Джеффри Форд

Человек света

Словно составленная для игры в «Музыкальные стулья», мебель сгрудилась посреди просторной гостиной плотным кольцом, так что диваны касались подлокотниками глубоких кресел. В середине приютился низкий столик, на который слуга поставил поднос с закусками и бокал для единственного гостя. Если не считать тесного кружка и роскошной хрустальной люстры с шестью зажженными свечами и пятьюстами подвесками, пространство было совершенно голым. Пол из дешевых серых досок, каковые раньше шли на изготовление изгородей для укрепления дюн, был выметен дочиста. Пустоту стен, поднимавшихся к высокому потолку, нарушало лишь крошечное прямоугольное окно с видом на восточный сад поместья. Сами стены от пола до потолка были оклеены бархатистыми оливковыми обоями.

В комнате над гостиной играл одинокий виолончелист, и задумчивая мелодия словно просачивалась через розетку в потолке, стекала в люстру и разбегалась каплями света. Слуга скрылся в недрах огромного дома, а одинокий гость, молодой человек по имени Огест Фелл, репортер из «Газетт», остался на стуле с высокой спинкой, просматривая список вопросов, которые набросал в блокноте. Умиротворяющее свечение музыки, смягчающее воздействие вина, благоговение при одной только мысли, что он удостоился аудиенции у самого Ларч-крофта, побудили молодого человека шепотом повторять записанное. Если все пройдет удачно, это будет единственное интервью, когда-либо данное гением.

Юный Огест мало что знал про Ларчкрофта, прозванного «Человеком Света» за то, что тот показал миру, чего можно достичь, манипулируя этой первозданной стихией. За алхимию сияния, за превращение мрачного в прекрасное, поношенного - в новое, физического - в духовное, ложного - в истинное мир платил ему щедро. Внимание публики он привлек еще в двадцать с небольшим лет (был тогда немногим старше, чем Огест сейчас), когда однажды вечером осветил хитро расставленными сигнальными фонарями (свет свечи и мощные линзы - только и всего) банк своего родного городка так, что здание с его мраморными колоннами и декоративной аркой словно бы воспарило на два фута над землей. С тех пор он приобрел мировую славу корифея иллюминации. Клиенты, известные, прискорбно известные и безвестные вовсе, обращались к нему по тысяче разных причин. И, удовлетворяя каждую просьбу, Ларчкрофт опирался на энциклопедические познания в области всех мыслимых форм света - от солнечного до звездного, от светлячков до танца пламени.

Простейшим примером чародейства Ларчкрофта был индивидуально подобранный «Косметический комплекс для взыскательных дам». Разумеется, эта панацея не приобрела международной известности, каковую принес ее создателю знаменитый трюк с изображением поля битвы: его Ларчкрофт осветил так, что оно показалось Раем (трупы преобразились в сонм спящих ангелов, а в очертаниях опрокинутой маркитантской повозки проступил лик самого Господа). Зато здесь мастер позволил заглянуть в тайны своего искусства, оставшиеся скрытыми в более экстравагантных его достижениях. Клиенты обращались к нему с простой просьбой: при помощи светоискусства сделать их моложе.

Он создал систему макияжа, при которой благодаря направленному лучу точно по волшебству исчезали вторые подбородки, разглаживались морщины, и миру являлся блеск юности и здоровья. Такая мысль пришла ему в голову, когда, непрестанно изучая свет, он наткнулся на монографию о старых мастерах. Изготавливая краски, художники прошлого растирали исходные вещества до определенной степени грубости или тонкости частиц с учетом того, как то или другое будет отражать или преломлять свет. Эти мастера в точности знали, что произойдет со светом, когда он соприкоснется с их рукотворной краской, и посредством выверенного пересечения лучей умели заставить свои изображения светиться изнутри.

То же самое Ларчкрофт проделал с пудрой, румянами и тенями для век, и его усилия принесли еще более поразительные результаты. Ассистенты Ларчкрофта изучали черты лица каждого клиента, а сам мастер прописывал сложнейшую формулу макияжа и особую последовательность его нанесения. Старухи превращались в старлеток, а дурнушки - в знойных искусительниц, так что к концу бала иные кавалеры попадали под чары чьей-нибудь бабушки. Впрочем, нарекания возникали редко, поскольку многие мужчины прибегали к тем же ухищрениям, а коль скоро процесс стирал щербины времени во всех возрастах, подцепивший бабушку сам зачастую оказывался чьим-то дедушкой.

Смакуя портвейн под водопадом звучащего света, Огест Фелл едва верил в свою удачу. А ведь чтобы добиться встречи, понадобилось лишь отправить Ларчкрофту просьбу об интервью. Когда он рассказал о своем намерении шефу, старик только рассмеялся и покачал головой: «Ты идиот, дружок, если надеешься, что этот человек уделит тебе минуту». Три недели он был посмешищем всей «Газетт». Пока однажды не пришло письмо с фамилией Ларчкрофт в графе «Отправитель». Когда письмо вскрыли, блестящий материал на внутренней стороне клапана вобрал в себя рассеянный свет от газовых рожков в редакции и отбросил его с такой силой, что все присутствующие на мгновение ослепли.

Минул час, и Огест, коротавший время в бескрайней гостиной, начал беспокоиться, не передумал ли прославленный затворник. Вдруг музыка оборвалась. В северной стене гостиной открылась неприметная дверь, и вошел джентльмен во фраке, галстуке бабочкой и с красной гвоздикой в петлице. Он постоял мгновение, будто что-то забыл, а после, оставив дверь приоткрытой, вышел на середину комнаты.

- Мистер Фелл, - произнес он и сделал паузу, хотя уже привлек внимание Огеста. - Мистер Ларчкрофт вас сейчас примет.

Последовало длительное молчание, предварявшее выход важной персоны. Господин с гвоздикой в петлице застыл в полупоклоне. Наконец Огест набрался храбрости и негромко спросил:

- Вы мистер Ларчкрофт, сэр?

- Нет, - ответил господин со вздохом. - Он вон там.

Повернувшись, он указал куда-то в сторону двери. Огест проследил взглядом его движение, и секунду спустя раздались два звука. Первым был возглас изумления, за ним - звон бокала, разбитого о дощатый пол. Поводом к внезапно охватившей молодого человека панике стал тот факт, что вдоль стены справа грациозно парила голова: подернутые сединой каштановые волосы были зачесаны волнами назад и собраны серебряной ленточкой.

Вскочив, Огест отступил на шаг, и голова повернулась, чтобы посмотреть на него. Выражение лица было строгим, уголки губ с едва заметным пренебрежением опущены, брови чуть выгнуты. Это было примечательное, выразительное лицо с мясистыми, обвисшими щеками и крючковатым орлиным носом. Темные глаза почти скрывались в тенях надбровных дуг, в центре лба переливался гранями зеленый драгоценный камень - размером с ноготь большого пальца.

Голова наконец остановилась на высоте лица Огеста. Строгий взгляд оценивающе скользнул по молодому человеку, и репортеру показалось, что в нем уже нашли изъян. Но не успел он отвести глаза, как Ларчкрофт расплылся в улыбке. В мягком свете люстры блеснули зубы, вся физиономия словно засияла.

- Спасибо, что дождались, - сказал он. - Меня задержали в городе дела.

Огест натянуто улыбнулся и рискнул сделать шаг вперед.

- Подойдите ближе, - велел Ларчкрофт, - только осторожно с осколками.

Репортер начал извиняться, но голова гения милостиво кивнула:

- Ерунда. Такое не впервые случается. - Тут он расхохотался. - Идите сюда, подальше от стекла. Садитесь на пол.

Как ребенок в детском саду, репортер сел на пол по-турецки - в нескольких футах от парящей физиономии. Голова Ларчкрофта опустилась на пару футов, словно его несуществующее тело разместилось в невидимом кресле. С мгновение хозяин дома созерцал люстру, потом произнес:

- Странно, наверное, знакомиться с Человеком Света ночью, когда мир погружен во тьму. Но все начинается в темноте, и слишком многое в ней заканчивается.

Огест завороженно смотрел, не в силах выдавить ни слова.

- Кажется, у вас есть вопросы?

Молодой человек достал блокнот, перелистнул несколько страниц так быстро, что уголки оторвались от спирали. Облизнув губы, он шепотом повторил про себя вопрос, прежде чем задать его вслух.

- Да, сэр. - Голос у Огеста дрогнул. - Где вы родились? Голова медленно покачалась из стороны в сторону.

- Нет? - спросил Огест.

- Нет, - отозвался Ларчкрофт. - Все и так знают, где я родился. Они видели фотографии моих родителей в газетах. Развалюху, где я появился на свет, объявили историческим памятником. Обыватели рыдали над ранней кончиной моей первой жены, и так далее, и тому подобное. Послушайте, сынок, если хотите чего-то добиться в жизни, нужно задавать важные вопросы.

- Например… например, почему вы только… голова? - спросил Огест.

- Неплохо для начала. Смотрите внимательно. - Голова Ларч-крофта повернулась к господину с красной гвоздикой, который отошел к двери в дальнем конце комнаты. - Бастон, - позвал Человек Света.

- Сэр? - вопросил дворецкий.

- Скажите Хоутсу, чтобы сыграл несколько тактов. Господин у двери высунулся в проем и крикнул:

- Хоутс! Несколько тактов.

Секунду спустя музыка вновь засочилась откуда-то сверху.

- Мне нужно услышать что-то? - спросил Огест.

- Только смотреть, - сказал Ларчкрофт, - но смотреть внимательно.

Закрыв глаза, он начал подпевать.

Огест выполнил указание, но никак не мог понять, что ему полагается увидеть. «Определенно, самый странный вечер моей жизни», - подумал он. А потом вдруг начал различать что-то, чего не видел раньше. От головы гения, там, где полагалось быть шее, начали спускаться линии кадыка. Прищурившись, Огест увидел еще больше. Прошло еще с десяток секунд, и перед ним предстал смутный, но несомненный контур тела Ларчкрофта.

В этот момент Ларчкрофт крикнул «Довольно!» так громко, что господину с гвоздикой не пришлось передавать его приказ. Музыка смолкла, а вместе с ней внезапно исчезли и тонкие линии, обрисовывавшие тело Человека Света.

Веки Ларчкрофта поднялись, он улыбнулся.

- Что вы увидели?

- Я начал видеть вас.

- Очень хорошо. Надетое на мне - брюки, пиджак, рубашка, перчатки, туфли, носки, - все в точности бархатистого тускло-зеленого оттенка обоев. В этой комнате акустика света, если так ее можно назвать, - голое пространство, серость пола, высота потолка, наша масса и, разумеется, свет люстры, мягкий, как жидкий огонь - складывается так, чтобы на фоне зеленого была видна лишь голова. Но когда Хоутс наверху играет на виолончели, расположенной строго над люстрой, вибрация инструмента передается через потолок и подхватывается хрустальными подвесками, которые чуть заметно покачиваются, изменяя консистенцию светового поля и разрушая иллюзию.

- И вы сидите в кресле, обитом тем же зеленым? - возбужденно спросил Огест.

- Совершенно верно.

- Гениально, - рассмеялся молодой человек.

Ларчкрофт какое-то время смеялся без удержу, и Огесту это зрелище казалось одновременно чудесным и ужасающим.

- А вы неглупы. - Голова одобрительно кивнула. - Готов побиться об заклад: теперь вы придумаете правильный вопрос.

Поначалу Огест был уверен, что не разочарует хозяина. Вопрос вертелся у него на языке, но через мгновение мысль ускользнула.

Ларчкрофт закатил глаза. Дернувшись вперед, голова наклонилась к Огесту. Рот открылся, и когда зазвучали слова, репортер ощутил теплое, отдающее чесноком дыхание хозяина.

- Создание Ночи, - прозвучали шепотом слова гения, за ним последовало подмигивание.

Голова снова отодвинулась.

- Не могли бы вы рассказать о Создании Ночи? - спросил Огест, занося над бумагой карандаш и поправляя на колене блокнот.

Ларчкрофт вздохнул:

- Наверное, да, хотя это очень личная история, и сейчас я расскажу ее в первый и последний раз. Но сначала надо ввести вас в курс дела.

- Я готов.

- Итак. - Ларчкрофт прикрыл глаза, словно собираясь с мыслями. - Свет - это творческий гений, изобретатель, скульптор. Доказательств тому можно не искать дальше отражения нашего лица в ближайшем же зеркале, а точнее, глаз. Можете ли назвать, мой дорогой мистер Фелл, что-нибудь более сложное, более компактное и функциональное, чем человеческий глаз?

- Нет, сэр.

- Так я и полагал. Но задумайтесь вот над чем. Наши глаза были созданы светом. Не существуй света, у нас не было бы глаз. За долгий эволюционный марафон человечества свет выстроил эти волшебные шары, на протяжении веков внося мельчайшие изменения, и теперь они способны к удивительному процессу - зрению. Наиважнейшее из наших чувств, не только способ самосохранения, но и единственный важнейший катализатор культуры - порождение гения света.

В древности считалось, что глаза, словно маяки, генерируют лучи, которые, изливаясь, смешиваются со светом солнца, как подобное тянется к подобному, и возвращаются к нам отражением, которое мы затем принимаем за зрение. Сейчас нам известно, что глаза лишь мощнейшие уловители, посредством которых свет общается с нами. Не обманывайте себя: свет разумен. Это я понял еще в самом начале работы с ним. Когда мне было пять лет, я увидел, как солнечный луч проник в комнату через щель между ставнями, ударил в аквариум с золотыми рыбками и рассеялся в личинах составляющих его цветов. С тех пор потребовалось лишь несколько кратких лет интеллектуального углубления в данный феномен, чтобы понять: все, что мы видим и что нам кажется, суть лишь осколки чистейшего света. Так, во всяком случае, я думал тогда.

- Минутку. - Огест бешено строчил в блокноте. - Вы хотите сказать, что все сущее - продукт преломления света?

- Более или менее, - пожал плечами Ларчкрофт. - Эта теория наделила меня достаточно глубоким его пониманием, позволив воплотить кое-какие иллюзии и трюки, которые привлекли внимание публики. После того как я поступил в университет и выучил математические формулы, которые изящно заключили в цифры то, что в юности я отыскивал ощупью, мне показалось - дальше я не продвинусь. Я натолкнулся на своего рода непреодолимую стену, скрывающую от меня секреты сущности света. Я понял, что все сводится к следующему: свет общается с нами посредством глаз, но глаза лишь уловители, поэтому он способен говорить нам, наставлять нас, требовать от нас, однако общаться с ним мы не в состоянии. Я мог манипулировать процессом зрения настолько, насколько сам свет мне позволял, но факт оставался фактом: мое общение с разумом света навсегда останется односторонним.

Однажды ночью, в месяцы, когда подобная ограниченность ввергла меня в угнетенное состояние духа, мне приснился чрезвычайно яркий сон. Я очутился на празднике в старой деревенской школе, куда ходил ребенком. Включая меня, гостей было с десяток, а учительница (хотя такой я ее определенно не помнил) была юной красавицей с золотыми волосами и безмятежным лицом. Все парты вынесли, в классе стоял лишь стол с чашей для пунша. Не знаю, как долго длилась наша беседа. Самое странное, что свечи не были зажжены, и мы стояли в потемках и видели окружающее лишь благодаря льющемуся в окна лунному свету. Потом кто-то заметил, что учительница пропала. Седовласый старик отправился на поиски и вскоре наткнулся на нее: она лежала возле окна, омываемая лунным светом. Он подозвал нас, ведь все указывало на то, что ее убили. Повсюду была кровь, но странная - в виде веревок или нитей, обвивших ее паутиной.

Все собравшиеся почему-то решили, что убил ее я. Я ничего такого не помнил, но чувствовал себя виноватым. Пока остальные стояли, в ужасе глядя на странное тело, я тихонько прокрался к двери. Добравшись до нее, я беззвучно переступил порог, спустился по ступенькам и был таков. Я не бежал, но шел очень быстро. Однако не к дороге, а в другую сторону - за школу, через лесок к реке. На земле лежал снег. Было холодно, и небо мерцало мириадами звезд. Силуэты стволов и голых ветвей были зрительно свежими и хрусткими. Направляясь к берегу, я испытывал глубочайшее раскаяние.

На берегу я снял с себя одежду. Тут оказалось, что я держу в руках очень большую и круглую плетеную корзину без ручки; размеров она была таких, что могла бы накрыть мое тело от головы до талии. Я вошел в воду, которая доходила мне до середины бедра, ожидая, что она будет ледяной. Но нет. Потом я лег на корзину и отдался во власть течения. Мимо плыли прекрасные заснеженные пейзажи под великолепием ночных небес… Мирное плавание, казалось, тянулось много часов, я увидел, как передо мной встает солнце, словно река изливается прямо из его огненного сердца. Солнечный свет омыл меня и нашептал, что все будет хорошо. Встав, я покинул реку, думая про себя: «Ты вырвался, Ларчкрофт, ты свободен». Тут я проснулся.

Странный сон, но не более странный, чем другие. Едва открыв глаза, я сосредоточился вовсе не на символическом смысле сна. Я спросил себя - и это было величайшее прозрение за всю мою карьеру све-токузнеца: «Откуда берется свет во снах?» Через час раздумий мне пришло в голову, что во Вселенной, наверное, существует два типа света: внешний свет солнца и свечей и внутренний свет, исходящий из нашего собственного уникального разума. Эврика, мистер Фелл!

Некоторое время Огест строчил как сумасшедший, стараясь не отставать от слов хозяина дома. Закончив, он поднял глаза к лицу Ларч-крофта.

- Простите мое невежество, сэр, но что существует?..

- Разве вы не понимаете? Я знал: дабы разведать глубинную сущность света, мне нужно как-то смешать мой внутренний свет со светом внешним. Чтобы, как я уже говорил раньше, задать важные вопросы. Но как? В том-то и была проблема. Сколь бы поразительным механизмом ни являлись глаза, они тут не годились, ведь глаза созданы исключительно для восприятия. Целый год я бился над этой загадкой.

Но однажды, стараясь дать отдых измученному мозгу, я листал книгу репродукций, которую купил по случаю, но на которую всё не находилось времени. Там было одно необычайное полотно под названием «Исцеление от глупости». На нем был изображен мужчина в кресле, за которым стоял кто-то еще - надо думать, врач. Он производил какую-то хирургическую операцию: небольшим инструментом проделывал дыру во лбу распростертого пациента. По лицу больного текли струйки крови, но, невзирая ни на что, он был в полном сознании. Со временем я догадался, что полотно изображает старинную операцию по трепанации черепа.

- Трепанация? - переспросил Огест. - Проделывание дыры в голове?

- Коротко говоря, да, - кивнула голова Ларчкрофта. - Операция была известна еще на заре человечества. Ее медицинское назначение - снизить внутричерепное давление, вызванное заболеванием или травмой. Но в оккультных кругах, в мире шаманов, ясновидцев и визионеров она проводилась для открытия канала прямой связи со Вселенной. Отчетов о таких случаях немного, но я прочел несколько, составленных теми, кто подвергся трепанации как раз с такой целью. Они утверждали, что испытывают непрерывную эйфорию, прилив трансцендентной энергии и глубокое и прочное слияние со всем мирозданием… Мне не было дела до эйфории. Мне требовался путь, которым мой внутренний свет мог бы покинуть череп и соединиться в беседе с внешним светом.

Я решил подвергнуться трепанации и начал подыскивать хирурга, который бы ее произвел. Тем временем передо мной встала новая проблема. Когда в голове у меня будет отверстие, как мне направить мой внутренний свет вовне? По отчетам пациентов создавалось впечатление, что отверстие просверливалось для того, чтобы впустить Вселенную. Мне нужен был какой-то способ контролировать воображение. Я понял, что должен придумать символического посланника во внешний мир, фигуру, на которой я мог бы сосредоточиться и посредством которой мог бы выражать свою волю. А потому я взялся за дело и с толикой труда и уймой снов наяву сумел создать такой образ.

Тут Ларчкрофт умолк.

Подняв глаза, Огест обежал взглядом комнату, а после уставился на склоненную макушку собеседника.

- Что-то не так? - спросил он. Голова Ларчкрофта качнулась.

- Лишь малость. Готовы вы заверить меня, что услышанное вас не шокирует?

- Это связано с сущностью посланца? - спросил молодой человек.

- Ну, - протянул Человек Света, - мое воображение породило концепцию юноши, во многом похожего на вас: любопытствующего, готового задавать важные вопросы и, возможно, как и вы, не расстающегося с блокнотом.

- Это меня не шокирует, - сказал Огест. - Всё логично.

- Да, но я ни в коей мере не утверждаю, что вы лишь посланник. Вы репортер и доказываете, что неплохой.

- Спасибо.

- Итак, мой посланник был молодым человеком, и как только он материализовался, я стал думать о нем постоянно, чтобы не забыть его образ и иметь возможность вызвать в любую минуту. Я дал ему имя, потом за много ночей приучил себя видеть сны о нем. Как только я упрочил его бытие в моих снах, я начал работать над тем, чтобы сформулировать распоряжения. Теперь я мог, увидев его во сне - как он идет по улице, завтракает, лежит в постели с девушкой, - негромко сказать: «Возьми блокнот, пойди к Человеку Света и задай ему вопросы, которые ты записал. Получи его ответы и перенеси их на бумагу. А после принеси мне блокнот». И он послушно выполнял распоряжения, обходя моих давних знакомых - синих пуделей, рявкающих порождений ночи, и прочих чудищ, населяющих мир сновидений. Ничто не останавливало его, пока он не подходил к закрашенной черным двери. Сколько бы он ни пытался: поворачивал ручку, изо всех сил толкал дверь - она не открывалась. И так он повторял каждую ночь. Каждую ночь без тени раздражения он подходил к двери и старался в нее войти.

- Но пока в вашем черепе не было выхода. Я прав, мистер Ларч-крофт? - спросил Огест.

- Хорошо сказано, - отозвался Человек Света. - Пока я натаскивал посланца, один из моих агентов выкопал имя типа, который мог бы произвести трепанацию для целей иных, нежели медицинские. В местности, где я жил тогда, практиковали опытные хирурги, но когда я объяснял, что мне нужно, они отказывались, решив, что я лишился рассудка. А этот тип вообще не был врачом, лишь фельдшером, подвизавшимся во время войны в полевом госпитале. Как мне дали понять, он согласится на любую операцию, какую ни попросят.

- Но чем он подходил для ваших целей? - спросил Огест.

- По сути, ничем, если не считать того факта, что он был на мели. К тому же из-за опиумной зависимости постоянно нуждался в наличных. Работа в полевом лазарете наделила его стальными нервами или безразличием, и ни фонтаны крови, ни разверстые раны, ни пронзительные вопли пациентов не заставили бы его даже поморщиться. Для всех процедур он предлагал одну и ту же анестезию - полбутылки «Барчерского желтого провала».

Я встретился с Фрэнком Скэттериллом (определенно несчастливое имя) пасмурным днем поздней осени в холле «Виндзорского герба», служившего чем-то вроде борделя, салуна и гостиницы разом. При попытке описать собеседника, первое, что приходит на ум: усталый… Он казался изможденным: веки полуопущены, руки подрагивают. Само его лицо, украшенное длинными усами, обвисло. Он все же сумел выдавить желтозубую улыбку, когда я протянул ему аванс наличными.

Эскулап повел меня в комнату на третьем этаже, половину которой он превратил в операционный театр, снабдив парикмахерским креслом с откидной спинкой и столом, заставленным инструментами, свечами и полупустыми бутылками «Барчерского». Пол устилали старые простыни, хранившие засохшие следы прошлых операций. Я выпил свои полбутылки желтоватой бурды, которая не притупила боль, но вызвала тошноту. Скэттерилл объяснил, как будет проходить операция. Один за другим он показал мне все инструменты, какие собирается пустить в ход: скальпель для первичного надреза, нож для разделения и оттягивания складок кожи, трепан - похожий на штопор предмет с циркулярной пилой внизу, - потом еще крошечный топорик с зазубренным лезвием и пилку для выглаживания обода отверстия, а под конец кисточку для удаления черепной пыли.

Я спросил, где обычно делают надрез, и он указал место на лбу, чуть выше того, какое я воображал, почти под волосами. Я объяснил, что мне отверстие нужно ниже, прямо в центре лба, в углублении, под которым сходятся надбровные дуги. «Как скажете, капитан», - был его ответ. Еще я потребовал, чтобы он прижег края кожи, дабы она в дальнейшем не отросла. Затем я вынул из кармана изумруд, который вы сейчас видите у меня во лбу, и велел вставить его в отверстие по завершении процедуры…

- Прошу прощения, мистер Ларчкрофт, но изумруд… Как он к вам попал? - спросил Огест.

- Я получил его в обмен на подсветку, которую однажды сделал покойнице. Богатая старуха просила подсветить ее открытый гроб так, чтобы во время прощания создавалось впечатление, будто глаза ее двигаются взад-вперед. Жадные отпрыски должны были усвоить: бабушка будет вечно следить за ними. Провернуть это было нетрудно - при помощи пары лопастных вентиляторов, жаровен с открытым пламенем и хитро расставленных отражателей…

Ларчкрофт поджал губы и прищурился, стараясь вспомнить, на чем остановился в своем рассказе.

- Трепанация… - подсказал Огест.

- Ах да. Скэттерилл дрожал, как сухой стебелек на январском ветру. Было очевидно, что это не от волнения, а по причине какого-то физического недомогания, следствия его романа с маковой соломкой. Он так долго вворачивал трепан, что я подумал, не направляется ли он в Китай… Боли я не помню, хотя и знаю, что таковая была. Кровь текла рекой, и «Желтый провал» не раз пытался покинуть мой желудок. Под конец процедуры я лишился чувств и пришел в себя несколько минут спустя от зловония собственной опаленной плоти. Когда я приподнялся, Скэттерилл поднес к моему лицу карманное зеркальце, и я увидел залитую кровью физиономию, теперь преображенную третьим глазом ослепительной зелени.

Бастон отвез меня домой в наемной карете, я лег в постель и проспал три дня кряду. Но время не пропало даром, ведь пока спал, я постоянно видел сны о моем посланнике, следовал за ним через его дни, таскался по улицам, сидел за пивом в пабе, где он неторопливо набрасывал заметки к предстоящему интервью, ухаживал за прекрасной девушкой по имени Мей. Забавно, эта Мей в точности походила на учительницу, которую я якобы убил в предыдущем сне. «Скоро, очень скоро», - обещал я посланцу, занимавшемуся своими повседневными делами.

- Мей? - тихонько переспросил Огест, глядя на стену позади парящей головы.

- Довольно распространенное имя, - отозвался Ларчкрофт. - Итак подошло время смешать мой внутренний свет со светом Вселенной.

Тут он прокашлялся и подождал, когда молодой репортер выйдет из внезапного забытья.

- Да-да, - пробормотал Огест, снова переводя взгляд на Ларч-крофта и занося карандаш над блокнотом.

- Дождавшись прозрачно ясного дня, а ведь уже наступил декабрь, и я оделся потеплее - варежки, шарф, толстые гетры и три фуфайки под пальто, - я вышел на балкон второго этажа. Там я лег на спину под прямые солнечные лучи, откупорил голову, вынув изумруд, и погрузился в глубокий сон. Как только обрел очертания мой первый сон, я увидел посланца, шедшего с блокнотом наготове по длинному переулку к двери, которая была уже не черной, а изумрудно-зеленой. Выражение лица у него было решительным, а походка - деловитой. Когда он подошел к двери, та распахнулась, и в проем хлынул яркий свет. Он шагнул в этот свет Вселенной, а меня с того мгновения затопил мучительный экстаз.

Я проснулся на балконе в сумерках и дрожал так, что едва сумел вставить изумруд на место. Да, одеться я постарался тепло, но температура с наступлением ночи резко упала. Холод сковал все суставы, и потребовалось немало сил, чтобы подняться хотя бы на четвереньки, открыть балконную дверь и заползти в тепло дома. Полчаса спустя, когда более умеренная атмосфера в верхней гостиной оказала свое благотворное действие на мои кости, я сумел подняться на ноги. Да, меня пошатывало, но думать я мог лишь о том, чтобы заснуть снова, найти в царстве сна моего посланца и узнать, какие откровения он вынес из своего интервью.

Стоило мне снять теплые вещи и выпить рюмку виски, как начали сказываться последствия моего неразумного решения пролежать на улице весь зимний день. Спать я не мог, меня лихорадило, и сколь бы ни удался мой план, вокруг осенним туманом сгущались уныние и страх. Чтобы прочистить мысли, я решил просмотреть счета. Это был простой процесс проверки: кто из моих клиентов уплатил, а кто нет - но я обнаружил, что пламя свечи раздражает мои глаза настолько, что мешает сосредоточиться. А потому, прихватив с собой бутылку виски, я забился в самый темный угол кабинета.

Я пил, чтобы заглушить нарастающие дурные предчувствия и призвать сон. Первые не поддавались, последний мешкал прийти. Я сидел в ступоре, пока в окно моего кабинета не заглянуло солнце, и вид его напугал меня. Я поплелся в спальню, где опустил жалюзи, задернул портьеры и лег в темноте. Еще часов восемь или около того я метался на кровати, потея и дрожа, пока наконец не снизошел сон.

В его пространстве я искал посланца (к тому моменту это вошло в привычку) и нашел его: с поднятым воротником он шагал ночью по мощеному переулку и под мышкой зажимал блокнот. В спину дул зимний ветер, гнал посланца по улочке вместе с обрывками старых газет и сухой листвой. Я увидел, как он вдруг остановился, напряженно прислушиваясь. За спиной у него раздался топот; повернувшись, он прибавил шагу.

Затем сон стал смутен, а когда ясность вернулась, я снова увидел его. Он приблизился к двери своего пансиона. Отперев ее, он вошел и тихо, чтобы не потревожить других постояльцев, поднялся на два пролета к своей комнате. Войдя, он запер за собой дверь. Едва сняв пальто, он зажег свечу и сел за стол, положив перед собой блокнот. Он поднял обложку, перевернул несколько пустых страниц, и в этот момент я сумел спуститься и заглянуть через плечо юноши на результаты его интервью. К моему (как я мог судить) и к его удивлению тоже, страницы были совершенно черны, словно от края до края запорошены сажей. Громко выругавшись, он захлопнул блокнот.

И этот хлопок разбудил меня.

- Случилось что-то дурное? - сказал Огест, на мгновение переставая писать.

Ларчкрофт кивнул, выражение его лица стало строгим.

- Уж точно, не доброе. И, заверяю вас, почерневшие страницы были не самым худшим. Очнувшись от того сна, я насилу поднялся и вышел из спальни. В лицо мне ударил солнечный свет, льющийся в окно, и я вскрикнул, как умирающий зверь. Вернулась невыносимая боль, с силой пронзила голову, словно сами мозги загорелись. Поскуливая, я сбежал по лестницам в подвал, где, дрожа, забился в угол. Я словно перешел из сна в кошмар.

Там я и сидел. Мысль о малейшей искорке света вызывала у меня приступы панического ужаса. Лежа на полу, я то лишался чувств, то приходил в себя. Наконец Бастон, который искал меня, подошел к двери подвала и позвал. Свет, просачивавшийся с верхних этажей, выцарапывал глаза, и боль привела меня в чувство. Я заорал, чтобы он поскорее закрыл дверь. Еду он принес в подвал. И лишь когда солнце село, ко мне вернулась способность мыслить.

Съев обед и выпив две чашки крепкого кофе, я попытался разгадать смысл моего преображения. Обдумывая события предыдущих дней, я, казалось, нашел ответ, и этот вывод, хотя по-своему чудесный, был весьма тревожным. Пытаясь послать в большой мир света посланника из снов, я слишком надолго оставил незащищенным отверстие в своей голове. Наступила ночь, и какое-то создание тьмы заползло в меня, словно мышь в подпол. Да, тьма была теперь во мне, и она росла, захватывая все большую власть.

Объяснение моей теории я нашел, обнаружив своего посланца в самом бедственном положении. В его мире наступил день, но его самого и прочих жителей того города охватила паника: чернильная чернота взяла город в кольцо, и оно сжималось. Темнота не просто накрывала тенью пространство, она его поглощала. Пожирала людей, стирала здания, затопляла ландшафт.

Проснувшись, я решил, что панацеей - пусть крайне болезненной - будет вынуть камень изо лба и «влить» в мозг антидот прямого солнечного света. Но недостаток такого плана вскоре стал очевиден, когда я попытался, но не смог заставить собственную руку вынуть камень. Создание тьмы запустило щупальца в мое сознание и не позволяло себя уничтожить. Я впал в глубочайшую депрессию и был бессилен противостоять навязчивой мысли о самоубийстве… Сейчас мне не по себе от того, что я открываю это вам и вашим читателям, но я и впрямь начал биться головой о деревянные балки подвала, надеясь покончить с собой, вызвав обширную черепно-мозговую травму… Нелепо, правда? - Ларчкрофт, улыбнувшись, качнул головой.

- Вовсе нет, - ответил Огест. - Положение было отчаянным, я понимаю.

- Благослови вас Боже… - сказал Человек Света. - Но добился я лишь одного: лишился чувств и снова провалился в сон о моем посланце. Его я застал в большом волнении. Рука об руку с Мей он бежал по улицам города. Толпы тех, кого еще не поглотила тьма, стекались к центру стремительно уменьшающегося круга света. На все это я смотрел с пустой отстраненностью. Поначалу я полагал, что молодой человек, гонимый паническим ужасом, просто рвется вон из города, но вскоре стало очевидно - он спешит в конкретное место, поскольку на бегу всматривается в номера домов.

Потом я сообразил, что он нашел искомое место, поскольку они с Мей взбежали по ступенькам к двери обветшавшего пятиэтажного строения. Когда они переступали порог, я прочел щербатую, выцветшую вывеску «ВИНДЗОРСКИЙ ГЕРБ». Вот это, можете мне поверить, вырвало меня из оцепенения. Не останавливаясь, они пронеслись через пустой холл к лестнице, поднялись на три пролета и остановились перед знакомой зеленой дверью. Мой посланник постучал, но ответа не дождался. Не мешкая, он повернул ручку и толкнул дверь. В тускло освещенной комнате они застали Фрэнка Скэттерил-ла: сидя в кресле, он пыхтел опиумом, облака которого окутали его голову.

Последовавшее за тем трудно было разобрать - все расплывалось и смазывалось… С улицы послышался ужасный шум: люди кричали, словно от мучительной боли. Затем - полная тишина. По какой-то причине девушка Мей сняла всю одежду и теперь стояла, дрожа от холода, чуть поодаль от парикмахерского кресла. Откинувшись на его спинку, мой посланник умолял Скэттерилла поспешить. А этот жалкий тип возился с инструментами на рабочем столе. Кажется, я первым заметил, как тьма начала заползать в щель под дверью, заливая комнату.

«На это нет времени», - сказал посланник и, откинув голову, моментально заснул. Мей коротко вскрикнула, но ее поглотила тьма, заполнявшая комнату. Скэттерилл взял со стола какой-то предмет. Я различил лишь, как стальная грань блеснула светом последней оставшейся свечи. Эскулап занес руку, целя в лоб молодого человека. И я увидел, что в руке у него пистолет. И когда пять сотен темных щупалец начали обвиваться вокруг Скэттерилла, он спустил курок, и его предсмертный крик потонул за рявканьем выстрела. Аккуратное и бескровное дымящееся отверстие появилось во лбу посланника.

Темнота сомкнулась… но не успела она стереть молодого человека, как из дыры во лбу, будто его череп стал маяком, хлынул сноп яркого света. Этот свет сложился в безликую человеческую фигуру. Его мощное сияние оттолкнуло темноту. Но и тьма, в свою очередь, выплюнула сгусток черноты, который с той же быстротой принял облик человеческой фигуры, но остался соединенным с материнской тьмой пуповиной. Свет и тьма сошлись в поединке.

Мои воспоминания о схватке в лучшем случае фантастичны. Даже во сне я чувствовал, как гудит мой разум, как вибрирует череп. Не знаю, сколько длилась схватка, но это была жестокая борьба не на жизнь, а на смерть. Наконец, когда каждый зажал другого в тиски, когда тела врагов прижались друг к другу так тесно, что местами посерели, раздался ясный хлопок, и мгновение спустя все в сонном мире вернулось к обычной реальности. Я выглянул из окна комнаты Скэттерилла и увидел безмятежные сумерки. Горожане сновидчес-кого города шли по своим обычным делам. Очнулся и посланник, хотя пуля навсегда застряла в его голове. Он сел, и, когда оглянулся по сторонам, я понял: он меня видит. Сорвавшись с кресла, он нашарил на полу пистолет коновала и наставил его на меня. Я закрыл лицо руками. Наверное, он тогда спустил курок, потому что я услышал щелчок. Но пистолет был однозарядным… Зато резкий звук разбудил меня. Я позвал Бастона, и тот помог мне подняться по лестнице к свету дня.

- Какая драматичная концовка, - сказал Огест, запуская руку в карман.

Глаза Ларчкрофта, следившие за движениями репортера, блеснули, губы поджались. Из внутреннего кармана молодой человек медленно достал носовой платок, которым отер лоб. Ларчкрофт вздохнул с облегчением.

- Если вы не против, я хотел бы взглянуть на ваши записи, - сказал Человек Света.

Огест протянул ему блокнот. Голова хозяина придвинулась ближе, на фоне блокнота возникла рука в зеленой перчатке. Перелистывая страницы, очевидно, читая, Ларчкрофт проводил по каждой рукой, словно благословляя написанное.

- Вы так и не получили ответы на свои вопросы, верно? - спросил Огест.

Глаза Человека Света не отрывались от страниц, но он произнес:

- Я получил ответы на вопросы, которых и не мыслил задать.

- Можно спросить, что вы узнали? Или вы считаете эти сведения профессиональной тайной?

- Я узнал, что свет не единственный хозяин Вселенной. Тьму следует считать равно могущественной. Это знание дало мне большее понимание моего дела, чем любой конкретный ответ, какой мог бы принести мне посланец. Если хотите знать правду о свете, надо изучать тьму. С того происшествия я стал прилежным исследователем ночи, теней, сокровенных уголков моего сознания. Страшные вещи таятся там, но и страшная красота. Все это сделало меня светокузнецом, какой я есть сегодня.

- Выходит, половина истории - во тьме? - уточнил Огест.

- Да, - согласился Ларчкрофт, - она усердный учитель. И время от времени требует жертвоприношений.

Тут он выпустил из руки блокнот, и тот упал под ноги Огесту.

Репортер за ним не нагнулся, слишком он был погружен в услышанное этой ночью. Одна мысль перетекала в другую, водоворотом уводя по спирали в глубины воображения. Он не знал, сколько просидел, размышляя о борьбе света и тьмы.

- Интервью окончено, - объявил Ларчкрофт, вырывая Огеста из забытья.

Подняв глаза, репортер увидел, что гостиная залита светом раннего утра.

- Какого жертвоприношения? - спросил он у парящей головы.

- Самого страшного, мой мальчик.

Ларчкрофт рассмеялся, и луч утреннего солнца ворвался через единственное окно в дальнем конце комнаты и ударил прямо ему в лицо. С мгновение он пристально смотрел в глаза Огесту, а потом вдруг исчез. Смех еще задержался ненадолго, но быстро рассеялся в шепот и пропал вовсе.

Подобрав блокнот, Огест встал, размял затекшие ноги и отправился назад тем же путем, каким попал в гостиную. Пока он шел по коридорам к парадной двери, звук его шагов эхом отдавался в тишине огромного особняка. Интересно, куда подевались Ларчкрофт, Бастон и слуга? Подойдя к двери, он с улыбкой заметил, что она изумрудно-зеленая, а ведь когда он входил, кажется, была иной… или нет?

Огест прошел пешком все полторы мили от усадьбы Ларчкрофта до города, а когда поднялся в редакцию «Газетт», застал привычную суматоху рабочего дня. Ему не терпелось похвастаться интервью, и он без обычной робости постучал в дверь шефа. Ворчливый голос крикнул: «Войдите!»

- Где ты был вчера вечером? - спросил редактор.

Под глазами его набрякли темные мешки, немногие уцелевшие волосы топорщились в разные стороны. Всегда подтянутый, сейчас он сидел без пиджака и галстука. Белая рубашка была смята и испачкана чернилами. Одна манжета неряшливо завернулась, другая болталась расстегнутая.

- Я взял интервью у Ларчкрофта, - ответил Огест. - Уверен, вы захотите поставить его на первую полосу.

Шеф мрачно покачал головой.

- Извини, дружок, но «гвоздь» номера уже есть.

- То есть?

- Вчера вечером, с наступлением темноты, в городе была убита молодая женщина. На третьем этаже трущобы за Пейн-стрит. В «Виндзорском гербе». Все репортеры были в разгоне, да и ты где-то шлялся, поэтому я пошел сам. Какая жестокость! Кто-то проделал дыру во лбу девушки - вот тут. - Старик указал себе в середину лба. - И влил внутрь пинту чернил. Кровищи…

Огест медленно опустился на стул.

- Как звали девушку?

- Мей Лофтон. О ней мало что известно.

- Она была учительницей? - спросил Огест.

- Возможно. Определенно не из тех, кого ожидаешь увидеть в подобном месте… А что, ты ее знаешь?

- Нет.

- Но констебль нашел возле тела кое-что интересное. Возможно, убийцу поймают… - Закрыв глаза, редактор потянулся. - С удовольствием сейчас бы вздремнул… Кстати, а что у тебя?

Потянувшись через обширный стол, Огест положил перед редактором блокнот и откинулся на спинку стула.

- Все равно годится на первую полосу, - сказал он. - Пространный и подробный отчет, практически исповедь Человека Света.

Сев прямее, редактор придвинул к себе блокнот. С усталым вздохом открыл его и перелистнул несколько первых страниц. Прошла минута, потом его глаза сузились, словно прочитанное совершенно его разбудило. Он перелистнул еще две.

- Поразительно… Ты это видел?

Подняв блокнот, он развернул его страницами к Огесту.

Рот у молодого человека открылся, все краски сбежали с лица, а редактор продолжал медленно переворачивать страницы. Все до последней были сверху донизу, от края до края залиты угольно-черным.

Склонив голову набок, редактор помедлил с полминуты и лишь потом заговорил:

- Ты не можешь не знать, какую улику нашел констебль возле тела девушки: лист бумаги, точно такой же, где вместо линеек и строчек была одна чернота.

Огесту хотелось кричать о своей невиновности, но он внезапно утратил дар речи: беспричинное, но всепоглощающее раскаяние охватило его. Глаза редактора словно буравили юношу, а небо за окном потемнело еще более обычного для зимнего дня. Чувствуя, как вокруг него смыкается ночь, он выбежал из кабинета. Редактор дал команду задержать беглеца, но Огесту удалось улизнуть из «Газетт». На улице за ним погналась разъяренная толпа.

Люди преследовали свою жертву вплоть до берега реки, где нашли брошенную одежду, а позднее, на закате - и безжизненное тело, застывшее и белое, как лунный свет.

Перевела с английского Анна КОМАРИНЕЦ

© Jeffrey Ford. A Man of Light. 2005. Публикуется с разрешения автора.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

15.08.2008

Content

Джеффри Форд
Человек света