Трапезников Александр

Тень луны

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Телевизор смотрел редко, только чтобы снять внутреннее напряжение. Ложь или глупость, лившиеся оттуда, забавляли Игоря, он успокаивался и сосредотачивался. Так было всегда, перед каждой «акцией». Пусть даже она просчитана до малейших деталей, десятки раз прокручена в голове и проанализирована во всех мыслимых вариантах, но если ты вдруг начинаешь нервничать — пиши пропало. Лучше отложить или вовсе отказаться от затеянного. Хладнокровие, твердость, расчет, уверенность в поставленной цели. Иные прибегают к помощи стимуляторов. В его окружении это было запрещено. Слишком хорошо знал, чего это стоит и к чему может привести. Сколько человек «сгорело» почти на глазах. Деградация полная, тут ни дружбой, ни честью уже не пахнет. Запах другой — смерти. Игорь вспомнил о старом приятеле, Климе, с которым десять лет назад начинал свой путь. Тот никогда не занимался спортом, приходя в зал, где качались или боксировали другие ребята, только посмеивался. Но, щуплый и низкорослый от природы, он, после хорошей дозы амфетамина приобретал паталогические силы, становился крайне агрессивным и мог потягаться с тремя противниками. Вначале это не мешало делу. Но потом с Климом пришлось расстаться. Стал слишком неуправляемым. Кончалось все, как и предсказывали: четыре года назад в наркотическом угаре заперся с двумя девушками-заложницами в квартире, затем, возомнив себя Рембо, затеял стрельбу. Его «снял» снайпер с соседней крыши. Так это и происходит. Другой дороги нет. Тоже показывали по телевизору, как доблестно проведенную операцию по освобождению заложников. Ладно, проехали.

Сейчас Игорь находился в квартире один, ребята должны были подтянуться через полчаса. Перед ним светился экран, переключив несколько программ, он остановился на московском канале. Журналистка интервьюировала знакомую личность. Встреча с этим человеком у Игоря была давно, но знал он о нем достаточно. Сосуществовали на одном поле. В одних воздушных потоках. Мужчине было под пятьдесят, лет на десять старше, чем его визави Игорю по другую сторону экрана. Худощавое лицо, умный, чуть насмешливый взгляд, обаятельная улыбка, чувствуется воля, характер. Такие нравятся женщинам, даже лысина ему идет, словно родился с голым черепом. Похож на какого-то французского киноактера. Молоденькая журналистка, видно, тоже тает, разговаривая с ним. А он держит ее на поводке, размазывает вопросы, как кашу в тарелке, отвечает так, что не подкопаешься. Мастер слова, магистр ситуаций. Последнее время стал мелькать по телевизору довольно часто. Должность обязывает. И всегда ходит в штатском. Бегущая строка внизу напомнила телезрителям, что в прямом эфире — заместитель министра внутренних дел России Аршилов. Звоните по таким-то телефонам и задавайте вопросы. Генерал ослепительно улыбался, журналистка таяла. Не совсем идиллия, но близко к пасторали. Борьба с преступностью идет по всему фронту, все громкие заказные убийства вскоре будут раскрыты, криминальный мир отступает, но проблемы еще есть. Вот недавно конфискована крупная партия наркотиков «Набрать, что ли, номер?» — усмехнулся Игорь.

— Так вы утверждаете, Алексей Викторович, что мафии, как таковой, в России нет? — мило спросила девочка-журналистка.

— Такой, как в Америке — нет, — любезно ответил генерал.

Игорь посмотрел на часы. Хоть в этом Аршилов прав.

— Можно его даже уважать, — вслух произнес он.

2

«Прямой эфир», как и многое другое на телевидении, был «прямым» только для дураков. На самом деле передача «Милицейский час» была записана накануне, а беседа с генералом Аршиловым вообще состоялась неделю назад, шестнадцатого июля, с организованными для натуральности несколькими телефонными звонками. Сейчас Аршилов уже находился на пути в Швейцарию. Поездка носила не официальный, а частный характер. Поэтому он даже воспользовался другим паспортом. Для близкого окружения на все эти четырнадцать часов своего вынужденного отсутствия он «растворился» на загородной даче. Так спокойнее. Аршилов знал все тонкости своей работы и работы спецслужб, не даром являясь профессионалом самого высокого класса. В «Шереметьево-2» его провожал всего один человек — полковник ФСБ Споров, приехавший в аэропорт заранее. В зале ожидания он передал Аршилову кожаный «дипломат» с сейфовыми замками. Между мужчинами состоялась короткая беседа. Судя по всему, процедура подобных встреч и поездок была наработана давно. Как и прохождение через таможенный досмотр, где все проблемы измели свое разрешение. Прежде, до своей нынешней должности, Аршилов возглавлял питерский РУОП, некоторое время работал в российском отделении «Интерпола», а Споров — во вновь созданном Управлении перспективных программ, чье название ни о чем не говорило даже для работников других служб ФСБ. Обоих мужчин связывали давние отношения. Обменявшись прощальными рукопожатиями, они разошлись. Самолет взмыл в воздух, и пока Игорь Кононов в своей пустой квартире хмуро смотрел на улыбающегося с экрана Аршилова, сам генерал также хмуро глядел в темное окно иллюминатора, держа на коленях кожаный «дипломат».

3

Вечером в кабинете главного редактора «Свежей газеты» раздался телефонный звонок. Абонент пробился не через секретаршу, а напрямую, а этот номер знал далеко не каждый. Более того, звонившему было даже каким-то образом известно, что именно сейчас в кабинете вместе с редактором находится Роман Корочкин — «золотое перо» московского журналистского бомонда. Вольный репортер сотрудничал с несколькими изданиями, ведя криминальные темы и, специализируясь на скандалах. «Свежая газета», несмотря на свое осетриновое название, сильно отдавала желтизной, но читали ее во всех вагонах метро. Иногда, сквозь слухи и версии там мелькали дельные мысли, как жемчужины в выгребной яме. Корочкин обсуждал с главным редактором происшествие в Лужниках, где три дня назад зарезали азербайджанского торговца, после чего взбудораженная толпа кавказцев числом до пяти тысяч человек понесла труп насаженного на рашпиль соплеменника по Комсомольскому проспекту, скандируя: «Шайтаны! Скоты!» и громя попутно киоски и витрины магазинов. После чего их разогнал ОМОН, а несчастное тело еще долго валялось у обочины, завернутое в белую простыню. Статья Романа на эту тему вышла еще позавчера, сейчас он обсуждал с Бенедиктовым — стоит ли писать продолжение?

— Я вот что хочу подтянуть к этой истории, — говорил Корочкин. Он пригладил рукой пышную шевелюру, которой очень гордился, как и своими усами. Но эти «достоинства» были мелочью по сравнению с его действительно цепким умом, наблюдательностью и егерским чутьем на дичь. — Конечно, убийство в Лужниках — кайф! Но все это фарс, клоунада. Мамеды не знают, куда «жмурика» тащить, а менты сами себя испугались. Но есть тут одно зерно, из которого может вырасти деревце. Я имею в виду вражду между преступными группировками. Если развить тему. Перевести бытовуху в клановые разборки.

Бенедиктов молчал, попыхивая трубкой. Он знал, что журналист сам все скажет, можно и не расспрашивать, Корочкин, выждав пару минут, продолжил:

— Азербайджанца на рынке убили славяне, так? Этот спор между ними никогда не кончится. Как бы нас ни уверял твой любимый Аршилов, что преступность не имеет национальностей. Посчитай, сколько в Москве группировок и кто их возглавляет, какого племени. У меня на них пять чемоданов собрано. Чего молчишь?

— Слушаю.

— Помнишь солнцевского Флинта, которого взорвали вместе с «Мерседесом» на Неглинке? Давнее дело. Бывший комбайнер, а сумел возвыситься до такой степени, что у него даже генералы МВД в приемной сидели. Контролировал три десятка банков России. Как он на «черных» пер! Потому что делал свою, славянскую империю. Думаешь, война окончилась с его смертью?

— Империя распалась, — отозвался редактор, выпустив облачко дыма. Корочкин усмехнулся.

— Не скажи. Собирается по кусочкам. Это объективный процесс. И я знаю, кто этим занимается, хотя, возможно, он еще сам не предполагает, что происходит. Впрочем, он очень осторожен, чтобы открывать карты раньше времени. Это минное поле, по которому надо идти маленькими шажками.

— О ком толкуешь?

Пришла пора журналисту выжидающе помолчать, наслаждаясь заинтригованным лицом собеседника. Наконец, смилостивился.

— Ладно, некий Игорь Кононов, по кличке «Хмурый». Фигура не столь известная, но емкая. Я на него уже полгода материал коплю. Один паренек приносит. Хмурый — бывший таксист, в самом конце восьмидесятых был в одной из бригад, которая охраняла первых наперсточников. Парень с головой, иначе, после гибели их лидера, где-то в девяносто третьем, не смог бы сплотить вокруг себя остальных. Его признали авторитетом. Вместе со своими ребятами влился в структуры Флинта. Рос, одним словом.

— Ну и? — новое облачно дыма поплыло в сторону журналиста.

— Ну и вырос! — сердито ответил тот, сам не понимая, почему злится и на кого. — Короче, следующая моя статья будет о нем, об этом Игоре Хмуром. Подвяжу к национальной теме. Страна должна знать своих героев. Есть там кое-какие пересечения интересов с наркотой. А это мой любимый конек.

Бенедиктов усмехнулся и неожиданно произнес:

— А ведь хочется, чтобы русские и кавказцы друг друга перерезали, да?

Журналист ничего не ответил, только взглянул косо, вновь поправляя пышную прическу. В это время и раздался телефонный звонок по личному аппарату. Редактор снял трубку, потом протянул ее Корочкину, пожав плечами:

— Тебя.

— Рома? — услышал журналист вкрадчивый голос. — Это ты вчера написал статью о «Луже»?

— А в чем дело? — вежливо отозвался Корочкин.

— Слушай сюда, олень фаршированный! — тон резко изменился, а акцент остался все тот же — южный. Бенедиктов нажал на кнопку «спикер-фон», чтобы слышать разговор с абонентом. — Это говорю я, Махмуд, вор в законе, знаешь такого?

— Допустим.

— Ты не лепи темнухи. Мусора на «Луже» выступили за славян, но то что случилось — самый большой шаг к войне. Мы расставим акценты, понял? Сами разберемся. Замочим всех, кто воровские законы манает.

— Джихад? — нервно хихикнул Корочкин.

— Утри сопли, молокосос, а то лыбиться вообще перестанешь. Значит, так и пиши: Москва — столица Азербайджана.

Трубку резко бросили на рычаг, журналист поглядел на Бенедиктова, спорадически потирая руки.

— А утром мне звонили из Долгопрудного, — рассеянно сказал он. Сказали, чтобы я написал о «черных» — пусть из Москвы валят, иначе всех засранцев перестреляют. Правда, назвали меня при этом «оленем жеваным». Думаешь, начинается?

— Что у нас может начаться, когда все кончилось? — риторически отозвался Бенедиктов, разжигая трубку.

— Если врага нет, его надо выдумать, — думая о своем, произнес Корочкин. И принялся приглаживать пышную шевелюру.

Главный редактор насмешливо наблюдал за его плавными движениями. Наконец, не выдержал.

— Ты бы постригся, — посоветовал он.

4

Игорь выключил телевизор, прошелся по комнате. Если бы он знал, что в эту минуту о нем и «делах его скорбных» ведут задушевную беседу два милейших человека в редакции «Свежей газеты», то лишь усмехнулся бы. Недоверие к журналистам, не понимающим или не желающим понимать сути происходящих в России процессов, давно сложилось в устойчивую неприязнь к ним. Похоже, они намеренно вводили читающий народ в аллергенное состояние на то или иное явление, ту или иную личность, угрожающую чьим-то интересам. Чьим? Демонизация, приклеивание ярлыков, подмена понятий, взгляд через зеркальное отображение, где правое выглядит левым и наоборот — известный прием действующий на умы и сознание безотказно с самых древнейших времен. Этой технологией пропитана вся история человечества. А по сути, с первой пробы «взять штурмом небо», закончившуюся известно чем, Падением Денницы и ангелов, восставших на Творца. Но это уже иная история, хотя она связана со всеми другими, которые были, есть и будут в этом мире, пока не наступит конец.

Он мог бы многое порассказать Роману Корочкину на интересующую его тему. Если бы захотел. И о противоборствующих группировках, и о Флинте, и о себе самом, и о всей той подводной части айсберга, вершина которого видна читателям «Свежей газеты». И о многом другом, более важном, что не замыкается на понятии «криминалитет». Сейчас — да, мог бы. А десять лет назад — нет, поскольку за эти годы стал совершенно иным человеком. Метаморфоза, происшедшая с ним, была вызвана не только особым родом деятельности, но и другими причинами, глубинными изменениями создания, психики, всего образа существования. Познанием себя, общества, в котором он живет, пути, по которому оно движется, сил, которые ведут его в этом направлении, осмысление его прошлого и будущего. Способность мыслить аналитически, вникать и докапываться до корней, доверять не потоку слов, а Слову, вычленному из низ, — все это было заложено в нем изначально, но в последнее десятилетие стало решающим фактором в обретении того миропонимания, к которому он пришел. Сказались и те тонны литературы, перелопаченные Кононовым, где находились крупицы, зерна или россыпи истины, сохраняемы им в своем сознании. Очевидно, прозрение человека — такой же случайный дар, как и само рождение его. То же прорастание из небытия. И многие, очень многие так и уходят из жизни, не познав промыслительной сути своего предназначения, обделенные верой. Кононову иногда казалось, что он близок к пониманию этого, а порою вновь, как и любой думающий и сомневающийся человек, чувствовал беспредельную отдаленность от постижения смысла жизни. Но так и должно быть, если только ты не считаешь себя счастливым ловцом, ухватившим «Бога за бороду».

Да, Игорь мог бы о многом порассуждать с Романом Корочкиным или его «патроном» Бенедиктовым, внимательно, каждый день просматривая всю прессу, но не видел в этом нужды. Может быть, в иной раз и в другое время. Всему свой срок. Сейчас же он просто расхаживал по комнате, посматривал на часы и ждал.

5

Кононов привык осмысливать в голове сразу несколько дел, которыми занимался на данном отрезке времени. Как шахматный мастер, державший в уме и разыгрывающий целую серию партий «вслепую» — одни из них только начинались, где важно было определиться в дебюте, в выборе тактики и стратегии боя, другие завязывались в многоходовые миттельшпильные комбинации, третьи приближались к финальному аккорду, но на любой стадии сохранялась опасность совершить невольную ошибку, «зевок», потерять «фигуру» и, в конце концов, получить мат. Это все-таки, живые люди, не шахматы. И проигрыш тут гораздо весомее. Любой другой лидер на своем месте вел такие же многоходовые и многофункциональные игры и качество его работы зависело от способности неординарно мыслить и прогнозировать ситуации. Иначе ты не сможешь стать лидером — тебе верят, на тебя смотрят. Каждый малейший сбой ведет к потере авторитета. Затем может начаться грызня.

Несколько таких «партий» сейчас, летом 1998 года, и разыгрывались Кононовым. Время наперсточников, «лохотронов», перегонка машин и прочая мелочь — отошло в прошлое. О том времени было и приятно, и горько вспоминать, но его уже нельзя воротить. Теперь стояли совершенно другие задачи. Прорабатывались иные акции. Одну из них Игорь условно окрестил «Хакер», там велась долгосрочная программа и проигрывались серьезные дела. Она постоянно находилась под личным контролем Кононова. Здесь — будущее. Другой «маршрут» близился к завершению, связан он был с осетинской фальсифицированной водкой. Требовалось точно определить, в какой из наступающих дней кончить многонедельную операцию. Третье: нигерийский гашиш, попавший в разработку к Хмурому совсем недавно. Сейчас велись активные переговоры и отслеживание «хвостов». Но тут еще было много неясностей, которые следовало «просветить». Игорь ломал голову над этой проблемой с утра до вечера, а действовать надо было быстро. Висел на нем и легальный бизнес — клуб, ночной бар с дискотекой, прочие заведения, в которых имелась своя доля и где постоянно приходилось что-то улаживать. И каждый день — новые, заманчивые предложения, требующие тщательного анализа, трезвого математического расчета. И оперативные, текущие дела, от которых никогда и никуда не деться. Ежедневно и ежечасно. А личная жизнь? Иногда Игорю казалось, что ее и нет вовсе. По крайней мере, теперь, в это смутное время. Может быть, она наступит потом? Хмурый, получивший свое прозвище за то, что почти никогда не улыбался, лишь усмехнулся своим мыслям. А не рано ли задумываться над тем, что может быть «поздно»? Но разве ты знаешь ото час, от которого так стремишься уйти или оттянуть его приближение? Нет, не ведаешь, каким бы сильным не был Наконец, ожидаемый звонок в дверь прервал его размышления.

6

В одной из дискотек Юго-Запада столицы вспыхнула потасовка. Причем, между девушками. Парни отступили в сторонку, окружив дерущихся фурий кольцом, гремела музыка, блики света играли на искаженных яростью и хохочущих лицах. Зрелище и в самом деле было до уморительности забавное, но и жутковатое, поскольку девицы (а было их в свалке штук десять-двенадцать), лупили друг друга и руками, и ногами, и головами. Царапались и рвали волосы. Что они там не поделили — понять было трудно. Скорее всего, они попросту принадлежали к двум враждующим группировкам. Таковые часто собираются в родном микрорайоне, а встретив чужаков на свое территории гонят их прочь. По методу взрослых. А возможно, девицы обкурились травкой или наглотались «экстази», хотя последнее «средство» для повышения тонуса вроде бы и не должно было привести их в подобную ярость. Но одно верно: любой наркотик изменяет психику разумного человека.

Дерущимся девушкам, одобрительно подбадриваемых криками, было на вид лет шестнадцать-семнадцать. Особенно среди них выделялась одно — гибкая кареглазая блондинка, с изящными, чуть ли не аристократическими чертами лица, которую можно было бы представить где-нибудь в бальном платье на выпускном вечере юнкеров, но никак не здесь, в самой гуще событий. Сейчас ее наряд составляли кожаные брючки и майка с цветастым американским флагом. Очевидно, она-то и являлась заводилой, лидером среди своих юных подружек. Именно к ней относились их громкие крики:

— Лера! Лера! Врежь ей!

И блондинка с азартом, почти весело дралась с соперницами, которые начинали отступать, прорывая кольцо мужского окружения. Может быть, через минуту-другую все бы и закончилось, но тут внезапно появилась вызванная кем-то милиция. Музыка смолкла. Зажгли верхний свет, прояснивший картину боя, окровавленные носы и вырванные волосы разной масти. Парни потеснились еще дальше к стенкам, а бравые служители общественного порядка стали хватать и победительниц и побежденных без разбора, уволакивая их на улицу. Там девушек погрузили в милицейский уазик и повезли в отделение, уже знакомое им всем по прежним стычкам.

В «обезьяннике» амазонки несколько успокоились, начали приводить себя в порядок, достав косметички и зеркальца. Теперь соперницы как-то лениво, даже нехотя обменивались забористыми фразами, но настоящая вражда и злость остались там, на дискотеке, на поле брани. Здесь были все равны и делить больше нечего. Предстояло коротать длинную ночь. Спустя полчаса Лера подошла к решетке и скромно, как провинившаяся школьница, попросила:

— Сержант, можно тебя на минутку?

— Ну? — угрюмо отозвался тот.

— А капитан Евсеев тут?

— Зачем тебе, красавица?

— Позови. Дело есть. В накладе не останешься.

7

В квартиру к Игорю вошли четверо — двое в милицейской форме и двое в штатском. Лица сосредоточены, серьезны.

— Все готово, ждут, — сказал с погонами лейтенанта, ему было лет тридцать. Над верхней губой — небольшой ровный шрам.

— Как говорится: барышня легли и просют! — добавил один из «штатских», крупный и плечистый. — Может быть, тебе все же не ехать?

— Надо, Сережа, — ответил Игорь. — Пошли.

Заперев квартиру, гуськом спустились по лестнице, не произнеся больше ни слова. У подъезда стояли две машины с работающими двигателями «шестерка» и «девятка», оба водителя — за рулем, в полной готовности. Рядом с каждым из них — рация. Разместившись по автомобилям, поехали. Сергей и «лейтенант» сидели рядом с Кононовым, впереди шла «девятка». Когда добрались до места, установили на крыше синий «маячок», сменили номера, пристегнув их резинкой. Двигатели не выключали, шоферы остались на своих местах. В подъезде ждал человек, который кивнул головой и пошел впереди. На третьем этаже остановились возле нужной двери.

— Здесь, — шепнул человек. «Лейтенант» позвонил, остальные отодвинулись в сторону, чтобы их не было видно. За дверью послышался осторожный шорох. Он снова нажал на кнопку звонка.

— Участковый, проверка регистрации! — громко произнес бравый «лейтенант» со шрамом. И, когда дверь чуть-чуть приоткрылась, резко ударил ее ногой, отчего она широко распахнулась — в свободный проем тотчас же ринулись все пятеро, прятавшиеся за углом.

8

Эта квартира попала в разработку месяц назад. Может быть, Хмурый и не стал бы заниматься ее постояльцами, но уж очень был зол на то, что случилось весной. Тут не было личной вины тех, кто сейчас лежал на полу, скованные наручниками, и все же — именно они, и другие, подобные им, отвечали за смерть Валерия, десятки таких же молодых парней и девчонок. И у Игоря были все основания ненавидеть их. Сколько раз он говорил своим ребятам, предупреждал об этой отраве, и все же нашелся один… Причем, из самых лучших, на которого Кононов возлагал большие надежды. Валерка. Бывший гимнаст, смышленый малый, преданный и без всяких червоточин, всего двадцать пять лет. Нет, червоточинка, все-таки, нашлась. «Дурь». Когда это он только успел подсесть на «травку», ведь все время на виду был? Кто дал ему первым попробовать? Найти бы эту гадину! Всем кажется: один раз — пустяк, ерунда, не привыкнешь. Потом — снова, еще, чтобы расслабиться. А дальше переходишь на более крепкую наркоту. Так и поехало… И вот уже втянулся, не вылезешь. Жаль, еще ничего не видел, пожить как следует не успел, полюбить, а уже полутруп. Валерке еще повезло, если это можно назвать «везением». Он не разложился, не превратился в законченного наркомана, да иначе бы и не задержался у Хмурого в бригаде. А умер внезапно. После дискотеки, в ночном клубе, где, наглотавшись «экстази» — модно! — танцевал до утра. Наверное, принял не одну, а две таблетки этой синтетики. Под рейв-музыку, которая вкупе с метиллен-диоксиметил-амфетамином (Игорь навсегда запомнил название отравы: разбуди ночью — скажет) и убила его. Другие рассказывали: после «экстази» все видишь в необычно ярких красках, всполохах, так радостно, весело и никакой усталости, свободно, легко, хочется прыгать и прыгать. Но зато потом спишь напролет целые сутки и во рту ужасная сухость, жажда. И отходишь от этих «половецких плясок» всю неделю. Еще бы, столько жизненной энергии угрохал! Словно отдался добровольно вампирам. А некоторые так и не просыпаются. Как Валерка. У него в голове какой-то сосуд лопнул. Он жил вместе с сестрой-подростком и бабушкой, родителей не было. Старуха через три месяца тоже умерла, должно быть, не перенесла смерти внука. Осталась одна девочка, теперь вот приходится о ней заботиться, чтобы от рук не отбилась, не пошла по скользкой дорожке. Соблазнов-то вокруг много. Странно все-таки их родители назвали, почти одинаково: Валера и Валерия… Так что «акция», которую он решил провести, необходима. Хотя бы в воспитательных целях.

Про эту квартиру ему нашептала Лариса, знакомая путана, крутившаяся в приблатненных кругах, а той — выболтала малолетняя подружка, не раз бывавшая на сей съемной хате и державшая связь с ее хозяином и постояльцами. Женщины — золотой кладезь информации, не даром их во все времена использовали в разведке. Но на них же и горели даже самые опытные «зубры». Кононов не раз повторял: девушки, вино, наркотики — вот то слабое место, на котором легче всего проколоться. Он попросил Ларису побольше разузнать у малолетки о квартире, из которой распространялись наркотики. Подругой она была боевой, проверенной, знала, что Игорь в долгу не останется. Выяснилось, что живет там некий Ахмет, в малолетку влюблен по уши, дает «травку» и ей, и ее товаркам, но кто он такой вообще и кто стоит на ним — не ясно.

Игорь не поленился, сам съездил по указанному адресу, спустился с верхнего этажа, осмотрел металлическую дверь и телефонную коробку в холле. Потом вызвал к себе Каратова, электронщика, большого спеца по всяким «жучкам» и «мухам». Они сотрудничали с начала девяностых. Попросил его поставить квартиру на «учет» и позаписывать все телефонные разговоры. Через пару дней электронщик пришел несколько обескураженный.

«— Что такое? Не вышло?

— Да все поставил, как надо. Всю болтовню ихнюю записал.

— Ну и?

— А эти гады по-русски только: „здравствуй и прощай“, а так — все по-своему. Ни хрена не поймешь! Тебе пора собственного переводчика заводить.

— Ладно, снимай „жучки“, придумаем что-нибудь другое.»

Поблагодарив Каратова, Игорь на всякий случай оставил у себя телефоно-тарабарскую запись, но отдавать на перевод не стал. Не было у него специалистов по тюркским языкам, а подключать к делу незнакомого человека рискованно. Мало ли какая информация там заложена? Пришлось послать туда Леху и Рябого, знатоков «наружки», оторвав их от другой работы. Мастера они были первоклассные.

«— Значит так, ребята. Будете с этого часа пасти одну хату: режим постояльцев, гости, кто выходит, входит, какие машины подъезжают, фото и видеосъемка и так далее. Ну, сами знаете, не мне вас учить.

— Сколько по времени?

— Денька три-четыре.

— Нет проблем.»

Отпустив парней, Игорь вновь созвонился с Ларисой и отправился к ней в тренажерный зал. Боевая «сестричка» ежедневно, часа два уделяла строительству тела, бодибилдингу. Блюла себя физически, а о моральном здоровье можно позаботиться и после сорока.

«— Ты только не перекачайся, — посоветовал ей Игорь, глядя как она, лежа на спине, выжимает штангу. — И вообще, занялась бы лучше аэробикой.

— У каждой девушки — своя изюминка. Моя изюминка — мускулы, — ответила она, вытирая полотенцем пот. — Некоторые от этого торчат по самые уши.

— Обычно торчат „по самые помидоры“, — поддержал игривый разговор Кононов. — Ладно, у меня к тебе такая просьба. Надо бы тебе съездить с той своей малолеткой на хату к Ахмету. В гости. Придумай сама, как это сделать, чтобы выглядело естественно.

— Очень надо?

— Иначе бы не говорил.

— А что тебя интересует? — Лариса пересела на велотренажер, помчалась в даль светлую.

— Все. Буквально все, — коротко отозвался Игорь и пошел прочь, толкнув по дороге боксерскую грушу.»

Через три дня Лариса представила ему полный отчет о своем посещении этой квартиры. Просветила хату как бы изнутри, каждую деталь описала. Кроме того, умудрилась даже дать психофизиоматические характеристики Ахмета и других постояльцев, умница! Игорь всегда предполагал, что самые лучшие психологи — это проститутки. Подоспели и сведения, собранные в наружном наблюдении Рябым и Лехой. На столе перед Игорем лежали разложенные фотографии. Многое уже было ясно. Ахмет — звено средней величины в азербайджанской диаспоре. Практически, все они связаны друг с другом в монолитную цепь. Вырвешь одно колечко из этой цепи, а толку все равно не будет. В Москве почти шестьсот тысяч азербайджанцев. Иногда в сезон их наплывает до миллиона. И чтобы не кричали в Баку, вся эта слаженная армия управляется оттуда. Там их главный генеральный штаб. А штаб поменьше, оперативный — в посольстве. И еще мощная поддержка местной администрации, мэрии, префектур, милиции. Все переплелось в этом клубке. Размотать его пока невозможно. Но вот Ахмет… Кем он прикрыт в милиции? Игорь постучал пальцем по одной из фотографий.

«— Знакомая физия, вам не кажется?

На снимке из „волги“ вылезал щекастый дядя. И вот он снова, на другом фото, почти в обнимку с Ахметом. Миша, с небольшим шрамом над верхней губой, и Сергей наклонились над столом.

— Здесь он без формы. А с погонами выглядит приятней, — произнес наконец Мишель. — Майор Котюков, вот кто это такой.

— Точно, он, — согласился Сергей. — Оперуполномоченный из отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Вместе со „зверями“ из одной кормушки жрет.

— Будем разрабатывать, — сказал Игорь, переворачивая фотографию лицом вниз. — Вызывайте снова Рябого и Леху.»

Теперь пошло наружное наблюдение за майором Котюковым. Опер уже настолько заелся, что потерял бдительность. Зафиксировать его контакты с Ахметом и присными длиннофокусным фотоаппаратом удалось довольно легко. Каратов умудрился даже записать на магнитофонную пленку беседу между ними. Полный ажур. Очень откровенная беседа. Помощник Игоря по оперативным разработкам, Гена Большаков, собрал еще кое-какие сведения из прошлой и настоящей жизни майора Котюкова, бравого и неподкупного борца с незаконным оборотом наркотиков. Вполне достаточно, чтобы выходить на арену. Кононов довольно потирал руки: молодцы! Оставалось добавить лишь заключительные штрихи. Он встретился со знакомым вором-домушником, дал ему адрес, по которому проживал майор. И целлофановый пакет с кокаином.

«— Вот, смотри, Коля, — квартира и дверь вполне стандартные, для тебя — пустяк. Двадцать третьего, с утра, он на дежурстве. Домой возвратится к одиннадцати. Жена сейчас в больнице, что-то у нее нелады со здоровьем. Сын в школе, с трех до семи — на тренировке. Это время — твое. Пакет спрячешь в туалете, за сливным бачком. И ничего не трогай. Ни единой булавки. Затрату твоего рабочего времени компенсирую.

— Главное — чтобы трудовой стаж не прерывался, — усмехнулся домушник.»

Следующие инструкции получили два бойца с боксерскими навыками. Кононов также передал им адрес и фото майора Котюкова.

«— Не раньше, и не позже двадцать третьего числа, — предупредил он. И никакой самодеятельности. Не перестарайтесь. Особенно, ты — Петро! Вечно тебя заносит, как подъемный кран в урагане. Следи за ним, Длинный.

— Все будет красиво, как в балете, — уверили его бойцы. Игорь засомневался, что они когда-либо посещали Большой Театр, но вида не показал.

— Ладно, идите.»

К двадцать третьему числу были приготовлены два объемистых пакета с материалами. Отличались они лишь одним: в первом указывалось — где именно хранит майор Котюков кокаин, предназначенный для перепродажи Ахмету. Этот пакет должен был «отплыть» через надежного человека в ФСБ. Второй пакет Гена Большаков передаст в «Свежую газету», договоренность о встрече с «золотым пером» журналистики Ромой Корочкиным уже состоялась заранее. Если понадобиться, найдутся и другие газеты, но этот цепкий журналист и своего не отдаст, и чужое прихватит. Так что, все, вроде бы, в порядке. Пора переходить к заключительному аккорду «акции». Назовем ее, подумал Игорь, «Привет от Хмурого!»

9

Проводив взглядом авиалайнер с улетевшим Аршиловым и убедившись, что никаких накладок не произошло, Споров отправился из «Шереметьево-2» обратно в центр столицы. Несмотря на позднее время оставались незавершенными еще кое-какие дела. Полковник ФСБ вел свою «тойоту» столь лихо, что его пару раз тормознули незадачливые гаишники, выслушав теплые комплименты в свой адрес. Больше на трассе никто не трогал: передали по рации — не связываться. На въезде в город Споров начал сбавлять скорость. Первоначально он хотел заехать в «Свежую газету», но потом решил, что разговор с Бенедиктовым можно и отложить. До завтра. К тому же, вряд ли главный редактор сидит и ждет его в своем кабинете, покуривая трубку. А вот в другом месте — ждали. Споров остановил машину возле здания Мосдумы, всего в паре кварталов от знаменитой Петровки, 38, где ему когда-то пришлось поработать до перехода в Управление перспективных программ ФСБ. Вернее, работая в ГУВД, он еще в те далекие времена основные обязанности выполнял в тогдашнем КГБ. Имеющий уши — да услышит. Сейчас времена другие, все смешалось и каждый за себя. Никакие ностальгические воспоминания память Спорова не отягощали. Хозяин тот — у кого деньги.

В здании Мосдумы светились несколько окон. Государевы дьяки не спали. «Думу горькую думают — как жить дальше?» — злорадно усмехнулся Споров, проходя мимо вытянувшихся охранников. Он легко вбежал на третий этаж, направился в приемную одного из «приказных дьяков» — народного избранника Шиманова. На этого Шиманова, еще с андроповских времен у Спорова хранилось такое пухлое досье, что впору было сажать на раскаленную сковородку и отправлять прямиком в ад. Но по нынешним документам Шиманов был чист, как стеклышко — два высших образования, безупречная служба в органах, звание полковника, заслуженный мастер спорта, доктор юридических наук и прочая чепуха. Не хватало только звезды Героя, но это уже был бы перебор для человека, совершившего в прошлом серию уголовных преступлений. Споров и помог этому «юристу», оставаясь в тени, пролезть в Мосдуму. Более того, сделал его председателем комиссии по борьбе с организованной преступностью и коррупцией. Куда же еще сажать этого специалиста, не на канализацию же?

Сейчас в приемной Шиманова вместо приветливой длинноногой секретарши, озарявшей помещение в дневные часы, сидели одни мужчины — пара охранников и несколько «дойных» бизнесменов-предпринимателей, не совсем понимающих, зачем их вызвали в столь поздний час? Споров молча толкнул плечом дверь в кабинет избранника. Так находились сам Шиманов, его депутатский помощник Глотов и низенький лысый человек в роговых очках, как то неприятно сжавшийся на стуле. Те двое стояли перед ним и, судя по их разгоряченным лицам, только что орали.

— Работайте, работайте! — хладнокровно произнес полковник ФСБ, усаживаясь на угловом кожаном диване. Что-что, а «работать» они умели. «Пора и Глотову повышать статус, — подумал Споров. — Шиманова — в Госдуму, а этого — на его место.»

Помощник депутата между тем хрипло выговаривал маленькому человеку в очках:

— Слушай, Тарланов, мы же тебя по хорошему предупреждали: всю сумму ты должен был перевести сегодня. Говорили тебе об этом или нет? Ты, банкомет вшивый! Я курирую вопросы безопасности всего округа. У меня Мавроди на полу лежал, понял?

— Встать! — заорал вдруг Шиманов, брызгая слюной. Лицо его пошло красными пятнами. — У меня тут генералы стоят навытяжку, ясно? Короче, если завтра к пятнадцати ноль-ноль будет какая-то заморочка, мы с тобой больше беседовать не будем. Я на твою фирму напущу ОМОН, а тебя мордой в говно положим. Но это еще будут цветочки. Налоговикам мы тебя сдавать не будем. Тебя в лесопарке найдут. Я не жажду крови. И привык договариваться со всеми. Я человек прямой и не люблю, когда передо мной задом крутят.

— Ты все понял? — добавил Глотов, влепив Тарланову затрещину.

Со стороны эта сцена могла бы показаться фантасмагорической, но Споров лишь устало зевнул, поймав испуганный взгляд маленького человечка с большими доходами. А что он хотел: в комиссии по борьбе с мафией его встретят шоколадным тортом?

— Он все понял, — сказал Шиманов, потрепав Тарланова по щеке. — Давай, зови следующего…

10

На полу в квартире лежали трое кавказцев, скованные наручниками, и среди них — главный, ради которого они приехали — Ахмет. При «аресте» активное сопротивление оказал лишь один, широкий звероподобный абрек, но ему и досталось больше других: он не успел вытащить из тумбочки ствол, а сейчас находился без сознания, с пробитой головой, из которой сочилась кровь. «Выключил» его Сергей, рукояткой своего «ТТ». Часа на два, не меньше. Правда, и сам теперь прикладывал вороненую сталь к задетому кулаком глазу. Но в общем, все прошло, как по нотам. Игорь отошел к окну, уступив всю режиссуру «лейтенанту».

— Итак, начнем, — почти весело сказал Михаил. — Оружие, наркотики есть? — он «случайно» задел носком ботинка живот Ахмета.

— Нэт, начальник! — торопливо отозвался тот.

— Будем искать, — еще веселее согласился «лейтенант», а Леша уже вытаскивал из тумбочки завернутый в цветастый платок «Макаров». Поднес его к носу Ахмета.

— Чей?

Тот замотал головой. Второй азер лежал тихо, как мышка. Последовал удар резиновой дубинкой по печени.

— Ну что, не вспомнил? Малолеток тут принимаешь, да? А потом их на свой Кавказ сплавляешь, да? Ладно, сержант, поработай пока с ним, а вы приступайте к досмотру.

«Лейтенант» отступил в сторону, за дело взялся Сергей, который, казалось, только и ждал этого, продолжая лечить железом свой расцветающий под глазом синяк.

— Ну, с-суки… сейчас вы у меня быстренько запоете!

Обыск в квартире проходил быстро, по всем правилам сыскной науки. Содержимое ящиков летело на пол больше для внешнего эффекта, Игорь и так знал со слов Ларисы, где Ахмет прячет товар. Тот оказался крепким орешком, а вот его сородич заскулил уже через пару минут:

— Нэ надо бить, нэт ничего, нэт!

— А это что? — Леша вытащил с антресолей большую спортивную сумку, расстегнул молнию. Среди трепья и газет нашлись десять целофановых пакетов с белым порошком.

— Нэ знаем, нэ наше! Хозяева оставили! — со злостью выкрикнул Ахмет, глядя, как засмеялся один из «оперативников» в штатском. Его бесил наезд этих неизвестно откуда свалившихся ментов. Что они, в объезд Котюкова орудуют? Без согласования с майором? Или они из центрального управления?

Кононов встал перед Ахметом. Вытащив руку из кармана, щелкнул выкидным лезвием. Второй кавказец испуганно заерзал на полу. Для любого из них нож в чужих руках — как жало змеи. Игорь, нагнувшись, вспорол один из целлофановых пакетов.

— Похоже на кокаин, — сказал он.

— Так пока и запишем, — откликнулся «лейтенант». — Порошок белого цвета… — окончить фразу Михаил не успел: запищала рация.

— Третий, третий, я — пятый, прием.

— Слушаю, пятый, прием! — Игорь, взяв рацию, отошел к окну.

— «Звездочки» в ваш подъезд побежали. Четверо, — доложил один из оставшихся во дворе.

— Понял, будь на чеку, отбой!

Сделав предупредительный знак, Игорь выключил в коридоре свет и встал у двери. Рядом с ним застыл «лейтенант», напряженно вслушиваясь в тишину. Все замолчали, Сергей сидел на корточках между двумя кавказцами, готовый своими руками-лопатами сдавить оба горла, если бы те решились пикнуть. Так прошло несколько томительных минут. Что это: предательство, случайность? Кононов смотрел на входную дверь, размышляя. Неожиданно вновь запиликала рация:

— Третий, я — пятый. Это — охрана на «сиру», ложный вызов. Уже вышли, погрузились, отъехали. Прием.

— Понял, пятый. Конец связи.

Игорь передал рацию «лейтенанту». Тот, вернувшись в комнату, невозмутимо продолжил незаконченную фразу:

— значится так: порошок белого цвета, похожий на кокаин. Что скажете, уважаемые гости столицы?

— Нэт! — выкрикнул всего одно слово Ахмет.

— Нет, — повторил за ним Игорь. Он зачерпнул лезвием ножа порошок, поднес его к губам «задержанного» и взял Ахмета за волосы.

— Жри, мразь!

Тот дернулся, рассыпав содержимое на пол. Сергей тотчас же врезал ему левой рукой по почкам. Разинув от боли рот, Ахмет начал глотать воздух. «Сержант» ухватил его одной рукой на нос, другой — за черную бороду, раскрыв рот еще шире. Игорь всыпал туда порцию кокаина, потянулся за открытой бутылкой «Боржоми» и плеснул в глотку допрашиваемого газировки.

— Запей. Чье зелье?

— Нам прынеслы — давясь, отозвался Ахмет.

— Кто?

— Я его не знаю…

— Ну тогда съешь еще…

Новая порция кокаина последовала в раскрытый рот.

— Идиот! — смачно сплюнул Леша. — Говори, сдохнешь ведь.

— С кем на связи, прикрытие? — потребовал «лейтенант»:

— Давайте договоримся. Сколько вам надо? — медленно проговорил Ахмет. У него даже акцент стал исчезать от внутреннего перевозбуждения. Второй кавказец лежал тихо, да на него и мало кто обращал внимания.

— Взятка? Сержант, запиши.

Сергей, усмехнувшись, черканул что-то в блокнот, а пятый «оперативник», Рябой, уже включил видеокамеру. Пригодится.

— Позвоните майору Котюкову! — попросил Ахмет.

— Давай телефон. Это твое прикрытие? Из местного отдела по борьбе с наркотиками?

— Да…

— От кого получаешь кокаин?

Ахмет начал говорить. Вскоре речь его стала становиться все более вялой и неразборчивой. На губах появилась белая пузыристая жижи. Но и так сказано было достаточно.

— Все, отплыл, — произнес «лейтенант», поднимаясь на ноги. Кононов настроил рацию.

— Пятый, я — третий, прием. Как там?

— Все чисто.

— Выходим, отбой! — Игорь повернулся ко второму кавказцу. — А ты поедешь с нами в отдел.

— Друг твой пусть пока покайфует. — добавил «лейтенант» Миша.

Собрав в сумку целлофановые пакеты с кокаином и вырвав телефонный провод, пошли к выходу, ведя под руки «задержанного». Его затолкали на заднее сиденье «девятки», между Сергеем и Лешей. Обе машины, уже без «маячка» рванули от дома. Проехав несколько кварталов, остановились у заброшенной стройки. Самое удобное место. Кононов повернулся к пассажиру, процедил сквозь зубы:

— Вылезай.

— Нэт, нэт! — заголосил тот. — Нэ надо, нэ убивайте!

— Выходи! — Сергей с Лешей почти вытащили его за шиворот. Он упал на колени, потом повалился на бок. Пришлось поднимать за руки.

— Что за народ? — проворчал Игорь, заходя сзади. Развернувшись, он со всей силы дал ему пинка в зад. — Беги, живи и молчи, что видел. А Ахметке своему «скорую» вызови, еще не поздно.

Улепетывающий кавказец задал такого стрекача, что, казалось, в июльском небе стали вспыхивать новые звезды. Пока шоферы освобождались от фальшивых номеров, к Игорю подошел Миша, уже успевший переодеться в цивильную одежду.

— Смотри что мы нашли на этой хате, — сказал он, протягивая кофейную банку. — За батареей отопления. Там баксы, десять «тонн».

— Отлично. Одну штуку отправь Лариске, остальное поделите. Впрочем передумал вдруг Игорь, взглянув на часы. — Давай-ка ее сюда, сам к ней заброшу. Пока на «работу» не вышла, — добавил он, усмехнувшись. — Главное не зелень, а внимание.

— А с наркотой что делать? Как обычно?

— Как всегда. Пакетик оставьте для рассады, пригодится, а все другие сжечь!

Кононов не сомневался, что ребята выполнят все, что он сказал, можно не проверять. И молодец Миша, что не утаил находку. А мог? Нет, вряд ли. Не так устроен. А кто-то другой мог бы и не устоять. Но сейчас Игорь не стал загружать себя этой проблемой. Теперь интереснее — что там происходит с майором Котюковым, бравым борцом с наркопреступностью? Взяли его уже в нежные объятья наши боксеры? Но об этом станет известно через полчаса, не раньше. А еще лучше узнать обо всем утром. На сегодня хватит. Ребята уже рассаживались по машинам.

— Добрось меня до Ларисы, — сказал Хмурый шоферу. — И не жди. Обратно поеду на такси.

11

Рыжеволосая зеленоглазая женщина — из тех, которых в средние века сжигали на кострах, сладко потянувшись, подошла к нему сзади и прижала лицо к спине. Так и стояла, пока он завязывал галстук и с каким-то неудовольствием смотрел на свое отражение в зеркале. Сейчас его мысли были совсем далеко отсюда.

— Может быть, все-таки останешься до утра? — с какой-то надеждой спросила она. Только с этим человеком она чувствовала себя спокойно и в безопасности, словно на краткий миг обретая подлинную опору, мужа, любимого, семью. Но оба прекрасно знали, что это всего лишь видимость, одна из множества иллюзий, насыщающих мир.

— Нет, Лариса, — Игорь покачал головой. — Пора.

И больше на эту тему она с ним не заговаривала. Легко вздохнув, отошла в сторону, щелкнула зажигалкой, но так и не закурила, бросив пачку на стол, рядом с дорогими духами. Ей было хорошо известно, что Кононов не слишком-то жалует курящих женщин, да и вообще весь этот табачный дым. Ладно, можно и потерпеть. Она бы отказалась от гораздо большего, лишь бы он хоть раз посмотрел на нее иначе, попробовал разглядеть то, что скрыто глубоко внутри. Или там пустота, пропасть, сотворенная сотнями бравших ее мужчин? Порою она сама боялась себе признаться в этом. Проводив Кононова до двери, коснувшись губами его жесткой щеки, Лариса вернулась в комнату, села перед зеркалом, возле которого недавно стоял он и долго глядела в какую-то сумрачную безысходную даль, в расползающийся серыми пятнами туман, в небыль, где не отражалась ни она, ни люди, которые ее окружали, никто. И самое странное, что ей нисколько не хотелось плакать. «Никогда ни к кому не привязывайся — не сможешь отвязаться», — вспомнила она шутливую фразу Кононова, оброненную им когда-то.

— А ты? — вслух спросила она, хотя в квартире никого не было.

…Игорь отпустил такси за квартал от своего дома, шел один по пустынной улице, вдыхая ночной воздух и наслаждаясь негаданной тишиной. Почти во всех окнах был потушен свет, город давно спал, оставив незавершенные дела на утро, словно обещанное пробуждение ждало каждого из его жителей. Так или иначе, но отмеренное человеку время зависит не от него, не ему подвластно изменить сроки и сосчитать количество дней, за каждый из которых предстоит давать отчет на том последнем суде, где уже не будет нужды взывать к свидетелям. Свидетель твоего существования на земле есть, Он единственный, кто и будет тебя судить.

Приближаясь к подъезду, Кононов ощутил легкое беспокойство, тревогу. Внутренне напрягшись, он замедлил шаг, не поворачивая головы бросил взгляд влево-вправо. После покушения на него, случившегося три года назад, ему еще долгие месяцы мешал жить этот загнанный глубоко внутрь страх — ожидание худшего. Потом, казалось, все минуло, равновесие восстановилось. И вот снова… Он был безоружен, но продолжал двигаться вперед, к своему подъезду. Если хотят убить — тебя достанут везде: хоть в Кремлевских палатах, хоть в туманном Альбионе, если только ты не зароешься подобно червю в илистый берег Нила. Главное, не доводить себя до подобных ситуаций, любой конфликт может иметь разумное разрешение. Но если уж у тебя появился смертельный враг, то постарайся убить его первым. Правило, которому научила Игоря жизнь.

За кустами шиповника, росшими возле подъезда, скрывалась маленькая скамейка. На ней сидело два человека. Игорь не сразу разглядел их, а когда увидел — облегченно вздохнул. Тревога оказалась ложной. В поднявшемся навстречу милиционере он узнал капитана Евсеева, из местного отделения. Девушка осталась сидеть, не шелохнувшись. Она была одета в кожаные брючки и майку под американский флаг. Ну конечно же! Лера. Что она опять натворила?

— Вот. Провожу с ней воспитательную беседу, — озабоченно произнес капитан, пожимая Игорю руку. — Доставил прямо к вам, а дверь заперта. Решили подождать. Не в «обезьяннике» же ей париться?

— Ну и правильно, — согласно кивнул головой Кононов. — А что на сей раз?

— Да ничего страшного, — успокоил его Евсеев. — Впрочем, пусть сама рассказывает!

Валерия насмешливо и явно недовольно фыркнула. Кононов строго посмотрел на нее, но не проронил ни слова. Капитан Евсеев был его давний знакомец. Когда-то, лет семь назад с ним произошел просто анекдотический случай. Смех смехом, но дело могло закончиться для капитана, тогда еще лейтенанта, весьма плачевно: служебным несоответствием и увольнением из органов. Да и всему отделению бы не поздоровилось. А произошло то, что участковому Евсееву, обходившему в марте территорию, свалилась на голову сосулька. Бедняга рухнул без задних ног, а кто-то из сердобольно собравшихся свистнул у него под шумок «плетку» — пистолет «Макаров» прямо из кобуры. В те времена это еще считалось серьезным должностным проступком. И ведь был-то он без сознания всего минут пять, не больше. Старушкам ствол ни к чему, только пацанам, а где их искать? Милиция за два часа перекрыла всю местную шпану, без толку. Волей-неволей надо писать рапорт. Один выход: Евсеев прибежал к Хмурому, взмолился, чуть не падая в ноги — помоги. Все сделаю, другом будешь. Кононов сам на контакт с милицией никогда не шел, как многие его «коллеги». Но знал, что связь с органами, особенно с ФСБ, необходима и порою предельно взаимовыгодна. Аксиома, не требующая доказательств. Информация — это главное в любой сфере деятельности, здесь альфа и омега успеха. А тут такой случай! Конечно, поможем, сказал Игорь, нет проблем, не надо биться головой об стену, она еще пригодится: и голова, и стенка. Подняв всех своих ребят, Кононов уже через полтора часа вручил незадачливому Евсееву его любимый «Макар». Нашел его кстати, именно покойный Валерка, брат Валерии. Сейчас она сидела на скамейке, покачивая ногой и чиркая зажигалкой, нахально снизу поглядывая на разговаривающих мужчин.

— Все ясно, — сказал Игорь, усмехнувшись. — Спасибо, Иван, за заботу. Расписку в получении этого экземпляра писать не будем?

— Не стоит! — капитан засмеялся, махнул рукой и отправился восвояси, а Кононов, нахмурив брови, взглянул на свою «воспитанницу». Теперь, когда у нее никого нет — это кареглазое существо его «головная боль».

— А что «они», дядя Игорь? — почувствовав предстоящую выволочку, сердито взвилась Лера. — Проходу от этих черных нет. Сами, блин, знаете! и она вновь чиркнула зажигалкой, пытаясь закурить.

— Значит так, — раздельно произнес Кононов, выдержав паузу по всем театральным правилам Станиславского. — С этого часа жить будешь в моей квартире, под моим присмотром. Потом решим, куда тебя пристроить, в какой колледж или на работу. В Гринвич или на Северный Полюс. С этой минуты никаких «блинов», никаких гулянок. Сигареты выбрось. У меня три комнаты выберешь себе любую. Вещи твои перевезем завтра. Через полгода ты можешь выйти замуж и, честно говоря, это было бы лучшим для тебя выходом. Хотя, сомневаюсь, что ты принесешь радость спокойной семейной жизни этому гипотетическому идиоту.

Лера фыркнула, словно норовистая лошадка, но выслушала его речь, притушив взгляд.

— И еще одно, — добавил Игорь, забирая у нее пачку сигарет и выбрасывая ее в кусты. — Это уже моя личная просьба. Не появляйся больше в этом звездно-полосатом флаге. Теперь не могу Америки.

— Хорошо, дядя Игорь, — покорно сказала Лера, поднимаясь со скамейки. — Будь по-вашему, мы не возражаем…

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

В дворницкой, больше похожей на чулан с единственным зарешеченным окошком, было тесно, мало пригодной для жилья мебели, еще меньше посуды, но очень много хозяина — громоздкого как шкаф старика, чей фас напоминал лицо Карла Маркса, только еще круче: бурная растительность лезла у него из ноздрей, ушей, закрывала губы, глаза и половину груди. Волосатый человек устроился тут очень уютно, к водопроводной трубе был припаян кран с раковиной, в углу стояло ведро, куда можно было опорожняться, имелся даже неработающий холодильник, где хранились кое-какие продукты и газовая плитка с чайником. Что еще нужно истинному философу, чтобы созерцать жизнь, ежели не из бочки, то из подобной каморки, похожей на камеру? Звали старика попросту: Каллистратыч и было ему семьдесят четыре года, из коих сорок девять лет он провел в различных тюрьмах и лагерях. Сидел он большей частью за воровство и бродяжничество, но давно отошел от всяческих дел, и последние годы — с приходом в Россию «демократии», его никто не трогал. И он старался никому не мешать, подметая по утрам двор и собирая себе на пропитание починкой выброшенных на помойку вещей, где порою можно было найти столь ценные предметы, которые просто просились в витрины антикварных магазинов. Однажды, например, он обнаружил три дюжины превосходно сохранившихся гравюр в подборке журнала «Русский инвалид» за 1882 год, снесенные глупым наследником умершей старушки к мусорной куче, а это находка оказалась буквально музейной редкостью. Словом, жить можно везде и всюду, была бы воля, а здоровьем Бог Каллистратыча не обидел. Его бы хватило еще лет на тридцать, даже не смотря на то, что он любил иногда прикладываться к бутылке. Все образование старика состояло из трех классов, но у него был какой-то особый природный ум, мужицкая прозорливость и неисчерпаемая тяга к самопознанию, жизнеустройству мира. А для чтения хватало и тех газет или книг, которые он находил на помойке. Однажды Каллистратыч оказал Кононову некую услугу, и теперь Игорь охотно приезжал сюда, особенно в те дни, когда ему хотелось отвлечься от собственных мыслей. Каждый отдыхает по своему…

В самый последний день июля он сидел в этой дворницкой, которая казалась еще теснее, яркие солнечные лучи заливали щербатый стол с чашками, три кошки лакали из мисок принесенное Игорем молоко, а Каллистратыч не закрывал рта, толкуя то об одном, то о другом. Речь его всегда отличалась странной особенностью: он мог говорить без умолку, порою даже бессвязно, перескакивая с места на место, но все равно она была подвержена некоей внутренней логике, словно хитрый старик нарочно нагонял тумана, прежде чем приоткрыть какую-то одну ему ведомую истину. Поэтому Игорь и не вступал в беседу, не перебивал старика: пусть выговорится. Ему было легко и просто с этим человеком, поскольку они ни чем не были связаны. В оставленной во дворе «ауди» скучал, ожидая его возвращения, Гена Большаков, настоящий друг, который относился к Каллистратычу с высокомерной брезгливостью и вряд ли бы без принуждения решился переступить порог этой каморки. И он никогда не понимал этих заездов Кононова «к Марксу». Но Игорь знал одну жесткую правду: нет злейших врагов, чем бывшие друзья, и нет больших друзей, чем люди, ни в чем не зависящие друг от друга. Потому-то он и находился сейчас тут.

— …у меня тут телевизора нет, но я и так знаю, что в мире творится говорил, а точнее — бубнил Каллистратыч. — Нам лапшу на уши вешать нечего, сами умеем… Народ российский до того запутали, что единицы остались, кто все их паскудство видит, у большинства — ни ума, ни памяти. Нет, не козлы они и бараны, которых на убой ведут, а растения. Козлы да бараны на Западе, их там кормят, стригут, они и блеют под дудку пастухов. Д-демократия!.. А у нас — хоть работай, хоть на кровати лежи, хоть голодовку объявляй испугаешь их! — все равно ни хрена не получишь. Наплевать. Значит, растения, кактусы. Им и воды не надо. Жалко, ей-Богу! Что ж делать? Воровать? Так ведь многие и на это не способны. А «способные» и так уже все разворовали, а все не успокаиваются: и ртом, и задницей… Страх давно потеряли, а о душе и не думают! А ты ведь нагим пришел, нагим и уйдешь, а то, что собрал в жизни — пусти на доброе дело, успей, пока час не пробил. Помнить будут, простится. Разбойников добрых на Руси душой принимали, особенно раскаявшихся. Из них-то лучшие монахи и выходили, потому что до самого дна бездны опускались, все зло видели и сумели подняться, очиститься. Господь всех прощает, в ком не оскудело покаяние. С Христом ведь кого распяли, знаешь? Двух разбойников. И кто первым в Царствие Божие вошел? Не апостол Петр и не праведники. А тот из разбойников, распятых, который сказал Христу: верую! Так вот, Дело давнее, а думать есть над чем. Вот ты и думай, Игорек, не хмурься.

— Тебе бы, Каллистратыч, в проповедники записаться, — усмехнулся Кононов. — Может быть, тебя в Думу двинуть?

— Нет, в Думу нельзя. В Президенты! — подсек старик. Игорь слушал его сквозь некую дрему, иногда думая совершенно о другом, улавливая и уличный шум за стенами каморки, и звук капающей из самодельного крана воды, но последняя эскапада Каллистратыча о Христе и разбойниках не прошла мимо. Странно, но и его мысли в последнее время шли в том же направлении, были созвучны бородатому философу-полубомжу. Гена Большаков, наверное, уже давно заждался в машине, но уходить отсюда не хотелось. Сейчас старик вновь монотонно забубнил о чем-то ином, прихлебывая из бутылки пиво, — о клятой действительности, что, в общем-то, было неинтересно, об этом говорилось повсюду, во всех салонах и подворотнях, и каждый видел свое решение, свой выход, и Кононов давно устал от этих «промыслительных бесед». Ему все больше и больше начинало казаться, что выхода вообще нет. Это тупик, в который мы все вошли, блуждая по лабиринту, идя за слепыми вождями. И теперь начинается самое страшное: всеобщая паника и давка. Но вот до него вновь донесся голос Каллистратыча. Того опять потянуло на тему «разбойников». Может быть потому, что самые главные преступники сидят там, в Кремле, и от этой темы, вошедшей в кровь каждого «россиянина» никуда не деться? Ни на какой кухне и ни на базаре. Только сейчас старик «ушел» далеко в прошлое, отправился в казацкую вольницу, к Стеньке Разину, к поволжским ватагам и Кудеяру, а после чуть затормозился в Гуляй-Поле Откуда знал столько, словно сам там был с ними, да вино по усам стекало? Тюремные университеты Каллистратыча оказались не хуже Лесотехнического, который в свое время закончил Игорь Кононов.

— Ведь все они были «авторитетами», «в законе», как сейчас говорим, рассуждал старик. — Все эти мастера эксов и налетов — и Махно, и Пархоменко, и Котовский, и Камо, и даже сам Сталин, только тот еще кой-чем обладал, помимо ума и воли — потом скажу. Каждый со своей братвой, которая почище нынешних будет. И отморозков, как нынче, гораздо меньше было, зря не палили. Хотя «стрелки» друг другу тоже назначали. Как сейчас. Два батьки Махно и Пархоменко — встретились раз на хуторе, чего-то они там поделить не могла. Первым делом проверили себя на предмет гранат и наганов. Вроде, нет. Охранники в сторонку отошли. Батьки заспорили. Пархом, красный командир, первым сигнал подал: у его бойцов в руках враз оружие появилось. А Махно только глазами блеснул: «Фокусник ты, Сашко, — говорит. — А теперь сюда смотри!» И из ближайшего стога сена станковый пулемет выдвигается. Посмеялись и разошлись вничью. Если б теперь так! А криминал любая революция к себе в первую очередь вербует. На кого же еще опираться? Она же потом и уничтожает их первым делом. Вот Мишка Япончик — крупнейший воровской синдикат организовал, по всей России, со своими наводчиками, барышниками, наемными убийцами — киллерами, аферистами, даже банкиры свои были. Дело свое знал добре, городовые кланялись, суды, и полиция в долю входили. Тоже как нынче, это я тебе для сравнения толкую. Даже бандюга Котовского от виселицы спас. А когда большевички пришли — понял, верх над ними одержать не удастся, надо менять игру. И влился со всей своей многотысячной структурой в Красную Армию, как раз к тому же Котовскому попал, бессарабскому разбойничку. Тот-то его и предал: видно, знал много. Всюду борьба идет, закладывают и свои и чужие. Выбился наверх, а хвост-то за тобой тянется, так что начинай отстрел своих «бывших». Потому и нынешних авторитетов грохают. Потому что знают они слишком много о тех, кого во власть двинули. В Думу, в Кремль, в банки. Руками фээсбэшников или конкурентов, стравить-то друг друга ничего не стоит, все как волки, на каждый шорох озираются, Настоящая война идет: все против всех. Смешно, а после Япончика криминал Одессы возглавил некий Ястржембский, медвежатник. Не предок ли того, который нынче у Ельцина домашние тапочки вынюхивал? Во как все повторяется! Даже фамилии и клички. И во Временном Правительстве был Станкевич, и у этих Тогда был генерал Рузской, предатель, отречение принимавший, и в наше досточтимое время, только буковку одну сменил. По кругу идет история. А уж попов Гапонов да Азефов не счесть, их теперь в каждой партии по пять десятков. Но Котовский, Япончика «сдав», не долго на солнышке лысину грел. Его другой чекист-уголовник — Зайдер прихлопнул, видно, слишком неуправляемым стал. И сейчас, кто слишком самостоятельную игру затевает — жди пули. А Зайдера еще один кавалер трех орденов Красного Знамени, одесский бандит Вальдман укокошил. Зачем им свидетели, чушь? Так и продолжается по сию пору. И конца не видно. Спишь, что ли?

Игорю хотелось спросить старика: откуда он все это выкопал? Но потом подумал, что вся история представляет из себя большую мусорную кучу, в которой одни что-то шарят и вытаскивают на свое усмотрение, другие находят контраргументы, а третьи просто проходят мимо, брезгливо зажимая нос. Но это твоя История, другой нет. Может быть, в третьем тысячелетии мы будем жить вообще без всякого прошлого. Поскольку на месте этой кучи дерьма соорудят новую — с мишурным блеском и позолотой, но пахнуть она будет все равно по-прежнему. Кононов сидел с закрытыми глазами, погружаясь не в чужое, а в свое прошлое. И уже не слышал монотонный голос Каллистратыча.

2

Пять лет назад, почти с такой же солнечный июльский день они выехали из Москвы целой кавалькадой. Путь лежал на юг, в Сочи. Маршрут известный, машины перегоняли не в первый раз. Предстояла не то чтобы легкая прогулка, но попутный отдых: море, виноградное вино и девочки гарантировались. Игорь не собирался бежать, у него оставалась кое-какая мелочевка в столице, да ребята бы и сами прекрасно справились, но в последний момент неожиданно согласился. Уговорили. Он и сам чувствовал, что надо расслабиться, отвлечься. Столько времени в постоянном напряжении! Почти семь лет на нервах. Все, хватит. Море, море, море…

Впереди шли два «мерса», за ними «тойота», «БМВ» и пара джипов «чароки», которые пользовались особой популярностью в Грузии. Заказы на все машины были уже приняты, клиентов искать не потребуется, да и сочинские авторитеты обещали подстраховать, если что. Все автомобили, понятное дело, числились в розыске, но номера давно перебиты, документы на все иномарки в полном порядке — выправили с помощью Флинта в автоинспекции. Здесь, в Москве, все равно не продашь, а Кавказ — это уже совсем другие республики. Там свои законы, вернее, полное отсутствие оных. Опасаться по дороге надо было не гаишников, а каких-нибудь отморозков. С этими даже разговаривать бесполезно, полные дауны. Поэтому в две пробитые «запаски» сунули кое-какое оружие. Раз в неделю все ребята обязательно ездили в тир или куда-нибудь за город — пристреливали оружие. Рядом с Игорем на переднем сиденье развалился Клим и болтал без умолку. Он как бы по праву занимал второе место в их сообществе, но никто еще не знал, что он начинает «подсаживаться на иглу». Да, травкой баловался, замечали, но Клим успокаивал: это же не какая-нибудь «чернушка» или «винт», я хорошую «дурь» потребляю и понемногу, когда захочу — брошу! Игоря не устраивали его «аргументы», уж лучше бы снимал свои стрессы водкой, хотя тоже не дело, а все эти разговоры про «силу воли» самообман. Уж если попал в наркотическую зависимость — все, труба! Потом, за «дозу», ты будешь на все согласен: последнее у товарищей украдешь, предашь, мать родную зарежешь. Единственная забота — где достать денег на новую порцию «лекарства». Мозг усыхает, постепенно в полную скотину превращаешься. А наши «правозащитники» еще думают эту дрянь легализовать, как в цивилизованных странах. Понятно, ведь это — деньги, и очень крупные, возле них столько народа кормится, и бизнесмены, и политики, и милиция Да что говорить: целые государства за счет «дури» живут! Сколько раз он рассуждал на эту тему с Климом, предупреждал по серьезному — все без толку. Изящный, невысокого роста Клим, сын высокопоставленных родителей, на досуге баловавшийся стихами и музыкой, почти плейбой, считал это прерогативой светского образа жизни, богемы. Вот пусть другие, быдло, водку жрет, а мы травку. Конечно, он был неординарным человеком, природа отпустила ему много талантов, другим до него далеко, но если ты хозяин своей судьбы — что же ты ее гробишь? Но предупреждения Игоря не действовали. А дальнейшая дорога наркомана известна: сначала легкая «пятка», а потом пойдут и кокаин, и гашиш, и героин, и «колеса», и синтетика, и все вместе, — забудешь, как малую нужду справлять правильно… Вот тебе и богема.

В других машинах ехали — Миша-Мишель, артист больших и малых императорских театров, мастер переодеваний и перевоплощений, белобрысый, как сноп сена; приятель детства Серега, Серж, бывший борец, накаченный словно мамонт, если бы его можно было бы сравнить с кем-нибудь из героев «Илиады» — то только с Аяксом Теламонидом, способен раскидать целую толпу; Валя Каратов, интеллигентный электронщик, вечно в технических новшествах; неприметный Леша, скользящий будто тень-призрак, бывший лейтенант КГБ, переведенный в резерв; Валера, молодой парень, двадцати лет от роду, влившийся в бригаду не так давно; еще один профессиональный спортсмен Петро, с перебитым носом, добоксировавшийся до серебряной медали на чемпионате СССР, а потом тренировавший детишек; Проктор, прозванный так неизвестно почему, может быть, за смуглый цвет лица — он был великолепным наперсточников и «кидалой»; Денис, долговязый медик, бросивший свою «Скорую помощь» ради новых друзей и новой жизни. Всего десять человек. Потом, в Ростове, к ним присоединился Игорь-маленький, который был отправлен вперед, проверять связи и готовить почву. Но в том, что произошло в дальнейшем его вины не было.

…При подъезде «к Сочам» набрали номер местного авторитета — Николы, благо сотовый здесь срабатывал. «Здорово, братан, мы уже рядом. Давай, встречай в районе аэропорта!» Вышли из машин размять косточки, Серж с Петрухой стали друг другу приемчики показывать, Каратов на травке валялся, в общем, ждали. Переезд все-таки был довольно утомительный, почти сутки в пути. Затем отправились вслед за Николиным «БМВ» в гости, бросили машины на его охраняемую стоянку и разместились в гостинице. Сначала остановились в «Жемчужной», где сняли пару люксов на имя одного из депутатов, чьим официальным помощником был Каратов, и легли на пару часов соснуть. Кроме Проктора, у которого здесь жила родня; он уехал к ним, прихватив с собой Игоря-маленького. Поспавши, спустились в бар — чего-нибудь пожевать и выпить. Что поразило — так это обилие «зверей», все какие-то настороженные, косятся. Вышли в холл за газетами — то же самое. Видно, загребают под себя Сочи на корню. Поднялись к себе, посмотрели местный «телик», полюбовались с балкона десятого этажа Черным морем, зелеными волнами в начинающем багроветь закате и, не сговариваясь, решили поменять обстановку. Перезвонили Николе. «Что-то тут не очень нравится — кругом „черные“. Может быть, чего-нибудь другое поищем? Подумай, а мы пока в бассейне поплещемся. Перезвони на мобильный». Валера по межгороду с Москвой соединился, у него там сестренка оставалась, лет двенадцати, сорвиголова, жила с бабусей, глаз да глаз нужен. Игорь чувствовал, что их приезд кого-то насторожил, но не мог понять — в чем дело? Заметил это и Леша, ну, он-то в КГБ работал, ему положено шестым чувством чуять. А Клим расслабился, очевидно, уже успел покурить втихаря. Пока плавали и обсыхали, подкатил Никола на микроавтобусе «додж». «Собирайте шмотки, едем. Покатаемся покуда по городу, а там, в один пансионат двинем. Номера готовят, думаю, понравится. Тихо, красиво.» По дороге соскочил Петро, рванул к знакомой девахе, он сюда часто в свою спортивную бытность на сборы мотал, обзавелся женами. Игорь его отпустил, не говоря ни слова.

А пансионат «Зеленая роща», расположенный за чертой города на склоне горы, оказался бывшей дачей Сталина и его соратников из «близкого круга». «Вот так, — подумалось Игорю. — Кто бы мог представить, что придется ночевать в спальне Иосифа Виссарионовича.» Небось, кошмары замучают. В тот 1993 год Кононов еще стоял одной ногой в «демократической луже», но уже начал кое в чем разбираться и отряживаться. А за два года перед этим вместе со своей братвой ехал к Белому Дому на защиту, на полном серьезе думал, что решается судьба России. А она была уже давно решена, и без них. И не в Москве даже, а в других тайных канцеляриях. Так что все эти танки, растроповичи с автоматами, обкуренные мальчишки с полосатыми флагами, неподкупные трибуны собчаки и станкевичи, обиженные колбасой домохозяйки, все это было умело срежиссированной игрой, фарсом. Но тогда это смотрелось симфонически. Потом история повторится, только на сей раз всерьез. До октябрьских событий оставалось два с половиной месяца. Теперь Кононов не станет вмешиваться в разборки между паханами, облеченными властью: он лишь подойдет к Моссовету, увидит чмокающего Гайдара, послушает его провокационные призывы и уедет домой, чтобы не видеть безвинно пролитой крови. Русской крови. Его не будет интересовать дележка пирога под названием «Россия», устроенная членом Политбюро Ельциным, генералом-предателем Руцким и чеченцем Хасбулатовым. Никому из них Россия была не нужна, только то заветное кресло, за которое можно продать душу. Учиненную ими кровавую разборку «Си-эн-эн» будет взахлеб передавать на весь мир, с наслаждением комментируя каждый кумулятивный снаряд, от разрыва которого чьи-то очередные мозги выплескивались на стену, и радости от резни русских русскими не будет предела. Игорь не станет выходить из квартиры три дня, зарастет щетиной, в полном одиночестве впервые в своей жизни напьется по-настоящему, разобьет телевизор и очнется под конец уже совершенно другим человеком. Но все это будет потом, через два с половиной месяца.

А пока они въезжали в ворота пансионата, поднимались по узкой извилистой дороге, мимо утопающих в зелени небольших домиков, где селились сподвижники Сталина, входили в арку большого прямоугольного здания в два этажа, выстроенного буквой «П» и окрашенного в ядовито-зеленый цвет, с любопытством оглядываясь вокруг. Номера располагались на втором этаже, а на первом — в одном крыле несколько столовых, в другом — сауна, бильярдная и кинозал. Для Игоря сняли спальню Сталина, которая выходила на террасу и соседствовала с конференц-залом. «Поговоришь ночью с приведением», пошутил Никола, вскоре отправившийся в город по своим делам. Остальные ребята расположились каждый в своем номере. Потом снова сошлись, как члены Политбюро, в конференц-зале. «Ну, что будем делать?» «Банька и девочки, что мы — хуже других.» Настроение у всех, кроме Игоря, было приподнятое. А его что-то вновь тревожило, может быть, вся эта атмосфера дома, сопричастность к прошлому, к духу Хозяина, который, как бы о нем ни говорили и чтобы, ни писали, сумел создать великую Державу, Империю, в чьем присутствии вставали и не решались садиться главы других государств. Почему в последние годы своей жизни он повернулся к Православию, к идее монархии, почему поднял первый тост после великой Победы за «терпеливый русский народ»? Какую тайну своего явления в этот мир он унес за собой в могилу? Кем он был — исчадием или мессией, рождающимся раз в тысячелетие? И как бы сейчас на локтях и коленях ползли к нему Горбачев с Ельциным и всей камарильей, доведись тому хоть на час подняться из гроба. Игорь усмехнулся, но досматривать «картину покаяния» не стал — ребята требовали развлечений. Опять связались по мобильному с Николой (замучили его, наверное, своими просьбами, но он вполне мог рассчитывать в Москве на ответное гостеприимство; правда, без Кремлевских палат). «Слушай, мы тут баньку заказали на 24–00. Телок не хватает. А по объявлению в газете брать неохота: пришли „коряг“ каких-нибудь.» «Понял. У меня есть пара хороших на примете. И еще у сутенера местного выберу. Вам пяток хватит?» «Вполне. Ждем.» В конференц-зале стоял длинный, покрытый зеленым сукном стол для заседаний, висел портрет Сталина, возле стен — шкафы с книгами, не только труды вождя, но много подарочных изданий из братских партий. Диваны для отдыха. Вся мебель добротная, старомодная, с инвентарными номерами. Игорь присел на стул к пианино, открыв крышку, пару раз ударил по клавишам. Звуки разносились по залу, гасли в тяжелых бордовых портьерах. И все вокруг строго, весомо, казенно, не то, что у нынешних «предводителей дворянства». «Так ведь у Сталина и нашли-то после смерти всего пару костюмов», вспомнил Игорь. Он оставил после себя не личные особняки с кубышками, а Державу. «Дай-ка, я сбацаю!» — попросил Серж и заиграл «Страну лимонию». Пока ждали девушек, Леша показывал «кагэбешные фокусы»: как в случае чего обыкновенной зубочисткой или спичкой пробить твоему противнику барабанную перепонку, как ткнуть в артерию, чтобы человек отключился и прочее. «А я знаю, как стать пьяным без вина», — сказал Денис-медик. «Как?» — больше всех Клим заинтересовался. «Вот тут, на ушной раковине есть одна точка. Надо кольнуть иголкой и порядок. Словно полбутылки водки выпил. Мы в медицине применяем, для лечения алкоголиков». «Врешь?» «Хочешь попробуем!» Клим отчего-то забоялся, зато в научном эксперименте вызвался принять участие Мишель. «Давай, доктор, только без вивисекции!» У Дениса все инструменты всегда с собой, на всякий случай. Кольнул. Непонятно, что там произошло в организме, но Мишель действительно, спустя пару минут, «поплыл». Даже по глазам видно. Пьяненьким стал слегка. Правда, он очень хороший артист, все знают. «Теперь, Денис, когда захочу нажраться, буду обращаться только к тебе, гораздо экономнее», — заявил он. Даже Валера, державшийся скромнее всех, заулыбался, расслабился. Ему-то это все впервые, надо поднимать парня. Так и шло время, пока девочки не приехали. И, надо признать, Никола постарался, хоть сейчас на конкурс. А может быть, они с конкурса-то и прибыли…

Спал Игорь как убитый, на широкой кровати с матрацем, набитом, вроде бы, соломой. Рядом лежала роскошная наяда, зарывшись лицом в подушку. Если когда-то здесь просыпался Сталин, вынашивая злодейские планы — как уверяют всезнающие Разгон и Радзинский, то очнувшийся ранним утром Кононов ничего кошмарного не почувствовал. Напротив, встал бодрым и умиротворенным, оставшаяся от вождя «черная аура» ничуть не давила, да и не было ее тут вовсе. Все — бредни! Надев спортивный костюм, выскочил на пробежку. Легкий туман расстилался над морем, скрывал вершину горы, к склону которой прижался, словно в поисках защиты, пансионат. А воздух — надышаться невозможно! После угарной Москвы это было нечто фантастическое. Правильно, что приехал — решил Игорь. Накрутив несколько километров, со спусками и подъемами, Кононов перешел на шаг, наслаждаясь тишиной утренней прохладой, любуясь обступившими тропинку зарослями берез, осин, какими-то причудливыми кустарниками с растопыренными листьями, величиной с ладонь. Пахли они изумительно. Приятная усталость разливалась по телу, так бы и остался тут навсегда. Взбодрившись в контрастном душе, он побрился и пошел будить своих друзей на завтрак, а то они с этими «кудесницами» весь день проспят…

В маленькой уютной столовой, обставленной румынской мебелью, все уже было сервировано. Блюда подавались услужливыми официантами, выбрать можно было практически все что угодно. После обильного завтрака, еще до того, как начало припекать солнце, покатались немного на лошадях, затем позвонили Николе. Он уже выслал за ними «Додж», и они отправились в город, оставив наяд в пансионате еще на сутки. Надо было заканчивать насчет машин. Здесь никаких проблем не было. В офисе Николы уже ждали заказчики, там же к ним присоединились Петро, Проктор и Игорь-маленький. Все иномарки, кроме «тойоты», на которой надо было возвращаться в Москву, «скинули» очень быстро. Деньги зеленого цвета положили в спортивную сумку, набив ее доверху и застегнув молнию. Вот и все. Решили еще пару деньков пожить в пансионате, а потом — домой! Но вышло по-другому.

После обеда они отправились в горы, на пикник, и уже расположились на поляне среди моря цветов и зелени, как неожиданно появился встревоженный Никола, Он отвел Игоря в сторонку и объяснил ситуацию.

— Пора вам сматываться, — сказал он. — В городе неспокойно, пошли чистки, шмонают всех подряд. Какой-то высокий милицейский чин из Москвы прибыл. Как бы вам не попасться под горячую руку.

— А пересидеть где-нибудь нельзя?

— Никак не получится.

Посовещавшись еще некоторое время, они решили так: выбираться из города разными группами, не привлекая внимания. Никола заказал билеты на самолет и поезд — для ребят, которые будут уходить отдельно от Хмурого. Сумку с «зеленью» и оружие оставили у Николы, в тайнике. Не пропадет. Сам Кононов, поплутав по улицам выехал из Сочи лишь к вечеру. На сей раз обошлось, хотя праздник сорвался.

Не останавливаясь, он гнал машину по трассе, словно пытался ускользнуть от Луны, от ее тени. Ночью это невозможно сделать, какую бы сумасшедшую скорость ты не развил, как бы не пытался убежать от самого себя. Игорь знал, что ему предстоит бежать всю жизнь, такую судьбу он сам себе выбрал, и не будет времени ни остановиться, ни отдохнуть. Отдыхают те, у кого нет цели, кто смирился с существующим порядком вещей, кто принимает ложь, как правду, а тьму — за свет. А когда наступит тот день, когда он сможет успокоиться? Когда на Луне высохнет кровь и вновь засияет солнце…

3

«Старик, безусловно, прав», — рассуждал про себя Игорь, вспоминая разговор с Каллистратычем и вновь возвращаясь к его словам о Христе и разбойнике. Примеривая их к нынешнему времени, а точнее — к безвременью… И он прав во многом другом. Например, в том, что русскому человеку (таково уж свойство его души) чужда вся эта западная демократия, рождающая благородных баранов, и неприемлема восточная самосозерцаемость, духовная изолированность. Он открыт, и в этом его беда, но и великое счастье, поскольку открытое сердце приемлет и зло, и божественную благодать — и исходит из него либо то, либо другое. Русский человек может быть или анархистом, или монархистом. А значит, или все отрицающим разрушителем, воспламеняющим своей гордыней и гневом небеса, или созидателем, защитником Отечества, пусть даже оставшимся ныне без предательски убитого Помазанника, но которое удерживает от падения в бездну сама Богородица. Россия все равно возвратится к своим истокам, к соборности и монархии. В свой срок. Разбойники и анархисты действительно близки друг другу, поэтому их и использовали во время тех революций, а потом уничтожили, потому что сами вожди всегда были замешаны в их «проказах». Уничтожают и нынче, идет аналогичный процесс. Намеренно или нет, но нынешняя организованная преступность изначально сформировалась как пятая колонна, чтобы быстрее все разрушить, развалить, разграбить страну, запугать ее население, простых граждан, поделить собственность, убрать неугодных, в том числе и политических деятелей. А сегодня, к середине девяносто восьмого, когда все «устаканилось», все позиции определены, каждый знает свой номер — у кого восьмой, у кого — шестнадцатый, кто в первой сотне, кто в девятой, когда почти закончилось становление нового российского порядка и выявлена раса новых русских (или «нерусских» — как угодно) господ, многие компаньоны, соратники по криминалу, исполнители прежних решений — уже не нужны, они опасны, особенно те, кто являются живым компроматом. Не нужны и те, кто понял, как и зачем его использовали, кто не хочет служить новой системе. Или идет в политическую жизнь сам. Так проходил отстрел авторитетов и «крестных отцов» в последние годы. Отар, Флинт и другие. Кононов знал чего стоит и сколько весит каждый из них. Он смотрел на сидящего рядом за рулем «ауди» Гену Большакова. Тот, словно почувствовав, что шеф вышел из своей мрачной задумчивости, лукаво проговорил:

— Уж слишком все спокойно, мне это не нравится.

— Что ты имеешь в виду? — отозвался Игорь.

— Да все. Затишье перед бурей. Банан из пижамы не вылезет, а его птенчик все чирикает, слух ласкает. Быть беде.

Большаков имел в виду нового премьера Кириенко, выскочившего весной на главный в государстве пост, как чертик из табакерки. Но по логике событий Кононов сам чувствовал это — ситуация в стране могла измениться в одночасье. Тогда все полетит в тартарары, уже в который раз за последнее десятилетие. Вопрос только в том: когда. А Гена, незаменимый помощник, умнейший парень, окончивший физмат МГУ, шедший с ним рука об руку почти с самого начала, обладал поистине животным чутьем на перемены. Кроме того, он умел мыслить масштабно и нестандартно, соединяя из разрозненных фактов и полуправд цельные прогнозы и планы. Составляя мозаичные картины, будто молодой Ломоносов. А внешне он походил на нижегородского экономиста-сайентолога: такого же небольшого роста, в очечках, с лысенкой и проворными глазками. Ни одно серьезное дело в последнее время не обходилось без его наработок или прямого участия. И Игорь отдавал должное его незаурядным способностям, хотя не собирался ставить выше других. По крайней мере, делать своей тенью. В здоровом организме должно естественно и слаженно работать все: мозг, сердце, глаза, уши, кровеносные артерии, кулаки, ноги, все У каждого своя функция — думать, следить, убеждать, подавать сигналы тревоги, даже выпускать в кровь адреналин, и в этом залог успеха или начало болезни, если какой-то из твоих органов начинает барахлить, вести свою игру, бунтует, отказывается повиноваться. Предает тебя. Здесь нет равенства, но нет и не должно быть намеренного выпячивания. Пуп живота твоего, возомнивший себя пупом земли, глупее разбитого зеркала, попрощавшегося с его мнимым могуществом. Именно такой «организм» и был создан Кононовым.

— Пока ты сидел в окопе у этого нового Аввакума, я тут прессу просматривал, и кое с кем переговорил по телефону, — иронично продолжил Большаков. — И вот какие новости. В сегодняшней «Свежей газете» две любопытные статьи. Обе написаны Романом Корочкиным. Строчит, как из пулемета, времени зря не теряет. Если хочешь взглянуть — они в «дипломате».

— А ты изложи своими словами. Сейчас нет времени.

— Значит так. Первая статья — по нашим материалам о майоре Котюкове и его наркоделишках. Парню хана. Пока он отлеживается в больнице, но на него уже дело заведено. По моей информации — в квартире был обыск, подставу нашли.

— Нормально. А вторая статья?

— О тебе. — Немного помолчав, отозвался Гена. — Поздравляю, вышел в герои дня.

Кононов негромко выругался. Вот уж чего не ожидал — так именно этого. С какой стати?

— Особо не тревожься, — произнес Большаков. — Корочкин на рожон не прет, изысканных приключений не ищет, потому-то там имен и фамилий нет. Но все узнаваемо. А ты там под литерой «Х». Хмурый. Имеющий уши, как говорится И факты из твоей биографии. Твоя дружба с Флинтом. Кое-какие эпизоды, но тоже размытые, чтобы не злить. Короче, суть такая: он тебя расписывает этаким лидером славянской группировки. Чуть ли не объявившим войну «черным». Статья вполне доброжелательная, даже чуть заискивающая. Вот только зачем это ему нужно?

— Вернее: по чьей просьбе заказана? — уточнил Игорь.

— И откуда у него появилась эта информация, — добавил Большаков. Кто-то из наших? Начать проверку?

— Не будем спешить с выводами. С подозрениями обождем. Запутаем и себя и людей.

— Как знаешь. Но материалов у него, судя по всему, достаточно. Хоть пиши роман с продолжением.

— Неплохо бы, при случае, побеседовать с автором, — задумчиво произнес Кононов.

— Устроим, — кивнул головой Геннадий, выезжая на окружную дорогу. До воинской части оставалось еще минут двадцать. — Да, кстати, до меня Тарланов дозвонился — просит о встречи с тобой. Какое-то дело. Очень встревожен. Кажется, на него кто-то «наехал».

— В среду, — подумав, отозвался Игорь. — В клубе.

Замаячивший перед ветровым стеклом низенький бизнесмен с голым черепом и в роговых очках тотчас же испарился, словно добившись согласия на аудиенцию. А Кононов снова вернулся к прерванным мыслям, как бы продолжая диалог с Каллистратычем, то, соглашаясь с ним, то оспаривая свое мнение… Если русский разбойник обретет веру, если его примет Церковь, если его можно будет назвать монахом-воином, то правда отныне будет за ним, он станет «правым», а значит — явится уже в иной ипостаси — врагом нового мирового порядка, насаждаемого по всей земле, причем врагом весьма опасным и беспощадным, поскольку запугать его невозможно, а уж слово у него никогда не будет расходиться с делом. Чтобы обезвредить такого человека, его будут пытаться вначале обмануть, дезорганизовать, переманить обещаниями или деньгами, уверить в бесполезности сопротивления, изолировать и, в конце концов, уничтожить. Так оно и происходит в нынешнее время. Независимых серьезных преступников в мире практически не существует (кроме отвязанных террористов или фанатиков, что одно и то же) — все идут на какой-то компромисс, договариваются с мироправителями и занимают свое, указанное им место в международной паутине, где зависли все видимые и невидимые спецслужбы, и финансовые олигархи, и теневые канцлеры, и секретные агенты, и тайные общества, и религиозные секты, и хитроумные каменщики, и прочие мудрецы, делающие на земле погоду. Все, кто не вписывается в эту систему, является слишком самостоятельным — убирается с пути. Россия не исключение. Напротив, здесь борьба идет еще более ожесточенная, решающая. Не хочешь подчиняться — пойдешь под землю. Вот так и получается, что кто-то гибнет от пули снайпера, сидящего на крыше спецбольницы, в кого-то якобы стреляет жена, запуганная до смерти, кто-то, никогда не жаловавшийся на свое здоровье, внезапно умирает в СИЗО от инфаркта, а кого-то отправляют на долгий срок в тюрьму за подкинутый патрон — и все средства массовой информации приветствуют правоохранительные органы… Браво!

— Ты что-то сказал? — спросил Большаков, искоса поглядев на него.

— Нет.

«Приехали, — усмехнулся Игорь. — Начинаю разговаривать сам с собой.» Он чуть высунул голову в боковое окно, подставив лицо бьющему наотмашь ветру. Жара в этот последний день июля стояла невыносимая. А мысли, словно осиный рой, неотступно следовал рядом, от него было нельзя избавиться, даже если твой друг выжмет предельную скорость.

Флинт, его товарищ и наставник, хотел создать криминальную империю с русским уклоном и пониманием православной Церковью. Причем пытался подчинить себе крупных российских евреев-олигархов, за что, судя по всему, и поплатился. Зарабатывать с их помощью деньги не удалось, да и вряд ли кому удастся. Там свой клан. Но когда его интересы пересеклись с Марком Лозовским, нынешним главным банкиром кремлевской Семьи, машину с Флинтом взорвали. Очевидно, люди такого уровня, как Флинт, не могут существовать вне силовых структур, иначе бы у них ничего не вышло. Шагу бы не дали ступить. Рано или поздно им приходится выбирать между взаимовыгодными контактами с высшими офицерами спецслужб и непрерывным прессингом в случае отказа от такого сотрудничества. А как бы он тогда в противном случае столь успешно боролся со «зверями»? Властям было выгодно это — наводить порядок его руками. К Кононову также, когда он достиг определенных «успехов» в своей деятельности, подкатывали из оперативных органов, спецур и прочих контор. Обещая обоюдовыгодное сотрудничество. Игорь присматривался, торопиться не спешил, тем более платить им деньги за «прикрытие». Хотя и не отказывался от личных контактов с местными ментами вроде капитана Евсеева. Решил так: лучше подождать, не светиться и ни в коем случае не искать никаких «выходов» самому. Всему свой срок, коли это станет неизбежным. Впрочем, у него и так было немало личных друзей в ФСБ, а здесь, в отличие от МВД, работали более толковые и менее продажные люди. По крайней мере, у них хоть сохранилось какое-то чувство боли за свою Родину Почему он сейчас вспомнил о Флинте? Может быть, потому, что идет его путем? Каллистратыч сегодня сказал, что наши русские князья, по сути своей, также были рэкетирами. Это уже много позже у них появилась какая-то идея, смысл, понятие централизации, чувство земли, почвы. Так и сейчас. Сначала грабили, разворовывали, а потом задумались. Вот, взять «южан». Для них Россия — не Родина, а оккупационная территория, чужая страна. Была бы возможность ходили бы гадить на Красную площадь. Демократов, с их новым мировым порядком, вся эта ситуация вполне устраивает. Опять же, разборки между горцами и русским криминалом — чем больше друг друга поубивают, тем лучше. Это — своеобразный буфер, «памперсы», прокладка, отделяющая власть от народа. «Зверь», грабящий Россию, гораздо удобней русского «авторитета». Тот, если не совсем дурак, в определенный момент говорит: «Стоп. Дальше разваливать нельзя, анархию надо прикрыть, да и людей жалко.» Загадочная русская душа явила в двадцатом веке такую степень предательства, омерзения, подлости, что страшно делается. Но в какой-то момент — это невозможно понять — она неожиданно бунтует, стряхивает с себя всю скверну и восстает против своих пришедших извне «благодетелей». Она очищается и находит спасительный для себя путь. Потому ее, даже, казалось бы подчинив себе, так боятся новые мудрецы-устроители… Ерунда, что преступник не имеет национальности — это очередная пропагандистская ложь. Грузины — они грузины и есть, чечены — чечены, а русские — русские. Человек, личность — он всегда и национальность! Ну а мелочь, шестерки, обкуренные наемники, шабесгои вот это и есть интернационал. То есть, дерьмо. Не зря многие «лаврушники» используют этот сброд, как туалетную бумагу, расходуемый материал. С их восточным умением «ссать в душу». Кстати, больше всего в разборках даже по официальной статистике гибнет именно русских. А высокопоставленные деятели, «выдающиеся» бизнесмены-певцы, артисты предпочитают общаться с горцами, подмявшими Россию под себя. Все будущие кандидаты в президенты, как на подбор — с ними. Либо с теми, у кого основное гражданство там, за бугром. И московский мэр, у которого эмиссары чеченцев спокойненько собирают дань на независимую Ичкерию, и генерал-страшилка из Сибири, предавший армию, и главный коммунист, и прочие. Даже усатый кинорежиссер, играющий в православные игры и псевдопатриотизм. Вот где настоящая мафия — мафия власти, связанная с финансовыми воротилами, международными проходимцами и спецурой всех стран. Вот это и есть «левые». А мы кто? Кто я? Ладно, будем делать свое, малое дело, шаг за шагом, ступенька за ступенькой. Не так резко и стремительно, как Флинт. Кто устал — пусть отойдет в сторонку, отдохнет, не мешает идти дальше. Просто попутчики нам ни к чему. Они могут шагать с властьпридержащими, но те никогда не поймут своим скудным умом, что им неожиданно досталось самое большое и бесценное, что есть на земле Россия. А вот что с ней делать дальше — не знают. И разломать окончательно не могут, силенок не хватает. Не дается. И Америка ваша тоже не справится, сама скоро лопнет. Нет, Каллистратыч, я — правый. Правее меня только стенка.

— Приехали! — сказал Большаков, тормозя возле железных ворот воинской части.

— Тогда сигналь, — отозвался Игорь. — Медикаментозное лечение пора заканчивать, начинаем хирургическое вмешательство.

4

Примерно в это же время, только совсем в ином месте — на Петровско-Разумовском рынке, возле одного из торговых павильонов лениво прохаживался белобрысый, непритязательно одетый человек, с небольшим шрамом над верхней губой. Метрах в двадцати от него застыли два негра, рассматривая витрину. Они изучали полки со стиральным порошком уже минут десять, казалось, давно пора сделать выбор — чем полоскать носки и трусы, даже если они так и приехали в них из самой Африки. Михаил плюнул, потешаясь над их сосредоточенностью. У выхода из метро ему «передал» их Леша, а тому — Рябой, который ввел их от Мосфильмовской, от одного из иностранных общежитий. Но где точно остановились эти нигерийцы, было неизвестно, хотя пасти их начали полторы недели назад. Эти общежития — что муравейник, и все на одно лицо. Но еще хуже, если бы они оказались китайцами, тех Мишель вообще не смог бы отличить друг от друга даже под увеличительным стеклом. А может быть, они вообще прибыли в Москву нелегально и, скорее всего, так оно и было. Так что соваться в этот муравейник бессмысленно. Гораздо важнее то, где эти ребята держат привезенный товар? А товара, по оперативным данным, они привезли много. Точное количество неизвестно, но счет идет на килограммы. «Гаш» качественный, видимо, таджикский или афганский. Неделю назад Петро приобрел у них «кораблик», на пробу, образец проверили у химиков — все путем. Потом к ним направили Сержа, на переговоры, они вроде пошли навстречу, но вскоре заосторожничали: то ли убоялись его внушительной внешности и стриженого бобрика, то ли вышли на более широкого клиента. Серж отвалил, но стало ясно: по дозам они продавать товар не будут, хотят отдать все оптом. Пусть другие «черные» со спичечными коробками возятся, местные, с Кавказа. Черный черному рознь. Мишель усмехнулся, подумав, откуда вообще взялись эти негры? Шут их знает, раньше такого не было. Три дня назад наконец-то выяснилось, какого клиента-оптовика они выбрали. Или он сам их нашел — тоже непонятно. Но появился некий, чуть пузатый «нос», с характерной внешностью и белозубой улыбкой, лет сорока. Кто — неизвестно. Пробовали проследить, но он на своей машине растворился, словно в тумане. Судя по всему, птица высокого полета. Москву знает, но, скорее всего, из заезжих. Или авторитет, или работает под него. Уверенный, наглый, с замашками. С неграми у него контакт получился, они еще встречались два раза — здесь, на рынке, но пока не договорились. Все осторожничают, никому не хочется проиграть. Тут три варианта: или кавказец собирается их кинуть, забрав товар, или негры — его, хотя вряд ли. Или они сыграют партию по честному и все пройдет гладко. Но не до конца. Во всех трех вариантах выход Хмурого предстоит в последний момент. И этот момент надо не пропустить.

К Мишелю подошел Игорь-маленький, бросил всего два слова:

— «Нос» идет.

Кавказец появился пустой, без сумки, значит, и сегодня ничего не получится. Все еще договариваются Министры иностранных дел! Мишель лениво пошел следом, поигрывая брелком. И куда они направляются? Вошли в скверик, сели на скамейку. Сначала разговаривали напряженно, потом появились белозубые улыбки.

— Гиви его зовут, — сказал Игорь-маленький, встав рядом с Мишелем, возле дерева. В левом уже у него была крохотная «муха», проводок тянулся к звукоулавливателю в сумке. Его купили в Англии, там он работал качественно, а здесь — то ли климат другой — порою начинал барахлить. Каратов его починил только к сегодняшнему дню. Сказал при этом, что будь у него лаборатория, мог бы сделать и получше. Он вообще парень с головой, один факультет вместе с Большаковым заканчивали. Негры разводили руками, Гиви тоже, прищелкивая пальцами.

— Говорит: чтобы они ему мозги не пудрили — время дорого. Он завтра уезжает «зону греть», — шепотом передавал Игорь-маленький. — Матом ругается.

— А негры?

— Они на наш мат не реагируют, прививку прошли.

— Не нравится мне что-то — Мишель поскреб пальцем небритую щеку. Сегодня он нарочно играл роль полу бомжа пьяницы, не зря когда-то поступал в Театральный: мастера сцены не получилось, но актерские задатки сохранил. — Не похож он на вора в законе, только перед неграми и пускать пыль. Но они все равно в нашей иерархии не разбираются.

— Сговариваются на завтра. Около цирка. В десять.

Они начали обмениваться рукопожатиями, но пока продолжали сидеть на скамейке. Один из негров был высокий и плотный, другой — пожиже, но оба с черными короткими кудряшками и косичками. Мишель подобрал с земли брошенную кем-то пустую бутылку и сунул в холщовую сумку.

— Пошли отсюда! — буркнул он Игорю-маленькому. — Нас заметили.

— Кто? — тому не надо было ничего объяснять, он уже шагал рядом, едва поспевая за длинноногим Михаилом.

— А там… какие-то типы в машине! — махнул рукой «артист», собирая по дороге пустую тару. — В «Москвиче» сидели. Что-то они мне не понравились. Мужчина и девушка. Так долго не целуются.

— Белые? — спросил Игорь-маленький, протягивая ему бутылку из-под портвейна.

— А тебе уже везде негры мерещатся? Мы все же пока не в Мозамбике… Ну что ты мне ее суешь, хватит, насобирал!

— Думал, пригодится «до кучи». Ладно, не злись, главное мы выяснили…

5

То Управление перспективных программ, вросшее в ФСБ как гриб и которое возглавлял полковник Геннадий Споров, было создано по инициативе одной из самых одиозных и алергененых фигур русской действительности конца двадцатого века — Марком Лозовским, когда ему на некоторое время удалось подмять под себя Совет Безопасности и войти в семью кремлевских фаворитов. Это был незаурядный, талантливый, умнейший человек, абсолютно беспринципный, жесткий и беспощадный к своим противникам. Вернее, противников, как таковых у него не было, они в любой момент могли обернуться его друзьями, попутчиками или фигурами, выпавшими из его шахматного поля. В зависимости от данной ситуации. Финансовый спекулянт, банкир, ученый-академик, политик, меценат, общественный деятель, олигарх, организатор самых невероятных проектов, — как его ни назови, он всюду оставался самим собой — Лозовским, пришедшим в этот мир с одной целью играть. Создавать схемы, тонкие конструкции, иллюзорные механизмы, с помощью которых можно манипулировать и управлять огромной людской массой, ее духовной энергетикой, вмешиваться в тектонические сдвиги современной истории и накладывать на нее пласты собственных замыслов. Его не столько привлекали деньги с их преувеличенным влиянием, или власть, вершины которой он не смог бы достичь в России при всем желании, сколько сама игра, тайное управление процессом. Это был, собственно говоря, паталогический гений, игрок. Причем, Большой Игрок, чья тень никогда не исчезает, а проявляется в каждом поколении, словно бы переходя из века в век. Сейчас наступило его время, самый расцвет могущества и важно было сделать как можно больше, а вернее, разрушить как можно сильнее то, что было создано не им. И Лозовский торопился, зная, что время это — не бесконечно.

Вот и теперь, чувствуя, как что-то пошатнулось в его гигантской империи, и даже не столько в ней, поскольку она могла бы простоять еще лет пять-десять, подпираемая его же электронными СМИ, а ощущая всеми молекулами своей плоти ворвавшиеся в мертвый воздух его конструкций гнев и прозрение, он начал искать новых выходов, путей, чтобы избежать накатывающую на него и ему подобных лавину. Рано или поздно это произойдет, но надо играть, играть до тех пор, пока не окажешься погребенным под нею, низвергнешься в объятия пославшего тебя, чтобы воплотиться вновь, в иное время и в ином поколении. Лозовский, прекрасный математик, аналитически просчитывал все варианты. В своей жизни он практически никогда не делал ошибочных ходов. Взять хотя бы Спорова, которого он метил двинуть на место председателя ФСБ. Или Аршилова. Это уже не пешки, но еще и не фигуры, хотя и разыгрывают свои самостоятельные маленькие партии. Пусть. Но в них заложена та же вязкая энергетическая суть, что и в нем. И здесь нет национальности: еврей, русский, татарин, они идут вместе. Идут на штурм, играют ва-банк. Ну, что же. Коли в обществе начинается прояснение умов, пора сделать неожиданный ход. И Лозовский решил убрать с шахматной доски одну из застарелых фигур, которая своим «выпадением» могла бы сплотить тающие ряды и позволила бы обвинить оппозицию во всех смертных грехах. Это будет всего лишь одна из «акций» в серии предвыборных проектов, но наиболее остро разящая, будоражащая общественное сознание. И далеко не первая в Большой Игре Марка Лозовского.

Так какую все-таки фигуру «снять»? В его аналитическом центре для этой роли предложили бывшего помощника Президента, одного из первых демократов. Мелковат Тогда бывший толстощекий премьер-министр? Все равно, это уже отработанный материал. Нет, не годится. К нему испытывают такую ненависть в каждом отдаленном уголке России, что мало кто опечалится его трагической гибелью. Нужен свой, но который еще пользуется каким-то влиянием. Смерть которого не вызовет ни смеха, ни радости. Представьте, что для этой цели мы выберем Новобарскую? Достигнем только того, что при известии об этом тяжелобольные в госпиталях начнут резко поправляться. Эмоции понятны. Но идея о жертве-женщине превосходна.

В Большой игре переплетается все и вся: политика, правоохранительные органы, преступность, искусство, религия, кумиры и идолы, большие и маленькие интересы хозяев и их слуг. Тонкие связи рвутся, налаживаются другие, паутина оплетает случайно попавшихся в сеть людей-мух, но и сами пауки находятся в постоянной опасности. Все крутится в броуновском движении. Вот почему не было ничего удивительного в том, что в этот день в известном особняке Лозовского можно было одновременно застать и самого хозяина, и заместителя министра МВД Аршилова, и того же полковника Спорова, и двух криминальных авторитетов кавказской национальности, и представителя президентской администрации, и крупного нефтяного магната, и каких-то деятелей из зарубежного посольства, и самого посла, похожего на резидента, и еще черт-те знает кого, кого и называть не хочется. А некоторые лидеры политических партий так просто шныряли в этот особняк через черный ход, как к себе домой. Все тайное рано или поздно становится явным: так написано в Евангелии. Но, очевидно, люди, творящие Тайну, не очень-то и надеются на ее абсолютное сокрытие. Они надеются на другое. Выиграть в этой жизни. Любой ценой!

6

Статью Корочкина о своей скромной персоне Игорь просмотрел вечером, на досуге. Называлась она несколько претенциозно: «Щупальца затаившегося осьминога». И подзаголовок — «Свет и тени в среде обитания». Удивило, что автор так скрупулезно изучил его биографию, хотя она и была изложена отрывочно, фрагментами. Откуда родом, чем занимался, как проходило его становление в криминальном мире. Эпизоды, конечно, тщательно подретушированы, смазаны, но кто знает — поймет. Откуда информация? Два варианта: или из соседних бригад, или кто-то из своих встречался с этим журналистом, и тот его очень умело «раскрутил». Это они могут, сыграть на тщеславии, развязать язык. Если так, то почему этот «кто-то» сам не пришел потом к Игорю и не признался, что сболтнул лишнего? Либо боится, либо уже крепко сидит на крючке у Романа Корочкина. Ладно, это еще полбеды. Тревожнее другое: статья носит явно провокационный характер. Его не только намеренно выдвигают против кавказцев, но высвечивают и мировоззренческие позиции, те идеи, которые он высказывал только в кругу своих близких. Сокровенные мысли о России, о ситуации в стране, прогнозы. Взгляд на криминальную обстановку изнутри. Что надо делать, чтобы навести порядок. Еще не пришло время, чтобы говорить об этом открыто. Чужие об этом еще не догадываются, а Корочкин уже знает. И выносит на обсуждение. Милое дело. Это уже — как оголение тыла. Словно ты держишь фронт, а к тебе забросили диверсионную группу. Самое неприятное то, что журналист вскользь упомянул о Движении «Единство — в согласии», которое было создано и официально зарегистрировано Минюстом в конце июня. В программных документах воссоединение славянских народов России, Украины и Белоруссии, цели как нельзя более благородные. Кононов, оставаясь все время в тени, принимал самое непосредственное участие в формировании этого политического Движения. И финансово, и организационно, как мог. Потому что это было не только его идеей, но и любимым детищем. И здесь не было абсолютно никакого криминала. Эта структура должна была быть одной из многих подпорок в будущем государственном устройстве. Не нынешней власти, а той, которая придет ей на смену. Но Корочкин пронюхал и об этом. Правда, его участие в Движении он как бы ставил под знак вопроса, лишь намекая. Хитрый журналист, ничего не скажешь. Не ухватишь и не припрешь к стенке. Профессионал. А профессионалов Кононов уважал в любом деле.

— … дядя Игорь, а вам уже говорили, что вы очень похожи на Джека Николсона? — прервала его размышления Лера. Она чистила возле раковины картошку и искоса поглядывала на него. Теперь его «воспитанница» была одета более скромно, в простом ситцевом халатике и тапочках на босу ногу. Аккуратно причесана, без косметики. Всем видом показывала, что исправилась: с подругами порвала, не курила, вечерами уходила в свою комнату, читала или слушала музыку. Правда, за последнюю неделю Кононов появлялся в квартире раза три, не больше. С экзаменами в институт Лера уже опоздала, теперь надо ждать следующего года, а пока она высказала пожелание посещать компьютерные курсы и серьезно взяться за изучение иностранных языков. Игорь одобрил ее намерения — в жизни все пригодится. Творец, видно, не обделил ее не только привлекательной внешностью, но и умом. Таким же был и Валера. Вспомнив о нем, Игорь слегка поморщился: теперь не воротишь. Не уследил, не спас, так хоть ее не просмотреть. «Просмотреть?» Странно, что об этом подумалось именно так, словно он и не видел ее, глядя на нее, будто она была самопередвигающейся вещью, а не молодой девушкой. Предметом, который нужно для чего-то сохранить, оберечь, а после передать в надежные руки. Чьи же? Больше всего Игорю хотелось бы, чтобы она повнимательнее присмотрелась к Гене Большакову — идеальная бы получилась пара, через полгода можно и свадьбу сыграть, и парню она нравится, но сама Лера почему-то относилась к помощнику Кононова равнодушно. Даже слегка враждебно. Что ж, сердцу не прикажешь, лучше и не вмешиваться.

— Опять какой-нибудь американский киногерой? — усмехнулся Игорь. Смотри лучше наши, отечественные фильмы. И не ищи ни в ком сходства. И знаешь, что я тебе скажу? — он чуть помедлил, иронично посмотрев на нее: Ты даже моих советов особенно не слушай. Живи своим умом. Потому что каждый советник поневоле советует в свою пользу. Может быть и я тоже, хотя сам об этом не знаю. Держись своего сердца. А когда сильный приглашает тебя уклоняйся, и никогда ничего не проси — сами придут и принесут все. Не верь словам, долгие разговоры искушают и расслабляют. Видишь, сам говорил, и сам же советы даю? Но это я тебе из книги премудрости Иисуса, сына Сирахова. Там еще так сказано: душа человека иногда больше скажет, нежели семь наблюдателей, сидящих на самом высоком месте для наблюдения… Мысль понятна?

— Ну вы, дядя Игорь, даете! — с восхищением произнесла Лера. Даже на стул опустилась, с ножом в одной руке, и с картофелиной — в другой. — И где это столько набралось? В какой трапезной?

— Мне ведь не двадцать лет, — отозвался Игорь. — Мы чай будем пить?

— Будем! — весело сказала Лера, бросая картошку в раковину. — Надоела мне эта мышиная возня с очистками.

— Тем более, она у тебя не особенно получается. В армии за такую работу я бы от старшины получил по шее.

— Но меня-то вы наказывать не будете?

— Поздно, — подумав, ответил он. Эта девушка ему почему-то нисколько не мешала, напротив, вносила в дом какое-то безтяготное оживление, словно легкий ветерок играл занавесками на окнах, а потом в его воздушные потоки попадал и он сам, хозяин квартиры и удивлялся: откуда вдруг потянуло этой свежей прохладой?

— Дядя Игорь, а я сегодня была на кладбище, — спустя некоторое время произнесла Лера. — Там у Валеры ограда сломана и гранитная плита — набок. Я даже расстроилась. Хулиганы какие-то, что ли? Аж бесит.

— Мы съездим, исправим, — пообещал Кононов. Потом, немного смущенно добавил: — Знаешь, как-то неловко, что ты меня так зовешь. Можешь просто по имени. Или — Игорь Валентинович. Как удобней. Смотри.

— Ладно, дядя Игорь, — ответила девушка. — Это я так, в шутку. А вот в вашей книге премудростей что-нибудь сказано про исполнение желаний? Как с этим?

— Интересные у тебя вопросы. Я тебе так отвечу, по собственному опыту. Человека делает человеком свобода воли, если ты силен духом, то можешь влиять на ход событий, на судьбу, и, в частности, на исполнение желаний. Ведь любое желание, кроме сверх чудесного, может быть выполнено при трех условиях. Первое — оно должно быть основным, главным на данном отрезке жизни, от всех прочих следует отказаться. Второе — ты должен сам для себя доказать необходимость этого желания, оправдать его проявление. И третье, это — время, терпение, приложение всех собственных сил.

— Мысль понятна, — вздохнув, сказала Лера. — Долго ждать.

— Но есть одно дополнение, — продолжил Игорь. — За все в этом мире надо платить. Ты расплачиваешься жизненной энергией, а порою тебе назначают высшую цену. Так что прежде хорошенько подумай, прежде чем выбрать самое главное желание. Многие ведь просто зачастую не знают, что же они на самом деле хотят, не так ли? Тебе не интересно? — Игорь остановился, заметив, что девушка украдкой зевнула.

— А я думала, вы волшебник, — сказала она. Он усмехнулся.

— Ладно, спокойной ночи. Постой, а о каком желании ты вела речь? Чтобы оно исполнилось?

На ее лице появилась загадочная улыбка сфинкса.

— Не скажу, — ответила Лера.

7

Корочкин в этот вечер оказался «безлошадным» — машина в ремонте, пришлось добираться из редакции до дома своим ходом. Время было позднее. Уже свернув в родной переулок, журналист почувствовал неладное. Мало того что прохожих ни хрена нет, так еще какой-то автомобиль за ним движется. Медленно этак, словно издеваясь, темно-вишневая «тойота». «Блин! Надо было остаться на ночь у Бенедиктова, как он приглашал», — подумалось Корочкину. «Или поехать к Катьке!» Впрочем, со своими врагами журналист умел договариваться к обоюдной выгоде, никогда не доводя их до крайности. Это только самые глупые репортеры лезут напролом, как отморозки, за что и получают промеж глаз пулю.

«Тойота» остановилась чуть впереди Корочкина, из нее легко выпрыгнул моложавый человек приятной наружности, в штатском. Но профессиональный журналист наметанным глазом определил в нем спецуру.

«Еще неизвестно — что лучше? — снова подумал он. — Братки или органы?» Но вида не подал.

В машине сидел Споров, наблюдая, как его заместитель по Управлению, подполковник Литовский, разговаривает с «золотым пером» «Свежей газеты». Сама газета лежала у него на коленях, свернутая в трубочку.

— Роман Витальевич, можно вас на минутку?

— А это обязательно?

— Садитесь-садитесь, надо поговорить.

— У меня не приемные часы.

— Зачем же упрямиться? Все равно будет по-нашему.

— Ну, извольте… Пару минут я вам уделю.

— Веселый вы человек, люблю таких!

Они сели в «тойоту»: Литовский на переднее сиденье, Корочкин — сзади, рядом со Споровым. Полковник чуть подвинулся и, без долгих предисловий, начал:

— Читал. Знаю. Ценю. И много у нас накопилось материала на этого Хмурого?

«Вот, Бенедиктов, сволочь, он продал!» — подумал Корочкин, а вслух ответил:

— Не знаю, о ком вы. Все мои знакомые очень улыбчивые люди.

— Ему хочется ваньку повалять, — пояснил Литовский. — Такой вот он человек — Жванецкий!

— Это я знаю, — сказал Споров. — Переходим ко второму вопросу. Информацию на Хмурого вам кто поставляет? С кем там у вас связь из его бригады? Мне это почему любопытно? Я к нему давно подходы ищу, а никак не получается? А вы взяли — и в миг кого-то оседлали. И как это у вас все так ловко выходит, Роман Витальевич, поясните?

— Работать надо, — грубовато отозвался Корочкин.

— Понял. Слышишь, Леонид? Прими к сведению.

— Слушаюсь, товарищ генерал! — дурачась, козырнул Литовский.

Обстановка в «тойоте» все больше напоминала дешевый балаган. Но то, что это было одной видимостью, все прекрасно понимали.

— Короче! — Споров взглянул на часы. — Нам нужен этот человек. Да и вы тоже, Роман Витальевич, потому что интересы наши уже давно пересекаются. Я достаточно ясно излагаю?

— Геннадий Анатольевич, а почему это он вдруг стал таким молчаливым? тревожно спросил Литовский.

— Я думаю, — отозвался Корочкин. — А вообще то, мне пора, извините.

Он потянулся к дверце, но Литовский оказался гораздо проворнее: перегнувшись через спинку сиденья, подполковник ловко ухватил железной дланью его причинное место и сжал так, что журналист взвыл от боли.

— Да не вопи ты так, Рома, всех перебудишь! — посоветовал Литовский, глядя на зажмурившегося Корочкина. — Мы же твои лучшие друзья, чего ты так? — но руку не отпускал.

— Хватит, он согласен, — произнес Споров. — Сдай нам этого человека. И ты свободен.

— До поры — до времени, — мрачновато добавил Литовский.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

В воинской части Кононовым был устроен оптовый склад. А сама операция с фальсифицированной водкой начала раскручиваться еще три с половиной месяца назад. Развелось слишком много этой фальшивой дряни, производство ее держали в руках, в основном, кавказцы, а батрачили в подпольных цехах местные бомжи, выходцы из Молдавии и Украины. И то им зачастую вообще ничего не платили, давали пинка под зад и отправляли обратно. Вот это и был настоящий звериный капитализм с наемным трудом полуголодных и абсолютно бесправных (но зато «свободных» — по демократическим законам) граждан. На спиртном качались огромные деньги, кавказцы богатели, скупали в Москве недвижимость, смазывали власть и милицию, чтобы весь маховик крутился исправно. Игорь решил чуть-чуть разгрузить их карманы. Коли государству до фонаря, почему самому не наступить им на хвост? Но для этой цели требовался человек, который был бы неизвестен в столичных криминальных и приблатненных кругах. И Кононов вылетел в Астрахань.

Там он встретился с Рудольфом Шальским, по кличке «Шаль», своим давним знакомым, который мало того, что был первостатейным аферистом, но еще и люто ненавидел «зверей». Еще в последние годы Советской власти, в Эстонии, он пытался взять под свой контроль поставку оружия, но нарвался на чеченов и те его чуть не забили до смерти. Обаятельно улыбаясь полным ртом золотых зубов, рассказывал об этом так:

— Хорошо, что их было шестнадцать человек, мне повезло, потому что они только мешали друг другу. Если бы было вполовину меньше — тогда худо. Но одного из них я точно отправил в больницу.

После этого Рудя Шаль перебрался в Астрахань, понимая, что против дудаевско-хасбулатовской машины не попрешь. Там его и разыскал Игорь. Сговорились быстро. Кроме благообразной и доверительной внешности, аферист имел кучу самых разнообразных удостоверений и бланков, вплоть до документа члена Государственной Думы и кандидата в Президенты России — для совсем запредельных дураков. Внушал уважение и быстро располагал к себе любого. Что еще нужно, чтобы действительно не стать губернатором в какой-нибудь из отдаленных провинций? Вернувшись в Москву, они разработали схему действий. Для начала купили у одного из алкашей-грузчиков его паспорт. Вклеили туда фотографию Рудольфа и зарегистрировали товарно-оптовую фирму в Раменском, на юридический адрес какого-то двухэтажного барака, предназначенного под снос. Взяли напрокат для Шальского «Вольво» с московскими номерами и пропуском от Госдумы. Барак немножко подремонтировали — чисто косметически, на всякий случай, завезли оргтехнику, секретарш-девушек с длинными ногами, наняли пару охранников в камуфляже. Потом через одного знакомого полковника-ракетчика сняли в подмосковной воинской части огромный ангар под оптовый склад. Выглядел он как нельзя внушительно: железнодорожные подъездные пути, пропускная система, военизированная охрана, и вообще армия! Здесь шутки плохи. Закупили за наличные «для знакомства» немного водки у различных фирм. Потом дали объявление в газету. Представительские функции выполнял Рудя, Кононов все время оставался в тени, а на контроле и для связи находился Гена Большаков. Сразу пошли звонки, стали подъезжать покупатели небольших партий. Дело закрутилось. Пора переходить ко второму этапу. Вернувшиеся деньги вновь бросили на закупку товара. Шальский внушал доверие поставщикам — они видели, что человек это солидный, основательный, со связями. Не каждому выделят вклад на ракетной базе. Кто-то видел его на какой-то презентации рядом с Иосифом Кобзоном и мэром, кто-то — в коридорах Госдумы и министерстве. В разговорах он ронял фразы: «Сегодня у меня встреча с Лозовским, вот завтра, если у Чубайса отменится…» или «Немного устал, только утром прилетел из Элисты, от Кирсана…» Словом, работу свою делал добре.

Через какое-то время поставщики стали отпускать уже большие партии и через частичную предоплату. И фирма рассчитывалась с ними аккуратно в срок. В конце июля пришло время для нанесения окончательного удара. Кононов и Шальский все разработали досконально. В двадцатых числах, сославшись на временные банковские неплатежи, Рудольф уговорил поставщиков, с которыми уже находился совсем в приятельских отношениях, отпустить товар под будущую оплату, но со значительными процентами. Летнее непокупательнее затишье сыграло свою роль. Те согласились. Шальский завез в ангар несколько вагонов с Люблинской торговой базы (то была фальсифицированная водка из Осетии), несколько — с Перовской (азербайджанский разлив) и десять фур с подпольных заводов Москвы и Подмосковья (где ишачили на грузин). Теперь надо было избавляться от товара как можно быстрее. Игорь не мог привлечь своих ребят к делу, потому что в дальнейшем на них могли выйти поставщики. То, что потом они начнут поиски и будут рвать на селе волосы, можно не сомневаться. Пришлось Шальскому потрудиться за пятерых. Половину товара он за пару недель раскидал по местным торговым точкам: поднатужился изо всех сил. Другую половину «скинул» знакомым перекупщикам — за полцены — и они разъехались по стране. Тридцать первого июля, когда Кононов и Большаков приехали в воинскую часть, ангар был совершенно пуст. Посередине, возле одинокого ящика водки стоял Рудольф Шальский и обезоруживающе улыбался полным ртом золота.

— С полковником я уже расплатился, секретарш уволил, оргтехнику из барака сдал, — отчитался он. Ему было, отчего улыбаться: чистая прибыль на двоих составила больше миллиона долларов. — Ну что, хлопнем по маленькой? и Рудя пнул ногой зазвеневший жалобным стоном ящик.

— Ага. Чтобы отравиться? — возразил Гена.

— Правильно, оставим им на память. Когда придут сюда разбираться будет, чем залить горе.

— Сегодня же уезжай в Астрахань и пока не высовывайся, — сказал Игорь.

— Билет куплен. Концы в воду, — ответил Шальский. — Ладно, будем прощаться, Но если тебе еще что-нибудь понадобиться — в этом же роде — ты знаешь где меня найти.

— Знаю, — отозвался Игорь.

Они тепло расстались и разъехались на своих машинах. Спустя некоторое время, Большаков задал висевший в воздухе вопрос:

— А ты не боишься, что горцы или их менты нас вычислят?

— Вряд ли. Сначала им надо будет найти Рудика, а это практически невозможно.

— А не проще ли было… — Гена не окончил фразу, но и так было ясно о чем он подумал.

— Нет, — ответил Игорь. — Это они — «звери», а не мы.

2

В кабинете полковника Воронова, начальника четвертого подотдела МУРа, который занимался незаконным оборотом наркотиков, было весьма накурено, потому что дымили все пять оперуполномоченных и даже одна девушка. Кроме хозяина, на чье приподнятое самочувствие табачный смог абсолютно не действовал. Грустить причин не было — сегодня они заканчивали операцию с неграми. Придут те с товаром или без — уже не важно, хватит играть. Если вновь явятся пустыми, придется вытряхивать из них гаш другим способом.

— …к тому же, Гиви предупредил их, что дневным поездом уезжает «греть зону», а он у нас «вор в законе», слов на ветер бросать не должен, продолжил Воронов, подмигнув подполковнику Мголаблишвили, честно исполнявшего роль «Носа».

— Вах! — отозвался импульсивный грузин, сделав пальцами «козу».

— Еще одно обстоятельство: негроидов разрабатываем не одни мы. Поздравляю вас с конкурентами, — полковник немного помолчал, выдержав паузу. — По оперативным данным, у них на хвосте сидит еще кто-то. Вчера мы засекли их в районе Петровско-Разумовской. И у меня есть все основания подозревать, что это люди Хмурого.

— Давненько мы с ним не пересекались, — заметил кто-то.

— Пересекались, пересекались, — утешил его Воронов. — Просто не замечали — когда, где и как. Чертовски осторожный и хитрый. Всегда, когда у нас где-то что-то срывается — ищи Хмурого. По крайней мере, процентов на пятьдесят замешан. С меня за него скоро погоны снимут.

— Так очень хорошо, — заметил Мголаблишвили. — Я имею в виду не то, что погоны снимут, а то, что возьмем сразу и негров, и хмуровских подельщиков. А там и до него доберемся.

— Как же, так он тебе и дался, Отар! Будто не знаешь, — отозвался начальник. — Это еще бабушка надвое сказала. Ты смотри деньги не потеряй.

— «Куклы»-то? — усмехнулся Отар-Гиви, перебрасывая спортивную сумку через плечо. Он взглянул на часы: — Некогда мне тут с вами. Меня черные ждут.

— По машинам! — скомандовал Воронов. Нечего было объяснять — кто что должен делать. Все и так знали. У каждого за плечами не одно задержание, автоматические навыки, опыт и годами выработанный нюх. А кроме того взаимодействие на уровне интуиции. Один Мголаблишвили мог спиной чувствовать, где в данный момент находится кто-то из его «подстраховщиков». На счету «легендарного Отара» — как его называли в МУРе — был захват в квартире пятерых своих вооруженных соплеменников-наркодельцов, когда ему пришлось «раскрыться», и он держал их на мушке в течение получаса, пока не прибыло подкрепление. При этом очень эмоционально объяснял, что с ними будет, если они только попробуют дернуться. Даже отказался от суммы, которая превышала его жалование за пять лет. «А хотелось?» — спрашивал его потом Воронов. «Да я был в майке и тренировочных, пушка у щиколотки, а карманов нет — куда класть?» — шутливо отвечал Отарик. Собственно говоря, он относился к наркотикам точно так же, как Хмурый, только играли они, хотя и на одном поле, но в разных командах. А может быть, и в одной, если посмотреть на это под другим углом зрения. Но на этом поле было столько противников — где свои, чужие — запутаешься. И цвет кожи здесь не имел никакого значения. Меняют не только его, гораздо большее. Черные, белые кровь у всех одна. Красная.

3

Ранним утром — еще не было семи — Игорь уже был на ногах: глотнул кофе, бриться не стал, позвонил Диме, шоферу, который еще выполнял и обязанности телохранителя, и они отправились на Востряковское кладбище. Озадачивало то, что могилу Валерия осквернил какой-то вандал. Такое случалось и уже было в прошлом — чаще всего это делалось умышленно. Особенно, если человек был связан с какой-нибудь группировкой, а уж если был похоронен ее лидер, то порою приходилось даже дежурить по ночам, чтобы избежать надругательств. Иногда на кладбищах взрывали памятники, а то и пришедших на годовщину смерти вдов с оставшимися друзьями. В жизни все-таки много больших гадов и мелких гаденышей, которые даже мертвому не могут простить обид или поражений, с уязвленным самолюбием, выжженные изнутри собственной злобой, с ядовитой ненавистью в сердце. Эти уроды живут во всех слоях общества, не только в криминальных. Завидуя человеку, боясь его или терпя унижения, не смея раскрыть рта в его присутствии и поднять глаз, они начинают мстить ему после смерти, низвергать, обливать грязью, взрывать памятники. Но больше всего их, конечно, среди лакейской интеллигентщины, набрасывающейся на очередного мертвого льва и толпой бегущей под знамена новой власти.

Так получилось, что сначала на Востряковском кладбище похоронили одного друга, а со временем пришлось выкупить несколько мест для погребения. Все теперь лежали рядом, ушедшие в разное время, но с одной судьбой. И Стас, первый их лидер, гибель которого потрясла всех и чью ношу пришлось взять на себя Кононову, и Меченый, и двое молодых парней, застреленных одновременно, и Боря — водитель Хмурого, и Валера, и трое других. А кто будет следующим? Игорю не хотелось об этом думать. Некогда они ввязались в похоронный бизнес и владели фирмами ритуальных услуг, но стоило ли так близко соприкасаться с коммерцией «последних прощай», нет ли во всем этом мистического, сакрального смысла? И слава Богу, что фирму пришлось отдать мэровским барбосам, обложившим непосильной данью все мелкие и средние предприятия. Легальный рэкет будет похуже криминального, тягаться с ним — рвать жилы, удушат налогами и инструкциями А места на кладбище, выкупленные впрок, еще оставались.

Дима застрял в «БМВ», а Кононов пошел по присыпанной песком дорожке к знакомому участку. Никого вокруг в этот ранний час еще не было. Памятник Стасу стоял целый и невредимый — у Игоря отлегло от сердца, он опасался, что повторится то, что происходило в девяносто третьем году. Тогда гранитную стеллу пришлось восстанавливать дважды, кому-то очень хотелось взорвать мертвый покой усопшего и плюнуть им всем в лицо. Разбивали фотографию Стаса, вырывали из земли крест, гадили прямо на могилу. Пришлось установить круглосуточное дежурство, парами, попеременно греясь в машине. Игорю хотелось выловить этих выродков. И как-то ночью, во время одной из засад, их поймали. Оказалось, двое бомжей среднего возраста. Хорошо, что сам Кононов был в машине, а то Петро и Длинный устроили бы самосуд, еле оторвал от них. Но досталось им все равно крепко. Потом их повезли на квартиру. Ясно, что по своей воле они бы всего этого безобразия не делали. Стали выспрашивать. Бомжей трясло так, будто на электрическом стуле сидели. Думали, наверное, бедолаги, что их потом отвезут обратно и закопают рядышком. Только живыми. Предложения такого рода были, а Серж еле сдерживался, тряся перед сизоносыми стволом, но Игорь восстановил тишину. Дело не в бомжах, а в том, кто стоит за ними. Наймет других, подневольных. Выяснилось, что подрядил их некий ушастый, с длинным носом и в дорогом костюме. Всего-то за ящик водки. «Похоже, что это Кирильчик», — сказал Леша, у которого была фотографическая память. Но Игорь и сам подумал о соседней бригаде, лидер которой — Крот — конкурировал со Стасом и люто ненавидел его. Но к смерти причастен не был. Там другие постарались, чечи. С ними разговор впереди. А Крот, значит, со своим помощником Кирильчиком, таким вот образом захотел достать Стаса после смерти. Еще раз нагадить, напоследок. А заодно и показать всем им — кто чего стоит. «Что ж, вызов принят», — произнес Хмурый. Давно пора разобраться.

…Постояв возле могилы Стаса, Игорь вспомнил его любимую поговорку: «Как могу, так и живу; как живу, так и могу…» А можно ли было жить иначе, если ты сам выбрал этот путь и попал в ту среду, где достиг лидерства? Наверное, нет. Еще он говорил, что если волк съел твоего врага, это не значит, что он стал твоим другом. Конечно, потому что дружба — это нечто иное, чем просто общие интересы и род занятий. И надо беречь ее, как редкий бриллиант, найденный тобой на дороге. Стас понимал его. Потому-то горше всего переживал предательство. И не мог поверить, когда это случилось, за что и поплатился жизнью. А что он унес с собой, что унесем мы? У гроба карманов нет…

— Ничего, скоро… — вполголоса произнес Игорь, думая о том человеке, который был повинен в смерти Стаса.

Потом он перешел к другим могилам, сосредоточенно постоял возле каждой. Все прощальные слова давно сказаны, новые будут лишь отголоском тех… Здесь было все в порядке, лежали цветы, принесенные вчера Лерой. С фотографии под оргстеклом на него улыбчиво и чуть наивно смотрел молодой парень, очень похожий лицом на свою сестру, словно выспрашивая: ну, как вы там?.. все суетитесь, ропщите?.. было бы из-за чего а Лера?.. Игорь почему-то вздрогнул, впервые подумав о ней, как о некой тонкой связи между тем, что было и что будет. Повернувшись, он пошел прочь, все убыстряя шаг.

— Теперь на Цветной бульвар, — сказал он Дмитрию, усаживаясь в машину.

4

На сей раз первыми пришли негры, а Гиви-«Нос» что-то запаздывал. Оба африканца — с заплечными рюкзачками, но пришли ли они с товаром или нет неизвестно. Может быть, «гаш» у кого-то третьего. Или они повезут грузина на съемную хату. Возможны варианты. Место возле цирка людное, с обеих сторон Цветного бульвара потоки автомобилей в разные стороны, у рынка куча тачек на приколе. Товар может быть в любой из них. Сами негры выбрали себе скамейку напротив типографского комплекса «Литгазеты», крутили курчавыми головами и лопотали по-своему. «Нос» появился в четверть одиннадцатого. Вальяжный, чуть пузатый, без сопровождения.

— А кореша его где-то рядом, — произнес Игорь, повернувшись с переднего сиденья к Сержу. — Не может он с такой суммой один. Кто-то подстраховывает.

— Если только не «кукла», — отозвался тот.

— Все равно. На афериста-одиночку не тянет. Тянет знаешь на кого? На мусорка. Давай, подождем еще немного, понаблюдаем.

Наблюдали за передвижениями в толпе, за стоявшими машинами, лотошниками и другие ребята — Леша, Рябой, Игорь-маленький, Петро — в разных точках Цветного бульвара. Связь по рации держать было нельзя, пользоваться звукоулавливателем и другими техническими штучками — тоже; если операцию разрабатывает МУР, то засечь их было бы очень легко. На Петровско-Разумовской попробовали один раз — и хватит. Отнять товар и деньги просто, но еще проще с ними же и залететь. Месье Воронов, муровский Мэгре, спит и видит, как бы перехитрить Хмурого. Оба были достойные друг друга противники. А чутье подсказывало Кононову, что дело не чисто. Надо быть начеку и ждать.

Гиви пошел к неграм, по-хозяйски расположился между ними. Сумку опустил на землю. Стали разговаривать. Появился ветхий старик с палочкой и панамке, шел, еле передвигая ноги, останавливаясь после пяти шагов. Добравшись до их скамейки, присел с краюшку — глаза от усталости слезились, руки дрожали, взгляд склеротика, одышка. Негры и Гиви лишь покосились на него и больше не обращали внимания. «Ну, Мишель, дает!» — хмыкнул Серж.

— Показывает деньги, — произнес Игорь, наблюдая за Гиви. Тот расстегнул молнию на сумке — дал взглянуть, но когда плотный негр попытался сунуть туда руку, сердито одернул его. — Все правильно. Теперь ты показывай свой товар. А его-то и нет…

Негры стали что-то объяснять грузину, он слушал, недовольно выпятив нижнюю губу. Потом, будто случайно распахнул куртку, вроде бы жарко стало, а сумку поставил себе на колени.

— Пушка за поясом. Нарочно открыл, дает им понять, — сказал Игорь. — А они предлагают съездить за товаром. Кто здесь кого дурит?

— Все — всех, — вздохнул Серж.

— Похоже на то, — согласился Игорь. — Охота идет, а собаки прячутся от зайцев.

Он чуть наклонился к боковому окну; Леша, проходивший мимо, обронил всего два слова:

— Наружное наблюдение, — и в вразвалочку пошел дальше, листая на ходу какую-то брошюрку.

— Он засек их, — сказал Игорь. — Хорошо, что вовремя. Пора сматывать. Пусть теперь Воронов сам разбирается с этими неграми.

Серж вышел из машины, щелкнул зажигалкой и закурил. Увидев условный отходный знак, разваливающийся на глазах, старик поднялся со скамейки и, ковыляя, побрел прочь.

— А как хорошо начиналось! — произнес Серж, залезая в «БМВ». Дима включил зажигание, пережидая проносящийся мимо поток. Никто из них уже не смотрел в сторону той троицы, которая снялась с лавочки и перешла ближе к проезжей части. То ли собирались голосовать, то ли перейти бульвар. Словно по мановению волшебной палочки, возле них тотчас затормозили две «девятки», из которых выпрыгнули несколько человек. Отар Мголаблишвили уже держал плотного негра за вывернутую назад руку и черную, очень удобную косичку на затылке, выгнув его дугой. Все произошло в считанные секунды.

— Се ля ви! — прошамкал ветхий старик, оборачиваясь на шум и провожая взглядом отъезжающие «девятки».

5

На Беговой, когда Кононов сворачивал в переулок, к его «Мерседесу» впритык проскочил какой-то белый «жигуль», ударив боком по передку. И затормозил впереди. Игорь выключил зажигание, вышел из машины. Фара разбита, обшивка поцарапана, небольшая вмятина. Из «жигуленка» выбралась молодая женщина, лет двадцати пяти-тридцати.

— Я всего две недели как за рулем, — обиженно сказала она, словно это именно он был виноват в происшедшем.

— Это заметно, — согласился Игорь. — Ну что ж, как говорят в новых анекдотах: вы хоть понимаете, что подзалетели на квартиру?

— Будет вам! — тряхнула она каштановой головкой. Выразительное лицо, ясные синие глаза, красиво очерченные губы. — Я заплачу.

— Ну, разумеется. Обойдемся, насколько я понимаю, без ГАИ? Давайте обмениваться телефонами.

Незнакомка, которая была не слишком-то огорчена случившимся, вытащила из кожаной сумочки документы. При этом она продолжала говорить, что подержанные «жигули» купила только для того, чтобы научиться ездить, а после приобретает что-нибудь получше.

— Тогда вам надо было начинать с велосипеда, — вставил Игорь. Гораздо практичнее.

Она производила впечатление очень самостоятельной и явно избалованной вниманием мужчин женщины. Но действительно мимо такого редкого экземпляра трудно было пройти мимо и не заметить. И что самое удивительное — в первую минуту знакомства Игорь даже чуть растерялся — она самым странным образом походила на его бывшую жену, какой она была двенадцать лет назад. На какие-то секунды Кононову вдруг представилось, что это она и есть, а он вновь очутился в прошлом, в радужной, полной надежд молодости.

— Людмила Гринева, — прочитал он в паспорте.

— Мила, — поправила она. — Можете называть меня так.

Записав адрес и телефон, вернул документ назад. Так он и думал: разведена, детей нет, возраст — двадцать девять. Семнадцатого августа день рождения. Через две недели. Надо запомнить.

— Когда вы пришлете счет? — деловито спросила Гринева.

— А вы разве не собираетесь присутствовать при экспертизе?

— Нет. У меня постоянно не хватает времени.

— Поэтому вы и летаете по воздуху?

— К тому же, я вам доверяю. Вы не похожи на человека, который станет обманывать женщину.

— Смотря какую. Это вопрос формы и содержания.

— Когда-нибудь, на досуге, мы с вами поболтаем на эту тему, пообещала Людмила. — А сейчас мне пора. Я, собственно, приехала.

Закрыв ключиком «жигули», она махнула ему ручкой и пошла по тротуару к высотному зданию.

— Погодите, — нагнал ее Кононов. — Где здесь находится редакция «Свежей газеты»? Кажется, нам по пути.

— Вот тут! — удивленно ответила она, кивнув в сторону высотки.

— Теперь понимаю, почему мне знакома ваша фамилия. Светская хроника и все такое. Спектакли, премьеры, выставки…

— Только не говорите, что вам было скучно читать.

— Не скажу. Потому что практически не обращал внимания. Уж извините.

Они вошли вместе в здание, затем — в лифт.

— Вам на шестой, а мне на десятый, — сказала Мила.

— Еще увидимся! — так же деловито отозвался он, поймав ее странный взгляд.

В кабинет к Корочкину заглянула секретарша Бенедиктова, бросила:

— Рома, там тебя какой-то человек спрашивает, — и исчезла.

Журналист еще минут пять занимался с компьютером, потом встал, вышел в коридор. Около окна, рядом с цветочной горкой стоял мужчина среднего роста, лет сорока, ничем не примечательный: обычная стрижка, серые глаза, худощавое лицо, но взгляд — очень глубокий и внимательный.

— Вы ко мне?

— К вам. Я — Игорь Валентинович.

Мелькнула смутная догадка, но Корочкин не подал вида.

— «Х», — добавил Кононов.

— А я ждал этой встречи, — произнес журналист. Он действительно готовился к ней: его было трудно застать врасплох. — Как вам пришлась статья?

— Обычно спрашивают разрешение на подобные материалы. У тех персонажей, о которых собираются писать.

— Только в тех случаях, когда называются конкретные фамилии. Но если у вас есть претензии, то я готов принести свои извинения. А что вас конкретно не устраивает? — Корочкин вытащил сигареты и закурил. — По-моему, фигура «Х» описана весьма корректно, ничем не ущемлена. Напротив, даже с некоторым ореолом.

— Меня не устраивает сама концепция статьи, а ореолы здесь ни при чем, — ответил Игорь. — Ваш взгляд на корни криминальной обстановки в стране.

— Тут есть о чем спорить, — возразил Роман. — У каждого свое мнение, не так ли?

— Верно. Но это касается частных лиц. Вы же, обладая информационным полем, имеете возможность формировать его. В том или ином направлении. И у вас это, надо признать, здорово получается.

— Так я готов выслушать и вашу точку зрения, — сказал Корочкин, быстро соображая, какую выгоду ему может принести эта встреча? — Давайте говорить, доказывать. Вы хотите, чтобы я написал новую статью?

— Да. Но не персонифицированную, а с другим концептуальным характером. Если вас интересуют мысли на этот счет литеры «Х», — Игорь внимательно смотрел на него, словно оценивая.

— Согласен.

— Тогда, где и когда мы могли бы побеседовать?

— Да хоть сегодня вечером, если угодно.

— Отлично. Вы знаете ночной клуб «Кратер» на Юго-западе?

Корочкин знал об этом заведении с дискотекой: оно принадлежало двоюродной сестре Кононова и находилось под его контролем.

— Я приеду, — пообещал он.

— И еще одно. Те некоторые детали из биографии «Х» о которых вы написали в статье. Откуда вам о них известно? Вы, конечно, как говорят американские полицейские, имеете право хранить молчание.

— А я скажу, — отозвался журналист, у которого был заранее приготовлен ответ и на этот вопрос. — Один человек, с которым мы как-то познакомились на дискотеке. Я его за язык не тянул. Потом он, к сожалению, умер. Валера.

— Вот как? — произнес Кононов. — До встречи.

Идя к выходу, он с сомнением думал о последних словах Корочкина. Возможно, журналист говорил правду, и Валера мог разболтать лишнего, особенно под «дозой» или из-за мальчишеского тщеславия. А возможно и нет, и кто-то за его спиной ведет двойную игру. Всегда проще списать чужие грехи на мертвого.

6

«Воры в законе», «авторитеты» уже давно стали одной из самых весомых и влиятельных политических сил в России, поскольку криминальное сообщество это не только мощный экономический потенциал, но и хорошо разветвленная, эффективно действующая система. Ее можно сравнить именно с политической партией, имеющей своего лидера, или с тайным Орденом, где поставлена жесткая цель и существует железный устав, вроде ордена иезуитов. А могли бы преступные структуры принести пользу своему многострадальному Отечеству, не бессмысленно ли постоянно бороться с ними исключительно силовыми, карательными средствами? Многие лидеры этих «орденов-партий» наделены блестящими организаторскими способностями, твердой волей, предпринимательской жилкой, иначе бы им не удалось в труднейших нелегальных условиях создать свои «империи». Ленину не снилось. Не целесообразно ли привлечь этих людей к управлению региональными и федеральными структурами? Могут возразить: как волка не корми… Но. Во-первых, их не может привлекать долгая, изнурительная, психологически напряженная борьба не на жизнь, а на смерть с мощной государственной машиной. Во-вторых, многие из них также понимают, что главным источником внутренней гордости и умиротворения является ощущение полезности своей жизни — для других людей, для общества, в котором он живет, для России. В-третьих, необходим жесткий порядок, иначе горе-реформы окончательно развалят страну, а порядок этот может навести только тот, кто знает, как это делать. Они сами против беспорядка и беспредела. Так что преступные структуры, которые вписываются в систему, выгодны. Они знают свое место в политической игре, но сейчас происходит нечто другое — их используют в ином роде, в разделе и дезорганизации общества, в борьбе с конкурентами, в резне кланов с участием «славянских наемников». Гибнут-то, в основном русские. А те же чеченцы живут и процветают. Примерно об этом хотел побеседовать Игорь с Романом Корочкиным.

Он мог бы также сказать о том, что нынешний хаос в большей степени выгоден существующей власти, нежели криминальным сообществам. Он ею создан и в нем лучше ловить рыбку. Многие из высокопоставленных чиновников поднялись на взятках и тех долях, которые они получали от совместных «проектов» с преступниками, выступающими в тот момент в качестве «крыши». После перехода «жирных котов» на новый уровень, они стараются откреститься от тех, кто их «поднимал», избавляются от прошлых связей, от ставшего опасным «балласта», поскольку тот может выступить живым компроматом. Тогда они меняют криминальную крышу на собственную службу безопасности, вербуют в нее бывших генералов КГБ, а то и напрямую переходят под защиту спецструктур. «Подвинутые» (совершенно обоснованно) начинают мстить — вот вам и серия громких «заказных» убийств. Некоторые смиряются с таким оборотом жизни, другие уходят «в одиночку» на борьбу с системой и, в основном, быстро погибают. Но мафии — по западному образцу — в России нет. Тем более, «русской». Если в роли ее представителей выступает дерзкая молодежь, насмотревшаяся американских боевиков, готовая стрелять из чего попало и в кого придется — то это другое дело. От подобной «ботвы», прошедшей через первую кровь и почувствовавшей свою силу, серьезные люди стараются избавиться в первую очередь, чтобы потом не распутывать клубки интриг и не хоронить хороших парней.

Игорь хотел бы продолжить беседу и так:

— Флинт, о котором вы писали, месье Корочкин, называя его преступником № 1, испугал правящую касту своим чрезмерным усилением именно как политической фигуры и объединяющего лидера. Излишняя самостоятельность, возрастание авторитета на международном уровне, частичный выход из-под контроля тех, кто должен «контролировать преступность», да плюс пересечение интересов с идущими к власти банкирами и олигархами еврейской национальности решило его участь. С определенного момента он стал обречен, особенно учитывая его нежелание жить за пределами России и вывозить капитал на Запад. «Русская империя» (но не «русская мафия») которую он пытался создать, рухнула с гибелью этого незаурядного, выдающегося в своем роде человека. Естественно, не в одночасье. Расколы, раздраи, нежелание никого из оставшихся лидеров заменить ушедшего, взять на себя тяжелую ношу и ответственность за его дело, и, наоборот, излишняя самостоятельность некоторых «серых волков» — обозначали начало конца «русского синдиката»… Ведь что может лежать в основе объединения, если вдуматься? Пять пальцев. Первый — это дружба: в узкой среде и, как правило, на время. Второй — общий интерес (обычно, денежный; тоже до поры до времени — когда доходы уменьшаются, начинаются разбирательства между бывшими «друзьями»). Третий палец — личность. Лидер, способный организовать, подчинять и вести за собой. Но — пока он жив. А после смерти начинаются выяснения, кто могуче, и все распадается. Четвертое — это Идея. Самое прочное, что может существовать сколь угодно долго, но опять же, если она подкреплена финансово. И пятый палец в этом кулаке — общий враг. Пока «он» существует, объединение функционирует стабильно, потому что мобилизовано на борьбу. Но в мирных условиях приходится выискивать новых и новых «врагов», как в милитаризованном государстве. А постоянно «воевать» тоже невозможно, иначе все это уже перерастает в паранойю…

Игорь разжал кулак, глядя на свои пять пальцев и чувствуя прилив крови к голове. Он сидел один в комнате, из открытого окна доносился уличный шум, похожий на рокот волн враждебного моря. По которому предстояло плыть и плыть, днем и ночью, то удаляясь, то приближаясь к берегу, в полном одиночестве.

7

Если спуститься в жерло огнедышащего вулкана, то, наверное, почти такие же ощущения можно было испытать и в ночном клубе «Кратер» — клубы дыма, жара, грохот и гул, означающие музыку. Но молодежи нравилось. И громадные цепи, висящие по стенам, и множество переходов, лестниц, где можно было выбрать укромный уголок, и полумрак со световыми всполохами, и несколько доступных баров со стойками. В огромном нижнем зале находилась собственно дискотека, в верхних помещениях было относительно спокойнее. Там можно было даже поужинать или сыграть в бильярд. Имелись и отдельные кабинеты, куда вообще не проникал шум и где проводились деловые встречи. Единственное, что в «Кратере» категорически запрещалось — это наркотики, а нарушившие правило изгонялись из клуба немедленно.

Здесь, в одном из тихих кабинетов состоялась встреча Кононова с Тарлановым. Большаков привел его поздно вечером и встал у двери, не собираясь уходить. Выслушав сбивчивую жалобную речь низенького бизнесмена в роговых очках — о том, как на него наехали Шиманов с Глотовым, прямо в Мосдуме, Игорь пожал плечами.

— И заплатил?

— Пришлось, — ответил Тарланов. — А что я мог поделать?

— А что я могу поделать? — в тон ему произнес Хмурый. — За ними МВД, Дума и наверняка спецура. Ты разве не знаешь, что руоповцы чистят все, что шевелится, только мертвых не трогают.

— Потому и называется — РУОП, — добавил Геннадий. — Видишь ли, Тарланов, по правилам оно должно означать — региональное управление по борьбе с организованной преступностью. Но буковки «П» и «Б» почему-то выпали из аббревиатуры. Что осталось? То-то.

Тарланов шевелил губами, поправляя очки. Ему действительно сейчас приходилось несладко.

— Нет, не втягивай меня в это дело, — жестко сказал Игорь. — У каждого свои проблемы. А это — твои.

— Банкроться, — посоветовал Большаков. — И открывайся заново, где-нибудь в другом месте.

— Ладно, подумаю, — сказал Тарланов и встал. Потом снова опустился на стул. У него было припасено с собой еще что-то.

— Ну говори, — предложил Игорь, взглянув на часы: Корочкин, наверное, сегодня уже не придет — или передумал, или чего-то забоялся.

— Вот какой коленкор… — начал Тарланов, зачем-то понизив голос, хотя подслушивать их никто не мог. — Я вас давно знаю, у нас проблем не было. Один мой знакомый, которому я вполне доверяю, предлагает заработать. Но нужны надежные ребята.

— В чем суть? — Большаков облокотился на спинку его стула.

— Некий человек перевозит крупные деньги для одной конторы. Есть предложение освободить его от них. Всю информацию выдадут.

— Понятно, — сказал Игорь. — А какова сумма?

— Миллион баксов. Чуть больше.

Большаков присвистнул.

— Нормально. А охрана, вооружение?

— Их всего двое. И газовый пистолет.

— Чего так хило?

— Так они надеются на секретность. Есть только одно условие — его нужно ранить, но не убивать.

«Выходит, информатор — он, тот, второй», — подумал Кононов.

— И это все? — спросил Большаков. — А сколько «они» себе оставляют?

— Восемьдесят процентов, — Тарланов поморщился.

— Круто! Кто-то выполнит за них всю работу, а получит только пятую часть? Обычно наоборот, — сказал Игорь. — Это же простой «набой» или наводка. Можно в равных долях, если быть соучастником. А так… Понимаешь, здесь много нюансов, которые надо учитывать: а вдруг придется его кончать? А если при этом мусора накроют? И даже, если все удалось как надо — ты подумай — у людей на руках такие деньги — кто же их отдаст? Да проще посредника, то есть тебя, шлепнуть — и концы в воду. Согласен?

Тарланов молчал, почесывая затылок. Наверное, он просто находился в безвыходном положении, потому и вышел с таким предложением.

— Я понимаю, — мягко продолжил Игорь. — Деньги тебе померещились близкие, глазки загорелись, фантазия разыгралась. Это все — эмоции, а нужен холодный расчет, точный анализ всех возможных последствий. А мне они пока видятся в очень мрачном свете. Так что ты об этом лучше забудь, а товарищу своему передай спасибо за такое «сладкое» предложение и вежливо попроси поискать дураков в другом месте.

— Хорошо, — Тарланов вновь поднялся, явно огорченный услышанным.

— В лучшем случае, — повторил Игорь, — этот наводчик получит пятую часть, а тебя кинут. Твоя роль в этом деле — шестнадцатая, а отдавать деньги, уже рассованные по карманам, как-то не принято. Не тот коленкор, как ты выражаешься. И советую тебе по этому делу больше ни к кому не обращаться, а то еще не так поймут, — добавил он.

— Ладно, — кивнул головой Тарланов и пошел к двери. Там он повернулся: — Тогда хоть напьюсь в вашем заведении.

— Вот это дело! — поддержал его Большаков и закрыл дверь. Потом посмотрел на Игоря: — А предложение-то заманчивое.

— Выбрось из головы, — холодно отозвался тот. — Я уже все объяснил, что из этого может выйти. Давай-ка лучше опускаться на землю.

— Как скажешь, — согласился Геннадий. — Не спорю.

Он вышел из кабинета, а спустя полчаса, посмотрев кое-какие бумаги на верхнюю галерею, опоясывающую дискотечный зал, выбрался и Кононов. Игорь стоял, облокотившись на перила, и смотрел вниз, где во всполохах света прыгали люди, похожие на чертиков. Диск-жокей периодически что-то кричал в микрофон, отчего его «паства» заходилась криками и свистом. Этот парень, напоминающий в своем блестящем костюме матадора, был найден Большаковым в цирковом училище и чрезвычайно нравился публике. Карьеру он себе, по крайней мере, уже обеспечил. Среди прыгающей молодежи Кононов разглядел и Леру, которую он на сей раз прихватил с собой, чтобы девушка не скучала одна в квартире. Пусть веселится. Возле нее очень забавно подскакивал Геннадий, но она, похоже, мало обращала внимания на все его ухаживания. Заметив на верхней галерее Игоря, Лера помахала ему рукой, и ему пришлось сделать ответный жест.

К Кононову подошел администратор клуба, Бершунский, лоснящийся от жары.

— Душно! — пожаловался он. — Вентиляцию ремонтируют. А там к вам какой-то журналист пробивается, Корочкин.

— Проводите его в кабинет, — сказал Игорь.

— Он не один. Их двое.

— Тогда давайте обоих Корочкиных.

Игорь ушел к себе, а вскоре в комнату протиснулся Бершунский, за ним Роман и — вот уж кого он никак не ожидал здесь увидеть, хотя несколько раз за сегодняшний день возвращался к ней мыслями — Людмила Гринева. Она, судя по всему, была удивлена не меньше его.

— Знакомьтесь… — произнес Роман, но продолжать не стал, поскольку по их лицам можно было догадаться, что они не нуждаются в представлении. Слишком странно смотрели друг на друга. Словно на несколько мгновений остались одни, отгородившись от прочих стеклянной стеной.

— Когда Роман мне сказал, что едет на встречу с интересным человеком, я напросилась с ним. А это оказывается вы! — улыбаясь, промолвила молодая женщина.

— И вам сразу же стало неинтересно, — заключил Игорь.

— Она коллекционирует знаменитостей, как некоторые жучков и бабочек. Хобби такое, — высказался журналист, воздев театрально руки. — О, женщины! Настоящие энтомологи.

— Прекрати, Роман, просто я изучаю жизнь. На профессиональном уровне, как бывший психолог.

— И далеко продвинулись в познании тайн судеб? — спросил Кононов, которого начинал забавлять этот разговор.

— Увы, нет. Природа человека не изменилась со времен Адама и Евы. А как хорошо все начиналось! Они были одни, в раю, никаких репортеров с фотоаппаратами…

— Еще неизвестно, как все закончится? — усмехнулся Корочкин. — Порою мне кажется, что конец света будет выглядеть очень скучно. Потому что пресытились всем. Мы даже и не заметим этого.

— Не суди, Ромочка, по себе. В моем гербарии — ты самая занудная бабочка, не смотря на свою яркую окраску.

— А может быть, для начала поужинаем? — вмешался Игорь.

— Вы угадали мое желание, — мягким, мелодичным голосом откликнулась Людмила. — Словами Кота-Бегемота: королева в восторге!

— Я распоряжусь насчет столика, — произнес Бершунский и удалился.

— «Королева!».. - передразнил Корочкин. — Напрасно я тебя взял с собой.

— Пойдемте, — сказал Игорь, раскрывая дверь.

В одном из зальчиков, где подавали превосходное вино и закуску, они продолжили разговор. Роман и Мила легко и остроумно пикировались друг с другом, Кононов больше слушал, вставляя отдельные фразы. Время летело незаметно. За два столика от них наливался крепкими аперитивами Тарланов, оглаживая какую-то восточную красавицу.

— Здесь забавно! — сказала Гринева; взгляды ее и Кононова часто пересекались — будто случайно, но это было не так.

Потом к ним присоединились Большаков и Лера, напрыгавшись в зале. Девушка оценивающе оглядела журналистку, и та ней, видимо, чем-то не понравилась. Женщины всегда находят между собой какие-то недостатки или ищут соперничества. Может быть, намеренно, но Лера впервые обратилась к нему на «ты».

— А ты совсем не танцуешь? — сказала она Игорю, отпив из его бокала красное массандровское. Он усмехнулся.

— Ваша дочка? — насмешливо спросила Мила.

— Племянница, — отозвался он. В зальчике появилась еще одна группа оживленных людей — среди них притягивала внимание фигура известного режиссера и не менее знаменитой эстрадной певицы. Заметив Гриневу, помахали ей руками, зовя к себе.

— Мои друзья и клиенты, — сказала Людмила. — Не представляю, о чем бы я стала писать, если бы они вдруг исчезли? Пойду присоединяться.

— Только не уезжай без меня, — отозвался Корочкин.

— И без меня тоже, — бросил вдогонку Игорь. Просто так, в шутку. Но она обернулась, посмотрела на него и серьезно ответила:

— Хорошо.

Лера, с обезоруживающей непосредственностью, проговорила:

— По-моему, вы оба втюрились.

— А я так не думаю, — сказал Большаков. — Слишком быстро.

— Вы о чем? — не понял Корочкин.

— Самое время пройти в мой кабинет, — обратился к нему Игорь. — А то нам здесь никогда не удастся поговорить серьезно…

Беседа с журналистом длилась около часа, затем они договорились встретиться еще раз — на ближайшей неделе. Вернувшись назад, застали тут только Тарланова, с маковым цветом лица и брошенного его восточной красавицей, и Людмилу, оживленно беседующую с покрытым блестящей чешуей диск-жокеем.

— Берет интервью у очередной молодой звезды, — шепнул Игорю Роман. Удивляюсь ее способностям совмещать отдых с работой.

— Так вот почему на дискотеке стало так тихо, — произнес Кононов. — Вы похитили золотое яблоко.

— Я вообще люблю похищать то, что мне нравится, — ответила Мила. — Но мы уже заканчиваем. Возвращаю вам вашего героя.

— Но мы еще встретимся? — вкрадчиво спросил диск-жокей, поднявшись и поцеловав у Гриневой ручку.

— А как же? — иронично ответила она. — Москва — город маленький.

Корочкин, фыркнув, подсел к Тарланову — оказывается, они тоже были знакомы, — завел с ним долгую и нудную беседу. Роговые очки висели у бизнесмена на кончике носа.

— Что будем делать? — спросила Гринева, искоса поглядев на него.

— Можно сменить обстановку, — подумав, произнес Игорь. — Отправиться в более интересное место. Например, в казино. Там вы еще у кого-нибудь интервью возьмете.

— Поехали, — согласилась она. — Оставим Корочкина с носом.

Они незаметно выскользнули на галерею, спустились по нескольким переходам и лестницам к выходу. Дежуривших охранников Кононов предупредил, чтобы кто-то из них проводил Леру домой — если этого не сделает Большаков. Затем вышли на улицу, поеживаясь от неожиданной прохлады. Добежали до стоянки, где уселись в авто Игоря.

— Так куда мы направляемся? — спросил он, включая зажигание.

— К тебе… — ответила она, повернувшись к нему лицом.

8

Ночью они лежали, устав от любви, на неширокой кровати с резным изголовьем, неприкрытые ничем, словно первые созданные Богом люди, вкусившие от протянутого им яблока, и сквозь кружевной занавес на окне струился серебристый свет. Это была одна из тех небольших квартир, где Кононов бывал крайне редко. Потому-то она производила нежилое впечатление, встретив явившихся мужчину и женщину оставленным когда-то беспорядком, толстым слоем пыли на мебели и негостеприимно-пустым холодильником. Но достопримечательности квартиры никого, собственно, не интересовали, а продукты и хлеб они привезли с собой, остановившись по дороге у ночного маркета. Теперь это оказалось благоразумной дальновидностью.

— Я ужасно проголодалась! — сказала Мила, приподняв голову с его плеча.

— Сколько я тебя знаю — тебе все время хочется есть, — ответил Игорь. — Как при таком зверском аппетите некоторые еще и умудряются сохранять стройную фигуру?

— Просто я все время в движении. И ты знаешь меня не так долго, всего пятнадцать часов.

— Пятнадцать лет, — негромко проговорил он, и она не расслышала. Ему все еще казалось, что он лежит сейчас рядом со своей бывшей женой, Леной, столь удивительно они были похожи друг на друга. Во всем, даже в любви, в страсти. Но это была другая женщина — неведомая и таинственная, живущая своей жизнью.

— Ты что-то прошептал? — спросила она, наклоняясь к его губам и целуя их. В темноте она светилась белизной тела, а два синих огонька в глазах разгорались все ярче и ярче. Ему давно не было так хорошо и покойно. Как в те, прежние времена, когда они только начинали жить с Леной. И были счастливы.

— Тебе послышалось, — отозвался он. — Нам все время мерещится и слышится то, что принадлежит другому миру.

— Наверное. Пойду, приготовлю что-нибудь.

Людмила соскользнула с кровати, накинула его рубашку и ушла на кухню. Затем она вернулась, разыскав где-то жостовский поднос, на котором лежали бутерброды, пучки зелени и стояла бутылка белого сухого вина.

— Угощайтесь, сударь! — сказала она. — За все заплачено. Даже за счет в автомастерской. Надеюсь, ты теперь не будешь требовать с меня деньги за свой поцарапанный «мерс»?

Оказывается, она умела быть и такой — жесткой и опасной, будто в ней просыпалась лесная рысь и она наносила удары.

— Зачем же так? — мягко возразил Игорь. — Тебе не идет это.

— Ладно! — она водрузила поднос на его грудь и легла рядом. — Просто мне показалось — на какие-то минуты — что ты смотришь на меня как… на девушку по вызову. А это не так.

— Я знаю.

— Нет? — переспросила она, заглядывая ему в глаза.

— Конечно, нет, глупая.

Ему пришлось обнять ее, чтобы она поверила. Но это действительно было правдой. Просто у него не было слов, чтобы объяснить это, да он и не умел и не хотел говорить. Людмила чему-то засмеялась, касаясь пальцами его щеки.

— Смешно, но твоя «племянница», кажется, ревнует меня к своему дяде. Забавная девочка. Тинэйджер.

— Брось, между вами разница всего чуть больше десяти лет. Она сирота.

— Вижу, ты внимательно изучил мой паспорт. Но десять лет между двумя женщинами — это большой срок.

— В тюрьме.

— А ты был там? — настороженно спросила она.

— Проездом, — уклончиво ответил он.

— Ладно, выпытывать не буду. Рома говорил мне, что ты как-то там связан с криминальным миром. Что-то вроде генерала у них, по званию.

— Адмирала, — поправил он. — Мне больше по душе морская терминология. Твой Рома слишком много болтает. Ты спишь с ним?

Она ответила не сразу, чуть помедлив.

— Да. Ты ведь все равно узнаешь.

— Влюбленность или ради удовольствия? — ему было важно знать.

— Ни то, ни другое, — откровенно ответила Мила. — Просто должен же кто-то быть?

— А теперь?

— Теперь… Теперь это место досталось сильному. Тому, кто и должен был его занять. А хочешь, я расскажу о себе?

— Не надо. Я могу, например, догадаться, почему ты развелась с мужем.

— Ну, почему? — она оперлась на локоть, отпив немного вина.

— Он не понимал твоей работы, а ты — его. Вы хотели быть вместе, но не могли бросить ради этого каждый свое дело. Обычная история для людей, которые имеют цель в жизни, кроме любви. У меня было то же самое.

— Верно, — согласилась она. — Ты неплохой психолог. Я обучалась этому ремеслу пять лет, а потом ушла в журналистику. А кем был он, попробуй, угадай?

— Почтальоном. Начальником Главпочтамта, — усмехнулся Игорь.

— Нет, двойка. Ми-ли-ци-о-не-ром. Сыщиком.

— Нормально. Не каждая жена выдержит.

«Интересный получается расклад, — подумал про себя Игорь. — А жены лидеров группировок, часто ли выдерживают?» Это уже относилось к нему, к его прошлому. Словом, встретились «два одиночества».

— Ты чему улыбаешься? — спросила Мила.

— Так, ерунде всякой, — ответил он, сталкивая поднос на пол и нежно обнимая прильнувшую к нему женщину с разгорающимися синими огоньками в глазах.

9

Через два дня Игорь уехал из Москвы. Джип-«чероки» мчался в Серпухов, и даже еще дальше — в одну из среднерусских деревень, где уже как три года был восстановлен и действовал храм Святого Иоанна Предтечи, а службу справлял отец Иринарх, по своему легендарная личность, бывший полковым священником российских солдат и проведший почти семь месяцев в чеченском плену. В машине, мягко катившей по дороге, находились также Серж, Михаил и Лера. Она упросила Игоря взять ее с собой, и он ничего не имел против того, чтобы девушка побывала в самой глубинке России, посмотрела как живут люди, побеседовала с отцом Иринархом, умевшим не только располагать к себе людей, но как-то просветлять их, обращая к истине. В багажнике джипа лежала сумка с крупной суммой денег. Часть из них пойдет на реконструкцию других храмов, обустройство воскресных школ, нуждающимся землякам. Другая часть — имеет целевое назначение. Эти деньги будут работать на идею, на будущее России. Распоряжаться ими станут другие люди. Кононов знал, что он — всего лишь одно из звеньев в этой цепи, каждый выполняет свою функцию. Но все они работают на благо Отечества. Необходимо единство. И не важно, кем ты был прежде, главное — кем стал и будешь. Живешь ли ты в презрительно называемой «этой», или «нашей» стране. И если рассматривать криминальный мир с этой точки зрения, то у него впереди оставалось как бы три пути: продолжать формировать неоязыческую империю на осколках России, где решает «право сильного», а «все — против всех»; либо подчинить свои структуры устроителям «нового мирового порядка», влиться в него со всеми зоологическими потребностями; либо исповедовать тайное служение православной России и ее будущему мироустройству, которое станет возможным с обретением монархии. Первые два пути — гибельны. Кононов не сомневался в своей правоте и говорил об этом накануне Роману Корочкину, когда они сидели в ночном клубе, но тот, судя по всему, отнесся к его словам несколько скептически. Его дело. Сейчас, откинувшись на заднем сиденье, Игорь подумал и о Людмиле, которая так неожиданно и стремительно возникла в его жизни, словно ему прямо в руки с небосклона скатилась яркая и далекая звезда, а теперь жгла и ладони, и мозг, и сердце. Он еще не представлял, что выйдет из всего этого — будут ли они вместе или так же внезапно разойдутся, но ему смертельно не хотелось вновь терять то, что удалось обрести, как дар. И, взглянув на сидящую рядом с ним Леру, он почему-то улыбнулся.

— А она красивая! — язвительно сказала девушка, будто угадав его мысли.

— Ну разумеется, — согласился он, чтобы хоть что-то ответить. — А Гена Большаков за тобой как хвост ходит.

— Ну его!

Серж вел машину и, не оборачиваясь, сказал:

— Я, господа, женюсь.

Мишель даже подпрыгнул на сиденье, ударившись белобрысой головой о крышу. Это было новостью.

— Врешь! На ком? Я ее знаю?

— Так ведь — начал тот и остановился. Потом махнул рукой, дескать все равно, и продолжил: — Накинь ремень безопасности, а то вывалишься. Лариса это.

— Кто? — у Михаила округлились глаза. Сейчас он не актерствовал, даже у Игоря стало слегка не в порядке с нижней челюстью. Лариса? Боевая подруга? Профессиональная путана? Впрочем, что здесь особенного? Говорят, именно из проституток выходят самые лучшие жены.

— Не советую, — все же, сказал он. Но добавлять древнюю мудрость, что у связывающегося с блудницей истребляется душа, — не стал. А если они действительно любят друг друга? Зачем вмешиваться?

— У него просто шизоидальная паранойя, — объяснил Миша. — Это бывает, проходит. Нужен молоток и лобзик, а лоботомию я сделаю хоть сейчас, на ходу, он может даже продолжать руль держать.

— Дам в глаз! — огрызнулся Серж. Мишель внимательно посмотрел на него, вздохнул и отвернулся. Больше этой темы не затрагивали. Показался Серпухов…

Проскочив городок, они еще пол часа тряслись по разбитой дороге, пока не оказались у цели. Их ждали. Отец Иринарх вышел на ступени храма, благословил приехавших. Тепло поцеловался с каждым из них, почему-то погрозил Лере пальцем, отчего она засмущалась и растерялась, но потом поняла, что он просто выдает авансом то, что скажет после исповеди. В приходе Кононов передал помощнику отца Иринарха сумку. Войдя внутрь, где перед аналоем теплились несколько свечек, Игорь встал коленопреклоненно на молитву под иконой Иоанна Воина. Теперь его ничего не отвлекало и не сдерживало, он заглушил в себе все преследующую суету, грешные помыслы, тревогу, терзающие сомнения. Ему было светло и радостно, как никогда. Потом он исповедовался и причастился у батюшки.

Вечером, после службы, где собрались прихожане церкви, почти вся деревня, Игорь долго бродил с настоятелем по окрестным проселкам, беседовал обо всем. Темнело. Августовская ночь опускалась на землю, покрывая блестящей позолотой купола церкви.

— Многие прельстители уже явились и еще явятся к нам, — говорил священник, — но надо видеть их и различать и не поддаваться обманам, посулам То что происходит — отражено в Откровении. Не нам судить, конец ли это, или его начало, или еще одно горчайшее испытание поражением? Богу ведомо, а нам суждено служить Ему и верить, и сражаться с врагами Его. А своих прощай.

— Не могу так, — отозвался Игорь.

— Сможешь. Ты сильный, не забывай о милосердии в сердце. О любви. Не держи себя словно в веригах. Оставь их другим, кто стоит на ином поле. Тебе меч дан, но помни, что он — обоюдоострый. Сейчас все рушится, отчаиваются люди, терпеть уже сил нет, хоть в петлю. И руки на себя накладывают, и буйствуют, словно в последний час. Кажется — впереди пустота, мрак. Чего же не жечь мосты? Все позволено. И Церковь — слышишь? — так же колеблется, раскачивают ее, подкапывают и снаружи и изнутри. Они умеют. Еще в средние века им совет был дан: идите и в храм тоже, становитесь исповедниками, чтобы владеть душами. Дети сатаны хитрые, голыми руками не взять. И Церковь может в одночасье пасть — это тебе я говорю, духовник твой. Но и тогда не гибель еще. Доколе в России хоть семь приходов останется — и там уцелеют последние. Они и спасут Русь.

…В небольшом домике отца Иринарха пили душистый, настоянный на травах чай с земляничным вареньем, беседовали все вместе, по-дружески, за сколоченным из струганных досок столом. Несмотря на теплую ночь, топилась печь, где матушка готовила какую-то снедь на завтра. Затем начали размещаться на отдых.

— Пойду, пройдусь, — сказал Игорь, выйдя из домика. Ему вовсе не хотелось спать — тянуло побыть в одиночестве, в тишине, под звездным небом. Осмыслить свою жизнь, прошедшие годы. Он стоял за калиткой и не сразу заметил, как к нему неслышно подошла Лера, лишь потом разглядел ее белое платье. Она взяла его под руку и прижалась головой к плечу.

— Поцелуй меня, — тонким голоском попросила Лера. Ей, должно быть, тоже было очень одиноко. И глаза смотрели жалобно, грустно.

— Спокойной ночи, — мягко сказал он. — Завтра будет новый день. Иди.

— Кто ты? — вновь спросила она. — Мне хочется знать, о чем ты думаешь, как живешь, как жил прежде?

Игорь лишь усмехнулся и побрел прочь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

А начиналось все более десяти лет назад. Именно тогда бывший таксист Кононов влился в бригаду Стаса-измайловского, державшую наперсточников, промышлявшую угоном машин и подбиравшую под себя гостиничный комплекс возле метро. С районной милицией уже была договоренность: те не трогают их, а они обеспечивают порядок на подведомственной территории. Но Игорь не просто пришел и «влился», как молоко в сметану, он знал Стаса давно, еще с тех времен, когда вместе качались в одном тренажерном зале. Со Стасом тогда было полное взаимопонимание, даже дружба. Они много рассуждали о житье-бытье, о спорте, политике, о разном. Начало восьмидесятых, о чем можно говорить? О «маразматике» Брежневе и о том, как славно живется за границей. Предел мечтаний — турпоездка, радость — билеты на кинофестиваль, без дачи и машин — ты считаешься «упакован» не полностью и обязательно «двойной кофе» в ресторане, где ты можешь выкурить кубинскую сигару, которых навалом в любом табачном киоске. Им по двадцать пять лет, но Игорь только что закончил лесотехнический, а Стас где-то подрабатывает грузчиком. И зарабатывает раза в три больше, чем инженер «зеленых насаждений» Кононов. Оба бывшие спортсмены, форму поддерживают обязательно. За спиной — армия, кое-какие веселые приключения; впереди — открытый мир. Так кажется.

Потом между ними пробежала «кошка», в лице юного создания, Лены… Они ухаживали за ней оба, познакомившись на какой-то вечеринке, и длилось это полгода, но в конце концов, девушка предпочла Игоря. Но даже не это послужило причиной разрыва, умный человек никогда не будет ссориться с другом из-за женщины. Охлаждение отношений — да, но не враждебность. Время поединков ушло в прошлое, да и тогда дуэлянты часто примирялись, обменявшись выстрелами, и шли в кабак, к цыганам, пить за здравие. А тут вмешался еще один человек, полуприятель, некий Крот, также накачивавший мускулы в этом атлетическом зале при строительном ПТУ. Он очень умело встрял между ними, рассказывая одному на ушко — одно, а другому — другое. Сплел такую хитроумную интригу, что в воздухе запахло предательством, а это единственное, чего нельзя простить в дружбе. Зачем Кроту все это было надо? Непонятно. Но есть такие люди, которые просто не могут жить без того, чтобы всех не перессорить. Своего рода вампиризм, подпитка черной энергии. Но своей цели будущий «авторитет» Крот добился. Игорь и Стас разошлись молча и с тех пор не виделись.

Уже тогда Крот занимался кое-какими темными делишками, в основном, фарцой, но Игорь об этом не догадывался. Знал Стас. Потому-то он и нужен был Кроту, отдельно от Кононова, поскольку в то время Игорь мог и отговорить друга. Но судьба распорядилась иначе — Крот, Стас, Кирильчик и другие «качки» организовали группу, именуемую на языке юриспруденции «банда». Занимались налетами на квартиры, «бомбили» теневиков. После известного фильма, популярным выражением в народе стало жегловское: вор должен сидеть в тюрьме. Но Стас знал и любил повторять другую истину лучше быть вором, чем постоянно говорить ложь. Гораздо позже, почти через восемь лет, Кононов наткнется на эти слова в книге премудростей Иисуса, сына Сирахова. И задумается. Выходит вор, разбойник, с осознанием собственного греха гораздо ближе к Господу, чем лицемер и ханжа; прикрывающейся напускной святостью? А таких лжецов неисчислимое множество, и все они у подножия трона. Что во времена Брежнева, что при ельцинском режиме. Впрочем, это одни и те же люди.

Долго сосуществовать на одном поле вместе с Кротом вряд ли бы удалось даже Стасу. Тот был беспредельно жаден, хитер, боязлив, ограничен в мыслях. И по коварному жесток. Вот уж к кому действительно была применима поговорка — лучше потерять с умным, чем с дураком найти… Окружившись такими же фигурами под стать себе — лицемерами и задолизами, Крот продолжал интриговать против всех, уже перейдя грань паранойи. Разделяя людей, ему удавалось сохранять власть. Кончилось тем, что опасаясь Стаса, он попросту «сдал» его во время «согласованного» налета. Менты получили в руки преступника, Крот — удовлетворение амбиций, а Стас — шесть лет тюрьмы. Но обо всем это Игорь Кононов узнал много позже, когда его бывший друг уже отсидел более половины срока на зоне. К тому времени он женился на Лене, выбрался по ее настоянию из «зеленых насаждений», перешел на денежную, но не приносящую радости работу в такси. Крутить целый день баранку — дело пустое и нудное. Так может и вся жизнь пролететь, под зубовный скрежет тормозов. Что же делать? Игорь остро чувствовал в себе какую-то скрытую, дремлющую до поры потребность в действии, в серьезном деле. А будет оно со знаком «плюс» или «минус» — не важно. Он знал, что его сил и воли хватит на многое. Идти в государственные структуры и подниматься там ступенька за ступенькой — нет, увольте. По лжи долго не походишь. Некоторые его институтские друзья встали на этот путь, лепя карьеру, процветали. Но какой ценой? Встречаясь изредка с ними, слушая их циничную откровенность и ловя на себе сочувствующие взгляды, он лишь усмехался, понимая, что его время еще не пришло. Ничего. Надо ждать. Но продаваться не будет. А тут как-то случайно и узнал от одного общего знакомого, что Стас — на отсидке…

Вначале Игорь долго сомневался — стоит ли написать? Потом все-таки, решился. Письмо в зону передали родители Стаса, с которыми у него установился контакт. Иногда Игорь заезжал к ним, помогал, чем мог. Неожиданно пришел ответ. Завязалась переписка. Пару раз Игорь ездил к Стасу «на свиданку». В местах «не столь отдаленных» внимание к тебе из внешнего мира — особый знак, тем более, если к тебе приезжает друг, пусть бывший. Примирение всегда возможно. К тому же, роль Крота в той давней истории уже давно выяснилась. Выйдя на свободу, Стас первым делом отправился к Игорю разговаривали и отмечали это дело полдня, а уж потом он поехал к семье. Встретился Стас и с «подельниками», которых на суде не сдал. Особенно ему хотелось «побеседовать» наедине с Кротом. От помощи Игоря отказался. После «душевного разговора» Крот три недели лечил морду и ребра в санатории.

Стас уже не мог и не хотел порывать со своим прошлым. Довольно быстро он сколотил рабочую группу и за короткое время значительно «поднялся» освоив новые условия жизни, новые правила, новые средства, и заняв не последнее место в криминальной иерархии Москвы. Игоря с принятием его решения он не торопил. Пришло время, и тот понял: выбора нет. Определившись в своей судьбе, Кононов будто сжег оставшиеся за собой мосты.

2

По настоянию Стаса, Игорь занялся охраной наперсточников, потом организовал прикрытие для других групп, обкладывающих данью торговые точки, хозяева которых сами бежали наперегонки по ту или иную «крышу». Среди нарождающихся бизнесменов считалось чуть ли не модным заявлять: а за мной стоит такой-то авторитет или такая-то группировка. Чем выше ее слава, тем больше и уважение к этому нуворишу. Милиция, быстро сориентировавшись, включилась в «сферы влияния», урывая от пирога куски и ломти. Каждый за себя, особенно, когда в стране полный беспредел и хаос. Между тем, организация Стаса-Измайловского расширялась, в нее стекались, как ручейки мелкие разрозненные группировки из 3–5 человек, которые в автономном плавании просто бы не выжили. Численность его хорошо оснащенного «братства» доходила до семидесяти бойцов. Их требовалось постоянно подпитывать, загружать все новыми и новыми заданиями, держать на боевом взводе, иначе неминуемое разложение. Армия, обросшая жирком и ленью, обречена на разгром. У Стаса наладились отличные отношения со славянскими лидерами, сам же он примыкал к создаваемой «империи» Флинта, считавшимся безусловным авторитетом. Наибольшую враждебность он испытывал со стороны кавказских группировок. Начались кровавые разборки, уносившие много жизней. Непрерывная война шла постоянно, а сообщения о ней напоминали сводки «Инфорбюро».

Пока Дудаев вооружал свою армию, чечи и другие южане подгребали под себя Москву, пользуясь негласной поддержкой мэра и других высокопоставленных политиков. Очевидно, они уже тогда решили превратить столицу России — в свой город, вытравить из нее еще оставшийся русский дух. Напоминало все это отсечение головы от туловища. Идея дальновидная, выросшая в лабораториях алхимиков «нового мирового порядка». И противостояли этому нашествию не сами жители, не администрация, а славянские криминальные группировки, в первую очередь — Флинт. Он, может быть, более других понимал, что здесь решается многое. Его идеи и установки полностью разделялись Стасом и Игорем. Тем более что жесткий прессинг со стороны «зверей» приходилось испытывать постоянно.

…Как-то раз, когда Кононов «держал порядок» возле гостиничного комплекса, азеры напали на наперсточников, успев поломать несколько игроков. Самому искусному мастеру — Проктору — досталось больше всех, он потом несколько месяцев отлеживался в больнице. В общей потасовке участвовало десятка четыре человек — с той и другой стороны. Милиция не вмешивалась, предоставив выяснение отношений самим поединщикам. Горцы временно отступили, наткнувшись на хорошо организованный Кононовым «боевой кулак». Но их лидер, Мовлад, получил пробоину в голове. Кто нанес ему серьезную травму, выяснилось очень быстро: в отличие от местной милиции, черные обладали точной информацией. Это был Хмурый. К семи вечера разгоряченные обидой соплеменники бросились на его поиски. Собралось их до пары сотен, и тут уже Игорю пришлось демонстрировать свою проворность и спортивные навыки. Преследуемый толпой, он едва успел прыгнуть в «шестерку» Сержа и они рванули под защиту местного отделения милиции. Однако, возбужденных и подогретых абреков это ничуть не остановило. Кончилось бы тем, что Игоря и Сержа разорвали, если бы они не перепрыгнули через забор «конторы» и бежали дальше. Во внутреннем дворе отделения азеры устроили настоящий погром, превратив брошенную «шестерку» в кучу металлолома. Эти события получили серьезную огласку в прессе, а милицейское начальство решило возбудить дело по факту нанесения телесных повреждений, хулиганства и организации массовых беспорядков. И инициатором столкновения выставили Кононова. Вердикт вынесен: задержать!

Отправив Лену к ее родителям, Игорь забаррикадировался в своей квартире с десятком крепких ребят: Серж, Петро, Меченый, Мишель, Клим и другие. Неизвестно, каких гостей надо ждать: оперов или от Мовлада? «Наружка» сообщила прибывшим омоновцам, что лучше не рисковать, подождать пока люди Хмурого разойдутся. Время тянулось, мусора толкались в подъезде и вокруг дома, но идти штурмом не решались. Да и не особо жаждали, понимая, что их самих втягивают в разборки. Приехал Стас. Оперы расступились, в квартиру он вошел беспрепятственно.

— Ну, что, братан, выходит, у тебя сейчас два пути, — спокойно сказал он. — Или пускаться «в бега», тогда станешь нелегалом, а это хлопотно, или подчиниться. Месяца два-три покантуешься в изоляторе, а «дело» мы с адвокатами развалим. Ничего они тебе припаять не смогут. Выбирай.

— Ганди когда-то написал, что мужчина должен пройти три испытания семьей, войной и тюрьмой, — поразмыслив, отозвался Кононов. — Похоже, надо последовать его совету, коли выпадает такой случай.

— Я знал, что ты так и решишь, — кивнул Стас и пошел к выходу. Явившимся вскоре операм сопротивления оказано не было. Защелкнув на руках Игоря «браслеты», его увезли.

В Бутырке Хмурый провел три месяца, многому научился. Там он и познакомился с Каллистратычем, который как бы взял молодого рэкетира под свою опеку, хотя тот и не нуждался ни в чьей защите — о нем уже шли слухи, его знали. Да и авторитет Стаса играл не малую роль. Но с Каллистратычем было интересно проводить время, скучая на шконке, слушать его житейские байки и неожиданные умозаключения. Старик многое повидал, сидел еще во времена Сталина, относился к своей судьбе и жизни с философским спокойствием. Он подвиг Игоря на долгие внутренние размышления, обозначив те вопросы, которые рано или поздно встают перед мыслящим существом: кто мы? куда идем? для чего существуем? что есть правда? Почему должны умереть? Какую миссию выполнить?.. В беседах с Каллистратычем Игорь окреп духом, прозрев многие истины, обрел объяснение тем мыслям, которые в союзе с волей двигали его судьбу вперед.

А Стас оказался прав и сдержал слово: через три месяца «дело» начало разваливаться на глазах, Мовлад сбежал из больницы, Кононова выпустили под подписку о невыезде. На последние допросы он уже приезжал в новеньком «БМВ», с шофером и личным телохранителем Борисом за рулем. А еще через пару недель была проведена ответная профилактическая акция.

Мовлад поставлял в столицу из Азербайджана фуры с фруктами, где в ящиках с двойным дном перевозилась «дурь»; с плодоовощных баз она затем распылялась по палаткам и рынкам. Все это осуществлялось под прикрытием местной милиции и РУОПа. В один из выбранных дней, фуры были остановлены на подъезде к городу автоматными очередями по колесам. Не ожидая столь дерзкого налета, водители и охрана разбежались. Машины загнали в лес и сожгли. Одновременно с этим, в те же часы, в кафе, где собирались Мовлад и его кунаки, неожиданно ворвалась группа из восьми человек — все в масках, комбинезонах, с битами и оружием.

— Лежать! — предупредил хриплый бас.

Отдубасив это сборище, перебив все, что можно, подстрелив двух, особенно прытких, но так и не найдя Мовлада, налетчики погрузились в поджидавшие «джипы» и растворились на вечерних улицах. Руководил этими операциями лично Хмурый.

3

Серьезный прокол случился зимой. Игорь вместе с Мишелем и Меченым отправились «брать» одного бизнесмена, который был у них в долях, но в последнее время начал интриговать — вытеснять их из дела. То ли ложился под другую бригаду, то ли вообще сошелся с «сильными мира» и решил, что возвысился на недосягаемую высоту. Окружил себя секьюрити из частной охранной фирмы, на телефонные звонки не реагировал, Надо было разобраться. Поехал специально малой группой, чтобы не привлекать лишнего внимания, на арендованном у СП «мерседесе». За рулем опытный шофер — Вовчик, его дело жать на газ, основную работу должны были сделать Игорь с ребятами. Бизнесмена требовалось перевести на загородную дачу, хорошенько попугать и заставить переписать учредительные документы предприятия на другое имя. Ему хватит и того, что уже успел наворовать, даже детям останется. Убивать его никто не собирался.

Остановились неподалеку от офиса, вышли. Мишель — тщательно загримированный, в макияже, переодетый в женское платье, в шикарной шубе выглядел очень эффектно. Позвонил в железную дверь, видеокамера передала на монитор охранникам изображение красивой блондинки. Все знали, что этот бизнесмен — большой бабник, наверное, и Мишеля приняли за одну из его пассий. Запиликал сигнал, магнитные створки разъехались. Артист вошел внутрь, за ним рванулись Игорь и Меченый. Двое охранников уже стояли по стойке смирно на мушке у Михаила — под норкой очень удобно прятать немецкий автоматический пистолет. Связав стражам руки и ноги крепким скотчем, залепив рты, их положили рядышком, лицом к стенке. Затем пошли дальше, оставив дверь заблокированной. В приемной находилось еще двое охранников, которые сопровождали бизнесмена постоянно, даже в туалет. Увидев блондинку, они насторожились: откуда взялась? Выдвинув шокер, Мишель влепил им обоим хорошую дозу вольт, отчего они затихли на полу, немного подергавшись. Игорь заглянул в кабинет к бизнесмену:

— Пошли. И без скандалов. Прокатимся.

Тем же путем вернулись назад, сопровождая пленника. Мишель держал его под руку, упирая в бок дуло «Хеклера». Ни дать, ни взять — сладкая парочка, только «жених» отчего-то бледен… Подошли к «мерседесу», Меченый открыл багажник:

— Ложись. Будешь кричать — пристрелим.

Тот не заставил себя упрашивать. Все шло нормально. Вовчик рванул с места, Мишель даже запел какую-то арию. Но, видимо, рано радовались. Где-то на Домодедовской улице их засек милицейский патруль. То ли случайно, то ли начала работать система «Перехват»: выяснять было некогда. Тормознув для приличия, Вовчик крутанул руль и понесся с сумасшедшей скоростью… Один из патрульных дал вдогонку очередь из автомата — догонять бесполезно. Но стрелком он оказался неплохим: двоих одной очередью. Когда Вовчик стал заваливаться на Игоря, тот успел перехватить руль, а то бы они вмазались в ближайший фонарный столб. Так и мчались вперед, а простреленная голова шофера тряслась у Хмурого на плече. Стекла в «мерседесе» были разбиты, да и вести машину в таком состоянии невозможно. Пригодились навыки таксиста. Сворачивая во дворы, Игорь бросал «мерс» то влево, то вправо, избегая аварии. Наконец, в какой-то арке, остановились.

— Живы? — спросил Хмурый.

— Вроде — да! — отозвался Мишель, у которого сполз парик.

— А тот, в багажнике?

— Сейчас посмотрим.

Меченый выбрался из машины, щелкнул замком.

— Наповал, — сказал он, возвращаясь.

Теперь надо было исчезать и как можно скорее. Труп Вовчика с собой не захватишь, придется оставить тут. Забрав его документы, они прошли дворами на соседнюю улицу, поймали тачку. Затем, поездив, вышли, сели в другую. Всю дорогу молчали. Потом рассыпались, чтобы добираться по одиночке.

После этого происшествия им пришлось на некоторое время лечь «на дно», хотя никаких особых улик против них не было. Не в интересах наемных охранников откровенничать — кто похитил их хозяина. А Вовчика позже похоронили на Востриковском кладбище.

4

Как люди попадали в бригаду? По-разному. У кого завязалась связь по совместному отдыху «на нарах», кто откалывался от другой группировки, тянулся к более сильной, кто приходил сам. Большакова и Каратова разыскал Игорь, они были необходимы как высококлассные специалисты, технари, щелкающие все электронные новинки, словно орехи. Но с только появившимися в то время пейджерами произошел казус. Правда, не по их вине.

Радиотелефонами всю бригаду не обеспечишь — тогда они были еще слишком дороги, громоздки и неудобны в обращении, а кроме того, их частота легко прослушивалась: и конкурентами, и подсевшей спецурой. Иное дело — пейджеры, Стас закупил их несколько десятков. Очень удобно: получаешь информацию и можно не отвечать. Сначала не разобрались, что и у них есть свои недостатки. Оказалось, что спецкомпьютеры в милицейских конторах могли считывать всю пейдженговую информацию их эфира и хранить ее в течение трех суток. Кому надо — приезжай, списывай. А интересного там было много. Эти записи снимались спецслужбами и анализировались с привлечением оперативных данных из других источников. Основной же (и самый надежный) источник информации во все времена — это сексоты, стукачи, провокаторы. Никакая техника их не вытеснит никогда. Человека берут прямо с улицы, привозят в отдел, запускают «под молотки», прессуют, а потом говорят: «Пиши, милок, я… такой-то… обязуюсь носить информацию в клювике…» Не каждый вытерпит и подпишет. Если «шушера», то для него стать стукачом — это погулять на свободе лишних два-три годика. Потом все равно сажают. А если это соглашение выбито из «правильного», то опер, знаю, что его подопечный повезет «дезу» и толку от него никакого все равно не будет, частенько идет к «братве» с этой бумагой и предлагает купить «козла». Невиновный получает пулю, а опер — баксы. Но подзавясть институту сексотов не даст ни один государственный строй, особенно в среде «демократов», у которых это клеймо на лбу выбито.

Однако, пейджер — не человек, с ним менее интересно, но он врать не будет. Спецслужбы организовали собственную пейдженговую компанию с номером 239-10-10, где шел сбор осенних грибов, высаженных «братками» и отслеживались все их телодвижения. Потом разработали и провели несколько операций районного масштаба. Одна из них началась и закончилась у магазина в Беляево. Для этого там устроили засаду, а на пейджеры «интересных клиентов» сбросили информацию, типа: «Серый, подъезжай туда-то, Макс.» Одна из текстовок шла Меченому, который в то время уже числился в розыске, от Стаса. Всех, подкатывавших к магазину в Беляево с пиликающими пейджерами, брали в клещи и запихивали в «воронки» — потом разберемся… Улов оказался недурен: несколько «беглых», кое-кого взяли с наркотиками, других — за ношение оружия. Попался и Меченый, как кур в ощип.

5

Но семейная жизнь с Леной не получилась. Вроде бы, теперь все есть — и отдельная благоустроенная квартира, и бабки, и машина — какую хочешь, за границу с ней ездили, но — это уже стало понятно — не нужны ей больше деньги, да и ему тоже. Не в них счастье. Власть, слава и богатство — три искусительных змея, смертельнее всего жалящих человека в душу. А все остальные пороки к ним пристегиваются. Но Игорь не стремился также и к славе, и к власти; он жил, выполняя свою работу и пытаясь понять мир, себя в нем, свое предназначение. А то, что к нему тянулись люди, слушали, верили, шли за ним — так это было не потребностью его сердца, а состоянием воли и разума. Подобные люди, умерившие свою гордыню и довольствующиеся малым, становятся в итоге и вождями, и пророками.

Тянулись все, но не Лена, все больше отдалявшаяся от него. Также и он, отказавшись от попыток объяснить свою новую жизнь. Она не знала, но, конечно же, догадывалась — чем он теперь занимается. Ночные звонки, вызовы, поездки, друзья, многие из которых вызывали ее раздражение или страх, его молчание, нахмуренность, — все это влияло на настроение, делало атмосферу в семье тяжелой и душной. Женская логика совершенно отличается от мужской. Стремясь к обладанию, они готовы унизить себя и мстить потом за испытанное унижение, а прощая, разрушать прощенного; любя, жертвовать любовью, а ненавидя — любить; помня о прародительнице рода, они вмещают в свое сознание и искусительное яблоко, и изгнание; следуя за мужчиной, навеки привязанные к нему, редко бывают настоящими помощниками и опорой, потому что сами ищут в нем лишь подпорку собственной жизни, вымышляя искусственные образы или обращаясь к мифам о «настоящем мужчине». Жена да прилепится к мужу и забудет отца и мать, — сказано в Евангелии, но всякой ли женщине дано понять библейскую истину? Принять мужа таким, каков он есть, со всеми его пороками и грехами, поскольку безгрешных людей нет.

…Игорю очень хотелось вновь наладить взаимоотношения с Леной, которая даже несколько раз уезжала от него к родителям. Последнюю попытку он предпринял в новогоднюю ночь, за несколько дней до которой тремя обкакавшимися от страха и собственной подлости заговорщиками было объявлено, что Карфаген — Советский Союз — разрушен. На душе было муторно и противно, но рядом за столом сидела Лена, и они были одни в квартире.

— Что же будет? — спросила она, имея в виду не страну, а их жизнь, а может быть, все вместе, поскольку все связано и неотделимо. А расчленяя государство, те, другие, даже не понимали, что кромсают собственную плоть, но не чувствуя боли в каком-то дурном наркозе, парализовавшем мозг, душу и сердце.

— Хотя бы наш союз сохранить, — отозвался он. — Ты и я, разве это мало?

— Порою, даже чересчур. Иногда мне кажется, что ты приходишь ко мне не один, а с целой толпой Кононовых. И я боюсь не угадать и ошибиться — где ты, настоящий, подлинный, тот, которого я знала, а где — другой, другие, чужие мне.

Лена не смотрела в его глаза, но говорила искренно. Ей также хотелось объясниться с ним, войти в Новый Год обновленной, а непонимание, как тяжелые вериги, оставить в прошлом.

— Скажи, ты против того, чем я занимаюсь?

— И это тоже. Зачем тебе? Если ради меня — то напрасно. Я предпочла бы жить в маленьком провинциальном городке, в уютном домике, без постоянного напряжения и ожидания, что тебе позвонят однажды утром и скажут, что тебя ночью застрелили.

— В маленьких уютных городках творится то же самое. Если все мы начнем жить как черепахи или страусы, тем скорее до нас дойдет очередь. Кому противостоять?

— Пусть я буду «черепахой». Но ты ведешь свою войну не по человеческим законам.

— Их никогда не было, они писаны лицемерами. Есть одни законы — Божьи. И мне отвечать за то, что делаю.

— Открой шампанское… — устало сказала Лена. Ей не хотелось больше продолжать разговор, потому что переубедить или переспорить мужа не удавалось никогда. Он всегда поступал так, как считал нужным. А до Нового Года оставалось всего несколько минут…

6

Периодически Игоря захлестывала волна воспоминаний. Сейчас это была череда трагических событий шестилетней давности. Вроде и время прошло, а сердце щемит до сих пор…

Все началось, когда осенью 92-го года из тюрьмы возвратился Петрович приятель Стаса; влившись в бригаду со своей небольшой группой из пяти человек, он сразу же начал «мутить воду». Это не то, там не так, тут нужно иначе, и вообще надо «лечь под воров, а то у нас лица не особо…» От Флинта отколоться, задружить с Мансуром. Такого-то побоку, этого — в расход. Игорь с Петровичем сразу невзлюбили друг друга, но к «блатному» начали прислушиваться. Даже Стас, у которого были с ним какие-то взаимоотношения в прошлом. А в бригаде стал назревать раскол. Худо, когда появляется паук, сплетающий сеть интриг, все может рухнуть… Понял это, в конце концов, и Стас.

Вызвал Игоря, начали советоваться: как избавиться от этой «головной боли»? Накануне Петрович запорол верное дело, в котором погибли двое ребят. До этого, поехав на «стрелку» с соседней бригадой, вместо того чтобы договориться по-хорошему, стал угрожать, чем вконец испортил все отношения. Что это — глупость, дурная голова или намеренно? Теперь жди войны. А кому это нужно? Припомнились и другие проколы, раз за разом. Известно было и о его открытых разговорах: мол, если вы тут все такие — уйду к Кроту и уведу за собой полсостава. Ну, положим, половину бригады он бы не унес, но с Кротом мосты действительно налаживал. А самое главное, Стас получил эту информацию от «прикормленного» опера, которому удалось заглянуть в агентурные карточки с грифом «совсекретно», Петрович оказался «подставой», причем натуральной, завербованной еще на зоне. К делу были даже пришиты справки о проверки достоверности тех сведений, которые поставлял Петрович, и выполнении заданий. Теперь стало понятным, почему в последнее время шли все эти провалы и проколы. Зачем ему было надо мутить воду, ссорить «братву» и толкать на войну бригады. Возможно, где-то в недрах спецуры его готовили на этой волне крови возвести в лидеры, обеспечить поддержку органов, а потом контролировать и управлять.

— Все ясно, — сказал Игорь.

— Отпускать нельзя, — согласился Стас. — Чертила замутит в другом месте. Вот уж поистине: избави меня Бог от таких друзей, а с врагами мы сами разберемся. Есть у меня один бывший подрывник-афганец. Но надо, чтобы в бригаде об этом никто не знал…

Это было разумно, поскольку каждому не объяснишь: за что, да почему? Пойдут выяснения, найдутся адвокаты, прокуроры, а здесь не суд присяжных. А потом можно было спугнуть Петровича или вынудить его на ответный ход. Впрочем, так оно и оказалось. Когда через пару дней встретились с Афганцем, втроем, в маленькой забегаловке в Сокольниках, почти конспиративно, и объяснили ему суть проблемы, тот кисло усмехнулся:

— Петровича я знаю, — сказал он. — Еще та падла, и цена ваша меня устраивает. Только вот, Стас, какое кино выходит. Не далее как вчера, этот самый Петрович заявляется ко мне в берлогу. И предлагает мне то же самое. То есть, когда вы поедете на пикник, ты, Игорь, Серж и Мишель, отправить вас всех четверых к чертовой бабушке. И денег обещал на пять штук больше. Видно, не ладно что-то в вашем королевстве, а?

Похоже, он говорил правду, поскольку завтра вечером они действительно собирались на загородную дачу, но об этом знали многие, кто-то мог и проболтаться. А если Афганец врал, то очень искусно, набивая себе цену.

— Я, конечно, не стал его сразу отшивать, хотел сначала с тобой посоветоваться, — добавил подрывник. Тут уж он точно пургу гнал, почувствовав, что можно слупить с обоих клиентов. Вот с такими связываться — опаснее всего, Игорю он сразу не понравился: весь какой-то взвинченный, скользкий, наверняка на игле торчит. Но Хмурый молчал, а у Стаса было свое мнение.

— Пять штук премиальных я тебе, конечно, пришлю, — произнес он. Только ты зря надеялся, что Петрович тебе что-то выдаст, кроме аванса. Остальное бы получил венками.

— А где уверенность, что ты мне цветы не выпишешь?

— Получишь всю сумму сегодня.

Это также было рискованно: Афганец мог пуститься в бега, а держать у него на хвосте кого-нибудь из ребят, Лешу или Рябого — исключалось, никто в бригаде не должен был знать, что происходит. Пикантнейшая ситуация, чем сильнее в нее завязывались, тем больше головной боли. Замкнутый круг.

— Но работу свою выполнишь завтра утром, — добавил Стас.

— Не получится, мало времени. Только к вечеру.

— Ладно.

Теперь оставалось только ждать: в какую сторону подует афганский муссон? А что если он ведет двойную игру и уже обо все договорился с Петровичем? Денежки-то уже у него. Или вообще отправит на тот свет и их, и Петровича, наперегонки? Может быть и такое. Рентгеном его не просветишь.

— Ты ему доверяешь? — спросил Игорь.

— Выбора нет. Конечно, ни на какой пикник мы завтра не тронемся. Вообще, гуляем порознь. Петрович решил расчистить место, но гоняться за двумя сразу не сможет. По крайней мере, у нас в запасе почти сутки, ответил Стас.

Прошел день, наступил вечер. Игорь сидел дома и ждал от Стаса сообщений. В половине девятого он позвонил. Голос звучал глухо, очевидно, он говорил, прикрывая трубку рукой:

— У меня сейчас Серж и Мишка, в карты дуются. Полчаса назад был Петрович, интересовался — где ты, почему на пикник не едем? Я сказал, что попозже, к ночи. Потом он уехал — в «Метелицу». Ты бы смотал туда, понаблюдал за ним издали.

— Хорошо.

Игорь вышел из дома, пошел к своему «мерсу». Но прежде чем сесть за руль, внимательно осмотрел днище, подсвечивая себе фонариком, заглянул в мотор. Не обнаружив ничего подозрительного, включил зажигание, не забыв перекреститься. Нервы не то чтобы пошаливали, но на душе было как-то неспокойно. Уже через полчаса он был возле кафе «Метелица», на Новом Арбате. Загнав машину на платную стоянку, Игорь подхватил одну из девочек при заведении, даже не посмотрев на ее лицо, и пошел внутрь. В полутемном зале под модный шлягер прыгала молодежь, оторвавшись от яств, но Петровича среди них он «срисовал» сразу. Да и его «БМВ» стоял на той же платной стоянке. Выбрав себе столик в укромном уголке, Игорь заказал ужин на двоих, и поместил девицу так, чтобы она загораживала его, но сохраняя простор для обозрения. Петрович был не один — с каком-то бульдогом и двумя подругами. Одного он узнал, это был один тип из бригады Крота, такая же сволочь, как и его хозяин.

— Чего ты такой угрюмый? — спросила девица, у которой оказалась довольно миловидная мордашка. — Не болеешь?

— Болею, — сознался Игорь. — СПИД у меня. Так что не приставай.

— Жаль! — вздохнула путана. — Ну, ничего, я думаю, с презервативом можно. Ты мне нравишься. Меня Галя зовут.

— Угу, — отозвался Хмурый, продолжая наблюдать за Петровичем. Судя по всему, засиживаться они здесь долго не собирались. Вот только куда поедут? И доедут ли вообще? Спустя некоторое время, Игорь поднялся — Петрович и его компашка шла к выходу.

— Ты куда? — спросила Галя. — Мы же еще десерт заказывали.

— Пошли! — бросил он.

В вестибюле Петрович увидел Игоря и очень удивился.

— И ты тут? А мне Стас сказал, что у тебя температура!

— Полегчало. Решил развеяться.

— Ну-ну! — холодно произнес тот. — Тогда — поехали с нами?

— У меня тут своя свадьба, — Игорь кивнул в сторону девицы. — Так что поезжайте сами. Счастливых сновидений.

— И тебе того же.

Петрович с Бульдогом пошли к выходу, а их «грелок» Игорь чуть задержал. Если что и случиться, то не хотелось бы лишней крови.

— Я у них только адресочки возьму, ты не волнуйся! — крикнул он вслед Петровичу. Но тот лишь махнул рукой — такого добра…

Игорь тщательно записывал в блокнот телефоны девушек, искоса поглядывая сквозь стеклянную витрину в сторону стоянки. Петрович и Бульдог подходили к «БМВ».

— А я? — обиженно спросила Галя.

— И ты, лапочка. И вы, милые, все мы скоро на пикник поедем, — любезно пообещал он. Они уже садились в машину, решив, очевидно, подогнать ее ко входу. Взрыв раздался неожиданно, словно кто-то запустил в воздух огромную петарду со снопом искр и фонтаном огня. «БМВ» разнесло на части, витрина и другие стекла разлетелись вдребезги, хорошо еще, что они стояли за колонной. «Грамм триста тротила, не меньше!» — подумал Игорь, сгребая всех трех вопящих девушек в охапку.

— Быстро отсюда! — жестко сказал он. — Я вам обещал пикник? Это лучше, чем разбирательства с милицией.

Поймав возле американского посольства такси, они отправились к Стасу, причем всю дорогу девицы трещали без умолку. Конечно, с живыми лучше, чем с мертвыми.

А все, что осталось от Петровича — погребли с причитающимися ему почестями.

7

Август 1993 г.

На теплоходе, плывущем в сторону Углича, справляли день рождения Флинта. Поздравить первого авторитета Москвы пришло столько народа, что перегруженная посудина, напоминающая музыкальную шкатулку, натужно фыркала водой, медленно рассекая волны. Здесь можно было встретить представителей всех слоев общества — предпринимателей, банкиров, политиков, лидеров партий и преступных группировок, генералов милиции и ФСК — в штатском, ведущих тележурналистов и писателей, кинорежиссеров, артистов, эстрадных певцов, священнослужителей, эмигрантов и многих-многих других. На верхней палубе вживую играл оркестр — один из лучших в столице, на нижней — выписанная из Екатеринбурга модная рок-группа. Услужливые официанты разносили на подносах напитки, самую разнообразную закуску, бутербродики величиной с мизинец. В двух залах были накрыты столы, но время праздничного ужина еще не пришло. Капитан теплохода, купленного Флинтом со всеми матросами, озабоченно размышлял — как после разместить всех гостей по каютам? Но многие из них обещали сойти раньше, на ближайшей пристани, куда уже заранее были подогнаны машины.

Стас с Игорем стояли на верхней палубе, с бокалами в руках, облокотясь на перила. Метрах в десяти от них о чем-то беседовали с отцом Иринархом сам виновник торжества — Флинт. К нему то и дело подходили люди, которые еще не успели высказать свои поздравления, отвлекали от разговора. Но он всех выслушивал внимательно, кому-то пожимал руки, других обнимал, троекратно целуя.

— А где же Лена? — спросил Стас. — Что-то я ее давненько не видел.

— Мы разругались.

— Вот как!

Стас деликатно помолчал, а Хмурому вовсе не хотелось развивать эту тему. Но его друг, взглянув на стоящего поодаль отца Иринарха, все же продолжил: — Не грусти.

— А я не знаю, как это делается! — отозвался Игорь.

К ним подошел Флинт, закончив беседу со священником, дружески положил обе руки на плечи Стаса и Игоря.

— Чего грустите, братья-разбойники? — весело спросил.

— Не знаем, как это? — откликнулся Стас. — Научи.

— Сам не умею. Пошли в каюту, потолкуем.

Уверенной твердой походкой двинулся по палубе, гости перед ним расступались, окликая и приветствуя: он кивал головой, шутил, но не останавливался. Спустились по лестнице вниз, где слева и справа по коридору тянулись двери кают. Они вошли в его апартаменты, и Флинт тотчас сорвал галстук, снял пиджак, расстегнул рубашку, достал из шкафа дорогой темно-синий костюм, начал переодеваться.

— Вы наливайте! — кивнул он в сторону инкрустированного столика с шампанским. — Я пока воздержусь. Так что ты мне хотел сказать?

Плеснув немного в бокалы — себе и Игорю, Стас отрывисто бросил:

— Меченого убили, парня нашего. В тюрьме. Мне оттуда «маляву» прислали. Сегодня утром.

Флинт, стоя перед зеркалом, завязывал новый галстук. Взгляд его помрачнел.

— Жаль, хороший пацан. А что случилось?

— Понимаешь, у него приключение вышло — набил морду одному пьяному штатскому, тот дерзить стал, а он оказался начальником РОВД. Вытащил пушку и стал палить по Меченому. Одного прохожего подранил. Меченого рекашетом тоже задело, в ногу. Ну, он в машину и деру. Прохожего в больницу, в менту надо как-то объяснять стрельбу. Выдумал якобы задержание с применением огнестрельного оружия. Мало того, что Меченого самого продырявил, так его еще в розыск объявили. Мы его поначалу спрятать, думали договориться, но делу ход дали. А потом его на пейджере возле «Белграда» и защелкнули. Дальше — больше. Начальник РОВД такой сукой оказался. И следователи под стать. Стали на Меченого «висяки» вешать. Выбивали признательные показания по всем правилам. К решетке подвешивали, бинтом душили, избивали до полусмерти. Но Меченый — ни в какую. Бросили его в пресс-хату, которая держала в страхе весь изолятор. Ну, сам понимаешь. Там, если тебе нагретой ложкой зубы вместе с коронками вынимают — так это мелочи. Короче, превратили его в месиво, с дерьмом смешали. У парня уже ни одного живого места не осталось, все отбито, и внутри, и снаружи. Но и там не сломался, железный человек был. Тогда, видно, и решили его кончать. Швырнули к «зверям» в камеру. А те ночью стали бросать его с верхней «шконки» на цементный пол. Пока не умер. Я до этих псов дотянуться не могу.

Стас замолчал, выжидающе глядя на Флинта.

— Ясно, — произнес тот, потянувшись к бутылке. — Ты этим больше и не занимайся, я на себя беру. «Зверей» этих и беспредельщиков давить надо. И ментов надо различать. А как фамилия начальника РОВД?

— Аршилов, — отозвался Стас.

— Разберемся, — пообещал Флинт, кончив переодеваться.

Они подняли бокалы, не чокаясь — за помин души Меченого, а потом вышли из каюты и вернулись к гостям. Словно выбрались из одного мира — в другой, сверкающий и праздничный, с громкой музыкой и веселыми улыбками, внешне благополучный и радостный, но тревожный и страшно жестокий внутри.

Флинту не удалось выполнить свое обещание. Через полтора месяца он будет взорван на Неглинной в собственном «Мерседесе». А еще раньше был убит Стас.

8

Стаса выманили на встречу с Мовладом и там убили. Вместе с шофером и двумя охранниками, изрешетив «джип» с нескольких автоматных стволов очередями. Набив свинца доверху, не жалея «маслят». Машину с телами, ко всему прочему, облили бензином и подожгли. После этого Мовлад скрылся из Москвы, опасаясь мести, уехал в Чечню, под крылышко к Джахару, своему покровителю. Руководил оттуда. В столице больше носа не казал, зная, что Хмурый поклялся на могиле друга отомстить, а выудить его из Чечни было невозможно. Но как Стас мог отправиться на встречу с Мовладом, ведя с ним беспощадную войну? Ради примирения? Вряд ли, — рассуждал Игорь, когда первое потрясение от услышанного прошло, и он начал выходить из шока. Его не было в городе — по поручению Стаса он летал во Владивосток, а вернулся всего час назад и сразу поехал в «Кратер», где встретил Сержа, Мишеля, Клима и других. От них и узнал о происшедшей трагедии. Сначала это не укладывалось в сознании — всего три дня назад он видел его живым и здоровым, полным новых идей и планов, они долго разговаривали, почти всю ночь, а сейчас — сожженный, нашпигованный свинцом труп. Это уже не Стас, а кто-то другой. Что-то иное, просто тело. А он, где сейчас сам Стас? Можно было долго предаваться отчаянию и унынию, но, чувствуя обращенные к нему взгляды, Игорь встряхнулся, собрав в кулак всю волю, мысль заработала четко, как компьютерный процессор. В «Кратере», вызванные по телефонам и пейджерам, стали собираться остальные ребята. Вскоре их должно было набиться до сотни. Несомненно, что Стаса заманили в ловушку. Но как? Совершенно неожиданный ответ Игорь получил от Сержа.

— Это ведь он к тебе ехал, — угрюмо сказал тот. — По твоей просьбе.

— Не понял? — Игорь вскинул брови.

— Перед тем, как сесть в «джип», Стас сказал мне, что ты прилетел раньше, что есть серьезный разговор, но у тебя сломалась машина и ты застрял по дороге из аэропорта. Там его и прикончили, — пояснил Серж.

— Ерунда какая-то! — возмутился Игорь. Но теперь объяснялись настороженные взгляды ребят, их скованное молчание. — Не мог я прилететь раньше. Там и рейса-то такого нет. А кто звонил?

— В том-то и дело, что — ты! — вставил Мишель.

— Или кто-то, по твоей просьбе, — добавил Серж. — Но вряд ли. Он бы не отправился, не переговорив с тобой.

— Значит, его очень хитро обманули, — нахмурился Игорь. — Это дело мы выясним.

К нему подошло несколько авторитетных ребят, к ним присоединились Клим, Мишель, Серж, другие. Хмурый догадывался — что они хотят сказать. Но он был готов к этому.

— Мы тут без тебя решали… — начал один из них. — Команда не может без лидера, иначе она рассыплется.

— А ты был правой рукой у Стаса, — добавил второй.

— Так что, бери управление на себя, — закончил общую мысль Мишель. Что будем сейчас делать?

Игорь оглядел их, несколько минут молча раздумывал. Похоже, что больше действительно — некому. Выходит, надо. А как иначе?

— Сначала — похороним мертвых, — глухо промолвил он.

9

Панихида состоялась в храме на четвертом километре — в приходе отца Иринарха. Это потом, после разногласий с Патриархией, за проникновенные выступления со статьями в защиту православных русских, за самовольное пребывание в Чечне и подвижническую деятельность там во время войны — его переведут в маленькую деревушку под Серпухов. Гонениям в это смутное время подвергаются и священнослужители, то — кто отстаивает правду и стоит на пути устроителей «новой жизни», куда по их замыслам должна автоматически влиться и «новая Церковь» — экуменическая, с единой религией, во главе с Папой. Который будет обеспечивать идеологическую поддержку Мирового Правителя. И произойдет это в самом начале двадцать первого века. Сроки приближаются, война идет на всех уровнях, во всех сферах, в каждом доме и в любой семье. Когда видимая, а когда — нет, но ощущает ее всякий.

А сейчас отец Иринарх вел службу, отпевая покойного. Других ребят, погибших вместе со Стасом, еще накануне похоронили их родные и близкие на Востряковском кладбище. Еще с утра к этой маленькой аккуратной церквушке со своим огороженным погостом стали съезжаться группы машин самых различных марок. Урча моторами, они выстраивались в ряд на обочине узкой дороги, ведущей к храму. Их хозяева, в окружении еще трех-четырех человек, выходили на воздух, здоровались друг с другом. Приехал с эскортом Флинт, направился к Игорю. Некоторое время они тихо беседовали, но основной разговор, касающийся судьбы дел — предстоял впереди. Не сейчас, не время и не место. Всего наехало человек двести — кроме близких родственников, старые товарищи, знакомые по учебе и службе, конечно, авторитеты, просто приятели из соседних бригад. Большинство машин — иномарки, люди в кашемировых пальто, кепи, мобильные телефоны, суровые лица. Море цветов — самых разнообразных. Весь народ, разумеется, в церкви поместиться не мог; заходили по очереди. Службу и отпевание, усиленные микрофоном, слушали возле ограды, где наготове стоял похоронный катафалк, и прохаживались служители в униформе.

Игорь находился внутри церкви, рядом с закрытым гробом. То, что осталось от Стаса было невозможно загримировать. Темно-коричневый «американец» с крышкой поддерживали два дубовых табурета: в ногах и у изголовья. Но ощущения, что внутри лежит Стас — не было. Может быть, он просто куда-то уехал, забыв попрощаться? Нереальность происходящего усиливалась запахом ладана, горящими свечками, потрескивающим воском, чуть монотонным, но проникновенным голосом священника, вторящим ему хором дьяконов и служек. Тесно и душно, застывает воск на клочке бумаги в левой руке. Немного кружится голова и чувствуешь всю ничтожность и суетность мира, в котором ты прибываешь и куда должен вернуться. А лики святых глядят на тебя с икон и молчат, как бы вопрошая. И ты ищешь ответ, но не находишь. Только молитва, покаянная молитва, которую шепчут твои губы. Здесь ты понимаешь, что такое Вечность — и как несоизмеримо отличается она от того малого отрезка времени, который отведен нам на земле. В висках стучит боль и глухо доносится голос:

— …прости прегрешения его вольныя и невольныя… со святыми упокой…

Служители в униформе выносят гроб, ставят его в катафалк. Все рассаживаются по машинам и процессия неторопливо движется по окружной дороге к кладбищу. Там катафалк почти вплотную подъезжает к могиле, устланной черным бархатом. Гроб помещают на каталку, а рядом, полукругом выстраиваются люди. Здесь, не надолго, открывают крышку, чтобы накрыть умершего с головой специальным церковным покрывалом, а отец Иринарх рассыпает освященную землю в виде креста на его грудь. На несколько секунд Игорь видит почерневшее лицо Стаса, и этот облик врезается ему в память на всю жизнь. «Мне отмщение и аз воздам!» — думает он. Потом крышку закрывают замками, и гроб на веревках четверо могильщиков равномерно опускают вниз. Вот Стас и достиг дна своего последнего прибежища. Глухо стучат комья земли, бросаемые каждым… Потом пошли более энергичные звуки — это заработали своими лопатами могильщики. «В тех словах, которые говорил Стас на теплоходе, совсем недавно, есть продолжение, — думает Игорь. — …Двое будут на поле: один возьмется, а другой оставится. И это уже — о нас с ним.» Могильщики заканчивают свою работу, выравнивая свежий земляной холм, устанавливают крест, укладывают венки и цветы. Вновь скорбное молчание, склонившиеся головы. Потом — полагающиеся пятьдесят грамм: кто-то выпивает рюмочку, кто-то отказывается. Где-то позади слышится неясный шум. Игорь оборачивается. Все ясно: Серж отобрал у какого-то переодетого оперативника минивидеокамеру, вынул кассету, сунув ее в карман. Обычно они такие «мероприятия» снимают постоянно, рядясь под водителей, рабочих, прохожих для фиксации участников и оперативной сводки. Оперативник, получив обратно камеру, поспешно уносит ноги.

Не все, но многие отправляются потом на поминки. В большом зале «Славянского базара» уже приготовлены столы, сдвинутые буквой «Т». Разнообразная закуска, выпивка. Традиционные блины, мед, кутья. На отдельном маленьком столике стоит фотография Стаса с горящей перед лицом свечой. Кому-то ничего не лезет в горло, а кто-то уже набрасывается на пищу. Нет, не всех собравшихся сейчас здесь, покойный хотел бы видеть. Но такова жизнь, полная условностей и лицемерия. Без определенного цинизма не добиться бы многим из пришедших успеха в жизни, хотя бы и мнимого. Но для кого-то он ничего не значит, а кто-то только им и живет…

Игорь не пропускал тосты, но почти ничего не ел. Потом почувствовал себя плохо. Не от водки — а от чего-то другого. До машины он дошел сам, а по дороге отключился. И его вдвоем — Серж и Мишель — еле довели до дома.

10

Кононов вспомнил ночной разговор со Стасом, накануне его гибели. Желтый круг света от лампы под абажуром, крепкий чай, тоскливый вой какой-то собаки, брошенной на улице. В тот год развелось слишком много оставленных хозяевами псов, — они бегали по одиночке, не зная к кому примкнуть, потеряв веру в двуногих существ, или сбивались в стаи, безропотно подчиняясь вожаку, а голод, страх, ненависть в их глазах отливали вековой скорбью.

— Который день воет! — сказал Стас. — Умер кто?

Игорю вспомнились строчки:

— В этой жизни умирать не ново, но и жить, конечно, не новей…

— Вернее не скажешь.

Они больше не отвлекались на этот вой, стали обсуждать некоторые предстоящие «проекты», ломать головы над ходами-подстраховками, проговаривать возможные вопросы-ловушки и уходы от них. Иногда Игоря заносило, но Стас, как более опытный, тактично поправлял его. У Кононова было слишком много идей и разработок по реформированию криминальных сообществ, но его друг качал головой:

— Все это интересно, но немногие поймут. А может быть, пока не время. Да и много ли ты встречал людей, способных осознать все это? Разве что Флинт… Остальным — деньги, деньги. Люди предпочитают особо не зарываться, если все спокойно и «капает». Зачем лишняя головная боль? Инициатива наказуема, а большинство соратников — друзья только на словах, с готовым камнем за пазухой. Ждут твоей ошибки, чтобы побежать к главному «пахану» и доложить: видишь, он обложался, а я же предупреждал… Ведь они даже не воины, а шакалы, привыкли лизать зад, ждать своего часа.

Игорь знал — о ком тот говорит — были в их бригаде такие. От них надо освобождаться. Таковы же и некоторые лидеры, входящие в структуру Флинта, например, Крот, готовые перегрызться между собой, если что случится. Крот Стаса ненавидел люто.

— …со всеми приходится постоянно ладить, — продолжал тот. — До времени. Чтобы при их нейтралитете делать свое дело. Тяжело, но надо терпеть. Есть вещи, которые кроме нас не сделает никто. Всех не перестреляешь, а если по дороге к большой цели станешь разбираться с каждой облаявшей тебя собакой, то никогда до этой цели и не дойдешь. Я это в тюрьме понял. Потихоньку, но упорно и только вперед. Тем более, за нами люди, ответственность и хоть какая-то надежда на справедливость.

— А порою хочется на все плюнуть, — сказал Игорь.

— Мне тоже. Ну а что дальше? Нормальных людей осталось очень мало, те кто идут на смену — более хитрые, злые. Куда они приведут, слепцы? Да и умом не все «видные» блещут. А большинство достойных уже похоронили… Кто-то устал, ничего не хочет. Но объединяться надо, а куда ни плюнь попадешь или в дурака, или в параноика, или в провокатора. Хотя, среди молодых есть несколько… Учить надо. Открывать ликбез. И в сложных вопросах не рубить с плеча, а то они насмотрелись американских фильмов — и ну открывать пальбу. Нужна гибкость, беречь надо людей. А то его растишь до двадцати лет, потом — раз, и нету. А где других взять? И обидно, что русский парней за «ботву» держат, за буфер. Я тут недавно с одним умным человеком пообщался — Соломонович, по всей стране известен. Он в возрасте, осторожный, но деятельный. Так у него все друзья — грузинские воры, а прослойка — русская. Которой можно жертвовать и набирать новую. Служат чужим идеям, сами того не понимая. Их подкармливают, они и рады. Ботва, иначе не скажешь. А во всем мире кричат — «Русская мафия, русская мафия!» А кто ими управляет, вы задумались? Вот славяне и становятся козлами отпущения. А если и появляется среди них лидер, так хозяева мира все сделают, чтобы его спустить в канализацию. Или еще хуже: начинают раздувать липовую, прикормленную фигуру, делать из него вожака-объединителя. Был тут один вор-«таежник», шибко в крутого играл, тока по нему люди не определились. Клоуном оказался, в мусорской наряженным. На «русской идее» хотел вылезти. Теперь без вести. Хотя лед-то уже сошел… А с экранов телевизоров у них все просто и ясно: вперед, до полного развала России! А как они любят ярлыки наклеивать? Врагов ищут — ату его, ату!

— Настоящий враг — которого не видно.

— Точно. Тут даже в близком окружении не поймешь, чей член, в чьей заднице, а у них все четко расписано — этот свой, тот — фашистская морда, а эти — сукины дети, но нами вскормлены, поэтому не тронь. Смотреть и слушать противно. Берут какого-нибудь «Васю» и делают из него страшилку для народа, надувают до размеров дирижабля. А потом этого «могущественного злодея» протыкают, воздух спускают и рапортуют: доблестная милиция провела огромную работу и так далее. Понимаешь, для правящих слоев страшны не сами преступления — в которых они завязли по уши — а разговоры о них. То есть, нет трупа — нет и преступления, а народ спокоен. А иногда они сами нагоняют страх, показывая по всем каналам жуткие расстрелы. А для чего? Чтобы свои собственные разборки не были видны. А они друг друга и подставляют и мочат похлеще нашего. Лозовский окружил себя целой армадой бывших кэгэбешников потому, что все рыло в пуху и перьях. Стрелки переводить они умеют, свои грехи списывая…

— Конечно. Страну развалили, разворовали, а преступность — виновата, кивнул Игорь. За окном вновь завыла собака, и они на некоторое время замолчали, прислушиваясь к этим звукам.

— Крупные дельцы-компаньоны будут убивать друг друга до последнего руками наемников, братвы, — сказал Стас. — А с кого спрос? Тут недавно одного моего знакомого бизнесмена нашли мертвым. Так хотели меня к этому делу пристегнуть, якобы он мне тридцать тысяч был должен. Правильно, мне тридцать, а Лозовскому — восемьсот. Разница есть? Я-то с понятием, раз человеку плохо — последнее не возьму, готов ждать, когда на ноги поднимется. А тот нет, вот человек и сгинул.

— Они что, не понимают, что сук рубят? Временщики ведь, рано или поздно их порвут на части. — Еще некоторое время позапрягают. А пока наворуют столько, чтобы и себе, и внукам хватило. Ну а «борцы с преступностью» периодически берут какого-нибудь парнягу в разработку, подсовывают ему наркоту или «плетку», а потом начинают качать из него деньги. Сами мутят воду, чтобы было легче рыбку ловить. Ведь легче всего раскрывается то преступление, которое сам и организовал. А на словах — все об интересах страны пекутся. Что белые, что красные, что голубые. Одна масть. Потому и флаг у нас нынче такой, полосатый. А главное, не «догоняют», что их все равно когда-нибудь также кинут, как последних лохов. Думают, нужны они Западу! Нет, это здесь они — короли, а там — шестерки. Хитрецы упертые. Плюют нам в глаза и внушают, что опрыскивают одеколоном.

— Что же, куда ни кинь — всюду клин?

— Да, но еще не все смертельно, просвет есть. По большому счету, надо всем достойным объединяться, из разных слоев. Идея должна быть общая, цель. И глаза народу открывать, пока окончательно не оскотинился. Без его поддержки ничего не изменишь. Патриотов во власти почти нет, а если и придет туда, то лже-оппозиция. Под лозунгами, но со своим большим карманом. Они уже и сейчас договариваются с «хозяевами мира», место себе выторговывают. А подчиняться кланам будут. И ведь многие на их риторику покупаются. Это как с шулером играть — у него всегда новый туз в рукаве. Или джокер — выскочит и начинает «спасать» народ, Россию. Ведь они же не говорят в открытую: «Ребята, править вами с сегодняшнего понедельника будут негры». Нет, править будут, вроде бы, «свои», хоть с рязанской рожей, но из-под «негров». А самыми страшными преступниками окажутся тогда как раз те, кто шел против этого порядка и открывал глаза толпе. Эту-то толпу и постараются натравить на «вольнодумцев», будто именно они мешают построить справедливое общество! Вот и превращают народ в толпу, а толпу — в стадо.

— Не стадо уже, а растения, — сказал Игорь.

— Да уж, денег на пропаганду они не жалеют, — согласился Стас. Агитпром развернули похлеще, чем при Лене Брежневе. А независимых журналистов нет и никогда не было. За свою копейку удавятся, «Капиталы» Маркса перепишут в обратную сторону. Главный клич всех государственных воров — «Держи вора!» Вот и пишут, что заказали.

— А церковь?

— Так они и с ней заигрывают, иерархов под себя подминают. Там ведь тоже сильное расслоение. А Патриарх к терпимости призывает и радуется, коли пьяный Борька завалится в храм и постоит со свечкой. А как терпеть, если тебе плюют в душу и призывают каяться перед «обиженными христоубийцами»? Понимаю теперь Аввакума. Раскол всюду.

— Не радостно.

— Куда уж больше! Надо новых людей искать, светлых. На них и ориентироваться…

Словно в ответ на его слова, вновь завыла собака — и так безнадежно горько, что у Игоря вдруг защемило сердце. Какое-то нехорошее предчувствие вызвали эти протяжные, обращенные не к людям, на которых нет надежды, а в пустоту звуки.

— Пойти, что ли, покормить ее? — произнес Стас.

Осторожно и незаметно подкрадывался рассвет, начиная вылизывать красным языком темно-кофейную гущу, висящую за окном.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Начало 1994 года

После смерти Стаса приходилось железной рукой налаживать в бригаде дисциплину, ставить жесткие условия и сроки, а одновременно вести войну с группировкой Мовлада, хотя самого его в Москве уже не было. Без всесторонней поддержки Флинта Игорю было бы не обойтись. «Зверей» начали теснить с рынков и гостиниц, взрывать их торговые точки, подминать под себя коммерческие предприятия. Все это укладывалось в общую схему действий, которая давно намечалась и Флинтом, и другими славянскими лидерами. Недовольные, опасающиеся чего-то или просто «мутные» изгонялись Игорем из бригады немедленно. Так же как и те, кто показывал излишнюю прыть — им Хмурый не доверял в первую очередь. Что же касается врагов по другую линию фронта, то с ними — как на войне. Или убьют тебя, или ты. «Правая рука» Мовлада — Шамиль, был убран вызванным из Тамбова специалистом-профессионалом, бывшим спецназовцем, — с чердака дома, по крутой траектории, тремя выстрелами, причем два последних были проделаны по уже падающему телу. Изумительная скорострельность — за секунду с небольшим, и все три пули попали в жизненно важные органы: в голову, шею, грудь. Двое других, особо приближенных, изрешечены шальным мотоциклистом, подъехавшим к стеклянному кафе, где они справляли чьи-то именины — прямо сквозь витринное стекло. Еще один, скрывающийся в своей квартире, был подорван Афганцем, влившимся к тому времени в бригаду. Мина-ловушка оказалась под ковриком у двери, на который «ступила нога человека». Своих ребят Игорю пока удавалось сберечь, и он считал это самым главным достижением.

Но во всей происходящей заварухе существовала одна проблема, вылезающая на первый план. Детей гор поддерживал РУОП, с которым те делились своей прибылью от наркобизнеса; кроме того, многие бывшие милиционеры, кэгебешники, сотрудники других спецур, оказавшись в результате перестройки без работы, сами организовали свои частные охранные фирмы, сколотились в бригады и начали выдавливать другие «крыши», криминальные. А хрен редьки не слаще. У них были свои, крепкие контакты с кавказцами — шли бы деньги. Приходилось лавировать, учитывать все подводные течения, чтобы не наступить на ногу тому, кому не надо. Но «пересечение» становилось все более неизбежным. А в РУОПе к этому времени должность заместителя начальника занял полковник Аршилов… Для него это оказалось явным повышением, открывавшим большой простор для деятельности.

Однажды, несколько «молодых» из команды Хмурого наваляли «азерам», почти в открытую торговавшим наркотой на вокзале. На защиту тех встали спешно вызванные руоповцы, мордовали всю дорогу до отделения. Русские русских.

— Пора Хмурого закоротить! — сказал Аршилов, разобравшись в ситуации. — Надоел он мне.

Но Игорь к тому времени уже съехал с квартиры, общался и руководил бригадой из укрытия. Приезжали к нему только Клим, Мишель, Большаков и Серж. Это был его «близкий круг», «члены политбюро». Он знал, что на него готовится покушение, только не представлял — откуда, с какой стороны полетит пуля? «Звери», мусора или кто-то еще, третий? А тут еще передали, что встречи с ним добивается Крот, забивает «стрелку». После смерти Стаса у них остались кое-какие не развязанные дела, доли. Сейчас Крот уже стал «подвигать» Игоря, занимать его позиции. Не ехать нельзя, хотя большей скотины еще поискать. Не так поймут, а потом на тебе вообще крест поставят.

И Хмурый, уставший к этому времени от постоянных передряг, сунув за пояс австрийский «Глок», отправился к ЦУМу, где была назначена «стрелка», взяв с собой только Клима и Бориса — водителя. Очевидно, в какой-то степени он потерял бдительность, потому что не сумел правильно просчитать всю ситуацию. Крота на месте не оказалось… Зато оказались оперы, свалившиеся на него, как град с неба. Получив чем-то тяжелым по голове, Игорь потерял сознание. Клим и Борис сопротивления не оказывали, да и куда попрешь против кучи саранчи?

К неподвижно лежащему на земле Игорю подошел худощавый, насмешливо улыбающийся мужчина в штатском, наблюдавший за захватом «особо опасного» со стороны. Взяв протянутый ему «Глок», он носком ботинка коснулся щеки Хмурого, чуть повернув его голову.

— Грузите в машину, — холоднокровно произнес Аршилов, перестав улыбаться.

2

То что стоит ночь, а не день, Игорь еще отличить смог, а вот куда они едут — было непонятно, да по правде и безразлично. Он сидел на заднем сиденье между двумя «качками» в масках с прорезями для глаз, на запястьях наручники. Все еще смутно, но Кононов стал приходить в себя. В который раз за последние три или четыре дня, а может быть, и неделю. Счет времени он потерял, то проваливаясь в глубокую бездонную дыру, то выныривая обратно. Боли уже почти не чувствовал, только равнодушие, когда за него «принимались» вновь. Были в живот, по голове, в солнечное сплетение, по ногам и туловищу — и руками, и прикладами, и литыми дубинками, потом отдыхали. А через несколько часов волокли опять. Вопросы — удары, и так до бесконечности. Как в Гестапо, хотя не довелось. Какая-то следователь-женщина с мягким кошачьим взглядом:

— Вы же понимаете, что за хранение оружия вам все равно срок светит? Зачем же упрямитесь? Рассказывайте…

— А что вас интересует, лапочка? Я ведь простой постсоветский безработный.

Снова подвальная камера, пытки. Мужчина с лысым черепом и насмешливой улыбкой:

— Думай, Игорь, думай. Знаешь ведь, чего от тебя надо.

— А ты часом не обознался?

— Упря-а-амый… Ну ничего, у нас и не такие киты фонтаны пускали.

У качков, трясшихся рядом с Игорем, кулаки были с натруженными мозолями, оттренированные. «Не об мое ли туловище?» — подумал он, усмехнувшись спекшимися губами.

— Гляди, еще лыбится! — сказал один из них, незлобиво ткнув локтем Кононова под ребра.

— А чего ему не улыбаться? — откликнулся второй. — Конченый!

Мужчина с лысым черепом сидел рядом с шофером. Повернувшись, он внимательно и долго глядел в глаза Игорю. Тот взгляда не отводил: презрительно равнодушно изучал Аршилова.

— Надо же! — удивляясь чему-то, произнес полковник. — Ладно, приехали. Сворачивай к просеке.

Машину стало трясти еще сильнее, затем она остановилась. Мотор продолжал работать.

— Пошли! — бросил Аршилов, открывая дверцу. Кононова вытащили из милицейского «уазика», подтолкнули дулами автоматов к деревьям. Он стоял между двух кленов, с каким-то неожиданно посетившим его любопытством присматриваясь к звездному небу, словно собираясь счесть сияющие точки. Сколько их там? Сейчас узнаем.

— Ну, герой? Так и не скажешь мне ничего, на прощанье? — услышал он голос подошедшего Аршилова.

— Да пошел ты! — откликнулся Игорь.

— Как хочешь. Значит, сам свою судьбу выбрал. А жаль, могли бы подружиться. Снимите с него наручники.

Освободившись от браслетов, Игорь потер запястья.

— Развернись! — скомандовал один из качков. — Лицом к дереву!

Даже будучи в масках, они боялись стрелять в человека, который на них смотрит. Кононов молча повернулся. Послышался лязг затворов. В кленовых листьях блестели капельки воды и пахли они удивительно вкусно. «Наверное, вечером шел дождь» — подумал Игорь, и в ту же секунду раздались выстрелы.

Очереди шли слева и справа от головы, возле ушей, и грохот стоял такой, будто над ним мчалась электричка. А впереди, срезанные пулями, трещали и падали ветки. Затем стрельба смолкла. И на некоторое время наступила тишина. Игорь стоял не шелохнувшись и не поворачиваясь. Только внутри его было пусто.

— В машину его! — приказал Аршилов.

…Утром Кононова перевели в больничный СИЗО. Там недели полторы подлечивали. Ни Аршилов, ни женщина-следователь больше не появлялись. А еще через несколько дней он вышел на свободу.

3

За тюремными воротами Кононова встречал Серж, посигналив из темно-серого «БМВ». Могучий и преданный Аякс распахнул дверцу.

— Прокатить куда-нибудь или пешком потопаешь?

— Пройтись хочется, — ответил Игорь, обнимая друга. — Подышать воздухом.

Бросив машину, они некоторое время шли молча, греясь под июньским солнцем. Потом Серж стал рассказывать последние новости. «Мишель „на бригаде“, завалы расчищает. За Игоря залог внесли, но адвокат говорит, что „дело“ вообще тухлое, „Глок“ сами руоповцы подбросили. Скорее всего, вы разойдетесь тихо, без обоюдных претензий. Как сказал Флинт. А Крот божится, что он тут ни при чем, просто опоздал на „стрелку“. Но наверняка с мусорами связан».

— Не он один, — рассеянно заметил Игорь. — Кто-то из наших. Кто знал, что я поеду к ЦУМу.

— Вот как? — Серж почесал затылок. — Об этом я как-то не подумал. Может быть, Афганец? Что-то он последнее время сильно много на себя брать стал. Только появился, а уже права качает.

Хмурый понимал, почему Афганец ведет себя именно так, дерзко и вызывающе: Стаса больше нет, а о подлинных причинах смерти Петровича и «заказчиках» знают только двое. Он и Афганец. Теперь будет давить на Игоря, льгот требовать. За молчание. Пока языком не треплет — ладно, а коли проболтается, по пьяне или под иглой? То что он законченный наркоша, Кононов не сомневался. Издалека видно. Еще одна мигрень появляется… Что касается Крота, то органы, конечно, его пользуют, но откуда он мог знать, что Игорь действительно приедет раньше времени? Знали об этом только свои. Не сидели же они в засаде с утра раннего? Кто-то переориентировал. Но у Игоря не было сейчас ни на кого никаких подозрений, да он и не хотел больше об этом думать. Вернувшись к машине, они поехали домой, где теперь можно было жить относительно спокойно. Не прятаться же все время в бункере? Чему быть — того не миновать.

— А тебя сюрприз ждет! — хитро улыбнулся Серж. — Так что я подниматься не стану.

— Сюрпризов мне в последнее время хватает.

— Это тебе понравится.

В квартире, где Игорь не был уже несколько недель, он увидел Лену, смотрящую на него чуть растерянно, влажными, синими глазами. Она пошла к нему навстречу и прижалась лицом к груди, как прежде, когда он возвращался из своих «командировок».

— Ты сменила прическу, — произнес Игорь, — произнес Игорь, осторожно и бережно обнимая ее, словно это была хрустальная фигура, которая могла разбиться.

— Крепче… — попросила она. — Я так по тебе соскучилась! Серж сказал мне, что…

— Не надо, — остановил он. — Все это ничего не стоит. Там — это там, а то что здесь — здесь.

Лена вздохнула, не споря.

— Как ты умеешь все четко и ясно разъяснять. Мне было без тебя плохо.

«А кому сейчас хорошо?» — подумал Игорь, но ничего не ответил, просто целуя ее в губы. Новая прическа — значит все новое, заново, сначала Два дня они провели вместе, рядом, не расставаясь и не выходя из квартиры, будто связанные крепкой шелковой нитью, не отвечая на телефонные звонки и громкие сутки в дверь. И лишь когда барабанный бой стал совершенно невыносимым, Игорь бросил в приоткрытую щелку:

— Серж, имей совесть, уходи, дай мне хоть немного побыть с любимой женой!..

4

Несколько недель все шло нормально: и в отношениях с Леной, и вообще. Лето — время затишья, копятся силы, вызревают планы. Политики готовятся к осенней борьбе, огородники выращивают капусту. Хотя древнеримский император Диоклетиан тоже сажал капусту и при этом неплохо управлял государством.

После гибели Флинта многое изменилось: пошло выяснение отношений, усилились «звери», стал нажимать РУОП, оказались развязанными руки у Крота и других, начавших тянуть одеяло на себя. Особенно усердствовал Крот, которому «повезло» и со смертью Стаса, и с гибелью Флинта. Все это продолжалось до глубокой осени Игорь выжидал, не принимая ничью сторону, «держал паузу», как боксер на ринге, чтобы прийти в себя и оглядеться после нанесенного удара, сгруппировать силы. Внутри бригады были свои проблемы: временно замороженные «проекты», вынужденная бездеятельность — вели к застою, к утере бдительности, а значит — к возможным ошибкам и провалам. И всему этому сопутствовало неизменное брожение. Больше всего его вносил Афганец, открыто принимавший наркотики. За ним потянулся и Клим, перешедший с «травки» на амфетамины и опиаты. Но Игорь подозревал, что дома он принимает куда более сильные препараты, включая героин. Уж больно выглядит скверно, а то наоборот — втроем не удержишь. Но главное — тот пример, который они оба подавали «молодым», кое-кто из них уже начинал тянуться к «дури», не смотря на строгий запрет Хмурого. За всеми не уследишь. Игорь несколько раз «по душам» разговаривал и с Климом, и с Афганцем, но если первый во всем соглашался и клялся «не подвести», то подрывник, чувствуя свои козырные карты в игре с Кононовым, завольничал до крайней степени. Надо было с ним как-то решать, но не хотелось рубить с плеча.

Одно утешение — Лена. С ней все складывалось, как и положено в семье. Если ей и было тяжело, тревожно, холодно — то она не показывала вида, ничем не проявляя свое отношение к занятиям мужа. Словно между ними стояла запретная тема, касаться которой нельзя. Это не было пограничной чертой двух государств, а очерченным кругом без права доступа, возле которого носились другие силы, ей непонятные, и слава Богу, что она оставалась в нем. Порою Игорю казалось, что она смирилась со своим положением, приняла его как должное, как неизбежность судьбы и отныне нет и не будет сомнений в защите тыла. Одно это и радовало.

5

Той же осенью началась эта история с памятниками. Разбитые гранитные плиты, искореженные ограды, сломанные кресты. Больше всего доставалось могиле Стаса… Когда придурков-бомжей выловили и выяснили, что крыс кладбищенских нанял Кирильчик, стали решать. Крот не только глумился над усопшими, но и бросал вызов. Это понятно. Сейчас он совсем отморозился, а дальше будет еще хуже. Припомнили и «стрелку», на которой Игоря повязали руоповцы. Хмурый у него взят на прицел, и если его не опередить — сливай воду. Горячий Серж предлагал лобовые варианты, идти на пролом.

— Забьем новую «стрелку» и всех покрошим!

Это был его главный недостаток — невыдержанность. Хорош всем, но требует управления: наломает таких дров — мало не покажется. А как к этой крошиловке отнесутся другие авторитеты? Ждать сходки? Так время упустишь, а Крот медлить не станет. Но Игорь все никак не мог принять определенного решения. Конечно, Крот должен быть наказан. Но не слишком ли много крови уже пролито? Не дать ли ему последний шанс?

— Сделаем так… — произнес Хмурый.

Кирильчика изловили вечером на кладбище, спустя неделю, когда он расплачивался с теми бомжами новым ящиком водки, а заодно и проверял их «работу». К шоферу Кирильчика, оставшемуся сидеть в «БМВ», подкрался Леша и приставил дуло к виску.

— Выползай аккуратно, — тихо сказал он.

Самого Кирильчика накрыли возле могилы.

— Урод ушастый, ты еще не угомонился? — спросил Валера, появляясь откуда-то сбоку, из-за памятника какого-то контр-адмирала Краснушкина. В спину Кирильчика уперся пистолет Игоря-маленького. Бомжи начали потихоньку линять, даже позабыв про спортивную сумку с водкой, но Валера сделал знак остановиться. Подняв приготовленную лопату, он показал на свободный участок.

— Вон там копайте.

Подошли трясущийся мелкой дрожью шофер и Леша. Лопаты звонко ударяли в мерзлую землю… Пока копали яму, подъехал вызванный по мобильному Хмурый.

— Ага, все в сборе, — сказал он удовлетворенно, взглянув на бледного Кирильчика. — Тело есть, не хватает обшивки.

Но гроб — простенький, сколоченный из досок — уже несли по дорожке. Вернее, нес один Серж, взгромоздив его на свои могучие плечи, а Мишель больше мешался, то подталкивая, то забегая вперед. Увидев, что гроб в единственном экземпляре, шофер облегченно вздохнул, хотя неизвестно — может быть их запихают в один ящик?

— Залазь! — сказал Хмурый Кирильчику. Тот попятился.

— Не-е-е-т…

Кирильчик сначала тихо завыл, а потом заорал во весь голос.

— Ленту!

Ему заклеили рот, впихнули в гроб и начали приколачивать крышку. Один из бомжей крестился, другой потянулся к сумке за водкой. Достав бутылку, он отхлебнул из горлышка.

— Дай-ка и мне тоже! — протянул руку Игорь. — Холодно сегодня чего-то. Надо было одну в ящик положить.

Бутылка пошла по кругу. Гроб опустили на дно ямы, стали забрасывать землей. Но засыпали не доверху — так, сантиметров тридцать. Шофер опустился на колени.

— Не убивайте… дети…

— Никто тебя трогать не собирается, — сказал Игорь. — Ты смотри и запоминай. Передашь Кроту — что с ним будет то же самое. Если не остановится. Пусть лучше уезжает из Москвы на свой Кипр.

Постояв еще минут пять-десять, Хмурый махнул рукой:

— Выкапывайте.

Когда сняли крышку и вытряхнули из гроба Кирильчика, на него было страшно смотреть: смертельно бледный, трясущийся и пованивающий весьма специфически. Серж отлепил ленту, влил ему в рот немного водки. Потом повторил те слова, которые говорил шоферу Игорь. Но понял их Кирильчик или нет — было не ясно. Он только кивал головой, разбрызгивая катившиеся по щекам капли.

6

Но Крот не остановился и предупреждению не внял.

— Ты «заказан», — сказал как-то Большаков Хмурому. — У меня есть информатор в его бригаде. Лучше тебе временно исчезнуть, пока мы тут сами не разберемся.

Игорь оставил его слова без внимания. Информация информацией, а дело делать надо. К тому же, кто поручиться, что это не «деза»? Пущенная тем же Кротом? Он любил стращать и запугивать громкими фразами, хотя воздуха в его резиновой оболочке оставалось все меньше. Скоро превратится в обыкновенную тряпку для ног.

— А Кирильчик в Кащенко, — добавил Геннадий. — Лечат хвойными ваннами и седуксеном. А может быть, это пойдет ему на пользу, и он, наконец, начнет думать? Кто ты есть — человек или смерд поганый? От чьего семени взрос? Среди психов попадаются очень неплохие, масштабные мыслители. Я бы и сам провел там недельку-другую, в философской изоляции…

— Ты считаешь, что мы поступили с ним слишком жестоко? Может быть, но как иначе достучаться до его разума, если только не комьями земли? Что еще нужно человеку — такому как Кирильчик, как Крот, — чтобы он стал человеком?

— Время, только время, — ответил Геннадий. — Но оно может опоздать. И завтра, получив шальную пулю, тело так и останется телом. Только с иными биохимическими процессами. А ты поступил хирургически. Я не думаю, что Кирильчик вернется на тот же путь. В общем-то, ты прав.

— А я не уверен… — задумчиво произнес Кононов. — Если Господь хочет наказать человека — Он лишает его разума. И он же наставляет его на путь истинный, прозревает, если так надобно. Все это — в руках Божьих. А кто мы?

Большаков не ответил, лишь неопределенно пожал плечами.

Но он тоже оказался прав — в своем предупреждении Несколько дней спустя, когда выпал первый декабрьский снежок, Кононов возвращался домой, предупредив по сотовому жену, что «через час будет». Вначале за рулем сидел его охранник и водитель — Борис, паренек из простой рабочей семьи, надежный и скромный, но вскоре они поменялись местами — Игорю хотелось самому проехаться по намокшему асфальту: освежить навыки бывшего таксиста. Их темный «БМВ» пятой модели неспешно двигался по улицам, попутно Кононов объяснял Борису — в чем сложность по такой погоде езды на скоростных машинах с задним приводом — особой осторожности требует ускорение и вхождение в поворот, да и с места надо забирать не резко, а постепенно. На подступах к дому фары высветили пустынный двор. Только одинокая мужская фигура в черном плаще и маленькой собачкой на поводке прохаживалась по тротуару.

— Завтра часам к семи утра, ладно? — произнес Игорь, присматриваясь к этому сутулому человеку с облезлой болонкой. Почему-то он пошел навстречу машине, а собака тянула в сторону. Что ему, места для прогулок мало? Когда машина остановилась у подъезда, а человек поравнялся с ней, он вдруг выронил поводок и, выхватив из-за пазухи пистолет, прямо через боковое стекло, которое разлетелось после первого выстрела, разрядил всю обойму в сидящих в салоне. Превозмогая боль Игорь «воткнул» первую скорость и дал газ, а человек в черном, бросив пистолет, побежал наискосок через двор куда-то к параллельной улице. Остановившись в конце длинного многоподъездного дома, Кононов наклонился к рулю, переводя дыхание и еле сдерживая стон от горящей пульсирующей боли в правой руке и боку. Две пули попали в него, остальные — в Бориса. Киллер стрелял в пассажира, думая, что тот — Хмурый. У него не было времени в темноте сверять удостоверение личностей.

Открыв дверь машины, Игорь понемногу вылез из-за руля и лег на снег, лицом вниз. Ему казалось, что из ран вытекает «жидкое тепло», и он не мог видеть, как белизна под ним и вокруг окрашивается кровью. Рукав кожаной куртки стал намокать. Холодно. Никто не выбежал из подъездов, не открылось ни одно окно. Через несколько минут, постанывая и согнувшись, опираясь левой рукой на автомобиль, он обошел его спереди и открыл дверцу пассажирского места. Обмякшее тело Бориса стало вываливаться наружу, а у Игоря даже не было сил, чтобы его удержать… Он встал на колени, пытаясь нащупать пульс — бесполезно. Основной удар по ошибке пришелся на парня. Господи… Надо как-то соображать, выбираться… У него совсем вылетело из головы, что в салоне «БМВ» лежит сотовый телефон. В полушоковом состоянии, останавливаясь через два шага на третий, Игорь добрался до своего подъезда, набрал кодовый шифр (хорошо что вспомнил!), вызвал лифт. Открыть дверь собственным ключом сил уже не было. Оставляя повсюду кровавые следы, он начал стучать и звонить в дверь, а потом повалился прямо на Лену, появившуюся на пороге квартиры. Она испуганно вскрикнула, пытаясь его поддержать.

— «Скорую»… — процедил он. — Нет… Денису… позвони Денису… дай телефон…

Лена, чуть не плача, дотащила его до дивана, положила подушки. Затем, сосредоточившись, принялась за дело: освободила Игоря от верхней одежды, разрезала ножницами рубашку, бросив окровавленные куски на пол, промыла спекшуюся рану на боку и наложила марлевый тампон, а руку в предплечье перетянула жгутом. Там рана оказалась сквозной, это уже полегче. Чтобы уменьшить боль, Лена дала ему две таблетки баралгина. Все это время Игорь находился в сознании, только кусал губы и все время порывался звонить. Но Лена еще раньше вызвала и «скорую», и Дениса, и Сержа.

— Где Борис? — спросил вдруг Игорь и тотчас замолчал. Ему почудилось, что тот внизу, возле машины, и вообще все это произошло не с ними. Боль уже отступила. Он все-таки подтянул к себе телефон и набрал номер Большакова.

— Меня подранили, — глухо проговорил он. — Борис мертв. Сейчас увезут в больницу, ты держи связь через Лену.

Но Серж и Денис приехали раньше «скорой». Осмотрев раны и одобрив Ленины действия, Денис, опытный врач, начал названивать своим коллегам, проговаривая с ними различные варианты.

— Чего нам ждать «скорую»? — сказал он. — Сейчас погрузим тебя и повезем в лифортовскую больницу, там мой друг — отличный хирург. Он уже готовит операционную.

Серж молча, словно проглотив воды, расхаживал по коридору, еще больше напоминая древнегреческого Аякса перед сражением. Затем он ушел вниз объясняться с вызванной кем-то милицией. Те уже копошились возле расстрелянного «БМВ» и мертвого тела, отгоняя выползших из подъезда зевак. Лена и Денис начали осторожно, поддерживая с двух сторон, переводить Игоря к лифту.

— Да сам я! — пытался сказать он, но это прозвучало очень тихо и неразборчиво. Сказывалась большая потеря крови, и тянуло вниз, к полу. На улице, пока шли к «тойоте», он уже почти ничего не видел.

— Потребуется переливание! — крикнул Денис подбегавшему к ним Сержу. Срочно собери ребят, как можно больше — я не знаю, какая у него группа крови. И скорее, ради Бога, скорее!

7

К больнице по двое-трое стали подтягиваться стриженые и «кожаные» люди, грозного вида и внушительных габаритов, пугая своим присутствием дежурный медперсонал. Серж отсылал их в амбулаторную, где у них брали пробу крови, доноров с нужной группой оставляли. Кононова на каталке уже везли в операционную. Денис, в белом халате, выйдя в коридор, пытался объяснить Лене:

— Проникающее ранение в брюшную полость… сделали рентгеноскопию пуля застряла в сантиметре от печени… чуть в сторону и… Но состояние крайне тяжелое, повреждена воротная вена, внутренние излияния. Артериальное давление очень низкое.

Но Лена ничего не слышала, сама находясь в каком-то шоке, который настиг ее здесь, в больнице.

— Вот это и случилось, — повторяла она одну фразу. — Вот это и случилось…

— Успокойся! — Денис взял ее за плечи и потряс. К ним шел Серж, от которого жались к стенам медсестры.

— Скажи им: если они что-нибудь напортачат, я…

— Заткнись! — рявкнул на него Денис. Серж с удивлением посмотрел на обычно спокойного медика и умолк. Наверное, понял, что сила здесь ничего не значит. И как-то сник.

— Займись лучше Леной, — добавил врач и скрылся в операционной.

Там уже вовсю шла работа. Двое хирургов, анестезиолог, медсестра, ассистент. Вторым ассистирующим был Денис, договорившись с коллегами. Бесчувственное тело Кононова было подключено к аппаратуре и мониторам, капельнице, наготове стоял фибриллятор — в случае остановки сердца. Все внимание было уделено брюшной полости. В предплечье оказалась повреждена мышечная ткань, сосуды сшили, наложили шовный материал. Хирурги и анестезиолог обменивались между собой и ассистентами репликами:

— Усилить наркоз… Как давление?.. Падает… Вошли в брюшную полость, расширители… Ввести миорелаксанты, больной напрягается… Кровоостанавливающее… Включить электрокоагулятор… Пульс?.. Приготовьте печеночное зеркало… Стоп!

Звуковой сигнал изменился, на мониторе пошла прямая линия.

— Остановка сердца. Фибриллятор!

Хирурги отступили от операционного стола, в дело вступил анестезиолог. Зафиксировав электроды к голове и туловищу Кононова, он пустил электрический разряд. Еще. Снова, усилив напряжение. Денис и другие смотрели на монитор. На экране вновь начала слабо и прерывисто биться синусоида.

— Завелось, — кивнул один из хирургов. — Продолжаем. Готовьте кровь…

По коридору то и дело пробегали медсестры, а Серж и Лена стояли словно оглушенные, пытаясь угадать — как там сейчас, в операционной? Но никто ничего не отвечал. Судя по суете и жестко-напряженному лицу Дениса, выглянувшему на минутку, дело обстояло самым серьезным образом.

— Надежда есть, — произнес он всего одну фразу. Но так говорят все врачи, когда им больше сказать нечего.

Лена заплакала, и Серж увел ее в сторону, подальше от чужих глаз. Но ей было все равно.

— Я уйду от него, — сказала она, сквозь слезы. — Я не могу так жить.

— Молчи, молчи… — отозвался Серж, неловко поглаживая ее по плечу. Как бы ему не уйти от нас…

В двенадцать двадцать семь было зафиксировано извлечение пули. Операция еще продолжалась около сорока минут.

8

Кононов лежал в реанимационной палате, соединенный проводками со следящей аппаратурой, с подключенной капельницей и дренажами в брюшной полости. Он уже пришел в себя после операционного наркоза и как-то безучастно, вяло смотрел на Дениса и Лену — в белых халатах. Апатия ко всему и всем. Что с ним было? Теперь он стал понемногу вспоминать. Медсестра, проверявшая в аппаратуре параметры, закончив осмотр, начала изгонять из палаты «лишних».

— Все, хватит, уходите!

— Что тебе принести? — спросила Лена, он услышал ее голос сквозь какую-то вату. Не сразу понял.

— Ничего ему не надо, все есть, — ответил Денис. Тоже через слой воды. Смешно, будто все они плавали в огромном аквариуме, прямо в одежде. Как рыбы. Нет, рыбы в чешуе, а эти трое — в халатах. А где Стас? Ах, да… Он же умер. А почему жив ты?

— Лена, тебе не идет эта прическа, — с трудом проговорил он, закрывая глаза. И уже не видел, что она, отвернувшись, заплакала и пошла к двери. За ней двинулся и Серж, помахав на всякий случай рукой спящему Игорю.

— Зачем он так? — спросила в коридоре Лена. Серж, пожав плечами, уселся на принесенный заранее стул. Здесь был его пост — он так решил — и никто бы был не в состоянии сдвинуть Аякса с места. Еще двое ребят дежурили у входа в больницу. Ожидать можно было всякого. А Лена, вздохнув, пошла дальше по коридору, к лестнице. Она тоже очень устала и теперь ей хотелось лишь одного — спать, забыться.

В тот же день явился дознаватель в штатском, врачи разрешили ему короткую беседу, минут на пять. Сержу пришлось смириться с необходимостью, хотя, будь его воля, он бы больше не пустил к Игорю никого.

— Можете говорить? — спросил дознаватель, присаживаясь на стул, в ногах Кононова. Тот кивнул головой. Говорить он мог: чем скорее отвяжется тем лучше.

Вопросы были стандартные: чем зарабатываете на жизнь? связаны ли с преступными группировками? есть ли враги? кого подозреваете? Но такими же стандартными оказались и ответы: коммерцией; нет; у кого их нет; никого. Удовлетворенный дознаватель, усмехнувшись, закрыл блокнот, пожелал Игорю скорого выздоровления и удалился. Потом заглянул Серж, но Кононов, закрыв глаза, притворился что спит, и тот, смущенно кашлянув, прикрыл дверь. Разговаривать больше ни с кем не хотелось.

В реанимационной палате он пролежал семь дней. Лена появлялась два-три раза в сутки. Затем его перевели в реабилитационное отделение. Тоже отдельное помещение, телевизор, разрешили пользоваться сотовым телефоном. Понемногу он стал возвращаться в себя, к делу. Чаще начали приходить ребята, но вот Лена — напротив — все реже и реже. Иногда ее не было четверо суток. Бориса похоронили достойно, как положено. Оформлялись визы в Швейцарию, куда должен был отбыть через пару месяцев на заключительное лечение Кононов. Но один и тот же вопрос задавали все: Серж, Клим, Большаков, Мишель.

— Что теперь делать?

— Не пороть горячку, — ответил Игорь. — Разберемся. Дайте время поправиться. Пока ничего не предпринимайте.

Выздоравливал он очень быстро — организм крепкий, все-таки, никогда не курил, почти не пил, на болезни не жаловался. Денис удивлялся, кивая головой:

— Тебя можно использовать в рекламных роликах про здоровый образ жизни: в него всадили сто двадцать пуль, а он бегает. Кстати, возьми на память! — на протянутой ладони лежал сплющенный, деформированный кусочек свинца.

Игорь подбросил его в воздух, поймал левой рукой. Правая, с пробитой мышечной тканью, еще плохо действовала. Разрабатывал ее специальным комплексом упражнений, Сойдя с велотренажера, Игорь спрятал извлеченную пулю в нагрудный кармашек спортивной куртки. Разве что детям показывать? Если они когда-нибудь появятся Но, судя по всему, в это было трудно поверить. А с Леной происходило что-то непонятное.

— Я не полечу вместе с тобой в Швейцарию, — неожиданно сказала она, за три дня до его окончательной выписки. — Я еще раньше предупредила Сержа, чтобы на меня визу не оформляли.

— Почему? — резонно спросил Игорь. — Мы ведь, вроде, обо всем договорились?

— Нет… — твердо ответила Лена. И повторила: — Нет. Понимаешь… Дело в том… что я вообще ухожу. Совсем.

— Вот как?

— Да. Я не могу… и не хочу тебя хоронить.

— А ты уверена, что это скоро случится? — хладнокровно спросил Игорь. Странно, но он воспринял ее слова спокойно, словно давно ждал их и был готов услышать. Может быть, только не сейчас — а потом. Через год, через пять лет.

Лена не стала отвечать. Она лишь улыбнулась и пошла к двери. Но на пороге все-таки задержалась и негромко обронила:

— Ведь между нами никогда не было понимания, не так ли?

И затем ушла. Энергично и яростно сжимая в кулаке ручной эспандер, Игорь произнес вслух, хотя в палате никого не было:

— Ну что ж! По крайней мере, в квартире отныне будет экологически чистая зона.

…На следующий день Кононов обговорил с Мишелем и Большаковым различные вопросы, касающиеся ближайшего будущего. Они оставались «на бригаде», как бы дополняя друг друга. Последняя информация: Крот вошел в связку с Афганцем, а тот негодует, что Игорь не «выдвинул» его на время лечения, считает, что его обошли.

— Будьте предельно внимательны, — сказал напоследок Хмурый.

Через три недели он улетел в Швейцарию. Вместе с ним отбыли Серж, Клим и Валера.

9

Накануне вылета Кононов заехал в Балашиху, к родителям, которых навещал редко, раз в полгода. Отцу под семьдесят, матери чуть меньше. О его ранении они ничего не знали — и слава Богу! Но что они вообще знали о своем сыне? Почти ничего. С юных лет Игорь был замкнутым, сосредоточенным в себе ребенком, не делясь ни с кем своими секретами. «Интроверт» — как определил бы психолог. Из друзей — только живший неподалеку Серега. Обычная школа, однокомнатная квартирка. Что могли дать ему простые, малообразованные люди? Что он видел с детства? Каждодневный труд отца и матери, серые будни, редкие праздники с общим застольем, издерганную шалопаями завуча, соседа-фронтовика, прозябающего в нищете и пьянстве, малолетних одноклассниц, позволяющих трогать себя «по-всякому», бурого от власти участкового, редкие поездки в Москву, где люди, казалось, жили совсем иной, недосягаемой жизнью.

Хорошо, что окончил школу, не попал в тюрьму, даже поступил в институт. Уже одно это было для родителей счастьем. «Выбился в люди!» считали они с тех пор. Но они даже не знали, что он несколько лет крутил баранку простым шофером, а уж что было потом — подавно. Игорь не рассказывал, или уклонялся от ответа, а родители не настаивали. Жив — и ладно. Вот только Лену как-то сразу «не приняли». Слишком красива, изыскана, словно из другого мира. «Изнеженная душа», — говорила о ней мать. «Барышня», — добавлял отец. Что ж, оба они, в общем-то, оказались правы. Сейчас они получали небольшую пенсию, на жизнь едва хватало, хотя Гайдар «со товарищи» и ободрал их в числе других презрительно именуемых им «совков» до последней нитки — почище любого разбойника с большой дороги. Все, что было создано руками этих обыкновенных «совков» перешло в собственность вылупившихся Лозовских и прочих. Вот где настоящие-то преступники. А теперь обобранных вымаривали голодом, холодом и ядовитой ненавистью к ним, льющихся с голубых экранов. Но много ли надо сейчас родителям? Приезжая, Игорь оставлял деньги или продукты, но мать всегда отказывалась:

— Тебе, поди, самому не хватает, время-то какое!

— Ничего, скоро мы всю эту нечисть из России выметем! — добавлял отец. — Ты, сынок, держись только.

Он и держался. На том месте, где стоял. Вот и в этот приезд отец с матерью стали повторять то же, когда он с Сержем внесли полные сумки овощей, зимних фруктов, купленную на рынке говядину, другие припасы.

— А что-то ты совсем бледный, исхудалый какой-то! — заметила мать: она уже плохо видела, носила очки с толстыми стеклами.

— Зато Серега, вон, словно Геринг, пудов на десять тянет, — добавил отец, посмеиваясь. Он для них как второй сын считался.

— А мы, теть Марусь, дядь Валь, собрались прокатиться в Швей — начал было Серж и осекся, встретившись с предупредительным жестом Игоря.

— …в швейную мастерскую, — закончил он.

— Зачем это, — удивилась мать.

— На работу туда устраиваемся, — ляпнул Серж.

— Да вы разве шить научились?

— Шьем-шьем, всех обшиваем, — сконфузился Сергей, представить которого за машинкой «Зингера» было невозможно — она бы развалилась на части, через минуту.

— Оно тоже дело, — произнес отец. — Нынче любая работа, любое шило — в строку. А вот скажите-ка мне, ребята, долго ли еще над нами эта поганая власть издеваться будет? Сколько ж терпеть можно? Хуже татаро-монгольского нашествия. Фашисты так не мучили. А тут — вроде свои, русские.

— Ну-у, запел песню! — вмешалась мать. — Сам же и голосовал за него, за Борьку! И где это ты там русских углядел?

— Дурак был, — согласился батя. — Так скоро ли? Дожить-то успеем? Или уж все — конец. Капут полный. Партизанен — сдавайс, выходи по одному, руки за голову! Будет рашен аль нет? — любил отец слегка ерничать на ломаном немецком. Но говорил-то серьезно: по лицу видно.

— Не знаю, — нахмурился Игорь. — От нас самих не зависит.

— О! Я, я! Либер-унтер-мундер! — закивал Серж, вытаскивая из-за пазухи шнапс.

10

Из Москвы до Цюриха самолет летел около четырех часов. В небольшом чистеньком аэровокзале их встречал знакомый сотрудник русско-швейцарской фирмы, Саломатин. Только подняли руку — подъехало такси. Поскольку все в нем не уместились, Клим и Валера взяли следующее. Клим знал разговорный немецкий и английский, но Кононов прихватил его с собой в поездку не только как «толмача», а чтобы «оторвать» от Афганца и, возможно, в последний раз наставить на путь истинный. Иначе придется расставаться, выхода нет.

Саломатин, ошвейцарившийся руссак, сдержанно рассказывая о Цюрихе, привез их в отель «Сант-Готар», неброский, но по-домашнему уютный, с элементами русской культуры. Разместились в двух номерах, затем спустились вниз, в итальянский ресторанчик, перекусить. Утром ели макароны в Балашихе, вечером в Цюрихе — то же самое, но родительские, по-флотски, гораздо вкуснее. Потом немного погуляли по тихим улочкам, заглядывая в магазинчики, сфотографировались на фоне католического костела на набережной, но заходить внутрь не стали. Сделали кое-какие мелкие покупки: Клим приобрел часы, Валера — колечко для своей сестры-подростка, Серж — нож-бабочку из отличной стали, и Игорь — кожаный собачий ошейник, хотя у него не было никакого пса. Просто понравился. С металлическими заклепками-шипами, мягкий, упругий, фосфорицирующий в темноте, да еще и с серебристым колокольчиком — на сенбернара, не иначе. Такой и самому поносить приятно. Ладно, кому-нибудь подарит, в Москве. Когда-то они с Леной хотели завести собаку. Может потому и разошлись, что некому было их облаивать? Игорь гнал от себя мысли о Лене, если дать им волю — совсем раскиснешь. Очевидно, поэтому и согласился заглянуть вместе с ребятами в единственный в городе стриптиз-бар.

Народу немного, полумрак, уютные столики, освещенный подиум, на котором под музыку по очереди раздевались девушки — разных цветов кожи, из самых экзотических стран. Но большинство было славянского типа.

— Жительницам Швейцарии это запрещено законом, — пояснил Саломатин. Только дома, перед мужьями.

— А те и не глядят, — добавил Серж. — Расизм какой-то.

После выступления, те же девушки, но уже одевшись, ходили по залу, подсаживались к посетителям и за разговором предлагали купить шампанское, которое здесь стоило по двести долларов.

— Консуммация, — вновь пояснил Саломатин. — Процесс зарабатывания денег для заведения.

— Скорее, мастурбация, — усмехнулся Клим.

Ребята пили пиво, посмеивались, обсуждая ту или иную девушку.

— Лариса бы им всем сто очков вперед дала, — заметил Серж.

— Еще даст, когда сюда приедет, — кивнул Клим. Он знал, что Серж к ней «неравнодушно дышит», но нарочно поддергивал. Всем, не сговариваясь, понравилась светловолосая пассия с гибким телом. Пригласили ее за свой столик. Переводчик не понадобился, оказалась действительно русская — из Питера. Зовут Светой, работает по полугодичному контракту, по месяцу в каждом городе. Ей еще повезло, что вместо договора не подсунули «липу» и не отобрали паспорт, а то могла бы очутиться в каком-нибудь занюханном гамбургском борделе. И «обслуживала» бы по шесть-десять клиентов за ночь. А здесь с этим строго, просто стриптиз и все.

— Так уж и все? — усомнился Валера.

— Заставить нельзя, но если можешь договориться — пожалуйста, откровенно ответила она, с интересом взглянув на молодого парня. — Только не на нашей территории.

— А сколько это будет стоить?

— Гринов пятьсот. Смотря кого ты имеешь в виду.

Валера чуть покраснел, не спуская с нее восхищенных глаз. Света мягко улыбнулась и почему-то посмотрела на Игоря, словно признавая в нем старшего.

— Договорились, — усмехнулся он. Пусть отдыхают по полной программе, когда еще удастся выбраться? Не такая уж сладкая у них жизнь, как думают.

В это время внимание ребят привлекла внимание шоколадная бразильская дива, довольно мускулистая, но стройная. Серж даже зааплодировал, поскольку ему нравились сильные экземпляры. Но «экземпляр» действительно оказался еще тот, поскольку, оставшись без единой нитки, «он» сдвинул ноги, сжав между ними свой пенис.

— Елки-блинчики! — произнес растерянно Серж. — Вроде, и грудь есть… Оно — кто? Гермафродит?

— Да нет, — устало пояснил Саломатин. — Просто транссексуал, у которого один этап операции уже закончен: в грудь силикон закачали, гормонами обкололи, а операция по смене пола еще не делали. Теперь ей, или ему, член удалят и промежность скроят. Правильно я говорю, Светочка?

— Ее, кстати, Хуана зовут, — кивнула та. — И она уже имеет жениха в Цюрихе.

— Такого же обделка? — возмутился отчего-то Серж. — Они тут что — все такие? По нашему — пидоры!

— Тут много «переделанных», — согласилась девушка. — К примеру, можно поспорить, вон та турчанка за соседним столиком — кто она, как думаете?

— Ну, баба… Только руки здоровые. Надо поближе посмотреть. Пригласи ее, Свет, к нам.

Турчанку долго уговаривать не пришлось, через минуту она уже сидела с русскими мужиками за их столиком. Широкая в кости, полноватая и очень много волос. Но все же — женственная. Заказали шампанское. Рассматривали ее с разных сторон и сошлись во мнении, что «это» — бывший мужчина.

— Правильно, — сказала Света. — Теперь — Фатима, а была Кемалем. Это вам, мальчики, не город Самара. Ев-ро-па.

«Перерождение — подумал Игорь. — Генетическое изменение людей в иных существ, мутация, вот уж действительно сатанинские штучки — все ведется к тому, чтобы данную тебе Богом жизнь превратить в биологический суррогат. Чем лучше резиновые куклы, набитые вместо мозгов поролоном? Европа! Неужели это — цивилизация, которая собирается учить Россию? Чему?» До него доносилась музыка и громкие голоса: разошедшийся Серж все выпытывал у Светы — а как же они все устраивают, между собой?

— Почти натурально, — отвечала она. — То, что тебя интересует, у Фатимы соединено с прямой кишкой, понимаешь, Ну, влагалища как такового нет, — Света даже взяла салфетку, пробуя нарисовать анатомическое строение транссексуала. — Я ведь в медицинском училась. Естественно, что никакого оргазма она не испытывает и «кончать» не может…

— А для чего же тогда такие мучения принимать? — спросил Валера. Причем, добровольно?

— Потому что с жиру бесятся. От скуки, — объяснил Клим. — И безверья.

— Так ей все равно куда трахаться, кайфа нет? — не унимался Серж. Света! Скажи этому козлу гнойному, Фатиме этой Кемалевне, чтобы отвалила от стола, не то в рот выпишу. Будет ей трах фейсом об тейбл! Засранец обрезанный. Инвалид секса. Пидор без помидор.

— Ладно, мальчики, хорошо с вами, но мне работать пора — хозяин злится.

— Это который — вон тот, плюгавый, цыганистый?

— Да, он итальянец.

— Мафиозо? — Серж, видимо, уже хлебнул лишнего, не остановишь. — Да пошел он! Хочешь, сейчас ему бутылку об башку разобью?

— Ой, ребята, не надо! Он в общем-то не плохой. Да и я на работе. Не скандальте.

— Тогда бери еще шампанского. И водки, если найдется. Душа в бой рвется!

— Я ухожу, — сказал Саломатин и поднялся. — Утром в фирму.

— Ну и уходи! — крикнул ему вслед Серж. — Сыр швейцарский.

Света смеялась, пересев ближе к Валере. Может быть, ей было не так уж сладко, на этом «контракте»? Вдали от родного Питера? Серж с Климом стали подзывать одну девушку за другой и спорить — какого рода? Проигравший заказывал выпивку.

— А вы все время молчите… — сказала Света, поглядев на Кононова. Не греет?

— Все путем, — усмехнулся он. — У меня собака пропала. Можно ли здесь купить веселого, преданного, говорящего по-русски щенка? Дворянской породы… Без вида на жительство?

Уходили поздно. Оставался один Валера — хотел дождаться Свету после работы. А Серж на прощанье долго сжимал в объятьях щуплого цыганистого итальянца и все повторял:

— Мы еще вернемся, слышишь? Привет тебе от русской мафии, понял? Рашен мафиози, говорю, ясно?

— Си, си! — кивал головой хозяин стриптиз-бара, ужимаясь от страха в комок.

…Утром, после завтрака за «шведским столом», подъехал на «фольцвагене» Саломатин и повез Кононова на консультацию в клинику. Врач, долго осматривая и перкутируя пациента, глубокомысленно порекомендовал ему целый комплекс процедур: электротерапию, мази, водный массаж и чистый воздух в одном из частных пансионатов в Мантре. Но то же самое Игорю советовал и Денис, бесплатно. Решили отправляться в этот курортный городок на следующий день. А пока вновь бродили по тихим улочкам, катались на моторных лодках по Женевскому озеру, состязаясь друг с другом, пообедали тут же, на набережной — каким-то жидким пюре, по ошибке именуемым супом, и баварскими сосисками. На сей раз, из всех самым молчаливым оказался Валера.

— Как у тебя со Светой-то? — спросил Игорь. Парень выглядел расстроенным.

— Не дождался, — ответил за него Клим. — Хозяин ей нагоняй дал, а Валеру вежливо «попросили».

— Я ему башку откушу? — пообещал Серж, намереваясь тотчас же ехать в стриптиз-бар «Максим».

— Погоди, все равно закрыт, — остановил Игорь. — А вечером заглянем, посидим снова. Только без всяких скандалов. Мы здесь — гости. А в чужой монастырь, сам знаешь Владимир Ильич, пока тут жил, головы никому не откусывал и вел себя паинькой, за что и получил деньги от Кайзера на октябрьскую революцию. А тебе и пфеннига не дадут, коли станешь рыпаться.

— А мне тут не правится, — угрюмо ответил Серж. — Скучные все какие-то, чопорные. Словно неживые. Одни банки на каждом углу. Ленин-то, чай, здесь сифон подхватил?

— Страна банкиров, шпионов, мошенников со всего света и самодовольных обывателей, — изрек Клим. — Но него не отнять — так это чистый воздух. Игорь, давай-ка съездим в одно место, где наркоту продают? Хочу посмотреть — как у них с этим делом…

Игорь подумал и согласился. Когда еще представится случай? На арендованном «Порше» тронулись в пригород Цюриха. Там, под мостом, кучка каких-то хипарей в открытую продавала «дозы» кокаина — по пятьдесят баксов за пакетик. Невдалеке стояла полицейская машина, а оттуда лениво наблюдали за процессом.

— Вот ведь суки! — с возмущением сказал Серж. — Пасут козлов, чтобы не обидели. Наши менты, по сравнению с ними, просто честь и совесть планеты. А эти и не скрывают, что навар имеют!

— А вот в Амстердаме — начал рассказывать Клим, который не раз был в Голландии еще со своими высокопоставленными родителями, — дело обстоит так: там каждое утро по городу автобус катит, и медперсонал раздает наркошам «кислоту», чтобы ломку снять. У них экстези и амфетамин даже не считается за наркотик. А коноплю и марихуану дети курят.

— Нет, правда? — удивился Валера. У него заблестели глаза.

— Ты мне ребенка не испорти разговорами, — заметил Игорь, видя, как Клима самого начинает трясти от зрелища переходящих из рук в руки пакетиков.

— Я просто рассуждаю о национальных особенностях. Америкосы, например, пластиковые люди, живут на силиконе и гормонах, буквально помешаны на них. А голландцы — синтетические. И еще у них главная проблема — почти поголовная зоофилия. Трахаются с собачками, зайчиками и прочей живностью. Местные гринписовцы вопят, а те выходят на демонстрации и на плакатах с юмором пишут: «Запомните, зеленые говнюшки, что я, чистопородный дог Макс, получаю удовольствие, когда трахаюсь со своей хозяйкой, и не лезьте со своим мудизмом в мою личную жизнь!» И вместо подписи — отпечаток собачей лапы. А как ты хочешь? Демократия. У всех свои права. В следующем году свою олимпиаду будут проводить никрофилы. У них уже и профсоюз создан. А в борделях мулатки придумали новое состязание: засовывают себе скользкий банан, тужатся и выстреливают им в лоб клиенту. Метров на пять летит, сам видел. Проигравший платит.

— Ладно, Клим, возьми себе пакетик, хочешь ведь, — произнес Игорь, чтобы остановить его болтовню. Тот не стал прикидываться, быстро побежал и вернулся с «дозой». Тут же, в машине, разложил на бумаге дорожку, свернул трубочку и разнюхал. Потом сосредоточенно откинулся, некоторое время молчал, ворочая челюстью.

— А ты знаешь, самая настоящая туфта, бадяжный, с сахарином — сказал наконец он. — Вот гномы цюрихские, гниды! Пять-десять гринов за такое дерьмо!

— Дай-ка попробовать, — Валера потянулся к трубочке, но получил от Игоря по рукам. Скомкав бумагу, он вышвырнул ее в окно.

— Теперь так, — жестко произнес Хмурый. — Если еще раз от тебя такое услышу или увижу — получишь уже не по рукам, а в зубы. А на третий раз уйдешь из бригады. Это касается и тебя, Клим. Особенно — тебя. Здесь была твоя последняя доза, понял?

— Ну! — кивнул тот.

Локтевым сгибом здоровой руки Игорь обхватил его за шею и сжал так, что Клим начал хрипеть. Глаза стали вылезать из орбит, губы хватали воздух, он упирался руками, но Хмурый держал крепко. Потом отпустил.

— Ты понял? — повторил он. — Иначе наши пути расходятся.

— Понял, — сказал Клим, массируя горло, опасливо косясь на него. — Все понял. Слово.

— Тогда поехали. К итальянцу.

Невозмутимо сидящий за рулем Серж включил зажигание.

…На следующий день машина мчалась к Мантре — городку горных отелей и замков, на границе с Италией и Францией, спокойному и приветливому курорту. Яркое солнце, свежий воздух, тишина, граничащая с идеальной белизной чистота, пальмы под окнами номера, шезлонги на балконах, мягкие халаты. Что еще нужно для нормального отдыха? Валера спал на заднем сиденье.

— Умаялся, — объяснил Клим. — То ли Света его уморила, то ли он — ее. Ну понятно: здесь ведь мужиков почти нет — одни голубые да онанисты. А тут такой бычок из России!

— Она скоро в Москву приедет, — пробормотал сквозь сон Валера. Контракт заканчивается, встретимся…

— Жди! — усмехнулся Клим. — Кто вкусил этой отравы — назад не возвращается…

А что он имел в виду под «отравой» — сладкую жизнь, наркотики, блага цивилизации или что-то другое, иные искушения, — осталось неясно. Ведь отравой может быть и постоянная влюбленность, и ленивая мечтательность, и унылое самосозерцание, все то, что пагубно входит у тебя в привычку, постоянно разрушая душевные скрепы, уводя от реальной жизни — в мир иллюзий. Те же «дозы», принимаемые тобой все больше и больше, пока одна из них не окажется смертельной.

Процедуры начинались и заканчивались по утрам, все остальное время было свободным. Друзья бродили по городку и окрестностям, выбирались на склоны гор, заходили в различные кафе и ресторанчики. Их было тут множество, с любой кухней, на выбор: от китайской до почти инопланетной, с космическим рационом. На дискотеки пускали по карточкам пансионата, как в славные советские времена в каком-нибудь Кисловодске. Там Игорь познакомился с одной танцовщицей-мулаткой, настолько темпераментной, что через несколько дней ему уже было не до процедур. Дополнительное «лечение» пошло впрок…

— Дикая кобылица и мертвого поднимет! — говорил Клим. Слово свое он держал: к наркотикам не притрагивался.

Промчались отведенные на пансионат две недели, дальнейший их путь лежал в Германию. Там жил партнер по совместному бизнесу, «шенгенская виза» позволяла путешествовать по всей Европе. Жаль, времени уже осталось мало. Звонили в Москву, но поговорить толком нельзя — все намеками. Мишель сказал по телефону, что «ждут сюрпризы». Догадывайся как можешь.

Поражало то, что все крупные города Европы заселены (а лучше сказать захвачены, тихой экспансией) выходцами из малоразвитых стран — Азии, Африки, Латинской Америки. Арабы, негры, малайцы, индусы… Коренные жители жались к окраинам, зеленым районам. Они уступали, растворялись в этом нашествии.

— Скоро вся Европа станет «цветной», — говорил Клим, большой спец по интернациональным вопросам. — Вы посмотрите, что делается? Жирные, аморфные, безвольные французы и итальяшки, немцы и англичане, лежат на спине и дрыгают лапками, а по ним твердой поступью идут колонны мускулистых алжирцев. Браво, я рад! Попробуй, тронь негра в Штатах! Тебя упрячут на двадцать лет за расизм. Америка и Европа протянет еще годков десять, не дольше. Потом — закат. Да здесь даже наших «азеров» больше, чем в Москве…

— Это точно, — соглашался Серж. — Пусть сюда и переселяются.

Берлин, как и предполагалось, был напичкан турками. Но часто слышалась и русская речь. Порою было даже непонятно — куда попал? Туристы, знакомые по соседним группировкам, опять же «чечи», все как дома. Может быть, твой дом — это вся Земля? Может быть, для кого как. Но Игорь не был сторонником идеи «всеобщего гражданства», «единой планеты». Человек Вселенной — кто это? Без корней и прошлого, без памяти и предков; сегодня здесь, завтра — в другой точке земного шара, везде хорошо, удобно? Для чего же тогда Господь сделал людей разными, дал каждому народу свой язык, свои особенности? Чтобы потом кто-то лукавый старался перемешать их, сбить в одно, легкоуправляемое стадо? Было ведь так однажды, в Вавилоне. Проходили. Знаем чем закончилось.

Партнер по бизнесу предлагал войти в долю при покупке отеля с рестораном в одном курортном немецком городке. Деньги не очень большие, а дело выгодное.

— Подумаем, — подытожил Игорь. Смущало то, что партнер намеревался осуществлять завоз танцовщиц-славянок, якобы он уже договорился с фрицами. Танцы — это одно, а Бордель — совсем другое. Кононов не собирался участвовать в «блядском» бизнесе. Вне правил, которым он следовал. А ведь за этим «отелем» из России не уследишь. А любой управляющий рано или поздно скурвится. Преданных и честных людей мало.

Вечером отправились в тренажерный зал при гостинице. Игорь обратил внимание на стройную немку-инструкторшу. Вообще-то они в большинстве мужеподобные, но эта — как исключение. И улыбается игриво. Жестами, на русско-немецком, договорился с ней сходить после тренировки в сауну. Парная-то у них общая… Ободренный согласием, Игорь ушел в раздевалку, встал под душ, затем перешел в сауну, взобравшись на верхнюю полку. Серж уже лежал тут давно и, судя по всему, спал. Ему было все нипочем, хоть за сто градусов. Было еще два фрица и какая-то обвисшая фройляйн. Прикрывая шрамы от ранений локтями, Игорь ждал свою инструкторшу, стряхивая с лица пот. Спустился пониже. Наконец, она появилась, нисколько не стесняясь своей наготы. А чего стесняться красивой фигуры? Села рядом, улыбаясь Игорю, потихоньку стали кое-как разговаривать. Через какое-то время, она подняла руку, чтобы поправить прическу, и Игорю бросился в глаза пук нестриженного рыжего меха подмышкой. «Тьфу ты!» — подумал он сердито. Словно угадав его мысли, Серж пробубнил с верхней полки:

— А ты знаешь, как наши вычисляли во время войны немецких шпионок? По подмышкам!

Инструкторша что-то залопотала на своем языке, указывая пальцем на шрамы на предплечье и животе Игоря. Видно, хотела узнать — откуда они взялись, эти пробоины? Кто отметил, в каком сражении? Но у Игоря уже пропало всякое желание.

К концу срока Кононову так смертельно надоела вся эта «заграница», что он спал и видел себя в Москве — пусть столица стала уже почти чужим городом, но все равно она наша, белокаменная, и ее предстоит отвоевывать вновь. А порою хотелось подойти к какому-нибудь полицейскому и просто расквасить ему нос. У него даже стала слегка подниматься температура. Болезнь к отеческим гробам, как аллергическое явление за рубежом. Нет, скорее домой, обратно…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Сюрпризов, о которых намекал в телефонном разговоре Мишель, произошло сразу два — еще до возвращения Игоря Кононова и его друзей из Германии. Большаков пустил за Афганцем «хвоста», и тот привел его к Кроту. Каратовские «жучки» зафиксировали беседу. Оба они — и Крот, и Афганец после отъезда Хмурого за границу, несколько утратили бдительность, пустились ва-банк, решив, что сейчас самый подходящий момент, чтобы обезглавить ставшуюся верхушку бригады. Повторялось нечто похожее на историю с Петровичем, но в том-то и дело, что пишет их один и тот же «Шекспир» — страх. Афганец все еще имел в бригаде значительно сторонников. Прежние заслуги, боевое прошлое создавали ему некий ореол героя. Кроме того, он предлагал «делать большие и легкие деньги на наркотиках», а это воодушевляло. Собственно, в этом была доля правды: героин, к примеру, это товар продающий сам себя, создающий сам себе спрос, тут не нужно особых усилий; мечта любого капиталиста, в экономике развитых стран он дает больше прибыли, чем торговля оружием и нефтью вместе взятыми. Но криминализация героина есть непременное условие его распространения. Получается некий парадокс: запретительная реклама ведет к его размножению, подобно вирусу в безвольном человеческом субстрате. Интересен такой факт, мало известный, но который наглядно показывает, что борьба с наркотиками высших должностных лиц, той же Америки, и теневой наркобизнес — две стороны одной медали.

Во время действия «сухого закона» в Америке, штат боровшихся с бутлегерами агентов ФБР был многотысячно раздут. После отмены — сокращать своих работников всесильный Гувер не стал. Другом у него был известный газетный магнат-монополист Билли Херст, тотально контролировавший СМИ. В период Великой Депрессии он вложил миллионы в бумажную индустрию и теперь пожинал плоды. Но вышло следующее: в начале тридцатых учеными была разработана технология получения высококачественной бумаги из конопли. Вроде бы — несомненный прогресс — сберегается лес, уменьшаются затраты, а конопля — субкультура не привередливая, растет и обновляется за год-два. Но Херст, оказавшийся под угрозой разорения, с помощью своего «кореша» Гувера нашел выход в демонизации и тотальном запрещении конопли. Он знал тонкую человеческую психологию, ведь даже во время действия «сухого закона» потребление алкоголя подскочило в пять-семь раз. На население Америки обрушился поток статей и пропагандистских фильмов про наркоманов, превращающихся в овощей-дебилов. В результате был принят закон о запрете на курение конопли, анаши и прочее. Гуверские агенты занялись пресечением наркомании, другие (зачастую, те же самые агенты, принимали участие в импорте и продаже наркотиков), а Херст сохранил свою газетную империю, поскольку для него и подобных ему мультимиллиардеров, заражение миллионов людей наркоманией не просто выгодный экономический ход, а глобальная мировоззренческая стратегия, и в создаваемом «новым мировым порядком» открытом обществе, идеальный гражданин — это наркоман. Самоубийца, управляемый с помощью иглы. Но каждому не объяснишь…

Над «афганским синдромом» и «дезинфекцией крота» Мишель, Большаков и Каратов ломали головы несколько дней, составляя схемы и пунктирные стрелки. Надо было торопиться расчищать «Авгиевы конюшни», до возвращения Хмурого.

— А если попробовать сделать так, чтобы частотные сигналы совпали? высказал «гениальное» соображение Каратов. Ухватившись за эту идею, Большаков принялся развивать ее дальше.

Пару дней спустя, Афганец, через известного ему посредника, с которым контактировал Большаков, получил заказ на изготовление «конструкции» с радиодистанционным управлением. Получив аванс, подрывник принялся за дело, использовав в качестве оболочки пустую банку из-под пива. Вмещалось туда аккурат до двухсот граммов тротила, а сборка системы управления заняла полторы суток. Большинство подпольных взрывников — законченные пироманы и наркоманы, с шизофреническими отклонениями. Не был исключением и Афганец. Радуясь своему очередному детищу, он не задумывался над тем, кому предназначается ловушка, чья машина будет разнесена вдребезги и кто «попьет» пивка из банки? Обычно, он использовал одно и то же радиочастотное устройство, но об этом было известно Большакову и Каратову. Подобные «игрушки» применялись ими совсем недавно в войне с чечами Мовлада. Закончив работу, Афганец сложил ВУ в «дипломат» и отправился на встречу с посредником. Она была назначена на небольшом уютном стадиончике возле площади Разгуляй. Усевшись на пустую трибуну и поставив «дипломат» между ног, Афганец принялся ждать. Время было выбрано дневное, на заснеженном поле — никого.

Отследив появление Афганца, Большаков с Каратовым отправились к телефон-автомату. В пейджинговую компанию поступил звонок:

— Здравствуйте. Для номера 2510. Текст: У нас жарко. Ждем. Крот. Все.

— Сработает или нет? — размышляя вслух, произнес Каратов, глядя в сторону стадиона, скрытого за металлическим забором. Через минуту оттуда донесся оглушительный взрыв.

— Сработало, — ответил ему Большаков. — А ты боялся.

— Слушай, а где это «у нас жарко?»

— В аду.

…В тот же день и приблизительно в это же время, на «встречу» с Афганцем отправился и Крот. Все произошло без малейшего сбоя. Когда «вольво» с Кротом подрулило к Южному входу в ВВЦ, ничто не предвещало того, что через минуту тишина здесь будет нарушена шквальным огнем. Прохожих почти не было, только молодая парочка — очевидно молодожены — прогуливалась с детской коляской. Проезд в ВВЦ оказался закрыт — совсем недавно тут установили оградительные щиты. «Вольво» остановилась. Один из охранников вылез, чтобы разобраться с ситуацией. Крот высунул голову из машины — он сидел на заднем месте. Счастливая парочка катила коляску метрах в десяти, не обращая ни на кого внимания. Молодая мать была довольно симпатичной, вот только небольшой шрам над верхней губой. Она нагнулась к ребенку, наверное, чтобы подправить одеяльце, и разогнулась. В руках у «артиста» оказался скорострельный «Узи», папаша выхватил точно такой же из-под пальто.

— Жми! — заорал Крот, но было поздно — все кончилось за несколько секунд. Когда ураганный огонь стих, «молодожены» побросали возле коляски оружие, прыгнули в подкатившие «жигули» и скрылись.

2

Старче Каллистратыч, к которому после возвращения на Родину заехал Кононов, уже обрел свое прибежище на окраине города, в дворницкой, и жил по его словам «припеваючи», метя «марксистской» бородой пол. Игорь явился не один — привез с собой Николая Сабурова. С ним он познакомился еще в девяностом году, на стрельбищах. Свел их Леша, работавший в одной «конторе» с Сабуровым. Но если Алексей, после ухода из КГБ, влился в бригаду к Стасу, то Николай еще некоторое время пытался «переломить ситуацию», пока не разочаровался окончательно. Судьба его складывалась весьма примечательно. Бывший сотрудник засекреченного отдела, майор, специалист по экстремальным ситуациям, группа «антитеррор», один из лучших офицеров-профессионалов. Семнадцать лет службы, за спиной — сложнейшие операции, длительные зарубежные командировки, смертельный риск. Практически, в жертву работе отдано все: даже жена, не выдержав постоянных напрягов, ушла. Тоже, что с Игорем. Сабуров служил не за деньги (их не было и тогда), за идею. И именно такие профи оказались не только не нужны нынешнему режиму, но и опасны. После разгрома КГБ, учиненного в девяносто первом, карьеристы и двурушники полезли вверх, преданных делу людей отстраняли или они уходили сами. Тогдашний «глава» Бакатин вошел в историю уникальным мерзавцем, от страха передавший американцам системы слежения, а также засекреченных резидентов. Не отставали от него и другие «демократические» генералы КГБ. Измена и предательство — с самого начала перестройки — стали нормой жизни. Иные ценности, другой смысл жизни — главное деньги. Теперь самый уважаемый человек тот, кто в деле разрушения России проявит особую прыть, нанесет больший вред. Сабурова это никак не устраивало. Но он еще пытался как-то противостоять…

Увольняли не всех, некоторых подкупали новыми должностями. Сабурову, как опытнейшему специалисту, предложили войти в Службу безопасности президента. Элитное подразделение — живи и радуйся. О его умонастроениях еще ничего не знали. Николай проработал там два года, больше не выдержал. После расстрела Парламента подал рапорт.

— …Знаете, почему произошел путч? — рассказывал он Каллистратычу и Игорю. — Из-за пьянки. Однажды, Ельцин с Хасбулатовым парились в баньке, уже языками еле ворочали. Потом заспорили — кто главнее? Боря тому в ухо, еле разняли. С тех пор поссорились насмерть. А ты не задумывался, почему в Кремле больше ни одного голубя нет, все куда-то улетели? Одни вороны, воронье… А в коридорах охранники мертвецки пьяных начальников таскают. Даже Коржик раз получил ножом от своего любимого президента, когда тот глаза залил. Пьют от безысходности, от страха, от боязни неминуемой расплаты за содеянное. Ты посмотри, ведь даже в той же Колумбии криминал, наркодельцы вкладывают огромные средства в развитие экономики своей страны. Наши же, как оголтелые, грабят и грабят Россию-матушку, и все деньги — за рубеж. По своему менталитету — они самые настоящие бандиты… Почти у всех, кто проходил через Кремль или правительство — жены, отцы, дети — живут в других странах. Ни разу, ни в одном их докладе не прозвучали слова: Родина, Отчизна. Этих понятий в их словаре нет. У Илюшина, Козырева, Коха, других родственники иностранцы. Зачем им Россия? И что самое любопытное большинство из них, почти восемьдесят процентов — с голубизной. Прямо какое-то засилье, нашествие гомов. Это не так смешно, как кажется. Мафия «голубых» во всем мире — одна из сильнейших. Это закрытое общество, которое рвется к власти. Многие сферы жизни «под ними». Впрочем, их трудно отделить от «каменщиков». Я уверен, что клонирование людей — их долгосрочный проект. Конечная цель двадцать первого века. Если они добьются подобного размножения, неполовым путем, то зачем тогда все остальное, нормальное человечество?..

После ухода из органов Сабуров остался безработным, с небольшой пенсией. По пути Леши не пошел, хотя ему предлагали сотрудничество не только Игорь, но и некоторые другие лидеры. «Не по мне», — коротко отвечал он. Хотя мог бы наладить службу безопасности любого авторитета, крупного политика или бизнесмена. Решил окончательно больше этим не заниматься. Слишком сильно было разочарование. Другие, мене разборчивые, уже давно пристроились кто куда.

— И ФСБ нынешнее, и МВД — далеко не однородны, — продолжал говорить он. — Есть там и честные, нормальные люди, которых никакими посулами или взятками не возьмешь. Для них честь, работа — главное. А есть подонки, предатели. Фамилий называть не буду. Но через них и наркотики, и оружие идет, и если «заказать» кого надо или «прикрыть». Около олигархов пасутся. Не знаю, на что рассчитывают, ведь все равно когда-нибудь отвечать придется? Один Лозовский трех генералов кормит и с дюжину полковников. К тому же, чечей вооружает, чтобы Кавказ взорвать. Что они, не видят, не понимают этого? Все понимают, просто слишком далеко зашли.

— Да, когда черту переступишь, обратно дороги нет, — согласился Каллистратыч. Он уже не раз встречался с Сабуровым, и, видимо, они находили общий язык. Но и Кононову было интересно принимать участие в разговоре. Оба они, и Сабуров, и Каллистратыч, — многое знали, видели, через многое прошли, и польза от этих встреч была явная. Со стороны — очень странная компания собралась в дворницкой из трех непохожих друг на друга мужчин: бывший многолетний зек, бывший «альфовец», бравший дворец Амина, и бывший таксист, ставший лидером криминальной группировки, который в иное время мог бы попасть «под прицел» сидящего напротив Сабурова. Но разногласий между ними не было, потому что они слишком многое понимали. Объединяло и то, что все они, так или иначе, тем или иным путем, но пришли к Вере. «Господь вразумит» — говорят в народе. С Сабуровым это произошло несколько лет назад, когда он со специальным заданием побывал в Иерусалиме: что-то всколыхнуло его, глубокого атеиста, изнутри, обожгло огнем, при виде Гроба Господня, заставило усомниться — а правильно ли он живет, так ли ступает по земле и куда движется — к свету или? Что вообще есть его жизнь, для каких свершений она дана ему, и кто пробудил в нем эти мысли, подведя к очищению? По возвращении в Москву, Николай тайно крестился, а после, когда спал запрет, посещал церковь открыто, в свободное время ездил по отдаленным монастырям — и в Соловки, и на Валаам, и в Оптину Пустынь, беседовал с монахами, священниками.

Словом, встав на пути православного смирения и терпения, ничуть не жалел. Напротив, вера-то и спасала его, «держала» после ухода со службы.

…В дворницкой на колченогом столе громоздились несколько бутылок коллекционного вина: попивали «Массандру» из жестяных кружек. Сыр, хлеб, зелень, антоновские, сохранившиеся до марта, яблоки. Пожалуй, ни с кем «из своих» Игорь не мог поговорить столь откровенно, по душам. Стаса больше нет, Серж далек от этого, многое ему не понятно, Мишель — практик, увлечен «жаждой деятельности», Клим — все больше и больше уходит в мир иллюзий, Большаков — хоть и разделяет его мысли, но ко всему относится несколько иронически, не всерьез, Валера еще слишком молод, Каратов — технарь, людей не видит, а остальные — хорошие ребята, но до многого «не доходят». Они «играют» в эту «игру», и думают, что так будет продолжаться вечно. По крайней мере, столь долго, насколько хватит сил. Но это вовсе не игра в перегонки, догонялки и прятки. Все гораздо сложнее. Сила и могущество, к которому они стремятся, глядя на него, лишь инструменты Идеи, но любая идея может обернуться мифом или рассыпаться, если она сама становится лишь средством или гипнотической «инструкцией» к действию. Власть (в чем скоро убедятся и нынешние «реформаторы») не может являться самоцелью, служить собственному карману или темным инстинктам. Без высшей справедливости Идеи возможен лишь языческий ареал, бунт, постоянные бои друг с другом, либо лжеустройство мира, любой общности, фальшивое соединение воров, лжецов и предателей. Они тоже «питаются идеями», но приспособленными к их нуждам, и власть их — от сатаны.

Будто в ответ на его мысли, Сабуров произнес:

— Что такое государство, без справедливой идеи, в основе которой лежит религия? Просто большие разбойничьи банды Это не мои слова — Блаженного Августина. Давно сказано, а применимо и по сию пору. У нас была великая страна, были и люди Мы отстаивали идею, пусть и не совсем правильную… Те, кто разрушил ее, были нашими врагами.

— А я, даже почти всю жизнь проведя в тюрьмах и лагерях, все равно отвечал конвоиру: «Служу Советскому Союзу!» — пошутил Каллистратыч, подмигнув из-под лохматых бровей Игорю.

— Дело не в том, кто где сидел, чем занимался, — продолжил Николай. Всегда были интриги и подковерная борьба, но истинных патриотов было гораздо больше. Сейчас, в основном — ряженые. Жирик, что ли, или Лебедь? Не смешите. И в своей системе я сталкивался с такими же: Споров, Литовский… служить будут кому угодно. И служат.

— «Новое мышление», — усмехнулся Кононов. — Нет ничего слаще низвержения авторитетов, вот и выслуживались перед либералами. Философия живота.

— Заигрывали с Западом, с бывшими врагами, вот и доигрались. А «бывших» нет, они ничего не прощают, все помнят. Хуже всего тем, кто продолжает работать, как надо. Неуверенность в завтрашнем дне, неопределенность, покинутость — и постоянное осуждение в СМИ. Такое ощущение, что журналисты — цепные псы.

— Вторая древнейшая профессия, — подсказал Каллистратыч. — Жополизы…

— Да-а… Старую идею развенчали, а новой нет, — Сабурову сегодня надо было выговорить накопившееся. — Сильных духом везде мало, даже в спецслужбах. После провала ГКЧП был шок. И я тоже задумался: а нужно ли все то, что делаю? Может, хватит? Мера грехов переполнилась. Нет же, еще на два года связался с «мальчиками в голубых штанишках». Они не понимают, что у каждого уважающего себя государства должна быть сильная спецслужба, а наш отдел — обязательно! И влезать туда «свободной прессе» нельзя. Попробуй Гусинский покритиковать «Моссад», живо на хвост наступят… Не секрет, что у любой крупной державы есть враги, даже особые «черные списки», в которых имена людей, подлежащих уничтожению, «зачистка». Были и у нас. А кто этим занимается — выполняет государственные задания особой важности, секретности. Им потом ордена и медали вешают.

— У тебя есть? — спросил Каллистратыч.

— Имеются. Возьмите, к примеру, Израиль. С террористами там не торгуются и не церемонятся, а если ты ускользнул — ищут по всему свету. То же и американцы, англичане. Так и надо. А у нас нынче совсем другое дело. Взять, Чечню. Это же рассадник бандитов. Скоро взвоем от такого «соседства», а это же российская территория, город Грозный мы строили, Ермолов мечом усмирял, а скоро там опять война начнется. Я вам обещаю. Техас также был территорией Мексики, но американцы что-то не больно торопятся возвращать. «Плюсы» и «минусы» у нас смешались, а временный интерес правит, сплошное шараханье. Сегодня ты мне друг, завтра — враг. Из нормальных людей делают «козлов отпущения», из стукачей лагерных правозащитников, из психов всяких — народных трибунов. Каждому электорату свой вития. Их лечить надо, а они ораторствуют. Психоз массовый, шизофрения.

— Психотронная война? — спросил Игорь.

— И это тоже. Это ведь реальность: с середины восьмидесятых и даже еще раньше у нас начались разработки пси-технологий. Управление психофизическим состоянием человека. Спросите Рыжкова, когда он премьер-министром был, знает… Документы подписывал. Еще в семьдесят третьем — первый СВЧ-генератор, «Радиосон», мощности установки хватило, чтобы «обработать» город, площадью около ста квадратных километров. В восьмидесятых — целые системы: «Русло», «Лава», «Градиент», — все основаны на сверхвысоких частотах, радиоакустических эффектах, чтобы управлять тета- и дельта-ритмами человеческого мозга. Так что оружие такое существует, но и Америка тоже «не отдыхала». Я мог бы многое порассказать, да не охота. Не время. Все же, секрет, вроде, хотя, какой к черту секрет! Все давно продано, всем известно. Я о другом. Преступность в стране — это, конечно, плохо. Но бороться надо в первую очередь не с ней, не с тобой, Игорь, а с объективными причинами, которые породили ее всплеск. Они не хотят бороться, потому что сами во всем замешаны. А уничтожают тех, с кем больше всего связаны. И это называется — отрапортавался! Сами ведь хуже тех, с кем призывают бороться. Что такое глупые пацаны с пистолетами, по сравнению с циничными проходимцами, дорвавшимися до власти, ставшими «расой господ», которые по миллиону в год сокращают население России — от голода и безысходности? Великую страну «подкручивают» под пяту «мирового сообщества»? Из пацанов этих еще что-то может выйти, они не так безнадежны, а из тех — никогда, они за собой все мосты сожгли. Только «Мост-банк» оставили. Те собственной жизнью рискуют, а эти — чужими, быдлом, по-ихнему. Гоями. А к этому делу подверстывают и спецслужбы, вот что обидно.

— В виде наемных киллеров?

— Конечно. Мне тоже были такие предложения, не раз. Но попробуй, выступи против них открыто — заклюют, всех журналюг спустят. Суды, прокуратура — тоже «под ними». Деньги свое дело делают, а жрать всем хочется. Я уж о вере не говорю. Нет у них ни веры, ни страха Божьего…

Откровенный разговор продолжался еще долго, под мягкое массандровское, шум моторов за низким окошком дворницкой и легкий храп прикорнувшего на кушетке Каллистратыча.

3

Весной Клим ушел из бригады. Сам, без принуждения. Видимо, понял, что больше им с Игорем, не по пути. И наркотическая зависимость оказалась настолько сильной, что уже не мог отказаться. Падение в бездну шло стремительно. Хмурый не стал задерживать — простились холодно. Клим сколотил небольшую группу, начал заниматься торговлей и перепродажей наркоты. Рынок здесь большой, но крупные купцы наперечет, все друг друга знают. Если появляется новый — берут в оборот, «в разборку», и менты, и заправилы с посредниками. Особо не развернешься. Но «шушерой» прожить можно. Пока сам не сколешься. Клим на «шушеру» не тянул, запросы у него были высокие. Однако, пока что дело не ладилось. То «кидали», то «сдавали» руоповцам. Благодаря большим родительским связям, удавалось выкрутиться. Брали подписку о невыезде, вносили залог. А на крючке в четвертом подотделе МУРа, у подполковника Воронова и его зама Мголаблишвили, он уже подвис крепко. Те работали капитально, без особого шума, но с толком. Ждали, когда Клим заглотнет большую партию, чтобы повязать и впаять по полной катушке, и ему, и продавцам. Один из информаторов, некий «Асмодей», в нужное время явился к Отару Мголаблишвили и сообщил: двое из Ставрополя носом роют на улице Миклухо-Маклая, чтобы скинуть груз, героин, клюнул Клим, но еще не договорились.

— Может, туфта? — засомневался Воронов, когда майор изложил ему донесение сексота.

— Нет! — возмутился темпераментный грузин. — Мой «Асмодей» — зубной техник, лицо нетрадиционной сексуальной ориентации, такие не врут. Он по всем притонам шатается, подставляет очко только под достоверные сведения. Я ему верю. А кроме того — продолжил другим тоном: — навели справки про ставропольцев. Шиманов и Глотов, грязные личности, из барыг. В Ставрополе, говорят, из обоих собирались в толчке утопить, так в Москву вырвались. Деньги за ними есть, и связи тоже, но вот отдадут ли они товар Климу — еще под вопросом? Скорее, замочат бедолагу где-нибудь на пустыре.

— А может и шут с ним? Чего тогда ввязываться? У нас других дел по горло.

— Чутье мне подсказывает, что эти Шиманов и Глотов далеко пойдут, при таком бардаке что творится — они еще нам на шею сядут и ножки свесят. Надо их окоротить, пока не поздно. В любом случае возьмем на месте преступления.

— Лады, — согласился Воронов, всецело доверяющий чутью своего зама. Разрабатывай операцию. И — он хихикнул, — береги Асмодея, как родную дочь.

— Я его, падаль, под свою кровать буду класть, чтобы не порезали, отозвался Отар, закатив глаза к потолку.

…Клим, в своем стремительном падении, уже перепробовал все. Коцию из маковых соломок, интеллектуальный ЛСД, кололся «в слюни» винтом, по-настоящему торчал только от героина. Становился при этом злой, психованный, страшно подозрительный, ему начинали мерещиться всюду подслушивающие устройства и преследующие его люди. При этом он пристрастился к «наркотрудам» Кастанеды, Макены и Грофа, слушая «опиумную рейв-музыку», и объясняя сам для себя все это тем (а чаще разговаривая с собой), что вступает в контакт с Высшим Космическим Разумом, чего не понять простым смертным. Вокруг него в группе блуждали такие же наркоманы, как он, уколотые, обкуренные и ввинченные, для которых Клим являлся непререкаемым авторитетом, земным Богом. Деньги пока еще водились, кое-какие дела удавалось проворачивать. Иногда, взяв партию доз в сорок, можно было, искусно манипулируя, добавляя толченый демидрол с сахарной пудрой, разложить ее на восемьдесят. Оставалось и на продажу, и своим. Но когда подвернулось крупное дело со ставропольцам, Клим не устоял. Они запросили очень много, больше, чем было у Клима в наличии. Но «герыч» был качественный. Купив пару грамм, на пробу, Клим со своей молодой подругой и помощником «завис» на сутки. У них уже давно атрофировался половой инстинкт, но «плавали» и «летали» они в тот день во всех точках земного шара и даже на других планетах. Когда очнулись, Клим решил: надо такой товар брать, и во чтобы то ни стало. С этой первосортной партией обеспечено безбедное существование на год. Но где взять недостающие деньги? За пятнадцатью штуками он отправился к Игорю. Тот хладнокровно выслушал его, не поверив ни единому слову. Клим врал что-то про срочное лечение в раковой клинике. Выглядел он, действительно, не важно, но Хмурому было понятно отчего?

— На кайфовый перетряс денег нет. Ты меня знаешь, — отрезал Кононов.

Обидевшись, в сердцах разругавшись с Игорем, Клим возвратился в свою квартиру ни с чем. Меряя от стенки к стенке пол, он начал размышлять: как быть? Упускать товар нельзя, ставропольцы быстро найдут другого клиента. Тем временем, и у него, и у молодой подруги началась ломка. Не хотелось ни есть, ни пить, ни курить, даже ходить трудно. Полезла температура, из горла — черные, как уголь, плевки, выделения, казалось — вот-вот порвутся мышцы или сломается кость. Почти невозможно дышать. Сердце то останавливалось, то неслось куда-то, словно сумасшедшее. Облаивая друг друга, Клим и подруга замолчали, прислушиваясь к телефонному звонку. На проводе был один из ставропольцев.

— Ну как?

— Беру все, — со скрежетом отозвался Клим. — Из рук в руки. Встретимся завтра, на новостройке, за магазином «Ганг». В десять вечера.

— О'кей! — хмыкнул Шиманов.

Бросив трубку, Клим взглянул на подругу. Время, чтобы достать деньги еще было. Но ведь существовал и иной вариант. Слазив в тайник, Клим вытащил завернутый в промасленную тряпку «ТТ». Две обоймы. Отличный бой — с близкого расстояния пробивает бронежилет. Если они наденут под шкуры. Этот вариант надежнее, он начинал нравиться ему все больше и больше.

— А ты как думала? — с вызовом спросил он.

— А я вообще ничего не думаю, — огрызнулась она. — Мне по фигу!

— Вот и поедешь тогда со мной.

Клим спрятал пистолет, швырнул на стол деньги.

— Слиняй пока на Никольскую, к аптеке. Возьмешь у «Зеленого» или «Амсодея».

Повторять дважды не требовалось.

4

На следующий день к вечеру Клим с Ингой были готовы отправиться к «Гангу». Но лишь только он открыл дверь, как ему в лицо чем-то брызнули, а затем потащили по лестнице. На голове оказалась лыжная шапочка, натянутая вниз, до упора. Но Клим и так мало что соображал, понял лишь, что его выволакивают не из парадного подъезда, где стоял его «ниссан», а через черный ход. Затем бросили в машину, кажется, «джип», и поехали. Дали что-то понюхать, и он начал приходить в себя. Первый — кого Клим узнал — был Игорь, сидящий рядом с ним. За рулем — Мишель.

— Охренели? — проскрежетал Клим. — Что за комедь?

— Тихо-тихо! — успокаивающе отозвался Кононов. — На твоем «ниссане» пара глаз, а теперь пусть думают, что ты дома или на такси умотал.

— А Инга?

— Инга в квартире, от нее визга много, а шерсти мало.

— А зачем все? Ты что — собрался мне помочь?

— Помочь, — кивнул Игорь. — Где у тебя назначена встреча со ставропольцами?

— За «Гангом»… — неохотно признался Клим. — Ты их давно «вел»?

— Вели. Только ничего за ними нету.

— Пустые они, подтвердил Серж. — Но очень серьезные. Понимаешь?

— Денег ты, конечно, не достал, — продолжил Игорь, вытаскивая у Клима из-за пояса «ТТ». — А игрушку взял, чтобы обменять ее на товар. Так?

Клим ничего не ответил, лишь сверкнул глазами.

— Знаешь, чем все это должно было закончиться?

— Еще неизвестно.

— Вас бы с Ингой рядышком положили. Ну, ничего, поехали, сейчас сам посмотришь.

Остановились они возле «Ганга», Серж остался в «джипе», а Игорь с Климом вышли.

— Пойдем! — произнес Хмурый. Но двинулся он не к новостройке, а к жилому высотному дому. Поднялись на лифте на последний этаж, затем выбрались по чердачной лестнице на крышу.

— Обзор-то какой! — вздохнул Игорь, поворачиваясь вокруг себя. Отсюда действительно было отлично видно — особенно весь незавершенный «цикл» строящихся зданий: выкопанные под фундамент огромные ямы с пиками арматур, бетонные плиты, кладки, вагончик-бытовку, бегающую вдоль забора собаку. Правда, быстро темнело.

— Это ничего! — угадал Игорь. — У меня бинокль с ночным видением, — и вытащил его из-под куртки.

— Ты приготовился основательно, — сказал Клим.

— Так я же тебя знаю, — ответил тот. — Тебе надо наглядно показать, чтобы убедился. Как в театре. Занимай кресло в партере, — он подвинул ногой валявшийся тут же колченогий стул.

Направив бинокль, Игорь стал внимательно изучать местность. Все было вроде спокойно, но затем начались кое-какие передвижения. Прошло полчаса. Клим также несколько раз прикладывался к окулярам. В начале одиннадцатого возле котлована выросла фигура Шиманова. Потом к нему присоединился и Глотов.

— А двое других — за кладкой, — сказал Игорь. — Тебе бы так или иначе, не повезло. К тому же… вас бы всех накрыли.

Он передал бинокль Климу. От забора — тенью шли трое, почти сливаясь с бетонными плитами.

— Я в этом не сомневался, — произнес Игорь. — Отличная работа. Жаль, в пустую. Хотя… возьмут с пушками. А хотели, наверняка, с трупом.

— С чьим?

Кононов взглянул на него, но ничего не ответил.

Завершительная сцена операции, которую проводил сам Воронов, началась и закончилась стремительно, где-то около одиннадцати часов. Надоело ждать Клима и стало понятно, что он вообще не придет. И Шиманова с Глотовым и еще двоих повязали чисто, без шума, двумя группами. Сейчас все они лежали лицом вниз, не дергаясь, принимая грязевые ванны — от нервов. В карманы оперативников перекочевали отнятые «пушки».

— А никакого героина-то и нет, — сказал недовольный Воронов.

— И Клима тоже, — добавил майор Мголоблишвили. — Чего это он не пришел?

— Сказать тебе? — Воронов покрутил головой, а казалось, что он вертит носом, принюхивается. — Я знаю. Его Хмурый перехватил. Вот так-то. На сто процентов. А теперь сидит где-нибудь, и смотрит на нас, дураков, и посмеивается. Умный нам попался противник, Отар. Уважать надо.

— Уважим, — согласился Мголоблишвили, вскинув голову.

5

Летом и осенью девяносто пятого на лидеров криминальных группировок напал какой-то мор. Не проходило недели, чтобы пресса не сообщала об очередном громком заказном убийстве. Тираж «Свежей газеты» Бенедиктова, где особливо стращал читателей леденящими душу подробностями Рома Корочкин, резко пополз вверх. Расписывая ужасы мафиозных разборок, журналист намекал на некий «Белый эскадрон», созданный якобы в недрах спецорганов, куда входили сотрудники милиции и ФСК, призванные вершить правый суд над преступниками. Как в Аргентине или Бразилии. Писаные законы-то не действуют. И читатели охотно поверили в существование карающей десницы. Появились легенды о стрелках-киллерах, неуловимых «Робин Гудах», бывших спецназовцах, стреляющих с обеих рук и ног, которых невозможно поймать, а если и схватывают, то они уходят из тюрьмы через открытые двери… Убийств было действительно много, и все они оставались «висяками».

Одного поразили снайперским выстрелом с сорока метров, когда он выходил с дискотеки, другого изрешетили на берегу озера, третьего взорвали вместе с женой и тещей, кто-то вообще исчез бесследно. Один из старых рецидивистов, «вор в законе», жаловался муровцам: «Молодые пришли, без понятия, наглые, жестокие, борзые. Я полжизни у хозяина провел, никогда не гнулся, мне любая пересылка — родной дом, а они ко мне без всякого уважения». Обидно было не только ему. Еще и случайным прохожим или членам семей, которые гибли в этой «необъявленной» войне. Но, судя по всему, время воров-бессеребренников оставалось в прошлом. Теперь «коронами» венчали не только за заслуги, которых у многих-то и не было, а за деньги, за связи, чтобы «продвинуть» своего. Прежние воры не имели права жениться, заводить семью, работать, служить в армии, жить в собственном доме. Нынешние авторитеты ломали старую систему напрочь. Появились и виллы, и особняки за границей, и многомиллионные счета в банках. Но убивали не только лидеров. И нормальных бизнесменов, которые хотели жить по закону, и журналистов, проявивших особую прыть или напавших на какой-то след, и банкиров, сидящих в бункерах, и политиков, лоббирующих те или иные интересы. Убивали и сами политики: некий депутат Госдумы, «водочный принц», застрелил из автомата двоих, продолжая оставаться «неприкосновенным», как жрец в Индии. Ни один человек, даже самый незначительный, не был застрахован от того, что на улице ему не проломят голову, а в подъезде не всадят тесак в грудь. Даже в обычных дворовых драках стало привычным: «Я тебя сейчас замочу!» Теперь старались не бить, а убить до смерти. Такое время — психическое. Когда в стране беспредел сверху до низу, жизнь человеческая не стоит и ломаного гроша.

А способы и методы убийств становились все изощреннее. От инерционных стилетов и ножей морских пехотинцев — до арбалетов и ружей-гарпунов для подводного плавания; от старых надежных АКМ — до снайперских винтовок «М-21», принятых на вооружение в США; от диверсионных одноразовых пистолетов «Тарантул», маскируемых под сигаретную пачку, — до ультразвуковых свистков направленного действия; от универсальных токсичных ядов, не поддающихся судебной экспертизе — до пластиковых мин, принимающих любую форму и не оставляющих от «клиента» никаких следов. Конечно, без опытнейших специалистов, прошедших диверсионную подготовку на службе у государства, здесь было бы не обойтись. Но ни для кого больше и не было секретом, что бывшие офицеры, разведчики, подрывники, гебисты, милиционеры и другие служивые — шли косяками на содержание к авторитетам. И не только бывшие, но и действующие. Без их участия развернувшаяся война не смогла бы приобрести таких форм. А техническую поддержку оказывали воинские части, штабы, таможенники, политики, делящие преступные группировки на «свои» и «чужие». Даже главы государств из ближнего зарубежья опосредовано управляли своими криминальными соплеменниками, осевшими в Москве и по всей России. Но существовал ли на самом деле «Белый эскадрон», созданный из группы «честных ментов»? Кононов смеялся над этой легендой Корочкина, поскольку сам знал и курсантов милицейской школы, предлагавших поставить на «поток» любые заказы; видел и труп известного ереванского вора, застреленного действующим сотрудником ОВД; сталкивался в разговоре с операми, которые лично задерживали (по ошибке) своих сослуживцев, вкупе с братками. Тот же капитан Евсеев признавался ему, что в свободное время выполняет охранные функции у одного криминального авторитета. А один муровский сыщик, с которым позже у Игоря наладились хорошие отношения, так и сказал: «Никакого идейного отстрела нет и не было. Шла обычная работа, за деньги».

6

Сентябрьским днем, в череде этих покушений произошло еще одно, на возвращавшегося в Москву Мовлада. Хмурый не имел к этому происшествию никакого отношения, поскольку его не только не было в то время в столице, но он даже понятия не имел о внезапном прибытии из Чечни своего давнего врага, повинного в смерти Стаса. Не то предпринял бы все усилия, чтобы не упустить и на сей раз этого человека. Мовлад приехал инкогнито, на короткий срок, то ли в качестве эмиссара Дудаева, то ли по своей личной инициативе. Назревали грозные события, хотя до войны в Чечне оставалось еще четыре месяца. Кто организовал покушение на Мовлада — можно было только гадать, но врагов у него существовало достаточно. Либо какая-то из криминальных группировок, либо задействованные спецы, прикрытые «службой». В состоявшейся затем на эту тему беседе Игоря с Сабуровым, тот, сам бывший «альфовец», склонялся к последнему варианту: что здесь не обошлось без ГРУ. Во-первых, потому что Мовлад уже не столько «авторитет», сколько фигура военно-политического значения, а выбить из-под ног дядюшки Джо одну из его подпорок — в свете надвигающихся событий — весьма и весьма стоит. А во-вторых, учитывая его криминальное прошлое, легко свалить эту смерть именно на криминальные разборки.

Вот только что-то не гладко вышло. Мовлад остался жив. В его машину влепили из «мухи» кумулятивным зарядом: он прожег «мерс» насквозь, как консервную банку, и грохнул в фундамент дома на Дербеневской набережной. «Террорист» не подрассчитал. Мовлад отделался легким испугом, а уже через три часа спешно покинул гостеприимную столицу.

— И на старуху бывает проруха, — заметил Сабуров.

В кадрах криминальной хроники, на следующей неделе, Кононову довелось увидеть этот «прошитый» «мерседес» и развороченную кладку дома, а потом под комментарий диктора пошли другие события.

«— …сейчас вы видите кадры с операцией по освобождению заложников из квартиры в центре Москвы. Проводил ее в прошлую субботу заместитель начальника РУОПа полковник Аршилов. Вот он стоит в коридоре, рядом с бойцами СОБРа. У заблокировавшего дверь террориста находятся две женщины. Кто они — нам неизвестно. Но фамилия хозяина уже выяснена. Это Клим Чернягин, фигура достаточно известная в криминальном мире. Требования террориста довольно сумбурны. Вот Аршилов ведет с ним переговоры по мобильному телефону. Пытается успокоить, войти в доверительный тон. Главное — наладить психологический контакт. Из-за двери слышится плач женщин. Стандартный набор требований: морфий, машина до аэропорта… Сейчас вы видите кадры, снятые другой камерой: с крыши дома оперативники спускают на веревке доставленные десять кубиков морфина. В окнах соседнего здания заняли свою позицию снайперы. Никому не известно, что может предпринять террорист, да еще находящийся в состоянии наркотического опьянения. Видимо, Аршилов сомневается, что Чернягина можно захватить живым: из квартиры уже раздавались выстрелы. Что ж, в таких случаях ведется огонь на поражение. В окне мелькают лица женщин. А вот и сам террорист… Вы видели, как это случилось…»

Да, Игорь увидел. Все было очень отчетливо. Сначала в окне показалась голова Клима, затем она дернулась — темная точка на лбу — и все. Затем он смотрел, как из квартиры выводят плачущих женщин. Одна из них — Лариса. Другая — кажется, Инга, подруга Клима. Вот дурак, допрыгался… А что тут поделаешь? Может быть, эта смерть — лучше, чем иссохшим от наркоты трупом на больничной койке? По крайней мере, сразу, без долгих мучений. Еще один друг, пусть и бывший, ушел.

Через несколько дней Кононов встретился с Ларисой.

— Расскажи, как там было?

— Как видел, по телеку. Только мы-то боялись, что он нас застрелит. Совсем чумовой стал, псих! И я дура — зачем-то поехала в гости. Думала, пожалеть бедненького. А знаешь, что он мне сказал, на последок, когда понял, что живым его все равно не выпустят?

— Ну, что? — Игорь представил себе бегающего по квартире Клима, палящего в потолок и стены, рвущего на себе одежду. На что он надеялся?

— Помнишь, когда тебя «сдали» руоповцам? Крот вышел на Клима, а тот все и устроил. Наверное, за наркоту. А может врал?

— Какая теперь разница? — пожал плечами Хмурый.

…Это было недавно, а как будто в другой жизни.

7

Расчистить российские рынки от кавказских преступных группировок, а значит перекрыть и наркоканалы, Каллистратыч предлагал радикальным способом — в течение недели. Просто и понятно для каждого обывателя. Был бы сильный национальный лидер да государственная воля. Как? Первое: закрыть «прозрачные» границы, объявить жителей других республик «бесправными иностранцами» на территории России и обязать их покинуть ее пределы в течение 48-и часов. Второе: при неисполнении приказа № 1, разрешить гражданам России их отстрел по законам военного времени, как шпионов (отличившихся поощрять за счет тех квартир, которые они тут наприватизировали). Третье: всех их помощников, независимо от занимаемых постов судить по самым строгим статьям, вплоть до расстрела, а имущество конфисковать в пользу государства.

Вообще-то, резон в словах Каллистратыча был. Шла война в Чечне, а ее эмиссары продолжали ездить по российским городам, собирая дань на «воинов Аллаха». В Москве ничего не менялось — те же «звери», только чуть-чуть поутихшие, но дело свое криминальное делали. И нефть, и наркотики, и оружие, и русские девушки, сплавляемые за рубеж. И поддержка в высших государственных структурах. Но главное — неприкрытая оголтелая кампания в СМИ, где журналисты из кожи вон лезли, чтобы облить как можно больше всеми нечистотами российскую армию и представить чечей героями. Особенно отличались на НТВ, втыкая нож в спину всем русским солдатам. Спецкор Масюк ездила к полевым командирам и фотографировалась на фоне отрезанных голов. Роман Корочкин из «Свежей газеты» тоже побывал на чеченских позициях и сделал репортаж о храбром «полковнике» — известном криминальном авторитете Мовладе. С непременной фотографией, где он был запечатлен вместе с абреком, возле связанных пленных «первогодок». Много грязи и мерзости несла эта война.

Особую неприязнь вызывал мекающий, обсыпанный перхотью депутат-правозащитник, которого либеральные круги «тянули» в нобелевские лауреаты, да так и не вытянули. Он частил в Чечню, как в дом родной, держал постоянную связь по спутниковому телефону, шел на переговоры с окруженными российскими группами, предлагая сдаваться. «Рус, капут!» Где, в какой другой стране подобное было бы возможным? Все происходящее казалось фантасмагорией, но жизнь в России давно приобретала ирреальные черты. Победные наступления останавливались, загнанные в горы чечи получали передышку и довооружались. Все это делалось с ведома и согласия Кремля. Спустя полтора года мекающий «правозащитник», любитель горцев, влип как последний «лох» в «беспроигрышной лотерее», организованной Хмурым. Человек, которого умиленно называли «совестью России» погнался за дармовым призом, показав всю свою дутую «святость». Возле ВВЦ он с охотой принял из рук Проктора билетик, суливший телевизор «Сони». Депутату вежливо объяснили, что выигрыш он получит в том случае, если «переспорит на деньги» другого покупателя — с точно таким же призом. «Лохотрон» закрутился. Борец за свободу не сомневался, что окажется в масти. Назначает сумму, конкурент (Игорь-маленький) перекрывает. И так несколько раз. Азарт возрастает. Кто-то даже одалживает депутату деньги. Но выиграть в «лохотрон» нельзя. Вся сумма незаметно переходила к Игорю-маленькому, поэтому «правозащитник» мог прийти хоть с мешком купюр — проку бы не было. В итоге он оказался еще и должен около трех тысяч долларов.

— Надо платить, — мягко сказал Серж. Но депутат, проведший свою молодость в лагерях, сам знал, что платить «надо». Пришлось ему в сопровождении Петра и Длинного съездить домой и выложить проигранную сумму. Расстались почти дружески. Уже потом, прейдя в себя от своеобразного транса, посасывая в изумлении палец, правозащитник бегом отправился в милицию, где полдня составлял фотороботы. Но какой тут можно найти состав преступления? Обида у депутата была настолько сильной, что с трибуны Думы он поставил сам себя в глупейшее положение, рассказав про «русских бандитов с веснушками на лице», которые столь коварно и подло «кинули» почти нобелевского лауреата Можно сказать, что после этого случая на карьере политического деятеля был поставлен окончательный крест.

Кононов вспомнил об этом забавном эпизоде, как и о многих других — не столь веселых, а обыденных, не выделяющихся в череде иных, или горьких, трагических, о которых нельзя забыть, но к которым и не хотелось возвращаться. Что хотела узнать Лера, эта милая девушка, когда спрашивала его там, в деревушке под Серпуховом: «Кто ты? Как ты живешь, как жил прежде?» Разве можно и нужно об этом рассказывать? Можно ли отделить твою личную жизнь от того, что все эти годы происходило вокруг, в России? Даже если ты не принимал непосредственное участие в каких-то событиях, но они накладывали отпечаток на всех, протекали через твое сердце и душу. А смерть родителей, которые ушли, как две тени, друг за другом?.. Все прочее перед этим меркнет. И невозможно ответить.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Семнадцатого августа маленький премьер-сайентолог все еще огромной страны с холодной улыбкой на устах объявил о ее фактическом банкротстве всего через два дня после того, как Президент в очередной раз дал всенародную клятву: «Девальвации не будет, я — в отпуске!» Гром грянул, но еще мало кто мог предположить, что самые кошмарные сны «с ягодками» впереди. И даже ставшее модным словечко «де-фолт» пока воспринималось с иронией, как новое заклинание либеральных реформаторов. Не всякий ученый муж-академик взялся бы растолковать его значение, не порывшись предварительно в экономическом словаре. Простительно было и Кононову спросить об этом у Большакова — уж больно тот сам внешне походил на этого премьера-Кириенку:

— Что за «де-фолт»?

— По-моему, это — полный… — по-русски отозвался Геннадий. И попал в самую точку. Августовский понедельник девяносто восьмого года отбросил Россию еще дальше назад, средний класс оказался практически уничтожен, народ стал беднее в пять-десять раз, банковская система и ГКО лопнули, а пронырливые демократы кинули теперь не только «чужих» (российское население), но и «своих» — тех, кто все время поддерживал их на Западе. Доигрались окончательно. Но «мастерство» не пропьешь: ни раскаяния, ни тени смущения, можно уважать.

— За такие фокусы отрывают башки, — заметил Игорь и уехал на день рождения к Людмиле Гриневой — еще одно событие, случившееся в этот понедельник; личного значения, но по-своему важное. Трудно определить, что важнее: землетрясение в городе или встреча с любимой женщиной, хотя Игорь и не мог понять — что их объединяет? Любовь — хитрый кроссворд, посложнее высшей математики или экономических законов, тот же «де-фолт» поджидает тебя за неожиданным поворотом. Их тянуло друг к другу, но после встречи в «Кратере» и проведенной затем ночи, они виделись всего два раза, на людях, — не было времени, мешали обстоятельства. Созванивались, но разговоры по телефону казались сухими, выхолощенными, словно они оба боялись, что их подслушивают. Просто не хотелось говорить, не видя лица. Но ведь они вообще не говорили о любви, будто не желая раскрыться. Трудно преодолеть себя, когда многое осталось позади и зачеркнуто. По крайней мере, ты заново учишься ходить. Это честнее, чем изображать из себя бегуна на длинные дистанции.

— Ты? — удивленно произнесла она, увидев его на пороге квартиры. — Я вещь не могла до тебя дозвониться двое суток! Как ты узнал?

Выглядела Людмила превосходно — в нарядном бежевом полуоткрытом платье, почти телесного цвета, и с синим блеском глаз. Лукавила или нет? Прекрасно знала, что он заедет, хотя бы на несколько минут. Из комнат доносились веселые голоса, музыка. Где-то еще более задорно лаяла собака. Отец Гриневой — бывшая номенклатурная шишка, а позже «консультант» зарубежной фирмы — подарил ей эту трехкомнатную квартиру, когда она вышла замуж. Муж со временем ушел в изгнание, квартира осталась. Все это было Кононову известно: сама рассказывала. Не сообщила только, какой породы у нее собака. А это было существенно, поскольку Игорь приготовил два подарка.

— Розы тебе, — произнес он, протягивая букет из двадцати девяти чайных бутонов. — А ошейник — песику.

Это был тот самый музыкально-фосфорицирующий ошейник, купленный им когда-то в Цюрихе — с колокольчиков, на сенбернара. Неизвестно, зачем он его захватил с собой? Собаку так и не завел, может, хоть сейчас пригодится? Оказалось — подвела порода. Выскочивший внезапно в коридор песик напоминал нечто среднее между маленьким крокодильчиком и зубной щеткой. Кто-то подхватил его подмышку и унес обратно.

— Какая прелесть! — искренно сказала Мила, радуясь, то ли цветам, то ли Игорю, то ли этому дурацкому ошейнику. Воспользовавшись тем, что они остались в коридоре одни, она на несколько секунд порывисто прильнула к нему, поцеловала, затем так же быстро отпрянула, поправляя прическу. Пойдем к гостям! — потянула его за руку.

Игорь рассчитывал пробыть здесь не более получаса, но вышло иначе. Гостей оказалось около двух с половиной десятков, самого разнообразного калибра, возраста и пола, включая средний, поскольку некоторые театральные деятели не принадлежали ни к мужчинам, ни к женщинам. Был тут и папа именинницы, неожиданно свалившийся в Москву откуда-то из Мюнхена и державшийся чуть отстранено, в тени. Он разговаривал с бородатым депутатом Госдумы, когда Мила представила ему Игоря, как «друга».

— Вот, помяните мое слово, — сказал папа, будто продолжая начатую мысль: — Сейчас, после этого заявления, пойдет такой обвал — что там девяносто второй год! Американская депрессия. Гоббсовский закон борьбы все против всех. Хило не покажется.

— М-мнда-а — глубокомысленно изрек рыжебородый депутат. Ничего более умного он бы все равно не сказал.

Мила уже куда-то убежала. Игорь немного постоял с «прозорливым папой», покачиваясь на пятках и разглядывая шампанское в своем бокале, затем сунул его на поднос нанятому по сему случаю официанту с бабочкой и отошел: к нему направился Роман Корочкин. Игорь давно заметил журналиста, болтавшего в компании «золотой молодежи». Видимо, пользовался успехом. С той беседы в «Кратере» у них еще не было времени переговорить, но Игорь помнил о тех отношениях, которые связывали Милу и Романа. Хотя и не испытывал ревности не в этом дело. Журналист вызывал у него чувство иной настороженности, связанной с другой, еще неосознанной опасностью.

— Статью заканчиваю, — сказал Корочкин, по панибратски тряся его руку, но улыбаясь довольно кисло. — На днях отдам Бенедиктову. Хотите посмотреть?

— Нет. Зачем? У нас ведь свобода слова?

— Скорее, свобода речи. Каждый говорит что хочет, но думает насколько платят. Боюсь, что у меня будут большие неприятности из-за этой статьи.

— Так порвите. Никто не неволит.

— Ладно, была не была! — Роман залпом выпил свой бокал и выхватил с подноса другой. — А правда она красивая?

— Вы о ком?

Можно было не спрашивать: журналист глядел на Гриневу, мелькавшую среди гостей, а ее бежевое платье сливалось с цветом кожи, и оттого казалось, что она голая. Словно Маргарита в знаменитом романе на бале у сатаны. «Королева в восхищении!..» Роман хитро подмигнул Игорю и пошел прочь. Слегка пошатывался, видимо, было от чего. Одни гости исчезали, а другие появлялись, будто возникая из ничего, хотя периодически слышалась трель дверного звонка, соперничавшего с телефонным аппаратом. У Милы Гриневой в Москве была куча знакомых. В стометровой квартире, казалось, могли разместиться все. Как в камере Бутырской тюрьмы, если спать в три смены и стоять на одной пятке. Но неудобств здесь никто не испытывал каждый из присутствующих был предоставлен и самому себе, и всем остальным. К удивлению Кононова, он и сам встретил тут немало знакомых. Не считая тех, кто часто мелькал на экранах телевизоров. Певцы, модельеры, художники, артисты. В одной из комнат он обнаружил «своего» циркового диск-жокея из «Кратера», на сей раз не в блестящем костюме матадора, но тоже в чем-то неординарном, с золотыми пуговицами. Очевидно, Мила взяла восходящую звезду под свою опеку. Парень явно пользовался успехом у девушек, которые сновали возле него взад-вперед. Он зачем-то начал представлять каждую из них Кононову, но тот лишь замахал руками.

— Веселитесь без меня, — сказал Игорь. — Мне, к сожалению, пора. Если где-нибудь удастся встретить хозяйку — передавайте поклон.

— А вы меня не помните? — спросила вдруг одна из молодых женщин. Игорь внимательно посмотрел на нее. Светловолосая, гибкая. Морщинки вокруг глаз. Боже мой, как будто не случайно захватил с собой этот швейцарский ошейник, магнит что ли притягивает? Четыре года прошло.

— Света, — произнес он. — Рад приветствовать вас на родине.

— Я ведь давняя Милина подруга, — пояснила она, уводя Игоря в сторонку. — Только у нас по разному судьбы складывались. А со стриптизом покончено. Теперь я дама свободная и обеспеченная. Вот думаю, не удариться ли и мне в журналистику? С Гриневой ведь один институт кончали.

— Не знаю что и посоветовать, — развел руками Игорь. — Оставайтесь свободной — это труднее всего, но тогда вряд ли сохраните свою обеспеченность. Не слишком занудно высказываюсь?

— А вы и тогда, в Цюрихе, как-то сидели отдельно от всех, вдали. В себе. Поэтому я вас и запомнила. И еще того парня ну, молоденький такой, краснел очень. Смешно! Здоровый, а краснеет. Как же его звали? Он — с вами?

— Да, да, конечно. Валера, — глухо произнес Игорь. — Он тоже вас помнит, извините, еще увидимся! — и пошел прочь, не желая больше вдаваться в воспоминания. Пора с балами заканчивать. Но уйти из гостеприимной Милиной квартиры не удалось и на сей раз.

Сначала он встретил институтского приятеля Макса, выросшего из скромного паренька в международного афериста: отвязаться не удалось, проболтали минут двадцать, вспоминая друзей, договорились о новой встречи.

— Нам есть, есть, Игорь, есть что обсудить! — кричал вслед Макс, поднимая вверх палец, унизанный огромным перстнем, словно призывая его остановиться, замереть.

— Обсудим! — отмахнулся Кононов. — Я позвоню.

Едва он вышел в коридор, как столкнулся с Тарлановым и еще одним моложавым, с сединой в волосах. Оба они, при виде Игоря разом заулыбались, вроде не могли поверить столь нечаянной радости.

— А я вот… — начал Тарланов и осекся, под взглядом моложавого. Тот уже не улыбался, а изучал Кононова. Как интересный экспонат. Но длилось это всего мгновение, а потом вновь блеснула белозубая улыбка. Игорь пожал плечами и прошел в раскрытую дверь одной из комнат.

— Сволочь! — смачно произнес кто-то рядом с ним. Оказалось — Корочкин, выглядывавший из-за плеча Игоря — в сторону коридора. Журналист уже поддал до неприличия много. Он даже слегка облокотился на Кононова, и тому пришлось немного встряхнуть его.

— Я об этом… — пояснил Роман. — Который рядом с Тарлановым.

— А кто он? Незнакомая личность.

— Личность еще та! — ответил журналист. — Литовский. Небось слышал?

— А чего нам? Я спать пошел. Лягу где-нибудь на коврике. Как собака.

— Тогда попроси у Милы ошейник. Кто-то ей принес твоего размера.

— Идея! — кивнул Корочкин. Потом покачал головой: — Но! Все — впустую. От хозяина не уйдешь. От нее — да.

И он действительно куда-то исчез — в полумраке комнаты, за тяжелыми портьерами, может быть, и в самом деле лег где-нибудь, свернувшись калачиком. Игорю даже стало жаль бедолагу-журналиста, запутавшегося в каких-то своих историях. В трех соснах, в которых блуждают почти все, кто хочет изначально перехитрить самого себя. Но на месте Романа неожиданно возникла Мила, потянув за собой.

— Я тебя два часа ищу! — возбужденно говорила она. — Это некрасиво. Ты меня бросил среди всей этой ужасной толпы!

— Ты же сама собрала ее на свой праздник?

— Они приходят и уходят когда хотят. Как фантомы, как тени. Разве я виновата?

— Никто ведь тебя и не упрекает. Праздник удался. Я серьезно. Но мне пора ехать.

— А я? — Мила даже остановилась, замерев, пытаясь чуть ли не обжечь его синими огоньками. Не обращая внимания на других людей, сновавших где-то вокруг, она прижалась к нему, обхватила за плечи.

— Чего же ты хочешь? — спросил он. Она улыбнулась.

— А вот выгоню-ка я сейчас всех на улицу!

— Так нельзя.

— Тогда… уедем мы. Я хочу быть вместе с тобой. Ты — настоящий, ты не скрываешься.

— Скрываться приходится и мне, довольно часто.

— Вот мы и скроемся вместе, — нахмурившись, с чисто женской логикой произнесла она. — Или ты против?

Игорь пожал плечами. Что можно на это ответить?

— Поехали, — просто сказал он. — Я жду тебя внизу, в машине.

Мила вдруг вспомнила что-то. И вновь на ее губах заиграла лукавая улыбка.

— Но сначала… сначала я тебя кое с кем познакомлю. Пошли!

Она повела его за собой и они очутились в огромной кухне. Все-таки это была необычная квартира — и по размерам, и по встречающимся здесь людям. Мимо них прошмыгнули два официанта с горячими блюдами на подносах, а возле плиты остался колдовать плотный коренастый мужчина с брюшком и выдающимся носом. Игорь узнал его, поскольку видел совсем недавно. На Цветном Бульваре. Только тогда у него под этим «выдающимся» кавказским носом были еще и усы. И называл он себя Гиви, а не Отар, как представила его Мила.

2

Этим же вечером в правительственном лимузине, мчавшемся по Рублевскому шоссе, состоялось маленькое производственное совещание. Спереди и сзади шли две машины сопровождения, сам лимузин принадлежал Марку Лозовскому, в салоне находилось еще два пассажира — Аршилов и Споров, шофера отделяло звуконепроницаемое стекло. И все равно Споров говорил несколько иносказательно, обращаясь преимущественно к Аршилову, а Лозовский часто-часто кивал головой и многократно повторял: «да-да-да-да».

— …многоступенчатая операция, — продолжал полковник ФСБ. — Накануне Марк Анатольевич выступит с сенсационным разоблачением: будто бы в недрах нашей конторы на него готовилось покушение. Мой Леонид и другие ребята подтвердят. Бросим горсть жареных орехов. Отводим этим возможные подозрения и бьем по нашим шефам, чтобы не дергались. В конце концов, обоим им пора в отставку.

— Да-да-да-да, — подтвердил Лозовский, промокая платочком лоб, хотя в салоне работал кондиционер. Аршилов холодно смотрел на него, почти не мигая.

— Далее. В день «Х» некая известная дама приезжает в Питер. Мы взяли в разработку одного криминального фигуранта, назовем его «Игрек». Пойдет как подстава, уломаем. Ежели нет — есть замена. Тут важен именно криминальный интерес — деньги. Цепочка: друг — бизнесмен, он же посредник — и авторитет со своим киллером. Все потом пропадут. Это уже моя забота. Твоя, Алексей Викторович, расставить своих людей в Питере, чтобы никто не вмешался. Не нужны нам лишние жертвы, верно?

— Да-да-да-да.

— О деталях говорить пока еще рано. Не все фигуры притерлись, не каждое колесико крутится. Но в ближайшее время.

— А кто у тебя этот «Игрек»? — спросил Аршилов, переводя взгляд с Лозовского на Спорова.

— Потом скажу, — отозвался тот. — Тебе он известен. Легче будет, в случае чего, брать. А вот ответьте-ка мне, Марк Анатольевич — я не очень силен в подобных вопросах — что, нельзя было уж никак избежать этого «де-фолта»?

— Ну что вы! Как можно! — закивал головой Лозовский. — Так надо. Так положено. Это необходимо. Это просчитано.

Глядеть на улыбающегося, кивающего, одновременно и властного и заискивающего Лозовского было до того противно, что генерал Аршилов подумал: «А вот интересно было бы достать сейчас пистолет и всадить в него всю обойму. Может быть, со временем так и придется сделать». И он улыбнулся олигарху. Лимузин мягко мчался вперед, луна почти не поспевала за ним, а в салоне не ощущалось никакого движения, только постоянно слышалось торопливо-заискивающее «да-да-да-да», напоминающее постукивание зубов.

3

Роман Корочкин, спавший сейчас возле батареи, за шторой, которая позже сорвалась и укрыла его шуршащим шелком, как водится, обманул Кононова — в действительности его статья о «русском разбойнике», с элементами имперского национального мышления и неким христианским противостоянием вселенскому злу, — была написана еще несколько дней назад. И написана именно в том русле, о чем с ним толковал Игорь. Журналист постарался отойти от привычных газетных штампов; на сей раз он никого не стравливал, просто объяснил причины возникновения «этой чисто русской разновидности преступности», которая исходит из законов справедливого возмездия и будущего мироустройства России. Статья, названная коротко и ясно — «Предтеча русского бунта», ему явно удалась и наверняка читатели о многом бы задумались, заглянули в себя — что там зреет? — почему? — кто подталкивает их к сиюминутным и постоянным «разборкам»? — и кого надо в том винить? — и многое другое, но в набор опус Корочкина не пошел. Более того, Бенедиктов, прочитав материал, чуть не откусил черенок собственной трубки. Постоянно спокойный, тут он разошелся не на шутку, кричал, топал ножками, тряс кулаком перед скисшим лицом Романа.

— Дурак ты что ли? Или нажрался? — напирал Бенедиктов. — Ты зубробизон, акула в журналистике, тебе ли объяснять азбучные истины? Захотелось поиграться в солдатики? Отправим на фронт. Кретин. Ну че ты пишешь? Какое сопротивление, какая общенациональная идея, какие русские? Где ты их видел? Стадо это, что ли, халявщиков? Выгляни в окно. Сербов сейчас отбомбят, Россия — на очереди. Сгинь с глаз. Неси к Проханову, в «Завтра». Там тебя примут. Кончилось тут все, в России. Нету. И не будет.

Понурый Корочкин лишь вначале вяло поспорил, но сопротивляться не стал. Сделал так, как и посоветовал Бенедиктов. И уснул позже возле батареи со спокойной совестью. А на роскошной кухне в это время Мила Гринева знакомила Игоря Кононова со своим бывшим супругом. Она веселилась:

— Вот не поверишь, до сих пор не могу выговорить его фамилию! Мголи… мбола-блиш… Швили! Хорошо, что я не поменяла паспорт.

— Мголаблишвили, — скупо бросил Отар, сунув руку Игорю и искоса поглядывая на него Он был занят делом: готовил чохахбили.

— У нас отличные отношения, — продолжала Людмила. — Чисто европейские: лучшие друзья — это разведенные супруги. Главное, нам теперь больше нечего делить, я не лезу в его жизнь, он — в мою. А когда надо помочь — всегда приходит. А кто лучше него угостит чахохбили?

— Да и дешевле, чем пригласить повара из «Арагви»! — усмехнулся Отар. — Мила, шла бы ты отсюда, нам поговорить надо.

— Да? — удивилась Гринева. — А о чем?

Тут только она сообразила, что оба мужчины как-то странно на нее смотрят. И на друг друга тоже. И до нее стало кое-что доходить. Она взяла со стола нож, так и пошла с ним к двери.

— А то еще прирежете друг друга на моих именинах! — пояснила она, мило улыбнувшись. И скрылась в коридоре.

— Чем я буду разделывать мясо? — возмутился Отар. — Чертовка. Садись, Игорь, чего стоишь? Конечно я тебя узнал. Хмурый.

— Да и я тоже, — ответил Кононов. — Только не думал, что бывший супруг — это муровский сыщик, ты.

— Сколько раз ты мне переходил дорогу? Просто любопытно. Нет, даже забавно. Надо вспомнить. Мила, конечно, не в счет. Тут другое. Да у меня и жена новая. И все равно. Кто бы мог подумать? Ты и Людмила. Что мне плакать или смеяться?

— Лучше выпить, — предложил Игорь.

— Согласен.

Отар нырнул под стол и вытащил фляжку.

— Чача. Настоящая, — произнес он. — Я знаю, ты не пьешь крепких напитков, но — за очное знакомство, думаю…

— Конечно. А рентгеновских снимков в моем деле нет?

— Все есть. Я даже знаю, что у тебя в голове, — Отар разлил чачу по стаканам. — Потому и не шибко злюсь. Нет, правда. Мы ведь с тобой практически одно дело делаем. И оба из-за ширм. Только у меня погоны, а у тебя — нет.

— Может, нацеплю какие-нибудь, — усмехнулся Игорь. — Чем черт не шутит.

Они подняли стаканы, в нос ударил сладковато-тяжелый запах самодельной водки, а когда залпом выпили — вниз по горлу к груди потекла теплота, растекаясь по каждой жилке.

— Хорошая штука! — произнес Мголаблишвили. — А сколько людей из-за всякой дряни гибнет! Из-за дури этой, будь она проклята. А ведь я того старикашку на скамейке сразу приметил. Твой, что ли, был?

— Не понимаю о чем ты, — ответил Игорь. Потом добавил: — Негров-то с товаром повязали?

— Если бы! — вздохнул Отар. — Пустые. А я знал, что мы когда-нибудь встретимся и поговорим по душам. И хорошо что не в следственном изоляторе.

— А там бы беседы и не вышло, — согласился Игорь.

4

Разразившийся в стране кризис не мог обойти стороной и криминальный мир, а поскольку даже по официальным данным в руках оргпреступности находилось до сорока процентов российской экономики, а косвенные связи затрагивали все девяносто, то тут-то и произошел самый мощный обвал. Кононов с конца августа и почти весь сентябрь ездил по стране, встречался с различными лидерами и авторитетами, и все в один голос говорили о беспредельной глупости государственной власти, которая поступила, как последний ушастый отморозок: она захотела отнять у населения все. Беспредел, иного слова не подберешь. Разорили источник своего же существования. Раздавались и более крепкие мнения:

— Эти «ломщики и кукольники», кинувшие народ, должны из собственного кремлевского общака ответить за базар. Все эти черномырдины, чубайсы, лозовские, немцовы, кохи и прочие.

Логика в этом есть: иначе те, кто придет им на смену, хоть левые, хоть правые, захотят в очередной раз «кинуть». А вот если кремлевскую банду сделать заложниками и хотя бы не отпускать из страны, то тройку-другую миллиардов долларов можно было бы вернуть. К собственной заднице они относятся очень нежно.

В преддверии экономического коллапса произошло несколько «сходок». И напоминало это не расписываемые журналистами малинники, а скорее обычные производственные совещания. Ну, вроде Давоских форумов, только меньших масштабов. Анализ сложившейся ситуации, обмен мнений, поиски решений, прогнозы. Предсказывались различные варианты. Приход к власти человека с твердой рукой, вроде фаршированного Лозовским генерала. Разгул уголовной вакханалии, тотальное воровство, полный аншлаг: люди начнут грабить друг друга, а милиция вольется в этот процесс на общих основаниях. А что станет делать трехмиллионная армия российских наркоманов, когда цены поднимутся до астрономических пределов? Гражданская война, неизбежная интервенция. Если раньше отечественная оргпреступность являлась по существу инвестором российской экономики, вовлекая сотни тысяч людей в легальные сферы бизнеса, решая и социальные проблемы, то теперь Кремль зарезал свою «золотую курицу», срубил сук, на котором сидел. А справиться с голодным и озверевшим людом будет отныне некому и некогда. По аналитическим прогнозам, ситуация в стране будет ухудшаться медленно, но неотвратимо, а с 1999 года падение в пропасть станет стремительно нарастать. Итог: где-то к середине девяносто девятого следует ожидать того самого «русского бунта», который так боялся увидеть Александр Сергеевич.

На одном из таких «форумов», в Сочи, по приглашению давнего знакомого Николы, поприсутствовал и Хмурый. Собрание протекало бурно, но без эксцессов. Тактика вынуждала подтянуть ремни всем, а вообще-то разбираться с кредиторами в индивидуальном порядке: кого-то освободить от оброка, кого-то «подогреть», ну а кто уж тонет — пусть ищет спасательный круг сам. Главное, к чему пришло большинство: это не допустить грызни между собой, пускай горло друг другу политики рвут. Но нового «канцлера» — мужика рассудительного и дальновидного (даром что разведчик), поддержать всеми доступными средствами. Вплоть до пехоты, если кипиш начнется. И пусть «менты» делом займутся, а не в бизнес лезут. Посмотрим, как поведет себя «канцлер». Людей нельзя загонять в тупик к полной нужде. И пусть не списывают это на чужие грехи, на криминальную революцию. Победила не она, а бесправовое государство. Под ним все и организовалось, а потом лопнуло. А предателей всегда убивали, особенно на зоне. Коли Россия вновь превращена в огромную «зону», вот и ждите теперь… В общем, так, примерно, и проходила «сходка», то с идеями бредовыми, то с умными, к которым не грех было прислушаться и тем, кто все еще сидел в Кремле.

Два дня пробыл Кононов в Сочи, но большей частью хмуро молчал. На прощанье сказал Николе, поехавшему его провожать до аэропорта.

— …без поводыря «слепые котята» разбегутся быстро, в худшем случае, передерутся. Особенно сейчас, когда база сужается — любой червячок сомнения — и все, разлад. В смутное время без идеи нельзя. Да и в любое другое время. Мы подошли к черте, за которой необходимо либо реорганизовываться, либо тихо разойтись, чтобы не мутить лишний раз воду. И так намучено. Большинство ведь тут над этим не задумывается. Казалось, вечно «лафа» будет. А выживут немногие. И если раньше все можно было списать на врагов, то теперь к краху привела сама жизнь, а с ней как бороться?

— Говоришь, немногие выживут? — задумчиво переспросил Никола.

— Вопрос в другом: что дальше? — отозвался Игорь. — Если ты перестанешь его задавать для себя ежедневно, просыпаясь утром, считай кончился. Надрыв, пустота. Любому человеку нужен смысл в жизни. А кто ж в этом мире безгрешен? Суди их не умом, а сердцем. Законченных негодяев почти нет. Но есть люди, которые становятся скотами, если ты обращаешься с ними, как с людьми.

— И у меня таких полно, — согласился Никола, думая о своем.

Попрощались в зале ожидания, скупо обнявшись. Через месяц Кононов получил весточку, что его сочинский приятель был убит в начавшемся «переделе сфер».

5

Мовлад в столице еще не появлялся, но слухи о нем доходили: руководил в Чечне каким-то шариатским «наркомпросом». Впрочем, вскоре и там должна была начаться большая резня между «полевыми чабанами». А что они еще умели, кроме как грабить, воровать и насиловать? Может и умели, да забыли. Теперь, благодаря сильной диаспоре и поддержке градоначальника, вновь начали просачиваться в Москву, набирать силу, отвоевывая места под солнцем. Но Кононов ждал только Мовлада. Он знал, что их встреча рано или поздно произойдет. Никуда они друг от друга не денутся. Кровью повязаны. Бывший гэбист Леша, ездивший во время войны в Чечню, подтвердил, что по его информации и Мовлад надеется на свидание со столицей и Кононовым. А пока произошла совершенно иная, случайная стычка, меньшего калибра.

Где-то в конце сентября Мишель заскочил по делам в гостиничный комплекс Измайлово — и нос к носу столкнулся с чечем из близкого окружения Мовлада. Узнали друг друга сразу, но артист оказался проворнее. Двинув в зубы, он бросился бежать, поскольку к нему уже мчались еще двое. Времени на обмен комплементами не было. Мишель хорошо знал гостиничные коридоры, все ходы-выходы. Бегал минут десять, а толпа за ним все росла. «Сколько ж вас тут, как тараканов расплодилось!» — подумал Мишель. За одним из углов он остановился передохнуть, вытащил из куртки прихваченную на всякий случай ракетницу, стрелявшую разноцветными шариками. Хорошо, что под рукой оказалась. Выглянув, он выстрелил в первого приближающегося «абрека». Шарик, величиной с теннисный мяч, ударил того в грудь, чеченец оторвался от пола и, пролетев метров пять, растянулся пластом. Пока остальные в замешательстве остановились, Мишель нырнул в какие-то технические помещения и выбрался на волю, где в машине поджидал Серж. Вот такая получилась партия в теннис.

Рассказывал он об этой истории в «Кратере», хорошо имитируя голоса чечей, погоню и собственные переживания. Но все могло кончится гораздо хуже. Игорь слушал его в пол-уха, раздумывая о другом. Его больше занимало завтрашнее мероприятие. То, которое было условно названо одним единственным словом — «Хакер». Затем речь за столиком перекинулась на другую тему. И вновь в центре внимания оказался Мишель, поскольку он стал бесподобно копировать Сержа и Ларису, их предстоящую свадьбу. Беззлобно, но все равно едко. Артистически. Между ним и Сержем один раз уже возникла ссора по этому поводу, теперь назревала новая.

— Да прекрати ты, — сказал Игорь. — Что за дело?

— Мне никакого, парня жалко. На чем «сыпались» великие мира сего? На вине и женщинах. Дело не в том, чтобы на ком-нибудь жениться, а чтобы проснуться на следующий день живым и на свободе. К тому же, Ларису-то мы все знаем… И вдесятером «разрывали». Так что…

Окончить фразу Мишель не успел: кулак Сержа через стол въехал ему в ухо. Не до конца: Игорь, сидящий между ними, почти отбил руку в сторону. Но оба они вскочили со стульев. Оба покраснели, напряглись, как бойцовые петухи. Да и другие замолчали, глядя на них: что будет дальше?

— Хватит! — твердо произнес Хмурый. — Чтобы в последний раз.

— Она больше этими делами не занимается, — процедил Серж, глядя на Мишеля. — Кончено.

— Ладно, мне что: но помянешь мое слово, — отозвался тот.

Игорь заставил их сесть, пожать руки. Конфликт, вроде бы, был исчерпан. Но незаметная маленькая трещина уже пошла расползаться. И в общем-то, в словах Мишеля была большая доля правды: и плохое, и хорошее, все — начинается и заканчивается из-за женщины, но главное, никогда не угадаешь — чего ждать? Думая о Миле, Игорь вынужден был с ним согласиться.

— Мы венчаться будем, — сказал затем Серж, когда они остались вдвоем. — Так правильно. И знаешь кого я встретил в церкви, возле Фили? Никогда не угадаешь. Кирильчика. Седой весь, свечки продает. Не узнал меня. А глаза светлые. Я у него купил пять штук, а он мне: спасибо. Так вот. Спасибо.

6

Недоучившегося студента-очкарика два года назад нашел Саша Каратов, буквально на улице, но саму эту замечательную и перспективную идею еще в начале девяностых прокручивали в своих головах Стас с Игорем. После смерти Стаса, Кононов приложил все усилия, чтобы развить ее и воплотить в жизнь. Средств на этом не жалелось, хотя посвященных в программу было не так уж много: он, Каратов, Серж, Большаков и те люди, которые обеспечивали наружное прикрытие, но они сами не знали — что охраняют. И, естественно, сам студент-очкарик. Алик. Алик-хакер. Можно и иначе: одну букву с прописной, другую с заглавной — алик-Хакер. Ему было все равно. Он даже фамилию свою не любил и на нее не откликался (что-то вроде Мартемьянкин), а вот Хакером был настоящим, с рождения. Наверное, даже подлинное его рождение произошло именно тогда, когда он впервые увлекся и влез в компьютер. Теперь и жил в нем, как в избушке, не выглядывая из окон. Зачем? Перед ним, на экране монитора — весь мир. Другого просто не существует. Игорь считал, что такие люди, как Алик — это новая разновидность Маугли, только выброшенного не в джунгли, а в сеть «Интернет». Вызволи его оттуда и оставь одного на улице, среди толпы, и он пропадет, завоет от одиночества. Особая популяция двадцать первого века. Через сорок-пятьдесят лет таких «Маугли» будет в мире большинство. Во что тогда превратится Земля — трудно представить, но это несомненно произойдет, к этому толкают мир, но пока еще есть время и надо спешить.

Мальчик был найден по объявлению в газете «Из рук в руки»: «Даю уроки программирования, компьютерного обучения и т. д.» По просьбе Кононова, Каратов давно подыскивал именно такого парня, перебрав несколько десятков кандидатов. Вначале Игорь хотел использовать для этих целей маститых специалистов, но вскоре понял, что они: во-первых, слишком амбициозны; во-вторых, чересчур дорого себя ценят; а в-третьих, панически боятся нарушить закон. А Алик, мало того, что был классным компьютерщиком, но еще и оказался «вписанным» во все три требования. На законы ему было плевать, деньги и удовольствия его интересовали мало, а что касается амбиций, то они заключались лишь в «покорении» компьютерных сетей, а именно это и устраивало Кононова. Он предоставил в его владение самую современную и супермощную технику, какую хочешь — только работай.

Когда Алик явился на встречу к Каратову, к театру Советской Армии, его после этого несколько недель проверяли. Изучали характер, связи, психологическую устойчивость, слабости, родных и близких. Естественно, умение и навыки. Здесь проблем не было, двадцатидвухлетний паренек «вскрывал» компьютеры за пару минут. Происходил из малообеспеченной семьи, институт бросил, подрабатывал частными уроками, друзей мало, девушек почти не замечает. Главная слабость, но она же и сила — это компьютер. Его бог и раб. Такой вот мальчонка. Подходящий по всем параметрам. А главное — не болтлив. И Хмурый взял его к себе «на службу». Давал деньги, обеспечил техникой, необходимой литературой, всем, что требовалось. Даже устроил ему через знакомых и Дениса «белый билет», чтобы не беспокоили из военкомата. Мозги надо беречь.

В рабочем поселке под Москвой был куплен невзрачный двухэтажный домик, барачного типа — ничем не отличающийся от других. С виду неказистый, но внутри он был напичкан не только лучшей аппаратурой, но и всем необходимым для жизни. Холодильник, забитый продовольствием, комнаты для отдыха, сауна. Скрытые камеры следили за тем, что происходит на улице. На первом этаже двое охранников, окна изнутри укреплены стальными решетками, внутренние двери — на магнитных регуляторах, кругом сигнализация. Во дворе — пара натасканных доберманов и еще один, прогуливающийся охранник, с рацией. Забор крепкий, а на подступах к домику — обязательно стоит машина, где играет тихая музыка и сидят люди. А еще дальше — патрульная «ГАИ», их тоже нанимали, подзаработать. Но все это тогда, когда шла какая-то «операция», во время проведения ответственной акции, для подстраховки. В обычные дни все выглядело куда скромнее. Ни к чему афишировать. Хватало крепкого сторожа с псами, чтобы отогнать любопытных. А их тут особенно и не было. В этом домике Алик и проводил большую часть своего времени.

С помощью Алика был налажен выпуск пиратских компьютерных игр, программ, операционных систем и т. д. Производство их находилось в другом месте, здесь же, в «Домике», как любовно окрестил это место в подмосковном поселке Каратов, был мозговой штаб, генеральных пульт, где в табачном дыму за мощным компьютером парил русский хакер — Александр Мартемьянкин, Алик, будущая гроза Запада и «последняя надежда» России. Именно в такой роли он и представлялся Кононову, и это не было пустой фразой или данью уважения талантам молодого парня. Да, сейчас Алик приносил значительные суммы, но все это было мелочью по сравнению с тем, что ожидалось в будущем. Именно ему удалось еще весной взломать базу «Майкрософта» и скачать оттуда засекреченную систему «Виндоус», а Каратов оперативно наладил ее подпольное производство по вполне доступным ценам, поставив Билла Гейтса с его 300-миллионной рекламой своего нового продукта на уши. А потом представители «Майкрософта» в Москве не могли понять и долго удивлялись почему новая программа расходится в России так плохо? Удар Гейтсу был нанесен не в глаз, а «по шарикам» в брюках. Именно Алик из чистого любопытства проник в компьютер Лувра, и теперь его полная экспозиция поступила на рынок, приобщая тем самым любителей прекрасного к мировой культуре. На отечественном фронте — уже по заданию Кононова — Алику удалось несколько раз «входить» в центральный компьютер Петровки, 38, снимая оттуда информацию. Это имело и оперативное, и прикладное значение. Например, выкрав из ее сервера телефонно-адресную базу данных по всей Москве, ее уложили в обычный компакт-диск, а вскоре продавали любым желающим за несколько десятков долларов. И именно Алик всего за тридцать минут — спор с Каратовым — выкачал и вывел на монитор протокольное расписание визитов зарубежных делегаций в Брюссель: информация была выкрадена через обычную сеть Интернет с сервера центрального компьютера внутренней сети канцелярии штаб-квартиры НАТО, а это уже говорило о многом. Некоторые террористические организации заплатили бы за подобную информацию немалые деньги. Кононов взял это на заметку, хотя и не собирался связываться с Бен Ладдемом или другими международными террористами. Не время. Пока хватало пиратских игр и новых программ, успешно похищаемых Аликом. Но можно было не сомневаться, что Алик сможет войти и в сеть НАСА — национального аэрокосмического агентства США — при желании получить программу на управление действующим спутником-шпионом. А обладай он соответствующими знаниями, этот спутник вообще можно было бы загнать к черту на рога или «уронить» с орбиты.

На эту тему у Кононова состоялась как-то интересная беседа с Николаем Сабуровым. Не раскрывая деталей, Игорь завел речь о хакерах, бывший гэбист также интересовался этим перспективным явлением. Также как и Хмурый, считал их силой, способной нанести мощный удар кулаком по могущественной Америке. Сами виноваты — внедрили к нам Интернет, теперь ждите от туземцев любых сюрпризов. Русские люди не только чрезвычайно талантливы и самообучаемы, но во многом превосходят зарубежных киберпреступников.

— Хорошо, они вопят о русской мафии, — говорил Сабуров, — но не хотят ли получить кибермафию, кибервойну, электронное Ватерлоо? Просто нам некому взять отечественных хакеров под свою опеку, готовить их к будущему сражению.

— Некому, — лукаво согласился Игорь. — Не государственные же структуры этим займутся?

— Им на все наплевать. А кому-то и не до этого. Ведь не могут понять, что США, к примеру, будучи самой технологически развитой страной, также являются и самой ранимой. Пентагон ежегодно переживает десятки тысяч нападений хакеров, а источники отследить крайне сложно. Я тебе так скажу и у нас в комитете об этом знают — достаточно правильно спланировать и хорошо скоординировать тридцать виртуозов-хакеров, расположенных по всему миру, чтобы поставить США на колени. Будет отключена электроэнергия по всем штатам, парализованы авиадиспетчерские, компьютерные сети, спутники. А они не готовы к ведению такой информационной войны, они боятся ее. В прошлом году там провели учения: подставные нанятые хакеры вывели из строя за сутки системы управления войсками на тихоокеанском театре военных действий. Это о чем-то говорит?

— Говорит, — заметил Каллистратыч, который как всегда был хозяином дворницкой, где принимал обоих гостей — Сабурова и Кононова. В последнее время они встречались довольно часто, их будто тянуло друг к другу, как три деревца на болоте. — Я правда, не совсем понимаю, кто такие эти ваши хакеры, но если способны дать Америке пинка под зад — люди хорошие. А то уж в России никого и не осталось.

— Кто владеет информацией — владеет миром, — сказал Сабуров.

— Пожалуй, — согласился Кононов. — Тут ведь важнее не деньги с чужих банков «скачивать», а знания.

— То-то и оно. Только будь осторожен, — сказал проницательный Сабуров. — Если раньше времени на хвост наступишь, на тебя не наши спецы сядут, а Интерпол с црушниками. А они тут во всю хозяйничают. По крайней мере, на меня можешь рассчитывать. Когда в стране полный развал и многие уже смирились с поражением, каждый, кто любит свою Родину, чем бы он ни занимался, должен хоть как-то помешать врагам ее закабалить. Не надо никого ждать. Сегодня — кто может, тот и должен.

А Каллистратыч добавил:

— Нанеси, Игорь, по этому Антихристу ракетный удар!

Сказал в шутку, но доля правды в его словах была. В работе Алика Кононова больше привлекала именно секретная информация с центральных зарубежных компьютеров, где вынашивались планы по руководству миром, хотя и Каратову, и Большакову, и Сержу, он говорил о другой стратегической цели «разгрузить» какой-либо иностранный банк. Более понятно и в духе времени. Но здесь был большой риск сорваться, погубить все начинание. Тем более что не все в его близком окружении могли разделять его долгосрочные планы. Сабуров, несомненно, прав: безопасность больше не определяется наличием войск, стоящих между агрессором и родиной. Теперь биты информации, а не пули являются новым оружием, и атаки, производимые при помощи клавиатуры, хотя и не проливают крови, но способны парализовать самые важные нервные центры страны.

7

Готовящуюся почти два месяца операцию по «разгрузке» одного словацкого банка пришлось отложить. Не только в связи с разразившемся кризисом и нехваткой необходимых средств: деньги можно было бы изыскать. Но в самый последний день Кононов принял именно такое решение, риск «засветиться» был по-прежнему слишком велик. На карту было поставлено все — и будущее его группировки, и голова Алика, и его собственная голова. И хотя Большаков с Сержем уверяли его, что все пройдет нормально, но он больше прислушался к доводам специалистов — Каратов и самого хакера. В последний день сентября они все собрались в «домике» и долго спорили.

— Нужны новые вливания, — говорил Большаков. — Многие наши предприятия уже на грани краха. Кредиторы в бегах. Что делать?

— Топить тех, кто должен, — резко отвечал Серж. — А с этого банка можно снять миллиона полтора-два. Верно, Алик?

— Верно-то, верно, — отвечал за хакера Каратов. — Но посуди сам. Сегодня бригада уже попалась со своим хакером. Дело это дорогое и небезопасное. Нельзя рисковать. А наши два оператора в словацком банке вне игры. По моим данным. Они уже под наблюдением. Надо искать других людей или другой банк.

— Но ведь все готово! — горячился Большаков.

— Как провалился тот хакер? — спросил Кононов.

— Он вошел в базу данных через Интернет, вместо того, чтобы воспользоваться менее засвеченной новой сетью Х25, - ответил Алик, плавая в табачном дыму. Курил он не переставая, но Игорь прощал ему и это: Несколько раз осуществлял взлом с одного и того же телефонного номера, с одним и тем же сетевым паролем. Не запустил вслед за программой взлома программу «заметания следов». Вот и попался.

— Но ты-то у нас умница! Такого не допустишь? — произнес Большаков. Алик покачал головой:

— Мне — что! А вы обеспечите периферийную ресурсную поддержку: девять машин класса 486 и 586, двадцать восемь радиобуйков по всему городу, двенадцать операторов, трое — в роли дублеров?

— А еще — надо перевести его IBM на автономный источник питания, шесть телефонов с автоответчиком, модемы, факсы, три зеркальных монитора, два автомобиля с полевой радиостанцией, пять раций «Алан» и несколько милицейских экипажей. Но главное — нет у нас теперь своих людей в банке, нету! Ну выведем мы их компьютерные системы из строя, соберем тысяч пятьсот, подмочим репутацию банка, и все. Даже если не раскроемся, прибыль — ничтожна.

Каратов умолк, выдав столь длинную тираду. И, кажется, сумел убедить своего друга Большакова.

— Готовились ведь… — уныло произнес Серж. А для Кононова все было ясно еще раньше. Там, вчера вечером, в «Кратере», когда он обдумывал аналитические выкладки Каратова.

— Дискуссию кончаем, — сказал он. — Отложим месяца на три, а пока будем собирать деньги в другом месте. Никто еще не горит, пожара нет. А рубить с плеча не будем. И для Алика найдется занятие.

— Какое? — спросил хакер, прикуривая от одной сигареты другую.

— Пора тебе повышать квалификацию. Не потому что к тебе есть какие-то претензии, а… не помешает. Поедешь в Мекку компьютеров и информатики. Лишний опыт не повредит.

— В Америку, что ли? — равнодушно спросил тот.

— Другой бы обрадовался, — заметил Серж. — А ему все с гуся вода.

— Ладно, поеду. Надолго?

— Месяца на полтора-два, — сказал Игорь. — Виза уже на подходе. Каратов тоже махнет. По своим делам.

— Вроде, как «казачки» засланные, — усмехнулся Большаков. — Главное, чтобы с пользой было.

— Спросим потом строго, — добавил Серж. — А мне нельзя?

— Ты мне здесь нужен, — отозвался Кононов.

8

Что-то порою потрескивало, словно в доме начинался невидимый пожар, где-то за обоями, в проводке, в подполе, там, откуда могло неожиданно рвануть пламя. В созданном тобой доме, обустроенном и обжитом. Его выстроил Игорь — с помощью своих друзей, но теперь жильцы этого дома присматривались друг к другу с некоторой настороженностью, изучая и следя за каждым движением. Например, Серж и Мишель, трещина между которыми все расползалась и чей антагонизм проявлялся пока что в словах, но не в поступках. Другие близкие к Игорю люди, начинавшие тихо роптать, то ли обеспокоенные складывающимся положением, то ли скучая без дела. Армию надо кормить или отправлять в тыл, на зимние квартиры. Генератор идей — Гена Большаков стал предлагать несусветные, фантастические проекты, но в основе их лежали лишь деньги — и ничего больше. Не проще ли в таком случае ворваться в Центральный банк, уложить всех на пол и выйти с рождественскими мешками? Если удастся выйти. Каратов с Аликом собирались в Америку, «на стажировку». Денис, Проктор, Леша, Петро, другие ребята — все они чего-то ожидали от Игоря, но в большей степени «выжидали», как флотилия парусников у берега в безветренную погоду. А Кононов находил отдушину лишь в беседах с двумя людьми — стариком Каллистратычем и Николаем Сабуровым, но и им он не мог довериться полностью, поскольку они не принадлежали к его братству. Что же касается Людмилы Гриневой — здесь было совсем иное. Женщина никогда не станет тебе другом. Любящей женой или преданной любовницей — да, но не другом, который готов и умеет сопереживать твоим мыслям, разделять взгляды и идти за них на смерть.

Все чаще и чаще Игорь стал испытывать одиночество, усиливающееся головной болью. Иногда боль становилась просто невыносимой, начинающаяся с затылка и охватывающая виски подобно железным раскаленным прутьям. Что это? Следствие каких-то застарелых травм, ушибов или внутреннее перенапряжение, чувство некоего духовного голода, вызывающего такие же спазмы, как и голод физический, жажда? Он ни к кому не обращался, даже к Денису, как-то по инерции не доверяя медикам с раннего детства. Чему быть — того не миновать, и никакие таблетки или пилюли тут не помогут. Единственный человек, который знал об этих приступах и умел снимать боль — была Лера.

Однажды вечером она неслышно вошла в его комнату — он сидел за письменным столом, уронив голову в ладони, тихо раскачиваясь, еле-еле, сжимая пальцами виски, в полной темноте. Он даже не мог думать, настолько сильной была боль. Просто сидел и ждал, сжав зубы, когда пройдет спазм. Лера осторожно приблизилась сзади, положила, прохладные ладони на лоб и затылок, словно две печати, что-то произнесла, но он не расслышал. Лишь вздрогнул, а боль неожиданно стала куда-то уходить, исчезать, растворяться в этой густой темноте. И — исчезла. Прошло, наверное, минут пять, прежде чем она отняла руки.

— Спасибо, — глухо произнес Игорь. — Надо же, какое-то наваждение… Погода меняется, что ли?

— Это не погода, — ответила она, включив свет. — Я давно знаю, видела. Мучительно на тебя смотреть, когда ты так сидишь… в одиночестве. И страдаешь.

— Уже нет, — усмехнулся он. — Теперь мы тут вдвоем. Только не надо придавать этому никакого значения.

— Понимаю. Тебе ведь все равно нет до меня никакого дела.

— Ничего подобного. Ты очень много для меня значишь.

— Неправда. Я взрослая девушка, но вроде пустого места в твоей жизни. Почему? Я изменилась. Той, прежней, уже нет. Я действительно многое поняла, наблюдая за тобой. Может быть, ты и не хотел этого, но ты заставил меня думать. Смотреть на жизнь своими глазами. И там, под Серпуховом… И здесь, когда ты иногда уделял мне внимание, разговаривал, учил. Как старший брат. Нет, не брат… — она запнулась, но потом все же продолжила, как бы пересилив себя: — Я не хочу, чтобы бы был мне как брат, как Валера. Потому что я люблю тебя больше. Ты ведь знаешь это, но все время молчишь. Почему? Потому что любишь эту… Людмилу? Зря, напрасно. Она не заслуживает твоего внимания.

— Но не тебе об этом судить, — хмуро произнес Игорь. — И вообще. Оставим этот разговор. Нет, подожди…

Игорь внимательно всмотрелся в ее лицо, бледное, с расширенными зрачками, тонкое и прекрасное. Неужели она действительно полюбила его? Но почему эти глаза так странно смотрят?

— Да. Я выкурила одну сигарету. С травкой. Просто так, — невозмутимо произнесла Лера. — Потому что мне нечего здесь делать. Я — торшер, ваза с цветами, стоящая в углу комнаты. И ты сам поставил меня в этот угол.

— Но ты же не хочешь, чтобы эта ваза разбилась?

Игорь не знал — как с ней разговаривать, что сказать, чтобы она поняла? Теперь он вдвойне в ответе за нее. Глупая взрослая девочка, выбравшая себе не тот образ, играющая не ту роль. Мы все играем, и страдаем от своих игр. И невольно учим других жить так, как живем мы.

— Ты должна обещать мне, что никогда больше не повторишь этого, произнес он, взять ее лицо в свои ладони. — Слышишь?

— Никогда? — переспросила она, плача. Это было всего несколько скатившихся по щекам слез, прозрачных и крупных. — Никогда больше не заговаривать с тобой?

— Нет. Глупая, дорогая. Нет, конечно. Никогда, никакой наркотик. Кто бы и когда ни предлагал. А наговориться мы еще успеем на всю оставшуюся жизнь.

— Правда?

— Конечно. И я никогда не стану тебя обманывать. Ни теперь, ни в будущем. Но пока, пока мне надо остаться одному, или не одному, но все равно… Нужно многое решить, обдумать.

— А мне… мне уехать? — с тревогой спросила Лера.

— Да. Очень скоро.

Это решение также пришло внезапно, хотя он уже подспудно думал об этом. Назревали события, когда Игорь больше не мог рисковать ее судьбой. Это не Людмила, которая живет своей жизнью, независимой, как кошка, и может гулять сама по себе.

— Почему бы тебе не поехать заграницу? Посмотреть мир. Поучиться. Например, сценическим танцам или актерскому мастерству? Тебя же привлекает это? Есть хорошие школы-колледжи на Бродвее, в Калифорнии. Я хочу отправить тебя на пару месяцев в Америку, вместе с Каратовым. Это не сложно, скучать тебе не придется. А когда ты вернешься… мы все обсудим и обо всем поговорим. Согласна?

Игорь ожидал, что Лара воспротивится этому решению, воспримет его в штыки, но она неожиданно улыбнулась. Слезы давно высохли, глаза сияли.

— Хорошо, — сказала она. — Почему бы и нет? Выучу язык, буду потом у тебя переводчиком. И ведь всего на два месяца, не такой уж большой срок! Надеюсь, за это время ты меня не забудешь.

— Не забудь ты, — пришлось сказать Игорю. У него словно гора с плеч свалилась. А следующей фразы он не ожидал:

— Только я бы предпочла поехать вместе с Аликом, — задумчиво произнесла она. — Хоть он и скучный, но интересный парень.

— Вот так-так! Где же ты успела с ним познакомиться?

— Гена Большаков представил. Недели две назад.

— Тогда не волнуйся. Твой Алик уже пакует чемоданы.

Это неожиданное пожелание слегка озадачило Игоря, но особого значения он ему не придал. Может быть, оно и к лучшему. Каратов будет при них как дядька-надзиратель, а Лере смена обстановки пойдет на пользу.

— Но ты не против? — с женским лукавством произнесла она.

— Буду жалеть только о том, что некому станет снимать мою головную боль.

— Ничего, придется немного потерпеть. А… Людмила?

— Что — Людмила? Не думай ты об этом.

— Она действительно так похожа на твою бывшую жену?

Вопрос этот повис в воздухе, Игорь растерялся. Ну, ладно, Лере об этом мог сказать Серж или Мишель — они знали Лену. Или Большаков, или кто угодно из близких друзей. Но вот откуда сама Гринева узнала об этом, поскольку всего три дня назад, когда они скрылись в той уютной квартире, Мила спросила ночью то же самое: «Я очень на нее похожа?» «Кто тебе сказал?» Ей пришлось нехотя признаться: Роман Корочкин. И Игорь задумался. Выходит, кто-то продолжает поставлять журналисту информацию, даже такого, совсем интимного свойства. Кто-то из тех, кому Игорь всецело доверяет, кто прошел с ним весь путь, с самого начала. И этот человек, вольно или невольно, играет против него, И не он ли виноват в смерти Стаса? Кто же он, этот человек, который стоит рядом с ним? Чье лицо проглядывает из темноты комнаты?

Игорь взял руку Леры в свои ладони, мягко произнес:

— Никто ни на кого не похож. Даже из зеркала на тебя смотрит совершенно иной человек — ни хуже и не лучше. Чужой. А двойники существуют лишь в воображении.

Она вздохнула и улыбнулась, словно давно ждала этого признания. Будто оно многое объясняло не только в его, но и в ее жизни.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

В октябре начались проблемы с ночным клубом «Кратер». Наезды шли с различных сторон, целенаправленно, будто кто-то очень деловой и хитрый, оставаясь в тени, планировал все акции. Вначале мусорская крыша стала взвинчивать цену, совершенно безосновательно, от их «услуг» в конце концов, пришлось отказаться. Это было первой ласточкой, теперь следовало ожидать приезда официальных гостей. Охрану усилили своими силами — это не проблема, но в один из вечеров по чьей-то наводке нагрянул РУОП с ОМОНом. Действовали как всегда жестко, нагло, толкая на провокацию. Драки не получилось, но поломали они дров изрядно, отвели душу. Искали как обычно: оружие, наркотики, федералов (тех, кто в розыске). Понятно, что ничего и никого не нашли. Спрашивается: почему сами не подбросили? Значит, в этот раз было не нужно. Следовательно — первое предупреждение. Дальше сам думай. Если на грабителей и мародеров чисто теоретически еще можно кому-то пожаловаться, то куда идти с жалобой на милицию? А вскоре по оперативной информации выяснилось — кому это было нужно. Депутату Мосдумы Шиманову, возглавлявшему комиссию по борьбе с оргпреступностью. Личность бывшего урки Шиманова и его клеврета Глотова были Кононову хорошо известны. Жаловаться, естественно, он никуда не пошел. Посоветовался с некоторыми приятелями из соседних группировок. Никто из них, как Хмурый и предполагал, ко всем этим наездам был не причастен. Ему сказали: или дай откупного или прощайся с «Кратером». Действовать в этой ситуации надо было грамотно, чтобы не потерять лицо. А вскоре одна за другой пошли комиссии из мэрии. Искали любые нарушения, придирались ко всему — и к пожарной безопасности, и к санитарным условиям, чуть ли клопов с собой в спичечном коробке не приносили. Часть этого здания принадлежала группе «Мост», которая решила прибрать все к своим рукам. Снова РУОПовцы, опять комиссии. Общественные организации с петициями и плакатами, статьи в газетах. «Кратер» — жуткое место, рассадник преступности и наркоты. Полная чушь. Крючкотворы-адвокаты нашли какие-то закорючки в договоре на аренду. Дело запахло совсем скверно. Дважды в помещении ночного клуба вспыхивал пожар — самовозгорание проводки, хотя можно было говорить об умышленном поджоге. Избили у собственного дома дискжокея, повредив ему челюсть. Теперь он отлеживался дома, предпочитая не выступать. Куда-то исчез администратор Бершунский, растворился, взяв отпуск. Еще одно постановление мэрии — разрыв договора на аренду здания. И дело тут, насколько понимал Кононов, вовсе не в Шиманове. Тот — мелкая сошка, из-под которого в скором времени вышибут стул. Замешаны фигуры гораздо более крупного масштаба. Кому-то Хмурый очень не угодил, кто-то взялся сильно его обескровить. Теперь вопрос стоял только так: «Кратер» уже не спасти, помещение придется отдавать тому же «Мосту» за копейки. Но на этом наверняка ничего не кончится. Пойдут наезды на другие структуры. Серж и Мишель предлагали активные действия в ответ, хоть насолить напоследок. Большаков резонно возражал: чтобы солить, надо хотя бы видеть — кому? А Игорь знал, что этот «Кто-то» рано или поздно проявится. И дождался.

2

Лера, Каратов и Алик уже отбыли в Америку, а третьего ноября Кононову позвонил Макс — тот самый институтский приятель, с которым он случайно встретился на дне рождения у Милы Гриневой. Случайно ли? Вряд ли, поскольку их новая встреча протекала весьма занимательно. И многое встало на свои места. Но еще более примечательного было в том, что свидание состоялось на квартире у Романа Корочкина, в районе Осенней улицы.

— Отчего такая конспиративность? — поинтересовался Игорь.

— Дело серьезное, а у журналиста спокойно, — не совсем вразумительно ответил Макс. Что ж, он всегда умел напустить тумана, оттого и выбился в международные аферисты. Вот только Кононов не совсем представлял, что за отношения связывают Макса Горбатого и популярного репортера. Впрочем, вскоре выяснилось.

Оставив в «БМВ» Диму, Кононов поднялся на лифте. Корочкин оттяпал себе «золотым пером» неплохую халупу, аж о четырех комнат. Сам и встретил его на пороге. А из-за его плеча выглядывала кошачье усатая физиономия Макса.

— Встречаемся не столь редко, так что лобызаться не будем, — сказал Игорь, проходя мимо них. В гостиной находился еще один человек, поднявшийся навстречу Хмурому. Его он тоже видел на дне рождения у Гриневой. Литовский. Тот самый, кому журналист дал лестную характеристику в одно слово: «сволочь».

— Узнаете меня? — спросил тот. Игорь кивнул головой. Еще прежде он навел о нем кое-какие справки: подполковник ФСБ, Управление перспективных программ, прежде занимался организацией охраны у знаменитого олигарха Марка Лозовского. Именно в то время, когда у банкира шла необъявленная война с Флинтом. Тем более что накануне, всего два дня назад подполковник с тремя своими коллегами засветился по центральному телевидению: выступил с гневной филиппикой против родных спецслужб, якобы те готовили физическое устранение дорогого олигарха. Выступление было до того идиотским (один в маске, двое в темных очках и все шито белыми нитками), что ржали даже не смотрящие телевизор попрошайки в переходах метро. Оперативные справки Кононов навел и о бывшем приятеле — Максе Горбатом. После института был агентом КГБ, затем примкнул к демкругам, стал «защитником прав человека», разбогател на торговле нефтепродуктами, входил в президентское окружение, принял католичество, в депутаты не прошел и одно время скрывался от уголовного преследования в Лондоне, но «дело» на него в конце концов замяли. Его ребенка крестил мэр Москвы. Женат пятым браком, но вообще-то довольно неопределенной сексуальной ориентации. Да, веселенькая у них подобралась компания в квартире Романа Корочкина. Будет что вспомнить.

Первым делом Макс довольно бесцеремонно выставил хозяина из его избушки.

— Пошел бы ты, друг сердешный, по грибы.

Роман фыркнул, но удалился в соседнюю комнату. Затем Горбатый пустился в далекие воспоминания.

— А Макара помнишь? В Израиль уехал… А Егора? Убили год назад, в разборке… А Буратино? Сейчас большой человек в Италии… А Рыбу не забыл? Ох, и интриган же!..

— Ладно скрипеть суставами, — осерчал Игорь. — Мы все всё друг о друге знаем. А что пока неизвестно — давай поделимся.

— И то верно, — согласился молчавший до сих пор Литовский. — Люблю умных людей. А к вам — уважение.

— Взаимно, — хмуро отозвался Кононов.

— Ну, коли так… — развел руками Макс. — У нас к тебе есть деловые предложения. У Леонида одни, у меня — другие, но так совпало, что все они перекрещиваются. Я здесь, в России, официально представляю Мальтийский фонд помощи русской православной церкви, а также являюсь полномочным представителем православно-католической ветви рыцарей-госпитальеров Ордена Святого Иоанна Иерусалимского с тремя штаб-квартирами — во Франции, Испании и США. С мандатами дипстатуса.

— Мне упасть со стула? — спросил Игорь, усаживаясь поудобней. — Уж больно серьезно звучит.

— А мы действительно серьезная организация, — подтвердил Горбатый, не обращая внимания на ироничный тон гостя. — Со средствами и связями в самых различных кругах. Не только здесь, в Москве, где нас обожает дочка Президента и половина правительства, но и по всему миру. Достаточно сказать, что и Трехсторонняя комиссия и Бильдербергский клуб относятся к числу наших самых искренних друзей. А ты знаешь, кто туда входит. Патриарх также смотрит благосклонно. У нас нет проблем.

— Поздравляю. От меня-то чего надо? Водить лимузин в почетном эскорте? Или соблазнить дочь Президента?

— Не торопись. Речь идет о многомиллионных инвестициях в экономику России. Но для начала надо разблокировать счета царской России, которые осели в банках США и Франции. Это почти двадцать три миллиарда долларов. Существуют кое-какие проблемы. Нам нужны усилия всех заинтересованных лиц и в высших эшелонах власти, и в Церкви, и тех, кто обладает реальным влиянием.

— Включая криминальные круги, — добавил Литовский.

— Нам нужно сотрудничество, — продолжил Макс. — А ты, со своей «русской идеей», имеешь поддержку. Да-да, национальная ориентация сейчас очень важна. Пришло время патриотизма, и это нормально. Тут главное, не плестись в хвосте. Ведь наша организация вполне может называться и «Русским Орденом», какая разница? Строить-то будем одно дело, мы помогаем тебе, ты нам. А деньги светят немалые, я с тобой откровенен.

— Такой лидер, как он, может потянуть за собой и других, — вновь вмешался Литовский. — А поддержка спецслужб, причем самых различных стран, гарантирована.

— Понимаю, — сказал Игорь. — От таких предложений трудно отказаться. Вот только при чем тут Россия?

— Нет, вы не понимаете, — нахмурился Литовский. — Ведь у вас два пути, свобода воли: или вы идете с нами, или вас стирают в порошок. «Кратер» у вас уже отобрали?

— Эка печаль?

— А хозяин его теперь Макс.

— Да-да, — подтвердил Макс. — Через третьих лиц. Тебя можно разрушить окончательно, но нам это не выгодно. Мы не можем себе позволить бросаться столь ценными людьми, как ты. Расти потом нового! Нет, это не экономно.

— Проще купить, — согласился Игорь.

— Проще сотрудничать, — сказал Литовский. — Решайте. Времени у вас не так много.

— Сколько?

— Месяца два-три. Это в том случае, если вы отказываетесь.

— Я подумаю. А позавчера на пресс-конференции вы выглядели очень фотогенично.

Литовский усмехнулся, глядя в глаза Кононову. Он понимал, что Хмурого так просто, голыми руками не возьмешь. Это тебе не Роман Корочкин, которого можно ухватить за «хобот» и тот взвоет. Ладно, пусть думает, время пока есть.

— Игорь, ты пойми, кто положил камень в строительство демократии здесь, в России, и в Восточной Европе? — мягко произнес Горбатый. — Для кого нужен новый мировой порядок? Ведь по большому счету мне чихать на любую власть. Было бы сало. И так тебе ответит каждый, выйди на улицу. Девяносто девять человек из ста. Не останься в одиночестве.

— Ладно, Макс, — Игорь поднялся, — рад был тебя повидать. И вас тоже. Еще встретимся.

— Желательно не затягивать! — бросил вслед Литовский.

Хлопнула дверь, а когда они остались вдвоем, Леонид раздраженно произнес:

— Гнида упрямая.

— Ничего, повернем в нужном направлении, — возразил Макс.

3

Попросив Диму отогнать машину чуть дальше, но так, чтобы оставался виден подъезд, Кононов стал ждать. Прошло минут сорок, прежде чем из дома вышли Макс и Литовский. Когда они разъехались, Игорь произнес:

— Дай мне свою «беретту».

Дмитрий числился в охранном агентстве, поэтому имел право на ношение оружия. Вытащив из-за пояса пистолет, водитель спросил:

— Мне пойти с вами?

— Не надо. Просто жди.

Закрыв дверцу, Кононов пружинисто пошел к подъезду. Поднялся на лифте, позвонил. Корочкин не ожидал вновь увидеть «дорогого гостя».

— Шляпу забыл? — пошутил он.

— Ее самую.

Игорь вошел в комнату, повернулся к журналисту. Затем вытащил из кармана «беретту».

— Рома, здесь пятнадцать патронов, калибр 25. Тебе хватит одной пули, чтобы разнести башку. Ты веришь, что я это готов сделать?

Корочкин слегка побледнел, но держался стойко. Даже попробовал усмехнуться, но губы лишь скривились в полуулыбке.

— Верю, — произнес он. — Чего надо?

— Два вопроса. Первое: все о Литовском. Не сомневаюсь, что ты нагреб на него кучу материалов. Вываливай. И второе. Кого ты взял на крючок в моем окружении? Кого доишь с информацией.

— Дураком не буду, — ответил Корочкин, вытащив пачку сигарет. — У нас профессия такая — обмениваться информацией. Особенно под дулом. Хотя лучше за деньги. Но в данном случае они не актуальны. Тебя интересует взрыв на Неглинной? Флинта на тот свет отправил Литовский, по заказу своего олигарха. В общем-то, это ясно. Я же тебе говорил, что он сволочь? Хотя сволочи почти все, с кем приходится общаться, и я в том числе. Не в порядке самокритики, а в порядке самоуважения. Жизнь такая. Есть у меня на него еще всякое, но впрямую к тебе это уже не относится. Или говорить до кучи?

— Время у нас навалом, послушаю. Но сначала на второй вопрос.

— Здесь посложнее. Человек этот относится к тебе с уважением, просто болтлив не в меру. А вышел я на него после поездки в Чечню. Ну, тогда, во время войны.

— Когда встречался с Мовладом?

— Когда брал интервью, по заказу редакции, у одного из полевых командиров, — поправил Корочкин. — Да, у Мовлада. Он тоже оказался болтлив. Знаешь, эта эйфория победы и все такое… Я его «подвел» к нужной теме.

— К смерти Стаса.

— Ну, и к этому тоже. Интересная оказалась диспозиция.

— Кто?

— Неужели сам не догадываешься?

Игорь посмотрел на «Беретту», потом на Корочкина. Тот вздохнул. Начал говорить. Кононов некоторое время слушал его, не перебивая, затем сунул пистолет в карман.

— Ладно, Рома, хватит. Береги себя, а то шляются у тебя тут всякие…

И пошел к двери.

4

Серж отыскался в пивном баре «Саяны» — его излюбленном месте, где он коротал время с Петро и Длинным за уставленным графинами столом и грудой креветок. Очевидно, он уже в который раз рассказывал одну и ту же историю, не только друзьям, но и молчаливым креветкам, а увидев идущих к столику Игоря и Диму, вновь начал:

— А Мишель-то оказался прав! Нет, вы знаете что случилось?

— Ну что? — спросил Игорь, пододвигая стул.

— И это накануне свадьбы! Прав Мишка, вот гад. Имитатор хренов. Уважаю. Извинюсь перед ним. Решил я, значит, вчера вечером немножко гульнуть. Устроить этакий мальчишник.

— Прощание с холостяцкой жизнью, — подсказал Петро.

— И поехали к Крючку, приятелю своему из Реутова, — продолжил Серж, залпом осушая полграфина. — Все нормально. Сидим мы вчетвером в сауне, потеем. То-се, водочка, бассейн. Я умиляюсь — скоро стану совсем другим человеком. Начинается жизнь новая. Ладно. А чего-то не хватает. Сами понимаете. Крючок предлагает: девочек, что ли, вызвать? А чего?

— Пуркуа па? — блеснул эрудицией Длинный. — Слушайте дальше.

— Я, конечно, не возражаю. Крючок говорит: есть у меня одна, на примете, баба-класс, со всеми четырьмя управится. Никто не возражает. Звонит по сотовому, ждем. Сидим в простынях, как римляне, привратник нам орешки щелкает. Проходит время. Я им про свою будущую жену толкую, какая она умница и раскрасавица. Как пошла по дороге светлой, свернув с темной. Слезу пускаю.

— Это на вас не похоже, Сергей Данилович, — вежливо произнес Дима.

— Ну не слезу, а разморило меня. Дверь в предбаннике хлопает, приехала класс-баба. Входит к нам в обнаженном виде.

— Можешь не продолжать, — сказал Игорь.

— Нет, вы картину Репина «Не ждали» помните? Или «Здравствуйте я ваша тетя» смотрели? Кого же я вижу перед собой? Ларису, свою непорочную невесту. Которая мне клялась и божилась. Мать твою!

Серж осушил еще полграфина, но пыл его, очевидно, уже давно угас. Сейчас доносились лишь отголоски эха.

— А может, она тоже себе мальчишник решила устроить, на прощанье? спросил Игорь. — Что же потом?

— Выбил я ей два зуба — на память, и уехал. Свадьбе конец, — закончил Серж, вздохнув как Аякс, перебивший стадо свиней и неожиданно прозревший.

— Грустная история, но Мишель тебя предупреждал, — заметил Петро. — Не вяжись с блудницей.

— А ты знаешь, как их отличить — блудницу от порядочной женщины? спросил Игорь. — Это еще вопрос вопросов. Печать в паспорте не ставят. Где кстати он?

— С утра разыскиваем, — сказал Серж. — Пропал куда-то. И Большакова нет.

— Поехали искать вместе, произнес Кононов, прекращая застолье.

5

Выяснилось все вечером. Еще в шестом часу Большаков сбросил на пейджер Игоря информацию: «Мы в „Домике“, срочно.» Сигнал был тревожный, Геннадий не должен был привозить туда Мишеля — значит, случилось действительно что-то из ряда вон выходящее. «БМВ» Кононова со всеми ребятами рванул туда, за город. А там, кроме Большакова их встретил еще и Денис, с осунувшимся лицом, в испачканной кровью рубашке, закатанной по локоть. Он приехал за час до них, со всеми своими инструментами, но, похоже, уже ничего не мог сделать, Мишель лежал наверху, в постели Алика, бледнее той простыни, которой был укрыт. Она тоже была измазана кровью. После обезболивающего укола он еще находился без сознания. Но все выглядело сквернее некуда. Пробоина серьезная, можно надеяться лишь на чудо. Так объяснил Денис. Он говорил отрывисто, шепотом.

— Проникающее ранение, пуля задела селезенку… ничего нельзя сделать, ничего… оперировать слишком поздно и… бесполезно. Да выйдите вы все отсюда!

Ребята толпились возле постели, с напряжением всматриваясь в заострившееся лицо Мишеля. Тот дышал тяжело, прерывисто, на лбу проступали крупные капли пота. Игорь повел всех вниз, рядом с Мишелем остался один Денис.

— Чего он бронежилет не одел? — бормотал Геннадий.

— Что произошло? — встряхнул его Хмурый.

— Знаю только то, что мне сказал Мишель. Когда смог до меня доехать, ответил тот. — Выходит так: единолично копал про то, как от нас «Кратер» уплыл. И выяснил, что за всем этим стоит Бершунский. С его подачи шли все эти акции. Потому и прятался. А сейчас, вроде, все документы переведены на него, на Бершунского. Он — владелец.

— Чушь! — усмехнулся Игорь. — Бершунский пешка. Подставная фигура, даже если это так. За ним другие стоят. Покруче. Почему он мне ничего не сказал?

— А ты спроси его? Потому. Потому что ты отказался что-либо предпринимать. И нас всех отвел в сторону.

— Верно, — вставил Серж. — Мне тоже непонятно, почему нельзя было побороться?

— А Мишель, видимо, решил отомстить, — продолжил Большаков. — Он парень горячий. Артист.

— «Артист», — согласился Кононов. — Башка дурья. Что он натворил?

— Насколько я понял: вычислил, где скрывается Бершунский. Поехал к нему на квартиру. Уложил охранника. Выпустил в администратора всю обойму из «ТТ». А охранник то ли жив остался, но пустил пулю вдогонку Мишель — вниз, дошел до машины, добрался до меня. В больницу везти нельзя, я привез его сюда, в «Домик». Сразу вызвал Дениса. Вот и все.

— Вот и все, — повторил Игорь, сосредоточившись. Мишель, Мишель… Ну какого дьявола устраивать эту самодеятельность?

— Глухо дело, — произнес Серж. — Что же такое происходит?

Игорь не знал, что ему ответить. Не знал, как теперь объяснить то, что рассказал ему Роман Корочкин. И стоит ли объяснять это ребятам? Даже если Мишель выживет. Здесь скрестились такие несовместимые понятия, как дружба и предательство. Могут ли они вообще ужиться в одном человеке? Наверное, могут. Таким и создал Бог человека. Способным класть одну руку в огонь, а другую в адский холод. Потому и человек, а не истукан без сердца. Мишель, Мишель… Артист, имитатор. Умеющий говорить чужим голосом. Почему он раньше не догадался, что это был именно Мишель? А что бы тогда было? Убил бы? И на этот вопрос, заданный себе, Кононов не смог ответить.

— Игорь? — позвал Денис, спускаясь по лестнице. — Иди, он зовет тебя.

Мишель лежал с открытыми глазами и пробовал улыбнуться. Нет, не было в этих глазах страха смерти, лишь какой-то отчаянно-безумный вызов. Кому? Игорю пришлось наклониться, чтобы услышать то, что он хотел сказать.

— Видишь… как все вышло, — слабо прошептал Мишель. — Полный облом… Лежу тут… как курица… для супа…

— Зачем ты это сделал? — произнес Игорь.

— За… тебя. Разве… непонятно?

— Я не об этом. Тогда, со Стасом?

Губы Мишеля скривились. Он закрыл глаза, потом вновь открыл. Видно, собирался с силами.

— Тоже… ради тебя. Можешь не верить…

— Нет, просто не понимаю. Зачем? Зачем связался с Мовладом и устроил Стасу западню? — Игорь старался говорить ровно, но его все сильнее охватывала дрожь, готовая прорваться с невероятной мощью. Нельзя, надо успокоиться.

— Я сделал это ради тебя, — повторил Мишель, а голос его неожиданно окреп, будто он скопил напоследок всю энергию. — Ты. Ты должен был быть лидером. Думаешь, меня интересовали вонючие деньги? Я в тебя верил, а не в него. Ясно? Как еще? Надо жертвовать.

— Да, приходится жертвовать. Но не так, — произнес Игорь.

— Может быть. Может быть, я ошибался. Теперь уже не важно. Прости.

— Да, ты ошибался.

Голос Мишеля вновь стал слабеть, словно он уже уходил от него, становился прозрачным, готовый раствориться в небытие.

— А… весело мы жили… — пробормотал он, нащупав руку Игоря и пожимая пальцы. — Гордо…

— Не только весело, — отозвался Кононов. — Не думай сейчас об этом. Спи. Мы постараемся тебя вытащить.

— А я и не думаю… — это были его последние слова. Больше он ничего не произнес, продолжая смотреть в какую-то только одному ему видимую даль.

Игорь еще долго сидел на постели, опустив голову, потом тяжело поднялся, сошел вниз. Денис, Большаков, Серж, Петро, Длинный, Дима, все они молча смотрели на него, ожидая, что скажет. Но он лишь махнул рукой и прошел мимо, вырвавшись в ноябрьскую стынь.

6

Мишеля похоронили на Востряковском кладбище, в одном ряду с могилой Стаса. Не следовало бы этого делать, но как объяснишь оставшимся? И так все шло кувырком, через колено. «Будь прост, как голубь и мудр, как змей», вспомнил Игорь слова-наказ Стаса. Можно водить за нос «органы», но своих? Не хотелось сейчас ни о чем думать. Как и Мишелю, перед самой кончиной. Но почему мы создаем себе врагов на ровном месте, а преданных друзей не замечаем? Что есть друг и что есть враг? Где грань между ними? Хорошо Сабурову, он уже отвоевался, отбомбился по целям. Но тоже ищет себя в новой, мирной жизни. А как быть с Мовладом, с Литовским? Простить им смерть Стаса, Флинта? Нельзя. Так можно прощать до бесконечности. Из призванного воина превратиться в созерцателя, комментатора событий, жизнеописателя творящихся вокруг беззаконий, а после, под лучами весеннего солнца, и вовсе растаять, как та Снегурочка, не умеющая ни любить, ни ненавидеть.

Сразу после похорон Кононов отправился под Серпухов, к отцу Иринарху. Надо было и передохнуть, многое обдумать в той благодатной тиши, послушать мудрого старца.

Смерть смертью, а жизнь продолжается. Взял с собой в попутчики только Николая Сабурова, тот давно хотел познакомиться с легендарным батюшкой. Опять из-под колес уходит дорога, мелькают изрытые оспой неугомонного реформаторства русские поселки. Сколько их было на Руси этих «реформаторов», начиная с Петра I? Не счесть. Каждый ломал, сгибал, рвал с корнем, а деревеньки эти как стояли, так и стоять будут. Уже кажется об одной ноге, с выколотыми глазами, а Бог все равно дает зрение и силу. Нет, ничего ты с ним не сделаешь, с русским человеком. Его можно обмануть, обольстить, даже убить, но повалить нельзя. Выпрямится и воскреснет. Неужели они этого не понимают, пришельцы? Копят богатство, думают, верхом уселись. А на суд Божий войдут голые, без земной славы и сияния. И встретят их обобранные ими, стоящие у Престола. Первые последними станут, и это высшая промыслительная справедливость. Но что же, не надо, выходит, на земле стяжать, добиваться чего-то, хотя бы достойной жизни? Пустить все на самотек, ждать своего часа? Лежать у обочины, надеясь на милость Божью? Нет, каждый с рождения награжден чем-то, сумей это в себе разглядеть, самоусовершенствовать, чтобы не закопать в землю, и живи по совести, неси крест. Коли принял его, без ропщения — большего, что тебе дадено, Господь не возложит.

Обо всем этом Сабуров с Кононовым говорили и в дороге, и в сельском домике с отцом Иринархом. Узнав о смерти Мишеля, батюшка молвил, поскребывая седую бороду:

— А я вот скажу вам странную, может быть, вещь. И палач, и замученная им жертва — на том свете обнимутся. Как Сталин и Николай второй. Оба испили чашу свою до дна. Разговаривал я недавно со своим другом, отцом Дмитрием, мы с ним одногодки, вместе в лагерях сидели. Он истину сказал: реформаторы эти все — мертвецы при жизни. Они обольстители, а каждый обольститель на браке Господа нашего будет извергнут вон. Слуги Антихриста. И в Апокалипсе так: если бы ты был холоден или горяч, но поскольку тепл, извергну тебя. Теплые люди и то, ни се, мертвецы. Будь верен до смерти, и будет тебе венец жизни. И будет ему звезда утренняя. Ну что же, заговорились мы, давайте чай пить, что ли?..

Пробыли они у отца Иринарха неделю. В покое, в чистоте духа.

— Считай, лучшее время за последние годы, — сказал на обратном пути Сабуров. И он был прав.

7

Аршилов вновь улетел в Швейцарию с дипломатическим паспортом и портфелем, набитом «брюликами», драгоценными панагиями и тремя редчайшими иконами, оценочная стоимость которых переваливала за миллион долларов. Наркоденьги не пахли. Остановился он, по иронии судьбы, в цюрихском отеле «Сант-Готар», в том же номере, где несколько лет назад провел пару дней и Кононов. Неудобств не испытывал. Город шпионов, банкиров и аферистов предлагал любые возможности. И для хранения, и для реализации ценностей, и для обмена конфиденциальной информацией с грифом: «Секретно». А оставшийся в Москве Споров вызвал к себе своего заместителя — Литовского.

— Леня, — сказал он ему, выслушав доклад. — Хрен с этим Хмурым, будем его топить. У нас есть запасной вариант, а повесим все равно на Хмурого. Запомни, Леонид Аркадьевич, нет такого человека, которого было бы нельзя купить, обмануть или, на худой конец, размазать по стенке. Был один, но и того распяли.

— Как бы, Геннадий Анатольевич, нас вскорости самих не размазали, отозвался Литовский. — Время наступает хмурое. У Лозовского коленки трясутся.

— А что? Я готов вновь встать по стойке смирно и доложить: Служу Советскому Союзу! Главное не паниковать. Можно и в храме постоять со свечкой, на всякий случай. И в мечеть вползти, коли талибы подойдут к Саратову. А в Панаме всегда фазенда найдется, где проведешь старость. Старость — не гадость, было бы на что взять радость.

— Поэт ты, Геннадий Анатольевич, прямо Иосиф Бродский.

— Я человек русский, а не поэтический. Тащи сюда Тарланова, пора кончать с этой депутатской неприкосновенностью. Так нам завещал великий Ленин. Вот был у нас в конторе один парень — Коля Сабуров, да ты его наверняка знаешь. Мы с ним даже дружили. Вместе дворец Амина брали. Но он в запас ушел, растратился, а я — действующий. Скоро генерала получу. Его не купили и не размазали, нет. Обманули. Вернее, сам себя обманул — ушел в религию. Думает, спасется? Ложь это все, та же иллюзия. Нету ничего ни впереди, ни позади нас. Я не атеист, атеисты борются с Богом, значит, уже признают его присутствие. Я — язычник. Мой язык — мой бог, им кого хочешь заговоришь и за собой поведешь. Правильно я говорю, Леня?

— Ты Гена, хоть и мой начальник, но дурак. Чего ты со мной откровенничаешь о своей душе? Мне плевать.

Литовский улыбнулся, Споров тоже. Оба друг другу уже изрядно надоели, но дело связывало. Помолчали.

— Ладно, — произнес, наконец, Споров. — Давай заканчивать операцию. Пора разбивать окна и впустить немного пурги.

8

В тихом полупустом ресторанчике в одном из спальных районов Москвы за столиком сидело четыре человека: двое мужчин и две женщины. Красное грузинское вино, фрукты, легкая закуска, омары. Некоторая неловкость, возникшая в самом начале, уже прошла, сейчас можно было расслабиться, поднять тост. Людмила Гринева пригласила сюда свою подругу Свету, бывшего мужа Отара Мголаблишвили и Игоря Кононова. Мужчины еще в зале успели обменяться несколькими фразами, теперь предпочли любезно ухаживать за дамами.

— И все-таки, что мы сегодня отмечаем? — спросил Отар, приподняв бокал и выжидающе поглядывая на Милу.

— Я выхожу замуж за Игоря, — очаровательно улыбнувшись, ответила она. Откуда-то из глубины зала доноситься тихая музыка. Услужливый официант принес жульен из шампиньонов в маленьких вазочках.

— Это правда? — спросила Света, переглянувшись с Игорем.

— Первый раз слышу, — отозвался тот, невозмутимо наливая себе и ей кахетинское. — Впрочем, может быть, я чего-то упустил за мирскими заботами.

— Ну ладно, шутка. Все мужчины такие глупые, когда их ошарашиваешь! засмеялась Мила. — Просто мне хотелось вас видеть. И отдохнуть. А новость действительно есть. Потом скажу.

— Невозможная женщина, как я ее терпел? — с нарочитым вздохом сказал Отар. — Выпьем за Грузию. Чтобы она стала свободной от Шеварднадзе.

— Хороший тост, — согласился Игорь. — Но чтобы быть последовательным, придется поднять пятнадцать бокалов.

— А чего нам стоит?

— Вы забываете, что среди вас женщины, а их не интересует политика, вмешалась Мила. — Выпейте за любовь, свободную от семейных уз. Коли они так тяготят всех мужчин.

— Я думаю, дело в другом, — вступила в дискуссию Света. — Любовь вообще и никогда не может быть свободной, если отбросить простую физиологию. Любовь всегда клетка, а птички рвутся на волю, чтобы вновь угодить в западню.

— Прекрасно, но кончим мудрствовать, — сказал Отар. — За женщин!

К этому присоединились все. Неожиданные встречи тем и приятны, что они легки и ни к чему не обязывают. Можно уйти, а можно остаться. Но в этом случае, сидящие за столом люди чувствовали друг к другу какую-то особую теплоту и дружелюбие. Благодаря Миле, которая действительно казалась невозможно-необыкновенной женщиной — загадочным сфинксом с синими кристаллами глаз, ставящих проходящих мимо нее путников в тупик своими вопросами. Она была весела, умна, игрива, обворожительна. Света же, напротив, оттеняла ее невозмутимым спокойствием и рассудительностью. Отар и Игорь обменивались шутками, остроумными репликами, слегка подтрунивая друг над другом. Вечер удался на славу.

— А я ведь чуть не забыла — зачем собрала вас? — в какой-то момент произнесла Мила. — Я уезжаю. Не сейчас, месяца через полтора. А Париж. Буду теперь там работать, в крупном издательстве.

— И конечно, эту работу тебе подыскал папочка? — спросил Отар, нисколько не удивляясь.

— Отнюдь. Мои способности оценили другие.

— Я всегда говорил, что ты талантливая журналюжница.

— А ты что скажешь? — Мила посмотрела на Игоря.

— Что же сказать? Если это необходимо — вольному воля.

— Как птичка из той клетки, — добавила Света.

— И никакого сожаления? — теперь Мила смотрела на Игоря так, будто они остались за столиком одни. Наверное, так и было. И так часто бывает именно в толпе, в уличном гаме, когда двое — составляют островок или бастион неприступности. Уединение гораздо сильнее, если оно происходит на людях.

— Пойду-ка я посещу места не столь отдаленные, — сказал Отар, поднявшись из-за стола. — Тюрьму народов.

— Сожаление? — произнес Игорь. Нет, не то слово. Но если я скажу: оставайся, что из этого выйдет? А жить в Париже я не хочу и никогда не буду.

— Жаль, — коротко ответила Мила. Она отпила из своего бокала, затем повернулась к Свете и о чем-то нелепом и смешном заговорила с ней, но Игорь не слушал. Он встал и отправился вслед за Отаром.

В туалете очень приторно пахло лавандой, будто тут распустился цветник.

— Курить будешь? — спросил Мнголаблишвили.

— Я же не курю.

— Вот что я тебе хочу сказать. Эта женщина еще многих растерзает, как пантера. На нее хорошо любоваться издалека, это я давно понял. Думай сам, подсказывать не буду. А теперь о главном. Это хорошо, что я тебя встретил. Но в любом случае бы разыскал сам. Против тебя готовится акция. Кому-то ты очень сильно перешел дорогу. Брать будут руоповцы, естественно с наркотой, которая у тебя окажется в кармане. Не знаю — когда. Может быть, завтра, может, через месяц, в новогоднюю ночь. Аршилов хотел подключить к этому делу наш отдел — все-таки мы занимаемся наркотиками, но мой шеф, Воронов, наотрез отказался. Ни он, ни я в грязные истории не путаемся. Потому и уважают. Аршилов надулся и ушел ни с чем. Но ему вскоре самому хана. А теперь пошли к дамам, заждались небось.

— Спасибо, Отар, — произнес Игорь, выходя следом.

— Вах! — махнул рукой тот.

В зале Кононов задержался, поскольку увидел сидящего в кресле возле пальмы Рудольфа Шальского. Тот как всегда улыбался полным ртом золотых зубов и выглядел респектабельнее Клинтона.

— Ты чего здесь делаешь?

— А у меня тут встреча. С одним деятелем, — ответил Шаль, пожимая руку.

— Тебе же надо в песок зарыться и носа не казать, дышать через трубочку. А если водочные короли отыщут?

— Вах! — точно также махнул рукой астраханский аферист. — Я в Москве всего-то на неделю. Потом Рим, Афины.

— Осваиваешь международные рынки? Смотри, Рудик. Человек ты видный, заметят.

— Не заметят. Дело очень срочное. Не могу упустить.

— Ладно. Ты хоть позвони перед отъездом, чтобы я был спокоен.

— Обязательно. Мы еще поработаем вместе.

Игорь вернулся к своему столику, а «пантера» вновь смотрела на него призывным и мягким взглядом. Вечер продолжался еще около часа. Затем покинули ресторан, шумно и весело прощаясь на улице. Отар куда-то повез Свету, а Мила, нежно прижимаясь к Игорю и заглядывая ему в глаза, спросила своим волнующим голосом:

— К тебе?

— Конечно, — отозвался он, думая о словах Отара.

9

Вековечный дуб Каллистратыч, немного прихворнул, но болезнь его выражалась в том, что он стал меньше бубнить, а больше чавкать, поглощая огромное количество черного хлеба с солью.

— В нем — вся сила! — убеждал он Сабурова и Кононова, заехавших «на огонек». — Меня местные алканоиды спрашивают: чего это к тебе за генералы ходят? Это про вас. А я им: не генералы, а освободители трудового народа. Один будущий президент, другой — премьер-министр. А что бы вам, ребята, и впрямь не сойтись голова об голову и не пойти вместе? Вдвоем вы быстро правое дело сделаете. Смозгуете что и как. Пора тебе, Николай, кончать свои блуждания, чай, не монах-отшельник. Толстовец, что ли?

Сабуров с Кононовым посмеивались, слушая старика. Только он вновь начал чавкать, как они продолжили разговор.

— Сейчас миром управляют нефть и наркотики, — говорил Сабуров. — Но то и другое — до поры. С начала века изыскивается новая энергия, в семидесятых годах наши исследования положили под сукно. А это открытия, которые могут заменить нефть. Но никому не нужно — ни здесь, ни там. Более того, опасно. Такие финансовые империи рухнут! Ученых попросту убивали, а научные разработки исчезают. Будут ждать до тех пор, пока не исчерпают всю нефть. Еще лет тридцать-пятьдесят. И летающие тарелки мы уже делали, и многое другое. Торсионные поля? Да я сам был причастен к этим сверхзасеркреченным материалам, и массовое зомбирование, и распыление психотропных веществ в воздухе, в воде Ты покупаешь баночку кока-колы, а ведь один из составляющих ее элементов до сих пор хранится в строжайшей тайне, там, а Америке. Почему? Из-за конкуренции? Нет. Этот элемент — психофизическое воздействие на мозг, на подсознание. Я уж не говорю о двадцать пятом кадре Фишера, который пускают в телевизионных программах. Какой же во всем этом прогресс? Это демонизм чистейшей воды. То что хорошо для человечества — убрать, что плохо — распространять массово. — Так же и наркотики, — согласился Игорь. Тысячепроцентная прибыль, а прихлопывают только тех наркодельцов, которые пытаются отщипнуть от государственного пирога. Я бы вызвал все это черной магией на высшем уровне. Не даром все они повязаны друг с другом общими интересами. Даже ритуалами, о которых мы и не догадываемся.

— Верно. У нас вся верхушка КГБ была связана с ЦРУ, начиная с Андропова. А о Горбачеве и говорить нечего. Мелкая сошка, предатель, готовый любому американскому полковнику лизнуть сапог. Эх, жалко, что я его не пристрелил, когда нас, офицеров КГБ ему представляли и награждали. Пистолет бы я пронес, не думай. Но кто ж знал!

— Ничего бы не изменилось. Это куклы, которых можно слепить сколько угодно. А до кукловодов ни тебе, ни мне никогда не дотянуться.

— А я вам и говорю, что надо сообща действовать, всем миром, — вставил Каллистратыч, наливая в жестяные кружки горячий чай. — Сказки про вампиров — не сказки. Они только и могут, что питаться живой кровью. Либо по мелочевке пить, либо сосать из целого государства. Отчего все войны берутся? Потому что вампиры приходят к власти. Ленин тоже, еще тот был вампирюга. Потому и не хоронят, осину видно подходящую не подобрали. А что ты там болтал о новой энергии?

— Эквивалент золота, нефти, — попытался пояснить Сабуров. — Через несколько десятков лет вся человеческая цивилизация исчезнет в своем нынешнем качестве и превратится в нечто совершенно иное. Управляемая термоядерная реакция — это неограниченный источник энергии, но он пока под замком. Американцы собрали у себя ученых и идеи со всего мира. Нас тоже подчистили. Уже сейчас Интернет — это коллективный и — главное контролируемый разум. Биосоздание бесов. А нынешние открытия в сфере генной инженерии, клонирование, например, позволят конструировать нового человека. Мечта Гитлера и всех прочих шизоидов. Что же произойдет? Обитатели Америки и другие «цивилизаторы» — золотой миллиард — станут практически бессмертными. Все остальное — колонии и зоопарки. Люди с подавленной волей, психикой, живущие в виртуальном мире.

— Беда! — сказал Каллистратыч.

— Ну ты-то, старик, будешь жить вечно, — добавил Сабуров. — Как последний русский.

— Вот оно и возводится, здание Антихриста, — произнес Кононов. Потому все и трещит, что обезьяна бесподобно дурачит и обольщает. Зло, рожденное в Хаосе, идет брать приступом Небо. Слуги усердствуют, совершают чудеса, притворяются и набожными и благочестивыми. Накладывают печать.

Затянувшееся молчание, когда казалось, что уже никто не заговорит, прервал голос Каллистратыча.

— Боритесь, ребята, боритесь… — только и сказал он.

10

Ночью раздался звонок из Сиэтла. Лера возбужденно и радостно говорила о том, как они прекрасно устроились, что за замечательная у них квартира, какой интересный колледж, куда она начала ходить и вообще — как тут все здорово и приятно. А Кононов знал обо всем еще вчера утром, когда ему звонил Каратов. И он хмурился, думая: «А не зря ли послал девушку в эту чертову Америку?» Нет, наверное, не зря, она должна видеть мир, будет с чем сравнивать. Но не окажется ли это сравнение не в пользу России? Что ж, поглядим-посмотрим, что она скажет по возвращении. Если, конечно, доведется увидеться… Похоже, ее все устраивало, но в самом конце разговора она вдруг произнесла слова иным, чуть упавшим голосом:

— Хочешь, чтобы я вернулась?

— Нет, загорай дальше, — ответил от шутливо. — Встретимся уже после Нового Года.

Тяжело было на сердце, когда Игорь повесил трубку. Тяжело и одиноко. Будто что-то подстерегало его впереди, совсем рядом, чего он никак не мог разглядеть и прочувствовать. И опять откуда-то из недр мозга стала растекаться головная боль. Многие познания — большие печали, подумалось ему. Почти не с кем, кроме Сабурова поговорить, не с кем поделиться своими мыслями. И не мчаться же каждый день к отцу Иринарху, чтобы раскрыть душу? Его друзья, оставшиеся здесь — это товарищи по работе, а перед ними никак нельзя показывать свою слабость. А она здесь, эта слабость. Она есть в каждом из нас. Вот и приходится многое решать и делать в одиночку, не раскрывая конечной цели, достигая ее порой окольным путем. Приходится и изворачиваться, и придумывать хитроумные комбинации, идти не прямо… Эта неразделенная с другими ответственность лежит тяжким гнетом, коробит душу. И хочется иногда все бросить, плюнуть и уйти. Забыть. Или кому-то рассказать откровенно всю исповедь своей жизни. Но нельзя: есть и чужие тайны, судьбы людей, связанных с ним и зависящих от него. Все можно поломать и разрушить. Все слишком переплелось, но если хочешь что-то сделать в этой жизни — терпи до конца. А если предстоит пострадать незаслуженно — страдай один, даже если никто этого не увидит и не оценит. Важное для тебя другое, пройдешь ли ты через это испытание, выдержишь ли его? Если справишься, значит станешь еще сильнее. Не ради славы и могущества, не перед людьми, а перед самим собой, одолев того беса, который сидит внутри. Упадешь на колени, покоришься его воле — погибнешь. Говорится ведь: дел много, да делателей мало; а кому много дано, с того много и спросится…

Игорь сидел перед телефонным аппаратом, сжимая ладонями виски. Плакаться некому и незачем. Судьба такая. У каждого своя. Уж тем более роптать на справедливость Всевышнего, хулу возводить на Духа Святого! Грех непростительный. Как говорила его мать: если даже рога тебе Господь приставит, носи и благодари. Все равно жизнь прекрасна и удивительна… Придет время… еще придет время… Еще придет.

А полчаса спустя, когда за окном висела лишь тень Луны, раздался еще один телефонный звонок. И Проктор, которого он не сразу узнал по испуганному голосу, сообщил ему, что убит Серж.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

Произошло это совершенно случайно, хотя случайностей в жизни вроде бы и не бывает. Серж возвращался домой со стоянки и зашел в ночной магазин, купить пива и кое-каких продуктов на ужин. Был совершенно трезв, настроен миролюбиво. После смерти Мишеля он вообще стал каким-то другим, более покладистым, разумным. Лишних ссор не искал. Даже готов был простить Ларису, хотя теперь уже она продолжала на него дуться за два выбитых зуба. Но, милые бранятся — только тешатся. Может быть, у них все бы и получилось в жизни, потом. Ведь брак, тем более венчанный, испрямляет душу. А вообще-то, за бурным романом Сергея и Ларисы все ребята следили как за увлекательной мексиканской мелодрамой, где почти в каждой сцене камертоном звучит один и тот же вопрос: «Какие проблемы?» К сожалению, закончилась эта мелодрама трагедией.

В магазине была небольшая очередь, и Серж скромненько встал в конце, разглядывая прилавок. С шумом появился новый покупатель, какой-то полупьяный, очень «деловой» мужик. Оттеснив очередь, начал базарить с продавщицей.

— Эй, полегче! — предупредил его Серж, пока еще вежливо.

— Да пошел ты…! — послал мужик, смерив презрительным взглядом. Серж не выдержал. Взяв хлипкого мужичка за шиворот, он буквально вынес его на улицу и дал легкого пинка в зад.

— Шлепай отсюда, — сказал он, вернувшись в магазин. Набрав в сумку продуктов и пива, Серж вышел на улицу. Тут его кто-то и окликнул из-за деревьев. Сделав пару шагов, он увидел все того же мужичка и тотчас получил три пули. Но достаточно оказалось и одной, первой, которая угодила в сердце. Выронив сумку, Серж рухнул в декабрьский снег.

Там он и лежал, часа три, пока рядом кругами бродили милиционеры, собирались зеваки, а потом его узнал один парень из соседней бригады, проезжавший мимо. Он и позвонил Проктору, а тот — Игорю:

— Серегу завалили.

Кононов вначале не поверил, отказывался понять: как, почему? Днем виделись, обсуждали кое-какие детали, шутили. Может быть, ранен? Но и у Проктора было очень мало информации.

— Заводи мотор, я тоже выезжаю к тому магазинчику, — сказал Игорь. На месте перетрем.

Подъехали почти одновременно, Проктор чуть раньше. Прошлись вдоль сквера, милиции уже не было, тела тоже. Но лужа крови на снегу осталась. Запоздалый алкаш, сосавший неподалеку пиво, сказал:

— Труповозка увезла.

— Может, «Скорая»?

— Нет, «Скорая» отказывалась. Чего ей мертвого брать?

Не смотря на морозный, чистый воздух было отчего-то трудно дышать, горло першило. Они так и стояли около этого окровавленного снега, подтаявшего там, где лежало тело. Беда, беда…

— Что будем делать? — спросил Проктор, похожий на взъерошенную ворону с таким же длинным клювом.

— Надень шапку, — сказал Игорь. — Простудишься.

Они сели в машину Кононова и отсюда стали звонить по разным телефонам. Сначала — Большакову, чтобы тот на всякий случай собрал всех, кого разыщет, у себя. Мало ли что происходит, ведь еще ничего неизвестно? А если случай с Сержем — это целенаправленная акция? Потом Хмурый разыскал капитана Евсеева, попросил того связаться с местным отделением или оперативным дежурным по городу — узнать водку происшествий. Когда тот, спустя минут десять, подтвердил смерть Сержа в результате огнестрельных ранений, Игорь завел мотор. Вспомнив, набрал номер двоюродного брата Сержа:

— Сержа больше нет. Убит. Встретимся завтра.

Проктор пересел в свою машину, а Игорь уехал домой. Хотелось побыть одному, пока ни с кем не видеться. Только сейчас он осознал, что потерял еще одного друга. Может быть, самого честного, искреннего и преданного. Сначала Мишель но тот натворил таких дел… Теперь Серж. Вернувшись в квартиру, Кононов пытался сосредоточиться. Но от какого-то внутреннего напряжения его неожиданно стало тянуть в сон, он упал на кровать и лежал так часа полтора. И спал — и не спал, что-то среднее, ирреальное, будто плавал или летал в ватном облаке. Потом тяжело поднялся, вытащил из альбома фотографии Сергея, начал рассматривать. Вот они вместе в школе, после армии, с родителями, какой-то праздник, на похоронах Стаса, в Швейцарии, в Сочи, еще где-то… Много фотографий, вся жизнь. Игорь знал, что на снимках человека, которого больше нет в живых, меняются глаза. Он всегда чувствовал это. Вот и сейчас — взгляд Сержа был словно подернут какой-то пеленой, затуманен, словно он глядел уже из другого мира.

Голова гудела. Игорь вынул из серванта бутылку коньяка, налил полстакана, залпом выпил. Что же теперь дальше будет? Он вытащил из тайника в стене «Беретту», задумчиво повертел в руках, потом вложил обратно. Надо жить. В смерти, когда она приходит, виновата только смерть. Люди — лишь ее исполнители.

Ему вспомнились слова отца Иринарха, когда он приезжал к нему в прошлый раз вместе с Сабуровым. После смерти любого из живущих, как бы он ни был вам близок, для нас решительно порываются все осязаемые связи с ним — смертью между живыми и мертвыми утверждается великая пропасть. Но она разобщает нас только физически, не духовно. Ведь все верующие, и живые и мертвые, составляют одно духовно-нравственное Царство. Поэтому рядом с тобой и Александр Невский, и простой суворовский солдат-гренадер, и Серафим Саровский, и замученный чекистами царский поручик, и миллионы других православных, встающих за твоей спиной нерушимым войском. И живые, и мертвые. Вера соединяет нас с невидимым Ангельским миром, а любовь к человеку не перестает быть и за гробом. И душа, если она не потеряла Божественной любви, то где бы не была, не может не принимать деятельного участия в состоянии душ, ей близких.

Игорь всем сердцем чувствовал сейчас справедливость этих слов, их истинность. Словно Серж находился рядом.

2

Ровно сутки спустя, около двенадцати часов ночи, в районе Гольяново произошло следующее происшествие, поражающее своей беспредельной наглостью. Патрульный «москвич» выехал на трассу, осветив фарами невзрачного мужичка, лет тридцати пяти, который шел по обочине с открытой бутылкой водки, периодически прикладываясь к ней.

— Этого берем, — сказал сержант, останавливая машину. — Наверняка у него и документов-то нет.

Двое с автоматами вышли из «москвича», третий остался сидеть за рулем. Сержант ошибся, документы у мужичонки оказались: паспорт. Когда он раскрыл его и стал подсвечивать фонариком, раздались выстрелы. Сержант был убит на повал — в глаз, второй милиционер с автоматом также не успел дернуться, пуля попала в сонную артерию, поверх бронежилета. Мужичонка, оказывается, умел стрелять снайперски, даже будучи поддатым. Третий милиционер, не ожидавший ничего подобного, от страха забился под руль, но его никто и не тронул. Очевидно, «ворошиловский стрелок» посчитал дело сделанным и попросту ушел прочь, ускоренным темпом. Но «отморозок» забыл о самом главном: в руках мертвого сержанта так и остался его паспорт…

Наглое преступление всколыхнуло всю московскую милицию. После экспертизы гильз выяснилось, что оба милиционера, как и Серж, убиты из одного оружия — пистолета «Макарова», который был украден за неделю до этого у пьяного участкового на другом конце Москвы. Обо всем этом сообщил Кононову капитан Евсеев, поскольку дело приобрело интересный оборот. Ясно, что «отморозку» не жить. Его убьют так или иначе, кто первый? Началась охота. Ребята Хмурого, получив паспортные данные и описание внешности, рыскали по всему городу. Искали и опера, готовые разорвать козла-снайпера. Даже если бы ему повезло, и он добрался бы до тюрьмы, то и там его заклевали бы в пресс-хате. Возможностей у милиции оказалось больше. Мужика нашли на окраине города, в заколоченном доме. Но лезть под пули «отморозка» никому не хотелось, все уже знали, как он метко стреляет. Решили поджечь дом и выкурить его оттуда. Когда полыхнуло пламя, мужичонка выбросил в окно пистолет, а сам стал вопить, чтобы не стреляли, и выползать на крыльцо на коленях, с поднятыми руками. Все «отморозки», считающие себя Рембо, кончают именно так. Жалкую фигуру изрядно потоптали сапогами, затем отвезли в следственный изолятор.

Кононов приехал к месту происшествия слишком поздно, а то бы кто-нибудь из ребят не удержался и всадил в подлеца пулю. Но на этом дело не кончилось.

3

Тело Сержа следователь разрешил забрать только на четвертые сутки. Но Игорю еще раньше удалось побывать в морге, заплатив милиционеру-привратнику и дежурным санитарам. За Дворцом молодежи, где-то во дворах и находился судебный морг. На условный стук вышел перепуганный человечек, вышел посмотреть — не следит ли кто? Спустились с ним по крутой лестнице в небольшое помещение, отделанное белым кафелем, с ярким светом и резким запахом формалина. Санитар переспросил фамилию и через некоторое время по длинному коридору привез останки Сержа. Его тело, храм души, уже покинувший свое пристанище. На каталке из нержавеющей стали, он почти как живой, мраморно-бледный, будто скованный изморозью. Три отверстия от пуль и жутковатый шов по всему телу — от вскрытия, заштопанный через край суровой черной ниткой. Не было на шее ни его ладанки, ни браслета, ни золотого перстня на пальце. Потом они так и не найдутся. Игорь стоял, склонив голову, а санитар тихонько удалился, чтобы не мешать прощанию. Ощущение давящей пустоты и суетности жизни, мелочности окружающих людей с их какими-то идиотскими заботами. Да и его проблемы тоже, стоят ли они одной человеческой жизни? А сколько еще будет, этих смертей, гибели близких… У Игоря как будто вырывали из груди часть сердца, оставляя вторую половинку «про черный день». Который наступит для него. Уже сейчас он чувствовал себя наполовину мертвым. Хотелось отомстить за Сержа, и он непременно сделает это. Игорь ощущал себя усталым, вмиг постаревшим. Что значит теперь его жизнь, кому она нужна? Лере, этой милой девушке? Не сотвори себе кумира, а она сотворяет. Людмила? Это особый случай, они никогда не смогут ужиться вместе. Их встреча — случайное столкновение двух астероидов в космическом пространстве, где носятся миллиарды тел. И они разбиваются друг о друга, не оставляя следов, даже осколков. До приезда в морг Кононова трясло, а от вида безмолвного лица Сержа пришло какое-то внутреннее успокоение. Простившись, поцеловал друга в холодный лоб. От подступившего к горлу кома, захотелось скорее на воздух. Он кликнул санитара, и тот появился, словно выскочив из-под кафеля.

— Все, — сказал ему Кононов. — Выводи меня отсюда.

На следующий вечер Евсеев конфиденциально сообщил ему, что через неделю на месте расстрела милиционеров будет проводиться следственный эксперимент. Привезут и «ворошиловского стрелка». Но соваться туда не надо — предупредил капитан — охранять «отморозка» будет бригада автоматчиков. Поскольку его хотят довести до суда и сделать показательный процесс. А уничтожить в тюрьме.

— Хорошо, — ответил Игорь. — Соваться никто и не станет, это я тебе обещаю.

Евсеев понимающе улыбнулся, и они расстались, очень довольные встречей. Теперь предстояла техническая работа.

4

События в декабре развивались стремительно, словно с горы летел снежный ком. Нет, скорее, лавина, готовая снести на своем пути все. Кононов чувствовал это, поскольку сам был причастен ко многому из того, что происходило. Впрямую или косвенно. После похорон Сержа, он съездил в Гольяново, никого больше не посвящая в свои планы, осмотрел ближайшие дома. Провел там несколько часов, пока не подыскал подходящий пятиэтажный дом с чердаком и выходом на крышу. Отсюда отлично просматривалось место, где были расстреляны милиционеры. Расстояние — метров двести. Позади дома — улица, где можно оставить машину. Время отхода — максимум три минуты. Он уже присмотрел оружие, которое пригодится для этой цели. Снайперская винтовка Драгунова хороша тем, что из нее очень трудно не попасть. В их арсенале имелась одна такая в наличии, образца 1963 года, к которой Игорь приспособился еще давно, после нескольких загородных тренировок. Он не мог и не хотел поручить это дело никому другому. Ни Леше, отличному снайперу, ни Диме, ни Петро или Длинному. Только сам, вопрос чести. На всякий случай Кононов выбрал не обыкновенные винтовочные патроны, а грозную пулю со стальным наконечником. Пробивает с километрового расстояния бронежилет, даже если его наденут на «отморозка». Спусковой механизм СВД обеспечивал одиночные выстрелы, а больше двух вряд ли бы понадобилось. И отличный оптический прибор, имевший четырехкратное увеличение и шести градусное поле зрения. В общем, то что надо. С глушителем проблем также не было. На ствол винтовки наверчивался ПБС-74, отечественный прибор бесшумной и беспламенной стрельбы. Заметить или услышать выстрел будет практически невозможно.

Вернувшись домой, Игорь еще раз мысленно прокрутил в голове всю операцию. Надо будет после всего сделанного, на всякий случай уехать в «Домик» и пожить там некоторое время. Пока не определится обстановка. Кроме того, он всерьез отнесся к словам Отара, и, так или иначе, намеривался в ближайшее время «дематериализоваться». Может быть, уехать на юг, к Шальскому. Руоповцы вполне могли устроить провокацию с наркотиками и «взять» его «с поличным». Ребята такие, любят пошутить по серьезному. А Литовский его прямо предупредил, чтобы думал скорее, а то переедут. Наверное, решили вместе с Аршиловым, что пора запускать каток. Хватило бы времени. Кстати, где Шаль? Прошла неделя, как они виделись, даже больше, а обещанного звонка все нет… Игорь задумался. Что-то накапливалось, сгущалось вокруг него, много неясного и нет времени во всем разобраться. Вот и Большаков… Куда-то исчез со вчерашнего вечера, не был даже на похоронах Сержа. Что случилось? Это на него никак не похоже. Тревоги, тревоги, которые сжимают сердце и туманят разум, а посоветоваться не с кем. Только с самим собой. Если бы он мог, имел право посвятить во все эти проблемы Сабурова! Вот кто знает во всех тонкостях толк, на кого можно было бы полностью положиться. Теперь нет ни Мишеля, ни Сержа. Исчез Большаков, уехал Каратов. Остальные — исполнители, они еще «не доросли», не в обиду будет сказано. У каждого своя роль, свое место. Солдата не назначишь начальником штаба. С кем он останется? Людей все меньше и меньше, новых за один день не вырастишь. И вновь те же мысли: где Шальский, где Большаков? К вискам медленно, но цепко стала подступать головная боль.

Неожиданно для себя он стал набирать номер телефона Милы Гриневой. Она словно притягивала его даже на расстоянии, не отпускала, как та боль, которая сейчас стучала в висках.

— Алло? — весело спросила Людмила. — Слушаю, говорите!

Из трубки доносились еще чьи-то голоса, смех. Другой мир. Игорь осторожно нажал на рычаг аппарата и только после этого произнес:

— Ошиблись номером.

5

Получив сигнал, что «они» подъехали к дому, Большаков стал медленно спускаться по лестнице, держа за спиной «Бизон-2Б». Первой в подъезд вошла женщина, за ней — мужчина, несший большую сумку. То, что она была тяжела видно сразу. Поднявшись на один пролет, женщина остановилась, поджидая спутника. Посмотрев на спускающегося вниз человека, очень похожего на бывшего маленького премьер-министра, она улыбнулась. Тот также блеснул улыбкой, затем разрядил в нее очередь из цилиндрического подствольника. Вторая очередь досталась застывшему от страха мужчине, хотя Тарланов и предупреждал, что этого человека убивать нельзя. Но у Большакова имелось свое мнение на этот счет. С меньшим количеством людей придется делиться. Сделав по контрольному выстрелу в каждого, Большаков бросил возле батареи пистолет-пулемет, подхватил тяжелую сумку и поспешил к проходному выходу. Мужчина, сидящий за рулем «вольво» открыл дверцу. Сумка поместилась на заднем сиденье.

— Вот и все, — сказал Литовский. — И никаких проблем.

Машина понеслась по заснеженной улице, где был заранее снят пост ГАИ.

Спустя час, о двойном убийстве депутатши и ее помощника сообщили телевизионные агентства, правда, о сумке с почти миллионом долларов не упоминалось. Смотрел эту программу и Кононов, не придав ей особого значения. Хотя справедливости ради надо было признать, что развязанные в стране война и разруха были во многом обязаны именно этой женщине. Гораздо больше его заинтересовало упоминание о менее громком преступлении, случившемся на одной из улиц Москвы: в собственном «мерседесе» был взорван бизнесмен Тарланов, радиоуправляемый взрыв разнес его в клочья. Подобные вещи уже не вызывали никакого ажиотажа, к этому давно все привыкли На войне, как на войне.

Эскорт милицейских машин мчался по заснеженной трассе, в одной из них сидели Аршилов, Споров и Литовский. В багажнике лежала заветная сумка. По радио в который раз рассказывалось о «чудовищном» расстреле в подъезде дома.

— Выключи это нытье! — хмыкнул Споров. Аршилов, ведший машину сам, приглушил звук.

— Тело никогда не найдут, — убежденно заметил Литовский. — А если даже от «Бизона» или чего иного потянется ниточка — то она приведет к Хмурому. Что и требовалось доказать.

— А доказывать мы умеем, — добавил Споров, похлопав его по плечу. Сейчас самое время брать его с наркотой и вытряхивать душу.

Аршилов, наблюдая за ними в зеркальце заднего обзора, молчал, обдумывая свои планы.

— Немного подождем, — сказал наконец он. — От мгновенно раскрываемых преступлений дурно пахнет. Всегда должен пройти хоть какой-то срок.

6

На место надо было приехать рано утром и терпеливо ждать, поскольку точное время начала следственного эксперимента было неизвестно. Купленный через две доверенности «москвичонок» он оставил у соседнего дома. Винтовка Драгунова, обернутая ветошью, уже лежала на чердаке, Игорь отвез ее туда заранее, еще раз тщательно осмотрев все вокруг. Главное, чтобы в этот день помещение на облюбовали бомжи. Никто из его окружения по-прежнему не был посвящен в курс дела. Не хотелось больше рисковать людьми.

В семь утра он занял позицию. Проверил механизм, подвижные части винтовки, зарядил магазин двумя пулями со стальными наконечниками. Вновь завернул СВД в ветошь и выбрался через узкую лестницу на крышу. Изучая местность, прошелся туда-обратно, затем, подстелив картонку, уселся возле вентиляционной башенки, плотнее запахнул теплую куртку. Минус десять, но жить можно. Хорошо, что нет снега, было бы труднее целиться. А так все как на ладони. Сейчас он прокручивал в голове возможные варианты, с которыми, может быть придется столкнуться. Всегда надо быть готовым ко всему, даже к самому невероятному — это дает тебе лишний шанс, дополнительный ход в экстремальной ситуации. Предположим: Евсеев очень тонко подставил его, и бригада автоматчиков привезет не «отморозка», а приедет за ним, Кононовым. Застав со снайперской винтовкой на крыше, отвертеться будет трудно. Правда, на ней нет его отпечатков. Но мало ли… Возможны всякие фокусы.

Потом мысли его перекинулись на другое. Весь вчерашний день Москва только и говорила, что об убийстве в Питере. Затем поползли слухи, что она вместе со своим помощников перевозила крупную сумму денег для своей партии. Кононову вспомнилось давнее предложение Тарланова: наезд на двух «перевозчиков» с миллионом долларов, один из них — сам же и наводчик. При разговоре присутствовал Большаков. Не об этом ли деле он тогда толковал? Сумма не малая, операция с виду очень проста и Гена вполне мог, за его спиной, клюнуть на эту приманку. Теперь Тарланов убит, Большаков, судя по всему, тоже. Их использовали, кто-то гораздо более сильный и опытный. И дело тут не в миллионе долларов, хотя и в них тоже. Целили в депутатшу, чтобы всколыхнуть общественность, направить острие на всяческих радикалов. А под шумок продолжать делать свои дела. Тонко задумано, бей своих, чтобы чужие боялись.

Еще вчера днем Кононов позвонил в редакцию «Свежей газеты».

— Рома, надо бы встретиться.

— Через час, в сквере, возле редакции, — тотчас откликнулся журналист, нисколько не удивившись.

Вопрос, который Игорь поставил перед Корочкиным, звучал примерно так: что в его пронырливой репортерской братве знают или думают об убийстве в Питере?

— Без спецорганов тут не обошлось, — ответил Рома. — Этим в воздухе воняет. И все эти созданные комиссии во главе с министром МВД и Аршиловым туфта. Поскольку там, в дамской сумочке лежал миллион долларов, завернутый в носовой платочек, то это — еще одна версия прикрытия. Уголовная. Чтобы разбомбить какую-нибудь питерскую или московскую группировку. А заодно проехаться и по крайне левым и чересчур правым. Короче, сам же обо всем догадываешься.

— Догадываюсь, — согласился Игорь. Их выводы сходились. Но если там действительно принимал участие Большаков, то теперь жди худшего.

— Есть у меня для тебя одна новость, — облизнувшись, произнес Корочкин. Будто приготовился съесть кусок торта. — Но так просто даже прыщ не вскочит.

— Назови сумму. Если новость интересная — сойдемся.

Корочкин назвал. В ответ услышал ироничный посвист.

— Это твой враг, — добавил журналист. — Я думал, он тебе нужен.

— Хорошо, говори.

— Мовлад приезжает в Москву двадцать второго или двадцать четвертого декабря. Инкогнито, но как полномочный представитель Масхадова. Поэтому здесь его никто не тронет. Из официальных структур. А из неофициальных?

— Интересно. Что дальше?

— Мне звонили из Грозного, я — один из тех немногих журналистов, которые его будут обслуживать. Ведь я — почти друг Мовлада. Кунак.

— Поздравляю.

— Но цель его поездки, по моей информации, иная, — продолжил Корочкин. — Наркопоставки. Новые пути, новые люди. Но это уже за отдельную плату.

Игорь усмехнулся, ему нравилась лихая работа журналиста.

— Молодец, уважаю, — насмешливо сказал он. — Считай, что ты зачислен в мой штат.

Они еще некоторое время потолковали, затем Роман ушел. А Кононов еще некоторое время погулял по скверу, обдумывая сказанное. Ситуация складывалась интересная, на ее развитие денег жалеть не стоит. Бандиты из Чечни вновь стали толкаться в Москве, считая ее побежденным городом. Там, у себя, они с легкостью захватывают в плен полномочных представителей Президента, генералов МВД, зарубежных журналистов-разведчиков, отрезая им головы, и все сходит с рук. Кремль боится, у него нет государственной воли даже пикнуть. Своеобразная политика трусов — показать всему миру, что Россия стоит на коленях и не собирается подниматься. Там может быть, воля к сопротивлению найдется у кого-то иного?

Неожиданно Игорь заметил, что навстречу ему торопливо идет, почти бежит Мила Гринева. Она остановилась перед ним, в распахнутой шубке, с раскрасневшимся свежим лицом, с синим жгучим блеском в глазах.

— А я тебя из окна увидела! — сказала она, волнуясь.

— Я тут проездом.

— А у меня изменились обстоятельства. Улетаю в Париж через две недели. Не хочешь составить мне компанию? Хотя бы на рождественские праздники.

Он улыбнулся. Теперь Игорь понимал, что так притягивает его к ней. У нее всегда будут в жизни одни праздники, через край, уж так устроена. Всегда возле нее будут веселые люди, смех, шампанское, жокеи и матадоры. Поэтому с ней приятно и радостно проводить время. Ее будут любить и она будет счастлива до самой смерти, что бы ни происходило вокруг, как бы ни страдали другие. Вольная птичка, сидящая в золотой клетке. Но для кого вся жизнь — праздник, тот губит не только себя, он обольщает других.

— Нет, не могу, много дел, — отозвался на ее слова Игорь.

— Встретимся перед отъездом? — в ее голосе почувствовалась тревога, будто он уже уходил из ее жизни.

— Непременно. Я позвоню.

— Я люблю тебя, — прозвучало отчаянно.

— Я — тоже, — ответил он и пошел по аллее сквера к своей машине.

7

Кононов несколько раз спускался с крыши на чердак, чтобы согреться, но, боясь пропустить следственную бригаду, через пару минут возвращался обратно. Подпрыгивая, разминал мышцы. В общем-то ничего, в армии бывало и хуже, когда приходилось стоять в карауле четыре часа в двадцатиградусный мороз. Но и сейчас тот же караул, только за выстрел потом отчитываться не перед старшиной, а перед вечностью.

В начале первого он услышал шум подъезжающих машин. Три милицейских «уазика», две черные «волги». На землю высыпали люди. Кто в форме, с автоматами, кто — в штатском. Вывели «ворошиловского стрелка», в наручниках. Затем «браслеты» сняли. Отсюда не убежишь, автоматчики встали в разных точках, по периметру. Следователь в темном пальто и меховой шапке начал что-то спрашивать. «Отморозок» отвечал, показывая рукой. Пришлись. Кононов поймал в оптический прицел лицо убийцы. В сетке ПСО не было перекрестия, только дальномер, шкала боковых поправок и основной угольник для прицеливания. Отличным человеком был ижевский оружейник Евгений Драгунов, удобную смастерил штуковину. Лицо «отморозка» оказалось бледно-желтым, с покатым лбом, кровоподтеками на скуле, рубцом на подбородке, бесцветными водянистыми глазами. И этот урод убил Сержа. Игорь задержал дыхание, взял в прицел точку у основания черепа. Мягко нажал на спуск, послышался щелчок. Тело «отморозка» завалилось прямо на следователя…

Кононов положил винтовку, поднялся и пошел вниз, к лестнице.

8

Теперь предстояло дело, требующее гораздо больших усилий и в одиночку его не решить, — это Игорь понимал отчетливо. Мовлада будут охранять куда тщательнее, и, скорее всего, подключат московскую спецуру. Чтобы не дай Бог чего не вышло с дорогим гостем, отрезавшим во время войны уши русским солдатам А то Чечня осерчает и возьмет Кремль приступом. Конов позвонил в Сиэтл и вызвал на Родину Каратова. Затем отправился к Николаю Сабурову была не была!

Он разговаривал с ним часа три, понимая, что только откровенность может принести плоды, склонить чашу весов в его сторону. Игорь рассказал все. О Максе и Литовском, втягивавших его в их «мировую систему», о Мовладе, о Стасе и Флинте, о созданной им структуре, о Большакове и депутатше, о Корочкине, о своих идеях, которые, впрочем, были Сабурову известны. О многом. Даже от Отаре Мголаблишвили, который был готов поддерживать его борьбу. Николай слушал, кивал головой, переспрашивал, долго думал.

— Чего ты хочешь? — спросил наконец.

— Твоей поддержки. Твоего опыта, прежних связей. Твой ум.

— Я думал, что со всем этим для меня уже покончено, — произнес тот. Видно, ошибся. Думал: спасайся теперь сам. Но куда ж деваться, если вокруг все горит?

— Значит, согласен?

— Иного выхода нет, — кивнул Сабуров. — Будем работать вместе. Но только на этой акции. Дальше — поглядим.

На этом они и договорились. Вскоре приехал Каратов, и три головы заработали вместе. Корочкин поставил интереснейшую информацию о том, что одна из встреч у Мовлада запланирована с Литовским, очевидно, именно на ней будет обсуждаться вопрос о передвижении наркотиков, поскольку без их поддержки чеченцу не обойтись.

— Вот самый удачный случай, — сказал Сабуров. — По Литовскому давно топор плачет, а плаха смеется.

Кононов согласился. Удобнее всего обозначить именно эту связку, придать ей политический резонанс. Но как практически выполнить задуманное? Пока им было создано нечто вроде оперативного штаба, куда стекалась вся информация, анализировались различные варианты. Сабуров, используя свои прежние связи внутри ФСБ, неотступно «следовал» за Литовским, даже сидя в «Домике» и обсуждая детали с Игорем. Каратов «колдовал» над электроникой; Леша, имея наработки в Чечне, получал данные о действиях Мовлада; вся технически материальная база лежала теперь на Прокторе. Но главным источником информации по-прежнему был Корочкин. Он стоил того, что проглатывал, а «прожорливости» его можно было только позавидовать. Все предполагаемые места встреч Мовлада и Литовского были тщательно изучены. Рябой, Петро, Длинный, Игорь-маленький, Дима работали, не покладая рук, шныряя по гостиницам, отелям, закрытым клубам, загородным ресторанам, где когда-то любил бывать Мовлад, и которые теперь посещал Литовский. Наверняка они встретятся где-нибудь в одном из этих мест. Для каждой точки нужно было разработать свою схему. Свой вариант действий.

За напряженной работой Игорь даже не успел толком поинтересоваться у Каратова — как там с Лерой?

— Да все в порядке, — отозвался он. — Нравится ей Америка, и по-английски уже чешет без остановки.

— Ну-ну… — задумчиво бросил Игорь.

— Вот только с Аликом живут, как кошка с собакой, каждый в своей комнате, носа на другую половину не кажут. Постоянно ссорятся. Боюсь теперь, не убили бы друг друга, пока меня нет.

— Ничего, помирятся, — махнул Игорь. Проблемы, стоящие сейчас, были важнее.

Сабуров и Кононов теперь напоминали связку альпинистов, взбиравшихся по отвесной скале. Страховочная веревка — их отношения, переросшие в дружбу. От ее прочности зависело то, будет ли достигнута цель? Достижима ли она вообще той ценой, которая была поставлена? Дело даже не в Мовладе, не в любом другом недруге и ненавистнике России, а в возможности явить обществу хоть какую-то попытку сопротивления, указать путь не компромисса и постоянного отступления назад, а дорогу воина. Даже один человек, выходящий на поле боя, способен своей подвижнической жизнью и осмысленной смертью поднять склоненные к земле покорные головы. И Кононов был готов пойти на крайние меры, чтобы доказать это. Сейчас для него не существовало ни его прошлого, ни будущего, ни несбывшейся любви, ни присущего всякому живому существу страха. Только ненависть.

Игорь вспоминал происшедшую не так давно беседу с отцом Иринархом. В ответ на постоянно гнетущий его душу вопрос: могу ли я до такой степени срастись с насилием, что даже убийство — величайших грех — не останавливает меня на пороге разума и безрассудства, и как умирить разрываемое пополам сердце? — старец ответил ему словами святого Иоанна Златоуста: «Если услышишь, что кто-нибудь на перекрестке или на площади среди людей хулит Христа Господа, подойди и пресеки. Если и насилие над ним совершить придется — не избегай — ударь по лицу, дай пощечину, освяти свою руку раной». Смысл сказанного был понятен, хотя в данном случае речь велась вовсе не о пощечине. Об убийстве. Но не несли ли и они, эти люди — Мовлад, Литовский, Аршилов, банкир Лозовский, сотни других, от верховного правителя Кремля до его тайных и явных слуг, связанных между собой паутиной нитей, и идеологические разработчики губительных программ в смокингах, и исполнители в камуфляже, и судьи, обслуживающие закон, и уголовники, тесно общавшиеся с Кононовым, и многие другие безумцы, поставившие перед собой вместо светлого лика, оскалившуюся личину, — не несли ли они в своих головах, руках и карманах смерть? Кто же вступится, противостоит им?

И Игорь сделал выбор. Когда он узнал от Корочкина, что по последней достоверной информации встреча между Мовладом и Литовским состоится в загородном бизнес-клубе «Моника» (названном так, очевидно, в честь любимой стажерки Клинтона), то почти облегченно вздохнул. Он знал это место, слышал о его «деловой» репутации, там постоянно велись какие-то полусекретные переговоры, вплоть до высшего уровня, от которых потом по всему пространству России расходились мутные круги, вызывавшие новые потоки крови и слез. Бизнес-клуб принадлежал банкиру Лозовскому. Судя по всему, и он тоже будет присутствовать на этой встрече. Без него никак не может обойтись столь важное совещание. Это подтвердил и Корочкин. Кроме того, он сказал, что намечается небольшая пресс-конференция, поскольку Мовлад все-таки является официальным посланником чеченского президента. Место и время определилось.

— Все! — встретившись с Сабуровым, сказал Кононов. — Удобнее случая не будет.

— Почти нереально, — заметил тот. — Если только ты не решился на самоубийство.

Тот нахмурившись кивнул головой, словно бы отмахнувшись от его слов. Сейчас было не до самоанализа. Вопрос в другом: как пробраться внутрь бизнес-клуба, пройти через металло-детектор, мимо усиленной, профессионально подготовленной охраны.

— Помнишь, ты говорил мне о пистолете, большинство деталей которого сделаны из полимеров? — спросил Игорь. — Мне нужен такой. И еще удостоверение корреспондента. Сделаешь по своим каналам?

— Вижу, тебя уже не остановишь, — ответил Сабуров. — Ладно, постараюсь помочь. А сейчас поехали к одному человеку.

По дороге Николай коротко рассказал Игорю о том, к кому они направлялись. Этот молодой парень, отслуживший в спецназе, бывший чемпион Москвы по боксу, еще три года назад патриотически настроенными сотрудниками ФСБ был внедрен во внутреннюю охрану Марка Лозовского. «Провести» его туда было не так просто, но это удалось — по своим физическим данным он выгодно отличался от многих других претендентов на хлебное место. Трудности заключались в другом: уговорить парня, православного монархиста, фанатически любящего Россию, решиться пойти на услужение к банкиру, ее явному разрушителю. Но когда он понял, что это нужно для дела, то согласился без колебаний. Он ждал своего часа. Теперь этот час настал.

Дверь открыл высокий, пружинистый молодой человек, с цепким, ощупывающим взглядом. Сабурову улыбнулся, Кононову представился коротко:

— Жуков. Володя.

После чего Сабуров отвел Игоря в сторону, сказав:

— Ты извини, нам с Володей надо немного посекретничать.

После непродолжительной беседы (лишних слов не требовалось), согласовав все действия, Сабуров передал молодому человеку серебряный перстень с маленьким выдвижным и очень острым штырьком, покрытым токсичным спецвеществом, разработанным в секретных химических лабораториях еще прежнего КГБ.

— Ты должен будешь коснуться им открытого участка тела, лучше в верхней его части, — напомнил Сабуров.

Кононов, наблюдая за его лицом, подумал: «Ничто никуда не исчезает, даже империи. Разрушившись, они наносят удар по своим могильщикам — и в этом высшая справедливость Истории.»

10

Из экстренного выпуска новостей:

«…покушение на специального представителя президента Чечни произошло на пресс-конференции в бизнес-клубе „Моника“, где присутствовал Марк Лозовский, заместитель министра внутренних дел Аршилов, другие официальные лица. Неизвестный пока террорист стрелял в Мовлада — ранение в голову, состояние критическое. Лозовский не пострадал, террорист застрелен охраной»

Из объяснительной записки Владимира Жукова:

«…Когда пресс-конференция подходила к завершению, какой-то журналист выхватил пистолет и начал стрелять. Я, согласно инструкциям, бросился к Лозовскому, сидящему за столом (я стоял справа от него). Схватив его спереди за шею, свалил на пол, прикрыв собственным телом»

Из вечернего выпуска новостей:

«…Террорист опознан. У него оказалось поддельное удостоверение корреспондента РИА-„Новости“. Это уголовный авторитет Игорь Кононов, известный в преступных кругах под кличкой „Хмурый“ Сейчас в больнице находится также один из высших сотрудников ФСБ Литовский, пуля задела его в области поджелудочной железы. Мовладу сделана операция в институте Военной хирургии. Состояние его по-прежнему тяжелое, но не безнадежное. У входа в палату поставлена охрана…»

Из утреннего выпуска газет:

«…После пережитого накануне стресса Марк Лозовский почувствовал себя плохо. Вызванные врачи диагностировали подозрение на инфаркт. Ночью он был госпитализирован в ЦКБ. Диагноз подтвердился. По словам доктора кардиологии Бачурина состояние его тяжелое, но стабильное. Наши достижения в этой области, а также участие зарубежных специалистов позволяют надеяться, что через неделю этого выдающегося предпринимателя и политика, так много сделавшего для возрождения России можно будет вернуть обществу.»

Из телевизионных новостей, неделю спустя:

«…Не смотря на использование самых современных методов лечения, Марк Лозовский скончался в ЦКБ, не приходя в сознание. Что же касается Мовлада, специального представителя президента Чечни, то после перенесенной сложнейшей операции в Центре нейрохирургии, здоровье его стабильно, хотя говорить о восстановлении функций мозга и его жизнедеятельности пока преждевременно. А теперь к событиям на Балканах…»

Май 1999 г.

Content

Трапезников Александр
Тень луны

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ