Латынина Юлия

Стальной король

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПОМИНКИ ПО ПИКЕТУ

Столовая в этом здании не изменилась с советских времен: на кафельном полу стояли пластиковые, пожелтевшие от времени столики, и чтобы добраться до кассы, надо было отстоять шевелящуюся и кашляющую очередь. На алюминиевых полках, вдоль которых двигалась очередь, чах салат из свежих огурцов бледно-синюшного цвета, щи капустные и куриные котлеты, обильно залитые соусом. Цветом соус напоминал боевой прикид омоновца и употреблялся с той же целью, а именно — для камуфляжа.

Денис Черяга, следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры, опасливо обошел котлеты стороной и удовольствовался салатом и булочками. Свой трофей Черяга отнес к пластиковому столику близ окна, раздобыл алюминиевую вилку времен пуска Саянского алюминиевого завода и начал есть, задумчиво обозревая унылый пейзаж из московских крыш, просвечивающий через заросшее жиром окно столовой.

Денис Федорович был еще молодой человек, лет тридцати двух, немного ниже среднего роста и такой щуплый, что друзья в прокуратуре шутили насчет того, что тонкостью талии он мог бы поспорить с фотомоделью. Однако тонкие его запястья переходили в широкие не по размеру ладони, и костяшки длинных, аристократических пальцев были покрыты характерными мозолями человека, который часто лупит по груше и много отжимается на кенцах. Лицо у Дениса было обманчиво спокойное, с широкими скулами и твердым лошадиным подбородком, и серые немигающие глаза прятались за широкими стеклами очков. Это было лицо человека, занимающегося самым паршивым, что есть в человеческой природе — а именно этим занимался Черяга.

Денис Черяга специализировался на маньяках.

Так уж получилось, что первое дело молодого следователя было связано именно с подонком, душившим женщин в лесополосах вдоль железных дорог. Дело было неожиданно быстро раскрыто, Черягу заметили, и через несколько лет он, несмотря на молодость, был произведен в «важняки». Однако фронт работы остался прежним: начальство спешно высылало его туда, где обнаруживались изуродованные трупы женщин и подростков, и за свою недолгую карьеру Черяга навидался бессмысленной жестокости не меньше, чем если бы он провел все это время в Чечне или в Бейруте.

Напротив Черяги на стол шлепнулся поднос, заставленный целой кучей блюд, и басистый голос пророкотал:

— Привет, Данька! Ты, говорят, завтра в Чернореченск едешь?

Черяга поднял голову: рядом с ним разгружал свою жратву веселый и толстый Горчаков из соседнего отдела.

— Да. Завтра.

— Что — с Ахметовым?

Вот уже второй месяц по всей Руси Великой бастовали шахтеры, перекрывая железные дороги и приводя в отчаяние местные администрации, и Александра Ахметова во главе следственной бригады отправляли в Сибирь разобраться, куда же все-таки делись шахтерские деньги.

— Нет. Ты же знаешь мою специализацию, — усмехнулся Черяга, — какие там шахтеры! В отпуск на свадьбу. Брат женится.

— Брат? А я и не знал, что у тебя брат есть.

— А я и сам забыл.

— Что так?

— Двадцать лет парню, — сказал Черяга, — три года сидел, сначала как малолетка, а потом…. В общем, год назад вышел.

— И чем же он сейчас… занимается?

— Не знаю. Мать клянется, что поумнел. Очень просит на свадьбу приехать.

— А на чем же ты поедешь? Там же дорога перекрыта.

— На машине. Мать просила плиту для новобрачных купить. Японскую. Они здесь, в Москве, дешевле. Как раз в багажник влезет.

Горчаков поднял голову и заорал:

— Эй, Сашка! Иди сюда.

Через мгновение к обедающим подошел Александр Ахметов — тот самый следователь, которого посылали по душу шахтерских посредников.

— Ты когда в Чернореченск едешь?

— На следующей неделе, — сказал Ахметов, — раньше не получится.

— А вот он — завтра. На свадьбу.

— Очень приятно, Денис Федорович, — отозвался Ахметов, — вы если что услышите от местных, заходите к нам. Будем только рады.

— Да я в отпуск, — сказал Черяга, — и вообще я мало в этих делах разбираюсь.

— Все-таки заходите, — повторил равнодушно Ахметов.

Разумеется, никакая газовая плита не влезла бы в багажник «Жигулей» или какого-нибудь там «Москвича», причитающегося по рангу следователю с зарплатой, на которую не прокормишь даже кошку. Но в том-то и дело, что у Черяги была потрясающая тачка, не тачка, а мечта — новенький «мерседес»-внедорожник, пятисотый, темно-зеленый, с неброскими аристократическими обводами полуфургончика, столь же простенькими, как вечернее платье принцессы Дианы.

Не то чтобы Черяга был единственным следователем прокуратуры с такой лайбой — Сеня Гочкис ездил аж на шестисотом «мерсе», — но, в отличие от Сени Гочкиса, Черяга заработал свою тачку не тем, что обслуживал московские криминальные группировки.

Месяцев шесть назад на одной из московских дискотек пропала белокурая с длинными волосами девочка. Несмотря на то, что тело ее нигде не было найдено, дело поручили Черяге. Такая невиданная по нынешним временам прыть объяснялась двумя причинами: во-первых, в Москве пропали уже две белокурых с длинными волосами девочки, и свежие трупы обеих нашли через месяц, в каком состоянии это даже Черяга предпочитал не вспоминать. Во-вторых, девочка была дочкой одного из металлургических королей России. Для розыска возможной жертвы была поднята на уши вся Москва, включая двух законных воров. Однако повезло Черяге: он нашел маньяка и он нашел девочку, на цепи в подвале, но живую.

Правда, следующие три месяца девочка провела в психиатрической клинике.

Через неделю после ареста маньяка придушили в тюрьме, а на следующий день после этого происшествия Черяга обнаружил у себя под окнами темно-зеленый внедорожник с трехлучевой звездой на капоте. Он даже попытался было отказаться от машины, но промышленник внятно ему объяснил, что ему с Черяги ничего не нужно, что он не бандит, не авторитет, а что если его заводам понадобится оправдываться насчет налогов — так не к следователю же Генпрокуратуры за этим обращаться!

Словом, роскошный внедорожник остался у Черяги, вкупе с предложением звонить в любое время.

За шесть месяцев работы он еще ни разу не ломался, горючее для него стоило вдвое дешевле, и единственной повышенной строчкой расходов оказались гаишники: аристократический «мерс» они тормозили впятеро чаще, чем пенсионную черягинскую «шестерку».

Дорога до Чернореченска заняла почти три дня. Проворочавшись всю ночь в скверной челябинской гостинице, Черяга выехал в пять утра и вот уже семнадцать часов крутил баранку, останавливаясь только затем, чтобы справить нужду или по требованию гаишников.

Дорога, связывавшая Европу с Азией, была разбитая и серая, шириной в два ряда, и по обеим сторонам ее рабочие местных заводов продавали унитазы и надувные игрушки, выданные им на предприятии в счет зарплаты.

На границе области рыцарь с большой дороги, изучив его документы и сообразив, что денег с правоохранительного коллеги ему не содрать, философски полюбопытствовал:

— Вы куда направляетесь, Денис Федорович?

— В Чернореченск.

— Там дорога перекрыта. — Мне-то что? Я на машине.

— Там автотрассу перекрыли тоже, — сказал гаишник.

— Давно?

— Да с утра.

— На въезде или на выезде?

— На въезде, — и гаишник с любопытством заглянул внутрь черягинской машины. Надо сказать, что «мерс», груженный плитой, представлял собой довольно пикантное зрелище — все равно что позолоченная карета с гербами, внутри которой едет стог сена.

Километров за сто до Чернореченска дорога испортилась: небо стало черным и злым, как угольный пласт, верхушки деревьев затанцевали на ветру, выламываясь во все стороны, как стриптизерка у шеста, на разбитый асфальт упали первые крупные капли дождя.

Черяга поднял стекло и включил радио: комментаторы на все лады обсуждали очередную забастовку. Начальник Западносибирской железной дороги сказал, что убытки ее измеряются уже сорока миллионами рублей. Министр экономики Яков Уринсон заявил, что правительство не намерено идти на поводу у шахтеров. Директор соседнего Ахтарского металлургического комбината пожаловался, что еще четыре дня забастовки, и на заводе кончится кокс для коксовых батарей.

— Насколько это серьезно? — спросил комментатор, и директор ответил:

— Завод можно будет выбросить на свалку.

Голос у директора был молодой и нервный, и Черяга подивился странному в нем напряжению, угадываемому сквозь треск разрядов: Черяга был человек опытный, и нотки, которые он слышал в голосе директора, он привык слышать в голосах обвиняемых.

Комментатор еще чего-то спросил, но тут за взгорком моста показался Чернореченск, и Черяга выключил радио.

Дождь лупил по дороге прямой наводкой, в небе вспыхивали молнии — господь Бог развлекался концертом с цветомузыкой.

Обещанного пикета не было. У автобусной остановки жалась под козырьком кучка растерянных людей, да вдоль дороги стоял пяток милицейских «синеглазок» со включенными маячками. Маячки вертелись, как на дискотеке, выхватывая из темноты дорожное полотно, группу растерянных оперов и темную кучку одежды на асфальте, и Черяга принял было всполохи от фотоаппаратов за вспышки молний.

Черяга остановил машину и пошел к «синеглазкам».

— Вы куда, гражданин? — загородил ему путь молодой белобрысый сержант.

Черяга вынул свое удостоверение. Сержант изучил его, внимательно оглядел «мерс» и взял под козырек. Черяга так и не понял, что послужило для сержанта более убедительным аргументом: удостоверение москвича или роскошная тачка.

— Что случилось? — спросил Черяга.

— А черт его знает, — растерянно ответил сержант.

Черяга прошел дальше. Кучка тряпья у разделительной полосы оказалась человеком: вокруг человека ползал эксперт с фотокамерой, другой опер держал над фотокамерой зонтик. Убитый был молодой еще парень, лет девятнадцати-двадцати. У него были мягкие русые волосы и серые зрачки, в которых отражались вспышки молний и фотокамеры. Шнурки кроссовок и отвороты джине были изгвазданы глиной где-то в эту ночь парень бродил по размокшей земле, но было это давно — подошвы кроссовок были чисто вытерты. Во лбу, как третий глаз, темнела аккуратная дырочка. По сравнению с трупами, с которыми приходилось «общаться» Черяге, он выглядел как первоклассница по сравнению с бомжем.

Кто-то тронул Черягу за плечо: следователь обернулся и увидел мужчину лет пятидесяти, в кожаной куртке, блестевшей под дождем. У мужчины был рыхлый красный нос и несчастные глаза алкоголика. На Черягу пахнуло дешевым винным духом.

— Вы кто такой? — сказал мужчина, и конец его вопроса потонул в раскате грома.

— Следователь Генпрокуратуры, — честно ответил Черяга. — Денис Черяга. В отпуск на свадьбу приехал.

— В Чернореченск?

— Да. А что случилось? Где пикет?

— Расстреляли пикет.

— Что?! — Черяге показалось, что он ослышался.

— Расстреляли пикет, — повторил человек в кожаной куртке, — подъехала тачка, высунулось дуло автомата, плеснули по пикету, развернулись и уехали.

— О Господи! — только и мог сказать Черяга, — и сколько…

— Два убитых, трое раненых. Да гут еще ни черта не ясно, что произошло, вон, стоят голубчики, перепуганы до посинения.

— Кто? — не понял Черяга.

— Да пикетчики! Как дороги перекрывать, так ради бога, а теперь в штаны наложили, все разбежались, вон трое осталось, — и Кожаная куртка ткнул туда, где под автобусным козырьком томилось несколько темных фигур.

— Кстати, — сказал мужчина, — Петраков, Ваня. Зам начальника городского УВД.

Черяга смотрел на дорогу, туда, где из неподвижной кучи тряпья глядело в небо белое лицо.

— А кого убили-то? — спросил Черяга.

— Да вон один, а второй в канаве.

— Не похож на шахтера.

— А?

— Не похож на шахтера, говорю: кроссовки фирменные и куртка дорогая.

Петраков повернул голову и позвал одного из сотрудников:

— Васька! Подь сюда.

Васька поспешно подкатился к начальству.

— Кто такие, установили?

— Тот, который в канаве- паспорта нет, по словам свидетелей, зовут Иваном Завражиным, а второй — вот паспорт.

И Васька вынул из кармана красную книжицу.

Черяга взял книжицу и раскрыл ее на первой странице. Там была фотография улыбающегося паренька и надпись: Черяга Вадим Федорович.

Денис долго смотрел в красную книжечку. Потом тихо прошел несколько метров и остановился над неподвижным телом в добротной кожаной куртке. Мертвые серые зрачки глядели на мир удивленно и строго. В правой руке, неловко завернувшейся за спину, вдруг тускло блеснул «ТТ»: видимо, Вадим пытался отстреливаться или хотя бы вытащил ствол.

Денис опустился на колени в слегка розоватую лужу, щедро разведенную дождевой водой.

— Эй, Денис Федорыч! — позвал майор, — ты чего? Паспорт отдай! Или это знакомый? Черяга поднял на майора серые глаза.

— Брат, — сказал Денис. — Знаете, мы не виделись десять лет. Я даже не узнал его.

Спустя час Черяга с Петраковым подъехали к зданию городского УВД. «Труповозка» за Вадимом так и не пришла — как объяснил Петраков, не было бензина, и Денис с младшим лейтенантом в конце концов погрузили тело на заднее сиденье роскошного «мерса», рядом с газовой плитой, предназначавшейся ему в подарок на свадьбу.

В здании еще горели окна: еще бы, ЧП! Вокруг деревянного забора, окружающего здание УВД, толклись журналисты: не так чтобы толпой, но все же во вполне раздражающем количестве. При виде «мерса» журналисты заволновались и защелкали фотовспышками.

Заслышав шум въехавшей в ворота машины, на крыльцо вышел дородный мужик предпенсионного возраста. Даже без полковничьих звездочек на накинутой поверх плеч форменной куртке в нем легко было угадать главное милицейское начальство.

— Привет, Ваня, — сказал человек, — отвезли?

— Да, Александр Иваныч.

— А это кто? — кивнул на Черягу Александр Иванович.

— Я брат Вадима, — сказал Денис. Александр Иванович очень внимательно окинул взглядом роскошный внедорожник.

— Что, яблочко от яблони недалеко падает? — спросил он.

— Денис Федорович — следователь Генпрокуратуры, — сказал Петраков, «важняк».

Черяга молча прошел в дверь.

Городское УВД помещалось в небольшом двухэтажном домике и выглядело весьма небогато: за входной дверью начинался длинный коридор, не коридор скорее, а целый квадратный зал, с крашеным деревянным полом и цементными стенами, и в этот зал выходила целая куча дверей. Одна из них была широко распахнута, из дверного проема лился свет и слышался возбужденный голос.

Черяга подошел к двери.

Внутри за письменным столом сидел коренастый милиционер, а напротив него захлебывался рассказом мокрый человек в дырявых кроссовках. У человека были коричневые, почти черные руки, угольная пыль въелась в уголки его глаз, и если бы не сгорбленные плечи и скверная одежда, он был бы похож на гомосексуалиста с подведенными глазами.

— Значит, вы не помните номера машины? — спрашивал милиционер.

— Да он грязный был, номер, оно как было дело. Они подъехали, развернулись и полетели назад. И вдруг с заднего сиденья высунулись и начали стрелять.

— Они в кого-нибудь целились?

Шахтер почесал огромной пятерней голову.

— Да кто ж их знает? — сказал шахтер.

— Вы можете предположить, кто был в джипе?

— Да утрешние, наверно, — сказал мужик.

— Какие утрешние?

— Утром ехала иномарка, такая крутая — круче, чем вареные яйца. Ну, мы ей загородили дорогу. Вылез из-за руля шофер, ряшка- во! Дайте, говорит, проехать. Ну, народ-то злой, а иномарка богатая, мы в нее стали всякой дрянью кидать. Шофер сел в машину, говорит: «Мы еще вернемся, козлы угольные». Развернулся и уехал.

— Номер иномарки запомнили?

— Я вам что, бухгалтер, номера запоминать? — удивился шахтер.

— А марку?

— Да вроде «мерседес». Черяга вошел в кабинет.

— А убитые вам знакомы? — спросил он.

— Завражин-то? — через два дома жили. Он мне тридцать рублей должен остался. Уж не знаю, отдаст жена или нет.

— Другой убитый.

— А как его?

— Вадим Черяга. Молодой парень.

— А, это из спонсоров.

— Из каких спонсоров?

— Ну, ездили тут у нас, еду возили. Мы их всех спонсорами кличем.

— И много таких спонсоров?

— Да кто хочет, тот и приходит, — разъяснил шахтер, — люди приходят, кто кусок хлеба принесет, вечером бабка пришла с пирогом. Казаки муку возят, вон из городской администрации тоже машина приезжала, на железную дорогу.

— А Черяга от кого приехал?

— Мы что, знаем? Приехали «Жигули», вышли два парня, хлеб вынесли и колбасы два батона.

Шахтер замолчал, как будто припоминая.

— Ну точно, — сказал он, — вот как они колбасу доставали, так тут этот джип и подлетел. Мы еще на колбасу смотрели, а на джип — нет.

— И куда же делась «шестерка»? — спросил Денис.

— Да бог с вами! Как стрельба началась, там второй парень внутри сиделвдарил по газам, и привет! Багажник не успел закрыть.

— Эта «шестерка» раньше приезжала? — спросил Денис.

— Да вроде, да.

— Черягу вы первый раз видели?

— Может, и видел, — неуверенно сказал шахтер, — да, точно видел! Он еще с нами водку пил вчера. Невеста у него!

Зевнул и сказал:

— Вы чего нас-то задерживаете, а? Вы бы тех гадов задержали, которые по рабочему народу стреляют! А то сидят, директоров охраняют. А директора нашу кровь сосут!

— А что же вы тогда директоров-то не громите? — спросил Черяга, — вы бы не на рельсы ходили, а к особнякам.

— Ага! К особнякам! — сказал шахтер. — У них там бандиты и менты купленные. А на рельсах мы вроде как хозяева.

Денис вышел из комнаты, поманил за собой пальцем Петракова, который слушал весь диалог, прислонясь к косяку. Из кармана зам. начальника УВД торчала бутылка водки, и никто ему не делал замечания. Видимо, привыкли.

— Насчет утренней иномарки — это правда?

— Да, — сказал Петраков, — уже пятый человек то же рассказывает. Иномарка была крутая — видимо, «мерседес», но некоторые говорят — «БМВ». Номеров никто не запомнил…

— Не так много «мерседесов» в городе, — с усмешкой сказал Черяга.

— Но номера были не наши. Ахтарские. Там народу втрое против нашего…

— А сколько километров до Ахтарска?

— Девяносто кеме… считай, сто.

— Вы что тут забыли, товарищ москвич? Журналистов нам мало?

Черяга обернулся. Позади него, широко расставив ноги, стоял начальник УВД.

— Я не журналист, — сказал Черяга. — Я следователь. И у меня убили брата.

— А ты знаешь, — спросил в упор начальник УВД, что твой брат за три месяца два раза привлекался- один раз за вымогательство, другой — за пьяную драку в ресторане?

— А что, это имеет значение? Его не поэтому убили.

— Не возил бы от братвы хлеб шахтерам, — вот и не убили бы.

— Я хотел бы помочь вам в расследовании, — сказал Черяга.

Начальник УВД широко улыбнулся.

— А пошел ты на хрен, москвич! — заявил он.

Звонок о расстреле пикета застиг чернореченского мэра Курочкина в самую неподходящую минуту: Курочкин, несмотря на мирное свое происхождение (в советской жизни он был бухгалтером, а после того владел сетью магазинчиков), страстно любил оружие, и не далее как сегодня вечером один из угольных бизнесменов обрадовал мэра заграничной игрушкой — Аграм-2000. У «Аграма» был красивый, на манер турецкой сабли изогнутый рожок, удобная пластиковая рукоять с выдавленными ложбинами для трех пальцев и короткое тупое рыльце, приспособленное под мощный натовский девятимиллиметровый патрон.

Курочкин сначала вертел автомат в руках, а потом поспешил во двор, прицелился и выстрелил. «Аграм» стрелять не захотел, и Курочкин было разобиделся, но тут оказалось, что господин мэр спьяну просто не довел до конца рукоятку затвора, и подвижные части умного механизма автоматически блокировались.

Курочкин передернул затвор, и вскоре обширное мэрское подворье огласилось хриплым лаем автоматной очереди, так что встрепенулись и загавкали псы в соседних домах, а бдящие соседские охранники, наоборот, прислушались и тут же расслабились: опять товарищ мэр изволил пулять в нарисованного на стене Гайдара.

— От так! — приговаривал Курочкин, точными очередями, по два-три патрона, высаживая обойму в кирпичную стену, освещенную прожектором, — от так!

— Геннадий Владимирович! Вас срочно! — затеребил мэра охранник с трубкой в руке.

— Ну кто там? Алло!

Трубка зачавкала что-то непонятное, и на лице Курочкина изобразилось живейшее изумление.

— Двое? Насмерть? Сейчас буду! Курочкин в возбуждении повернулся к своему заму:

— Ты представляешь, Анастасий! Какие-то бандиты пикет обстреляли! Двое мертвых, трое раненых, выяснишь, где живут, отвезешь семьям еду, собери передачу качественную, рыбку красную, вон, со стола возьми, чего не доели. И по триста рублей из фонда администрации… или нет, двести рублей отвезешь, нехай им хватит.

— А кто же стрелял-то? — с изумлением спросил зам.

— Найдем! Найдем и три шкуры сдерем! И тут в кармашке у мэра зазвонил сотовый.

— Курочкин слушает.

— Про пикет слыхал?

— Кто говорит? — закричал Курочкин.

— Слушай сюда, харя. Не кончишь с забастовкой, следующая пуля будет для тебя, въехал?

— Кто говорит? — отчаянно возопил Курочкин, но трубку уже бросили.

— Твою мать! — сказал бледнеющий мэр.

Мир внезапно поблек, трехэтажная усадьба как-то съежилась в размерах, и даже заграничный пистолет-пулемет «Аграм» больше не казался символом преуспеяния, навроде золоченой шпаги французского аристократа, а напоминал о бренности бытия.

Было уже четыре часа утра, когда Денис Черяга подъехал на своем «мерсе» к одноэтажному домику на окраине Чернореченска. Свет в домике еще горел: заслышав шум автомобиля, на крыльцо вышла сухонькая, маленькая женщина с седыми волосами и серыми большими глазами.

— Мама! — позвал Денис. Женщина неверными шажками сошла с крыльца и ткнулась Денису под мышку.

— Дениска! — сказала она, — Дениска! А у нас несчастье.

— Я знаю, — проговорил Черяга.

Арина Николаевна горько заплакала.

Денис прошел в комнату и бросил на стол пластиковый пакет. В пакете были вещи из карманов Вадима: кошелек, ключи, записная книжка. Словом, все, не считая изъятого «ТТ» и обоймы к нему.

Комната была та самая, в которой он спал в детстве, — низенькая горница с деревянным полом и пружинной кроватью. Денису было лет двенадцать, когда в комнате прибавилась вторая кроватка, и в кроватке обосновался маленький плакучий сверточек — Вадим.

В детстве в комнате стоял большой шкаф с бельем и зеркало в деревянной раме. Дверца шкафа была постоянно закрыта, и по большим праздникам мать открывала дверцу и доставала с верхней полки шоколадку. Шоколадок в это время в магазинах не было, и Денису казалось, что на верху шкафа есть необозримый запас сластей, но когда он наконец подобрал гвоздь и открыл дверцу, там была всего одна шоколадка.

Возле шкафа висела большая репродукция картины Айвазовского. На свадьбу родителям Дениса подарили огромную коробку конфет, а внутри коробки, поверх сластей, лежала эта репродукция. Конфеты съели, а картинку повесили на стенку.

Теперь репродукции в комнате не было. В углу, около печки, стояла хорошая стереосистема. С флангов к черным динамикам примыкали две пустые бутылки из-под водки. Стены комнаты были оклеены плакатами с голыми девицами, а сбоку от шкафа красовался Сильвестр Сталлоне со станковым пулеметом наперевес.

Денис вывалил содержимое пластикового пакета на стол. Большой, дорогой по виду бумажник был пуст, если не считать двух десяток, — судя по всему, в ментовке успели вынуть деньги. Кроме мелочи, в бумажнике обнаружилась потертая фотография девушки и клочок бумажки с телефоном. Клочок был засунут в боковое отделение и потому уцелел. Номер был местный, пятизначный- 3-83-15. Девушка была очень хорошенькая: изящная головка на тонкой шейке, пухлые губы и большие глаза, осененные сосновыми иглами ресниц.

Рядом с бумажником лежал сотовый телефон, связка ключей и записная книжка. Там же была и пачка сигарет. Сигареты были хорошие, «Кемел», но под дождем они размокли, и в ментовке на них не польстились. Ключей было штук пять или шесть, два, скорее всего, от «девятки», которую Денис заметил во дворе, и еще ключ от двери с сейфовым замком. Сейфовых замков в доме не было. Ключ, наверное, был от квартиры невесты.

Записная книжка была истрепана до неприличия, фамилии в большей части записей не фигурировали, а все больше имена или клички. Прямо на внутренней стороне обложки было записано и вовсе непонятное: «В. И.». И шестизначный номер- 87-92-74. Шестизначных телефонов в Чернореченске не было. Шестизначные телефоны были в областном центре. Или в соседнем Ахтарске.

Денис сложил все вещи обратно в пакет и открыл дверцу шкафа. На полках вперемешку лежали чистые майки и грязные джинсы. В нижнем ящике, в котором Вадим с детства обожал прятать коробочки с жуками и тому подобные сокровища, обнаружилась жестяная коробка.

В коробке лежал небольшой пистолет сантиметров двадцати длиной, с деревянной рукоятью и надписью Tokagypt 58. Чуть поближе к рукояти, после заводского клейма, значилось: made in Hungary. Собственно, это был классический российский «ТТ», бесплатно подаренный в порядке братской помощи строящему социализм венгерскому народу. В отличие от «ТТ», венгерский его кузен имел удобный «кольтовский» предохранитель и калибр 9 мм. Явный братишка той волыны, которую три часа назад изъяли менты.

Денис понюхал ствол: из пистолета не стреляли, по крайней мере, несколько дней, и то спасибо.

Рядом со стволом лежала вещь менее серийная: самодельный кастет. Четыре литых кольца, к которым какой-то умелец припаял выкидной нож.

Денис тщательно вытер свои отпечатки пальцев на стволе и кастете, и запихал коробку обратно под тряпки.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГРАД ЧЕРНОРЕЧЕНСК И ЕГО ОБИТАТЕЛИ

Проснулся Денис поздно. Круглое солнце светило сквозь застиранную кружевную занавеску: солнце было такое большое, а окошко такое маленькое, что солнце занимало половину окошка.

За печкой- а в комнату выходила задняя стена кухонной печки- громко играло радио, и под печкой лежал большой серо-белый кот. Черяга прислушался — радио громко обсуждало вчерашнее происшествие. Диктор возмущался бандитским произволом и цитировал слова профсоюзного лидера Валентина Луханова, произнесенные утром на митинге. Лидер сказал, что народ не запугаешь и что вчерашний расстрел — это дело рук спецслужб, служащих своим кремлевским хозяевам.

У стола спиной к Денису стояла девушка и копалась в пластиковом пакете с вещами Вадима. Денис даже не пошевелился, но, видимо, девушка что-то почувствовала и стремительно обернулась.

— Ой! Извините! — сказала она, — я… я ключи искала.

В жизни девушка была еще красивее, чем на фотографии. На ней был летний синий сарафан, не скрывающий ни точеных ножек, ни бархатных плеч. На узком смуглом личике выделялись слегка накрашенные губы, и только глаза девушки подкачали: синие круги вокруг них живо свидетельствовали, что девушка в эту ночь мало спала и много плакала.

Денис очень хорошо видел, что, когда он проснулся, девушка держала в руке не ключи, а записную книжку. Он хотел об этом сказать, но горло у него почему-то пересохло, и он только глядел на девушку, раскрыв глаза и судорожно подобрав высунувшиеся из-под одеяла ноги с желтыми и, кажется, слишком давно стриженными ногтями.

Она потупила глазки и несмело улыбнулась.

— Я — Ольга, — сказала она, — невеста Вадима. А вы — его брат? Который следователь? Денис кивнул.

— Ой, да что же я тут стою! — встрепенулась девушка, — вам же одеться надо!

И выскочила вон.

Денис выбрался из постели и прошел на кухню. Мать его возилась у печки. Ольга уже стояла у обеденного стола и резала морковку, видимо для винегрета, и голова ее была опущена низконизко. Некоторое время Денис слышал только стук ножа, а потом Ольга вскрикнула: острый шинковочный нож задел ее палец. И тут же плечи ее согнулись, она уткнулась носом в морковку и начала плакать.

— Олечка, что ты! — начала было его мать, но тут девушка в последний раз всхлипнула, пробормотала «извините» и вылетела в тамбур, туда, где рядом с чуланом располагался бревенчатый холодный сортир.

Арина Николаевна развела руками.

— Вот так, — сказала она, — жалко девочку.

Она Ивановых дочка- знаешь, в третьем ряду жили, пока им квартиру не дали.

Денис смутно вспомнил Ивановых и крошечную семилетнюю девицу с косичками.

— А ты что не плачешь, мама? Арина опустила глаза.

— Да я уже устала плакать. Когда в колонии был, плакала, когда домой пьяный приходил, плакала. Так я и знала, что с ним плохое будет.

— Там не в него стреляли, — сказал Денис, — там в пикет стреляли.

— Ну вот и тебе лучше, — проговорила Арина Николаевна, — ведь тебе же лучше, если твоего брата не в пьяной драке убили?

Дверь хлопнула, и в кухне опять показалась Олечка. Она уже успела привести себя в порядок и даже подкрасить бровки, и теперь глядела на Дениса устало и как-то жадно.

Пока Денис чистил зубы и одевался, женщины сготовили нехитрый завтрак. За стол сели в полном молчании.

— А где Вадим работал? — спросил Денис. Оля как-то замялась, а Арина Николаевна ответила:

— В банке, охранником.

— Каком банке?

Арина Николаевна даже удивилась вопросу, а Оля пояснила:

— У нас Чернореченсксоцбанк самый крупный. Его все просто банком называют.

В далекие-далекие времена, когда на шее Дениса трепетали концы красного пионерского галстука, а шахтерам перед сменой бесплатно выдавали «тормозок» с толстым шматом сала, Чернореченск казался Денису огромным городом. Он простирался во все стороны от памятника Ленина перед горкомом и до мрачного бетонного забора завода номер 127, от новенького корпуса горбольницы, за постройку которой на уроках благодарили партию, и до первых шахтоуправлений по Челябинскому шоссе, и чтобы пересечь весь город пешком, нужно было целых тридцать минут.

Теперь город похудел и ссохся, как ссыхается восьмидесятилетняя старушка. Не надо было быть врачом, чтобы поставить диагноз больному: город умирал.

Кроме шахт, в Чернореченске не было ничего.

То есть, раньше здесь еще был машиностроительный завод номер 127, на котором делали дизельные подводные лодки. Трудно сказать, чем руководствовались светлые умы в Госплане, размещая завод подводных лодок на границе между казахскими степями и сибирскими равнинами. Наверное, соображениями секретности.

Впрочем, ходили слухи, что в шестидесятых местный секретарь горкома, бывший моряк, в лепешку расшибся, дабы пробить для города нужный родине оборонный завод, полагая, что вместе с оборонным заводом в город явятся колбаса и молодежь. Отдельным маловерам, намекавшим, что завод по производству подводных лодок за пять тысяч километров от любого моря строить невыгодно, заткнули рты. «Что значит невыгодно? — сурово вопросил секретарь горкома, — мы что, капиталисты с загнивающего Запада, дабы руководствоваться выгодой? Нам ничего не должно быть жалко для укрепления боеспособности Родины!»

И завод был выстроен, хотя, как уже было сказано, никакого водоема крупнее лужи на Щеклицком шоссе в городе не наблюдалось. Впрочем, лужа была большая, и в сезон дождей в ней даже как-то утонул пьяный тракторист, вывалившийся на ходу из старенькой «Беларуси».

Сейчас завод, понятное дело, впал в кому. Подводные лодки ему как-то никто не заказывал, а возить из Сибири минибалкеры или какие там морские посудины было накладно. Сунулась было на завод какая-то омская компания, возжелавшая наладить выпуск не то катеров, не то снегоходов, но директор, доворовывавший последние станки, завопил, что иностранные шпионы в лице омичей желают за копейку прибрать к рукам секретное военное производство и тем нанести непоправимый удар обороноспособности страны. Омичи и правда платили недорого, благо завод по производству подводных лодок в Сибири стоил примерно столько же, сколько завод по производству льда на Северном полюсе. В общем, после вопля директора омичей с позором выгнали, завод внесли в список неприватизируемых предприятий стратегического значения, и больше никто не мешал директору разворовывать его дальше.

Чернореченсксоцбанк располагался на главной площади города, напротив обкома партии, в новой своей инкарнации называвшегося мэрией, и наискосок от здания «Чернореченскугля». На площади чернела толпа, и Черяга испугался было, не разгневанные ли это вкладчики- но тут же увидел, что толпа стоит подальше от банка и поближе к угольному концерну.

Перед зданием концерна стоял грузовик, из Дощатого кузова надрывался человек.

— Мы не отступим перед провокациями Москвы и натовских спецслужб! — кричал человек — вечная память товарищам, павшим в борьбе за правое дело!

Новость о расстреле пикета, видимо, оставалась новостью номер один.

Но опытный взгляд Черяги уже заметил в ней некоторую удивительную странность- никто как будто не спешил называть виновников происшествия, хотя на первый взгляд это было несложно. Не так много «мерседесов» с ахтарскими номерами имелось в распоряжении «новых русских», чтобы никто не мог вычислить, кто именно пригрозил пикетчикам «мы еще вернемся».

Черяга остановил машину прямо перед зданием банка.

Дом был трехэтажный, весь в завитушечках эркеров, ложных арок и стрельчатых окон. Еще в детстве дом этот всегда напоминал Черяге торт, усаженный кремовыми розочками. У торта была вполне заслуженная трудовая биография: он был выстроен в начале века местным купчиком, затем конфискован под ГубЧК, а после войны отдан горкому комсомола. Теперь торт сверкал новой бледно-голубой краской, и белые, высоко изогнутые брови эркеров как бы удивленно глядели на Дениса сверху вниз. Денис запер машину и прошел внутрь. Пятнистый охранник с автоматом заступил ему дорогу.

— Вы к кому?

Черяга вынул красную книжечку.

— У вас кто главный по безопасности?

Через пять минут к Черяге спустился высокий пожилой человек при галстуке и кобуре. Звали человека Аркадий Головатый. Головатый внимательно изучил черягинскую книжечку и поинтересовался:

— Вы Вадиму не родственник?

— Брат.

— Мои соболезнования.

Они вместе прошли в небольшой кабинет на втором этаже. Кабинет был хороший и светлый, и плотные шторы на окнах, несмотря на солнечный день, были задернуты, чтобы не давать бликов на вделанную в стену гроздь мониторов. Мониторы почему-то были выключены. В правом углу кабинета, близ стола, стоял пузатенький ребристый сейф. Показалось Черяге или нет — но Головатый кинул на сейф какой-то затравленный взгляд.

— Садитесь, — радушно сказал начальник охраны, и Черяга опустился в большое удобное кресло напротив стола.

Мониторы системы наблюдения вспыхнули на секунду, показывая пустой коридор банка и толпу на площади, и опять погасли. «Что-то у них барахлит система», отметил Денис.

— Мой брат от вас шахтерам еду возил? — спросил Черяга.

— Нет, — удивился начальник охраны, — он четвертый месяц как ушел.

— Ушел? Отчего?

— Ну если точнее, его уволили. Вымогал у ларечницы деньги.

— И куда он ушел?

— Понятия не имею. Вы, конечно, брат и можете обидеться.

— Не обижусь.

— Он от нашего имени вымогал деньги. Черяга помолчал.

— И что же вы с ним сделали?

— Не убили — и то скажи спасибо. Его счастье, что он только начинал. А то за такое и без яиц остаться можно. Дерьмо был ваш братец, Денис Федорович, и ваше счастье, что его вчера хлопнули, а не во время бандитской разборки. Потому что биографию он бы вам точно испортил — как же, важняк, а брат — в преступной группировке.

— Чьей?

— Я уже сказал — откуда я знаю?

В голосе начальника охраны неожиданно прорезалась истерическая нотка — так визжит басистая пила, натыкаясь на вросший в бревно гвоздь.

— А вы уверены, что стреляли именно по пикету? — спросил Черяга.

— А по чему же? По воробьям, что ли?

— Ну представьте себе, что стреляли по Вадиму, а пикет попался заодно.

— Да кому он сдался, — с досадой сказал Головатый, — тут вони от этого дела! Мэру уже из Москвы звонили, телефон оборвали. Кто будет так шестерку убирать — левой ногой через правое ухо?

— А кто стрелял в пикет?

— А я-то откуда знаю? Я начальник УВД или банк охраняю?

— Но говорят, туда днем подъезжал «мерседес». Не так много таких машин в Ахтарске…

— А кто его знает, «мерседес» или не «мерседес». Там двадцать человек было, один говорит «мерседес», другой «вольво», третий «пежо». Шахтеры что, в иномарках разбираются? «Мерседес» на слуху, вот они и говорят «мерседес». А может, не «мерседес». Может, «ауди». А может, «шкода», извините за неприличное слово…

— Ну, «шкода» вряд ли…

— Согласен. Но факт остается фактом — любой ахтарский новый русский или авторитет мог вчера напороться на этот пикет. Вы думаете, в Ахтарске иномарок мало? Только у меткомбината — тридцать «ауди». Ихний директор, Извольский, жутко кататься любит. Зальется по ушки — в тачку и в путь. Один гаишник его остановил и с работы вылетел. Теперь они так делают: все остальное движение блокируют, а тачка пьяного директора по осевой летит. Разобьется, так хоть в одиночку.

— Я его вчера по радио слышал, — сказал Черяга.

По радио директор Извольский вовсе не звучал как человек, который рассекает по осевой. Он звучал как человек, который катался по улицам — и расшибся насмерть.

Было ясно, что никаких животрепещущих фактов Черяге в этом кабинете не обломится, потому как господин Головатый из тех людей, кто относятся к фактам скупо, как Центробанк к золотовалютным резервам, и всегда предпочитают их хранить на донышке души или что у них там душу замещает. Черяга уже привстал, прощаясь, а потом вдруг неожиданно спросил:

— Аркадий Петрович, вы извините, что спрашиваю. Я отсюда пятнадцать лет назад уехал. Тогда, при советской власти, в городе куча собак была. Просто стаи повсюду бегали. А сегодня я ни одной собаки что-то не видел. Что с ними случилось?

— Съели собак, — сказал начальник охраны.

— Кто?!

— Как кто? Шахтеры. И сурков всех съели в степи.

Кабинет Головатого был расположен на втором этаже, сразу за длинной чередой дубовых дверей с табличками «председатель правления», «первый зам. председателя». Где-то сверху бесшумно дышал кондиционер, августовское солнце дробилось на свежепокрашенных стенах, и сквозь огромные окна площадь внизу и собравшийся не ней народ казались незначительной деталью пейзажа. Было крайне странно, что человек, ответственный за безопасность банка, не знает, к кому ушел его бывший охранник. По идее Головатый должен знать каждого братка в городе, и если он этого не знает- его пора выгонять за профнепригодность. Аркадий Головатый не производил впечатление профнепригодного человека.

Черяга медленно пошел к лестнице, разглядывая по дороге таблички.

— Дениска! Ты?

Черяга оглянулся. Из кабинета справа выглядывал полный сорокалетний мужчина с буйной шевелюрой и глазами цвета чернослива, прятавшимися за толстыми стеклами черепаховых очков.

Денис некоторое время стоял удивленно, а потом спросил:

— Кеша?

Иннокентий Стариков, более известный своим соученикам по 2-й городской школе как «попугай Кеша», рассмеялся и хлопнул Дениса по плечам.

— Каким ветром к нам занесло?

— В отпуск.

— И как же ты до нас добирался?

— На машине.

— Хорошая машина-то? Денис молча ткнул в окно:

— Вон стоит.

Кеша молча уставился на темно-зеленый внедорожник, ожидавший хозяина на площадке у входа.

— Ну ты даешь! — сказал он с добродушной завистью. — Прямо как у Извольского.

— Что?

— У Извольского, директора Ахтарского металлургического, такая же тачка. Я даже думал — не он ли прикатил плакаться перед шахтерами? А это, оказывается, твой. Слушай, ты обедал?

— Нет.

— Пойдем, угощаю. У нас внизу отличная столовка.

Столовка внизу Чернореченсксоцбанка оказалась скорее уютным рестораном. В небольшом подвальчике тихо журчала музыка, на крытых скатертями столах стояли свежие букетики цветов, и официантки в коротких юбочках покачивали бедрами вполне соблазнительно.

При виде Кеши Старикова они засуетились: видно, он занимал в банке немалый пост.

— Слушай, — спросил Стариков, — а ты, вроде, юридический кончал? Ты где сейчас работаешь?

— В Генпрокуратуре. Важняк.

Стариков едва не поперхнулся коньячком, и тут же усиленно задвигал ушами, видимо соображая, откуда у следователя-бюджетника джип такой же, что и у директора металлургического левиафана. Видимо, соображения Старикова оказались весьма для Дениса благоприятны, он просиял, залпом проглотил коньяк и хмыкнул:

— Надо же! То-то твой братишка говорил, что с тобой посоветуется.

— О чем?

Глаза Старикова сузились и стали как две смотровые щели:

— А он не посоветовался?

— Нет. Так о чем он должен был посоветоваться?

— Ну как о чем. Жалко парня. Отсидел на малолетке, вернулся- а тут капитализм анфас и в полный рост. Куда ему податься? В верхи не берут с его биографией, а низам не платят. Сильно ему хотелось из этой помойки наверх выпрастаться, а его еще раз утопили.

— Это когда за рэкет чуть не посадили?

— Ну да.

— А что там случилось?

— Да я, извини, не безопасностью в банке занимаюсь. Но я так понимаю, что Вадик был приставлен к нам от определенных кругов, чрезвычайный и полномочный атташе при правительстве союзной страны. И нашему Головатому это надоело, и он устроил всю эту историю с ларьком и рэкетом.

— Подстроил?

— Зачем подстроил? Это некачественная работа — выдумывать, чего не было. Насколько я слышал, все имело место в самом натуральном виде: жалоба ларечницы и доблестная операция по задержанию рэкетиров областным РУОПом. Операция чрезвычайно неприятная для Вадима, ибо в ходе дальнейших разбирательств выяснилось, что имело место некоторое крысятничество, и что суммы, которые твой братец приносил определенным кругам, были несколько меньше тех сумм, которые взимались с торговцев.

— И на кого Вадим работал?

Тут Кеша, кажется, понял, что наговорил лишнего.

— Да слушай, — покраснел он, — откуда я знаю? Я зампред, а не следак, мое дело пассив с активом сводить.

Задумался и выудил из внутреннего кармана пиджака прямоугольничек визитки.

— На вот, возьми.

Тут официантка в юбочке размером с носовой платок принесла старым друзьям по глубокой тарелке душистой ухи и по двум востроносым пирожкам с блестящей от масла корочкой, и Кеша с увлечением начал хлебать уху.

— Ну, как тебе наш прифронтовой город? — спросил Стариков немного погодя, когда неприятный разговор об «определенных кругах» был забыт, и утерян, и заеден горячим пирожком с визигой. — Кошмар! Палаточный городок, что твоя крымская бухта. Я свою семью в Испанию отослал, не дай бог, эти гаврики людей бить начнут.

— Не начнут, — сказал Черяга.

— Ты уверен?

— Я уже спрашивал, почему, мол, сидите на рельсах, а не громите посредников. А они мне отвечают, что посредников охраняют менты и бандиты.

— Но опять-таки, — указал Стариков, — зачем они сидят на рельсах? Чтобы власть разобралась с посредниками и особняками. Так какая разница, кто стекла бить будет- шахтеры или РУОП?

— А что, тебе есть за что бить стекла? — спросил Черяга, — ты же вроде как банкир, а не посредник.

— Ах, Дениска! В нашем городе два сословия — те, кто добывает уголь, и те, кто его продает, и нет в Чернореченске ни копеечки, на которой бы не было угольной пыли. Будь то копеечка сиротская или бандитская.

— И как же ваш банк связан с угольщиками?

Попугай Кеша развел полными белыми руками. На левом запястье сверкнули платиновым светом «VacheronConstantin».

— Счета «Чернореченскугля» мы держим? Мы. Опять же бюджетные счета… Виталий Афанасьевич!

Попугай Кеша даже привстал.

В полуподвальчик спускался важный мужчина в белом пиджаке и белых же брюках. Рядом с ним семенила крупная женщина в сиреневом костюме и с огромными золотыми серьгами в ушах. Третьим спускался Головатый.

— Вот, Виталий Афанасьич, познакомьтесь, — сказал попугай Кеша, — мой бывший школьный приятель, а теперь следователь по особо важным, из Генеральной прокуратуры, — Денис Черяга. Да ты, Данька, может, помнишь Витю Лагина — он с Ростовской улицы?

— Здравствуйте, — сказал Денис, вставая. По внезапно изменившейся суетливой манере Кеши он понял, что перед ним глава Чернореченсксоцбанка.

— А это Елена Сергеевна, наш главбух. Елена Сергеевна качнула огромными серьгами и приятным баском спросила:

— И что же следователь делает в нашем банке?

— Я так понимаю, что вы приехали разбираться с угольными деньгами?осведомился Виталий Афанасьевич.

— Они пусть сначала разберутся, кто кабель украл, — обиженно сказала главбух.

— Какой кабель? — спросил Денис.

— Да телефонный кабель, двести метров, — с неохотой ответил попугай Кеша, врезались в асфальт и вытянули кабель.

— У нас тут самое распространенное преступление, — пояснил Виталий Афанасьевич, — кража цветных металлов. Кабели крадут, провода срезают, из шахт все что можно повытаскивали. На прошлой неделе двое шахтеров на этом деле поджарились…

— Есть нечего, вот и крадут, — сказал Денис.

— А почему им есть нечего? — спокойно полюбопытствовал Виталий Афанасьевич. — Почему мне есть чего, Кеше есть чего и всем, кто сидит в этом ресторане, есть чего есть? И почему за одно только, что я заработал себе на жизнь, те, кто не зарабатывают ничего, считают меня паразитом и тунеядцем?

— Так о кабеле, — спросил Денис, — когда его срезали?

— Вчера, — это сказал председатель правления банка.

— Тут не то плохо, что его срезали, — заявила бухгалтер, — а то, что к нему сигнализация была подключена. Представляете? Всю ночь банк стоял без охраны! А если бы кто-то залез?

Денис вспомнил неработающие мониторы в кабинете Головатого. Взглянул на заместителя по безопасности — и обомлел. Губы Головатого сжались, на щеках внезапно вспыхнул багровый румянец. Потом начальник службы безопасности лучезарно улыбнулся и сказал:

— Ну как же можно так говорить, Елена Сергеевна? Хранилище у нас защищено дополнительно, у входа охранники…

— А если кто-нибудь бы влез в кабинет? — возразила женщина. — В ваш сейф или вот к Виталию.

— Ну, слава богу, денег у меня в сейфе нет, — с равнодушной улыбкой сказал Виталий Лагин. И никто мой сейф не вскрывал.

Потом глаза его просияли, и он добавил:

— Кстати, Денис Федорович, — завтра вечером у нашего банка день рождения. Второй годик нам исполнился, уже зубки прорезались, ха-ха-ха! Милости просим пожаловать!

— Куда? — спросил Денис.

— Да ко мне домой. Вы знаете, сейчас время неспокойное, мы решили это событие громко не отмечать, так, в близком кругу… Алаховку знаете?

— Знаю, — несколько удивившись, сказал Денис.

— Ну, так вы до Алаховки доедьте, спросите, где дом Лагина, вам каждый покажет.

Выйдя из здания банка, Денис внимательно рассмотрел визитку, врученную ему попугаем Кешей. Визитка была напечатана на плотной розовой бумаге с золотой каймой. Аршинными синими буквами на визитке значилось: Иннокентий Иванович Стариков, первый заместитель председателя правления Чернореченсксоцбанка. Справа красовался герб вышеназванного банка. Герб изображал дракона, вцепившегося в кусок черного, поблескивающего на изломе угля. В целом визитка удивительно напоминала букет в стиле «бидермейер». На обратной стороне карточки значился нацарапанный Кешей сотовый телефон — 5-13-83.

Городской главпочтамт располагался на проспекте Коновалова, в двух шагах от банка, и был сплошь оклеен старыми плакатами. Рекламы почти не было никакой «Джонсон и Джонсон» не собирался терять деньги на то, чтобы уговаривать жителей нищего Чернореченска мыть головы именно его шампунем. «Джонсон и Джонсон» знал, что в Чернореченске все равно нет горячей воды. Наверное, если бы «Джонсон и Джонсон» разработал средство от вшей, он бы мог рекламировать его в Чернореченске. Но средства от вшей у западных компаний не было, и предложить бастующим шахтерам им было нечего.

Поэтому плакаты на главпочтамте расхваливали совершенно однотипный товаркандидатов в губернаторы. Трое кандидатов были старые и мордастые, один- лет сорока. У сорокалетнего были припухшие порочные глаза и нос пятачком, он прижимал руку к большому нательному кресту и улыбался, как фарфоровый кот. Надпись под плакатом призывала голосовать за Михаила Никишина. Черяга почему-то отметил этот плакат и эту фамилию, — наверное, потому, что десять лет назад директора производственного объединения «Чернореченскуголь» тоже звали Никитиным.

Плакаты были старые, выборы прошли шесть месяцев назад, и кто-то содрал большую часть никишинских плакатов. Улыбка Никишина осталась- она была намертво приклеена к старой облезлой штукатурке.

Денис зашел на почту, набрал код областного центра и номер, записанный на обложке записной книжки Вадика: 87-92-74. «Неправильно набран номер», пожаловался автомат.

Денис повторил попытку, набрав код Ахтарска. Телефон взяли немедленно, и приятный девичий голос произнес:

— Приемная Извольского. Слушаю.

Денис повесил трубку и вышел из кабинки.

Спустя два часа Денис Черяга остановил машину у железнодорожной станции «Чернореченск».

Станция была маленькая, одноэтажная, с загаженным перроном и туалетом типа «сортир», пристроенным к торцу. Пути были оголены и брошены, и разбитые посреди них палатки напоминали городок археологов, раскапывающих остатки древней цивилизации, погибшей вследствие каких-то невиданных катаклизмов. Во всю сторону полотна тянулся лозунг: «Ельцин, мы тебя поставили, мы тебя и снимем!» Чуть подальше густел митинг, и грузный человек поносил в матюгальник правительство.

Большая часть обитателей палаток на митинге не присутствовала — надоело. Денис спрыгнул на рельсы и подошел к трем мужичкам, старавшимся над буханкой хлеба возле старой, видавшей виды палатки.

— Привет, ребята, как жизнь? — спросил он, усаживаясь на рельс.

— А ты кто такой?

— А я следователь. Из Москвы. Будем тут расследовать, как уголь воруют.

— А как воруют? — обиженно сказал один из шахтеров, — вон, как ни придешь, всегда какой-нибудь грузовик стоит и грузится. Начальника смены спросишь, куда грузовик, а он с три короба наплетет.

— Они когда пласт-то меряют, они должны у забоя мерить, — поддакнул другой, — а они на метр отступят и меряют. Там, в глубине-то, пласт породой прижало, он сантиметров на пять уже.

— Ну и что? — спросил Черяга.

— А ты сам подумай, пласт девяносто сантиметров, и с этих девяноста сантиметров пять неучтенные. Тут не то что на грузовик, тут на вагон хватит.

— Вам сколько зарплаты не платили? — спросил Черяга.

— Мне восемь тысяч должны, — сказал один шахтер.

— А мне десять. Вон, у нас Ваське ничего не должны. Потому что дурак.

— Как — ничего не должны? — удивился Черяга.

— А у нас же магазин есть, — «Слава труду». Тоже шахтоуправлению принадлежит, а в нем в долг можно все забирать.

— Так хорошо же! — недоуменно сказал Черяга.

— Ага хорошо! На рынке буханка стоит два рубля, а в «Труде» четыре пятьдесят. Телевизор — вон, точно такой, в магазине стоит за три тысячи, а в «Труде» он шесть. Вон Васька купил телевизор в счет долга, а тот через месяц кончился. Самое дерьмо туда везут, в «Труд», и еще в очереди надо стоять.

— А кто этим «Трудом» заведует? — заинтересованно справился Черяга.

— Да все те же директора и заведуют. Во! Сынок Никишина.

— А что — Никишин до сих пор директор? — уточнил Черяга.

— А куда он денется?

— Ворье собачье, — сказал один из шахтеров, — как при советской власти над нами были, так и теперь. Мы для них быдло.

— Младший Никишин еще в губернаторы баллотировался, — усмехнулся один из шахтеров, — своровал наши деньги и весь город плакатами оклеил- аж три процента получил голосов!

— Во-во, три процента получил и лет получил тоже три, — добавил кто-то и пояснил, обращаясь к Черяге, — он ведь сидел, сыночек-то — три года.

— За что?

— За изнасилование.

— Они что делают? — добавил третий, — они нам выписывают зарплату, а потом говорят: ах извините, мы вам лишнее насчитали, мы у вас в следующем месяце вычтем. Ну что же! Соглашаешься, вычитают. А потом эти деньги куда деваются? Они же обратно в фонд заработной платы не возвращаются, их директора между собой делят.

Вокруг Черяги понемногу собиралась небольшая толпа, привлеченная свежим лицом и интересным разговором.

— Ты вон туда посмотри, — сказал Черяге один из новоприбывших.

Черяга посмотрел и ничего не увидел: за железнодорожными путями тянулась густая лесополоса.

— Рынок наш алафьевский знаешь? — спросил шахтер.

Черяга вспомнил, что за деревьями близ станции и вправду должен быть рынок.

— Каждый день там наркотой торгуют, — продолжал шахтер, — во! Все что хочешь можно купить, стакан «чернухи» — как стакан семечек!

— А кто торгует-то? — спросил Черяга.

— А кто их знает? Бандиты.

— А в пикет кто вчера стрелял?

— Говорят, спецслужбы, — сказал один из шахтеров. — Специальную бригаду из Москвы прислали, чтобы нас запугать.

— Какие спецслужбы! Бандиты стреляли, Никишин их нанял, чтобы мы разошлись!

— А вот и спецслужбы, сдохнуть если вру! И Лухан то же сегодня по радио сказал!

— Предатель твой Лухан рабочего класса, наймит директоров, точно тебе говорю!

— Ага! А то вы, коммуняки, не предатели! Семьдесят лет на нашей спине как сидели, так и сейчас сидите- вон Никишин, он что, без партбилета командовал?

Поднялся гвалт. Шахтеры обсуждали все сразу- и директоров, которые как помыкали ими при советской власти, так и помыкают сейчас, и спецназовцев, которых сегодня кто-то признал в двух крутых парнях, выходивших из местной гостиницы и садившихся в иномарку типа «тойо-та королла» с московскими номерами; и кто-то порывался идти в гостиницу и бить их смертным боем, а кто-то возражал, что вряд ли спецназовцы были такие лопухи, что приехав в город, поселились в гостинице, потому что у спецназовцев Должны быть явки, пароли и тайные квартиры.

А потом все как-то замолкли, и один шахтер грустно сказал:

— У Завражина жена осталась и трое детей.

— А второй убитый, Черяга, — вы его знаете?

Шахтеры зашумели снова. Большая часть голосов склонялась к тому, что они Черяги не знают, но один, самый пожилой, заявил:

— Да нет, был тут паренек, от спонсоров хлеб возил.

— А от каких спонсоров?

— Да хрен их знает. Спросите у Лухана.

— А кто такой Лухан?

Шахтер ткнул пальцем поверх митинга, туда, где старался человек с мегафоном.

— Вон распинается. Босс наш профсоюзный.

Так получилось, что профсоюзный босс Валентин Луханов, долезший по шахтерским плечам аж до областной Думы, проморгал нынешние волнения. Не то чтобы вовсе: но дело в том, что волноваться шахтеры как будто не собирались. Однако в прошлую пятницу программа | «Время» оповестила Россию, что с понедельника шахтеры Чернореченска приступают к бессрочной забастовке- наряду с уже бастовавшими братьями из Инты, Ростова и Анжеро-Судженска. Чернореченский профсоюз, доселе и не подозревавший о неминуемости забастовки, от такой вести натурально взволновался, а взволновавшись, в понедельник сел обсуждать вопрос о забастовке. Было решено объявить предупредительную двадцатичетырехчасовую стачку. Тем временем к профсоюзу подошли шахтеры, которые тоже смотрели в пятницу программу «Время», но Валентин Луханов «со товарищи» был занят важным делом обсуждения и выйти к шахтерам не мог.

Важные дебаты были прерваны только ментами, которые ворвались в зал заседаний с криком, что обидевшиеся шахтеры идут к железной дороге; решение о стачке было настолько спонтанным, что со станции не успели предупредить машинистов электричек, и одна из них, вереща в полный голос, проскочила мимо рассыпавшегося во все стороны пикета.

Теперь Валентин Луханов старался оправдать шахтерское доверие и потому был настроен куда более агрессивно, нежели обычно.

— Нас не запугаешь! — громко говорил он с трибуны, — агенты Кремля и МВФ вчера расстреляли наших товарищей! Не дадим взять над собой верх акулам мирового империализма! Ура всеобщей стачке! Ура отставке правительства! Вперед, товарищи!

— Кукиш с маслом тебе товарищ, — раздалось из рядов, — ишь, ряшку наел.

Ряшка у Луханова была действительно наеденная, и наедена она была в дорогих ресторанах за чужой счет: но Луханов, как и подобает большому политику, не смутился чужой брани и закричал еще громче:

— Товарищи! Мне сегодня звонили уже несколько раз и угрожали физической расправой, если мы не прекратим забастовку! И такие же звонки были мэру! Но нас не запугаешь! Да здравствует рабочая солидарность!

— Ура! — закричал кто-то тоненько.

Как уже было сказано, вследствие изобилия всяческого рода хэппенингов, пребывавшие на рельсах шахтеры пресытились зрелищами и выступлениями и большую часть времени мирно резались в карты, снисходя только к самым выдающимся артистам, предпочтительно из столицы- как-то г-ну Немцову или г-ну Сысуеву.

Луханов, понятное дело, к категории этих мастеров эстрады не принадлежал, и потому на его выступление собрались только те, кто был жгуче в нем заинтересован, а именно, представители Независимого профсоюза угольщиков. Эти радикальные потомки Троцкого и Кропоткина ненавидели всякий истеблишмент за одно только, что ни к какому истеблишменту не принадлежали, и с их точки зрения политических маргиналов, товарищ Луханов был неотличим от того же господина Немцова. Кроме того, он занимал в сердцах рабочих место, на которое не без основания притязал вождь и наставник независимого профсоюза Коложечкин.

— Долой бандитских прислужников! — откликнулся на лухановский клич сам Коложечкин.

— Лухан, уходи! Лухан, уходи! — закричали люди снизу, мощно и дружно работая глотками, словно по палочке невидимого дирижера.

В Луханова полетел сор и тухлые помидоры.

— Это провокация! — закричал Луханов, — на помощь! Ребята! Наших бьют!

— Лухан, уходи!

Черная стена независимых профсоюзников быстро и грозно потеснила хлипкие ряды приближенных Луханова. Линия его сторонников внезапно прорвалась, и со всех сторон на трибуну полезли скособоченные рожи.

— А-а! — закричал Луханов, совершенно забыв человеческие слова и только понимая, что экспроприация экспроприаторов, о которой он так долго и часто рассуждал перед депутатами и журналистами, начинается почему-то с него убивают!

Один из соратников Луханова выхватил пушку, негромко чпокнул газовый выстрел, кто-то из шахтеров упал на колени, зажимая глаза. Хлипкий выстрел только больше озлобил нападавших: газовик выбили из рук охранника, он повалился на землю и тут же скрылся под грудой извивающихся тел. Кто-то подставил подножку Луханову, и профсоюзный лидер опрокинулся на помост. Далеко вверху мелькнуло небо с приклеенными к нему выхлопами облачков, и затем на фоне этого неба над Лухановым нарисовался огромный кулак какого-то озлобленного пролетария, с наколкой «Дуся», увенчивающей запястье, и с огромным кастетом, напоминающим стальной нарост на лапах киборга. Кулак стремительно приближался, рассекая воздух. Время замерло для Луханова. Он попытался было откатиться в сторону, но каким-то неисповедимым образом вместе со временем замедлились и его движения, и тело Луханова двигалось медленно-медленно, как тушка насаженного на крючок червяка.

Чья-то кроссовка врезала по руке с кастетом, обладатель руки, визжа, отшатнулся, и тут же его место заняла другая рожа, схлопотавшая коленом в пах. Сильные руки вздернули Луханова на ноги.

— Бежим! В темпе!

В разворачивающейся драке Луханов кинулся за нежданным спасителем. У самого выхода со станции наперерез было выскочил шахтер с монтировкой, но спаситель блокировал его руку, подсек и перекинул через себя: шахтер покатился в кювет, громко побрякивая о консервные банки и прочую дрянь, образовавшуюся в результате жизнедеятельности пикета.

Спаситель рванул дверцу темно-зеленого джипа, и Луханов с ходу запрыгнул внутрь.

Взвизгнули покрышки — кто-то из независимых вылетел джипу наперерез, но внедорожник не сбавлял скорости, пер напролом через канаву, и шахтер, не выдержав, откатился в сторону тем же молодецким приемом, которым лет десять назад в армии выкатывался из-под танка.

— Молодец! — одобрил хозяин джипа, — сразу видно, отличник боевой подготовки!

— В милицию! — закричал Луханов, — ради бога, в милицию! Это чудовищная провокация!

Водитель джипа проехал еще полкилометра, свернул к обочине и заглушил мотор.

— Милиция сама приедет, — сообщил он, — будем знакомы: Денис Черяга. Следователь Генпрокуратуры. Я тут, собственно, по угольным делам. Разбираться, как у вас воруют.

— Это у нас воруют? Это в Москве воруют, а не здесь, — сказал Луханов, интересные вы люди! Сначала шахтерам денег не дают, а потом интересуются, куда они пропали.

Черяга помолчал, потом оборотился вправо. Там, за беленькими пятиэтажками и чахлыми от жары деревьями, ровным строем вздымались красные трехэтажные особнячки.

— Это чье? — спросил Черяга.

— Это? Миши Никишина. Сына директора.

— Вы сказали, что деньги шахтеров воруют в Москве. Как вы думаете, деньги, на которые был построен этот особняк, украли в Москве или в Чернореченске?

— Вы меня не так поняли, — запротестовал Луханов, — я хотел сказать, что вся эта система воровства начинается в Москве, а Никишин — мерзавец.

— А если конкретно?

— А?

— Чем он мерзавец-то? Луханов поколебался.

— Ну, фирмы всякие подставные, — неуверенно протянул он. — Жена у Никишина Алина и фирма так же называется. Зарегистрирована за границей. Покупает уголь вдвое дешевле, чем на рынке, а в обмен закупает оборудование втрое дороже. Разница остается «Алине», а оборудование везут сюда. А что в шахту упало, то пропало. Никто не оценит, что там стоит в шахте, кроме тех, кто его туда ставил.

— А шахтеры как на все это реагируют?

— А что шахтеры? Шахтер вон вечером со смены идет, непременно с собой ведерко чистого угля прихватит. Вот ему и кажется, что начальник смены ворует три ведра. А директор шахты, наверное, целых десять.

В глубине души Черяга не мог не согласиться с подобным выводом: шахтеры на него произвели примерно то же впечатление.

— А у вас документы про это есть?

— Кое-что найдется, — задумчиво проговорил Луханов.

— Покажете?

— Покажу, — согласился Луханов, — поехали в терком.[1] Улица Мира, 5.

Джип уже выехал на мостик, когда Черяга спросил:

— А насчет того, что вам угрожали по телефону, — это правда?

— Я что, врать буду? — обиделся Луханов. — Раз пять звонили.

— И что говорили?

— Тексты примерно одинаковые: «Мы пикетчиков на шоссе сделали и тебя, гада, сделаем, если поезда не пойдут».

— И вы так легко к этому относитесь?

— Да я очень серьезно к этому отнесся, — сказал Луханов, — когда мне в два часа ночи прошипели в трубку, я сразу в милицию бросился звонить. А когда в течение трех часов мне еще два раза позвонили и каждый раз разные голоса услужливо брали на себя ответственность за теракт, то я, извините, успокоился.

Луханов хмыкнул.

— На путях стоят тридцать поездов, в каждом поезде по шестьдесят вагонов, у каждого вагона хозяин кипятком писает от злости. Радио у нас все слушают, я еще удивляюсь, что только пять человек позвонили.

Помолчал и добавил:

— Я так думаю, что это и из независимого профсоюза могли звонить. Чтобы поколебать мою преданность делу рабочего класса.

— А бандиты могли звонить? Местные, угольные?

Луханов подумал:

— Могли и они.

— А кто в городе крупные бандиты? — спросил Черяга.

— Да я откуда знаю? Негатив, наверное. Негатив был самый крупный, весь город держал, главный банк в городе держал — «Восточный», мэра на поводке водил.

— А я думал, Чернореченсксоцбанк самый крупный.

— Это теперь. А раньше «Восточный» был.

— И что с ним случилось?

— Обанкротился.

— Что так? Слишком много денег бандитам отстегивал?

— Да нет, я же вам говорю — он и был бандитский, Негатив в директорском кабинете ноги на стол клал. Говорят, что угольные директора положили в банк кучу денег. Левых. Ну, когда Негатив это увидел, у него слюни потекли, он эти деньги распихал по невозвратным кредитам и говорит директорам: извините, банк лопнул. Как-то никто к нему сильных претензий не предъявлял.

— А мэр?

— Переизбрали мэра. Был у нас такой — Куманов Сергей Витальевич. Ба-альшой друг Негатива. Засветился он с этим банком по полной программе, туда же еще вклады населения привлекались, Куманов аж по телевизору выступал и банк нахваливал, как водку «Кристалл». Ну, народ его только что на клочки не разодрал, когда банк накрылся.

— А новый мэр?

— Да он у нас сеть магазинов держал, все столбы плакатами предвыборными оклеил. Народ уж плевался-плевался, а кого выбирать-то?

Два угольных генерала в мэры баллотируются и этот, Курочкин. Плюнули да проголосовали за Курочкина.

— А как Курочкин с Негативом?

— Да не очень. Когда выборы-то были, Негатив ему был заместо табуреточки, весомая поддержка. Деньги, наверно, давал. А как выборы кончились, Курочкин сказал табуреточке: спасибо, что постояла. А я уже наверх залез, мне тебя несподручно с собой тащить.

— И что же Негатив?

— А что Негатив? Негатив к этому времени увял. Директора на него злые, мэр на него злой, он свой кусок нахапал и сидит тихо. Да мэр с ним особо и не ссорился, они и за ручку здороваются, и на футбольный матч ходят вместе.

— А народ как к Негативу относится? Коль скоро он вкладчиков обворовал?

— Да что народ! Негатив вон в областное собрание баллотировался, по Малиновскому округу, там каждому пенсионеру в дом принесли пакет с заморской колбасой. Народ чавку раскрыл, 94 % проголосовали за Негатива. Он, Негатив, вообще щедрый. Рубль отнимет, копейкой непременно поделится. Кто сейчас забастовщиков кормит? Он, а не Крот с Чередой. Сам возит и казаков заставляет.

— А-а, — протянул Черяга, — так это его парня убили вчера? Который хлеб пикету возил?

— Да, наверно, его, — подумав, ответил Луханов. И прибавил: — Ой, поймает Негатив этих козлов, надерет им задницы, не посмотрит, что спецслужбы!

— А зачем Негатив еду возил?

— Я знаю? Возил и возил. И мы брать ее будем, так и скажите в Москве если нам не дает хлеба государство, мы будем брать его у бандитов. Потому что бандиты получаются человечней всяких Чубайсов!

— А где я Негатива могу найти? — спросил Черяга.

Луханов пожал плечами.

— А бог его знает. Поищи в «Сирене». К вечеру.

Терком располагался в маленьком домике напротив обширного здания «Чернореченскугля». В приемной Луханова было пыльно и пусто, и престарелая секретарша играла на маломощном компьютере в «Тетрис». По просьбе Луханова секретарша вынесла Черяге красную папочку, завязанную тесемками, и они расстались.

Улица Коновалова, пересекавшая город с запада на восток, была названа так в честь начальника комсомольской стройки, прославленного залетным московским писакой Александром Панфеевым в романе «Черное золото». В романе изображалась борьба прогрессивного комсомольца-рабочего с инженером-ретроградом. Инженер-ретроград утверждал, что количество коксующегося угля в Чернореченске совершенно недостаточно, чтобы обеспечить нужды соседнего Ахтарского меткомбината, а без коксующихся углей чернореченские шахты себя не оправдывают. Рабочий же изобретал процесс, позволявший превратить энергетический уголь в коксующийся. В конце инженер оказывался вредителем, засланным японской разведкой для подрыва боеспособности советской родины, комсомолец становился начальником стройки, а коксохимический цех АМК весело поглощал состав за составом из Чернореченска.

Первого хозяина Чернореченска действительно звали Коновалов, но он был не комсомольцем, а бывшим унтер-офицером, выросшим к 1929 году до начальника Чернолага. Чернореченск сооружали ссыльные кулаки и спецпереселенцы, они же вкалывали в шахтах, и во всем романе не было ни слова правды, кроме того, что в 1929 году чернореченский уголь был, и вправду, рентабелен — рабский труд ничего не стоил.

Ни при каком другом общественном строе рентабельным он быть не мог, а энергетический уголь в коксующийся переделывать не научились до сих пор. Самородок, это предлагавший, закончил свою жизнь там же, где и прочие вредители — в шахтах Чернолага.

Московский писатель Панфеев был превосходно осведомлен об истинном положении дел и даже выезжал в Чернореченск для детального знакомства с натурой, но роман написал бойкий. Наверное, потому, что в шахтах Чернолага трудились его отец и брат. Говорят, что в качестве гонорара писатель попросил их освобождения, но к тому времени гонорар сдох от силикоза и был похоронен в одном из бесперспективных забоев- начальство использовало готовые дырки в земле заместо кладбища. Панфееву достались только деньги и Сталинская премия. Он долго пил, а потом сел за новый роман — о геройских строителях соседнего Ахтарска.

Улица Коновалова начиналась от одноэтажного вокзала и шла через весь город с востока на запад. Вдоль улицы унылым караваном тянулись панельные пятиэтажки с чахлыми липами, выраставшими из чугунных решеток. Что-то удивило Черягу в облике города, и лишь проехав полулицы, он понял, в чем дело: ни на тротуаре, ни в скверике под домами, ни на проезжей части — нигде не было машин, и даже чернореченский трамвай, на котором он так любил кататься в детстве, даже трамвай прошел мимо него единственный раз, раскачиваясь и гремя облупленными железными боками.

Черяга остановил джип у дома с торцом, выложенным цветной мозаикой. На мозаике были изображены рабочий в шахтерской каске, девочка и солнце. Несколько лучей у солнца отвалились и лежали желтой пылью в скверике под домом.

Он поднялся на второй этаж, и через минуту позвонил в стальную дверь с сейфовым замком, установленную совсем недавно, судя по свежим порезам на стене. Это была квартира, в которой его брат последнее время жил вместе с Ольгой. Дверь Ольга открыла тут же.

— О! Кто пришел! Дениска пришел, — сказала она.

Ольга была в коротком белом халатике и босиком. В руках у нее была бутылка водки. Ольга пошатнулась и хлопнула глазками.

Денис прошел в прихожую. Квартира была маленькая, однокомнатная, и в раскрытую дверь Денис видел чисто убранную кухню и пестрого попугая в клетке.

Ольга хлопнулась на диван, и коротенькие полы халата разлетелись.

— Т-ты извини, Денисик, что я пьяная. У т-тебя жена есть?

— Нет, — промолвил Черяга.

— А у меня вот мужа нет. Был и сплыл. Алиментов требовать не с кого.

У Ольги были длинные, без единого волоска ножки, покрытые ровным загаром. Из-под завернувшегося халата были видны трусики, коротенькие по нынешней моде и такие прозрачные, что Денис совершенно точно понял: лобок у Ольги выбрит тоже. Понял и смущенно отвел глаза.

— Почему вы не сказали, что Вадим ушел из банка?

Ольга расслабленно махнула рукой. Халатик сдвинулся, закрывая трусики. Черяга вдруг по чувствовал, что ощущает нечто большее, чем положено ощущать в присутствии невесты покой-ного брата.

— Что там произошло, с вымогательством? — спросил Денис.

— Да какое вымогательство! — капризно сказала Ольга. — Послали человека работать по рынку, одна торговка возьми и нажалуйся. Прискакал областной УОП, с великим шумом всех повязали, ну, и Вадик оказался крайний.

— Что значит — крайний?

— Сказал, что для себя собирал.

— А на самом деле для кого он собирал деньги? Ольга пожала плечами.

— Я-то откуда знаю?

— Не валяй дурака. Для кого он собирал деньги? Для Негатива? Почему он тогда в банке охранником работал?

— Его Негатив поставил банком пасти, — сказала Ольга, — а банку это не очень-то нравилось. Ольга вздохнула и зашевелилась на диванчике.

Черяге почему-то некстати вспомнилось, что он не был с женщиной уже почти месяц- с тех пор, как полупьяная секретарша Никифорова зазвала его домой после вечеринки. У секретарши были тяжелые толстые ноги, и мясо на ее животе собиралось складками. Денис невольно позавидовал брату. Такие девушки, как Ольга, должны были быть манекенщицами или любовницами банкиров, и было совершенно невероятно, что одна из них была невестой сопливого парня, служившего охранником в банке и рэкетировавшего торговцев.

— Кофе тебе сварить? — сказала Ольга.

— Свари.

Они пошли на кухню, и Денис молча смотрел, как девушка нагибается и ищет банку с кофейными зернами, и когда она подала ему ручную кофемолку, пальцы их на мгновение сплелись, и Денис дернулся, словно сунул руку в розетку под током.

Они воротились в гостиную, и Ольга поставила на столик перед диваном две фарфоровые чашечки, из которых вился тонкий дымок.

— Кем был Вадим у Негатива? Быком? Звеньевым?

— До бригадира вырос, — сказала девушка, опустив глаза.

— И как… его звали?

Денис почему-то не смог заставить себя произнести слово «погоняло».

— Чиж.

Ольга маленькими глотками пила кофе, сидя спиной к окну, и яркий солнечный свет прорезывал насквозь ее халатик, превращая его в подобие нимба вокруг тонкой, как хрустальная ваза, фигурки. Ольга несмело улыбнулась ему, Денис поперхнулся кофе и поспешно отвел глаза.

— И зачем же Чиж звал меня на свадьбу? Братаном перед братками хвастаться или как?

— Он хотел, чтобы вы ему помогли.

— Чем?

— Не знаю. Уехать отсюда. Он… он не такой был, как все. Мы бы поженились и уехали! Он не хотел в этом дерьме сидеть!

— Так и начинать не надо было, — заметил Черяга.

— А?

— Его никто не заставлял на Негатива работать.

— А где еще? На шахте горбатиться, да? По восемь месяцев зарплату не получать и ждать, пока метан в штольне взорвется? Вам хорошо в своей Москве, там тысяча мест, где работать!

На глазах девушки выступили слезы. Она всхлипнула. Потом ухватила за горлышко бутылку и начала жадно пить. Черяга перехватил ее руку и отвел назад.

— Перестань! Ты и так пьяная!

Ольга выпустила бутылку и заревела в полный голос.

Растерянный Черяга сел рядом на диванчик и обнял ее за плечи.

— Ну успокойся, успокойся, — проговорил он.

— Тебе хоро-шо, — прорыдала Ольга, — ты в Москву уедешь, а мне куда?

Белый халатик сбился в сторону, и Черяга видел теперь тонкий, покрытый бархатным пушком живот и холмики не стесненных лифчиком грудей. Чувствуя, что происходит что-то не то, Черяга попытался отодвинуться, но в этот момент пальцы Ольги вцепились в него с неженской силой.

Горячие женские губы впились в его собственные, и Ольга повалилась на диван. Черяга упал сверху, с ужасом и восторгом ощущая под собой мягкое, податливое женское тело. Женские губы сместились куда-то вбок, нежный язычок защекотал у него за ухом. Черяга попытался отбиться, чувствуя, что, кажется, именно это называется изнасилованием, но тут его губы впились против своей воли в высокую белую грудь с темным пятнышком соска, и все, о чем думал Черяга час назад и даже минуту, было смыто из его памяти, как летний ливень смывает с запыленных улиц грязь и ненужный сор.

Было уже два часа дня, когда ахтарский предприниматель Ашот Григорян вышел из маленького офиса, располагавшегося позади принадлежащего ему магазинчика. Магазинчик Григоряна был расположен на редкость удобно, в том же здании, в котором располагалось районное УВД, и поэтому никаких неприятностей с бандитами или налоговыми органами у Григоряна не возникало. В последний раз, когда новый и неопытный пожарный инспектор пришел проверять магазин и требовать денег во внебюджетный фонд «Пожарник», продавец в магазине вежливо объяснил инспектору, что к директору ему надо заходить с торца.

Инспектор зашел с торца и прочитал значащуюся там табличку, и больше в магазине его не видели. Григорян платил ментам гораздо меньше, чем «крыше», и благодаря этому удачному обстоятельству в короткое время заработал и на новую квартиру, и на новый темно-зеленый «БМВ», который и посверкивал сейчас во дворе среди милицейских «канареек».

В магазине громко работало радио, и по радио представитель независимого шахтерского профсоюза называл вчерашний расстрел пикета «провокацией Москвы».

— Вот сволочи! — сказал зам Григоряна, — ведь до сих пор не нашли, кто это сделал! Как вы думаете, Ашот Вазгенович, найдут или не найдут?

Зам Григоряна считал, что его шеф знает ответы на все сложности жизни. Но Григорян ничего не ответил, и зам добавил:

— Вас там какой-то парень спрашивал, сказал, что в два подъедет.

Дверь офиса захлопнулась за Григоряном.

— Не в духе шеф, — констатировал продавец.

Темно-зеленый «БМВ» Григоряна стоял под самым окном офиса, и Григорян увидел, как к его машине подкатила белая с синим «шестерка». На «шестерке» были чернореченские номера и надпись: «ГАИ», хотя ГАИ уже не было, а труженики свистка именовались новым труднопроизносимым сокращением из пяти букв. Из машины вышел невысокий коренастый парень в джинсах и вельветовой куртке.

Прошло минуты две, и в дверь кабинета Григоряна постучали.

— Кто там? — сказал директор.

Дверь отворилась, и на пороге показался все тот же коренастый гаишник. Закрыл дверь и прислонился к стене.

Мент улыбался, и от этой улыбки душа Григоряна ушла в пятки.

— А ведь я тебя засек, — сказал гаишник.

— Что?

— Это ты ехал на «БМВ» в Чернореченск.

Туда и обратно.

— А что, в Чернореченск больше ездить нельзя? — спросил, холодея душой, Григорян.

Мент все так же ритмично двигал челюстью. Это был молодой еще гаишник, веснушчатый и вихрастый, с мордочкой, вострой, как у лисы.

— Ищут ведь тебя, — сказал гаишник, — ищут тачку, из которой облаяли пикет. Который потом расстреляли.

— Слушай, — сказал Григорян, — при чем тут я, а? Ну хорошо. Ну ехал я в Чернореченск. Ну обругал пикетчиков. Не приезжал я вечером, вот те крест, не приезжал! Да их до меня двадцать человек, наверно, обматерили.

— Но только у одного из этих двадцати был «БМВ», и только один сказал, что он еще вернется.

— Да злой я был! Ну что я? Я же не бандит. Мент равнодушно жевал.

— А это ты в отделении будешь доказывать, бандит ты или не бандит. Вся область на ушах стоит, требует найти, кто в пикет стрелял. Мне за бдительность повышение будет.

Мент поискал глазами вокруг, и его рука оплела горлышко коньячной бутылки, сидевшей в ящике.

— Хороший коньячок, а? — сказал мент, — можно?

— Лучше не этот, — заторопился Ашот, — вон, я сейчас принесу…

— Смотри-ка — у тебя и коньяк поддельный, а? Акцизные марки на коленке рисовал?

Ашот в ужасе закрыл глаза. Господи, ну зачем, зачем он выматерил этих шахтеров! Он не знал, смогут ли ему припаять убийство двух пикетчиков, но что он лицо кавказской национальности, послужит если не козлом отпущения, то дойной коровой для въедливых следователей — это было наверняка.

— Сколько? — спросил Ашот.

— Десять штук.

— Ты с ума сошел. У меня таких бабок нет.

— Ты мне не тыкай, черножопый, — с усмешкой сказал мент, — тебе что, десять кусков жалко? С тебя следователь пятьдесят сдерет, ты еще рад будешь отделаться.

В конце концов, сошлись на трех тысячах сейчас, и еще трех — через неделю. Наглый гаишник прихватил ящик с коньяком и был таков.

Спустя час Черяга нетвердыми шагами покинул квартиру в девятиэтажном доме с выложенным мозаикой шахтером. На губах его виднелись следы от женской помады, и в ворот рубашки, если приглядеться, можно было заметить свежий засос чуть пониже шеи.

Мир изменился. Пустынная горбатая улица уходила, казалось, прямо в небо, деревья тихо шелестели, поздравляя Дениса, и водочные этикетки, поднятые ветром, кружились вокруг, как новогоднее конфетти.

Рассудком Денис прекрасно понимал, что случилось. Девочке очень хотелось замуж. Девочке особенно хотелось замуж за приличного человека и москвича, и когда она увидела, что несостоявшийся деверь посматривает на нее масляным взглядом, она решила, что это — ее шанс.

По разным причинам у Черяги не очень ладились отношения с женщинами. Имя-отчество последней причины было Марина Сергеевна, и работала причина переводчицей в какой-то иностранной конторе. У Марины были серые глаза и длинные ножки, и они с Денисом подходили друг к другу как две половинки ореха, что не помешало Марине через два месяца выселить Черягу из своей постели, едва на горизонте замаячил перманентный любовник — генеральный директор какого-то ООО с тыквообразным чревом и сексапильным кошельком.

Тривиальную измену ради денег Черяга бы еще пережил, но Марина сказала ему на прощанье: «Слушай, а с чего тебя любить? Тридцать два года мужику, а он до сих пор на жизнь заработать не может! Ты думаешь, я тебя из-за денег оставляю? А ты когда-нибудь такое слово слыхал самореализация?»

Здесь, в богом и капитализмом проклятом Чернореченске, статус Черяги как москвича и важняка был достаточно высок, чтобы невеста брата уцепилась за него, как за тростинку.

Но какое это имело значение? Черяге было так хорошо, как не было хорошо никогда в жизни, и солнышко улыбалось ему с небес, и жизнь без сегодняшнего дня была как резиновая лодка, из которой сдули воздух и сунули в чулан, а сегодняшний день был как воздух, которым наполнили лодку и как река, по которой она плывет.

«А скажи, дружок, вы так же валялись бы на диванчике, если бы ты сказал ей, что живешь в однокомнатной конуре за кольцевой дорогой, и что ты ни разу в жизни не взял взятки?» — ехидно шепнул рассудок, пока Денис заводил магнитной карточкой темно-зеленый «мерс». Но Денис цыкнул на рассудок, тот завилял хвостом и пошел прочь, как уходит из комнаты обиженный пес, изруганный за изодранную игрушку.

Черяга знал, что в жизни у него появилось, что-то, чего никогда не было, как будто он был! колесом, бесполезным и изломанным, с дыркой посредине, и вот в эту дыру вдруг просунули ось, и колесо завертелось весело и довольно.

Мелькнули внизу чахлые камыши, заплывшие консервными банками, мелькнул покореженный забор почившего в бозе угольного НИИ, и вскоре внедорожник выскочил на мост, перекинутый через неширокую речку Осинку, — приток далекого Урала. Мост кончался прелюбопытным сооружением — на скалистом пятачке, вдающемся в реку, стоял огромный металлический человек ростом с семиэтажку. В одной руке металлический человек держал кирку, в другой- нечто неразличимое в связи с плохой видимостью. Но в хорошие дни нечто можно было идентифицировать как игрушечный завод — с трубами, цехами и газгольдерами.

В целом статуя производила неотразимое впечатление. Если бы динозавры возводили скульптуры, они бы, бесспорно, возвели нечто вроде этого.

Человек был окружен ремонтными лесами. Леса были оклеены объявлениями и афишами, и теперь человек с кайлом в руке рекламировал кандидатов в городскую Думу и жевательную резинку. Наверное, это был один из немногих шахтеров в городе, который сумел сменить профессию и устроиться рекламным агентом.

Шахтер-Полифем некогда, как задумывалось, должен был стоять посреди зеленого сквера, окруженный белопанельными домами, светлыми магазинами и смеющимися ребятишками, обитающими на месте зловонной кучи бараков, украшавших левый берег Осинки с 30-х годов. Белопанельный микрорайон так и не родился на свет. На статую денег хватило, а на дома — нет. Вместо белопанельных домов левый берег зарос самовольной застройкой — балками, где люди жили по две-три семьи в жилище размером с вагончик, и весь этот пещерный город получил название Алаховка — темное название, неаппетитное, пахнувшее анашой, пьяными драками и слезами школьниц, которые слишком рано и слишком страшно переставали быть девушками…

Поэтому-то так и удивился Черяга, когда хозяин крупнейшего в городе банка предложил ему приехать в гости в Алаховку.

Во время оно предсовмина Косыгин, пролетая на вертолете над левым берегом реки Осинки, что текла чуть сбоку от города, кинул взгляд вниз и изрек: «А что же мне говорили, что плохо живут шахтеры? Хорошо живут шахтеры! Вон сколько гаражей!» Сопровождавший высокого вождя первый секретарь обкома не решился разъяснить, что то, что простирается внизу — это не гаражи. Косыгин еще раз окинул «гаражи» задумчивым оком и приказал их снести, как портящих пейзаж возле памятника.

Спустя двадцать лет мудрое указание предсов мина было выполнено. Балки исчезли, и на мест их дивными белокирпичными кустами тянулись хоромы, окруженные высоким забором с колючей проволокой и только что не рвом, в котором плавали крокодилы, и металлический пролетарий парил над рекой на фоне белокаменных особняков новых хозяев жизни.

У самой реки, вжавшись спиной в камыши стояло пять или шесть балков, сросшихся спина ми и чудом уцелевших. Денис подъехал на джипе поближе к воде и увидел старуху, которая мостках полоскала белье. Старуха обернулась в шум машины.

Засим старуха поступила очень странно. Он подхватила простыню, которую только что выжимала в ручье, и с этой простыней, перекрученной наподобие кнута, полетела навстречу Денису.

— Бабушка, — начал Денис.

Мокрая простыня шваркнула его по лицу. Денис, не ожидавший от бабки такой прыти, даже успел посторониться. Бабка замахнулась снова и Денис крепко, но вежливо перехватил ее локти. Бабка лягнулась и громко-громко завопила:

— Убивают!

Послышался скрип двери балка, кто-то выскочил на крыльцо, и мужской голос заорал:

— Отойди, убивец, сейчас стрелять буду!

Черяга оглянулся. У балка стоял дедок с бородой Санта-Клауса, и в руках его прыгало охотничье ружьишко. Тут бабка изловчилась как следует и пнула Дениса ногой. Вероятней всего, что бабке хотелось угодить в пах, но скрюченные артритом ноги не очень-то подымались, и в результате бабка попала супостату по коленной чашечке. Башмаки у бабки были тяжелые, с твердокаменной подошвой, и Денис, не ожидавший от бабульки такой прыти, вскрикнул- скорее от удивления, чем от боли, и выпустил женщину.

Сама же старушка, тяжко охнув и скрючившись в три погибели, села на землю и принялась причитать:

— Не уйдем! Режь, не уйдем! Старик прицелился.

— Да вы что, с ума посходили? — заорал Денис, — я к вам спросить заехал!

— Знаем мы, — сурово отвечал старик, — зачем тут разъезжают на джипах!

— Да москвич я! — сказал Денис, — вон, номер у машины московский! Я спросить хотел — вы не знаете, где Лаптюк живет? Дима?

— А тебе он кто? — подозрительно спросил дедок.

— Да кореш, в одну школу ходили.

— Это кто Лаптюк? — спросил дедка бабку.

— А это который с пятого балка был, — сказала она, — феррум-купрум.

— Спекулянт твой Лаптюк, — сурово сказал дедок, — во, даже памятник засрал!

И сурово ткнул пальцем в обставленную лесами статую рабочего.

— Вам помочь? — участливо спросил Денис, наклоняясь к старухе, все еще сидевшей на земле.

— Да я уж сама как-нибудь, — сказала та, но тут же уцепилась птичьей лапкой за протянутую руку Черяги.

— А что случилось? — спросил тот, — чего вы так — с ружьем?

— Дак мы думали, вы из этих, — объяснила старуха, — из рэкета. Дом отбирать.

— А что, отбирали?

— У всех отбирали, — сказал дедок, подходя, сначала съезжать велели, а потом по домам стали шастать. Грабить людей. Троих таких поймал а их на следующий день милиция выпустила.

— А потом? — спросил Черяга.

— А потом сгорели балки-то.

— Как сгорели?

— А вот так. Эти, которых поймали, прикатили сюда на джипе, и говорят: ладно, по доброму не понимаете, будем разговаривать по-плохому. А в ту же ночь все и загорелось, с четырех концов. Вон, памятник закоптили, памятник чистить деньги нашлись.

— А пожарные? — спросил Черяга.

— А пожарные часов через пять приехали, — объяснил старик, — им тут долго ехать, до пожарной части пешочком пятнадцать минут, вот они обождали по приказу сверху и приехали. Мы-то у воды стоим рядочком, мы уцелели, а все остальное выгорело, что твой Чернобыль.

— Жертвы были?

— Пятеро угорело. Колька Стахов угорел, в лежку пьяный был, а в шестом рядку дите сгорело двухмесячное.

— А компенсацию какую-нибудь выплатили? — спросил Черяга.

— Ага! Пять тыщ в зубы, и иди гуляй, покупай себе новый дом. Тем, которые сами уехали, кооператив хоть по десять тыщ платил.

— Какой кооператив?

— Ну, который тут дома эти строит. «Аркос» называется.

— Это не кооператив строит, а банк, — в разила старушка. Чернореченсксоцбанк.

— Нет кооператив строит, а банк ссуды дает, — со знанием дела сказал дедушка, — вот я бы тоже ссуду взял. Триста тыщ долларами. Так ведь не дадут, а, парень?

— Не дадут, — сказал Черяга.

Он думал о том, что, возможно, брат его тоже был в числе тех, кто угрожал жителям балков и жег «дите двухмесячное».

— А куда же люди делись? — спросил Черяга.

— А кто куда. Кому квартиру дали, кто в деревню уехал. Кто в Москву сдернул, пять тыщ все-таки, прожить можно!

— Вон, Колька-то Тарасов из Москвы вернулся пешком, — сказала бабка, — на рельсы пошел, а оттуда его погнали: ты, говорят, бомж, нас телевидение приедет снимать, а у тебя одна кроссовка желтая, а другая черная, и обе правые. На рельсах-то хоть кормят, я вчера пошла, настоящей колбасы дали. Я ее уж шесть лет не пробовала-то, этой колбасы. Многие на рельсы ходят, чтобы поесть.

— Ты вот москвич, значит умный, — спросил старик, — ты скажи, куда нам написать? Мы уже и Ельцину писали, и в обком…

— В какой обком? — спросил Черяга.

— Ну обком он и есть обком, — ответил старик, — мы всегда про безобразия в обком писали.

Задумался и добавил:

— Не реагирует чего-то обком. Надо в ЦК написать.

Черяга задумчиво глядел на старика.

— Тут комиссия приедет разбирать здешние безобразия, — сказал Черяга. Следователь, по фамилии Ахметов. Ему и напишите.

Рекламный щит, прикрепленный на памятнике, гласил: «„ЗАО Купрум“. Купим Cu, Al, цветные металлы. Снежинская, 20. Вход со двора».

Спустя десять минут Черяга остановил свой «мерс» на Снежинской, перед 5-й проходной бывшего завода подводных лодок. Ворота проходной были широко распахнуты, и надпись на воротах извещала, что ЗАО «Купрум» покупает у населения цветные металлы в неограниченных количествах.

В глубине двора, перед крыльцом конторы, стояли две иномарки: трехсотый «мерс» и «вольво», из раскрытого окошка конторы долетали возбужденные голоса.

У иномарок скучали двое громил характерной внешности. Вряд ли они приехали сюда продавать украденный из шахты провод.

Денис прошел мимо стриженых гоблинов внутрь. Склад, переделанный из бывшего штамповочного цеха, был огромен. Бетонный пол шириной с футбольное поле был завален мотками проволоки, деталями механизмов, и края его утопали в темноте, лишь слегка подсвечиваемой чахоточными лучами солнца, кое-как пробиравшимися сквозь запыленные прорези окон. Посреди цеха стояли огромные напольные весы и школьная парта. Около весов толклись четверо: круглолицый, живой толстяк в грязных белых брюках и белой же рубашке, подхваченный под руки парочкой внушительных троллей в камуфляже, что-то энергично доказывал безукоризненно одетому джентльмену.

Присмотревшись, Денис узнал в джентльмене главу охраны Чернореченсксоцбанка- господина Головатого.

— Да не несли ко мне кабеля! — кричал толстяк, трепыхаясь в объятиях громил, — у них что, в голове протекает, чтобы ко мне кабель потырить! Можете хоть все проверить, вон, журнал посмотрите!

Тут Головатый оглянулся и увидел фигуру Черяги, вырисовывающуюся на светлом прямоугольнике входа.

— Добрый день, Аркадий Петрович, — сказал Черяга, — что, кабель свой ищете?

Головатый оглядел важняка с головы до ног.

— Чего надо, того и ищем, — сказал он, — пошли, ребята.

Тролли отпустили свою жертву и двинулись к выходу. Спустя несколько секунд послышался визг покрышек, и обе иномарки с бешеной скоростью выкатились из ворот склада.

Толстяк энергично сплюнул на бетонный пол.

— Тьфу! Не, ну надо же — налоговой полицией грозились! Вы ко мне?

— Дим, не узнаешь?

— О черт! — пробормотал толстяк, — Дениска?

— Он самый.

— Ты откуда взялся?

— Из Москвы.

Взгляд Димы Лаптюка пропутешествовал вдаль и наконец остановился на темно-зеленом «мерсе» с московскими номерами, припаркованном около склада.

— Ого! — сказал Дима, — ты, я гляжу, хорошо приподнялся. С братаном связь держишь?

— А он что, у тебя был?

— Да недельку назад навещал.

— Зачем?

— Мордой об стол клал. На предмет нерегулярной выплаты дани. Ты-то этим занимаешься? Или чем?

— Да как тебе сказать, — рассеянно сказал Черяга, поглядывая на собственный «мерс», — так, кантуюсь помаленьку. А этот, который только что свалил — он правда налоговую может наслать?

— Он не он, а Негатива попросит. У них весь город в кулаке.

Димка задумался и вздохнул:

— Да мне если кто этот кабель принесет, я его сам повяжу и ребят позову. Уж если их так на этом кабеле заклинило…

Спустя двадцать минут Денис Черяга сидел в удобном кожаном кресле, в квартире Лаптюка, и хозяйка уже катила к обоим мужчинам столик на колесиках, полный всяческих закусок и напитков.

Квартира явно была куплена не на ту тысячу рублей, что выдавали городские власти в качестве компенсации за сгоревший балок: это была хорошая четырехкомнатная квартира с балконом, евроремонтом, красивой женой и собакой-ризеншнауцером, и в самом центре города.

— Что, — спросил Черяга, — на особняк-то еще не нажил?

— Да строимся, — сказал Лаптюк. — Вон, плитку фирма сдуру везла по рельсам. Стоит теперь их вагон в пятидесяти километрах и кукует.

— Я гляжу, прибыльное это дело — торговать металлоломом.

— А что? Шахтеры, как припрет; задешево несут.

— И что ты делаешь, когда к тебе шахтер высоковольтный провод тащит? Ты что, не знаешь, где он его взял?

? А по-твоему, А по-твоему, — усмехнулся Димка, — одни шахтеры этим занимаются? Знаешь, я когда еще начинал, как-то в газете объявление читаю: «Продаем магний. В треугольниках». Ну, у меня заказ на магний был, я созвонился и поехал. Правда, странно показалось — что значит «в треугольниках»? Ну, неважно. В треугольниках так в треугольниках. Хоть в октаэдрах. Может, форма такая. Приезжаю: стоит два вагона и все набиты стабилизаторами от баллистических ракет. А чего? Все правильно, треугольники.

Друзья еще выпили.

— И много ты Негативу платишь? — поинтересовался Денис.

— Сколько надо, столько и плачу.

— А в ментовку слабо пожаловаться?

— Ага! Чтобы Петраков эту жалобу тут же переправил вышестоящему начальству в лице Негатива?

— Так все схвачено?

— А что, плохо, что ли? Вон, в Ахтарске премьер с Чердаком год выясняли, кто главный, люди как в Чечне жили, целые подъезды на воздух взлетали, война шла до последнего уцелевшего «мерседеса». Что, лучше коммерсантам было?

— А почему такая альтернатива? Либо один бандит, либо много. А государству по-человечески платить не хочешь?

— Так с меня государство в три раза больше возьмет, чем Негатив. Спасибо, что есть бандиты, чтобы защитить меня от налоговой инспекции. У государства-то ум в жопе, они как даванут из меня налоги, тут же я им и останусь должен три шкуры. Негатив-то поумней, он знает, что если глушить рыбу динамитом, то в следующий раз рыбы не будет. Опять же — особых военных расходов у Негатива сейчас нет…

— А он откуда, Негатив?

— Положенец. У нас тут Нусик был, вор в законе, хороший был старичок, в девяносто третьем помер от старости. Ну, местные повоевали немного, Негатив вроде как сильней всех оказался. Съездил в Москву, благословение получил и совсем заматерел. Нормальный мужик, только ментов очень не любит.

— Да эта публика вся ментов не любит.

— У Негатива — особое отношение. Какая-то у него там заморочка с ментами на заре туманной юности вышла. Не то они его напрасно посадили, не то он так считает…

— А что мне тут рассказывали про сына Никишина, который в губернаторы баллотировался, — будто он сидел?

— А, было дело, — согласился Дима, — был у нас Миша Никишин кандидатом в губернаторы. Сколько денег выкинули — я прям не знаю! Все газеты скупали на корню, местные программы каждые пять минут рассказывали, как вот кандидат Никишин навестил свиноферму и поцеловал свинарок, как он навестил детский дом и каждому дитенку по конфете дал… Спичечная фабрика у нас есть — выпускали на спичках портреты Никишина и в гастрономах даром раздавали…

Какие люди приезжали! Какие артисты! Один московский политик, из числа будущих кандидатов в президенты, сюда прикатил, две недели тут сидел. Он-то, конечно, не за бабки работал. Ему было интересно создать сплошной фронт сибирских губернаторов. Рейтинг у Миши был что твоя Эйфелева башня.

И вдруг незадолго до выборов — хрясь! Одна газетка, «Выбор Сибири», тиснула статеечку насчет того, что сын угольного директора Миша Никишин в девятнадцать лет сел за изнасилование. Хорошую такую статеечку, доказательную. И положили эту газетку в каждый ящик. И вот смотрит вечером избиратель программу, в которой Миша Никишин лобызается с детишками на фоне подаренных им компьютеров, а перед избирателем на столе газетка с фотографиями. Ха-арошие фотографии. Из следственного дела.

— И что на фотографиях?

— А ты сам догадайся. Чтобы сын угольного генерала загремел за изнасилование, это чего же натворить надо, а? Девочка на фотографиях. Которую попользовали и придушили. Ну, да он там не один был, папаша было устроил, что он как бы и в стороне стоял, только вот не повезло парню — у него группа крови редкая. Резус отрицательный. Ну и у девочки этой, которую вшестером распечатывали, нашли сперму, принадлежащую человечку с отрицательным резус-фактором.

— И долго он сидел?

— Пустяковинку. Год сидел, а дальше досрочно-примерное. Того прокурора, который его посадил, потом из области выжили. Ну так я к выборам возвращаюсь. Как народ про эту девочку прочитал, так никишинскому рейтингу полный звиздец пришел. Одна звезда московская здесь гостила, ей тоже газетку положили, она, ни слова ни говоря, концерт в пользу кандидата отменила — и в Москву.

— И что, раньше в области не знали, что Никишин сидел?

— А откуда? Сел, — ты погоди, ты когда из области уехал?

— В восемьдесят третьем.

— Ну вот! А он в восемьдесят втором сел. Ты же ничего об этой истории не слышал, а? Тогда судебных репортеров еще не развелось, папа скандал замял. Ну, какие-то слухи, конечно, ходили, да и знакомые у Никишина были весьма специфические. Но ты же наш народ знаешь: ну, сидел человек. Ну и здорово! Я сам сидел, и батя мой сидел, и вон братан сидит. Никому же не было известно, за что он у хозяина парился. У нас за бандита всякий проголосует, а вот за насильника — навряд ли. А ты газетку эту, кстати, хочешь? У меня сохранилась.

— Давай, — сказал Черяга.

Дима принялся рыться по полкам и минут через пять вытащил пожелтевший, в половину газетного листа «Выбор Сибири».

— Держи.

Черяга медленно рассматривал газету.

— А кстати, — спросил Черяга, — ты сказал, что у Никишина денег немерено было. Чьи деньги-то были? Угольное лобби?

— Да может, и угольное. А я так слыхал, что общаковые деньги были. Во всяком случае, Негатив нам тут всем строго-настрого за Никишина велел голосовать.

Черяга даже поднял брови.

— Да ну? — сказал он недоверчиво, — это что бы воры насильника в губернаторы прочили? Он в лагере, часом, не чушкой был?

— Ну уж не паханом, это точно, — усмехнулся Дима, — а насчет воров ты не прав. Кого им губернатором ставить? Авторитета? Так ведь заборзеет немедленно. Ты представляешь себе — и менты под ним, и братва под ним? Шампунь и одеколон в одном флаконе. А Никишин — как раз человек удобный. Сызмальства привык под шконкой сидеть.

Черяга покачал головой.

— Да, веселая у вас была б жизнь. И кто же ворам сценарий испортил?

— А хрен его знает. Говорят, что Извольский.

— Это который директор Ахтарского металлургического?

— Ага. А может, и выше. Может, какой-нибудь другой кандидат в президенты не захотел единого фронта сибирских губернаторов. Лужков, например, или еще кто.

— Или ФСБ кандидат от воров не глянулся…

— Много чести, — сказал Дима, — я последний раз про ФСБ слышал, когда они одного моего приятеля приходили громить. Он, вишь, пейджинговую компанию соорудил, а телекоммуникации- это у нас делянка ФСБ. Так что за пейджинг они, конечно, удавятся, а вот губернатор от воров — это им по барабану.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

НАРОДНЫЙ ДЕПУТАТ НЕГАТИВ

Ресторан «Сирена» располагался в центре города, в двух кварталах от шахтоуправления. Каменные девы поддерживали вход, над которым странным ностальгическим воспоминанием сияла красноармейская пятиугольная звезда; в глубине ресторана царили роскошь и полумрак.

Бдительный швейцар, не пускавший в ресторан всякую шушеру, при виде новенького внедорожника с московскими номерами расслабился и бросился отворять перед Денисом тяжелую дверь.

Внутренность подвала была оформлена в виде огромной пещеры, и столики по бокам стояли в маленьких гротах для избранных. В дальнем конце пещеры возвышалась эстрада, а с эстрады лился настоящий ручеек, журчавший по скрепленным цементом камням и утекавший в сливное отверстие, замаскированное пластиковыми булыжниками.

Денис сел у стойки бара и заказал коктейль.

Публики в зале было еще не очень много: у самой эстрады сидела компания явно заезжих бизнесменов, да в самом углу глушил коньячок одутловатый мужичок лет сорока. У мужичка были каштановые волосы и приятное лицо с розовым носом, сильно напоминавшим пятачок, и странная, словно поролоновая улыбка. Это была та самая улыбка, которую Денис видел на плакатах, призывающих отдать свои голоса за Мишу Никишина.

Сквозь стеклянные двери был виден бильярдный зал. Несколько парней весьма характерной наружности и дежурный омоновец ходили с киями вокруг зеленого стола. Отношения между братками и омоновцем, судя по всему, были самые приятельские. Автомат омоновца стоял в углу.

Заурчала музыка, и на эстраду вышла девушка с точеной фигуркой и длинными льняными волосами. Кроме этих длинных волос, на ней были высокие сапожки и трусики весьма необычной конструкции: сверху резиночка, а снизу ничего. Судя по всему, единственным предназначением трусиков было удерживать на месте зеленые бумажки, заправленные в них веселыми посетителями.

Это была Ольга.

Номер продолжался долго, очень долго, и музыке аккомпанировал одобрительный свист, а Миша Никишин со своей поролоновой улыбочкой вскочил со стула и полез на сцену обниматься. По счастью, он был слишком пьян, чтобы одолеть метровое возвышение, и явившийся откуда-то сбоку охранник цепко взял Никишина за ручку и отвел на место.

Потом Ольга убежала, кланяясь на ходу и виляя белой попкой, и на сцену выскочили три полуобнаженные грации. Черяга опустил глаза и увидел, что коктейль, который он не допил, течет со стойки бара на пол, а стакан из-под коктейля раздавлен, и с ладони его капают крупные красные капли. Денис уплатил за стакан и ко коктейль и прошел боковой дверью за сцену.

— Где Ольга? — спросил он у первого подвернувшегося парнишки, и тот указал ему направо.

В крошечной комнатке на втором этаже было душно и накурено. Ольга застегивала на спине блестящее платье; другая девица, облаченная в трусики и бюстгальтер, деловито красила губы.

— Интересная у тебя работа, — сказал Черяга. Девушка обернулась и залилась густой краской. Потом встряхнула волосами.

— А тебе какое дело? Перепихнулся разок и уже права качаешь?

— А Вадим знал?

Глаза Ольги зло сощурились.

— Рассказать тебе, где я с Вадимом познакомилась? На субботнике. Что такое субботник, знаешь, москвич, или тебе рассказать? Это когда нас бесплатно заставляют работать, на «крышу». А Вадим…

— Я уже понял. Пошли отсюда. Денис взял девушку за руку и потащил к выходу.

В конце коридора путь ему заступил пухлый парень в пестрой рубашке, круглившейся на жирном теле.

— Ты куда?

— Дай пройти, — негромко сказал Денис.

— Заплати и проходи.

— Я за все, кажется заплатил, — сказал Денис, — и даже за выпивку, которую разбавляли водой из отстойника.

— За биксу заплати и проходи.

— Я брат Вадима.

— Но это не значит, что ты будешь спать с его девкой бесплатно.

Денис молча ударил парня в челюсть. Тот ударился спиной о стенку, сполз вниз и так и остался сидеть на заднице, растерянно хлопая глазами.

Из коридорчика выскочили еще двое: один постарше, с гнилыми зубами зэка, другой вчерашний школьник с крохотным револьверчиком. Зэчару Денис ударил коленом в живот, а мальчишке завернул руку и провел чистую подсечку: мальчишка полетел в одну сторону, ствол — в другую. Когда Денис обернулся, в коридоре стояли уже трое: все три в одинаковом камуфляже и с автоматами АКСУ, баллистика которых, как известно, совершенно неприспособлена для стрельбы в городских и тем более в домашних условиях. Рожи у всех троих были ничего не выражающие. Если верить их нашивкам, Денис имел дело с местным ОМОНом, несущим, согласно совершенно законному контракту, функцию охраны важного народохозяйственного объекта.

Потом сплоченные ряды стражей порядка раздвинулись, и напротив Дениса оказался невысокий коренастый мужик лет сорока. Совершенно седые волосы его странно контрастировали с загорелым, почти черным лицом, и Денис вдруг сразу понял, кто перед ним и почему главный чернореченский бандит заработал такую странную кличку. Парень выглядел как изображение на неотпечатанной фотопленке.

— Что за хипиш? — спросил Негатив.

— Мне нужно с тобой поговорить.

Двое омоновцев заломили Денису руки, а третий стал охлопывать пленника в поисках оружия. Нащупал красную книжечку, вынул из кармана и вчитался.

— А он мент, — сказал удивленно омоновец.

— Черяга Денис Федорович, — прочитал Негатив. — Надо же. А мне Чиж не говорил, где у него братан старается. Ты что здесь потерял?

— Может, ты еще телевидение позовешь? — спросил Денис. — А то народу мало.

Негатив кивнул, и двое громил отпустили Черягу. Морщась и потирая зашибленный локоть, Денис поднялся за бандитом на второй этаж, туда, где за балюстрадой находился маленький кабинет.

Омоновцы отстали где-то по дороге, и, когда захлопнулась дверь, в кабинете оказались только Черяга с Негативом да Ольга, которую привели охранники.

Негатив сел в кресло и посадил Ольгу себе на колени.

— Ну?

Ладонь, порезанная разбитым стаканом, начала потихоньку ныть, и Черяга вытер ее о джинсы.

— Кто убил моего брата? Негатив развел руками.

— Ты что, телевизор не смотришь, мент? Там об этом только и базарят.

— По телевизору говорят, что приехал джип и расстрелял пикет.

— Ну, значит, так оно и было.

— Но вы же знаете, кто это сделал. Днем к пикету приезжала иномарка с ахтарскими номерами, «мерс». Кто из ваших ахтарских коллег рассекает на «мерсе»?

Рука Негатива забралась Ольге под платьице. Девушка сидела смирно, опустив глазки.

— Ты меня с кем-то спутал, мент. Я не справочная.

— Тебе что, совсем наплевать, что твоего человека убили?

Негатив поднял на мента глаза цвета бутылочного стекла.

— Не беспокойся. Те, кто его убили, за это ответят.

— Почему вы подкармливали пикетчиков?

— А?

— Я спрашиваю, какая была вам выгода в том, что вы возили шахтерам еду? Негатив развел руками.

— Никакой. Ты когда в метро рубль старушке бросаешь, у тебя какая от этого выгода?

— Я когда у вокзала парковался, — заметил Денис, — обратил внимание на кучу машин. Две «тойоты», парочка «девяток», даже один «вольво» стоял. Это чьи тачки, если не секрет?

— А тебе какое дело?

— Странная у вас тут забастовка, — сказал Денис, — шахтеры с голодухи собак едят, а на забастовку кто-то на «вольво» приезжает.

Негатив прищелкнул пальцами.

— Женька, — закричал он, — позови халдея! Пусть горячее несет!

— Ну хорошо, — сказал Денис, вставая, — спасибо за теплый и дружеский разговор. Пойдем, Ольга.

Рука бандита опустилась на плечо девушки. Пальцы с нестрижеными ногтями глубоко впились в кожу.

— Никуда она не пойдет, — сказал Негатив. Денис сжал кулаки.

— Я девочку отдавал Вадику, — пояснил Негатив, — Вадика нет, девочка опять наша.

— Ты, бандит!

— Фильтруй базар, важняк, — усмехнулся Негатив, — она у нас самая крутая девочка в городе. Полштуки ночь. Плати бабки и забирай товар.

Денис молча, без замаха, ударил бандита в челюсть. Стул под Негативом крякнул и опрокинулся на спинку, — и об этот-то стул запнулся один из телохранителей бандита, бросившийся на выручку. Другой, зэк с гнилыми зубами, выхватил было нож, но Денис ударил его носком ноги по запястью, нож полетел серебряной рыбкой в угол, и тут же, не меняя ноги, Денис влепил охраннику подъемом ноги по челюсти. Зэк ойкнул и обрушился на пол с грохотом, с которым пустая консервная банка падает в мусоропровод.

Второй охранник, вскочивший тем временем на ноги, попытался было ударить Дениса ногой в живот. Драться ногами он был не великий мастер, удар вышел медленный, и Денис без труда захватил его ногу и перевернул: охранник кувыркнулся в воздухе, что твой теннисный мячик, и на вираже въехал носом в пол.

Ольга растерянно жалась в углу.

В следующую секунду Денис боковым зрением увидел кулак Негатива в трех сантиметрах от своей челюсти. Денис нырнул вбок, уходя от удара, и тут же Негатив въехал ему левой рукой под дых. Денис согнулся, ударяясь лицом об услужливо подставленное колено бандита. Дикая боль пронзила разбитые губы, Денис заполошно вскрикнул и отлетел назад, прямо в гостеприимные объятия набежавших в комнату братков.

Он стряхнул одного или двоих, но остальные вцепились в него мертвой хваткой, и через мгновение он стоял перед Негативом с заломленными локтями.

— Что, — сказал Негатив, — понравилась соска? Небось, уже успел перепихнуться? Разделяю и понимаю. Крайне вкусная бикса, особенно когда она тебе на флейте играет, а кореш ее в это время с другого конца нажаривает…

Денис дернулся, как мертвая лягушка, к лапке которой поднесли электрический провод. Чернореченский пахан стоял перед следователем где-то в метре, сжав кулаки и развернувшись в стойку, и глаза его блестели сумасшедшим светом, как две фары накатывающегося в ночи поезда. «Убьет!» — вдруг мелькнула дикая мысль, и тут же Денис понял, что мысль эта несообразна и нелепа, — даже самый крутой российский вор не станет с первого захода и при куче свидетелей мочить важняка, который, по большому счету, и нахамить-то ему не успел. Если, конечно, у вора не поехал шифер. А Негатив вел себя странно и нагло, и может статься, что шифер у него все-таки поехал, и тогда…

— Ах мы какой смелый, — пропел Негатив, — чуть что не по нам, и мы по морде… прям как у себя в кабинете… А нас никто не обидит, мы ментяра московский… так?

Движение бандита было таким стремительным, что сначала по комнате разнесся глухой стук удара, а потом- звук запоздало хлопнувших друг о друга складок ткани. Денис застонал и сделал попытку прикрыть руками пах- а именно туда пришелся удар начищенного ботинка.

— Чего, Денис Федорыч, — усмехнулся безумными глазами Негатив, — яичек жалко? Только он положил глаз на наших баб, а тут ему, понимаешь, раз — и все его хозяйство через мясокрутку.

Зеленые и крупные, как девятимиллиметровый патрон зрачки Негатива смотрели прямо сквозь Дениса, не мигая.

— Ну что, давай договоримся так: сколько раз я тебя ударю, столько раз я ее и беру, сколько раз ты меня достанешь — столько и тебе обломится…

Он придвинулся вплотную к полумертвому от боли Денису и с силой всадил ему кулак под ребра. Денис охнул и обвис на руках державших его бандитов.

— Что ж ты не дерешься? — спросил Негатив.

Второй удар бандита пришелся под ложечку, Денис согнулся и тут же заработал коленом под подбородок.

— Три ноль в мою пользу, — сказал Негатив.

В следующую секунду Денис оттолкнулся ногами от пола, используя державших его бандитов как точку опоры. Соединенный удар обеих ног пришелся Негативу в грудь. Бандит мячиком отлетел к стене.

Денис приземлился на обе ноги, аккуратно перехватил руку оторопевшего противника и перекинул его через себя. Тут же один из быков с силой вломил ногой по коленной чашечке, Денис, охнув, присел и краем глаза заметил занесенный кулак и тускло блеснувшую рукоять «ТТ».

Затем мир взорвался белым светом и перекосился, как картинка на экране неисправного телевизора, вздыбившийся паркет хлестнул Дениса по лицу, и после этого в голове Дениса отключили изображение и звук.

Когда Денис очнулся, была еще ночь. Он лежал как-то чрезвычайно неудобно; в спину словно упиралось донышко разбитой бутылки, и далеко-далеко вверху сверкали крошечные звезды, похожие на осколки лобового стекла, вылетевшего на черный асфальт при встречном столкновении.

Вокруг чрезвычайно воняло.

Денис пошарил за спиной и в самом деле вытащил разбитую бутылку, только не донышко, а носик. Он помотал головой и понял, что лежит в мусорном контейнере напротив ресторана «Сирена».

Денис перевернулся и стал смотреть в черный небосвод. В душе было пусто, словно ее вскрыли, как консервную банку, и ложкой выгребли просроченное содержимое.

Где-то хлопнула дверь, и над контейнером нарисовался тощий парнишка с ведром, полным рыбных очисток. Парнишка во все глаза глядел на окровавленного человека в баке.

— Ну что уставился, — сказал Денис, — помоги выбраться.

Парнишка поставил ведро и протянул ему руку.

Кто сказал, что обкомовский распределитель умер? Кто сказал, что минуло время бесплатной колбасы выделяемой передовым участникам битвы за светлое будущее человечества, и отныне все и везде можно купить только за деньги? А рестораны, казино и девочки, дивные девочки с тонкими опытными пальчиками и гладко выбритым лобком, — в каком ресторане с мэра или губернатора возьмут деньги?

Так или примерно так, должен был думать мэр города Чернореченска Геннадий Курочкин, спускаясь с крыльца ресторана «Сирена» в самом превосходном расположении духа.

Ввиду присущей ему застенчивости господин Курочкин вышел из кабака через задний ход, не желая смущать своей особой какого-нибудь припозднившегося шахтера или иного отброса общества, который мог бы заинтересоваться: а на какие такие шиши гуляет мэр города в самом дорогом бандитском кабаке, и не эти ли самые шиши были направлены в город в помощь бедствующим шахтерам? Хотя, как уже сказано, мэру все было предоставлено бесплатно, не считая рулетки в задних комнатах, да и с рулеткой дело; обошлось. Мэр просадил не больше трехсот долларов, а что такое триста долларов в наши дни для мэра, господа?

Не далее как вчера господин Курочкин подписал распоряжение о введении какого-то нового налога, называлось- налог на содержание футбольной команды, а поскольку футбольной команды в городе отродясь не было, налог шел прямиком во внебюджетный фонд города. А фонд этот мэр не без веских на то оснований рассматривал как свой собственный карман.

Ночь была дивная- теплая августовская ночь, и звезды с небес перемигивались со сверкающей вывеской «Сирены», далеко-далеко, на разъезде, гудел безутешный тепловоз на перегороженном шахтерами пути, и из распахнуты окон крутого кабака орал на весь мир Май Джексон.

Авто мэра мягко подъехало к самым ступеням ресторана, и телохранитель Курочкина, обогнув патрона, предупредительно распахнул заднюю тонированную дверцу.

В следующую секунду раздался легкий шум, словно кто-то открыл бутылку с шампанским, и Курочкин увидел, как его телохранитель согнулся напополам и медленно-медленно осел на тротуар.

Дверца авто распахнулась, и из нее выскочил человек в черной маске. Охранник попытался было подняться, но черный человек ударил его обеими ладонями по ушам, охранник повозился. и окончательно затих.

В два прыжка человек достиг парализованного от страха мэра и врезал ему наотмашь так, что тот отлетел к стене, как несомый ветром тополиный пух.

— Тебе сказали, чтобы прекратил стачку? — справился неизвестный, деловито тыча мэра мордой в асфальт. — Тебе сказали, что с тобой то же будет, что с пикетчиками? Сказали, а? Мэр только хныкал и пускал слюни. Налетчик рывком поднял Курочкина на ноги. Тем временем из машины появился второй бандит, тот, который играл роль шофера. Он был в кожаной куртке, джинсах и шерстяной шапочке с прорезями, сквозь которые блестели дьявольским огнем глаза.

Бандит подошел к мэру, распятому в мощных лапах своего сообщника, и сказал:

— Поехали. С тобой кое-кто поговорить хочет. Мэра подхватили под руки и потащили к автомобилю. В следующую секунду за спиной Шерстяной Шапочки вырос третий. Он вылез из роскошного темно-зеленого внедорожника, припаркованного на самом углу пятачка, и мэр поначалу было решил, что третий тоже заодно с похитителями.

Но третий, вместо того, чтобы начать мучать мэра электрошокером, или зажигалкой, или иным предметом, произведенным народным хозяйством в целях повышения благосостояния трудящихся, взял Шерстяную Шапочку за плечо, развернул к себе и молча нанес такой удар в челюсть, что злоумышленник покатился по ступеням, точно сбитая камнем груша.

Другой бандит выпустил мэра и полез было за стволом, но рука неожиданного спасителя провернулась в воздухе, пистолет, выбитый блоком, блеснул рукоятью и отлетел куда-то прочь. Бандит выбросил вперед ногу — и не попал, а новоприбывший, напротив, очень ловко угодил ему в ту развилку, из которой растут ноги.

В следующую секунду мэр краем глаза заметил, как первый из злоумышленников выхватывает из-за пояса бесчувственного телохранителя игрушечный армейский «марголин» и вскидывает руку.

Незнакомец сшиб мэра и покатился с ним за ближайший мусорный бак: что-то дзинькнуло, свистнуло, и, перекрывая грохот музыки, в ночной тиши завизжали колеса трогающегося с места «ауди».

— Рвем когти! — закричал один из злоумышленников, и другой белкой рванулся из-под забора, запрыгивая в пятящийся задом автомобиль.

Телохранитель мэра вяло зашевелился, а потом со стоном сел и принялся ощупывать свой затылок.

Спустя час Денис Черяга сидел в широких креслах в кабинете мэра. Для градоначальника голодающего Чернореченска служебное обиталище Курочкина выглядело довольно неплохо: жемчужно-серые стены, хрустальная лампа и длинный стол для заседаний, обставленный покойными кожаными креслами.

Городское УВД набилось в кабинет в огромных количествах. Начальство развило бешеную деятельность: в городе был объявлен план «перехват», никаких результатов, разумеется, не давший. Машину мэра нашли через полчаса: она плавала кверху брюхом в Осинке, — злоумышленники въехали на машине на мост, пятый год строящийся через реку, и оттуда, со строящегося моста, ее и спихнули.

Нашли и шофера, валявшегося неподалеку от «Сирены» без сознания. Прибежал выразить соболезнования сильно набравшийся Константин Никишин, директор «Чернореченскугля», набились откуда-то два почти трезвых корреспондента, и господин мэр сказал в микрофон:

— Я расцениваю покушение как провокацию со стороны московских спецслужб. На городскую администрацию давят, потому что она поддерживает справедливые требования шахтеров и не желает идти на поводу грязных чиновников из Москвы, пытающихся нашими руками потушить тот пожар, который они зажгли своей безответственной экономической политикой.

Руки мэра слегка дрожали, и свет юпитеров дробился в золотом кольце с одиноким бериллом- камнем, приносящим владельцу счастье. Отчего-то мэр очень любил это кольцо и всегда таскал его на пальце.

Черяга потихоньку открыл дверь и вышел в темный коридор.

На фоне черного квадрата окна красным тлел кончик сигареты. Черяга подошел поближе. Зам. начальника городского УВД, Ваня Петраков, курил в полном одиночестве. Из кармана Петракова торчала бутылка водки, и судя по запаху, доносившемуся от мента, большая часть бутылки уже была употреблена в дело.

— Ну что, спаситель, — спросил Петраков, — чего оторвался от коллектива?

Черяга не ответил.

Город за окном казался мертвым: улицы с погасшими фонарями были погружены во тьму, и редкие квадраты освещенных окошек были похожи на прорехи в огромном черном холсте.

— Слушай, насчет московских агентов, это он серьезно? — спросил Черяга.

— А ты как считаешь?

— Не справился бы я со спецагентами, — усмехнулся Черяга. — Уделал бы меня спецагент одной левой.

Петраков с интересом оглядел следака.

— А ты у нас самокритичный москвич.

— И кто же это были?

— Не знаю. Как-то так меня смущает, что во всей этой истории единственными пострадавшими были шофер и охранник. А наш дорогой мэр отделался больше моральным потрясением. Если, конечно, он потрясся.

— Вы хотите сказать, что это была инсценировка? Но зачем?

— Ну… приедет в город комиссия, начнет выяснять, кто виноват. Нагрянет к шахтерам, шахтеры начнут орать: «Директор — сволочь, мэр — негодяй». Комиссия что, разбираться будет? Ей кость надо народу кинуть, она директора снимет, а мэру велит подать в отставку. А теперь что комиссия услышит? «Мэр — наш заступник, его москвичи чуть за нас не убили!» Ради таких лестных слов можно и с синяком под глазом походить.

Петраков вытащил из кармана бутылку и, не скрываясь, стал пить из горлышка. Черяга хотел было прочитать ему краткую лекцию о вреде алкоголя, но потом передумал и тихо пошел вниз по мраморной лестнице с пустой нишей, где когда-то стоял бюст певца Чернореченска Панфеева, осененный переходящим красным знаменем.

— Даня! Данька! Проснись!

Черяга невнятно забурчал и открыл глаза.

Он лежал дома, в покойной перине, такой огромной, что можно было утонуть в ней целиком, — и перина эта мягко обволакивала все синяки и ушибы, заработанные им вчера как при выяснении отношений с Негативом, так и в драке с неизвестными злоумышленниками, покушавшимися на мэра.

— Данька! Вставай! Там за тобой от мэра приехали!

Денис окончательно проснулся и перевернулся на спину.

Мать трясла его и будила, и рядом в проеме двери с ноги на ногу переминался здоровый бугай-шофер.

Водитель повез Черягу, противу ожидания, не в мэрию, а к трехэтажному кирпичному особняку в Алаховке. По документам особняк принадлежал дочери Курочкина, учившейся в настоящий момент в Калифорнии. Каким образом девятнадцатилетняя дочка заработала деньги на трехэтажный особняк, документы умалчивали.

По пути Черяга проехал мимо единственной городской гостиницы, расположенной на левом берегу Осинки. Возле гостиницы стояла толпа людей со знаменами и лозунгами. Судя по содержанию лозунгов, толпа требовала выдачи московских спецагентов, которые вчера ночью устроили покушение на дорогого ей мэра. Черяга вспомнил, что вчера мэра на рельсах крыли почем свет стоит и подивился изменчивости людских настроений.

Городской глава принял своего ночного спасителя на просторном балконе с видом на Осинку и металлического болвана. Плетеный стол на балконе был уставлен яствами, подобающими скорее не завтраку, а ланчу, и был городской глава не один — рядом намазывал черной икрой свежую булочку товарищ Луханов, храбрый деятель профсоюзного движения.

Не успел Денис поразмыслить над тем, что в сем гостеприимном месте делает вожак рабочего класса, как Луханов отложил свой бутерброд, вскочил с удивительной для его веса поспешностью и закричал:

— Денис Федорович! Вы представляете — у меня вчера обстреляли окна!

— Когда? — осведомился Денис.

— Ночью! Через час после того, как пытались похитить Геннадия Владимировича!

— И что — вы полагаете, это как-то связано?

— И думать нечего! Есть люди, которые заинтересованы в том, чтобы шахтеры прекратили забастовку. Люди, которые звонили нам с Геннадием и угрожали!

— Но ведь вчера вы не думали, что вам звонили те же самые люди, которые расстреляли пикет, — возразил Черяга, — вы даже, помнится, винили в этом независимый профсоюз.

— Сразу после обстрела мне опять позвонили, — сказал Луханов, — и сказали, что в следующий раз стрелять будут из гранатомета, если я не прекращу забастовки.

Мэр воздел руки.

— Как будто я или Валентин Юрьич можем прекратить забастовку! Потом спохватился.

— Да вы садитесь за стол, Денис Федорыч! Позавтракаем, чем бог послал.

Бог послал мэру Чернореченска значительно больше, чем он послал шахтерам, и на некоторое время за столом воцарилась тишина, прерываемая лишь звуком ожесточенно жующих челюстей, — трое взрослых мужчин поглощали свежие кусочки белого хлеба, увенчанные черной икрой да белой рыбой да хрустели огурчиками.

— А вам, Геннадий Владимирович, звонили тоже? — полюбопытствовал Денис, отправляя в рот хрустящую корейскую капусту.

— Да, несколько раз. Мужской голос. Антиопределитель номера…

— Когда звонили первый раз?

— Через два часа после расстрела пикета.

— Вы никого не известили? Мэр пожал плечами.

— Я очень испугался, но утром мне позвонили еще раз, а потом еще. И каждый раз это были все новые голоса, которые брали ответственность на себя и угрожали выдрать мне яйца, если забастовка не кончится. К обеду мне уже хотелось смеяться. В конце концов, на дороге скопилось тридцать семь поездов, свыше четырехсот вагонов — считайте, двести фирм и предприятий ждут свой товар. Все они готовы эту забастовку зубами загрызть. Любой из этих фирмачей мог решить, что это классная возможность — лишний раз попугать шахтеров. Авось да выгорит. Мне позвонили раз восемь.

— И среди восьми фальшивых звонков затесался один настоящий?

Мэр кивнул.

— Вы можете предполагать, от кого был настоящий?

— Тут и думать нечего, — заявил мэр, — это дело рук Извольского.

— Кого?

— Ахтарский металлургический комбинат.

— А, тот самый директор, который любит ездить на джипе?

— Да.

— Он связан с бандитами?

— У него действительно отчаянная ситуация. Денис Федорович. Когда у него кончится кокс, заводу конец.

— И какие признаки того, что это Извольский?

— Помилуйте, он мне раз пять звонил. Требовал послать городской ОМОН для расправы с шахтерами. Последний раз заявил, что… н-да, как бы вам сказать… Если бы в России проводился чемпионат по матюгам, Железный Славик непременно бы вышел в финал… в общем, смысл был такой, что если демонстрацию не разгонят, я еще об этом пожалею.

— А почему вы считаете, что во вчерашней истории не мог быть замешан Негатив?

— Ему-то что в забастовке? — удивился мэр.

— Ну как же. Негатив связан с директорами шахт. Директорам шахт забастовка угрожает потерей работы, комиссиями из Москвы и даже уголовным преследованием. Разве они не могли попросить Негатива пугнуть шахтеров?

— И застрелить при этом собственного солдата?

Черяга промолчал. Относительно смерти Вадика у него уже сложилось смутное, но весьма неприятное для Негатива мнение. Было у Черяги такое чувство, что Негатив особенно не жалел, что Ольга из невесты так и не стала женой.

— Денис Федорович, — сказал мэр, — поверьте моему опыту местного жителя. То, что вы говорите — это неправильно. Понимаете, наши шахты убыточные. Без государственной дотации они существовать не смогут. А дотацию без забастовки не выбьешь. Поэтому в конечном итоге даже директор заинтересован в забастовках.

— Но Никишина снимут из-за забастовки!

— Ну и что? Снимут и опять поставят. Его уже три раза снимали. Снять-то его снимут, а деньги он получит.

Черяга исподлобья взглянул на профсоюзного лидера. «Так вот почему ты так хорошо ладишь с директорами», — подумал он про себя.

— Ну хорошо. А почему именно Извольский, а не сами железнодорожники? У них убытки уже за сколько перевалили?

— За сорок миллионов.

— Так почему не они?

Луханов и мэр видимо замялись.

— А что железнодорожники? Им это только выгодно, — вдруг брякнул мэр.

— Пикет выгоден? — изумился Черяга, — вы же сами говорите, что тридцать поездов у города стоят.

— Тридцать стоят, а тридцать прошли по обходной ветке. Как вы думаете, на каком основании одни стоят, а другие идут?

Черяга подумал:

— Взятки, что ли, дают? Мэр усмехнулся:

— Ну можно сказать, что и взятки. А Луханов неожиданно прибавил:

— Компания есть такая — «Карго-полис».

— Простите?

— Вы когда груз везете, — спросил Луханов, — вы с кем договор о перевозке заключаете?

— С железной дорогой.

— Ну да. Можете и с железной дорогой. Но вот что характерно — если вы везете, к примеру, уголь железной дорогой, то до границы России вы его довезете за 15 долларов тонна. Тариф такой. А фирма «Карго-полис» довезет его вам за 5 долларов тонна. Так с кем вы заключите контракт?

— С «Карго-полисом», — ответил Черяга. — Пусть он везет.

— Ну, «Карго-полис» грузов не возит, — улыбнулся Луханов, — он просто продает вам свой тариф. За 12–13 долларов. Все равно дешевле.

Черяга ошеломился.

— То есть «Карго-полис» ничего не возит, но с каждой провезенной по дороге тонны имеет 6 долларов? — спросил он.

— Вы необыкновенно точно уловили суть процесса, — сказал Луханов. Остается добавить, что акционерами этой конторы являются высшие чиновники Министерства путей сообщения, и вам станет ясен источник необыкновенных привилегий фирмы «Карго-полис, лтд», зарегистрированной на острове Мэн- центре российских железнодорожных перевозок.

— И почему забастовка МПС на пользу? — спросил Черяга.

— Ну не то чтобы на пользу, — сказал Луханов, — но вот как вы думаете: если вы везете в вагоне кокс, и вагон этот принадлежит вашему заводу, и если кто-то везет в другом вагоне женские прокладки, и другой вагон принадлежит «Карго-полису», то который из вагонов из-за забастовки будет стоять, а который пойдет по обходному пути?

Черяга рассеянно прихлебывал чай. Иногда он был рад, что занимается маньяками. А не работниками МПС, к примеру. Оба его собеседника наблюдали за ним с видимым беспокойством.

— А к Извольскому кокс не может приехать по обходному пути? — спросил Денис.

— В том-то и дело, что нет. По обходному пути можно ехать в Омск или Красноярск. А Ахтарск у нас в тупике. Извольский не может ни получить кокса, ни вывезти продукцию.

И мэр Чернореченска для удобства изобразил на салфетке две параллельные линии путей и отогнутый, как большой палец, ахтарский тупик.

— Ну хорошо, — сказал Денис, — предположим, что с пикетом так невежливо обошелся именно Извольский. Но почему он вздумал давить на вас?

Луханов развел руками.

— Ну как же, — я один из организаторов забастовки…

— Но ведь вы, Геннадий Владимирович, — вы не организатор забастовки? — и Денис вежливо повернулся к мэру.

— Я… не… — мэр неожиданно смутился.

— Город, конечно, получит выгоду от забастовки, — пришел на помощь Луханов, — если шахтерам заплатят зарплату, то подоходный налог с этой зарплаты пойдет в городской бюджет. А если подоходный налог пойдет в бюджет, то Геннадий сможет выдасть деньги врачам и учителям.

— Понятно, — сказал Денис, — вы, господин мэр, за забастовку, потому что забастовка поможет наполнить местный бюджет?

— Это Извольский может так считать, — запротестовал мэр, — я не могу полностью разделять требования рабочих. Но когда Извольский звонит мне и требует разогнать пикетчиков, я, конечно, не буду этого делать, потому что я сочувствую рабочим. Они добиваются справедливых целей, но беззаконными методами.

— Очень великодушная формулировка, — усмехнулся Черяга. — Но чем же я могу вам помочь?

— Съездите в Ахтарск. Поговорите с Извольским. Пригрозите ему чем-нибудь, в конце концов!

— А почему я?

— А кто еще? Негатив? Он, наверное, с удовольствием принялся бы за разборку. Но вы, наверное, как представитель Генпрокуратуры не хотите, чтобы мы обращались к бандиту?

— А милиция?

— Лучшие представители местной милиции состоят на службе у Негатива, ответил мэр, — худших туда не берут. Наша милиция, конечно, годится для того, чтобы собирать дань с ларечников и шмонать пьяных, но это все, для чего она годится.

— Все, что от вас требуется, — вмешался Луханов, — это всего лишь объяснить Извольскому, что Москва в курсе его фокусов. Вы в данном случае представитель федеральных властей.

— Я в отпуске.

— Вот именно. Поэтому вы как бы и представитель, и не представитель. Вы можете действовать как лицо официальное, когда нужна официальность, и как лицо неофициальное, когда она вредна. Вы очень удачная кандидатура, Денис Федорович. К тому же- ведь вы бы хотели посмотреть в глаза человеку, который приказал застрелить вашего брата?

Денис пристально посмотрел на мэра.

— Да, конечно, — сказал он меланхолично, — я очень хочу посмотреть в глаза человеку, по приказу которого убили моего брата.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ВЕЛИКИЙ ГЕРЦОГ АХТАРСКИЙ

В былые времена Ахтарск и Чернореченск ничем не отличались друг от друга: оба были ударными комсомольскими стройками, возводимыми с помощью заключенных; в обоих центральная улица называлась улицей Ленина и по обе ее стороны тянулись одинаковые панельные девятиэтажки, с торцами, украшенными кирпичной мозаикой на темы труда и мира. Дома эти были предметом зависти обитателей балков и вечным источником мучений для тех, кто в них жил.

Даже литературная их судьба была одинаково завидной.

Чернореченск воспел в своем двухтомном романе маститый прозаик Панфеев. Ахтарску пламенный певец революции Владимир Маяковский посвятил стихотворение про город-сад. Правда, сада в городе так и не построили: вместо сада комбинат окружали невзрачные пятиэтажки и гигантские лужи, в одной из которых, по местному преданию, затонул БелАЗ.

Разве что воздух в Ахтарске был заведомо хуже чернореченского и состоял из равных частей формальдегида, диоксида азота, серного газа и окиси углерода. А количество мышьяка в атмосфере сводило с ума стоматологов: предписанные дозы мышьяка, положенные в зуб, не убивали нерва из-за привычки горожан к данному химическому элементу.

Денис посещал Ахтарск первый и последний раз в возрасте пятнадцати лет, будучи призван на областную математическую олимпиаду, и посещение это укрепило его в уверенности, что все города Союза выглядят одинаково. Сейчас он с изумлением заметил великую разницу. Чернореченск, казалось, так и застыл в сонной неподвижности с семидесятых годов. Город только разрушался — сыпались наличники с рассохшихся окон, ползли вширь трещины на мостовой, памятник Шахтеру на окраине потемнел под дождями, и на фоне этого всеобщего запустения ярко и бесстыдно выделялись черепичные крыши господской слободы за рекой да ресторан «Сирена». Не то Ахтарск.

Рыночная экономика пошла городу явно на пользу: вдоль улиц тянулись пестрые вывески, здание школы, в которой семнадцать лет назад проходила областная олимпиада, сверкало свежей краской, и на месте снесенных балков опять-таки кипела стройка. Только строили не коттеджи для директоров, а три здоровенных тринадцатиэтажных хоромины улучшенной планировки, таких высоких, что верхние этажи, казалось, уходили за висящий над городом смог.

На траверзе Юргичей, в пяти километрах от Ахтарска, Черягу подрезал такой же темно-зеленый внедорожник, — за спущенным стеклом мелькнул холодный властный профиль человека в жемчужно-сером костюме, на Дениса плеснуло волной громкой классической музыки. Водитель в «мерсе» был один — но вслед за ним со свистом пролетели две «беэмвухи». которым для полного антуража не хватало только пулемета на крыше.

Денис вспомнил, что у Вячеслава Извольского, директора Ахтарского металлургического, такой же «мерс», и невольно покачал головой: тяжелая тачка делала почти что полтораста километров по дороге, ремонтировавшейся в последний раз вскоре после завоевания Ермаком Сибири. Да и то Ермак до здешних мест не дошел.

Денис невольно вспомнил то, что слышал о Вячеславе Аркадьевиче Извольском.

Извольский был человек еще молодой, — ему едва стукнуло тридцать четыре года. Он взлетел на заводской небосклон стремительно, и как всегда при столь стремительном взлете, дело не обошлось без кидалова.

Предыдущий директор, начинавший еще чуть не во времена Маяковского, правил комбинатом, как своей вотчиной, с семидесятого года. Он знал всех в Москве и в области, выбивал в Госплане гигантские кредиты на переоборудование завода, парился в бане с первым секретарем обкома, кормил рабочих мясом с собственных подсобных хозяйств, и только в одном Крыму выстроил два пансионата: «Металлург» и «Кузнец». С началом перестройки этот зубр социализма растерялся и захлопал глазами. Все детские садики, которые он так любовно строил и содержал, вцепились мертвой хваткой в баланс комбината и потянули его на дно. Подсобные хозяйства оказались убыточными, крымские пансионаты конфисковали, первый секретарь обкома слетел за сочувствие ГКЧП и на его место водворился новоназначенный демократ с непонятным титулом «губернатор». Подоспела приватизация, и зубр не знал, что делать.

Тогда-то к нему подкатился молодой Славик Извольский. Извольский трудился на комбинате с шестнадцати лет, заработал комсомольской работой путевку в Плехановку, и в 1990 году с триумфом вернулся в Сибирь начальником цеха и секретарем партячейки. Слава Извольский объяснил, что надо было делать, и вышло так: надо было учредить фирму, которая торговала бы ахтарским металлом. Завод продавал бы фирме металл за полцены, фирма продавала бы его за рубеж за полную стоимость, а на разницу в ценах фирма скупала бы у рабочих акции приватизированного предприятия.

Сказано — сделано. Учредили фирму и во главе ее поставили, разумеется, умницу Извольского. Генеральный директор завода, воспитанный в строгих социалистических правилах и нет-нет да поминавший 37-й год, забрал себе в фирме 25 процентов, а остальные отдал Извольскому. Никакого греха директор в этом не видел, так как был в городе царь и бог, — а если очередной ГКЧП победит и начнет разбираться, кто там как скупает российские предприятия, то вот он, Извольский, козел отпущения.

Дела у фирмы, названной «АМК-инвест», шли хорошо: денег у нее было много, а у рабочих денег было, наоборот, мало, так как тех бабок, которые фирма платила заводу за металл с полугодовой задержкой, на зарплату не хватало. А так как денег на зарплату не хватало, рабочие с охотой продавали фирме акции, и получали за них те самые деньги, которые должны были получить в качестве зарплаты.

Так продолжалось года полтора, до очередного акционерного собрания, на котором на должность директора было выдвинуто две кандидатуры: старый директор и господин Слава Извольский. Вторая кандидатура была, разумеется, чистой формальностью, потому что как это так: не переизбрать директора, который вот уже двадцать лет всем в городе командует? Это все равно что не переизбрать товарища Ким Чен Ира.

И вот приходит день собрания, и все рабочие в зале радостно голосуют за старого и любимого вождя — а директором избирают Славу Извольского.

Потому что 80 % акций АМК принадлежит фирме «АМК-инвест», а 75 % «АМК-инвеста» принадлежит Славе Извольскому, и «АМК-инвест» голосует за то, чтобы директором комбината был Вячеслав Извольский.

Директор разинул было рот — но Извольский сунул ему в разинутый рот миллион баксов и намекнул, что миллион баксов в кармане вещь более приятная, чем пуля от «макарки». Директор, поразмыслив, с такой позицией согласился и даже остался на заводе в роли свадебного генерала — председателя Совета директоров.

За несколько лет, проведенных у руля третьего по величине российского металлургического комбината, тридцатилетний Извольский прославился по области своими выходками. Он импортировал красавицу-жену из Петербурга и развелся с ней через шесть месяцев. Он швырялся телефонами в секретарш, и чтобы ему было сподручней это делать, потребовал удлинить телефонный провод. Во время аварии на пятой домне, когда сошел с рельс и опрокинулся чугуноковш, груженный тремястами пятьюдесятью тоннами жидкого чугуна, он работал вместе с пожарниками, изгваздав изысканный костюм от Версаче и изрядно обгорев. Великорусским матерным Вячеслав Извольский овладел в таком совершенстве, что, будучи как-то спрошен об экономической политике правительства, он умудрился эту политику охарактеризовать совершенно исчерпывающе и с захватывающими анатомическими подробностями, но в областной телепрограмме всю данную Извольским характеристику пришлось заменить сопранным писком.

Последним достижением Вячеслава Извольского стало личное участие в ралли «Париж-Дакар». Извольский со своим штурманом уже благополучно добрался до Хартума, где его и настигло известие о том, что Европейский банк реконструкции и развития и американский Эксим-банк отказываются выделить его заводу уже почти просватанный кредит для сооружения второго по величине в Европе прокатного стана.

Извольский плюнул на ралли, купил в ближайшем «дьюти-фри» хороший костюм и спешно вылетел в Лондон. Ботинки он купить забыл и потому явился на встречу в ЕБРР в прекрасном кашемировом костюме за тысячу долларов и потрепанных, как у панка, кроссовках. На банкиров это произвело незабываемое впечатление, и переговоры о кредите возобновились к выгоде Извольского.

К этому времени Вячеслав Извольский заработал себе массу прозвищ. Наиболее распространенными были Великий Герцог, Железный Славик и Сляб.[2]

К старому пятиэтажному зданию заводоуправления был приделан сверкающий стеклянный козырек, и оттого здание неуловимо напоминало бабу в кокошнике и в джинсах. Площадка возле заводоуправления вся, на сотни метров, была заставлена «Жигулями» и «Волгами», столь резко контрастировавшими с пустыми улицами Чернореченска. Перед самым стеклянным входом красно-белые столбики очерчивали стоянку для избранных: на стоянке в ряд тянулись черные «ауди», и там же стояли две «беэмвухи» с темно-зеленым «мерсом», столь нагло подрезавшим Дениса у Юргичей.

Денис медленно катился вдоль рядов автомобилей, ища место для парковки. Внезапно он затормозил: у самого входа в заводоуправление стояла беленькая «тойота королла», и садился в эту «тойоту» не кто иной, как добрый друг детства Иннокентий Стариков. Попугай Кеша. Первый зам Чернореченсксоцбанка.

Черяга замер. Белая «тойота-королла» неслышно завелась и скользнула от тротуара быстро и плавно, как акула скользит в сонной воде.

Ну что тут, в самом деле, такого необычного? Почему бы заместителю председателя главного чернореченского банка не навестить директора крупнейшего предприятия в соседнем городе?

Особенно если учесть, что банк держит счета угольщиков, и забастовка ему по этой причине не особенно нравится. А меткомбинат страдает от блокады железнодорожных путей, и забастовка ему опять-таки не по душе…

Пока Денис пялил глаза вослед другу детства, освободившееся после «тойоты» место тут же заняла чья-то «ауди». «Ну прямо как на Старой площади!» выругался про себя Денис.

В конце концов он пристроил машину напротив засаженного настурциями газона и прошел под козырек. У стеклянной двери скучала охранница с автоматом, проводившая удостоверение Черяги равнодушными глазами. На втором этаже секьюрити была не в пример прилежней: за аркой металлоискателя дежурили два омоновца, объяснившие Черяге, что ему нужен пропуск, а для пропуска необходимо позвонить секретарше Извольского.

Черяга пожал плечами и потянулся к телефону, который стоял тут же на тумбочке близ металлоискателя, но омоновец убрал телефон и объяснил:

— Это служебный. Идите звоните снизу.

Внизу, как помнил Черяга, стояли телефоны-автоматы, и жетонов для автоматов у Черяги не было.

Денис цапнул телефон и возмутился:

— Я сотрудник прокуратуры!

— А я сотрудник милиции, — гордо парировал омоновец.

И неизвестно, чем бы кончилась их перепалка, если бы в этот момент роскошная, светлого дерева дверь в дальнем конце коридора не отворилась, и в ней не показался тот самый человек в светлом костюме, который обогнал Черягу У Юргичей.

— Вячеслав Аркадьевич! — закричал Черяга.

Человек подошел к арке металлоискателя. За ним, как плотвички за щукой, побежали двое помощников с листочками в руках.

— Что такое? — спросил Извольский.

Ему было едва за тридцать, но из-за привычки к власти и к хорошей пище он выглядел куда старше: круглое и белое, как яичная скорлупа, лицо венчало заплывшие жиром плечи, и весь облик Извольского удивительно отвечал неофициально заработанной им кличке: Сляб.

— Вот, рвется к вам, — почтительно объяснил охранник, подавая Извольскому красную книжечку. Извольский прочел удостоверение, кивнул и отрывисто сказал:

— Проходите.

Кабинет Извольского был пуст и огромен: дубовый стол, заваленный бумагами, изгибался наподобие подковы, и с одной стороны к нему был приставлен столик поменьше, для посетителей.

Извольский, впрочем, к столу не пошел, а расположился в одном из мягких кожаных кресел, окружавших низенький кофейный столик в углу, бросив на ходу заскочившей в кабинет секретарше:

— Вера, сообрази нам чего-нибудь. Черяга опустился в другое кресло.

— Чем могу служить нашему столичному правосудию? — с некоторой иронией осведомился Извольский.

— А почему у вас слово «правосудие» вызывает такую насмешку? — немедленно спросил Черяга.

— А потому, Денис Федорович, что убытки моего завода от этой забастовки составляют уже пятнадцать миллионов долларов. И когда я заявил нашему областному прокурору, что собираюсь подать на шахтеров в суд, он в ответ закатил мне истерику и пообещал с моим заводом разобраться.

— Ну, в общем-то, я понимаю прокурора, — сказал Черяга, — еще ему вашего иска для полного счастья не хватало.

— А вы знаете, что этот прокурор — свояк гендиректора «Чернореченскугля»? И что сын его возглавляет фирму, которая получила от предыдущей администрации квоты на вывоз угля из России?

— Какие квоты?

— Квоты для оплаты региональной программы сотрудничества с фирмой «Лира». Фирма нам поставила оборудование на двести миллионов долларов. Для молокозаводов и прочих народохозяйственных объектов. Под гарантию федерального правительства. Чтобы оплатить оборудование, администрация вывозила через частные фирмы причитающийся ей в качестве налогов уголь. Вывезли на четыреста миллионов долларов, и все они за рубежом пропали. Оборудование поставлено. Лежит под кустом и гниет, и использовать его решительно невозможно, потому что оборудование это было сделано только что не в прошлом веке. Итого имеем: четыреста миллионов на чьих-то счетах, списанные станки, проданные России по сумасшедшей цене, и долг России за эти станки в количестве 200 млн. дол. Долг, который будем выплачивать все мывы, я, и мой завод. Вы думаете, эту штуку без ведома прокурора провернули? Или, если уж на то пошло, без ведома губернатора?

— А у вас документы по этому поводу есть? — спросил Черяга.

— А что документы? Вы следователь, вы и ищите. Поднимите договор с «Лирой», постановления губенатора о квотах, жалобы «Лиры» неоплату продукции… Только вы не будете этим заниматься.

— Почему?

— А потому что уже и без вас занимались. Знаете, сколько раз проверяли «Чернореченскуголь»? Последняя проверка областного КРУ аж две недели назад закончилась. Ничего, знаете ли, не нашли.

— Понятно. И поэтому, не имея возможности действовать законными методами, вы прибегли к незаконным.

— Что вы имеете в виду?

— Расстрел пикета.

— С чего вы взяли, что я имею к этому отношение?

— Это не я так считаю, а чернореченский мэр. Он приписывает покушение вашим подручным бандитам.

— Бред собачий, — сказал Извольский, — у меня нет подручных бандитов.

— Вы знаете, что вчера вечером покалечили охранника чернореченского мэра? И чуть не убили его самого?

— А вы знаете, что в этого мэра стреляли еще два месяца назад, когда ни о каких пикетах не было речи? Тоже я? Вы хоть знаете, что такое чернореченский мэр? У него раньше была сеть магазинов «Арика», так когда он к власти пришел, все эти магазины льготный кредит от городской администрации получили. Курочкин держал четверть торговли в городе, а теперь держит четыре четверти. Знаете, сколько народу его из-за этого хочет загасить? Кстати, об этом кредите в газетах писали. Тоже налоговая полиция приезжала — и тоже ничего, представьте себе, не нашли.

— Спасибо за информацию насчет мэра, — согласился Денис, отметивший про себя, что «газеты писали» о мэрском кредите не иначе как с подачи Извольского, — но проблема в том, что киллеры рассуждали с ним как раз о забастовке.

— И что? Это, извините, называется алиби. Кто убил мэра? «А вон те, которые против забастовки».

— И опять же-таки. Мэра еще не убили. И он сам полагает, что дело в забастовке.

— Он полагает? — расхохотался директор. — Это он вам, извиняюсь, очки втирал. Простите, запамятовал, как вас зовут?

— Денис.

— Так вот, Денис, у меня с господином Курочкиным отношения исторически не сложились. Не сошлись характерами на почве одного внесенного господином Курочкиным законопроекта, каковой законопроект предполагал обложить металлургические предприятия области 5-процентным налогом с выручки на нужды шахтеров.

— Он что — депутат областного собрания?

— И он депутат, и я депутат, и мне кучу денег пришлось потратить на то, чтобы этот закон зарубили.

— А шахтеры как же?

— Вы знаете, Денис, я плачу налоги. Я плачу тридцать пять процентов от прибыли. Четыре процента выручки.[3] Двадцать процентов НДС.

У меня нет лишних денег, которые я мог бы взять и отдать шахтерам. А у правительства нет других денег, кроме тех, которые оно взяло у меня и всех остальных.

Пухлые щеки Извольского порозовели. Крупные пальцы сжались в кулак. Директор по прозвищу Сляб явно сел на своего любимого конька. Голос его креп и ширился, и даже испуганные телефоны в кабинете замолчали, слушая любимого начальника.

— Если я правильно помню, — насмешливо продолжал Извольский, — то предприятие — это такая штука, которая зарабатывает деньги. А здешние шахты неприбыльны. Толстый пласт- в полтора метра — прибылен, добыча открытым способом — прибыльна, коксующийся уголь — прибылен. А здесь уголь энергетический, пласт восемьдесят сантиметров, а добыча в шахте, в которую только спускаться надо три часа. Понимаете- кончилось время угля. Наступило время газа. Потому что газ- это такая штука, что взял, проткнул дырку в земле, вставил трубу — по трубе свистит. А уголь зубами грызть надо.

— Так что же — пусть люди подыхают?

— А вы знаете, лет этак пять тысяч назад люди делали орудия из кремня. А не из металла. Вы вот представьте себе какое-нибудь доисторическое племя, и вылезает один бородатый в шкурах против другого бородатого в шкурах, и говорит: «Вот Вася делает теперь орудия из бронзы, а я — из камня. И у меня работы по этому поводу в убыток, оно все равно будет платить налоги с выручки. А для предприятий с разумной рентабельностью (кстати, во всем мире норма прибыли меткомбинатов не превышает 7–9 %) 4 % налогов с выручки — это 30–40 % прибыли.

нет. Пусть Вася возьмет половину своего заработка и отдаст мне, в качестве компенсации».

Если бы наши предки так рассуждали, где бы мы были сейчас? А все в том же каменном веке. Так почему мы ведем себя глупее дикарей? Почему мы спонсируем каменные орудия за счет железных? Сейчас здесь, в области, дешевле обогревать дома газом, а не углем! А мы этот уголь еще куда-то везти хотим!

Что такое субсидии угольщикам? Это деньги, которые украли у тех, кто работает хорошо, и отдали тем, кто работает плохо. Сидит каждый угольный директор и думает: чем хуже я буду работать, тем больше мне дадут денег.

Кому это выгодно? Тому, кто распределяет деньги. И по какой-то причине половина этих денег по дороге пропадает. В результате я загибаюсь от налогов, шахтеры загибаются от бедности, а чиновники жиреют. Только попросишь сократить субсидии, сразу вой: вы бедных шахтеров ограбили! Вы их работы собираетесь лишить!

А у меня второй год лежит проект нового прокатного стана. И если бы десятую часть того, что я в налогах заплатил, мне бы оставили — я бы этот стан выстроил. И работало бы на нем три тысячи человек. Пожалуйста, все шахтеры, которым восемь месяцев не платят — приходите ко мне и работайте на новом стане. И получайте тысячу баксов в зубы. Нет, так не пойдет. Мы У тебя деньги на прокатный стан заберем, девять десятых сами сожрем, а десятую часть отдадим шахтерам. А потом шахтеры от голода устроят забастовку, твой завод не получит кокса, батареи накроются, и завод можно будет закрыть. Ни стана, ни завода, ни шахтеров. Вот логика! Вот полет мысли! Вот экономическая прозорливость!

Пронзительный писк телефона прервал поток директорского красноречия. Извольский схватил трубку.

— А? Да?

И, немного погодя:

— Нет, не могу! Занят! Пусть ждет в предбаннике!

Шваркнул трубку на стол и вдруг неожиданно вынул из стола красную пластиковую папку.

— Держите!

— Что это?

— Документы по программе «Лира». И еще кое-что.

Денис заинтересованно листал страницы.

— А по поводу этого закона в помощь шахтерам, который предлагал ваш мэр, продолжал директор, — от этого закона мой завод бы подох, а шахтерам, будьте уверены, ни копейки бы ни перепало. Что в областной бюджет попало, то пропало. А отличительной чертой законопроекта было поступление денег даже не в бюджет, а во внебюджетный фонд областной администрации, смысл и предназначение которого покрыты мраком неизвестности.

Извольский замолчал и вдруг неожиданно сказал:

— Черяга. Денис. Мне откуда-то ваша фамилия знакома.

— У меня брата позавчера убили, — ответил Денис, — когда стреляли по пикету.

Каменное лицо Извольского ничуть не изменилось.

— Приношу соболезнования, — сказал он, — только я этого не делал. Там, говорят, какие-то отморозки подъезжали на «беэмвухе»…

— «Беэмвухе» или «мерсе» с ахтарскими номерами, — подтвердил Денис, почему бы вам не отдать приказ их отыскать?

— Отдать приказ? Я руковожу заводом, а не УВД.

— В самом деле? Но судя по рассказам о том, как гаишники перекрывают для вас трассу, вы руководите в городе очень многим. В том числе и УВД.

— Отдай папку, — сказал Извольский.

— Что?

— Папку с «Лирой» отдай, твою..! Я не затем за эти документы платил, чтобы копия лежала на столе чернореченских бандитов!

Кровь бросилась Черяге в лицо.

И неизвестно, что бы он ответил директору, если бы в этот момент дверь кабинета не распахнулась, и на пороге не показалось новое действующее лицо: крепкий парень лет тридцати с кошачьей походкой борца и крутыми, как круг пошехонского сыра, плечами.

— Ну шо ты меня в предбаннике маринуешь? — сказал парень, — я тебе что, мэр?

Извольский отчаянно взглянул на следователя и густо покраснел. Смотреть на краснеющего Извольского было так же удивительно, как смотреть на краснеющего гепарда.

— Всего хорошего, — сказал Черяга, вставая, — вы, Вячеслав Аркадьевич, кажется, сказали, что с урками не водитесь. Сей субъект, очевидно, является плодом моего собственного воображения. Имею честь оставить вас наедине с моей галлюцинацией.

И прежде, чем Извольский успел опомниться, вышел из кабинета, сжимая в руках красную папку.

Едва за следователем захлопнулась дверь, Извольский в бешенстве обернулся к новому посетителю и заорал:

— Я сказал- подождать в приемной? Если я говорю — ждать в приемной, ты будешь ждать в приемной! И мэр будет ждать в приемной! И представитель президента будет ждать в приемной, понял?

Водянистый взгляд новоприбывшего смерил директора с ног до головы.

— Понял, — сказал он, — а только вчера ко мне Кунак приходил. Предъяву делал.

— Какой такой Кунак?

— От Негатива. Зачем, спрашивает, Чижа завалили?

— Какого Чижа? — с досадой сказал Извольский.

— Вчера двоих загасили, забыл? Один шахтер, а другой Чиж — бригадир Кунака. Он пикетчикам рубон вез.

— А я тут при чем? Я тебя что, людей Негатива убивать просил?

— Да не кипишуй! Кто же знал, что он под хлеборезку сунется… В общем, недовольны ребята. На разбор зовут.

— Это твои проблемы.

— Что значит — мои? Мне, что ли, эта забастовка мешает?

— Слушай, Премьер! Ты мне обещал, что пикетчиков к завтрашнему утру не будет? Обещал? — спросил Извольский. — Где твои обещания — в жопе?

— Ну значит так, — усмехнулся Премьер, поднимаясь, — будет разбор, я скажу, что все в норме, перед Негативом извинюсь, а за Чижа, пардон, тебе штраф платить.

— Что значит — мне? Его кто убил? Я?

— Заказывал — ты. По понятиям — и платить тебе. Я тебя защищать не буду. Ты меня за лоха держишь. Сначала подписал на пикетчиков, а теперь — в кусты?

Лицо Извольского побледнело от ярости.

— Я ни в какие кусты не лезу, ясно? Ты мне обещал снять пикеты- ты их снимешь. А если ты меня сдашь своим коллегам по цеху, то мне Могутуев знаешь как давно предлагает холку тебе намять?

Могутуев был начальник городского УВД.

— И как же я пикеты сниму? — спросил Премьер.

— Это твои проблемы. Я тебя не спрашиваю, как мне сталь прокатывать?

Премьер повернулся и пошел к выходу.

— И еще одно — сказал Извольский, — этот следователь, который из моего кабинета вышел, разузнай про него. На кого он работает и захочет ли работать на меня.

— Вряд ли.

— А?

— Вряд ли он на тебя захочет работать, — пояснил Премьер.

— Почему?

— Потому что зовут его Черяга Денис Федорыч.

— И что?

— А потому что это братан Чижа. Старший.

Спустя пять минут после ухода на столе Извольского замигала лампочка селектора, и тонкий голосок секретарши сказал:

— Вячеслав Аркадьевич! К вам Мисин!

Мисин был владельцем магазина компьютерной техники и школьным приятелем Извольского. Деньги на обзаведение он получил от карманного заводского банка.

— Я занят! — сказал Извольский, но в эту минуту дверь кабинета распахнулась, и Мисин показался на пороге. Был он растрепан и изумлен, и глаза его за черепаховыми очками готовы, казалось, были наполниться слезами.

— Ну что такое? — с досадой спросил гендиректор.

— Слава! Ко мне пришли ребята Премьера, сказали, что я им должен!

— Извини, Сашок, — сказал Извольский, — ты со своими долгами разбирайся сам.

— Да не в том смысле должен! Сказали, что мне надо им платить! Все на нашей улице платят — и мне положено!

Извольский мгновение помолчал.

— Слушай, а при чем тут я?

— Но я же… я же никогда не платил! Ты — моя «крыша»!

Лицо Извольского ничего не выражало.

— Ты что-то перепутал, — сказал он, — я директор завода, а не охранного предприятия.

Мисин несколько секунд молчал. Глаза его растерянно мигали.

— Значит, это правда? — спросил наконец Мисин.

— Что?

— Что ты нанял Премьера разогнать шахтеров? А за услугу отплатил нами… всеми нами… Рука Извольского легла на перемигивающийся огоньками селектор.

— Ты сам уйдешь? — спросил директор. — Или мне охранников позвать?

Мисин поднял глаза на школьного приятеля. Извольскому было нелегко выдержать этот взгляд. Но он выдержал.

— Зря ты это делаешь, Слава, — тихо сказал Мисин, — . зря ты связываешься с ворами. Они тебя до костей сожрут. Они тебе еще Никишина не забыли.

Повернулся и вышел из кабинета.

Шикарный кабинет директора комбината находился в торце недлинного просторного коридора. Справа и слева шли кабинеты замов. У самого конца коридора табличка возвещала: «П.Е.Чаганин — председатель совета директоров».

Это был кабинет бывшего генерального директора комбината, ныне оставленного на заводе приживальщиком.

Черяга подумал и вошел внутрь. В приемной Чаганина сидела такая же хорошенькая секретарша и мурлыкал такой же мощный компьютер. Разница была только в том, что в приемной Извольского стояла очередь, как за колбасой, а в приемной Чаганина не было ни одного человека. Секретарша, казалось, была настолько удивлена появлением Черяги, что выпустила из рук мышку, и из компьютера тут же донесся чей-то громогласный вопль.

— Ну вот, — с упреком сказала секретарша, глядя на нежданного посетителя, — опять меня убили.

— А можно поговорить с Петром Евграфовичем, — спросил Черяга, не представляясь.

— А его здесь нет. Он на Воронина.

— На Воронина — это другой офис?

— Да нет, дома он.

Черяга украдкой взглянул на часы: была половина двенадцатого.

— И сегодня он не появится?

— Да вряд ли, — пожала плечами секретарша, — или передать чего?

— Не надо. Я позже зайду, — промолвил Черяга и вышел из пустого предбанника, чем-то неуловимо напоминавшего склеп.

Спустя двадцать минут темно-зеленый «мерс» остановился у автобусной остановки на улице Воронина. Улица, на беду Черяги, оказалась длинной и застроенной сплошь девятиэтажками, и Черяга даже пожалел, что, не желая привлекать к себе внимание, не спросил адреса бывшего генерального.

На остановке двое мальцов в драных штанах пили из горлышка кока-колу, да толкся пожилой пенсионер с сеткой.

— Эй, ребята, — Черяга высунул голову из «мерса», — а где здесь Чаганин живет?

Молодое поколение ничего про Чаганина не знало, а пенсионер тут же откликнулся:

— А прямо и в подворотню, сынок, сразу за магазином «Молоко». Он со мной в соседнем доме.

Черяга галантно предложил подвезти пенсионера, и тот опасливо взгромоздился в его автомобиль. В сетке жалобно звякнула бутылка кефира.

— Как жизнь, дед? — полюбопытствовал Черяга. — Пенсию не задерживают?

— Да так, — сказал пенсионер, — которая российская, ту задерживают, а надбавку заводскую платят.

— А велика ли надбавка?

— Пятьсот рублей.

— А вы с завода?

— Да тут все с завода, милый.

— А что, Петр Евграфыч хороший директор был? — полюбопытствовал Черяга.

— О! Это не директор был, а золото! По всем цехам пройдет, у кого что и как расспросит! Вот, помню, в семьдесят четвертом году…

И старик пустился в рассказ о том, как в семьдесят четвертом году директор лично вручил его цеху переходящее красное знамя и как при этом бились сердца рабочих, исполненных чувства своего высокого предназначения.

— А новый- Извольский? — спросил Черяга. — Вы его еще застали?

— А что новый! — с визгливой обидой сказал старик. — Молодой еще. Глупый. Наглый. Тридцать четыре года мужику, а завод уже ему принадлежит. Почему ему, а не мне?

Черяга помолчал.

— А добавку к пенсии кто начал платить — Петр Евграфыч или Извольский? спросил он.

— Да что добавка! На миллион украл, а на грош делится, — с обидой ответил старик.

Бывший директор Ахтарского металлургического комбината Петр Евграфович Чаганин жил на четвертом этаже обыкновенной заводской девятиэтажки, в подъезде с выкрученной лампочкой и за дверью, обитой видавшим виды дерматином.

Черяга долго и безуспешно давил на кнопку звонка. Если бы не телевизор, который громко орал за дверью, он бы решил, что в квартире никого нет. Наконец Денис, отчаявшись, забарабанил в дверь. Телевизор щелкнул и умолк, за дверью послышалось шарканье шлепанцев, и женский голос спросил:

— Вам кого?

Денис поднес к дверному глазку раскрытое удостоверение.

— Я бы хотел поговорить с Петром Евграфовичем.

Дверь отворилась на ширину цепочки, из-за цепочки вылезла старческая рука, и зацапала удостоверение.

Через минуту цепочка была снята.

— Проходите, проходите, — сказала полная седая женщина в пестром бесформенном платье, обвязанном фартуком.

Тут же Денис был введен в уютную гостиную, обставленную в типичном стиле 70-х годов: польская «Хельга» во всю стену, в «Хельге» — горки хрусталя и посуды, покойные кресла и журнальный столик, на котором стояли конфеты, чай и коньяк.

В креслах сидели двое: высокий сухой старик в тренировочном костюме и шлепанцах, и другой, в чопорном черном костюме — явный гость.

— Присаживайтесь, Денис Федорович, — проговорил старик в шлепанцах, будем знакомы, я Петр Евграфович, а вот это Миша Селиверстов, зашел на чаек, между прочим — бывший первый секретарь горкома, прошу любить и жаловать. Так какими же судьбами московскую прокуратуру занесло в наш изъеденный смогом край?

— Забастовка, — объяснил Черяга, — разбираемся, куда деньги угольщиков делись.

— Ну, это вы у угольщиков и спрашивайте, — рассмеялся Чаганин.

— Вы слышали, что вчера обстреляли пикет, а потом чуть не убили чернореченского мэра?

— Там еще, кажется, профсоюз обстреляли?

— Мэр уверен, что это было сделано по приказу Извольского.

— А, вот откуда ноги растут! А что Вячеслав?

— Утверждает, что чернореченский мэр воспользовался случаем, чтобы свести с ним счеты, а стреляли в мэра из-за его жадности.

Глаза Чаганина вдруг молодо взблеснули, и Черяга понял, что этого человека еще рано записывать в пассив.

— Так зачем же вы пожаловали ко мне, молодой человек?

— Спросить, кто говорит правду — мэр или Извольский.

— Да тут и спрашивать нечего, — заявил бывший секретарь горкома. — Сляб сам бандит! Он знаете кого поставил мэром Ахтарска? Своего зама и поставил, фальсифицировал выборы и мне угрожал, чтобы я снял кандидатуру…

— Да будет! — досадливо отмахнулся бывший генеральный, — ты шесть процентов собрал, кому ты нужен был — угрожать?

И замолчал.

— Петр Евграфович, — осторожно сказал Черяга, — если Извольский стрелял в пикет, то он же ведь не сам это делал? Значит, у него должны быть прочные связи в этих кругах? Вот когда вас убрали с поста генерального — вам угрожали?

— Да ему… — вскинулся было опять бывший секретарь горкома.

— Помолчи!

В комнате наступила тишина. Было слышно, как за стенкой, на кухне играет радио и скворчит поспевающая к ужину картошка. Чаганин мелкими стариковскими глоточками пил чай.

— Нет, мне не угрожали, — сказал Чаганин, — то есть звонки и все прочее было, но, по правде говоря, я сам парочку таких звонков организовалИзвольскому. Слава человек чистый, без криминала. Никто за ним никогда не стоял, и с бандитами он связываться не хотел. И зачем ему, скажите на милость, бандиты, если все гаишники в городе ездят на машинах, подаренных комбинатом, и прокуратуру за счет АМК отремонтировали?

Чаганин помолчал и снова отхлебнул чаю.

— Вы про историю с Никишиным слыхали? — спросил он.

— Это которого воры губернатором хотели сделать?

— Ну да. Ведь это Слава его вылил в канализацию. Очень качественно и навсегда. Согласитесь, после этого ему с ворами как-то не с руки было дружить, а?

Черяга промолчал.

— Есть у нас один человек по кличке Премьер, — сказал бывший директор, негласный хозяин группы фирм «Доверие». Он поставлен от воров над городом и комбинату он несколько раз помогал, когда надо было выбивать долги за тридевять земель. Еще при мне помогал. Когда меня с комбината попросили, Премьер мне предлагал помощь. Мол, давай возьмем Сляба, посадим на цепь и будем держать до тех пор, пока он не подпишет бумажку о том, что половину этой своей фирмочки он продал.

Только вот такой интересный момент — продать эту долю Извольский должен был не мне, а Премьеру.

— То есть Премьер хотел воспользоваться раздором на комбинате, чтобы заполучить его для себя? — уточнил Черяга.

— Ну, для себя или для братвы, я не разбирался, — сказал бывший генеральный, — а только Премьер уже тогда был человек серьезный и отомстить я Славе мог по полной программе. Но вы знаете, я старый человек, и я, наверное, воспитан в дурных социалистических принципах и прочей отжившей дряни — но мне как-то жутко показалось, что пятый по величине в мире металлургический комбинат будет работать на общак. В общем, я отказался.

— А Извольский? Он об этом знает?

— Я ему об этом рассказал.

— И какие у него были после этого отношения с Премьером?

— Нормальные. Премьер ему поклялся, что ничего такого не было, и что это я придумал для того, чтобы разжалобить Славу. Мол, мне от его жалости лишняя копейка перепадет.

— И Извольский ему поверил?

— Поверил не поверил, а деньги на милицию стал давать. Он, Премьер, и потом на Славу работал, но дальше приемной Слава его не пускал. Так, заместо собачки держал: туфли там принести или долг просроченный выбить. И если бы Премьер захотел что-нибудь учудить, — то вот он городской прокурор и прочие выкормыши, которые у завода клянчут подачки, и пришлось бы Премьеру лицезреть небо в квадратик.

— А почему вы в прошедшем времени говорите?

— А потому что вхожу я три дня назад в кабинет Славы, и сидит там Премьер и ноги на столе держит. И я спрашиваю: «В чем дело?», и Слава мне рассказывает длинную историю о том, как на Октябрьской железной дороге местное начальство арестовало вагон с оцинкованным рулоном за неуплату долга дороге, и как Премьер будет с этим разбираться.

— И?

— Он меня совсем уже за дурака держит, — с обидой сказал бывший генеральный, — было это дело с Октябрьской дорогой и разобрались с ним за неделю до этого. По телефону и вполне культурно, Славик даже матюгнулся не больше пяти раз.

— И о чем же говорили Извольский с Премьером, если не о дороге и не о стали? Старый гендиректор развел руками.

— Делайте выводы сами, — сказал он.

— Премьеру — лет тридцать, волосы цвета соломы, походка борца и кожа плохо загорает? Гендиректор кивнул.

— Я не специалист в металлургии. Это правда, что если вам не привезут кокса, то завод можно будет закрыть?

— Да. Остановятся коксовые батареи, за ними домны, а знаете что такое домна, которая закоченела чугуном? Это…

— Хорошо. А разве Извольский не может обратиться к губернатору? Разве без завода бюджет области выживет?

— У нас шахтерская область. У губернатора избиратели — шахтеры, и он не допустит, чтобы с их головы упал хоть волос.

— Если Извольский поручил Премьеру разогнать пикетчиков, то Премьер с этого что-нибудь получит? Например, власть его на заводе возрастет?

Бывший гендиректор задумался.

— Вряд ли, — наконец сказал он. — Ну, подстрелили парочку шахтеров, — это что, по нынешним временам большая услуга? Слава никогда ни с кем властью не делился и начинать не намерен.

— Петя, — подал голос сбоку бывший первый секретарь горкома, — если человек так интересуется Премьером, может, ты позвонишь Володьке?

Черяга вопросительно взглянул на бывшего генерального.

— Володя Калягин, бывший зам. начальника городского угрозыска, — пояснил Чаганин, — не вся, знаете ли, ментовка была должна исключительно Извольскому. Если хотите, позвоню.

Черяга, разумеется, хотел, и через пять минут было условлено: они встречаются в пол-третьего, на центральной площади у памятника Маяковскому; Черяга, взглянув на часы, обнаружил, что ему пора уходить. Тем более, что о географии Ахтарска он имел весьма смутное представление.

Чаганин вышел проводить его в прихожую. У него были неверные старческие шажки, и Черяга вдруг заметил, что руки старого гендиректора слегка дрожат.

— А кстати, — внезапно спросил Чаганин, — у вас нет брата? Черяга замер.

— Я видел молодого человека, похожего на вас, в приемной Извольского. У меня, знаете ли, хороший глаз — на заводе десять тысяч рабочих и я почти всех помнил в лицо.

Черяга вытащил из бумажника фотографию Вадима.

— Он?

— Да. Только он был в черной куртке и волосы не такие длинные. Я, признаться, принял его за одну из шестерок Премьера. Он ваш брат?

— Его застрелили позавчера, — ответил Черяга, — вместе с пикетчиками. Мы не виделись десять лет.

Петр Евграфович задумчиво сощурился.

— Ах вот оно что… — пробормотал он.

— А какое у Вадима было дело к Извольскому?

— Вот уж, поверьте, не знаю. Я захожу в приемную — сидит бритая башка в кожаной куртке. Просто запомнилось. Может, он и не был у Извольского. Может, он охранял кого-то, кто к Извольскому явился. Хотя… так по виду он не из «быков» был, а из бригадиров. Глаза у него поумнее, чем у бычары.

Жизнь на центральной улице Ахтарска била ключом. Памятник на площади был окружен плотными рядами лотков, и веселые толстые бабы торговали с лотков мороженым, пончиками и корейской капустой.

Чуть поодаль начинался базар. Стены рынка были увешаны дешевыми бельгийскими коврами, и от этого рынок напоминал средневековый замок, прихорошившийся к приезду императора. Перед рынком на десятки метров тянулись столы и диваны, аккуратно задернутые целлофаном. Целлофан блестел на солнце, и гортанные худые азербайджанцы прохаживались вокруг диванов и зазывали покупателей, и веселые трамваи, дзинькающие вдоль площади, были сверху донизу расписаны рекламой «Стиморола» и группы фирм «Доверие».

Двадцатиметровый Маяковский, певец города-сада, стоял посредине площади, и воздетая его рука указывала путь торговкам и хачикам. Выглядел Владимир Владимирович несколько удивленно.

Денис включил радио.

Российские акции в очередной раз подешевели на 15 %. В газете «Лос-Анджелес Тайме» была напечатана статья, объясняющая выгоды девальвации российского рубля. Вчера неизвестными хулиганами был избит мэр города Чернореченска Геннадий Курочкин. Мэр города известен своими симпатиями к шахтерским забастовкам и категорическим отказом применять силу против пикетчиков, требующих у правительства честной выплаты заработанных ими денег.

В конце недели ожидается прибытие в город Чернореченск вице-премьера Николая Володарчука.

Кто-то постучал по приспущенному стеклу «мерса». Черяга оглянулся и увидел человека лет сорока, с жилистыми волосатыми запястьями, выпирающими из летней рубашки, и бледным, слегка испитым лицом. Для бывшего мента Калягин выглядел очень неплохо: свободные брюки-слаксы, короткая стрижка и кожаная куртка явно не турецкого извода. Из кармашка куртки торчало ушко мобильного телефона.

— Ты Черяга? — спросил человек. Денис кивнул.

— Я Калягин.

Бывший мент легко запрыгнул во внедорожник.

— Ишь ты! — не удержался он от добродушного вздоха, проводя заскорузлым пальцем по безукоризненно ограненному металлу, — почти как у Извольского!

— Почти? — удивился Черяга. — Почему почти? У него тоже «мерс».

— У него не «мерс», а «брабус», — наставительно заметил Калягин.

— Что?

— Фирма такая немецкая. Берет «мерсы»-внедорожники, раздевает их, форсирует двигатель, ставит салон со всякими наворотами, работает только по индивидуальному заказу. Ты если присмотришься к его тачке, то увидишь: у нее сзади звезда, а вместо «мерседес» написано «брабус».

— И сколько же такая тачка стоит?

— Пол-лимона. Не меньше. В зависимости от наворотов.

— И какие же у Извольского навороты? Калягин оскалил белые зубы.

— Ты его тачку видел? Приглядись. У всех «брабусов» низкая подвеска. Предполагается, что если человек машину за пол-лимона покупает, то по оврагам он ездить не будет. А у Сляба «брабус» как на ходулях. Я видел, как он на нем через трамвайные пути сигал. Опять же — анатомические кресла, кондиционер какой-то особый, спутниковая система ориентирования…

— Она же запрещена в России, — удивился Черяга и тут же сам понял, что сморозил глупость.

— Ладно, черт с ним, с «брабусом», — махнул рукой Калягин, — ты же меня не о тачке Извольского позвал спрашивать?

— Кто такой Премьер? Спортсмен? Вор?

— Вор. Положенец. Сверху, так сказать, прислали. У нас тут раньше Кича был, цеховиков тряс еще при советской власти. Как начался весь этот бардак, народились спортсмены, пошли разборы, Кичу какие-то отморозки застрелили. А Премьера прислали на место Кичи. Он тут порядок наводил.

— И как?

— Круто. Подъезжает отморозок к кафе, по нему из автомата, половина в отморозка, а другая — в девочку в соседнем киоске. Мину в подъезде к батарее привязал, знаешь, прямо как в анекдоте: «Вот вам сто штук, вы должны убрать человека, который проживает в доме номер пять в подъезде…» «Спасибо, подъезд можно не называть». Батарея в клочья, человека посекло как в мясорубке, и еще двоим попало.

— А как он на заводе оказался?

— В девяносто третьем бардак был на комбинате — не приведи господи. Сейчас Сляб сидит и ворует, так он централизованно ворует и с умом. А четыре года назад тащил каждый начальник цеха. Петр Евграфыч — золотой души человек, а со всеми ними справиться он не мог. А как ты понимаешь, если каждый начальник цеха обносит завод через маленькую фирмочку, то эту фирмочку бандиты непременно захавают.

— И как же Извольский все это ликвидировал?

— Да не без нашей помощи, — угрюмо промолвил Калягин.

— Что-то ты этим не горд.

— А чего горд? Я тогда зам. начальника угро был. Вызывает меня к себе Сляб и говорит: поставь Премьера раком. Я как нельзя рад: в тот же вечер налетели на их хату, всех на пол положили, оружия изъяли, что твой Монблан. Проходит две недели — Сляб с Премьером помирились, а вечером меня цап двое и привозят к Премьеру в офис фирмы «Доверие». Тот самый, где мы только что интерьер описывали. «Ну что, — говорит Премьер, — довякался? Ща мы тебе яйца пообрываем». Яиц не пообрывали, а ночь в подвале продержали и хлебало начистили. Наутро выпустили, я бегом в угро, зубы на ходу выплевываю, а в угро приказ: за превышение полномочий слить в опера.

Калягин хмыкнул:

— Ну, по правде говоря, надавали мы им по шеям вполне зубодробительно так ведь бандиты же! Плюнул я и ушел в охранный бизнес.

— И как бизнес?

— Да ничего. Не всем же городом Премьер владеет. У Сляба негласная такая политика — разделяй и властвуй. Видел на трамвае надпись: «Федерация дзюдо города Ахтарска»? Это мы будем.

Черяга видел на трамваях только рекламу группы фирм «Доверие». Наверное, это у местных крутых была такая мода — украшать надписями трамваи. Дворяне со шпагами украшали гербами собственные кареты, а братки и социально близкие им элементы- общественные трамваи. Областная, так сказать, мода.

— А Негатив что за человек? Чернореченский? — спросил Черяга.

— О, этот будет штука посильнее «Фауста» Гете. Не чета Премьеру. Мамонт. А Премьер — так, слоненочек.

— А отчего такая разница? Калягин развел руками.

— Марксизм в школе проходил? Про базис и надстройку?

— Ну, проходил.

— Ну вот. Производство у нас базис, а бандиты, в качестве правящего класса, у нас надстройка. Ахтарский металлургический у нас гигант. Семнадцать тысяч тонн в день. Двести миллионов чистой прибыли в год. И так как деньги эти, понятное дело, запрятаны так, что налогов с них не платится, то употребляет их Извольский на всякие другие более полезные мероприятия.

— Покупку компромата… — сквозь зубы усмехнулся Черяга.

— Ну, компромат это семечки, от него баланс не похудеет. Я так понимаю, что основные статьи, — это финансирование губернаторских выборов. Или дополнительные гарантии рабочим.

— Или финансирование милиции…

— Вот тут ты зришь в корень. Оно посмотри как получается? Милиция у нас подчиняется центру? Центру. И деньги на ее содержание должен Давать федеральный центр. И вот сидит князь Извольский и думает: на хера это я буду платить центру налоги, чтобы он на мои деньги платил милиции, которая о меня же будет лязгать зубами? Лучше я буду давать милиции деньги напрямую. Вот оно так и происходит. Денег Извольский в бюджет не платит, а платит во внебюджетный фонд содействия ахтарской ментовке. Ты там был? — Нет.

— Зайди. Замечательное зрелище! Полы паркетные, потолки подвесные, «обезьянник», правда, весь заблеван, но это уж таково свойство «обезьянника», что быть ему заблеваным от сотворения мира и до страшного суда.

— Так возвращаясь к базису и надстройке, — терпеливо сказал Черяга.

— А! У Извольского деньги есть. Он их зарабатывает. Он все в этом городе оплачивает: начиная от мэра и кончая последним сержантиком из ментовки. Он всему хозяин. По всему по этому Премьер — это так, незначительная часть городского ландшафта. Так, страховочный тросик. Если у Извольского кто-то в Калининграде уведет прокат и не расплатится, местная ментовка по этому поводу будет вполне бесполезна. А Премьер по своим каналам наведет порядок.

— А в Черноречеиске денег нет?

— В Чернореченске денег, которые заработали, нет. В Чернореченске есть только деньги, которые украли. Или выпросили. Или вынули из кармана рабочих. По той простой причине, что если работать с умом, то меткомбинат приносит прибыль. А угольная шахта в городе Чернореченске приносит только убытки, хоть ты пупок наизнанку выверни. И что из этого следует?

— Что у вас бандиты слуги, а в Чернореченске — хозяева.

— Молодец, пятерка. Бандит на чем растет и множится? На тех деньгах, которые сперли. На незаконных деньгах. Помнишь, что я тебе сказал про маленькие фирмочки по экспорту? Когда у нас каждый начальник цеха продавал металл, у нас были сто фирмочек, и все эти фирмочки платили Премьеру. Потом стадия феодальной раздробленности кончилась, началась эпоха абсолютизма, и абсолютный монарх Извольский стал Премьеру не по зубам. А королевство чернореченское по-прежнему пребывает в состоянии феодальной раздробленности. Кто такой директор «Чернореченскугля» Никишин? Никто. Потому что у него ворует каждый начальник шахтоуправления, а то и каждый бригадир. А там, где воруют все, но по-мелкому, у стаи воров обязательно образуется вожак.

— А мне сказали, что Негатив сдал позиции. Банк отдал, с мэром поссорился. Калягин почесал голову.

— Навряд ли. Я так соображаю, что Негатив понял, что для здоровья полезней стушеваться. Это, кстати, легко выяснить.

— Как?

— У них с предыдущим мэром заморочка была. Называлась — фонд содействия малому бизнесу. И отдельный был городской налог, который надо было в этот фонд платить, не то полпроцента, не то процент с выручки. И что характерно — везде налоги собирает налоговая инспекция, и никто их особенно горячо платить не торопится. А этот налог собирали мальчики Негатива. Прям так и ходили, с налоговиками под ручку. Добровольная группа содействия сбору налогов. Кто не спрятался, я не виноват!

— А дальше?

— А дальше налог шел в вышеозначенный фонд. А вышеозначенный фонд раздавал кредиты различным организациям. Характерной чертой кредитов было то, что ни один из них не был возвращен. Что не мешало фонду раздавать деньги дальше, в том числе и тем самым фирмам, которые уже пару-тройку раз кредит не вернули. Догадайся с трех раз, кому принадлежали фирмы?

— Негативу?

— Правильно! Чувствуешь могучую поступь прогресса и социальной эволюции? У вас там, в Москве, все по старинке, приходит «крыша», требует бабки. Так сказать, стадия собирательства и охоты. А у нас в области народ уже перешел к более высокоорганизованному подходу. На «крышу» с горя и ОМОН можно натравить. А какой ОМОН ты натравишь на налоговую инспекцию, собирающую утвержденный и во всех отношениях законный налог?

— И этот налог — он сейчас действует? Калягин развел руками.

— Извини, как-то не следил. Вернешься в Чернореченск, расспросишь. И сам понимаешь — если налог еще действует, то все рассказы насчет того, что Негатива пригасили — лапша на уши.

В кармашке Калягина коротко провякал телефон, и бывший мент, извинившись, взял трубку. Выслушал сказанное, коротко дакнул, потом взглянул на часы.

— Все, — сказал Калягин, — пора закругляться. Волка ноги кормят.

— Тебя не подвезти?

— Вон мои сидят, — ткнул пальцем куда-то вбок Калягин.

В зеркальце заднего вида Черяга углядел темно-вишневый «СААБ» с затенененными стеклами.

Калягин вышел из «мерса», и тут же дверца «СААБа» предупредительно распахнулась, и рядом с ней, словно из воздуха, нарисовались два крепких мальчика.

Бывший мент обошел капот внедорожника и внезапно наклонился к Черяге.

— Последний вопрос на засыпку, — сказал Калягин, — ты как думаешь, если Извольский отдаст нашей ментовке серьезный приказ, — не просто указивку или там пожелание, а настоящий, зубодробительный- она его послушается или нет?

— Конечно, послушается.

— А вот и нет.

— Но ее же Извольский содержит, а не центр.

— Ага. Славик ей деньги дает. По его милости славный сын сопредельного тувинского народа Александр Могутуев сидит в шикарном кабинете и ездит на «мазде». И Могутуев всегда готов услужить директору в пределах города. Но вот снимает и назначает начальников по-прежнему нищий центр. Или, в некоторых случаях, нищая область. И поэтому, если Слава Извольский захочет от ментовки одно, а наш свет-губернатор захочет другое, то я, как бывший мент, тебе ручаюсь, — ментовка послушается не богатого директора, а нищего губернатора. Чао! Номер мой знаешь — если что надо, звони прямо на трубку.

Спустя мгновение темно-вишневый «СААБ» сорвался с места.

Черяга еще некоторое время сидел в машине, разглядывая каменного Маяковского посреди базара. Потом завел двигатель и медленно-медленно тронулся в путь за важным трамваем, украшенным надписью: «Федерация дзюдо города Ахтарска».

В Чернореченск Денис вернулся к пяти вечера. Город был тих и пустынен, и пожелтевшие липы тревожно шелестели вдоль улиц в ожидании дождя. На крыльце городского УВД докуривал сигарету зам. начальника — Петраков. От Петракова по-прежнему пахло водкой, но не смертельно.

— Привет, — сказал Денис, вылезая из машины.

— А, спаситель мэра от верной смерти! Как жизнь?

— Да какое от смерти, надавали бы ему по шее и все. Закурить найдется?

Петраков протянул ему пачку «Явы».

Некоторое время они курили молча, вдыхая свежеющий перед грозой воздух, а потом Черяга спросил:

— «Беэмвуху»-то не нашли, из которой пикет обругали?

— Нет.

— Слушай, быть такого не может. Я сегодня ездил в Ахтарск, так там на каждый километр по гаишнику в засаде. Чует мое сердце, что такая сердитая «беэмвуха» без превышения скорости идти не могла, а потому недреманное око гаишника либо остановило ее, либо засекло.

— А черт его знает. Может, и засекли. Может, сейчас этот гаишник сидит на своей информации и думает, как бы ее поденежнее обернуть.

— Так вы ее хоть искали? Петраков сплюнул.

— И без нее дел хватает. Вон, за шахтерами глаз да глаз. Недавно к ним бомж какой-то забрел, есть просил и власть ругал, а тут корреспондент, как на грех, этого бомжа снимать начал: мол, вот как плохо шахтеры живут. А бомж, что характерно, хоть и голодный, но пьяный, и вши между пальцев ползают. Шахтеры как подхватились: «Провокация! Провокация!» В том смысле, что им этого бомжа нарочно подкинули, чтобы потом снять и показать — что за отребье шахтеры.

— И что с бомжом было?

— Да чуть насмерть не забили, хорошо, мы его оттащить успели. А то потом бы тоже провокация была: «Агенты спецслужб в наших рядах забили бомжа».

Тут где-то в глубине зазвонил телефон, и вскоре донесся звонкий голос дежурного:

— Вас, Иван Петрович! Головатый!

Петраков с Черягой вошли внутрь. Петраков немного поговорил по телефону в дежурке, бросил трубку и раздраженно сказал:

— Только этих мне еще не хватало!

— А что такое?

— Да банк! У них двести метров телефонного кабеля украли, так мало того, что сами бегают, как муравьи, еще и нас на уши поставили: проверить все точки, где цветные металлы берут.

— Проверили?

— Проверить-то проверили, но пока ничего не нашли. Тоже мне, нашли беду!

— А у них ничего, кроме кабеля, не поперли? — спросил Черяга.

— Совесть у них поперли вместе с кабелем.

— Я слышал, что у них с этим кабелем сигнализация отключилась. Может, они думают, что кабель украли для отвода глаз, а на самом деле хотели отключить сигнализацию?

— Если у них чего и украли, об этом они не говорили, — сказал Петраков.

В коридоре УВД пахло плохим табаком и свежим дезинфектантом, и по давно не беленному потолку ползла трещина.

— На дело брата можно посмотреть? — спросил Черяга.

— А?

— Ну, когда он на ларек наехал, вы же дело завели.

— Тришкин! — закричал Петраков во весь голос. Из кабинета в конце коридора высунулась вихрастая голова.

— Ась, Петрович? — сказала голова.

— Тришкин, возьми человека и покажи ему дело Чижа. И вообще чего попросит, то и покажи. Он у нас теперь спаситель мэра. И это — сходи в киоск, пузырек возьми.

— Пьешь ты много, — сказал Черяга.

— Не т-твое дело, — ответил Петраков.

— А начальник твой не пьет.

— Начальник у меня сволочь с толстой шкурой, — отозвался мент, — потому и не пьет.

— А ты?

— А я сволочь с т-тонкой шкурой, — пробормотал Петраков.

Бутылку из близлежащего киоска доставил не Тришкин, а сам хозяин киоска, причем в четырех экземплярах. Разумеется, забесплатно.

Дело Черяги Вадима Федоровича, 1977 года рождения, открывалось заявлением, написанным мелким женским почерком на вырванном из тетрадки листке. В заявлении рассказывалось, что трое молодых людей, неизвестных автору, вломились к ней в палатку и, учинив там разгром, требовали денег. Сумма получалась нехилая двадцать тонн баксов. Когда же денег не было получено, у заявительницы Кирохиной пропала маленькая дочка, а троица громил позвонила ей еще раз и предупредила, что если через два дня вся сумма целиком не будет выплачена, то и дочку она получит по частям.

Заявительница Кирохина всплакнула и поехала в областной центр искать управу на крокодилов; управа нашлась в лице РУОПа. РУОП выдал ей деньги, на которых ультрафиолетом было начертано: «вымогатели», и, когда добрый молодец Вадим Черяга явился в магазинчик за деньгами, РУОП положил его на пол с причитающейся случаю бранью, автоматами и пинками по почкам. После чего Вадим Черяга по кличке Чиж немедленно раскололся на предмет местонахождения девочки и остальных двух злоумышленников; злоумышленников повязали, девочку, целую и невредимую, вернули рыдающей от счастья родительнице. Все трое оглоедов оказались охранниками Чернореченсксоцбанка.

Засим взятые с поличным оглоеды начали давать показания. Вадим Черяга показал, что пятнадцать тысяч- это бабки, которые заявительница взяла в долг в «Чернореченсксоцбанке», и что эти деньги велел им собрать начальник отдела безопасности г-н Головатый, и что когда они сказали Головатому, что бабок нема, тот отозвался: «Нема, так с вас взыщем».

РУОП нанес визит господину Головатому, начальнику службы безопасности банка, и председателю правления Лагину. Лагин и Головатый в один голос сказали, что никакого такого кредита не выдавали и никаких таких слов, тем более, не произносили. Господин Головатый тут же предъявил руоповцам приказ об увольнении трех сотрудников: Черяги Вадима, Черяковского Николая и Ряшкина Антона, и мечтательно сказал: «Ах, если бы эта сволочь попалась мне в руки…» Областной газете, которая со слов руоповцев облаяла Чернореченсксоцбанк, этакими методами добивающийся погашения ссуд, пригрозили иском, и газета взяла свои слова обратно и разразилась полутораполосной статьей во славу Чернореченсксоцбанка.

Николай Черяковский и Ряшкин Антон заявили, что ничего такого о ссуде не слыхали и что все их действия были чистой воды самодеятельностью; Вадим Черяга взял свои показания обратно.

Всем троим светила зона за бандитизм и вымогательство, но тут с делом начали происходить вовсе уж загадочные вещи. Дело передали из области в городской УВД; злоумышленники две недели сидели без допросов в городском СИЗО, а потом начали показывать нечто уж совсем научно-фантастическое: насчет, мол, того, что никакого вымогательства не было, а была любовная связь между г-ном Черягой и заявительницей, каковая заявительница после очередной ссоры и устроила любовнику подлянку в виде засады РУОПа. Деньги-де у нее никто не вымогал, а она сама вызвалась дать их Вадиму в качестве ссуды. Что же до девочки, — то девочку, видите ли, друзья Вадима отвезли отдохнуть на дачу. Заботливые такие друзья попались.

Вадима с дружками выпустили через месяц после задержания. Безо всякой статьи.

Денис переписал адреса обоих Вадимовых поделышков, вернул дело дежурному и покинул здание УВД.

Спустя час Денис остановил машину у Балаковского рынка.

Рынок в этом месте существовал еще со времен войны, и Денис помнил, как в детстве он с ребятами, раскрыв глаза, любовался залежами азербайджанских персиков и влажно-сверкающего чернослива. Уголь тогда еще не стал из черного золота черной дырой бюджета, шахтеры жили хорошо, а оборонщики еще лучше, и городской рынок был — полная чаша. Высшим шиком среди мальчишек считалось тогда свистнуть с лотка персик или гранат и сбежать под гортанные крики черноволосых продавцов.

Теперь разросшийся вдаль и вширь рынок выглядел как сад, пораженный паршой. Большинство киосков были закрыты. Под длинными деревянными козырьками маялись редкие «челноки» с китайскими кроссовками и продавцы видеокассет.

Возле входа на рынок сидела одинокая тетка с гладиолусами, и тут же располагался строительный вагончик, на котором ярко-красными буквами было написано: «Перекуси!»

Денис поднялся в вагончик.

Внутри вагончика было чисто и пустынно. За стойкой стояла толстая женщина лет сорока. Позади нее громоздилась батарея сомнительных бутылок, и над прилавком, уставленным булочками и салатами, висела клетка с огромным жовто-блакитным попугаем. Увидев посетителя, попугай встрепенулся и сказал:

— Прривет! Ррасполагайтесь. Есть боррщ, есть вторрое.

— И что же у тебя на второе? — спросил Денис.

— Сар-рдельки с гар-рниром, — сообщил попугай.

— Обалдеть, — сказал Денис, глядя на попугая, — ну давайте борщ и сардельку.

— Потррясающий боррщ! — сказал попугай.

— Борща нет, — сообщила девушка за стойкой, внося поправку в затверженную болтовню попугая.

— Ну давайте второе, — сказал Денис.

— Не забудьте пр-ро десер-рт! — гордо сказал попугай.

— А почему борща нет? Съели?

— Да и не готовили, — с грустью сказала девушка.

— А что так?

— А кто есть-то будет? Шахтеры на рельсах сидят, зубы на полке держат. Вот как придут из Москвы деньги, сварим борщ.

— А у вас разве шахтеры обедают? — спросил Денис.

— Нет, «челноки». А на что ларечник будет есть, если шахтер у него ничего не купил? А шахтеры сейчас все на Калиновской покупают. В счет долга по заработной плате.

— Это где в два раза дороже продают?

— Да кабы только дороже! — сказала девушка. — Им муку завезли, так мало того, что мука по четыре рубля, а на рынке по два- так еще и с жучками вся.

— А где мне Кирохину найти? — спросил Денис.

— А на что вам?

Денис, вместо ответа, взмахнул служебными корочками, предусмотрительно их не раскрывая. Ему как-то не очень хотелось, чтобы владелица вагончика увидела в удостоверении фамилию «Черяга».

— Да уехала она, четыре месяца как уехала. Вон ее ларек стоял, второй справа…

Девушка задумалась, а потом добавила:

— А может, и не уехала. Может, убили. Тут банковские эти ребятки ходили и хвастали, что вот мол Кирохина пропала и с вами то же будет. Только я все-таки думаю, что она уехала. Если б убили- труп бы оставили. Для образования общественности. Как ворону.

— Какую ворону? — не понял Черяга.

— Ну знаете, раньше если вороны клевали урожай, — крестьянин парочку убивал и обязательно в назидание другим оставлял.

— А что с ней все-таки произошло? — спросил Черяга.

— Да что? Проторговалась! Купила в Греции шуб, а тут бац- людям зарплаты не платят. Ну, они и перестали покупать. А шубы-то — не чулки, не во всякую погоду наденешь. Как зарплату выплатили, люди побежали на рынок, а на дворе уже апрель. Никому шубы не нужны. А тем временем кредит в банк надо возвращать. Она побежала по рынку, кто, мол, может денег одолжить? А кто ж одолжит — весь рынок на мели сидит?

— Значит, она брала все-таки деньги у банка в кредит? Двадцать тысяч долларов? — уточнил Черяга.

— Какое двадцать! Десять тысяч, на месяц и по тридцать процентов! Весь рынок так берет.

— Не дорого?

— Зато «крыше» платить не надо. Это у нас все знают. Если сам торгуешь, придут ребята Негатива и задницу оторвут, а если деньги берешь в Чернореченсксоцбанке, то эти тридцать процентов все налоги включают, и черные и белые: ни бандит к тебе не подойдет, ни санинспектор.

— Так чего же она жаловаться сунулась?

— Так она и не сунулась бы, если бы эти оглоеды девочку не увезли! Девочку вернули, она тут еще денька три продрожала и свалила в неизвестном направлении.

— А почему же банк не взял ответственность на себя? Так мол и так, ребята превысили полномочия, но дама задолжала нам двадцать тонн, вот и документ соответствующий.

— А кто их знает. Может, кто-то там ребят решил подсидеть. А я так думаю, что им очень эти кредитные договоры светить не хотелось. Пошли бы вопросики, отчего человек под такие обалденные проценты денежку брал.

Черяга доел сардельку, оказавшуюся вполне съедобной, и выпил большой стакан нежно-сиреневого компота.

— А скажите, — спросил он, — у вас при прежнем мэре был налог в фонд малого предпринимательства. Он сохранился?

— Конечно. Это кто же налог-то уже введенный отменит?

— Спасибо за информацию, — сказал Черяга.

— Пр-росим заходить. Будем р-рады, — прокричал ему в спину попугай.

ГЛАВА ПЯТАЯ

МОСКОВСКИЕ ЗАВЯЗКИ

Тридцатичетырехлетний Вячеслав Извольский, баловень судьбы и князь над пятым по величине в мире металлургическим комбинатом, разговаривал по телефону с председателем правления крупного российского банка.

Отношения Извольского с банком никак нельзя было назвать приязненными. Банк владел небольшим (меньше пяти процентов) пакетом акций АМК, приобретенным при прежнем директоре, и, разумеется, хотел купить побольше.

Желание банка было настолько горячим, что он даже готов был ради этого достать деньги для строительства прокатного стана, о котором уже упоминалось. Разумеется, речь шла не о том, чтобы дать заводу кредит, поскольку любой российский банк, инвестирующий деньги в производство, рискует удостоится самых недоуменных взглядов и вообще выглядит неприлично, как человек, пожаловавший на званый вечер в плавках. К тому же, если российский банк будет давать деньги предприятиям, ему не хватит денег на взятки.

Поэтому речь шла не о том, чтобы кредитовать завод, а о том, чтобы благодаря своим связям в правительстве и на рынке капитала добиться кредита от иностранных банков.

И, действительно, под благотворным влиянием банка «Ивеко», Европейский банк реконструкции и развития выделил было Ахтарскому меткомбинату триста миллионов долларов для строительства нового прокатного стана.

Извольский обрадовался настолько, что даже готов был продать московскому банку часть акций завода, но тут выяснилось, что представления Извольского о кредите и представления банка о кредите несколько не совпадают.

По мысли Извольского, деньги получал завод и использовал их на строительство стана. По мысли банка, деньги должны были быть положены в банк «Ивеко» и использованы на затыкание дыр, образовавшихся в балансе банка в результате несколько вольнодумной кредитной политики. За то, что банк «Ивеко» получил возможность использовать выданный заводу кредит, Извольский должен был отдать банку в залог контрольный пакет акций завода. При этом было ясно, что, с одной стороны, банк всегда найдет предлог заводу денег не дать, а с другой стороны, если прокатный стан не будет построен, то контрольный пакет отойдет в собственность банка.

К тому же выяснилось, что кредит выделен револьверный. Это означало, что второй транш кредита, в тридцать миллионов долларов, будет выдан заводу только после того, как завод вернет первый — тоже в тридцать миллионов долларов. Проще говоря, по сути оказывалось, что завод берет не триста миллионов долларов, а тридцать, платит проценты за эти тридцать миллионов как за триста и за то, что банк присвоит себе эти деньги, завод еще должен отдать банку контрольный пакет акций.

Наверное, московским банкирам эта сделка казалась совершенно безупречной, но Извольскому она пришлась не сильно по душе.

Последняя встреча Вячеслава Извольского с банком (в лице вице-президента оного), кончилась тем, что банкира из здания комбината выволокли под белы ручки двое ментов, а другие менты, в предбаннике, арестовали охранника банкира за незаконное ношение оружия. Охранник залетел на пятнадцать суток, и вице-президент был водворен в самолет в полном одиночестве. Вице-президент очень переживал и чувствовал себя без охраны, как без трусов.

После этого «Ивеко» сделал все, чтобы сорвать получение комбинатом кредита и почти преуспел.

После этого филиал банка «Ивеко» в городе Чернореченске был обстрелян из гранатомета.

После этого Ахтарский металлургический комбинат был вызван на ВЧК, где ему пригрозили банкротством.

Вернувшись с ВЧК, Вячеслав Извольский глотнул валидола в гостинице, отыскал председателя правления банка «Ивеко» в модном казино «Ройяль» и в присутствии охранников надавал банкиру по морде. Десять лет назад гендиректор по прозвищу Сляб был боксером-перворазрядником, и чавку банкиру он расквасил весьма качественно, прежде чем поразевавшая рты охрана отреагировала на столь неподобающее рукоприкладство. Руководство казино рвало на себе волосы от позора. Банкир уехал чинить нос в швейцарскую клинику. В отсутствие банкира ВЧК простила комбинату долги, а возглавлявший заседание вице-премьер Володарчук мотивировал свое решение так: «Я завтра еду в Германию, мне что, с Кинкелем с опухшей рожей встречаться?» И никакие ссылки на то, что у Извольского в результате всей свалки вывихнута правая рука, не помогли. «А если он меня одной левой?» — страдальчески вопросил вице-премьер.

Итак, в восемнадцать ноль-ноль Вячеславу Извольскому позвонил председатель правления банка «Ивеко».

— Мы готовы вернуться к вопросу о покупке акций завода, — сказал невидимый собеседник из московского своего кабинета.

— Хрен ты в сраку получишь, а не акции, — заявил Извольский. По правде говоря, вместо слова «хрен» он употребил другое, более короткое.

Собеседник помолчал, а потом ответил:

— Я боюсь, что хрен в сраку получите вы. Когда станут коксовые батареи. Ведь у вас кокса осталось на три дня?

— За три дня многое чего может случиться.

— Если мы достигнем принципиальной договоренности о продаже акций, сказал москвич, — то я могу вам гарантировать, что правительство перечислит шахтерам требуемые ими деньги. И они уйдут с рельс.

— А если не достигнем? — спросил Извольский.

— В таком случае, боюсь, наше правительство проявит принципиальность и не пойдет на поводу У кучки безответственных забастовщиков.

— А пошел ты на… — сказал Вячеслав Извольский и бросил трубку.

Николай Черяковский, подельщик Вадима, жил на улице Белой в одноэтажном бараке, длинном, как железнодорожный состав. Барак был разделен забором на три части. Перед бараком росла смородина и кабачки, и на грядке с капустой трудилась хорошенькая девушка.

При виде темно-зеленого внедорожника, притормозившего напротив забора, девушка оглянулась и стала отряхивать руки и платье.

— Сударыня, — церемонно осведомился Черяга, — а где бы мне найти Колю?

— А вы кто такой? — сказала она.

— А я Чижа брат.

— Не знала, что у Чижа брат есть.

Черяга вынул паспорт и вручил его девушке через забор. Девушка изучила паспорт внимательно, словно на пограничном контроле.

— Везет же, — сказала она, — прописка московская. Нету Коли. С дежурства не приходил.

— А где он дежурит?

— Как где? В банке.

— А я думал, его вместе с Чижом выгнали.

— Выгнать-то выгнали, а потом обратно взяли.

— А Чижа чего не взяли? Девушка пожала плечами.

— А чего ему? Он у Негатива в бригадиры вырос.

— А как Коля с Чижом — не поссорились?

— Да чего поссорились, — вздохнула девушка, — как закладывали вместе, так и…. А вы пьете?

— Не очень. А когда братана-то завалили, кто за рулем сидел?

— Да Антон и сидел! Представляете? Приходит утром Коля с дежурства, весь белый, и рассказывает: «Во дела! Слышала, пикет замочили? Чиж с Понтом повезли колбасу рабочим, как началась стрельба, Понт по газам и уехал в натуре. Дружбана бросил! Да ему за это дело яйца оборвать мало».

— Оборвали?

— Что?

— Ну, Негатив Понту яйца оборвал, чтобы неповадно было подельников бросать?

— Да вроде нет.

— А вы сказали, Коля в ту ночь дежурил в банке. Он один дежурил или нет?

— Они вдвоем всегда дежурят, на пару с Чаном.

— А Чан — это кто?

— Владимир… не знаю, как фамилия.

— А живет где?

— На Парковой, в самом конце, такой желтый домишко. А номера я не помню. Просто мимо проезжали. Вы если к нему поедете, спросите, где Коля. Хоть позвонил бы!

Желтый домишко на Парковой насчитывал аж два этажа и в этой части города смотрелся как небоскреб. Перед домишком был палисадничек, а перед палисадничком- огромная лужа. По краю лужи размещалась скамеечка, на которой потребляли пиво два представителя пролетариата, временно покинувших рабочее место на рельсах.

Черяга осведомился у пролетариата, где ему найти Володю и, получив ответ, поднялся на второй этаж.

Деревянная дверь квартиры банковского охранника была слегка приоткрыта, и перед дверью сидела кошка и восторженно нюхала доносящиеся оттуда ароматы. При виде Черяги кошка подняла хвост и слиняла.

Черяга осторожно побарабанил пальцами по двери: тихо. Черяга постучал еще громче. Никакого ответа.

Черяга нажал на ручку двери и вошел внутрь.

Однокомнатная квартира была вся заставлена бутылками. Запах давно не мытого туалета мешался с вонью протухшей селедки. Черяга переступил через разбитое зеркало, валявшееся прямо в коридоре, и вошел в кухню.

В крошечной кухоньке, между раковиной, уставленной немытой посудой, и обеденным столом, сидел человек. Он сидел на полу, вытянув ноги и прислонившись спиной к батарее. Рожа его и куртка были обильно заляпаны кровью, и Черяга понял, что перед ним покойник. Главной отличительной приметой покойника были разные носки: один красный, другой коричневый, и оба с дыркой на пятке.

В этот момент покойник открыл глаза и хрипло сказал:

— Дай водки.

Черяга сходил в ванную, отыскал там полотенце, менее вонючее, чем прочие, и намочил его холодной водой. Вернувшись в кухню, Черяга присел на корточки и принялся обтирать рожу Чана. Рожа была раскрашена не хуже жестовского подноса.

— Кто тебя так? — спросил Денис.

— А ты кто такой?

— Брат Чижа. Москвич. Так кто тебя?

— Голова. Шеф наш. Совсем подвинулся на своем кабеле.

— Каком кабеле?

— Который возле банка сперли. А я что? Я чего видел? Я спал, как на партсобрании.

— На дежурстве спал?

— А чего вдвоем дежурить? Мы с Ником посидели, культурно пузырек раздавили, ну, я и задремал как-то.

— А Ник не спал?

— Да вроде нет, — сказал Чан.

— Ментовку вызвать?

— Ты что, по жизни пришибленный? Мне твоя ментовка, как хрен опущенному. Водяры дай. В холодильнике есть.

Денис послушно распахнул холодильник, но водки там не нашел. По правде говоря, в холодильнике вообще ничего не было, кроме древней пачки сметаны и белой бахромы сосулек, свисающих с морозилки.

— Нету водки, — сообщил Денис.

— А, козлы! — изрек Чан, — ну ладно, по роже они мне навешали, а зачем водку-то увели? А у тебя, кореш, в натуре, запасца нет?

— Не, — сказал Денис, — что было, употребил.

— То-то от тебя одеколоном пахнет, — глубокомысленно изрек Чан.

Денис не стал разочаровывать шестерку и объяснять ему, что одеколоном от него пахнет вовсе не потому, что он одеколон пил.

— А что, Голова, — он в натуре такой крутой, что за провод задницу отдерет? — полюбопытствовал Денис.

— Да не, он так, ничего мужик и перед Негативом шестерка, — сказал Чан, а тут взъелся до не могу. Ну прям не кабель из банка у него потырили, а хрен из штанов.

С этими словами Чан сделал попытку подняться, но ввиду легких телесных повреждений, а также общего расстройства организма, вызванного значительным превышением нормы алкоголя в крови, поскреб ногами по полу и остался, где был.

— Слышь, Чан, — спросил Денис, — а Негатив Премьеру предъяву делал? За моего братана?

— Кунак делал, — сказал Чан, — на завтра стрелку забили.

— Где?

Чан икнул. Черяга повторил вопрос.

— Забыл, е-мое, — сказал Чан. — А тебя что, не звали?

— А стрелка-то мирная? — задумчиво спросил Денис.

— Да не поцапаются! Премьера-то тоже Князь на город ставил, в один общак платят. Премьер живет по понятиям… Слышь, братан, сгоняй за зельем? Душа не встает…

— Я сгоняю, — пообещал Денис, — а ты мне вот что скажи: неужто мой братан и впрямь в эту Ольгу так втрескался? Не побрезговал?

— Олька Барыня — девка умная, — сказал Чан, — она у Негатива два месяца жила, пока он ее на чужой скалке не застукал…

— И что ж? Негатив к брату не ревновал?

— Кого ревновать-то? Мокрощелку? — Чан громко икнул. — Так вона их как ос в гнезде… Западло давалку-то ревновать будет…

Когда, через пятнадцать минут, Черяга вернулся в квартиру с четырьмя бутылками самой мерзкой бормотухи, которая только нашлась в ближайшем ларьке, новый его знакомый похрапывал, окончательно свалившись под стол. Ноги в разных носках сиротливо торчали из-под длинной скатерти. Черяга осторожно сгрузил рядом с Чаном бутылки и вышел.

Если, не дай Бог, Чан проснется до завтрашнего полудня, то первым предметом, который предстанет пред его ясные очи, станет батарея поллитровок из комка. Вряд ли Чан успеет протрезветь настолько, чтобы поведать коллегам о визите московского братана. Если же в пятирублевых бутылках окажется метиловый спирт или еще какой антифриз, — что ж. Что-то подсказывало следователю по особо важным делам Денису Черяге, что чрезвычайных угрызений совести по поводу преждевременной кончины он испытывать не будет.

Было около восьми часов, когда внедорожник Дениса снова остановился на проспекте Коновалова у девятиэтажки с облупившимся шахтером из мозаики. Денис долго сидел в машине, подкидывая на руке связку доставшихся от брата ключей, и убеждал себя, что он приехал только затем, чтобы возвратить Ольге ключи от ее дома.

Наконец вздохнул, улыбнулся и полез из машины.

Ольги в квартире не было; сейфовый ключ и вправду подошел к ее двери, Денис повернул его и прошел внутрь.

Однокомнатная квартирка все так же сверкала непривычной для шлюхи чистотой; мебель везде была отполирована, столик у окна был накрыт белоснежной синтетической скатертью. На маленькой тумбочке стояла фотография Вадика.

Денис поставил чайник на плиту и приготовился ждать.

Ждал он недолго: спустя минут десять в дверь кто-то заскребся. Осторожно ступая ногами в одних носках, Денис подошел к двери и посмотрел в глазок. Спустя мгновение он открыл дверь.

На пороге стояла девочка лет десяти, в платьице со спущенными колготками и красными цыпками на лице. В руках девочка держала полосатую кошку. Увидев незнакомого мужика, девочка не испугалась, а спросила:

— А тетя Оля дома?

— Ты откуда, пузырь?

— А я из пятой квартиры, — сказала девочка, — у меня мамка пьяная, мне нельзя домой. Мамка, когда пьяная, убить может. Меня и Маньку. Во, — и девочка доверчиво подняла руку, на которой темнел огромный сизо-черный синяк.

— Заходи, — сказал Денис.

— А вы со мной ничего не сделаете? — подозрительно спросила девочка. Денис поперхнулся.

— Ничего, — проговорил он, — я из милиции.

— Ну и что, что из милиции, — сказала девочка, — вон дядя Саша из восьмой квартиры тоже из милиции. Так когда Дюкин бабки ему не хотел отдавать, он его ножом пырнул, и ничего за это дяде Саше не было, а Дюкина посадили.

— А Дюкин — это кто?

— Он у остановки ларек держал. Он дяде Саше платил за охрану.

— Я из московской милиции, — сказал Денис, — хочешь, удостоверение покажу?

Девочка, ничего не ответив, переступила с ножки на ножку и вошла в квартиру. Вероятно, слова про московскую милицию показались ей достаточной гарантией. Вероятно, она считала, что в Москве милиционеры не рэкетируют ларечников и не ставят их на перо.

Денис поставил для девочки чай, а кошке налил молока в блюдечко. Девочка забилась в кухне в самый дальний кончик дивана: видимо, Денис все-таки не внушал ей безграничного доверия.

— И часто ты к Ольге ходишь? — спросил Денис.

— Часто, — сказала девочка, — тетя Оля добрая и всегда едой кормит.

— Ты хочешь есть?

— Ага, — сказала девочка.

Денис разогрел борщ, оставленный в холодильнике, и сварил макароны.

Девочка сожрала все, подчистую, как голодный щеночек, потом тихонько рыгнула и спросила:

— Можно я пойду поиграю? У тети Оли в комнате игрушки есть.

Денис насторожился: какие такие игрушки могли быть у безмужней шлюхи? Но игрушки оказались самые настоящие: детский конструктор, кукла Барби и еще какая-то старая игра, где надо было бросать шарик и двигаться по клеточкам на карте. Денис понял, что Ольга купила игрушки для девочки.

— А ты здесь Вадима видела? — спросил Денис.

— Видела, — сказала девочка, — он плохой. Когда он приходит, тетя Оля меня из квартиры выпроваживает. Он сказал: «Ну чего ты с этой шмакодявкой возишься? У нас скоро свои будут».

В это мгновенье в прихожей щелкнул замок. Денис вышел из комнаты и увидел Ольгу: она снимала туфельки на высоких каблуках. Увидев Дениса, девушка замерла и на мгновение опустила глаза, а потом вдруг опять подняла их и улыбнулась ему заученной белозубой улыбкой.

— Что, — сказала Ольга, — за вещами брата пришел? Посмотреть, не зажала ли чего?

Дверь из комнаты отворилась, и оттуда выползла девочка с куклой в руках.

— Тетя Оля пришла! — сказала девочка. Заученная улыбка слетела с лица путаны. Ольга прижала девочку к себе.

— Что с тобой, Лиза, — спросила она, — опять мама пьяная? Есть хочешь?

Ольга гладила девочку по волосам, на лице ее бродила какая-то грустная и очень женская улыбка.

— Есть хочешь?

— Нет, — сказала Лиза, — мы с Манькой пойдем погуляем. Правда, Маня?

Кошка выскочила откуда-то из кухни и побежала к девочке.

— Куклу с собой возьми, — предложил Денис.

— Куклу нельзя, — сказала Лиза, — куклу мамка отберет и пропьет.

Дверь за девочкой захлопнулась.

На лицо Ольги вновь вернулась приклеенная улыбка, видимо усвоенная ею перед всяким мужиком, и она танцующей походкой прошла из прихожей в комнату. Бедро ее слегка задело Дениса.

Ольга села на диван и раскинула руки. На ней была черная кожаная юбочка, такая короткая, словно шить ее пришлось из конской уздечки, и синяя безрукавка с большим вырезом. В вырезе виднелись серебряный крестик и холмики грудей, не стесненных никаким лифчиком. Многие женщины, скинув каблуки, сразу становятся как-то короче, но ножки у Ольги оставались длинные и тонкие.

— Ну что, — сказала Ольга, — еще захотелось? Бери, вот она я.

Девушка поднялась с дивана гибким движением и принялась расстегивать кофточку.

— Перестань, — сказал Денис.

— А что стесняешься? Брата Чижа отоварю бесплатно.

Ольга стояла совсем рядом. Денис чувствовал ее дыханье и видел, как бьется голубая жилка у шеи.

— Где будем? — осведомилась Ольга. — На диванчике или на столе? Вадим, знаешь, очень любил, подпятить к столу и отодрать. Аж синяки потом поперечные оставались. Больше он только минет любил. У тебя как, вкусы братние?

Голубая кофточка полетела на пол. Ольга положила руки ему на бедра и прижалась всем телом.

— Прекрати! — заорал Денис.

— Да ладно, я же сказала- для бандитов и членов их семей бесплатно.

Денис отвесил девушке хорошую оплеуху, такую, что она отлетела на диван и там и замерла. Денис нагнулся и поднял с ковра синюю кофточку.

— Прикройся, — сказал он. И вышел в кухню.

Спустя минут пять Денис вернулся обратно в комнату. Ольга всхлипывала на диване, сжавшись в комочек. Синяя кофточка была застегнута на неправильные пуговицы.

Денис сел рядом.

— Ну поплакали и успокоились, — сказал он, — я тебя, знаешь ли, не съем.

Ольга положила голову ему на плечо.

— Из-звини, — сказала она, всхлипывая, — тебе из-за меня досталось. А я как последняя дура…

— Ну тебе тоже досталось, — проговорил Денис.

— Негатив, он сволочь, — хлюпнула носом девушка, — отодрал во все дырки, утром ходить не могла. А потом по кругу пустил. Они еще гоготали, мол, давай принесем мента из помойки, пусть тоже поучаствует… Слава Богу, не принесли…

— А мне показалось, что Негатив к тебе неравнодушен, — сказал Денис.

— Ну да. Как коза к капусте. Сожрет и выплюнет. И так каждый раз.

Теплое, гибкое тело вздрагивало бок о бок с Денисом.

— Господи, ну что ж такое? — сказала Ольга, — вышла бы замуж, уехали бы отсюда, нарожали детей…

— Слушай, — спросил Черяга, — а Вадим в эту ночь, как его убили, с тобой был или нет?

Показалось ему или нет: Ольга чуть заметно напряглась.

— Мы в Карманном были, вместе.

— Это санаторий банковский?

— Как же, — сказала Ольга, — банковский. По большим праздникам туда банк пускают…

— И кто же там отдыхал?

— Да все были. Негатив был с бригадирами. Я там тоже была, но вроде как с Вадимом. Денис подумал.

— И во сколько Вадим явился в Карманное?

— Я на часы не глядела. К полуночи, наверно.

— А до этого ты его не видела?

— Нет.

— А где он был?

— Откуда я знаю?

— Ну, хорошо, вот он явился в Карманное. Пьянка в самом разгаре. Все оттягиваются. С чего он шахтеров кормить поехал?

— Негатив велел.

Ольга помолчала и добавила:

— Все нажрались, а потом Кабан возьми и скажи, что вот мол мы жрем, а шахтеры стоят голодные. Ну, Негатив прослезился, и велит, — сходите на кухню, возьмите чего попроще и айда к пролетариату.

— А почему он именно Вадима послал? Что, шестерок не хватало? Ольга зло усмехнулась:

— Почему-почему? Перепихнуться со мной захотелось. Напоследок. При солдате-то своем вроде как неудобно.

— Какие дела у Вадима были с Извольским? Ольга даже на мгновенье перестала всхлипывать.

— Откуда я знаю?

— Не ври. Ты должна была знать. У Вадима записан телефон Извольского.

— Ну и что?

— На какие такие шиши бригадир Негатива собирался отсюда вырваться? Зачем он меня в Чернореченск звал? О чем он хотел советоваться?

Ольга села на диване, схватила с тумбочки расческу и начала причесываться.

— Не знаю я ничего, — сказала девушка.

— Не знаешь? Тогда я тебе скажу. Извольский очень не любит угольщиков. Угольную мафию вообще и здешнего мэра в частности. Он не верит, что кто-либо из местных органов будет расследовать угольные безобразия. Он не верит, что это сделают толстозадые московские следователи. Господин Извольский посчитал, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих и начал скупать по всей области компромат на угольщиков. Купил документы про контракт с «Лирой». Купил еще какую-то чепуховину. И тут Вадим предложил ему еще кое-какие бумаги.

— Ничего Вадим ему не предлагал! Он под Негативом ходил! Какие у Негатива документы? График работ, что ли? В семнадцать ноль-ноль подложить гранату к ларьку Иванова, в восемнадцать ноль-ноль выбить зубы у Сидорова?

— А я и не говорю, что это были документы о Негативе. Это были банковские документы. О деятельности Чернореченсксоцбанка, из которого Вадима выгнали четыре месяца назад. А поскольку в Чернореченсксоцбанке держит счета местная администрация, и поскольку именно в него приходят шахтерские деньги, — я полагаю, что это были документы о том, как распределяется правительственная помощь шахтерам. Я угадал?

— Дай мне бабок, — сказала Ольга.

— Что?

— Бабок дай. Пятьсот баксов. Уеду я отсюда! Уж в Москве вашей я лучше прокормлюсь. Там хоть не одни бандиты до девок ходят.

— У меня нет столько денег, — чистосердечно ответил Черяга.

— У Вадика в лопатнике было полтонны баксов. Я точно знаю.

— Ты извини, Оля, но мне его «лопатник» вернули из ментовки пустым. Двадцать рублей в нем было. С копейками.

— А, ну да. Зажрали, сволочи. Денис встал.

— Если ты хочешь, — сказал он, — я тебя в Москву отвезу. Когда обратно поеду. Но для этого ты мне должна сказать: где документы, которые Вадим украл из банка?

Ольга вскочила. Белые зубки сверкнули.

— Пошел вон, мент поганый, — как разъяренная кошка, зашипела она.

— Ольга! Это просто опасно, неужели ты не понима…

В Дениса шлепнулась диванная подушка, заглушив последние слова.

— Да прекрати ты!

— Убирайся! — закричала Ольга, изо всей силы толкая Дениса в грудь, убирайся! Ну! Ничего я не знаю! Ни хрена Вадик не брал! Слышишь!

Руки у Ольги были неожиданно сильные. Денис еле успел выскочить в коридор, пока его физиономию не располосовали длинные накрашенные ногти. Ольга распахнула дверь, и куртка Дениса полетела вниз по грязной лестнице, мараясь о ступени и шелестя ключами.

— Чтобы духу твоего здесь не было, мент! — орала Ольга.

Вверх по лестнице поднимались два пятнадцатилетних пацана. Они с большим интересом прислушивались к скандалу и с еще большим интересом проводили взглядом куртку Дениса. Один из подростков сделал движение, намереваясь куртку поймать, но она проскочила мимо. Подростки переглянулись и начали спускаться за курткой.

Денис скатился кубарем по лестнице, подхватил куртку и взглянул вверх. Дверь Ольгиной квартиры с лязгом захлопнулась. Денис погрозил подросткам и начал спускаться во двор, туда, где его ожидал верный и не впадающий в истерики «мерс».

Денис включил радио и услышал, что к бастующим шахтерам на рельсах присоединились учителя, третий месяц не получающие заработной платы.

Генеральный директор Ахтарского металлургического комбината господин Извольский показывал потенциальным иностранным партнерам место, где должен быть построен новый прокатный стан, второй по мощности в Европе, когда на стройплощадку, вздымая клубы пыли, выкатился черный «мерс».

Из «мерседеса» выскочил Премьер, отвел гендиректора в сторону и что-то жарко зашептал ему на ухо.

— Меня? — сказал Извольский недоверчиво. — Меня на разборку? Премьер развел руками.

— Так Негатив предъяву выставил!

— Но это не я стрелял в этого вашего Чижа! — заорал Извольский. Разбирайся с твоими парнями!

— Да там не только Чиж, — сказал Премьер, — Негатив говорит, ты многим бизнес испортил. Ихний вожак профсоюзный на этой забастовке завязан. Крепко завязан- он в конторе, которая уголь теплоцентрали продает, банкует…

— Вот что, — холодно сказал Извольский, — я не бандит, ясно? Я директор. Я директор в этой Богом проклятой стране, и если для того, чтобы ко мне пришел кокс, я должен нанимать бандитов, я их нанимаю. Если мне нужен международный рынок капитала, я нанимаю аудиторов, а если мне нужен кокс, я нанимаю бандитов. И чтобы я историй о том, что меня зовут на разборку, не слышал. Понял? Я не сплю в канаве, не обедаю в забегаловках, не хожу на работу в джинсах и не езжу на стрелки. Все усек?

— Это ты чего-то недопонял, директор, — сказал Премьер. — Ты меня на это дело подписал, а теперь в кусты. Не выйдет. Или ты едешь завтра со своей охраной, или я больше никого пальцем не трону. Въехал?

— Где эта., это., будет? — с явным отвращением процедил Извольский.

— Знаешь Вычугаевку? Извольский кивнул.

Вычугаевская была покинутой шахтой где-то на полпути между двумя городами.

— Одиннадцать, у шахтоуправления, — сказал Премьер.

— Хорошо.

Черный «мерс» развернулся и уехал. Генеральный директор вернулся к иностранной делегации во главе с представителем Европейского банка реконструкции и развития. Представитель жил в Москве третий год, но по-русски знал только «спасибо» и «икра».

— Что случилось? — осведомился представитель через переводчика.

— Ничего. Это так, один человек из отдела безопасности, — ответил гендиректор.

— This is just a man from the securities department,[4] — объяснил переводчик, и представитель ЕБРР широко улыбнулся.

— Oh! I must meet him,[5] — сказал банкир.

Крутые тачки начали съезжаться к роскошному трехэтажному особняку, записанному главой Чернореченсксоцбанка Виталием Лагиным на имя матери-пенсионерки, к восьми вечера. В девять, когда в особняк явился Денис, веселье было уже в самом разгаре.

Обширный зал на втором этаже был полон гостей. Приглашенные выплескивались на застеленные коврами лестницы и в открытые двери балконов.

На столе, уставленном разноцветной едой, возвышался торт размером с угольный отвал, и пухлый человек с детской улыбкой расстреливал этот торт из бутылки с шампанским. Черяга пригляделся и узнал в человеке Мишу Никишина, опущенного Извольским из кандидатов в губернаторы. По обеим бокам угольного сынка восторженно визжали дамочки.

На балконе, в водовороте лиц, Денис заметил белые волосы и легкий летний костюм народного депутата по кличке Негатив. Люди вокруг народного депутата, как мелкие спутники вокруг Сатурна, сливались в широкое и неразличимое кольцо.

Чуть меньшая свита сопровождала председателя Чернореченсксоцбанка Лагина, виновника торжества. Третье место уверенно держал мэр Чернореченска.

Заметив Черягу, Лагин приветственно взмахнул рукой, и сразу несколько голов повернулось к Денису, а две стоявшие рядом дамочки вдруг ожили и соблазнительно взмахнули ресницами.

Черяга стоял у входа, медленно обводя глазами зал. Он искал профсоюзного босса господина Луханова. У него было к Луханову довольно много вопросов, и самый простой был такой: почему в бумагах, которые профсоюзный босс ему передал, не было ни строчки компромата на угольных директоров?

То есть единственное, что там было — это история про фирму «Алина», но история, судя по всему, была знаменитая и прозвучала впервые в «Ахтарской правде» с подачи гендиректора Извольского. Поэтому газетные вырезки про «Алину» в досье Луханова были. И еще были кое-какие вырезки из местных газетенок, напечатанных на старой бумаге, и утверждавших, что жиды сгубили Россию и истинная фамилия Никишина — не Никишин, а Абрамович. И все. И больше ничего. Спрашивается, почему директор АМК Извольский умеет добыть компромат на соседних шахтеров, а профсоюзный босс Луханов может представить прокуратуре только треп газетный?

Кто-то тронул Дениса за плечо, Черяга обернулся и увидел мэра.

— Можно вас ненадолго? — проговорил тот.

Денис побыстрее запихал в рот кусок осетрины, поставил тарелку обратно и поспешил вслед за мэром.

Они вышли на открытую террасу и спустились по ней в сад. Среди изобильных цветов торчали тонкие прутики деревьев, и в центре сада было устроено озеро и какое-то непонятное сооружение из кирпича. Возле сооружения были раскиданы булыжники и стояли носилки с цементом, и Черяга сообразил, что герр директор занимается возведением уединенного грота.

— Вы были в Ахтарске? — полувопросительно, полу утвердительно спросил мэр. Черяга кивнул.

— И что говорит Извольский?

— Извольский говорит, что угольщики — не пенсионеры, и должны жить на свои деньги, а не на чужие.

— Я не об этом! Я по поводу стрельбы…

— Это сделал Премьер. По приказу Извольского.

— Он вам так и сказал?

— Нет.

Черяга помолчал и добавил:

— Вообще-то это не очень похоже на Извольского, а, Геннадий Владимирович? Он ведь не любит действовать через бандитов. Я вообще так понимаю, что его любимое оружие — это пресса. По крайней мере, судя по истории с выборами Никишина и со льготными кредитами.

— Какими кредитами?

— Которые вы предоставили из городского бюджета принадлежащей вам сети магазинов. Кстати, господин гендиректор мне намекнул, что защита вами шахтерских пикетов носит не совсем платонический характер. В том смысле, что чем больше они будут бастовать, тем больше правительство выделит денег угольщикам, а чем больше правительство выделит денег угольщикам, тем больше денег будет в городском бюджете, а чем больше денег будет в городском бюджете, тем больше льготных кредитов вы сможете дать собственным магазинам.

Курочкин даже не покраснел.

— Вы должны на него подействовать, — сказал мэр, — вы понимаете? Вы представитель Москвы, следователь Генеральной прокуратуры. Он должен понять, что это позиция федеральной власти, что никто не допустит беззаконных расстрелов людей, которые всего-навсего просят, чтобы правительство отдало причитающиеся им деньги!

— Я в отпуске, — сказал Черяга, — я не выражаю точку зрения Генеральной прокуратуры.

— Вадим Федорович! Но ведь Извольскому это знать не обязательно, а? А что касается того, что вы в отпуске, так ведь неурочную работу можно компенсировать. А? Я думаю — ну, тысяч пять? Не рублей, разумеется…

Черяге очень захотелось спросить, откуда мэр нищего города возьмет пять тысяч «не рублей». Наверное, из внебюджетного фонда поддержки малого предпринимательства. Но вместо этого следователь промолчал, и мэр истолковал его молчание не совсем верно:

— Ну хорошо, десять тысяч. А? Вы должны напугать Извольского, вы не понимаете, насколько это серьезно…

— О чем шепчетесь?

Денис поднял голову. Рядом, на фоне сверкающего огнями дома, стоял темный силуэт: белые волосы и загорелое, невидимое в темноте лицо.

— А, Александр Ильич, — приветливо сказал мэр, — мы вот тут с Денисом Федоровичем обсуждаем вопрос об ахтарском директоре.

— А пошел бы ты отсюда, — негромко и безо всякой интонации сказал Негатив. Руки он по-прежнему держал в карманах, и весь его легкий, худощавый силуэт напоминал изготовившуюся для прыжка кошку.

— Я? — переспросил мэр.

— Ну не кузнечик же. Мэр откашлялся.

— Я, пожалуй, пойду, — известил он Дениса. И бочком-бочком заспешил к выходу из сада.

Негатив сел на его место. Денис не шевелился и молчал. Из раскрытых окон дома отдыха то и дело доносились взрывы смеха, и где-то в расселинах будущего грота стрекотал кузнечик. Они просидели так минуты две, потом Негатив потянулся к карману и достал оттуда тускло взблеснувший крошечный револьвер. Денис напрягся, но тут же на конце револьвера вспыхнуло голубое газовое пламя, осветив загорелые руки и белые манжеты бандита, сколотые сверкнувшей в лунном свете запонкой.

Негатив зажег сигарету и спросил:

— Куришь?

— Нет.

— А я на зоне начал.

И они опять замолчали. От Негатива слегка, но все-таки попахивало спиртным. Денис испытывал большое желание набить морду человеку, вчера приказавшему выкинуть его в мусорный бачок.

— Ты на Ольгу-то зря глаз положил, — сказал Негатив, — это такая девка, охомутает тебя как Вадика. Глазом не успеешь моргнуть, как вместе в Москву укатите.

И опять Денис заметил в словах бандита некую странность. Негатив говорил так, как будто Ольга была для него отдельным живым существом, со своим характером и своими закидонами. Крестному отцу города, по идее, вообще не полагалось считать, будто у ресторанной бляди может быть характер, — не говоря уже о том, чтобы отличать характер одной от характера другой.

Веселые крики из дома сменились залихватской музыкой.

— Знаешь, откуда у меня погоняло? — спросил Негатив.

— Из-за волос?

— Да. А знаешь, где я такие волосы заработал?

Черяга помолчал.

— На зоне. Я туда в девятнадцать лет попал. Знаешь, за что?

— Да уж наверно не за пятерку по географии.

— Я спортсмен был. Боксер. Гулял как-то вечером с девушкой. Навстречу три мента. Сильно поддатых. Увидели Настю, все обслюнявились. Подошли, говорят проверка паспортного режима. Ни у меня, ни у Насти паспортов нет. Менты цап Настю и говорят: «Идем, соска, в отделение, мы тебя сейчас там оприходуем». «А я?» — «А ты, парень, иди, пока по почкам не навешали. Там и без тебя мужиков хватит».

Негатив замолчал. Потом продолжил:

— Ну, я в кулаки, а они меня втроем сапогами. Настя успела убежать. А мне предъявили хулиганское нападение на работников милиции при исполнении служебных обязанностей. Мол, подлетел к троим в пьяном виде и нагло бился почками об их сапоги. Теперь понял, почему я ментов не люблю?

Черяга чуть пошевелился.

— А чего жы ты со мной разговариваешь?

— Хочу — и разговариваю. Ты братан Чижа. Слабо завтра со мной поехать?

— Куда?

— На стрелку. Ты же хотел с теми, кто братана завалил, разобраться? Черяга помолчал.

— Не стремно с собой мента на стрелку; брать? — наконец спросил он.

— Не дрейфь. Там твои коллеги будут.

— А стрельба будет?

— Да на хрен мне тебя брать на стрельбу, — с досадой сказал Негатив, — у меня что, своих солдат нет? Побазарим и разойдемся, ты мне и нужен-то, чтобы стрельбы не было, кто в московского следака шмалять будет? Ну так как пойдешь?

— Я не так привык разбираться. Негатив встал.

— А как? — закричал он, — как? Ты Извольскому что ли, повестку пошлешь? Да он эту повестку тебе в жопу засунет. У них там не ментовка — бордель, он начальника УВД минет попросит сделать, тот сей момент отсосет!

Денис некоторое время молчал.

— Ну что ж, — поеду.

Негатив поднялся и исчез в растворенной двери дома.

Денис посидел немного, вглядываясь в кирпичный чертеж грота и слушая музыку из раскрытых окон. Иногда музыка умолкала, и тогда, если; очень прислушаться, слышен был другой звук — у станции кто-то громко-громко кричал в матю-гальник, и в вечернем воздухе до трехэтажных особняков за кирпичной стеной долетало слабое: «азворовали Россию…» «мерть капиталистам».

Денис вздохнул и пошел к трехэтажному дому.

Внутри было по-прежнему весело. Негатив стоял на ступенях, ведущих в гостиную, окруженный целой кучкой паразитов. Со своими белыми волосами он напоминал кусок мокрого сахара, к которому сбежались муравьи. Последним в кучке стоял начальник городского УВД.

Денис прошел мимо в раскрытую дверь гостиной. И тут же услышал чей-то отчаянный вопль и звон разбитого стекла.

Посреди приемного зала, под роскошной люстрой, стоял неудачливый кандидат в губернаторы и сын генерального директора Мишенька Никишин. У ног его валялся разлетевшийся на тысячу кусков стакан. Перед ним, блестя настороженными глазами, возвышался мэр. Мэр осторожно пятился, пока не уперся задницей в праздничный стол. После этого он остановился и жалобно принялся обводить очами толпу. Он очень напоминал прикованную к скале красавицу, которая ждет, что сейчас толпу зрителей растолкает спешащий ей на помощь рыцарь. Но с рыцарями в толпе был дефицит.

— Ты-ты! Сукин сын! — сказал Никишин, поводя в стельку пьяными очами. — Ты деньги отдашь или нет?

И обернулся к аудитории.

— Вы представляете? Он у меня водку взял и второй месяц не платит.

— Как же я заплачу? — сказал мэр. — Ее никто не пьет, все самогон пьют. Вот придут из Москвы деньги, заплачу.

— Врешь ты, — проговорил Никишин, — вот у Кунака все расхватали. Что, по-твоему, «чернуху» покупают, а водку нет?

Мэр отчаянно оглянулся вокруг, заметил начальника УВД и Черягу и побледел еще больше. Начальник УВД отвел глаза.

— Ты, фуфел меченый, — сказал Курочкин, — попридержи язык!

Никишин вместо ответа жутко ощерился. Длинные его пальцы сомкнулись на спинке стула. Бывший кандидат в губернаторы схватил стул и от души им размахнулся, целясь в градоначальника. По счастию, Никишин был пьян выше глаз, и координация движений у него была не лучше, чем у амебы.

Курочкин проворно отступил в сторону. Стул свистнул в воздухе и обрушился на ни в чем не повинный торт, где и застрял всеми четырьмя ножками.

Дамы завизжали. Гендиректорский отпрыск шагнул вперед и попытался извлечь стул из произведения чернореченских кондитеров. Но стул завяз и не желал вылезать наружу. Курочкин шарахнулся к толпе и проворно перебирал присутствующих руками, словно надеясь выскочить наружу. Но люди прижимались друг к другу, как планки новенького забора, и задние ряды напирали на передние, чтобы получше разглядеть аттракцион.

Никишин схватил полупустую бутылку с коньяком и шваркнул ее о стол. Останки бутылки и коньяка полетели во все стороны, а в руке смазливого сорокалетнего поросенка осталось горлышко, увенчанное терновым венцом стеклянных шипов. Никишин поднял над головой «розочку», как кинжал, и устремился на мэра.

Тот отчаянно боднулся о толпу. Люди наконец подались, и мэр полетел сквозь расступающийся живой коридор, набирая ускорение, что твоя «СС-20». Никишин погнался за ним. Денис выступил вперед и схватил директорского отпрыска за воздетую руку с членовредительским орудием. Тот рыпнулся было, но в этот момент из толпы вынырнул Негатив. Бандит молча перехватил вторую руку директорского сынка.

Никишин забился, как рыба в сачке, Негатив выпустил Никишина, затем молниеносно воздел обе руки и ударил буйного сподвижника обеими ладонями чуть пониже ушей. Никишин обмяк, словно в нем выключили зажигание, и свалился на пол.

Черяга оглянулся. Начальник УВД смылся бесследно — судя по всему, решив не вмешиваться в столь деликатную драку.

Негатив наклонился к Никишину, распростертому на полу, подобно увядшей ботве, и пошарил в его карманах. В правом кармане обнаружился толстый «лопатник». Бандит раскрыл кошелек. Деньги он не удостоил внимания, а вот из бокового кармана извлек маленький целлофановый квадратик с белым порошком внутри.

Шагнул к балкону, изодрал целлофан и вытряс содержимое на влажно блеснувшую далеко внизу клумбу.

— И чего это они не поделили? — спросил Черяга, остановившись в метре за спиной бандита.

— Так. Маленький эпизод деловой жизни города Чернореченска, — мрачно сказал Негатив. Он рбернулся, и черные его глаза насмешливо и нагло уставились на следака, как бы издеваясь: «А что же ты не спрашиваешь, откуда порошок? И что ты ухом не повел, когда Никишин кричал, что вот-де анашу у Кунака покупают, а водку — нет. Иль ты не знаешь, что Кунак- мой бригадир?»

Денис опустил глаза, развернулся и молча прошел в гостиную.

Людская лужица уже шумела по-прежнему, гости сползались к столу, и Денис быстро заметил еще одного нужного ему человека- попугая Кешу.

Заместитель председателя Чернореченсксоцбанка стоял в самой стратегически выгодной позиции- рядом с блюдом осетрины. Из стопки пластмассовых тарелок, стоявших на столе, попугай Кеша выбрал самую обширную, и щедро наложил на нее все, что послал Бог гостям Чернореченсксоцбанка. Теперь Кеша, повернувшись лицом к гостям и уткнув чавку в тарелку, поглощал ее содержимое со страшной скоростью.

Это был плохой знак.

Когда какой-нибудь журналист, или литератор, или тому подобный санкюлот нажирается на званом банкете, это еще простительно — в конце концов, когда санкюлоту еще обломится икорка под пятизвездочный коньячок? Когда же икорку с треском употребляет зампред крупнейшего в городе банка, само собой напрашивается подозрение: или зампред скуповат, или держит его руководство в черном теле, или, наконец, он как-то подсознательно чувствует преходящее свое положение и стремится откушать икорки впрок.

Денис подождал, пока тарелка Старикова опустела, и тронул школьного приятеля за рукав.

— У меня есть к тебе дело, — сказал Черяга.

— Ну?

— Отойдем.

Стариков еще раз совершил круг почета вокруг стола, заново наполнив тарелку, и оба школьных приятеля вышли на маленький балкон, опоясывавший внушительное обиталище Лагина. Далеко-далеко внизу лежал темный город, и на фоне серебрящейся реки вздымался обставленный лесами памятник шахтеру.

— Так что ты хочешь сказать, — спросил Стариков, цепляя кокетливой вилочкой обильно нафаршированное икрой яйцо.

— Зачем ты ездил к Извольскому? — спросил Черяга.

— Что?

— Я видел твою машину сегодня на площадке перед заводом. Ты предлагал ему бумаги, которые для тебя украл мой брат?

— Ты что, пьян? — отшатнулся от Черяги Стариков.

— Слушай, Кеша, мой брат был бандит, а не банкир. Он был очень обижен на ваш банк и был готов устроить ему любую подлянку, но только кто-нибудь из высокопоставленных людей в банке мог разъяснить ему про бумаги.

— Какая подлянка? Какие бумаги?

— Которые он передал тебе в Квадратном, ночью, через час после того как он их спер и за час до того, как его убили.

— Да у тебя в голове все схемы полетели! Какие у тебя доказательства?

— У меня нет доказательств, — сказал Черяга. — Если бы я был в Москве, я бы мог задержать тебя и обыскать твою квартиру, но я не в Москве. Но вот что характерно — вашему шефу Головатому особых доказательств не нужно. Ты знаешь, что он весь город поставил на уши, чтобы ему нашли тех, кто увел кабель? На кабель ему, конечно, плевать, но он полагает, что если в банке пропадает кабель и отключается сигнализация, и в ту же ночь из, банка пропадают важные бумаги, то это совпадение не случайно. И он хочет выйти на бумаги через кабель. Как ты думаешь, сколько ты проживешь после того, как я скажу, что в записной книжке моего брата почему-то накарябан твой сотовый телефон?

— Не может быть…

— Может. И что всего интереснее- твой телефон 5-13-83. А у брата он почему-то записан наоборот- 3-83-15. Я проверил- в городе ни один телефон с «тройки» не начинается. С чего это Вадику вздумалось играть в конспирацию, а?

Стариков побледнел так, что это было заметно даже в темноте.

— Но… пролепетал он.

— По приказу Извольского убили моего брата, — сказал Черяга, — и я намерен разобраться с Извольским сам. Понял? Или ты отдаешь мне документы, или я зову Негатива, — вон он, кстати, легок на помине.

Стариков чего-то булькнул.

Дверь на балкон растворилась, и в ней показался достопочтенный вождь профсоюзного движения господин Валентин Луханов. Господин Луханов имел сбоку хорошенькую девицу лет шестнадцати и был, видимо, пьян. В силу своего общественного призвания господин Луханов не имел возможности проживать в трехэтажных особняках и напиваться каждый день до усрачки, поэтому, когда имелась возможность пожрать на халяву у сильных мира сего, господин Луханов эту возможность использовал на двести процентов с хвостиком.

— Привет прокуратуре, — сказал господин Луханов, — в-вы были у Извольского?

— Да. Господин Извольский утверждает, что мэру навешали по шее из-за рынка и прочих коммерческих дел. Говорит, что половина дотаций шахтерам пошла на закупку фальшивой водки.

— Вранье! — сказал Луханов. — Это одна областная газетенка напечатала по заказу Извольского. Приезжали три комиссии, проверяли — ничего подобного.

— А газете иск предъявили?

— Еще нет. Будем предъявлять. На балконе появилась еще одна парочка: глава Чернореченсксоцбанка и Негатив.

— Денис Федорович! — сказал Луханов. — Вы знакомы? Позвольте вас познакомить, народный депутат Фадарин Александр Ильич, уважаемый в городе предприниматель… А это, так сказать…

Луханов не договорил. Его внезапно бросило вперед, и он как-то нелепо взмахнул рюмкой, чтобы удержаться. На белом пиджаке народного защитника расцвело большое красное пятно.

— Ну вот, обрызгался, — недоуменно сказал Луханов, глядя на испорченную манишку. В следующую секунду новая пуля, выпущенная из снайперской винтовки, рассадила ему голову.

Луханов как-то нелепо загреб ногами и сделал шаг назад. Грузное тело шмякнулось о перила, те подломились, и профсоюзный лидер полетел вниз, на темную влажную землю.

— Черт! Мои розы! — сказал директор Чернореченсксоцбанка. Черяга оглянулся.

— Памятник! — закричал Черяга. — Стреляли с памятника!

— Убью! — заорал Негатив, перекрывая начавшийся визг. — Пасть порву за Вальку! Ну сука, Сляб — берегись!

Черяга был прав- стреляли с величественного памятника шахтеру, возвышавшегося на три этажа над всеми «новорусскими» дачками, — точнее, с окружавших памятник лесов. Разумеется, к тому времени, когда молодцы Негатива и ментовка подоспели к подножию последнего, киллера и след простыл, и только отпечатки «мишленов» на влажной приречной глине свидетельствовали о том, что три минуты назад отсюда кто-то быстренько убрался.

Когда суматоха улеглась, и Черяга попытался отыскать своего школьного приятеля Старикова — оказалось, что тот давно и заблаговременно смылся.

У выхода Черягу ждал злой и взъерошенный Негатив.

— Ну что, следак, — окликнул он, — не раздумал насчет завтрашнего?

— Не раздумал, — ответил Черяга.

Он так и не задал профсоюзному лидеру вопрос касательно скудости компромата на угольных директоров. Впрочем, ответ после убийства Луханова был и так ясен…

Видный чернореченский предприниматель Александр Фадарин, по кличке Негатив, уехал из опустевшей виллы позже всех. Было уже за полночь, когда Негатив в сопровождении прикрывавших его мальчиков сбежал по ступенькам и нырнул в длинный черный «БМВ», на переднем сиденье которого ждал босса Кунак.

Автомобиль мягко перевалился через приступочек у ворот и полетел по тихим и темным улицам Чернореченска.

— Куда следак поехал, проследили? — спросил Негатив.

— К соске он поехал, на Коновалова. Негатив на мгновение закусил губу.

— Ты зачем следака на стрелку позвал? — спросил Кунак.

Негатив помолчал.

— Есть такое мнение, — усмехнулся Негатив тяжело, — что не очень мирная будет разборка. Совсем Сляб оборзел…

— Что ж, — валить их будем? Негатив помолчал.

— Думаю я, что большого кипиша не будет, а вот со следаком нашим что-то случится. Неровен час, шмальнет в него кто-то из премьерских ребят.

Кунак вздрогнул.

— Что-то круто ты заворачиваешь, Сашок…

— Что, очко играет? — осклабился Негатив. — Не может такая стрелка быть мирной, понимаешь? А чем своих людей класть, так лучше фраерка со стороны положить.

— Крыша у тебя поехала из-за мокрощелки, — сказал Кунак, — Чего ты важняка под пули пихаешь? Оттого, что он с соской трахнулся? Честное слово, не спались Чиж так по-глупому, давно бы уже на тебя ребята думали…

Негатив дико глянул на своего бригадира.

Было около девяти утра, когда темно-вишневый «лендкрузер» подкатил к девятиэтажному дому с осыпающимся мозаичным шахтером, и Денис сошел вниз в сопровождении Кунака и бритого качка. Следователь плюхнулся на заднее сиденье джипа рядом с Негативом, и «лендкрузер» сорвался с места и полетел к Ахтарскому шоссе.

Негатив искоса оглядел своего спутника. Выглядел следак неважно осунувшееся лицо и круги под глазами. То ли долго разбирался с Ольгой, то ли чувствовал что…

— Ствол есть? — спросил Негатив.

Денис неожиданно вместо ответа вынул из-за пояса венгерский «ТТ».

Негатив забрал у него машинку, досадливо повертел в руках и бросил под сиденье.

— Это разве волына? — спросил он. — Ты бы еще китаезу взял… Держи.

И протянул Денису крупный, похожий на налившееся смертью яблоко «Хеклер-Кох». Денис замешкался на секунду, принимая ствол. А что, если эта машинка уже где-нибудь спалилась? С другой стороны, кто сказал, что венгерский «ТТ», найденный у брата, не утратил свою девственность в каком-нибудь мокром деле? Хотя вряд ли — Вадим не стал бы хранить «мокрый» ствол у себя дома.

Происходящее все меньше и меньше нравилось Денису. Какого черта Негатив, который только что не загасил следака, вдруг вздумал звать его на стрелку? Ну это, в общем-то, было понятно. Увидел шикарный «мерс», решил, что следак по жизни крутой и что неплохо будет попугать им ахтарских братков. У вас, мол, жопа хитрая, а у нас вон какой хрен с винтом. Но одно дело — мирная стрелка, на которой следак-тяжеловес будет базарить за своего брата, а другое — запутка, образовавшаяся после смерти Луханова. Оно, конечно, не факт, что Луханова замочили с подачи Извольского, может, на него кто зуб имел и подсуетился в надежде, что все спишут на ахтарскую братву- а только трудно это будет доказать через два часа. Зачем теперь Негативу Денис? И сам вмажется по уши, и Негативу только в нагрузку будет — стремное это дело, стрельба при важняке, даже ссученном…

Денис ожидал, что после смерти Луханова Негатив сам заявит, что теперь ему следак на разборке ни к чему. Однако не заявил, и даже наоборот, с издевкой осведомился: ну как, и теперь едешь? В смысле — что, очко заиграло? Бабки выбивать за брата был согласен ехать, а когда непонятки начались — в кусты?

И такая издевка была при этом в глазах бандита, что Денис не выдержал, сказал «поеду», и теперь ругал себя последними словами.

Кавалькада до блеска вымытых джипов вылетела из города и пошла по Ахтарскому шоссе под сто сорок кеме в час.

Негатив сидел молча, куря сигарету за сигаретой и время от времени посматривая на сидящего рядом Дениса.

Нет, ничего следак не подозревает, не понял он, зачем он нужен на стрелке и чей трупешник предъявят в Москве как доказательство того, что директор Извольский совсем оборзел. А до иных, тонких раскладов ему как зайцу до луны…

— А как ты думаешь, — неожиданно встрял в мысли Негатива сидящий рядом следак, — за что загасили Луханова?

Негатив вздрогнул при звуках его голоса. Он уже подсознательно считал этого человека покойником.

— Вот приедешь и поинтересуешься, — ответил бандит.

— Он мне, знаешь ли, досье дал на угольных директоров.

Негатив удивленно повернул голову:

— Досье? Ты что, считаешь, он что-то там накопал…

— В том-то и дело, что нет, — усмехнулся Черяга. — Это не досье. Это подборка вырезок из газет. Причем половина вырезок вообще не имеет к фактам никакого отношения. Просто ругань в адрес угольных директоров, проклятия в адрес жидомасонского правительства и длинные генеалогические изыскания, долженствующие доказать, что директор Никишин должен зваться Абрамовичем, а директор Зайцев — Ривкиным.

— И что тебя смущает?

— Просто странно. Профсоюзный босс, защитник рабочего класса, и прочая и прочая. Он должен быть заинтересован в том, чтобы утопить директоров с головой. А он заезжему следаку вместо документов сплавляет вырезки из газеты «Отмороженный большевик».

Негатив насмешливо посмотрел на собеседника. Можно было бы, конечно, и не отвечать на вопрос покойника, а с другой стороны — почему бы и не ответить? Именно потому, что от покойника и большого вреда не будет…

— Фонд у него был, — сказал Негатив.

— Что за фонд?

— А я в этом рублю слабо. Договорчик он подписал с мэром нашим, что когда бюджетные деньги в город приходят, идут они в фонд трудоустройства шахтеров или что-то в этом роде…

— А фондом распоряжался Луханов?

— Ну не Извольский же… Знаешь, есть такая мудрая заповедь: не стреляй по собрату из рогатки, если он в ответ может пальнуть из гранатомета. Ну, сдал бы тебе Лухан угольных директоров. А они в ответ бы откопали, что половина денег этого самого фонда пошла на закупку компьютеров для теркома. Ты в теркоме был?

— Был.

— Сколько ты там компьютеров видел?

— Один, по-моему. И тот старый.

— Ну вот. Возникает вопрос- куда бабки делись? Зачем в старое дерьмо кипяток лить? Чтоб опять завоняло?

Негатив помолчал, потом добавил:

— Опять же- контора, которая для отопления уголь закупает — она Лухану принадлежала. Нет денег в бюджете, — контора в минусе. Отстегнет Москва деньги забастовщикам — бюджет конторе заплатит…

— А Извольский про это знал?

— А ты как думаешь?

Денис думал, что Извольский все знал.

Все было ясно. Все было просто и незатейливо, как схема дорожно-транспортного происшествия. Генеральный директор Извольский решил покончить с забастовкой и нанял Премьера, чтобы тот пострелял пикетчиков. Когда пикетчики не рассосались, Премьер по приказу Извольского малость начистил рожу мэру. Когда и это не помогло, был убит человек, извлекавший из забастовки личную выгоду. Так убивают ради назидания. Так предупреждают всех, кто заинтересован в пикете- убирайтесь подальше, или с вами будет то же. Интересно, что сейчас происходит на рельсах? Они выехали из города слишком рано, а радио слушать перед разборкой как-то не хотелось.

Словом, картина вырисовывается незамысловатая, диагноз сомнению не подлежит.

Вот только одно не вписывается в эту картину- смерть Вадима Черяги. Конечно, жизнь состоит из совпадений, и кто сказал, что бригадир Негатива не мог попасться под случайный плевок из автомата Калашникова? Но когда именно этот бригадир сидел в приемной Извольского, когда именно он мог ограбить в ту ночь Чернорече-нсксоцбанк, когда именно он собирался жениться на шлюшке, которую его босс явно хотел и столь же явно презирал… Это уже не совпадения. Это уже система.

Тогда что произошло? Кто велел убрать Вадима? Извольский? Но зачем? Вадим еще не отдал ему документов, не успел. И к тому же- как Извольский или Премьер могли знать, что Вадима пошлют к пикетчикам?

Попугай Кеша, его явный соучастник по ограблению, дабы не делиться нажитым? Можно представить себе такую возможность, что Кеша в сговоре с Негативом, и что Негативу хотелось иметь компромат на родимый и, возможно, обманывающий хозяина Чернореченсксоцбанк, — но зачем тогда Кеша ездил к Извольскому? Голову ему морочил? Второй экземпляр хотел продать, уже от себя лично?

Или Вадима убрал Негатив? Это он мог запросто, чтобы Ольга оставалась под боком, — но ведь Негатив-то никак не мог знать, что пикет обстреляют! И опять же, ему стоило приказать, и Вадим посадил бы Ольгу в тачку и привез к Негативу, перевязанную ленточкой. Или — не привез бы?

В голове Дениса что-то смутно забрезжило, но тут джип плавно замедлил ход.

— Что там? — недовольно спросил Негатив.

— Дорогу чинят, — сказал водитель.

Денис приспустил стекло и высунул голову наружу.

Впереди, в доброй сотне метров, возились люди в желтых светоотражающих робах и громадный асфальтовый каток. Каток занимал полдороги, и на оставшейся половине машины сбились в кучу и двигались медленно, как очередь в столовой.

Последним перед джипами оказался старый лиазовский автобус, хромой от спущенной пневмоподушки и непрестанно пукающий черным гадким дымом.

Джипы возмущенно загавкали, но сделать было ничего нельзя — с одной стороны дороги тянулась глухая бетонная стена, а с другой — фундаментальнейшее болото, и водители продолжали двигаться дальше с неторопливостью телег. Взмокший гаишник в голубенькой форме пропускал то ту, то другую колонну.

— Опоздаем, блин! — сказал Негатив, стискивая рукоять покоившегося за пазухой узкорылого «узи».

Колонна снова двинулась, автобус впереди громко рыгнул задницей, поравнялся с катком и… заглох.

Бык, сидевший за баранкой переднего джипа, отчаянно засигналил. Автобус дернулся, из недр его изверглось черное облачко, подобное спорам созревшего гриба-дождевика, он продвинулся на полметра и застыл опять. Водитель выскочил из автобуса и побежал к задней стенке, туда, где У ветхой машины располагался мотор. Размахивая руками и изображая величайшее отчаяние, водитель распахнул дверцу и принялся в моторе копаться.

Негатив дернул ртом. Опаздывать на стрелку было не по понятиям: опоздавшая сторона автоматически получала штрафные очки.

— Скиньте эту телегу в кювет, — приказал Негатив.

Кунак выскочил из машины, что-то гаркая в рацию. Двери джипов распахнулись, и пяток стриженых качков выпрыгнули на жаркий свеженасыпанный асфальт. Пробежав мимо кучки остолбеневших рабочих в оранжевых робах, один из гоблинов подскочил к водителю катка и заорал:

— Заворачивай технику!

Водитель только таращил изумленные глаза.

Качок, распалившийся от безнаказанности, выхватил из-под куртки АКСУ и ткнул стволом в водителя катка:

— Вали в болото, кому говорят!

Водитель задергал рычагами, каток глухо заворчал и покатился вперед, на бандита.

Меж тем на второй полосе, у застрявшего автобуса, тоже происходили достойные внимания события.

Двое быков подлетели к дверям древней колымаги. Один, подходя, отпихнул суетящегося у мотора водителя. Кунак впрыгнул в салон с автоматом наперевес и провозгласил:

— Конечная остановка. С вещами на выход!

— Не торопись, бычара, — ответили ему, и в следующую секунду в бок Кунаку ощутимо ткнулся омоновский «кипарис». Кунак скосил глаза и увидел, что беседует ни с кем иным, как с начальником ахтарского РУОПа. С сидений автобуса вскакивали пригнувшиеся до поры парни в камуфляже.

— Твою мать! — только и успел сказать Кунак, прежде чем его сбили с ног и прижали к грязному заплеванному полу.

Из автобуса раздался длинный разбойничий свист, и мирная сцена дорожных работ вдруг преобразилась.

Рабочие в желтых, оранжевых робах побросали лопаты и выхватили из-под просторных своих балахонов стволы. Дорога внезапно наполнилась личностями в пятнистом камуфляже, перемахивавшими через борта ремонтного грузовика.

В мгновение ока дверцы «лендкрузера», в котором сидели Денис с Негативом, были вывернуты с корнем. Сильные руки выволокли следака и швырнули мордой об асфальт. Самое разумное в такой ситуации было не шевелиться, что Денис и сделал. Но это ему не помогло: чей-то сапог въехал ему сзади между широко расставленными ногами, Денис дико вскрикнул, и тут же получил прикладом в висок. От удара асфальт покрылся мелкими светящимися точечками и вдруг растворился, как кусок сахара в горячем чае, и Денис рухнул куда-то сквозь дорогу и почву в бездонную черноту.

Машины Премьера вот уже второй час стояли перед покинутым шахтоуправлением: ни чернореченских бандитов, ни ахтарского директора видно не было.

Наконец заблеял радиотелефон Премьера: звонил один из нижних ахтарских ментов, купленных им по случаю. Премьер выслушал то, что сказал ему телефон, и побледнел от бешенства.

— Ну, Сляб, — сказал Премьер, — ну хрен сопливый, ты у меня получишь!

Очнулся Денис уже в том самом пердючем автобусе, который перекрыл джипам дорогу. Он сидел у заднего выхода, на полу, и его левая рука была пристегнута к стальному поручню, а правая — к запястью Кунака. Лицо у Кунака выглядело так, словно кто-то сунул бригадира носом в миксер.

Над Денисом скалой возвышался пятнистый парень в шерстяной маске с прорезями для глаз, и таких шерстяных в автобусе было не меньше двадцати человек. Собственно, только один из ментов щеголял без головного убора, и это был майор Серебряков, начальник ахтарского УОПа.

В автобусе шла перекличка населения, и хотя у присутствующих паспорта поголовно отсутствовали, Серебрякова это явно не смущало.

— Ну что, Кролик, — говорил он, обращаясь к парню слева от Кунака, хорошо отдохнул на Канарах?

— Да уж получше, чем здесь, — огрызнулся Кролик.

Спустя полчаса вся чернореченская делегация доехала до двухэтажного домика, который городской УВД делил с магазином бытовой техники. Бандитов из автобуса выводили гуськом. Закоцанные «быки» напоминали гирлянду из пляшущих человечков, вроде тех, что вешают на новогоднюю елку.

На крыльце городского УВД бандитов ждали двое: начальник милиции Александр Могутуев и генеральный директор Ахтарского меткомбина та Вячеслав Извольский. С флангов директора прикрывали два амбала. Взгляд Извольского пропутешествовал по колонне пленников, скользнул по Негативу и наконец задержался на Денисе Черяге. Денис опустил глаза.

— Ты извини, Негатив, — послышался бархатный голос Извольского, — У меня в одиннадцать встреча с делегацией ЕБРР, не было у меня времени в Вычугаевку съездить. Вот я вас и решил сюда пригласить.

— Это тебе с рук не сойдет, — спокойно сказал Негатив. Он дышал тяжело, как бык после случки, и левой рукой невольно прижимал бок, в который от души саданули шнурованным омоновским сапогом.

Извольский неторопливо повернул голову. В своем дорогом костюме и легком плаще он ужасно напоминал удава, высматривающего себе жертву из шеренги скованных наручниками кроликов.

— А-а, Денис Федорович, — протянул он, глядя в глаза Черяге, — как же так? Вы, по-видимому, совсем не дорожите своей работой? Наверное, мало зарабатываете, несмотря на новенький внедорожник?

Черяга спокойно посмотрел в глаза гендирек-тору.

— Мой брат был дерьмо, — негромко сказал Черяга. — Но ты его убил не за то, что он был дерьмо. А потому, что ты дерьмо сам. К Луханову это тоже относится.

Улыбка Извольского была как улыбка медведя. Медведь вообще, как известно, не улыбается. Он только показывает зубы. Потом Извольский размахнулся и со страшной силой влепил Черяге кулаком под солнечное сплетение. От оседлой жизни Извольский потерял былую легкость и технику, и в других условиях Денис мог бы легко уйти от удара. Но Дениса уже как следует избили, и вдобавок он был прикован наручниками к омоновцу в маске. Под ложечкой разорвалась страшная боль, и Денису показалось, что под ребра ему въехало не иначе как двутавровой стальной балкой производства Ахтарского металлургического комбината. Он коротко хрипнул и упал на колени. Новый удар — на этот раз носком черного, тщательно начищенного ботинка, — пришелся под подбородок. У Дениса сперло дых, он на миг потерял сознание, но очнулся почти сразу, упираясь глазами в бетонный поребрик тротуара, густо заплеванный и забросанный всякой дрянью, не поместившейся в переполненной чугунной урне, украшавшей собой вход в ментовку.

Омоновец, к которому он был пристегнут, повел рукой, и Дениса рыбкой развернуло на асфальте. Следак приподнялся и глянул в холодные и голубые, как раствор медного купороса, глаза директора. Вот такие же глаза, наверное, были у средневекового барона, когда он приказывал отрезать уши у чужого посла или затравить его собаками… Великий герцог Ахтарский…

— Ты что делаешь? — прохрипел Денис. — Ты кого бьешь?

— Что? — поднял брови Извольский. — Парень, по-моему, бредит. Саша, я его что, пальцем тронул?

Начальник Ахтарского УВД Александр Могутуев, красивый, пожилой тувинец, явно не въехал в ситуацию. Все, что он понял, — это что Сляб ни с того ни с сего накинулся на одного из закоцанных подручных Негатива, — крепкого тридцатилетнего качка, правда, почему-то в скромном прикиде и без короткой бандитской стрижки.

— Не, — равнодушно сказал Могутуев, — ничуть вы его не тронули. Упал человек и мордой своей побился о ваши ботинки.

— Не стоило бы вам, Вячеслав Аркадьевич, бить человека из Генпрокуратуры, — подал голос со стороны Негатив.

Великий герцог Ахтарский надменно оглядел корчившегося у его ног следака.

— Не думаю, Денис Федорыч, что ты останешься работать в прокуратуре, сказал Извольский. Разве что дворником.

Извольский быстро что-то проговорил на ухо начальнику УВД и сошел с крыльца. Через мгновение темно-зеленый «брабус», сопровождаемый двумя «БМВ», уносил его на встречу с иностранными банкирами.

Бандитов стали набивать в обезьянник, а наиболее важных персон отцепили и повели в кабинет начальника УВД. Важными персонами оказались Негатив с Кунаком, а заодно и Черяга, — видимо, его отличили из-за очень уж нестандартного обращения с ним Извольского.

— Какие люди! — сказал начальник УВД майор Могутуев, когда троицу ввели в его кабинет, — ну ты посмотри, сам Негатив в гости пожаловал. Как, Негатив, бок не очень болит?

Негатив ничего не ответил.

— А тебе за что досталось? — полюбопытствовал майор, кивнув на Дениса.

— Я брат Вадима Черяги, — ответил Денис.

— А-а! Это из-за которого стрелку забили? Погоняло-то у тебя какое?

— Нету у меня клички, — с тихой ненавистью ответил Денис.

— И откуда ты такой без погоняла?

— Из Москвы.

— Ну! Работаешь где, или так — простой советский безработный с сотовым телефоном и «мерседесом»?

— Работал.

— А почему в прошедшем времени?

— В Генеральной прокуратуре я работаю. Следователем по особо важным. Могутуев протяжно присвистнул.

— Лешка, — позвал он, приоткрыв дверь, пойди глянь кто с Негативом на терку приехал!

Черяга опустил голову. О том, как в ментовке относятся к прокуратуре, он был осведомлен прекрасно, и не сомневался, что ахтарские менты из чистой классовой ненависти накатают на него в Москву не то что телегу, а целый товарный состав. Не говоря уже о том, что Вячеслав Извольский наверняка оставил специальное указание по этому поводу.

Вихрастая Лешкина голова просунулась в дверь.

— Ты посмотри, какая у нас тут благообразная компания собралась, насмешливо сказал начальник УВД, — президент ТОО «Снежинка», председатель благотворительного фонда «Закон и порядок», и даже, представь себе, важняк из Москвы.

— Это кто важняк?

— А вот он. Братан ихнего бригадира.

Глаза Лешки пропутешествовали по комнате и остановились на мятом человеке в вельветовой куртке и со стремительно зреющей дулей под глазом.

— Да, — сказал Лешка, — недолго ему в следаках ходить. Тебя как звать-то, следак?

— Денис Черяга, — это ответил начальник УВД.

— Черяга? Это не ты который Шичина поймал?

— Ну я.

— Твою мать, — сказал растроганно начальник УВД, — что ж ты подставился-то? Негатив поднял голову.

— А кто такой Шичин? — подозрительно осведомился он.

— Да это не твоей части, Негатив, не бзди! Мальчиков господин Шичин любил, шестерых оприходовал отверточкой, да?

— Шестерых насмерть, — сказал Черяга, — и еще троих не дорезал.

Могутуев взглянул в глаза московскому следаку и тут же быстро отвел взгляд.

— Эх, во что же ты вляпался, Денис Федорович! — скорбно произнес он.

В следующую секунду дверь кабинета отворилась, и в ней показался не кто иной, как Премьер собственной персоной. Негатив дернулся, как на электрическом стуле.

— С-сука, — зашипел из угла Кунак.

Премьер даже не обернулся. Он подошел к начальнику УВД так близко, что тот невольно сделал шаг назад, отступая на дистанцию, нарушение которой наше подсознание невольно трактует как агрессию или излишнюю близость. Вор стоял, чуть покачиваясь на пружинящих ногах, и легкий летний пиджак не скрывал припухлости кобуры под плечом, — притом кобуры солидной, Премьер не жаловал мелких пушечек и носил с собой штучки не иначе как того калибра, который в Штатах кличут сорок пятым, а в России — девятимиллиметровым.

— Выпусти ребят, — негромко сказал Премьер.

— Да ты что? — изумился Могутуев, — ты не пьян часом, Миша?

— Я ментов за меня мои зубы чистить не просил, — проговорил Премьер.

— Слушай, — сказал начальник УВД, — а шел бы ты отсюда. Не ты здесь командуешь, въехал? А сказать кто?

Премьер все так же покачивался.

— Ты за что их повязал? — спросил Премьер.

— За ношение оружия, понял?

Все так же улыбаясь, Премьер потянулся. Пиджак бандита полетел на лавку. Начальник УВД растерянно уставился на чуть потрепанную рыжую кобуру под плечом Премьера. Тот молча извлек оттуда «Стар» — большой, плоский и серебристый, как рыба камбала.

— Может, меня тоже возьмешь, начальник? — негромко сказал Премьер.

— Ты, Миша, не шути, — нервно проговорил начальник УВД.

Премьер поманил его пальцем. Могутуев сделал шаг вперед: и тут же оказался схваченным за жиденький милицейский галстук.

— Ты меня барабаном перед братвой выставил, понял? — вкрадчиво сказал председатель совета директоров группы «Доверие». — Понял? Ты думаешь, городом Сляб заведует?

Бандит повернулся кругом кабинета.

— Оно, на первый взгляд, похоже. И обои тебе Сляб наклеил, и компьютер купил. И рубашечка на тебе из внебюджетного фонда содействия милиции. И тачки за окном от Извольского. Ах нет, насчет тачек перебор. Три от группы фирм «Доверие»… А как тебе, мент, глянется, если в городе каждую хату обнесут? Или на улицах в прохожих начнут шмалять? А? У тебя же ведь раскрываемость упадет. Начальство задолбит. А если я к лоточникам, которые тебе дань платят, пожалую? Воевать будем? А?

Начальник УВД побледнел. Ему вовсе не улыбалось видеть, как бандиты чинят по всему городу беспредел. Он уже знал о паре таких историй, когда вор, контролирующий регион, обиделся на главного мента, и мента в результате снимали из-за плохих показателей и с тайным напутствием преемнику: «Консенсус надо уметь находить!»

— Как же я их освобожу? — спросил начальник УВД. — Не положено.

— А они же у нас чернореченские, — объяснил Премьер, — вот за ними сейчас родная ментовка и подъедет. Сдашь коллегам и все делов.

— А стволы?

— И стволы сдашь, документ в документ, нечего добру пропадать.

Начальник УВД сглотнул.

— Я, — сказал он, — я должен посоветоваться.

— С кем? С Слябом? Пошло зерно с индюком базарить! Нечего тебе Слябу звонить, ты лучше ему потом растолкуй, что ему за сегодняшни стук обломится…

Майор Петраков, зам. начальника Чернореченского УВД, прикатил на серенькой «десятке» через полтора часа.

— Вы на чем их в Чернореченск повезете? — не сдержался ахтарский мент, когда ухмыляющихся бандитов стали одного за другим выводить на крыльцо.

— А на их же тачках и повезем, — отвечал благодушно Петраков, — садись, Негатив.

Могучая спина бандита исчезла в «тойоте лендкрузере». Молоденький сержант за рулем настороженно завертел головой.

— Ты смотри, — раздался веселый голос Негатива, — пять часов тачка простояла у ментовки, а приемник уже скоммуниздили!

Премьер молча стоял на крыльце УВД, наблюдая, как чернореченских бандитов грузят в тачки. Черные иномарки, набитые его людьми, перекрыли оба конца переулка.

Наконец последняя дверца была закрыта, колеса взвизгнули, и странный кортеж тронулся.

— Эй, следак, — спросил Негатив, — как тебя Сляб? Не зашиб?

Денис сглотнул. Хозяин Ахтарска бил его не больней, чем те же омоновцы, месившие задержанных прямо у автобуса долго и старательно. Но обидней было не в пример.

— Ничего, — отозвался Денис, — зубы целы, а рожа сама зарастет.

— Не, ну мудак! Борзой в натуре! Не директор, а отморозок бешеный!

В десяти километрах от города машина Премьера помигала поворотником и свернула к обочине. «Лендкрузер» остановился следом за ней. Петраков с извиняющей улыбкой обернулся к Негативу с Черягой и расстегнул на них наручники.

— Слушай, Негатив, — спросил Петраков, — ты нас не выручишь?

— А что такое?

— Да послезавтра вице-премьер приезжает. Володарчук. Звонили из Москвы, визжали, чтобы охрана была. Не дай бог, помнут на рельсах, потом костей не соберешь. А у нас, ты сам знаешь, какая экипировка, да еще и в отпусках половина. Ты не одолжишь ребяток?

— Одолжу, — сказал Негатив.

Негатив вышел и пересел в машину Премьера. Они беседовали минут десять, потом дверца «мерса» отворилась, и из нее вылез Премьер. Он запрыгнул на заднее сиденье «лендкрузера» и попросил Петракова:

— Слышь, пойди подыши воздухом.

Зам. начальника УВД вышел из машины. Черяга и ахтарский бандит остались одни. Премьер полез куда-то за пазуху и вытащил оттуда плотный белый конверт.

— Извини, — сказал он, — что с братаном так получилось.

Белый конверт лег Черяге на колени. Денис отогнул белую полоску- внутри были баксы. Много баксов. Тысяч двадцать или около того.

Денис вернул конверт.

— Что, мало? — спросил Премьер.

— Вполне достаточно, — ответил Денис, — брат мой больше и не стоил.

— А тогда в чем дело?

— Статья была такая в «Правде Ярослава», — сказал Денис, — выкуп родственникам за убитого. И у германцев такой закон был. Вира назывался. Вергельд. А вот в наш УК статью про выкуп за убийство забыли включить.

— А ты что, по УК живешь? — оскалил белые зубы Премьер.

— Да вот такое дело, — сказал Денис, — вся страна живет по средневековой «Правде», а я по нашему У К.

Премьер пожал плечами.

— Ну живи, пока живой, — сказал он и вылез из машины, засовывая белый конверт в карман пиджака.

Покончив с банкирами, ланчем и сплавив делегацию налоговиков к своим замам, Вячеслав Извольский остался в кабинете один. «Черяга, Черяга», задумчиво пробормотал директор. Где-то он слышал эту фамилию. Кто-то называл ему имя этого мерзавца, который осмелился ездить на стрелки с бандитами…

Извольский набрал сотовый номер.

— Олежек? Это ты? Ты где сейчас?

— В Лондоне, — недовольно ответил собеседник.

Извольский говорил с одним из собратьев по цеху.

— Олежек, — сказал Извольский, помнишь, я от тебя фамилию слышал — Черяга?

— Было такое.

— Что это за человек?

— Чудак-человек, — сказал собеседник, — дочку мою спас. Следователь из фильма шестидесятых годов про советскую милицию. Не хотел бы я иметь с ним дела, если бы он служил в налоговой.

— Если он такой честный, — усмехнулся Извольский, — откуда у него «мерс» за восемьдесят тонн?

— «Мерс» ему я подарил, — сказал собеседник. — Очень брать не хотел, гордость, блин, заела.

— Мне кажется, — сказал Извольский, — он работает на угольных бандитов. Брат у него был в бригадирах у местного пахана.

— Если кажется — перекрестись, — последовал холодный ответ из туманного Альбиона, — этот человек не работает ни на кого, кроме матушки России. Он уверен, что она ще не вмэрла.

Извольский попрощался с собеседником и набрал номер начальника местного УВД.

— Как там ваш улов? — спросил директор.

Трубка закрякала ему что-то в ухо, и по мере того, как она говорила, лицо Извольского становилось все белей и белей — и наконец совсем побледнело от бешенства.

— Что значит Премьер? — спросил Извольский. — Что значит от губернатора звонили? Тебе зарплату кто платит — я или губернатор?

Извиняющиеся звуки в трубке.

— Ты их догоняешь и арестовываешь, — холодно сказал Извольский. — Понял? Или все будут знать, что ты за бабки отпустил бандитов. Или ты работаешь на меня, или ты не работаешь нигде!

Александр Могутуев, начальник ахтарского УВД, положил трубку и недоуменно поглядел на своего зама.

— Сляб звонил, — сказал он растерянно. — Требует этих… догнать.

— Можно и догнать, — ответил равнодушно заместитель.

— Мне же губернатор голову оторвет! А Премьер такой танец с саблями устроит…

— Тогда не догоняй.

— Меня же Сляб в конвертер вместо чугущ выльет!

— Тогда догоняй, — рассудил заместитель.

— Да что ж делать-то! — горестно возопил мент.

— Давай выпьем, — сказал заместитель.

Это была хорошая идея. Спустя час оба милиционера сидели в кабинете и распевали веселые песни. Окно кабинета было отворено, и прохожие, поспешая мимо, ускоряли шаг. «Опять пьяных полный обезьянник набрали», — думали прохожие.

Ни о какой погоне за отпущенной братвой, естественно, не могло быть и речи.

Вячеслав Извольский, директор Ахтарского металлургического комбината, заканчивал селекторное совещание с начальниками цехов, когда в его кабинет вошел городской положенец Премьер.

Походка Премьера была развинченной и наглой, и длинные обезьяньи руки были небрежно засунуты в карманы светлых габардиновых брюк.

— Ты во что вляпался, представляешь? — грубо сказал Премьер. Верхняя его губа обнажила в улыбке крупные акульи зубы.

Извольский дал отбой и выключил селектор.

— Я директор, а не бандит, — сказал Извольский, — и у меня свои способы разговора с вашим братом. Если собака охраняет мой дом, то я ее кормлю, а если она взбесилась и начала на меня лаять, я вызываю ветслужбу, понятно?

— Ты не въехал, — сказал Премьер, — это ты бешеная собака, понял? Тебя, фраера, как человека, на стрелку звали. А ты наплевал на понятия. И меня подставил! Мне Негатив предъяву делает, — это, мол, я ментовке настучал. Извольский побледнел от бешенства.

— На хрен вообще весь этот фейерверк? — продолжал Премьер. — Ну, убили по твоей вине бригадира. Так ведь не нарочно же! Разобрались бы, как люди, парню красная цена двадцать кусков, выложили бы бабки и разбежались бы!

— Бригадира убили по твоей вине, — сказал Извольский, — я тебе его не заказывал, понятно? Я заказывал, чтобы шахтеров на рельсах не было, а не чтобы бригадир в гробу лежал!

— Ну и разъяснил бы это популярно! Ты бригадира не заказывал, я не от себя по пикету палил. Несчастный случай, господа-товарищи. За несчастный случай платят штраф. У тебя что, на штраф не хватает?

— Ты сам уберешься или мне охрану вызвать? — спросил Извольский, — и кстати, если ты еще раз к Мисину подойдешь, ментовка тебя за жабры возьмет, понятно?

— Э нет! Мы так не договаривались! Базар был такой — я делаю пикетчиков, я делаю Лухана — а ты мне сдаешь доходы от Мисина. Я свою долю выполнил.

— Да? — зло изумился Извольский. — А кто же это там на рельсах стоит? Привидения, что ли? Тоже мне, братва! Десяток шахтеров с рельс согнать не смог, это все равно что ворон с поля пугнуть, а разговоров-то! А гонору! А цепей золотых!

— Э! Пардон! С воронами-то промашка вышла! Эта забастовка для черногорского мэра. Понятно? Он с этого бабки имеет. Побастуют люди — в городском бюджете бабки заведутся, заведутся бабки — будет мэру на что водку для своих магазинов покупать. А водочку, кстати, самопальную Негатив делает, ему в забастовке тоже свой интерес! Ворон-то бы я разогнал!

— Для мэра? — переспросил Извольский, — надо же, какие новости! Кто-то сначала совсем другое имя называл…

— Обознались маненько, — дурашливо развел руками Премьер.

— Ничего себе маненько, — задохнулся ген-директор, — человек в морге лежит! Кто мне про фонды впаривал какие-то, про гортоп? Кто кричал, что без Лухана забастовки не будет? Ты слышал, что утром мэр сделал? Он ОМОН выслал забастовщиков охранять!

— Вчера было вчера, — ответил Премьер, — а сегодня мне Негатив популярно разъяснил, почем фунт дерьма. Хочешь, чтобы забастовки не было? Тебе мэра придется тогда убирать, ясно? Это за тебя ментовка сделает, а?

— Вон, — сказал Извольский. Премьер скользнул к двери кабинета.

— Да ради Бога, фраерок. А Мисин мой, понял? Ты меня в дерьмо перед людьми втравил, я Мисиным с Негативом расплачиваться буду, въехал?

И вор исчез в двустворчатых дубовых дверях.

Извольский посидел немного, затем придвинул к себе белый советского вида телефон, особняком стоявший на столе. Как и у большинства директоров крупных предприятий, у Извольского был свой московский номер, по которому он мог позвонить в столицу, минуя межгород. Эта мелкая радость экономила комбинату около семи миллионов рублей в год. Прямой номер, который набрал Вячеслав Аркадьевич, принадлежал бывшему сокурснику Извольского, ныне — зам. министра финансов. Они были почти друзьями — настолько, насколько позволительно дружить двум одиноким волкам, подхваченным горным селем, именуемым постсоветской экономикой.

— Привет, Кирилл, — сказал Извольский, — как жизнь?

— Собачья жизнь, — донеслось по линии.

Связь была старая и странная — каждое слово Извольского словно рождало эхо, которое носилось по проводам от Москвы туда и обратно. Подслушать линию могли все, кому не лень. Правда, все, кому не лень, давно уже ничего не слушали. Они просто покупали соответствующие записи у ФСБ, поскольку ФСБ, в целях обеспечения национальной безопасности, обязала все телекоммуникационные компании установить при АТС оборудование, позволяющее органам снимать с проводов любую информацию, буде они этого пожелают. Трудно сказать, насколько это решение способствовало национальной безопасности, но что для всех крупных банков оно значительно удешевило расходы на подслушку, в этом сомнений не было. Какой дурак, спрашивается, будет тратить бешеные бабки на противозаконное оборудование, если можно просто купить соответствующего майора или капитана, причем и те и другие, в отличие от оборудования, продавались по демпинговым ценам.

— Слушай, Киря, — спросил Извольский, — государство собирается нашим шахтерам платить?

— А при чем тут государство? — холодно сказал замминистра. — Все свои долги перед шахтерами государство закрыло. Это единственная отрасль, которая дотируется из бюджета. И это единственная бюджетная статья, которая выполнена не на 70 %, как полагается по секвестру, а на 100 %.

— Не надо мне врать, а, — сказал Извольский, — половина долгов шахтерам- это долги энергетиков, а половина долгов энергетикам — это государство. В нашей области военные задолжали за свет четыреста миллионов. Еще двести миллионов задолжало МВД. А долг по зарплате- пятьсот миллионов рублей. Если вы перечислите эти деньги военным, а военные перечислят их прямо энергетикам, а энергетики — прямо шахтерам, то шахтеры уйдут с рельс.

— Ну что ты как в детском саду, Слава! Ваши энергетики в бюджет должны три миллиарда! Если военные перечислят деньги энергетикам, то эти деньги будут списаны в налоги!

— Так не списывайте их! Переведите шахтерам!

— Слушай, ты понимаешь, какое в стране финансовое положение? Нам надо до конца года погасить 109 миллиардов рублей долга. Налоги вы не платите. Международные финансовые организации дали 37 миллиардов рублей. Нам надо взять откуда-то еще 72 миллиарда. А тут ты предлагаешь платить шантажистам.

Извольский хотел сказать, что он потому и не платит налоги, что они пойдут на покрытие чужого семидесятимиллиардного долга, но этого не сказал, а вместо того спросил:

— Понятно. Значит, вам надо заплатить 70 миллиардов, и шахтеры — та самая курица, которая выпила воду из мельницы.

— Правительство не пойдет на поводу у шантажистов.

— Тогда разгоните их. У меня завод гибнет, Слава, ты понимаешь, что мой завод через три дня покойник?

Далекий московский собеседник помолчал.

— Слава, — сказал он, — ты знаешь, мне очень неприятно тебе это говорить. Но если бы ты продал акции завода «Ивеко», то, банк, возможно, нашел бы способ прокредитовать государство. А мы бы заплатили из этих денег военным. Понимаешь, это не мои слова. Но люди просто знали, что ты мне позвонишь…

Извольский бросил трубку на рычаг.

Спустя десять минут Вячеслав Извольский вышел во двор комбината. Черная директорская «ауди» уже стояла у крыльца, и тихо урчала, подобно огромной довольной кошке. По узким дорожкам комбината Извольский ездил с шофером, после того, как еще в бытность замом Чаганина едва не задавил трех рабочих и вдребезги разнес свой первый внедорожник о трубопровод, тянувшийся вдоль дороги.

Скандал замяли, то, что осталось от внедорожника, сгребли лопатами и вывезли по частям на свалку, но все на комбинате знали, что зам остался жив, а завод — цел только потому, что по трубе, которую напрочь рассадил Извольский, шла вода, а не газ и не кислород. Сам Извольский отделался легкими ушибами, а Чаганин поразмыслил и издал приказ, каковым запрещал своему заму передвижение по комбинату иначе как при шофере. Злые языки Уверяли, что впоследствии Чаганин крайне о приказе сожалел.

— В пятый цех, — сказал Извольский, садясь в машину.

Было роскошное сибирское лето. Огромная — в двадцать гектаров- территория комбината утопала в зелени, и черные связки труб, змеившихся вдоль дороги, ныряли меж высоких сосен и кедров. Машина летела по асфальту, словно в огромном саду. Если приглядеться, было видно, что пышная зелень кое-где тронута нехорошей желтизной, — но все же с недавних пор экологическая ситуация на комбинате была отнюдь не столь плоха, как время от времени принимались орать разные зашкаленные активисты, и раза в два лучше, чем в Нижнем Тагиле или, к примеру, на Мечеле.

Как ни парадоксально — но изнутри комбинат был единственным зеленым местом в пыльном, закованном в крошащийся асфальт городе.

Но Вячеслав Извольский не замечал ни буйства зелени, ни египетской красоты газгольдеров, пирамидами возносящихся над придорожным лесом. Перед его глазами стоял мертвый завод. Застывающий в летке металл и замершие на катках слябы, закопченная домна номер пять, бесполезная, как гигантская матрешка, и мертворожденные руины шестого цеха- цеха с самым большим в мире прокатным станом.

И очереди безработных в городе-покойнике.

Какое дело Вячеславу Извольскому до этих, безработных?

Разве не он скупал у них акции за гроши, намеренно задерживая зарплату? Разве не он, когда бывший директор стал плакать и напоминать об элементарной верности, ответил: «Если тебе нужна верность — пойди заведи себе пуделя».

Вячеслав Извольский стоил полмиллиарда долларов. У него была вилла в Ницце, квартира в Париже и куча денег на банковском счету в Швейцарии. Он мог продать завод банку «Ивеко», получить свои полмиллиарда и свалить за границу.

Странное дело — в эту минуту Вячеслав Извольский, которого не без основания считали эгоистом и подлецом, словом- законченным удачливым бизнесменом, ни минуты не думал о собственной безопасности. Только о пустой литейке и немного — о безработных литейщиках.

Черная «ауди» Извольского остановилась у ворот цеха горячего проката.

Начальник цеха сказал, что валки прокатного стана уже ни к черту не годятся, цех было пора закрывать на профилактический ремонт, и гендиректор своими глазами хотел посмотреть на состояние валков.

Извольский вошел внутрь. Цех был почти безлюден- в пяти шагах от Извольского тянулась полуторакилометровая лента стана. Далеко-далеко, в семистах метрах, на ролики с грохотом выкатился вишневого цвета сляб, и полетел над валками, стремительно удлиняясь и вытягиваясь, как щупальце спрута. За ним мгновенно наливалось красным светом и тут же гасло тело дорожки. За прозрачной стеной по раскаленной стали били потоки воды, фонтаны пара взлетали к потолку. Горячий, парной лист снова вылетел на волю в трех метрах от гендиректора, скользнул в щель и начал где-то внизу наматываться на огромную бобину.

Начальник смены, заметивший гендиректора, уже шел ему навстречу и кричал что-то, неслышное в грохоте механизмов. Потом лицо его вытянулось, и он ткнул рукой в направлении выхода.

Извольский оглянулся. Шофер «ауди» с исказившимся лицом жал на руль, но шум прокатного стана, видимо, заглушал сигналы. Потом «ауди» сорвалась с места и поехала прямо в ворота цеха.

Она не успела доехать. Одна из шин беззвучно разорвалась, стекло осыпалось, и «ауди», закрутившуюся волчком, шваркнуло о ребро ворот. В следующую секунду в квадрате светлого воздуха появились двое, в черных масках и с автоматами в руках.

Горячекатаный лист кончился. Край бывшего сляба исчез с прокатного стана и с разрывающим уши грохотом завертелся на бобине.

Автоматчики начали стрелять. Грохот незакрепленного стального листа, бьющегося об опоры, заглушал слабый голос «Калашникова». Извольский видел, как стальные пули высекают искры о дымящийся конвейер, приподнятый на полметра над полом цеха.

Над станом вздыбилась невысокая полутораметровая лесенка, — и по этой-то лесенке бросился Извольский. Лесенка вдруг показалась бесконечной, уже на той стороне стана что-то, не то пуля, не то жар от проката, — обожгло руку, Извольский понял, что следующая пуля будет в него, и разжал ладони. Еле слышная очередь пронеслась где-то надо головой, а потом Извольский начал падать мимо лесенки, вниз, в яму, мимо старых пультов и трехметровых рулонов с парящим прокатом. Он страшно ударился, что-то хрустнуло, и Извольский, взвизгнув от боли, упал на грязный, пахнущий свежей сталью пол.

Новая порция проката пролетела через валки и заспешила к бобинам. Автоматчик бросился вслед за директором. Он был легче и сильнее Извольского и поэтому не полез на лесенку, а перепрыгнул через метровое препятствие. То ли он никогда не был на меткомбинате, то ли был увлечен азартом, естественным для вооруженного человека, преследующего человека безоружного, а только уже в прыжке он сориентировался и понял, что с той стороны стана- не ровный пол, а глубокая пятиметровая яма.

Киллер извернулся в воздухе и приземлился прямо на вибрирующую ленту проката. Этого не стоило делать. Возможно, автоматчика ввел в заблуждение серый цвет прошедшего через тонны воды металла, — но даже сейчас, в самом конце дорожки, температура листа составляла не меньше восьмисот градусов. Это было в полтора раза меньше прежней температуры сляба. Но это было на сто градусов больше температуры костра, на котором сожгли Коперника. От толчка киллер упал на колени. Его брюки вспыхнули, словно облитые бензином. Киллер дико закричал, но грохот стана заглушил его крики, как только что глушил выстрелы. Киллер попытался спрыгнуть, но не успел. Серая дымящаяся лента въехала под валки, расплющивающие двадцатисантиметровый сляб в тонкую ленту шестнадцати миллиметров толщиной. Крик киллера оборвался.

Его коллега в ужасе бросил автомат и кинулся наутек.

Извольский в яме поднял голову. Выстрелов не было видно. Со всех сторон к яме сбегались рабочие. На огромную бобину вместе со стальным листом наматывалось что-то полужидкое, метров двадцать длиной. Отвратительно пахло горелой человечиной, и с бобины на Извольского упало несколько капель вареной крови.

Извольский попытался подняться, и нога в щиколотке отозвалась острой болью. В голове мелькнула дикая и какая-то совершенно неконгруэнтная мысль: «Интересно, испорчен рулон или нет?»

Потом Извольский согнулся пополам, и утренние блинчики с кофе неудержимо поперли из него наружу.

Вернувшись вечером домой, Денис обнаружил, что в комнате его беззастенчиво и нагло рылись.

Неизвестные воры не прельстились ни телевизором, ни новой японской плитой, ни мешком с сахаром- обычным объектом вожделений обнищавших чернореченцев.

В комнате было перевернуто все — даже подушки разлетелись перьями по деревянному полу. Вряд ли незваные визитеры нашли, что искали, иначе разгром прервался бы на половине. Впрочем, тремястами рублями, лежавшими в верхнем ящике стола, гости не пренебрегли.

Можно было, конечно, предположить, что в комнате рылись бандиты. И что Негатив нарочно взял его с собой на стрелку, чтобы его люди без помех обыскали хату Чижа. Но с другой стороны, такое дело не поручишь первому встречному, а все близкие люди Негатива уехали в Вычугаевку вместе с ним. Кто же, получается, рылся?

Денис рассеянно пнул выпотрошенную, как курица, сумку, и вышел в огород.

Вечернее солнце каталось в небе, как яичный желток на раскаленной сковородке, просторный, сплошь засаженный картошкой огород был окаймлен редкими сливами и яблонями.

За забором сухонькая соседка полола репку.

— Агафья Никитишна! — окликнул ее Денис. Женщина поднялась и некоторое время изучала его недоуменно.

— Это кто? — спросила она. — Неужто Дениска?

— Я самый. Агафья Никитишна, вы давно в огороде?

— Да уж с самого утра, — сказала женщина. — Сейчас сушь такая, — вот, утром поливала, потом…

— Вы не знаете, — перебил Денис, — мать куда ушла?

— А в церковь, сынок.

— Какую? Разве здесь церковь есть?

— А в Ахтарске тамошний директор храм возвел, — с трепетом в голосе объяснила соседка, — вот она и пошла свечку за Вадика ставить. Все тебе хотела сказать, а ты, вишь, дома не ночевал.

— И когда она уехала?

— А автобус-то в восемь утра ходит, а обратный в девять вечера, вот она и уехала.

— А пока ее не было, к нам домой кто-нибудь приходил?

— Да вроде кто-то толокся, большой такой, черный…

— Один?

— Один.

— Вы его не знаете?

— Да я его и не рассматривала, — сказала соседка.

Денис подумал.

— А скажите, — спросил он, — когда этот человек приходил, Жулик лаял?

— Да нет, — покачала головой Агафья, — так, гавкнул пару раз и примолк. Он у вас вообще-то брехуний. Но отходчивый.

Денис кивнул и пошел с огорода.

Темно-зеленый «мерс» Дениса Черяги выехал на площадь перед «Чернореченсксоцбанком». Площадь была пуста и усыпана мелким невзрачным сором, среди которого время от времени попадалась пестрая обертка от «Сникерса» или «Баунти». Среди бычков и битых бутылок «Сникерс» смотрелся как Снегурочка среди бомжей. У людей, собиравшихся на площади, не было денег на «Сникерсы», и можно было быть уверенными, что пеструю заграничную обертку бросили люди или из банка, или из мэрии.

Черяга справился у охранника и узнал, что зампред банка Иннокентий Стариков сегодня на работе не появлялся. Дома Кеши опять-таки не было, и сотовый телефон его прилежно информировал о том, что абонент находится вне зоны приема сигнала. Очень может быть, что Кеша вообще уехал из Чернореченска.

Черяга завел двигатель, включил заднюю передачу и медленно тронулся с площади. Он ехал в направлении загородного пансионата «Квадратное», того самого, в котором в ночь накануне убийства веселился его брат.

Дорога быстро выскочила из города и полетела вдоль подсыхающей от ливня степи.

Черяга ехал очень медленно, внимательно вглядываясь в следы на обочине.

От большой засухи, случившейся в этом году, степь была высушена и вытоптана, желтые былинки торчали не больше чем на десять сантиметров от поверхности почвы, и даже внезапный ливень, хлынувший третьего дня, уже впитался в землю без остатка.

Километрах в пяти за городом Черяга внезапно притормозил.

Грунтовая дорога в этом месте сворачивала к старой шахте. Шахта «Ударник» была заброшена еще в тридцатых годах: пласт скоро кончился, шахта оказалась неудачной. Начальство Чернолага приспособило дырку в земле под общую могилу, и с тех пор и до нынешнего времени «Ударник» пользовался жуткой славой. Денис помнил, как вместе с мальчишками ходил к шахте ночью, чтобы побеседовать с мертвецами.

Дорога к шахте давно заросла и мало чем отличалась от окружающей степи: и вот на этой-то заросшей дороге Денис ясно различил глубоко врезавшиеся в почву следы грузовика.

Денис съехал в степь и медленно покатился на приличном расстоянии от старой дороги, время от времени выходя и изучая следы.

Грузовик был небольшой, явно «Газон», и проезжал по степи дважды и оба раза- во время дождя или сразу после. Если грузовик чего-то и вез к шахте, то было это не особенно тяжелым — следы туда и обратно впечатались в почву с примерно равной силой. При выезде на дорогу грузовик забуксовал, и под него подложили несколько досок, но потом доски кто-то забрал.

Рядом со следами грузовика, частично их перекрывая, были видны следы легковушки. Легковушка была здесь в ту же самую мокрую ночь, и, судя по тому, что она смогла проехать по степи, это была «нивка». Обута «нивка» была приметно, — на двух передних колесах стояла старая лысая резина с едва заметным ромбовидным рисунком протектора, на двух задних шины были новенькие, но с тем же рисунком.

На этом следы не кончались. На следующее утро или около того, когда степь еще не просохла, к шахте проехала третья машина. Это была дорогая иномарка с низкой посадкой и новенькими мишленовскими протекторами. Брюхо иномарки кое-где содрало клочки травы, и человек, сидевший в этой машине, наверное, был очень испуган или очень торопился — не всякий хозяин «ауди» или «мазды» будет пробираться в тумане по раскисшей степи. Можно было бы подождать пару часов — и степь бы подсохла. Или пройтись пешком.

Через полкилометра водитель иномарки все-таки сдался: машина въехала на бугорок и там и осталась, а водитель направился к шахте пешком: следы его на порыжевшей земле были видны довольно хорошо.

Устье шахты было невероятно старое, с деревянными бортами, и совершенно неглубокое: каждую порцию людей, которых туда бросали, присыпали песочком, и дно находилось метрах в пятидесяти. В детстве Денис два раза лазил в «Ударник» на веревке.

Денис нашел в машине фонарик и буксировочный трос. Трос он хорошенько зацепил за какой-то железный полурассыпавшийся штырь. Фонарик сунул в карман и начал спускаться.

Деревянная обшивка клети полностью истлела и сыпалась вниз, как зола из печки. Со дна шахты дышало сыростью и песком. Воды, как ни странно, не было видимо, она просочилась сквозь песок и кости и ушла в нижние горизонты, да и место было не низинное.

Буксировочный трос кончился довольно быстро. Денис уперся ногой в петлю и посветил вниз фонариком. Дно шахты, в недальней темноте, было покрыто песочком, и на этом дне поблескивал влажной чешуей свежий кабель.

Оригинальные воры воровали электрический кабель у «Чернореченсксоцбанка» сперли и кинули в заброшенную шахту. Не мудрено, что господин Головатый до сих пор их не может найти, хотя старается так, словно не общественный кабель потырили, а его личный хрен.

Вылезти наружу было непросто. Денис уронил фонарик и весь перемазался в древесной трухе. Укладывая трос в багажник, Денис заметил, что его «мерс» тоже оставил следы. Не на высохшей степи, а на запыленной площадке перед шахтой.

Что тут делали грузовик с «нивкой», Денису было вполне понятно.

А вот чем занималась субтильная иномарка? Денис подумал немного и направился к старому бараку, тянувшемуся через степь метрах в пятидесяти от шахты. Дорога от барака до шахты была мощена камнями, сквозь которые пробивалась трава, и Денис никак не мог судить, проходил тут кто-нибудь во время дождя или нет.

Барак был одного возраста с шахтой и употреблялся для содержания спецконтингента: после ликвидации Чернолага барак отдали колхозу под загон для скота. Колхоз барак немного подновил, и оттого здание дожило до нынешних дней.

Крыша барака рухнула внутрь, стены сверху поросли желтой иссохшейся травой. Посреди комнаты с рухнувшими перегородками красовалась глубокая сурчиная нора, а над норой, вытянув лапки, стоял сурок. Было удивительно, что сурка еще не поймали и не съели.

Денис подмигнул байбаку, тот опомнился и дернул в нору.

Денис подошел к задней стене барака, присел и осторожно нажал рукой на первое снизу бревнышко. Бревнышко неожиданно подалось, открывая глубокую и влажную щель в фундаменте. Щель, наверное, была зэковской захоронкой, в которую добытчики черного золота прятали от шмона свои нехитрые припасы. Щель эту разведал в детстве сам Денис, и знали о ней немногие- Ваня Салкин, который сейчас жил где-то в солнечном Казахстане, да зампред «Чернореченсксоцбанка» по прозвищу попугай Кеша.

Денис сунул руку в щель. Захоронка была совершенно пуста.

Загородный дом отдыха «Квадратное», состоявший на балансе «Чернореченсксоцбанка», ничуть не напоминал те облезлые объекты соцсферы, некогда принадлежавшие заводам, фабрикам и министерствам, а ныне мирно догнивающие вокруг городов и весей России.

Бетонный забор вокруг «Квадратного» был обтянут новенькой колючей проволокой, с железных врат свисал глазок фотокамеры, и у проходной будки «Квадратного» молчаливо и неподкупно высились два омоновца с автоматами.

На стоянке перед домом отдыха грустил черный «опель», а в «опеле» сидел зам. начальника УВД Петраков. Он был, по обыкновению, пьян. Денис, сопровождаемый бдительными взглядами охранников, зарулил на стоянку и подошел к Петракову.

— Привет, — осклабился мент, — далеко путь держишь?

— Так, мимо ехал, — сообщил Денис. — А ты что тут делаешь?

— А у меня спецзадание, — сказал Петраков, — Никишина не пускать. Чтобы он никого опять по роже не двинул.

На сиденье рядом с Петраковым лежала бутылка водки, и у Черяги было такое чувство, что этой бутылке недолго придется лежать с полным горлышком.

— А у меня сложилось такое впечатление, что он мэра не зря обидел, осторожно сказал Черяга, — тот ведь его вроде как кинул?

— Всех кидают, — сказал Петраков, — но не все в ответ бьют по морде. У нас Миша Никишин вообще оригинальный человек. Он когда дом строил, свою старую мебель на помойку выкинул. А мебель еще классная была, тут же набежали шахтеры и стали по домам растаскивать. Так Миша ужасно оскорбился. Приказал воров посадить. А все остальное сжечь.

— И посадили?

— На пятнадцать суток, — сказал Петраков.

— И как же они к тебе после этого?

— А что ко мне? — усмехнулся зам. начальника УВД. — Благодарили. Я им из дома суп носил. А они суп последний раз из крапивы варили. Так что когда погромы начнутся, меня побьют в последнюю очередь. Супчик припомнят.

И Петраков сграбастал бутылку с сиденья. Пил он быстро, маленькими глотками, и бутылка вздрагивала в его слегка трясущихся руках.

— Что ж ты с этого места не уходишь? — спросил москвич.

— А куда уходить-то? Самому суп из крапивы есть? Да и потом, знаешь — уж лучше я на этом месте, чем последняя сволочь. Я хоть… супчик принесу.

— Почему Извольский велел убрать Луханова? — спросил Черяга.

— По дурости.

— А кого надо было гасить?

— Не скажу, — процедил сквозь зубы Петраков. Он был сильно пьян, но от долгой привычки владел собой хорошо.

— Почему?

— За Лухановым не хочу. Опротивел он мне еще при жизни. Ну я понимаю, если кто вор и ворует. Профессия у него такая. А этот мало того, что ворует, так еще и в грудь себя бьет. «Я, — грит, — за народ». Ты хоть в грудь себя не бей! А он не может. Если не бить в грудь, так и красть будет нечего.

— А при чем тут ты?

— Мы все тут при чем, — заявил Петраков, — ясно? И ты при чем. У меня «опель», а у тебя «мерс». Ты «мерс» на свою зарплату покупал. А теперь на нашем материале хочешь себе карьеру сделать? В Москве ты начальника округа побоишься тронуть, а здесь ты готов хоть на мэра наехать? Молодец против овец…

Петраков замолчал и внезапно спросил:

— Ты мимо вокзала проезжал?

— Нет. А что?

— Там ОМОН стоит.

— Как — ОМОН?

— А так. Поставили вчера опосля истории с Луханом. По личному распоряжению господина мэра.

— Т. ты хочешь сказать- что Извольский своего добился? Что шахтеров сгоняют с рельс?

— С чего ты взял, что шахтеров сгоняют с рельс?

— Ну как же… ОМОН… Петраков сумасшедше осклабился.

— ОМОН, мой дорогой, поставлен на рельсах затем, чтобы охранять и защищать товарищей пикетчиков от всех мыслимых и немыслимых опасностей. Потому как расстрел товарища Луханова произвел на наш доблестный и храбрый пролетариат совершенно неожиданное действие, и вышеупомянутый пролетариат драпанул с рельс в невероятном количестве. Но как только товарищ мэр гарантировал бастующим полную неприкосновенность, плотные ряды пролетариата тут же снова сомкнулись…

В голове Дениса что-то смутно забрезжило: так мертвый и заржавевший мотор, воткнутый в розетку, потихоньку и со скрипом начинает проворачиваться. Он раскрыл было рот, — но в этот миг у ворот быстро затормозил светлосерый «БМВ» с эскортом, на пыльную землю вслед за своими ребятками выпрыгнул Негатив.

— Ты чего здесь стоишь, как бедный родственник? — сказал Негатив, подходя к следаку. — Заходи, коли пришел.

— А это твой дом?

— Банковский, — ответил Негатив. — Да ты заходи, здесь все дома мои.

Денис дождался, пока вор сел обратно в «БМВ» и проехал сквозь ворота усадьбы, а затем долго стоял, опершись на капот и вдыхая вечереющий воздух. С Петраковым они больше не разговаривали. В дом отдыха проехали еще две или три машины, исключительно с братвой, и затем — белый микроавтобус с девочками.

В микроавтобусе Ольги не было, но минут через пять после приезда микроавтобуса из ворот особняка выехал темно-синий «форд», сопровождавший Негатива, — и через полчаса вернулся с девушкой.

Предчувствия Дениса, подсказывавшие, что ему не стоит идти в особняк, вполне оправдались во втором часу ночи: треснул одинокий выстрел, вылетело окно, и до Дениса донесся пьяный гам и женские крики. Гулянка, судя по всему, в бывшем горкомовском доме отдыха шла еще та. Не хватало только, чтобы в родное ведомство отписали, что следователь прокуратуры Денис Черяга не только ездит с ворами на стрелки, но и гуляет ночи напропалую в бандитском притоне.

Денис сидел у ограды до трех ночи, ожидая Ольгу, а в три часа охранники шуганули-таки его, и он уехал.

Вор в законе Премьер обедал в излюбленном ресторане в окружении немногочисленных, но хорошо сплоченных друзей, когда официант доложил, что его ждут снаружи.

Премьер спустился и увидел у дверей ресторана темно-зеленый «брабус» Извольского в сопровождении серого «БМВ». Извольский сидел на заднем сиденье «брабуса», и это было весьма удивительно. Потому что если Извольский ездил с водителем, то тогда он ездил на представительской иномарке, а если он ехал на «брабусе», то за рулем был он сам.

Впрочем, присутствие Извольского на заднем сиденье объяснялось довольно просто: нога директора была замотана белым бинтом, а костюм выглядел так, словно его пропустили через стан холодного проката.

— Установили личность парня, который в меня стрелял, — сказал Извольский.

— Это который сварился?

— От которого сварился остался миллиметровый слой между листами, — ровным голосом произнес Извольский, — там не то что отпечатки пальцев, там из ДНК горячий прокат получился. Нет, другой. Некто Александр Хмаров, шестьдесят девятого года рождения, место жительства — город Чернореченск. Его задержали на шоссе.

— Я тебе сказал, что Негатив на тебя сезон охоты откроет?

— Он утверждает, что переговоры с ним вели вчера утром. До сегодняшней разборки и до того, как стреляли в Луханова. Насколько я понимаю, вчера у воров еще не было ко мне претензий?

— И кто именно вел переговоры?

— Мэр.

— Я тебе объяснял?

— Я понял.

— И что же ты от меня хочешь?

— Око за око, а за зуб — два зуба, — сказал директор.

— А что я с этого буду иметь?

— Мисина. Как мы и договаривались.

— Э нет. Мисина я уже имею. Мисин- за пикетчиков. Это как с трусиками на базаре. Проданный товар возврату и обмену не подлежит.

— Сто штук — устроит? Премьер усмехнулся.

— Я не киллер с Украины.

— Двести тысяч.

— Четверть «Стилвейл».

Steelwhale, Ltd была одна из фирм, продававших ахтарский металл за рубеж. Зарегистрирована «Стилвейл» была на Каймановых островах, и единственным ее владельцем был Извольский.

Извольский колебался мгновение.

— Это не цена одной головы, — сказал Извольский. — Это цена забастовки. Ты снимаешь шахтеров с рельс и получаешь четверть «Стилвейл».

— Согласен, — сказал Премьер.

— И ты снимаешь их до четвертого числа. В противном случае, как ты понимаешь, «Стилвейл» будет значительно дешевле бумаги, на которой напечатана его лицензия.

— По рукам, — отозвался бандит.

Премьер вылез из машины. Та помигала левым поворотником и плавно отчалила от тротуара. Следом за ней, как гончая за медведем, отвалила «БМВ». Было странно видеть джип Извольского, еле ползущий по улице Ахтарска. Меньше ста километров в час Извольский никогда и нигде не ездил.

Трехэтажный дом Вячеслава Извольского располагался за двадцать километров от Ахтарска на берегу чистой песчаной реки. Десять лет назад в этом месте был реликтовый парк, и местные гринписовцы до сих пор не могли забыть директору устройства в этом месте вип-поселка. Но по мысли Извольского, его дом замечательно смотрелся на взгорке, окруженном телекамерами и реликтовыми пихтами.

Широкую асфальтированную дорогу к поселку тоже выстроил комбинат, а деньги, которые на это пошли, Извольский сумел списать как налоги в дорожный фонд.

Сначала Извольский хотел построить на взгорке церковь, но потом передумал и построил особняк для себя. А особняк для Бога выстроили у съезда с Челябинского шоссе, и хотя купола церкви возвышались на пятьдесят метров, дом Извольского из-за взгорка был самый высокий в поселке.

Вернувшись домой, Вячеслав Извольский вызвал к себе директора по финансам. Это было нетрудно — дома их стояли рядом.

Директору по финансам было пятьдесят лет, он был сколь безынициативен, столь и исполнителен, и вдобавок предан Извольскому как тот самый пудель, которого он посоветовал завести предыдущему директору.

— Миша, — спросил Извольский, — у нас контракты со «Стилвейл» до какого месяца подписаны?

— До октября.

— Отлично. Знаешь что — зарегистрируй еще одну фирму.

— Где?

— Да где угодно. Давай в Ирландии.

— А что будет со «Стилвейл»? Извольский развел руками.

— Просто предосторожность, нелишняя в смутные времена. Кстати, какой уставной капитал «Стилвейл»?

— Двадцать долларов США.

Извольский осклабился про себя. Господин Премьер не захотел гасить забастовщиков за двести тысяч долларов. Посмотрим, что он скажет, когда подойдет октябрь, кончатся контракты со «Стилвейл», и комбинат примется сливать мета л л через другой оффшор. Господин Премьер обнаружит, что отказался от двухсот тысяч долларов в пользу двадцати. Роскошный бизнес. Это отучит бандитов соревноваться умом с директорами. Их место у параши.

Утром следующего дня машина Черяги остановилась на улице Белой. Барак, где жил Николай Черяковский, подельщик Вадима, все так же тянулся подобно гигантской гусенице, и женщина в тренировочном костюме все так же трудилась на грядке с кабачками.

— Николай вернулся? — спросил Черяга.

Женщина обернулась. Она и вчера-то не показалась Денису красавицей, а сегодня она и вовсе выглядела, как царевна-лягушка. До своего превращения в царевну.

— Нету Николая, — сказала она.

Голос ее был как у замороженного палтуса, и Черяга как-то сразу понял, что речь идет не о том, что Коли нет дома, а об отсутствии куда более фундаментальном и необратимом.

— А что с ним? — спросил Черяга.

— Ты что, не знаешь, вчера в Извольского стреляли?

— Ну.

— Ну и! Одного взяли, а другой Коля был!

Краем глаза Черяга увидел, как заворачивает за угол красивая белая иномарка. Кто сидел в иномарке, было не видно, но можно было поручиться, что это были люди Негатива. В разоренном углем городе просто не было других иномарок, кроме бандитских. Если уж говорить начистоту, в нем вообще почти не было машин.

Черяге не очень-то хотелось встречаться с подельниками своего брата. Он кивнул, сел в машину и отвалил от тротуара как раз тогда, когда беленькая иномарка остановилась посреди улицы.

Генеральный директор Ахтарского меткомбината Вячеслав Извольский принимал в своем кабинете начальника ахтарского УВД — Александра Могутуева, — красивого, добродушного тувинца с черными проницательными глазами, от которых веером разбегались ранние морщинки.

— Сегодня я выступал перед рабочими комбината, — сказал Извольский.

Могутуев кивнул. Выступление транслировалось по местному радио в прямом эфире, и Могутуеву уже звонили из области по поводу этого выступления и того, что началось потом.

— Рабочие, — продолжал Извольский, — вполне представляют себе, чем обернутся нынешние убытки комбината. Они приняли решение завтра выехать к месту пикета. Комбинат обеспечивает их автобусами. Вы должны обеспечить их охраной.

Начальник УВД медленно покачал головой.

— Я не могу этого сделать, Вячеслав Аркадьевич, — сказал он.

Холодные голубые глаза Извольского смотрели прямо сквозь мента.

— Что?!

— Вы… вы призываете людей к кровопролитию! Это будет бойня.

— Бойня будет в этом городе, — сказал Извольский, — когда станут домны и десять тысяч человек окажутся на улице.

Могутуев покачал головой.

— Извините, Вячеслав Аркадьевич. Чернореченская милиция не допустит ваши автобусы в город.

— Поэтому мне и нужен ты, в качестве сопровождения.

— Мне уже звонили из области по поводу вашей затеи. Предлагали усилить чернореченский ОМОН.

— Вот как? — поднял брови Извольский. — Я так правильно понимаю, что у нас в пикетах стоят не все, а избранные? Что шахтерам можно требовать от правительства денег, которые они не заработали, а металлургам нельзя требовать от шахтеров заработать то, что нам причитается?

— У нас шахтерская область, Вячеслав Аркадьевич, — объяснил Могутуев. — А вашим рабочим и так все завидуют. Говорят, что на комбинате по тысяче баксов можно получить.

— Так ты обеспечишь движение колонны до Чернореченска?

— Нет, — ответил начальник УВД.

— В таком случае можешь писать рапорт об отставке, — сказал Извольский.

— Вы не мой начальник!

— Ты напиши своему начальнику, козел вонючий, — процедил директор, — а я уж постараюсь, чтобы он его подписал.

Мэра Чернореченска застрелили днем. Киллер поджидал его в кафе напротив служебного крыльца мэрии. Крыльцо располагалось в узеньком переулочке, выходящем на главную улицу города.

Курочкин покинул свой кабинет около трех часов дня и пешком пошел в кафе, где с некоторых пор обедал регулярно и, разумеется, бесплатно.

Первый выстрел сразил охранника Черноре-ченского мэра. Второй был не так точен — Курочкин бросился бежать, и пуля угодила ему в ляжку. Курочкин упал на колени и быстро-быстро пополз к концу переулка. Следующий выстрел угодил в живот, но Курочкин уже выполз на улицу Ленина и там повалился у закрытого ларька. Киллер неспешно прошел мимо своей жертвы и на мгновенье нагнулся, но контрольного выстрела делать не стал: видимо, клиент показался ему уже дохлым. Спустя некоторое время Курочкин очнулся и некоторое время громко стонал, и трое ребят, проходивших мимо него, заметили: — Во мужик нажрался!

Потом Курочкин перестал стонать, и когда наконец кто-то заметил, что из-под обкурившегося мужичка тянется темная дорожка, из мэра уже вытекло больше двух литров крови.

Курочкин умер спустя два часа на операционном столе, не приходя в сознание.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ВЫСОКИЕ ГОСТИ

В пять часов вечера в город приехал вице-премьер Володарчук. Разноцветная колонна из «ауди» и джипов пролетела по городским улицам, аккуратно уставленным всеми, какие нашлись, гаишниками и ментами.

На привокзальной площади цепь из ментов и крепких ребят Негатива сдерживала толпу, рвущуюся посмотреть на живого вице-премьера.

Вице-премьер взбежал на импровизированную трибуну. Серый его плащ развевался за ним, как крылья. Толпа гудела реактивным истребителем.

— Зар-пла-ту! — закричала толпа. — Зар-пла-ту!

— Ребята! — закричал вице-премьер, — я только приехал…

Голос его совершенно терялся в толпе, и стоящий рядом с охранниками вице-премьера Негатив поспешно подал ему матюгальник.

— Ребята! — начал московский гость снова. — Я только что приехал и сразу к вам! От вас поеду на шахту, а потом будем разбираться, куда делись шахтерские деньги! Обещаю вам к вечеру приехать и все доложить!

Толпа что-то неразборчиво закричала.

— Что — переспросил вице-премьер, — какие спецслужбы?

— Мэр города умер час назад, — прошептал ему на ухо взволнованный помощник, — застрелили и, представляете, оттяпали палец.

— Мы отомстим за смерть наших ребят, — донеслось из рядов, — это кричал представитель независимого профсоюза.

Вице-премьер поднял руку:

— Во всем разберемся, — сказал он.

В толпе началось движение, и дюжие молодцы начали прокладывать в ней проход для высокопоставленных лиц: толпа напирала, из нее, как пузыри из булькающего супа, вылетали разрозненные крики, какой-то старичок прорвался вперед всех и закричал, что ему не дали квартиры. Московский гость, не слушая старичка, запрыгнул в машину, и та немедленно отъехала.

Приземистый, крашенный желтым кран медленно катился по рельсам, пролегавшим вдоль конвертеров в ККЦ № 1. В красном клюве крана парили два контейнера с металлоломом, каждый по семьдесят пять тонн.

Над конвертером контейнеры застыли и наклонились, и металлолом посыпался из них в ненасытную прорву. Кран покатился дальше. Вячеслав Извольский неспешно шагнул с рельс, контейнеры проехали сверху, в лицо гендиректору посыпалась серая крупная пыль, белоснежные рубашки сопровождавших его охранников мгновенно покрылись серыми и черными точками.

За краном неспешно поплыл трехсотпятидесятитонный чугуноковш, похожий на горшок-переросток. Ковш остановился у первого конвертера и начал медленно наклоняться. Оттуда, где стоял Извольский, струи металла видно не было, но над конвертером взметнулось красное с желтым пламя, затанцевало, как юбка на ветру, кривляясь и строя рожицы. Ковш наклонялся все больше и больше, пока не достиг горизонтального положения, пламя уже стояло стеной, на закопченном боку ковша плясали сумасшедшие отсветы.

Извольский отступил на несколько шагов, к другой стене конвертера. Тонны кислорода и газа рванулись в десятиметровый бочонок, сверху вздыбилось желтое пламя, загудело, как взлетающий самолет, из круглой дыры посреди конвертера вырвался и затанцевал перед лицом гендиректора желтый протуберанец.

Полтора месяца назад первый конвертер лопнул.

Это случилось спустя два дня после ремонта. Ремонтировали систему охлаждения, и отремонтировали не так — вода из труб спустя несколько плавок попала в конвертер. Начались хлопки, оболочку конвертера разорвало, как бумажный мешочек, трое рабочих, побежавших смотреть, что происходит, обварились на месте и умерли в больнице, хреновый ремонт влетел комбинату в два миллиарда рублей.

ККЦ был застрахован, страховка полностью перекрывала ущерб, но московский банк, через который переводились ежемесячные взносы страховщикам, задержал платеж на три дня. И в эти самые дни и случилась авария. Теперь страховщики с радостью козыряли неполученным взносом и отказывались возмещать убытки, банк трусливо жался в сторонке, а страховщики нагло утверждали, что-де комбинат подделал платежки и передал деньги в банк уже после случившейся аварии.

Словом, со страховщиками предстояла долгая и скверная разборка, которая еще месяц назад целиком занимала ум Вячеслава Извольского, а сейчас совершенно отступила на второй план. Извольский бы про нее и не вспомнил, если бы вместе с вице-премьером в город не прилетал президент страховой компании. Страховщику, видно, хотелось использовать правительственного чиновника как арбитражного судью, и Извольский пошел взглянуть собственными глазами, как живет ККЦ после аварии.

Один из охранников тронул гендиректора за рукав и показал пальцем куда-то вниз. Извольский оглянулся. По лесенке к конвертеру поднимался Премьер. Премьер был в белой рубашке и белых брюках — самая правильная одежда, чтобы рассекать по меткомбинату- и в руке бандита болтался небольшой дипломат. За Премьером поспешала тройка бритых лбов.

Премьер добрался до конца лесенки и щелкнул пальцами. Один из лбов поспешно подал ему банку с пивом.

— Пивка хочешь? — спросил бандит.

Он ловко подцепил банку за колечко, выдрал донце и принялся жадно пить. Извольский с еле заметным презрением кивнул, и другую банку подали ему.

Пиво было действительно вкусное и холодное, и в двух шагах от ревущего конвертера оно оказалось неожиданно кстати.

— Ты сюда пришел, чтобы принести мне «Будвайзер», — спросил Извольский, или как?

— У меня не только пиво, — ответил Премьер, — у меня и закуска.

С этими словами он распахнул дипломат. Портфель был совершенно пуст и выстлан изнутри газеткою. На этой-то газетке, посредине, и лежал одинокий указательный палец с толстым перстнем, украшенным камнем бериллом — камнем, приносящим счастье владельцу.

Извольский закашлялся. Пиво брызнуло ему на рубашку.

— Заказ выполнен, сэр, — сказал Премьер.

— А забастовка?

— А забастовка продолжится, — ответил бандит.

Извольскому показалось, что он ослышался.

— Что? — спросил гендиректор.

Грохот с третьего конвертера заглушил следующие слова бандита, и если их кто-нибудь и слышал, то только генеральный директор Извольский.

Новое облако пыли обдало всех, кто находился на площадке, Премьер дернулся, смахивая с белой рубашки крапинки копоти, и тут же крапинки расплылись в безобразные серые полосы. Премьер схватился за поручень и мгновенно отдернул руку: ладонь была вся в черной саже.

Премьер поморщился и продолжал говорить. Гендиректор слушал его, и на неподвижное лицо Извольского летели пыль и шлак. Но странное дело — чем больше пыли покрывало лицо директора, тем белее становились его щеки и губы. «Хорошо, что шумно, — мелькнула вдруг в уме Извольского шальная мысль, — никакой микрофон не запишет».

Грохот затих, и Извольский сказал:

— Тогда убери его.

— Нет, — сказал Премьер.

Он передал страшный дипломат одному из быков и сунул руки в карманы, и штанины его белых брюк немедленно украсились черной каймой.

— Ты слишком далеко зашел, чтобы повернуть, — сказал Извольский.

Премьер улыбался. У него была очень грязная улыбка.

— Я слишком далеко зашел в семьдесят девятом, — сказал Премьер. — Когда сел. Впервые. А сегодня слишком далеко зашел ты. На тебе четыре трупа, фраерок. Включая областного депутата и мэра.

— Я смотрю, ты настоящий бессеребреник, Премьер, — отозвался Извольский. Из-за одного человека ты готов отказаться от трети экспорта комбината.

Премьер обнажил белые зубы, и они почти сразу же стали покрываться шлаком.

— Этот твой «Стилвейл» хорошая штука, — сказал бандит, — но «Стилвейл» это всего лишь болотная кочка, а комбинат — это комбинат. Вдруг с твоей фирмешкой что-то случится? Вдруг начнется другая фирмешка, и экспорт уже пойдет через нее? Давай сделаем надежней — ты передашь мне блокирующий пакет комбината. А я сниму шахтеров с рельс.

— Это слишком высокая цена за одного человека, — ответил Извольский, особенно за человека, которого никто не зовет по имени-отчеству.

— Ты что-то недопонял, — покачал головой Премьер, — когда ты обещал мне «Стилвейл» — ты обещал мне треть доходов комбината. Теперь я прошу меньше — я прошу четверть. И ты вдруг упираешься рогом. С чего бы это? Или ты не собирался отдавать мне эту треть? Кинуть меня хотел?

Извольский осклабился.

— Слушай, герой нашего времени, — сказал директор, — неделю ты рассказываешь мне о том, что забастовка будет снята назавтра. И каждое завтра ты приходишь и рассказываешь о том, почему у тебя не вышло на этот раз и почему тебе нужно еще немножко баксов. Знаешь, кого ты мне напоминаешь?

— Ну?

— Ты мне напоминаешь строительную компанию. Из числа тех, которые обещают дом за два доллара. Ты платишь два доллара, а потом оказывается, что для дома этого мало, и надо доплатить еще два. И еще десять. И еще сто. И еще тысячу. И самое интересное, что происходит в конце, — ты все равно не получаешь дома. А тот парень, который обещал дом за два доллара, пропадает со всеми твоими деньгами.

Извольский почти кричал и надвигался на бандита. Тот потихоньку отступал к краю площадки. Поручень врезался в белый пиджак Премьера, оставляя на нем черную полосу, Премьер оглянулся вниз и на мгновение заметил какие-то машины, ворочающиеся в далекой непроглядной темноте. «А ведь отсюда лететь этажей пять будет», — мелькнуло в уме бандита.

— Извини, браток, — сказал Премьер, — когда было по два доллара, все думали, что ты платишь за «Жигули». А выяснилось, что платить надо за ракетный крейсер.

— Вон с территории моего завода, — сказал Извольский.

— Твой сраный завод, — заверил Премьер, — издохнет послезавтра. А ты и того раньше. Ты думаешь, если тебя мэр не пристрелил, ты у нас бронированный? Да я даже сам руки марать не буду, я просто намекну о чем ты меня сейчас попросил…

— Ты сам уйдешь, — спросил Извольский, — или тебя мимо лесенки спустить? Учти, высота двадцать семь метров.

— Я сам уйду, — улыбнулся Премьер, — и я даже подожду твоего звонка. До полуночи. А после этого — уж извини. Буду считать, что ты меня со «Стилвейлом» кинул. Я не лох, знаешь ли, чтобы меня кидали.

Подхватил чемодачик и быстро затопал вниз по лестнице. Перемазанная свита кинулась за ним.

В двадцати метрах от Извольского тяжелая кубышка конвертера наклонилась, и из нее стал хлестать раскаленный металл. Гендиректор закрыл глаза, и на миг ему представилось, что он уже умер и стоит перед котлом в аду. «Кто сказал, что грешников варят в котлах, — пронеслось в голове, — наверное, в аду тоже есть технический прогресс и сейчас их варят в конвертерах. Триста пятьдесят тонн душ зараз. Экономия расходных материалов и времени».

Приезд вице-премьера наделал понятного шума. Расписание его менялось, уточнялось, еще раз менялось, и в конце концов было оговорено, что Володарчук явится в город около семи вечера и сразу проследует к одной из шахт. Как самую близкую к городу и относительно пристойную, выбрали шахту «Октябрьская».

В шахтоуправлении быстро вымели двор, а в зале совещаний устроили угощение. Долго совещались, какой стол накрывать: роскошный, в стиле «для гостей ничего не жалко», или наоборот, взывающий к состраданию, в стиле «подайте нам на трансферт». Пока наконец кто-то не сообразил, что Володарчук будет лететь четыре часа на рейсовом самолете, потому что правительственные самолеты для вице-премьеров отменили, и еще час будет ехать из Ахтарска и что за это время от так проголодается, что при виде бутербродов с сыром и докторской колбасы может разобидеться не на шутку: про вице-премьера было известно, что поесть он не дурак.

Был дан приказ обустроить роскошный закусон, к шахтоуправлению стали съезжаться грузовички с севрюгой, с икрой, с сочащимися медом туркменскими дынями, как вдруг пронесся слух, что вице-премьер летит-таки не на рейсовом самолете, а на самолете МЧС, и стало быть, в самолете он будет изучать документы и жрать, жрать, жрать, и стол в шахтоуправлении с ужрачки покажется ему пиром во время чумы, и он немедленно бросит: «Вон как шикуете, а денег просите!» Уже такие случаи бывали.

Бросились стол разгружать, встал вопрос, куда деть сверхплановую жратву, гендиректор Никишин велел отдать ее журналистам, третий час сшивавшимся в шахтоуправлении в ожидании его высочества, — авось, хоть хорошо потом напишут.

Но потом самолет приземлился в Ахтарске, люди вице-премьера расселись по машинам, предоставленным меткомбинатом, колонна с мигалками и свистом пролетела мимо вытянувшихся в струнку постовых, заворачивавших прочь все смертные автомобили, — и тут по сотовой связи донесли ужасную весть: вице-премьер как вошел в самолет после заседания правительства, так лег на кушеточку и продрых все четыре часа, включая взлет и посадку.

Что хочет человек после того, как он весь день провел на заседании, а потом четыре часа спал? Правильно, он хочет есть.

Кинулись проверять, что осталось из высокопоставленной жратвы, но журналюги, понятное дело, подмели все подчистую (да еще и написали потом, скоты поганые, что в голодающем Чернореченске их кормили икрой).

У гендиректора Никишина чуть не случился припадок, городское хозяйство из-за преждевременного истечения полномочий мэра было парализовано, и Негатив взял дело в свои цепкие грабки, приказав владельцу ресторана «Золотая падь» разбиться, но доставить в «Октябрьскую» к восьми часам приличную жрачку, угрожая в противном случае оторвать ему яйца и приделать вместо них ручку от сковородки.

Не сносить бы повару своих яиц, но, по счастью, московский гость нарушил порядок следования и заехал первым делом к забастовщикам, а уже оттуда помчался к шахте.

Ровно в восемь он вошел в зал заседаний, где проворными жуками-водомерками носились официанты, расставляя последние блюда, и удовлетворенно потер руки, обозревая раскинувшийся перед ним натюрморт.

— Наше фирменное блюдо, — услужливо сказал директор Никишин, вручая московскому визитеру мельхиоровое блюдо, на котором в позе сфинкса возлежал молочный поросенок, фаршированный трюфелями и черносливом.

Фирменным блюдом Чернореченска давно была собака, жаренная в духовке, но вице-премьер не стал вникать в такие тонкости, а с удовлетворением набросился на еду.

Встречать вице-премьера съехались все сколько-нибудь видные в округе люди: директора шахт, главы районных администраций и прочая мелкая знать, и даже руководитель оборонного завода по выпуску подводных лодок. В углу комнаты, неторопливо пережевывая невзрачную булочку с мясом и обводя присутствующих ленивыми питоньими глазами, стоял Негатив.

Руководитель завода с непостижимым проворством пробрался до самой вице-премьерской особы и принялся доказывать необходимость возрождения славных традиций подводного кораблестроения в Сибири. Поскольку инвесторы в это дело явно вкладываться не собирались, возрождать кораблестроение предполагалось за счет средств государственного бюджета.

Вице-премьер кушал молочного поросенка и никак не прерывал экономических мечтаний гендиректора, а когда тот расхрабрился и попросил для завода тридцать миллионов рублей, коротко ответил:

— Нет.

— Почему? — ожалобился директор.

— Разворуете, — ответил вице-премьер. Затем обернулся к сопровождавшей его толпе, слетевшейся со всей области, и произнес:

— Мы все в Москве знаем, как у вас тут углем торгуют! Я всех посредников лично по именам знаю! Да-да, и вот тебя конкретно!

Толпа расступилась вокруг того человека, на которого вице-премьер показывал пальцем. Это был Михаил Ракитников, главврач городского роддома, который к продаже угля имел не больше отношения, чем к огранке алмазов. Ракитников потупился и понурил глаза, и его движение было истолковано вице-премьером как признание вины.

Все собравшиеся ожидали, что вице-премьер, покушав, начнет с ними общаться, однако вышло иначе — московский гость заявил, что намерен спуститься в шахту.

Процедура эта занимала ровно три часа, и гендиректор Чернореченскугля принялся было вице-премьера отговаривать, но тот посмотрел не допускающим возражений взглядом и заявил, что хочет познакомиться с жизнью шахтеров и экономикой города.

Володарчук должен был уехать из города ночью, и три часа в зале заседаний, несомненно, дали бы вице-премьеру больше сведений об экономике Чернореченска, нежели пребывание в шахте, но вице-премьер думал о телевидении и забастовщиках, и он понимал, как хорошо прозвучит с экрана известие о том, что член правительства, приехал в город всего на полдня, все-таки нашел время побывать в шахте.

Олечка Иванова стояла перед зеркалом в своей квартире в черных ажурных чулках и черных же трусиках и внимательно разглядывала свой живот. Она была такой же стройной, как и месяц назад — еще ничего не было заметно. Ничего не будет заметно еще два-три месяца.

Ольге было очень страшно. «Ты должна это сделать, — сказала она себе, — не ради себя, — а ради него».

Девушка стала собираться. В черную сумочку полетели ключи от дома, права на всякий случай, косметичка и любимая красная расческа. Туда же- пачка презервативов, кошелек и тоненький флакончик с надписью «Но-шпа». На самом деле во флакончике был клофелин, которым Ольга никогда еще не пользовалась, но который было нетрудно достать у подруг и даже в аптеке.

Ольга еще раз оглядела себя в зеркало. Она вспомнила, как три недели назад рыхлый мужик в дорогом костюме глядел на нее из первого ряда «Сирены», и как Вадик сказал ей, показывая потом на мужика: «А это, кстати, как раз попугай Кеша». Попугай Кеша потом еще несколько раз приходил в «Сирену», и каждый раз глядел на нее одинаково. Сейчас Ольга корила себя за то, что не завела с ним знакомства. Но тогда это могло взбесить Вадика, да и опасно было. Ничего. Кеша очень правильно на нее смотрел.

А может, бросить все? Но что тогда? Тогда — нищета, вечная скука в пыльном Чернореченске, ранние морщины, жизнь без детей и с мужиками. Отец Ольги умер в пятьдесят от силикоза, мама — в сорок от цирроза печени. Она же не хочет умереть от цирроза печени? Она же не хочет, чтобы через год или два хозяин «Сирены» сказал ей, что у нее уже слишком дряблые груди, чтобы раздеваться перед публикой?

«Смелее, — подумала Ольга. — Все люди делятся на сволочей и дураков. Ты же не хочешь быть дурой?»

Ольга подумала и бросила в сумочку напоследок короткий самодельный револьверчик- старый подарок Негатива.

Такси в Чернореченске давно вымерли с голодухи, но какой-то частник на проржавевшей «копеечке» довез Ольгу до шахтоуправления за двадцать рублей.

Не удержался напоследок, и, глядя на точеную фигурку в черной кружевной юбочке, добавил:

— И кого ж ты, кисонька, цеплять собралась?

Никак самого Володарчука? Может, меня обслужишь?

— Дрочи в штаны, дед, — сказала Ольга, — бесплатней выйдет.

Вся площадка перед шахтоуправлением была забита машинами, там же стояла парочка автобусов, и идти по растрескавшемуся бетону на высоких каблуках было трудно.

Парочка охранников, стоявших в проходе, одобрительно засвистела при виде Ольги:

— Деточка! Ты не к нам ли?

Охранникам Ольга грубить не стала, а только смерила их царственным взглядом, взмахнула наклеенными ресницами и прошла мимо, небрежно сунув в руку первому десятку.

На ее счастье, она оказалась не одна такая. Многие городские девицы сообразили, что набившиеся в шахтоуправление гости заскучают без эскорта, и Ольгу окликнуло сразу два или три девичьих голоса:

— Олечка, привет!

— Еще в Москву не уехала?

— Только, Олечка, чур, Володарчук мой! Такая душка!

И девицы, собравшись в кружок, принялись обсуждать сексуальные достоинства вице-премьера Володарчука, о которых каждая из них имела крайне определенное, но, увы, не подкрепленное никакими фактами мнение.

Зампред «Чернореченсксоцбанка» Кеша Стариков вышел из-под козырька шахтоуправления один. Он приехал сюда в надежде встретиться с Извольским, но опоздал — директор меткомбината хоть и добрался до Чернореченска через час после вице-премьера, однако тут же оказался в числе ближней свиты его высочества, вместе с теми, кто поехали с ним в забой.

Теперь Кеша не знал, радоваться этому или огорчаться. Попугай Кеша был разумный человек, который всегда гордился тем, что думает о собственной голове там, где другие думают о чужих деньгах, и ему казалось, что за последнее время в Чернореченске убили слишком многих людей.

С другой стороны, глупо было сидеть на капитале и не пускать его в ход. Компромат- это самая высокодоходная ценная бумага в России. Но, с другой стороны, эта ценная бумага подвержена риску девальвации больше других. Кому, извиняюсь, теперь нужен… ну, скажем, компромат на Большакова?

Девушку Кеша Стариков заметил сразу.

Она стояла около шахтоуправления, поставив обтянутую ажурным чулком ножку на высокий бетонный бортик, так, что крошечная юбочка открывала прекрасный вид на шелковые трусики. Месяцев шесть назад она приезжала по вызову к нему домой; девочка была экстра-класса, Кеша ее запомнил и как-то хотел вызвать опять, но ему сказали, что Олечка сегодня занята. «А завтра?» — спросил Кеша. «И завтра» ответили ему. Несколько раз Кеша видел ее в «Сирене», где она танцевала нагишом, но сразу после танца девочка спускалась к более высокопоставленным особам, нежели он сам, и Кеше приходилось довольствоваться более скромными птичками.

Попугай Кеша остановился и принялся откровенно разглядывать шелковые трусики и прозрачную кофточку, блестящую под электрическим фонарем.

— Подвезешь? — спросила девушка. Ладони Кеши мгновенно вспотели.

— Конечно, — сказал Кеша.

Ольга очаровательно улыбнулась ему. Н-да, у красавца, кажется, даже галстук на нее встал. Все шло по плану.

Дениса Черяги не было среди приглашенных на торжество по случаю прибытия московского гостя, но он без труда прошел в шахтоуправление, сунув охраннику свое удостоверение. Охранник принял его за следака из вице-премьерской свиты и пропустил без слов.

К этому времени Володарчука в шахтоуправлении уже не было, а церемония встречи в отсутствие главного героя стала стремительно превращаться в заурядную попойку.

Автобус с журналистами уехал в гостиницу, в зале крутились несколько девиц, в слишком коротких юбках, чтобы их можно было принять за журналисток.

Посреди пустого бетонного коридора, с бокалом в руке, стоял председатель правления «Чернореченсксоцбанка», господин Виталий Лагин.

— Добрый вечер, Виталий Афанасьевич, — приветствовал его Денис, — как там ваш кабель?

— А?

— Помните, у вас третьего дни кабель украли. Не нашли?

— Ой, да какой кабель, — поморщился Лагин, — тут такой бардак… А кабель, кстати, нашли. Сегодня утром.

— И где же?

— Да это Головатый искал, не помню… Замели двоих каких-то работяг, они, естественно, отпираются, уверяют, что нашли кабель в стволе заброшенной шахты…

Денис невольно почувствовал безмерное уважение к русскому народу. Вот это да! Какие-то дуболомы действительно умудрились отыскать кабель если не на дне моря-окияна, то — в не менее диком месте. Да как им в голову взбрело заглянуть в ствол «Ударника?» И ведь там с высоты ничего не видно! Эх, если бы русский народ с той же ретивостью искал, где заработать, вместо того, чтобы искать, где что плохо лежит!

— Да, — сказал Денис с насмешкой, — он очень усердно искал, ваш охранник, куда дели кабель. Просто землю носом рыл.

— Он всегда такой исполнительный, — рассеянно заметил Лагин.

«А ведь ты, голубчик, пожалуй, не приказывал ему землю носом рыть», отметил про себя Денис.

— А Кеша где? — спросил Денис, — что-то я его среди гостей не вижу.

— Да он уже уехал, — отозвался Лагин, — девицу какую-то подцепил и уехал.

Это было плохо. Если Головатый нашел работяг, то он нашел и шахту, где лежал кабель. А если он нашел шахту, он увидел там следы «тойоты короллы»…

Денис развернулся и побежал к выходу.

Машину попугай Кеша вел нежно, как колясочку с ребенком, объезжая многочисленные выбоины и бережно переваливаясь через трещины, избороздившие чело чернореченского асфальта.

Наконец через полчаса плосконосая «тойота королла» остановилась у девятиэтажки на проспекте Коновалова: отдельного особняка попугай Кеша еще не нажил.

Пыхтя и напевая что-то под нос, Стариков поднялся по заплеванной лестнице на пятый этаж. Ольга робко шла за ним.

Двери в квартиру Старикова можно было распознать сразу: двери были железные, обтянутые ярко-рыжей кожей и с глазком посредине, напоминавшим око египетского бога Ра. Дверей было две- Стариков занимал соседние, соединенные между собой квартиры, но на Ольгу это особого впечатления не произвело. Квартиры в этом доме были маленькие и двухкомнатные.

Кеша, пыхтя, отпер дверь, скинул башмаки и жизнерадостно устремился на кухню.

— Кисонька, проходи! — проворковал он.

Ольга, притворив дверь, пошла за ним. Кеша, с бутылкой в руках, уже возился при буфете. Завидев Ольгу, он ухватил бутылку одной рукой, девушку другой, и так, прижимая ее, и вплыл в гостиную.

— Обрати внимание, кисонька, на вид, — проворковал Кеша, — дивный вид из окна на Осинку и лесные просторы…

Голос Кеши замер.

Широкая гостиная Кеши, переделанная сразу из двух соединенных комнат, была обставлена со вкусом, который был бы изысканным, ежели б у ее хозяина было побольше денег.

Пол был занятут строгим серым ковролином. Вдоль стен стояло несколько шкафов с книгами, сохранившимися с тех дней, когда Иннокентий Стариков был простым инженером. На кожаном диване перед телевизором валялись детские игрушки — дочка попугая Кеши отдыхала с мамой в Испании, подальше от злобных шахтеров и голодных бюджетников.

В кресле рядом с диваном, развалясь, сидел седовласый представительный мужчина. На коленях он нянчил небольшой автомат, вдвое прибавивший в росте из-за навинченного глушителя. Глушитель был толстый и прямой и диаметром точь-в-точь как батон черкизовской копченой колбасы. Это был начальник охраны Чернореченсксоцбанка, Аркадий Головатый.

— Заходите, ребятки, — кивнул Головатый.

— К-как ты вошел? — спросил попугай Кеша.

— Секреты профессии, — осклабился Головатый. — Если ты забыл, птичка моя, то это банк ставил тебе твои противоугонные двери. Согласись, это вполне разумная мера предосторожности, чтобы начальник охраны банка имел в таком разе дубликаты ключей. А вдруг ты, голуба, когда-нибудь на работу не явишься? Или угоришь? Надо же быть рядом какой-то сострадательной душе, чтобы впустить скорую?

— Или самому вломиться, — угрюмо сказал Кеша.

Головатый лучезарно зшыбнулся.

— Ну право, ты же не подозреваешь меня в вульгарном стремлении спереть золотишко. Или, скажем, те двадцать тысяч долларов, которые ты получил от ОАО «Формика» за предоставленную ОАО ссуду на покупку лекарств, каковую ссуду ОАО проело и улетучилось в неизведанном направлении? Тем более, что и доллары-то у тебя в мешке не лежат, а лежат на книжке в Ахтарске в Сбербанке…

Ольга стояла, окаменев. Она пыталась припомнить, запер ли Кеша наружную дверь в квартиру. Кажется, нет. Он просто прикрыл ее и устремился на кухню. Но, может быть, дверь запиралась автоматически? Скорее всего. Но Ольга не слышала щелчка.

Кеша беспокойно дернулся.

— Бог с ними, с двадцатью штуками, — усмехаясь, продолжал Головатый, мелочи жизни, а? Всегда приберегал их в качестве предпоследнего аргумента, буде случится какой спор с тобой, но вот не пришлось воспользоваться. Только вот третьего дни ты уже не двадцать штук спер, а?

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Прекрасно понимаешь. О тебе и твоем подельнике Чиже. Который для тебя грабанул мой сейф.

— Это бред какой-то, — сиплым голосом сказал Кеша.

— Отнюдь. Не забывай, что Чиж не мог проникнуть в банк, просто обесточив сигнализацию. Ему еще нужен был подельник из охраны. В тот день дежурили двое: Черяковский и Чан. Чан напился и мирно дрых. А Черяковский, к твоему сведению, сразу принялся колоться…

Попугай Кеша побледнел.

— Но этого быть не может! — сказал он. — Черяковский… он мертв! Он стрелял в ахтарского гендиректора.

Головатый медленно покачал головой.

— От человека, стрелявшего в ахтарского гендиректора, остался неполный компот хромосом. Конечно, если бы этот товарищ принадлежал к царскому семейству или был еще какой важной особой, возможно, наше государство и нашло бы деньги атрибутировать слой тканей полпальца толщиной. Но что характерно, никто этим заниматься не стал и не станет. Так что в некоторых кругах посовещались и решили, что будет очень удачно назвать этого человечка Черяковским. Что же касается подлинного Черяка, то он умер несколько позже и мучился значительно дольше, и представь себе, что хотя он был на редкость немузыкальным парнем, он пел перед смертью что твой Шаляпин.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — прошелестел одними губами Стариков.

— О папке, которую Чиж свистнул из моего сейфа. По твоему наущению и на твои деньги.

— Это бред.

— Брось, птичка попугай. Чиж ни хрена не знал об этой папке. Потому что о ней никто не знал. А догадаться о ее существовании мог только тот, кто что-то смыслил в банковских проводках. И еще — однажды ты видел, как я копирую документы по «Мирте». И так как у тебя на сей счет рыло было тоже в пуху, ты догадался, зачем я это делаю. И потом еще одна маленькая деталь. Знаешь какая?

Стариков молчал. Ольге показалось, что где-то на лестничной площадке хлопнула дверь. Ну и что? Даже если попугай Кеша оставил дверь незапертой, кто вздумает в нее ломиться?

— Бабки. Товарищ Черяк, будучи человеком запасливым, никак не хотел пускать Чижа в здание под честное слово. Он потребовал с него две штуки баксов. Чиж поколебался и баксы принес. Но ты меня извини — Чиж был хоть и бригадир, а денег у него было шиш. Он ездил на служебной, так сказать, машине, жрал только за чужой счет, и даже ствол у него был служебный. Ему было просто неоткуда взять две штуки баксов.

— Две? — растерянно спросил Стариков, — он мне сказал — три.

Головатый расхохотался.

— Ну вот! Узнаю чисто российское взаимодоверие к партнерам. И вообще — ты думаешь, Чиж с тобой бы поделился? Посмотри на Олечку рядом с тобой. Обрати внимание, что девочка не протестует и не плачет, а стоит, аки жена Лота, и слушает нас очень внимательно. Вот с кем Чиж делился. И вот кто был неустанным движителем всего проекта. Потому что Чиж, упокой Господь его грешную душу, был мелким бандитом и членовредителем, и выше сигарет «Мальборо» и тачки по имени «мерседес» его мечты не воспаряли. Правда, Олечка?

Ольга молчала. Руки ее слегка дрожали, фарфоровое личико совсем побледнело. Краем глаза она смотрела на бледный, почти незаметный в освещенной гостиной лучик света, который шел из прихожей. Ей показалось, что лучик становится шире. Сквозняк?

— А Олечка у нас душа возвышенная и домовитая. Она знала, что уедет на эти деньги в Москву. Купит квартиру, заведет с любимым деток. Ведь хотелось деток, Олечка, а? Ведь у тебя, наверное, и сейчас в кармашке клофелинчик или иное средство для успокоения мужика? Ведь ты сюда не затем пришла, чтобы любовью заниматься? Подсыпала бы тебе порошочек в вино, Дай Бог, что не излишнюю дозу, и ошмонала бы всю квартиру за милую душу….

Головатый переменил позу, ухмыльнулся и новым, деловым голосом сказал:

— Так где документы? Попугай Кеша молчал.

— Иннокентий, не серди меня. У тебя дома звуконепроницаемые стены и громкий телевизор. Тебе, так или иначе, придется ответить на этот вопрос.

— Давай договоримся, — сказал Кеша, — напополам.

— Что? — брови Головатого недоуменно сдвинулись, — ты, жалкий изменник, предлагав ешь мне, верному служащему банка, долю в награбленном?

— Никакой ты не верный служащий, — сказал Кеша, — ты эту папку собирал затем же, зачем я. Если Лагин узнает, что она у тебя есть, он тут же тебя и пришьет… И по этой же причине ты тут один. Была бы эта папка законного происхождения, вас бы было тут двадцать человек, начиная с Негатива. И врешь ты все насчет Черяка — не мог ты его пытать, по той же причине…

Головатый ослепительно улыбнулся.

— Видишь ли, на мое счастье Черяк был совершенно не в курсе того, что Вадик потырил из сейфа. И когда Негатив, со свойственной ему проницательностью, обратил внимание на чрезмерно лихорадочные поиски кабеля, — мне удалось объяснить Негативу, что свистнуты были вульгарные баксы, в количестве двухсот тонн, о месторасположении каковых баксов Чиж был осведомлен еще со времени его пребывания в штате Чернореченсксоцбанка.

— А откуда у тебя двести тонн баксов? Головатый развел руками.

— А это не мои. Это ясак для Негатива. Который Чиж некогда носил Негативу по частям… Согласись, я не мог пропустить такой счастливый случай — баксов нет, а потырил их Чиж.

Ольга сжала зубки. Господи! Если уж Головатый разъясняет про баксы, заныканные от Негатива- значит, в живых он никого оставлять не собирается.

— Где папка? — процедил Головатый.

— Слушай, нас тут двое, ты же нас обоих не замочишь? Есть покупатель Извольский, есть виноватый — Чиж, когда бумаги всплывут, все решат, что их Чиж украл. А если ты нас убьешь, то кто угодно смекнет, что Чиж тут ни при чем… Тебя же из-под земли выроют…

— А я на Луну улечу, — сказал Головатый, — как мистер Армстронг. И чует мое сердце, что через неделю здесь такое начнется, что всем участникам спектакля станет не до моей скромной персоны. Прав ты, Кеша — надо отсюда уносить ноги, пока комиссии не понаехали…

Ольга скосила глаза. Дверь в прихожую определенно приоткрывалась.

В следующую секунду пистолет в руках Головатого чихнул раз и другой. Из двери в коридор полетели щепки. Дверь распахнулась, и в комнату кубарем вкатился Черяга. «ТТ» в его руках бухнул основательно, на манер отбойного молотка. Головатый выстрелил еще раз, целясь следователю в живот. В этот момент Черяга кувыркнулся, и пуля, слегка оцарапав палец, ударила в пистолет.

Черяга вскрикнул и выронил ствол. Тот заскользил по серому ковролину по направлению к Кеше.

Банкир растерянно смотрел на «ТТ», в замедленном вальсе кружащийся по ковру. Потом почти инстинктивно нагнулся, как нагибается всякий мужчина при виде бесхозного оружия.

У начальника охраны «Чернореченсксоцбанка» были плохие нервы. Если бы у него были хорошие нервы, ему следовало бы подумать о том, что попугай Кеша сроду не брал в руки оружия страшнее рогатки и «ТТ» в его руках мог служить разве что для забивания гвоздей.

Но Головатого учили стрелять сначала, а думать потом, и ему некогда было рассуждать о сравнительном стрелковом мастерстве попугая Кеши. Все, что он видел, — это трое человек против него одного в заставленной мебелью двадцатиметровой комнате и вальсирующий по полу венгерский «ТТ» со снятым предохраните л ем.

Головатый нажал на курок. Кеша отлетел к столу и недоуменно поднес руку к животу. Рубашка на животе быстро намокала красным.

Ольга сунула руку в свою крошечную сумочку. Глаза Головатого недоуменно повернулись в ее сторону. Ольга выстрелила — раз и другой. Первая пуля пролетела мимо, разбив стеклянную дверцу «Хельги» и учинив настоящий погром среди стоявших за ней хрустальных ваз. Вторая попала точно в шею.

Головатый загреб ногами и сел на паркет.

Черяга выбил ствол из его руки и наклонился над начальником охраны. В лицо ему брызнула кровь: из перерезанной пулей артерии бил настоящий фонтанчик, словно из проколотого садового шланга. Потом воду где-то выключили, и фонтанчик понемногу угас.

— Вот блин, — растерянно сказала Ольга, — сумочку испортила.

Головатый лежал на ковре, неестественно запрокинув голову, и глаза его стремительно стекленели.

— Даня….

Голос был похож на неисправную магнитофонную запись.

Черяга оглянулся и подошел к своему старому другу. Тот сидел, привалившись к ножке стула, и зажимал руками живот.

— Данька, — сказал попугай Кеша, — в кухне. За Генисом. Код один и три тройки. Меньше ста штук не проси.

Глаза его закатились, и он обмяк.

Черяга нащупал жилку на шее и стал считать. Пульс становился все реже и реже, а потом и вовсе затих. Черяга посидел на корточках, а потом прошел на кухню.

Кухня в квартире зампреда «Чернореченсксоцбанка» была огромная и навороченная до крайности: бывшяя шестиметровая кухонька была объединена с жилой комнатой соседней квартиры: полоска кафеля, выложенная вдоль сверкающих агрегатов, плавно переходила в кедровый пол, на котором расположился огромный обеденный стол в обрамленнии резных стульев.

Ольга растерянно металась от посудомоечной машины к огромному бошевскому холодильнику.

— Что такое Генис? — жалобно спросила она. — Это марка или фритюрница какая?

Черяга обозрел кафельно-грабовый пейзаж и уверенным шагом направился к вытяжному шкафу. Справа от шкафа стояла полочка с книгами, и одна из книг называлась: «А. Генис. П. Вайль. Секреты русской кухни». Черяга вспрыгнул на стол и снял книги, а затем и самою полочку.

— Дай нож, — велел он. Ольга подала снизу нож.

Черяга примерился и поддел ножом под тонкую, едва различимую черту, проходившую поперек обоев как раз там, где висела полочка. Стена подалась, в ней открылся маленький прямоугольник, и в нем- стальная поверхность потайного сейфа. Черяга набрал комбинацию, один — три — три — три, размышляя про себя, что комбинация может быть неправильная или еще что и как бы ему вместо бумаг не заполучить в лицо полный заряд дроби или чего покрепче. Но все обошлось. Дверца сейфа распахнулась, Черяга запустил внутрь руку и вытащил синюю, с белыми тесемочками папку. Папка была плотно завязана, сверху был приклеен чистый лист бумаги и на нем красным фломастером было написано: «Отжим».

Черяга повернулся и замер.

С пола кухни на него сверху вниз глядела Ольга, и в руках у Ольги был крошечный и самодельный, сколь мог судить Черяга, револьверчик. Два патрона из него уже было выпущено, оставалось еще три. Как Черяга мог убедиться, стреляла Ольга неплохо. Даже если и печалилась потом об испорченной сумочке.

— У тебя что, крыша поехала? — сказал Черяга.

— Ты что будешь делать с этими бумагами? — спросила Ольга.

Черяга осторожно пошевелился.

— Не двигайся, — взвизгнула девушка.

— Ну хорошо, хорошо, — сказал Денис, — вот он я, неподвижный, как статуя командора и с папкой в руках вместо шпаги.

— Ты что сделаешь с бумагами? — повторила Ольга.

— Ты знаешь, — сказал Черяга, — я в них еще не заглядывал, но первоночально у меня сложилось такое впечатление, что они имеют прямое отношение к судьбе угольных денег. Повествуют, к примеру, об источниках кредитов, на которые фирмы нашего дорогого мэра покупали водку, а может, и об источниках кредитов, на которые фирмы господина Никишина запускали производство этой самой водки.

Но так как мэра убили, а бумаги своей ценности не потеряли, я полагаю, что они связаны с теми, кто еще остался в живых. То есть с Негативом. Завтра в Чернореченск приезжает группа наших следователей. Они будут рады изучить эти бумаги.

— И сколько тебе государство за них заплатит? — спросила Ольга.

— Ах, Оля! Оно мне зарплату бы регулярно платило, и то я бы счастлив был.

— Тогда зачем ты их задаром отдашь?

— Ты знаешь, Оля, у меня такая работа. И потом мне кажется, что способ употребления чернореченскими властями бюджетных денег, и тот факт, что мне не всегда выплачивают зарплату, — эти две вещи как-то связаны между собой. Несколько опосредованно, но связаны.

— Продай их Извольскому, — сказала Ольга. — Ты слышал, что сказал попугай? Тебе сто кусков дадут.

Черяга покачал головой.

— Извини, Олечка, — сказал он, — ты знаешь, я как-то совершенно не представляю себя в роли человека, который приходит к Извольскому и предлагает продать ему бумаги. А в противном случае их-де купит Негатив.

— Я могу пойти к Извольскому, — деревянным голосом сказала Ольга. — Я поделюсь с тобой. Пожалуйста.

Денис улыбнулся как можно спокойней.

— Нет, Олечка.

— Тогда я тебя убью, — сказала Ольга.

— Из-за денег?

На лице девушки появилось странное выражение — выражение воробьихи, защищающей свое гнездо.

— Ты не понимаешь, — сказала Ольга, — нужны деньги. Я беременна.

— От кого?

— Не знаю. Мне все равно. Понял? — мне все равно, кто из вас, похотливых кобелей, отец этого ребенка. Но я хочу, чтоб он жил. Я хочу, чтобы он жил не так, как я, ясно?

— И на котором ты месяце? — спросил Черяга.

— На третьем. Пустячок. Можно сделать аборт. Эти… — Ольга усмехнулась белыми-белыми зубами, — потребуют от меня аборта. Скажут, если уж ты, сука, по глупости залетела, то, будь добра, исправься и приведи себя в рабочее состояние. А я не хочу аборта, понял? И мужа не хочу. Вы мне все осточертели. Я ребенка хочу. Тебе карьеру надо сделать, да? Ну как же, принесешь документы, попадешь в наградные списки. А мне плевать на твою карьеру.

Черяга пошевелился.

— Стоять! — закричала девушка. Она была близка к истерике, и Денис подивился, что она до сих пор так хорошо держалась. — Ты думаешь, я что у Извольского попрошу? Квартиру и работу. У него куча связей. Пусть позвонит куда-нибудь и устроит секретаршей. Думаешь, он не поймет? Думаешь, он…

Черяга спрыгнул с кухонного столика. Оглушительно грохнул выстрел, кроша дорогой розоватый кафель. В следующую секунду Денис вывернул руку Ольги и швырнул девушку на пол. Папка спланировала под диван и забилась там в угол.

Ольга, придавленная его телом, билась и кусалась, а потом уткнулась лицом в розовый, мягкий как снег ковер, и заплакала.

Денис заткнул за пояс Ольгин самопальный «бульдог», зацепил со стола горсть салфеток и прошел в гостиную. Там, по здравом размышлении, он взял салфеточкой «Хеклер-Кох» и подтолкнул его поближе к Головатому. Самодельный «бульдог» он тщательно протер и вложил его в безвольно провисшую руку попугая Кеши. Рукоять у револьверчика была деревянная, отпечатки пальцев на ней должны были оставаться плохо, но рисковать Денис не хотел. Свой собственный, вернее, доставшийся от брата «ТТ» — Денис подобрал и сунул за пояс.

В таком виде картина скоротечного огневого конфликта обретала подобающую ясность. Правда, оставались еще две пули от «ТТ», застрявшие в стене по ту сторону «Хельги». И внимательный специалист мог удивиться, по какой причине покойный Головатый сначала стрелял не в своего убийцу, а через дверь в прихожую. В ту самую Дверь, из-за которой вылетели пули «ТТ». Но что-то подсказывало Денису, что местная ментовка не будет столь дотошно исследовать картину происшествия. Он вернулся на кухню.

Ольга по-прежнему лежала на ковре, и плечи ее вздрагивали. Все так же пользуясь салфеткой, Денис отвернул кран, и налил Ольге холодной воды. Зубы девушки стучали о край стакана.

Денис запрыгнул на столик, тщательно протер сейф внутри и снаружи, поставил обратно полочку и книги. В сейфе лежала еще пачка долларов, толстая и перевязанная красной ленточкой. Немного поколебавшись, Денис взял доллары и кинул их на колени Ольге. Та жадно схватилась за деньги.

— Ты где отпечатки оставила? — спросил Денис.

— На дверях, — механически ответила девушка.

Это было плохо. Он тоже оставил отпечатки на гладкой стальной ручке двери, и в ментовке могло не понравиться, что ручку после двух покойников, перестрелявших друг друга, кто-то протер. А с другой стороны — ну и что?

Сейчас перед чернореченскими ментами имеется классический по своей простоте случай: два сотрудника банка повздорили и в запарке перестреляли друг друга. Ну бывает с банкирами. Спрашивается, если сын гендиректора «Чернореченскугля» может при всех на вечеринке охаживать стулом мэра, то почему два сотрудника банка не могут в расстройстве чувств употребить друг друга?

Какой опер в своем уме захочет менять это приятную картину на два «висяка», ведущие к ухудшению показателей и увеличению количества выволочек?

Денис вытер ручки и вернулся в кухню. Ольга сидела на полу, расставив ноги, и пересчитывала деньги. Рядом с ней стоял недопитый стакан воды.

Денис вымыл стакан, вытер его полотенцем и поставил обратно на полку. Все — тщательно следя за своими пальчиками и касаясь поверхностей только через полотенце.

— Пошли, — сказал Денис.

— Давай обыщем квартиру, — проговорила Ольга, — у него еще должны быть бабки.

— Хорошего понемножку. Радуйся, что сюда ментовка уже не приехала.

Было уже девять вечера, когда Денис Черяга, в свежем костюме и с дипломатом в руке, подошел к зданию «Чернореченскугля». Возле здания клубилась небольшая толпа, в основном, из шахтеров, и площадь вокруг была уставлена вперемежку милицейскими «канарейками» и дорогими иномарками, частью с ахтарскими номерами. Во главе колонны стоял красавец «брабус» с кожаными сиденьями и отделанным красным деревом салоном.

Черяга вдруг сообразил, что вице-премьер прилетел в ахтарский аэропорт, и машины, скорее всего, выделял комбинат. И коль скоро тачка Извольского здесь, то и сам он неподалеку. Вряд ли директор одолжил свою любимицу вице-премьеру и устоял от искушения сесть на соседнее сиденье.

В холле «Чернореченскугля» дремал, упершись дулом автомата в колонну, старый охранник. При виде Дениса он встрепенулся и спросил:

— Вы куда?

Денис показал книжечку Генпрокуратуры.

— Коллеги с вице-премьером приехали, — сказал Денис, — надо поговорить.

Охранник посторонился. Услужливые стрелочки с надписью «СОВЕЩАНИЕ» привели Дениса на второй этаж, где перед запертой белой дверью скучали двое охранников.

Денис хотел было пройти в дверь, но его не пустили.

— Мне к Володарчуку, — объяснил Денис, предъявляя свое удостоверение.

— Вот совещание закончится и подойдете, — сказали охранники, — во время совещания не велено пускать.

Денис устроился на ступеньках и стал ждать. Ждать, по счастью, пришлось не столь долго: вице-премьер потратил на шахту три с половиной часа, а на совещание — только полтора.

Ровно в десять двадцать двери белого зала распахнулись, и из него вышел Володарчук в сопровождении свиты. Клубящаяся толпа народа мгновенно заполнила коридор.

Володарчук шел быстрым, упругим шагом, и справа от него шел Извольский. Директор меткомбината заметно хромал после покушения, но Володарчук шагу не сбавлял, и грузный Извольский прыгал за ним, как курица с перебитой лапой, и что-то настойчиво говорил в ухо.

— Нет, силу мы применять не будем, — заявил, поворачиваясь к Извольскому, вице-премьер. — Мы не полицейское государство, ясно?

— Николай Сергеич, — сказал Денис, протискиваясь к Володарчуку, — мне необходимо с вами поговорить.

Вице-премьер обозрел следака. Взгляд черных веселых глаз отметил мятый костюм и синяк под глазом.

— Ты где такую дулю схлопотал? — спросил вице-премьер.

— Это московский следователь, — объяснил сбоку Извольский. — Его СОБР задержал, когда он с местным бандитом в одном «мерседесе» на разборку ехал.

Лицо вице-премьера остекленело.

— Выкиньте его из здания, — приказал московский начальник и пошел вон из зала. Невысокий крепыш в летнем костюме, тусовавшийся за правым плечом вице-премьера, выступил вперед и нежно повлек Дениса за собой.

У входа в «Чернореченскуголь» притормозила милицейская «девятка», и из нее высунулись двое ребят Негатива.

— Эй, вы местные или областные? — окликнул их охранник.

— Местные, — не сморгнув, отрапортовал водитель.

— Заберите этого парня и чтобы он шефу на глаза не попадался, ясно?

Денис хотел было рыпнуться, но охранник резким ударом послал его прямо в объятия выскочившего из «девятки» бандита. Машина взвизгнула и сорвалась с места.

Бригадир Негатива, — теперь Денис вспомнил его кличку — Кунак — обернулся к следователю и оскалил зубы.

— Ну что, влетело? Куда тебя отвезти-то?

— Да хоть здесь высади, — сказал Денис.

— Ты уж извини, Денис Федорыч, — усмехнулся бандит, — мы тебя лучше домой отвезем.

Машина медленно перевалила через трамвайные пути и поехала к северскому району.

Денис промолчал. На коленях у него лежал дипломат, в дипломате — папка, вынутая из сейфа покойного Кеши, и Денису меньше всего хотелось, чтобы бандиты вдруг задались вопросом — а чего это ради он полез к вице-премьеру?

Машина притормозила у киоска. Кунак, сидящий на переднем сиденье, кивнул, один из спутников Дениса вылез из тачки и вскоре вернулся с бутылкой водки и двумя пакетиками чипсов.

Никаких денег, сколько было видно Денису, он при этом в окошечко не протягивал.

— Настоящая? — подозрительно глядя на водку, спросил Кунак.

— Говорит, да, — сообщил парень.

— Если фуфло дал, яйца выдеру, — сказал Кунак, сдергивая крышечку, — водки хочешь, следак?

— Нет, — ответил Черяга. «Девятка» снова тронулась в путь.

— А ты чем Володарчука-то обидел, следак? — спросил Кунак.

— Ему Извольский сказал, что я на разборку с вашим шефом ездил.

— А чего ты к Володарчуку-то полез?

— Так, — сказал Денис, — в кои веки живое правительство увидишь.

Машина свернула с проспекта Коновалова и теперь мчалась по длинной ухабистой улочке, сплошь заросшей каменными трехэтажными домиками. Кунак думал. Это у него получалось с трудом, но что-то в ситуации тревожило Кунака.

— А в дипломате у тебя чего? — вдруг спросил бригадир.

— Ничего, — ответил Денис.

— А у тебя же вроде «дипломата» раньше не было, — вдруг сообразил тот парень, что слева.

Дипломата у Черяги действительно не было. Дипломат был Кешин. Из Москвы Черяга никаких вместилищ для бумаг не привез, а для денег и документов ему хватало карманов.

— А ну покажь, что в папочке, — сказал Кунак, оборачиваясь и вынимая из-за спины ствол.

В эту секунду «девятка» притормозила, огибая опрокинутый прямо на проезжую часть контейнер с мусором.

Денис ударил «дипломатом» по руке Кунака, рванул ручку и выкатился из машины. Нырнул за контейнер и побежал вверх по улице.

— За ним! — не своим голосом заорал Кунак. Машина вильнула задом в ближайшую подворотню и начала разворачиваться. Бежать вверх было тяжело, дипломат хлопал Дениса по ногам. Денис доскочил до конца переулка, свернул и выругался: переулок упирался в сплошную кирпичную стену. Денис повернулся и бросился обратно. «Девятка» летела ему навстречу. Денис прыгнул на тротуар, и машина тоже взлетела на тротуар. На мгновенье желтые, тусклые еще в начале сумерек фары ослепили Дениса и заплясали желтыми бликами в неровных окошках первого этажа, слегка вдавленных в землю. Черяга понял, что его сейчас собьют.

«Девятка» накатывалась все ближе. Боковым зрением Денис заметил справа от себя полуотворенное окно. В отличие от большинства соседних окон, оно не было закрыто решетками, и из-за старости дома начиналось едва в полуметре от земли.

Денис рыбкой бросился в окно. Внешняя рама была распахнута — внутреннюю Денис снес головой, приземляясь в осколках стекла и ветхой замазки. Это была обычная квартира — со старым, крашенным масляной краской полом, с облупившимися от подтеков обоями и ошарашенным старичком, мирно смотревшим доселе телевизор.

На звук Денисова падения из кухни выбежала полная женщина в переднике и с громаднейшим ножом, на котором налипли колечки лука. На кухне играло радио и шкворчали в сковороде котлеты.

«Девятка» под окном чиркнула носом по стене и снесла вторую раму, ту, что распахивалась наружу.

— Давай за ним! — услышал Денис голос Кунака.

Денис молча схватил женщину за запястье, выворачивая из ее пальцев нож, выскочил в прихожую и оттуда- в подъезд. Посторонился и стал за дверью, ожидая, пока в нее выскочит преследователь.

Ждать пришлось недолго. Спустя мгновение на площадку перед дверью вылетел здоровый тяжеловес в белом костюме и сбившемся набок галстуке. Рука тяжеловеса сжимала щуплый «макар».

— Леха, за мной! — заорал парень и начал разворачиваться.

Денис понял, что у него нет никаких шансов против тяжеловеса и Лехи, вооруженных пушками. Рука его с ножом поднялась и механически опустилась. Широкое, блестящее от лукового сока лезвие вошло сквозь серую ткань костюма в бок, разрывая кожу и печень. Это был удар, который Денису показывали десять лет назад на тренировках. Удар, которым чаще всего убивали советских военных советников в Афганистане — подошел к человеку, сунул в печень нож и пошел дальше.

Тяжеловес вздохнул и опустился на пол. Кружевные колечки лука посыпались с рукояти ножа на пол. Денис подхватил «макар» из слабеющей руки бандита и выстрелил через дверь.

Лешка взвизгнул. Денис выскочил из своего укрытия. Лешка медленно садился на корточки, зажимая обеими руками бедро. Ствол его валялся тут же, на полу. Черяга молча отшвырнул ствол носком ботинка и выстрелил второй раз. Пуля пробила Лешке коленную чашечку, тот охнул и скорчился под дверью.

Денис выскочил во двор. Здесь, в центральной части города, двор был неширокий и замкнутый, с подворотней, ведущей на улицу, и с волейбольной площадкой. Площадка была огорожена длинными железными прутьями, достаточно частыми и высокими, чтобы в них не пролетал мяч, а по низу ее шли деревянные щиты.

Взвизгнули покрышки, и во двор вкатилась белая «девятка».

Денис бросился прочь, вдоль волейбольной площадки. В него выстрелили раз и другой. Площадка кончилась, и вместе с ней кончился асфальт. Денис завернул за угол и побежал вдоль другого ребра площадки, по узкой, заросшей кустами перемычке между железными прутьями и облупившейся стеной дома.

Кунак выскочил из тачки. Дальше он ехать не мог, но стрелять сквозь хлипкое огражденье площадки ему никто не мешал.

— Стой, козел! — заорал Кунак. Денис ломился сквозь кусты, как молодой лось. Хлопнул выстрел, один за другим. Денис упал под деревянные щиты, тут же вскочил на ноги, и, пригибаясь, бросился обратно к «девятке».

Через секунду навстречу из-за куста выбежал Кунак. Бандит, видимо, полагал, что его жертва либо лежит под щитом, сраженная пулей, либо бежит без оглядки дальше, туда, где узкая щель между площадкой и домом вливалась в переулок. Ствол в его руках еще успел дернуться, но пули ушли мимо. Денис выстрелил почти в упор. Бандита отбросило в кусты.

Денис хладнокровно сунул руку в карман Кунака и вытащил оттуда ключи от машины и радиотелефон. Спустя пять секунд беленькая «девятка» рванула со двора и растаяла в сгущающихся сумерках.

У моста через Осинку Денис свернул вправо и выскочил из автомобиля. Спустя минуту он стоял на бережку, и его неудержимо рвало.

Он вот уже десять лет не убивал человека, и он никогда не убивал людей в мирное время.

Отблевавшись, Денис спустился к реке и прополоскал рот черной водой с масляными разводами. Пустая бутылка из-под «херши», плававшая в камышах вместе с прочим ссором, подмигнула ему. «Надо убираться из города», — мелькнуло в мозгу Дениса.

Спустя несколько минут «девятка» выскочила на проспект Коновалова и затормозила у дома с нарисованным на стене шахтером. Одной рукой Денис вел машину, другой набирал сотовый номер Извольского, которым его позавчера любезно снабдил Чаганин. Но все было напрасно: телефон директора был выключен намертво, и нетрудно было и догадаться, почему: гендиректор беседовал с вице-премьером или пребывал в близости от последнего.

Вице-премьер Володарчук, директор АМК Извольский и начальник Западносибирской железной дороги Шманов быстрым шагом спустились во внутренний дворик мэрии. Володарчук необычайно торопился; причиной его спешки являлось то, что один крупный московский банк праздновал сегодня вечером свое шестилетие, и праздник обещал быть обалденным: со жратвой, девочками и шампанским в бассейне. Володарчуку очень хотелось успеть на праздник, и, кроме того, он боялся долго быть вдали от Москвы, опасаясь подлянки от соседей по кабинету.

По счастью, его нетерпение все присутствующие принимали — или делали вид, что принимали, за деловитость.

— Сорок пять миллионов убытков, — на ходу говорил начальник железной дороги.

— Подготовьте иск! Мы этого так не оставим!

— Николай Сергеевич, — обратился к московскому гостю Извольский, — мне необходимо с вами поговорить!

— Садитесь ко мне в машину, — распорядился вице-премьер.

Через минуту темно-зеленый внедорожник уносил их по дороге в Ахтарск.

— Николай Сергеевич, — начал Извольский, — еще день забастовки, и мой завод встанет.

— И не просите, — сказал московский чиновник, — правительство не будет идти на поводу у шахтеров.

«Еще бы! Бабок у него нет — идти на поводу», — мелькнуло у Извольского, а вслух он обрадовался.

— И не надо! — почти закричал директор. — Разгоните их! Ведь есть же законы, которые запрещают такое безобразие, вон, в Англии даже пикетчиков арестовывают!

— Как- разогнать? — изумился Володарчук. — Солдатами, что ли?

— А и солдатами! РУОПом, в конце концов!

— На разгон мирных людей мы не пойдем, — заявил Володарчук, — это прерогатива местной власти. Вот пусть губернатор прикажет своей милиции и разгоняет.

— Да как он прикажет? — возопил Извольский, — это же угольный край! Здесь все углем повязаны, мэру бандиты приказывали, а бандиты забастовщиков колбасой кормят!

Вице-премьер пожал плечами, даже не собираясь отвечать на такие вздорные утверждения.

— А кстати, — внезапно встрепенулся вице-премьер, — это чьи машины, на которых мы едем? Областные?

— Заводские машины, — с гордостью сказал Извольский, — администрация к нам обратилась, мы выделили.

— Заводские? — Володарчук недобрым глазом оглядел отделанный красным деревом салон «брабуса». — А почему, собственно, вы на иномарках ездите, а? Вы вот сталь Горьковскому автозаводу поставляете?

— Нет, не поставляем, — зло ответил Извольский, — они нам за последнюю партию два миллиона не заплатили, вот и не поставляем.

Вице-премьер на мгновенье запнулся, но потом сознание его обошло ответ директора, как мелкую лужу на чистой дорожке, и Володарчук грозно спросил:

— Нет, вот вы хлопочете о российской промышленности! Вы приходите ко мне и имеете наглость заявлять, что ваш завод развалится, если правительство не устроит вам тут Кровавое воскресенье. Между прочим, вы хоть помните, что за Кровавым воскресеньем была революция девятьсот пятого года? А когда речь идет о реальной поддержке российской промышленности, не словом, а рублем, вы покупаете вместо «волг» иномарку!

Извольский не мог поверить своим ушам. Этому человеку говорили, что, если правительство не пошевелит своей толстой задницей, накроется один из крупнейших металлургических комбинатов, а он в ответ спрашивал директора, почему тот ездит на иномарке! А хоть на помеле!

— У вас государству сколько акций принадлежит? — меж тем продолжал вице-премьер. — Двадцать процентов?

— Нисколько, — сказал Извольский, внутренне сгорая от бешенства.

— Как нисколько, — изумился Володарчук, — я же помню, у вас там залоговый пакет 15 %…

— Это в Липецке, — любезно напомнил Извольский факт, известный любому российскому металлургу, — а у нас все продано.

— Так какого же черта вы требуете от государства, чтобы оно вам помогло? искренне возмутился Володарчук.

Извольский окаменел.

— А что, — спросил он, — государство должно охранять только те компании, которые ему принадлежат? А я думал, что я налоги плачу именно за то, чтобы меня государство охраняло. Или я не прав? Или я налоги плачу только затем, чтобы мои деньги были отданы шахтерам, которые их сами заработать не могут?

Володарчук задумался.

— Ну что ж, — сказал он, — мы, конечно, можем попытаться что-то сделать. Но в обмен на известные обязательства с вашей стороны…

— Например?

— Ну, например, я совершенно не понимаю вашего нежелания сотрудничать с «Ивеко».

Извольский закрыл глаза. Ровный, почти неслышный рокот двигателя вдруг взмыл в его ушах до комариного писка, и пейзаж за окном растворился в сплошной тьме, словно дешевая акварель с соснами и дорогой, на которую плеснули ведром воды.

— Наша позиция твердая, — услышал сквозь вату Извольский, — российскую промышленность мы будем поддерживать, а мирных людей разгонять не будем.

— А скажите, вы в юности троцкизмом не увлекались? — уже не в силах сдерживаться, спросил директор.

— При чем здесь Троцкий?

— А это, кажется, его лозунг- ни мира, ни войны, а армию распустить.

Вице-премьер побледнел от злости.

— Ну, знаете, — сказал он, — это выходит за всякие рамки…

— Знаю, — сказал Извольский, — Витя, останови машину.

— Что?

— Мы уже с Николай Сергеичем обо всем поговорили, — горько сказал Извольский, — куда нам, провинциалам, со свиным рылом да к кремлевской кормушке.

Джип подрулил к обочине, и Извольский, ни слова не говоря, выпрыгнул из машины.

Вокруг было уже довольно темно и пустынно: до Ахтарска оставалось километров восемь, и по обе стороны дороги тянулся подтопленный в болоте еловый лес, и в десяти метрах белела табличка: «Нееловка». Одна из пустых заводских машин, черная «ауди», заметив директора, вывернулась из колонны и остановилась у обочины. Внутри машины был только водитель.

Извольскому вдруг стало ужасно неуютно.

Он вспомнил, как вчера играл в классики с прокатным станом, и подумал, что сейчас он так же беззащитен, как и тогда.

Директор побыстрее залез в «ауди» и проговорил:

— Домой.

Машина полетела по узкой дороге. На холме мелькнула красная кирпичная церковь- церковь эту построил сам Извольский, большей частью на добровольные пожертвования партнеров. Церковь была огромная, пятикупольная, ярко сверкающие купола были крыты нитрит-титаном. Раньше этой штукой покрывали боеголовки, а теперь какой-то шустрый инженер с ядерного завода в Златоусте-36 наловчился крыть им церковные купола, и Извольский выменял нитрит-титан по бартеру на оцинкованный лист.

По той же технологии была крыта и огромная чаша со святой водой, располагавшаяся в пристроенной сбоку часовенке.

Извольский вышел из машины и подергал за ручку тяжелых, окованных бронзой дверей: церковь была заперта. Водитель его забарабанил в боковую дверь, где-то в церковной ограде залилась лаем собака, и минут через пять из двери высунулся недовольный батюшка. Батюшка обозрел одинокую «ауди» и заметил:

— Ну чего барабанишь, как оглашенный? Закрыто.

— Открывай, — распорядился водитель, — гендиректор приехал.

Батюшка всполошился и побежал открывать.

Извольский, не крестясь, прошел внутрь. Батюшка щелкал выключателями, в храме одна за другой загорались тусклые лампочки, стилизованные под свечи, из витражей лился последний свет от уже закатившегося солнца.

Извольский привалился к толстой гранитной колонне и рассеянно смотрел в лицо высокого и худого человека с длинным свитком, взиравшего на него с правого ряда неоконченного еще иконостаса. Лицо у человека было впалое и грустное, и в свитке, усеянном старославянскими буквами, точно не было ничего написано ни о счете прибылей и убытков Ахтарского металлургического комбината, ни о коксовых батареях, ни о домне номер пять.

Грех ярости, овладевший гендиректором, когда он выскочил из машины вице-премьера, потихоньку уступал место греху еще более скверному: отчаянию. Правительство не собиралось ни платить шахтерам, ни разгонять их. Ни мира, ни войны, а армию распустить. Вы знаете, мы отдали ваши налоги нашим банкам, и теперь мы не можем заплатить по долгам шахтерам. Может быть, чтобы решить проблему, вы продадите банку меткомбинат? «Может быть, само рассосется». А почему вы не ездите на «волгаре», господин-товарищ гендиректор? Давно вас райком по этому поводу не песочил? В это трудно поверить — но все, что хотел московский гость, — это просто еще чуть-чуть отсрочить кризис и продемонстрировать приехавшим с ним телевизионщикам, что правительство держит руку на пульсе и реагирует. Тоже мне реакция: давайте еще чуть-чуть погодим, давайте еще чуть-чуть отсрочим, а там начнется осень, а за осенью зима, а зимой в Сибири на рельсах сидеть плохо — еще примерзнешь задницей.

Ну а заводу что делать, его гендиректору и семи тысячам рабочих? Помирать с голоду? Тоже выходить на рельсы? Или — или принять предложение Премьера?!

За спиной Извольского раздался тихий шорох: батюшка из всех сил тянул на себя дверь и повторял:

— Да закрыто же, закрыто!

— А вон стоят, — послышался старушечий голос.

— Русским языком говорю: закрыто!

Гендиректор повернулся и пошел вон. Батюшка побежал за ним:

— Вячеслав Аркадьевич, я насчет отопления… Извольский обернулся. Батюшка увидел его лицо и замер.

Гендиректор, втянув голову в плечи, сбежал по каменным ступеням.

— Нехорошо из церкви с таким лицом выходить, — скорбно сказал священник.

Забившись на сиденье «ауди», Извольский набрал номер:

— Премьер? — спросил он, — я согласен.

Было десять часов сорок минут.

Было уже одиннадцать вечера, когда белая «девятка» с Денисом и Ольгой подъехала к Сосновке- поселку, где обреталась дача Извольского До Ахтарска они добирались почти час, надеясь застать там Извольского: но когда они доехали до города, директора там не оказалось, и кто-то из шоферов разъяснил им, что директор вроде бы выскочил на полпути из вице-премьерского автомобиля и отбыл домой.

Денис представил себе, каково должно быть сейчас настроение Извольского, и тихо присвистнул.

Поперек дороги стояла машина с гаишником.

Тот взмахнул жезлом, и Денису не оставалось ничего, кроме как покориться.

— Далеко собрался, парень? — спросил гаишник.

— Просто с девушкой катаюсь, — ответил Денис.

— Катайся в другом месте, — посоветовал гаишник.

Денис поднял стекло и стал разворачиваться.

— Зачем ты не сказал ему, что мы едем к Извольскому? — напустилась на Дениса Ольга.

— Помолчи, — ответил Денис.

Отъехав за взгорок, он свернул в лес и там вышел из машины. Стояла яркая летняя ночь, и на фоне бесчисленных звезд Денис хорошо видел и машину ГАИ на освещенной дороге, и трехметровые стены поселка Сосновка, и вздымающиеся за ними башенки элитных домов.

Наверное, Джеймсу Бонду пройти сквозь сплоченные ряды здешних датчиков было бы все равно, что апельсин очистить. Но Денис Черяга не был Джеймсом Бондом. Он был обыкновенным следователем. Его силы хватало на то, чтобы разделаться с местными бандитами, разъевшимися как кастрированные коты и потерявшими от пьянки и сытой жизни всякую квалификацию. Но не больше.

Конечно, можно было вежливо представиться и объяснить гаишнику, что он едет к Вячеславу Извольскому. Существовала вероятность, что Дениса Черягу уже объявили в розыск, но вероятность эта была невелика.

Можно было объехать гаишника лесом и оказаться под стенами поселка. В этом случае опять-таки пришлось бы объяснять охране цель своего визита. Охрана, как предполагал Денис, должна была быть смешанной: наверняка местные менты усилены ребятками Премьера.

Если Денис не объяснит, зачем ему нужен Извольский, охрана, скорее всего, вышвырнет его вон. Если Денис объяснит… что ж, тогда он не попадет к Извольскому по другой причине.

Звонить по чужому Мобильнику было опасно, но ехать в город Ахтарск и искать там работающий телефон было куда опасней. Денис вынул трубку и набрал мобильный номер Калягина. Бывшего мента и вечного соперника Премьера, которого наверняка не может не огорчать стремительная карьера бандита.

Около половины первого Мобильник Вячеслава Извольского встрепенулся и закурлыкал. Сотовых телефонов у Извольского было два- один для широкого круга пользователей, другой для узкого, второй был известен десятку людей и никогда, в отличие от первого, не выключался.

Извольскому не хотелось брать трубку. Ему вообще ничего не хотелось. Но телефон чирикал, не переставая, как потревоженная сигнализация, и наконец директор не выдержал и сказал:

— Алло!

В трубке послышался голос, которого он не ожидал услышать: Володя Калягин, бывший зам. начальника УВД и нынешний председатель федерации дзюдоистов города Ахтарска. Извольский вообще не знал, что у Калягина есть этот номер.

— Вячеслав Аркадьевич, — сказал Калягин, — я тут у вас за воротами стою. Поговорить приехал.

— Завтра приезжай, — отозвался Извольский.

— Завтра будет уже поздно, Вячеслав Аркадьич, и вы это знаете.

Сердце Извольского неприятно екнуло.

— Заходи, — сказал Извольский, — поговорим.

— Со мной еще один человечек.

— Кто?

— Да вы с ним встречались, Вячеслав Аркадьевич.

Стальные ворота дачи Извольского разошлись в стороны, как зубья акулы, и «СААБ» Калягина с тремя пассажирами въехал на темный просторный двор.

Дом у директора был высокий, трехэтажный, с неизбежной башенкой, и перед крыльцом с китайской изогнутой крышей двое охранников мыли какой-то импортной гадостью выложенную плитками дорожку. Ольга, приложив руку козырьком, восхищенно разглядывала залитый светом прожекторов сад. Разумно было бы оставить ее в Ахтарске, но Ольга этому категорически воспротивилась.

— Если бы не я, бумаг бы у вас не было! — заявила она, и Черяге пришлось взять ее с собой.

Два парня в камуфляже дотошно обыскали Калягина с Черягой и молча повели их наверх по широкой мраморной лестнице, подходившей скорее для Дворца Советов, нежели для частного дома. Ольгу по негромкому распоряжению Калягина увели куда-то в сторону, и на этот раз девушка протестовать не осмелилась.

— Ребятки Премьера? — тихо полюбопытствовал Черяга у Калягина, кивая на охранников.

— Никогда. Личная гвардия, — ответил тот.

Спустя две минуты Дениса ввели в огромную гостиную. Стены гостиной были забраны нежно-голубыми, бархатными на ощупь обоями, и напротив высокого, в полстены окна ярко горел огонь в мраморном камине. Извольский, в бархатном халате с черными кистями, сидел в широком кожаном кресле, и смотрел на вошедших как-то рассеянно.

— Чем обязан, Денис Федорович? — негромко спросил Извольский. — У вас ко мне опять какие-то вопросы? Или вы выкуп за брата пришли требовать? Так вам Премьер вроде бы предлагал.

— Я принес документы, которые обещал вам мой брат, — сказал Денис.

Вопреки ожиданиям, Извольский даже не пошевелился. Глаза его были все так же полуприкрыты, как у тяжело больного орла, и он глядел куда-то поверх головы собеседника.

Денис бросил на стол красную папку.

— Вы знали, что это за документы?

— Нет, — сказал Извольский, — не знал. Теперь, кажется, догадываюсь.

— Забастовки шахтеров фактически организовывались мафией, — сказал Денис, шахтеры выбивали деньги, деньги шли сначала в банк «Восток», а потом в Чернореченсксоцбанк. Оба вплотную контролировались Негативом. Мэр Чернореченска забирал деньги и передавал бандитам, а бандиты часть этих денег пускали на поддержку новой забастовки, чтобы выбить из бюджета следующую порцию…

— Сколько я вам должен? — перебил Извольский.

— Ничего. Я хотел отдать эти документы вице-премьеру. Вы мне очень любезно помешали. Отдайте их сами.

— Пятидесяти тысяч вам хватит? — словно не слыша, сказал Извольский.

— Из-за этих бумаг убили шестерых. Я не стану брать за них деньги.

Извольский поднял на следователя рассеянные глаза.

— Как глупо, — сказал он.

— Что?

— Глупо, что убили шестерых. Неужели вы еще не поняли, что эти бумаги никому не нужны? Черяга сглотнул.

— Как — не нужны? Извольский грустно улыбнулся.

— Я подозревал об этом. С некоторых пор я это знаю. Ну и что? Неделю назад мне казалось, что если напечатать компромат про забастовку, в газете, то шахтеры в ужасе побегут с рельс. А если отдать его правительству, то правительство подымет вселенский крик и использует его как оправдание, чтобы прекратить забастовки.

Неделю назад это, быть может, и сработало. А сейчас шахтеров не прогонишь ничем, кроме танка. А правительство? Это куча импотентов. Они только испугаются таких бумаг. Эти бумаги доказывают, что пять лет наше реформаторское правительство кормило мафию по первому ее слову, и на фиг нашим героям из Белого Дома эти документы? Им бы лишь очко прикрыть да зоб набить.

Извольский встал с кресла и подошел к маленькому сейфу в углу. Когда он обернулся, в руках у него был пластиковый пакет. Пакет шлепнулся на стол — из него высыпались пачки денег.

— Так что бери свои пятьдесят штук и убирайся. Черяга не только не убрался, а напротив, опустился в кресло напротив директора.

— Скажите, — спросил он, — как я понимаю, 75 % акций завода принадлежат фирме «АМК- инвест?».

— Допустим.

— А фирма принадлежит вам?

— Это вас не касается.

— Отнюдь. Вы уже продали ее Премьеру или только собираетесь?

Извольский даже подскочил.

— Что? Кто вам сказал?

— Вы не ответили на мой вопрос.

Калягин беспокойно зашевелился в углу. «Лучше бы я не привозил сюда следака», — мелькнуло в голове. Следак говорил интересные вещи, но за такие вещи можно лишиться и яиц, и головы — как кому интересней покажется…

— Я вам расскажу, что с вами было, господин директор, — сказал Денис. — В один прекрасный день шахтеры Чернореченска объявили забастовку, и у вас возникли трудности с коксовыми батареями. Насколько я понимаю, запасов коксующегося угля у вас было мало, а если бы батареи остановились, то весь завод надо было выбрасывать на свалку. Вы были в понятном ужасе. Кроме как по железной дороге, угля вам взять неоткуда, а железная дорога перекрыта. И что не менее важно, — даже если на этот раз шахтеры договорятся с правительством, никто не гарантирует, что ее не перекроют еще раз, и еще раз, и еще раз. И вот в этой ситуации к вам приходит некто по кличке Премьер.

Вообще-то вы завод не криминальный. Вы содержите городскую милицию и прокуратуру, и когда у вас возникают проблемы на месте, большую их часть вы решаете с помощью милиции. Но, как и всякий завод эпохи неплатежей, вы вынуждены кое-когда выбивать деньги в других регионах у недобросовестных плательщиков, и для этого вам приходится содержать на побегушках некоторое количество бандитов. К вашей чести должен сказать, что до самого последнего времени вы, господин директор, о своих бандитов только что ноги не вытирали, и когда они входили к вам в кабинет, они предварительно причесывались и сморкались в платочек.

И вот Премьер приходит к вам и говорит, что он может решить проблему шахтеров просто и кардинально: напугав их до полусмерти. Вы думаете. Вы взвешиваете все «за» и «против». Вам не хочется зависеть от Премьера. Но вам еще меньше хочется, чтобы завод ваш ни с того ни с сего умер в результате очередного политического противостояния. Вы говорите «да».

Фактически вы заказали убийство, господин директор. По вашему требованию, по требованию хозяина Ахтарского металлургического комбината, были убиты мой брат и еще другой шахтер, Завражин.

Первоначально будущее рисовалось вам в чрезвычайно розовом свете. Шальная очередь по пикету, гранатометная болванка в окно профсоюзного босса…. И, конечно, статья. Непременная статья с использованием документов, которые должен был принести мой брат.

О том, что в них написано, вы не знали, и, думаю, максимум, о чем вы догадывались — это что они компрометируют господина Луханова, который слишком вольно распоряжается шахтерскими деньгами и имеет долю в кое-каких посреднических фирмах. Вслед за расстрелом пикета, свидетельствовавшем о серьезности ваших намерений, вы могли предъявить профсоюзному боссу документы из папки, которую обещал принести мой брат. И при наличии у вас такого компромата перед Лухановым встанет выбор: либо разогнать пикет, либо сесть за решетку.

Но тут случился первый прокол. Моего брата убили, папка застряла в пути, вы запаниковали, и вместо аккуратного звонка Луханов получил пулю в висок. Наверняка это было сделано по предложению Премьера. Вор уверял, что сразу после смерти Луханова мэр наложит в штаны и пошлет ОМОН разогнать пикет, вы тоже знали, что Курочкин трусливей зайца, и дали на акцию добро.

Но, странное дело, — вместо того, чтобы перепугаться и послать ОМОН разгонять демонстрацию, мэр взял и послал ОМОН ее охранять.

Вы стали предъявлять к Премьеру претензии и он объяснил вам, что он навел справки и, оказывается, Курочкин лично был заинтересован в забастовке. Точнее, в федеральных деньгах, которые придут в Чернореченск на помощь шахтерам. Потому что мэр контролирует большую часть чернореченских магазинов, и все деньги, которые получат шахтеры, будут в этих магазинах тут же потрачены. А какую-то часть денег можно будет просто украсть.

За усмирение мэра Премьер запросил совсем другие бабки.

Наверное, вы были готовы отказаться от продолжения игры. Но тут, на счастье воров, у вас начались неприятности. Вас чуть не расстреляли на территории собственного же завода, и оказалось, что заказчиком этого торопливого инцидента был мэр, насмерть перепуганный судьбой Луханова, но не желающий расставаться с выгодным бизнесом. Думаю, что если бы на вас не было настоящего покушения, Премьер изобразил бы какое-нибудь фальшивое. А так ему и стараться не пришлось. Вы велели Премьеру покончить с мэром Чернореченска и с забастовкой. Не знаю, сколько он у вас за это попросил, но вряд ли он просил деньги. Скорее всего, он хотел получить дольку от комбината. Небольшую. Не нарушающую вашей гегемонии. Вы слишком хотели отомстить, чтобы осторожничать. Вы согласились! Мэр был убит. Забастовка продолжалась.

Забастовка продолжалась потому, что она была мелкой самодеятельностью мэра. Это финансовая операция, которую раз за разом повторял Негатив. Смысл операции состоял в следующем: бандиты подуськивали шахтеров на забастовку и подкармливали во время ее. Это, знаете, ли, очень приятно бастовать, если пока ты работаешь, ты питаешься крысами, а когда ты сидишь на рельсах, тебе братва возит колбасу. Испуганная Москва выделяла деньги. Деньги поступали в банк, контролируемый Негативом, и там же и пропадали. Раньше этим банком был «Восточный», теперь — «Чернореченсксоцбанк». Часть денег шла на организацию новой забастовки против Москвы, которая преступно заныкала обещанные допрежь деньги.

Словом, Премьер рассчитывал запугать безоружную и беспомощную толпу — а нарвался на своих же коллег, только паразитирующих не на металлургах, а на угольщиках.

Премьер сказал, что отказывается работать на таких условиях. Негатив- вор крупнее его, и вдобавок, порушив бизнес Негатива, он уменьшит приток денег в общак. И Премьер и Негатив, — оба положенцы и законные воры, и Премьер слишком хорошо знает, что ждет человека, который нанесет урон бизнесу братков.

Вы были в безвыходном положении. Всю жизнь вы предпочитали кормить милицию, а не бандитов, но в нынешней ситуации милиция не могла вам помочь. Возможно, вы даже просили ее о помощи, но они отказались. Потому что приказ начальства для милиционера значит не меньше, чем деньги. Да, вы кормили и одевали ментов. Но подчинялись они не вам. Они подчинялись губернатору, который фактически потакает забастовщикам, — дай Бог, чтобы только из-за популистских соображений, — и Москве, которая бьется в припадке при мысли о любом решительном шаге.

И когда вы намекнули- уверен, только намекнули — начальнику РУВД о возможном физическом устранении Негатива или снятии шахтеров с рельс, он отказался категорически. Он объяснил, что максимум, на что вы можете рассчитывать — это дополнительный наряд ментовки у проходной завода, дабы разъяренный Негатив не залепил вам в окно из гранатомета. Наряд, разумеется, не бесплатный. И от Негативов, как показывает опыт, не спасающий.

Вы оказались в тупике. Ваши действия поссорили вас с самым крупным вором региона, которого вы лишили кормильца-мэра. Ваш завод стоял на грани краха. Премьер, загнавший вас в этот угол, умыл руки, и объяснил, что обещал помочь вам против российских шахтеров — но не против российских воров. Милиция не хотела помочь вам выбраться из той уголовщины, в которую вас толкнула беспомощность правительства и ваша собственная наглость.

И тогда Премьер намекнул, что да: может быть, он и согласен. Согласен спасти вас и завод, разобраться с Негативом и поссориться с ворами. Но — за соответствующую премию. Премию, которая не только с лихвой окупала риск борьбы с бандитом более авторитетным, чем он. Премию, которая давала возможность отстегнуть в общак больше, чем в него клал Негатив.

Такой премией может быть только одно — Ахтарский металлургический комбинат. По крайней мере, существенная его часть. Треть. Или четверть. Я прав?

Директор пожал плечами.

— Бред какой-то. Советую вам обратиться к психиатру.

— Я еще не кончил, Вячеслав Аркадьевич. Вы знаете, что такое развод с подставой?

— Нет и знать не желаю.

— Представьте себе, что бизнесмен А связан с бандитами, но не сильно, и они хотят поживиться с него или опустить его поглубже. Они выводят бизнесмена на некую фирму, контролируемую ими самими. Наш бизнесмен поставляет фирме товар, а фирме отказывается платить. Или наоборот, бизнесмен делает предоплату, а фирма отказывается поставить товар. Бизнесмену ничего не остается, как обратиться к бандитам с просьбой о выбивании долга. Бандиты уверяют бизнесмена, что они все сделают. «Забивают» стрелку. Привозят на нее бизнесмена. С великим криком отбирают у противной стороны деньги. Половину берут себе за труды. Бизнесмен в восторге. Правда, он лишился половины суммы, причитающейся по договору, зато он убедился в надежности и бесстрашии своей «крыши».

Проблема в том, что все это липа. Бандиты ни с кого не выбивали денег. Коммерсанта просто подставили: фирма, с которой он заключил договор, с самого начала контролировалась его «крышей».

— Меня не интересуют подробности жизни мелких коммерсантов, — сказал генеральный директор АМК.

— А жаль. Потому что история с шахтерами, Негативом и Премьером- это точно такой же развод с подставой. Только несомненно более громадного масштаба. И цель его — не получить сто штук зелеными, а завладеть вашим заводом. Отсюда и особая тщательность представления.

Директор судорожно вздохнул.

— Я… Этого не может быть!

— Подумайте внимательней: чем все закончилось? Тем, что Негатив с Премьером получили завод!

— Но… он обещает убрать Негатива!

— Никогда. Он знает, что после этого ему не жить. Забастовщиков разгонит сам Негатив. А после этого они пойдут к вам и разъяснят, что нашли общий язык и что пакетом, который вы им отдали, они будут владеть сообща.

— Но они потеряли деньги, погибли люди… мэр.

— Какие деньги они потеряли? Шахтерские? Подумайте внимательно, Вячеслав Аркадьевич! Бандиты умные люди, они знают, когда можно воровать, а когда нельзя. У них был сладкий маленький бизнес на забастовках. Но в один прекрасный момент большие парни в Москве решили сделать из этого бизнеса кое-что покрупнее. Наши местные бандиты довольствовались десятком миллионов долларов. Большим парням в Москве понадобилась «Роснефть» — как минимум, и вся Россия- как максимум. Им очень не хотелось крепкого рубля, политической стабильности и всех прочих штучек, из-за которых в Россию придет иностранный капитал, а сытое и довольное правительство сожмет их в кулак. Им хотелось, чтобы все стояли на голове, чтобы иностранные деньги не конкурировали с их деньгами при покупке российских компаний за гроши, и чтобы правительство пришло к ним с пеплом на голове и веревкой на шее и кончик этой веревки протянуло семи крупным банкам.

И когда они стали искать, чем бы таким устроить кавардак, то они сразу заметили шахтерское движение. Нет, они не опустились, как наши местные бандиты, до того, чтобы давать деньги шахтерам. Они просто показывали любой чих шахтера по телевизору, и дикторы любезно сообщали шахтерам по всей стране, где, как и когда они собираются бастовать. И братки, будучи людьми умными, поняли, что дело швах. Потому что разъяренное правительство, в поисках аргументов против олигархов, неминуемо начнет выяснять, куда девались и деваются шахтерские деньги. Все. Лавочка закрылась. Золотая жила кончилась. Надо спешно рубить концы — валить мэра, валить профсоюзного босса, который тоже знает выше крыши, — и перебираться на новое место. Вы понимаете, что с вами случилось? Бандиты заранее договорились между собой, кого и как убирать. Всю операцию по зачистке следов они повесили на вас, и в оплату потребовали ваш завод!

Денис замолчал.

Извольский не отвечал. Он сидел, неожиданно маленький в своей огромной гостиной, посеревший и какой-то осунувшийся.

— И что же мне делать? — как-то по-детски спросил директор.

— Как — что? — сказал Денис. — Володарчук еще не улетел?

— Нет, — вяло сказал Извольский, — он там с руководством областным совещается. Вроде в два у них вылет.

— Так езжайте к нему! — закричал Денис, — это же его шанс, понимаете! Он вечером выступает перед шахтерами! Завтра он вернется национальным героем! Разоблачителем мафии! И он имеет право принять жесткие меры — после таких документов!

Извольский медленно встал.

— Ну что ж, посмотрим, — промолвил он.

До здания городской администрации, где вице-премьер совещался с энергетиками и военными, они доехали за пятнадцать минут. Вел Калягин. Извольский полулежал на заднем сиденье, полузакрыв глаза и няньча сломанную при покушении руку.

Черяга помог директору выйти из машины: тот по-прежнему сильно хромал и морщился при каждом шаге.

Их пропустили без слов и провели в кабинет мэра Ахтарска, куда через десять минут, один, без свиты, вошел Володарчук.

— Ну что, одумались? — спросил вице-премьер.

Извольский швырнул папку на стол.

— Вот, — сказал он.

— Что — вот?

— Это документы, — сказал Извольский, — из которых следует, что забастовки шахтеров в Чернореченске организовывались мафией, а бюджетные деньги, выделяемые на шахтеров, шли в общак.

Володарчук без особого энтузиазма раскрыл папку.

— Это все? — осведомился московский чиновник.

— Нет, не все. Вы в шахте спрашивали, правда ли это, что я приказывал стрелять в шахтеров. Так вот — это правда. И бандиты, которым я приказал это сделать — в сговоре с другими бандитами, теми, о которых говорится в папке. И если вы не разгоните шахтеров, то завтра это сделает Премьер.

Брови Володарчука выгнулись.

— Не который Премьер-СВ, — пояснил Черяга, — а который Иван Фомичев по кличке Премьер.

— И?

— И в оплату я должен буду отдать ему завод, — сказал Извольский.

Володарчук поднял на директора спокойные глаза.

— Но ведь это очень хорошо, — сказал он, — шахтеров разгонят, а правительство здесь ни при чем. Может, даже урок остальным выйдет…

— Вы что, не понимаете? — заорал Извольский. — Мой завод будет принадлежать бандитам! Вам очень понравится, если пятый по величине в мире завод будет платить в общак?

— Правительство не волнует, будет ваш завод платить в общак или нет, спокойно сказал вице-премьер, — правительство волнует, будет ли он платить налоги. А он, кстати, этого не делает.

На Извольского было жалко смотреть. Тридцатичетырехлетний мужик схватился за сердце и выглядел так, словно его вот-вот хватит инфаркт.

— Но вы сейчас едете на рельсы, — заговорил Черяга, — вы можете рассказать всю правду шахтерам. Это покончит с забастовкой. А если нет, после этого правительство имеет полное моральное право применить силу!

— Вы это серьезно? — спросил вице-премьер. — Вы предлагаете мне сказать шахтерам, что они не получат денег? Да кто после этого за меня проголосует? На основании каких-то непроверенных бумаг вы хотите, чтобы я заявил на всю страну, что деньги из федерального бюджета идут в воровской общак?

— Из-за этих бумаг убили шестерых, — сказал Черяга, — в том числе моего брата.

Но вице-премьер обладал удивительной привычкой не слушать замечаний собеседника, если они не совпадали с его собственными мыслями. Он не дал Черяге договорить и продолжал:

— Как вообще к этому отнесутся наши западные партнеры? Нам что, после этого МВФ хоть один кредит даст? Новый вид займа введет- «на поддержку общака?» Вы соображаете, что говорите?

Извольский встал:

— Это из-за того, — спросил он в упор, — что я не продался «Ивеко»?

— Да как вы смеете! — завизжал вице-премьер.

Извольский потянул к себе папку.

— Оставьте бумаги! — приказал Володарчук. — Я разберусь.

— Перебьешься, — прошипел в лицо ему Извольский. Лицо его исказилось, и директор дико заорал:

— Передай своим московским дружкам, что хрен с маслом они получат, а не завод! Я лучше продам акции бандиту, чем банку! Потому что таких разводок, как ВЧК, мне бандиты не устраивали, ясно?

Хлопнул дверью и, хромая, заковылял прочь. Черяга выбежал за ним.

В машине с Извольским началась истерика. Он наорал на Черягу, который не пустил его за руль, потом закричал, что застрелит Премьера, а потом спрятал лицо в ладони и глухо, по-волчьи завыл.

Из машины его выволакивали вдвоем, Черяга на пару с Калягиным, гендиректор вцепился в рычаг переключения скоростей и порывался ехать обратно стреляться с Володарчуком, а потом вдруг как-то неожиданно быстро затих, дал раздеть себя и уложить в постель.

Черягу отвели в комнату для гостей, с отдельным туалетом, отделанным розовым кафелем, и кроватью шириной с озеро Байкал. Черяга как-то не протестовал. В Чернореченске его ждали три трупа и ментовка, скорее всего осведомленная об их происхождении и наверняка оным интересующаяся.

Часа через два по телевизору показали речь вице-премьера на железнодорожных путях. Московский чиновник сказал, что правительство во всем разберется и выплатит шахтерам те деньги, которое она им должно, а те, которые оно им не должно, постарается взыскать с посредников.

После этого премьер отбыл в Москву. Из-за разницы во времени он вполне успевал на банковский праздник.

Телекорреспондент спросил у одного из членов стачкома, будут ли они продолжать бастовать, и тот ответил, что стачком решил бастовать до тех пор, пока правительство не начнет перечислять деньги. По правде говоря, то, что решил стачком, ни капли значения не имело. Толпа людей на рельсах казалась к этому времени совершенно неуправляемой.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

РАЗВОДКА

Было около двух часов ночи, когда Денис проснулся и встал. Комнаты, предназначенные для гостя, находились в боковом крыле здания, наискосок от кабинета Извольского, и Денис увидел бледный свет лампы в окне директора.

Денис прошел красивым коридором со стенами белыми, словно кости мертвеца, и постучался в дверь. Потом вошел внутрь.

Извольский, с босыми ногами и в старых потертых джинсах, сидел за гостевым столиком в собственном кабинете. Тяжелое рыхловатое тело утопало в черном кожаном кресле, одинокая лампа освещала бледное лицо и бутылку дорогого коньяка на столе. Бутылка была полная, рядом с бутылкой стоял пустой же стакан. Перед бутылкой стоял обыкновенный белый телефон с покатым брюшком, и тут же лежали два мобильника.

В полутьме, без россыпи огоньков на селекторе и свиты, лицо гендиректора казалось почти человеческим.

— Присаживайся, — сказал Извольский. Денис сел и налил себе стакан, но пить не стал.

— Звонка ждете? — сказал он, указывая на телефоны.

— Да.

— И от кого?

— От Премьера. Должен позвонить и сказать, что пикет снят. А Негатив против этого по тем или иным причинам не возражает.

— Он сейчас что — в Чернореченске?

— Да. Ты пей коньяк. Хорошее пойло. Денис отпил глоток. Коньяк был действительно потрясающий.

— А что это за банк «Ивеко?» — спросил он.

— Есть московский банк, который играет в ту же игру, что и Премьер. Володарчук сказал, что если я продам завод московскому банку, то банк «Ивеко» прокредитует правительство, правительство выплатит шахтерам то, что они требуют, и шахтеры уйдут с рельс.

Черяга помолчал.

— Значит, — сказал он, — у вас было два выбора: либо продать завод банку, и банк заставит правительство убрать шахтеров с рельс, либо продать завод бандитам, и они опять-таки уберут шахтеров с рельс?

— Да.

— И вы предпочли бандита?

Извольский промолчал.

— По-моему, вы неправы. Если денег у правительства действительно нет, а банк согласен их дать…

— Конечно, согласен! — ядовито сказал Извольский. На практике это будет выглядеть так: банк «Ивеко» возьмет бюджетные деньги правительственных учреждений, которые бесплатно держат у него расчетный счет, и эти бюджетные деньги он бюджету же одолжит под 100 % годовых. После этой блистательной финансовой операции правительство направит свои собственные деньги, одолженные ему банком «Ивеко», на покрытие своих же элементарных обязательств, а государственный долг увеличится на двести миллионов рублей или сколько там «Ивеко» ссудит правительству. А банк получит 100 % годовых плюс мой завод.

— А вам с заводом расставаться не хочется?

— Я не отдам завод банку, — сказал Извольский. — Понятно? Между банком и бандитами я выбираю бандитов. Потому что банк «Ивеко» ничего другого не умеет, кроме как брать бюджетные деньги и ссужать их бюджету. Это его фирменная операция. Ноу-хау. Стой поближе к кормушке и лопай на халяву. А халява кончается. Семьдесят миллиардов долга, восемьдесят миллиардов долга, сто миллиардов — сколько веревочке не виться, а совьется она в петлю. Петля называется обесценение рубля. А обесценение рубля означает, что банк «Ивеко», который брал дешевые кредиты в долларах на Западе и кредитовал государство в рублях, вылетает в форточку с шумом и свистом.

Полное, незагорелое лицо Извольского раскраснелось. Губы дрожали.

— Про директоров рассказывают всякую дрянь, — сказал Извольский, — я сам про себя могу рассказать кучу дряни, больше, чем любой прокурор, потому что мозгами прокурор не вышел — сообразить, что и как я прокручиваю. Да, я не плачу в бюджет и не буду платить, пока с меня сдирают три шкуры. Да, я держу бандитов и буду держать, пока это паршивое государство своим судом не сможет гарантировать заводу исполнение контрактов. Да, я покупал чиновников и буду покупать, пока они продаются. И вообще, если государство раздвигает ножки и ложится на спину, у него нет потом морального права вопить, что его изнасиловали.

Но у меня есть одно отличие от банкира. Я — произвожу. А банкир только жрет. Может быть, я не плачу бюджету деньги, которые пойдут на покупку заграничных вилл банкиров, но я плачу рабочим, которые на эти деньги покупают российские сыр и колбасу! У нас в стране система откупов наоборот — сначала государство собирает деньги, а потом отдает их банкам! И эти банки в силу своей жадности и тупости уже умудрились зарезать курицу, которая несла для них золотые яйца, курицу, которая называлась бюджет российской федерации!

Зачем банку мой завод? Чтобы производить? Банк не знает, как это слово пишется! Он возьмет АМК и выгребет из него все деньги, чтобы заткнуть дыру в собственном балансе! Нет, я верю, что у него самые лучшие намерения, но у него просто слишком большая дыра! Это как купеческий корабль, который дал течь, и эту течь затыкают всем, что подвернется под руку- парча так парча, атлас так атлас. Бюджет так бюджет. Завод так завод.

Черяга молчал. Ему не нравилось, что директор совершенно трезв, и что бутылка коньяка перед ним не почата. Если человек не мог уснуть и встал, чтобы напиться, это одно. А если человек встал, чтобы напиться, и не стал пить, это другое.

— А все-таки, — спросил Черяга, — что у вас Премьер просил сначала, а что потом?

— Магазины, — отозвался Извольский, — заводские магазины.

— Какие магазины?

— Всякие. Электроника, жратва. Есть довольно много точек, которым я давал деньги на обзаведение. Понятно, что они не платили ничего, кроме налогов, да и налогов-то они платили с головку комара. Мисин есть такой — мой школьный приятель.

— И вы отдали школьного приятеля в крепостные Премьеру?

Извольский некоторое время молчал.

— Я за завод десяток Мисиных отдам, — наконец проговорил он.

— А потом?

— А потом он просил Steelwhale.

— Это что?

— Фирма, через которую прокат идет на экспорт.

— Всю фирму?

— Часть.

— И это была плата за убийство мэра?

— О господи! — сказал Извольский. — Да не собирался я ему отдавать экспорт металла!

— Но вы же продали ему «Стилвейл».

— Ну и что? Эти компании — однодневки, бабочки, сегодня есть — завтра нет. Я ему компанию продал, а завтра другую завел. Ну и будет он сидеть со своей «Стилвейл» с уставным капиталом в двадцать американских долларов. Ну и? Пусть он уставом подотрется и сэкономит на туалетной бумаге.

— То есть вы хотели его кинуть?

— Просто объяснить, чем безмозглые бандиты отличаются от директоров.

— А вы понимаете, что это он вас кинул? Что после того, как вы согласились насчет «Стилвейл», у вас не было сиюминутных причин для отказа поделиться акциями завода?

— Заткнись, — сказал Извольский. — И без тебя тошно.

Оба собеседника некоторое время молчали. Потрескивали дрова в камине, да посверкивал темным боком стакан с коньяком.

— А разве вы не помогали губернатору на выборах? — спросил Денис.

— Помогал.

— А он?

— А он запретил моим рабочим идти демонстрацией в Чернореченск.

— Почему?

— Потому что благодарность — эта такая собачья болезнь, как сказал товарищ Сталин. У нас область шахтерская. Народ бедный и злой, голосует за губернатора. А я порчу общую картину. У меня рабочие сытые и деньги получают. А вообще-то господин губернатор намекнул, что готов мне помочь. Если завод будет платить не четыреста миллионов в бюджет области, а этак два миллиарда.

— И вам двух миллиардов стало жалко.

— У меня их нет.

Директор обмакнул губы в коньяк, поморщился и поставил стакан обратно.

— Вы должны были сами догадаться, — проговорил Черяга, — после того, как вместе с пикетом убили моего брата. Неужели вам не показалось подозрительными, что убили того самого человека, который обещал вам компромат? Ведь его могли убрать, только если Премьер с Негативом были в сговоре…

— За кого ты меня принимаешь? — осклабился директор. — Я ничего не говорил Премьеру о компромате. Так что твоего брата убили действительно случайно.

Денис покачал головой.

— Нет. Видел девушку, с которой я приехал? Это невеста брата. Беременная.

— Да? А мне показалось — блядь…

— В общем-то да. Негатив отдал ее брату. Извольский подумал:

— И решил забрать обратно?

— Да. И послал его под пули. Им нужно было, чтобы во время первого налета подстрелили не только шахтеров, понимаешь? Чтобы жертвой оказался кто-то из чернореченской братвы. Чтобы можно было начать тебе дергать нервы, морочить голову и таскать на разборки. Ну, а мой брат идеально для этого подходил. Негатив грохнул парня, к которому ревновал, а выкуп с тебя стребовал… Так бы он Вадика, может, и не тронул, а то пополз бы слушок, что Негатив собственных ребят мочит, и из-за чего? Из-за им же отданной бабы?

Денис помолчал, потом добавил:

— А ведь Вадик как чувствовал, что пора уносить ноги. Если бы ничего не чувствовал — не полез бы в эту историю с папкой. Правда, его Ольга накручивала. Тоже, наверное, понимала, что Негатив и сам ее, порченую, замуж не возьмет, и бригадиру своему не даст…

— То-то она мне глазки строила, — вполголоса пробормотал Извольский.

Они опять помолчали, и Черяга спросил:

— А где Калягин?

— Домой уехал.

— И ты его отпустил?

— А почему нет?

— А он на тебя не настучит Премьеру, а? Ведь он понимает, что если Премьер с Негативом объединятся, его «федерации» вообще не жить. Сотрут в один момент, как Содом и Гоморру. Исчезнет, так сказать, с политической карты.

— Они ненадолго объединятся, — сказал Извольский. Губы его тронула слабая и нехорошая улыбка. — Двум стволам тесно в одной кобуре. Они объединились, чтобы захапать кусок завода. Потом они начнут его делить, и пойдет веселье. — И ты дожидаешься этого момента? Извольский пожал плечами. Улыбка его стала чуть шире, и чем дольше улыбался Извольский, тем меньше она нравилась Черяге. Наверное, Извольский был прав. Наверное, он был производственником, в отличие от бандитов, банкиров и чиновников. И все-таки улыбка его в этот момент напоминала улыбку маньяка.

Резко, словно будильник, затрещал телефон, и тут же в ответ ему откуда-то из деревни донесся крик петуха.

Извольский неторопливо взял трубку. Беседа продолжалась недолго. Извольский несколько раз сказал «да», безжизненно улыбнулся и закончил разговор.

— Ну что? — спросил Черяга.

— Пикет снят. С лидерами официального и независимого профсоюзов было достигнуто полное взаимопонимание насчет того, что их могут размазать по стенке.

— А Негатив?

— Он об этом по телефону не говорил. Сказал, что надо завтра встретиться.

Извольский усмехнулся и проговорил:

— Знаешь, что самое замечательное? Что все лавры за победу над шахтерами получит наш общий знакомый господин Володарчук. Ну как же — пришел, увидел, отговорил!

Прошло еще двадцать минут, и Мобильник Извольского снова залился короткой трелью.

— Да, — сказал гендиректор, — понял. Спасибо.

— А это кто? — полюбопытствовал Черяга.

— Начальник железной дороги. Говорит, что первые вагоны будут на комбинате через четыре часа.

Гендиректор посмотрел на часы и добавил:

— Я, пожалуй, поеду на завод. А ты спи, следак. Третий час — скоро ночь кончится.

Сунул ноги в кроссовки и пошел, хромая.

Черяга все так же сидел в уютном кожаном кресле, время от времени обмакивая губы в коньяк и бессмысленными глазами смотря на камин.

Боже мой! Бумаги, за которые был убит его брат и еще куча людей, бумаги, за которые Извольский был готов заплатить не меньше пятидесяти тысяч долларов, бумаги, которых было достаточно, чтобы упрятать в тюрьму половину верхушки Чернореченска и, возможно, самого Негатива, — они были просто никому не нужны?

Толстый вице-премьер Володарчук даже не глянул на них, потому что ему важно было поставить комбинат на колени и надеть на него ошейник, припасенный союзным Володарчуку банком, Извольскому они были не нужны, потому что он решил пойти на мировую с бандюками, следствию они были не нужны, потому что компрометировали правительство и федеральный бюджет…

Белый телефон резко зазвонил. Черяга глядел на него некоторое время, не шевелясь, но телефон продолжал надрываться и скандалить, и наконец следак взял трубку.

— Алло! Славик!

— Кто это? — спросил Черяга.

— Это Шманов, начальник дороги! Буди Славку!

— Что вам надо? — хмуро уточнил Денис.

— Скажи, что шахтеры снялись с рельс! Вагоны будут на заводе через пять часов!

— Вячеслав Аркадьевич на заводе, — сказал Денис.

Шманов бросил трубку.

Забавно. Начальник железной дороги. А кто же звонил Извольскому полчаса назад?

Внезапно Денис подумал, что оставаться ему в этом доме крайне опасно. Утром сюда пожалуют Негатив с Премьером. За своими тридцатью процентами или сколько им там просватано. Он, Денис убил трех людей Негатива, и даже если Негатив об этом за прочими хлопотами еще не осведомлен, то уж Извольский не замедлит его просветить.

Негатив наверняка захочет содрать с Дениса шкуру, и вряд ли Извольский будет этому препятствовать. Он ведь даже этого несчастного Мисина, своего школьного друга, сдал в крепостные Премьеру. Как там сказал Извольский, выкидывая своего предшественника? «Если хочешь благодарности, заведи себе пуделя».

Да и за что Извольскому быть ему благодарным? За бумаги? Но бумаги эти, как выяснилось, годны только на удобрение полей. За то, что на восемь часов раньше узнал, что Негатив с Премьером учредили ему роскошнейшую подставу? Ну и что это изменило?

Наоборот — Извольскому совершенно невыгодно, чтобы на свете был человек, которому доподлинно известно, кому проданы 30 % акций комбината. И, возможно, он был так откровенен потому, что беседовал с почти что покойником. Директор, по кличке Сляб, должен быть только благодарен Негативу, если тот возьмет все хлопоты на себя.

Надо было вставать, будить Ольгу, куда-то бежать. Куда? В Москву? Смешно. Хорошо расследовать дела про маньяков. Маньяк не занимает высоких постов, не заседает в правительстве, не является членом совета директоров меткомбина-та… За маньяка никто не заступится, его можно гасить всем имеющимся в распоряжении арсеналом, и судья не возьмет взятки у маньяка…

Да, в Москве немножко больше ментов и начальства, чем в Чернореченске, и они куплены не одним оптовым покупателем, а десятками банд, компаний и банков, но вряд ли у Дениса найдутся деньги купить у московских органов свою жизнь.

И Денис никуда не побежал.

Он сидел все в том же кожаном кресле, смотрел, как за окном крадется серый, цвета шлакоот-вала рассвет, и незаметно для себя задремал.

Когда Денис проснулся, было уже половина одиннадцатого утра. Круглое солнце катилось по небу, и лучи его хлестали в окно, как расплавленный чугун из доменной летки. Крупная муха с золотым брюшком села Денису на руку, встрепенулась и полетела прочь.

Денис был еще жив, и это радовало.

Черяга потянулся, упал на пол, отжался на кенцах от пушистого ковра, и отворил дверь.

За дверью лыбился невысокий, но крепенький охранник. Под мышкой у него бугрилась расстегнутая кобура.

— Вы куда? — спросил охранник.

— А что, нельзя? — осведомился Черяга.

— Вячеслав Аркадьевич просил, чтобы вы его дождались, — объяснил охранник.

В пролете лестницы замаячили еще двое. Ну да. Вячеслав Аркадьевич просил, чтобы его дождались, и просьбу свою подкрепил тремя вооруженными бугаями.

— Я в туалет, — буркнул Черяга. Его отвели в шикарное заведение с позолоченными кранами и махровыми халатами. Вместо ванны в заведении оказался огромный, похожий на цветок лотоса джакузи, и Черяга с непривычки провозился с кранами добрых десять минут. «Хоть напоследок в джакузи помоюсь, узнаю, что это такое», — рассудил следователь.

Собственную грязную одежду у Черяги забрали, а взамен выдали белую рубашку и жемчужного цвета брюки, к коим прилагался галстук и пиджак. Брюки видимо принадлежали хозяину дома, и чтобы они сидели нормально, Черяге пришлось провертеть в ремне лишнюю дырочку на почтительном расстоянии от ее соседки.

Черяга привел себя в порядок и вернулся под ненавязчивым конвоем в гостиную, где его уже ждал изысканный завтрак.

Круглые часы над камином пробили одиннадцать, и Денис включил телевизор.

Местный канал обозревал вчерашние новости. Хорошенькая дикторша стояла с микрофоном в руке у чернореченской станции. Дикторша сообщила публике, что шахтеры наконец прекратили пикетирование железной дороги в районе города Чернореченска. Пикеты были сняты в третьем часу ночи после длительных переговоров между лидерами шахтеров, людьми, влиятельными в области, и членами правительственной делегации.

Денис очень хорошо помнил, что правительственная делегация улетела в Москву в полночь, так что когда это она успела побазлать с профсоюзами и Негативом, было совершенно непонятно. Да и вряд ли вице-премьер мог быть персона грата на тех переговорах, которые шли между Негативом, Премьером и профсоюзами…

Хорошенькая дикторша сказала, что сегодня ночью на Ахтарский меткомбинат прошли первые вагоны с углем, и потом картинка на экране показала подъездные пути к комбинату, утонувшие в рассветном тумане, и Вячеслава Извольского. Гендиректор был в джинсах и мягкой рубашке, щеки его заросли легкой щетинкой, и он не стал ничего говорить телевизионщикам, а перепасовал их своему заму.

«Ну просто хэппи-энд», — подумал Черяга, развалясь в кресле и уплетая слоеный пирожок, щедро умащенный черной икрой. Шахтеры в шахтах, вице-премьер в Москве, завод в общаке, а главный герой моется в золоченом джакузи и трескает на завтрак икру. Вот только за отделанной резным грабом дверью героя поджидают трое качков, которым в ближайшее время поступит приказ придушить героя и вывезти куда-нибудь в лесок в багажнике очаровательной «ауди».

Сюжет кончился, и дикторша сказала:

— А теперь — криминальные новости. Сегодня, около четырех утра, на пустыре за подъездными путями к станции Чернореченск, вспыхнула ожесточенная перестрелка. На поле боя найдено около восьми трупов, — как местных черноречен-ских жителей, так и людей из Ахтарска. Один из убитых, по словам зам. начальника чернореченского УВД Ивана Петракова, является известным ахтарским авторитетом по кличке Премьер.

Недоеденный бутерброд вывалился изо рта Черяги.

— Наибольшей загадкой во всей этой истории, по словам работников УВД, продолжала дикторша, — стала смерть крупного чернореченского предпринимателя Александра Фадарина. Родные и близкие покойного, а также сотрудники правоохранительных органов, единодушно утверждают, что господин Фадарин являлся одним из самых уважаемых бизнесменов Чернореченска и никогда не был причастен к криминальным кругам. Поэтому гибель его на явной бандитской разборке может считаться загадкой.

А камера, не слушая дикторши, уже обозревала равнодушным стеклянным глазом место бойни, скользила по бесстыдно спущенным брюкам покойника и задранной рубашке, обнажавшей смуглую безволосую грудь. Лицо уважаемого предпринимателя Фадарина было страшно разворочено, но бесстрастный глазок зафиксировал и гладкую загорелую кожу лба, и странно контрастирующие с ней седые волосы.

«Надо же, — подумал Черяга, — а я и запамятовал, что Негатива в миру звали Александр Фадарин».

Генеральный директор АМК явился домой необыкновенно рано, — в восемь часов вечера учитывая свистопляску сегодняшего дня. Было еще светло, и Черяга, стоя у окна, видел, как на горочку взбирается черная «ауди» и как медленно ползет вбок стальная шторка ворот.

Спустя пять минут генеральный директор, побрившийся на работе, но по-прежнему в джинсах и майке, вошел в гостиную, где маялись Денис с Ольгой. Директор был не один- за ним, соблюдая почтительное расстояние, шел Володя Калягин, президент федерации дзюдоистов Ахтарска.

Судя по всему, преемник Премьера был избран директором незамедлительно, и вердикт обжалованию не подлежал.

Все молчали. Извольский поздоровался с Черягой за ручку, и проковылял к креслу. Вышколенные охранники стали расставлять на столе приборы для ужина: салфетки, тарелки и пузатенькие разнокалиберные бокалы, каждому — по три зараз. Тарелок они поставили три штуки, и Ольга, как самая домовитая, окликнула их:

— Нас здесь четверо.

— Извини, Оленька, — сказал Извольский, — мы пообедаем втроем. Нам есть о чем поговорить. В чисто мужской компании.

Ольга обиженно пожала плечиками и заложила ножку за ножку. Юбочка, которая была на ней надета, была очень короткая, и так как кресло, в котором она сидела, было очень глубокое, казалось, что юбочки у Ольги нет вообще. Ольга опустила длинные ресницы и тут же, очаровательно взмахнув ими, посмотрела на гендиректора.

Извольский сидел за столом, помятый и с угольной крошкой, набившейся в уголки глаз, и смотрел на нее приблизительно тем же взглядом, каким он смотрел бы, к примеру, на сляб. Впрочем, это было не совсем верно. На сляб директор меткомбината может, еще и обратил бы внимание.

Ольга по-птичьи наклонила головку и снова взмахнула ресницами.

— Кисонька, — проговорил Извольский, — я не люблю повторяться. Если тебе непременно хочется облизать мне… то мы можем заняться этим попозже.

Ольга обиженно встала и вышла из гостиной. Хорошенькая горничная вкатила в гостиную столик с ужином. Охранник в черных штанах и белой рубашке принялся помогать ей расставлять еду. Еды было много, и это заняло некоторое время.

Извольский взял со стола бутылку «Пшеничной», свернул ей горлышко и начал разливать водку. Гостям он налил по рюмочке, а себе — полстакана. Тут же, не дожидаясь сотрапезников, эти полстакана хлопнул, хотел было налить еще, но потом раздумал и принялся запихивать в рот мраморные ломтики осетрины.

Извольский ел жадно, захапывая пищу со скоростью угольного комбайна, и Черяга исподтишка наблюдал за ним. Почему-то ему вспомнился один из пойманных им маньяков, который баловался супчиком из человечьих ребрышек. После обыска в его доме Черяга месяца два не мог есть мяса. Вот и сейчас Денису казалось, что господин Извольский может слопать человека с такой же легкостью, как и креветку.

— Ты что ничего не ешь? — вдруг спросил Извольский, в упор глядя на гостя.

— Меня весь день кормили, — отозвался Денис, — так что я сытый.

Извольский поставил перед собой большую, накрытую крышкой тарелку, и с упоением втянул сытный мясной дух. Откинул крышку и заработал челюстями на манер землеройного автомата.

Наконец с едой было покончено. Извольский махнул своим гостям, и они прошли на застекленную террасу, где уже предупредительно ждали три мягких плетеных кресла вокруг столика, на котором дымились чашечки кофе.

Извольский хлебнул кофе, откинулся в кресле и уставился на Черягу своими холодными голубыми глазами.

— Ну что, Денис, — спросил директор, — ты у меня ничего не хочешь попросить?

— Хочу, — сказал Денис, — позаботьтесь об Ольге. У нее будет ребенок, и она, кажется, очень любит детей. И совсем не любит свою нынешнюю профессию.

— Мы говорим не об Ольге, а о тебе.

— У вас я ничего просить не буду, — сказал Денис.

— Все еще не можешь простить мне брата? Денис помолчал.

— Скажем так- я таким, как вы, не могу простить Россию.

— Дур-рак ты, Денис! — не сдержался сбоку Калягин.

— Кстати, Володя, — обернулся Черяга, — а мне так и не объяснят, что же случилось с уважаемым предпринимателем Александром Фадариным, по кличке Негатив?

Калягин замялся, а Извольский вместо ответа поднял за хлястик спутниковый телефон.

— Не понял.

— Я позвонил Премьеру и сказал ему, что Негатив его продал. Что когда он был в свите Володарчука, мы зашли в комнатку и потолковали по душам. И что Негатив мне объяснил, какая сволочь Премьер и как он задумал меня кинуть. Мы немного поговорили, и он выпросил у меня тридцать процентов завода, если во время ночной разборки он застрелит Премьера.

— И он поверил?

— Не совсем. Но я ему сказал, чтобы он сам убедился, будет Негатив на встрече с ним такой же, как всегда, или у него будут бегать глаза.

— И что дальше? Директор развел руками.

— Дальше я позвонил Негативу и сказал, что Премьер его продал. Что он рассказал мне о том, как вы задумали развод с подставой, но что его одолели сомнения, и он решил, что я более надежный партнер, нежели Негатив. И что он выпросил у меня тридцать процентов завода, если во время ночной разборки он застрелит Негатива.

— И он купился?

— Опять-таки не совсем. Но я ему сказал, чтобы он сам посмотрел Премьеру в глаза при встрече.

— И что произошло? Извольский пожал плечами.

— Я там не присутствовал. Не знаю, кто стал стрелять первый.

— А я знаю, — сказал Черяга.

— И кто же это был? — насмешливо осведомился директор.

— Калягин.

Голубые с паволокой глаза Извольского вонзились в следака. Глава федерации дзюдо города Ахтарска безмятежно улыбнулся.

— Ведь вы его за этим отпустили ночью? — спросил Денис, — Я, конечно, понимаю, что Негатив с Премьером друг к другу относились без большого доверия, а ваши звонки и вовсе разбередили им душу. Но ведь это было ненадежно. А вдруг они все-таки решат перебазарить и выяснят, что никто никого не продавал? А вот если во время стрелки кто-то начнет палить из-за кустов, желательно в обе стороны сразу, то тут уж будет не до разговоров… Так?

— Допустим, что так, — усмехнулся Калягин.

— И какая награда ждет героя? — осведомился Денис, — все угодья Премьера?

— Нет, Володя у нас возвращается в ментовку, — сказал Извольский.

— Кем?

— Начальником городского УВД, а дальше посмотрим. Меня как-то очень разочаровало поведение Могутуева во всей этой истории.

— Вот как? — усмехнулся Черяга, — а я думал, Володя у вас станет замом директора по безопасности.

— Пост зама гендиректора по безопасности, — сказал Извольский, — я бы хотел предложить тебе.

Денису показалось, что он ослышался.

— Мне? За что?

Теперь Извольский смотрел Денису прямо в глаза. Сила возвращалась во взгляд гендиректора быстро, как вода заполняет закрытый шлюз, и у Черяги было неприятное чувство, будто Извольский видит у него каждый позвонок и цвет надетого на Денисе белья.

— Говорят, что в России все кидают друг друга, — сказал Извольский, Неправда. Есть куча людей, которые никого не кидают. Но, к несчастью, эти людидураки. И есть куча умников. Но так уж исторически сложилось, что они кидают всех, кого можно.

— Вы относитесь ко второй категории, Вячеслав Аркадьевич, не правда ли?

— Да. Но ты относишься к третьей. Самой редкой. Это люди, которые умеют думать и почему-то никого не кидают. И я хочу иметь такого человека в своих замах.

Денис ошеломленно молчал.

— Я ничего не понимаю в металлургии, — наконец сказал он.

— А я с тобой не о домнах буду советоваться. Денис опустил глаза, и гендиректор неверно истолковал его молчание.

— Что ты забыл в Москве? — спросил Извольский. — Комнату у кольцевой автодороги? Зарплату, которую второй месяц не выплачивают? Или, может, ты карьеру надеешься сделать? Так я тебя успокою- не дорастешь. Потому что взяток не умеешь брать. Или ты думаешь, что жизнь у нас только в Москве? А вот тут ты ошибаешься — кончилась Москва и началась Россия. В Москве только бюджет и банки, которые из бюджета деньги сосут. А мы, промышленность, — мы в другом месте! В Череповце! В Когалыме! В Саяногорске! В Тольятти! Ты кому хочешь служить — банкам? Чиновникам, которые из нас деньги пьют? Или тем, кто эти деньги делает?

Черяга про себя отметил, что Извольский неплохо осведомлен- насчет месторасположения черягинского жилья.

— Ты на мать свою посмотри, — продолжал Извольский, — в какой она развалюхе мается! Неужели не хочешь, чтобы она как человек жила? Я тебя за три месяца в особняке поселю, мать в швейцарскую клинику поедет…

— За чей счет? — спросил Черяга.

— Что?

— За чей счет особняк построишь?

Извольский усмехнулся.

— За чей счет, да? У меня лучшие рабочие по тысяче баксов получают. По договорам. Наверное, не совсем за счет рабочих, а?

— За счет налогов, — ответил Черяга.

— Ох ты, бог ты мой; какой я преступник! — оскалился гендиректор. — Взял деньги, которые правительство так хотело положить в банк забесплатно, чтобы затем взять в банке кредит под 60 %, и отдал эти деньги напрямую ахтарской милиции. Ату его за это, собаками на ВЧК! Темный ты все-таки человек, Денис. Тебя еще просвещать да просвещать. Тебя, наверное, как с детства советской пропагандой контузило, так до сих пор и не отошел. Только заместо Ленина у тебя теперь Чубайс в груди. Ну да ничего, я твоим просвещением персонально займусь.

— А ты не боишься, — улыбнулся Черяга, — что просветившись, я, как бы это сказать- кидать людей начну?

Извольский хмыкнул.

— Нет, — сказал гендиректор. — Это такое родовое качество. Его серной кислотой не вытравишь. Есть кидалово и кидалово. Нельзя в России не воровать. Но только можно красть у завода, а можно — для завода. Вот у завода — ты никогда не будешь. А для завода — научим.

— А если я вообще красть не хочу?

— Тогда иди. Лови своих маньяков. Живи у кольцевой. Ну ладно, квартиру-то я тебе подарю, Карандин тачку подарил, а я квартиру.

Извольский помолчал.

— Ты мне нужен, понятно? — сказал он. — Ты думаешь, это последняя такая история? Это, друг мой, проза жизни. Неужто их сиятельство банк «Ивеко» нынешний афронт так просто перенесет? Э нет. Он у меня уже двух замов купил, едва выкинуть их успели. Умные были замы — но вот беда, продавали всех, кто их покупал. А тебя он не купит. Так по рукам?

Денис молчал.

Легко сказать- замом по безопасности! Это что- унаследовать обязанности Премьера? Выбивать деньги из недобросовестных должников? Совать взятки губернатору? Это еще ладно. А когда Извольский кого-нибудь кинет? Не по мелочи, не за миллиончик зеленых, а от души. Какой-нибудь американский Эксимбанк на полмиллиарда долларов. И опять же подведет под это дело теоретическую базу. Мол, америкашек кидать полезно, они и так зажрались, а комбинату бабки не помешают. Что тогда? Объясняться с иностранцами посредством автомата Калашникова?

— Я согласен, — сказал Денис.

Примечания

1

Терком — территориальный комитет профсоюза

2

Сляб, от английского slab, — прямоугольный стальной брус, используемый как полуфабрикат для дальнейшего изготовления горячего проката.

3

Мы обращаем внимание читателя на то, что 4 % налогов с выручки (2,5 % в дорожный фонд и 1,5 % на содержание жилья) взимаются не с прибыли предприятий (т. е. не с разницы между доходами и расходами) а просто со всех тех сумм, которые поступают на счет предприятия. Иначе говоря, если предприятие работает.

4

Переводчик, плохо знающий английский, лопухнулся: вместо того, чтобы сказать «из отдела безопасности» — security department, он употребил слово «секьюрити» во множественном числе, и Премьер у него вышел человеком «из отдела ценных бумаг». Отсюда и благодушная реакция иностранного банкира.

5

Я должен с ним увидеться.

Content

Латынина Юлия
Стальной король

ГЛАВА ПЕРВАЯ ПОМИНКИ ПО ПИКЕТУ

ГЛАВА ВТОРАЯ ГРАД ЧЕРНОРЕЧЕНСК И ЕГО ОБИТАТЕЛИ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ НАРОДНЫЙ ДЕПУТАТ НЕГАТИВ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ВЕЛИКИЙ ГЕРЦОГ АХТАРСКИЙ

ГЛАВА ПЯТАЯ МОСКОВСКИЕ ЗАВЯЗКИ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ ВЫСОКИЕ ГОСТИ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ РАЗВОДКА

Примечания