже Мейдин уловила недоверие в голосе Верджила. Наверное, испугавшись, как бы я не ляпнул, по какой причине был нанят, она протараторила:

— Я наняла Хаскелла следить за мной и, ну, как бы, приглядывать. Потому что мне нужен был, ну, э-мм, телохранитель.

Шериф насторожился. Как, впрочем, и я. Наверное, Мейдин намного более опытная лгунишка, чем я думал.

— Телохранитель? — переспросил Верджил. — И зачем вам понадобился телохранитель? Вам кто-нибудь угрожал? Или вашему мужу?

Мейдин в раздумье возвела очи к небесам.

— Э-мм, нет, в общем-то. Ничего такого. — Видимо, до неё с запозданием, но дошло, что польза от её выдумки довольно сомнительная. Как бы это выразиться, излишняя осторожность никогда не помешает.

Шикарно. Глаза шерифа так сузились, что непонятно было, как он ещё что-то видит. Кажется, я переоценил Мейдин. Она оказалась совсем не опытная в области вранья.

Я был уверен, что шериф не купится на её выдумку, но говорить ему правду мне и вовсе не хотелось. Между прочим, это я о нем заботился. Вдруг его чувствительное сердце не выдержит приступа хохота, который последует за моим признанием.

— Главное, что Мейдин весь день была под моим наблюдением, — заключил я с важностью.

Я уже говорил, что у Верджила всегда горестная складка на лбу. Но теперь у него был вид человека, находящегося на грани самоубийства. Испустив монументальный вздох, он простонал:

— Так ты хочешь сказать…

Я сочувственно кивнул.

— Больше чем на две минуты я не терял её из виду.

Вот о чем говорил его взгляд: Так ты хочешь сказать, что подозреваемая, обвиненная носовым платком, не могла совершить преступления? Бедняга едва не всхлипывал.

Зато слезы щедро хлынули по щекам Мейдин — наверное, тоже от сочувствия шерифу. Пупсик прижался к её груди, стараясь избежать водопада.

Я просто не понимаю, почему Дуайт пытался выставить меня виноватой, провыла вдовушка.

Мы с Верджилом обменялись взглядами. Наверное, в эту секунду одна и та же мысль посетила наши детективные головы: возможно, вовсе не Дуайт старается возложить на Мейдин вину.

Но высказать эту умную мысль мы не успели. В прихожей раздался жуткий грохот, напоминающий громовой разряд. Верджил выразил общую мысль всех присутствующих:

— Это что ещё за чертовщина?

И бросился к источнику звуков. Мы с Мейдин — за ним.

Глава 7

Это оказался не гром, а Гантерманы. Они плотно загораживали входную дверь, теперь распахнутую, и говорили одновременно. Их громогласная речь слилась в сплошной рокочущий гул.

Один из близнецов говорил:

— Нет, ничего у вас не получится. Никто сюда не войдет. Не-а.

Другой вторил:

— Нет. Нет. Нет. Шериф не велел.

По ту сторону непробиваемой близнецовой стены стояла на крыльце блондинка в таком же кашемировом пальто, как у Мейдин.

— Но я член семьи! Понятно? Я сестра Мейдин Пакетт, и практически живу здесь… — тут блондинка заметила нас. — О, Мейдин, — она подпрыгивала, чтобы видеть сестру, и сноп светлых волос взлетал над могучими торсами братьев. — Ты моя бедная, бедная девочка! Я примчалась, как только услышала!

Само по себе это удивительно. Два часа ночи, прошу заметить. Неужто в столь поздний час Центр Сплетен Пиджин-Форка несет неусыпную вахту? Наверное, бдительная оператоша службы 911 до сих пор висит на телефоне, обзванивая спящих обитателей округа Крейтон, чтобы они разнесли волнующую весть во все концы. Вот почему мне удалось первому дозвониться до шерифа. Хорошо еще, что операторша все-таки вспомнила, что надо предупредить власти.

А блондинка все вопила из-за плотной живой гантермановой изгороди:

— Мейдин, детка, ты в порядке?

Ответ детки был по меньшей мере драматичен. Она чуть не разорвалась от рыданий. Боже ты мой, у этой женщины просто неиссякаемый запас жидкости в организме.

— О, Джинни Сью! — взвыла Мейдин. — Дуайт позволил себя убить и теперь пытается всю вину переложить на меня!

Верджил открыл было рот, чтобы отдать распоряжение близнецам, да так и остался с распахнутым ртом, услышав комментарий вдовы.

Я же разглядывал женщину по имени Джинни Сью. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что они с Мейдин сестры. Те же светлые волосы до плеч, те же слишком маленькие глазки, слишком большой нос и слишком догадайтесь-ка — квадратный подбородок. Рост и вес тоже примерно одинаковый. Сестра была почти копией Мейдин даже без учета совершенно такого же кашемирового пальто.

— Что-о-о? — Джинни Сью набросилась на Гантерманов: — А ну, прочь с дороги, неандертальцы!

Реакция близнецов в точности совпадала. Оба склонили на бок голову, нахмурились, посмотрели друг на друга и беззвучно, одними губами, спросили:

— Не — ан — дер — что?

Хорошо, что они не врубились. Боюсь, не поздоровилось бы этой красотке, если бы братцы заподозрили, что их обозвали.

— Расступитесь! Я иду!

При ближайшем рассмотрении обнаружилось, что нос у Джинни Сью ещё больше, чем у Мейдин, глаза ещё меньше, а между бровями пролегли две вертикальные морщины.

Хотя издалека разница была совершенно не заметна. Эту женщину можно было с легкостью принять за Мейдин. И сам собой напрашивался неприятный вопрос: А не могло ли произойти подмены, когда я на секунду упустил объект из виду?

Давайте посмотрим правде в лицо. Ведь я не воспринимал эту работу всерьез, и следил не слишком внимательно.

Мейдин дергала шерифа за рукав:

— Это моя сестра, Джинни Сью. Велите вашим замам впустить ее!

Я глядел на двух похожих дамочек, и грустные мысли одна за другой забредали ко мне на огонек. Если Мейдин солгала Верджилу, она ведь могла и мне лгать с самого начала. Может быть, и наняла она меня вовсе не для того, чтобы убедить в верности своего мужа, а для того, чтобы обеспечить себе алиби? Какая неприятность.

Но, позвольте, Мейдин наверняка не хватило бы мозгов соорудить такой злодейский заговор. На душе у меня полегчало, но не надолго. А вдруг, подумал я, Мейдин достаточно умна, чтобы сыграть роль полной кретинки?

Не слишком радостные размышления. Наконец меня поразила самая жуткая мысль, от которой похолодело в животе. Если бы она не нашла такого придурка, как я, чтобы обеспечил ей алиби, бегая за ней хвостиком день и ночь с фотокамерой, — если бы этот придурок все-таки нашел в себе силы отказаться, — неужели бедняга Дуайт был бы до сих пор жив-живехонек?

Я поспешно отбросил эти размышления и прислушался к разговорам в холле.

— У меня полное право находиться рядом с сестрой в трудную минуту, напирала Джинни Сью.

— Нет. Нет. Нет, — близнецы подкрепляли свои слова, мощно качая головами.

У них бы головы оторвались, если бы шериф наконец не сжалился:

— Джеб, Фред, дайте леди пройти.

Видно, Гантерманы получали огромное наслаждение, играя роль стены, потому что при этих словах их одинаковые лица вмиг погрустнели, как сдувшиеся шарики.

— Ну почему, Шериф, вы же сказали нам никого не пускать, — близнец чуть не плакал.

— Дайте леди пройти! — шериф рычал.

Могучие братья неохотно расступились. Величественное зрелище. Так же, наверное, расступалось Красное море. Только вряд ли оно имело такой надутый вид.

Не обращая больше на замов внимания, Верджил сосредоточился на вновь прибывшей.

— Так вы, значит…

— Я уже сказала, кто я такая, — одернула его блондинка. — Джинни Сью Хестер, сестра Мейдин.

Шериф, наверное, ожидал, что она остановился поговорить с ним, но Джинни Сью проплыла мимо, протягивая руки к Мейдин.

— Ох, Джинни, как я рада, что ты приехала, — простонала Мейдин срывающимся голосом. — Ну та-а-ак рада!

Сестрица явно намеревалась заключить вдову в объятия, — до тех пор, пока Пупсик не подал голос. Джинни Сью, видимо, привычная к его сердечной приветливости, не отпрыгнула, даже не испугалась, и едва глянула в его сторону. Однако руки опустила.

— Не волнуйся, милочка, я уже здесь.

— О-о, это было ужасно, Джинни! Мне учинили перекрестный допрос!

Наверное, Мейдин не знала точного значения этого термина и предполагала, что это когда у людей, задающих тебе вопросы, вид далеко не веселый.

— Перекрестный допрос? Но к чему он? — она обвела нас грозным взглядом. — Что, скажите на милость, здесь происходит? Бог мой, вы что, не соображаете, что вдова должна спокойно поскорбить по усопшему?

Честно говоря, я порядком повидал скорбящих вдов на своем полицейском веку, но ни разу не слышал, чтобы при этом они называли покойного засранцем. У меня, правда, не было ни малейшей охоты спорить. Зато охота была у Верджила.

— Мадам, — угрюмо начал он, — мы просто пытались…

Квадратный подбородок Джинни Сью немедленно взвился вверх.

— Миз![5] Не мадам.

Верджил запнулся и одарил леди бесконечно долгим взглядом. Могу поклясться, мысли, посетившие его в этот момент, показались бы Джинни Сью далеко не лестными.

Дело в том, что жена Верджила, незадолго до того, как уйти от него, увлеклась чтением журнала «Миз», где и вычитала, что тридцать один год замужества — это ровно на тридцать один год больше, чем нужно. Они развелись года два назад, но Верджил до сих пор питает резкую антипатию ко всяческим так называемым женским свободам.

— Слушайте, Миз, — буркнул он наконец с неприязнью в голосе, — мы просто выполняли свою работу. Никакого перекрестного допроса мы не учиняли. Просто задали несколько…

— Это натуральный допрос, — прервала шерифа Джинни Сью. — Вот что это такое — допрос! Я не допущу, чтобы мою сестренку третировали какие-то полицейские. У неё страшный шок, и я не позволю…

Как ни странно, Мейдин сама прервала сестру.

— Ну, Джинни, шериф вовсе не при чем. Это все Дуайт виноват.

— Дуайт?

Мейдин опять пустила слезу.

— Дуайт заставил всех думать, что это я его убила.

Вертикальные морщины между бровей Джинни Сью стали ещё глубже. Уперев руки в боки, она обвела нас взглядом.

— Надо же, он в своем репертуаре!

Мейдин спешила доложить сестре, что натворил покойный муж.

— Дуайт сейчас в гостиной — с моим носовым платком в руке — объявляет всему миру, что я…

Джинни Сью едва не задохнулась.

— С твоим платком? Ты хочешь сказать, что он…

Тут Верджил решил, что нельзя допускать подобных разговоров, пока он не допросит всех по отдельности.

— Миссис Пакетт! — почти крикнул он Медин, кинув косой взгляд на Джинни Сью: не захочет ли она поправить его на этот раз. — Мне придется сначала побеседовать с каждым из вас с глазу на глаз. Пожалуйте в… — он почесал лысину на макушке, озираясь в поисках подходящего места. — … наверное, в кухню.

Обе сестры насторожились, но Верджил их успокоил:

— Стандартная процедура, только и всего.

Верджил говорил правду. Правила предписывали в подобных случаях изолировать всех свидетелей и взять показания у каждого в отдельности. После чего положено их сверить и убедиться, что они совпадают во всех мелочах. Ежели нет, то понять, кто соврал и зачем.

— Я бы хотел побеседовать сначала с вами, — Верджил смотрел на Мейдин.

Джинни Сью выступила вперед.

— Я не позволю! Это грубый произвол! Не позволю обращаться с моей сестрой так, будто она обычная…

— Джинни, — прервала её Мейдин. — Ты же знаешь, мне нечего скрывать. Я с радостью отвечу на вопросы шерифа.

Она говорила это, глядя на Верджила, но под конец посмотрела на Джинни Сью со значением. Правда, я не уловил, что именно означал этот значительный взгляд.

Зато Джинни, видимо, уловила. Губы её сжались.

— Ладно, Мейдин, если ты не против, — пробормотала она.

Прежде, чем скрыться в дверях кухни, Верджил взглянул на Джинни Сью.

— Вы — следующая. — Затем кивнул мне: — А после — ты.

Может, у меня уже паранойя, но мне показалось, что Верджил нарочно поставил меня последним. Наверняка это месть за то, что я принес ему весть об очередном убийстве в его районе.

Но не считая того, что поспать мне теперь не удастся до рассвета, Верджиловская месть принесла мне пользу. Ведь он предоставил мне шанс поболтать с Джинни Сью наедине.

Мы с ней решили устроиться в столовой. Хотя выбор у нас был невелик. Не в гостиную же идти, где Гораций до сих пор колдовал над трупом, а в прихожей не на что сесть. Джинни Сью безапелляционно уселась во главе стола. Мне осталось устроиться на стуле сбоку, не садиться же напротив, как будто мы чинно обедающая пара.

— Значит, — сказал я, — вы сестра Мейдин.

— Я только что поведала об этом шерифу, — фыркнула она. — А что такого?

Господи ты Боже мой, я просто пытался начать вежливую беседу.

— Да ничего такого…

— А я знаю, кто вы, — продолжала не слушая Джинни Сью, откидывая волосы таким же, как и Мейдин, жестом. — Один из тех, кто хочет засадить мою сестренку за решетку.

Я тупо мигнул. Откуда, скажите на милость, она это взяла? Не думает ли она, что я работаю на Верджила?

— Нет, — покачал я головой. — Вы ошибаетесь. Я частный сыщик, и работал на вашу сестру.

Глазки её сузились.

— Ах, тот самый…

— Тот самый? — глупо переспросил я.

— Да, тот самый идиот, которого она наняла следить за ней.

Черт подери, а! Впору ответить: «Ага, тот самый идиот».

— Ваша сестра наняла меня, чтобы документировать её деятельность…

Джинни прыснула со смеху.

— Документировать деятельность? Батюшки святы!

Из кармана кофты она достала пачку сигарет. Вытащила одну, сунула в рот и уставилась на меня выжидательно. Я что, должен предложить ей огоньку после «идиота»?

Я не двинулся с места. Не курю, и спичек с собой не ношу. Открыл было рот, чтобы это изложить, но Джинни Сью уже нахмурилась на меня. Как будто это была проверка на вшивость, и я её завалил. Она оттолкнула стул, поднялась и гордо прошествовала к антикварному буфету, где посередине большого хрустального подноса лежала крошечная золотая зажигалка. Затянувшись, она отправила в мою сторону огромное облако дыма.

Я подавил желание замахать руками и рассеять туман. Сидел, задержав дыхание, как ни в чем не бывало. Только глаза немного слезились.

— Знаете, — она наставила на меня сигарету, — тошнит меня от вас и вам подобных.

Я подумал: не слишком ли поспешно она осудила ту часть мужского населения планеты, которая разгуливает без спичек в кармане? Но тут она уточнила:

— Такие, как вы, плывут по течению, от одной доступной бабы к другой.

Мой знаменитый ответ на это:

— А?

— Бедняжка Мейдин так старалась спасти этот брак, готова была на все пойти — даже на ваш безмозглый план согласилась.

Неприятно огорчать её, но этот безмозглый план сложился вовсе не в моей голове. Но я не успел сделать это сообщение.

— Она ни за какие коврижки не решилась бы она на подобную глупость, если бы не была так безумно влюблена в Дуайта.

Тут Джинни Сью потеряла во мне сочувствующего слушателя. Если Мейдин была влюблена в Дуайта, то я — Пасхальный Кролик. А поскольку я не был обложен крашеными яйцами, это дало мне право надеяться, что я все-таки не пасхальный кролик. Значит, Мейдин испытывала к Дуайту не больше любви, чем к какому-нибудь близнецу Гантерману. При мысли об этом мне стало страшно.

— Погодите минутку, черт возьми! — не выдержал я.

— Нет, это вы, черт возьми, погодите минутку, — грубо передразнила меня Джинни. — Вы взяли у неё деньги, хотя прекрасно знали…

— Да я пытался её отговорить, объяснял, что из этого ничего не выйдет! Она и слушать ничего не желала.

Леди в кашемире выдула в моем направлении ещё одно зловредное облако дыма.

— Ой-ой-ой, ну надо же. Фу-ты, ну-ты. Она не желала слушать. Да вы копия Дуайта, тьфу!

Я снова замигал. Мне почему-то казалось, что между нами большая разница. Особенно теперь.

— В каком это смысле?

— Всегда у вас кто-то другой виноват. О мертвых, конечно, или хорошо, или ничего, но правду не скроешь. Вы с ним из одной породы мужиков.

— Одной породы?

— Да, именно. Вечно сваливаете ответственность на других. Дуайт во всем винил Мейдин и меня. Жаловался, что мы слишком много тратим. Представляете? Ему никогда в голову не приходило, что, может, он просто недостаточно зарабатывает.

Что ж, на все можно смотреть с двух сторон.

Джинни Сью явно оседлала любимого конька.

— Что же поделать, если у нас с Мейдин хороший вкус? Так уж нас воспитали, мы привыкли брать от жизни все самое лучшее. А на меньшее мы не согласны.

— Уверен, что…

Я собирался сказать «Уверен, что в этом вы правы», чтобы она немного успокоилась, но закончить мне не дали.

— Уверены? Вот все вы, мужики, такие. Вы всё всегда знаете наверняка. Так вот, мистер! Знаете, да не всё, уверяю вас!

Да, успокоил я даму, нечего сказать.

— Дуайт был уверен, что Мейдин будет здесь счастлива — здесь, в этой занюханной провинциальной дыре! По-настоящему счастлива, представляете?

Я тяжело вздохнул. Как коренной житель этой самой занюханной провинциальной дыры, я имел полное право оскорбиться. Проглотив пяток-другой неблагозвучных и мало приличных ответов, я, однако, быстренько сменил тему.

— Мисс Хестер, я преследую цель выяснить, кто убил вашего деверя. И далек от желания сажать вашу сестру в тюрьму. Не забывайте, ведь это я предоставил ей алиби.

Я решил не уточнять, что если все же найдутся весомые причины для того, чтобы поместить Мейдин за решетку, — как, например, доказательство её участия в заговоре с целью убийства, — я непременно лично проверю, чтобы ей предоставили самую удобную, уютную камеру смертников в тюремных застенках.

— Мисс Хестер, я…

— Вы что, меня не расслышали? Или у вас проблемы с ушами? Я же сказала шерифу: я — Миз Хестер!

Я кашлянул. Господи! У этой леди просто мизерное терпение, ей бы с места в карьер в драку бросаться.

— Миз Хестер, я надеялся на вашу помощь…

— Пфф! Мейдин я помогу с превеликим удовольствием. Но, откровенно говоря, Дуайту я бы не помогу даже улицу перейти.

Я не стал напоминать, что Дуайту такая помощь больше не понадобится. Вместо этого я спросил:

— Вот как? Почему же?

Она оценивающе оглядела меня, как будто решая, насколько мне можно доверять. Наконец, пожала плечами и постучала сигаретой о край стола, пепел посыпался на шикарный ковер.

— Ну, полагаю, это не такой уж и секрет. Да, не любила я Дуайта, поскольку он обращался с моей сестрой как с грязью подножной. Подумаешь, в баскетбол он в колледже играл! Знаменитость, видите ли. Фу-ты, ну-ты! Да это же обыкновенная игра, а не королевский трон. Игра!

Я молчал. Но Джинни Сью не нуждалась в поддержке.

— А как получил Дуайт наследство, так ещё хуже стал.

— В каком смысле — стал хуже?

— Ну, он всегда был придурком. Вел себя так, будто делает нам с Мейдин великое одолжение, позволяя жить под одной с ним крышей.

— Вам? Вы что, жили вместе с ними?

Я просто спросил, но Джинни Сью решила, что я её в чем-то обвиняю.

— Да, жила. Пока они сюда не переехали. А что такого? Можно подумать, Дуайт не мог содержать нас. У него была уйма денег, уймища! Я же не вырывала кусок у него изо рта. У него было свое дело — торговля машинами, и дом — большущий дом на окраине Нашвилла. И в нем — уймища комнат.

Я кивнул, как будто соглашаясь, что жить с сестрой твоей жены невероятнейшее удовольствие. Особенно с такой приветливой и обаятельной, как милашка Джинни Сью.

Боже мой. Кажется, убийца просто-напросто сжалился над Дуайтом и взял грех на душу, избавив беднягу от мучений.

А Джинни Сью демонстрировала свою приветливость и обаяние.

— Вот что за человек был Дуайт, — хмуро скривилась она. — Я прожила с ними почти десять лет, а он, негодяй эдакий, пытался бросить меня, когда они сюда намылились переезжать. Представляете? — голос её дрожал от негодования, и сигарета гневно стукалась о край стола.

Да, честно говоря, представлял. Глядя, как пол вокруг неё покрывается слоем пепла, я мог назвать как минимум одну причину такого странного нежелания Дуайта жить под одной крышей с золовкой. Можете назвать меня психом.

— Если бы не Мейдин, он бы давно выставил меня за дверь, без долгих размышлений. Точно говорю! А ведь мне, бедной, и идти-то некуда… Спасибо, Мейдин за меня вступилась. Сказала ему, что ни за что не поедет в какой-то занюханный городишко, в глушь, где она никого не знает. Так и сказала прямо в лицо. Или мы едем обе, или обе остаемся. Выбирай.

Я тщательно следил, чтобы на моем лице не отразилось то, что я думаю. А думал я следующее: Боже мой, Дуайт, ты мог от них раз и навсегда избавиться, и не воспользовался такой прекрасной возможностью?

Еще я думал, что чем дальше, тем меньше Мейдин похожа на любящую женушку. Ведь она угрожала мужу, что бросит его, если он откажется содержать ещё и её сестру.

Джинни тем временем продолжала сокращать мою жизнь пассивным курением и вещать.

— В конце концов Дуайт с Мейдин нашли компромисс. Он сказал, что не желает жить со мной в одном доме, но снимет для меня отдельный, неподалеку.

Дуайт, Дуайт, Дуайт, да ты рехнулся, бедняга! — думал я с бесстрастным лицом.

Джинни Сью улыбалась.

— Мейдин была великолепна. Велела Дуайту найти мне дом совсем рядом, потому что она не намерена общаться с деревенщиной или таскаться черт знает куда, чтобы поболтать по-человечески.

Я глядел на неё во все глаза. Видимо, Миз не соображала, что перед ней сидит самый что ни на есть натуральный деревенщина.

— Что за женщина! — прокомментировал я.

Она прищурилась на меня, как бы проверяя, достаточно ли искренне я восхищен её сестрой.

— И что вы думаете, Дуайт мог себе позволить так вольно распоряжаться деньгами? Как бы не так! С тех пор, как он снял мне эту несчастную развалюху, он каждый божий день спрашивал, не нашла ли я себе работу. А поскольку лицом к лицу мы почти не встречались, этот придурок названивал мне!

Она гневно стряхнула сигарету.

— И деньги-то за аренду ерундовые. Подумаешь, каких-то триста долларов в месяц! Послушать его — так это целое состояние.

Я молчал. Вы замечали, что люди, которые сами не зарабатывают, всегда говорят о деньгах с пренебрежением? Мой папа на это говорил: Тот, кто никогда не управлял кораблем, не испытывает уважения к океану.

— О мертвецах дурно не говорят, — в который раз повторила Джинни Сью, — но Дуайт вечно командовал всеми и повелевал, как вы, мужики, это умеете. Требовал, чтобы Мейдин отчитывалась ему за каждый свой шаг. Даже назначил ей «комендантский час»!

— Невероятно! — надеюсь, это прозвучало достаточно удивленно. Хотя, удивиться было не так трудно. Не представляю, как некоторые мужчины умеют управляться со своими женами. Попробовал бы я установить Клодзилле комендантский час. Я бы ползал по траве, собирая собственные зубы ещё до того, как эти слова вылетели у меня изо рта.

— Вот-вот. Вы, мужики, все одинаковые. Дети, да и только. Меня вот ничто не заставит нянькой работать.

Если она надеялась, что я начну её отговаривать и упрашивать, чтобы она понянчила меня, то она крепко заблуждалась.

— Ну и правильно, — согласился я.

Вот это было ошибкой.

— Я в вашем одобрении не нуждаюсь, — холодно отрезала Джинни Сью. — Я живу как хочу.

Я чуть было снова не сказал «Ну и правильно», но вовремя решил последнее слово оставить за ней, и промолчал.

Но и это было ошибкой. Она скривила презрительно губки:

— Вы, мужики, никогда не знаете что сказать, когда перед вами уверенная в себе женщина, правда?

Ну, вообще-то я не назвал бы Джинни Сью уверенной в себе женщиной. Спорщицей — пожалуй. Задирой — ещё ближе к истине. Но не уверенной в себе. Кроме того, у меня было что ей сказать. Счастливо оставаться — вот первое, что пришло мне на ум.

Но я не мог себе позволить так рано с ней распрощаться. К сожалению. Во-первых, я был прикован к этому месту до тех пор, пока Верджил не соизволит взять с меня свидетельские показания. Во-вторых, у меня оставалась ещё парочка вопросов к Джинни Сью.

— Миз Хестер, — сказал я, сильно нажимая на первое слово. — Как вы думаете, были у Дуайта враги?

— Враги? — призадумалась в дыму Джинни. — Да нет, не думаю. Он был обаяшка, если вы понимаете, о чем я. Среди вас, мужиков, много таких. Вот почему Мейдин до сих пор была в него влюблена, как кошка, несмотря на его жестокое обращение.

Я тупо уставился на нее. Не ослышался ли ваш покорный слуга?

— Что, простите? Не могли бы вы повторить?

— Как кошка, говорю, — прикрикнула раздраженная Джинни Сью, — Несмотря на его жестокое обращение.

Тут я не удержался и уронил челюсть на колени.

Глава 8

Глядя на мою реакцию, Джинни Сью удовлетворенно кивнула.

— Именно так. Жесточайшее из жесточайших.

— Вы хотите сказать, что Дуайт поднимал руку на Мейдин?

Я, конечно, предполагал, что многие с возрастом сильно меняются. Но все равно у меня в голове не складывалась картина удачливого счастливчика, которого я знал по школе, бьющего женщину.

— Хуже, — махнула сигаретой моя собеседница. — Он ею помыкал.

— Дуайт помыкал…?

— Вот-вот, — прервала меня Джинни. — Постоянно помыкал. Как будто она его личная собственность.

Я с облегчением вздохнул. Видимо, леди просто не знала, что такое настоящая жестокость. Конечно, не слишком приятно, когда тобою руководят, но вряд ли это может служить основанием для звонка в полицию.

— Дуайт даже не разрешал ей водить его машину! Можете представить?! - выпучив глаза, Джинни Сью торопливо развивала свою мысль. Вот уж действительно, пример безоговорочной жестокости. — О, это было ужасно, просто ужасно! Он не позволял ей даже дотрагиваться до его разлюбезного БМВ. Это ли не крайняя степень эгоизма?

Я промолчал. Этот эгоист купил женушке новый, только сошедший с конвейера серебристый «корвет», которым Мейдин как-то обходилась на первый случай. Господи, да ведь ей весь город вслед вздыхал!

Джинни Сью старательно заводила себя.

— И еще! Дуайт нагло сказал бедняжке Мейдин прямо в лицо, что они будут до конца дней своих жить на этой его дурацкой ферме. Можете поверить? До конца дней своих!

Я ничего не сказал, но подумал, что для Дуайта это обернулось не таким уж бесконечно долгим сроком.

— О, да, — кивала блондинка, — практически, в ту секунду, как окочурился его папаша…

Надо же, подумал я, до чего некоторые умеют деликатно выражать свои мысли.

— …и Дуайт унаследовал эту идиотскую ферму, он начал бедняжку Мейдин третировать, мол, переезжаем, и все тут. Что он распродает все свои машины по бросовым ценам и становится фермером, — он, видите ли, всю жизнь только об этом и мечтал.

Я вспомнил, с каким счастливым выражением лица Дуайта стоял вчера перед собственным домом и оглядывал окрестности, и горло у меня сжалось.

Джинни Сью тоже захлестнул поток сочувствия.

— У этого чертового придурка был, наверно, так называемый кризис середины жизни. Нет, серьезно! — она возмущенно трясла головой. Натуральный! Дуайт желал, чтобы они с Мейдин продолжили дело его мамочки и папочки! — она выпучила глаза. — Можете представить? Если бы он не помер, он заставил бы Мейдин ходить за плугом на каком-нибудь лугу, понимаешь, за тридевять земель от цивилизованной жизни.

Дело в том, скажу я вам, что Дуайт помер-таки. Похоже, такой поворот событий очень даже на руку обеим сестрицам.

Наверное, Джинни Сью внезапно догадалась, что брякнула лишнее, и торопливо добавила:

— И Мейдин, конечно, согласилась бы, потому что она была так безумно в него влюблена!

Ах, ну да, как же, как же.

— Когда дело касается мужиков, Мейдин перестает что-либо соображать.

Теперь я как следует разглядел Джинни Сью. Она казалась намного более рассудительной, чем Мейдин. Хотя, особого ума на это и не требовалось. Может, добрая Джинни решила взять на себя заботу о бедняжке? Но если Джинни Сью действительно задумала провернуть такое дело, зачем ей подкидывать платок сестры, ради которой она, собственно, все и затеяла?

Собеседница, наверное, прочла мои мысли.

— И это — тоже подлая проделка.

— Какая именно?

— Да с платком, и вообще все. Дураку понятно, чего Дуайт добивался, правда? Хотя бы ещё разок напоследок сделать ей пакость.

Действительно — на самый последок. Но почему Джинни Сью так уверена, что это Дуайт виноват?

— Знаете, вовсе не обязательно, что это Дуайт оставил платок на месте собственного убийства. Это вполне могло быть дело рук самого убийцы. Может, он преследовал цель подставить кого-то другого.

Джинни Сью глубоко затянулась и пустила на меня очередное презрительное облако зловонного дыма.

— О, уверяю вас, это Дуайт. Слушайте Мейдин, она знает о чем говорит. Дуайт бывал зверски жестоким. Просто не понимаю, как этот деревенщина, ваш шериф, может всерьез воспринимать эту ерунду.

Надеюсь, Верджил не слышал, как она его обозвала. Потому что слово «деревенщина» пользуется у него не большей популярностью, чем «Миз».

— Нет, ну правда, неужто вы думаете, что Мейдин настолько глупа, чтобы застрелить Дуайта и при этом не заметить в его чертовой руке собственный платок?

Теперь, когда мысль прозвучала, я подумал, что Мейдин и в самом деле могла оказаться настолько глупа. Но вопрос Джинни Сью был явно риторическим. Ответа она не ждала. И хорошо, потому что я не готов был отвечать. Для меня вопрос был не в том, могла ли Мейдин оказаться настолько глупой, — ведь я мог отчитаться за каждую минуту её сегодняшнего дня. Вопрос был — могла ли оказаться настолько глупой Джинни Сью?..

Ведь именно у неё была прекрасная возможность пристрелить бедолагу Дуайта.

— Как кому-то может в голову придти, что Мейдин на это способна? - возмущалась тем временем моя собеседница. — Да если бы она не любила Дуайта, разве бросила бы она ради него свою карьеру?!

— Карьеру? — заинтересовался я.

— Ну, это стало бы вскоре карьерой, — кивнула Джинни Сью. — Мейдин училась в колледже на учительницу младших классов.

Я распахнул глаза. Мейдин — учительница малышей? Боже мой. Да, такая работенка наверняка потребовала бы радикальных изменений в её гардеробе.

— У неё могла быть отличная карьера, но тут она встречает этого чертового баскетболиста, на три года старше нее, бросает учебу, и выходит за него замуж. Этим все и закончилось.

Учитывая, что учителя зарабатывают недостаточно для кашемировых пальто и новехоньких «корветов», мне подумалось, что это не самая большая жертва столетия.

Но у Джинни Сью было свое мнение на этот счет.

— Мейдин все отдала этому человеку. Все! — она печально качала головой. — И чего ради? Чтобы оказаться в черт знает какой вонючей дыре?

Я хотел было огласить свои возражения на этот счет, но тут шериф черт знает какой вонючей дыры появился в дверях столовой и уставился прямо на Джинни Сью.

— Ваша очередь, — только и сказал он, но мне стало ясно, что он прекрасно расслышал последние слова кашемировой дамы. Если бы взгляды убивали, у Хораса Меримена сейчас появился бы ещё один клиент.

Мейдин вошла в гостиную вслед за Верджилом и стояла у него за спиной, как всегда прижимая к груди ненаглядного Пупсика. У старины Пупса вид был слегка поношенный. Его аккуратная, уложенная в парикмахерской головка стала на макушке мятой и мокрой. Подозреваю, что Мейдин орошала её горючими слезами в течение всей кухонной беседы.

Я глянул на Верджила, и он подтвердил мои подозрения измученным, исстрадавшимся взглядом. И, бесспорно, обвиняющим. О Господи! Верджил возлагал на меня вину за необходимость потратить часть ночи с рыдающей женщиной. Как будто я должен отвечать за то, что у Мейдин на месте слезных протоков водопроводные краны.

Чтобы не видеть Верджила, я отвел глаза и случайно посмотрел на Мейдин. Интересно, интересно: они с Джинни Сью тоже обменялись взглядами. Я не совсем понял, что они пытались друг другу сообщить, но когда Джинни Сью шла мимо сестры в кухню, та сочла необходимым воспользоваться голосовым способом коммуникации в довершение к зрительному.

— Не беспокойся, Джинни, — сказала Мейдин. — Я уже сказала Шерифу, что мы весь вечер провели вместе на этой милой вечеринке.

Милая вечеринка? Я взглянул на Джинни Сью. Разве она тоже играла в банко?

Я попытался вспомнить всех, кого там видел, но бесполезно. В голове у меня стоял туман, скрывший лица гостей. Я в который раз раскаялся, что не принимал всерьез происходящего и не запоминал деталей. Грызи теперь локти, дуралей.

— О, милейшая вечеринка, правда, сестрица? Ее устроила одна из самых гостеприимных хозяюшек здешних мест, Люси Белл Хейнс, — Мейдин уже обращалась как бы ко всем присутствующим. — Люси Белл родом из прекрасной семьи, она с юга приехала, знаете? Нам с Джинни просто безумно, безумно повезло, что нас пригласили, потому что мы с Люси Белл познакомились всего несколько недель назад в церкви, а её вечеринки — это что-то необычайно прелестное…

Бог мой, подумал я, да ведь это была просто вечеринка с игрой в банко. В устах Мейдин она превратилась по меньшей мере в президентский званый ужин. Верджил вытаращился на болтушку.

— Миссис Пакетт, я хотел бы поговорить с вашей сестрой немедленно, до того, как вы скажете ещё хотя бы слово. Понятно?

Наверное, ему стоило быть чуточку потактичнее. Он слишком явственно дал понять, что считает это попыткой подсказать Джинни Сью, какой версии она должна придерживаться.

Квадратный подбородок вдовы вздернулся, и она приняла оскорбленный вид. Как будто её несправедливо обвинили в жульничестве.

— Ну, разумеется, Шериф, как скажете. Я не хотела встревать не вовремя, просто до того расстроилась, что перестала отдавать отчет своим словам.

Пупсик, видимо, уловил тон хозяйки, потому что начал поскуливать и лихорадочно озираться в поисках какого-нибудь укрытия. Но поздно. Слезы побежали по лицу Мейдин, капая точнехонько ему на макушку. Черт меня подери, если эта женщина не умеет по желанию включать свой слезопровод. Вот настоящее актерское мастерство! Когда Пупсику на голову снова закапало, он взвыл.

Верджил, похоже, и сам готов был ему подвыть. Он явно стремился избавиться от присутствия плаксы, пока она не открыла клапаны до предела. И, конечно, не подсказала ещё что-нибудь своей сестренке. Мрачно обернувшись к Джинни Сью, он буркнул:

— Мисс Хестер, прошу следовать за мной…

Они скрылись в холле, но до нас донесся голос Джинни, звонкий, как колокольчик:

— Слушайте, шериф! Я же, кажется, ясно сказала: не Мисс, а Миз Хестер.

Я порадовался, что не стану свидетелем этого интервью.

Однако, радость мою омрачила необходимость провести ещё некоторое время с несравненной Мейдин. Как только шериф скрылся из виду, она подскочила ко мне и со сверкающими глазами прошипела:

— Вот видите, что вы наделали!

Пупсик мгновенно перестал стонать и поддержал хозяйку сдержанным рычанием.

Я отступил от неё в изумлении. Менее, чем за секунду она закрыла свои слезоточивые шлюзы. Единственным признаком недавнего водопада были влажные щеки.

— Если бы вы забрали этот дурацкий платок у Дуайта, когда я просила, этот идиот шериф не терзал бы меня и мою сестру с такой яростью. Меня за всю жизнь так не оскорбляли.

— Мейдин, шерифу все равно пришлось бы брать у вас показания.

— Но он бы со мной по-другому разговаривал. Видели бы вы, как он на меня смотрел! Как будто я — хладнокровная…

— Мейдин, — оборвал я её жалобы, — уверяю вас, шериф на всех так смотрит. На своего парикмахера он смотрит таким же взглядом, на меня он смотрит таким же…

Но Мейдин не слушала моих утешений.

— Это, между прочим, обидно! И виноваты во всем вы, и только вы!

Минуточку! Передо мной — женщина, которая называла своего покойного мужа засранцем, которая выключает слезы чуть быстрее, чем я закрываю кран в ванной, и которая не стесняется носить наряды, слишком откровенные даже для проститутки в Большом Городе. И она обвиняет меня в том, что её подозревают в убийстве мужа? Это что, шутка?

— Послушайте, в первую очередь вы должны пенять на того, кто оставил ваш платок на месте преступления, а я тут не при чем.

Мейдин раздраженно фыркнула.

— Я же говорю, это Дуайт. Сначала застрелился, а потом…

Тут я решил, что самое время сменить тему. Прочистив горло, я сказал:

— Кстати, Мейдин, что-то я не заметил Джинни Сью на вечеринке.

Мейдин тряхнула светлыми кудрями.

— А ещё детективом себя называете! Была она там, как это вы не заметили, была! Не верите мне — спросите хозяйку. Это прелестная, утонченная женщина…

Да, да, уже наслышаны. Прелестная, утонченная южанка из замечательной семьи, которая носит фартук с вышивкой «Банкомет». Ничего более утонченного и придумать невозможно.

Я и вправду намеревался побеседовать с Люси Белл Хейнс, однако докладывать о своих намерениях Мейдин не собирался. Я отмахнулся, как будто не хотел даже слушать об этом.

— Я вам и так верю, Мейдин. Раз вы говорите — Джинни Сью была там значит, действительно, была.

Может, я ошибаюсь, но мне почудилось, что по лицу собеседницы пробежала тень облегчения.

— Ну то-то, — сказала она.

Что бы это означало?

Тем не менее, она слегка успокоилась, а значит, можно задать ей парочку-другую вопросов.

— Мейдин, вы не знаете, кто мог желать смерти вашему мужу?

Наверное, мой вопрос застал её врасплох. Прежде, чем ответить, она долго мялась.

— Ну… э-м-м… нет, конечно! — и почесала Пупсика за ухом, но движения её показались мне немного нервозными.

Я наблюдал. Мейдин наверняка подумала о ком-то конкретном. Могу поклясться.

— Никто не мог затаить на него злобу? Он ни с кем не ругался за последнее время?

Не успел я договорить, а Мейдин уже качала головой. И даже успела сложить губы, чтобы произнести «нет», но вдруг передумала.

— Ну, вообще-то, Дуайт продавал подержанные машины.

Я вздернул бровь. Это в том смысле, что все торговцы подержанными автомобилями обычно умирают от пули в сердце?

Мейдин энергично чесала мокрую Пупсикову макушку.

— Я вдруг подумала: может, какой-нибудь недовольный клиент отомстил Дуайту таким образом.

Она проговорила это, невинно глядя мне в глаза, как будто всерьез. Будто сама верила, что Дуайт пал от руки какого-то жадины, который обнаружил, что мог в другом месте купить такую же машину на пару долларов дешевле.

Я нервно провел рукой по волосам.

— Мейдин, — голос мой был исполнен ангельского терпения. — А больше вам ничего не приходит на ум?

— Не-а, — на этот раз она ответила без малейших сомнений. — Больше ничего. Если, конечно, не считать Нолана, брата Дуайта. Нолан утверждал, что не возражает, если Дуайт унаследует всю землю и дом, но мало ли что можно сказать. Понимаете, что я имею в виду? Нужно же быть полным идиотом, чтобы не возражать, если после смерти вашего отца брату достается все, а вам — фиг с маслом, правда?

Здорово подано. Но, надо признаться, в словах Мейдин было зерно истины. По крайней мере, это более обещающая теория, чем с разгневанным клиентом. Ощущение, что Мейдин не до конца искренна, не пропало, зато в списке людей, с которыми я не прочь побеседовать, появилось ещё два кандидата — хозяйка вечеринки Люси Белл Хейнс и младший брат Дуайта Нолан.

Но, к сожалению, прежде мне предстоит объяснение с Верджилом. Когда я наконец услышал его шаги в прихожей, часовая стрелка перевалила за цифру три.

Следом за ним в столовую вошла Джинни Сью. Мейдин встретила её так, будто Верджил все это время пытал сестрицу раскаленным железом.

— О, Джинни, бедняжечка, ну как ты себя чувствуешь? — у Мейдин, как ни странно, глаза были снова на мокром месте. — О, милая, — голос её предательски дрожал, — это было ужасно, да?

Не желая досматривать представление, Верджил молча сделал мне жест в сторону кухни. Со стороны было похоже, что он ловит попутку. Это называется, меня официально пригласили. Без лишних слов я последовал за ним.

Разговор наш долго не продлился. Я довольно быстро иссяк. Особо не о чем было рассказывать. После чего Верджил захлопнул блокнот, испустил коронный вздох, по тяжести претендующий на место в книге Гиннеса, и молча уставился на меня.

— Итак, — протянул он, наглядевшись, — ты снова влип. Значит, ты подвязался работать телохранителем у Мейдин Пакетт.

Я к тому времени уже порядком устал. Может, поэтому не мог смотреть в глаза шерифу. И уставился на обложку его блокнота. Дурак дураком.

— Послушайте, — сказал я блокноту, — я просто ездил за Мейдин весь день и наблюдал. Вот что я делал. Честное благородное.

Верджил чудовищно долго молчал. Сидел, как и я уставившись на дурацкую обложку.

Стояла такая тишина, что я слышал его дыхание. Это он нарочно, чтобы у меня мурашки по коже забегали.

— Верджил, — наконец родил я, — если вы мне не верите, могу предъявить фотографии.

Нет, все-таки вечно у меня язык вперед паровоза бежит. Представьте себе, Верджил вздохнул печальнее, чем раньше. Хотя, казалось бы, это выходит за пределы человеческих возможностей.

— Твое телохранительство включало фотосъемки?

Я с трудом выдавил:

— Да, Верджил. — Потом оторвал взгляд от блокнота и добавил, глядя ему прямо в глаза: — Включало.

Ответом мне был вздох, что же еще. Длиннее и громче, чем прежние. Откидываясь на спинку стула, шериф сказал:

— Хаскелл, если выяснится, что ты кого-то покрываешь, родственные чувства не помешают мне упечь твою задницу за решетку. Это так же верно, что завтра взойдет солнце.

Вообще-то, солнце должно взойти часа черед три, но поправлять его я не решился.

— Никого я, Верджил, не покрываю, — а сам подумал: разве что себя самого. Хоть убейте, не хотелось рассказывать, для чего меня наняли. Пусть лучше считает меня преступником, чем кретином. Натянуто улыбнувшись ему, я поднялся.

Верджил не вернул мне даже намека на улыбку.

Я до того утомился, что проходя мимо столовой, где сидели Мейдин и Джинни Сью, даже не притормозил. Парочка увлеченно перешептывалась, но у меня не осталось сил даже подслушать.

Миновав гостиную, я краем глаза углядел, что Хорас до сих пор возится с бедным Дуайтом. Но и на этот раз не остановился. Прошел к входной двери мимо Гантерманов, и прямой наводкой — к своей машине. До дому я ехал десять минут, и умудрился дважды задремать за рулем. Даже истерический вой Рипа не пробудил меня. Я заволок его наверх, и едва добравшись до постели, рухнул и отрубился.

Не могу сказать, что утро я встретил бодро. Еще бы, всего четыре часа проспал. Я накормил пса, отнес его в сад и обратно и приготовил себе гигантский стакан Кока-колы, надеясь, что от холода и кофеина у меня откроются глаза. Как бы не так.

Не помог и душ. Я выдул ещё один стакан Коки по дороге на работу, но все равно глаза у меня поневоле слезились и щурились. Я был такой сонный, что чуть не забыл сказать Мельбе, что пришел. Но вовремя заметил ее: она стояла перед секцией со сладостями. Видимо, ей предстояло сделать нелегкий выбор между «Milky Way» и огромной коробкой «M&M's». На тщательное взвешивание всех «за» и «против» около этих полок у Мельбы обычно и уходит большая часть рабочего дня.

Сладости Элмо расположил специально поближе к витрине: чтобы клиент, пожаловавший за лекарствами, поневоле прошел мимо этой заманчивой выставки, от которой у всякого слюнки потекут. Задумка оказалась верна: с тех пор, как секцию передвинули к окну, продажа сладостей увеличилась более чем вдвое.

Думаю, Элмо преследовал ещё одну цель: убрать приманку как можно дальше от лакомки Мельбы. Однако, эта часть плана прошла далеко не так успешно, как первая. Мельба не перестала отвлекаться от работы, просто теперь у неё уходило на это больше времени.

Я зашел в аптеку, и обогнув стойки с комиксами, направился к тому месту, где неподвижно стояла наша секретарша, погруженная в задумчивость.

— Мельба, — позвал я, — для меня нет сообщений?

Она подняла глаза, но, как ни странно, ответила не сразу. Ее внимание привлекло что-то над моим левым плечом. Судя по направлению её взгляда, я догадался, что это «что-то» находится снаружи, прямо напротив входа в аптеку. Я тоже хотел обернуться, но Мельба схватила меня за рукав.

— Хаскелл!

Я даже испугался, так неожиданно громко прозвучал её голос, и отпрянул на шаг.

— Что?

Под моим взглядом Мельба неожиданно потеряла мысль и замолчала, не зная, что сказать. Она посмотрела сначала на меня, потом на пол, и затем на потолок. Наконец, взгляд её вернулся к тому месту, где и был с самого начала. К полке со сладостями.

— Э-э, Хаскелл, а вы знали, э-э, что вон те шоколадки «Карамелло» дико вкусные? — она потянулась, взяла одну и покрутила у меня перед носом.

Я стоял, открыв рот.

— И ради этого вы на меня так заорали?

Мельба пожала плечами.

— Я подумала, что вам это будет интересно узнать.

Она говорила таким тоном, чтобы я устыдился. Чего только? Того, что не интересуюсь её мнением по поводу качества шоколадок «Карамелло»?

— Господи, ну спасибо, Мельба. Я непременно приму это к сведению.

Признаюсь, у меня промелькнула мысль, что её пятеро детей наконец сделали то, чего ожидал от них весь город. Я решил, что монстры окончательно свели мамочку с ума.

И она начала подтверждать мои опасения, снова уставясь на что-то выше моего левого плеча. Мне эти игры надоели. И пока она не до конца утратила способность связно говорить, я поспешил вырвать у неё ответ на мой вопрос.

— Так что же, Мельба, никто мне не звонил?

Взгляд её скользнул по мне, и Мельба затараторила:

— Э-э, Хаскелл, гхм, не поговорить ли нам возле моего стола?

— Вы записали мои сообщения?

— Ну, э-э, да, — пухлое лицо секретарши делалось все страннее и страннее. — Вот-вот, верно-верно. Точно, я там записала сообщения, именно там…

И все это время она не сводила глаз с того, что было ей видно над моим левым плечом снаружи, и её маленькие глазки делались все больше и больше.

Мне самому не терпелось повернуться к этому таинственному «что-то». Но я понимал, что как только начну поворачиваться, Мельба снова меня сцапает. Поэтому как можно быстрее отступил и освободился от её цепкой руки. И обернулся. И посмотрел. Сначала я увидел только темноволосую женщину в строгом синем костюме, стоящую очень близко к парню, с ног до головы одетому в черное. Но в следующий миг я осознал, кто это. Боже мой, это была Имоджин. Помните, моя девушка. И Рэнди Харнед. Помните, напыщенный кретин? И когда до меня дошло, чем они занимаются, на меня накатила внезапная слабость, как будто током дернуло.

Одно из двух: или Рэнди делал ей искусственное дыхание в вертикальном положении, или они целовались. Целовались — на Главной Улице, на глазах у всего города!

Глава 9

Когда я впервые увидел мою бывшую жену Клодзиллу в чужих объятиях, я повел себя как набитый дурак. Случилось это на рождественской вечеринке у моих соседей. Около полуночи до меня вдруг дошло, что я довольно давно не видел свою женушку. И я, как последний идиот, отправился на её поиски, бегая из комнаты в комнату по этому большому, просторному кирпичному ранчо.

И наконец отыскал. Клодзилла и муж её лучшей подруги прямо-таки влипли друг в друга — где бы вы думали? — в подвале, в комнате для стирки белья. И ваш покорный слуга подошел к своей супруге, и схватив её за плечо, спросил:

— Какого черта ты тут делаешь?

Как будто с того прекрасного дня, когда она позволила мне её поцеловать, прошло столько времени, что я успел позабыть, как вообще поцелуй выглядит. После того, как я задал Клодзилле наиглупейший вопрос, я сотворил ещё большую глупость. Вцепился в парня, оторвал его от своей женушки, и врезал кулаком прямо по губам.

На той неделе он точно никого больше не целовал.

Подло, правда? Признаю. На несколько дней я отключил этому мужику поцелуйный аппарат, и в течение следующего года беспокоился, что он заявится мне мстить. Клодзилла же все это время убеждала меня, что я видел вовсе не то, что видел, но где тут логика, скажите, пожалуйста?

Теперь же, глядя на Рэнди и Имоджин, я не испытывал ни малейшего желания подойти к ним. Мне было неохота слушать, как Имоджин станет оправдываться. И лупить Рэнди мне тоже не хотелось. А хотелось мне только одного — сесть в машину и поехать домой. Лечь в кровать, натянуть на голову одеяло и притвориться, что сегодня ещё не наступило. А ещё притвориться, что я не чувствую себя так, будто меня лягнула в живот лошадь.

Мельба смотрела на меня с таким выражением, будто минуту назад позвонил мой врач и сказал, что я смертельно болен. Я откашлялся.

— Мельба, — сказал я, удивляясь, что голос мой спокоен, как никогда. Последний раз спрашиваю: есть для меня сообщения?

Маленькие глазки Мельбы стали совсем круглыми. Она покачала головой.

— Нет, — и снова взгляд её скользнул над моим плечом.

— О'кей, — сказал я, не отрывая глаз от её круглого лица. — Меня некоторое время не будет. Если кто-нибудь позвонит, оставь, пожалуйста, сообщение.

— Конечно, конечно, — жалостливо пробормотала она.

— Не волнуйтесь, Мельба, со мной все в порядке, — я постарался придать голосу веселость, но, боюсь, вышло это довольно искусственно. Мельба, понятное дело, встревожилась ещё больше.

Я собрался выйти с черного хода, обойти аптеку сзади и незамеченным добраться до места, где оставил машину. Не самый короткий путь, зато безопасный. Никто меня не заметит.

Но Мельба просто так меня не хотела отпускать.

— Хаскелл!

Не имело смысла прикидываться, что не слышу — я не успел сделать и двух шагов. Пришлось обернуться.

— Если вам это поможет, то знайте: я смотрела с самого начала. По-моему, он застал Имоджин врасплох.

— Принимайте для меня сообщения, ладно? — хрипло сказал я и сделал ещё шаг, но вновь был остановлен.

— Хаскелл!

Я вздохнул и опять повернул голову.

— Вообще-то, я не думаю, что Рэнди Харнед такой уж красавчик.

Я молчал. Понятное дело, Мельба старалась меня утешить. Но ей это плохо удавалось.

— Мельба, — пробормотал я. — Мы потом поговорим, ладно? — и бросился к двери черного хода.

Я не позволял себе задуматься о том, что сейчас видел. Как будто образ целующейся Имоджин я на время запрятал в укромное местечко, чтобы на досуге вынуть и разглядеть как следует. Я обошел аптеку, сел в машину и завел двигатель. И тут понял, что не знаю, куда ехать. Так, дайте подумать. Вчера я собирался немного поболтать с хозяйкой банко-вечеринки. Посмотрим, видел ли там кто-нибудь двух милых сестричек.

Кратчайший путь до дома Люси Белл лежал по Главной Улице. Мимо аптеки. Посему я решил двинуться самой длинной дорогой. До недавнего времени эта дорога была не так уж и плоха. Но с некоторых пор определенная часть округа Крейтон обзавелась городским водоснабжением.

Эта самая определенная часть не включала дом вашего покорного слуги, зато нападению водопроводной лихорадки подверглись некоторые из боковых улочек, параллельных Главной. Та, по которой я поехал, оказалась в их числе. Она была изгрызена вдоль глубокими, уродливыми траншеями, по краям которых громоздились длинные отрезки труб, ожидающих страшной участи быть закопанными. Грязи на этой несчастной дороге было столько, сколько я за всю жизнь не встречал, — как по обочинам, так и под колесами.

Слышал я, что за удовольствие подключить свой дом к этой трубе нужно было платить три тысячи долларов! Глядя на эту грязь, мне пришел на ум более легкий способ финансировать весь этот водопроводный проект. Нужно только огородить веревками несколько самых удобных для проезда улиц и устроить посреди них ринг для грязевой борьбы. Уверен, что народ сбежится со всего округа и согласится платить большие деньги, чтобы поглядеть, как их полураздетые сограждане будут копошиться в скользком месиве.

Но поскольку Пиджин-Форк расположился как раз прямиком посреди так называемого Библейского пояса,[6] то, думаю, было бы не слишком мудро с моей стороны выдвинуть эту идею на ближайшем городском собрании. Иначе меня, как говорится, забросают грязью. Кстати, меня-таки забрасывало грязью всю дорогу. Постоянный звук шлеп-шлеп-шлеп о дно машины преследовал меня до самой бревенчатой хижины. Звук не прекратился даже когда я свернул на шоссе № 11 и помчался прочь от города. Шоссе № 11 покрыто асфальтом, и никаких ям и траншей вдоль него не нарыто. Однако, шлепанье преследовало меня и дальше. Наверное, это отваливалась налипшая грязь. Или же кто-то не видимый мне бежал впереди и швырял грязь под новенькие покрышки моего пикапа.

Спустя десять грязевых минут я стучал в дверь бревенчатого коттеджа. Открывшую мне женщину я узнал тотчас же. Это была та самая высокая леди, которая разносила «Ка на Пэ» на подносе. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что она как минимум лет на десять старше, чем я вчера предположил, разглядывая её в телеобъектив. Люси Белл Хейнс было за пятьдесят.

Сегодня её темные, без намека на седину, волосы не были стянуты в пучок, а болтались хвостом. Вместо фартука с надписью «Банкомет» на ней был тренировочный костюм и резиновые перчатки, а в руке она держала ковровый шампунь-спрей. Да, прелестная и утонченная, как охарактеризовала её Мейдин.

Люси Белл продемонстрировала это, едва открыв дверь.

— Чего!? — прорычала она.

Тон её был настолько враждебным и злобным, что я на секунду опешил. Господи! Она что, брала уроки дурного поведения у Джинни Сью? Глубоко вздохнув, я одарил её солнечной улыбкой.

— Миссис Хейнс? Я — Хаскелл Блевинс, и…

Улыбка была растрачена впустую.

— Слушай, ты, — перчатка метнула в мою сторону брызги, — если ты что-то продаешь, то мне ничего не надобно. И дел у меня по горло, — дверь начала закрываться.

Захлопнутая перед носом дверь для меня не новость. В шестом классе, пытаясь заработать на велосипед, я продавал по домам семена. Клюнул на рекламное объявление на задней обложке комикса — и вот я уже в семенном бизнесе. Это было с самого начала безнадежное предприятие. Чтобы собрать на велосипед, я должен был продать столько семян, что хватило бы засеять всю Латинскую Америку. Более того, большинство семян, которые мне всучили для распродажи, не пользовались спросом в таких маленьких городах, как наш. Растения типа кольраби и баклажан, например. В общем, единственное, что я вынес из этого семенного приключения — это умение быстро подставлять ногу под захлопываемую дверь.

Это примерно то же, что научиться плавать — никогда потом не разучишься. Моя нога оказалась в дверном проеме Люси Белл прежде чем я успел понять, что делаю.

— Я ничего не продаю. Я расследую убийство.

Забавно. Стоит произнести слово «убийство» — и внимание собеседника в вашем полном распоряжении. Люси Белл перестала давить на дверь и уставилась на меня, не скрывая интереса.

— Убийство Пакетта?

Теперь настала моя очередь вытаращиться на нее. Слишком рано, чтобы событие попало в Пиджин-Форк Газетт, и тем не менее, Люси уже в курсе. В который раз я восхитился скоростью распространения слухов.

— Вы об этом знаете?

Люси Белл небрежно махнула ковровым шампунем.

— Да кто не знает, вы мне скажите!

Я кивнул. Действительно. Уже прошло больше девяти часов с тех пор, как найдено тело Дуайта. Все население вплоть до Луисвиля наверняка знает об этом во всех подробностях. Иногда я удивляюсь, зачем Пиджин-Форку вообще нужна газета.

— Ну что ж, тогда вы, наверное, догадываетесь, почему я хотел бы с вами побеседовать.

Люси Белл кивнула.

— Из-за того, что Мейдин была у меня вчера на вечеринке. Я только об этом узнала — сразу поняла, что ко мне непременно пожалует представитель закона. — Она открыла дверь нараспашку и сделала мне пригласительный жест шампунем. — Я знала, что вы все захотите взять у меня показания.

Я не стал медлить, но честно говоря, слова хозяйки немного меня смутили. Ведь я не был официальным представителем закона, как она изволила изящно выразиться. И обязан в этом признаться. Если вздумаешь выдавать себя за полицейского — недолго и в тюрьму угодить. Я припомнил слова Верджила о том, что несмотря на родственные чувства, он упечет мою задницу за решетку. Не было у меня ни малейшего желания проверять это заявление на деле.

Пока я шел за Люси Белл в гостиную, она говорила через плечо:

— Я, знаете, не из сплетниц, вам это каждый скажет, но раз это официально, думаю, делать нечего. Придется дать вам показания. Хотя и не хотелось мне совать нос в чужие дела.

Я вздохнул. Похоже, она мне ни слова не скажет, если я ей признаюсь. Пусть что хочет, то и думает.

— Простите, что сразу вас не признала, — продолжала она. — Ведь ваша фотография была во всех газетах, правильно? Вы тогда, кажется, поймали какого-то преступника.

Это — одна из не самых приятных особенностей жизни в маленьком городе. О тебе все всё знают. Или думают, что знают. Но между услышанной о тебе сплетней и встречей с тобой лицом к лицу проходит время, и люди начинают кое-что путать. В результате, в голове у них остается лишь слабый отзвук далекой правды.

Люси Белл, очевидно, вспомнила давнюю статью в Пиджин-Форк Газетт об одном раскрытом мною преступлении. И запомнила только, что я имею какое-то отношение к деятельности правоохранительных органов.

И тогда я раздумал представляться. Если бы она спросила, тогда другое дело, я сказал бы, что я частный сыщик, а не полицейский. А раз она не спрашивает, зачем идти в добровольцы.

— Должна вам сказать, это хорошо, что полиция бросила на это дело свои лучшие силы.

— Да, мэм, — промямлил я. О Господи! Как трудно вынести похвалу и не загордиться. Еще немного, и я произнесу коронную фразу Джека Вебба из полицейского сериала «Облава»: Только факты, мэм, ничего, кроме фактов.

Я заметил, что даже не задумываясь, начал действовать в режиме полицейского. Видимо, это вправду моя вторая натура.

Я автоматически достал из кармана ручку фирмы «Бик» и перекидной блокнот 3х5, повинуясь старой привычке в бытность мою копом в Луисвиле. Под взглядом Люси Белл я с хрустом открыл чистую страницу.

Она терпеливо ждала, пока я подготовлюсь к процедуре снятия показаний, и не проронила ни звука, пока я не уселся в кресло Королевы Анны возле гигантского каменного камина в гостиной.

Она села в другое такое же кресло напротив, поставила шампунь на пол и сказала:

— Вы знаете, это она сделала. Не могу сказать, как, но она.

Я как раз снимал с ручки колпачок, и слова её застали меня врасплох.

— Простите?

— Это Мейдин убила Дуайта, — четко произнесла Люси Белл. — Вы хотели показания? Ну так получите. Это сделала она.

Одно могу сказать. Проблема «сказать-или-не-сказать-что-я-неполицейский» мигом вылетела у меня из головы. Я подался к Люси Белл всем телом и, еле сдерживая нетерпение, спросил:

— Почему вы так уверены?

Люси Белл подогнула под себя одну ногу и тоже склонилась ко мне.

— Ну, я не любительница посплетничать, это вам каждый скажет…

Я бы, может, и поверил, если бы её большие серые глаза не так сильно сверкали от возбуждения.

— … но Мейдин Пакетт, ну, это ясно, как нос у вас на лице, Мейдин Пакетт ничего не волнует, кроме этой её чертовой собачонки!

— Да что вы! — сказал я.

— Она притащила эту пакость на мою вечеринку! Можете такое представить?

Да, я мог такое представить. Даже своими глазами наблюдал.

— Если бы я знала, что она собирается приволочь свою псину, ни за что бы не пригласила ее! Я ведь просто по-соседски, ну, понимаете, она ведь новенькая у нас в городе, и все такое.

Я улыбнулся Люси, открыл рот, чтобы задать вопрос, но не тут-то было.

— А нынче утром знаете, что я нашла в углу ванной на втором этаже? У меня там тоже ковер. И угадайте — угадайте, что я нашла!

Ну, чтобы разгадать эту загадку, нет необходимости становиться детективом. Если учесть резиновые перчатки, ковровый шампунь и едва уловимое амбре, которое давало о себе знать с порога, ответ напрашивался сам собой.

Надеюсь, в лице моем ясно читалось сочувствие.

— Собачье дерьмо! — с омерзением произнесла потерпевшая. — Вот что я нашла. Мейдин два или три раза за вечер выходила в дамскую комнату. Вот тогда-то чертова псина и уделала мне ковер. И Мейдин не могла не заметить, что эта дрянь гадит! Пусть скажет спасибо, что я до сегодняшнего утра этого не обнаружила, иначе у неё в семье было бы два убийства!

Кажется, мы слишком далеко ушли от предмета разговора.

— Э-э, миссис Хейнс, вы сказали, что считаете Мейдин виновной в убийс…

Люси не дала мне договорить.

— Батюшки, да конечно же, конечно, она его убила! Несомненно. Вам любой подтвердит, что я не люблю болтать, но эти сплетни слышали все, не только я.

— Сплетни?

— Господи, да всем известно, что Мейдин изменяла Дуайту.

Я открыл рот. Погодите-ка минутку. Женщина, которая наняла меня доказать мужу свою верность, на самом деле ему изменяла?

— Да бросьте!

Так, кажется, говорят в том случае, когда сказать больше нечего. Как ни странно, вместо того, чтобы на самом деле останавливать человека от лишней болтовни, эта фраза волшебным образом производит обратное действие.

И Люси Белл не была исключением. Она страстно закивала.

— Точно говорю! Все только об этом и судачили. Это же скандал, натуральный скандал, смею вас уверить. Эта женщина крутила шуры-муры прямо под носом бедного Дуайта. И видите, к чему это привело! Ведь у Мейдин был мотив для убийства, уж это верно как смерть.

У меня ещё свежи были воспоминания о трупе в гостиной, и этот милый фразеологический оборот меня несколько покоробил.

— А вы случайно не знаете, с кем Мейдин… э-э… кто был тот, второй?

Люси Белл махнула перчаткой.

— Ох, вот как раз вопрос на миллион долларов. Никто этого наверняка не знает. Я говорила почти со всеми, кто знаком с Мейдин или Дуайтом, или с их друзьями, но — увы.

Я смолчал, но мне показалось, что для человека, который не любит сплетничать, эта женщина слишком интересуется чужим грязным бельем.

— Никто ничего не знает, — горестно продолжала гостеприимная хозяйка. — Или же не говорят.

Тут Люси, видно, осознала, что трудоемкая работа по опросу всех знакомых в поисках загадочного любовника Мейдин никак не вяжется с образом, созданным ею ранее. Щеки её порозовели, она отвела глаза и стала нервно стаскивать с рук перчатки.

— Я не из тех, кто сует нос в чужие дела, — она положила одну перчатку на колени, и принялась за вторую. — Вам любой подтвердит, что я ненавижу распускать слухи. У меня и без того дел по горло, некогда мне время тратить на глупости…

Ну, хорошо, хорошо. Мне плевать, сплетничает она или нет. Если честно, мне это её хобби даже на руку: может, ещё чего полезного узнаю.

— О, нет, я не могу себе позволить целый день висеть на телефоне и толочь воду в ступе, разглагольствуя о вещах, вовсе меня не касающихся. Нет, я не из таких…

Ну, все, с меня довольно, наслушался.

— Тогда, — прервал я словесный потоп, — у вас, значит, нет ни малейшей идеи, кто может быть поклонником Мейдин?

На лице Люси Белл отразилось невероятное облегчение оттого, что можно сменить тему. Она покачала головой.

— Ну, одно скажу наверняка: у неё был… Человек. О да, она наверняка встречалась с Человеком, это не подлежит сомнению.

«Человек»? И это все, что ей известно? По данным Люси Белл приметам я мог из списка подозреваемых вычеркнуть птиц и зверей. И сузить пределы поиска до прямоходящих млекопитающих рода человеческого.

Я поерзал в кресле Королевы Анны.

— Значит, вы абсолютно уверены, что Мейдин встречалась с каким-то человеком, но у вам нет ни малейшей догадки…

— Ну, что вы, я же не сказала, что у меня нет догадок. Есть они у меня, как же! Мне просто очень не хочется их выкладывать, поскольку я очень не люблю сплетничать, и все такое.

Я потянулся к ней всем телом.

— И что же это за догадки?

Люси Белл недолго медлила с ответом, максимум две секунды. Затем, торопясь, в спешке выплевывая слова, заговорила:

— Нолан. Вот моя догадка. Нолан Пакетт! — и рьяно закивала головой, в подтверждение своих слов.

Как говаривал мой отец, я был «изум, что называется, лен».

— Нолан, младший брат Дуайта, имел любовную связь с его женой?

Люси Белл опять махнула на меня перчатками, наверное, пыталась шлепнуть, но я незаметно увернулся.

— Вы просили мою догадку. Что ж, вы её получили, — она пожала плечами и добавила: — Хотя я знаю, что права. На сто процентов уверена. Потому что стоит посмотреть, как Нолан говорит о Мейдин, и гадать не надо — сразу ясно: парень влюблен по уши.

Но нельзя же на этом основывать подозрения, правда?

— А вы не в курсе, не видел ли их кто-нибудь вместе?

Она покачала головой.

— Нет, не думаю.

Я начал терять терпение. Пока что я слышал сплошные подозрения, и ни одного факта.

Я покашлял.

— Ну хорошо, в таком случае, скажите, вы, или кто-то из ваших знакомых, видели Мейдин с любым другим мужчиной, кроме её мужа?

Люси Белл оскорбленно усмехнулась.

— Ну, разумеется, никто её ни с кем не видел! Она изменяла мужу. Прилюдно такое не делают.

Что я мог сказать? Она хорошо подала свою мысль. Однако, с логикой небольшие проблемы все-таки выявились.

— Если никто никогда не видел Мейдин с другим мужчиной, то с чего вы взяли, что она изменяла мужу?

Люси Белл посмотрела на меня так, как смотрят на человека, сомневающегося в существовании луны.

— Вы когда-нибудь видели Мейдин близко?

Не знаю, к чему она ведет, но на всякий случай я кивнул. Да, я имел возможность кинуть на Мейдин несколько долгих и внимательных взглядов.

Гостеприимная хозяйка скривила губы, выражая крайнее неодобрение.

— Ни одна женщина не станет так одеваться ради мужа.

Тут я снова почувствовал себя одураченным. Неужели я потратил столько драгоценного времени, чтобы тщательно занести в блокнот горсть свежих домыслов скучающих домашних хозяек? От женщины, которая утверждает, что ненавидит сплетничать.

— Ой, да что вы! — всплеснула руками Люси Белл. — Одежда говорит о женщине больше, чем слова и поступки. По тому, как Мейдин одевается, можно с уверенностью сказать, что она — шлюшка.

Да, пустая трата времени, определенно. Я бодро кивнул хозяйке. А сам подумал: шлюшка? Давненько я не слыхал этого словечка в наших краях.

Как ни странно, я решил, что дальше на эту тему говорить бесполезно, и важно произнес:

— Миссис Хейнс, у нас есть сведения, что миссис Пакетт на время отлучалась с вечеринки.

Если Люси Белл позволено выдавать за правду неподтвержденные фактами слухи, то почему бы и мне не покривить разок душой?

Глаза её распахнулись от удивления.

— Не знаю, откуда вы это взяли, но кто-то вам явно наврал.

— Вы можете подтвердить свои слова, мэм?

Господи! В стремлении выудить из неё «факты, мэм, и ничего кроме фактов», я снова заговорил как Джек Вебб.

Люси дернула плечиком.

— Мейдин была здесь с шести вечера и просидела далеко заполночь. Она даже из гостиной не выходила. Кроме тех нескольких раз, о которых я уже упомянула, помните, когда она посещала дамскую комнату, — Люси слегка покраснела и последние слова произнесла вполголоса. Видимо, она была твердо уверена, что упоминание о естественных функциях человеческого организма при блюстителе порядка карается штрафом. И поспешно добавила: — Но отсутствовала она недолго.

— Вы за это ручаетесь?

Люси рьяно закивала.

— За это я могу поручиться. Как раньше ручалась за то, что Мейдин и Дуайт недолго проживут вместе.

— Недолго проживут, мэм? — спросил моим голосом Джек Вебб.

Глаза Люси Белл сверкнули.

— Знаете, это все из-за наследства. Дуайт, очевидно, хотел продолжать дело отца. Ну, семейные традиции, и все такое, понимаете?

— Да, мэм?

— Ну вот. Дуайт мечтал обзавестись коровами там, быками, выращивать табак, в общем, быть настоящим фермером. А Мейдин не хотела.

— Да, мэм?

— Она хотела продать все на корню какому-то заинтересованному лицу, задумавшему проложить через их землю автомагистраль.

Я строчил, еле поспевая за рассказчицей, но тут моя ручка замерла на полуслове. Вот так новые новости.

И, странное дело, ни одна из сестер даже не обмолвилась об этом.

— Это заинтересованное лицо подписало с Мейдин контракт?

Люси поменяла позу в королевском кресле, и зашептала, наклонившись ко мне близко-близко:

— Насколько я слышала, какая-то большая компания заключила с Мейдин и Дуайтом договор сразу после смерти Изома Пакетта, — брови её при этих словах поднялись до предела, а глаза чуть не вылезли из орбит. — А ещё слышала, что Мейдин и Дуайт спорили из-за этого чуть не до драки.

Кроме нас, в коттедже никого не было, так почему же она шепчет? И тем не менее, вопреки логике, я последовал её примеру.

— Вы слышали это от самой Мейдин? — спросил я громким шепотом, чувствуя себя совершенно по-идиотски.

— Все, кто был на вечеринке, это слышали! — победно провозгласила Люси театральным шепотом, который можно было услышать даже сидя в машине на улице. Мало того, она ещё и оглянулась, чтобы убедиться, что никто её в собственном доме не подслушивает. — Мейдин, на мой взгляд, перебрала с выпивкой, и перед уходом жаловалась всем собравшимся, что ужасно зла на мужа. Вот откуда я знаю, что это она его прикончила, уж это верно как смерть.

У меня опять мурашки по спине побежали от этой её навязчивой фразочки, хотя и произнесенной шепотом.

— Даже её сестра, Джинни Сью, слышала, как она это говорила, вдохновенно продолжала Люси Белл.

— Так Джинни Сью тоже была у вас в гостях? — оживился я.

Люси кивнула.

— Была, точно. Но рано ушла.

Оп-ля-ля! Этого сестрички тоже не сообщили.

— А насколько рано, мэм?

— Около семи.

Это меня настолько поразило, что, забыв о шепоте, я воскликнул во всю глотку:

— Что? Не помню такого…

Теперь настала очередь Люси выкатить от удивления глаза.

— Вы? Не помните?

Я лихорадочно соображал.

— Не помню, чтобы кто-нибудь мне об этом говорил, мэм, — нашелся я. Боже мой! Ну, хорош! Ума палата.

— Ну, ничего удивительного. Возможно, мало кто это заметил. Машину она оставила позади дома, и никому не пришлось отодвигать свои. Она ушла с черного хода: оттуда ведет дорога через лес, такой густой, что чуть отъехал — и за деревьями даже фар не видно.

Я глядел на рассказчицу во все глаза. Джинни Сью припарковала машину на заднем дворе, вышла через черный ход и поехала сквозь чащобу. Такое ощущение, что она пыталась ускользнуть незаметно, зная, что я наблюдаю с другой стороны дома.

Вот тут мне стало совсем неуютно. Не мог ли я издали спутать двух сестер? Не поменялись ли они ролями? Ведь это для них раз плюнуть. Я даже не постоянно смотрел на Мейдин в телеобъектив. Помню, я был такой усталый, что с трудом держал глаза открытыми. Не мог ли я случайно вздремнуть и не заметить? Как не заметил, что кто-то уходит, не успев толком побыть в гостях.

Настроение у меня резко упало. И тут вдруг до меня дошло, что Мейдин не выпускала из рук Пупсика ни на минуту. Значит, женщина, на которую я смотрел во время вечеринки, могла быть только Мейдин, верно? Бог свидетель, Пупсик рычит на всех, кроме нее, даже на Джинни Сью. Сидел я, значит, в кресле Королевы Анны, делал вид, что записываю, а сам думал: «Хотите верьте, хотите нет, но Пупсик в данном случае оказался более полезным свидетелем, чем я».

Не слишком умиротворяющая мысль, поверьте.

Хотя путем логических размышлений я выяснил, что поменяться местами сестры не могли, это не исключало их участия в заговоре. Возможно даже, что Мейдин уговорила сестру пристрелить Дуайта, пока она мозолит мне глаза. Разумеется, с тем, чтобы я обеспечил Мейдин алиби. Что-то голова у меня разболелась.

От Люси Белл было не так-то просто уйти. Когда я поднялся со словами: «Ну что ж, огромное вам спасибо, очень вам благодарен за потраченное время», Люси как ни в чем не бывало продолжала сидеть.

— Так что вы об этом думаете? — повелительно спросила она.

— Простите?

— Вы думаете, это Мейдин? Что это она натворила? Я, знаете ли, слышала, что Дуайт начертал её инициалы М. П. на полу — собственной кровью! Вот что я слышала.

Эта ненавистница сплетен явно пытается выкачать из меня подробности. Кровавые подробности.

— Мэм, я не вправе давать подобную информацию…

Люси Белл грубо прервала меня.

— А ещё я слышала, что в Дуайта выстрелили не раз, и не два, а несколько, — она снова заговорила сдавленным шепотом. — Много, много раз!

В общем, к двери я пробивался в течение десяти минут. За это время Люси Белл сообщила, что Дуайта сначала зарезали, потом застрелили, потом задушили, что он оставил записку с именем убийцы, что Мейдин после содеянного пыталась покончить жизнь самоубийством, и что Мейдин с Джинни Сью подрались после того, как было найдено тело Дуайта.

Даже пока я поспешно ретировался к своему пикапу, Люси вдогонку задавала мне вопросы.

— Так кто же все-таки это сделал? — чуть не рыдая, кричала она с крыльца.

Я взвизгнул колесами и рванул оттуда. Плохо только, что я опомниться не успел, как уже ехал по Главной Улице, и аптека Элмо была от меня в каких-то двух кварталах и катастрофически приближалась.

Когда я отважился взглянуть в сторону входных дверей, во рту у меня пересохло. Может, я ожидал, что Имоджин до сих пор там? С Рэнди. В той же позе. Никого там, разумеется, не оказалось. Тем не менее, я воровато оглядывался, ставя машину на привычное место. Представляете, как я боялся увидеть Имоджин.

Боже ты мой. Можно подумать, это она меня застукала, а не наоборот. Я понимал, что веду себя как ничтожный трус. И все равно, поднимаясь по ступеням к себе в кабинет, воровато озирался, крутя головой на сто восемьдесят градусов.

И зря. Надо было смотреть перед собой. Я полпути прошел, пока заметил стоящего в позе давнего ожидания парня, высокого, темноволосого, в коричневом вельветовом пиджаке, небрежно наброшенном на полинявший рабочий комбинезон. И тут же узнал его. Мне не понадобилось даже читать табличку, пришпиленную к правому нагрудному кармашку. Это был Нолан Пакетт. Тот самый, который, согласно рассказам Люси Белл, сгорал от знойной страсти к жене собственного брата.

Глава 10

Не успел я ступить на последнюю ступень, как Нолан резво протянул мне крепкую, дубленую ладонь.

— Здравствуйте, я — Нолан Пакетт, брат Дуайта Пакетта.

Я протянул ему руку, и она полностью исчезла в его огромной пятерне. Неприятное ощущение, надо вам доложить. Недавно я видел, как крупная рыба завтракает мелкой, и испытал примерно такое же чувство.

Нолан разжал пальцы, и я вздохнул с облегчением.

— Рад вас видеть, — пробормотал я, глядя на свою вновь появившуюся ладонь.

— Я тоже рад вас видеть, сэр, — улыбнулся Нолан. — Очень рад. Я встречал вас в городе, да и слышал немало, сами понимаете. А тут недавно и в газете про вас даже прочел. Так что, поверьте, для меня это большая честь, сэр.

Уж не перепутал ли он меня с кем-нибудь другим? — подумалось мне. С каким-нибудь героем войны, например. Уж не говоря о всех этих «сэрах». Насколько я помню, Нолан всего лет на шесть меня моложе. Значит, ему примерно двадцать восемь, если мне тридцать четыре. Чего же он разговаривает со мной так, будто я на два поколения старше?

Правда, Нолан на двадцать восемь по виду не тянул. Постриженный очень коротко, волосы он зачесывал на сторону, аккуратно поделив их пробором, как школьник-паинька. Только непослушный вихор на макушке немного портил эффект. В тщетных попытках прилизать его, Нолан прибегнул к помощи чего-то клейкого, но только волосы зря испачкал. Вихор же так и торчал во всей своей красе.

Карие глаза его казались на размер больше, чем нужно, по сравнению с остальными чертами лица, кончик носа задиристо вздернут, а щеки украшены трогательными ямочками. Это детское лицо слабо сочеталось с остальным Ноланом — большим, взрослым и сильным.

Пока я осматривал его, он тоже изучал меня добрыми, щенячьими глазами. Он был сантиметра на три выше Дуайта, и судя по величине ладоней, мог быть отличным баскетболистом. Почему же он никогда не играл, как старший брат? Я задавал себе этот вопрос, пока Нолан не сделал первых шагов. Не успев зайти, он врезался в дверной косяк, а потом въехал головой в люстру.

— Упс, — сказал Нолан.

Проверяя, не пострадал ли плафон, он умудрился привести свой локоть в соприкосновение в кипой журналов на столе. Последние полетели на пол.

— Упс, — снова сказал Нолан.

Собирая журналы, он другим локтем задел электрическую точилку на книжной полке. Точилка рухнула и разлетелась вдребезги.

— Упс, — обреченно повторил Нолан.

Подбирая осколки точилки, он опять скинул с края стола многострадальные журналы.

— Ох-ох-хо, — на этот раз произнес он. Видимо, запас «упсов» истощился.

В итоге прошло добрых десять минут, пока Нолан наконец уселся на стул для посетителей. Прошу заметить, за эти десять минут я больше ни разу не задался вопросом, почему он не играл в баскетбол. Другой вопрос мучил меня все это время: как Нолану удалось взобраться по моей лестнице, не сломав себе шею.

А ещё я неустанно задавал себе вопрос, неужели возможно, что этот неуклюжий младенец — любовник Мейдин? По-моему, тайная связь требует некоторой увертливости и ловкости, правильно я рассуждаю?

Претендент на звание коварного и ловкого любовника в данный момент стоял кверху задом и неторопливо складывал журналы на стол в опасной близости к краю. Он ещё два раза ронял их и начинал все с начала, произнеся при этом — что бы вы думали? — правильно: «упс». Я начал сильно подозревать, что теория Люси Белл Хейнс о пригодности Нолана к роли ухажера Мейдин, мягко говоря, ни в какие ворота не лезет.

Когда журналы и все остальные предметы наконец обрели свои исконные места, Нолан угнездился на стуле и, сконфуженно улыбаясь, сказал:

— Извините. Дуайт всегда говорил, что меня в дом пускать опасно.

— Ерунда, — махнул я рукой. — Не берите в голову.

А сам думал: да ты, боюсь, и на улице представляешь не меньшую опасность.

Теперь, получив возможность хорошенько разглядеть гостя, я заметил у него под глазами темные круги. Лицо было пепельно-бледным, и хотя он улыбался мне во всю ширь, глаза его улыбка не затронула. На мгновение мне стало жаль его. Бедняга в течение трех месяцев потерял сначала отца, потом старшего брата. Еще бы не тяжело.

В том случае, конечно, если он не приложил руку к смерти брата. Но выстрелить в человека не так-то просто, это тем более требует координации в пространстве. А сидящий передо мной неуклюжий великан не обнаруживал даже минимальных навыков управления своим бренным телом.

Глядя на бледное детское лицо, подернутое пеленой горя, я ощущал уколы совести даже за то, что допустил подобную мысль.

— Нолан, — пробормотал я срывающимся голосом, — я хочу, чтобы ты знал, как мне жаль… того, что… ну, в общем. Вот.

Бог мой, верх красноречия, не правда ли? Вечно я теряюсь в таких ситуациях. Я хотел добавить несколько теплых слов сочувствия, типа того, что Дуайт и его отец теперь вместе, и оба, разумеется, в лучшем из миров, или что-нибудь в этом роде. Но сказать это было не так-то просто, учитывая, каким жестоким способом Дуайта отправили в этот самый лучший из миров. А ещё меня неотвязно преследовала мысль, что будь у Дуайта выбор, он наверняка предпочел бы пожить ещё немного в этом мире, каким бы плохим он ни был.

Пока я лихорадочно подыскивал в уме подходящие слова для утешения, Нолан сидел и неотрывно глядел на меня большими, печальными глазами. Сначала я подумал, что он просто ждет продолжения, но потом понял, что бедняга с трудом борется со слезами. Но понял я это поздно, когда он разразился громкими, рокочущими рыданиями. Вот тебе и на!

Я смотрел, как Нолан плачет, и ерзал в кресле. Теперь я и вовсе растерялся. Раньше со мной такого не случалось. Я хочу сказать, что к рыдающим на этом стуле женщинам я, слава Богу, уже начал привыкать. Но мужчина этого здесь ещё никогда не проделывал.

Обычно я обнимаю зарыдавшую и подставляю плечо, или, если хотите, жилетку. Это, конечно, в том случае, если женщина не держит на руках золотистую собачонку с острыми зубками.

Но не заключать же Нолана в объятия. И хотя в наши дни я рискую прослыть женофобом, простите, но я должен немедля заявить, что мое плечо предназначено исключительно для особей женского пола. Понимаю, понимаю. Это же девяностые годы, Господи прости, и в наши дни мужчины имеют право выражать свои эмоции так же, как женщины. Теперь не считается зазорным для мужчины прилюдно лить слезы. Теперь чувствительность в мужчине якобы даже приветствуется.

Ага.

Ну да, конечно.

Проблема с проявлением чувствительности — только в том, что нигде не сказано, как поступать одному мужчине в случае, когда другой начинает проявлять эту самую чувствительность у него за столом. Поскольку времени на подготовку мне не выделили, то я просто сидел, как пупырь на огурце, и ждал, когда бедняга справиться со слезами. Удалось ему это далеко не сразу. Честно говоря, я начал было подумывать, не почитать ли пока последний номер «Домашнего механика», валяющийся сверху на куче журналов, и даже руку протянул, но тут Нолан наконец осилил рыдания.

— Ой, простите ради Бога, — сказал он, вытирая рукавом глаза и нос привычным движением. — Все не верится, что Дуайта больше нет с нами.

Что прикажете ответить? Да его точно нет, за это я ручаюсь?

— Этот идиот Шериф Минрат до сих пор не поймал того, кто это сделал.

Я заерзал. Нет, такие разговоры — пожалуйста без меня, не дай Бог Верджил узнает.

— Послушайте, Нолан, я уверен, что шериф делает все, что в его силах…

Нолан шмыгнул носом.

— Только сил у него, видно, маловато, да? Вот потому-то я и пришел к вам. Вы, сэр, единственный человек во всем этом чертовом городишке, у кого есть настоящий опыт раскрытия преступлений.

Ох, батюшки. О том, что Верджил вдруг узнает о таком разговоре, мне даже в самом жутком ночном кошмаре не могло присниться. Я начал уже жалеть, что в Газетт напечатали эту хвалебную статью в мой адрес.

— Нолан, — сказал я. — Спасибо за доверие, но спешу убедить тебя, что шериф — человек очень компетентный в своей области, и…

— Вы так думаете, а? — прервал мою тираду Нолан. — Нет, вы серьезно так думаете, а? Ну, тогда ответьте мне на один вопрос: разве не шериф нанял на работу братьев Гантерманов?

Я не знал, что и сказать. Серьезный аргумент.

Да Нолан и сам об этом догадывался. Он наставил на меня палец и сказал:

— Вам чертовски хорошо известно, что братья Гантерманы не смогут найти выход даже из бумажного кулька, не то что из запутанной ситуации.

Я должен признать, что выход из бумажного кулька — задача действительно непосильная для Гантермановых мозгов. Но вслух я этого не сказал. А Нолан и не дожидался ответа.

— Мистер Блевинс, я рассчитываю на вас. Найдите, кто убил моего брата…

— Хаскелл, — на этот раз я его прервал. — Хаскелл, а не мистер Блевинс.

Нолан кивнул.

— Я заплачу сколько скажете, неважно, сколько. Только найдите его, Нолан смотрел на свои руки, сжатые на коленях. — Я хочу, чтобы он был наказан! — при этих словах он вскинул на меня глаза.

Я заглянул в них, и морозец пробежал у меня по спине. Потому что на секунду в этих зрачках промелькнул небывалой силы гнев. У Нолана сейчас был взгляд человека, готового убить. Смерть ли брата так его разъярила, или что-то другое? Для ярости у него могут быть причины совершенно иного рода. Как, например, то, что его выкинули с фермы его отца.

Я потянул ящик стола и выудил перекидной блокнот. Потом долго рылся в поисках карандаша.

— Если я возьмусь вам помочь, мне понадобится кое-какая информация.

Нолан придвинул стул поближе к столу.

— Да, сэр. Все, что пожелаете.

Я пожевал кончик карандаша и аккуратно спросил:

— Итак, кто унаследует ферму Пакеттов теперь…?

«Теперь, когда твой брат мертв» — хотел я сказать, но язык не повернулся. Да и не готов я был окунуться в ещё один мировой потоп слез.

Нолан выпрямился и принялся кивать, как ученик, дающий понять учительнице, что знает правильный ответ и жаждет ответить.

— Мейдин, она все унаследует.

Я во все глаза пристально наблюдал за ним, ожидая, что он выкажет хоть малейший намек на то, что огорчен или возмущен таким поворотом дел. Но если какие-то возражения у него и имелись, то он очень ловко их скрывал. Он даже склонился над столом, глядя, как карандаш выводит в блокноте его ответ, и беззвучно повторяя по буквам одними губами: «М-е-й-д-и-н».

— Ей достается все?

Нолан опять закивал. У него и на сей раз имелся правильный ответ.

— Все три сотни акров. Дуайт написал завещание, как только они с Мейдин поженились.

Я постарался, чтобы мой голос звучал очень спокойно.

— Там сказано, что она все унаследует от Дуайта?

Нолан склонил голову к плечу, обдумывая вопрос.

— Ну, там, кажется, говорится, что она получает все, если проживет на тридцать дней дольше Дуайта. Что-то вроде этого.

Нолан имел в виду довольно стандартную формулировку при составлении завещаний: «Если такой-то или такая-то переживет усопшего на тридцать дней». Мне объяснял адвокат, что иакая формулировка используется потому, что обычно для утверждения завещания требуется примерно месяц.

Интересовало меня нечто другое. А именно: откуда Нолан столько знал о завещании брата? Случайно, или ему пришлось попотеть, чтобы это выяснить?

Я кашлянул.

— Ну, разве это справедливо, чтобы жена завладела всей собственностью? Я хочу сказать, что тебе, вероятно, приходила в голову мысль, что по-хорошему надо бы и тебе что-то оставить.

Все внимание я сосредоточил на его реакции.

Если я ожидал увидеть хотя бы слабый проблеск затаенной досады, то меня ждало разочарование. Нолан только плечами пожал.

— Не-е, тут все по честному. Дуайт был старшим, а у нас, Пакеттов, так заведено — земля всегда переходит к старшему. — Нолан поднял на меня глаза и легко улыбнулся. — Я с детства об этом знал, и даже не мыслил другого поворота.

Интересно, не кривишь ли ты душой, засомневался я. Вспомнилась почему-то история Каина и Авеля.

— Ты и в самом деле никогда не мечтал получить хотя бы часть земли?

В ответе Нолана звучало неподдельное удивление.

— А зачем она мне? У меня отличная работа, знаете, в гараже братьев Макафи, и меня ничуть не прельщает фермерский труд.

Я смотрел на него с недоверием. Неужели это правда?

Нолан снова улыбнулся.

— Честно говоря, я, может, и жалел бы, достанься эта земля кому-то кроме Мейдин, — он откинулся на спинку стула, и его мальчишеское лицо осветилось беззастенчивым обожанием. — Н-да, вот это женщина. Истинная леди.

Так. Люси Белл оказалась права на все сто процентов. Нолан и впрямь начинает сиять, как начищенный медный чайник, когда заговаривает о Мейдин. Боже правый! Уж не окажется ли заодно правдой и её подозрение о любовной связи?

— Да, Мейдин — особенная женщина, это точно, — поддакнул я, настолько поглощенный изучением его реакции, что мне даже удалось произнести эти слова без смеха.

Нолан яростно закивал.

— Во-во, особенная, ага. Да я миллион раз говорил Дуайту, как ему несусветно повезло с женой.

Ой-ой-ой. При этих словах до Нолана вдруг дошло, что уж кем-кем, а везунчиком Дуайта теперь никак не назовешь. Огромные карие глаза Нолана вновь затопило слезами.

Я спешно переключил его на другую тему.

— Значит, вы с Мейдин были близки?

Нолан глотал слезы, пытаясь предотвратить потоп, и качал головой.

— Ну, я бы не сказал, что мы были по-настоящему близки. Но я бы не прочь узнать её получше.

Я пригляделся. Нолан говорил о ней отстраненно и безнадежно, как поклонник о кинозвезде.

— Я несколько раз навещал их в Нашвилле, но даже одного раза было достаточно, чтобы понять, что Мейдин — женщина высшего разряда. Представьте, у неё в столовой на столе стоят настоящие цветы. Настоящие, заметьте, не искусственные!

— Серьезно? — сказал я. Похоже, на Нолана не так-то трудно произвести впечатление.

— Мейдин — шикарная леди, это точно. Слово даю. И если вы когда-нибудь услышите о ней что-то дурное, то так и знайте, это ей завидуют, оттого и болтают.

— Завидуют?

Нолану явно стало неуютно.

— Ну, да… Я же слышу, по городу разговоры ходят, знаете, то одно, то другое… но все, кто болтает о Мейдин, делают это чисто из зависти, — он смотрел на меня невинными глазами младенца. — Чисто из зависти. Она ведь такая потрясающая, и вообще.

На языке у меня крутился вопрос: что Нолан думает о маленьких глазках, больших носах и квадратных подбородках? Но я сдержался. Нолан, очевидно, как и все остальные жители Пиджин-Форка, слышал только то, что деньги говорят.

— И одевается она классно, между прочим, — все не мог остановиться Нолан. — Еще и поэтому ей завидуют. Потому что у неё такой отменный вкус. Всегда выглядит так, будто сошла с обложки «Бурда Моден».

Мне, правда, скорее не «Бурда Моден» на ум приходит, а «Плэйбой».

— Да, Мейдин — женщина что надо, — сказал я вместо этого.

Нолан ещё ближе подвинул стул.

— Частично из-за Мейдин я и решился поговорить с вами.

— Вот как?

— Мейдин так убивается из-за Дуайта. Каждый раз, как я с ней заговариваю, она просто истекает слезами, — он нервно пробежал пятерней по волосам, отчего вихор на макушке принял совсем вертикальное положение. — До того жалко, доложу я вам. До того жалко!

Наконец-то Нолан произнес фразу, с которой я мог согласиться не кривя душой. Несомненно, это жалкое зрелище.

— Бедняжечка не может ни есть, ни спать, только плачет и плачет. Она так обожала моего брата, что теперь не представляет, как будет без него жить.

И вот тут мне впервые стало немного не по себе. Такое ощущение, что Нолан провел с Мейдин уйму времени за последние дни.

— Как вы об этом узнали? — спросил я небрежно, уставясь в блокнот, как будто мне столь важно записать его ответ.

— Она мне сама говорила. По телефону. Говорю вам, я просто слышать не могу, как она рыдает, бедняжечка.

Да, я тоже.

Голос Нолана дрогнул. Он сидел на краю стула, прямой, как будто у него к спине деревянная линейка привязана, и тер глаза тыльной стороной ладони. Я ничего не мог поделать: мне было его искренне жаль. А ещё я не мог не думать: Боже мой, если Мейдин и вправду не задурила парню башку, то здесь, в глубинке, пропадает актер мирового уровня.

Вскоре Нолан опять справился с собой. Пару раз откашлявшись, он сказал:

— Вот почему я прошу вас расследовать это дело. Негоже расстраивать Мейдин в её нынешнем состоянии.

Я старался не смотреть на Нолана, пока он боролся со слезами, но тут поднял голову.

— Нынешнем состоянии? — переспросил я. — Что вы имеете в виду?

Нолан улыбнулся дрожащими губами. Да так широко, что показались золотые коронки на коренных зубах.

— Ой, а я думал, вы в курсе. Мейдин — в положении. Она сказала об этом Дуайту до того, как они сюда переехали.

Я сунул в рот кончик карандаша и принялся жевать. Дуайту она, может, и призналась, но мне ничего подобного не говорила. Перед моим взором стоял мысленный портрет Мейдин. Для беременной в этом портрете не хватало существенного штриха. А именно — вздувшегося живота. Конечно, Пакетты в городе всего три месяца. Может, у неё просто слишком маленький срок.

— А вы не знаете, когда должен появиться ребенок?

На сей раз у Нолана не нашлось правильного ответа. Да и вообще никакого. Он покачал головой.

— Ох, нет, не могу точно сказать. — Потом несколько раз хлопнул непомерно длинными ресницами и добавил: — По-моему, мне этого не говорили.

Тут же я и пожалел о своих словах, ибо глаза Нолана снова предательски увлажнились.

— О, какой ужас, ведь Дуайт всего нескольких месяцев не дожил, чтобы увидеть дитя, — пробормотал он. У меня снова не оказалось в запасе слов утешения. А Нолан глядел мне прямо в глаза, ожидая ответной реплики.

— Да-а, — только и вымучил я, но и этого хватило, чтобы переполнить чашу. Лицо Нолана мгновенно сморщилось.

— Да-а, — как эхо повторил он и зарыдал навзрыд. Надолго. Прошло не меньше пяти минут. Я успел подумать о Мейдин с её неиссякаемым запасом жидкости в организме. Но Мейдин, безусловно, актерствовала.

Эта мысль заставила меня как следует приглядеться к Нолану. Может, и он талантливо притворяется? В самом ли деле он так убивается по брату? Или хочет слезами пробить себе алиби, чтобы ни у кого не возникло подозрения, что он мог поднять руку на любимого брата? Но времени на размышление мне не хватило. Потому что дверь моего кабинета внезапно распахнулась.

Я был так поглощен разглядыванием Нолановского потопа, что эта дверь застала меня врасплох. На пороге стоял человек, которого мне меньше всего хотелось бы видеть. По крайней мере, сейчас.

— Хаскелл, — сказала Имоджин, бесцеремонно входя в комнату. Она была в той же юбке, в которой я видел её днем. Голос её звучал как всегда бодро, а на губах играла привычная улыбка.

Заметив всхлипывающего Нолана, она остановилась, как вкопанная. Переводя взгляд с него на меня, она ошарашено спросила:

— Что происходит?

Такой же вопрос я с удовольствием задал бы ей.

Глава 11

Имоджин стояла на пороге, ожидая моего ответа. Я и намеревался объяснить ей, почему посетитель всхлипывает, и даже открыл было рот, но Нолан меня опередил.

Кто-то, наверное, вбил ему в голову, что при появлении дамы мужчина должен встать. Поскольку глаза ему заволокло слезами, он не сразу осознал, что Имоджин принадлежит к женской половине человечества. Поэтому он так и сидел, утирая нос рукавом, пока она не заговорила.

Тогда до Нолана дошло, что этот голос наверняка из разряда женских, и он вскочил на ноги, как отпущенная пружина, опрокинув стул. Имоджин отпрыгнула как раз вовремя, и деревянная спинка не успела отбить ей ноги.

Нолан же, само собой, выдал «Упс» — самое популярное слово из его словарного запаса, судя по частоте употребления.

После чего немедленно наклонился поднять стул, и, как вы догадались, наклоняясь вперед, задним ходом въехал в ту самую стопку журналов, балансирующую на краю стола, куда он её тщательнейшим образом и с такими трудами уложил. Журналы, само собой, отправились туда, где им не раз удалось сегодня побывать — на пол, прихватив за компанию выигранную сто лет назад кофейную кружку с надписью «Гарфилд», в которой стояли карандаши и ручки. Слава Богу, кружка не разбилась. Однако, её содержимое разлетелось по кабинету.

Нолан стоял мгновение, тупо глядя, как письменные принадлежности раскатываются во все стороны, потом родил очередной «Упс».

И начал торопливо все собирать. Я вскочил и принялся помогать. Имоджин тоже.

Разумеется, я к тому времени напрочь забыл, какой вопрос задала Имоджин, и приступил прямо к процедуре представления. Я знаю, что есть какие-то определенные правила этикета о порядке представления людей друг другу, но запомнить их — выше моих сил. Посему, ползая по полу на карачках и собирая под мебелью карандаши пополам с пылью, я просто пробормотал:

— Нолан, это Имоджин Мейхью.

Я был даже рад, что могу не поднимать глаз на Имоджин, произнося её имя. Потому что при взгляде на неё я каким-то непостижимым образом видел лицо Рэнди.

— Имоджин, это Нолан Пакетт.

Когда я произнес фамилию Пакетт, у Имоджин на мгновение замерла. Она, вероятно, тоже подключена к информационной сети Пиджин-Форкского Центра Сплетен. Я бросил на неё быстрый взгляд. Она смотрела на Нолана с сочувствием.

Имоджин подождала, пока журналы и кружка будут водворены на стол, и мы все трое примем вертикальное положение. Только после этого она дотронулась до рукава Нолана и сказала задушевно:

— Мне очень жаль, что так произошло с Дуайтом.

Нолан уронил в кружку последнюю ручку, и сдержанно сказал «Да-а».

Я-то уже знал, что он может сделать с этим «Да-а», и лихорадочно рылся в голове, подыскивая другую тему для разговора. Но Имоджин таким опытом не обладала, и продолжала, качнув головой:

— Ужасная трагедия.

— Да-а, — повторил Нолан неверным голосом.

Так я и знал. Он всхлипнул, и все началось по новой.

Но Имоджин, в отличие от вашего покорного слуги, прекрасно знала, что делать в таких ситуациях. Она подошла к Нолану, обняла и похлопала по спине, приговаривая:

— Ну, ну, горемыка. Поплачь, дружок, не стесняйся. Нужно выплакаться, и полегчает.

Я бы заметил, что Нолана уговаривать не нужно, но, боюсь, это бы выглядело жестоко. Так что я просто стоял и смотрел, как они обнимаются. Дикое зрелище: Нолан чуть ли не вдвое выше Имоджин, ему даже слегка пригнуться пришлось, чтобы ей удобнее было обнимать его. Но вместо того, чтобы посочувствовать Нолану, я обдумывал нечто совершенно к делу не относящееся.

А именно, вот что. До меня дошло, что я вижу свою девушку в объятиях другого мужчины уже второй раз за сегодняшний день. Я не то чтобы злился, или ещё что, нет, правда, это просто пришло мне на ум. Но в следующий момент я сотворил нечто до того идиотское, что мне легче было бы объяснить минутным умопомрачением, нежели приписать к осмысленным поступкам. Посудите сами. Созерцание с утра пораньше Имоджин в объятиях Рэнди — это уже перегрузка для мозга. Уж если хладнокровные убийцы получают прощение, доказав, что преступление совершено ими в момент временного помешательства, то мне тем более простительно использовать этот способ самозащиты, чтобы более или менее смягчить вину за содеянное.

Представьте себе, вот я стою и спокойно наблюдаю, как Имоджин утешает Нолана, а в следующий миг подхожу к Нолану и хватаю его за плечо. Не знаю, о чем я думал. Может, решил, что здесь впору поступить как на дискотеке: потанцевал — уступи другому? Нолан был так увлечен рыданиями, что даже не заметил этого. Зато заметила Имоджин. Ее каштановая головка дернулась, как будто прогоняя меня.

Я едва удостоил её взглядом. И похлопал Нолана ещё раз. Чуть-чуть сильнее. И прочистил горло — видимо, для того, чтобы произнести громко и отчетливо:

— Нолан! Имоджин — моя девушка. Ясно?

Не знаю, нарочно ли, или случайно, но я выделил слово «моя» чуть сильнее, чем требовалось. Думаю, и тон у меня был не столь дружелюбным. Потому что Нолан сразу поднял голову и обернулся.

— Ой, — произнес он, жутко краснея. И, переведя взгляд вниз, на Имоджин, пробормотал свое любимое: — Упс!

— Но… — начала Имоджин. Наверное, собиралась сказать «Нолан», да не успела, потому что бедолага отпрянул от неё так поспешно, что она покачнулась. Он сделал несколько шагов от меня, подняв руки, как бы в знак того, что помыслы его совершенно невинны.

— Эй, послушайте, я не имел в виду ничего такого. Честно. Я просто, м-м, как бы это…

Он сбился и замолчал.

Имоджин ещё ни слова не проронила, но глаза её наговорили уже целые тома. Тома! Одну за другой листал я страницы с набором громких, резких слов. Чтобы это все прочесть, мне пришлось бы смотреть в глаза Имоджин, не отрываясь. Но я сделал самое простое, малодушное и отвратительное. Взял и отвел взгляд.

Нолан хмурился, отирая слезы со щек.

— Вы же все равно будете на меня работать, а? — на лице у него было выражение маленького мальчика, который плохо себя вел и теперь боится, что его накажут. — В смысле, я не рассердил вас часом, а, Хаскелл? Вы все равно найдете, кто убил Дуайта, правда же?

Он нервно провел рукой по непослушному вихру.

Я смотрел на него молча и чувствовал себя ужасно виноватым. Даже психопат мог понять, что совершил ошибку. Наверное, я все-таки не окончательно свихнулся, хотя со стороны казалось, что окончательно.

— Нолан, — сказал я самым добрым голосом, на который был способен, — я сделаю все, что в моих силах, чтобы выяснить, что произошло с Дуайтом. Можешь на это рассчитывать.

Чувствовал я себя совершенной дрянью. У Нолана, кажется, камень с души свалился.

— Ну, м-м, ладно, я, пожалуй, не буду путаться у вас под ногами, чтобы вы, м-м, могли спокойно работать.

Он бросил на Имоджин стыдливый взгляд, кивнул и выбежал из кабинета.

Я так и ждал, что сейчас раздастся грохот падения с лестницы тяжелого Нолана, но он каким-то чудом ухитрился дотопать донизу. Когда шаги его стихли, у меня появилось навязчивое желание броситься следом и вернуть его, ибо теперь я остался один на один с Имоджин.

Имоджин уставилась на меня взглядом Клодзиллы. Ее светло-карие глаза отсвечивали темным золотом, как всегда, когда она сердилась, а губы сжались в ниточку, как будто их нарисовали у неё на лице с помощью линейки.

— Ну, — она сложила на груди руки. Надеюсь, теперь ты удовлетворен?

Я, разумеется, ответил примерно так, как отвечает на подобные вопросы большинство мужчин.

— А что, что я такого сказал-то?

Золотые глаза вспыхнули.

— Не делай из меня дурочку!

Я мигал, как будто в шоке оттого, что она могла про меня такое подумать. Не хочу хвастаться, но разыгрывать крайнее удивление я умею классно. Да, набрался опыта, была у меня возможность попрактиковаться. За годы замужества я столько раз разыгрывал эту сцену для несравненной Клодзиллы, что меня запросто приняли бы в гильдию профессиональных актеров.

Имоджин почти кричала.

— Ты чертовски хорошо знаешь, что ты сказал такого! Заставил паренька чувствовать себя…

Я прервал её.

— Он уже не паренек, ему, слава Богу, двадцать восемь лет, и если…

— Да хоть бы и сто, Хаскелл, плевать мне, ты смутил его черт знает как, а он и без того чувствовал себя ужасно из-за Дуайта.

Имоджин выпалила все это без остановки. Теперь же ей пришлось сделать вздох, причем очень глубокий, во время которого она прожигала меня яростным взглядом.

— Боже мой, Хаскелл, какая невероятная, непростительная жестокость! - она глядела на меня так, будто застукала за отрыванием крыльев у бабочки. Что, во имя всего святого, на тебя нашло?

Я всегда склоняюсь к тому, что обидеться — лучший способ защиты.

— Что на меня нашло? А на тебя-то саму что нашло?

Наверное, я успешно состроил обиженную мину, потому что Имоджин приняла мои гримасы за чистую монету. И начала объяснять.

— Да я просто утешала беднягу! А ты что подумал? Господи Боже мой, ты представь, у человека брата убили. И я слишком хорошо знаю, каково ему сейчас.

Дело в том, что всего полгода назад Имоджин потеряла родную сестру при таких же обстоятельствах. Конечно, она была права. Но ведь психопаты никогда не обращают внимания на такую мелочь, как факты.

— Вот как? Ну, это тебе казалось, что ты его утешаешь, а Нолану наверняка казалось, что ты к нему липнешь. По крайней мере, я подумал, что ему так кажется… И пытался помочь тебе, Имоджин, чтобы ты не оказалась в неприятной ситуации, — звучало это крайне самоуверенно. Сами понимаете, я был возмущен тем, что Имоджин не рассыпается в благодарностях за все мои старания по спасению её чести.

Очевидно, мне необходима шоковая терапия. Срочно.

Имоджин, похоже, пришла к тому же выводу.

— Дерьмо собачье, — сказала она.

За все время нашего знакомства я ни разу не слышал от неё таких слов. Я был настолько поражен, что с трудом удержал челюсть. Поскольку она никогда не сквернословила, может, она просто не знает, что это означает.

— Дерьмо собачье, чушь, фигня! — продолжала моя возлюбленная.

Нет, похоже, она все прекрасно знает. Наверное, я её недооценивал.

Но Имоджин ещё не закончила. Она наставила на меня палец и сказала:

— Ничего ты мне не помогал. Засранец ты, а никакой не защитник.

К сожалению, это прозвище я слышал в свой адрес не впервые. Мельба меня несколько раз так называла. Не говоря уж о несравненной Клодзилле, которая истрепала это словцо до лоскутов от частого употребления. Но в устах женщины, которая не далее как неделю назад объяснялась мне в любви, это слово приобрело устрашающее звучание. На секунду у меня все вылетело из головы. Стоял я с пустой головой посреди кабинета и пялился на Имоджин. Кажется, это длилось целую вечность, но в конце концов я все же родил что-то членораздельное:

— Н-да?

Я бы не сказал, что на Имоджин это произвело сильное впечатление. Во взгляде у неё сквозило явное отвращение.

— Н-да! Нолан не подумал, что я к нему «липну». Это все — результат твоего больного воображения. Ты показал себя ревнивым самцом и просто-напросто гнусным засранцем!

Ну хорошо, она этого добилась. От легкой формы безумия я перешел прямиком к тяжелой форме ярости. Да как она посмела говорить мне правду! Я втянул в себя побольше воздуха.

— Ну ладно, Имоджин, — сказал я неправдоподобно спокойным голосом. Тогда скажи-ка, что я, по-твоему, должен делать, заметив, как тебя лапает другой мужик? А? Ну что, скажи?

И тут в лице Имоджин произошла едва заметная перемена. Я как будто увидел её мысли. Стоя передо мной с немигающим взглядом она думала: Уж не видел ли меня Хаскелл с утра? С Рэнди? Или ему кто-нибудь доложил?

Она явно не могла сама ответить на все вопросы. Наконец, после некоторого промедления, она сказала голосом, таким же спокойным, как у меня:

— Мы все ещё говорим о Нолане, или о ком-то другом?

Я моргнул. Ну вот, приехали. Вот он — шанс раз и навсегда внести ясность и выяснить про её отношения с Рэнди. Я мог бы даже напрямую спросить, какого черта они целовались на виду у всей улицы. Я открыл рот, намереваясь все тайное сделать наконец явным, и услышал свои слова:

— Ну разумеется, о Нолане. О ком же еще?

Я чуть не лягнул себя. Ведь по роду деятельности мне зачастую приходилось вести довольно напряженные беседы, в том числе с убийцами. Я выслушивал, каким именно способом преступник собирается меня прикончить. Черт возьми, я даже говорил с человеком, который со вкусом и в подробностях рассказывал, как он пытался убить мою собаку. И тем не менее, как только дело дошло до разговора с Имоджин о Рэнди Харнеде, я показал себя последним трусом.

Имоджин смотрела на меня с таким же точно отвращением, какое я и сам к себе чувствовал.

— Хаскелл, — тихо сказала она, — если тебе кажется, что я проявляла излишнее дружелюбие к какому-нибудь мужчине, то я хочу от тебя это услышать.

Она предоставила мне ещё один шанс. И стояла молча, позволив мне обдумывать её слова сколь угодно долго. Она все ещё не была уверена, видел ли я их с Рэнди, и максимально облегчила мне задачу, если я пожелаю во всем разобраться. Но я, как ни старался, не мог себя заставить и рта открыть.

Я и по сей день не понимаю, почему. Наверное, эта сцена показалась мне слишком хорошо знакомой и похожей на многократные сцены с Клодзиллой. Честно говоря, если бы мне платили пенни за каждое объяснение с Клодзиллой по поводу её отношений с очередным мужчиной, я на сегодняшний день был бы миллионером. Черт возьми, мне бы не пришлось тогда волноваться по поводу этих «голландских угощений».

Теперь я припоминаю, что каждый раз, как мне случалось поймать Клодзиллу на месте преступления, у неё всегда находилось подходящее объяснение. Даже в ту рождественскую ночь, когда я застукал её в подвале с парнем, которого ударил, она мне сказала: «Я не виновата, мы просто болтали, и вдруг он ни с того, ни с сего как набросится на меня»!

Ага, как же.

И сейчас, стоя перед Имоджин, я вдруг почувствовал неодолимую усталость. Все это я слышал уже сотни раз, зачем снова подвергать себя таком испытанию.

— Не знаю, о чем ты, — солгал я, пожимая плечами. — У меня никаких проблем.

Отвращение во взгляде Имоджин снова сменилось гневом.

— Хаскелл, поверь мне, у тебя есть проблемы. То, как ты вел себя с бедным Ноланом… — голос её дрогнул, и она замолчала на середине фразы.

Поморгала, помолчала, и внезапно решила переменить тему.

— Слушай, я сюда вовсе не для этого пришла. Хотела спросить, не поужинаешь ли ты со мной, но теперь…

Я не дал ей возможности отменить приглашение.

— Я очень занят, Имоджин. Ты сама слышала, что я пообещал Нолану, и у меня куча работы, так что…

Не пожелав дослушать мои объяснения, Имоджин повернулась на каблучках и быстро зацокала к двери. Но последнее слово она все же решила оставить за собой.

— Идиот, — пробурчала она вполголоса, но явно с таким расчетом, чтобы я услышал.

Ну что же, идиот — уже прогресс по сравнению с засранцем, но мне почему-то казалось, что особо обольщаться не стоит. Наши отношения явно заходят в тупик.

После ухода Имоджин единственное, что мне оставалось — это заняться обещанным делом. Вот дьявольщина, с Имоджин я не мог заставить себя обсуждать не слишком приятные вопросы, зато с Мейдин у меня таких проблем не было. Пятнадцать минут спустя я выходил из машины у резиденции Пакеттов. Хотя мне почему-то показалось, что ехал я намного дольше. Быть может, оттого что все пятнадцать минут я клял себя почем зря.

Безумие это было, или не безумие, но сыграл я на руку Рэнди. Если я запланировал избавиться от Имоджин, то у меня это получилось как нельзя лучше. Что я хочу сказать… Как по-вашему, кого предпочтет женщина ревнивого засранца, который обижает ни в чем не повинного горемыку, или парня, который выглядит как кинозвезда и что ни день осыпает её цветами? Господи, какой сложный вопрос, не правда ли?

Когда я свернул с магистрали на дорогу, ведущую к дому Пакеттов, у меня уже не на шутку разыгралась депрессия. И настроение мое никак не улучшилось при виде БМВ Дуайта, припаркованного на том самом месте, где он стоял в тот злосчастный вечер.

Как, впрочем, и при виде самой Мейдин, вытаскивающей с заднего сиденья БМВ чудовищно тяжелую на вид коробку. Не пристало даме в её положении таскать такие тяжести. Или Нолан жестоко ошибался насчет её беременности. Мейдин, однако, не медлила с решением, поднимать — не поднимать. Груз, покачавшись на колене, был заключен в крепкие объятия. Первый раз я видел вдовушку без Пупсика. Если, конечно, Пупсик не сидит в заточении в этой самой коробке.

Когда я причалил около БМВ, Мейдин обернулась, любовно прижимая к груди коробку. Завидев гостя, она почему-то не обрадовалась. Я же не стал тратить времени на созерцание её недовольного личика, а переключил все внимание на БМВ. Заднее сиденье машины было завалено по самую крышу картонными коробками и грудами одежек — в некоторых торчали одежные плечики, некоторые были просто свалены в кучу. Интересно, что происходит? Может, Мейдин решила от скуки прошвырнуться по магазинам?

На вдове были обтягивающие брючки из коричневой кожи и кожаный коричневый пиджачок, наполовину расстегнутый, чтобы каждый мог любоваться ярко-красным трикотажным бельем в виде купальника. Вырез на нем явно делался с таким расчетом, чтобы была видна ложбинка между грудей. Не будь это Мейдин, я бы сказал, что в таком наряде вряд ли совершают походы по магазинам. Но поскольку для вдовушки это была стандартная форма одежды, то она могла в ней ходить куда угодно — от магазина до церкви.

Ответ на свой незаданный вопрос я получил секундой позже, когда на пороге дома показалась Джинни Сью. В отличие от сестры, она была одета в лыжную куртку и синий спортивный костюм. Руки у неё были свободны, но дверь она оставила широко открытой. В прихожей я заметил приличное количество уже внесенных коробок. Джинни Сью, видимо, возвращалась к машине за новой порцией груза.

Я переводил взгляд с Мейдин на Джинни Сью и БМВ. Нет, это не магазинный променаж. Когда Джинни заметила меня, на лице у неё проявилось ещё менее приветливое выражение, чем у Мейдин. Чудесно, подумал я. Поболтать с двумя особами, глядящими на меня так, будто я разрушил их город — как раз то, чего мне так не хватало для поднятия духа.

Глава 12

Может, я ошибаюсь, но Джинни Сью даром время не теряла. Земля ещё не поглотила беднягу Дуайта, а она спешно переезжает к сестре.

Еще я не мог не заметить, что сестрицы пустили в ход машину Дуайта. «Корветт» Мейдин стоял неподалеку, и я отлично видел, что коробок в нем не было. Значит, и Мейдин времени зря не теряет. Раз рядом нет Дуайта, запрещавшего ей дотрагиваться до БМВ, то теперь его можно трогать на полную катушку.

Я глубоко вобрал воздух в легкие, стараясь подавить волну внезапной злости. Я, конечно, понимал, что это глупо, но мне показалось, что Джинни Сью и Мейдин могли по крайней мере дождаться похорон.

Хотя, чего я ожидал? Может, надеялся, что Мейдин похоронит БМВ вместе с Дуайтом в одной могиле? Не говоря уж о том, что и машина, и дом принадлежали ей по праву. Она могла теперь с ними делать все, что заблагорассудится. И все же, напрашивалась мысль, что эти две особы не испытывали такого уж непереносимого горя по поводу отсутствия Дуайта на их горизонте.

Я ещё разок как следует вздохнул, приклеил к губам улыбочку, вылез из «пикапа» и на ходу проговорил:

— Здравствуйте. Похоже, вам не помешает помощь. Въезжаете? — обратился я непосредственно к Джинни Сью.

Она была, как обычно, само радушие.

— А если и так, то что?

Я усилием воли заставил себя улыбаться дальше.

— Да просто, подумал…

Я намеревался наврать с три короба, мол, какая замечательная идея переехать к сестре, но Джинни Сью не стала дожидаться.

— Плевать мне, что вы думаете. И не нуждаемся мы в вашей…

Мейдин нетерпеливо прервала сестру.

— Что вас сюда привело?

Конечно, повод для нетерпения у неё был довольно весомый в виде коробки, полной барахла, которая легче не становилась. Мейдин с громким стуком поставила её на капот БМВ. Я представил, как Дуайт от этого звука подпрыгнул на смертном одре, и намеренно не стал смотреть, поцарапалась ли краска.

— Я только что разговаривал с Ноланом, и хотел бы задать несколько вопросов.

Джинни Сью издала звук, близкий к хрюканью.

— С Ноланом? С этим придурковатым братом Дуайта?

До чего заботливое человеческое существо стояло передо мной в лице Джинни Сью! Мать Тереза с ней ни в какое сравнение не идет. Хотя, мне ли судить? Я ведь сам только что оскорбил Нолана и обвинил беднягу в домогании моей девушки. Мне тоже до Матери Терезы далековато.

Мейдин не выказывала особого желания пообщаться.

— Послушайте, Хаскелл, мы вообще-то тут заняты, и я к тому же до сих пор не оправилась после смерти Дуайта.

Для не оправившейся от горя женщины держалась она восхитительно. Глаза у неё были абсолютно сухие. Может, она просто забыла переключить вентиль подачи слез на «ВКЛ.»?

— А когда мы покончим с разгрузкой, нужно будет бежать в похоронное бюро — насчет гроба и всего прочего.

Я ошарашено глядел на Мейдин. Она переселяла сестру к себе под бочок, даже не удосужившись сначала положить Дуайта в гроб и заказать похороны? Боже правый! Эта женщина действительно даром время не теряет.

— …Так что, видите, мне не до разговоров, — и Мейдин приподняла тяжеленную на вид коробку с капота БМВ, собираясь опять с ней обняться по-братски.

Я шагнул к ней.

— Может, все-таки позволите мне помочь?

Хотя вопрос мой предназначался Мейдин, ответила Джинни Сью.

— Ой, да Боже ты мой! Слушайте, Хаскелл, мы, женщины, вовсе не такие беспомощные слабачки, как вы, мужики, думаете. Мы прекрасно со всем справляемся без вашей жалкой помощи…

Я бы ей, может, и поверил, если бы не Мейдин.

— Буду очень рада, если вы мне поможете, Хаскелл. Большое спасибо, — и уронила коробку мне в руки.

О Господи. Она не только на вид была тяжелая, эта коробища, но и на вес. Как будто её наполнили булыжниками. Или галькой. Я с трудом зашагал к дому, а Мейдин трусила рядом. По дороге я подумал, что не мешало бы мне заняться спортом и набрать форму. Занеся чертову картонку в дом, я вывалил язык на плечо и дышал, как загнанный пес. Знай я, что она такая тяжеленная, даже не подумал бы предлагать помощь. Однако, этот небольшой маневр помог мне проникнуть внутрь. Кроме того, если Мейдин и вправду беременна, как утверждал Нолан, то ей не стоит таскать булыжники. Сделав пару шагов в прихожую, я уронил коробку на пол.

Зайдя за нами следом, Джинни Сью гадко ухмыльнулась и сказала, как бы между прочим:

— О, Хаскелл, эту — наверх.

Я сделал вид, что не расслышал, и обратился к Мейдин:

— Разве можно поднимать такие тяжести в вашем положении?

Мейдин нахмурилась.

— В каком таком положении? Что вы имеете в виду? Я никогда в жизни не чувствовала себя лучше, — она упрямо тряхнула кудрями. — Я, чтоб вы знали, каждый день занимаюсь аэробикой по видеокассете. По полчаса каждый божий день…

— Мейдин, я имею в виду ваше положение.

Кажется, прозвучало это довольно ханжески. Но в Пиджин-Форке вообще все по-другому, не как везде. Новшества доходят сюда намного медленнее, после того, как приживутся в остальной части Америки. В здешних местах до сих пор, например, находятся люди, убежденные, что неприлично говорить при мужчинах о том, что ты ждешь ребенка. Наверное, Пиджин-Форк — последнее место в стране, где можно услышать, как люди шепчутся о том, что кто-то «ждет чего-то интересненького» или «ходит с булочкой в печке». Я и сам, не отдавая себе отчета, понизил голос, говоря о «положении».

Может, я слишком сильно его понизил. Мейдин непонимающе мигнула и склонила голову к плечу, чем до ужаса напомнила мне Рипа.

Я попытался ещё разок.

— Нолан сказал, что можно заказывать поздравления.

Мейдин ещё немного помигала.

— А по какому, собственно, поводу?

Ну все, сдаюсь. Скажу в лоб.

— По поводу ребенка.

У Мейдин был все такой же непонимающий взгляд. Пришлось повторить.

— Ребенка, ну ребенка же!

На последнем «ребенке» голос мой прозвучал даже громче обычного. И тут откуда ни возьмись влетел в прихожую Пупсик собственной персоной, озираясь маленькими блестящими глазками, как будто ему показалось, что его позвали.

Мейдин подхватила его на руки и забормотала любовно:

— А вот и мой писючий ребеночек. Мой писючий Пупсенок-мупсенок. Мой писюнчик дорогой!

Нет, серьезно. Именно так она и сказала. Я понимаю, трудно поверить, чтобы взрослая женщина в присутствии чужих людей такое говорила, но я вам передал все дословно.

— Мейдин, — строго и громко сказал я. — Нолан сказал мне, что вы беременны!

У неё перехватило дыхание. Взглянув сначала на меня, потом на Пупсика, и затем на Джинни Сью, она заголосила:

— Черт бы его подрал! Просто не верится! Я же просила Дуайта не говорить ни одной живой душе! И он пообещал — перекрестился и поклялся, что умрет, если проболтается.

Я чуть не поперхнулся. Очевидно, до неё не дошел смысл сказанного. Реакция Джинни Сью была предсказуема.

— Вот тебе и мужики. Верь им после этого.

Но я, не обращая внимание на приветливую сестрицу, снова спросил Мейдин:

— Так вы в положении?

Она меня как будто не слышала. Не отрывая от Джинни Сью округлившихся глаз, она пробормотала:

— И что же, теперь этот кретинский болван Нолан будет шататься по городу и трепаться направо-налево, что я с брюхом? Ну что ты будешь с ним делать?

Джинни Сью пожала плечиками.

Мейдин зашагала по холлу, голова Пупсика подскакивала в такт её разъяренным шагам. Она на ходу возмущалась:

— Если этот чертов идиот будет болтать об этом с каждым встречным-поперечным, его орешки пришлют ему по почте в картонной коробке, уж это я обещаю!

Кажется, я это уже где-то слышал. Наверное, Мейдин так же нежно привязана к этой симпатичной присказке, как Нолан — к своему «упсу».

— Да этот придурок пожалеет у меня, что вообще разговаривать выучился!

Я не проронил ни слова. Зато многое успел подумать. Во-первых, о том, что идея Люси Белл о любовной связи растаяла как дым у меня на глазах. Ведь не будет женщина называть идиотом мужчину, которого любит. Эта мысль поразила меня, как гром среди ясного неба. Ведь именно это и было последним словом Имоджин, прежде чем она вышла из моего кабинета. Я пристально вгляделся в лицо Мейдин, и тут меня посетила ещё одна убойная мысль. Не могла ли она так расстроиться оттого, что этот ребенок — вовсе не от Дуайта?

Мейдин разволновалась не на шутку. Кстати, тоже не рекомендуется беременным.

— Послушайте, — сказал я, — все равно все узнают, когда вы начнете округляться, так какая разница…

— Не собираюсь я округляться, вы, тупица! — завопила Мейдин.

Я так и остался стоять с открытым ртом. Нет, сегодня все как сговорились обзывать меня по-всячески.

— Это как это — не собираетесь округляться? — ошарашено спросил я. Неужто она задумала избавиться от ребенка, раз Дуайт погиб?

— Слушайте сюда, — она ткнула в меня носом Пупсика. — Я не беременна. Ясно?

— Вы не… Как это? — на сей раз я склонил голову к плечу, поневоле подражая Рипу.

— Да вот так это, — дернула плечиком Мейдин. — Я солгала Дуайту, чтобы он позволил Джинни Сью жить с нами.

Она произнесла это нимало не смущаясь, как нечто обыденное, будто любой на её месте поступил бы точно так же. Она спокойно почесывала Пупсику макушку.

— Я сказала Дуайту, что скоро мне понадобится помощник, и я предпочла бы, чтобы это был кто-то из близких, — она, кажется, гордилась своей сообразительностью. — И представьте, сработало, как по волшебству. Умно, скажите?

Умно — не совсем то слово, которое я бы здесь применил. Хитро. Гнусно. Грязно. Но только не умно.

За меня ответила Джинни Сью.

— Не просто умно. Гениально!

Видно, из-за того, что вид у меня был отнюдь не такой восхищенный, как у Джинни Сью, она напрыгнула на меня:

— Ой, Хаскелл, умоляю, только снимите эту маску святоши! Если бы вы, мужики, не корчили из себя повелителей, женщины не прибегали бы к таким уловкам. Если бы вас можно было убедить с помощью разумных доводов — нам не пришлось бы искать окольных путей для достижения своих целей. Так что сами и виноваты!

Я прямо рот открыл. Джинни Сью говорила сейчас точно так же, как многие мужчины, которых мне во время службы в полиции случалось арестовывать за избиение супруги. Ни один из них не сказал: «Я вышел из себя и ударил ее». Нет, они всегда говорили: «Она заставила меня это сделать».

Мужчина или женщина оправдывают себя таким образом, но это всегда было и будет всего лишь попыткой избежать ответственности за поступок. Я вздохнул и постарался успокоиться. Постепенно мне становилось ясно, для чего Мейдин понадобились вещественные доказательства её верности в виде фотографий и живого свидетеля. Очевидно, она постоянно обманывала мужа. А это неукоснительно влечет за собой недоверие к каждому слову. Как, впрочем, и желание порвать все отношения с лгунишкой.

Я обернулся к Мейдин и достал из внутреннего кармана чековую книжку.

— Мейдин, по-моему, я не успел отработать задаток, который вы мне выписали. Так что я готов вернуть деньги…

Хотите верьте, хотите нет, но Мейдин вдруг испугалась. Я просто собрался выписать ей чек, а у неё вид, будто я направил на неё пистолет.

— Ой, нет-нет, — замотала она головой и отступила. — Не делайте этого.

Я посмотрел на неё с удивлением.

— Вы, наверное, меня не так поняли. Я просто хочу вернуть лишние деньги, которые не заработал. Вот и все. Ничего другого.

Я говорил с ней медленно и разборчиво, как с дошколенком.

— Не возьму я этот чертов чек, понятно? Я вам заплатила, и вы на меня все ещё работаете. Вы мой — частный! — детектив, и все тут.

Она так нажимала на слово «частный», что мне прямо не по себе стало. Может, Мейдин всучила мне какие-то «грязные» деньги?

— Вы мне говорили, когда я вас нанимала, что информация будет конфиденциальной. Надеюсь, эта договоренность остается в силе?

— Мейдин, я выписываю вам чек…

— Не утруждайтесь. Я все равно не стану брать по нему деньги.

Мы с ней долго глядели друг на друга в полном молчании. Затем я вздохнул и сунул чековую книжку обратно в карман. Мейдин победно ухмыльнулась.

Я тоже криво улыбнулся и сказал:

— В таком случае, раз я ваш частный детектив, и вы мне доверяете, и все такое, то мне нужна от вас кое-какая информация.

Ухмылку с лица Мейдин как рукой сняло, но она старательно держала марку и не подавала виду, что насторожилась. Только кинула быстрый взгляд на Джинни Сью, которая как раз не скрывала своего беспокойства, и затем снова на меня.

— Что вы хотели узнать? Мне прятать нечего.

По тому, как она всегда одевается, можно было сделать вывод, что ей действительно нечего прятать. По крайней мере, не от всех.

— Можно говорить открыть? — я кивком головы указал на Джинни Сью.

Как же было не спросить! Не хотелось подвергать себя риску услышать знаменитую фразочку Мейдин. Ну, помните, ту, где речь идет о содержимом картонной коробки, присланной по почте. Я просто подстарховался, но могло возникнуть ошибочное впечатление, будто я обвиняю Джинни Сью в шпионстве.

— Ну разумеется, при сестре можно говорить открыто, — раздраженно фыркнула Мейдин.

Джинни Сью приняла оскорбленный вид и, махнув на меня рукой, пробурчала:

— Ну вот, опять. Вы, мужики, почему-то уверены, что женщины вечно друг против друга что-то затевают, и что…

Мейдин опять нетерпеливо вздохнула. Видно, ей миллион раз приходилось выслушивать тирады Джинни Сью в адрес второй половины человечества.

— У нас с сестрой нет секретов друг от друга, — сказала она громко, чтобы заглушить бубнеж Джинни Сью.

Я поймал её на слове и решил действовать без обиняков.

— Что ж, Мейдин, в таком случае… По городу ходят разговоры, и мне хотелось бы знать, это всего лишь слухи, или они имеют под собой почву…

Мейдин распахнула глазки.

— Разговоры?

Не отрывая от неё взгляда, я продолжал:

— Я слышал, что у вас был роман.

Глаза её вспыхнули.

— Прямо под носом у Дуайта, — добавил я.

— Что? — взвизгнула она так, что Пупсик в ужасе прижал уши и начал извиваться у неё на руках. — Это вам Нолан наболтал? От него вы узнали? Этот чертов…

Джинни Сью взвизгнула почти так же громко, как Мейдин.

— Этот тупой ублюдок шляется где ни попадя и треплется…

Я прервал их обеих.

— Эй, эй, я не от Нолана это слышал, ясно? Просто многие болтают, — я на секунду замолчал и посмотрел прямо в глаза Мейдин. — Единственное, что я хочу знать — правда это или нет?

— Ой, батюшки, ну что вы, как можно… — бессвязно залопотала Мейдин, — конечно же, нет! — и принялась так яростно чесать Пупсикову макушку, что бедняга взвизгнул. — Ой, мой сладенький, прости! — и задержала воздух в легких, стараясь успокоиться. — Хаскелл, позвольте спросить, зачем бы я нанимала вас следить за мной, если бы и впрямь обманывала Дуайта?

В принципе, она права. Но если все так, и она невинна, как ягненок, то с чего бы ей было так пугаться?

— Ну за кого вы меня принимаете?

Я инстинктивно почуял, что мой ответ ей вряд ли пришелся бы по сердцу, посему просто пожал плечами.

Она шагнула ко мне и понизила голос.

— Может, вы в таком случае слышали, с кем именно у меня роман, а?

Джинни Сью тоже подалась вперед, чтобы случайно не пропустить мимо ушей мой ответ. Но я вынужден был их разочаровать.

— Этого никто точно не знал, — сказал я, не сводя глаз с Мейдин.

— Ну, вот, — сказала Мейдин. — Видите!

Я-таки видел. Видел, какое облегчение отразилось на лице Мейдин, когда она услышала мой ответ. Как, впрочем, и на лице Джинни Сью.

— Раз никто не знает, с кем у меня так называемый роман, значит, все это сплошная выдумка. Так ведь?

Я вынужден был кивнуть, хотя и не был уверен, что эта железная логика так разумна, как кажется.

— Раз мы разговорились, то у меня ещё кое-какие вопросы имеются, сказал я. — Насчет завещания Дуайта.

— А что насчет завещания?

— Ну, например, что именно там сказано?

На самом деле, мне просто нужно было понять, знает Мейдин, что там написано, или нет. Оказалось, что об этом не только Мейдин знает, но и Джинни Сью.

— Дуайт все завещал мне, — сказала Мейдин обиженным тоном. — Он сам этого хотел.

Джинни Сью кивала.

— Так и положено, все так делают, — пояснила она. — Мужья обычно оставляют все женам. Или для вас это новость?

Я уже научился не обращать внимания на реплики Джинни Сью. Даже не взглянул в её сторону, и спросил Мейдин:

— А если вдруг с вами что-то случится, тогда что?

Тревога промелькнула в её глазах. Они с сестрой обменялись взглядами, безмолвно вопрошая друг друга: «И куда, скажите на милость, клонит этот Хаскелл?» Потом Мейдин ответила:

— Ну, если со мной что-то случится в течение месяца со дня смерти Дуайта, то все переходит Нолану. А почему вы спросили о завещании?

— Просто полюбопытствовал.

Она ни на миг мне не поверила.

— Вы что же, думаете, это Нолан мог убить Дуайта?

— Вот уж действительно! — поперхнулась от смеха Джинни Сью. — Вы в своем уме? Думаете, что этот безмозглый братец Дуайта…

— Ничего я не думаю, — оборвал я её. — Просто пытаюсь разобраться, что к чему, понятно? — и шагнул за порог, намереваясь смыться, пока они не устроили мне допрос с пристрастием, наподобие тех, какими славилась Инквизиция. Но не успел. Мейдин затрещала:

— Так что, Хаскелл, вы думаете, это Нолан убил Дуайта? — она ухватила меня за рукав. — Слушайте, Хаскелл, я хочу быть в курсе. Вы как-никак до сих пор на меня работаете, и я имею полное право знать, кого вы подозреваете?

Я попытался сойти с крыльца, но Мейдин вцепилась в мой рукав мертвой хваткой. Не волочить же её за собой со ступенек.

— Мейдин, сейчас я не совсем…

И тут одновременно произошло несколько событий.

Над правым ухом я внезапно ощутил странное завихрение воздуха, но не сразу понял, что это.

Быстро обернувшись, я заметил, как от дверного косяка отлетела щепка. И прежде, чем в голове у меня отчетливо сформировалась мысль «Что за черт?», до меня донесся треск ружейного выстрела. Боже правый! В нас кто-то стрелял! Видно, Мейдин пришла к этому заключению в ту же секунду, что и я, ибо испустила вопль, который без труда достиг далеких холмов на горизонте. Я ринулся и сгреб её в охапку, отчего Пупсик зарычал и вцепился мне в руку. Падая на пол, я увлек за собой хозяйку с собакой. Пупсик по пути вниз выражал благодарность путем рычания и лязганья острыми зубками, я же, ещё не достигнув пола, услышал повторный выстрел. Рядом со мной снова закричала Мейдин.

Глава 13

Мейдин меня просто удивила. Она кричала на лету, пока с громким стуком не шлепнулась на крыльцо. И даже заботливо отстраняя от себя Пупсика, чтобы не придавить его при падении, она не забывала исторгать крик ужаса.

К сожалению, она не видела ничего предосудительного в том, чтобы свалиться на меня. Приземлилась мне на лодыжки как пудовый мешок с гвоздями. Я сам чуть не завопил, но тут из дверей вылетела на крыльцо Джинни Сью, оглашая двор возгласами «Что…? Кто…? Как…?», как будто не могла решить, что же конкретно ей так не терпится выяснить. Она безумными глазами обвела нас, лежащих на дощатом полу крыльца, потом поглядела в ту сторону, откуда донесся выстрел.

— Ложись! — заорал я.

Одно могу сказать про Джинни Сью: дважды ей повторять не пришлось. Она рухнула, как подкошенная, — так падает с обрыва камень. Только камень не визжит на лету. Визжала Джинни Сью точно так же как Мейдин. Поразительное единодушие.

Ее визг заразил и сестру. Теперь обе голосили в унисон, распластавшись по полу, как две оладьи. Если у стрелявшего и возникло подозрение, что его пуля нашла цель, то сестрички старательно убеждали его в обратном — что они живы, притом весьма.

— Заткнитесь! — прошипел я сквозь зубы.

Во внезапно наступившей тишине было слышно, как тихонько поскуливает Пупсик. Видимо, он тоже не переносил визг.

Еще я услышал быстро удаляющиеся шаги и треск веток. Кто-то ломился сквозь чащу прямо напротив нас, по ту сторону шоссе. Я вскочил и побежал.

За спиной у меня Мейдин причитала:

— Пупсичек, любовь моя, ты в порядке, сладенький? В порядке, моя деточка?..

Я набирал скорость. Продираясь через густую поросль, я кое-что сообразил. А именно — две вещи. Во-первых, что у меня немилосердно болят ноги. Падая, Мейдин, может, и не переломала мне кости, но какой-то ущерб все же нанесла. И во-вторых, что гонка через заросли может говорить только о том, что моя прежняя версия о временном умопомрачении не лишена оснований. Ну сами посудите. Допустим, догоню я злоумышленника — а дальше? У него-то ружье, а что у меня? Чековая книжка?

Выписывая чеки можно, конечно, нанести серьезный вред — но разве что самому себе. Боюсь, для соперника это оружие не представляет ровным счетом никакой угрозы. Придя к этому заключению, я резко остановился, развернулся на сто восемьдесят градусов и побрел к дому Пакеттов. И вовремя. Забеги я чуть дальше — ноги меня обратно не вынесли бы, так болели. А стрелок, кто бы он ни был, наверняка давно удрал. Будь я антилопой, может, и смог бы тогда догнать его.

Вернулся я ощутимо прихрамывая. Дамы уже поднялись и стояли на крыльце.

— Куда это вы, интересно, смылись?

— Да вот, захотелось вдруг по лесу пробежаться. Что может быть полезнее легких физических упражнений на свежем воздухе, — съязвил я.

Джинни Сью однако сарказма моего не оценила.

— После того, как вы удрали от двух совершенно беззащитных дам, мы обнаружили, что Мейдин ранена.

— Что-о-о!? — только теперь я заметил, что Мейдин прижимает к правому плечу нечто наподобие компресса. Сразу я этого не заметил, потому что она так и не выпустила Пупсика. Пес сидел на руках и мигал на меня черными глазками-бусинками. Я, конечно, не врач, но мне показалось, что рана её не может быть очень серьезной, иначе она не смогла бы держать собаку.

Мейдин яростно закивала. Этого она тоже не смогла бы делать при серьезном ранении.

— Вот-вот, — обиженно заговорила она. — Только после того, как вы нас бросили на произвол судьбы, я заметила, что этот… этот… — она лихорадочно подыскивала подходящее слово. — … этот наемный убийца в меня попал! Хороший же из вас телохранитель получился!

Видно, Мейдин забыла, нанимала частного детектива, а версию с телохранителем придумала на ходу исключительно для Верджила.

— Позвольте взглянуть, — шагнул я к Мейдин.

Пупсик ощерился и зарычал. Вот чертова собачонка!

Я внял предупреждению и отступил.

Мейдин чуть не плакала.

— Это гигантская, просто гигантская зияющая рана!

— Не волнуйтесь, Хаскелл, — всхлипнула Джинни Сью. — Я за вас сделала всю работу. Принесла Мейдин салфетку, чтобы прижать к огнестрельной ране. А также — вызвала скорую. А также — полицию. Все это мне пришлось делать самой, потому что вы подло сбежали в…

Я смотрел на эту леди во все глаза. У меня крыша поехала, или Джинни Сью пытается представить дело в таком ракурсе, будто едва в воздухе засвистели пули, я драпанул в кусты, как перепуганный кролик?

— Слушайте, — еле сдерживаясь, холодно сказал я. — Я погнался за типом с ружьем. Понятно? Этот тип бросился в…

— Тип? — удивилась Джинни Сью. — С чего вы взяли, что стрелял мужик? Вы его успели рассмотреть?

Я опять вздохнул. Обе ноги у меня болели, руки были расцарапаны в кровь, не говоря уж о множестве колючек, впивавшихся в мою плоть в результате гонки по зарослям. Колючки прошили насквозь куртку, носки, джинсы, в том числе там, где нельзя было даже почесать при дамах.

Учитывая все вышеперечисленное, я вполне заслуживал медали за проявленное терпение, потому что процедил сквозь зубы:

— Нет. Я не разглядел человека с ружьем. В лесу было слишком много деревьев.

— Вы позволили убийце скрыться, — с отвращением произнесла Мейдин. По вашей милости мы теперь не знаем, кто это был. Ну и что вы за детектив после этого, черт бы вас подрал?

Невооруженный, сказал бы я. Но ответил по-другому.

— У него была фора.

— У него? — поймала меня на слове подозрительная Джинни Сью.

— У человека с ружьем, — мрачно поправился я.

— Черт возьми, Хаскелл! — захныкала Мейдин. — Да это мог быть практически кто угодно!

Вот-вот, подумал я. Если не ошибаюсь, стреляли именно в Мейдин, или в Джинни Сью, по ошибке перепутав её с сестрой. Честно говоря, в подозреваемые и в самом деле годился любой, кому пришлось пообщаться с этими дамочками более пяти минут. Дьявол, я бы и сам сейчас с удовольствием всадил по парочке пуль в обеих.

— Больно, — надула губки Мейдин. — Где эта чертова скорая.

На салфетке проступила маленькое красное пятнышко. К сожалению, Мейдин заметила его одновременно со мной. Глаза у неё округлились. Кровь отхлынула от щек. Оп-ля. Кажется, ещё мгновение — и на руках у меня окажется женщина без сознания. И её дрянная собачонка.

— Мейдин, вам нужно сесть, — шагнул я к ней, чтобы поддержать под локоть, но Пупсик снова заворчал.

— Ну-ка сядьте, Мейдин, сейчас же!

Представьте себе, Мейдин покачала головой. Она и сама пошатывалась.

— Не сяду, здесь грязно. На крыльце давно не метено…

Ну это ж надо! Она только что валялась здесь, растянувшись во всю длину, а теперь не может присесть на ступеньку?

— Тогда пойдемте в дом. Сядете в…

Джинни Сью заговорила одновременно со мной.

— Хаскелл, Мейдин — не тепличное растение, она и не такое способна выдержать.

За нас все решила сама Мейдин. Она осела на дощатый пол, как надувная кукла, из которой в мгновение ока вышел весь воздух.

Пупсик звериным чутьем уловил, что Мейдин падает, и заблаговременно вырвался из её объятий. Возвращаться он явно не спешил. Сидел футах в трех, радуясь возможности прикоснуться к матушке-земле, и осуждающе смотрел на хозяйку.

Оно и к лучшему. По крайней мере, я теперь мог приблизиться не напоровшись на острые оскаленные зубки. Склонившись над ней, я отнял от плеча салфетку. Вопреки популярному мнению, рана оказалась отнюдь не зияющей и даже не гигантской. Хотя, это была довольно глубокая царапина, и кровоточила. Я снова приложил салфетку.

— Эй, Мейдин! Мейдин!

Джинни Сью присела рядом со мной на ступеньку. Я решил, что она собирается присоединиться к моим воззваниям, но у неё были идеи поинтереснее. Она размахнулась и со всей силы шлепнула Мейдин по щеке. На лице её при этом читалось явное удовольствие, хотя, я мог и ошибаться. Так или иначе, но средство не сработало. Глаза Мейдин были закрыты.

Джинни Сью снова размахнулась, но я поймал её за руку.

— Лучше пойдите в дом и принесите мокрое полотенце.

Несмотря на легкое разочарование оттого, что ей не дали двинуть сестрицу по челюсти, Джинни послушно удалилась.

К счастью, Мейдин открыла глаза не дожидаясь, когда она вернется и продолжит эксперименты с мордобитием.

Скорая приехала только через десять минут. Еще одно неудобство жизни в пригороде. Сколько ни объясняй, сразу тебя не найдут. Машина скорой помощи будет часами блуждать по окрестным лесам, пока родственники не сунут наконец пострадавшего в машину и не отвезут в больницу.

К сожалению, Мейдин до приезда скорой оправилась настолько, чтобы возмутиться:

— Разве я не говорила, что не хочу сидеть? Разве не говорила?

Я тщетно пытался убедить Мейдин, что никто её насильно не усаживал, что она упала в обморок.

— И почему Пупсичек так далеко от меня? Что вы с ним сделали?

Разумеется, Мейдин настояла на том, чтобы Пупсика взяли в больницу вместе с ней.

— Я без своего мальчика никуда не поеду.

Естественно, после этих слов один из медбратьев направился прямиком к собачонке, чтобы взять его с собой. А Пупсик, разумеется, выступил в своем привычном амплуа, испустив грозное рычание, которому позавидовал бы средних размеров бульдог.

Знаете, я не представлял, что человеческое существо может отпрыгнуть так быстро и на такое расстояние. После этого небольшого представления никто больше не делал попыток дотронуться до пуделька. Кроме Мейдин, которая протянула к нему здоровую руку и нежно загукала:

— Ай молодец, смелый мальчик, мой маленький сладкий Пупсенок. Ну иди, иди к мамочке.

И Пупсик, враг всего остального рода человеческого, потрусил к хозяйке и запрыгнул к ней на колени. Мейдин не просила Джинни Сью ехать с ней в больницу, но заботливая сестрица забралась в машину скорой помощи не спрашивая. Они включили сигнализацию и помчались, а я стоял, глядя вслед, и размышлял. Смерть Мейдин была выгодна одному человеку. Вы догадались, кому? Нолану. Без сомнения.

На повестке вопрос — мог ли Нолан стрелять в Мейдин? Мог ли он хладнокровно и целенаправленно избавляться от каждого, кто стоял у него на пути к наследству? Сначала жертвой стал его брат Дуайт. Теперь Мейдин. Я нервно провел рукой по волосам. Нолан не был похож на человека, способного на такие зверства. Мог ли я так сильно в нем ошибаться?

Поднялся ветер, на улице посвежело. Верджил не спешил. И я решил подождать в доме.

Прошел через холл, даже не взглянув в сторону гостиной. Не слишком приятные воспоминания вызывала во мне эта комната, ведь прошло меньше двадцати четырех часов с момента обнаружения трупа. Быстрым шагом направился в столовую и уселся на тот же стул, на котором провел часть прошлой ночи. Вот тогда-то я его и заметил.

Посреди антикварного серванта стоял большой букет цветов.

Просто огромный. Оранжевые, красные и желтые хризантемы в плетеной корзинке, — яркий, броский букет. Радостный. Странное ощущение. Обычно родственникам покойного присылают белые розы или лилии, или другие печальные и торжественные цветы. Этот взрыв осеннего колорита казался просто неуважением по отношению к смерти.

Я отодвинул стул. Еще кое-что показалось мне странным. Ведь обычно букеты присылают в похоронную контору, а не в дом покойного. По крайней мере, так было, когда умер мой отец. В доме цветы появились только после похорон. Да, помню, белые цветы.

Мне стало очень любопытно, что же это за человек в моем городе, который об этикете заботится меньше, чем я сам. Я выглянул в окно убедиться, что Верджил не подобрался к дому тайком и не следит за мной, — и принялся копаться в букете в поисках сопроводительной записки. Обычно карточку прикалывали к штырю, воткнутому в губку, которая удерживала цветы в нужном положении. Штырь торчал, но карточки на нем не было. Где же она? Я перебирал хризантемы, весь перепачкался в пыльце, и только потом сообразил приподнять корзинку.

Вот она, маленькая белая карточка, с надписью от руки красными чернилами.

Почерк показался страшно знакомым. Где же я его видел? Потом я прочел слова, и до меня дошло.

«Дорогая Мейдин, ты — цветок в саду моей жизни».

И маленькое красное сердечко внизу.

Глава 14

Я не мог оторвать глаз от записки.

Вот вам и де жа вю.

Послание точь-в-точь совпадало с теми, которые этот гнусный прилипала Рэнди Харнед подкладывал в свои отвратные букеты Имоджин. Как же так?

Неужто и это — послание Рэнди Харнеда? Я уставился на разноцветные хризантемы. Вид у них был какой-то не натуральный. Но карточка написана той же рукой, с таким же сердечком. Только на записке к Имоджин Рэнди подписался своим именем.

Впрочем, легко понять, почему он не стал подписываться на этот раз. Посылая такой разбукетище вдове, чей муж ещё не нашел успокоения в земле, любой на его месте предпочел бы скрыть свое имя от излишне любознательных сограждан. Понятно, почему и Мейдин не хотела афишировать имя отправителя букета и спрятала карточку. Плохо, правда, спрятала, но спрятала же.

Именно эта секретность и настораживала. Напрашивался вопрос, уж не кроется ли за этим нечто большее, чем дружественные чувства неизвестного сострадателя к веселой вдове. Типа любовной связи, например.

Я пожирал карточку глазами. Возможно ли, что Рэнди Харнед и есть загадочный любовник Мейдин? А ежели так, то чего ради он клеился к моей Имоджин?

Ни черта не понимаю. Может, Рэнди — из тех любвеобильных мужчин, которые готовы приударить за каждой, кто попадает в их поле зрения? Может, Имоджин показалась ему ещё одной легко доступной женщиной? Гнев ослепил меня, и я забегал по комнате.

Похоже, прав я в своих предположениях. Вряд ли найдется в одном крошечном городке два таких идиота, приправляющих свои букеты одинаково кретинскими записочками.

Или все это чушь собачья? Может, я сам задаю себе программу, и потом принимаю пустые домыслы за истину? Разумеется, я был бы только рад, если бы Рэнди оказался тем самым тайным воздыхателем Мейдин, — ведь у него тогда появлялся мотив для убийства. И я с удовольствием засадил бы его за решетку. Надолго.

Я перестал вышагивать и снова взглянул на послание. С другой стороны, все-таки оставалась хоть и ничтожная, но возможность, что двое разных людей написали одни и те же слова. Может, кто-то подглядел в карточку Имоджин, и содержание сего незабвенного опуса настолько покорило воображение поклонника напыщенных выражений, что он недолго думая слямзил идею. Или ещё того проще, этот загадочный писака вычитал фразу в той же книжонке, что и сам Рэнди Харнед. А что, тоже вариант.

Я хмыкнул. Да, вариантов море. Но какой из них верен? Помните, я говорил, что зачастую правда кроется в самом простом объяснении. В нашем случае, простейшее объяснение — что обе записки написал Рэнди — красными чернилами, с сердечком внизу.

Не стану кривить душой, эти логические изыскания привели меня в полный восторг. Даже более того. Сердце мое колотилось от радости, как колокол. Может, от этого в мозг стало поступать слишком много крови, и в голове помутилось. Иначе, мне снова придется прибегнуть к понятию временное умопомрачение, описывая то, что я сотворил в следующую минуту.

Я держал злополучную карточку в руке, и тут услышал стук в дверь. И пошел открывать.

На пороге стоял, понятное дело, Верджил. Близнецы Гантерманы маячили у него за спиной.

— Хаскелл, — сказал Верджил.

Я должен был по идее ответить «Верджил». И ничего более. Вместо этого я выдал:

— Глядите, что я нашел! — и с дурацкой улыбкой на физиономии протянул ему записку.

На Верджила, надо вам сказать, это никакого впечатления не произвело. Он медленно прочел надпись и вернул записку мне.

— Какое это имеет отношение к тому, что в Мейдин Пакетт стреляли?

Я объяснил. Про записку в букете Имоджин. Про записку в букете Мейдин. Про то, что Харнед, скорее всего, и есть загадочный любовник Мейдин, и что у него в этом случае появляется мотив для убийства Дуайта.

Пока я тараторил, Верджил на глазах мрачнел.

— Хаскелл, Хаскелл, Хаскелл, — произнес он после того, как я замолчал.

Да, только это он и сказал, ничего более.

Меня так и подмывало ответить «Да, да, да», но я сдержался. Зачем дразнить старикана. Так что я промолчал, терпеливо ожидая продолжения.

Но прежде Верджил должен был повздыхать как следует. От души. Этот процесс занял порядочно времени, ну как же, он ведь чемпион по горестным вздохам, и относится к этому делу серьезно. Наконец, он заговорил.

— Повторю вопрос: какое все это имеет отношение к тому, что в Мейдин стреляли?

Ах ты батюшки.

— В каком смысле? — тупо спросил я.

Верджил ещё разок как следует вздохнул.

— В том смысле, что если Рэнди Харнед любит Мейдин, за каким чертом он пытался её убить?

Гениально, правда?

— Ну, м-м, — глубокомысленно начал я, — может, Рэнди в меня целился, м-м, а попал в нее, м-м, по чистой случайности?

Очередной вздох. Вздох-победитель.

— Ты знаешь, я уже слышал про Рэнди и Имоджин, — трагически сообщил Верджил.

Я заметил, как Гантерманы за спиной Верджила обменялись взглядами и печально покачали массивными головами.

У меня перехватило дыхание. Конечно, мне следовало этого ожидать. И Верджил, и Гантерманы, и Бог знает кто ещё наверняка уже все знают. В конце концов, Харнед ведь облобызал мою Имоджин прямо на центральной улице города, среди бела дня. Черт подери, Пиджин-Форкский Центр Сплетен даром время не теряет.

— Верджил, — сказал я, поднимая руки. — Это не имеет к делу никакого отношения. Записки совершенно идентичны! Разве ты не видишь, что…

Верджил тоже поднял руки — наверное, за компанию.

— Послушай, Хаскелл, тебе не кажется странным, что из списка возможных подозреваемых, куда можно занести всех жителей нашего города, ты почему-то выбрал именно Рэнди Харнеда? — он почесал лысину и громко прочистил горло. — Я понимаю, Хаскелл, это ужасная новость.

На какой-то момент мне в голову взбрела шальная мысль, что Рэнди и это спланировал. Что, если он обхаживал Имоджин, отлично зная, что она — моя девушка? С расчетом на то, что если я возьмусь его в чем-то обвинять, все решат, что я возвожу на него напраслину из ревности. Может, он просто наглым образом использовал Имоджин? Кровь ударила мне в голову.

Верджил смотрел на меня с жалостью. Я кашлянул.

— Вы правы, — сказал я. — Может, я действительно делаю слишком поспешные выводы.

Жалость в глазах Верджила все нарастала.

— Ага, — сказал он. И с облегчением переключился на подстреленную вдову и мою скачку по чащобе.

Пока я давал Верджилу показания, Гантерманы отправились в лес искать улики. И разумеется, ничегошеньки не нашли. Странно, что они мимо леса не прошли.

Когда Верджил закончил расспросы и отправился восвояси, я запер дом Пакеттов и поехал к себе в контору, чтобы сделать междугородний телефонный звонок в Луисвиль одному моему приятелю, полицейскому. Не будем называть его по имени. Этот, скажем так, Один Человек однажды задолжал мне. Вообще-то, я столько раз прикрывал его задницу, когда в ходе моей бесславной карьеры нам случалось попадать в передряги, что это самое «однажды» сильно стремится к бесконечности.

И Один Человек об этом знал. Ибо бросил все текущие дела ради того, чтобы оказать мне услугу, и вскоре перезвонил.

— Хаскелл, — сказал Один Человек, — Рэнди Харнед — личность малоприятная, чтоб ты знал.

Я постарался скрыть самодовольную ухмылку и как можно равнодушнее сказал:

— Неужели?

— Образно говоря, змеи по сравнению с ним очень симпатичные ребята.

Один Человек поведал мне, что деньги, которые Рэнди разбрасывает горстями по всему Пиджин-Форку, достались ему по страховке в результате весьма подозрительного пожара.

— Дом Харнеда в Кэролтоне, штат Кентукки, сгорел дотла, — продолжал радовать меня Один Человек. — Его соседка сообщила, что видела пламя в окне кухни за полчаса до того, как он вызвал пожарных. Более того, в доме к тому времени не осталось практически ничего мало-мальски ценного.

— Почему же Харнеда не арестовали?

— Ну, компьютер не выявил достоверных фактов, указывающих на то, что это было подстроено. Пожар действительно начался в кухне, на сковороде загорелся жир.

Я поблагодарил приятеля и собрался ехать прямиком к Верджилу докладывать о новых обстоятельствах, да слава Богу, остановился на середине лестницы во двор. Сами посудите, какие у меня есть конкретные обвинения? Ну, сгорел у него дом, и что с того?

Никто даже не смог доказать, что это его рук дело. А если и его рук, то какое это имеет отношение к смерти Дуайта Пакетта? Даже если бы я смог ухитриться доказать, отбросив собственные сомнения, что Харнед обманул закон, это вовсе не значит, что он ещё и убийца. Мне позарез нужны были вещественные доказательства.

Я вернулся к телефону и набрал: 733-ВОД.

Трубку взяли на третьем гудке.

— Водоснабжение Харнеда, Рэнди Харнед у телефона.

Деловой — жуть. Ну, ничего, я тебе покажу делового.

— Рэнди, это Хаскелл Блевинс. Есть разговор.

Рэнди сразу заволновался.

— О чем?

— Я кое-что выяснил об одной леди и о том, что ты сделал с её мужем, и теперь мне нужна очень весомая причина, чтобы держать рот закрытым.

— Слушай, если ты об Имоджин, то с ней и разговаривай, а я ни при чем.

Я скрипнул зубами.

— Рэнди, речь не об Имоджин. Речь идет о некоей вдовствующей даме. С собачкой.

Я шел ва-банк и понимал это. Долгое время из трубки доносилось только еле слышное потрескивание, потом Рэнди сказал:

— Где ты хочешь встретиться?

— Думаю, не стоит показываться на публике, так что приходи ко мне домой. После семи, пойдет?

Вряд ли Рэнди был в восторге от моей выдумки, но тем не менее, согласился. Я назначил свидание на вечер, чтобы успеть смотаться в Луисвиль и обратно.

Один Человек снова оказался на высоте. Он одолжил мне все специальное оборудование для слежки, которое я просил, и я поспешил обратно. Дома я все это втащил на второй этаж, чтобы сделать кое-какие приготовления перед зеркалом в спальне. Рип, надо думать, не отставал ни на шаг, следя за каждым моим движением. Иногда кажется, что пес мне ни на грамм не доверяет.

Пока я готовился, он подозрительно наблюдал за моими манипуляциями. Прежде чем спуститься вниз, я внимательно оглядел себя в зеркало со всех сторон.

Микрофон я прикрепил на груди клейкой лентой. Крутился так и сяк, проверяя, чтобы его не было заметно под плотной фланелевой рубашкой.

Естественно, стоило джипу «чероки» мистера Рэнди Харнеда затарахтеть на моем холме, как Рип начал бесноваться. Я немедленно включил свет, чтобы площадка перед домом была освещена как бейсбольное поле на стадионе.

Рип устроил такое представление на веранде, что Рэнди даже выйти из джипа побоялся.

— Привяжи своего чертового зверя, не то уеду, — сказал он.

Этого я ожидал и уже держал поводок в руке. Но кое-что я не учел. А именно, реакцию Рипа на этот поводок. Я говорил, что мой пес ненавидит, когда его привязывают? Нет? Ну так вот, говорю теперь. Едва узрев поводок, он испустил душераздирающий вопль и припустил от меня галопом.

— Секундочку! — крикнул я Рэнди и бросился в погоню.

Рипова лестницебоязнь играла мне на руку, потому что на веранде далеко не убежишь. Однако, скорость, которую развивала чертова животина отнюдь не играла мне на руку. Пару раз я его почти схватил, но он изворачивался и ускользал. Некоторое время спустя я убедился, что мой четвероногий друг просто издевается надо мной. Он ухмылялся во всю свою собачью пасть, разве что не хохотал в голос.

Но все-таки я его поймал. Но позор-то какой, ай-ай-ай. Видите ли, если ты добрых десять минут на глазах у предполагаемого объекта шантажа носишься сломя голову по веранде, вопя «Ко мне, Рип, сюда, мальчик! Нет, Рип! Нет, фу! Не туда! Сюда! Ко мне, мальчик!» — это некоторым образом сбивает настрой.

Все время, пока я носился колесом, совершая дикие прыжки в попытках схватить Рипа, Рэнди сидел в машине и с интересом наблюдал за моими телодвижениями. Было уже довольно темно, и даже при включенных лампах видно его было плохо. Не скажу с уверенностью, что он смеялся, но когда я бросал на него беглый взгляд, лицо его казалось довольно веселым. Уцепив наконец пролетающего мимо Рипа за шкирку, я заковал его в ошейник и привязал поводок к перилам.

После чего пес сделал то, что всегда делает в таких случаях. Завыл громко и жалостно, отчаянно делая вид, что эта ненавистная кожаная штука врезается в его нежную плоть. Когда план А — жалобные стоны — не сработал, Рип перешел к плану Б — хрипы и кашель. Рутина. Эта хитрая бестия рассчитывает убедить меня, что ошейник слишком тугой, и если я его немедленно не освобожу, он умрет от удушья у меня на глазах. Когда и это не сработало, Рип тяжело плюхнулся на пол и воззрился на меня полным слез, осуждающим взглядом. Зря старается.

Не обращая на Рипа внимания, я обернулся к Рэнди, который как раз поднимался по лестнице. Как всегда, он был весь в черном — черная кожаная куртка, черные джинсы, черные ковбойские штиблеты. Ну и кого он из себя строит? Зорро?

— Классный у тебя пес. Само послушание, — мерзко ухмыльнулся Рэнди.

Я натянуто улыбнулся в ответ. Сначала он целует мою девушку, потом оскорбляет мою собаку. Если он и до меня доберется, это ему с рук не сойдет.

— Думаю, ты проделал весь этот путь не для того, чтобы обсуждать мою собаку, правда?

Его ухмылочка превратилась в гневный оскал.

— Да, скорее всего, не для этого. И что же тебе известно?

— Все.

— Да ну! — и он спокойно пригладил свои лохматые светлые кудри. Да, стрижка ему не помешала бы. — А если поточнее?

— Я знаю, что ты убил Дуайта Пакетта. Для начала и этого хватит, — я пристально смотрел ему в глаза.

Ни один мускул не дрогнул на его ухмыляющемся лице.

— Ну и что я теперь должен делать? Исповедаться перед тобой?

Я покачал головой.

— Отнюдь. Теперь ты заплатишь мне десять тысяч за молчание.

— И с какой это стати, скажи на милость? — он приближался ко мне, медленно и настороженно.

Ха, испугал один такой. Отступать я не намеревался. Я ни шевельнулся даже когда он сказал:

— Да я тебе ни цента не заплачу, — и хлопнул меня по груди.

Теперь я, конечно, понимаю, что он все это нарочно затеял. Искал повод дотронуться до меня. В ту же секунду улыбка его стала ещё шире.

— Ой, Хаскелл, а это у нас что такое? Что за чертовщина? — и положил руку мне на грудь. — Уж не пытаешься ли ты записать нашу беседу?

Внезапно у меня пересохло во рту. Я не мог выдавить из себя ни слова. Да мне и сказать-то особо было нечего. Я пожал плечами. И расстегнул рубашку. И вытащил микрофон. Собирался отложить его, но Рэнди требовательно протянул руку.

— Думал, ты с дураком имеешь дело, а, Хаскелл?

Я снова пожал плечами и положил приспособление в его протянутую руку. По крайней мере, целился я в руку. А он возьми да убери ладонь.

Микрофон полетел на пол.

Глядя мне прямо в глаза, Рэнди с широченной ухмылкой раздавил каблуком маленький аппарат.

Я сделал непроницаемое лицо, но, честно говоря, в голове у меня пронеслась пренеприятнейшая мысль. Черт подери, придется отвалить Одному Человеку изрядный ломоть гонорара, полученного от Мейдин.

— Эй, я не такой тупой идиот как те, кого ты ловил до меня. Неужели ты думал, что я просто сяду за стол и выложу тебе все на блюдечке с голубой каемочкой? О том, как я убил Дуайта, и все такое.

— Ну, ладно, — вздохнул я. Признаю. Ты чертовски умен.

Рэнди кивнул, мол, знаю и без тебя.

— Но, — продолжал я, — ты уже совершил огромную ошибку.

Ухмылка Рэнди на миг погасла.

— Какую ещё ошибку?

— Зря ты стрелял в Мейдин. Потому что теперь она начнет кое о чем догадываться.

Рэнди поглядел на меня почти с жалостью.

— Да как ты не понимаешь, именно поэтому, главным образом, я и стрелял в Мейдин. У неё и так зародились подозрения.

Я моргал. Не говорил ни слова.

Но его и не нужно было подстегивать.

— Я стрелял, чтобы она решила, что Дуайта убил не я, а кто-то другой. Кто-то вроде этого идиота Нолана, например.

Я склонил голову.

— Не понимаю.

— Не понимаешь? — он начал терять терпение. — Мейдин никогда не поверит, что я попытался бы убить её. Она знает, что я могу на что-то рассчитывать только пока она жива.

Ну, надо же. Парень и в самом деле дьявольски умен.

— Кроме того, я не в неё целился. Я целился в эту чертову собачонку. А Мейдин я и не собирался убивать. Она сама виновата. Если бы она не дергалась, я бы наверняка попал в Пупсика. Выстрел был чистый.

Могу представить, как велико было его разочарование.

— А по отношению к Мейдин у меня были самые честные намерения. Я собирался как можно скорее жениться на ней. После положенного траура, разумеется, — он улыбался. — А как ещё, по-твоему, мне завладеть всеми её богатствами?

— Так все это ради фермы?

Рэнди одарил меня таким взглядом, будто я ненормальный.

— Нет, ради денег, которые я получу от её продажи.

— Ах, вот как, — сказал я.

— Боюсь, в последнее время у меня напряг с деньгами. С тех пор, как в округе Крейтон завелся городской водопровод, мой бизнес пошел на убыль, глаза у него стали злыми. — Я должен был догадаться, почему прежний владелец водоснабженческой компании так жаждал от неё избавиться. Видимо, знал что-то, чего не знал я.

Рип подвинулся и подставил голову под мою ладонь. Гладь, мол, чего зря стоять. Я мягко почесал ему за ушами, глядя на Рэнди.

— Значит, ты все спланировал с самого начала?

Вид у него был гордый донельзя.

— А как же. Я даже подсказал Мейдин тебя нанять для слежки.

Вот так сюрприз. Я еле удержался, чтобы не открыть рот.

Вероятно, вид у меня был все равно ошарашенный, потому что Рэнди удовлетворенно крякнул.

— Ага! Я сказал Мейдин, что ты необходим ей, чтобы Дуайт ничего не заподозрил, когда она начнет бракоразводный процесс. Свидетель должен будет убедить суд в её верности, — Рэнди хлопнул себя по коленке. — И представь себе, она на это купилась.

Я представил.

— Конечно, на самом-то деле все это помогло мне избавиться от Дуайта. Я хотел, чтобы за Мейдин следили, и когда я оставлю платок на месте преступления, её не обвинили в убийстве, — Рэнди ухмылялся. Очень гнусно, надо вам доложить, ухмылялся. — Хитро придумано?

Пришлось согласиться.

— Хитро.

Рэнди заржал в голос.

— Я подкинул Дуайту платок, чтобы всех запутать, понимаешь? Чтобы единственный человек, на которого падало подозрение, был физически не в состоянии совершить это преступление! — глаза его возбужденно блестели, он размахивал руками, как мельница. Ох как он был собою доволен! Как будто сыграл удачную, безобидную шутку, и теперь хвастался. Только шутка-то получилась далеко не безобидная.

— И ещё платок был мне нужен, чтобы Мейдин не подумала, что это я уделал её муженька. Понимаешь? Мейдин никогда не поверит, что я пытался возложить вину на нее. По одной простой причине: если её обвинят в убийстве, она не получит это наследство. — Рэнди помолчал, потом добавил издевательским тоном: — Да, и ещё она убеждена, что я просто с ума по ней схожу.

Я смотрел на него во все глаза. Вот это я и называю высшим пилотажем.

Рэнди подмигнул мне, как будто мы заговорщики.

— Но твоя-то девушка тоже думает, что я схожу по ней с ума.

Гнев ударил мне в голову. Я стоял, чесал Рипа за ушами, и чувствовал, как ярость нарастает во мне и вот-вот перехлестнет через край.

— Я узнал, что единственный детектив в городе, у которого на счету есть раскрытые преступления, это Хаскелл Блевинс. Верно? — продолжал Рэнди как ни в чем не бывало. — И я придумал, как поставить под сомнение все, что ты можешь обо мне поведать. Скажи, и это чертовски хитро?

Я тяжело дышал, но кивнул.

— И это хитро, — процедил я сквозь зубы.

— Конечно, я сказал Мейдин, что ухлестывал за другой женщиной, чтобы отвести от нас подозрение, пока она не разведется.

— Слушай, Рэнди, — сказал я, — а ты не боишься, что я всему городу разболтаю о твоих признаниях?

— Да болтай на здоровье. А я все стану отрицать. Какие у тебя есть доказательства? Никаких. Только твое честное слово. А все в городе знают, что я ухлестывал за твоей девицей. Именно на это я и рассчитывал. Все решат, что ты меня хочешь подставить и убрать с дороги соперника.

Представьте себе, он протянул руку и похлопал меня по плечу.

— Знаешь, что самое огорчительное в планировании идеального убийства? Что никто никогда не узнает, что именно ты все так гениально спланировал.

Дрянь, подумал я.

— Так что… Спасибо, что выслушал, Хаскелл, — Рэнди направился к лестнице. — Нет, серьезно, спасибо.

Что я мог на это ответить? На здоровье?

Я стоял без движения на веранде и смотрел, как машина Рэнди спускается с моего холма. Чувствовал я себя так, будто из меня все кости вынули.

Глава 15

Как только Рэнди скрылся из виду, я потянул Рипа за поводок. Рип, разумеется, немедленно начал спектакль с задыханием, кашляя и пытаясь вырваться. Не обращая на него внимания, я предпринял кое-какие манипуляции с ошейником.

Наверное, даже Рип понял, что делаю я нечто очень и очень важное, потому что быстро успокоился и сел, мрачно наблюдая, как я выуживаю второй микрофон, заранее спрятанный в ошейнике.

Я же приободрился. Честно говоря, на лице у меня сияла такая широкая улыбка, что её вполне можно было обернуть пару раз вокруг головы.

— Молодец, — сказал я Рипу. — Хороший мальчик.

Я пошел в дом проверить, записалось ли все на магнитофон, которым снабдил меня Один Человек. Все отлично записалось. Потрясающее достижение современной техники, правда?

На Верджила, надо сказать, мой трюк произвел сильное впечатление. Еще более сильное впечатление произвел на него мой рассказ. Первым делом он поехал и заточил старину Рэнди за решетку.

Я же первым делом позвонил Имоджин. Разговор я начал с непреложной истины.

— Имоджин, — сказал я. — Я — дурак.

Но Имоджин, наверное, как раз питала к дуракам слабость. Потому что очень быстро приняла мое приглашение поужинать.

На следующий вечер мы встретились в Гриль-баре Фрэнка. Пиджин-Форк к тому времени, надо думать, уже гудел во всю, обсуждая Рэнди Харнеда и его идеальное преступление. Я как только увидел лицо Имоджин, так понял, что она уже все знает.

Но сначала она ничего не сказала. И только когда подали заказ жареного цыпленка по-домашнему — она перегнулась ко мне через стол.

— Знаешь, Хаскелл, а мне ведь Рэнди ничуть не нравился.

Я думал, ей больше нечего сказать, но она поспешила добавить:

— Честно говоря, надоел он мне до чертиков. Представь, куда не кину взгляд — всюду на него натыкаюсь. — Она нагнулась ко мне ещё ближе, я заметил легкий стыдливый румянец на её щеках. — Знаешь, однажды он меня обнял. Прямо перед аптекой твоего брата.

— Серьезно? — сказал я.

— Серьезно, — смущенно улыбнулась Имоджин. — Мне всегда казалось, что он… волокита.

Тут я тоже не удержался и улыбнулся.

Имоджин, должно быть, последняя женщина во всей Америке, которая ещё использует этот термин. В её устах он звучит очень мило.

— И я ничуть не удивилась, узнав, что он из тех, кто бегает за каждой юбкой.

Я слушал и кивал. Нет, не стану раскрывать ей истинные мотивы внезапной страсти Рэнди.

— Наверное, он ухлестывал за всеми, на кого взгляд падал.

— Думаю, он предпочитал самых красивых, — сказал я. И был вознагражден улыбкой Имоджин.

Мы ели в дружественном молчании, потом Имоджин опять наклонилась через стол и шепнула:

— По правде говоря, единственное, что мне нравилось в ухаживаниях Рэнди — это смотреть, как ты ревнуешь.

Я собрался было возразить, что ничего подобного, я не ревновал ни секунды, но вовремя передумал.

— А я и вправду ревновал как бешеный, — шепнул я в ответ.

— Я знаю, — сказала Имоджин и вложила свою ладошку в мою.

Мы ещё немного поели молча, а потом Имоджин ужасно меня удивила.

— Знаешь, Хаскелл, — сказала она. — А мне так жалко эту Мейдин.

— Мейдин? — и чуть было не добавил: Женщину, которая изменяла мужу, и из-за которой его убили? — И почему же тебе её так уж сильно жалко?

Имоджин пожала плечами и поддела вилкой зеленый горошек.

— Да потому что она ведь влюбилась в Рэнди — ну, понимаешь, по-настоящему влюбилась, — а он бы и двух центов за неё не дал.

Двух центов. Надо же, подумал я, насколько точное выражение. Именно двух центов не дал бы.

— Рэнди интересовали только её деньги, — говорила Имоджин. — И больше ничегошеньки. — Она грустно вздохнула. — Неужели бывают такие мелкие люди.

Я в этот момент сидел с полным ртом горошка и жевал, но на последних словах чуть не подавился. А ведь я и сам думал, что Имоджин может меня бросить из-за того, что я мало зарабатываю.

Меня захлестнуло такое чувство вины, что я не мог поднять на неё глаза. Господи! Да как же я посмел подумать про неё такое, как у меня только мозги в эту сторону повернулись! С трудом проглотив горох, я отвел взгляд и долго пил Кока-колу.

А когда взглянул на неё вновь, сказал:

— Знаешь, если хочешь заплатить за ужин, то я не возражаю.

Имоджин подняла каштановую головку и с минуту смотрела на меня, а потом, как будто солнце вырвалось из плена облаков, — на лице её засияла широченная улыбка.

Ну что ты будешь делать? Я тоже улыбнулся.

И пока мы сидели и глупо улыбались друг другу, я пытался вспомнить, когда в последний раз видел, чтобы женщина тратила деньги с таким искренним удовольствием. Давно. Очень давно. Когда я был ещё женат на Клодзилле.

Но она-то как раз тратила мои деньги, а не свои.

А вдруг мир действительно меняется к лучшему?

Примечания

1

Со. — корпорация.

2

«Угощение по-голландски» — пополам, или каждый за себя (сленг).

3

Желтый нарцисс — национальная эмблема валлийцев.

4

To rip — разрывать, раскалывать (англ.)

5

Миз (госпожа) — ставится перед фамилией независимо от семейного положения.

6

Bible Belt — Библейский пояс, библейский край (районы на юге и среднем западе США)

Content

Барбара Тейлор Маккафферти
Шуры-муры

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания