Исабель Альенде

Зорро. Рождение легенды

Перед вами история Диего де ла Веги. Я расскажу вам о том, как он превратился в Зорро[1]. Теперь я смогу открыть его тайну, которую мы хранили в течение стольких лет. Я собираюсь поведать вам все без утайки, хотя бы потому, что чистый лист пугает меня сильнее, чем нагие сабли солдат Монкады. Я постараюсь опередить очернителей Зорро. Противников у нас немало, их всегда хватает у тех, кто защищает слабых и смиряет сильных. Героям, привыкшим безрассудно бросаться на врагов, пора объединиться. Поведав о приключениях Диего, я послужу идее справедливости, за которую он готов был отдать жизнь. Настоящие герои часто находят преждевременный конец, оттого их участь так привлекает фанатиков, болезненно очарованных смертью. На свете очень мало отважных людей с пылкой душой и горячей кровью. Скажем без околичностей: нет и не было никого, подобного Зорро.

Часть первая

Верхняя Калифорния, 1790-1810 гг.

Начнем с начала, с происшествия, без которого наш герой не появился бы на свет. Это случилось в Верхней Калифорнии, в миссии Сан-Габриэль, в 1790 году от Рождества Христова. Миссию возглавлял падре Мендоса, францисканец с плечами лесоруба, очень крепкий для своих сорока лет, энергичный и властный. Самым трудным для него было подражать в своем служении смирению и кротости святого Франциска Ассизского. В те времена в Калифорнии существовали двадцать три миссии, в которых подвизалось множество монахов, посланных проповедовать учение Христа среди нескольких тысяч язычников из племен шошонов, чумашей и других. Впрочем, туземцы не всегда спешили принять христианство по доброй воле. В Калифорнии не одну тысячу лет существовала развитая торговля. Местная природа благоволила к человеку, и индейцы охотно пользовались всеми ее богатствами. Придуманную чумашами систему торговли испанцы даже сравнивали с китайской. Индейцы использовали в качестве денег раковины и регулярно устраивали ярмарки, где обменивались товарами и заключали браки.

Индейцы с изумлением взирали на белых людей, поклонявшихся распятому на кресте. Они не понимали, почему нужно страдать на земле ради благоденствия в другой жизни. Большинство предпочитало игре на арфе с ангелами в христианском раю охоту на медведя в компании своих предков в краю Великого Духа. Туземцы не могли взять в толк, для чего чужестранцы ставят на земле флаг, чертят на ней воображаемые линии, провозглашают ее своей собственностью и обижаются, если кто-то ступает на нее, преследуя оленя. Идея владеть землей представлялась им столь же нелепой, как идея поделить море. Узнав, что несколько племен, возглавляемых воином с волчьей головой, подняли восстание, падре Мендоса помолился о душах жертв, но не слишком испугался за собственную жизнь, понадеявшись на заступничество святого Габриэля. В его миссии индейцам жилось хорошо, семьи туземцев не раз являлись к священнику просить о защите и находили у него приют; падре Мендосе не приходилось прибегать к помощи военных, чтобы вербовать неофитов — как называли новообращенных индейцев. Внезапное восстание, первое в Верхней Калифорнии, он связывал с бесчинствами испанской солдатни и излишней суровостью своих братьев миссионеров. Племена, разделенные на маленькие группы, имели разные обычаи и общались с помощью системы сигналов; они никогда не заключали даже торговых соглашений, не говоря уж о военных союзах. Падре Мендоса привык считать индейцев невинными агнцами Божьими, грешившими по неведению, а не из порочности; должны были существовать неоспоримые резоны, чтобы они поднялись против колонизаторов.

Миссионер без отдыха, бок о бок с индейцами, работал в полях, дубил кожи, молол маис. По вечерам, когда все остальные отдыхали, он лечил больных и раненых или вырывал страдальцам гнилые зубы. Кроме того, священник давал уроки катехизиса и арифметики, чтобы неофиты могли считать кожи, свечи и коров; он не учил туземцев ни чтению, ни письму, практически бесполезным в этой местности. По ночам падре Мендоса делал вино, вел счета, вносил записи в свои тетради или молился. На рассвете он звонил в церковный колокол, созывая своих прихожан на мессу, а после службы, во время завтрака, присматривал, чтобы никто не остался без еды. По ряду причин, и не в последнюю очередь из самонадеянности, падре был уверен, что вставшие на тропу войны племена не нападут на его миссию. Восстание продолжалось не первую неделю, и священник перестал обращать внимание на плохие новости. Он послал двух надежных людей разведать, что происходит в округе, и те, войдя в доверие к соплеменникам, разузнали подробности. Вернувшись, они поведали миссионеру, что из глубины леса появился таинственный герой, одержимый духом волка, и объединил несколько племен, чтобы изгнать испанцев с земель своих предков и, как раньше, охотиться без всяких запретов. Индейцам недоставало четкой стратегии: они просто нападали на миссии и деревни, поджигали их и уходили восвояси так же внезапно, как появились. Восставшие пополняли свои ряды за счет новообращенных, чей нрав еще не смягчило долгое служение белым. Разведчики добавили, что вождь Серый Волк непременно нападет на миссию Сан-Габриэль, и не потому, что настроен против ни в чем не повинного падре Мендосы, а лишь потому, что она лежала у них на пути. Нужно было просить о помощи. Священник написал капитану Алехандро де ла Веге, умоляя его поскорее прийти на подмогу. Падре Мендоса опасался самого худшего, ведь мятежники находились очень близко и могли напасть в любой момент, а миссия была совершенно беззащитна. Священник отправил два одинаковых послания в крепость Сан-Диего с верховыми, которые поскакали разными дорогами, чтобы хоть одно письмо достигло цели, даже если другое будет перехвачено.

Через несколько дней капитан Алехандро де ла Вега прискакал в миссию. Он спешился в патио, снял тяжелый военный мундир, платок и шляпу и сунул голову в корыто, в котором женщины полоскали белье. Его лошадь была вся в пене, потому что несколько лиг[2] несла на себе капитана со снаряжением испанского драгуна: пикой, шпагой, щитом из плотной кожи и карабином — все это не считая седла. Де ла Вега прибыл в сопровождении двух человек и нескольких лошадей, которые везли провиант. Падре Мендоса вышел к нему навстречу с распростертыми объятиями, но, увидев, что с ним приехали только двое оборванных солдат, таких же измученных, как и их лошади, не смог скрыть разочарования.

— Очень жаль, падре, но у меня нет больше солдат, кроме этих двух храбрецов. Остальным пришлось остаться в поселке Ла-Рейна-де-Лос-Анхелес, которому также угрожают мятежники, — извинился капитан, вытирая лицо рукавом рубахи.

— Господь поможет нам, если Испания не делает этого, — сквозь зубы процедил священник.

— Вы знаете, сколько индейцев должны на нас напасть?

— Очень немногие здесь умеют точно считать, капитан, но, по донесениям моих людей, их не меньше пятисот.

— Значит, их будет не больше ста пятидесяти, падре. Мы сможем за себя постоять. Сколько нас всего? — осведомился Алехандро де ла Вега.

— Начнем с меня; я был солдатом, прежде чем стать священником, есть еще двое миссионеров, они молоды и отважны. К миссии прикомандированы двое солдат. Кроме того, имеется несколько мушкетов и карабинов, боеприпасы, пара сабель и порох, который мы используем в каменоломне.

— А сколько неофитов?

— Сын мой, будем реалистами: большинство их не станет сражаться со своими собратьями, — объяснил миссионер. — Самое большее — полдюжины мальчишек и несколько женщин, которые могли бы перезаряжать мушкеты. Я не могу рисковать жизнями новообращенных: они как дети, капитан. Я забочусь о них, как о родных детях.

— Хорошо, падре, к делу, во имя Господа. Как я вижу, церковь — самое прочное здание в миссии. Там мы и будем защищаться, — сказал капитан.

Следующие несколько дней в миссии Сан-Габриэль никто не отдыхал, даже маленькие дети были приставлены к работе. Падре Мендоса, хороший знаток человеческих душ, понимал, что не сможет доверять неофитам, когда миссию окружат свободные индейцы. Он с грустью подметил звериный блеск в глазах некоторых из них и неохоту, с которой они выполняли свои обязанности: роняли камни, рвали мешки с песком, запутывали веревки, опрокидывали ведра со смолой. Священник даже изменил своим принципам и велел заковать двух индейцев в колодки, а третьему в наказание всыпать десять плетей. Затем он забил досками дверь в спальню незамужних женщин, построенную наподобие тюрьмы, чтобы самые смелые не выходили гулять под луной со своими возлюбленными. Это круглое здание без окон, построенное из толстого кирпича-сырца, легко можно было укрепить снаружи с помощью железных полос и замков. Там заперли большую часть новообращенных мужчин, заковав их в кандалы, чтобы в час битвы они не стали помогать врагу.

— Индейцы боятся нас, падре Мендоса. Они верят, что мы владеем очень сильной магией, — сказал капитан де ла Вега, похлопав по прикладу своего карабина.

— Этот народ понимает превосходство огнестрельного оружия, хотя до сих пор не раскрыл, как оно действует. А вот чего индейцы действительно боятся, так это святого креста, — ответил миссионер, перекрестившись на алтарь.

— Тогда покажем им силу креста и пороха, — засмеялся капитан и продолжил излагать свой план.

Они должны были встретить мятежников в церкви, где посередине, напротив двери, построили баррикады из мешков с песком, а в стратегически выгодных местах сделали бойницы для мушкетов. Капитан де ла Вега объяснил, что, пока защитники миссии смогут удерживать нападающих на определенном расстоянии, успевая перезаряжать карабины и мушкеты, преимущество будет на их стороне, зато в рукопашной схватке сильнее окажутся индейцы, превосходящие их и численностью, и свирепостью.

Мужество капитана восхитило падре Мендосу. Де ла Веге было около тридцати лет, и он уже был ветераном, закаленным в итальянских войнах, откуда вернулся героем, покрытым боевыми шрамами. Он был третьим сыном в семье идальго, чей род восходил к Сиду Завоевателю[3]. Предки де ла Веги сражались с маврами под знаменами католических королей Изабеллы и Фердинанда и проливали кровь за Испанию, но в награду за отвагу не стяжали состояния, только честь. После смерти отца старший сын унаследовал фамильное поместье — столетнее здание из резного камня на клочке сухой земли в Кастилии. Средний брат посвятил себя церковному служению, а младшему выпало на долю стать солдатом — для молодого человека из такой семьи не было другой участи. В уплату за доблесть, проявленную в Италии, Алехандро получил маленький мешочек с золотыми дублонами и приказ отправляться в Новый Свет. Так капитан оказался в Верхней Калифорнии, где ему предстояло искать лучшей доли. Он прибыл туда, сопровождая донью Эулалию де Кальис, супругу губернатора Педро Фахеса, прозванного Медведем за свирепый нрав и любовь к охоте, на которой он собственноручно убил немало этих зверей.

Падре Мендоса слышал немало сплетен о знаменитом вояже доньи Эулалии, дамы столь же дурного нрава, как и ее супруг. Караван сеньоры преодолел расстояние между Мехико, где она жила как принцесса, и Монтерреем, мрачной и неуютной крепостью, где ее ожидал супруг, за полгода. Караван продвигался вперед черепашьим шагом, волоча за собой целый обоз запряженных быками повозок и несметную вереницу мулов с поклажей; по пути в каждом городе она устраивала великосветский праздник, обыкновенно длившийся несколько дней. Говорили, что эксцентричная дама купается в ослином молоке и красит волосы; что она переняла у венецианских придворных красавиц моду на каблуки и румяна; что она отдавала встреченным по пути нагим индейцам свои шелковые наряды, но не из христианского милосердия, а из простого мотовства; и, в качестве апофеоза ее скандальной славы, прибавляли, что сеньора пленилась бравым капитаном Алехандро де ла Вегой.

— Но кто я такой, чтобы судить эту женщину, всего лишь бедный францисканец, — заключил падре Мендоса, искоса посматривая на де ла Вегу и невольно взвешивая про себя, сколько правды в этих слухах.

В своих письмах в Мехико, к руководителю миссий, священники жаловались, что индейцы предпочитают ходить нагими, жить в соломенных хижинах и охотиться при помощи луков и стрел, не признают ни образования, ни государства, ни религии, не уважают власть предержащих и целиком посвящают свою жизнь удовлетворению бесстыдных желаний, как если бы их не омыла чудотворная вода крещения. Упорство, с которым индейцы держались своих привычек, вне всякого сомнения, было делом рук сатаны, и поэтому на отступников обычно охотились как на диких зверей, а затем наказывали их плетьми, чтобы преподать им учение о любви и прощении. Но в годы бесшабашной юности, еще до того, как стать священником, падре Мендоса и сам был не чужд постыдных желаний и потому жалел туземцев. Кроме того, он втайне восхищался прогрессивными идеями своих соперников — миссионеров ордена иезуитов. Падре Мендоса не походил на других клириков, возводящих невежество в ранг добродетели. Несколькими годами раньше, готовясь принять на себя руководство миссией Сан-Габриэль, он с величайшим интересом прочел записки некоего Жана Франсуа Лаперуза[4], путешественника, изобразившего новообращенных в Калифорнии грустными, лишенными собственной воли и духа людьми, которые напомнили ему сломленных негритянских рабов с карибских плантаций. Испанские авторитеты полагали, что суждения Лаперуза столь пессимистичны оттого, что автор был француз, но на падре Мендосу они произвели неизгладимое впечатление. В глубине души священник верил в прогресс почти так же, как в Бога, и потому решил превратить миссию в образец процветания и оплот справедливости. Он намеревался завоевывать новых адептов посредством убеждения вместо лассо и удерживать их добрыми делами вместо плетей. Устройство миссии падре Мендосы говорило само за себя. Под его руководством жизнь индейцев улучшилась настолько, что Лаперуз, случись ему проезжать мимо, пришел бы в восторг. Падре Мендоса мог бы похвастаться — хотя никогда этого не делал, — что в Сан-Габриэль утроилось число крещеных и за долгое время не было ни одного побега; прежде такое случалось, но пристыженные беглецы всегда возвращались обратно, несмотря на тяжелую работу и требование воздержания. Ведь миссионер был добр к ним, и к тому же раньше у них не было ни надежной крыши над головой, чтобы укрыться от бурь, ни возможности есть три раза в день.

Путешественники со всех концов Америки и даже из самой Испании приезжали в отдаленную миссию, чтобы узнать секрет успеха падре Мендосы. Перед пораженными гостями представали поля зерновых и овощей, виноградники, дающие хорошее вино, система орошения, сконструированная на манер римских акведуков, конюшни и загоны для скота, огромные стада, пасущиеся среди холмов, погреба, набитые дублеными кожами и бурдюками с салом. Они дивились покойной жизни в миссии и кротости новообращенных, которые славились повсюду как прекрасные корзинщики и скорняки. «Живот полон — сердце довольно» — таков был девиз падре Мендосы. Услышав, что моряки часто умирают от цинги, в то время как лимоны могли бы предотвратить болезнь, он стал истинным фанатиком правильного питания. Полагая, что душу спасти легче, если тело здорово, падре сразу же по прибытии в миссию заменил вечную маисовую кашу — основную еду местных жителей — тушеным мясом, овощами и лепешками на животном жире. Молоко для детей он добывал с невероятными усилиями, ибо каждое ведро пенистой жидкости доставалось ценой битвы с упрямыми коровами. Требовалось три сильных человека, чтобы подоить одну корову; и часто побеждала скотина. Мендоса справлялся с детьми, не желающими пить молоко, тем же способом, которым раз в месяц лечил их от глистов: связывал, зажимал нос и вливал в рот молоко через воронку. Такая решительность принесла свои плоды. С воронкой дети росли сильными и послушными. Население Сан-Габриэля избавилось от глистов и совсем не пострадало от чумы, собиравшей черную дань с других колоний, хотя в те времена эпидемии простуды или поноса нередко отправляли неофитов прямиком в мир иной.

Индейцы напали в среду, в полдень. Враги приближались незаметно, но, когда они вторглись на земли миссии, их уже ждали. Сначала разгоряченным воинам показалось, что это место пустует; в патио их встретили лишь пара тощих собак да грязная курица. Нигде не было ни души, не слышно было ни одного голоса, не видно ни дымка над хижинами. Некоторые индейцы, одетые в шкуры, передвигались верхом, но в основном воины были нагие и пешие, вооруженные луками и стрелами, палицами и копьями. Впереди скакал таинственный вождь, разрисованный красными и черными полосами, в короткой тунике из волчьей шкуры и с волчьей головой вместо шапки. Его лицо почти полностью скрывали волчья пасть и длинная темная грива.

Индейцы объехали миссию за несколько минут, поджигая соломенные хижины, разбивая глиняные кувшины, бочонки, ломая инструменты и ткацкие станки, круша все, что попадалось им на пути, не встречая ни малейшего сопротивления. Леденящие кровь военные кличи и их ужасная спешка мешали им услышать голоса неофитов, запертых на замок в бараке для женщин. Осмелев, восставшие направились к церкви и осыпали ее дождем стрел, разбившихся о прочные кирпичные стены. По приказу своего вождя Серого Волка они толпой бросились на толстые деревянные двери, которые тряслись от ударов, но не падали. С каждой попыткой выбить дверь блеяние коз и жалобные вопли внутри становились все громче, а самые сильные и отважные воины уже искали способ проникнуть в здание через узкие окошки и забраться на колокольню.

Внутри церкви с каждым толчком в дверь росло напряжение. Защитники — четверо миссионеров, пятеро солдат и восемь новообращенных — расположились по бокам корабля[5], за мешками с песком. Им помогали девушки-подростки, которым было поручено заряжать ружья. Де ла Вега обучил их так хорошо, как только было возможно, но не мог ожидать слишком многого от испуганных девчушек, ни разу не видевших мушкета вблизи. У капитана было всего несколько часов, чтобы вбить им в головы последовательность движений, которые любой солдат выполняет автоматически. Приготовив оружие и передав его стрелку, девушка тотчас принималась готовить следующее. Нажимая на курок, защитники миссии высекали искру, которая поджигала порох, а взрыв, в свою очередь, детонировал в дуло. Дымящийся порох, изношенный кремень и заклинившие патроны порождали множество осечек, и, кроме того, многие забывали вытащить из ствола шомпол, прежде чем стрелять.

— Не теряйте мужества, война всегда такова — один шум да беспорядок. Если одно ружье заклинило, следующее должно быть наготове и в полном порядке, — наставлял индейцев Алехандро де ла Вега.

В комнатке за алтарем прятались остальные женщины и дети, которых падре Мендоса готов был защищать ценой своей жизни. Оборонявшиеся, держа пальцы на курках и закрыв рты платками, пропитанными водой и уксусом, молча ждали приказа капитана, единственного, кого не пугали крики индейцев и грохот за дверью. Де ла Вега прикидывал, сколько еще выдержит дерево. Успех его плана зависел от того, чтобы начать одновременно действовать в надлежащий момент. Несколько лет назад де ла Веге уже случалось командовать боями в Италии, а потому он не терял самообладания; единственным признаком волнения было легкое покалывание в пальцах, которое капитан всегда чувствовал перед выстрелом.

Вскоре индейцы устали ломиться в дверь и отступили, чтобы собраться с силами и получить указания от своего вождя. Угрожающее молчание пришло на смену ритмичным ударам. Именно этот момент и выбрал де ла Вега, чтобы дать знак. Колокол церкви начал неистово звонить, в то время как четверо новообращенных подожгли пропитанные смолой тряпки, и повалил густой смрадный дым. Двое защитников миссии отодвинули тяжелый засов. Звук колокола вернул индейцам решимость, и они перестроились, чтобы броситься в новую атаку. На этот раз дверь упала от первого же удара, и нападавшие в сильном замешательстве повалились друг на друга, налетев на баррикаду из камней и мешков с песком. После яркого света, царящего снаружи, полумрак и дым ослепили их. Десять мушкетов в унисон грянули с двух сторон, ранив множество индейцев, которые попадали с жалобными криками. Капитан поджег запальный шнур, и через несколько секунд огонь добрался до мешочков с порохом, смешанным с жиром, и снарядов, которые были спрятаны под баррикадой. Взрыв потряс фундамент церкви, пронзив индейцев градом камней и осколков и вырвав с корнем большой деревянный крест, возвышавшийся над алтарем.

Горячая волна отбросила оглохших от ужасного грохота нападавших назад, а защитники, словно марионетки, метались и дергались в клубах красноватого дыма. Защищенные брустверами, они успели опомниться, перезарядить свои ружья и выстрелить во второй раз, прежде чем в воздух взвились первые стрелы. Многие индейцы распростерлись по полу, а те, кто еще оставался на ногах, кашляли и плакали от дыма; они не могли прицелиться, а сами были превосходной мишенью для ружей.

Защитники миссии успели три раза перезарядить свои мушкеты, прежде чем вождь Серый Волк и самые храбрые из его воинов перелезли через баррикаду и вторглись на корабль, где их поджидали испанцы. В суматохе капитан Алехандро де ла Вега не терял из виду вождя индейцев и, отбившись от окруживших его врагов, рыча, как зверь, бросился вперед, чтобы встретить его со шпагой в руке. Капитан вложил в удар все свои силы, но инстинкт предупредил Серого Волка об опасности секундой раньше, и он спасся, отпрыгнув в сторону. Вложенная в удар сила заставила капитана потерять равновесие; он шагнул вперед, но споткнулся и упал на колени, а его шпага, стукнувшись об пол, переломилась пополам. С победоносным воплем индеец замахнулся копьем, чтобы пронзить испанца насквозь, но сильный удар прикладом в затылок остановил его.

— Прости меня, Господи! — воскликнул падре Мендоса, который держал свой мушкет за ствол и со свирепой радостью раздавал им удары направо и налево.

Вокруг вождя немедленно расплылась большая черная лужа, и гордая волчья голова окрасилась кровью, к немалому удивлению капитана де ла Веги, уже успевшего проститься с жизнью. Падре Мендоса с неподобающей своему сану радостью крепко пнул ногой распростертое неподвижное тело. Запах пороха вновь превратил священника в свирепого солдата, каким он был в молодости.

В течение нескольких мгновений по рядам индейцев пробежала весть о том, что их вождь пал, и они начали осторожно отступать; затем они перешли на бег и вскоре потерялись вдали. Взмокшие от пота и едва не задохнувшиеся победители ждали, пока осядет пыль после бегства врагов, чтобы выйти на воздух. Отчаянные удары церковного колокола сменил ружейный салют, а радостные крики тех, кто остался в живых, заглушили жалобы раненых и истерический плач женщин и детей, все еще запертых за алтарем и тонущих в дыму.

Падре Мендоса засучил рукава пропитанной кровью рясы и начал возвращать свою миссию к нормальной жизни, не заметив, что потерял в битве ухо и кровь на одежде его, а не противников. Найдя собственные потери не такими уж большими, он вознес к небесам двойную молитву, благодаря за победу и прося прощения за то, что в пылу битвы позабыл о христианском милосердии. Двое из его солдат были легко ранены, одному миссионеру пробили руку стрелой. Оставалось оплакивать лишь смерть девушки, заряжавшей ружья, пятнадцатилетней индианочки, которой раздробили палкой череп, и теперь она лежала на полу с полуоткрытым ртом и удивленным выражением в больших темных глазах. Пока падре Мендоса со своими людьми гасили пламя, помогали раненым и хоронили мертвых, капитан Алехандро де ла Вега с чужой саблей в руке обходил церкви в поисках трупа вождя, чтобы насадить его голову на пику и водрузить у ворот миссии, в назидание всякому, кто вздумает последовать его примеру. Вождь лежал там же, где упал, в огромной луже крови. Капитан одним ударом сбил волчью голову и пинком перевернул тело, которое было куда более хрупким, чем ему показалось, когда индеец занес над ним копье. Капитан, не успевший оправиться от боя и обуздать свою ярость, схватил вождя за длинные волосы и занес саблю, чтобы обезглавить его одним ударом. Но прежде чем сабля опустилась, раненый открыл глаза и посмотрел на него с неожиданным любопытством.

— Святая Дева Мария, он жив! — воскликнул де ла Вега, отпрянув назад.

Он был поражен не столько тем, что враг еще дышал, сколько красотой его глаз цвета карамели, удлиненных, с густыми ресницами — прозрачных оленьих глаз на покрытом кровью и боевой раскраской лице. Де ла Вега отбросил саблю, опустился на колени и подложил руку раненому под затылок, осторожно поднимая его. Оленьи глаза закрылись, и с губ индейца сорвался протяжный стон. Капитан осмотрелся вокруг и понял, что они остались возле самого алтаря. Повинуясь порыву, он поднял раненого, собираясь взвалить его себе на плечо, но тот оказался намного легче, чем можно было ожидать. Капитан нес своего противника на руках, словно ребенка, обходя мешки с песком, камни, оружие и мертвые тела, которые не успели унести миссионеры, и наконец вышел из церкви на свет этого осеннего дня, который ему предстояло вспоминать всю свою жизнь.

— Он жив, падре, — возвестил де ла Вега, положив раненого на землю.

— Не в добрый час, капитан, потому что нам все равно придется его казнить, — ответил падре Мендоса, обмотавший рубаху вокруг головы наподобие тюрбана, чтобы остановить кровь из отрубленного уха.

Алехандро де ла Вега так никогда и не мог объяснить, почему, вместо того чтобы обезглавить врага, он отправился искать воду и тряпки, чтобы его умыть. С помощью одной индианки капитан разобрал черную гриву вождя и промыл длинную рану, которая от соприкосновения с водой вновь принялась сильно кровоточить. Алехандро ощупал череп индейца, проверяя, нет ли огнестрельных ран, но кость была не задета. На войне капитану доводилось видеть вещи намного хуже. Он взял одну из кривых иголок, предназначенных для сшивания матрасов, и конские волосы, которые падре Мендоса заранее намочил в текиле, и зашил рану. Затем он обмыл лицо вождя, черты которого оказались тонкими, а кожа светлой. Распоров кинжалом окровавленную тунику из волчьей шкуры, чтобы посмотреть, нет ли других ран, капитан издал крик ужаса.

— Это женщина! — испуганно воскликнул он. Тотчас явился падре Мендоса с остальными, и все они застыли, немые от изумления, взирая на девичью грудь воина.

— Теперь нам будет намного труднее убить ее, — выдохнул наконец священник.

Ее звали Тойпурния, и ей едва исполнилось двадцать лет. Воины разных племен последовали за этой женщиной потому, что ее всюду сопровождала слава. Ее матерью была Белая Сова, шаманка и целительница из одного индейского племени, жившего неподалеку от Сан-Габриэля, а отцом — моряк, дезертир с испанского корабля. Он прожил много лет среди индейцев и умер от пневмонии, когда его дочь была уже подростком. Тойпурния научилась от своего отца основам испанского языка, а от матери — распознавать лекарственные травы и чтить традиции своего народа. Она была необычным ребенком. Однажды, спустя несколько месяцев после рождения, мать, оставив спящую малютку под деревом, пошла помыться в реке. На поляну вышел волк, взял закутанный в шкуры сверток в зубы и поволок девочку в лес. Белая Сова без особой надежды несколько дней преследовала зверя, но не нашла своей дочери. К концу лета несчастная мать поседела, а все племя без устали искало девочку, пока не исчезла последняя надежда увидеть ее снова; тогда индейцы исполнили специальные ритуалы, чтобы направить погибшую в привольные равнины Великого Духа. Белая Сова отказалась участвовать в погребальных обрядах и продолжала осматривать окрестности, потому что нутром чувствовала: ее дочь жива. Однажды утром, в начале зимы, из снежной мглы возникло странное существо, истощенное и грязное, которое передвигалось на четвереньках, прижимаясь носом к земле. Это была пропавшая девочка, которая рычала, как собака, и пахла диким зверем. Ее назвали Тойпурния, что на языке племени означало Дочь Волка, и воспитывали как мужчину, обучая стрельбе из лука и владению копьем, потому что она вернулась из леса с непокорным нравом.

Обо всем этом Алехандро де ла Вега узнал из уст пленных индейцев, что оплакивали свои раны и унижение, запертые в бараках миссии. Падре Мендоса решил выпустить пленников, как только они придут в себя, поскольку не мог долго держать их взаперти, и надеялся, что без вождя они не будут представлять никакой опасности. Индейцы, без сомнения, заслуживали наказания, но плети только усилили бы их гнев. Падре не собирался обращать их в свою веру, поскольку не увидел ни в одном из них задатков христианина; священник не хотел, чтобы паршивые овцы портили его чистое стадо. От миссионера не укрылось, что юная Тойпурния околдовала капитана де ла Вегу, который искал любой предлог, чтобы спуститься в винный погреб, куда поместили пленницу. Падре Мендоса избрал это место в качестве темницы по двум причинам: чтобы пленницу можно было запереть на ключ и чтобы темнота дала Тойпурнии возможность поразмыслить над своими поступками. Индейцы уверяли, что их предводительница умеет превращаться в волка и может бежать из любой тюрьмы, и падре принял дополнительные меры предосторожности, крепко привязав ее кожаными веревками к грубым доскам, что служили ей койкой.

В течение нескольких дней девушка боролась за жизнь между забытьём и лихорадкой, а капитан де ла Вега поил ее с ложки молоком, вином и медом. Время от времени пленница просыпалась в полной темноте и думала, что ослепла, но иногда ей случалось открыть глаза при дрожащем пламени свечи, и тогда она видела лицо незнакомца, который звал ее по имени.

Неделей позже Тойпурния снова начала ходить при поддержке красавца капитана, который проигнорировал приказ падре Мендосы держать индианку связанной и в полной темноте. Она вспоминала испанский, которому учил ее отец, а он силился выучить несколько слов из языка индейцев. Когда падре Мендоса застал их держащимися за руки, он решил, что пленница вполне здорова и ее пора предать суду. Меньше всего на свете священнику хотелось казнить кого бы то ни было, он даже не знал, как это делается, но падре отвечал за безопасность миссии и своих неофитов; а эта женщина как-никак послужила причиной нескольких смертей. Он нехотя напомнил капитану, что в Испании наказанием за такой мятеж была гаррота, омерзительный способ казни, когда приговоренного душили железным обручем.

— Мы не в Испании, — ответил де ла Вега, содрогнувшись.

— Полагаю, капитан, ты согласишься, что, пока эта женщина жива, все мы в опасности, ведь она снова будет подстрекать племена к восстанию. Никакой гарроты, это было бы уж слишком, но, как ни жаль, мы должны ее повесить, другого выхода нет.

— Эта женщина метиска, падре, в ней течет испанская кровь. В вашей юрисдикции находятся только индейцы, но не она. Только губернатор Верхней Калифорнии может осудить ее, — отвечал капитан.

Падре Мендоса, для которого убийство ближнего было бы слишком тяжким грехом, немедленно ухватился за этот аргумент. Де ла Вега заявил, что лично отправится в Монтеррей, чтобы Педро Фахес решил судьбу Тойпурнии, и миссионер вздохнул с облегчением.

Алехандро де ла Вега доехал до Монтеррея куда быстрее, чем обычно требовалось верховому, ведь он хотел поскорее выполнить свой долг и к тому же был вынужден избегать восставших индейцев. Капитан ехал один, галопом, по дороге останавливаясь в миссиях, чтобы сменить коня и поспать несколько часов. Он не раз ездил этой дорогой и хорошо знал ее, но не уставал удивляться щедрой природе этих беспредельных лесов, множеству видов животных и птиц, сладким ручьям и источникам, белому песку на взморьях Тихого океана. Индейцев капитан не встретил: оставшись без вождя, они бесцельно блуждали по холмам. Де ла Вега решил, что, если предположения падре Мендосы верны и восставшие полностью утратили прежнюю решимость, им понадобятся годы, чтобы вновь подняться на борьбу.

Крепость Монтеррей, построенная на одинокой возвышенности, в семистах лигах от Мехико и на расстоянии в половину земного шара от Мадрида, была мрачным, как тюрьма, уродливым строением из камня и известняка, в котором размещался маленький гарнизон — единственная защита губернатора и его семьи. В этот день валил мокрый снег, волны с грохотом разбивались о скалы, а над ними кружили возбужденные чайки.

Педро Фахес принял капитана в почти пустом зале. Свет едва проникал в помещение сквозь маленькие окошки, зато по нему свободно разгуливал ледяной ветер с моря. Стены украшали медвежьи головы, сабли, пистолеты и шитый золотом герб доньи Эулалии, изрядно помятый и потертый. Обстановку зала составляли дюжина деревянных кресел без обивки, огромный шкаф и грубый стол. Потолок почернел от копоти, а утоптанный земляной пол напоминал о казарме самого низкого пошиба. Губернатор, видный, громогласный мужчина, обладал редкой добродетелью — он был неподкупен и невосприимчив к лести. В глубине души Фахес верил, что его миссия — вытащить чертову Верхнюю Калифорнию из плена варварства. Он сравнивал себя с первыми испанскими конкистадорами, людьми, подобными Эрнану Кортесу, что завоевали для своей империи весь Новый Свет. Фахес был исполнен чувства ответственности перед историей, хотя, конечно, предпочел бы тратить состояние своей жены в Барселоне, о чем она сама без устали его просила.

Адъютант налил красного вина в бокалы из богемского хрусталя, привезенные издалека в баулах Эулалии де Кальис, которые резко контрастировали со скудной обстановкой крепости. Провозгласив тосты за дружбу и за далекую родину, мужчины заговорили о французской революции, поднявшей на борьбу весь народ. Это событие произошло больше года назад, но весть о нем достигла Монтеррея только что. Собеседники согласились, что волноваться нет никакого резона. Оба считали, что теперь во Франции наверняка вновь установился порядок и король Людовик XVI вернул себе трон, хотя этот малодушный правитель не заслуживает особых сожалений. В глубине души оба собеседника были довольны, что одни французы убивают других, но хорошие манеры не позволяли им высказать это вслух. Издалека доносились приглушенные голоса, которые становились все громче. Вскоре крики усилились настолько, что их стало невозможно игнорировать.

— Извините, капитан, это женские дела, — проговорил Педро Фахес, жестом выразив свое раздражение.

— Хорошо ли чувствует себя донья Эулалия? — осведомился Алехандро де ла Вега, покраснев до корней волос.

Фахес впился в де ла Вегу стальным взглядом, стараясь разгадать его намерения. О его жене и красавчике капитане ходили разные слухи, а дон Педро был отнюдь не глухой. Никто, кроме него, не мог взять в толк, почему донья Эулалия полгода добиралась до Монтеррея, хотя это расстояние можно было преодолеть намного быстрее; говорили, что любовники специально затягивали путешествие, не желая расставаться. Эти слухи дополнялись приукрашенной версией истории о нападении бандитов, во время которого де ла Вега якобы рисковал жизнью ради спасения дамы. В реальности все было по-другому, но Педро Фахес об этом так и не узнал. На путешественников напали всего полдюжины расхрабрившихся от выпивки индейцев, бежавших, едва раздались первые выстрелы. Во время путешествия де ла Вега был ранен в ногу, но не потому, что защищал Эулалию. Его всего-навсего боднула корова. Педро Фахес считал себя хорошим знатоком людей — не зря он столько лет занимал высокий пост — и, изучив Алехандро де ла Вегу, заключил, что честь его супруги скорее всего не пострадала. Фахес отлично знал свою жену. Если бы эти двое были влюблены друг в друга, никакая сила, человеческая или божественная, не заставила бы Эулалию бросить любимого и вернуться к мужу. Скорее всего, их связывало не более чем платоническое увлечение: ничего такого, что помешало бы губернатору спать спокойно. Он дорожил своей честью и страдал при мысли о том, что его жена провела полгода наедине с чужим мужчиной, но, судя по всему, переживать не стоило. Фахес решил, что не обзавелся рогами исключительно благодаря капитану. Он полагал, что мужчинам следует доверять лишь в редких случаях, а женщинам — никогда: они в силу своей природы не способны хранить верность.

Между тем беготня слуг по коридорам, хлопанье дверей и крики продолжали усиливаться. Все вокруг, включая Алехандро де ла Вегу, знали и о жарких баталиях этой пары, и о столь же драматических примирениях. Во время ссор Фахесы били посуду о головы друг друга, дон Педро не раз обнажал саблю, но после они непременно запирались в спальне на несколько дней, чтобы предаться любви. Могучий губернатор грохнул кулаком по столу так, что заплясали бокалы, и признался гостю, что Эулалия пятый день бьется в истерическом припадке.

— Она привыкла к более изысканной обстановке, — сказал Фахес, прислушиваясь к сотрясавшему стены безумному вою.

— Значит, она чувствует себя немного одиноко, сеньор, — пробормотал де ла Вега, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Я пообещал ей, что через три года мы переедем в Мехико или вернемся в Испанию, но она не хочет слушать никаких доводов. Мое терпение на исходе, капитан де ла Вега. Я отправлю жену в ближайшую миссию, пусть братья заставят ее работать вместе с индейцами. Может, тогда она научится меня уважать! — рычал Фахес.

— Вы позволите мне поговорить с сеньорой? — попросил капитан.

Во время припадка губернаторша не хотела видеть даже трехлетнего сына. Мальчик плакал, съежившись на полу, и описался от ужаса, когда его отец бросался на дверь и колотил по ней палкой. В спальню сеньоры входила только одна индианка, чтобы принести еду и убрать ночной горшок, но, едва Эулалия узнала, что Алехандро де ла Вега явился с визитом и хочет поговорить с ней, истерика прекратилась. Дама умылась, расчесала рыжую копну волос, облачилась в шелка пурпурного цвета и надела все свои жемчуга. Увидев жену румяной и улыбающейся, прямо как в их лучшие времена, Педро Фахес с вожделением подумал о грядущем пылком примирении. Впрочем, он не собирался немедленно прощать Эулалию, женщина определенно заслуживала наказания. На протяжении всего мрачного ужина в угрюмой, будто казарма, столовой Эулалия де Кальис и Педро Фахес бросали друг другу в лицо взаимные горькие обвинения, призывая в свидетели своего гостя. Алехандро де ла Вега хранил неловкое молчание, пока не подали десерт, а увидев, что вино произвело свое действие и гнев супругов начал угасать, изложил причину своего визита. Он объяснил свое заступничество тем, что в жилах Тойпурнии текла испанская кровь, описал ее отвагу и ум, умолчав о красоте, и попросил губернатора проявить милосердие во имя их дружбы и собственной славы великодушного человека. Педро Фахес, возбужденный румянцем и декольте Эулалии, не заставил себя упрашивать и согласился заменить смертную казнь двадцатью годами тюрьмы.

— Тюрьма сделает эту женщину мученицей в глазах индейцев. Достаточно будет воззвать к ее имени, чтобы племена вновь встали на тропу войны, — прервала его Эулалия. — Нужно сделать по-другому. Сначала она примет крещение, как велел Господь, затем ты привезешь мне ее сюда, и я сама займусь ею. Обещаю тебе, что за год смогу превратить эту Тойпурнию, отважную индианку, Дочь Волка, в настоящую даму, испанку и христианку. Так мы навсегда уничтожим ее влияние на индейцев.

— И, кроме того, у тебя появятся дело и компания, — добавил ее мудрый супруг.

На том и порешили. Алехандро де ла Веге было поручено отправиться за пленницей в Сан-Габриэль и привезти ее в Монтеррей, к немалой радости падре Мендосы, мечтавшего поскорее от нее избавиться. Девушка была вулканом, готовым в любой момент взорвать миссию, которую неофиты еще не успели привести в порядок после набега индейцев. Тойпурния была наречена при крещении именем Мария Рехина де ла Иммакулада Консепсьон, но тут же забыла большую часть, оставшись просто Рехиной. Падре Мендоса одел девушку в платье неофитов из грубой ткани, повесил ей на шею образок с Девой Марией, помог сесть на коня, потому что у пленницы были связаны руки, и дал ей свое благословение. Едва приземистые строения миссии остались позади, капитан де ла Вега освободил руки девушки и, указав на необъятный горизонт, предложил ей бежать. Рехина задумалась на несколько минут и решительно покачала головой, решив, что, если ее снова возьмут в плен, пощады уже не будет. Впрочем, возможно, дело было не только в страхе, но в том же самом пламенном чувстве, которое помрачило разум испанца. Во всяком случае, Рехина послушно следовала за капитаном, а тот растягивал их путь, как только мог, потому что полагал, что больше они не увидятся. Алехандро де ла Вега наслаждался каждым шагом, пройденным с девушкой по Камино Реаль[6], каждой ночью, когда они спали под звездами, не прикасаясь друг к другу, каждой секундой, пока они вместе умывались в море, и в то же время упорно сражался со своими желаниями и мечтами. Он знал, что идальго из рода де ла Вега не может жениться на метиске. Быть может, капитан ожидал, что путешествие по бескрайним просторам Калифорнии охладит его любовь, однако он обманулся в своих ожиданиях и к моменту прибытия в крепость Монтеррей был влюблен как мальчишка. Ему понадобились вся воля и дисциплинированность хорошего солдата, чтобы заставить себя проститься с женщиной и твердо решить впредь не искать с ней встречи.

Три года спустя Педро Фахес исполнил данное супруге обещание и отказался от своего поста губернатора Верхней Калифорнии, намереваясь вернуться в цивилизованный мир. В глубине души он был доволен собственным решением, потому что пребывание у власти всегда казалось ему неблагодарным занятием. Супруги нагрузили своими баулами караван мулов и повозки, запряженные быками, и пустились в путь, направляясь в Мехико, где Эулалия де Кальис повелела украсить дворец в стиле барокко со всей помпезностью, подобающей ее рангу. По пути они задерживались в каждой деревне и миссии, чтобы собраться с силами, а колонисты повсюду оказывали им радушный прием. Несмотря на дурной нрав обоих супругов, Фахесов все любили, потому что он был справедливым губернатором, а она слыла великодушной сумасбродкой. Народу из поселка Ла-Рейна-де-Лос-Анхелес пришлось объединить усилия с обитателями миссии Сан-Габриэль, находившейся в четырех лигах от них, чтобы предложить путешественникам достойный прием. Поселок, построенный в стиле испанских колониальных городов, вокруг квадратной площади и имел все условия для расширения и процветания, хотя в это время насчитывал лишь четыре улицы и сотню домишек из тростника. Там имелись таверна, которую заодно использовали как склад, церковь, тюрьма и с полдюжины строений из сырого кирпича, камня и черепицы, где жили местные богачи. Несмотря на немногочисленное население и большую бедность, колонисты славились своим гостеприимством и несколько раз в год устраивали праздники с раздачей вина. Ночи здесь оживлялись звуком гитар, труб, скрипок и пианол; по субботам и воскресеньям танцевали фанданго[7]. Прибытие губернаторов было самым лучшим поводом для праздника со дня основания поселка. На площади установили арки, украшенные знаменами и бумажными цветами, вытащили на улицу длинные столы с белыми скатертями, позвали всех, кто мог играть на каких-либо инструментах, включая двух арестованных, которых освободили от колодок, узнав, что они умеют бренчать на гитаре. Приготовления заняли несколько месяцев, и все это время жители поселка говорили между собой только о предстоящем приеме. Женщины шили себе праздничные платья, мужчины полировали серебряные пуговицы и пряжки, музыканты разучивали модные в Мехико мелодии, повара усердствовали, готовя невиданно пышный банкет. Падре Мендоса и его неофиты пожертвовали для такого случая несколько бочек своего лучшего вина, двух коров и некоторое количество свиней, кур и уток.

Капитану Алехандро де ла Веге было поручено поддерживать порядок в течение всего визита губернаторской четы. С той минуты, когда он узнал о приезде Рехины, мысли о девушке не давали ему покоя. Капитан спрашивал себя, что с ней сталось за эти три столетия разлуки, как она выжила в мрачной крепости Монтеррей, вспоминает ли она когда-нибудь о нем. Сомнения прошли в ночь праздника, когда при свете факелов и звуках оркестра он увидел ослепительную красавицу, одетую по последней европейской моде. Он понимал, что никогда не смог бы представить ее своей семье или обществу в Испании, но теперь это было не важно. Де ла Вега твердо решил пустить корни в Калифорнии и никогда больше не покидать Новый Свет. Рехина приняла предложение, она втайне любила капитана с тех пор, как он вернул ее к жизни в винном погребе падре Мендосы.

Так блестящий визит губернаторской четы в Ла-Рейна-де-Лос-Анхелес увенчался свадьбой капитана и таинственной дамы из свиты Эулалии де Кальис. Падре Мендоса, отрастивший длинные волосы, чтобы прикрыть ужасный шрам на месте отрубленного уха, обвенчал молодых, хотя до последнего момента собирался отговорить капитана жениться. То, что невеста была метиской, его не волновало, многие испанцы женились на индианках, однако священник подозревал, что под невинным обликом утонченной сеньориты Рехины до сих пор скрывается Тойпурния, Дочь Волка. Педро Фахес, который вел невесту к алтарю, был убежден, что это она спасла его брак, хотя бы потому, что, посвятив себя воспитанию дикарки, Эулалия смягчила свой характер и перестала изводить его постоянными истериками. Принимая во внимание, что Алехандро де ла Вега в свое время спас жизнь его супруги, Фахес решил, что непременно должен проявить великодушие. Одним росчерком пера он даровал новоиспеченной чете ранчо и несколько тысяч голов скота, недаром же среди его полномочий было и распределение земель в колониях. Фахес произвольно начертил на карте границу новых владений; позже оказалось, что ранчо занимает много лиг пастбищ, холмов, лесов, рек и взморья. Понадобилось бы несколько дней, чтобы объехать его верхом: оно было самым большим и удачно расположенным в том краю. Так Алехандро де ла Вега, сам того не желая, стал богачом. Через несколько недель, когда люди начали звать его дон Алехандро, он отказался от королевской службы, чтобы всецело посвятить себя заботе о своей земле. Годом позже он был избран алькальдом Ла-Рейна-де-Лос-Анхелеса.

Де ла Вега построил большой дом из сырого кирпича, прочный и без претензий, с черепичной крышей и полами из необработанных плит голубоватого известняка. Он обставил свое жилище тяжелой мебелью, которую заказал в поселке у одного галисийского столяра, скорее практичной, чем красивой. Дом был построен в удачном месте на самом берегу, в нескольких милях от Ла-Рейна-де-Лос-Анхелеса и миссии Сан-Габриэль. Большое кирпичное здание в стиле мексиканских гасиенд находилось на возвышенности, с которой открывалась великолепная панорама побережья. Неподалеку располагались месторождения смолы, имевшие дурную славу. Ни один человек в здравом уме не приближался к ним, потому что оттуда слышались стоны: это жаловались души несчастных, застрявших в смоле. Между пляжем и гасиендой тянулся лабиринт пещер, священное место индейцев, внушавшее не меньший страх, чем смоляные лужи. Индейцы не ходили туда из почтения к предкам, а испанцы из-за частых обвалов и из-за того, что внутри было очень легко заблудиться.

Де ла Вега поселил при своем имении несколько семей индейцев и метисов, пометил свой скот и решил выводить породистых лошадей, для чего привез из Мехико несколько великолепных животных. В свободное время он построил маленькую мыльную фабрику и посвятил себя поискам совершенного способа копчения мяса с перцем. Дон Алехандро старался получить сухое, но вкусное мясо, которое могло бы храниться в течение месяцев. Этот эксперимент поглощал его время, кухня дымила, как вулкан, ветер уносил дым в море, сбивая с толку китов. Де ла Вега рассчитал, что, достигнув верного соотношения между хорошим вкусом и жесткостью мяса, он сможет продавать свой продукт в казармы и на корабли. Ему казалось ужасным расточительством использовать шкуры и жир скота, теряя горы хорошего мяса.

Пока ее супруг растил коров, овец и коней на ранчо, управлял поселком и вел дела с торговыми кораблями, Рехина старалась улучшить жизнь индейцев на гасиенде. Она не разделяла интересов местного общества и с олимпийским спокойствием встречала сплетни. Люди шептались об угрюмом и высокомерном нраве Рехины, о ее более чем сомнительном происхождении, о пристрастии к бешеным скачкам верхом и купанию нагишом. Высший свет поселка, который к тому времени сократил свое имя и стал называться просто Лос-Анхелес, был расположен без колебаний принять протеже Фахесов, но она сама игнорировала его. Роскошные платья, в которые Рехину наряжала Эулалия де Кальис, стали добычей моли. Женщине было куда удобнее ходить босой, в грубой одежде неофитов. Дни Рехины походили один на другой. По вечерам, ожидая возращения Алехандро, она мылась, закручивала свою пышную гриву в узел и надевала простое, скромное платье. Муж Рехины, слепой, как все влюбленные, и слишком занятый своими делами, не замечал перемен в ее настроении; он желал видеть свою жену счастливой, но никогда не спрашивал ее, так ли это, опасаясь услышать отрицательный ответ. Де ла Вега приписывал странности своей жены ее неопытности — ведь она только что вышла замуж — и замкнутому характеру. Он предпочитал не вспоминать, что сеньора с хорошими манерами, сидящая с ним за одним столом, была тем самым воином в боевой раскраске, который несколько лет назад напал на миссию Сан-Габриэль. Он верил, что материнство окончательно излечит его супругу от дурных наклонностей, но, несмотря на долгие и частые любовные игры в кровати под балдахином, желанный первенец появился лишь в 1795 году.

Беременность сделала Рехину еще более молчаливой и дикой. Она совсем перестала одеваться и причесываться по-европейски, сославшись на то, что в ее положении это неудобно. Женщина купалась в море с дельфинами, без числа приплывавшими спариваться около берега, вместе с юной неофиткой по имени Ана, которую падре Мендоса прислал из миссии. Девушка также ожидала ребенка, но у нее не было мужа, и она упорно отказывалась признаться, кто ее соблазнил. Миссионер не хотел, чтобы отступница подавала индейцам дурной пример, но был слишком добр, чтобы выгнать девушку из миссии, и в конце концов отдал ее в услужение семье де ла Вега. Молчаливое сообщничество, возникшее между Рехиной и Аной, пошло на пользу обеим: одна приобретала компанию, а другая защиту. Это Ана предложила купаться в круге священных дельфинов, приносивших мир и покой. Благородные животные понимали, что обе женщины беременны, и, проплывая, терлись о них своими большими бархатистыми телами, чтобы придать им силу и мужество в момент родов.

В мае того же года Ана и Рехина произвели на свет младенцев. Это произошло на знаменитой неделе пожаров, отмеченной в хрониках поселка Лос-Анхелес как время самого большого бедствия со дня его основания. Леса и сухие пастбища горели каждое лето. Это было не страшно, огонь уничтожал засохший репейник, расчищая место для нежных побегов следующей весны, но в том году пожары начались слишком рано и, как утверждал падре Мендоса, явились карой Божьей за грехи колонистов. Пламя охватило несколько ранчо, разрушая на своем пути постройки и поглощая скот, который не успел убежать. В воскресенье ветер переменился, и огонь остановился в четырех лигах от гасиенды де ла Веги, что было истолковано индейцами как превосходное предзнаменование для двух малышей, родившихся в доме.

Дух дельфинов помог родить Ане, но не Рехине. Юная индианка произвела на свет дитя спустя четыре часа, сидя на корточках на расстеленном на полу одеяле, при помощи одной лишь девушки-подростка с кухни. Рехина рожала двое суток и стойко переносила страдания, сжимая зубами кусок дерева. Потеряв терпение, Алехандро де ла Вега велел позвать единственную на весь Лос-Анхелес повитуху, но та ничего не смогла сделать, потому что плод у Рехины в утробе лежал поперек, а сил тужиться у нее не осталось. Тогда Алехандро обратился к падре Мендосе, который из всех, кого он знал, лучше всего годился на роль врача. Миссионер велел слугам читать розариум[8], окропил Рехину святой водой и приготовился извлечь младенца руками. Благодаря своей решительности он смог вслепую поймать ребенка за ноги и без промедления вытащил его на свет, потому что время поджимало. Младенец родился синим и с пуповиной, обмотанной вокруг шеи, но при помощи молитв и шлепков падре Мендоса заставил его дышать.

— Как мы его назовем? — спросил он, положив ребенка на руки отца.

— Алехандро, как меня, моего отца и деда, — сказал тот.

— Его будут звать Диего, — вмешалась Рехина, измученная лихорадкой и не прекращавшимся кровотечением.

— Почему Диего? В семье де ла Вега никого так не звали.

— Потому что это его имя, — ответила она. Алехандро видел долгие страдания жены и больше всего на свете страшился потерять ее. Он понимал, что женщина обессилела от потери крови, и не стал возражать ей. Уж если на ложе агонии она избрала это имя для своего первенца, значит, на то были веские основания. Де ла Вега позволил падре Мендосе крестить новорожденного тотчас же, потому что малыш казался очень слабым, как и его мать, и подвергался риску попасть в лимб, если бы умер, не успев воспринять святое таинство.

Рехина оправлялась от тяжких родов несколько недель и смогла поправиться только благодаря своей матери, Белой Сове, которая явилась в гасиенду босая, с мешком лекарственных трав на плече, когда в доме уже готовили большие восковые свечи для погребения. Индейская целительница не видела свою дочь в течение семи лет, с тех пор, как индейцы подняли мятеж. Алехандро объяснил внезапное появление своей тещи туземной почтой, тайну которой белые не смогли раскрыть. Посланец, отправленный из крепости Монтеррей, две недели загонял коня, чтобы достичь Верхней Калифорнии, но, когда весть прибывала туда, выяснялось, что индейцы получили ее на десять дней раньше при помощи магии. Другого объяснения тому, что никем не званная знахарка появилась именно тогда, когда была нужнее всего, не находилось. Белая Сова никому не сказала ни слова. Это была высокая, сильная, красивая женщина около сорока лет, закаленная солнцем и работой. У нее было молодое лицо, медовые глаза, как у дочери, а на лоб падала непокорная прядь цвета дыма, которой женщина была обязана своим именем.

Белая Сова вошла в дом без приглашения, оттолкнула Алехандро де ла Вегу, который намеревался узнать, кто она такая, не задерживаясь, прошла запутанными коридорами и оказалась у постели своей дочери. Назвав ее индейским именем, мать заговорила с ней на языке их предков, и умирающая открыла глаза. Затем знахарка извлекла из своего мешка целебные травы, вскипятила их в котле на жаровне и дала больной выпить. Дом наполнился запахом шалфея.

Между тем Ана по доброй воле приложила к груди сына Рехины, который плакал от голода; так Диего и Бернардо начали жизнь на одних руках, питаясь одним молоком. И сделались братьями до конца своих дней.

Когда Белая Сова убедилась, что ее дочь может подняться на ноги и способна есть без тошноты, она сложила свои травы и пожитки в мешок, бросила взор на Диего и Бернардо, спавших бок о бок в одной колыбели, не выказав ни малейшего желания узнать, который из двоих ее внук, и ушла не попрощавшись. Алехандро де ла Вега воспринял ее уход с величайшим облегчением. Он был благодарен теще за спасение Рехины от верной смерти, но предпочитал находиться от нее подальше. Рядом с этой женщиной он чувствовал себя неловко, и, кроме того, индейцы на ранчо стали проявлять неслыханную дерзость. По утрам они являлись на работу с разрисованными лицами, по ночам танцевали, как сомнамбулы, под мрачные звуки окарин[9], а днем игнорировали приказы хозяина, словно перестали понимать по-испански.

Нормальная жизнь возвращалась на гасиенду но мере того, как восстанавливалось здоровье Рехины. Следующей весной все, кроме Алехандро де ла Веги, забыли, что она стояла одной ногой в могиле. Не нужно было медицинских познаний, чтобы догадаться, что больше детей у нее не будет. Осознав это, Алехандро начал невольно отдаляться от жены. Он мечтал о большой семье, как у других знатных людей в округе. Один из его друзей произвел на свет тридцать шесть законных детей, не считая незаконнорожденных, которым не было числа. Двадцать от первого брака в Мехико и шестнадцать от второго, последние пятеро родились в Калифорнии с разницей в один год. Страх за единственного сына, который мог умереть, не начав ходить, как многие дети в округе, лишил Алехандро сна. У него появилась привычка молиться вслух, преклонив колени у колыбельки своего сына и призывая к нему защиту небес. В такие минуты Рехина стояла за дверью, скрестив руки на груди, и бесстрастно наблюдала за коленопреклоненным супругом. В такие моменты она думала, что ненавидит его, но в постели тепло и запах близости на несколько часов примиряли их. На рассвете Алехандро одевался и спускался вниз, в свой кабинет, где индианка подавала ему шоколад, горький и пряный, как он любил. Он начинал свой день, встречался с управляющим, чтобы отдать распоряжения, касающиеся ранчо, и тотчас принимался за многочисленные обязанности алькальда. Супруги проводили дни порознь, занятые своими делами, и встречались только на закате. Летом они ужинали на террасе, среди бугенвиллий, пока музыканты играли их любимые песни; зимой ужин подавали в зале для шитья, где никто никогда не пришил ни одной пуговицы.

Часто Алехандро оставался ночевать в Лос-Анхелесе, задержавшись на празднике или за картами с другими помещиками. Танцы, карточные игры, выступления музыкантов и дружеские вечеринки происходили в городке каждый день, других дел у общества не было, не считая спортивных занятий на свежем воздухе, которым равно предавались и женщины, и мужчины. Рехина никогда не участвовала ни в чем подобном, она была одинокой душой и не доверяла испанцам, кроме мужа и падре Мендосы. Женщина никогда не сопровождала Алехандро в его поездках и ни разу не поднялась на борт корабля, где торговали контрабандой. По меньшей мере один раз в год Алехандро отправлялся в Мехико по делам. Эти отлучки обычно длились пару месяцев; он возвращался из них нагруженный подарками и новыми идеями, которые оставляли его супругу равнодушной.

Рехина возобновила долгие конные прогулки, теперь с сыном в корзине, привязанной за спиной, и потеряла всякую склонность к домашним делам, перепоручив их Ане. Она снова стала посещать индейцев, даже тех, что жили на других ранчо, чтобы выслушивать жалобы и по возможности облегчать их долю: Покорив индейские племена и разделив их земли, белые установили систему обязательного служения, мало чем отличавшуюся от рабства. Все индейцы были подданными короля Испании и теоретически пользовались узаконенными правами. На практике они жили в нищете, трудились в обмен на еду, питье, табак и позволение разводить домашних животных. В основном владельцы ранчо были добродушными патриархами, занятыми больше своими удовольствиями и страстями, чем землей и пеонами, но иногда встречался кто-нибудь с дурным нравом, и тогда индейцы голодали или страдали от плетей. Жители миссий тоже оставались бедняками, они жили в круглых хижинах, сделанных из жердей и соломы, работали от зари до зари и полностью зависели от миссионеров. Алехандро де ла Вега старался быть хорошим правителем, но и он не мог постоянно выполнять просьбы Рехины помочь индейцам. Тысячу раз он объяснял жене, что не в состоянии требовать от других помещиков, чтобы они обращались со своими индейцами так же, как он. Это посеяло бы раздоры среди колонистов.

Падре Мендоса и Рехина, объединенные стремлением защитить индейцев, в конце концов подружились; священник простил индианке нападение на миссию, а она была благодарна ему за то, что он помог Диего появиться на свет. Власть предержащие не связывались с ними, потому что миссионер обладал моральным авторитетом, а женщина была супругой алькальда. В тех случаях, когда Рехина начинала одну из своих кампаний, она одевалась как испанка, стягивала волосы в строгий узел, вешала на грудь аметистовый крест и садилась в элегантную прогулочную карету, подарок своего мужа, а отважную кобылу, на которой привыкла ездить без седла, оставляла дома. Помещики принимали Рехину сухо, она не принадлежала к их кругу. Ни один ранчеро не мог позволить себе иметь недостойных предков, все ратовали за подлинные испанские корни, белую расу и чистоту крови. Они не прощали Рехине того, что так восхищало в ней падре Мендосу: упорное нежелание скрывать свое происхождение. Удостоверившись, что жена алькальда наполовину индианка, испанские колонисты отвернулись от нее, но никто не отважился выказать презрение ей в лицо из уважения к положению и состоянию ее мужа. Они продолжали приглашать чету де ла Вега на дружеские вечеринки и фанданго, поскольку не сомневались, что Алехандро придет один.

Де ла Вега, поглощенный управлением гасиендой и разбором бесконечных тяжб между колонистами, не мог уделять семье слишком много времени. По вторникам и четвергам он отправлялся в Лос-Анхелес, чтобы исполнять почетные, но весьма утомительные обязанности алькальда, отказаться от которых ему не позволяло чувство долга. Дон Алехандро не был алчным и не слишком любил власть. Прирожденный лидер, он тем не менее не отличался дальновидностью. Решая имущественные дела, де ла Вега не раз прибегал к опыту своих предков, хотя то, что подходило Испании, не всегда годилось для Верхней Калифорнии. Больше всего на свете набожный католик и настоящий идальго дорожил семейной честью. Дона Алехандро беспокоило, что Диего чересчур привязан к матери, проводит слишком много времени среди индейской челяди и называет Бернардо своим братом. Дон Алехандро опасался, что из его наследника не вырастет настоящего помещика. Однако заняться воспитанием сына ему было недосуг. Де ла Вега всей душой желал защитить малыша и сделать его счастливым. Он сам страшился своей любви к сыну, слишком острой, даже болезненной. Дон Алехандро мечтал, что его мальчик вырастет настоящим де ла Вегой, добрым христианином, отважным воином и верным слугой короля. Он накопит богатство, которое не снилось ни одному из его предков, и станет владеть плодородными землями в цветущем, благодатном краю, совсем не похожем на испанские владения семейства де ла Вега. У Диего будет больше коров, овец и свиней, чем у самого царя Соломона, он выведет лучших бойцовых быков и самых прекрасных вороных коней, превратится в самого влиятельного человека в Верхней Калифорнии и в один прекрасный день станет губернатором. Но все это будет потом, а сначала мальчику нужно получить хорошее образование в Испании, в университете или военной школе. Дон Алехандро надеялся, что, когда придет время отправить сына учиться, в Европе станет спокойнее. Мира в Старом Свете никогда толком не наступало, но в последнее время европейцы, казалось, окончательно утратили здравый смысл. Доходившие до Америки вести были одна тревожнее другой. Де ла Вега делился своими опасениями с Рехиной, но она не собиралась отправлять сына за море и потому не слишком тревожилась. Мир индианки составляло пространство, которое она могла объехать верхом, а проблемы Франции нисколько ее не волновали. Муж рассказал Рехине, что в 1793 году, как раз когда они поженились, короля Людовика XVI обезглавили в Париже на глазах кровожадной черни. Друг Алехандро Хосе Диас, капитан корабля, подарил ему миниатюрную копию гильотины. Де ла Вега с помощью этой страшной игрушки обрубал концы сигар, мимоходом рассказывая, как летели головы французской знати. По его убеждению, чудовищные события во Франции могли окончательно повергнуть Европу в хаос. Рехина же подумала, что, будь у индейцев такая машина, белые стали бы относиться к ним с большим уважением. Однако у нее хватило такта не делиться подобными соображениями с мужем. Их и так разделяло слишком многое. Рехина сама удивлялась тому, насколько изменилась. Глядя в зеркало, вместо прежней Тойпурнии она видела незнакомую женщину с суровым взглядом и сжатыми губами. Жизнь среди белых сделала индианку мудрой и скрытной; она редко противостояла мужу открыто, предпочитая действовать за его спиной. Алехандро де ла Вега не подозревал, что его жена говорит с Диего на своем языке, и был неприятно удивлен тем, что первые слова, которые произнес малыш, были индейскими. Алькальд пришел бы в ужас, если бы узнал, что Рехина пользуется каждой его отлучкой, чтобы вместе с сыном навестить своих соплеменников.

Когда Рехина впервые появилась в индейской деревне с Диего и Бернардо, Белая Сова на время забыла о своих заботах. Половину племени унесли тяжелые болезни, многих мужчин забрали в рекруты. Оставалось не больше двадцати семей, нищавших с каждым днем. Индианка рассказывала мальчишкам мифы и легенды своего народа, омывала их души дымом ритуальных благовоний и водила собирать целебные травы. Едва они стали твердо держаться на ногах и смогли сжать в кулачке палку, она велела мужчинам научить их драться. Заодно они научились ловить рыбу с помощью заостренных прутьев и охотиться. Белая Сова подарила мальчикам целую шкуру оленя, с головой и рогами, чтобы накрываться ею во время охоты. Так они привлекали оленей: ждали, затаившись, пока жертва приблизится, и тогда стреляли из луков. Испанцам удалось добиться от индейцев покорности, но присутствие Тойпурнии заставляло их вспомнить о славном времени восстания. Рехину в племени уважали и немного побаивались, а Диего и Бернардо просто обожали. Их обоих считали сыновьями Тойпурнии.

Белая Сова отвела мальчиков в глубокую пещеру возле гасиенды де ла Веги, научила их читать символы, тысячу лет назад вырезанные на стенах, и объяснила, как по ним ориентироваться. В пещере пролегали Семь Священных Путей, способных привести человека к его собственной душе, поэтому в древние времена молодые люди спускались туда во время обряда инициации, чтобы познать самих себя и обнаружить центр мироздания, в котором зарождалась жизнь. Когда познание происходило, из недр земли вырывалось пламя и долго плясало в воздухе, омывая инициируемого чудесным теплом и светом. Пещеры защищала таинственная сила, и входить в них можно было только с чистыми помыслами.

— А кто войдет туда с дурными намерениями, того пещеры проглотят живьем и потом выплюнут его кости, — сказала Белая Сова. И добавила, что, если кто-то помогает ближним, как повелел Великий Дух, в него может войти благодать Окауе.

— До того как пришли белые, мы часто спускались в эти пещеры, чтобы обрести Окауе, но все это в прошлом, — рассказала Белая Сова.

— Что такое Окауе? — спросил Диего.

— Это пять основных добродетелей: честь, справедливость, доблесть, достоинство и мужество.

— Я хочу обладать ими, бабушка.

— Для этого придется пройти множество испытаний и не плакать, — сухо ответила Белая Сова.

С этого дня Диего и Бернардо начали исследовать пещеры. Сначала они отмечали свой путь, выкладывая на полу камешки, потом научились ориентироваться по рисункам на стенах. Братья изобретали свои собственные обряды, вдохновленные рассказами Белой Совы. Они просили Великого Духа индейцев и Бога падре Мендосы, чтобы на них снизошло Окауе, но никакого пламени из-под земли не появлялось. Как-то раз друзья выкладывали на полу магический круг из тридцати шести камней, как учила бабушка. Когда они сдвинули с места большой круглый камень, который собирались поместить в центр круга, перед ними открылся узкий проход. Щуплый и ловкий Диего забрался в него и обнаружил длинный тоннель шириной в человеческий рост. Вооружившись свечами, кирками и лопатами, братья за несколько недель расширили проход. Однажды Бернардо ударом лопаты вскрыл узкий пролом, откуда проникал дневной свет. К немалому удивлению мальчиков, оказалось, что тоннель ведет точно в огромный камин гостиной дома де ла Веги. Вместо приветствия они услышали глухой бой настенных часов. Спустя много лет Диего узнал, что его мать специально решила построить дом поближе к священным пещерам.

Братья укрепили известковые стены тоннеля досками и камнями и приделали к выходу из него маленькую дверцу, замаскировав ее в кирпичной кладке камина. Камин, такой большой, что в нем поместилась бы корова, располагался в гостиной, никогда не видевшей гостей и служившей де ла Веге чем-то вроде кабинета. Неудобная и грубая мебель, словно на продажу, выстроилась вдоль стены, собирая пыль и впитывая прогорклый запах жира. Огромная картина на стене изображала худого и оборванного святого Антония, поправшего дьявола. Такие страшилища были в большой моде, их специально заказывали в Испании. На почетном месте помещались жезл и мантия алькальда, которые хозяин дома использовал на официальных церемониях. Среди обязанностей городского головы были и важные дела, например проектирование улиц, и сущие пустяки вроде запрета на исполнение серенад. Если бы этот вопрос оставили на усмотрение влюбленных сеньорит, поселок лишился бы ночного сна. С потолка свисала разлапистая железная люстра, но ни у кого не хватало терпения зажигать на ней все сто пятьдесят свечей, и гостиную обычно освещали простые масляные лампы. Камин никогда не топили, хотя несколько бревен всегда были наготове. Диего и Бернардо полюбили возвращаться с купания подземным ходом и, словно призраки, появляться из темного жерла камина. Они поклялись, что будут хранить свою тайну и станут входить в пещеру только с добрыми намерениями, чтобы в один прекрасный день обресхи Окауе.

Пока Белая Сова заботилась о том, чтобы мальчики не забывали своих туземных корней, Алехандро де ла Вега старался воспитать Диего настоящим идальго. Однажды из Европы прибыли подарки от Эулалии де Кальис. Педро Фахес скоропостижно скончался в Мехико, не выдержав очередной истерики своей жены. Он свалился, как мешок, к ее ногам, навсегда наградив супругу угрызениями совести. Лишь овдовев, Эулалия поняла, как сильно была привязана к покойному супругу. Никто не смог бы заменить ей покойного мужа, храброго воина, охотника на медведей, единственного человека, который не покорился ей. При жизни супруга Эулалия не питала к нему особой нежности, но, увидев его в гробу, ощутила острую боль, которая уже не отпускала ее, лишь немного притупляясь с годами. Наконец, устав плакать, она последовала совету друзей и духовника и вместе с сыном вернулась в Барселону, надеясь на поддержку своих могущественных родственников. Время от времени она писала своей бывшей подопечной Рехине письма на бумаге с вытесненным золотом фамильным гербом. В одном из писем Эулалия сообщила, что ее маленький сын умер во время эпидемии и она осталась совсем одна. Присланные подарки были довольно потрепаны, ведь им пришлось пересечь множество морей, прежде чем достигнуть Лос-Анхелеса. Рехина получила модные наряды, башмаки на каблуках, шляпы с перьями и украшения, которые она почти не носила. Алехандро де ла Веге предназначались черный плащ, подбитый шелком, с толедскими пуговицами из чеканного серебра, несколько бутылок лучшего испанского хереса, набор дуэльных пистолетов, инкрустированных перламутром, итальянский кинжал и «Трактат о фехтовании и справочник дуэлянта» маэстро Мануэля Эскаланте. Как объяснялось на первой странице, это было собрание «последних наставлений участникам поединков на шпагах и кинжалах».

Эулалия де Кальис не могла бы придумать лучшего подарка. Алехандро де ла Вега очень давно не практиковался в фехтовании, но благодаря учебнику мог освежить свои навыки и приступить к обучению сына. Для Диего заказали кинжал, стеганые доспехи и миниатюрную маску. Алехандро завел обычай тренироваться с ним по два часа в день. У мальчика обнаружились недюжинные способности к фехтованию, однако, к большому огорчению отца, он не воспринимал занятий всерьез, считая их новой увлекательной игрой. Алехандро беспокоила чрезмерная привязанность Диего к своему молочному брату, которая казалась ему проявлением слабости и неуместного мягкосердечия. Де ла Вега тепло относился к Бернардо, который родился у него на глазах, и выделял его среди других индейцев, но при этом не забывал о сословных и расовых различиях. Алькальд верил, что эти различия даны Богом, чтобы спасти землю от хаоса. Взять хотя бы Францию, в которой революция перевернула все вверх дном. В этой стране все различия стерлись, было непонятно, что к чему, и власть переходила из рук в руки, как монета. Алехандро молился, чтобы ничего подобного не произошло в Испании. Он понимал, что династия бездарных монархов неотвратимо толкает страну в пропасть, но никогда не ставил под сомнение божественную сущность монархии и не сомневался в абсолютном превосходстве своей расы, нации и веры. Де ла Вега полагал, что Бернардо и Диего не равны от рождения, и чем скорее они это поймут, тем лучше. Бернардо легко смирился с таким положением вещей, но Диего подобные разговоры доводили до слез. Рехина не собиралась покоряться мужу и продолжала привечать Бернардо как собственного сына. В ее племени один человек мог превзойти другого не происхождением, а лишь мудростью или храбростью, а говорить, кто из двух мальчишек отважней или умнее, было рано.

Диего и Бернардо расставались только на ночь, когда каждый из них укладывался спать рядом со своей матерью. Одна и та же собака покусала их, их жалили пчелы из одних и тех же ульев, они одновременно переболели корью. Когда одному из них случалось напроказить, никто не давал себе труда выявить виновного; обоих бок о бок раскладывали на лавке и прописывали одинаковое число розог, а они мужественно терпели справедливое наказание. Все, кроме Алехандро де ла Веги, считали мальчиков братьями: они не только были неразлучны, но и очень походили друг на друга. Солнце одинаково опалило их кожу, так что она стала смуглой, будто древесная кора, Ана шила им одинаковые льняные штаны, Рехина стригла их волосы на индейский манер. Нужно было присмотреться внимательнее, чтобы увидеть, что у Бернардо благородные черты индейца, а Диего — высокий и тонкий, с материнскими глазами цвета карамели. Братья учились фехтовать согласно указаниям маэстро Эскаланте, управляться с кнутом и лассо, висеть на карнизе вниз головой, зацепившись ступнями, словно летучие мыши. Индейцы научили их нырять на глубину, чтобы отрывать моллюсков от скал, подолгу выслеживать добычу, мастерить луки и стрелы, терпеть боль и усталость без всяких жалоб.

Алехандро де ла Вега брал мальчиков на родео, и они, вооружившись лассо, помогали ему клеймить скот. Это была единственная хозяйственная обязанность идальго, скорее забава, чем тяжелый труд. На родео собирались все окрестные помещики со своими детьми, колонисты-скотоводы и индейцы. Животных окружали, разделяли на группы и ставили на них клейма, которые затем регистрировали в книге, чтобы избежать неразберихи и воровства. Тогда же забивали скот, сдирали шкуры, солили мясо и заготавливали жир. Королями родео были нукеадоры, знаменитые наездники, способные на полном скаку убить быка ударом кулака в затылок. Контракт с ними заключали заблаговременно, на год вперед. Нукеадоры приезжали из Мехико и с американских пастбищ на специально обученных конях, вооруженные длинными обоюдоострыми кинжалами. Когда быки падали наземь, на них набрасывались обдирщики, способные за несколько минут целиком снять шкуру. Затем за дело принимались резчики мяса и напоследок индианки, которым предстояло собрать жир, перетопить его в огромных котлах и перелить в бурдюки из бычьих пузырей или кишок. Заодно женщины дубили кожи, стоя на коленях и выскребая их заостренными камнями. Животные бесились от запаха крови, и ни разу не обошлось без того, чтобы быки не выпотрошили нескольких коней или не подняли на рога какого-нибудь бедолагу. Вообразите огромные стада, вздымающие на бегу клубы пыли! Публика не спускала восхищенных глаз со скотоводов в белых шляпах, которые ловко сидели верхом на своих скакунах, над головами у них плясали лассо, а на поясах сверкали кинжалы; хрип поверженного скота сливался с восторженными криками и собачьим лаем; запах выступавшей на бычьих боках пены и пота скотоводов мешался с таинственным ароматом индианок, который навсегда лишал мужчин покоя.

Когда родео кончалось, в поселке на несколько дней воцарялось шумное веселье. Богачи и бедняки, индейцы и белые, молодежь и немногочисленные старики праздновали вместе. Еда и питье были в изобилии; пары танцевали, пока не падали от головокружения, под аккомпанемент выписанных из Мехико музыкантов; петушиные и собачьи бои сменялись схватками быков, медведей и людей. Иные за ночь проигрывали все, что заработали на родео. На третий день падре Мендоса служил мессу. Он хлыстом сгонял пьяниц в церковь и с мушкетом в руке заставлял соблазнителей жениться на обесчещенных девушках, чтобы спустя девять месяцев не возникало скандалов из-за детей неизвестных отцов.

После родео требовалось уничтожить дикие табуны, чтобы освободить пастбища для скота. Диего всегда сопровождал скотоводов, а Бернардо был с ними только раз и долго не мог опомниться от ужасного зрелища. Всадники окружали табун, пугали лошадей выстрелами и собачьим лаем и галопом гнали их к обрыву. Лошади сыпались с кручи сотнями, одни на других, сворачивая себе шеи или ломая ноги при падении. Те, кому повезло, погибали сразу, остальные агонизировали по нескольку дней в туче москитов и зловонии от разлагающегося мяса, привлекавшем медведей и стервятников.

Два раза в неделю Диего посещал миссию Сан-Габриэль, где падре Мендоса давал ему начатки образования. Бернардо неизменно сопровождал брата, и в конце концов падре Мендоса стал допускать его в класс, хотя считал, что знания индейцам не нужны и даже опасны. Образование могло подвигнуть их к бунту. Бернардо был не столь сообразителен, как Диего, но привык брать упорством и ночи напролет твердил уроки, рискуя сжечь себе ресницы в пламени свечи. Его сдержанный, спокойный нрав контрастировал с шумной веселостью Диего. Бернардо преданно следовал за другом во всех его сумасбродных проделках и со смирением принимал наказания. Окрепнув, он стал защищать молочного брата, которого считал особенным человеком, вроде героев сказаний Белой Совы.

Диего, для которого спокойно находиться в помещении было мукой, старался поскорее усвоить урок и вырваться из-под опеки падре Мендосы. Наука влетала ему в одно ухо, и мальчик старался затвердить знания, прежде чем они вылетят через другое. Он ловко скрывал свою рассеянность от падре Мендосы, но, помогая Бернардо, учился и сам. Диего был так же неутомим в играх и проказах, как его брат в учении. После долгих препирательств друзья пришли к соглашению, что Диего будет учить Бернардо, если тот станет тренироваться вместе с ним в обращении с лассо, кнутом и шпагой.

— Не понимаю, зачем учить вещи, которые никогда не пригодятся! — воскликнул Диего однажды, когда провел несколько часов, повторяя одни и те же сатирические куплеты на латыни.

— Все пригодится рано или поздно, — отвечал Бернардо. — Это как шпага. Наверняка я никогда не стану драгуном, но будет не лишним научиться владеть ею.

Мало кто в Верхней Калифорнии умел читать и писать. Миссионеры, по большей части люди крестьянского происхождения, грубоватые и недалекие, по крайней мере знали грамоту. Книг было мало, а в письмах обычно содержались дурные вести, так что никто не торопил священников с их чтением. Однако Алехандро де ла Вега отлично понимал пользу образования и вел отчаянную борьбу за то, чтобы выписать из Мехико учителей. Тогда Лос-Анхелес уже не был бы просто городишком о трех улицах; он превратился бы в настоящий торговый и культурный центр. Столица была слишком далеко, так что и многие административные вопросы решались в Лос-Анхелесе. За исключением военных и крупных помещиков, большинство населения поселка составляли метисы, и наличие образования позволило бы им хоть немного отличаться от индейцев. В поселке уже были арена для корриды и бордель, в котором трудились три метиски и одна пышнотелая мулатка из Панамы, которая брала с гостей вдвое больше, чем ее товарки. Ратуша одновременно служила зданием для судебных заседаний и театром, где обычно представлялись испанские оперетты, моралистические драмы и патриотические действа. На площади Армас, где по вечерам прогуливалась под присмотром матерей холостая молодежь — юноши с одной стороны, девушки с другой, — построили ротонду для оркестра. Гостиницы еще не было; до появления первого постоялого двора оставалось десять лет. Путешественники находили кров в богатых домах, хозяева которых никому не отказывали в своем гостеприимстве; чтобы упрочить торжество прогресса, Алехандро хотел основать еще и школу, но никто не разделял его рвения. Алькальду пришлось построить первую в провинции школу на собственные деньги.

Школа открылась как раз тогда, когда Диего исполнилось девять лет, и падре Мендоса объявил, что научил его всему, что знал сам, за исключением церковных обрядов и экзорцизма. Новая школа представляла собой темный и пыльный, словно карцер, барак, расположенный на углу главной площади. В классной комнате стояла дюжина железных скамеек. На почетном месте, у доски, висел хлыст с семью хвостами. Учитель оказался из тех ничтожных людишек, которых малейшая капля власти делает жестокими бестиями. Диего имел несчастье быть одним из его первых учеников, вместе с горсткой других мальчишек, отпрысков знатнейших семей поселка. Бернардо учиться не позволили, несмотря на мольбы Диего. Алехандро де ла Вегу восхищала тяга мальчика к знаниям, но учитель заявил, что тотчас же попросит расчет, если порог «приличного учебного заведения» перешагнет хоть один индеец. Диего учился прилежно, не из страха перед наказанием, а для того, чтобы передать полученные знания Бернардо.

Среди учеников был один по имени Гарсия, сын испанского солдата и хозяйки таверны, мальчик без особых способностей, жирный, с плоскими ступнями и глуповатой улыбкой, излюбленная жертва учителя и других учеников, которые мучили его непрерывно. Диего, не способный закрыть глаза на такую несправедливость, вступился за толстяка, чем заслужил его собачью преданность.

Из-за работы в поле и миссионерских обязанностей у падре Мендосы не доходили руки поправить поврежденный во время восстания потолок. Тогда индейцев остановил взрыв, который потряс здание до самого фундамента. Всякий раз, вознося гостию, чтобы пресуществить ее во время мессы, священник с тревогой глядел на шаткие балки и говорил себе, что их надо починить, пока не случилось беды, но тут же принимался за другие дела и забывал о своем намерении до следующей мессы. Тем временем термиты постепенно пожирали дерево, и наконец произошло то, чего боялся падре Мендоса. По счастью, большого количества жертв удалось избежать. Это случилось во время одного из многочисленных землетрясений, привычных для края, в котором даже главная река называлась Хесус-де-Лос-Темблорес[10]. Потолок обрушился на одного только падре Альвеара, клирика, который приехал из Перу, чтобы побывать в миссии Сан-Габриэль. Прибежавшие на грохот неофиты тотчас же принялись раскапывать несчастного. Большая балка придавила священника, словно таракана. Перуанцу по всему полагалось отправиться на небеса, ведь он пробыл под обломками слишком долго и почти истек кровью. Однако Бог, по словам падре Мендосы, сотворил чудо, и, когда пострадавшего наконец извлекли из развалин, он все еще дышал. Падре Мендосе хватило одного взгляда, чтобы понять, что его скудные познания в медицине не помогут спасти раненого, даже при поддержке божественного провидения. Он немедленно отправил одного из жителей миссии на поиски Белой Совы. За эти годы падре не раз убеждался в том, что индейцы не зря почитают эту мудрую женщину.

На следующий день Диего и Бернардо прискакали в миссию на чистокровных скаковых конях, которых Алехандро де ла Вега прислал в подарок священнику. Неофиты не отходили от раненого, и мальчики, отведя коней в стойло, стали с любопытством наблюдать за небывалым зрелищем. Происходящее напоминало захватывающий спектакль. Вскоре в миссии появилась Белая Сова. Хотя ее лицо избороздили новые морщины и волосы еще сильней побелели, она очень мало изменилась, это была все та же сильная и вечно молодая женщина, которая десятью годами раньше появилась на гасиенде де ла Веги, чтобы спасти Рехину от смерти. В этот раз она снова несла мешок с целебными травами. Поскольку индианка отказывалась учить испанский, а запас индейских слов у падре Мендосы был очень скудным, Диего предложил себя в качестве переводчика. Раненого положили на стол из необструганных досок, а вокруг сгрудились все обитатели Сан-Габриэля. Белая Сова внимательно исследовала раны пострадавшего, перевязанные падре Мендосой, но не отважилась сшивать их, потому что кости были раздроблены.

Ощупав чуткими пальцами все тело несчастного, целительница огласила свой вердикт:

— Скажи белому, что все можно вылечить, кроме ступни, которая загноилась. Сначала я отрежу ее, затем займусь всем остальным.

Диего перевел, не понижая голоса, ведь падре Альвеара все считали почти покойником, но, услышав диагноз, умирающий широко раскрыл свои горящие глаза.

— Я предпочитаю умереть сразу, ведьма, — сказал он очень твердо.

Белая Сова не обратила на его слова никакого внимания. Падре Мендоса силой разжал больному рот, как делал с детьми, которые отказывались пить молоко, и вставил туда свою знаменитую воронку. Через нее влили пару ложек снадобья цвета ржавчины, которое Белая Сова извлекла из своего мешка. Пока мыли щелочью пилу и готовили тряпки, чтобы сделать перевязку, падре Альвеар погрузился в глубокий сон, от которого очнулся только через десять часов, когда культя уже перестала кровоточить. Белая Сова наложила на остальные раны дюжину швов, намазала больного таинственными мазями и обернула паутиной и бинтами. Падре Мендоса повелел, чтобы неофиты, сменяя друг друга, молились день и ночь без перерыва об исцелении раненого. Такой метод дал результаты. Наперекор всему падре Альвеар поправился достаточно быстро и спустя полтора месяца смог возвратиться на корабле в Перу.

Бернардо ампутация привела в ужас, а Диего куда больше занимало волшебное бабкино снадобье. С тех пор, оказываясь в индейской деревне, он умолял Белую Сову раскрыть ему секрет удивительного зелья, но она всегда отказывалась открывать тайну несмышленому мальчишке, который наверняка стал бы использовать его для каких-нибудь жестоких проделок. Не убоявшись наказания, Диего украл тыкву с сонным эликсиром, поклявшись себе, что не станет ампутировать ближним конечности и постарается использовать зелье для благих целей. Однако, как только в руках у мальчика оказалось сокровище, он тут же начал придумывать новые шалости. Случай опробовать снадобье представился в жаркий июньский полдень, когда братья возвращались домой после купания. Плавание было единственной забавой, в которой сильный, терпеливый и выносливый Бернардо превосходил своего друга. Пока Диего задыхался и изнурял себя, пытаясь плыть навстречу волнам, Бернардо часами поддерживал перемежающийся ритм своего дыхания и движений, отдавшись таинственным потокам с глубины моря. Если приплывали дельфины, они тотчас окружали Бернардо. Так же вели себя кони, даже дикие. Когда никто не отваживался приблизиться к разгорячившемуся жеребенку, к нему осторожно подходил Бернардо, обнимал его и шептал ему на ухо заветные слова, пока животное не успокаивалось. Во всем районе не было никого, кто усмирял бы коней быстрее и лучше, чем этот индейский мальчик. В тот вечер друзья услышали крики Гарсии, которого снова мучили школьные задиры. Их было пятеро, и руководил ими Карлос Алькасар, самый старший и вредный ученик в школе. Мозгов у Алькасара было не больше, чем у клопа, но их вполне хватало, чтобы выдумывать жестокие шалости. На этот раз мальчишки раздели Гарсию, привязали его к дереву и снизу доверху вымазали медом. Толстяк визжал как резаный, а пятеро палачей зачарованно наблюдали за тучей москитов и вереницей муравьев, готовых атаковать жертву. Оценив ситуацию, Диего и Бернардо поняли, что находятся в явном меньшинстве. Они не могли драться с Карлосом и его сторонниками, а позвать на помощь было бы трусостью. Диего, улыбаясь, подошел к одноклассникам, а за его спиной Бернардо стискивал зубы и кулаки.

— Что вы делаете? — спросил он, как если бы это не было очевидно.

— Ничего такого, что касалось бы тебя, идиот, если только не хочешь кончить так же, как Гарсия, — ответил Карлос. Раздался дружный хохот всей банды.

— Мне вообще-то все равно, но я думал использовать толстяка как приманку для медведя. Было бы жаль потратить столь прекрасный жир на муравьев, — сказал Диего безразлично.

— Медведя? — хрюкнул Карлос.

— Меняю Гарсию на медведя, — пообещал Диего с томным вздохом, ковыряя палочкой ногти.

— Где ты собираешься взять медведя? — спросил палач.

— Это моя забота. Я собираюсь привести его живым и с сомбреро на голове. Я могу подарить его тебе, Карлос, если ты хочешь, но для этого мне нужен Гарсия, — объявил Диего.

Мальчишки вполголоса посовещались, пока Гарсия исходил холодным потом, а Бернардо чесал в затылке, полагая, что на этот раз Диего переоценил свои силы. Способ ловли живых медведей для корриды требовал сил, сноровки и добрых коней. Несколько опытных верховых набрасывали на зверя лассо и тащили его за собой, а охотник, служивший приманкой, шел впереди, дразня зверя. Так медведя приводили к загону. Такая забава могла обойтись слишком дорого. Случалось, что медведь, способный обогнать любого коня, вырывался и бросался на охотников.

— Кого возьмешь с собой? — спросил Карлос.

— Бернардо.

— Этого неотесанного индейца?

— Мы с Бернардо сделаем это вдвоем, как только получим Гарсию в качестве наживки, — сказал Диего.

На том и порешили. Диего и Бернардо развязали Гарсию и помогли ему умыться в реке.

— Как же мы поймаем живого медведя? — спросил Бернардо.

— Пока еще не знаю, нужно подумать, — ответил Диего, и его брат ни на миг не усомнился, что тот найдет решение.

Остаток недели мальчики провели, готовясь к небывалой проделке. Найти медведя было несложно, они дюжинами бродили у скотобоен, привлеченные запахом мяса, но двое мальчишек едва ли смогли бы справиться даже с одним самцом, не говоря уж о медведице с детенышами. Значит, надо было искать одинокого медведя, из тех, что шатались по лесам в это время года. Гарсия сказался больным и несколько дней не выходил из дома, но Диего и Бернардо забрали его с собой, заявив, что если он не пойдет, то снова попадет в лапы Алькасара и его компании. Диего в шутку сказал, что Гарсии и вправду придется стать приманкой, но, увидев, как у толстяка дрожат коленки, братья сжалились и посвятили его в детали своего плана.

Трое мальчишек объявили своим матерям, что отправляются в миссию на праздник святого Иоанна. Они выехали очень рано, в повозке, которую тянула пара старых мулов. Гарсия был ни жив ни мертв от страха, Бернардо нервничал, Диего беззаботно насвистывал. Вскоре друзья оставили позади гасиенду, свернули с главной дороги и начали углубляться в лес тропой Астильяс, которую индейцы считали заколдованной. Старые мулы тащились по неровной дороге очень медленно, и мальчики успевали ориентироваться по следам на земле и царапинам на коре деревьев. Они приближались к лесопилке Алехандро де ла Веги, на которой заготавливали древесину для строительства и починки кораблей, когда крики мулов сообщили им о появлении медведя. Все лесорубы отправились на праздник, и вокруг не было видно ни души. На земле валялись пилы и топоры, вокруг грубо сколоченных козел были сложены штабеля дров. Мальчишки распрягли мулов и под уздцы отвели их к сараю, в безопасное место; потом Диего и Бернардо продолжили устанавливать сеть, пока Гарсия наблюдал за ними, стараясь держаться поближе к мулам. Он привез с собой обильный полдник и не переставая нервно жевал с тех пор, как вышел из дома. Окопавшись в своем убежище, толстяк наблюдал, как братья укрепляют веревки на самых толстых ветвях двух деревьев, ставят силки, натягивают на ветки оленью шкуру. Под шкурой они спрятали свежую крольчатину и ком жира, пропитанный усыпляющим снадобьем. Затем друзья отправились в барак разделить с Гарсией полдник.

Приятели приготовились к долгому ожиданию, но очень скоро на поляне показался медведь, привлеченный криками мулов. Это был старый, довольно большой самец. Издалека зверь напоминал гору жира, обтянутую темной шкурой, но двигался он стремительно, даже изящно. С виду медведь выглядел очень кротким, но мальчишки знали, на что способен этот зверь, и молились, чтобы ветер не донес до него запах людей и мулов. Если бы медведь бросился на барак, дверь не выдержала бы. Сделав несколько кругов по поляне, зверь заметил оленью шкуру. Он поднялся на задние лапы и задрал кверху передние, и тогда мальчики смогли видеть его целиком. Они имели дело с гигантом восьми футов в высоту. Медведь испустил ужасный рык, угрожающе замахал в воздухе лапами и бросился всей своей непомерной тушей на приманку, подмяв хрупкую конструкцию. Зверь рухнул на землю, но тотчас же опомнился и поднялся. Он снова бросился на фальшивого оленя, раздирая его когтями, вытащил спрятанное мясо и сожрал в два укуса. Зверь разорвал шкуру в поисках более основательной пищи и, ничего не обнаружив, снова поднялся на задние лапы, сконфуженный. Он сделал шаг вперед и угодил прямиком в силки, приведя в движение сеть. Веревки натянулись, и медведь повис вниз головой между двух деревьев. Мальчишки отметили краткий триумф победным криком, но совершенно напрасно, потому что ветви не выдержали тяжелую тушу. Перепуганные охотники забаррикадировались в сарае вместе с мулами, лихорадочно пытаясь отыскать хоть какое-нибудь оружие, а снаружи оглушенный медведь, сидя на земле, старался освободить из силка правую лапу. Он долго дергался, с каждым разом все сильнее запутываясь и злясь, но так и не смог развязаться и двинулся вперед, волоча за собой сломанную ветку.

— Что теперь? — спросил Бернардо с деланным спокойствием.

— А теперь подождем, — ответил Диего.

Гарсия потерял голову и начал орать благим матом. По его штанам расползалось темное пятно. Бернардо бросился на толстяка и зажал ему рот, но было уже поздно. Медведь услышал их. Он повернулся к сараю и несколько раз ударил лапами в дверь, заставив хрупкое сооружение трястись так, что доски стали обваливаться с потолка. К счастью, зверь был оглушен падением с дерева, а волочившаяся за ним ветка мешала медведю двигаться. В последний раз ударив по двери, он, покачиваясь, направился в лес, но не смог далеко уйти, потому что ветка застряла между штабелями дров, словно якорь. Вскоре грозный рык перешел в недовольное ворчание и постепенно стих.

— А что теперь? — снова спросил Бернардо.

— А теперь нужно втащить его на повозку, — объявил Диего.

— Ты с ума сошел? Нам отсюда не выбраться! — воскликнул Гарсия, распространявший вокруг себя зловоние от обмаранных штанов.

— Я не знаю, сколько он проспит. Он очень большой, а бабушкино снадобье, надо полагать, рассчитано на человека. Нужно торопиться, а то медведь проснется, и мы пойдем на жаркое, — приказал Диего.

Бернардо, как всегда, последовал за ним, не задавая вопросов, а насмерть перепуганный Гарсия остался сидеть в луже собственных нечистот. Братья нашли медведя недалеко от сарая: он валялся на спине, сраженный мощным ударом наркотика. Согласно первоначальному плану, зверь должен был заснуть вниз головой, чтобы под него можно было подогнать повозку, но теперь гиганта нужно было поднимать на руках. Мальчишки потыкали его издали палками и, убедившись, что он не двигается, отважились приблизиться. Зверь был старше, чем они думали: у него недоставало двух когтей на одной лапе, было сломано несколько зубов, а его шкура пестрела проплешинами и старыми шрамами. Смрадное дыхание медведя ударило мальчишкам в лицо, но они не отступили и продолжали связывать ему лапы и морду. Сначала они старались соблюдать осторожность, но, убедившись, что зверь не просыпается, стали спешить. Когда медведь был крепко-накрепко связан, братья отправились за перепуганными мулами. Бернардо негромко поговорил с ними, и животные успокоились. Убедившись, что медведь не опасен, к друзьям робко приблизился Гарсия, но он трясся от ужаса и так вонял, что его отправили мыться и стирать штаны в ручье. Диего и Бернардо использовали способ, которым скотоводы обычно поднимали бочки: наклонив повозку, закрепили на ней две веревки, пропустили их под животным, протянули поверх повозки с противоположной стороны, а затем привязали концы веревок к мулам и заставили их тянуть. Втащить медведя волоком не удалось, и охотникам пришлось перекатывать его с боку на бок. Братья окончательно выбились из сил, но достигли своей цели. Тогда мальчики стали обниматься, прыгая как сумасшедшие, отчаянно гордясь собой. Они запрягли мулов в повозку и направились обратно в поселок, но сначала Диего принес горшок со смолой, добытой неподалеку от его дома, и приклеил зверю на голову мексиканское сомбреро. Друзья совсем обессилели, взмокли от пота и пропитались зловонием зверя; Гарсия все еще трясся от страха, едва держался на ногах, пах нечистотами и дрожал в мокрой одежде. Охота заняла почти весь день, но, когда мулы ступили на тропу Астильяс, до полной темноты оставалась еще пара часов. Друзья достигли Камино Реаль, как раз когда стемнело; теперь мулы шли, повинуясь инстинкту, а медведь недовольно сопел в плену веревок. Он очнулся от глубокого сна, но ничего не соображал.

В Лос-Анхелес мальчики вошли глубокой ночью. При свете масляных фонарей они развязали медведю задние лапы, оставив передние и морду связанными, и дразнили зверя, пока он не выпрыгнул из повозки и не встал на задние лапы, все еще пошатываясь, но с прежней яростью. Друзья стали созывать людей, и из домов тотчас начали высовываться любопытные с факелами и фонарями. Улица наполнилась людьми, восхищенными небывалым зрелищем: Диего де ла Вега вел на веревке огромного медведя с сомбреро на голове, который переваливался с боку на бок, а Бернардо и Гарсия подталкивали его сзади. Аплодисменты и восторженные крики продолжали звучать в ушах трех мальчиков в течение нескольких недель. Времени у них было в избытке, чтобы осознать все безрассудство своего поступка и оправиться от заслуженного наказания, но ничто не могло омрачить блестящей победы. Карлос и его сообщники им больше не досаждали.

Легенда о медведе, приукрашенная до невозможности, долго переходила из уст в уста, со временем пересекла Берингов пролив вместе с торговцами мехами и достигла России. Диего, Бернардо и Гарсия не избежали розог, но никто не мог оспорить их победу. О дурманном снадобье друзья благоразумно умолчали. Их трофей поместили в загон для скота, и зеваки кидали в него камнями. Вскоре для него подобрали лучшего быка и назначили день корриды, но Диего и Бернардо сжалились над пленным зверем и в ночь перед схваткой выпустили его на свободу.

В октябре, когда разговоры о медведе еще не стихли, на поселок напали пираты. Они незаметно приблизились к берегу на бригантине, снабженной четырьмя легкими пушками. Пираты шли из Южной Америки в сторону Гавайских островов, но ветер заставил их отклониться от курса и в конце концов пригнал к Верхней Калифорнии. Пираты охотились на корабли, перевозившие из Америки сокровища, которые должны были осесть в ларцах испанского короля. Они редко занимались грабежом на суше, потому что крупные города могли постоять за себя, а прочие были чересчур бедны. Однако на этот раз все было по-другому. Пираты плавали целую вечность, от них отвернулась удача, пресная вода кончалась, и команда потихоньку зверела. Капитан решил наведаться в Лос-Анхелес, хотя не ожидал найти там ничего, кроме съестных припасов и развлечений для своих парней. Сопротивления пираты не боялись: бригантину надолго опережала кровавая слава ее команды, которую сами разбойники с готовностью поддерживали. Говорили, что они режут людей на куски, потрошат беременных женщин, нанизывают детей на крюки и вешают на мачты, как трофеи. Пиратам была на руку такая репутация. Стоило им начать палить из четырех своих канонерок или с грозным кличем высадиться на берег, как народ в страхе разбегался, и нападавшие могли забрать добычу, не встречая никакого отпора. В этом случае пушки были совершенно бесполезны: их заряды не достигли бы поселка. Поэтому вооруженные до зубов пираты, словно орда демонов, заполнили шлюпки. По пути они наткнулись на гасиенду де ла Веги. Большой кирпичный дом с его красной черепичной крышей, увитые бугенвиллиями стены, апельсиновый сад — вся эта картина мира и процветания привела грубых матросов, много месяцев питавшихся зловонной солониной и прогорклыми сухарями, запивая их протухшей водой, в бешенство. Напрасно капитан рычал, что их цель — поселок; пираты вломились в имение, перебив собак и застрелив индейцев охранников, которые пытались преградить им дорогу.

Алехандро де ла Вега отправился в Мехико купить новую, более изящную мебель, тисненный серебром бархат для штор, английское столовое серебро и австрийский фарфор. Он надеялся, что такая роскошь наконец вынудит Рехину забыть свои индейские замашки и привыкнуть к настоящей европейской роскоши. Бывший капитан, вне всякого сомнения, поймал попутный ветер и мог позволить себе наслаждаться жизнью, как и положено настоящему богачу. Откуда ему было знать, что, пока он торгуется за турецкие ковры, его дом громят тридцать вооруженных молодчиков.

Рехину разбудил надрывный лай собак. Ее комната находилась в маленькой башенке, служившей единственным украшением тяжеловесного здания. Робкий свет раннего утра окрашивал небо в золотистые тона и проникал через окно, на котором не было ни штор, ни ставен. Рехина накинула шаль и босая вышла на балкон посмотреть, отчего беснуются собаки. Именно в этот момент первые нападавшие ломали деревянные ворота. Рехина, никогда прежде не видевшая пиратов, решила спуститься, чтобы выяснить, что происходит. Проснулся Диего, который, несмотря на то что ему уже исполнилось десять лет, предпочитал спать в одной постели с матерью, когда отца не было дома. Рехина на бегу схватила саблю и кинжал, которые, с тех пор как Алехандро покинул военную службу, снимали со стены лишь для того, чтобы наточить, и сбежала вниз по лестнице, призывая слуг. Диего последовал за ней. Дубовые двери дома в отсутствие Алехандро де ла Веги запирались изнутри на тяжелый железный замок. Атака пиратов разбилась об это несокрушимое препятствие, и Рехина успела раздать прислуге хранившееся в сундуках огнестрельное оружие.

Полусонный Диего с трудом узнал в охваченной гневом и тревогой незнакомой женщине собственную мать. За несколько секунд она превратилась в Дочь Волка. Волосы на голове у Рехины поднялись дыбом, словно звериная шерсть, блеск в глазах придавал ей вид помешанной. Она скалила зубы, извергая пену изо рта, рычала, как разъяренная волчица, раздавая приказания слугам на своем родном языке. В одной руке женщина сжимала саблю, а в другой кинжал. Через минуту рухнули ставни, защищавшие окна первого этажа, и первые пираты ворвались в дом. Несмотря на грохот нападения, Диего услышал вопль скорее восторга, чем ужаса, который вырвался из горла его матери и потряс стены. Вид этой отчаянно храброй женщины, едва прикрытой тонкой тканью ночной рубашки, поразил нападавших. Это дало слугам время прицелиться и выстрелить. Два флибустьера упали ничком, третий зашатался, но не было времени перезарядить ружья, а следующие бандиты уже лезли в окна. Диего схватил тяжелый железный канделябр и бросился на защиту матери, пока та отступала в гостиную. Рехина выронила саблю и, сжимая кинжал обеими руками, вслепую наносила удары, отбиваясь от окружавших ее варваров. Диего замахнулся канделябром на одного из пиратов, но грубый пинок тут же отбросил его в угол комнаты. Мальчик так и не узнал, сколько времени он пролежал без сознания. Одни говорили, что атака пиратов заняла несколько часов, другие утверждали, что разбойники буквально за минуты убили или ранили всех, кого встретили на своем пути, разрушили все, что не смогли украсть, и, прежде чем отправиться в Лос-Анхелес, подожгли дом.

Когда Диего пришел в себя, злодеи все еще рыскали по комнатам в поисках, чем бы поживиться, а дым пожара уже сочился сквозь щели. Мальчик поднялся на ноги с ужасной болью в груди, которая мешала ему дышать, двинулся к выходу и звал мать, пошатываясь и кашляя. Он нашел ее под большим столом в салоне, в пропитанной кровью батистовой рубашке. Глаза Рехины были открыты. «Спрячься, сынок!» — приказала она и тут же потеряла сознание. Диего взял мать под руки и с титаническими усилиями, не обращая внимания на сломанные ребра, поволок ее в направлении камина. Открыв потайную дверь, он сумел втащить Рехину в тоннель. Мальчик закрыл дверцу и остался в полной темноте. Обнимая мать, он сквозь слезы повторял: «Мама, мама!» — и молил Бога и духов своего племени, чтобы они не дали ей умереть.

Бернардо спал вместе со своей матерью в другом конце жилища, в одной из комнат, предназначенных для слуг. Комната была просторней и светлее, чем другие каморки для прислуги, потому что использовалась и как гладильная. Эту обязанность Ана никому не желала перепоручить. Алехандро де ла Вега требовал, чтобы на его рубашках были идеальные складки, и только Ана была удостоена чести следить за этим. Кроме узкой кровати с соломенным матрасом и сломанного сундука, где хранились скудные пожитки матери и сына, в комнате располагались длинный стол для работы и жаровня, чтобы греть утюги, а еще две огромные корзины с чистой одеждой, которую Ана собиралась гладить на следующий день. Пол был земляной; повешенное над входом льняное сарапе служило дверью; свет и воздух проникали через два окошка.

Бернардо проснулся не от воплей пиратов и не от выстрелов в другой стороне дома, а оттого, что Ана сильно встряхнула его. Мальчик подумал, что началось землетрясение, но мать, не отвечая на вопросы, с внезапной силой подхватила его на руки, перенесла в угол и запихала в одну из больших корзин. «Что бы ни случилось, не шевелись! Ты меня понял?» — Ана говорила резко, даже гневно. Бернардо никогда не видел мать такой встревоженной. Ана славилась своей кротостью, всегда была спокойной и приветливой, хотя жизнь обходилась с ней не слишком милостиво. Она безраздельно отдавала себя двум вещам: любви к сыну и служению хозяевам и была довольна своей скромной участью; но теперь, в последние минуты своей жизни, эта женщина обрела ледяную твердость. Она затолкала сына на самое дно корзины и завалила его ворохом белья. Оттуда, завернутый в тряпье, задыхаясь от запаха крахмала и от страха, Бернардо услышал крики, брань и хохот вошедших в комнату мужчин. Ана ждала, готовая на все, лишь бы спасти своего сына, и смерть уже отметила ее чело.

Пираты сразу поняли, что в этой каморке нет ничего ценного. Они уже собирались уйти, как вдруг заметили в полумраке молодую туземку с безумной решимостью в глазах, с копной черных как ночь волос, крутыми бедрами и крепкой грудью. Целый год и четыре месяца они бороздили океан, не имея возможности даже взглянуть на существо женского пола. Женщина была для них недоступней, чем мираж, который видят те, кого шторм застиг в открытом море. Почуяв сладкий запах Аны, бандиты забыли о спешке. Они сорвали грубую шерстяную рубашку, прикрывавшую тело женщины, и набросились на нее. Ана не сопротивлялась. Она молча, как мертвая, терпела все издевательства. Мужчины бросили ее на пол в двух шагах от корзины, в которой прятался Бернардо, и мальчик слышал слабые стоны своей матери, заглушаемые звериным пыхтением насильников.

Пока пираты мучили Ану, Бернардо не мог пошевельнуться, парализованный ужасом. Он съежился в корзине, с трудом сдерживая подступающую к горлу тошноту. Спустя целую вечность он понял, что кругом стоит мертвая тишина и пахнет дымом. Мальчик подождал еще немного, пока не начал задыхаться, и тихо позвал Ану. Никто не ответил. Он позвал мать снова и снова и наконец отважился высунуться из корзины. Через дверной проем проникали струйки дыма, но до этой части дома пожар не дошел. Тело Бернардо совсем онемело, и вылезти из корзины ему стоило огромных усилий. Его мать лежала на полу, нагая, с длинными черными волосами, рассыпанными по полу, словно раскрытый веер, и горлом, перерезанным от уха до уха. Мальчик молча сел рядом с Аной и взял ее за руку. С тех пор он молчал много лет.

Так его и нашли, немого и перепачканного материнской кровью, через несколько дней, когда пираты были уже далеко. Поселок Лос-Анхелес подсчитывал потери и тушил пожары, и никто не отправился на гасиенду де ла Веги посмотреть, что произошло, пока падре Мендоса, истерзанный неотступным предчувствием, не явился в поместье с маленьким отрядом неофитов. Огонь сожрал мебель и часть деревянных перекрытий, но дом выстоял, и, когда подоспела помощь, пожар уже погас сам по себе. Нападавшие ранили несколько человек и убили пятерых, включая Ану, которую нашли в том положении, в котором ее оставили убийцы.

— Помоги нам Господи! — воскликнул потрясенный падре Мендоса.

Он укрыл тело Аны одеялом и поднял Бернардо на руки. Мальчик окаменел, его взгляд остановился, страшный спазм сводил ему челюсти.

— Где донья Рехина и Диего? — спросил миссионер, но Бернардо, казалось, его не слышал.

Оставив мальчика на попечение уцелевшей служанки, которая принялась укачивать его, словно младенца, напевая протяжную индейскую колыбельную, священник вновь и вновь обходил дом и звал Рехину и Диего.

Время в тоннеле текло незаметно, туда не проникал дневной свет, и потому в вечных сумерках не ощущалось течение времени. Диего не знал, что происходит в доме. Сюда не проникали ни звуки снаружи, ни дым пожара. Мальчик ждал, сам не зная чего, а измученная Рехина то приходила в себя, то снова впадала в забытье. Диего старался не двигаться, чтобы не беспокоить мать, несмотря на боль в груди, кинжалом пронзавшую его при каждом вздохе, и затекшие ноги. Время от времени усталость побеждала его, но через несколько минут он просыпался в полной темноте от боли и дурноты. Диего чувствовал, что замерзает, и не раз попытался встряхнуться, но сонливость одолела мальчика, и он снова начал клевать носом, погружаясь в мягкое, пушистое облако сна. В этой летаргии протекла большая часть дня, пока Рехина наконец не испустила стон и не пошевелилась. Диего вздрогнул и проснулся. Удостоверившись, что мать жива, он в один миг вновь обрел мужество. Охваченный безумным, всеобъемлющим ликованием, мальчик покрыл родное лицо страстными поцелуями. С трудом приподняв налитое тяжестью тело матери, Диего постарался поудобнее устроить раненую на полу. Размяв затекшие мышцы, он пополз на четвереньках в поисках свечей, которые они с Бернардо хранили в пещере для своих ритуалов. Голос бабки спросил его на языке индейцев, каковы пять основных добродетелей, но мальчик не смог вспомнить ни одной, кроме мужества.

Рехина открыла глаза и поняла, что находится в пещере вместе с сыном. У женщины не было сил ни для расспросов, ни для лживых утешений. Она только сумела попросить Диего разорвать ее рубаху и перебинтовать рану у нее на груди. Мальчик сделал это, уняв дрожь, и увидел, что у его матери глубокая ножевая рана ниже плеча. Он не знал, что делать дальше, и продолжал ждать.

— Жизнь уходит из меня, Диего, ты должен пойти за помощью, — пробормотала Рехина спустя некоторое время.

Мальчик посчитал, что по пещерам может дойти до взморья, незаметно добраться до поселка и позвать на помощь, но на это ушло бы слишком много времени. Подумав, он решил рискнуть и выглянул через дверцу в камине, чтобы разведать, что происходит в доме. Маленькая дверца была надежно скрыта за штабелями дров, и оттуда можно было оглядеть всю комнату, оставаясь невидимым.

Высунувшись, Диего ощутил резкий запах паленого дерева, но рассудил, что за дымовой завесой будет легче спрятаться. Тихо, как кошка, он вышел через потайную дверь и притаился за штабелем дров. Стулья и ковер покрывала копоть, картина со святым Антонием полностью сгорела, стены и потолочные балки дымились, но пламя уже погасло. В доме царила мертвая тишина; . Диего решил, что все кончилось, и отважно двинулся вперед. Он осторожно скользил вдоль стен, плача и кашляя, и постепенно обошел весь первый этаж. Мальчик не мог даже вообразить себе, что здесь произошло. Возможно, все были убиты или сумели убежать. В передней царил хаос, как после землетрясения, повсюду были пятна крови, но трупы кто-то успел убрать. Диего показалось, что он видит кошмарный сон и его вот-вот разбудит ласковый голос Аны, зовущий к завтраку. Задыхаясь в сером дыму недавнего пожара, мальчик пробирался на половину слуг. Вспомнив об умирающей матери, Диего махнул рукой на осторожность и вслепую, напролом бросился по коридорам, пока его не подхватили чьи-то сильные руки. Мальчик закричал от испуга и от боли в сломанных ребрах, к горлу его вновь подступила тошнота, и он почти потерял сознание. «Диего! Слава богу!» — произнес голос падре Мендосы. Почувствовав знакомый запах старой сутаны и прижавшись к колкой небритой щеке, Диего окончательно потерял самообладание и разрыдался, как малое дитя. Потом его стошнило.

Падре Мендоса перевез оставшихся в живых в миссию Сан-Габриэль. Рехину и мальчика, скорее всего, забрали пираты, хотя ничего подобного в Калифорнии раньше не случалось. Все знали, что в других морях флибустьеры берут заложников, чтобы получить за них выкуп или продать в рабство, но на калифорнийском побережье о таких ужасах даже не слыхивали. Падре не знал, что скажет Алехандро де ла Веге. С помощью двух других францисканцев, живущих в миссии, он постарался облегчить участь раненых и утешить тех, кто пережил нападение. На следующий день ему предстояло отправиться в Лос-Анхелес, чтобы похоронить мертвых и составить представление о разрушениях. Однако предчувствие заставило измученного священника остаться, чтобы еще раз осмотреть дом. В сотый раз проходя по выгоревшим коридорам, он наткнулся на Диего.

Рехина выжила. Падре Мендоса завернул ее в одеяла, положил в свой разбитый фургон и отвез в миссию. Не было времени звать Белую Сову, потому что Рехина слабела на глазах, а из глубокой раны продолжала сочиться кровь. При свете нескольких свечей миссионеры залили рану ромом, затем промыли ее и щипцами, сделанными из согнутой проволоки, извлекли острие пиратского кинжала, застрявшее в кости ключицы.

Потом рану прижгли раскаленным железом. Рехина кусала кусок дерева, как во время родов. Диего затыкал уши, чтобы не слышать глухих стонов матери, придавленный стыдом и чувством вины за то, что так бездарно истратил сонный напиток, который мог бы избавить Рехину от страданий. Боль матери была для мальчика самым страшным наказанием за то, что он украл магическое снадобье.

Когда с Диего сняли рубашку, оказалось, что все его тело от шеи до паха превратилось в сплошной лиловый синяк. Убедившись, что у мальчика сломано несколько ребер, падре Мендоса изготовил ему корсет из бычьей кожи, и поврежденные кости вскоре срослись. Бернардо никак не мог исцелиться, он пострадал намного сильнее, чем Диего. Несколько дней мальчик был словно окаменевший, с остановившимся взглядом и насмерть сжатыми зубами, так что пришлось прибегнуть к помощи воронки, чтобы накормить его маисовой кашей. Бернардо помогал хоронить убитых пиратами людей и не пролил ни единой слезинки, когда опускали в могилу гроб с телом его матери. Он не говорил уже несколько недель, и Диего, ни на мгновение не оставлявший друга, не мог растормошить его, как ни пытался. Вскоре стало очевидно, что мальчик навсегда потерял голос. Индейцы сказали, что он проглотил язык. Падре Мендоса заставлял Бернардо полоскать горло причастным вином с пчелиным медом, мазал ему гортань борной кислотой, накладывал на шею согревающие пластыри, кормил больного молотыми жуками. Поскольку ни одно из подобных средств не дало результата, священник решил прибегнуть к экзорцизму. Раньше падре никогда не приходилось изгонять бесов, он не чувствовал в себе призвания к столь опасному делу, но ждать помощи было неоткуда. Чтобы найти экзорциста, уполномоченного инквизицией, надо было отправляться в Мехико, и миссионер решил, что это не стоит труда. Он внимательно изучил надлежащие тексты, попостился два дня и закрылся вместе с Бернардо в церкви, чтобы схватиться лицом к лицу с сатаной. Все было напрасно. Потерпев поражение, священник заключил, что от горя бедный малыш лишился рассудка, и вынужден был умыть руки. Препоручив Бернардо заботам одной неофитки, он вернулся к своим делам. Помимо управления миссией, падре Мендоса помогал жителям поселка оправиться от постигшего их несчастья и по требованию своего начальства в Мехико занимался неприятными бюрократическими процедурами, которые, несомненно, были самой тяжкой обязанностью его служения. На Бернардо махнули рукой, объявив его безнадежным идиотом, но тут в миссию вновь явилась Белая Сова и забрала мальчика к индейцам. Миссионер не возражал, потому что не знал, как помочь Бернардо, и втайне надеялся, что индейская магия окажется сильнее христианского экзорцизма. Диего страстно желал отправиться в индейскую деревню вместе с Бернардо, но не решился бросить мать; кроме того, он все еще носил корсет, и падре Мендоса не разрешал ему ездить верхом. Впервые со дня своего рождения братьям пришлось расстаться.

Убедившись, что язык Бернардо в целости и сохранности, Белая Сова объявила, что его немота не что иное, как проявление скорби. Мальчик не говорил, потому что не хотел. Знахарка понимала, что немая ярость, пожиравшая Бернардо, скрывает бездонный океан печали. Она не собиралась утешать его или лечить, потому что, по ее мнению, Бернардо имел полное право остаться немым, но научила его общаться с духом матери, различая ее голос в шуме ветра и пении птиц, и разговаривать с людьми при помощи знаков, которые индейцы использовали, когда вели торговлю. Кроме того, Бернардо освоил тростниковую флейту. Со временем он научился извлекать из этого простого инструмента звуки, удивительно похожие на человеческий голос. Едва Бернардо оставили в покое, он пробудился к жизни. Первым признаком выздоровления был неудержимый аппетит. Кормить ребенка насильно уже не было никакой нужды. Вторым признаком стала дружба с девочкой по имени Ночная Молния. Она была старше Бернардо на два года и носила такое имя, потому что появилась на свет во время ночной бури. Девочка была невысокой для своего возраста и необыкновенно подвижной. Она не придала немоте Бернардо никакого значения, превратилась в его верную спутницу и, сама того не желая, заменила ему Диего. Друзья расставались только на ночь, когда он отправлялся спать в хижину Белой Совы, а она возвращалась к своей семье. Придя на реку, Ночная Молния раздевалась донага и вниз головой бросалась в воду, а Бернардо старался отвернуться, чтобы не рассматривать голую подругу. Несмотря на юный возраст, он отлично помнил слова падре Мендосы о пагубных искушениях плоти. Бернардо прямо в одежде прыгал вслед за девочкой и удивлялся тому, что она плавает в холодной воде, как рыба, не уступая ему в выносливости.

Ночная Молния знала наизусть все легенды своего племени и не уставала рассказывать их, а Бернардо не уставал слушать. Голос девочки лился на душу Бернардо, как целебный бальзам, он внимал ей, очарованный, не давая себе отчета в том, что любовь начинает растапливать ледник его сердца. Он снова начал вести себя, как все мальчишки его возраста, хотя не говорил и не плакал. Вместе они сопровождали Белую Сову, помогали ей собирать лечебные травы и готовить снадобья. Когда Бернардо вновь начал смеяться, бабушка рассудила, что мальчик почти совсем исцелился и пришло время отослать его обратно на гасиенду де ла Веги. Наступило время священных ритуалов в честь вступления Ночной Молнии, у которой внезапно начались месячные, в пору отрочества. Это обстоятельство не отдалило девочку от Бернардо, наоборот, они сблизились еще больше. Перед расставанием она еще раз привела своего друга на реку и менструальной кровью нарисовала на скале двух летящих птиц. «Это мы, всегда летаем вместе», — сказала она. Подчинясь мгновенному порыву, Бернардо поцеловал ее в щеку и бросился бежать. Он весь горел.

Диего, тосковавший по Бернардо, точно пес, потерявший хозяина, бросился ему навстречу с радостным криком, но, увидев молочного брата лицом к лицу, понял, что тот стал другим человеком. Бернардо приехал верхом. У него были длинные волосы, лицо подростка и отблеск тайного чувства в глазах. Диего остановился в замешательстве, но Бернардо спешился и обнял его, без видимого усилия подняв в воздух, и вновь они стали неразлучными, как близнецы. Диего почувствовал, что к нему вернулась половина души. Ему было не важно, что Бернардо не говорит: они никогда не нуждались в словах, чтобы понять друг друга.

Бернардо удивился, что за эти месяцы дом, сожженный пожаром, совершенно изменился. Алехандро де ла Вега собирался стереть саму память о происшествии с пиратами и использовал это несчастье, чтобы перестроить свою резиденцию. Когда Алехандро спустя полтора месяца после нападения вернулся домой с горой подарков для жены, ни одна собака не кинулась с лаем навстречу хозяину. Дом опустел, вся обстановка сгорела, а семья исчезла. Де ла Вегу встретил только падре Мендоса, который рассказал ему, что случилось, и отвез в миссию, где Рехина начинала делать первые шаги, все еще в бинтах и с рукой на перевязи. Долгое и трудное возвращение в мир живых состарило Рехину. Алехандро оставил жену совсем молодой, а теперь перед ним была зрелая тридцатипятилетняя женщина с седыми прядями в волосах, которая не проявила ни малейшего интереса к привезенным им турецким коврам и вышитым серебром покрывалам.

Веселого было мало, но, как сказал падре Мендоса, все могло обернуться куда хуже. Де ла Вега решил отказаться от мести, полагая, что негодяи, напавшие на гасиенду, наверняка уже на полпути в Китай, и занялся восстановлением своего дома. В Мехико он видел, как живут люди благородного происхождения, и решил подражать им, не из бахвальства, а лишь ради того, чтобы оставить Диего и будущим внукам достойное наследство. Де ла Вега заказал строительные материалы и начал искать по всей Верхней Калифорнии лучших мастеров: кузнецов, керамистов, резчиков по дереву, художников, которые в короткие сроки надстроили один этаж, сделали длинные коридоры с арками, выложили изразцами полы, пристроили к столовой балкон, соорудили в патио ротонду для музыкантов и маленькие фонтаны в мавританском стиле, установили решетки из кованого железа, заменили двери на новые, из резного дерева, и вставили в окна витражи. В саду поставили статуи, каменные скамейки, клетки с птицами, вазы с цветами и фонтан из мрамора, увенчанный Нептуном с тремя сиренами, которых индейские мастера в точности скопировали с одной итальянской картины. Когда приехал Бернардо, крыша была уже покрыта красной черепицей, стены покрашены вторым слоем краски персикового цвета и слуги уже распаковывали привезенные из Мехико тюки, чтобы меблировать дом. «Как только Рехина поправится, устроим грандиозное празднество, чтобы поселок вспоминал его следующие десять лет», — объявил Алехандро де ла Вега; но его жена находила все новые предлоги, чтобы отложить торжество.

Бернардо научил Диего индейскому языку знаков, который они обогатили символами собственного изобретения и использовали, когда им не хватало телепатии или музыки флейты. Иногда, когда речь шла о совсем серьезных и сложных вещах, они прибегали к помощи доски и мела, тайком, чтобы товарищи не обвинили их в хвастовстве. Учителю удалось с помощью розог вбить в головы мальчишек из поселка начатки грамоты, но до беглого чтения большинству из них было далеко. Кроме того, принято было считать, что наука не для индейцев. Диего, вопреки себе самому, под конец превратился в прилежного ученика и признал правоту своего отца, твердившего о пользе образования. Мальчик стал читать все, что попадало к нему в руки. Ему особенно понравился «Трактат о фехтовании и справочник дуэлянта» маэстро Мануэля Эскаланте. Изложенные в трактате идеи чудесным образом совпадали с учением об Окауе. В нем тоже говорилось о чести, справедливости, доблести, достоинстве и мужестве. Раньше Диего читал трактат Эскаланте как учебное пособие и разглядывал иллюстрации, чтобы лучше запомнить движения, теперь же он начинал понимать, что фехтование — это в первую очередь искусство совершенствования духа. Капитан Хосе Диас подарил Алехандро де ла Веге сундук с книгами, который один пассажир забыл на его корабле. Сундук прибыл в дом надежно запертым, а когда его открыли, обнаружили поистине сказочное сокровище: пожелтевшие, сильно потрепанные, пахнущие медом и воском тома приключенческих романов и поэм о рыцарях. Диего жадно набросился на книги и проглотил их в один момент, несмотря на возражения отца, почитавшего романы низшим видом литературы, полным несообразностей, сумасбродных идей и нелепых драм, не отвечавших его представлениям о хорошем вкусе. Для Диего и Бернардо эти книги стали настоящей драгоценностью, они читали их по нескольку раз, пока не выучивали наизусть. Друзьям стал тесен маленький мирок гасиенды, они мечтали о необычайных приключениях и удивительных странах по ту сторону горизонта.

В тринадцать лет Диего все еще оставался мальчиком, а Бернардо, как многие дети его расы, уже походил на взрослого юношу. Его неподвижное медное лицо смягчалось лишь тогда, когда он общался с Диего, ласкал коней или вновь встречал Ночную Молнию после долгой разлуки. Девочка мало выросла за эти годы, она была невысокой и тонкой, с выразительным лицом. Ее красота и задорный нрав были общеизвестны, и, когда девушке исполнилось пятнадцать лет, из-за нее уже соперничали лучшие воины из нескольких племен. Бернардо жил в постоянном страхе, что однажды придет навестить свою подругу и узнает, что она ушла с другим. Мальчик не отличался ни ростом, ни развитой мускулатурой, но был на редкость силен и вынослив и легко справлялся с самой тяжелой работой. Из-за немоты многие считали его недалеким и замкнутым. На самом деле это было не так, но лишь самым близким людям доводилось слышать его смех. Он носил шерстяные штаны, рубаху неофитов и широкий кушак. Зимой он ходил в пестром сарапе. Его густые, заплетенные в косу волосы спадали до самого пояса. Бернардо гордился принадлежностью к индейской расе.

Диего, несмотря на мышцы атлета и прокопченную солнцем кожу, был настоящим юным сеньором. От матери он унаследовал глаза и дерзость, от отца — длинные руки и ноги, точеные черты, естественную элегантность и тягу к знаниям. От обоих ему досталась отвага, которая нередко граничила с безумием; но бог знает откуда у потомка суровых и меланхоличных идальго взялась страсть к всевозможным трюкам и шалостям. В противоположность сдержанному Бернардо, Диего никак не мог спокойно усидеть на месте, в его голову непрерывно приходили весьма оригинальные идеи, большинство из которых он тут же пытался воплотить в жизнь. Диего давно превзошел отца в фехтовании и лучше всех в округе владел хлыстом. Он всегда носил на поясе кнут из бычьей кожи, подарок Бернардо, и никогда не упускал случая пустить его в ход. Ударом хлыста юноша мог сорвать цветок или погасить свечу. Он был способен выбить сигару изо рта своего отца, не коснувшись его лица, но он никогда не решился бы на такую дерзость. Отношение Диего к Алехандро де ла Веге было сродни боязливому уважению, он называл отца «сеньором» и никогда не спорил с ним в открытую, но потом все равно поступал по-своему, скорее из озорства, чем из дерзости. Диего восхищался своим отцом и с готовностью усвоил его суровые уроки. Он гордился тем, что был потомком Сида Завоевателя, настоящим идальго из древнего рода, но при этом чрезвычайно ценил свои туземные корни и помнил о славном прошлом матери. Алехандро де ла Вега, придававший огромное значение происхождению и чистоте крови, старался скрыть, что его сын метис, сам Диего никогда не делал из этого тайны. Мальчик был глубоко привязан к матери, которую, в отличие от отца, ему никогда не удавалось обмануть. Рехина видела сына насквозь и не боялась проявить должную твердость, чтобы заставить его подчиниться.

Обязанности алькальда заставляли Алехандро часто посещать резиденцию губернатора в Монтеррее. В одну из его отлучек Рехина тайком от мужа повезла Диего и Бернардо в деревню Белой Совы. Она решила, что мальчикам пора становиться мужчинами. С годами супруги все больше отдалялись друг от друга, и ночных объятий было уже недостаточно, чтобы примириться. Только память о прежней любви помогала им оставаться вместе, но они все равно жили каждый в своем мире и с трудом находили темы для беседы. В первые годы любовный пыл Алехандро был так силен, что он готов был проскакать верхом много лиг, чтобы пару часов побыть с женой. Алехандро не уставал восхищаться ее красотой, легко воспламенявшей в нем желание, но в то же время стыдился происхождения своей жены. Первое время его не волновало, что калифорнийское общество не принимает Рехину, но со временем он стал осуждать ее; его жена ничего не делала для того, чтобы ей простили наличие индейской крови, она была нелюдимой и заносчивой. Рехине было нелегко приспособиться к привычкам супруга, его резкому языку и непробиваемым убеждениям, к его мрачной религии, к толстым стенам его дома, к неудобной одежде и башмакам. Индианка очень старалась, но в конце концов признала себя побежденной. Из любви к мужу она попыталась превратиться в настоящую испанку, но продолжала видеть сны на родном языке. Рехина не стала объяснять Диего и Бернардо, зачем они едут в деревню, чтобы не пугать их раньше времени, но братья догадались, что речь идет о чем-то особенном и секретном, о чем никто не должен был знать, в особенности Алехандро де ла Вега.

Белая Сова ожидала их на полпути. Испанцы постепенно вытесняли племя с его исконных земель. Колонисты с каждым годом были все ненасытнее. Бескрайние просторы Верхней Калифорнии становились для них тесными. Прежде холмы покрывала трава в человеческий рост, всюду были ручьи и источники, в начале весны поля покрывались цветами, но коровы колонистов вытаптывали пастбища, и земля высыхала. В шаманских путешествиях Белой Сове открывалось будущее, и она знала, что захватчики не остановятся, пока ее род не исчезнет с лица земли. Знахарка советовала племени отыскать другие пастбища, подальше от белых, и сама руководила переселением. Теперь бабушка приготовила для Диего и Бернардо настоящее испытание. Проверять мужество юношей, подвешивая их на крюках к деревьям, не было нужды. Братьям предстояло встретиться с Великим Духом, который должен был открыть каждому его предназначение. Рехина сдержанно простилась с мальчиками, сказав, что вернется спустя шестнадцать дней, когда они полностью пройдут все четыре этапа своей инициации.

Белая Сова взвалила на плечо свой рабочий мешок с музыкальными инструментами, целебными травами и амулетами для магических ритуалов и широким шагом двинулась в путь по нехоженым зеленым холмам. Мальчики молча следовали за ней, неся на плечах одеяла. Путники быстро продвигались сквозь чащу, время от времени поддерживая силы несколькими глотками воды. Голод и усталость удивительным образом обострили восприятие мальчиков. Природа предстала перед ними во всем своем загадочном блеске. Братья словно впервые заметили бесчисленные оттенки зелени, услышали музыку ветра, ощутили незримую близость диких зверей и птиц. Сначала было тяжело: мальчики исцарапали ноги о колючие кусты, кости их ныли от страшной усталости, а животы сводило от голода. Но уже на четвертый день они перестали обращать внимание на тяготы пути и легко шли вперед. Тогда бабка решила, что испытуемые готовы ко второй фазе ритуала, и велела им выкопать яму в человеческий рост шириной и в половину человеческого роста глубиной. Пока знахарка разводила костер, чтобы нагреть камни, мальчики наломали длинных ветвей, очистили их от коры и куполом сложили над ямой. Сверху это сооружение покрыли одеялами. Получился круглый шалаш, святилище Матери-Земли, в котором должно было начаться путешествие мальчиков в мир духов. Белая Сова выложила в центре шалаша круг из камней и разожгла в нем костер, символ зарождения жизни. Все выпили немного воды и съели по горсти орехов и сушеных фруктов. Затем, по приказу бабки, мальчики разделись и несколько часов исступленно плясали под барабан и трещотки, пока не упали без сил. После Белая Сова отвела братьев в шалаш, где уже дымились раскаленные камни, и дала им напиток из толоаче[11]. Окруженные паром от горячих камней, дымом ритуальной трубки и запахом магических трав, юноши погрузились в пучину таинственных видений. Они провели в шалаше четыре дня, лишь изредка вылезая наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха, съесть немного сухих фруктов и набрать веток, чтобы поддерживать огонь. Порой кто-то из них терял сознание от жары и начинал грезить. Диего снилось, что он плавает с дельфинами в прохладной воде, а Бернардо слышался мелодичный смех Ночной Молнии. Белая Сова без остановки молилась и пела. Снаружи шалаш окружали духи всех времен. Днем к нему приближались олени, зайцы, пумы и медведи; по ночам выли волки и койоты. Орел парил в небесах в неустанном бдении, ожидая, когда юноши будут готовы к третьей части обряда; когда это произошло, он исчез.

Бабка дала обоим по ножу, разрешила взять одеяла и велела им идти в противоположных направлениях, одному на восток, другому на запад, наказав самим искать себе пищу, ни в коем случае не есть грибов и вернуться через четыре дня. В эти дни Великий Дух должен был послать им видения. В противном случае пришлось бы ждать четыре года, чтобы повторить ритуал. По возвращении испытуемым предстояло пробыть в лесу еще четыре дня, чтобы прийти в себя и набраться сил. Диего и Бернардо, измотанные на первых этапах испытания, с трудом узнавали друг друга в тусклом свете раннего утра. Мальчики исхудали так, что напоминали ходячие скелеты, их лица осунулись, а глаза лихорадочно блестели. У обоих мальчиков был такой отчаянный вид, что они от души рассмеялись, несмотря на близость разлуки. Обнявшись, братья разошлись в разные стороны.

Они шли без цели, сами не зная куда, испуганные и голодные. Сначала путники питались сладкими корешками и ягодами, потом голод подсказал им сделать луки и стрелы из прутиков и начать охотиться на птиц и мелких зверьков. Когда наступала ночь, они разводили костер и засыпали подле него в окружении духов и диких зверей. Мальчики отчаянно мерзли, еле передвигали ноги от усталости, но на пределе сил к ним приходили видения.

Пройдя всего несколько часов, Бернардо понял, что за ним кто-то следит. Мальчик то и дело оборачивался, но за спиной у него были только безмолвные стражи — гигантские деревья. В лесу Бернардо окружали лишь изумрудные ветви папоротника, кривые дубовые стволы и благоухающие ели. Вскоре Бернардо вышел на тихую поляну, освещенную лучами солнца, которые пронизывали листву. Индеец почувствовал, что попал в священное место. На исходе дня он обнаружил своего пугливого спутника. Это был жеребенок, потерявший мать, черный как ночь. Он родился совсем недавно и до сих пор нетвердо держался на ножках. Но хотя детеныш был совсем мал и очень робок, из него мог вырасти прекрасный, могучий скакун. Бернардо догадался, что перед ним посланец духов. Кони собираются в табуны и пасутся на лугах. Что же этот малыш делал в лесу один? Бернардо поднес к губам флейту и сыграл тихую, нежную мелодию. Жеребенок приблизился на несколько шагов и остановился на почтительном расстоянии, раздувая ноздри и недоверчиво глядя на человека. Подойти поближе он не решался. Мальчик нарвал влажной травы, разжевал ее, усевшись на камень, а потом на ладони протянул корм жеребенку. Прошло много времени, прежде чем тот решился приблизиться на несколько крошечных шажков. Наконец малыш вытянул шею, чтобы обнюхать зеленую кашицу, устремив на мальчика дикие карие глаза. Он старался разгадать намерения человека и на всякий случай готовился броситься наутек. Судя по всему, непривычная пища заинтересовала жеребенка, и он ткнулся мальчику в ладонь бархатистым носом. «Это, конечно, не материнское молоко, но тоже сойдет», — прошептал Бернардо.

То были первые слова, которые он произнес за три года. Мальчику казалось, что слова появляются у него внутри, растут и раздуваются, словно шары, поднимаются к гортани, некоторое время вертятся на языке и выскальзывают сквозь зубы, пережеванные, точно корм для жеребенка. Тяжелый глиняный сосуд, давивший Бернардо на грудь, разбился, и гнев, горечь, ненависть хлынули неудержимым потоком. Мальчик упал на колени, рыдая, сплевывая горькие зеленые стебли, охваченный неотступным воспоминанием о том зловещем утре, когда он потерял мать и вместе с нею свое детство. Рвота вывернула его желудок наизнанку, и юноша рухнул наземь, опустошенный. Жеребенок в ужасе шарахнулся прочь, но не убежал. Немного успокоившись, Бернардо поднялся на ноги и стал искать ручей, чтобы умыться, а малыш последовал за ним. С этого момента они были неразлучны целых три дня. Бернардо научил жеребенка разгребать копытами траву, чтобы найти сочный и сладкий корм, поддерживал детеныша, пока у него не окрепли ноги, обнимал по ночам, чтобы согреть, и играл ему на флейте. «Если ты не возражаешь, я назову тебя Торнадо, чтобы ты вырос быстрым, как ветер» — эту мысль Бернардо постарался выразить с помощью флейты. Произнеся вслух одну-единственную фразу, он снова погрузился в молчание. Бернардо решил объездить жеребенка и подарить его Диего. Кто, кроме его друга, заслуживал такого благородного коня? Однако на четвертый день, поутру, животное исчезло. Туман рассеялся, и белесые лучи солнца скользили по окрестным холмам. Бернардо долго искал Торнадо. Он понятия не имел, как принято звать жеребят, и надеялся привлечь его оленьим кличем. В конце концов мальчик понял, что жеребенок не для того, чтобы найти хозяина, а лишь для того, чтобы указать дорогу. Отныне духом-хранителем Бернардо будет конь, а его главными добродетелями должны стать верность, сила и упорство. Его звезда — солнце, место ему в холмах, по которым Торнадо как раз в эту минуту мчался рысью, чтобы догнать свой табун.

Диего ориентировался хуже, чем Бернардо, и довольно быстро потерялся. Он оказался не слишком удачливым охотником и сумел добыть одну только маленькую крысу, у которой и мяса-то толком не было, одна шкурка да кости. Пришлось перейти на муравьев, червей и ящериц. Диего был измучен голодом и усталостью, он не знал, какие опасности могут подстерегать его на пути, и все же мальчик ни за что не повернул бы назад. Белая Сова объяснила, что цель этого долгого испытания — расстаться с детством и стать мужчиной. Диего не хотел разочаровывать свою бабушку, остановившись на полпути или просто дав волю слезам. Прежде мальчик не знал одиночества. Он рос вместе с Бернардо, окруженный друзьями и близкими, и всегда ощущал рядом присутствие матери. Теперь он впервые в жизни остался один посреди дремучего леса. Диего боялся, что на обратном пути не сумеет отыскать маленький лагерь Белой Совы. Конечно, можно провести эти четыре дня, сидя под одним и тем же деревом, но извечная непоседливость гнала мальчика вперед. Разумеется, Диего очень скоро заблудился в огромном лесу. Умывшись в роднике и напившись, он утолил голод незнакомыми плодам, сорванными с деревьев. Над головой мальчика пролетели три ворона, птицы, почитаемые племенем его матери, и доброе предзнаменование придало ему сил. Когда стемнело, он отыскал яму, прикрытую с двух сторон большими камнями, разжег огонь, завернулся в одеяло и мгновенно уснул, молясь, чтобы счастливая звезда, в которую верил Бернардо, не подвела его и он сумел получить заветное предзнаменование, избежав лютой смерти в когтях пумы. Диего проснулся глухой ночью от мерзкой отрыжки, причиной которой, вне всякого сомнения, были съеденные на обед плоды, и близкого воя койотов. От костра остались одни робкие угольки, и мальчик поспешил подбросить в него веток, понимая, что такой слабенький огонек не напугает хищников. Раньше дикие звери не трогали их с Бернардо, и оставалось надеяться, что они не нападут и сейчас, когда он остался один. Внезапно Диего увидел перед собой два призрачных красных глаза, которые, не отрываясь, смотрели на него из темноты. Сначала мальчик подумал, что это свирепый волк, и крепко стиснул рукоять ножа, но, приподнявшись, разглядел зверя получше и понял, что перед ним лис. Странный зверь сидел неподвижно и походил на кота, гревшегося у костра. Диего позвал его, но лис не приблизился, а когда мальчик слегка подвинулся к нему сам, осторожно отступил, сохраняя между собой и человеком определенное расстояние. Диего некоторое время смотрел на огонь, но вскоре опять заснул, сраженный усталостью, несмотря на упорное завывание далеких койотов. За ночь он несколько раз просыпался, не понимая, где находится, и видел перед собой странного лиса, неподвижного, словно дух-хранитель. Ночь тянулась бесконечно, а когда первые лучи рассвета очертили наконец профиль гор, зверя уже не было.

В последующие дни не произошло ничего, что Диего мог бы интерпретировать как знак свыше, не считая присутствия лиса, который появлялся с наступлением ночи и оставался до рассвета, всегда спокойный и сосредоточенный. На третий день умирающий от голода и усталости Диего попытался найти обратную дорогу, но снова заблудился. Мальчик решил, что, если отыскать лагерь Белой Совы не получается, нужно спуститься с холмов, выйти к морю и попытаться выбраться на Камино Реаль. По дороге он представлял, как огорчатся бабушка и мать, когда узнают, что все усилия пропали втуне и он не сумел открыть свое предназначение, и пытался угадать, повезло ли Бернардо больше, чем ему. Пройдя совсем немного, мальчик попытался перебраться через поваленное дерево и наступил на змею. Сначала Диего что-то кольнуло в щиколотку, а спустя пару секунд он услышал отчетливый стук змеиной погремушки и понял, что произошло. Сомнений не было: мальчик хорошо разглядел тонкую шею, треугольную голову и выпуклые веки гада. Запоздалый страх вышиб из него дыхание, как страшный удар пирата. Диего попятился назад, пытаясь воскресить в памяти свои скудные познания о гремучих змеях. Он знал, что их укусы не всегда бывают смертельными, все дело было в количестве впрыснутого яда, однако в его случае на постороннюю помощь рассчитывать не приходилось, а усталость и истощение могли ускорить действие отравы. Один скотовод из-за такой змеи отправился прямиком к праотцам; напившись в стельку, он растянулся на сеновале, чтобы выспаться, и больше не проснулся. Падре Мендоса сказал тогда, что комбинация яда и алкоголя оказалась смертельной, и Господь прибрал пьяницу, чтобы облегчить участь его несчастной, забитой жены. Диего вспомнил, как в таких случаях полагается лечить скотину: нужно вырезать поврежденное место ножом или прижечь раскаленным углем. Между тем нога стала лиловой, мальчика бил озноб, по телу бегали мурашки, изо рта текла слюна. Он чувствовал, что начинает бредить, и спешил принять решение, прежде чем его разум окончательно помутится: если двигаться, яд будет циркулировать по телу быстрее, если лежать неподвижно, смерть все равно наступит, но не так скоро. Диего предпочел идти вперед, хотя у него подгибались колени, а веки сильно распухли и мешали смотреть. У подножия холма он бросился бежать, бессвязно призывая свою бабку и растрачивая последние силы.

Диего упал ничком. С непомерным усилием он сумел перевернуться на спину и подставить лицо сияющему утреннему солнцу. Мальчик задыхался, страдал от внезапно опалившей горло жажды и трясся от холода. Он проклинал христианского Бога, который оставил его, и Великого Духа, который посмеялся над ним вместо того, чтобы послать видение. Утратив связь с реальностью, Диего одновременно лишился и страха. Горячий вихрь подхватил его и понес к небу. На место страха смерти пришел безграничный, всеобъемлющий покой. Огненный вихрь почти донес его до неба, но внезапно изменил направление и бросил свою ношу в бездну, словно камень, сорвавшийся со скалы. Погружаясь в небытие, юноша видел перед собой красные глаза лиса.

Диего не скоро сумел выбраться из вязкой тины кошмаров. Он помнил только беспредельную жажду и неподвижные лисьи глаза. Потом мальчик осознал, что лежит у костра, завернутый в одеяло, а рядом сидят Бернардо и Белая Сова. Вскоре он окончательно вернулся в свою телесную оболочку, ощутил резкую боль и догадался, что произошло.

— Меня убила гремучая змея, — сказал Диего, как только смог справиться с голосом.

— Ты не умер, малыш, но был на волос от смерти, — улыбнулась Белая Сова.

— Я не прошел испытания, бабушка, — сказал мальчик.

— Ты прошел его, Диего, — сообщила она.

Это Бернардо нашел Диего и притащил его обратно в лагерь. Индейский мальчик едва покинул поляну, на которой повстречал жеребенка, когда перед ним предстал лис. Бернардо сразу понял, что это знамение: иначе ночной зверь не стал бы крутиться у ног человека при свете дня. Сдержав охотничий инстинкт, Бернардо стал наблюдать за лисом. Зверь не убегал, но застыл в нескольких варах[12] от мальчика и глядел на него вполоборота, навострив уши и тревожно потягивая носом воздух. При других обстоятельствах Бернардо только подивился бы необычной твари, но в эту минуту его душа была открыта видениям и предсказаниям. Он без колебаний последовал за лисом и через некоторое время споткнулся о неподвижное тело Диего. Увидев, что нога брата чудовищно распухла, Бернардо сразу понял, что произошло. Не теряя ни минуты, он взвалил Диего на плечо, словно мешок, и быстрым шагом направился к тому месту, где ждала Белая Сова. Индианка приложила к ноге внука целебные травы, которые заставили его хорошенько пропотеть, изгнав из организма яд.

— Тебя спас лис. Он — твое тотемное животное, твой хранитель, — объяснила бабка. — Ловкость, хитрость и ум — вот твои добродетели. Твоя мать — луна, и твой дом — пещеры. Как лис, ты должен находить то, что скрыто во тьме, притворяться, прятаться днем и действовать ночью.

— Для чего? — смущенно спросил Диего.

— Придет день, и ты узнаешь, нельзя торопить Великого Духа. А пока приготовься, чтобы встретить во всеоружии этот день, — наставляла его индианка.

Мальчики благоразумно сохранили проведенный Белой Совой обряд в тайне. Испанские колонисты считали индейские обычаи проявлением дикости. Диего не хотел, чтобы правда дошла до его отца. Рехине он, не вдаваясь в детали, рассказал об удивительном лисе. Бернардо никто ни о чем не расспрашивал: у немоты определенно были свои преимущества. Люди не обращали внимания на юного индейца, и он мог спокойно наблюдать их пороки. Бернардо научился толковать человеческую мимику и жесты и пришел к выводу, что слова не всегда совпадают с намерениями. Мальчик видел, что задир легко смутить и приручить, что сильные страсти редко бывают искренними, что высокомерие — свойство невежд, а льстецы обычно оказываются подлецами. Вскоре Бернардо стал настоящим знатоком людских душ и использовал свои знания, чтобы защитить доверчивого Диего, не способного разглядеть у других пороки, которым он сам не был подвержен. Мальчики больше не встречали ни лиса, ни черного жеребенка. Иногда Бернардо казалось, что он видит Торнадо в табуне диких коней, а Диего во время прогулки наткнулся как-то раз на лисью нору с новорожденными детенышами, но это происшествие едва ли можно было считать предзнаменованием, ниспосланным Великим Духом.

Тем не менее в жизни братьев действительно начался новый этап. Оба понимали, что перешагнули порог, оставив детство позади. Мальчики еще не стали мужчинами, но уже получили свой первый суровый урок мужества. Теперь их все чаще охватывало жгучее, мучительное влечение, совсем не похожее на нежную привязанность, которую Бернардо испытывал к Белой Сове. Никому из них не пришло в голову утолить свое желание с какой-нибудь индианкой, свободной от предрассудков, которые прививали неофитам в миссиях: Диего останавливало безграничное уважение к бабке, а Бернардо — детская влюбленность в Ночную Молнию. Мальчик не питал надежд на взаимность, понимая, что его избранница — взрослая девушка, за которой ухаживает множество мужчин, готовых преодолеть сотни лиг, чтобы принести ей подарки, а он — всего лишь нелепый подросток, нищий и к тому же немой. Три метиски и пышная мулатка из веселого дома в Лос-Анхелесе внушали братьям куда больший ужас, чем отвязавшийся бык; то были создания особого рода, с накрашенными кармином губами, пропитанные запахом жасминовых духов. Как и все их сверстники, — кроме Карлоса Алькасара, который хвастался, что уже сорвал запретный плод, — мальчики взирали на женщин издалека, с почтением и испугом. Диего часто прогуливался по площади Армас с другими отпрысками идальго. Юноши неторопливо обходили площадь, а навстречу двигались покрытые мантильями девушки из хороших семей, искоса поглядывая на них и робко улыбаясь из-под вееров. Мальчишки в воскресной одежде изнывали от желания. Юноши и девушки избегали друг друга, но самые смелые из приятелей Диего просили у алькальда разрешения петь серенады под балконами своих избранниц. При одной мысли об этом Диего трепетал от смущения, не в последнюю очередь потому, что алькальдом был его отец. Однако на всякий случай он все же стал тренироваться в исполнении любовных песен, подыгрывая себе на мандолине.

Алехандро не мог нарадоваться на своего сына, с каждым днем все больше походившего на истинного отпрыска рода де ла Вега. Перестройка дома была закончена, пришло время подумать о подходящем образовании для мальчика. Де ла Вега собирался отправить мальчика в Гуманитарный колледж в Мехико, потому что с появлением Наполеона о мире в Европе можно было забыть, а Рехина ни за что не хотела надолго расставаться с сыном. Помещик начал привлекать Диего к управлению гасиендой и понял, что мальчишка намного способнее, чем можно было судить по его школьным успехам. Диего не только без особого труда разбирался в испещренных цифрами счетных книгах, но и сумел увеличить доходы семьи, усовершенствовав формулу мыла и рецепт копчения мяса, который придумал его отец. Диего удалил из состава мыла каустическую соду, увеличил количество сливок и предложил полученный продукт на пробу местным дамам, которым приходилось приобретать косметические средства у американских моряков в обход ограничений, наложенных Испанией на торговлю с колониями. На контрабанду все давно привыкли закрывать глаза, однако было и другое существенное неудобство: кораблей приходилось слишком долго ждать. Диего смог ослабить запах бычьего пота от входящего в состав мыла жира. Вышло превосходно. Когда с копченым мясом был получен столь же блестящий результат, Алехандро де ла Вега начал уважать своего сына и стал советоваться с ним по важным вопросам.

В эти дни Бернардо знаками известил Диего, что один ранчеро, отец Карлоса Хуан Алькасар, увеличил свой земельный надел, самовольно нарушив установленные границы. Испанец захватил под пастбище холмы, где нашло убежище одно из многих племен, вытесненных колонистами. Братья бросились туда и подоспели вовремя, чтобы увидеть, как работники Алькасара и солдаты жгут индейские хижины. Деревня сгорела дотла. Потрясенные Диего и Бернардо ринулись на защиту индейцев. Не сговариваясь, они встали перед конями захватчиков, заслоняя их жертв. Мальчишек растоптали бы без всякой жалости, если бы один из нападающих не узнал сына дона Алехандро де ла Веги. Братьев отогнали в сторону ударами хлыста. С безопасного расстояния мальчики с ужасом наблюдали, как солдаты усмирили кнутами немногих смельчаков, которые попытались сопротивляться, а вождя повесили на дереве в назидание остальным. Мужчин, годных для того, чтобы работать в поле или прислуживать в господских домах, надсмотрщики Алькасара забрали с собой. Их тащили на веревках, как скот. Больные, женщины и дети были обречены скитаться по лесам, голодные и безутешные. В Новой Калифорнии частенько происходили такие вещи, и никому, кроме падре Мендосы, не было до них дела, а жалобы священника не имели ровным счетом никакого действия. Гневные послания годами скитались по морям, пылились в письменных столах судей, никогда не бывавших в Новом Свете, попадали в руки мелких крючкотворов, и, даже если окончательное решение было в пользу туземцев, в Америке никто не спешил его выполнять. Губернатор в Монтеррее не желал заниматься проблемами индейцев. Начальники гарнизонов сами предоставляли солдат для помощи белым колонистам. Они не сомневались в превосходстве испанцев, прибывших издалека цивилизовать и христианизировать эту дикую землю. Диего решил поговорить со своим отцом. По вечерам тот, как обычно, рассматривал карты древних сражений — единственная привычка, оставшаяся от молодости, проведенной в казармах. Дон Алехандро передвигал оловянных солдатиков по длинному столу, постоянно сверяясь с картами и текстами исторических сочинений. Прежде он безуспешно пытался заинтересовать этим Диего. Запинаясь, мальчик рассказал отцу о злодействе, свидетелями которого стали они с Бернардо, но его негодование разбилось о безразличие Алехандро де ла Веги.

— Чего же ты хочешь от меня, сынок?

— Сеньор, вы ведь алькальд…

— Раздел земли не в моем ведении, Диего, и солдаты мне не подчиняются.

— Но Алькасар убивает и похищает индейцев! Простите мне мою дерзость, сеньор, но как вы можете позволять эти беззакония?! — пролепетал Диего, задыхаясь.

— Я поговорю с доном Хуаном Алькасаром, но сомневаюсь, что он меня послушает, — ответил Алехандро, передвигая своих солдатиков по столу.

Алехандро де ла Вега выполнил свое обещание. Он не только поговорил с ранчеро, но и подал доклад губернатору и даже послал донесение в Испанию. Де ла Вега делал это ради сына и сообщал ему обо всех своих действиях. Однако сам он слишком хорошо знал устройство государства, чтобы питать малейшую надежду остановить зло. По просьбе Диего Алехандро попытался помочь жертвам Алькасара, превратившимся в нищих скитальцев, и предложил им приют на своей собственной гасиенде. Как он и предполагал, все его усилия пропали втуне. Хуан Алькасар присвоил себе индейские земли, и племя исчезло без следа. Диего де ла Вега хорошо усвоил этот урок. Отныне все его поступки определяло воспоминание о свершившейся несправедливости.

В честь пятнадцатилетия Диего в гасиенде устроили грандиозный праздник. Рехина не любила принимать гостей, но решила воспользоваться моментом, чтобы заставить замолчать сплетников и поставить на место сброд, привыкший взирать на нее свысока. Индианка не только позволила мужу позвать всех, кого он сочтет нужным, но и сама занялась организацией приема. Она сама посетила корабли контрабандистов, чтобы запастись всем необходимым, и усадила дюжину женщин шить праздничные наряды. Диего хотел заодно отметить день рождения Бернардо, но Алехандро де ла Вега не решился оскорбить гостей, посадив с ними за стол индейского мальчишку. Чтобы не ставить брата в неловкое положение, Бернардо попросил отпустить его навестить Белую Сову. Диего не стал спорить: он понимал, что его друг хочет увидеться с Ночной Молнией, и не хотел ссориться с отцом, который и так пошел на невиданные уступки, согласившись отправить индейца в Испанию вместе со своим сыном.

Получив письмо от старого друга, Томаса де Ромеу, Алехандро де ла Вега отказался от идеи послать сына в Мехико. В молодости они с Томасом вместе воевали в Италии и с тех пор вот уже двадцать лет писали друг другу. Пока Алехандро искал свою судьбу в Новом Свете, Томас женился на богатой каталонке и стал бездумно предаваться наслаждениям. Так продолжалось до тех пор, пока жена де Ромеу не умерла родами. С тех пор смыслом жизни Томаса стала забота о двух маленьких дочерях. В своем письме Томас де Ромеу утверждал, что Барселона — самый передовой и изысканный город Испании и Диего нигде не сможет получить лучшего образования, чем там. То были удивительные времена. В 1808 году Наполеон со ста пятьюдесятью тысячами солдат захватил Испанию, пленил ее законного монарха и заставил его отречься от престола в пользу своего собственного брата, Жозефа Бонапарта. Случившееся глубоко возмутило Алехандро, но письмо де Ромеу заставило его изменить мнение. Томас писал, что новыми порядками недовольна только чернь, невежественный клир и кучка фанатиков. Французы несли стране прогресс, стремясь покончить с феодализмом и гнетом церковников. Пережитки прошлого, вроде инквизиции и привилегий знати, рушились под порывами свежего ветра. Томас де Ромеу готов был принять Диего в своем доме, окружить его любовью и заботой и постараться, чтобы мальчик получил достойное образование в Гуманитарном колледже. Колледж был религиозным учебным заведением, но даже Томас, убежденный враг церковников, признавал, что учили в нем превосходно. Заодно юноша мог бы заниматься фехтованием с самим маэстро Мануэлем Эскаланте, который объехал всю Испанию, обучая своему непревзойденному искусству, и в конце концов поселился в Барселоне. Узнав об этом, Диего принялся умолять отца отпустить его в Испанию, и тот сдался, хотя слова Томаса де Ромеу не заставили его изменить свое отношение к иностранной армии, захватившей его страну. Теперь отцу и сыну предстояло убедить мать. В Испании было неспокойно: проиграв главные сражения, народ начал герилью, изматывающую противника беспощадную партизанскую войну.

Перед началом праздника падре Мендоса отслужил мессу, затем последовали скачки и коррида. Диего первым вышел на арену и сделал несколько взмахов мулетой, затем его сменил настоящий матадор. Потом были выступления бродячих артистов, танцы и фейерверк. На пиру гостей рассадили в соответствии с положением каждого: знатных испанцев разместили под гроздьями вьющегося дикого винограда, за столами, покрытыми тончайшими скатертями с изысканной вышивкой; богатые горожане сидели в тени, за боковыми столами; метисам отвели место на солнцепеке, в патио, где жарили мясо, пекли лепешки и варили овощи в больших котлах. Приглашенные явились со всей провинции, на Камино Реаль впервые образовалась такая длинная вереница карет. На праздник пришли девушки из хороших семей, матери которых были не против отдать своих дочек за Диего, несмотря на примесь индейской крови. Там была и Лолита Пулидо, племянница дона Хуана Алькасара, прелестная четырнадцатилетняя кокетка, совсем не похожая на своего кузена. Несмотря на несходство характеров, Карлос с детства нежно любил свою сестру. Хотя отношения Хуана Алькасара и Алехандро де ла Веги разладились после истории с индейскими землями, не пригласить на праздник одного из самых влиятельных жителей Лос-Анхелеса было невозможно. Диего не поздоровался ни с ранчеро, ни с его сыном, но был очень любезен с Лолитой, решив, что девочка не виновата в грехах своего дяди. Она не раз передавала юноше любовные записки через свою дуэнью, но Диего оставлял их без ответа, из застенчивости и потому, что не хотел иметь ничего общего с семьей Алькасаров. К разочарованию матерей семейств, Диего выглядел куда моложе своих пятнадцати лет и явно не думал о женитьбе. Другие сыновья идальго во всю отращивали усы и распевали серенады под окнами красавиц; Диего же еще не брился, а девушек стеснялся до дрожи в голосе.

Губернатор привез из Монтеррея графа Орлова, родственника русской царицы и наместника Аляски. Это был человек почти в семь футов ростом, с ярко-голубыми глазами, в ладном гусарском мундире из алого сукна, короткой, шитой золотом куртке на белом меху, наброшенной на плечи, и треуголке с пышным плюмажем. В тех краях никогда еще не видели такого красавца. В Москве Орлов услышал историю о том, как восьмилетний Диего де ла Вега собственноручно поймал двух белых медведей и нарядил их в женские платья. Диего постеснялся поправлять графа, но любивший точность Алехандро де ла Вега не преминул сообщить, что медведь был всего один, и притом бурый, потому что белые в Калифорнии не водятся; что Диего был не один, а с двумя товарищами и что ему было не восемь лет, как утверждает легенда, а целых десять. Карлос и его приспешники, которые успели прославиться на всю округу своими разбойничьими выходками, вели себя тихо, в отличие от Гарсии, который хватил лишнего и безутешно рыдал из-за скорой разлуки с Диего. За эти годы сын трактирщика растолстел, словно буйвол, но по-прежнему не мог за себя постоять и был по-собачьи предан Диего. Роскошный прием, который почтил своим присутствием настоящий русский аристократ, заставил злые языки на время замолчать. Рехина с удовольствием наблюдала, как чванливые соседи по очереди склоняются к ее руке. Алехандро де ла Вега как ни в чем не бывало прохаживался среди гостей, довольный собой, своим сыном и, разумеется, женой, которая надела на прием голубое бархатное платье с брюссельскими кружевами и походила на герцогиню.

Бернардо целых два дня скакал галопом по холмам, чтобы попрощаться с Ночной Молнией. Она уже знала о скором отъезде своего друга и ждала его.

Взявшись за руки, они вышли на берег. Ночная Молния спросила, что ждет его за морем и когда он вернется. Юноша стал чертить палочкой на земле карту, но так и не смог объяснить своей подруге, какое огромное расстояние отделяет их от диковинной страны Испании. По карте мира, которую Бернардо видел у падре Мендосы, было трудно судить о реальности. Он не знал, когда вернется, но понимал, что разлука может продлиться не один год. «Я хочу сделать тебе подарок на память», — сказала Ночная Молния. Глаза девушки сияли, в них светилась древняя мудрость, девушка сняла ожерелья из перьев и семян, красный пояс, ботинки из кроличьего меха, кожаную тунику и, нагая, застыла в солнечном свете, струящемся сквозь ветви деревьев. Бернардо ощутил, что кровь застывает в его жилах, что его наполняет счастье, что душа готова расстаться с телом. Это удивительное, прекрасное и непостижимое создание предлагало слишком дорогой подарок. Ночная Молния положила одну руку юноши себе на грудь, другую на талию и расплела косу, чтобы водопад черных, как вороново крыло, волос рассыпался по плечам. Бернардо начал шептать ее имя: Ночная Молния, Ночная Молния. Это были первые слова, которые она услышала от него. Девушка закрыла рот Бернардо поцелуем, она целовала его снова и снова, не в силах удержать слезы. Любимый еще не уехал, а она уже скучала по нему. Через несколько часов, очнувшись от любовной истомы, Бернардо всеми силами постарался внушить девушке самую важную мысль: отныне они навсегда едины. Она рассмеялась счастливым смехом и ответила, что он совсем еще мальчишка, но на чужбине наверняка станет настоящим мужчиной.

Бернардо прожил в племени больше месяца. За это время произошли самые важные в его жизни события, о которых он никогда не рассказывал. Все, что мне известно, я знаю от Ночной Молнии. Вообразить остальное несложно, но я буду молчать из уважения к Бернардо. Мне не хотелось бы оскорбить его. Индеец вернулся на гасиенду как раз вовремя, чтобы помочь брату сложить вещи в те самые баулы, в которых когда-то прибыли подарки Эулалии де Кальис.

Диего хотел расспросить друга о том, что произошло с ним в индейском селении, но не решился, наткнувшись на ледяной взгляд Бернардо. Юноша понял, что тайна его брата связана с Ночной Молнией, и скромно промолчал. У братьев впервые появились секреты друг от друга.

Алехандро де ла Вега заказал для своего сына в Мехико гардероб, достойный настоящего принца. Заодно ему досталось кое-что из подарков Эулалии: дуэльные пистолеты, инкрустированные перламутром, и подбитый черным шелком плащ с пуговицами из толедского серебра. Диего решил взять с собой мандолину на случай, если он все же перестанет робеть перед женщинами, отцовский кинжал, кнут из бычьей кожи и книгу Мануэля Эскаланте. Бернардо сложил смену одежды и белья, кастильский плащ и ботинки, которые ему подарил падре Мендоса, рассудив, что по городским улицам негоже ходить босиком.

Накануне отъезда попрощаться с мальчиками пришла Белая Сова. Она не стала входить в дом, чтобы не смущать зятя и не ставить дочь в неловкое положение. Она встретилась с мальчиками в патио, подальше от чужих глаз, и отдала им свои подарки. Диего она дала пузырек с сонным зельем, наказав использовать его только для спасения человеческих жизней. Диего понял, что бабке отлично известно, кто украл магическое снадобье, и, малиновый от стыда, поклялся, что станет беречь заветную флягу как зеницу ока и никогда больше не будет воровать. Бернардо индианка дала кожаный мешочек, в котором лежала длинная черная прядь. Посылая ее, Ночная Молния просила передать, чтобы Бернардо становился настоящим мужчиной и ни о чем не тревожился, ибо ее любовь останется неизменной, сколько лун ни миновало бы. Растроганный Бернардо жестами спросил знахарку, как вышло, что самая красивая девушка в мире выбрала его. Белая Сова пожата плечами и ответила, что женщины — странные существа. Потом прибавила, лукаво подмигнув, что Бернардо без труда смог бы завоевать любую девушку своим красноречием. Бернардо повесил заветный мешочек под рубаху, поближе к сердцу.

Супруги де ла Вега со всей прислугой и падре Мендоса со своими неофитами пришли на взморье проводить мальчиков. Путешественники сели в шлюпку, которая должна была доставить их на трехмачтовую шхуну «Санта-Лусия». Ее капитан Хосе Диас обещал доставить юных пассажиров целыми и невредимыми в Панаму. Так началось их долгое путешествие в Европу. Проплывая мимо священных индейских пещер, братья видели стройную фигуру Белой Совы, которая махала им вслед.

Часть вторая

Барселона, 1810-1812 гг.

Вдохновение торопит меня. Смею надеяться, вы дочитали до этого места. Самое важное впереди. Рассказывать о детстве непросто, но без него понять характер Зорро невозможно. Детство — печальное время, полное страхов, внушаемых взрослыми, например ужаса перед сказочными чудовищами или боязни показаться смешным. Для писателей это не слишком благодатная тема: дети, за редкими исключениями, невыносимо скучны. Они мало что могут сами, ими руководят взрослые, внушая собственные представления, как правило ложные. Взросление — это не что иное, как избавление от них. Наш Зорро был не из таких. Он с детства привык принимать решения сам. К счастью, близкие не ограничивали его свободы излишней заботой. К пятнадцати годам Диего не успел приобрести ни тяжких пороков, ни явных добродетелей, кроме разве что обостренного чувства справедливости. Мне трудно судить, порок это или все же добродетель. Назовем это одним из важнейших свойств его натуры. В числе других я бы назвала тщеславие, но об этом пока рано говорить. Юноша приобрел это качество позже, когда понял, что у него становится все больше врагов и все больше женщин проявляют к нему благосклонность. Диего вырос весьма привлекательным мужчиной, по крайней мере на мой вкус, но в год прибытия в Барселону он был щуплым пятнадцатилетним подростком, лопоухим и застенчивым. Ненависть к этим уродливым отросткам, а вовсе не только необходимость скрывать лицо заставила Зорро носить маску. В противном случае, повстречавшись с Зорро, Монкада моментально узнал бы в нем Диего де ла Вегу.

Впрочем, если вы позволите, я предпочла бы вернуться к своему повествованию. Мне предстоит рассказать вам немало интересного, например о своем собственном знакомстве с Диего.

Торговая шхуна «Санта-Лусия» — впрочем, моряки, которым осточертела традиция называть корабли в честь святых, ласково именовали ее «Аделитой» — проделала путь от Лос-Анхелеса до столицы Панамы за неделю. Капитан Хосе Диас много лет ходил вдоль американского побережья Тихого океана, накопил небольшой капитал и теперь мечтал найти жену лет на тридцать моложе и поселиться в родной деревне в Мурсии. Алехандро де ла Вега доверил ему сына не без опаски: поговаривали, что капитан промышлял в свое время контрабандой и сутенерством. Знойная мулатка из Панамы, дарившая чудесные ночи многим кабальеро в Лос-Анхелесе, тоже когда-то прибыла на борту «Санта-Лусии». Тем не менее Алехандро решил, что лучше отправить сына странствовать под присмотром старого знакомого, пусть и не слишком большого праведника, чем совсем одного. Диего и Бернардо должны были быть единственными пассажирами на борту, и алькальд верил, что капитан сумеет о них позаботиться. Команда, состоявшая из дюжины опытных моряков, была поделена на две смены, которые называли бакборт и штирборт[13]. Эти названия ровным счетом ничего не значили, их придумали, чтобы не запутаться. Моряки сменяли друг друга каждые четыре часа. Пока одни работали, другие отдыхали и играли в карты. Когда Диего и Бернардо справились с морской болезнью и привыкли к качке, их захватила суета корабельной жизни. Они подружились с моряками, которые обращались с мальчишками со снисходительным добродушием, и стали помогать им. Большую часть дня капитан проводил в своей каюте с одной метиской, нисколько не волнуясь, что его подопечные рискуют свернуть себе шею, по-обезьяньи скача с мачты на мачту.

Диего летал по корабельным снастям, как настоящий акробат. Не меньшую ловкость он проявил и в карточных играх. Мальчик был на удивление удачлив и к тому же оказался виртуозным мошенником. С самым невинным видом он ловко обставлял опытных игроков и, безусловно, разорил бы их, если бы игра шла на деньги, а не на пуговицы и ракушки. Азартные игры на борту были строго запрещены, из опасения, что, запутавшись в долгах, матросы перебьют друг друга. Бернардо не уставал поражаться новым талантам своего молочного брата.

— В Европе нам голодать не придется, Бернардо. Кого обыграть всегда найдется, только тогда вместо пуговиц будут золотые дублоны. Да не смотри ты на меня так, будто я разбойник. И откуда только берутся такие ханжи… Ведь мы наконец свободны, ну разве не здорово? Падре Мендоса далеко, пугать нас адом некому, — смеялся Диего, привыкший к молчанию Бернардо и говоривший за двоих.

На широте Акапулько матросы заподозрили Диего в шулерстве и угрожали бросить его за борт тайком от капитана, но их остановили киты. Огромные создания дюжинами проплывали мимо, волнуя море тяжкими ударами широких хвостов. Они внезапно всплывали за бортом «Санта-Лусии» так близко, что можно было сосчитать желтоватых моллюсков, прилипших к их спинам. Казалось, темные, испещренные шрамами шкуры китов запечатлели истории их долгой жизни.

Порой один из них подпрыгивал, переворачивался в воздухе и с удивительной грацией падал в воду. Мелкие струи китовых фонтанов то и дело кропили палубу. Присутствие морских чудовищ и близость Акапулько заставили матросов отпустить Диего, снабдив его добрым советом, чтобы он поостерегся, поскольку доля мошенника не менее опасна, чем положение солдата на войне. Бернардо всерьез тревожился за брата, и Диего пришлось пообещать ему, что он не станет зарабатывать на жизнь, разоряя других.

На корабле можно было с утра до вечера совершенствоваться в лазании и всевозможных трюках. Еще в детстве мальчики любили висеть на крыше вниз головой, сколько ни пытались Ана и Рехина отучить их от этого занятия с помощью подзатыльников. На корабле нянек не было, и братья могли целиком посвятить себя любимому занятию, которому еще предстояло сослужить им службу. Они научились кувыркаться, как настоящие акробаты, карабкаться по снастям, словно пауки, сохранять равновесие на высоте в восемьдесят футов, по канату спускаться с верхушки мачты и лазать по тонким тросам между парусами. Матросам было совершенно безразлично, не разобьют ли пассажиры себе голову, сорвавшись на палубу. Зато они охотно преподали мальчишкам основы морского дела. Диего и Бернардо научились вязать узлы, петь, чтобы ободрить себя во время тяжелой работы, вытряхивать из сухарей личинки долгоносика. Теперь мальчики знали, что нельзя свистеть в открытом море, чтобы не накликать бурю, могли спать урывками и даже попробовали рома с порохом, чтобы показать свою храбрость. Испытания они не прошли. Диего чуть не отдал концы от рвоты, а Бернардо проплакал всю ночь, ему мерещилась мать. Помощник капитана, шотландец Мак-Феррин, куда более опытный в морском деле, чем сам Диас, дал им самый важный совет: «Одной рукой держишь руль, другой цепляешься». На судне всегда нужно было крепко держаться за что-нибудь, даже в штиль. Однажды Бернардо позабыл про это правило и свесился за борт посмотреть, нет ли поблизости акул. Они появлялись, когда кок выбрасывал в воду объедки. Бернардо рассеянно смотрел на море, когда внезапный крен судна выбросил его за борт. Бернардо отлично плавал, но позвать на помощь так и не сумел. К счастью, кто-то видел, как он упал, и вовремя поднял тревогу. Вышла большая неприятность. Капитан Хосе Диас считал, что тратить время на спуск шлюпки и поиски пострадавшего не стоит. Ведь за бортом оказался не наследник Алехандро де ла Веги, а всего лишь немой малахольный индеец. «Только идиоты оказываются за бортом», — твердил капитан, отмахиваясь от Мак-Феррина и остальной команды, которая требовала спасти несчастного, ссылаясь на морской кодекс чести. Не дожидаясь окончания спора, Диего бросился на выручку брату. Он зажмурился и не раздумывая прыгнул в море. Медлить было нельзя, поблизости подстерегали акулы, и мальчику казалось, что он уже видит на воде тень от плавника. Удар о поверхность воды оглушил Диего, но Бернардо тут же догнал и поддержал брата над поверхностью. Увидев, что наследник идальго того и гляди пойдет на обед акулам, Хосе Диас распорядился начать спасательную операцию. Шотландец и трое матросов торопливо спустили шлюпку, а вокруг терпящих бедствие уже начинали описывать круги хищники. Диего отчаянно звал на помощь, глотая морскую воду, а Бернардо, по обыкновению спокойный, греб одной рукой, другой поддерживая брата. Мак-Феррин выстрелил в ближайшую акулу, и на воде тут же расползлось пурпурное пятно. Товарки раненой акулы немедленно набросились на нее, чтобы утолить голод, и моряки смогли вытащить мальчиков из воды. Операция завершилась под рукоплескания и добродушные насмешки команды.

На борьбу с акулами и спасение тонущих ушло много времени. Капитан был в ярости от безрассудного поступка Диего и в наказание запретил ему забираться на мачты, но было поздно: судно уже подходило к Панаме. Друзья сердечно простились с командой «Санта-Лусии» и сошли на землю со всем своим багажом и вооружением. А вооружены оба были до зубов, начиная от пистолетов и смертоносного кнута Диего и кончая ножом Бернардо, который годился и для разрезания хлеба, и для куда менее безобидных вещей. Алехандро де ла Вега предупредил мальчиков, чтобы они были начеку. У местных жителей была репутация ловких воров, и потому баулы ни на миг не стоило оставлять без присмотра.

После скромного поселка Лос-Анхелес столица Панамы ослепила братьев своей роскошью. Триста лет назад через нее стали переправлять в Испанию сокровища из Америки. Караваны мулов везли драгоценности через горный перевал, потом их грузили на лодки и сплавляли по реке Чагрес в Карибское море. Тогда панамский порт, наравне с Портобело, был самым большим и важным в Новом Свете, но по мере того, как мелел ручеек золота и драгоценных камней, которые везли в Испанию, его значение уменьшалось. Еще из Тихого океана в Атлантический можно было попасть, обогнув мыс Горн, но такое путешествие занимало слишком много времени. Падре Мендоса говорил, что мыс Горн обозначает границу между миром Божьих тварей и владениями злых духов. Путь через узкий Панамский перешеек занимал всего два дня по суше, так что идея императора Карла I построить канал для выхода в Карибское море была не такой уж безрассудной.

Идиллию портили отвратительные испарения от заболоченной сельвы и мелких речушек, вызывавшие тяжелые болезни. Многие путешественники умирали от желтой лихорадки, холеры и дизентерии. Особо впечатлительные люди, не привыкшие путешествовать в тропиках, могли повредиться рассудком. Эпидемии уносили столько человек, что могильщики не успевали рыть общие могилы, в которые штабелями складывали трупы. В дорогу падре Мендоса дал мальчикам образки святого Христофора, покровителя путешественников. Талисманы надежно хранили их от всевозможных напастей. И слава богу, а то мне нечего было бы вам рассказать. Братья страдали от адской жары и полчищ москитов, но другие беды их миновали. Диего пьянили безграничная свобода и обилие искушений. Только благоразумие Бернардо не позволило ему кончить свои дни в каком-нибудь грязном притоне или получить от развеселой подружки дурную болезнь. Бернардо старался не спускать с брата глаз и повсюду следовал за ним.

Сойдя на берег, молочные братья поужинали в портовой таверне и переночевали на постоялом дворе, где путешественники спали прямо на полу. За двойную плату мальчикам выдали гамаки и грязные москитные сетки — не слишком надежную защиту от крыс и насекомых. На следующий день им предстояло отправиться в Крусес через горный перевал, по широкой дороге, которая в силу небогатой фантазии испанцев тоже звалась Камино Реаль. В горах воздух был разреженный и не такой жаркий, а лежавшая у ног путников местность была настоящим райским садом. Птицы с нарядным оперением и божественно прекрасные бабочки казались нарисованными на изумрудном фоне сельвы. Вопреки своей дурной славе местные жители оказались неплохими людьми и, вместо того чтобы обобрать неопытных путешественников, угостили их рыбой с жареными бананами и пустили переночевать в хижину, которая хоть и кишела разными тварями, по крайней мере спасала от дождя. Юношам велели остерегаться тарантулов и жаб, ядовитая слюна которых вызывала слепоту, и ни в коем случае не есть зеленых орехов, способных начисто сжечь зубную эмаль и желудок.

Река Чагрес то превращалась в настоящее болото, то сияла чистейшей, прозрачной водой. По ней сплавлялись в каноэ и плоскодонках, в каждой по восемь-десять человек с багажом. Диего и Бернардо прождали целый день, пока лодка не наполнилась пассажирами. От невыносимой жары страдали даже змеи, а неугомонные обезьяны перестали оглашать округу громкими воплями. Братья хотели искупаться, но поблизости подстерегали кайманы, сливавшиеся с бурыми болотистыми берегами. Мальчики поспешно выбрались из реки под хохот местных жителей. Пить цвёлую воду они не осмелились и мучились от жажды, пока другие пассажиры, сплошь торговцы и темные личности, не поделились с ними пивом и вином. Мальчики жадно накинулись на питье, и оставшаяся дорога была для них как в тумане. Обоим хорошо запомнились лишь особенности местной навигации. Шестеро человек с длинными шестами размещались с обеих сторон лодки. На корме они опускали концы шестов в реку и поспешно перебирались на нос, изо всех сил толкая лодку, чтобы она двигалась против течения. Из-за жары гребцы ходили нагими. Плавание заняло примерно восемнадцать часов, которые Диего и Бернардо провели под защищавшим от раскаленных лучей навесом, погруженные в пьяные грезы. Когда лодка прибыла к месту назначения, остальные пассажиры со смешками и прибаутками вытолкали мальчишек на берег. Там, в двенадцати лигах пути от устья реки до города Портобело, они потеряли один из двух баулов с большей частью шикарных нарядов, которыми Алехандро де ла Вега снабдил своего сына. Впрочем, это было к лучшему: роскошные по калифорнийским меркам костюмы в Европе давно вышли из моды. Диего рисковал стать посмешищем.

В Портобело, основанном в 1500 году в заливе Дарьей, грузили на корабли сокровища для Испании, через него же проходили прибывшие в Америку европейские товары. Раньше считалось, что это самый удобный и безопасный порт обеих Индий. Его защищали неприступные рифы и мощные крепости, построенные людьми. Испанцы создавали укрепления из поднятых со дна моря кораллов. Гибкие во влажном состоянии, высохнув, они приобретали такую твердость, что не боялись пушечных ядер. Один раз в год, когда из Испании прибывали караваны для перевозки сокровищ, в городе устраивали ярмарку и к его немалому населению прибавлялись многие тысячи приезжих. Диего и Бернардо слышали, что в Королевской сокровищнице золотые слитки складывают штабелями, словно дрова, но в последние годы город значительно обеднел, не только из-за набегов пиратов, но и потому, что спрос на сокровища колоний неуклонно падал. Город чах, зарастал сорняками, разрушался от непогоды и праздности жителей. В порту все же стояло несколько кораблей, и толпа рабов грузила на них драгоценные металлы, хлопок, табак, какао и разгружала тюки с товарами для колоний. Среди этих судов была и «Богородица», на которой Диего и Бернардо предстояло пересечь Атлантику.

Этот корабль, построенный целых пятьдесят лет назад, все еще находился в превосходном состоянии. Это было трехмачтовое судно с полной выкладкой парусов, больше, медленнее и тяжелее «Санта-Лусии» и куда лучше приспособленное для плавания через океан. Нос корабля украшала деревянная сирена. Моряки верили, что статуя обнаженной красотки усмиряла волны и приманивала богатство. Капитан корабля Сантьяго де Леон был поистине необыкновенной личностью. Это был сухощавый низкорослый человек с четким, словно высеченным из камня, обветренным лицом. Он хромал вследствие неудачной операции: доктор не сумел извлечь пулю, и правая нога капитана навсегда осталась парализованной. Время от времени она начинала страшно болеть. Де Леон никогда не жаловался, он только стискивал зубы, принимал лауданум[14] и старался отвлечься, разглядывая коллекцию фантастических карт. На них были нанесены страны и континенты, которые путешественники искали веками, да так и не смогли найти: Эльдорадо, город из чистого золота; Атлантида, затонувший континент, обитатели которого дышали жабрами, словно рыбы; таинственные острова Лукебаралидеаукс в Диком море, населенные огромными существами в форме сосисок, но с острыми зубами и без костей, которые ходили стадами и питались целебным виноградным соком, текущим в ручьях. Капитан копировал карты, нанося на них затерянные острова, придуманные им самим; затем он за огромные деньги продавал их в лондонские антикварные лавки. Де Леон никого не обманывал, он всегда ставил на карты свою подпись и прибавлял условную фразу для посвященных: «Очередное творение „Энциклопедии мечтаний», полная версия».

В пятницу груз был уже на борту, но «Богородица» не спешила поднять якорь, ведь именно в пятницу умер Христос. Начинать плавание в такой день не стоило. В субботу команда наотрез отказалась отплывать по причине сразу двух плохих предзнаменований: сначала на пристани появился человек с огненно-рыжими волосами, потом на палубу упал мертвый пеликан. Под вечер в воскресенье Сантьяго де Леон все же заставил своих людей поднять паруса. Единственными пассажирами были Диего, Бернардо, аудитор, который возвращался из Мехико на родину, и его тридцатилетняя дочь, невзрачная и плаксивая. Сеньорита готова была влюбиться в любого мускулистого матроса, но они избегали ее, словно призрака. Ведь всему миру давно известно, что женщина на корабле, если только она не шлюха, непременно накличет беду. А дочка аудитора точно была добродетельной, поскольку с такой никто не захотел бы согрешить. Они с отцом располагались в крошечной каюте, а Диего и Бернардо ночевали вместе с командой в смрадном трюме, в подвешенных к потолку гамаках. Каюта капитана на корме служила скрипторием, командным пунктом, столовой и салоном для пассажиров. Мебель в ней была самой простой и грубой, роскошью можно было считать само наличие свободного пространства. Несколько недель в открытом море мальчикам не приходилось и мечтать об уединении. Даже естественные надобности приходилось справлять в общее ведро, если была качка, или прямо в море, стоя на доске. Как выходила из положения целомудренная дочь аудитора, оставалось тайной, но никто ни разу не видел, чтобы она выносила ночной горшок. Сначала матросы безудержно веселились по этому поводу, а потом испуганно примолкли: постоянный запор был явным признаком ведьмы. Кроме непрекращающейся качки и невозможности уединиться пассажиры страдали от шума. Скрипело дерево, скрежетало железо, стонали тросы, вода билась о корпус корабля. Диего и Бернардо, привыкшие в Калифорнии к свободе, простору и тишине, с трудом приспосабливались к быту мореплавателей.

Диего полюбил забираться на нос корабля, чтобы любоваться морем, наслаждаться солеными брызгами и наблюдать за дельфинами. Он забирался на плечи сирены, опираясь ногами о ее соски. По достоинству оценив ловкость мальчика, капитан ограничился тем, что велел ему привязываться веревкой за пояс; позднее, увидев, как Диего карабкается на самую верхушку мачты, он не сказал ни слова. Если кому-то суждено умереть молодым, никто не сумеет этому помешать. Работа на корабле продолжалась целые сутки, но самой тяжелой была дневная вахта. Первая вахта начиналась в полдень, с ударами корабельной рынды, когда солнце было в зените. Тогда капитан проводил необходимые измерения, чтобы сориентироваться в пространстве. Кок распределял между людьми пинту лимонада, чтобы предупредить цингу, а его помощник раздавал ром и табак — единственные радости на корабле, на борту которого строго воспрещалось играть на деньги, драться, предаваться плотским утехам и даже богохульствовать. В таинственный час вечерней зари, когда на небе уже мерцали звезды, но еще было видно линию горизонта, капитан брал секстант и делал новые измерения. Диего завороженно следил за действиями де Леона: сам он поначалу видел вокруг лишь стальное море, высокое небо да совершенно одинаковые звезды, но постепенно научился примечать вещи, очевидные для любого моряка. Капитан с особой опаской брался за барометр: перемены давления предвещали ему невыносимые боли в ноге.

В первые дни плавания на корабле были молоко, мясо и овощи, но уже через несколько дней приходилось ограничиваться бобами, рисом, сухими фруктами и неизбежными твердокаменными сухарями, изъеденными долгоносиком. Солонину, подозрительно напоминающую конское седло, приходилось долго отмачивать, прежде чем класть в кастрюлю. Диего решил, что его отец мог бы выгодно продавать на корабли свое знаменитое копченое мясо, но Бернардо объяснил, что нет никакой возможности перевозить его в Портобело в достаточном количестве. За столом капитана, к которому приглашали всех пассажиров, кроме Бернардо, подавали маринованные коровьи языки, оливки, овечий сыр и вино. Де Леон предоставил в распоряжение пассажиров свою шахматную доску, карты и книги, которые заинтересовали только Диего. Среди них он нашел пару сочинений о борьбе колоний за независимость. Раньше Диего восхищался североамериканцами, освободившимися от ига англичан, но он даже вообразить не мог, что есть люди, которые мечтают о независимости испанских колоний.

Сантьяго де Леон оказался на редкость интересным собеседником, так что Диего отчасти пожертвовал акробатическими упражнениями на снастях корабля, чтобы разговаривать с ним и рассматривать его фантастические карты. Одинокий капитан был счастлив поделиться своими познаниями с пытливым молодым умом. Сам он был страстным читателем и всегда возил с собой ящик с книгами, которые обменивал в каждом порту. Капитан несколько раз совершил кругосветное путешествие, повидал земли не менее странные, чем на своих картах, и так часто оказывался на волосок от гибели, что перестал бояться чего бы то ни было. Диего, привыкшего к непогрешимым догмам, глубоко потрясло то, что этот человек, истинная личность эпохи Возрождения, привык сомневаться во всем, что его отец и падре Мендоса принимали на веру. Сам юноша впервые начал задавать вопросы о том, о чем раньше никогда не задумывался. Прежде он тайком обходил слишком суровые правила, не пытаясь усомниться в их целесообразности. С Сантьяго де Леоном он отважился заговорить на такие темы, которых никогда не поднял бы в беседе с отцом. Оказалось, что на мир можно посмотреть с разных сторон. Де Леон говорил, что не только испанцы считают себя избранной нацией, это заблуждение всех без исключения народов; что на войне они бесчинствуют точно так же, как французы или кто угодно еще: грабят, мародерствуют, пытают, насилуют; что мавры и иудеи привыкли считать своего бога единственным истинным и презирать другие религии. Капитан был ярым противником монархии и сторонником независимости колоний. Диего, воспитанному в твердой вере, что королевская власть дана Богом и что священный долг любого испанца — распространять христианство в других землях, эти мысли показались чересчур дерзкими, почти кощунственными. Сантьяго де Леон с жаром защищал провозглашенные французской революцией принципы свободы, равенства и братства и в то же время сокрушался, что французы захватили Испанию. Капитан оказался истинным патриотом: средневековое мракобесие было для него предпочтительней прогресса, насильно насаждаемого захватчиками. Он не одобрял отречения законного короля Испании и воцарения Жозефа Бонапарта, которого испанцы прозвали Пепе Бутылка.

— Тирания всегда отвратительна, мой друг, — заключил капитан. — Наполеон — тиран. В чем смысл революции, если на место одного монарха в результате приходит другой? Государствами должны управлять коллегии просвещенных людей, ответственных перед своими народами.

— Но, капитан, ведь королевская власть от Бога, — слабо спорил Диего, не слишком уверенно повторяя слова своего отца.

— Откуда это известно? Насколько я знаю, молодой де ла Вега, Бог ничего не говорил по этому поводу.

— Так сказано в Священном Писании…

— Ты читал его? — запальчиво прервал его Сантьяго де Леон. — Нигде в Священном Писании не сказано, что Бурбоны должны править в Испании, а Наполеон — во Франции. Кроме того, в нем нет ничего священного, оно было написано людьми, а не Богом.

Разговор происходил ночью, на палубе. Море было спокойным, и вечному скрипу старого корабля вторила чарующая флейта Бернардо, зовущая Ночную Молнию и Ану.

— Ты веришь в Бога? — спросил его де Леон.

— Конечно, капитан!

Сантьяго де Леон указал на темный купол, усыпанный звездами.

— Если Бог есть, он вряд ли назначает королей на каждой звезде, — сказал он.

Диего де ла Вега испуганно вскрикнул. Сомневаться в могуществе Бога было в сто раз хуже, чем в священной сущности монархии. Инквизиция отправляла на костер за куда меньшие грехи, но капитана это, по всей видимости, нисколько не волновало.

Выиграв у матросов бессчетное количество горошин и ракушек, Диего начал пугать их страшными историями, дополняя сюжеты прочитанных книг и образы фантастических карт порождениями собственной фантазии. В его рассказах фигурировали гигантские осьминоги, способные раздавить своими щупальцами такой большой корабль, как «Богородица», хищные саламандры размером с китов и сирены, которые издали казались обольстительными красавицами, а вблизи оказывались чудовищами со змеями вместо языков. Того, кто имел неосторожность приблизиться к сирене, она тут же заключала в объятия, дарила ему нежный поцелуй, и тогда змея проникала в гортань бедолаги и пожирала его изнутри, оставляя один обглоданный скелет.

— Вам ведь приходилось видеть блуждающие огоньки над морем? Вы, должно быть, слышали, что они предвещают появление живых мертвецов. Это души моряков-христиан, потопленных турками. Они умерли без отпущения грехов и теперь не могут отыскать дорогу к чистилищу. Эти несчастные так и томятся на дне, в развалинах своих кораблей, не догадываясь, что давно мертвы. В такие ночи, как эта, призраки с тяжкими стонами поднимаются на поверхность. Повстречав корабль, мертвецы забираются на борт и крадут все, что попадется под руку: якорь, руль, навигационные приборы, снасти и даже мачты. Но не это самое худшее, им, друзья, нужны матросы. Они хватают тех, кто зазевается, и тащат с собой в пучину, где заставляют поднимать со дна моря корабли, на которых они надеются доплыть до христианских земель. Скорее всего, мы их не встретим, но нужно быть бдительными. Увидите темные призрачные фигуры, знайте: это живые мертвецы. Они носят широкие плащи, чтобы спрятать свои скелеты.

К радости Диего, его истории повергали команду в ужас. Он рассказывал их вечером, после ужина, в час, когда люди услаждали себя ромом и табаком: полутьма усиливала эффект, и у самых впечатлительных волосы вставали дыбом. Страшные истории лишь предваряли окончательный удар. Одевшись в черное, натянув перчатки и завернувшись в плащ с толедскими пуговицами, Диего стал на несколько мгновений внезапно появляться в темных углах. Его фигура почти полностью сливалась с ночной тьмой, а лицо юноша закрывал черным платком. Вскоре кое-кто из моряков заявил, что видел по меньшей мере одного живого мертвеца. Среди команды в мгновение ока распространился слух, что дочь аудитора наслала на корабль злые чары. Недаром же у нее был запор. Никто, кроме женщины, не мог привлечь призраков. От переживаний у нервной девицы случился приступ мигрени, и капитану пришлось поделиться с ней лауданумом. Сантьяго де Леон собрал моряков на палубе и пригрозил лишить всю команду выпивки и табака, если слухи не прекратятся. Он объяснил, что блуждающие огни — обычное явление природы, газы — от разложения водорослей, а призрачные фигуры — плод воображения матросов. Ему никто не поверил, но приказу капитана пришлось подчиниться. Восстановив шаткое спокойствие, де Леон потихоньку пригласил Диего в свою каюту и предупредил его, что, если еще какой-нибудь живой мертвец вздумает разгуливать по «Богородице», он незамедлительно получит трепку.

— На этом корабле я назначаю наказания, и у меня нет никаких причин, чтобы не разукрасить вашу спину. Вам понятно, молодой де ла Вега? — спросил он, подчеркивая каждое слово.

Диего все было яснее ясного, но он не ответил, засмотревшись на висевший на шее у капитана медальон из золота и серебра с выгравированными на нем непонятными знаками. Поймав его взгляд, де Леон поспешно спрятал медальон и застегнул камзол. Он сделал это так поспешно, что Диего не посмел спросить о медальоне. Впрочем, капитан уже смягчился:

— Если повезет с ветром и мы не встретим пиратов, плавание продлится еще шесть недель. Так что заскучать ты успеешь. Вместо того чтобы пугать моих людей детскими страшилками, ты мог бы чему-нибудь поучиться. Жизнь коротка, а лишние знания никогда не помешают.

Диего уже прочел все стоящие книги на борту и научился владеть секстантом, но теперь его привлекало совсем другое искусство. Он спустился в душный трюм, где кок готовил воскресный десерт, пудинг из патоки и орехов, который команда предвкушала целую неделю. Это был генуэзец, нанявшийся на испанское торговое судно, чтобы спастись от полагавшейся ему тюрьмы: он зарубил топором свою сожительницу. Генуэзец носил не слишком подходящее имя Галилео Темпеста[15]. Прежде чем стать коком «Богородицы», Темпеста зарабатывал на жизнь, показывая фокусы на ярмарках. У него было выразительное лицо, умные глаза и виртуозно ловкие руки с подвижными, точно щупальца, пальцами. Кок умел прятать монеты так, что человек, стоявший к нему почти вплотную, не понимал, куда они деваются. В свободное время он упражнялся; а если не вертел в пальцах монеты, карты и кинжалы, то пришивал к шляпам, башмакам, подкладкам и манжетам потайные карманы, чтобы прятать разноцветные платки и живых кроликов.

— Меня послал капитан, сеньор Темпеста, чтобы вы научили меня всему, что знаете, — без обиняков заявил Диего.

— Я не много знаю о приготовлении пищи, юноша.

— Меня больше интересуют фокусы.

— Об этом нельзя рассказать, нужно смотреть и учиться, — ответил Галилео Темпеста.

Остаток путешествия он обучал мальчика своим трюкам так же самозабвенно, как капитан предавался беседам с ним: до встречи с Диего никто не проявлял такого внимания к их персонам. Спутся сорок один день Диего мог, помимо всего прочего, проглотить золотой дублон и извлечь его невредимым из своего феноменального уха.

«Богородица» шла из Портобело на север, вдоль береговой линии. На широте Бермуд корабль пересек Атлантику и через несколько недель бросил якорь у Азорских островов, чтобы запастись свежей водой и провизией. На вулканическом архипелаге, принадлежавшем Португалии, останавливались китобои со всего света. Судно причалило к острову Флорес, который встретил его в праздничном убранстве из гортензий и роз. Матросы вдоволь напились вина и наелись местного густого супа, устроили несколько потасовок с американскими и норвежскими китобоями и, чтобы достойно завершить пребывание на острове, приняли участие в традиционном бое быков. Мужское население острова, в основном приезжие моряки, бежали перед быками по прямым городским улицам, громко выкрикивая слова, запрещенные на борту «Богородицы». Хорошенькие женщины в кружевных мантильях и с цветами в волосах наблюдали за ними с безопасного расстояния, пока священник и две монахини готовились перевязывать раненых и причащать умирающих. Диего знал, что любой бык двигается быстрее, чем самый быстроногий человек, но его можно раздразнить: от гнева животное слепнет. За свою жизнь мальчик повидал достаточно быков и совершенно их не боялся. Он даже сумел спасти Галилео Темпесту, которого неизбежно должны были проткнуть рогом. Подбежав, мальчик ударил быка палкой, чтобы тот повернул в другую сторону, а фокусник влетел прямиком в куст гортензии под дружный хохот соперников. Теперь уже Диего уносил ноги, а бык преследовал его по пятам. Многие смельчаки были ранены или контужены, но ни один не погиб. Так случилось впервые за всю историю бегов, и жители островов не знали, доброе это предзнаменование или дурное. Всему свое время. Во всяком случае, Диего приветствовали как героя. В знак благодарности Галилео Темпеста подарил ему марокканский кинжал с секретной пружиной, убиравшей лезвие внутрь рукояти.

Оставалось еще несколько недель пути. Подгоняемое ветром, судно, не задерживаясь, прошло мимо Кадиса и направилось в узкий Гибралтарский пролив, ворота в Средиземное море, которые контролировали англичане, союзники Испании и враги Наполеона. Без остановки проследовав вдоль берега, корабль бросил якорь в Барселоне. Так закончилось путешествие Диего и Бернардо. Древний каталонский порт напоминал лес корабельных снастей. Там были суда со всего света, всех типов и размеров. Учитывая впечатление, которое на мальчиков произвела Панама, легко можно представить, насколько их ошеломила встреча с Барселоной. Величественный профиль города с крепостными стенами, колокольнями и башнями вырисовывался на фоне свинцового неба. С воды Барселона казалась сказочным городом, но, как только угасли солнечные лучи, ее вид изменился. Мальчикам пришлось переночевать на корабле. Наутро Сантьяго де Леон приказал спустить шлюпки, к которым тут же ринулись матросы и сгоравшие от нетерпения пассажиры. В маслянистой воде сновали сотни шлюпок, воздух наполнялся криками множества чаек.

Диего и Бернардо простились с капитаном, Галилео Темпестой и остальной командой. Матросы, которым не терпелось истратить свою выручку на выпивку и женщин, ссорились из-за мест в шлюпках, пока худосочный аудитор поддерживал под руку дочь, едва не потерявшую сознание от смрада. По мере приближения к городу зловоние только усиливалось. Оживленный и красивый порт был в то же время немыслимо грязен, его наводняли нищие, под ногами у которых сновали крысы размером с небольшую собаку. Босые ребятишки шлепали по грязным канавам, из окон верхних этажей с криком «поберегись!» выливали на улицу нечистоты. Прохожим приходилось посторониться. Барселона была одним из самых густонаселенных городов в мире: в ней жили сто пять тысяч человек. Зажатому между морем и горами, окруженному крепкими стенами и охраняемому Цитаделью городу оставалось расти только в высоту. В Домах надстраивали новые этажи, чтобы пустить квартирантов в крошечные душные каморки. По пристани сновали иностранцы в самых немыслимых нарядах, бранившиеся на разных языках, матросы во фригийских колпаках несли на плечах попугаев, согбенные грузчики перетаскивали тяжелые тюки, грубые торговцы предлагали копченое мясо и сосиски, искусанные вшами нищие просили подаяния, ловкие воришки шарили глазами по толпе. Дешевые проститутки обходили улицы в поисках заработка, а дорогие — с высокомерным видом разъезжали в каретах, как настоящие дамы. Французские солдаты ходили стаями, нарочно задевая прохожих стволами мушкетов. У них за спиной горожане показывали непристойные жесты и плевали на мостовую. И все же омытый серебристыми морскими водами город был прекрасен. Диего и Бернардо с трудом держались на ногах: они почти разучились ступать по твердой земле. Поддерживая друг друга, братья старались справиться с дрожью в коленях и сориентироваться в пространстве.

— И что теперь, Бернардо? Мы решили, что сначала наймем экипаж и постараемся отыскать дом дона Томаса де Ромеу. Ты считаешь, что сначала нужно позаботиться о багаже? Что ж, ты прав…

Диего продвигался вперед, говоря сам с собой, а Бернардо следовал за ним на шаг позади, опасаясь, как бы у его рассеянного брата не похитили сумку. Миновали рынок, где над кучами требухи и рыбьих голов роились мухи и дородные торговки продавали дары моря. Тут им повстречался похожий на петуха человек в голубом камзоле с золотыми галунами и треуголке поверх белого парика. Диего решил, что перед ним генерал, никак не меньше. Он поприветствовал незнакомца глубоким поклоном, обмахнув мостовую своей калифорнийской шляпой.

— Сеньор Диего де ла Вега? — нерешительно осведомился незнакомец.

— К вашим услугам, кабальеро, — ответил Диего.

— Я не кабальеро, я Жорди, кучер дона Томаса де Ромеу. Меня послали за вами. Потом я вернусь за вашим багажом, — процедил сквозь зубы его собеседник, решивший, что «мальчишка из колоний» смеется над ним.

Побагровев, словно свекла, Диего нахлобучил шляпу и двинулся за своим проводником. Бернардо давился от смеха. Жорди отвел братьев к потрепанному экипажу, в котором их ожидал мажордом семьи де Ромеу. Экипаж проехал по извилистым, мощенным камнем улочкам и скоро вкатил в квартал городских богачей. Резиденция Томаса де Ромеу представляла собой огромный трехэтажный дом, возвышавшийся над двумя церквями. Мажордом заметил, что колокольный звон больше не докучает жителям дома: французы отрезали у колоколов языки, чтобы наказать священников, сочувствовавших партизанам. Пораженные размером дома, Диего и Бернардо в замешательстве остановились на пороге. Жорди проводил Бернардо в помещение для слуг, а мажордом повел Диего по парадной лестнице. Они миновали анфиладу мрачных, холодных комнат, где на стенах висели потертые гобелены и старое оружие. Наконец юноша оказался в запыленной библиотеке, слабо освещенной несколькими свечами и огнем из камина. Томас де Ромеу принял Диего с распростертыми объятиями, как долгожданного гостя.

— Какая честь для меня, что Алехандро де ла Вега доверил мне своего сына, — объявил он. — С этой минуты, дон Диего, ты член нашей семьи. Мои дочери и я постараемся, чтобы ты был доволен и ни в чем не нуждался.

Это был тучный сангвиник пятидесяти лет от роду, с громовым голосом, густыми бакенбардами и косматыми бровями. Высокомерный вид хозяина дома смягчала радушная улыбка. Дон Томас курил сигару, на столе перед ним стоял бокал хереса. Любезно расспросив Диего о путешествии, семье и делах в Калифорнии, он позвонил к колокольчик, чтобы позвать мажордома, и приказал ему проводить гостя в его комнату.

— Мы ужинаем в десять. Переодеваться не требуется, будут только свои, — сказал де Ромеу.

В этот вечер в громадной столовой, обставленной ветхой мебелью, служившей нескольким поколениям семейства, Диего познакомился с дочерьми Томаса де Ромеу. Едва бросив взгляд на старшую, Хулиану, юноша подумал, что перед ним самая красивая девушка в Европе. Возможно, это было некоторым преувеличением, но Хулиана и слыла первой красавицей Барселоны, совсем как мадам Рекамье в Париже, в его лучшие дни. Ее плавная походка, точеные черты, контраст между темно-каштановыми волосами и молочной кожей и малахитовые глаза производили на мужчин чарующее впечатление. Девушка давно потеряла счет потенциальным женихам и решительно отвергала бесчисленные предложения руки и сердца. Злые языки поговаривали, что Томас де Ромеу планирует существенно упрочить свое положение в обществе, выдав дочь за кого-нибудь вроде наследного принца. Однако они ошибались. Томасу де Ромеу не была свойственна подобная расчетливость. Хулиана была не только красивой, но и добродетельной, образованной, чувствительной. Она прекрасно играла на арфе и посвящала много времени благотворительности. Когда красавица появилась в столовой в легком платье из белого муслина, перехваченном под грудью бархатной зеленой лентой и открывавшем длинную шею и округлые алебастровые руки, в атласных туфельках и с жемчужной диадемой в темных волосах, Диего почувствовал, что у него подгибаются колени и туманится взор. Он наклонился, чтобы поцеловать девушке руку, и, потеряв над собой контроль, обрызгал ее слюной. Ужаснувшись, юноша пробормотал сбивчивые извинения, а прелестная нимфа ответила ему любезной улыбкой, незаметно вытирая тыльную сторону ладони.

Исабель, напротив, была настолько некрасива, что никто не принял бы ее за сестру Хулианы. Девочке сровнялось одиннадцать лет, но выглядела она значительно моложе. Это был нескладный тощий ребенок с кривыми зубами и острыми коленками. Слегка косивший глаз придавал ей рассеянный и обманчиво невинный вид, хотя характер у Исабель был совсем не сахар. Картину дополняли торчащие во все стороны волосы, которые не могла усмирить и дюжина лент, тесноватое желтое платье и грубые сиротские ботинки. Бернардо как-то заметил, что во время первой встречи Исабель показалось ему скелетом с мохнатой гривой, в которой хватило бы волос на целых две головы. Диего, околдованный красотой старшей сестры, почти не глядел на девочку, однако Исабель, нисколько не таясь, изучила его с головы до ног, отметив старомодный костюм, варварский говор, манеры столь архаичные, как и одежда, и, само собой, оттопыренные уши. Она решила, что юный пришелец из Вест-Индии совсем рехнулся, если рассчитывает произвести впечатление на ее сестру. Исабель подумала, что большой город скоро изменит юношу почти до неузнаваемости. Оставалось надеяться, что его обаяние, стройная осанка и янтарные глаза никуда не денутся.

На ужин подали наваристый суп, mar i muntanya[16], в котором рыба сочеталась с мясом, салаты, сыры, а на десерт каталонские сливки и красное вино из семейных виноградников. Диего ужаснулся, представив, что с таким меню дон Томас едва ли доживет до старости, а его дочки скоро растолстеют, совсем как их отец. Народ в Испании голодал, но на ежедневном рационе знати это никоим образом не сказывалось. После еды все перешли в одну из неуютных гостиных, и Хулиана до поздней ночи услаждала слух присутствующих игрой на арфе под аккомпанемент жалобного, мяукающего клавесина, на котором играла Исабель. Когда для Барселоны было еще слишком рано, а для Диего слишком поздно, появилась дуэнья по имени Нурия и увела с собой девочек. Это была женщина лет сорока, с прямой спиной и приятным лицом, которую портили сурово поджатые губы и чрезмерно строгий наряд. Обычно она носила накрахмаленное черное платье и чепец, завязанный под подбородком шелковым шнурком. О ее появлении заблаговременно возвещали шорох юбок, скрип ботинок и звяканье ключей. Окинув Диего неприветливым взглядом, дуэнья нехотя обозначила реверанс.

— Как быть с этим индейцем, Бернардо кажется? — спросил ее Томас де Ромеу.

— Если можно, сеньор, я хотел бы, чтобы он поселился со мной. Мы с ним как братья, — вмешался Диего.

— Конечно, мой мальчик. Позаботься об этом, Нурия, — велел удивленный де Ромеу.

Как только Хулиана ушла, Диего почувствовал смертельную усталость и потерял интерес к беседе, однако ему еще целый час пришлось выслушивать рассуждения хозяина дома о политике.

— Жозеф Бонапарт — искренний и просвещенный человек, он говорит по-испански и даже бывает на корриде, — сказал де Ромеу.

— Но он узурпировал испанский трон, — возразил Диего.

— Карлос Четвертый оказался не достоин своих предков. Королева порочна, наследник Фердинанд бездарен, ему не доверяют даже его собственные родители. Эта семейка не должна нами править. А французы несут прогресс. Если королю Иосифу Первому позволят править, вместо того чтобы воевать, он выведет страну из мрака. Французская армия непобедима, а наша полностью разбита, не хватает коней, оружия, обуви, солдаты сидят на хлебе и воде…

— Но испанский народ, несмотря ни на что, сопротивляется врагу, — прервал его Диего.

— Партизаны, все как на подбор, либо безумцы, либо бандиты. Их подстрекают фанатики и церковники. Чернь сама не знает, за что дерется, у нее нет убеждений, одна лишь слепая ярость.

— Я много слышал о жестокости французов.

— Эта жестокость обоюдна, мой юный друг. Партизаны убивают не только французов, но и своих соотечественников, которые помогают врагам. Каталонцы хуже всех, они творят невообразимые зверства. Маэстро Франсиско де Гойя смог изобразить этот кошмар на своих рисунках. В Америке о нем слышали?

— Нет, сеньор.

— Когда вы увидите эти рисунки, дон Диего, вы поймете, что в этой войне нет правых и виноватых, обе стороны хороши, — вздохнул де Ромеу и заговорил о другом.

В последующие месяцы Диего де ла Вега понял, насколько запутаны испанские дела и как мало знают о них у него дома. Его отец привык видеть лишь черное и белое, но о происходящем в Европе нельзя было судить столь примитивно. В первом письме домой Диего рассказал о своем путешествии и впечатлениях от Барселоны, описав каталонцев вспыльчивыми, гордыми и трудолюбивыми людьми, ревностно охраняющими собственную честь. Несмотря на славу скупцов, они оказались на редкость великодушными. Правда, платить налоги не любили, в особенности французам. Кроме того, юноша подробно рассказал о семействе де Ромеу, не упомянув о своей беззаветной влюбленности в Хулиану, которую ему приходилось скрывать, чтобы не оскорбить ненароком гостеприимных хозяев. Во втором письме юноша затронул тему политики, хотя предполагал, что, пока письмо дойдет до колоний, положение может в корне измениться.

Сеньор,

я здоров и много учусь, особенно философии и латыни в Гуманитарном колледже. Вы, должно быть, будете рады узнать, что маэстро Мануэль Эскаланте принял меня в свою академию и удостоил своей дружбой — честь, которой я, вне всякого сомнения, недостоин. Возьму на себя смелость сообщить Вам кое-что о положении, в котором мы все оказались. Ваш друг дон Томас де Ромеу стал офранцуженным. Другие либералы тоже выступают за реформы и прогресс, но тем не менее ненавидят французов. Они боятся, что Наполеон поработит Испанию, а дон Томас де Ромеу, напротив, полагает, что французское владычество пойдет всем во благо.

Выполняя Ваше распоряжение, я посетил донью Эулалию де Калъис. Эта дама заверила меня, что знать, Католическая церковь и народ с нетерпением ждут возвращения законного наследника, которого все называют Желанным. На самом деле народ равно ненавидит знать, французов и либералов, не желает никаких перемен и самоотверженно борется с врагом, вооруженный топорами, вилами, ножами, палками и всем, что под руку попадется.

Политика, о которой много говорили и в колледже, и в доме Томаса де Ромеу, не слишком занимала Диего. У юноши была куча дел, а все мысли его занимала Хулиана. Огромный дом семейства де Ромеу всегда оставался темным и холодным, более-менее обжитым был лишь второй этаж. Бернардо часто заставал своего друга висящим на карнизе вниз головой и наблюдавшим сквозь оконное стекло за Хулианой, которая занималась шитьем под присмотром Нурии или учила уроки. В то время девочек из хороших семей было принято отправлять на воспитание в монастырь, но Томас питал жаркую ненависть к церковникам. Он боялся, что за монастырскими стенами его дочки попадут в лапы злобных, суеверных монашек и развратных попов. Томас нанял девочкам учителя, тощего рябого субъекта. Во время уроков он то и дело бросал на Хулиану томные взгляды. К счастью, верная Нурия не спускала с него глаз. Исабель учитель полностью игнорировал, он даже не помнил, как ее зовут.

Для Хулианы Диего оставался забавным младшим братцем. Она звала юношу по имени и, по примеру Исабель, обращалась с ним ласково и сердечно. Много позже, под давлением свалившихся на семью невзгод, Нурия тоже смягчилась к Диего, но в те времена она продолжала звать его «дон Диего», подчеркивая дистанцию между ними. Хулиана даже не подозревала, что разбила сердце Диего, как не догадывалась и о страсти незадачливого учителя. Когда Исабель попыталась открыть сестре глаза на истинные чувства, которые питает к ней Диего, Хулиана удивленно пожала плечами и рассмеялась; к счастью, сам Диего узнал об этом лишь спустя несколько лет.

Вскоре Диего понял, что Томас де Ромеу вовсе не так богат и знатен, как ему показалось сначала. Дом и земли достались ему от покойной супруги, единственной наследницы большого состояния, нажитого на торговле шелком. После смерти тестя Томас стал вести его дела, но, не обладая способностями к коммерции, вскоре растерял большую часть капитала. Вопреки известной репутации каталонцев он с неизменным изяществом тратил деньги, но не умел их зарабытывать. Год от года доходы семейства падали, и оно могло потерять свое общественное положение в самое ближайшее время. Среди многочисленных претендентов на руку Хулианы был и Рафаэль Монкада, знатный и богатый человек. Брак с ним спас бы семью де Ромеу от приближавшейся бедности, но Томас не хотел принуждать дочь принять предложение Монкады. Диего знал, что доходы от гасиенды намного превышают средства, которыми располагал де Ромеу, и спрашивал себя, согласится ли Хулиана отправиться с ним в Новый Свет. Бернардо полагал, что брату следует поторопиться, пока его не опередил более расторопный поклонник. Диего привык к насмешкам индейца и не слишком расстроился, но все же решил поскорее закончить образование. Юноша отдавал учебе все силы, мечтая поскорее стать настоящим идальго. Он освоил мелодичный каталанский язык, добросовестно посещал колледж и брал ежедневные уроки в Академии фехтования для знати и дворянства маэстро Мануэля Эскаланте.

Мануэль Эскаланте совершенно не походил на образ, созданный воображением Диего. Изучив пособие маэстро от корки до корки, юноша представлял себе стройного, как Аполлон, красавца, воплощение благородства и мужества. На деле Эскаланте оказался неприятным коротышкой с постной физиономией, надменно поджатыми губами и щегольскими усиками. Фехтование заменяло ему религию. Среди учеников Эскаланте были сплошь отпрыски самых богатых и знатных семей Барселоны. Диего он принял отчасти по рекомендации Томаса де Ромеу, отчасти из-за того, что юноша с честью выдержал испытание.

— En garde[17], monsier! — приказал учитель.

Диего встал во вторую позицию: правая нога отставлена назад, левая ступня перпендикулярна правой, колени согнуты, корпус прямой, руки расслаблены.

— Перевод в защиту вперед! Выпад! Перевод в защиту назад! Ногти внутрь![18] Третья защита! Вытянуть руку! Coupe![19]

Скоро учитель перестал командовать испытуемым. Противники перешли к атакам, проникающим ударам, уколам и боковым выпадам. Теперь показательный поединок все больше напоминал смертельный танец. Разгоряченный Диего дрался всерьез, закипая гневом. Эскаланте весь взмок впервые за многие годы фехтовальных тренировок. Его тонкие губы тронула надменная улыбка. Маэстро не любил захваливать учеников, но ловкость, сила и точность движений молодого человека не оставили его равнодушным.

— Так, где вы обучались фехтованию, кабальеро? — спросил он, когда противники перешли на кинжалы.

— В Калифорнии, маэстро, меня учил отец.

— В Калифорнии?

— Это на севере Мексики…

— Мне случалось смотреть на карту, — сухо прервал Мануэль Эскаланте.

— Извините, маэстро. Я прочел вашу книгу и несколько лет занимался… — пробормотал Диего.

— Я заметил. По-моему, у вас есть способности. Впрочем, вам предстоит научиться сдерживать гнев и приобрести изящество. Вы деретесь как пират, но это поправимо. Вот вам мой первый урок: хладнокровие. В сражении нельзя давать волю чувствам. Твердость стали ничто без твердости духа. Постарайтесь усвоить это. Мы будем заниматься каждый день, с понедельника до субботы, начало в восемь утра; пропустите одно занятие, можете не приходить вовсе. Всего доброго, кабальеро!

На том они и распрощались. Диего, изо всех сил стараясь не завопить от восторга, вприпрыжку бросился к Бернардо, который ждал его во дворе, присматривая за лошадьми.

— Мы станем лучшими фехтовальщиками в мире, Бернардо. Ну конечно, ведь я научу тебя всему, что сам узнаю. Боюсь, маэстро не согласится принять тебя, он такой надменный. Как только узнает, что ты на четверть индеец, выгонит нас пинками. Но не печалься, я сам буду тебя учить. Маэстро говорит, мне нужно работать над стилем. Как это, хотел бы я знать?

Мануэль Эскаланте тотчас принялся шлифовать стиль Диего, а тот спешил поделиться новыми знаниями с Бернардо. Друзья каждый день тренировались в пустынном зале дома де Ромеу, почти всегда в присутствии Исабель. Нурия, которая растила сиротку с тех пор, как ее мать умерла от родов, ругала девочку за неуемное любопытство и привычку лезть в мужские дела, но снисходительно покрывала все ее проделки. Исабель уломала Диего и Бернардо научить ее владеть кинжалом и ездить верхом, как калифорнийские женщины. Она прочла учебник маэстро Эскаланте и часами упражнялась перед зеркалом, пока Хулиана и Нурия занимались вышиванием. Диего терпел прилипчивую девчонку в надежде, что она походатайствует за него перед Хулианой. До тех пор такой чести еще не удостоился ни один из претендентов на руку красавицы. Что касается Бернардо, то он симпатизировал Исабель и был искренне рад ее присутствию.

Положение Бернардо в семействе де Ромеу оставалось неопределенным. Кроме Томаса и его семьи в доме жили слуги, секретари, приживалы — всего около восьмидесяти человек. Бернардо поселили в одной из трех отведенных для Диего комнат, однако индеец обедал на кухне и старался не показываться без особой надобности в гостиной. Никаких обязанностей у Бернардо не было, и он использовал свободное время, чтобы познакомиться с городом. Оказалось, что у Барселоны десятки лиц. Великолепные особняки знати соседствовали с кишащими крысами, тесными жилищами простолюдинов, в которых быстрее болезней распространялась только злоба; древние кварталы вокруг Кафедрального собора, по узким улочкам которых едва мог пройти осел, сменяли шумные рынки, ремесленные мастерские, турецкие лавки и заполненные веселой толпой набережные. По воскресеньям, выходя из церкви после мессы, Бернардо бродил по улицам, любуясь на танцоров сарданы[20], которые казались ему воплощением сплоченности, упорства и ловкости каталонцев. Вслед за Диего он выучил каталанский язык, чтобы лучше понимать, что творится вокруг. Испанский и французский были языками политиков и высшего света, латынь считалась языком клира, а простой народ говорил по-каталански. Молчаливый и сдержанный Бернардо быстро снискал уважение челяди. Слуги, считавшие индейца глухим, без всякого стеснения обсуждали при нем свои дела. Томас де Ромеу никогда не интересовался им, он привык не обращать внимания на прислугу. Нурию, никогда прежде не видевшую индейцев, новый жилец чрезвычайно заинтересовал. Сначала она пыталась общаться с ним при помощи жестов и уморительных гримас, но вскоре догадалась, что юноша вовсе не глухой. А узнав, что он крещеный, Нурия прониклась к нему симпатией. Раньше у нее не было такого благодарного слушателя. Уверенная, что Бернардо сумеет сохранить секрет, дуэнья взяла за обыкновение рассказывать ему свои сны — один удивительнее другого — и даже стала приглашать в гостиную на чашку шоколада, за которой Хулиана обычно читала вслух. Девушка охотно распространила на индейца дружелюбие, которое привыкла расточать решительно на всех. Она относилась к Бернардо не как к слуге, а как к молочному брату Диего, но не спешила сблизиться с гостями или разузнать о них побольше. Для Исабель Бернардо вскоре сделался лучшим другом и наперсником. Она выучила язык жестов и научилась понимать чувства, которые индеец пытался выразить с помощью своей флейты, но так и не смогла постичь тайную телепатическую связь, существовавшую между братьями. Впрочем, они с Бернардо очень скоро научились понимать друг друга без слов. С годами их привязанность крепла, и Исабель делила с Диего второе место в душе индейца. Первое неизменно занимала Ночная Молния.

Ранней весной, когда город наполняли запахи цветов и моря, компании студентов прогуливались по улицам, распевая песни, влюбленные проникновенно исполняли серенады, а французские солдаты присматривали за ними, поскольку даже столь невинные развлечения могли скрывать ростки крамолы. Диего выучил несколько песен и худо-бедно научился играть на мандолине, но петь серенады девушке, с которой живешь под одной крышей, было бы по меньшей мере нелепо. Диего попробовал аккомпанировать Хулиане, когда она играла на арфе, но жалкое треньканье его мандолины, почти столь же беспомощное, как мяуканье клавесина Исабель, слишком сильно контрастировало с виртуозной игрой девушки. Молодому человеку пришлось ограничиться фокусами, которым он научился у Галилео Темпесты и которые усовершенствовал путем долгих упражнений. Однажды, когда Диего проглотил марокканский кинжал, Хулиана едва не упала в обморок, а Исабель тут же принялась исследовать нож в поисках потайного механизма, убиравшего лезвие в рукоять. Нурия заявила, что самолично заколет наглеца этим самым турецким кинжалом, если он только попробует еще раз заняться колдовством в присутствии невинных девиц. Прознав, что Диего метис, дуэнья объявила ему настоящую войну. Слыханное ли дело, чтобы ее хозяин дал приют мальчишке с нечистой кровью, а тот вместо благодарности еще и посмел положить глаз на Хулиану. Впрочем, скоро Диего сумел добиться расположения суровой дамы, в основном с помощью скромных подношений: пирожных, образков святых и даже розы, которую он таинственным образом извлек прямо из воздуха. Нурия продолжала ворчать и награждать юношу колкостями, но больше для порядка, и все чаще смеялась, когда он принимался за свои фокусы.

Диего был взбешен, услышав как-то ночью серенаду, которую Рафаэль Монкада исполнял под окнами Хулианы. Юношу особенно рассердило то обстоятельство, что его соперник не только владеет изумительным баритоном, но и с поразительной чистотой поет по-итальянски. Он попытался высмеять певца перед Хулианой, но девушку, судя по всему, тронула ночная серенада. Она не доверяла Монкаде, и все же он был ей интересен. Этот человек, который смотрел на Хулиану так дерзко, что порой она чувствовала себя оскорбленной, в то же время привлекал ее своей уверенностью. У Монкады был холодный взгляд жестокого и расчетливого человека, но он с немыслимой щедростью раздавал милостыню попрошайкам на ступенях собора. Двадцатитрехлетний кабальеро вот уже несколько месяцев ухаживал за девушкой, но она не отвечала на его чувства. Монкада был богат, знатен, учтив и нравился решительно всем, кроме Исабель. Девочка не считала нужным скрывать свое презрение к нему. Монкада был почти идеальной парой, и все же Хулиана в глубине души побаивалась его. А кабальеро между тем продолжал свои ухаживания, проявляя чудеса такта и благоразумия. Молодые люди встречались в церкви, в театре, на музыкальных вечерах и прогулках. Монкада часто присылал своей избраннице подарки, скромные и в высшей степени благопристойные знаки внимания. Однако дон Томас не принимал Монкаду в своем доме, да и тетка Рафаэля, Эулалия де Кальис, не спешила включить семейство де Ромеу в список своих гостей. Она прямо заявила, что не одобряет выбор племянника. «Ее отец — офранцуженный, эта семья — голь перекатная, без роду без племени, им нечего тебе предложить», — отрезала Эулалия. Тем не менее Монкада, видя, как Хулиана расцветает с годами, все больше убеждался в том, что она единственная женщина, которая ему нужна. Он не сомневался, что со временем его непреклонная тетка дрогнет, покоренная несомненными достоинствами девушки. Монкада не собирался отказываться ни от Хулианы, ни от наследства, полагая, что в этом вопросе можно добиться разумного компромисса.

Рафаэль был уже не в том возрасте, когда поют серенады, и все же сумел привлечь внимание красавицы с редким изяществом и изобрательностью. Он предстал перед Хулианой в костюме флорентийского принца, разодетый в шелка и бархат, в подбитом мехом нутрии плаще, в шляпе с пышными перьями и с лютней в руках. Слуги освещали улицу прелестными хрустальными фонарями, а наряженные пажами музыканты наигрывали пленительную мелодию. Картину дополнял чарующий голос Монкады. Диего, прятавшийся за занавеской, готов был провалиться сквозь землю от стыда. Он понимал, что Хулиана невольно сравнивает эту прекрасную музыку с нелепыми звуками, которые он пытался извлечь из своей мандолины. А ведь он еще надеялся поразить своей игрой прекрасную даму! Диего кусал губы и бормотал проклятия, когда появился Бернардо и велел брату следовать за ним. Он повел Диего в комнаты для прислуги, в которых он до сих пор не бывал; оттуда братья сквозь черный ход проникли на улицу. Прижавшись к стене, они незаметно подкрались к певцу, выводившему итальянскую балладу. Бернардо указал на арку за спиной у Монкады, и Диего почувствовал, что его гнев сменяется жестоким торжеством: оказалось, что пел не его соперник, а совсем другой человек, скрывавшийся в тени.

Вскоре серенада кончилась. Пока музыканты рассаживались по экипажам, один из слуг протянул певцу несколько монет. Удостоверившись, что тенор остался один, молодые люди набросились на него. Издав звук, больше всего напоминавший шипение змеи, незнакомец попытался выхватить из-за пояса кривой кинжал, но Диего приставил к его горлу острие шпаги. Его противник легко уклонился, но Бернардо подставил ему подножку и поверг певца на землю. Вновь ощутив у своего горла холодный металл, незнакомец пробормотал какое-то ругательство. При свете фонарей и луны братья смогли как следует рассмотреть свою жертву. Перед ними был цыган, крепкий и жилистый.

— Какого черта вам от меня надо? — в ярости прошипел поверженный молодчик.

— Только твое имя. Заработанные обманом деньги можешь оставить себе, — ответил Диего.

— Зачем тебе мое имя?

— Говори! — потребовал Диего, надавив на шпагу, так что на шее цыгана выступило несколько капелек крови.

— Пелайо, — выговорил тот.

Диего убрал шпагу, и цыган, поспешно поднявшись, словно кошка, растворился в ночной темноте.

— Запомним это имя, Бернардо. Думаю, мы еще столкнемся с этим проходимцем. Я не стану говорить Хулиане, она подумает, что я все сочинил, чтобы унизить соперника. Нужно найти какой-нибудь другой способ разоблачить Монкаду. Тебе ничего не приходит в голову? Если придет, обязательно скажи, — заключил Диего.

В доме Томаса де Ромеу часто бывал поверенный Наполеона в Барселоне шевалье Ролан Дюшам, известный всем как Шевалье. Это был настоящий серый кардинал; говорили, что он куда могущественнее, чем сам король Иосиф I. Наполеон уже не рассматривал брата как наследника на французский престол: наследовать монарху должен был его сын, маленький Орленок, с детских лет носивший титул римского императора. Созданная Шевалье разветвленная шпионская сеть позволяла ему заранее узнавать о замыслах врагов Наполеона. Формально он считался послом, однако даже высшие армейские чины были ему подотчетны. Тем не менее в городе, где французов люто ненавидели, жизнь у Шевалье была не сахар. Каталонская знать избегала Дюшама, несмотря на роскошные приемы, балы и спектакли, которые он устраивал. Чернь презирала его, хотя он старался завоевать доверие простого люда, раздавая беднякам хлеб, и даже разрешил запрещенную после прихода французов корриду. Все боялись прослыть офранцуженными. Богатые каталонцы, вроде Эулалии де Кальис, не принимали Дюшама и не отвечали на его приглашения. Один Томас де Ромеу гордился дружбой с Шевалье. Он любил решительно все французское, от философских идей до предметов роскоши, и преклонялся перед Наполеоном, которого считал новым Александром. Томас догадывался о том, что его друг занимает важный пост в тайной полиции, но отказывался верить, что Дюшам имеет отношение к пыткам и казням в Цитадели. Де Ромеу не мог представить, что столь образованный человек с изысканными манерами способен творить зверства. Они с Шевалье часами беседовали об искусстве, о книгах, о новых открытиях и научном прогрессе; темой для разговоров нередко становились дела в Америке: в то время Венесуэла, Чили и другие колонии провозгласили свою независимость.

Пока двое кабальеро отдавали должное французскому коньяку и кубинским сигарам, дочь Шевалье Аньес Дюшам проводила время с Хулианой. Подруги обменивались французскими романами, тайком от Томаса, не одобрявшего такого чтения. Девушки горько оплакивали страдания влюбленных персонажей и искренне радовались счастливым финалам. Роматническая литература еще не успела войти в моду в Испании, и до знакомства с Аньес Хулиана довольствовалась нравоучительными произведениями признанных авторов, которые выбирал для нее отец. Исабель и Нурия любили слушать, когда подруги читали вслух. Исабель то и дело отпускала колкие замечания, но все равно не пропускала ни слова, а Нурия ревела в три ручья. Она отказывалась верить, что описанные в книгах события лишь плод воображения автора, и принимала все за чистую монету. Нурия так сильно переживала из-за несчастий персонажей, что девушки нередко меняли сюжет, не желая расстраивать ее. Дуэнья читать не умела, но любое печатное слово внушало ей священный трепет. Она тратила свое жалованье на книжки с картинками, повествовавшие о святых мучениках, и заставляла воспитанниц по сто раз перечитывать вслух эти кошмарные истории. Нурия считала всех без исключения мучеников испанцами, пострадавшими от мавров в Гранаде. Она никак не могла взять в толк, что римский Колизей называется так потому, что находится в Риме. Как истинная дочь своей страны, Нурия не сомневалась, что Спаситель умер на кресте за все человечество, но прежде всего за Испанию. Дуэнья ненавидела Наполеона и его приспешников за атеизм и всякий раз после визита Шевалье старалась потихоньку окропить стул, на котором он сидел, святой водой. Безбожие своего хозяина она объясняла потрясением после смерти любимой жены. Нурия не сомневалась, что у дона Томаса на время помутился рассудок; не сомневалась она и в том, что на смертном одре он непременно призовет священника и исповедуется. Так поступали все, а те, кто при жизни стремился прослыть атеистом, тем более.

Аньес была хрупкая, смешливая, жизнерадостная, с нежной кожей, лукавым взглядом и ямочками на щеках и локотках. Романы помогли ей рано повзрослеть, и, когда ее сверстницы еще оставались детьми, она судила о жизни как взрослая женщина. Сопровождая отца на светских приемах, Аньес всегда была одета по последней парижской моде. Она запросто могла прийти на бал во влажной одежде, которая подчеркивала линию ее груди и бедер. Диего сразу заинтересовал молодую француженку. За год он превратился из нескладного подростка в привлекательного юношу; он рос быстро, словно жеребенок, и вскоре догнал самого Томаса де Ромеу, а благодаря изумительной каталонской стряпне Нурии набрал вес, которого ему прежде явно не хватало. Черты лица юноши стали тоньше и резче; к тому же Исабель придумала ему прическу, позволявшую скрыть ненавистные уши. Аньес находила Диего интересным, экзотическим, таинственным; она легко могла вообразить его на американских просторах среди благородных нагих дикарей. Она без устали расспрашивала юношу о Калифорнии, которая представлялась ей сказочным островом, вроде того, на котором родилась Жозефина Бонапарт. Аньес преклонялась перед императрицей, старалась подражать ей в фасонах платьев и даже пользовалась фиалковыми духами — любимым ароматом Жозефины. Когда Аньес было всего десять лет, она была принята при дворе и представлена чете Бонапартов. Пока император пропадал в очередном походе, Жозефина утешалась нежной дружбой шевалье Дюшама. Аньес навсегда запомнила эту женщину, немолодую и некрасивую, но все же способную покорять изящной походкой, утонченными манерами и пленительным ароматом духов. С тех пор прошло более четырех лет. Жозефина уже не была императрицей; Наполеон променял ее на вульгарную австрийку, родившую ему наследника. По мнению Аньес Дюшам, никакими другими достоинствами Мария Луиза не обладала. Родить наследника! Что за банальность. Узнав о том, что отец Диего владеет ранчо размером с небольшую европейскую страну, француженка живо вообразила себя его хозяйкой. Обмахиваясь веером, она томным шепотом пригласила юношу нанести ей визит, чтобы они могли побеседовать вдалеке от любопытных глаз Нурии. «В Париже ни у кого нет дуэний, что за древний, замшелый обычай!» — прибавила она. Чтобы подтвердить приглашение, Аньес протянула юноше надушенный кружевной платок со своей монограммой. Диего не знал, что ей ответить. Он отчаянно флиртовал с мадемуазель Дюшам, стараясь вызвать ревность Хулианы, но красавица неверно истолковала его намерения и предложила помощь в сердечных делах. Исабель и Нурия тотчас принялись безжалостно насмехаться над мнимой влюбленностью Диего. С досады молодой человек хотел было выбросить платок, но Бернардо убедил его, что он еще может пригодиться.

Аньес Дюшам частенько появлялась в доме де Ромеу. Она была моложе Хулианы, но смелее и сообразительнее. В других обстоятельствах француженка ни за что не опустилась бы до дружбы с особой столь низкого происхождения, но в Барселоне у нее не было другой компании. Кроме того, красавица Хулиана неизменно привлекала взгляды мужчин, и лучи ее славы отчасти озаряли и саму Аньес. Чтобы избавиться от надоедливой француженки, Диего решил в корне изменить ее представление о себе. От образа отважного и состоятельного калифорнийского ранчеро пришлось отказаться; юноша стал все чаще намекать на дурные вести из дома, предвещавшие ни много ни мало финансовый крах семейства де ла Вега. В то время он даже представить себе не мог, насколько его фантазии близки к истине. Чтобы окончательно отвратить от себя Аньес, Диего начал подражать манерам учителя танцев. Он отвечал на нежные взгляды француженки жеманными гримасами и стал жаловаться на мигрень, недуг, который Аньес считала исключительно женским. В этой игре в полной мере проявились актерские способности Диего. «Зачем ты взялся изображать недоумка?» — не раз осведомлялась Исабель в своей обычной грубоватой манере. Хулиана, погруженная в волшебный мир любовных романов, не замечала происходивших с Диего перемен. В отличие от Исабель она была на редкость наивна и мало интересовалась тем, что творится вокруг.

Заметив интерес, который Шевалье проявлял к молодому человеку, Томас стал приглашать Диего выпить с ними после ужина. Француз расспрашивал юношу о товарищах по колледжу, о политических взглядах молодежи, о слухах, которые ходили по городу, но Диего, зная репутацию гостя, старался взвешивать каждое слово. Он не желал подвергать опасности своих товарищей. Большинство студентов и преподавателей колледжа, одобряя либеральные реформы Наполеона, не могли примириться с французским владычеством. Из осторожности Диего стал надевать в присутствии Шевалье ту же маску, которой он пугал Аньес: изображать жеманного щеголя с комариными мозгами. Он делал это так искусно, что Шевалье и вправду начал считать его безмозглым щеголем. Француз никак не мог понять, что же нашла его дочь в этом де ла Веге. Даже предполагаемое богатство юноши не извиняло его чудовищных манер. Жесткому и властному усмирителю Каталонии быстро наскучила жеманность Диего. Он перестал расспрашивать мальчишку о городских делах и все чаще позволял в его присутствии высказывания, которые прежде держал бы при себе.

— Вчера, возвращаясь из Хероны, я видел на деревьях растерзанных партизанами людей. То-то стервятники порадовались. Мне этот запах до сих пор мерещится, — пожаловался как-то Шевалье.

— Почему вы решили, что это дело рук партизан, а не французских солдат? — спросил Томас де Ромеу.

— Я знаю, что говорю, друг мой. Каталонские партизаны — самые кровожадные. Через Барселону идет контрабанда оружия, его прячут даже в церквях. Разбойники перекрывают дороги, по которым везут продовольствие, и народ голодает. У него нет ни хлеба, ни овощей.

— Тогда пусть едят сосиски, — улыбнулся Диего, подражая знаменитой фразе Марии Антуанетты[21], и взял из вазочки миндальную конфету.

— Это не повод для шуток, юноша, — мрачно отозвался Шевалье. — С завтрашнего дня запрещено ходить по улицам с фонарями, потому что с их помощью мятежники подают друг другу знаки, и носить плащи, под которыми можно спрятать оружие. Говорят, мятежники решили заразить оспой проституток, которые развлекают французов!

— Ради бога, шевалье Дюшам! — воскликнул Диего, изображая крайнее смущение.

— Женщины и священники прячут под платьем оружие, дети передают послания от партизан и поджигают пороховые склады. Придется обыскать госпиталь, ведь мушкеты можно спрятать под кроватями рожениц.

Диего немедленно предупредил директора госпиталя о том, что готовится обыск. Болтовня Шевалье часто помогала ему спасать однокашников и учитилей от ареста. И все же, узнав, что хлеб для французских казарм отравлен, он известил Дюшама анонимным письмом. Тридцать солдат были спасены. Диего не знал, отчего поступает именно так; он ненавидел подлость в любых ее проявлениях, зато любил рисковать. Юноше не нравилась ни жестокость партизан, ни методы, которыми действовали французы.

— Знаешь, Бернардо, теперь бесполезно искать правых и виноватых. В наших силах лишь предотвратить еще большее зло. Здесь повсюду сплошной кошмар. На войне нет места благородству, — говорил он брату.

Партизанская война не прекращалась ни на день. Днем крестьяне, пекари, каменщики и торговцы занимались своими делами, а ночью превращались в борцов с оккупантами. Мирные жители помогали партизанам, чем могли: кормили их, прятали, передавали их донесения и хоронили убитых. Сопротивление изматывало не только захватчиков, но и самих испанцев. Партизаны руководствовались лозунгом «Не мушкет, так нож», а французы отвечали им не меньшей жестокостью.

Уроки фехтования были главным делом в жизни Диего. Он неизменно приходил в класс вовремя, зная, что первое опоздание станет и последним. Без четверти восемь юноша уже стучал в двери академии, через пять минут слуга надевал на него снаряжение, а ровно в восемь юноша стоял посреди фехтовального зала со шпагой в руке. По окончании урока он задерживался, чтобы немного побеседовать с Эскаланте. Учитель и ученик говорили об искусстве фехтования, о чести того, кто носит шпагу, о военной доблести Испании, о нелепости запрета дуэлей. В беседах с Диего маэстро, человек необыкновенно гордый и щепетильный в вопросах чести, все чаще обнаруживал другие стороны своего характера. Мануэль Эскаланте родился в семье торговца, но не стал заниматься семейным делом, открыв в себе талант к фехтованию. Шпага навсегда изменила жизнь Эскаланте, сделала его другим человеком. Маэстро чувствовал, что Диего понимает его, просто он еще слишком молод, чтобы выразить свои чувства словами. Под конец жизни у Эскаланте появилась благая цель: направлять юношей на путь истинный, помогать им становиться настоящими кабальеро. Целью фехтовального искусства маэстро считал не приобретение техники и не защиту дворянской чести, а борьбу за справедливость. Он понимал, что новый ученик готов пойти по его стопам и сделаться рыцарем справедливости. Сотни других учеников не годились для этой цели. Только в Диего старый учитель распознал пламя, которое горело в нем самом. Однако, боясь обмануться в своих ожиданиях, он решил подвергнуть юношу испытанию, прежде чем посвятить его в свою тайну. В кратких беседах после занятий учитель старался побольше узнать о своем ученике. Диего охотно рассказывал о своем детстве в Калифорнии, о приключении с медведем, о нападении пиратов, немоте Бернардо и о том, как солдаты сожгли индейскую деревню. У юноши дрожал голос, когда он вспоминал, как повесили несчастного вождя племени, а других индейцев избили кнутами и увели в рабство.

Во время визита к Эулалии де Кальис Диего повстречался с Рафаэлем Монкадой. Юноше приходилось время от времени навещать старую сеньору по поручению родителей. Ее особняк находился на улице святой Эулалии, и вначале Диего даже решил, что улица названа в честь самой хозяйки дома. Прошел целый год, прежде чем он узнал легенду о деве-мученице, которой, по преданию, отрезали груди и долго держали ее в бочке, наполненной битым стеклом, а потом распяли на кресте. Дом вдовы бывшего губернатора Калифорнии был одной из достопримечательностей города, а роскошь его убранства, граничившая с дурным вкусом, вызывала единодушное возмущение сдержанных каталонцев. В Мехико Эулалия успела привыкнуть к неуемным излишествам во всем. Штат прислуги в доме составлял около ста человек. Сеньоре удавалось содержать ее в основном благодаря продаже шоколада. Незадолго до смерти ее супруг основал на Антильских островах торговое предприятие, снабжавшее испанские шоколадные лавки какао, и сумел существенно увеличить состояние семьи. Эулалия не могла похвастаться древним происхождением, но ее деньги сполна компенсировали не слишком благородное происхождение. Пока знать теряла доходы, привилегии и земли, сеньора богатела день ото дня благодаря неиссякающей шоколадной реке. В другие времена настоящие аристократы, происхождение которых подтверждали выданные до 1400 года грамоты, презирали бы Эулалию, но теперь все они переживали не лучшие времена. Деньги давно ценились больше, чем происхождение, а денег у сеньоры было предостаточно. Другие землевладельцы жаловались, что их крестьяне отказываются платить налоги и ренту, а Эулалия наняла для их сбора настоящую банду. Кроме того, большая часть ее доходов была связана с Новым Светом. Вскоре Эулалия стала одной из самых видных персон в городе. Даже в церковь ее сопровождали маленькие собачки и целая свита слуг. В результате получалась целая вереница экипажей. Лакеи Эулалии носили небесно-голубые ливреи и шляпы с перьями. Хозяйка сама придумала им такие наряды, подражая костюмам оперных певцов. С годами она располнела и превратилась из взбалмошной красавицы в пышную матрону, окруженную священниками, приживалами и похожими на длинношерстных крыс собачками породы чихуахуа, не упускавшими случая обмарать занавески. Сеньора позабыла о страстях, сжигавших ее в молодые годы, перестала красить волосы в рыжий цвет и купаться в молоке. Теперь все ее время занимал поиск доказательств своего благородного происхождения, торговля шоколадом, а также стремление непременно попасть в рай после смерти, а при жизни всеми возможными способами способствовать возвращению на трон Испании короля Фердинанда VII. Эулалия люто ненавидела либералов.

Визиты к Эулалии де Кальис были тяжкой обязанностью, но Диего терпеливо выполнял ее из благодарности за все, что эта дама сделала для его матери. Говорить со вдовой было решительно не о чем. Юноша с трудом выдавливал вежливые фразы и никак не мог запомнить предназначение многочисленных вилок за обедом. Эулалия де Кальис презирала Томаса, ведь он был офранцуженным и к тому же отцом девчонки, в которую угораздило влюбиться ее племянника. Конечно, Хулиана была не то чтобы безобразна, но пожилая сеньора хотела для Рафаэля совсем другого будущего. Она планировала женить его на одной из дочерей герцога де Мединасели. Желание отвадить Рафаэля от Хулийны было единственным, что связывало Эулалию и Диего.

Во время четвертого визита в особняк де Кальис, через несколько месяцев после случая с серенадой, Диего получил возможность ближе познакомиться с Рафаэлем Монкадой. Встречаясь в свете, они приветствовали друг друга кивками головы, но никогда не разговаривали. Монкада считал Диего ничтожным молокососом, который представлял для него интерес лишь постольку, поскольку тот жил с Хулианой под одной крышей, а в остальном уделял ему не больше внимания, чем узору на ковре. В тот вечер Диего с удивлением обнаружил, что особняк доньи Эулалии ярко освещен, а в патио выстроились дюжины парадных карет. Раньше его приглашали только на музыкальные вечера. Впрочем, был еще дружеский ужин с глазу на глаз, на котором Эулалия расспрашивала его о Рехине. Диего полагал, что дама стыдится знакомства с метисом, прибывшим из колоний. В Калифорнии сеньора была очень добра к Рехине, несмотря на цвет кожи, но жизнь в Барселоне научила ее презирать индейцев и полукровок. Сеньора полагала, что жара и наличие индейской крови делают креолов предрасположенными к разврату и пьянству. Она хотела получше узнать Диего, прежде чем представить его своим высокопоставленным друзьям. Сеньора боялась попасть впросак: не хватало еще, чтобы мальчишка метис одевался как скотовод и не умел себя вести.

В этот раз Диего препроводили в роскошно убранный зал, где собрался самый цвет каталонской знати под предводительством Эулалии, по обыкновению одетой в черный бархат, в знак траура по Педро Фахесу, и увешанной бриллиантами. Сеньора восседала под балдахином, в кресле, похожем на епископский трон. Обычно вдовы скрывали лица черной вуалью, но Эулалия ее не носила. Глубокое декольте открывало верхнюю часть ее груди, налитой, как дыни в середине лета. Диего с трудом заставил себя отвести взгляд от цветущей плоти. Дама протянула ему жирную руку, которую он поцеловал, как полагалось, поинтересовалась здоровьем родителей и, не дожидаясь ответа, отпустила, неопределенно махнув рукой.

Взрослые гости говорили о политике, а молодежь танцевала под зорким оком матерей. Кое-кто разместился за карточными столами. В то время карты были главным развлечением аристократов наряду с интригами, охотой и любовными приключениями. Знать проигрывала целые состояния, и профессиональные игроки кочевали из дома в дом, обирая богатых бездельников, готовых спускать деньги хоть на светских балах, хоть в игорных домах, которых в Барселоне водилось в избытке. За одним столом Диего увидел Рафаэля Монкаду, игравшего в двадцать один реал[22] с другими кабальеро. Среди них был граф Орлов. Диего сразу узнал его по стройной осанке и голубым глазам, которые сумели растопить не одно женское сердце во время визита графа в Лос-Анхелес. Как ни удивительно, русский тоже узнал юношу, хотя они виделись лишь однажды, когда тот был совсем мальчишкой. «Де ла Вега!» — воскликнул граф Орлов и, поднявшись из-за стола, горячо обнял молодого человека. Рафаэль Монкада поднял от карт удивленный взгляд и в первый раз заметил, что на балу присутствует Диего. Монкада пристально рассматривал юношу, пока русский громогласно повествовал о том, как его друг еще в нежном детстве ловил медведей. Среди гостей не было Алехандро де ла Веги, и никто не стал поправлять графа. Поаплодировав, игроки вернулись к своим картам. Диего остался около стола, чтобы понаблюдать за партией, но не отважился попросить, чтобы его приняли, хотя игроки собрались в основном посредственные. Юноша не располагал достаточной суммой, чтобы сделать ставку. Отец присылал ему совсем немного денег, полагая, что умеренность закаляет характер. Диего понадобилось совсем немного времени, чтобы заметить, что Монкада мошенничает, и понять, что скандал приведет лишь к тому, что донья Эулалия откажет ему от дома. И все же юноша не устоял перед искушением унизить своего соперника. Пристроившись подле Монкады, он стал следить за ним так пристально, что кабальеро вскоре не выдержал.

— Почему вы не идете танцевать с барышнями? — грубо спросил Монкада.

— Меня захватила ваша манера игры, сеньор, у вас есть чему поучиться, — ответил Диего с наглой улыбкой.

Граф Орлов отлично понял, о чем речь, и, смерив противника холодным, как степи далекой родины, взглядом, заметил, что дону Рафаэлю сверхъестественно везет в игре. Рафаэль Монкада промолчал, но теперь остальные игроки внимательно следили за ним. Диего не сдвинулся с места, пока не кончилась партия. Граф Орлов попрощался и, щелкнув каблуками, удалился с небольшим выигрышем, собираясь провести остаток ночи за танцами. Ни одна дама на балу не оставила без внимания его стройную фигуру, сапфировые глаза и ладный мундир.

Стояла холодная и сырая барселонская ночь. Бернардо ожидал Диего в патио, распивая бутылку вина с Жоанетом, одним из лакеев, который присматривал за каретами. Чтобы не замерзнуть, оба то и дело топали ногами по земле. Жоанет, любивший поболтать, встретил наконец человека, который слушал его, не прерывая. Назвавшись слугой Рафаэля Монкады, о чем Бернардо и сам прекрасно знал, каталонец пустился рассказывать длинную историю, детали которой Бернардо педантично фиксировал в памяти. Любое знание, даже самое ничтожное, в один прекрасный день могло пригодиться. Тут во двор вышел злой как черт Монкада и велел подавать карету.

— Я запретил тебе болтать со слугами! — бросил он Жоанету.

— Это индеец из Америки, сеньор, слуга дона Диего де ла Веги!

Охваченный злобой, Монкада поднял трость и обрушил ее на спину Бернардо, скорее удивленного, чем испуганного или разгневанного. Рухнувший на землю индеец услышал, что Рафаэль велел Жоанету найти Пелайо. В этот момент во дворе появился Диего. Опередив лакея, он придержал дверцу кареты и остановил Монкаду.

— Что вам угодно? — спросил тот в замешательстве.

— Вы ударили Бернардо! — воскликнул Диего, белый от ярости.

— Кого? А, вы об этом индейце. Он проявил непочтительность, повысил на меня голос.

— Бернардо не мог повысить голос ни на вас, ни на черта из преисподней, он немой. Вам придется извиниться, кабальеро, — потребовал Диего.

— Да вы с ума сошли! — воскликнул Монкада, не веря своим ушам.

— Ударив Бернардо, вы оскорбили меня. Извиняйтесь, или я пришлю секундантов, — ответил Диего.

Рафаэль Монкада громко расхохотался. Креольский мальчишка без роду без племени собирается вызвать его на дуэль! Он резко захлопнул дверцу кареты и приказал кучеру трогать. Бернардо схватил Диего за руку, взглядом умоляя его успокоиться, но юноша дрожал от гнева. Высвободив руку, он вскочил в седло и галопом поскакал к дому Мануэля Эскаланте.

Несмотря на ранний час, Диего стучал в дверь Мануэля Эскаланте своей тростью, пока ему не открыл старый слуга, тот подавал кофе после занятий. Он проводил юношу на второй этаж, где ему пришлось подождать с полчаса, пока не появился маэстро. Эскаланте уже видел десятый сон, но собрался очень быстро и предстал перед гостем в элегантной домашней куртке и с напомаженными усами. Запинаясь, Диего рассказал учителю о происшедшем и попросил стать его секундантом. У них были сутки, чтобы выполнить все формальности, не привлекая внимания властей. Только аристократы могли без опаски биться на дуэлях: знати сходили с рук и более серьезные преступления.

— Дуэли придумали, чтобы благородные люди могли защитить свою честь. У поединков такого рода есть свои правила, очень жесткие. Кабальеро не может драться из-за слуги, — сказал Мануэль.

— Бернардо мне брат, а не слуга, маэстро. Но пусть даже он был бы слугой, Монкада не должен обижать ни в чем не повинных людей, это несправедливо.

— Несправедливо? А вы верите в справедливость, сеньор де ла Вега?

— Я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы она восторжествовала, — ответил Диего.

Процедура дуэли оказалась сложнее, чем представлял себе юноша. Сначала Мануэль Эскаланте заставил его составить письменный вызов, который лично отнес в дом обидчика. Теперь маэстро предстояло иметь дело с секундантами Монкады, обязанности которых состояли в том, чтобы любой ценой избежать поединка. Ни один из противников не пожелал отступить. Кроме секундантов с обеих сторон требовалось присутствие врача и двух беспристрастных свидетелей, знакомых с правилами дуэли. Маэстро взялся найти их сам.

— Сколько вам лет, дон Диего? — спросил он.

— Почти семнадцать.

— Тогда вы еще не можете драться.

— Право, маэстро, ну что за мелочи. Что нам месяц или два? На кон поставлена моя честь, а у чести нет возраста.

— Пусть так, но придется поставить в известность Томаса де Ромеу. Иначе вы обманете доверие человека, который оказал вам гостеприимство, и нанесете ему тяжкое оскорбление.

В результате Томас де Ромеу стал вторым секундантом Диего. Он приложил немало усилий, чтобы отговорить юношу, в страхе думая, что скажет Алехандро де ла Веге, если его сын погибнет. Впрочем, особенно тревожиться за Диего не приходилось. Томас побывал на двух занятиях в академии и видел юношу в деле. Однако вскоре произошла катастрофа: секунданты Монкады сообщили, что он вывихнул себе щиколотку и не может драться на шпагах. В качестве оружия Рафаэль выбрал пистолеты.

Встреча была назначена в лесу Монтжуик в пять утра, когда кончался комендантский час и было достаточно светло, чтобы проехать по городу. По земле стелился туман, и сквозь листву проникали слабые лучи восходящего солнца. Среди безмятежного спокойствия природы предстоящий поединок казался чем-то противоестественным, но об этом никто не думал, даже Бернардо. Индеец, как и положено слуге, старался держаться поодаль, не принимая участия в приготовлениях. Как требовал обычай, противники поприветствовали друг друга, затем свидетели осмотрели их, чтобы удостовериться, что они не используют дополнительной защиты. Соперники бросили жребий, чтобы узнать, кто встанет лицом к солнцу. Диего проиграл, но решил, что его зоркие глаза вполне компенсируют это неудобство. Будучи оскорбленной стороной, юноша мог выбирать пистолеты. Он взял те, что Эулалия де Кальис прислала в подарок его отцу много лет назад. Ради такого случая он сам почистил и смазал пистолеты. Выходило забавно: в первый раз ему предстояло использовать это оружие против племянника Эулалии. Свидетели и секунданты осмотрели пистолеты и зарядили их. Решили не драться до первой крови: оба противника пользовались правом стрелять по очереди, даже ранив друг друга, пока врач не велит им остановиться. Монкада выбирал пистолет первым, потом бросили жребий, кому стрелять первым — опять выиграл Монкада, — и отмерили расстояние в пятнадцать шагов, которое должно было разделять соперников.

Наконец Рафаэль Монкада и Диего де ла Вега встретились лицом к лицу. Ни один из них не был трусом, но оба были бледны и взмокли от пота. Диего заставлял драться гнев, а Монкаду гордыня; так или иначе, отступать было поздно. Противники поставили на кон свою жизнь, не вполне понимая, во имя чего. Бернардо утверждал, что все дело не в ударах тростью, а в Хулиане. Диего с возмущением отвергал это, но в глубине души был вынужден согласиться с братом. Неподалеку ожидал закрытый экипаж, готовый подобрать раненого или убитого. Диего не думал ни о своих родителях, ни о Хулиане. Когда он занимал позицию, перед глазами его возник необыкновенно яркий образ Белой Совы, такой четкий, словно она и вправду стояла рядом с Бернардо. Таинственная женщина застыла в такой же позе, в какой она стояла на берегу, провожая внука, ее плечи покрывал все тот же кроличий плащ. Внезапно Белая Сова горделиво подняла свой шаманский посох и потрясла им в воздухе. Тогда Диего почувствовал себя неуязвимым, его страх прошел, и он смог взглянуть в лицо Монкаде.

Распорядитель хлопнул в ладони, чтобы противники приготовились. Диего глубоко вздохнул. Монкада неторопливо поднял пистолет. Распорядитель хлопнул в ладони два раза. Диего улыбнулся Бернардо и своей бабке и застыл, ожидая выстрела. Раздалось три хлопка, Диего увидел вспышку, услышал хлопок и почувствовал жгучую боль в левой руке.

Диего пошатнулся и с трудом устоял на ногах. По рукаву его сорочки расплывалось алое пятно. Туманным утром все предметы казались нарисованными акварелью, а контуры деревьев и людей тонули в дымке, пятно крови казалось необыкновенно ярким. Распорядитель сказал Диего, что у него есть всего одна минута, чтобы ответить на выстрел противника. Юноша кивнул головой и снова занял позицию. Его левая рука висела неподвижно. Бледный, дрожащий Монкада повернулся боком и закрыл глаза. Распорядитель хлопнул в ладони, и Диего поднял оружие. На расстоянии в пятнадцать шагов Рафаэль Монкада услышал выстрел и решил, что соперник попал в него. Он упал на колени и не сразу понял, что на самом деле остался невредим: Диего выстрелил в землю. Монкаду вывернуло, он трясся, как в лихорадке. Смущенные секунданты помогли Рафаэлю подняться, вполголоса уговаривая его держать себя в руках.

В это время Бернардо и Мануэль Эскаланте помогали врачу разорвать рубаху Диего, который продолжал стоять на ногах и казался совершенно спокойным. Пуля оцарапала руку, не задев кость и не слишком повредив мышцы. Врач перевязал рану платком, чтобы остановить кровь. Зашить руку можно было в более подходящих условиях. Согласно этикету, дуэлянты подали друг другу руки. Их честь была спасена, обиды отомщены.

— Слава богу, что ваша рана неопасна, кабальеро, — сказал Рафаэль Монкада, уже вполне овладевший собой. — Я приношу извинения за то, что ударил вашего слугу.

— Я принимаю их, сеньор, но должен напомнить, что Бернардо — мой брат, — ответил Диего.

Бернардо помог ему дойти до экипажа. Позднее Томас де Ромеу спросил юношу, зачем тот вызвал Монкаду, если не собирался стрелять в него. Диего ответил, что ни за что не захотел бы омрачить свою совесть убийством.

Томас и Диего решили ничего не говорить девушкам, чтобы не подвергать их чувствительность серьезному испытанию; впрочем, ни одна из них не поверила, что юноша поранился, упав с лошади. Исабель приставала к Бернардо, пока он не рассказал ей, что произошло. «Я никогда не разделяла мужских представлений о чести. Ну разве не глупо рисковать жизнью из-за пустяка!» — заявила девочка, однако косящий взгляд выдавал ее волнение. С этого момента Хулиана, Исабель и Нурия оспаривали право отнести Диего обед. Врач рекомендовал раненому провести несколько дней в постели, чтобы избежать осложнений. Эти четыре дня были самыми счастливыми в жизни юноши; он с радостью сражался бы на дуэли каждую неделю, чтобы добиться внимания Хулианы. Стоило девушке войти, и его комната наполнялась волшебным светом. Он ожидал ее, откинувшись в кресле, с томиком сонетов на коленях, и притворялся, что читает, а на самом деле считал минуты до ее прихода. Юноша делал вид, что страдает от невыносимой боли, чтобы Хулиана кормила его с ложки, протирала ему виски одеколоном, вечера напролет играла ему на арфе, читала вслух и развлекала несложными карточными играми.

Забота о Диего отвлекла Бернардо, и он совсем позабыл, как Монкада послал за Пелайо. Индеец вспомнил об этом спустя несколько дней, когда услышал от слуг, что на графа Орлова напали в ту самую ночь, когда он возвращался с вечеринки у Эулалии де Кальис. Русский аристократ допоздна задержался в гостях и лишь под утро сел в экипаж, чтобы вернуться в особняк, который арендовал на время краткого пребывания в городе. В узком переулке карету атаковали несколько бандитов, вооруженных мушкетами. Ловко управившись с четырьмя лакеями, они оглушили графа жестоким ударом и отняли у него бумажник, драгоценности и шиншилловый плащ. Нападение приписали партизанам, хотя до сих пор они не совершали ничего подобного. Все сходились на том, что в Барселоне не стало никакого порядка. «И зачем только придумали комендантский час, — рассуждали слуги, — если порядочным людям уже нельзя по улице пройти? Французы совсем за порядком не следят». Бернардо рассказал Диего, что у графа украли золото, которое он честно выиграл у Монкады.

— Ты точно слышал, как Монкада зовет Пелайо? Кажется, я знаю, что ты подумал. Ты думаешь, что Монкада замешан в нападении на графа. Довольно серьезное обвинение, не так ли? У нас мало доказательств, но я согласен, это вряд ли совпадение. Как бы то ни было, Монкада все равно мошенник. Я не могу допустить, чтобы он женился на Хулиане, но не знаю, как ему помешать, — проговорил Диего.

В марте 1812 года в Кадисе приняли либеральную конституцию. Она повторяла французскую революционную конституцию почти дословно, за тем исключением, что католицизм объявлялся официальной религией, а остальные запрещались. Томас де Ромеу с усмешкой заметил, что едва ли стоило отчаянно сопротивляться Наполеону, чтобы потом во всем с ним согласиться. И добавлял, что благие начинания, скорее всего, так и останутся на бумаге, поскольку Испания фатально отстает от Европы и войдет в девятнадцатый век лет через пятьдесят, не раньше.

Пока Диего слушал лекции в колледже, обучался фехтованию и пытался с помощью фокусов вернуть расположение Хулианы, которая вновь стала относиться к юноше с дружелюбным равнодушием, как только он выздоровел, Бернардо рыскал по городским улицам в тяжелых ботинках падре Мендосы, к которым так и не смог привыкнуть. Индеец никогда не расставался с заветным кожаным мешочком, и черная прядь Ночной Молнии настолько пропиталась его запахом и теплом, что почти слилась с его существом. За годы немоты у Бернардо чрезвычайно обострились зрение и слух. Юноша привык к одиночеству и нисколько не страдал в незнакомом городе среди чужих людей. Толпа не пугала индейца, ведь самым надежным убежищем для него была его собственная душа. Тоскуя о калифорнийских просторах, Бернардо все же сумел полюбить древний город с узкими улочками, каменными домами и суровыми церквями, напоминавшими о падре Мендосе. Больше всего ему нравилось в порту, на берегу моря, куда дельфины иногда приносили весточки с далекой родины. Бернардо бесцельно бродил по городу, смешавшись с толпой, чтобы постичь дух Барселоны и Испании. В один прекрасный день он повстречал Пелайо.

У дверей какой-то таверны прелестная замарашка цыганка на ломаном испанском предлагала прохожим погадать по руке. Минуту назад она уверяла моряка, что в дальних странах его ждет бесценное сокровище, хотя отлично разглядела на ладони несчастного крест, предвестие близкой смерти. Отойдя на несколько шагов, морячок обнаружил пропажу кошелька и решил, что гадалка обокрала его. Он вприпрыжку вернулся к таверне и, серый от гнева, истекая слюной, словно бешеный пес, схватил цыганку за волосы и стал трясти ее. Завсегдатаи таверны, высыпавшие на шум, стали подначивать его злобными выкриками. Ничто не сплачивало добропорядочных горожан сильнее ненависти к цыганам, а в лихие военные годы достаточно было ничтожной искры, чтобы вспыхнуло пламя вражды. Цыган обвиняли во всех смертных грехах, говорили даже, что они похищают испанских детей, чтобы продать их в Египет. В прежние времена казни еретиков, колдунов и цыган превращались в веселые празднества. Матрос уже собирался броситься на женщину с ножом, но от толчка Бернардо рухнул на землю, да так и остался валяться в пыли, пока не протрезвел. Бернардо не мешкая схватил цыганку за руку, и они бросились бежать, теряясь в лабиринте улиц. Лишь в квартале Барселонета беглецы убедились, что разъяренная толпа перестала их преследовать. Бернардо хотел было распрощаться с цыганкой, но та настояла, чтобы юноша проводил ее. В проулке стояла кибитка, разрисованная причудливыми узорами и знаками зодиака; к ней был привязан здоровенный угрюмый першерон[23]. Изнутри это удивительное средство передвижения, похожее то ли на пещеру, то ли на юрту кочевников, было сплошь обклеено дешевыми образками, на полу валялся ворох пестрых юбок и цветистых платков. Пахло духами и несвежим телом. Всю обстановку составляли жалкий тюфяк и потертые бархатные подушечки. Цыганка жестом предложила Бернардо сесть, сама уселась напротив, поджав ноги, и принялась внимательно, без тени улыбки рассматривать индейца. Потом гадалка достала склянку с какой-то жидкостью, отхлебнула и протянула ему, все еще тяжело дышавшему после отчаянной гонки по улицам. У женщины была смуглая кожа, сильное тело, взгляд дикарки и крашенные хной волосы. Цыганка была одета в пышные юбки с воланами, поношенную блузу, короткий жилет со шнуровкой и шаль с бахромой. Она ходила босиком, а голову повязывала платком, как все замужние женщины и вдовы ее племени. На запястьях гадалки позвякивали браслеты, на лодыжках болталось несколько серебряных колокольчиков, а платок украшали золотые монетки.

Чужакам-гадже она привыкла представляться Амалией. При рождении ее назвали по-другому, но настоящего имени девочки не знал никто, кроме ее матери; его никогда не произносили, чтобы не привлекать злых духов. У цыганки было и третье имя, которым ее звали в таборе. Ее мужа Рамона убила разъяренная толпа на рынке в Лериде, когда он воровал кур. Они повстречались еще в детстве. Семьи молодых людей сговорились поженить их, когда Амалии было всего одиннадцать лет. Свекор заплатил за девушку большой выкуп, потому что она отличалась крепким здоровьем и сильным характером, была отличной хозяйкой и, кроме того, слыла настоящей драбарди — гадалкой и знахаркой, способной лечить колдовством и целебными травами. В одиннадцать лет Амалия напоминала худосочного котенка, но цыгане не слишком высоко ценили женскую красоту. Худая, как скелет, девчонка вскоре превратилась в привлекательную женщину, однако ее мужа ждало горькое разочарование: она так и не смогла родить. Цыгане считали детей благословением небес, муж имел право прогнать бесплодную жену, но Рамон слишком сильно любил свою Амалию. Женщина так и не оправилась от смерти мужа. Она не смела призывать любимого из царства мертвых, не могла даже произносить его имя, только молча плакала по ночам.

Ее племя веками скиталось по миру, гонимое и презираемое всеми. Предки цыган тысячу лет назад покинули Индию и обошли всю Азию и Европу, прежде чем обосноваться в Испании. Здесь их встретили так же враждебно, но местный климат благоприятствовал кочевой жизни. Многие цыгане осели на юге, но несколько таборов продолжали скитаться по всей стране. К одному из них принадлежала Амалия. Этот народ повидал столько горя, что привык бояться всего на свете и никому не доверять, потому женщину так тронуло внезапное заступничество Бернардо. С гадже можно было только торговать. Любая другая форма общения с чужаками могла навлечь на табор неисчислимые беды. Цыгане старались селиться на окраинах, избегали инородцев и горой стояли друг за друга. Однако этот юноша совсем не походил на гадже. Скорее, он тоже был цыганом из какого-то далекого и незнакомого племени.

Внезапно в кибитку вошел Пелайо, который приходился Амалии братом. Пелайо не узнал индейца. В ту ночь, когда Монкада нанял цыгана исполнять итальянскую серенаду, тот смотрел только на Диего, угрожавшего пронзить ему горло. Амалия заговорила с братом на романи, гортанном наречии, которое произошло от санскрита. Она рассказала о том, что произошло, и попросила прощения за то, что нарушила запрет иметь дело с гадже. За этот тяжкий проступок ее могли объявить маримё, то есть нечистой, и изгнать из табора. Однако с тех пор, как началась война, на многое приходилось закрывать глаза. В последнее время на табор свалилось немало бед, многие семьи распались. Вместо того чтобы ругать сестру, Пелайо сердечно поблагодарил Бернардо. Доброта индейца удивила и тронула его, прежде чужаки никогда не приходили на помощь цыганам. Брат и сестра поняли, что Бернардо немой, однако они отлично видели, что их новый знакомый вовсе не глухой и не слабоумный. Их табор зарабатывал себе на жизнь чем придется, но больше всего занимались лошадьми, продавали их и лечили. В своих маленьких кузницах они обрабатывали железо и благородные металлы. Цыгане кузнецы могли выковать что угодно, от оружия до украшений. Война принесла табору не только бедствия: увлеченные борьбой с французами, испанцы на время забыли о кочевом народе. По праздникам и воскресеньям табор возводил на площади круглый шатер и устраивал цирковые представления. Вскоре Бернардо познакомился со всей труппой, в которой выделялся силач Родольфо, гигант, с головы до ног покрытый татуировками, который набрасывал себе на шею огромного питона и поднимал коня. Шестидесятилетний Родольфо был самым старшим из цыган и пользовался непререкаемым авторитетом. Самый удивительный номер исполняла девочка по имени Петрина. Девятилетняя крошка умела складываться, словно платок, и целиком помещалась в кувшине для оливкового масла. Пелайо исполнял акробатические трюки и скакал верхом, другие цыгане с завязанными глазами метали кинжалы. Амалия продавала лотерейные билеты, составляла гороскопы и предсказывала судьбу с помощью стеклянного шара. Предсказания получались такими точными, что сама гадалка немного побаивалась их. Ясновидение сродни проклятию. Если ты видишь будущее, но не можешь его изменить, не лучше ли оставаться в неведении?

Узнав о дружбе Бернардо с цыганами, Диего потребовал, чтобы брат отвел его в табор. Молодой человек все еще надеялся найти доказательства, чтобы разоблачить Монкаду. Он не предполагал, что станет кочевому народу настоящим другом. Большая часть испанских рома давно вела оседлую жизнь. Цыгане старались селиться за пределами городов и селений. Понемногу местные привыкали к ним и переставали преследовать, но никогда не признавали своими. Каталонские рома продолжали кочевать. Табор Амалии и Пелайо одним из первых провел на одном месте целых три года. Диего сразу понял, что спрашивать о Монкаде не стоит. Его новые знакомые были недоверчивы и надежно хранили свои секреты. Когда рана Диего на руке полностью зажила и Пелайо простил ему ночное нападение, Диего упросил цыган разрешить им с Бернардо принять участие в представлении. Братья показали, на что способны. Получилось не слишком впечатляюще, поскольку рука Диего еще побаливала, однако цыганам их акробатические трюки понравились. Вместе они смастерили сложную конструкцию из мачт, канатов и парусов, чем-то напоминавшую такелаж «Богородицы». Молодые люди выходили на арену в длинных плащах, которые тут же сбрасывали эффектным жестом, оставаясь в черных костюмах. Они выделывали под куполом умопомрачительные трюки без страховки, совсем как над морем, на корабельных мачтах. Диего показывал фокусы: заставлял исчезнуть куриную тушку, а потом доставал из декольте Амалии живую курицу, ударом кнута гасил свечу, укрепленную на голове силача Родольфо, не задев его. Братья, не сговариваясь, решили не посвящать Томаса де Ромеу в детали своих отношений с цыганами. Терпение гостеприимного хозяина было не беспредельно.

В один прекрасный день, выглянув из-за занавеса, Бернардо увидел среди зрителей Исабель и Хулиану в сопровождении дуэньи. По воскресеньям Нурия, несмотря на возражения дона Томаса, водила девушек на мессу. На этот раз, возвращаясь из церкви, сестры решили посмотреть представление. Цирк являл собой полинялый парусиновый шатер с посыпанной соломой ареной посередине. Зрители побогаче размещались на нескольких деревянных скамейках, простой люд следил за выступлениями артистов стоя. На арене силач поднимал коня, Амалия помогала Петрине забраться в кувшин, а Диего и Бернардо кувыркались на трапециях. После представления Пелайо устраивал на арене петушиные бои. Томас де Ромеу едва ли позволил бы дочерям отправиться в такое место, но девушкам удалось сломить отчаянное сопротивление Нурии.

— Если дон Томас узнает, чем мы тут занимаемся, он отправит нас домой на первом же корабле, — прошептал Диего, увидев женщин.

Тогда Бернардо вспомнил о маске, с помощью которой они пугали моряков на «Богородице». Братья проделали дырки для глаз в двух платках и закрыли себе лица, молясь, чтобы сестры де Ромеу их не узнали. На этот раз Диего решил не показывать фокусов, которые не раз демонстрировал дома. Юноша не сомневался, что его разоблачат, пока не услышал, как Хулиана обсуждает с Аньес Дюшам подробности представления. Девушка с восторгом рассказывала об отважных акробатах в черных масках и потихоньку от Нурии призналась, что подарила бы обоим поцелуй, если бы только они сняли маски.

С младшей сестрой вышло не так гладко. Друзья как раз праздновали благополучное окончание проделки, когда в их комнату без стука ворвалась Исабель. Девочка нередко поступала подобным образом, несмотря на строгий запрет отца. Не теряя времени даром, она тут же перешла к делу и заявила, что непременно выдаст таинственных акробатов, если они при первом удобном случае не отведут ее посмотреть на цыган. Ей во что бы то ни стало нужно было убедиться, что татуировки на теле силача настоящие, а его змея живая.

Вскоре Диего смог утолить терзающую любого семнадцатилетнего юношу жажду в объятиях Амалии. Любовники встречались тайком, оба отчаянно рисковали. Сойдясь с гадже, Амалия нарушила главный закон своего племени и могла жестоко за это поплатиться. Она вышла замуж целомудренной, как полагалось цыганской девушке, и хранила верность своему Рамону. Вдовство поставило женщину в двусмысленное положение. Она была еще молодой, но соплеменники обращались с ней как со старухой. Со временем Пелайо был обязан подыскать сестре нового мужа, но траур по Рамону не кончился. В таборе скрыться от посторонних глаз было невозможно. Амалия старалась выкроить время, чтобы встретиться с Диего в дальнем переулке, и, обнимая его, замирала от страха. Цыганка не была влюблена в юношу. После страшной смерти мужа она смирилась с одиночеством. Женщина была вдвое старше Диего, она прожила с мужем более двадцати лет, но оставалась неопытной в любовных делах. Их любовь с Рамоном больше походила на дружбу и нежную привязанность, чем на жаркую страсть. Цыгане заключали брак с помощью простого ритуала: жених и невеста делили кусок хлеба, смоченный их собственной кровью. Этого было достаточно. Союз освящала взаимная любовь. Свадьбу праздновали всем табором, с шумным пиром, песнями и танцами. Потом молодожены могли уединиться в дальнем углу шатра. Отныне им предстояло вместе бродить по дорогам Европы, терпеть лишения, спасаться от преследований и наслаждаться редкими счастливыми минутами. Амалия знала, что дух Рамона ждет ее в прекрасном загробном мире, куда он отправился после мученической смерти. Едва цыганка увидела изуродованное тело своего мужа, дивный огонь, горевший в ее душе, погас. Женщина больше не вспоминала о наслаждении, которое дарят мужские объятия. К Диего она не чувствовала ничего, кроме дружеского расположения. Амалия видела, что мальчик страдает без женской ласки, и решила его утешить, только и всего. Цыганка боялась, что ее муж превратится в злобный призрак и вернется покарать неверную супругу. Впрочем, в оправдание себе она могла бы сказать, что встречается с юношей исключительно из жалости и великодушия. Амалия так стыдилась их отношений, что занималась любовью, не снимая одежды. Она много плакала. Глубоко тронутый Диего осушал ее слезы нежными поцелуями; он постепенно начинал постигать тайны женского сердца. Несмотря на суровые нравы цыган, Амалия была готова утешить и Бернардо, если бы он только захотел. Но индеец ни на миг не забывал Ночную Молнию.

Мануэль Эскаланте долго наблюдал за Диего, прежде чем приступить к самому главному в жизни юноши разговору. Сначала доверчивая искренность молодого де ла Веги казалась маэстро подозрительной. Суровый и замкнутый человек, он принимал Диего за легкомысленного юнца. Однако после достопамятной дуэли с Монкадой Эскаланте изменил свое мнение. Он полагал, что смысл дуэли не в победе, а в том, чтобы перед лицом смертельной опасности раскрыть лучшие стороны своей души. Маэстро привык судить о людях по тому, как они держат себя во время поединка. В честной схватке становится видно, кто на что способен; чтобы достойно встретить опасность, мало быть хорошим фехтовальщиком, нужны хладнокровие и мужество. За двадцать лет у Мануэля Эскаланте еще не было такого ученика, как Диего. Среди его воспитанников было немало талантливых смельчаков, но ни один из них не проявлял такой твердости духа. Маэстро полюбил юношу как родного сына, и ежедневные уроки стали для него не более чем предлогом, чтобы увидеться с Диего. По утрам Эскаланте с нетерпением ждал своего ученика, но гордость и многолетняя привычка к дисциплине не позволяли ему появляться в фехтовальной зале раньше восьми. Во время урока Эскаланте и Диего почти не разговаривали, зато после подолгу беседовали.

Закончив занятия, они обтирались мокрым полотенцем, переодевались и поднимались на второй этаж, в комнаты, которые занимал маэстро. Там они могли поговорить в угрюмом, аскетически обставленном кабинете, среди книжных полок и развешанного на стенах запыленного оружия. Без остановки бормотавший себе под нос старый слуга разливал кофе в хрустальные чашки в стиле рококо. Друзья неизменно начинали беседовать о фехтовании, но скоро переходили на другие темы. Маэстро, испанец и католик, не мог похвастаться чистотой крови: среди его предков были евреи. Прадед Эскаланте сменил имя и веру, чтобы избежать преследований. Он сумел избежать встречи с кровожадной инквизицией, но лишился состояния, накопленного его семьей за сто лет. Когда родился Мануэль, от прежнего богатства остались одни воспоминания; деньги, картины, драгоценности — все пропало. Отец Мануэля держал крошечную лавку в Астурии, двое братьев занимались ремеслами, а третий пропал где-то в Северной Африке. Эскаланте немного стыдился родственников, ремесленников и купцов. Зарабатывать на хлеб — занятие, недостойное настоящего кабальеро. Маэстро был не одинок в таких суждениях. В то время в Испании работали только бедняки; один труженик кормил тридцать бездельников. С каждым днем Диего все больше узнавал о прошлом своего учителя. Во время первого откровенного разговора Эскаланте показал ему медальон, но не осмелился рассказать о своем еврейском происхождении. В тот день они, как обычно, пили кофе в кабинете. Мануэль Эскаланте достал ключ на тонкой цепочке, подошел к бронзовому ларцу, помещавшемуся на письменном столе, отпер его с торжественным видом и показал ученику медальон из золота и серебра.

— Я видел такой раньше, маэстро… — пробормотал Диего.

— Где?

— У дона Сантьяго де Леона, капитана корабля, на котором я приплыл в Испанию.

— Я знаю капитана де Леона. Он, как и я, входит в Общество справедливости.

В ту эпоху в Испании существовало немало тайных обществ. Это основали двести лет назад, чтобы противостоять произволу инквизиции. По локоть залитая кровью карающая десница церкви с 1478 года защищала католичество, преследуя иудеев, лютеран, еретиков, содомитов, богохульников, колдунов, прорицателей, заклинателей дьявола, ведьм, астрологов, алхимиков и читателей запрещенных книг. Имущество осужденных переходило в собственность церкви, и многие люди попали на костер лишь потому, что были богаты. Три столетия подряд чистое религиозное рвение заставляло испанцев рукоплескать чудовищным аутодафе; однако в XVIII веке золотое время инквизиторов кончилось. Процессов становилось все меньше, они не получали огласки, и в конце концов зловещую конгрегацию упразднили. Задачи Общества справедливости заключались в том, чтобы спасать несчастных из лап инквизиции, прятать их и помогать перебираться за границу. Члены общества передавали беглецам еду и одежду, выправляли фальшивые документы и, если нужно было, подкупали стражников. Со временем цели Общества справедливости изменились. Теперь его члены сражались не только с религиозным мракобесием, но и с угнетением народа. Они, как могли, пытались противостоять французским захватчикам и рабству в колониях. Организацию отличали жесткая иерархия и железная дисциплина. Женщин в нее не принимали. Существовало несколько ступеней посвящения, каждой из которых соответствовал определенный символ и цвет. Место и время церемоний держали в строжайшем секрете. Новичок мог вступить в общество только по рекомендации своего товарища, который становился ему чем-то вроде крестного отца. Члены общества давали обет бескорыстно служить делу справедливости, свято хранить тайну и беспрекословно подчиняться высшим иерархам организации. Устав общества отличался изысканным лаконизмом: «Искать справедливости, кормить голодных, одевать нагих, защищать вдов и сирот, принимать чужаков и не проливать невинной крови».

Убеждать Диего вступить в Общество справедливости не пришлось. Юношу всегда влекли опасности и тайны; единственным препятствием была необходимость подчиняться приказам, но Диего согласился и на это, когда маэстро убедил его, что руководители организации не станут требовать от своих подчиненных ничего предосудительного. Молодой человек внимательно прочел рекомендованные маэстро книги и начал готовиться к церемонии посвящения. Подготовка состояла в тренировках со шпагой и кинжалом по особой методике, именуемой Кругом Мастера. Фехтовальщику предстояло выполнять определенные движения в причудливо нарисованном круге. Такой же самый рисунок был изображен на медальонах, которые носили члены организации. Сначала Диего изучил технику боя и последовательность выпадов, затем он несколько месяцев тренировался вместе с Бернардо, пока не довел свои движения до автоматизма. Мануэль Эскаланте говорил, что юноша будет готов к испытанию лишь тогда, когда сможет, не прилагая никаких усилий, на лету поймать мошку одной рукой. Чтобы пройти испытание, нужно было победить одного из самых опытных членов общества.

Наконец пришел день испытания. Диего следовал за учителем по лабиринту узких улочек, в котором заблудился бы даже архитектор, знавший город как свои пять пальцев. Барселона не раз поднималась из развалин: финикийцы и греки почти не оставили на древней земле следов своего присутствия, потом их сменили римляне, вслед за ними пришли готы, а тех вытеснили сарацины, владевшие городом не одно столетие. Новые захватчики постепенно становились частью жизни города, а потом и его истории; больше всего Барселона напоминала слоеный пирог. Евреи копали катакомбы и подземные ходы, чтобы скрываться от ищеек инквизиции. После изгнания евреев в подземельях прятались разбойники, позже ими завладели представители многочисленных тайных обществ. Углубившись в старинный квартал, Диего и его проводник вошли в потайную дверь, спустились по разрушенным от времени ступенькам и двинулись по темным коридорам, то и дело перешагивая желоба, по которым текла не вода, а смрадная темная жидкость. Наконец они оказались перед дверью, помеченной каббалистическими знаками. Маэстро произнес пароль, дверь распахнулась, и Диего увидел большой зал, убранный в египетском стиле. Юношу тотчас окружили двадцать мужчин в ярких туниках, украшенных таинственными знаками. На груди у каждого висел медальон, такой же, как у маэстро Эскаланте и Сантьяго де Леона. То было ядро Общества справедливости.

Ритуал занял всю ночь. Диего пришлось пройти немало сложных испытаний. В смежном помещении, напоминавшем римскую постройку, на полу был нарисован Круг Мастера. Один человек выступил вперед, чтобы сразиться с Диего, а остальные встали вокруг, готовые судить поединок. Противник Диего назвал свое тайное имя — Хулио Сесар. Оба разулись и сняли рубашки. Поединок требовал точности, отличной реакции и хладнокровия. Соперники дрались острыми кинжалами, почти всерьез. Каждый удар мог оказаться смертельным, но в последний момент клинки застывали в воздухе. Нанести противнику малейшую царапину означало потерпеть поражение. Переступать начертанный на полу рисунок запрещалось. Победителем должен был стать тот, кто положит соперника на обе лопатки в самом центре круга. Диего тренировался несколько месяцев и не сомневался в своей быстроте и ловкости, однако, едва вступив в схватку, юноша понял, что противник по меньшей мере ни в чем ему не уступает. Хулио Сесар был худощавый сорокалетний человек, невысокий, но очень сильный. Он стоял перед Диего, слегка расставив ноги и разведя локти. Торс бойца был напряжен, вены вздулись, в правой руке сверкал кинжал. Он излучал зловещее спокойствие. Сначала противники двигались по кругу, пытаясь найти подходящий угол для атаки. Диего напал первым, но его противник перевернулся в воздухе и оказался у юноши за спиной. Диего едва успел уклониться, чтобы избежать удара. Хулио Сесар стремительно переложил нож в левую руку, немного обескуражив противника, не ожидавшего такой перемены. Воспользовавшись замешательством Диего, его соперник подпрыгнул и толкнул юношу ногой в грудь. Диего рухнул на пол, но тут же вскочил и нанес Хулио Сесару удар в горло, который, дерись они по-настоящему, стал бы смертельным. На мгновение молодому человеку показалось, что он все же задел соперника. Судьи не вмешивались, и Диего хотел продолжать поединок, но Хулио Сесар бросился на него первым. Противники сцепились на полу, каждый старался выбить у соперника кинжал и перевернуть его навзничь, придавив своим весом. Наконец Диего сумел освободиться, и борцы снова стали кружить друг против друга, готовясь к новому броску. Диего весь горел и обливался потом, а его противник сохранял спокойствие и продолжал ровно дышать. Юноша вспомнил слова Мануэля Эскаланте: «В поединке следует сохранять хладнокровие». Чтобы успокоиться, он несколько раз глубоко вздохнул, стараясь не терять Хулио Сесара из виду. Что ж, сам юноша не ожидал, что его противник возьмет нож в левую руку. Стало быть, и от него ничего подобного не ждут. Диего молниеносно перехватил кинжал левой рукой, увлечение фокусами не прошло даром. Юноша атаковал прежде, чем соперник понял, что произошло. Захваченный врасплох, он отступил назад, но Диего толкнул его, заставив потерять равновесие. Подмяв упавшего противника, он одной рукой защищался от вражеского кинжала. Собрав все свои силы, сжав зубы, впившись взглядом в глаза Хулио Сесара, Диего удерживал своего противника на полу. Его предстояло перетащить в центр круга, а Хулио Сесар явно не был расположен сдаваться. Расстояние в одну вару показалось юноше непреодолимым. Существовал только один способ пройти испытание. Диего перекатился на спину так, чтобы Хулио Сесар оказался сверху. Оказавшись в столь выгодной позиции, боец издал торжествующий вопль. С отчаянным усилием Диего перевернулся еще раз, обрушив противника точно в центр круга. По изумлению, промелькнувшему в глазах Хулио Сесара, юноша понял, что победил. Его соперник был повержен.

— Отличная работа, — улыбнулся Хулио Сесар, поднимаясь на ноги.

Теперь предстояло биться на шпагах. Ни один из членов общества не владел клинком лучше Диего, и юноше привязали за спиной одну руку, чтобы дать его противникам преимущество. Благодаря урокам маэстро Эскаланте схватка заняла всего десять минут. Потом молодому человеку пришлось выдержать серьезный экзамен. Пришлось отвечать на вопросы из истории общества и разгадывать загадки, демонстрируя смекалку и скорость мысли. Когда Диего успешно выполнил все задания, его подвели к алтарю, на котором были разложены символы общества: буханка хлеба, весы, шпага, чаша и роза. Хлеб означал помощь обездоленным, весы — приверженность справедливости; шпага символизировала мужество, чаша — сострадание; роза напоминала о том, что жизнь прекрасна и за нее стоит бороться. Завершая церемонию, Мануэль Эскаланте повесил на грудь Диего золотой медальон.

— Ты выбрал тайное имя? — спросил Великий Защитник Храма.

— Зорро, — не колеблясь, ответил Диего.

В этот момент он ясно увидел перед собой глаза лиса, которого повстречал в Калифорнии во время совсем другого обряда.

— Добро пожаловать, Зорро, — сказал Великий Защитник Храма, и остальные хором повторили его слова.

У Диего де ла Веги голова шла кругом от гордости и торжества. Его поразила сложная церемония, а в особенности звучные титулы иерархов: Рыцарь Солнца, Тамплиер Нила, Мастер Креста, Хранитель Змеи. Юноша гордился, что его приняли в общество, и был готов честно соблюдать его устав. Позже, рассказывая обо всем брату, Диего вдруг понял, что обряд посвящения был весьма наивным. Он даже решился посмеяться над самим собой, но Бернардо было не до смеха. Устав Общества справедливости слишком сильно напоминал предание об Окауе.

Через месяц Диего поделился с учителем фехтования поистине безрассудной идеей: он решил освободить группу заложников. На вылазки партизан французы отвечали безжалостным террором. Они публично казнили первых попавшихся испанцев, по четыре за каждого мертвого француза. Невинные жертвы лишь подогревали ярость мятежников, и кровопролитию не было конца.

— Они схватили пять женщин, двоих мужчин и пятилетнего ребенка, чтобы расплатиться за жизни французских солдат. В этом квартале уже убили священника, прямо у входа в церковь. Заложников держат в крепости, их должны расстрелять в воскресенье, в полдень, — рассказал Диего.

— Я знаю, дон Диего, по всему городу расклеены листовки, — отозвался Эскаланте.

— Мы должны спасти их, маэстро.

— Это безумие. Цитадель неприступна. Если мы туда сунемся, французы казнят вдвое больше заложников, а то и втрое.

— Как должен поступить в этом случае член Общества справедливости, маэстро?

— Смириться с неизбежным. На войне часто гибнут невинные люди.

— Я учту это.

Диего не думал сдаваться, ведь одной из заложниц была Амалия. Юноша не мог бросить подругу в беде. Не вняв своим картам, цыганка попала в облаву и оказалась в крепости. Услышав от Бернардо страшную весть, Диего решил незамедлительно действовать. Его сердце сладко сжималось в предчувствии невиданного приключения.

— В Цитадель проникнуть невозможно, куда легче пробраться в особняк Дюшама. Я хочу побеседовать с этим господином наедине. Что скажешь? Понимаю, идея не слишком хороша, но мне больше ничего не приходит в голову. Ты скажешь, что это пустое бахвальство, как тогда с медведем. Только теперь речь идет о человеческих жизнях. Мы не можем бросить Амалию. Она наш друг. А для меня даже больше, чем друг. Общество нам не поможет, брат, вся надежда на тебя. Это совсем не так опасно, как тебе кажется. Смотри…

Бернардо только махнул рукой, готовый, по обыкновению, следовать за братом. В последнее время индеец все чаще думал о возвращении в Калифорнию. Его юность подходила к концу. Диего же, судя по всему, собирался навеки остаться мальчишкой. Бернардо часто спрашивал себя, как они, такие разные, могли так сильно привязаться друг к другу. На плечах молодого индейца лежал невыносимый груз судьбы, а его брат порхал по жизни жаворонком. Амалия, умевшая разгадывать знаки судьбы, объяснила Бернардо эту странную закономерность. Она сказала, что братья, хоть и родились в один день, принадлежали разным знакам зодиака. Диего жил под знаком Близнецов, а Бернардо — Тельца, в этом крылась причина их различий. Индеец внимательно выслушал друга, ничем не выдавая своих сомнений. В глубине души он верил в фантастическую удачу Диего. Усовершенствовав свой план, братья принялись за дело.

Бернардо завел знакомство с французским солдатом и напоил его до бесчувствия. Раздев сонного француза, он надел его форму: синий мундир со стоячим воротником, белые штаны, жабо, черные гетры и высокую шапку. В таком виде он, не привлекая внимания, провел в сад Шевалье пару лошадей. Роскошный особняк Дюшама охраняли не слишком тщательно: едва ли кто-то стал бы нападать на него. Во дворе дежурили часовые с фонарями, но ближе к ночи их рвение ослабевало. Дождавшись темноты, Диего, одетый в черный цирковой костюм, плащ и маску, приблизился к дому. По внезапному наитию он наклеил себе изящные черные усики, найденные в цыганском сундуке. Маска скрывала только верхнюю часть лица, а усы должны были окончательно сбить Шевалье с толку. Диего вскарабкался на балкон второго этажа, используя вместо каната свой кнут. Отыскать апартаменты Дюшама не составило труда: юноша не раз бывал у него в гостях вместе с Хулианой и Исабель. Было около трех часов ночи. Слуги давно перестали сновать по комнатам, часовые во дворе дремали, стоя на посту. В обставленном по парижской моде доме было столько гардин, мебели и статуй, что Диего без труда прошел его из конца в конец никем не замеченный. Миновав бесчисленные коридоры, он оказался в неожиданно скромной спальне Шевалье.

Поверенный Наполеона спал на жесткой солдатской койке, в полупустой комнате, освещенной всего одним канделябром с тремя свечами. Аньес Дюшам проболталась, что ее отец страдает бессонницей и принимает на ночь опиум. За час до появления Диего слуга помог Шевалье раздеться, принес ему херес и трубку с опиумом и устроился на стуле за дверью. Лакей слегка прикорнул, но мог проснуться в любую минуту. Диего пришлось прибегнуть к специальным упражнениям членов Общества справедливости, чтобы унять сердцебиение и дрожь. Попасться в спальне Шевалье означало подписать себе смертный приговор. Слухи о том, что творилось в застенках Цитадели, даже вспоминать не хотелось. Внезапно Диего пронзило воспоминание об отце. Если он погибнет, Алехандро де ла Вега узнает, что его сына поймали, точно вора, в чужом доме. Юноша собрал все свои силы и, убедившись, что ни воля, ни рука, ни голос не подведут, приблизился к жесткой кровати, на которой спал одурманенный снотворным француз. Шевалье моментально проснулся, несмотря на опиум, и Диего зажал ему ладонью рот.

— Молчите, сударь, не то я раздавлю вас, точно крысу, — прошептал он.

Приподнявшись, француз увидел, что в его грудь упирается острие шпаги, и поспешно кивнул, давая понять, что согласен хранить молчание. Диего шепотом изложил ему свои требования.

— Я не всесилен. Если я даже велю освободить этих заложников, комендант Цитадели завтра же схватит других, — ответил ему Шевалье так же тихо.

— Что ж, очень жаль. Ваша дочь Аньес — очаровательное создание. Будет жаль причинить ей боль, но вы же понимаете, сеньор, на войне часто гибнут невинные люди, — произнес Диего.

Он достал из жилетного кармана кружевной платок с монограммой Аньес Дюшам. Несмотря на скудное освещение, Шевалье мгновенно узнал его по еле уловимому запаху фиалок.

— Мои люди сейчас находятся в спальне вашей дочери. Если со мной что-то случится, она умрет. Они уйдут, когда я им велю, — учтиво сказал Диего, убирая платок обратно в карман.

— Вы, быть может, и переживете эту ночь, но очень скоро позавидуете участи мертвых, — негромко проговорил Шевалье.

— Едва ли, сударь. Я не партизан и не имею честь входить в число ваших врагов, — улыбнулся Диего.

— Кто же вы в таком случае?

— Тс-с! Не повышайте голоса, помните, в какой компании находится прекрасная Аньес… Мое имя Зорро, к вашим услугам, — прошептал Диего.

Французу оставалось лишь подчиниться. Он немедленно написал краткую записку на гербовой бумаге, приказав коменданту выпустить заложников.

— Я был бы очень благодарен вам, месье, если бы вы приложили к посланию свою печать, — заметил Диего.

Шевалье нехотя выполнил это требование и позвал слугу. Диего спрятался за дверью, готовый в любой момент пустить в ход клинок.

— Пошли записку в Цитадель, пусть ее заверит комендант, чтобы я точно знал, что мой приказ исполнен. Ты все понял? — распорядился Шевалье.

— Да, месье, — ответил слуга и поспешно вышел.

Диего посоветовал Дюшаму вернуться под одеяло, чтобы не простудиться; стояла холодная зимняя ночь. Извинившись, юноша прибавил, что составит Шевалье компанию, пока лакей не вернется. «У вас нет шахмат или шашек, чтобы провести время?» Француз промолчал. С трудом сдерживая ярость, он улегся на кровать, а человек в маске расположился у него в ногах, как добрый приятель. Через два часа, когда юноша уже начал терять терпение, вернулся слуга с запиской, заверенной капитаном Фюже.

— Всего хорошего, сударь. Передавайте привет очаровательной Аньес, — попрощался Зорро.

Юноша не сомневался, что Шевалье не станет поднимать шум, но на всякий случай связал его и заткнул ему рот. Затем Диего острием шпаги начертал на стене букву Z, отвесил Дюшаму издевательский поклон и спустился с балкона в сад. Там его ждал конь с обернутыми тряпками копытами. Диего спокойно вернулся домой по безлюдным улицам Барселоны. Тем временем по всему городу уже разыскивали разбойника в маске, напавшего на особняк шевалье Дюшама. Освобождение заложников настолько потрясло партизан, что за целую неделю в Каталонии не произошло ни одного нападения на французов.

Как ни старался Шевалье, слухи о ночном госте в маске расползлись по всему городу. Происшествие от души позабавило жителей Барселоны, а имя таинственного Зорро еще долго передавалось из уст в уста. Его повторяли в Гуманитарном колледже, в тавернах и в доме Томаса де Ромеу. Диего приходилось держать язык за зубами, чтобы не похвастаться своим подвигом. Даже Амалия ничего не знала. Цыганка, свято верившая в магическую силу своих амулетов, не сомневалась, что ее спас дух покойного мужа.

Часть третья

Барселона, 1812-1814 гг.

Я не стану подробно рассказывать об отношениях Диего и Амалии. Рассказывая вам легенду о Зорро, я не стану затрагивать тему чувственной любви, и не потому, что боюсь насмешек или разоблачения, а лишь по той причине, что это было бы нескромно. Настоящие мужчины не болтают о своих любовных подвигах. А те, кто болтает, лгут. К тому же я не расположена копаться в деталях чужой интимной жизни. Так что, если вы ждали каких-нибудь пикантных описаний, мне придется вас разочаровать. Скажу лишь, что и в объятиях Амалии Диего не позабыл Хулиану. Сладки ли были поцелуи вдовы цыганки? Нам остается лишь воображать. Должно быть, закрывая глаза, женщина представляла себе убитого мужа, а юноша забывал обо всем и отдавался наслаждению. Тайные свидания не мешали возвышенной любви Диего к целомудренной Хулиане; два чувства легко уживались в его душе и существовали, не соприкасаясь. Подозреваю, что в жизни Зорро так случалось не раз. Я была рядом с Диего на протяжении тридцати лет, знаю его почти так же хорошо, как Бернардо, и потому беру на себя смелость делать подобные предположения. Природное обаяние — что само по себе немало — и баснословная удачливость помогли Зорро с легкостью покорить десятки женских сердец. Хватало осторожного намека, взгляда искоса, одной из его знаменитых ослепительных улыбок, и неприступная красавица была готова спустить со своего балкона лестницу в самый темный ночной час. Впрочем, Зорро не слишком ценил такие победы, в душе храня верность своей безнадежной любви. Я готова поспорить, что, едва покинув балкон и ступив на твердую землю, он тут же забывал даму, которую обнимал несколько мгновений назад. Сам он вряд ли помнил, сколько раз ему приходилось принимать вызов обманутого мужа или оскорбленного отца, а вот я вела им счет, и не из зависти к чужим победам, а исключительно следуя долгу хрониста. В сердце Диего западали лишь те женщины, что отвергали его и мучили, как жестокая Хулиана. Сколько подвигов совершил он в те годы, безуспешно пытаясь добиться благосклонности этой девушки! С ней молодой человек не играл роли трусливого неженки, которого изображал в присутствии Аньес Дюшам, Шевалье и других; наоборот, при появлении Хулианы он, точно павлин, моментально распускал перья. Ради нее Диего сумел бы одолеть огнедышащего дракона, но в Барселоне их не водилось, и потому приходилось довольствоваться Рафаэлем Монкадой. И уж коль мы его упомянули, стоит отдать должцое этому персонажу. Негодяй — ключевая фигура любой истории, ведь без подлецов не бывает героев. Нам очень повезло, что Зорро повстречал на своем пути Рафаэля Монкаду, иначе я просто не знала бы, о чем поведать вам на этих страницах.

Несмотря на то что Диего и Хулиана ночевали под одной крышей, они вели разную жизнь и почти не сталкивались в пустых залах огромного дома. Они редко оставались наедине, поскольку Нурия приглядывала за Хулианой, а Исабель шпионила за Диего. Порой ему удавалось застать девушку в коридоре и побыть несколько минут с ней наедине. Молодые люди встречались в столовой во время обеда, в музыкальном салоне, чтобы послушать арфу, в церкви на воскресной мессе, в театре, когда представляли Лопе де Вегу или обожаемые Томасом де Ромеу комедии Мольера. И в театре, и в церкви женщины сидели отдельно от мужчин, и Диего оставалось лишь разглядывать затылок своей возлюбленной, да и то издалека. Они прожили бок о бок долгие четыре года, и все это время Диего добивался благосклонности девушки с упрямством охотника, который преследует добычу, но все усилия были напрасны, пока страшная трагедия не склонила чашу весов в его пользу. Хулиана относилась к юноше так ровно, словно вовсе не замечала его ухаживаний, но влюбленный не оставлял надежд. Он убеждал себя в том, что девушка надевает маску равнодушия, чтобы скрыть свои истинные чувства. Диего где-то слышал, что у женщин так заведено. Бедняга, на него больно было смотреть. Лучше бы Хулиана возненавидела его; так уж причудливо устроено сердце влюбленного, что глубокую ненависть ему легче вынести, чем дружелюбие и сестринскую привязанность.

Семейство Ромеу проводило много времени в полузаброшенном имении в Санта-Фе. Это был большой старинный дом на вершине скалы, где много лет обитали дед и бабка покойной супруги Томаса де Ромеу со своими чадами и домочадцами. Из окон открывался чудесный вид. Прежде окрестные холмы покрывали чудесные виноградники, вино которых соперничало с лучшими французскими марками, но после войны ухаживать за деревцами стало некому, и теперь от них остались лишь сухие, корявые стволы. Дом наводнили знаменитые мыши из Санта-Фе, упитанные и вредные твари, которые в лихую годину не раз служили крестьянам пищей. С чесноком и пореем получалось вовсе не дурно. Обычно Томас за две недели до поездки отправлял в имение целый полк прислуги, чтобы они хорошенько убрали в доме: единственный способ хотя бы на время избавиться от грызунов. Впрочем, в последнее время семейство выбиралось за город все реже, слишком неспокойными стали дороги.

Людская злоба висела в воздухе, словно тяжелый дух, заставляя горло сжиматься от дурных предчувствий. Как большинство землевладельцев, Томас де Ромеу старался не покидать имения и даже перестал сам взимать плату со своих арендаторов, опасаясь расправы. Хулиана читала, играла на фортепиано и даже попыталась заняться благотворительностью, но не слишком преуспела на этом поприще. Нурия целыми днями ныла и жаловалась на погоду. Исабель боролась со скукой, рисуя пейзажи и портреты. Я не говорила вам, что она была неплохой художницей? Кажется, не говорила, непростительная забывчивость, тем более что это был единственный талант девушки. Он помог Исабель заслужить расположение крестьян, которого не смогла добиться ее сестра-благотворительница. Художница не только добивалась портретного сходства, но и ловко приукрашивала свои модели, добавляя им зубов, убавляя морщин и придавая чертам благородство, коим они редко обладали.

Впрочем, настало время вернуться в Барселону, где дни Диего протекали среди занятий, собраний Общества справедливости, студенческих вечеринок и романтических приключений, которые он сам в шутку именовал «рыцарскими подвигами». Хулиана вела обычную для барышень того времени праздную жизнь. Нурия, словно верная тень, сопровождала свою подопечную повсюду, даже на исповедь. И, само собой, ни за что не оставила бы ее наедине с мужчиной моложе шестидесяти лет. На балы Хулиана ездила вместе с отцом, изредка их сопровождал Диего, которого представляли как «кузена из Индий». Несмотря на толпу поклонников, девушка не выказывала ни малейшего желания выйти замуж. Томас всей душой желал устроить счастье своей чудесной дочки, но понятия не имел, где отыскать достойного зятя. Всего через пару лет ей должно было исполниться двадцать: критический возраст для заключения брака; а поскольку жениха у Хулианы все еще не было, надежды на замужество таяли с каждым днем. Диего и в этом находил повод для оптимизма, полагая, что рано или поздно остальные претенденты устанут ждать и гордячке придется выйти за него, чтобы не остаться старой девой. Своими надеждами он делился с Бернардо, который выслушивал признания друга с неизменным терпением.

К концу 1812 года Наполеон Бонапарт потерпел сокрушительное поражение в России. Император вторгся в этот необъятный край со своей Великой Армией, которая насчитывала более двухсот тысяч человек. Непобедимое войско, дисциплинированное и мощное, двигалось куда быстрее своих врагов, поскольку наступало налегке, не обремененное обозом, и кормилось грабежами. Но на пути вглубь России деревни пустели, их жители исчезали, крестьяне жгли урожай. Наполеон ступал по выжженной земле. Захватчики без боя взяли Москву, но город встретил их дымом пожаров и пулями одиноких смельчаков, которые прятались среди руин, не желая покоряться захватчикам. Покидая город, москвичи, по примеру отважных крестьян, подожгли свои дома. Никто не вышел навстречу Наполеону с ключами от города, ни один русский солдат не сдался врагу, лишь проститутки соглашались развлекать победителей, чтобы не умереть от голода. Наполеон остался один посреди пепелища. Целое лето прошло в ожидании непонятно чего. Когда он решил вернуться во Францию, начались дожди, а потом наступила морозная и снежная русская зима. Император даже представить себе не мог, какие испытания ждут его армию. К казачьим облавам и крестьянским засадам прибавились голод и лютый холод, с каким раньше не сталкивался ни один французский солдат. На обочинах позорного пути остались тысячи замерзших насмерть французов. Солдаты ели лошадей, сапоги, порой даже трупы своих товарищей. Лишь десять тысяч изможденных, отчаявшихся людей смогли вернуться на родину. Наблюдая гибель своей армии, Наполеон понимал, что звезда, освещавшая ему путь к славе, вот-вот закатится навсегда. Императору пришлось отозвать обратно свои войска, которые занимали к тому времени почти всю Европу. Две трети неприятельских сил ушли из Испании. Впервые после многих лет ожесточенной борьбы перед испанцами забрезжила надежда на победу, но долгожданное освобождение пришло лишь полтора года спустя.

В том же году, когда Наполеон во Франции зализывал раны, Эулалия де Кальис отправила своего племянника Рафаэля Монкаду на Антильские острова отыскать каналы для закупки какао. Сеньора собиралась поставлять миндальную пасту, глазированные орешки и ароматный сахар в лучшие кондитерские Старого и Нового Света. Она где-то слышала, что американцы обожают сладкое. Миссия племянника доньи Эулалии заключалась в том, чтобы наладить деловые связи и создать коммерческую сеть, которой предстояло соединить все крупные города от Вашингтона до Парижа. Лежащая в руинах Москва оставалась под вопросом, но Эулалия надеялась, что город вскоре поднимется из пепла и обретет прежний блеск. Одиннадцать месяцев Рафаэлю пришлось плавать по морям и трястись в седле, чтобы воплотить в жизнь мечту тетки о шоколадно-ароматическом братстве.

Накануне отъезда Рафаэль тайком от Эулалии встретился с Томасом де Ромеу. Тот не стал приглашать молодого человека домой, а принял его на нейтральной территории, в великолепном ресторане Философско-географического общества, членом которого он являлся с незапамятных времен. Преклонение Томаса де Ромеу перед Францией не распространялось на французскую кухню, и кулинарным изыскам, вроде язычков канареек, он предпочитал сытную каталонскую стряпню: escudella i earn d'olla[24], блюдо, способное поднять мертвых, говяжьи котлеты под названием эстофат и, конечно, непревзойденную монастырскую колбасу, толстую и как следует прокопченную. В отличие от Томаса, с довольным видом поглощавшего обильный ужин, Рафаэль был бледен и взволнован. К еде он почти не прикоснулся: слишком нервничал и к тому же опасался за свой желудок. Монкада подробно рассказал о себе отцу Хулианы, перечислив все свои титулы и не забыв упомянуть о средствах, которыми он располагал.

— Я весьма сожалею, сеньор де Ромеу, что нам пришлось познакомиться при столь прискорбных обстоятельствах, во время злосчастной дуэли с Диего де ла Вегой. Этот юноша весьма горяч, да и сам я, что скрывать, порой бываю вспыльчив. Мы повздорили, и дело дошло до поединка. К счастью, все обошлось без серьезных последствий. Надеюсь, печальные события не испортили вашего впечатления обо мне… — произнес кандидат в зятья.

— Никоим образом, сеньор. Дуэль — это способ защитить доброе имя. Честный поединок не делает благородных людей врагами, — любезно ответил кандидат в тести, отнюдь не позабывший всех обстоятельств дела.

Когда подали menjar blanc[25], такой сладкий, что челюсти склеивались, Монкада упомянул, что собирается просить руки Хулианы, как только вернется из путешествия. Томас уже давно наблюдал за настойчивым поклонником, но предпочитал не вмешиваться. Он не умел выражать свои чувства и потому не пытался сблизиться с дочерьми, предоставляя их воспитание Нурии. Томас видел, как малютка Хулиана делает первые робкие шаги по выстуженным коридорам каменного дома, теряет молочные зубки, подрастает, превращаясь из ребенка в угловатого подростка. Заметив, что девочка-подросток превратилась во взрослую девушку с детскими косичками, а платье стало тесно ей в груди, отец велел Нурии заказать для Хулианы подходящий гардероб, нанять учителя танцев и не спускать с нее глаз. У красавицы были и другие поклонники, кроме Рафаэля Монкады, и сеньор де Ромеу не знал, как поступить. Такая партия устроила бы любого отца, но Монкада был ему неприятен, к тому же в городе ходили упорные слухи о скверном нраве молодого человека. В те времена брак считали способом приобрести богатство и положение в обществе, а чувствам не придавали большого значения, но Томас смотрел на брак по-другому. Сам он женился по любви, познал истинное счастье и ни за что не пожелал бы другой супруги. Хулиана пошла в него, к тому же ее головка была забита бреднями из романов. Томас привык уважать волю своей дочери. Она скорее согласилась бы лишиться руки, чем выйти замуж без любви, и отец не хотел принуждать ее; он желал Хулиане счастья и сомневался, что она сумеет обрести его в браке с Монкадой. Разумеется, нужно было поговорить с ней самой, но Томас де Ромеу не знал, как подступиться к дочери, робея перед ее красотой и достоинствами. С далекой от совершенства Исабель он чувствовал себя куда увереннее. Дело не терпело отлагательств, и Томас в тот же вечер рассказал младшей дочери о предложении Монкады. Исабель пожала плечами, не поднимая глаз от белой скатерти, по которой сновала, вышивая затейливый узор, ее иголка, и заметила, что на Антильских островах свирепствует малярия, а потому нет смысла торопиться с принятием решения.

Диего не помнил себя от счастья. Отъезд опасного соперника повышал его собственные шансы. Однако девушка, ничуть не обеспокоенная отсутствием Монкады, не спешила привечать и Диего. Она по-прежнему обращалась к молодому человеку дружелюбно и слегка рассеянно, словно не понимала, что означают его таинственные знаки внимания. Стихи влюбленного не трогали сердце Хулианы, бесконечные «зубки-жемчуга», «очи-изумруды» и «коралловые уста» вызывали у нее смех. Чтобы почаще видеться с возлюбленной, Диего стал посещать уроки танцев и вскоре превратился в изящного и ловкого танцора. Он даже уговорил Нурию сплясать фанданго, но не сумел уговорить замолвить за него словечко перед своей воспитанницей: добрая старуха проявляла к нему не больше сострадания, чем Исабель. Чтобы завоевать расположение женщин, Диего научился разрубать свечи пополам одним взмахом клинка, так, чтобы верхняя часть встала на место, а пламя не дрогнуло. Еще он мог погасить свечу ударом хлыста. Усовершенствовав полученные от Галилео Темпесты навыки, молодой человек стал показывать карточные фокусы. Он жонглировал горящими факелами и мог без посторонней помощи вылезти из запертого на ключ сундука. Когда эти трюки наскучили даже ему самому, молодой человек попытался поразить воображение девушки рассказами о своих подвигах, о которых я не могу вам поведать, чтобы не нарушить слова, данного Бернардо и Мануэлю Эскаланте. Как-то раз, в минуту слабости, Диего даже намекнул на существование некоего тайного общества, куда принимают только избранных. Хулиана от души поздравила молодого человека, решив, что речь идет о сборище студентов, которые шатаются по улицам и распевают любовные песни. В поведении девушки не было ни презрения, ибо она ценила Диего чрезвычайно высоко, ни жестокосердия, ибо она отличалась добрым нравом, одна лишь мечтательная рассеянность. Хулиана ждала героя из романов, отважного и печального, который придет спасти ее из плена серых будней, и даже вообразить не могла, что этим героем окажется Диего де ла Вега. Или, тем паче, Рафаэль Монкада.

Между тем положение в Испании стремительно менялось. Никто не сомневался, что война вот-вот кончится. Эулалия заранее готовилась к этому событию, пока племянник устраивал ее дела за границей. Малярия не избавила Хулиану от притязаний Монкады, и он благополучно вернулся домой в ноябре 1813 года, еще богаче, чем прежде, благодаря процентам от продажи тетушкиных конфет. Молодой человек снискал огромный успех в лучших салонах Европы и Нового Света, был представлен самому Томасу Джефферсону и даже посоветовал ему выращивать какао в Виргинии. Едва успев стряхнуть дорожную пыль, Монкада поспешил к Томасу де Ромеу просить руки Хулианы. Он ждал слишком долго и не собирался опять мириться с отказом. Два часа спустя Томас уединился с дочерью в библиотеке, где имел обыкновение принимать самые важные решения, и, приободрив себя рюмкой коньяка, рассказал о предложении Монкады и своих сомнениях.

— Тебе пора замуж, дитя мое. Время не стоит на месте, — убеждал он. — Рафаэль Монкада — достойный кабальеро, а после смерти тетки он станет одним из первых богачей Каталонии. Я не привык судить о людях по толщине их кошельков, ты же знаешь, я просто хочу обеспечить твое будущее.

— Отец, для женщины несчастливый брак хуже смерти. Тут ничего не поделаешь. Как можно почитать мужа, если не любишь его и не доверяешь ему.

— Любовь и доверие приходят в браке, Хулиана.

— Не всегда, отец. Кроме того, не будем забывать о ваших нуждах и моем долге. Кто позаботится о вас, когда вы состаритесь. Исабель для этого не годится.

— Господь с тобой, Хулиана! Мне вовсе не нужно, чтобы вы заботились обо мне в старости. Я только хочу дождаться внуков и знать, что у моих дочурок хорошие мужья. Я не смогу спокойно умереть, если не позабочусь о вашем будущем.

— Я не думаю, что Рафаэль Монкада годится мне в мужья. Не могу представить, как останусь с ним наедине… — пробормотала девушка, жарко краснея.

— Как и любая другая девушка. Разве может молодая девица вообразить такое? — произнес Томас, смущенный не меньше, чем она.

Сеньор де Ромеу предпочел бы никогда не поднимать столь щекотливых тем в разговоре с дочерьми. В деле их просвещения он полагался на Нурию, которая понимала в подобных делах куда меньше своих подопечных. Откуда отцу было знать, что Хулиана уже успела почерпнуть необходимые сведения из любовных романов и разговоров с Аньес Дюшам.

— Дайте мне время, отец, мне нужно подумать, — взмолилась Хулиана.

В тот момент Томасу де Ромеу, как никогда, не хватало покойной супруги, которая смогла бы проявить в столь сложном деле присущие матерям мудрость и волю. Сам он смертельно устал от бесконечных промедлений и отговорок. Пришлось просить Рафаэля Монкаду о новой отсрочке, а тому ничего не оставалось, как только принять ее. Сеньор де Ромеу велел дочери хорошенько обдумать предложение молодого человека и предупредил, что, если она не даст ответа в течение двух недель, он даст согласие за нее, и точка. Впрочем, при этих словах у Томаса все же дрогнул голос. Долгая осада Монкады стала темой для сплетен и пересудов; завсегдатаи изысканных салонов и слуги на кухнях на все лады повторяли, что девица без роду и племени дерзнула отказать самому видному жениху Барселоны. Однако Томас де Ромеу так и продолжал бы тянуть время, несмотря на перспективу приобрести в лице Монкады опасного врага, если бы его планы не нарушило внезапное происшествие.

Наступила первая пятница месяца, и обе сеньориты де Ромеу в сопровождении Нурии, как всегда, отправились раздать нищим милостыню. В то время в городе обитали тысяча шестьсот попрошаек и тысячи обездоленных, количество которых никто не потрудился подсчитать. Вот уже пять лет, в определенный день и час, Хулиана под надежной защитой дуэньи посещала ночлежки. Чтобы не привлекать к себе внимания и не выставлять напоказ своего богатства, женщины обходили бедные кварталы пешком, с головы до ног закутанные в мантильи и темные плащи; Жорди ждал их в коляске на ближайшей площади и боролся со скукой, прихлебывая из фляжки. Обычно на благотворительность уходил весь вечер, поскольку госпожа и дуэнья не только оделяли нищих, но и навещали монахинь в богадельне. В том году их стала сопровождать Исабель, которая достигла пятнадцатилетия и вполне могла приносить пользу, вместо того чтобы терять время, шпионя за Диего, и, как говаривала Нурия, вести неравную борьбу с собственным отражением в зеркале. Благотворительницам приходилось идти по узеньким улочкам, на которые даж:е кошки не осмеливались высунуться, опасаясь пойти на ужин беднякам вместо крольчатины. В таких экспедициях Хулиана проявляла истинный героизм, а Исабель переносила их с большим трудом, и не только из отвращения к язвам и фурункулам, лохмотьям и костылям, беззубым ртам, провалившимся от сифилиса носам и всякому сброду, за которым ее сестра ухаживала со стойкостью настоящего миссионера, но и оттого, что считала подобную благотворительность обыкновенным фарсом. Что значили несколько дуро[26] из кошелька Хулианы против бесконечной нищеты, царящей вокруг. «Все-таки лучше, чем ничего», — неизменно отвечала на это сестра.

С начала похода прошло всего полчаса, и дамы успели только посетить сиротский приют, когда у них на пути появились трое молодчиков отвратительного вида. Бандиты надвинули шляпы на самые брови и закрыли лица платками. Их вожак был в плаще и капюшоне, несмотря на строжайший запрет появляться на улице в таком виде. Тянулся самый ленивый час сиесты, и на городских улицах почти не было прохожих. Проулок с обеих сторон окружали крепкие каменные стены церкви и монастыря, в которых не было ни одной двери, чтобы постучаться в поисках спасения. Перепуганная Нурия начала было вопить, но жестокая пощечина одного из бандитов сбила ее с ног и заставила замолчать. Хулиана попыталась спрятать под полами накидки кошелек с деньгами для раздачи нищим, а Исабель озиралась по сторонам, соображая, кого бы позвать на помощь. Один из негодяев вырвал из рук Хулианы кошелек, а другой протянул было руку, чтобы сорвать с девушки жемчужные серьги, но раздавшийся внезапно стук копыт заставил бандитов остановиться. Исабель что было сил закричала, и через несколько мгновений в проулке чудесным образом появился не кто иной, как Рафаэль Монкада. В большом и многолюдном городе такое совпадение было настоящим чудом. В один миг оценив ситуацию, Монкада проворно выхватил шпагу и атаковал грабителей. Двое негодяев попытались достать кривые ножи, но бравый вид и ловкие выпады противника поколебали их решимость. Монкада был прекрасен и грозен верхом на красавце скакуне, в блестящих черных сапогах с серебряными шпорами, белых гетрах, которые ладно обтягивали его ноги, и темно-зеленой бархатной куртке, отороченной каракулем; круглая рукоять его длинного стального клинка сверкала золотом. С высоты седла молодой человек легко мог бы расправиться с обоими противниками, но ему доставляло удовольствие играть с ними, как кошка с мышью. С жуткой усмешкой на губах и сверкающим клинком в руке он походил на центральную фигуру батального полотна. Захваченный схваткой конь поднялся на дыбы, яростно перебирая в воздухе передними ногами, и едва не сбросил седока, но тот удержался, пришпорив лошадь. Все это напоминало странный, дикий танец. Конь отчаянно ржал, стараясь уклониться от ножей, Монкада, одной рукой придерживая поводья, другой оборонялся от разбойников, а те пытались поразить противника издалека, не решаясь приблизиться к нему. Исабель продолжала кричать, Нурия присоединилась к ней, и вскоре в проулке стали собираться зеваки, однако тусклый блеск клинков заставлял их держаться на расстоянии. Какой-то мальчишка побежал за альгвасилами[27], но не было никакой надежды, что он вовремя вернется с подмогой. Исабель, воспользовавшись моментом, выхватила у разбойника украденный кошелек и потянула сестру и дуэнью за руки, чтобы убежать вместе с ними, но те не двигались с места. Схватка продолжалась всего несколько минут, которые показались зрителям бесконечно долгими, и, когда Рафаэль Монкада обезоружил одного молодчика, разбойники поняли, что надо уносить ноги. Монкада хотел было пуститься в погоню, но, увидев, в каком смятении находятся дамы, спешился и подошел к ним. На его бедре по белой ткани панталон разливалось алое пятно. Хулиана бросилась в объятия молодого кабальеро, дрожа, словно заяц.

— Вы ранены! — воскликнула она, заметив кровь.

— Всего лишь царапина, — ответил ее спаситель.

Пережитый страх подействовал на Хулиану слишком сильно. Взор девушки помутился, колени подогнулись, и она непременно упала бы, если бы ее не подхватили сильные руки Монкады. Исабель с нервным смешком заметила, что в такой момент как раз не хватало девичьего обморока. Монкада не обратил внимания на ее сарказм, крепче прижал к себе Хулиану и твердо, лишь слегка прихрамывая, направился к площади. Исабель и Нурия двинулись за своим защитником, ведя в поводу его коня, за ними следовала толпа зевак, каждый из которых считал своим долгом выразить храбрецу свое восхищение. При виде такой процессии Жорди соскочил с облучка и помог Монкаде уложить Хулиану в коляску. Любопытные проводили экипаж аплодисментами. На улицах Барселоны не часто совершались подвиги, достойные Дон Кихота; случай в проулке еще не один день давал пищу для пересудов. Спустя двадцать минут Жорди вкатил коляску во двор дома де Ромеу, Монкада ехал следом. Хулиана рыдала, Нурия пересчитывала оставшиеся после оплеухи зубы, а Исабель яростно сверкала глазами, прижимая к груди кошелек.

Томас де Ромеу был не из тех, кого легко поразить громкими титулами, ибо он знал, что происхождение не делает человека благородным, или размером состояния — он был бескорыстен, — однако отец растрогался до слез, узнав, что кабальеро, претерпевший столько мук из-за его дочери, рискуя жизнью, спас ее от страшной опасности. Хоть Томас и называл себя атеистом, в душе он согласился с Нурией, что само божественное провидение привело Рафаэля Монкаду на помощь его дочерям. Хозяин дома умолял героя дождаться, пока Жорди приведет врача, но Монкада не стал задерживаться. Его рана была неопасна. Стойкость, с которой молодой человек переносил боль, восхищала не меньше, чем храбрость в минуту опасности. Одна Исабель не спешила благодарить своего спасителя. Вместо того чтобы присоединиться к восторженному хору, она отпустила несколько весьма рискованных колкостей, которые глубоко возмутили остальных. Отец велел девушке отправляться в свою комнату и не показывать носа, пока она не извинится за грубость.

Диего стоило огромных усилий спокойно выслушать рассказ Хулианы о своем чудесном спасении. Прежде девушка ни разу не подвергалась серьезной опасности, и теперь Рафаэль Монкада немедленно вырос в ее глазах, вмиг обретя все возможные добродетели: оказалось, что он не только храбр, но и красив, что у него изящные руки и великолепная копна волос. Красивые волосы — залог успеха в нашем мире. Хулиане даже показалось, что Монкада похож на самого знаменитого в Испании тореро, длинноногого уроженца Кордовы с огненным взглядом. В общем, девушка решила, что ее верный поклонник не так уж плох. Однако от тяжких испытаний у Хулианы начался жар, и она очень рано отправилась в постель. Врач, посетивший ее в этот вечер, заодно выписал примочки из арники для Нурии, лицо которой раздулось, словно тыква.

Убедившись, что красавицы не будет за ужином, Диего тоже отправился в свои покои, где его поджидал Бернардо. Правила приличия запрещали девушкам заходить на половину дома, в которой располагались мужские спальни, исключение было сделано, лишь когда Диего ранили на дуэли, но Исабель не привыкла подчиняться правилам, как, впрочем, и в точности исполнять отцовскую волю. В тот вечер она нарушила приказ отца не высовываться из своей комнаты и, по обыкновению, пробралась на мужскую половину дома.

— Разве я не просил тебя стучать? В один прекрасный день ты застанешь меня голым, — возмутился Диего.

— Не думаю, что это зрелище произведет на меня сильное впечатление, — огрызнулась девушка.

Исабель уселась на кровать Диего с лукавым видом человека, который знает кое-что важное, но ни за что не расскажет, если только его хорошенько не попросят, однако Диего нисколько не интересовался ее персоной, да и Бернардо продолжал рассеянно вязать узелки на тонкой бечевке. Некоторое время все хранили молчание, но в конце концов девушка не выдержала и в выражениях, которых старалась не произносить в присутствии Нурии, заявила, что ее сестричка редкостная дура, если она до сих пор не заподозрила Монкаду. И добавила, что, по ее мнению, все это дело пахнет весьма скверно, поскольку одним из нападавших был не кто иной, как Родольфо, силач из цирка. Диего уставился на девушку, разинув рот, а Бернардо уронил свою бечевку.

— Ты уверена? Разве раньше ты не говорила, что эти мерзавцы были в масках? — упрекнул Диего.

— Да, а этот еще и в плащ закутался, но слишком уж он здоровый, к тому же я рассмотрела его руки, когда выхватывала кошелек. Они все в татуировках.

— Это мог быть моряк. Мало ли у кого есть татуировки, Исабель, — возразил Диего.

— Татуировки были точь-в-точь как у цыгана из цирка, я совершенно уверена, так что лучше тебе меня послушать, — ответила девушка.

Продолжать спор не было смысла, и Диего с Бернардо немедленно начали действовать. Друзья давно знали, что Пелайо и его люди часто выполняют сомнительные поручения Монкады, но доказательств у них не было. О том, чтобы спросить у самого угрюмого и подозрительного цыгана, не могло быть и речи. Диего устроил настоящий допрос Амалии, но гадалка не стала откровенничать; а ведь прежде в минуты близости она не раз открывала ему семейные тайны. Поделиться с Томасом де Ромеу юноша не мог, у него не было доказательств, и к тому же пришлось бы рассказать о собственных делах с цыганами. И все же нужно было действовать. Как сказала Исабель, нельзя было допустить, чтобы негодяй заполучил девушку обманом.

На следующий день друзья уговорили Хулиану подняться с постели, собраться с силами и навестить гадалку Амалию. Верная своему долгу, Нурия пошла с ними, хотя ее физиономия выглядела еще хуже, чем прежде. Щека дуэньи стала лиловой, а заплывшие глаза придавали ей сходство с жабой. Разговор с цыганкой занял полчаса. Пока сестры с дуэньей ждали в коляске, Диего с неслыханной даже для него самого учтивостью умолял цыганку спасти Хулиану от горькой доли.

— Одно твое слово избавит невинную девушку от ужасного брака с бессердечным подлецом, которого она не любит. Скажи же правду, — патетически завершил он свою речь.

— Я не понимаю, о чем ты, — ответила цыганка.

— Ты все прекрасно понимаешь. Те молодчики были твоего племени. Одного из них зовут Родольфо. Должно быть, Монкада сам поставил этот спектакль, чтобы предстать героем перед дочерьми де Ромеу. Все было подстроено, ведь так? — настаивал Диего.

— Ты что, влюбился в нее? — лукаво поинтересовалась Амалия.

Застигнутый врасплох, Диего был вынужден признать, что так оно и есть. Цыганка взяла его руки, оглядела их с загадочной улыбкой, потом послюнявила палец и начертила на ладонях знаки креста.

— Что ты делаешь? Это какое-нибудь колдовство? — перепугался Диего.

— Это предсказание. Она никогда не будет твоей женой.

— Ты хочешь сказать, что Хулиана выйдет за Монкаду?

— Этого я не знаю. Я выполню твою просьбу, но ты не должен тешить себя бесплодными надеждами, ибо эта женщина не сможет уйти от своей судьбы, как ты не сможешь уйти от своей, и никакие слова не изменят того, что начертано в небесах.

Амалия скользнула в коляску, приветствовала кивком головы Исабель, которую видела пару раз, когда девушке случалось увязаться за Бернардо и Диего, и уселась напротив Хулианы. Нурия едва дышала от страха: она слышала, что цыгане ведут свой род от Каина и все как один промышляют воровством. Впрочем, Хулиана тут же велела сестре и дуэнье выйти из кареты. Оставшись наедине, женщины долго рассматривали друг друга. Амалия внимательно изучила Хулиану, отметив про себя ее правильное лицо, обрамленное черными кудрями, длинную шейку, маленькую шляпку и изящные туфельки из козлиной кожи. Хулиана в свою очередь с любопытством разглядывала гадалку: прежде ей не приходилось видеть цыган так близко. Влюбленная в Диего девушка сразу догадалась бы, что перед ней соперница, но Хулиана не задумывалась о подобных вещах. Ей нравился исходивший от гадалки запах дыма, ее скуластое лицо, пышные юбки, нежный звон золотого мониста. Цыганка показалась Хулиане настоящей красавицей. Подчиняясь внезапному импульсу, она сняла перчатки и нежно взяла гадалку за руки. «Спасибо, что согласились поговорить со мной», — просто сказала девушка. Обезоруженная ее порывом, Амалия решила пренебречь главным законом своего народа: ни в коем случае не доверять гадже, особенно если это может навредить всему племени. Она коротко поведала о темных делах Монкады, рассказала, что нападение было подстроено, что на самом деле Хулиане и ее сестре ничего не угрожало, и добавила, что кровь из раны Монкады на самом деле была куриной. Цыганка объяснила, что ее соплеменники порой выполняли поручения кабальеро, но старались не связываться с настоящими злодействами, вроде нападения на графа Орлова, потому что обычаи племени требовали избегать насилия. «Мы не преступники!» — заявила Амалия и поклялась, что цыгане сожалеют об участи русского и о причиненных Нурии побоях. Чтобы окончательно завоевать доверие девушки, гадалка добавила, что серенады под ее окном пел Пелайо, а вовсе не Монкада, которому медведь на ухо наступил. Хулиана внимательно выслушала признания цыганки. Женщины сердечно простились, и Амалия ушла; оставшись одна, Хулиана разрыдалась.

В тот же вечер Томас де Ромеу принял в своем доме Рафаэля Монкаду, который уже оправился от потери крови и, как говорилось в его кратком послании, мечтал лично выразить свое почтение Хулиане. Утром лакей доставил букет для Хулианы и коробку миндальной халвы для Исабель — скромные, но изящные знаки внимания, по достоинству оцененные Томасом. Монкада, как всегда элегантный, опирался на трость. Томас принял гостя в главном зале, где по такому случаю навели блеск, предложил ему хереса и в сотый раз поблагодарил его за спасение дочерей. Тотчас же послали за девушками. Хулиана, одетая скромно, будто монашка, была спокойна и решительна. Исабель, с горящими глазами и насмешливой ухмылкой на губах, держала сестру под руку так крепко, словно боялась, что та убежит. Рафаэль Монкада заметил бледность Хулианы и решил, что это от волнения.

— Что ж, учитывая, сколько вам пришлось вынести… — начал он, но тут девушка перебила его и дрожащим голосом, но с железной решимостью заявила, что скорее умрет, чем станет его женой.

Получив от Хулианы окончательный отказ, Рафаэль Монкада с трудом сдержал ярость и заставил себя учтиво проститься с семьей де Ромеу. Прожив на свете двадцать семь лет, он сталкивался порой с незначительными препятствиями, но еще ни разу не проигрывал. Признавать себя побежденным Монкада не собирался, ибо не все еще было потеряно, в его распоряжении оставались испытанные средства: положение в обществе, деньги и связи. Молодой человек подавил желание расспросить Хулиану о причинах отказа, он понимал, что выбрал неверную стратегию. Девушка явно что-то заподозрила, и Рафаэль не стал подвергать себя риску разоблачения. Что ж, рассказать Хулиане правду о нападении в проулке мог только один человек: Пелайо. Монкада не думал, что цыган осмелился бы предать его, ничего не выиграв от этого предательства, скорее он проболтался по неосторожности. В этом городе никому не удавалось долго хранить секреты; слуги распространяли информацию куда быстрее, чем французские шпионские сети. Довольно было одного беспечно оброненного слова, чтобы слухи дошли до Хулианы. Монкада предпочитал нанимать цыган, поскольку они были кочевниками, не задерживались долго на одном месте, не общались с иноплеменниками, почти не имели в Барселоне друзей и знакомых и потому могли сохранить тайну. Потеряв связь с Пелайо во время путешествия, Монкада вздохнул с облегчением. От этого народа ему становилось не по себе. Рафаэль собирался начать жизнь с чистого листа, позабыть о прошлых грехах и навсегда порвать с темным миром злодейства и корысти, но не прошло и нескольких дней, как он понял, что заблуждался. Когда Хулиана попросила еще две недели, чтобы обдумать предложение руки и сердца, Монкада впал в отчаяние, прежде не свойственное ему, человеку, привыкшему справляться с демонами в собственной душе. Он несколько раз писал Хулиане из-за моря, но она оставила его письма без ответа. Монкада принял ее молчание за проявление робости, вполне естественной для девушки, которая оставалась незамужней, когда многие ее сверстницы уже успели стать матерями. Рафаэль считал подобное целомудрие несомненным достоинством: ведь именно из таких девиц получались послушные жены. Однако промедление девушки поколебало уверенность Монкады, и он решил поторопить события. Пришлось бы кстати романтическое приключение, совсем как в обожаемых Хулианой романах, однако ждать, когда подвернется подходящий случай, Рафаэль не собирался. Ему предстояло совершить подвиг, не причинив никому вреда, — например, спасти от грабителей даму, которой совершенно случайно может оказаться Хулиана. Разумеется, молодой человек не счел нужным делиться такими соображениями с Пелайо, он просто отдал цыгану распоряжение, а тот превосходно с ним справился. Сцена в проулке оказалась короче, чем было задумано, потому что актеры разбежались, как только взяли в толк, что Монкада орудует шпагой по-настоящему. Это обстоятельство не позволило благородному кабальеро предстать во всем блеске, и потому, когда Пелайо пришел за своим вознаграждением, Монкада сильно урезал его жалованье. Поторговавшись, Пелайо уступил, но у Рафаэля все же остался неприятный осадок; этот человек знал слишком много и при случае мог выдать его. Разумеется, никто не придал бы особого значения свидетельству цыгана. И все же с Пелайо стоило разобраться, а заодно и со всем его племенем.

Бернардо отлично знал разрушительную силу сплетен, которых так боялись люди круга Монкады. Умение хранить чужие тайны, вид благородного туземца и готовность прийти на помощь сделали его желанным гостем на рынке и в порту, в ремесленных кварталах, среди кучеров, лакеев и служанок в богатых домах. В удивительной памяти Бернардо дожидались своего часа самые разные сведения, разложенные по ячейкам, как в гигантском архиве. С Жоанетом, одним из лакеев Монкады, Бернардо познакомился во дворе дома Эулалии де Кальис в ту ночь, когда Рафаэль хотел избить его своей тростью. Однако в архив индейца эта ночь попала вовсе не из-за трепки, которую задал ему кабальеро, а из-за нападения на графа Орлова. Бернардо старался поддерживать знакомство с Жоанетом, чтобы не упускать из вида Монкаду. Слуга не отличался сообразительностью и терпеть не мог дикарей, но для Бернардо делал исключение, поскольку тот умел слушать и к тому же был крещен.

Когда Амалия рассказала о делишках Монкады с цыганами, Бернардо решил разузнать о них побольше. Он нанес визит Жоанету, прихватив в подарок бутылку лучшего коньяка из погреба де Ромеу, добыть который помогла Исабель, уверенная, что отец приберег бутылку для сугубо благотворительных целей. Слуга тотчас же отдал должное коньяку и принялся рассказывать последние новости: он только что собственноручно отнес командующему гарнизоном донос от своего хозяина, обвинявшего цыган в контрабанде и заговоре против властей.

— Цыгане прокляты от века за то, что выковали гвозди для распятия Христа. Все как один заслуживают костра, вот что я скажу, — заключил Жоанет.

Бернардо знал, где искать Диего де ла Вегу в такой час. Ни минуты не колеблясь, он отправился на пустырь за городскими стенами, где расположились цыганские шатры и повозки. За три года табор превратился в настоящий городок с тряпочными стенами. Амалия больше не принимала у себя Диего, боясь прогневать судьбу. Гадалка спаслась из лап французов, которые собирались ее казнить, а значит, ее муж Рамон продолжал с того света защищать жену. Она опасалась вызвать его гнев, разделив ложе с чужаком. Кроме того, теперь, когда Амалия знала о любви Диего к Хулиане, получалось, что они оба становились изменниками: он изменял любимой девушке, а она предавала память покойного мужа. Несмотря на это, Диего снова отправился в табор, чтобы помочь своим друзьям поставить палатку для циркового представления, которое, вопреки обыкновению, должно было состояться не на площади, а прямо в поле, за городской стеной. Спектакль начинался в четыре пополудни, так что в распоряжении цыган оставалось всего несколько часов. Диего помогал натягивать канаты для полотняных стен шатра, распевая песню о Пресвятой Деве морей, которой научился у матросов. Почувствовав приближение Бернардо, он бросил канаты и бросился ему навстречу. Еще не успев разглядеть мрачное лицо своего брата, Диего понял, что случилась беда. Услышав скверные новости, которые Бернардо узнал от Жоанета, юноша перестал улыбаться и поспешил собрать цыган.

— Если все это правда, вы в страшной опасности. Удивительно, как вас до сих пор не арестовали, — заявил он.

— Они как пить дать заявятся во время представления, когда все мы будем в сборе и придут зрители. Французам нужно запугать народ, а кто лучше нас подходит для публичной расправы, — ответил Родольфо.

Цыгане созвали детей, согнали в круг лошадей, с удивительной быстротой, выработанной за годы кочевой жизни, собрали свои пожитки, взвалили их на конские спины, и вскоре табор уже уходил прочь по горной дороге. Перед расставанием Диего попросил их прислать кого-нибудь на следующий день в старый собор. «Я вам кое-что передам», — добавил он и пообещал задержать солдат, чтобы табор смог уйти подалыие. Цыган ожидали трудные времена. Пришлось оставить лагерь, бросить осиротевший цирковой шатер, кибитки и пустые палатки у успевших погаснуть костров, глиняную утварь, одежду и соломенные тюфяки. Тем временем Диего и Бернардо носились по окрестным улицам в шутовских колпаках и били в барабаны, созывая публику в цирк. Вскоре под полотняным шатром собралось достаточно зрителей. Под стенами шатра уже раздавался нетерпеливый свист, когда на арену, жонглируя горящими факелами, выбежал Диего в костюме Зорро, в маске и с накладными усами. Публика, не слишком вдохновленная его выступлением, разразилась оскорбительными выкриками. Передав факелы Бернардо, Диего объявил, что ему требуется доброволец для смертельного номера. От толпы отделился сильный, коренастый моряк и, повинуясь распоряжению молодого человека, встал в пяти шагах от него с зажженной сигарой во рту. Дважды щелкнул кнутом о землю, прежде чем нанести стремительный удар. Услышав свист бича у самого подбородка, моряк побагровел от ярости, но, когда в воздухе закружилось облачко табачной пыли, он от души расхохотался, а за ним и вся публика. Кое-кто припомнил облетевшую город историю о некоем Зорро, одетом в черное и в черной маске, который осмелился поднять с постели самого Шевалье, чтобы спасти каких-то заложников. Зорро… Зорро?.. Какой еще Зорро?.. При чем здесь лисица? Через мгновение все уже повторяли это имя вслух, и чья-то рука указала на Диего, который, отвесив церемонный поклон, стремительно взлетел по канату на трапецию. В тот же миг Бернардо подал ему знак: снаружи послышался конский топот. Диего ждал гостей. Сделав кульбит на трапеции, он повис вниз головой на перекладине над рядами зрителей.

Через несколько минут в шатре появились вооруженные штыками французские солдаты и нервный офицер, который непрестанно выкрикивал угрозы. В шатре началась паника, зрители кинулись к выходу, и Диего использовал этот момент, чтобы съехать по канату вниз. Грянули выстрелы, и в шатре воцарился хаос; зрители рвались наружу, расталкивая солдат. Диего ловко, словно ласка, увернулся от преследователей и с помощью Бернардо обрезал канаты, на которых держался шатер. Полотняные стены рухнули вниз, накрыв солдат заодно с публикой. Суматоха позволила друзьям выиграть время, чтобы вскочить на лошадей и пуститься галопом в сторону дома Томаса де Ромеу. На скаку Диего сбросил плащ, шляпу и маску и сорвал приклеенные усы. По его расчетам, французам должно было потребоваться немало времени, чтобы освободиться, догадаться об исчезновении цыган и пуститься в погоню. Диего заметил, что на следующий день имя Зорро станет повторять весь город. Бернардо бросил на друга укоризненный взгляд, обернувшись в седле: подобное тщеславие могло обойтись слишком дорого, ведь французы наверняка постарались бы разыскать таинственного героя. Никем не замеченные, молодые люди добрались до дома, вошли через черный ход и вскоре уже пили шоколад с бисквитами в компании Исабель и Хулианы. А лагерь цыган пылал. Солдаты подожгли солому, и через минуту полотняные шатры охватило пламя.

На следующий день Диего занял место на скамье собора. Слухи о новом появлении Зорро распространились по всей Барселоне и уже успели достичь его собственных ушей. За один день таинственный герой сумел завоевать сердца целого города. Тут и там на стенах появилась буква Z, начертанная мальчишками, которые стремились подражать Зорро. «Это как раз то, что нам нужно, Бернардо, целая стая лисиц, которая оставит охотников в дураках», — заметил Диего, услышав об этом. В полдень церковь была еще пуста, если не считать пары служек, менявших цветы на главном алтаре. В соборе царили безмолвие и холодный полумрак мавзолея, сюда не проникали ни безжалостные лучи солнца, ни городской шум. Диего ждал в окружении статуй святых, вдыхая неповторимый терпкий запах ладана, пропитавший камни собора. По стенам плавали бледные отражения старинных цветных витражей, наполняя церковь тусклым неземным светом. Царивший вокруг покой напомнил Диего о матери. Юноша совсем ничего о ней не знал, она словно исчезла без следа. Он удивлялся, что ни отец, ни падре Мендоса ни разу не упомянули о матери в своих письмах и что сама она до сих пор не написала ему ни строчки, но не слишком тревожился. Диего верил, что, если с матерью случится беда, он ощутит это всем своим существом. Спустя час, когда молодой человек решил, что свидание не состоится, и уже собирался уходить, перед ним, словно призрак, возникла хрупкая фигурка Амалии. Любовники приветствовали друг друга одним взглядом, без объятий и поцелуев.

— Что же теперь с вами будет? — прошептал Диего.

— Мы скроемся, пока все не успокоится и о нас не позабудут, — ответила цыганка.

— Ваш лагерь сожгли, там ничего не осталось.

— Тоже мне новость, Диего. Рома привыкли терять все, много раз теряли и не раз еще потеряют.

— Мы увидимся снова, Амалия?

— Не знаю, я не захватила свой стеклянный шар. — Женщина улыбнулась и пожала плечами.

Диего отдал ей все, что сумел собрать за столь короткий срок: деньги, присланные отцом, и пожертвования сестер де Ромеу, которые немедленно предложили свою помощь, едва узнали о постигшем цыган несчастье. Вместе с деньгами Диего передал Амалии маленький сверток.

— Хулиана просила отдать это тебе на память, — сказал Диего.

Амалия развязала сверток и достала прелестную жемчужную диадему, самое дорогое украшение Хулианы, которое она надевала всего несколько раз.

— За что? — спросила пораженная женщина.

— Должно быть, за то, что ты спасла ее от брака с Монкадой.

— Это как посмотреть. Быть может, ей на роду написано выйти за него, что бы ни случилось…

— Никогда! Теперь Хулиана знает, какой он мерзавец, — перебил Диего.

— Человеческое сердце капризно, — ответила гадалка. Она спрятала подарок в складки своей необъятной юбки, помахала Диего на прощание и растворилась в ледяном полумраке собора. Несколько мгновений спустя гадалка уже летела по кривым улочкам квартала по направлению к Рамблас.

Вскоре после бегства цыган, незадолго до Рождества, пришло письмо от падре Мендосы. Старый священник писал каждые полгода, чтобы сообщить новости о семье и о своей миссии. В письмах он, помимо прочего, сообщал, что на побережье вернулись дельфины, что вино в атом году не удалось, что солдаты схватили Белую Сову, которая набросилась на них с кулаками, заступившись за какого-то индейца, но после вмешательства Алехандро де ла Веги ее отпустили. С тех пор целительница больше не появлялась в их краях. Причудливый и энергичный стиль этих посланий воздействовал на Диего куда сильнее, чем письма Алехандро де ла Веги, переполненные проповедями и благочестивыми советами. Разговаривать с сыном по-другому Алехандро, судя по всему, не умел. Однако на этот раз краткое послание падре Мендосы было запечатано сургучом и адресовано не Диего, а Бернардо. Индеец разбил печать ножом и отошел к окну, чтобы прочесть письмо. Диего, наблюдавший за своим другом с небольшого расстояния, видел, как менялось лицо Бернардо, пока его глаза бежали по строчкам, написанным рукой миссионера. Индеец прочел письмо дважды и передал своему брату.

Вчера, второго августа тысяча восемьсот тринадцатого года, в нашу миссию пришла молодая индианка из племени Белой Совы. С ней ребенок, не старше двух лет от роду, которого она называет просто Дитя. Я предложил женщине крестить младенца и объяснил, что в противном случае душа невинного существа подвергнется большой опасности, ибо, если Господь захочет забрать ребенка, он не сможет попасть в рай и будет низвергнут в лимб. Индианка отказалась. Она сказала, что ждет возвращения отца своего сына, чтобы тот выбрал ему имя. Женщина не стала слушать проповедь и не пожелала остаться в миссии, чтобы приобщиться к цивилизованной жизни. Она твердила: когда вернется отец ребенка, он и примет решение. Я не настаивал, ибо научился терпимо относиться к тому, что индейцы приходят и уходят по собственной воле, ведь иначе их приобщение к Истинной Вере было бы неискренним. Женщину зовут Ночная Молния. Да благословит тебя Господь и да направит каждый твой шаг.

Твой отец во Христе падре Мендоса.

Диего вернул письмо Бернардо, и оба долго молчали, глядя, как за окном угасает день. В такие моменты лицо Бернардо, необыкновенно выразительное во время дружеской беседы, становилось неподвижным, как у гранитной статуи. Чтобы избежать объяснений, он поспешил прибегнуть к спасительной флейте и принялся наигрывать какой-то печальный мотив. Диего ни о чем не спрашивал, он чувствовал, как сильно бьется сердце его брата, словно оно стучало в его собственной груди. Настало время разлуки. Бернардо больше не мог вести беззаботную жизнь, долг звал его обратно в Калифорнию, к своему народу. Молодой индеец не был счастлив вдали от родины. С тех пор как братская верность привела Бернардо в каменный город с холодными зимами, в душе его кровоточила незаживающая рана. Безграничная любовь к Ночной Молнии звала юношу назад, и теперь он ни на минуту не сомневался, что этот малыш — его ребенок. Диего с болью в сердце принял безмолвные объяснения своего друга и обратился к нему дрожащим от волнения голосом:

— Тебе придется ехать одному, брат, ведь я закончу Гуманитарный колледж только через несколько месяцев, и мне еще нужно уговорить Хулиану выйти за меня и попросить благословения у дона Томаса, когда забудется история с негодяем Монкадой. Прости меня, друг мой, я эгоист, опять болтаю о своих фантазиях, вместо того чтобы поговорить о тебе. Все это время я вел себя как неразумный младенец, а ты тосковал по Ночной Молнии и даже не знал, что она подарила тебе сына. Как же ты смог все это вынести? Брат, я не хочу, чтобы ты уезжал, но твое место в Калифорнии. Теперь я понимаю, что вы с отцом имели в виду, когда говорили, что у нас разные пути, что я унаследовал титул и состояние, а ты нет. Это несправедливо, ведь мы братья. В один прекрасный день я стану хозяином гасиенды де ла Вега и смогу отдать тебе твою долю, а пока напишу отцу, пусть он даст вам с Ночной Молнией денег и поможет устроиться, чтобы вам не пришлось жить в миссии. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы твоя семья ни в чем не нуждалась. Ну вот, я расплакался, как младенец, кажется, я уже скучаю по тебе. Что я буду делать без тебя? Если бы ты знал, как мне будет не хватать твоей силы и мудрости, Бернардо.

Молодые люди сердечно обнялись и тут же с вымученным смехом разжали объятия, вспомнив, что решили не давать воли чувствам. Их юность заканчивалась.

Как ни хотелось Бернардо, он не смог отправиться в путь немедленно. Ему пришлось ждать до января, когда в Америку отправлялся торговый фрегат. Денег у юноши почти не было, но его согласились взять в команду матросом. В прощальном письме Бернардо попросил друга пореже надевать маску Зорро, чтобы избежать разоблачения и чтобы вымышленный персонаж не взял над ним верх. «Не забывай, что ты Диего де ла Вега, человек из крови и плоти, а Зорро существует только в твоем воображении », — говорилось в письме. Прощание с Исабель, которую Бернардо полюбил как родную сестру, вышло очень горьким, индейцу казалось, что они больше не увидятся, хотя девушка сто раз пообещала ему приехать в Калифорнию, как только позволит отец.

— Мы обязательно увидимся, Бернардо, даже если Диего не женится на Хулиане. Земля круглая, стоит только ей повернуть, и я окажусь в твоих краях, — заверила Исабель, шмыгая носом и смахивая слезы.

1814 год принес испанцам новые надежды. Поражения в Европе и волнения внутри Франции ослабили Наполеона. По Валенсайскому договору испанская корона перешла к Фердинанду VII, который тотчас же начал собираться на родину. В январе Шевалье приказал своему мажордому собирать вещи, что оказалось не так-то просто исполнить, поскольку барселонская резиденция Дюшамов была обставлена с королевской роскошью. Шевалье подозревал, что Наполеону осталось недолго царствовать, а значит, его собственные дела были совсем плохи, ибо верность опальному императору показалось бы на редкость плохой рекомендацией любому, кто ни пришел бы ему на смену. Чтобы не расстраивать дочь, Дюшам не стал делиться с ней своими опасениями, сказав только, что они наконец возвращаются в Париж. Аньес в восторге бросилась ему на шею. Ей давно надоел хмурый народ, немые колокольни, пустеющие по вечерам улицы, а больше всего — камни и проклятия, которые летели вслед их карете. Аньес ненавидела войну, лишения, каталонскую скупость и вообще Испанию. Не медля ни минуты, девушка с головой бросилась в лихорадочные сборы. В гостях у Хулианы она без устали расписывала парижские моды и развлечения. «Ты непременно должна навестить меня летом в Париже. Наконец-то мы с папой сможем вести жизнь, которая подобает людям нашего круга. Мы поселимся рядом с Лувром». Заодно Аньес пригласила в гости и Диего, который, по ее мнению, не мог вернуться в Калифорнию, не увидев Парижа. Ведь без этого города не было бы ни моды, ни искусства, ни современных идей, и даже американской революции не случилось бы, не будь Франции. Как, разве Калифорния до сих пор испанская колония? Что ж! Надо ее освободить. В Париже Диего непременно излечится от своих кривляний и станет великим полководцем, как тот, из Южной Америки, которого называют Освободителем. Симон Боливар, или как его там.

В это время в библиотеке шевалье Дюшам в последний раз пил коньяк с Томасом де Ромеу, единственным другом, которого он приобрел за годы, проведенные в этом негостеприимном городе. Шевалье рассуждал о политике и настойчиво советовал Томасу воспользоваться моментом, чтобы отправиться с дочерьми в заграничное путешествие. Девочки как раз в таком возрасте, когда пора посетить Флоренцию и Венецию — любой культурный человек просто обязан побывать в этих городах. Томас ответил, что подумает об этом. Идея не так уж плоха, возможно, они отправятся в путешествие летом.

— Император дал согласие на возвращение Фердинанда Седьмого в Испанию. Это может произойти в любой момент. Лучше бы вам куда-нибудь уехать, — заметил Шевалье.

— Отчего же, ваша светлость? Вы знаете, я искренний союзник Франции, но мне все же хотелось бы верить, что Желанный покончит с семилетней герильей и возродит страну. Фердинанду Седьмому придется считаться с либеральной конституцией двенадцатого года, — возразил Томас де Ромеу.

— Надеюсь, что вы правы, так было бы лучше для Испании и для вас, друг мой, — отозвался француз.

Вскоре Шевалье и его дочь Аньес вернулись во Францию. На горном перевале путь их каравану пересек партизанский отряд, вероятно один из последних, оставшихся в Пиренеях. Нападавшие были прекрасно информированы и отлично знали, что этот элегантный путешественник не кто иной, как злой гений Цитадели, отправивший бессчетное количество людей на пытки и на эшафот. Возмездие не свершилось, поскольку Шевалье путешествовал под охраной отряда гвардейцев, державших наготове мушкеты. Первый залп оставил большинство испанцев валяться на земле в лужах крови, а сабли довершили дело. Остатки отряда рассеялись, бросив раненых, которых гвардейцы добили без всякой жалости. Шевалье, во время схватки остававшийся в карете, был скорее раздражен, чем напуган, и быстро позабыл бы о досадном происшествии, если бы шальная пуля не ранила Аньес. Она прошла по касательной, задев щеку и нос. Отвратительный шрам навсегда изменил жизнь молодой девушки. Аньес на долгие годы укрылась в фамильном поместье в Сен-Морисе. Вначале потеря красоты привела девушку в глубокое уныние, однако со временем она перестала плакать и стала читать, причем не только любовные романы, страсть к которым подружила ее с Хулианой де Ромеу. Одну за другой девушка прочла все книги из отцовской библиотеки и попросила еще. Долгими одинокими вечерами своей искалеченной роковой пулей молодости Аньес изучала философию, историю и политику. Позже она сама начала писать под мужским псевдонимом, и теперь, много лет спустя, ее произведения известны всему миру; впрочем, это совсем другая история. А нам пора вернуться в Испанию.

Несмотря на предостережения Бернардо, в том году Диего де ла Веге предстояло навсегда превратиться в Зорро. Французские войска покидали Испанию, кто-то морем, кто-то пешком, бежали, словно загнанные звери, спасаясь от града оскорблений и камней. В марте кончилось почетное французское изгнание Фердинанда VII. В апреле кортеж Желанного пересек границу и оказался в пределах Каталонии. Подходила к концу долгая война народа против захватчиков. Сначала всеобщее ликование не знало ни пределов, ни сословных границ. Все испанцы от идальго до крестьянина, включая просвещенных людей, вроде Томаса де Ромеу, горячо приветствовали возвращение короля и были готовы закрыть глаза на отвратительные пороки, которые были присущи ему в юности. Все надеялись, что в изгнании незадачливый принц повзрослел и исцелился от подозрительности, скупости и страсти к придворным интригам. Они ошибались. Фердинанд VII остался ничтожным человеком, привыкшим всюду видеть врагов и окружать себя льстецами.

Через месяц свергли Наполеона Бонапарта. Величайший монарх Европы дрогнул перед небывалым военным и политическим натиском. В завоеванных им странах не прекращались восстания, а союз России, Англии, Австрии и Пруссии сделал все, чтобы избавить мир от Бонапарта. Наполеона сослали на остров Эльба, в насмешку оставив ему титул императора. В первый же день он пытался покончить с собой, но безуспешно.

В Испании торжество по поводу возвращения Желанного вскоре сменилось насилием и произволом. Окружив себя самыми ярыми консерваторами из знати, армии, клира и чиновников, блистательный король незамедлительно отменил конституцию 1812 года и либеральные реформы, за несколько месяцев вернув страну в феодальные времена. Он возродил инквизицию, возобновил привилегии знати и развернул безжалостные гонения на диссидентов и оппозиционеров, офранцуженных либералов и старых соратников Жозефа Бонапарта. Регентов, министров и депутатов брали под стражу, двенадцать тысяч семей бежали за границу, репрессии приняли такой масштаб, что никто не мог чувствовать себя в безопасности: хватало ничтожного подозрения или смехотворного обвинения, чтобы человека бросили в тюрьму и казнили без суда.

Настал звездный час Эулалии де Кальис. Старуха слишком долго ждала возвращения короля и собственного величия. Разгулу плебеев и хаосу благородная дама предпочитала абсолютную монархию, даже если монарх был абсолютным ничтожеством. Ее девиз гласил: «Всяк сверчок знай свой шесток». Самой Эулалии, вне всякого сомнения, полагалось место на самом верху. В отличие от аристократов, которые растеряли в революционные годы свои состояния, не желая подражать плебеям, она безо всякого стеснения пользовалась приемами купцов, чтобы приумножить свое богатство. Эулалия открыла у себя настоящий талант к предпринимательству. Теперь она была богата как никогда, обладала огромной властью, располагала связями при дворе и больше всего на свете жаждала искоренения либеральных идей, угрожавших всему, что составляло смысл ее существования. И все же в потайных уголках необъятной души пожилой сеньоры еще сохранялись остатки былого великодушия, которые вынуждали ее приходить на выручку обездоленным, к какому политическому лагерю они бы ни принадлежали. Иногда Эулалия даже прятала жертв преследований в своих загородных домах, а потом помогала им перебраться во Францию.

Баловень судьбы Рафаэль Монкада решил поступить на военную службу в надежде, что титулы и связи тетушки обеспечат ему головокружительную карьеру. Теперь он на каждом углу повторял, что несказанно рад возможности послужить Испании, монарху и Католической церкви. Тетушка не возражала, полагая, что военная форма украсит кого угодно, даже круглого дурака.

Вскоре Томас де Ромеу признал правоту своего друга шевалье Дюшама, который советовал ему уехать с дочерьми за границу. Справившись у банкиров о состоянии своих дел, он узнал, что не располагает средствами, позволявшими вести достойную жизнь за границей. К тому же в случае их отъезда правительство Фердинанда VII могло конфисковать и то немногое, что еще осталось. Томасу, всю жизнь провозглашавшему, что презирает богатство, пришлось задуматься о средствах к существованию. Сама мысль о бедности приводила его в ужас. Томас нечасто интересовался состоянием наследства своей жены и не сомневался, что ему навсегда обеспечено относительно безбедное существование. Он даже представить себе не мог, что в один прекрасный день может потерять и деньги, и положение в обществе. И самое ужасное, что его девочки лишатся привычного с детства комфорта. В конце концов Томас решил, что разумнее всего будет переждать волну террора. В свои годы он повидал достаточно и точно знал, что политический маятник рано или поздно качнется в другую сторону; нужно лишь исчезнуть на время, пока ветер не переменится. О том, чтобы отправиться в родительский дом в Санта-Фе, где Томаса слишком хорошо знали и слишком сильно ненавидели, не могло быть и речи, и потому он выбрал имение своей жены неподалеку от Лериды, в котором никогда раньше не бывал. Эта земля, не приносившая семье никакой ренты, кроме головной боли, теперь должна была дать ей убежище. Владения представляли собой два поросших старыми оливами холма, на которых ютилось несколько нищих и диких крестьянских семей, никогда не видевших своего хозяина и с трудом веривших в его существование. Сильно обветшавший дом был построен еще в шестнадцатом веке и мало походил на человеческое жилье, больше напоминая крепость для защиты от сарацин, солдат, бандитов и прочих напастей, что века напролет осаждали этот край, но Томас рассудил, что и такое жилище лучше тюремной камеры. Они с дочками вполне могли провести там несколько месяцев. Томас рассчитал большую часть своей челяди, закрыл половину барселонского дома, предоставив вторую половину заботам мажордома, и отправился в путь с караваном из нескольких карет, чтобы увезти всю необходимую утварь.

Исход семьи поверг Диего в уныние, однако Томас заверил юношу, что бояться нечего, поскольку он не занимал постов в наполеоновской администрации, а об их дружбе с Шевалье почти никто не знал. «Впервые в жизни я рад, что так и не стал важной персоной», — заметил он с печальной улыбкой. Исабель и Хулиана, не имевшие понятия о том, в какой опасности находится их семья, покорно отправились в невеселое путешествие. Они не знали, зачем отцу понадобилось везти их в такую глушь, но подчинились ему, не задавая вопросов. На прощание Диего расцеловал Хулиану в обе щеки и прошептал ей на ушко, что они очень скоро снова будут вместе. Девушка ответила ему удивленным взглядом. Слова Диего, как всегда, привели ее в полное недоумение.

Больше всего на свете Диего хотелось бы последовать за семейством де Ромеу. Мысль о том, чтобы оказаться в глуши наедине с Хулианой, была поистине восхитительной, но дела удерживали юношу в Барселоне. Общество справедливости сбилось с ног, разыскивая средства для помощи жертвам гонений. Беглецам требовались надежное укрытие и проводники, чтобы перейти Пиренеи и оказаться во Франции. Англия после победы над Бонапартом стала верной союзницей короля Фердинанда и за редкими исключениями не принимала испанских эмигрантов. По словам маэстро Эскаланте, все члены общества отчаянно рисковали. Инквизиции, вновь призванной на защиту веры и трона, повсюду мерещились еретики и смутьяны, и она толковала любое сомнительное дело не в пользу обвиняемого. Общество привыкло чувствовать себя в безопасности, пока зловещая конгрегация находилась под запретом, и казалось, что времена мракобесия канули в прошлое. Всем хотелось верить, что людей никогда больше не станут жечь на кострах. Теперь приходилось расплачиваться за столь опрометчивый оптимизм. Диего был так сильно занят, что совсем перестал ходить на занятия, тем более что учебные программы в Гуманитарном колледже, как и в других учебных заведениях, подверглись жесточайшей цензуре. Многих студентов и профессоров бросили в тюрьму за вольнодумство. Именно тогда надутый от самодовольства ректор университета Серверы произнес знаменитые слова: «Никто из нас не подвержен пагубной привычке думать».

В начале сентября арестовали одного члена Общества справедливости, который прятался в доме Мануэля Эскаланте. Верные традициям инквизиторы по-прежнему не любили кровопролития. А потому прибегали к бескровным методам ведения допроса, вроде дыбы или каленого железа. Вскоре несчастный узник выдал всех, кто ему помогал, включая своего учителя фехтования. Прежде чем альгвасилы затолкали Мануэля Эскаланте в черную карету, он успел отправить слугу предупредить Диего. На следующий день юноша выяснил, что маэстро поместили не в Цитадель, как других политических заключенных, а в портовую казарму и в ближайшее время должны были отправить в Толедо, в самое сердце чудовищной машины инквизиции. Диего бросился к Хулио Сесару, силачу, с которым он дрался во время обряда посвящения.

— Плохо дело. Нас всех скоро схватят, — заявил тот.

— Маэстро Эскаланте будет молчать, — возразил Диего.

— Их методы проверены временем и действуют безотказно. Они уже взяли кое-кого из наших и знают больше, чем ты думаешь. Круг сужается. Придется на время распустить общество.

— А как же дон Мануэль Эскаланте?

— Надеюсь, Господь прекратит его страдания раньше, чем он выдаст всех нас, — отозвался Хулио Сесар.

— Но ведь он в казарме, а не в крепости, мы можем попытаться его освободить, — предложил Диего.

— Освободить? Это невозможно!

— Непросто, но возможно. Если за дело возьмется все общество, он будет свободен нынче же ночью. — И Диего изложил свой план.

— Это безумие, но попробовать стоит. Мы с тобой, — согласился Хулио Сесар.

— Нужно будет поскорее увезти маэстро из города.

— Разумеется. В порту будет ждать лодка с надежным гребцом. Стражу мы отвлечем. А лодочник отвезет маэстро на корабль, который с утра отходит в Неаполь. Там он будет в безопасности.

В этот момент Диего как никогда не доставало брата. Задуманное им дело было посложнее, чем проникновение в резиденцию шевалье Дюшама. Шутка ли: напасть на казарму, обезвредить часовых, справиться с жандармами, которых может оказаться слишком много, освободить заключенного и невредимым доставить его на корабль.

Диего, не теряя времени, направился к роскошному саду Эулалии де Кальис, который он успел изучить как свои пять пальцев. Спешившись и оставив коня на улице, он незаметно пробрался сквозь заросли на задний двор, где бродили свиньи и куры, в чанах кипятились простыни, сушилось на веревках белье. Чуть поодаль располагались каретные сараи и стойла для лошадей. По двору сновали повара, лакеи и горничные, занятые своими делами. На Диего никто из них даже не взглянул. Пробравшись в сарай, юноша выбрал подходящую карету и забрался на нее, молясь, чтобы слуги ничего не заметили. Ровно в пять звон колокольчика созывал их на кухню. Там хозяйка лично оделяла каждого чашкой горячего шоколада и куском хлеба. Через полчаса действительно зазвонил колокольчик, и двор моментально опустел. Ветерок донес до Диего сладкий аромат шоколада, и рот юноши тут же наполнился слюной. После отъезда семейства де Ромеу ему ни разу не удавалось нормально поесть. Однако надо было торопиться, и молодой человек, в распоряжении которого было не более четверти часа, проворно выломал из передней стенки кареты герб и достал из-под сиденья парадную форму лакея семьи де Кальис: ливрею небесно-голубого бархата, пышное жабо, белые панталоны, туфли из черной кожи с золотыми пряжками и алый парчовый кушак. Недаром Томас де Ромеу любил повторять, что сам Наполеон Бонапарт не одевался с такой роскошью, как слуги Эулалии де Кальис. Еще раз убедившись, что дворик пуст, Диего выбрался из сарая, покинул чужие владения и разыскал своего коня. Вскоре он уже скакал вниз по улице.

Томас де Ромеу оставил дома верную фамильную карету, слишком древнюю и ветхую, чтобы отправиться на ней в долгий путь. По сравнению с любой из колясок Эулалии де Кальис она выглядела настоящей развалиной, но Диего надеялся, что в темноте и спешке этого никто не заметит. Теперь предстояло дождаться заката и как следует рассчитать время, от этого зависел успех операции. Прибив на карету герб, Диего решил навестить винный погреб; ключ от него хранился у мажордома, но недаром же юноша научился взламывать любые замки. Спустившись в погреб, он выбрал бочонок вина и выкатил его на улицу. Слуги решили, что дон Томас оставил молодому человеку ключ перед отъездом.

У Диего вот уже четыре года хранилась фляга с сонным напитком — прощальный подарок Белой Совы, которая взяла с юноши слово использовать его только во имя спасения жизни. Именно так он и собирался поступить. Давным-давно падре Мендоса одурманил этим напитком раненого перед операцией, а сам Диего сумел с его помощью усыпить медведя. Молодой человек не знал, не потеряет ли зелье свою силу, если растворить его в вине, но другого выхода не было. Диего вылил содержимое фляги в бочонок и хорошенько встряхнул его, чтобы перемешать. Через некоторое время во дворе появились двое членов Общества справедливости в белых париках и ливреях лакеев Эулалии де Кальис. Сам Диего переоделся в шитую серебром и золотом бархатную куртку кофейного цвета с кожаным воротом, заколотым жемчужной булавкой, пластрон[28], кремовые панталоны, щегольские туфли с золочеными пряжками и шляпу с высокой тульей и смотрелся настоящим принцем. В таком виде друзья отправились в казарму. Когда Диего появился у слабо освещенной единственным фонарем двери, была глубокая ночь. Тоном человека, привыкшего отдавать приказы, юноша велел двоим часовым позвать старшего. На молоденького младшего лейтенанта, говорившего с сильным андалусским акцентом, наряд гостя и герб на карете произвели поистине ошеломляющее впечатление.

— Ее сиятельство донья Эулалия де Кальис посылает вам бочонок лучшего вина из своих погребов, чтобы бравые солдаты могли нынче же ночью выпить за ее здоровье. У сеньоры сегодня день рождения, — надменно объявил Диего.

— Все это немного странно… — пробормотал пораженный офицер.

— Странно? Вы, должно быть, недавно в Барселоне! — перебил Диего. — Ее сиятельство каждый год присылает в казарму бочонок вина, не могла же она пропустить поистине знаменательный год, год освобождения от тирана-безбожника.

Немного успокоившись, лейтенант приказал своим подчиненным унести вино в караульное помещение и пригласил Диего выпить с ними, однако молодой человек отказался, сославшись на то, что ему предстоит отвести такой же бочонок в Цитадель.

— На днях ее сиятельство пришлет вам свой любимый паштет из свиных ножек с репой. Сколько вас?

— Девятнадцать человек.

— Что ж, отлично. Спокойной ночи.

— Прошу вас, сеньор, ваше имя…

— Я дон Рафаэль Монкада, племянник ее сиятельства доньи Эулалии де Кальис, — сообщил Диего и, постучав тростью по облучку кареты, велел мнимому кучеру трогать.

В три пополуночи, когда весь город спал и на улице не было ни души, Диего приступил ко второму этапу своего плана. По его подсчетам, солдаты в казарме уже успели выпить вино, и если не заснули, то по крайней мере стали медленнее двигаться и хуже соображать. Настало время действовать. Диего вышел из дома в костюме Зорро. С собой он захватил хлыст, пистолет и остро заточенную шпагу. Чтобы стук лошадиных копыт по мостовой не привлек внимания, молодой человек решил идти пешком. Стараясь держаться ближе к стенам домов, он добрался до казарм и убедился, что часовые по-прежнему скучают у входа под фонарем. Судя по всему, им не довелось попробовать вина. Во тьме под навесом ждали Хулио Сесар и другие члены Общества справедливости, как и было условлено, переодетые моряками. Диего провел краткий инструктаж, который сводился к указанию ни в коем случае не вмешиваться и не приходить ему на помощь, что бы ни случилось. В этом спектакле у каждого была своя роль. Помолившись про себя и попросив у Господа удачи, друзья разошлись.

Пока ряженые изображали пьяную перепалку, Диего прятался под навесом, ожидая своего выхода. Заметив драку, часовые бросились разнимать буянов. Однако моряки продолжали обмениваться тумаками, несмотря на угрозы и обещания посадить их под замок. Неуклюжие пируэты дерущихся были до того уморительны, что часовые не могли сдержать хохот, но пьяные чудесным образом обрели равновесие и атаковали жандармов. Застигнутые врасплох стражники не смогли дать отпор нападавшим. Их оглушили, подхватили под локти и оттащили на соседнюю улицу, к дому с маленькой дверцей на углу. В ответ на троекратный стук дверь слегка приоткрылась, а когда моряки произнесли пароль, из дома вынырнула женщина лет шестидесяти, одетая в черное, и впустила их внутрь. Заговорщики, нагибаясь, чтобы не стукнуться о косяк, втащили своих пленников в угольный подвал. Здесь их и оставили, предварительно раздев, связав и заткнув им рты. Мнимые матросы переоделись в форму часовых и заступили на пост под фонарем. Операция заняла всего несколько минут, но Диего их вполне хватило, чтобы проникнуть в казарму со шпагой в одной руке и пистолетом в другой.

Внутри было безлюдно, тихо, как на кладбище, и почти совсем темно, поскольку в доброй половине ламп закончилось масло. Диего бесшумно, словно призрак, проскользнул в коридор, его присутствие выдавал лишь тусклый блеск клинка. Осторожно открыв дверь, юноша оказался в оружейной, где, по всей видимости, и происходила попойка: на полу вповалку спала, по крайней мере, дюжина жандармов, включая самого лейтенанта. Убедившись, что все они спят достаточно крепко, Зорро заглянул на дно бочонка. Его опустошили до последней капли.

— Ваше здоровье, сеньоры! — рассмеялся молодой человек и, повинуясь дерзкому порыву, нарисовал на стене букву Z тремя росчерками клинка. Он тут же вспомнил предостережение Бернардо о том, что Зорро не должен брать верх над живым человеком, но было поздно.

Диего торопливо собрал ружья и сабли, свалил их в коридоре и отправился осматривать казарму, гася лампы и свечи, которые попадались ему на пути. Тьма всегда была самой верной его союзницей. По дороге юноше попались еще трое солдат, усыпленных снадобьем Белой Совы, а значит, если лейтенант не обманул, в помещении оставались восемь человек, которые могли бодрствовать. Диего рассчитывал найти заключенных, не повстречавшись с жандармами, но ничего не вышло: вскоре за спиной юноши послышались голоса. Просторная комната, в которой он находился, была почти совершенно пустой. Укрыться было негде, а гасить факелы, чтобы укрыться во тьме, некогда: до противоположной стены оставалось не меньше пятнадцати шагов. Оглядевшись по сторонам, Диего убедился, что единственный путь к спасению — широкие потолочные балки, расположенные слишком высоко, чтобы взгромоздиться на них одним прыжком. Юноша убрал шпагу в ножны, заткнул пистолет за пояс, развернул кнут, резким движением вскинул руку, чтобы конец бича обвился вокруг балки, и, затянув петлю, ловко взобрался под потолок, как по канату в цыганском цирке. Оказавшись наверху, он смотал кнут и спокойно растянулся на балке, недостижимый для света факелов. Через мгновение в комнату, оживленно беседуя, вошли двое жандармов, которые, судя по их бодрому виду, не познали на себе действия рокового напитка.

Нужно было во что бы то ни стало помешать им войти в оружейную и обнаружить спящих товарищей. Дождавшись, когда солдаты окажутся прямо под балкой, Диего бросился на них, распахнув плащ, словно крылья огромной черной птицы. Перепуганные жандармы рухнули на пол под ударами кнута, не успев даже выхватить сабли.

— Доброй ночи, сеньоры! — Зорро отвесил поверженным противникам глумливый поклон. — Будьте добры, положите-ка ваши сабли, только осторожненько.

Он погрозил солдатам кнутом и для верности вытащил пистолет. Солдаты беспрекословно повиновались, и Зорро отшвырнул конфискованные сабли в угол.

— Осмелюсь просить вас о помощи, господа. Сдается мне, вам не хочется умирать, да и сам я не расположен проливать кровь. Где бы мне запереть вас, чтобы избежать проблем? — поинтересовался он с издевательской учтивостью.

Солдаты хлопали глазами, силясь понять, что происходит. Это были неотесанные рекруты из крестьян, совсем мальчишки, за свою короткую жизнь повидавшие немало ужасов, пережившие бедствия войны, наголодавшиеся. Разгадывать загадки они были не мастера. Зорро повторил вопрос, сопровождая каждое слово щелчком кнута. Онемевший от страха жандарм указал на входную дверь. Незнакомец в маске велел своим пленникам молиться, ибо, если они его обманули, их ждет смерть. Странная компания гуськом прошла по коридору, впереди пленные, за ними вооруженный тюремщик. В конце коридор раздваивался: справа находилась хлипкая, обшарпанная дверь, слева другая, покрепче, запертая на замок. Зорро велел своим заложникам открыть правую дверь. За ней находился чудовищно грязный нужник с четырьмя зловонными дырами в полу и двумя кадками с водой, освещенный тусклой лампой, вокруг которой роились мухи. Крошечное окошко под потолком было забрано решеткой.

— Превосходно! Жаль только, пахнет здесь отнюдь не гардениями. Надеюсь, в будущем здесь станут лучше убирать, — заметил Зорро и, пригрозив растерянным жандармам пистолетом, запер их в уборной.

Со вторым замком Зорро управился с помощью булавки, которую привык носить в голенище сапога, чтобы показывать фокусы. Молодой человек прошмыгнул в дверь и, стараясь не шуметь, стал спускаться по ступенькам. Лестница вела в подвал, где, по всей видимости, держали заключенных. Преодолев ступеньки, Зорро прижался к стене и огляделся. Жандарм, охранявший вход в подземелье, по-турецки сидел на полу, раскладывал при свете факела пасьянс на засаленных картах и, судя по всему, даже не собирался засыпать. Услышав звук шагов, часовой потянулся к своему мушкету, но возникший из темноты Зорро нанес ему сокрушительный удар в челюсть, от которого жандарм рухнул навзничь и отпихнул ногой оружие. Душное помещение наполнял столь ужасающий смрад, что у юноши закружилась голова, но падать в обморок было некогда. Освещая себе путь факелом, Зорро обходил крошечные камеры, тесные, сырые, кишащие клопами и вшами клетушки, где в полной темноте томились заключенные. В каждой камере было по три-четыре человека; им приходилось все время стоять или сидеть по очереди. Узники походили на живые скелеты с безумными глазами. Казалось, что зловонный воздух колеблется от их тяжелого дыхания. Юноша звал Мануэля Эскаланте, и тот наконец откликнулся. Зорро поднял факел и увидел закованного в кандалы, страшно избитого человека с распухшим, окровавленным лицом, в котором с трудом угадывались знакомые черты.

— Если ты палач, добро пожаловать, — произнес узник, и молодой человек узнал его по горделивой осанке и звучному голосу.

— Я пришел освободить вас, маэстро, я Зорро.

— Отлично! Ключи висят за дверью. Кстати, вам стоит заняться часовым, а то он, кажется, приходит в себя, — спокойно произнес Мануэль Эскаланте.

Молодой человек взял связку ключей и отпер решетку. Трое узников, деливших камеру с доном Мануэлем, бросились к выходу, расталкивая друг друга и спотыкаясь, словно скот, подгоняемые страхом и мучительной надеждой. Зорро пригрозил им пистолетом.

— Не так быстро, господа, сначала помогите своим товарищам, — приказал он.

Вид огнестрельного оружия сумел пробудить в заключенных утраченное человеколюбие. Пока они боролись с ключами и замками, Диего запер часового в опустевшей камере, а Мануэль Эскаланте подобрал его мушкет. Освободив еле живых, измазанных запекшейся кровью, рвотой и нечистотами узников, учитель и ученик повели их к выходу. Удивительная процессия поднялась по ступенькам, прошла коридор, миновала пустую комнату, в которой Диего прятался на потолочной балке, и почти достигла оружейной, когда один из беглецов заметил группу солдат, спешивших на шум из подземелья. Они были начеку и держали наготове штыки. Выстрелив из пистолета, Зорро уложил одного из солдат, но мушкет Эскаланте оказался незаряженным.

Убедившись в этом, маэстро ухватил ружье за дуло и стал размахивать штыком, словно шпагой, не позволяя жандармам приблизиться. Зорро выхватил свой клинок и тоже бросился в атаку. Он сумел выиграть несколько мгновений, чтобы Эскаланте успел вооружиться саблей, отобранной у запертого в уборной солдата. Вблизи поединок куда страшнее, чем столкновение армий на поле боя. Диего с детских лет ежедневно занимался фехтованием, но драться всерьез ему раньше не приходилось. Единственная смертельная дуэль, в которой участвовал молодой человек, была на пистолетах и не показалась ему таким уж грязным делом. Теперь он понял, что в настоящей битве нет места благородству, а правила не стоят ни гроша. В бою есть один закон: победить любой ценой. Клинки не исполняли причудливый церемонный танец, как на уроке фехтования, а искали вражеской плоти. В драке не было никакого изящества, только яростные удары без всякой пощады. Кто сумел бы описать, что чувствует человек, когда его шпага вонзается в тело противника? Странная смесь возбуждения, отвращения и торжества лишила юношу чувства реальности и превратила его в дикого зверя. Крики боли и кровь на рубашках врагов заставили Диего еще раз оценить принятую в Обществе справедливости технику боя, безотказную не только в кругу маэстро, но и в слепой схватке лицом к лицу. Позже, когда к юноше вернулась способность здраво рассуждать, он мысленно поблагодарил Бернардо, изнурявшего его ежедневными тренировками, после которых оба валились с ног. Благодаря этим занятиям Диего приобрел блестящую реакцию и способность угадывать, что происходит у него за спиной. Он мог за долю секунды заметить движения нескольких противников, прикинуть расстояние, рассчитать скорость и направление каждого выпада, защититься и атаковать.

Маэстро Эскаланте в бою не уступал своему ученику, несмотря на возраст и жестокие побои, которые ему нанесли в застенках. Учитель не обладал легкостью и силой Зорро, но их отсутствие с лихвой компенсировали опыт и хладнокровие. Юноша дрался отчаянно, обливаясь потом и задыхаясь, старик же орудовал клинком с не меньшей отвагой, но с куда большим изяществом. На то, чтобы оттеснить и обезоружить врагов, ушло всего несколько минут. Лишь когда картина битвы окончательно прояснилась, освобожденные узники осмелились приблизиться. Никто из них не решился помочь своим спасителям, однако они с большой охотой препроводили поверженных солдат в подвал, в котором недавно томились сами, и пинками загнали их в камеры. Зорро наконец пришел в себя и огляделся по сторонам. Лужи крови на полу, брызги крови на стенах, кровь из ран побежденных солдат, которых тащат в камеры, кровь на его клинке, всюду кровь.

— Пресвятая Богородица! — воскликнул потрясенный юноша.

— Идем же, сейчас не время для молитв, — поторопил его маэстро.

Беглецы беспрепятственно покинули казарму. Большинство бывших узников тут же растворилось во тьме ночного города. Одним удалось пересечь границу и скрыться на долгие годы, других снова схватили и отправили на эшафот, предварительно подвергнув пытке, чтобы узнать имя их освободителя. Но никто из заключенных не выдал храбреца в маске, потому что ничего о нем не знал. Они слышали только имя Зорро и видели букву Z на стене в оружейной.

С тех пор, как мнимые пьянчуги обезоружили часовых, до того, как Зорро освободил своего учителя, прошло всего сорок минут. Члены Общества справедливости, все еще одетые в жандармские мундиры, проводили маэстро в надежное убежище. На прощание Диего и Мануэль Эскаланте обнялись в первый и последний раз.

На рассвете, когда действие сонного зелья кончилось и обитатели казармы сумели разобраться что к чему и помочь раненым, бедняге лейтенанту пришлось доложить о происшествии начальству. В пользу офицера свидетельствовал лишь тот факт, что в ночной схватке не погиб ни один из его подчиненных. Лейтенант сообщил, что, насколько ему известно, в деле замешаны Эулалия де Кальис и Рафаэль Монкада, приславшие роковой бочонок, который отравил всю казарму.

Капитан, которого в сопровождении четырех жандармов отправили допросить подозреваемых, предстал перед ними с подобострастной улыбкой и целым потоком льстивых речей. Эулалия и Рафаэль обращались с ним как со слугой и требовали извинений за то, что их потревожили по столь нелепому поводу. Эулалия отправила капитана на конюшню, дабы он мог лично убедиться, что у одной из ее карет отломан герб, и, хотя такое доказательство было не слишком убедительным, жандарм не осмелился возражать. Рафаэль Монкада, одетый в форму офицера королевской гвардии, выглядел столь внушительно, что допрашивать его никто не посмел. У Монкады было алиби, но ничто не могло защитить его лучше, чем принадлежность к сливкам общества. Не прошло и получаса, как две влиятельные персоны были свободны от любых подозрений.

— Ваш лейтенант — жалкий кретин, который дал обвести себя вокруг пальца, его следует примерно наказать. Я должна знать, что означает буква Z на стене казармы и кто этот бандит, который использовал мое имя и имя моего племянника, чтобы творить свои беззакония. Вы меня поняли, господин офицер? — набросилась на капитана Эулалия.

— Пусть ваше сиятельство не сомневается: я и мои люди сделаем все, что в наших силах, для расследования этого прискорбного инцидента, — заверил жандарм, пятясь к выходу и непрестанно отвешивая глубокие поклоны.

В октябре Рафаэль Монкада решил, что, коль скоро терпение и дипломатия не подействовали на Хулиану, настало время использовать власть. Возможно, девушка и вправду заподозрила что-то насчет случая в проулке, но доказательств у нее не было, а цыгане — единственные, кто мог бы предоставить их, — покинули Барселону и ни за что не решились бы вернуться. По сведениям Монкады, финансы Томаса находились в плачевном состоянии. Времена изменились, и теперь семья де Ромеу была не в том положении, чтобы привередничать. У самого Монкады дела шли как нельзя лучше, он получал все, чего только мог пожелать, и не собирался отказываться от Хулианы. Ухаживая за Хулианой, Рафаэль не интересовался мнением Эулалии, считая себя достаточно взрослым, чтобы не подчиняться властной тетке. Монкада отправил сеньору де Ромеу свою карточку, но оказалось, что ни Томаса, ни девушек нет в городе. Никто не знал, куда они направились, и Монкаде пришлось задействовать все свои связи, чтобы выяснить это. По удивительному совпадению тетка в тот же вечер заявила, что собирается представить его дочери герцога Мединасели.

— Мне очень жаль, тетушка. Это выгодная партия, но для меня не годится. Вы же знаете, я люблю Хулиану де Ромеу, — заявил Рафаэль так твердо, как только мог.

— Выкинь эту девчонку из головы, Рафаэль, — приказала Эулалия. — Брак с ней и раньше казался мне не слишком выгодным, а теперь для человека из общества он равносилен самоубийству. Думаешь, тебя примут при дворе, если узнают, что ее отец офранцуженный?

— Я готов рискнуть. Мне в этой жизни нужна только Хулиана.

— Твоя жизнь только начинается. Ты жаждешь заполучить эту девицу лишь по той причине, что она осталась холодна к тебе. Как только ты добьешься своего, она тут же тебе наскучит. Ты должен выбрать равную себе, Рафаэль, женщину, которая поможет твоей карьере. Девчонка из семьи де Ромеу и в любовницы едва ли сгодится.

— Не говорите так о Хулиане! — взорвался Рафаэль.

— А почему бы и нет? Я говорю, как сочту нужным, особенно если знаю, что права, — заявила сеньора не терпящим возражений тоном. — С родословной Мединасели и моим состоянием ты очень далеко пойдешь. Моего бедного сына не стало, теперь ты наследуешь мое состояние, и я стараюсь заменить тебе мать, но и мое терпение не безгранично.

— Насколько мне известно, тетушка, ваш супруг Педро Фахес, да упокоит Господь его душу, не располагал ни титулом, ни деньгами, когда вы повстречались, — заметил племянник.

— Педро располагал отвагой и боевыми наградами и был готов питаться ящерицами в Новом Свете, чтобы заработать состояние. А Хулиана — маменькина дочка без роду без племени. Если ты собираешься погубить свою жизнь, на меня не рассчитывай. Тебе все ясно?

— Яснее не бывает, тетушка. Всего хорошего.

Щелкнув каблуками, Монкада поклонился и покинул зал. Он был великолепен в офицерском мундире, начищенных до блеска сапогах, при шпаге с кистями на темляке. Донья Эулалия не слишком расстроилась. Она была знатоком человеческой природы и верила, что честолюбие всегда торжествует в борьбе с любовным безумием. Ее племянник едва ли был исключением.

Спустя несколько дней Хулиана, Исабель и Нурия возвратились в Барселону в фамильной карете в сопровождении Жорди и двух лакеев. Диего как раз собирался уходить, но конский топот и шум во дворе заставили его задержаться. Появившись на пороге, измученные и запыленные женщины сообщили, что Томас де Ромеу арестован. В их загородный дом ворвались жандармы, перевернули все вверх дном и увели дона Томаса, не позволив ему даже надеть пальто. Его обвинили в измене и заточили в страшную Цитадель.

Когда Томаса де Ромеу арестовали, главой семьи стала Исабель, а Хулиана, даром что была на четыре года старше, совсем обезумела от горя. Проявив неожиданную для себя рассудительность, Исабель распорядилась собрать самое необходимое и запереть дом. Меньше чем через три часа она вместе с сестрой и Нурией уже неслась галопом по направлению к Барселоне. В дороге девушка сообразила, что понятия не имеет, что делать дальше. У ее отца, за всю свою жизнь не причинившего никому зла, совсем не осталось друзей. Кто захочет скомпрометировать себя, протянув руку помощи врагам государства? Человек, у которого они могли просить защиты, был скорее врагом, чем другом, и все же он оставался их единственной надеждой. Хулиана будет валяться в ногах у Рафаэля Монкады, если понадобится; можно вынести любое унижение, если речь идет о спасении отца. В жизни, в отличие от плохих романов, только так и бывает. Хулиана согласилась пойти к Монкаде, и Диего оказался перед трудным выбором: ведь вызволить узника из Цитадели было не под силу и дюжине Зорро. О побеге не могло быть и речи. Одно дело спасти Эскаланте из казармы, в которой командует мальчишка-лейтенант, и совсем другое — сражаться в одиночку с барселонским гарнизоном. И все же мысль об унижении Хулианы приводила молодого человека в бешенство. Он заявил, что отправится к Монкаде сам.

— Не глупи, Диего, Монкаде нужна Хулиана. Тебе нечего ему предложить, — отрезала Исабель.

Она сама составила краткое послание с уведомлением о визите и отправила его с лакеем влюбленному кабальеро, а Хулиане приказала привести себя в порядок и надеть свое лучшее платье. Набравшись мужества, девушка отправилась к Монкаде в сопровождении одной только Нурии, пртому что Исабель не умела держать себя в руках, а Диего не был членом семьи. Кроме того, они с Рафаэлем ненавидели друг друга. И Хулиана постучала в дверь человека, которого глубоко презирала, бросив вызов приличиям и рискуя своим добрым именем. Порядочная женщина не осмелилась бы нанести визит холостому мужчине, даже в сопровождении суровой дуэньи. Несмотря на осенние ветра, Хулиана выбрала летний наряд: воздушное платье цвета спелой кукурузы, короткий вышитый жакет и шляпку в тон платью, украшенную зеленой лентой и белоснежными страусовыми перьями. На плечи она накинула темное манто. Девушка напоминала экзотическую птичку и была прекрасна как никогда. Оставив Нурию в передней, Хулиана прошла вслед за лакеем в гостиную, где ждал влюбленный кабальеро.

Увидев, как освещенная мягким вечерним светом девушка вплывает в комнату, словно прелестная наяда, Рафаэль пришел в восторг: он ждал этого момента долгие четыре года. Молодой человек хотел сполна отплатить Хулиане за свое унижение, но передумал; эта хрупкая пташка и так была почти совсем сломлена. Меньше всего на свете он ожидал, что хрупкая пташка станет торговаться, словно турок на базаре. Мы никогда не узнаем, о чем они говорили в тот вечер, известно лишь, что результатом этой беседы стал договор: Монкада освобождает Томаса да Ромеу, а Хулиана выходит за него замуж. Девушка ни словом, ни жестом не выдавала своих истинных чувств. Она позволила Монкаде проводить себя до дверей и даже подала ему руку. Покинув гостиную, девушка нетерпеливо махнула Нурии и выпорхнула на улицу, где измученный долгой дорогой Жорди дремал на облучке фамильной кареты. И уехала, не взглянув на человека, за которого обещала выйти.

Прошло три недели, прежде чем ходатайство Монкады принесло плоды. В эти дни сестры выходили только в церковь, чтобы помолиться святой Эулалии, заступнице города. «Ах, если бы здесь был Бернардо!» — воскликнула как-то Исабель: уж индеец сумел бы разузнать что-нибудь о Томасе и, быть может, даже передать ему весточку. Бернардо обладал способностью проникать туда, куда был заказан вход простым смертным.

— Мне тоже не хватает Бернардо, но я рад, что он вернулся домой. Его мечта сбылась, он снова с Ночной Молнией, — заверил ее Диего.

— Есть новости? Ты получил письмо?

— Нет, почта задерживается.

— Тогда откуда ты знаешь?

Диего пожал плечами. Он не знал, как описать то, что белые в Калифорнии привыкли называть индейской почтой. Между Диего и Бернардо существовала прочная связь; еще в детстве они научились переговариваться без слов и продолжали пользоваться своим умением до сих пор. Теперь братьев разделяло море, но они продолжали обмениваться мыслями на расстоянии.

Нурия накупила грубой коричневой шерсти и принялась шить облачение паломниц. Решив, что влияние святой Эулалии не слишком велико, она задумала прибегнуть к содействию апостола Сантьяго. Дуэнья пообещала святому, что, если ее хозяина освободят, она вместе с девочками придет поклониться его мощам. Она не представляла, где находится Сантьяго-де-Компостела, но надеялась, что недалеко, раз туда направляются паломники из самой Франции.

Положение семьи было поистине плачевным. Мажордом ушел без всяких объяснений, едва узнал, что хозяина арестовали. Немногие оставшиеся слуги потеряли надежду получить свое жалованье и бродили по дому с брезгливыми лицами, отвечая дерзостью на любое распоряжение. Они не уходили только потому, что идти было некуда. Банкиры, занимавшиеся финансами де Ромеу, отказывались принять его дочерей. Диего, отдавший почти все свои сбережения цыганам, ничем не мог помочь опальному семейству; он ждал возращения дона Томаса, но того все не отпускали. Не особенно доверяя святым Нурии, молодой человек попытался найти для семьи де Ромеу поддержку на земле. Однако рассчитывать на Общество справедливости не приходилось. Организация впервые за много лет приостановила свое существование. Одни члены общества бежали за границу, другие скрывались, а самые неудачливые попали в лапы инквизиции, жертвы которой больше не сгорали на кострах, а просто бесследно исчезали.

В конце октября Хулиану навестил Рафаэль Монкада. Молодой человек казался воплощением скорби. Его усилия не принесли никаких результатов. В решающий час хваленые связи молодого человека оказались бессильны против мощной государственной бюрократии. Кабальеро загнал коня по пути в Мадрид, чтобы добиться личной аудиенции короля, но тот не пожелал заниматься такими пустяками и препоручил дело своему секретарю. Договориться с чиновником не удалось, а подкупить его Монкада не решился, побоявшись испортить все дело. Судьба Томаса де Ромеу была решена: его собирались расстрелять вместе с другими предателями. Секретарь посоветовал Рафаэлю не рисковать репутацией, заступаясь за преступника, чтобы в будущем не пришлось горько сожалеть о содеянном. Монкада отлично понял угрозу. Он поспешил вернуться в Барселону, чтобы рассказать обо всем дочерям Томаса. Услышав печальные вести, сестры побледнели, но не потеряли мужества. Чтобы утешить дам, Монкада заверил их, что не собирается сдаваться и добьется освобождения Томаса, чего бы ему это ни стоило.

— Не беспокойтесь, сеньориты, вы не одни в этом мире. Положитесь на меня, — торжественно заключил он.

— Посмотрим, — произнесла Хулиана, за все время разговора не проронившая ни слезинки.

Узнав, что хлопоты Монкады не дали никакого результата, Диего решил, что пора прибегнуть к помощи доньи Эулалии, раз ее тезка-великомученица оказалась бессильна.

— Для этой сеньоры нет ничего невозможного. Она знает тайны всего света. Ее боятся. Да и деньги в этом городе еще чего-то стоят. В общем, мы все должны пойти к Эулалии, — решил Диего.

— Эулалия де Кальис не знакома с моим отцом и к тому же терпеть не может мою сестру, — предупредила Исабель, но молодой человек настоял на своем.

Роскошный особняк Эулалии, напоминавший о блеске мексиканского Золотого Века, разительно отличался от других барселонских домов, а по сравнению с жилищем де Ромеу и вовсе казался сказочным дворцом. Диего, Хулиана и Исабель прошли анфиладой комнат, покрытых фресками, завешанных фламандскими гобеленами, украшенных старинными портретами и батальными полотнами. У каждой двери застыли ливрейные лакеи, горничные в голландских чепцах кормили отвратительных собачонок породы чихуахуа, при виде любого человека знатного происхождения они склонялись в глубоком поклоне. Я, само собой, имею в виду горничных, а не собак. Донья Эулалия приняла гостей в помпезно украшенном главном зале, под балдахином, одетая в роскошный траурный наряд. Она грузно восседала в кресле, словно морской лев, с маленькой головой и умными темными, словно оливки, глазами, сверкавшими из-под длинных ресниц. Если пожилая сеньора хотела смутить своих гостей, это удалось ей в полной мере. Ступая по великолепному дворцу, молодые люди сгорали от стыда; они были рождены дарить, а не просить.

Прежде Эулалия видела Хулиану лишь издалека, и ей было любопытно рассмотреть девушку поближе. Девчонка, что и говорить, была недурна собой, однако это обстоятельство отнюдь не извиняло глупости Монкады. Припомнив собственную юность, донья Эулалия решила, что в молодые годы она ничем не уступала девице де Ромеу. Тогда у нее были огненные волосы и тело амазонки. Теперь никто не узнал бы в тучной, неповоротливой старухе прежнюю Эулалию, живую, романтичную, страстную. Недаром Педро Фахес сходил с ума от любви, недаром ему завидовало столько мужчин. А вот Хулиана оказалась робкой, точно раненая серна. Что только нашел Рафаэль в этой щуплой и бледной девчонке, которая как пить дать окажется монашкой в постели? Все мужчины — болваны, заключила сеньора. Младшая дочка де Ромеу — как ее там? — заинтересовала ее куда больше, она была не такой робкой, как сестра, только мордашка оставляла желать много лучшего, особенно в сравнении с Хулианой. Не повезло девчонке оказаться сестрой такой красавицы, подумала Эулалия. В другое время она непременно предложила бы своим гостям херес и закуски: никто не мог бы обвинить донью Эулалию в скупости, а повара у нее были отменные; однако старуха вовсе не хотела, чтобы ее гости чувствовали себя как дома, ей важно было сохранить преимущество, если просители начнут торговаться.

Диего рассказал о постигшем семейство горе, но не стал упоминать о поездке Рафаэля Монкады. Эулалия молча слушала, не отрывая от гостей пытливого взгляда, и делала выводы про себя. Она догадалась и о договоре между Хулианой и ее племянником, и о том, что он не стал рисковать своей репутацией, спасая либерала, обвиненного в измене. Этот неловкий жест мог стоить расположения короля. Сначала старуха обрадовалась, что Рафаэль не совершил самоубийственной глупости, но слезы девушек тронули ее старое сердце. Порой чувствам все же удавалось взять верх над здравым смыслом и коммерческими талантами старой сеньоры. Обычно это стоило ей больших денег, но сеньора легко расставалась с ними, словно каждое доброе дело на время возвращало ей ушедшую молодость. Горе молодых людей тронуло старуху, но помочь им она не могла. Спасти Томаса де Ромеу было не в силах доньи Эулалии. Ее племянник уже испробовал все средства, оставалось лишь подкупить тюремщиков, чтобы они не слишком мучили приговоренного, и дать несколько мудрых советов его дочерям. В Испании у Хулианы и Исабель нет будущего. Они дочери изменника, государственного преступника, которого должны казнить, их имя покрыто позором. Их имущество конфискуют в пользу короны, и они окажутся на улице без средств к существованию, не важно, здесь или за границей. Какая участь их ждет? Придется зарабатывать на жизнь, стать белошвейками или гувернантками чужих детей. Разумеется, Хулиана может попробовать выйти замуж, хотя бы за того же Рафаэля Монкаду, но кабальеро вовсе не глуп и, когда придет время выбирать, предпочтет карьеру и положение в обществе. Хулиана не ровня Рафаэлю. К тому же нет страшнее напасти, чем слишком красивая женщина. От красавиц одни беды, мужчины неохотно берут их в жены. В Испании для красивых и бедных девушек есть две дороги: в театр или в любовницы какого-нибудь богача. Донья Эулалия ни за что не пожелала бы Хулиане подобной участи. Девушка, которую слова Эулалии лишили последних крупиц мужества, не могла сдержать слез. Диего решил, что мучительному разговору пора положить конец, и пожалел, что донья Эулалия не мужчина, которого можно заставить молчать с помощью крепкой затрещины. Вместо этого он взял сестер под руки и, не прощаясь, направился к выходу.

Молодых людей остановил властный голос Эулалии:

— Я и вправду ничем не могу помочь Томасу де Ромеу, зато я могу кое-что сделать для вас.

Старуха решила купить имущество семьи, начиная от ветхого барселонского дома и кончая заброшенными поместьями в отдаленных провинциях, заплатив за них щедро и без промедления, чтобы девушки получили небольшой капитал и могли начать новую жизнь там, где их никто не знает. Сеньора де Кальис была готова присласть нотариусов со всеми необходимыми бумагами уже на следующий день. Кроме того, она обещала уговорить военного коменданта Барселоны, чтобы тот разрешил узнику попрощаться с дочерьми и подписать документы о передаче имущества до того, как за ним явятся королевские чиновники.

— Вы хотите избавиться от моей сестры, чтобы она не вышла за вашего племянника! — вскричала Исабель, дрожа от ярости.

Эулалия вздрогнула, как от пощечины. С тех пор как умер муж старой сеньоры, никто не смел повышать на нее голос. К счастью, среди несомненных достоинств доньи Эулалии значилось умение владеть собой и принимать горькую правду. Сосчитав про себя до тридцати, она снова заговорила.

— Вы не в том положении, чтобы отказываться. Все очень просто: вы уедете, как только получите деньги, — произнесла старуха.

— Ваш племянник принуждал мою сестру выйти за него, а теперь вы принуждаете ее не делать этого!

— Довольно, Исабель, прошу тебя! — проговорила Хулиана, вытирая слезы. — Я приняла решение. Благодарю вас, ваше сиятельство, мы согласны. Когда мы сможем увидеть нашего отца?

— Скоро, дитя мое. Я сообщу вам, — заверила довольная Эулалия.

— Пусть ваш нотариус приходит завтра в одиннадцать. Прощайте, сеньора.

Эулалия выполнила свое обещание. На следующий день, ровно в одиннадцать, в дом де Ромеу явилась троица нотариусов, чтобы осмотреть, описать и оценить имущество и вынести свой вердикт. Согласно их заключению, семья не просто потеряла значительную часть своего капитала, а находится на грани банкротства. На оставшиеся средства девушки не смогли бы вести такую жизнь, к которой они привыкли. Нотариусы добросовестно выполнили волю своей госпожи. Предлагая девушкам сделку, Эулалия думала не о собственной выгоде, а о том, чтобы помочь бедняжкам. Так она и поступила. Однако сестры, не имевшие понятия о том, сколько стоит хлеб на рынке, не могли оценить ее щедрости. Они не знали, сколько можно выручить за продажу дома и загородных имений. Диего разбирался в коммерции не лучше сестер. Между тем Эулалия заплатила за имущество Томаса сумму, вдвое превышавшую его реальную цену. Как только законники подготовили бумаги, она устроила девушкам свидание с отцом.

Цитадель представляла собой уродливый пятиугольник из камня, бетона и дерева, построенный в 1715 году голландским архитектором. Она была оплотом военной мощи Бурбонов в Каталонии. Крепость окружали крепкие стены с бастионами на каждом из пяти углов. Казалось, что мрачное сооружение царит над городом. Чтобы построить нерушимую твердыню, войска короля Филиппа V разрушили целые кварталы, больницы, монастыри, всего тысячу двести домов, и вырубили окрестные леса. Страшная крепость и ее зловещая слава висели над городом, подобно темному облаку. То был каталонский близнец Бастилии, символ тирании. Цитадель не раз занимали иноземные войска, в ее застенках нашли смерть многие тысячи узников. Бывало, что людей вешали прямо на стенах бастионов, чтобы устрашить народ. Поговорка гласила, что легче убежать из преисподней, чем из барселонской Цитадели.

Жорди отвез Диего, Хулиану и Исабель к главному входу, где они предъявили добытый Эулалией де Кальис пропуск. Кучер остался ждать на улице, а молодые люди отправились в крепость в сопровождении четырех солдат, вооруженных ружьями и штыками. Их самих будто вели на казнь. За стенами Цитадели стоял холодный, но солнечный день, воздух был свеж, а небо высоко. Море сверкало, точно серебряное зеркало, и беспечные солнечные зайчики плясали на белых стенах. В крепости стояла вечная зима. За всю долгую дорогу от ворот к главному зданию никто не проронил ни слова. Вход в мрачную обитель предваряла массивная дубовая дверь с железными клепками, а за ней начинался лабиринт длинных коридоров, где эхо долго повторяло человеческие шаги. По коридорам гуляли сквозняки, всюду висел тяжелый дух казармы и тюрьмы. Крыша протекала, и на стенах образовались пятна плесени. Посетители проходили комнату за комнатой, и всякий раз за спиной у них закрывались тяжелые двери. Казалось, будто с каждым шагом они все больше удаляются от мира живых и свободных людей и углубляются во чрево гигантского чудовища. Девушки не могли скрыть дрожь, и даже Диего в тревоге спрашивал себя, выйдут ли они живыми из этого злосчастного места. Наконец молодые люди достигли вестибюля, где им пришлось бесконечно долго ждать, стоя на ногах, и все это время солдаты не спускали с них глаз. Потом посетителей провели в маленький кабинет, все убранство которого составляли грубо отесанный стол и несколько стульев, где их принял один из офицеров гарнизона. Офицер бросил взгляд на пропуск, обратив внимание на подпись и печать, но читать он, по всей видимости, не умел. Потом он молча вернул документ Диего. Это был человек лет сорока, с гладким лицом, стальными волосами и глазами удивительного небесного оттенка, почти фиалковыми. Обратившись к молодым людям по-каталански, он сообщил, что на свидание с заключенным отводится четверть часа и что к нему запрещено приближаться больше чем на три шага. Диего объяснил, что заключенный должен подписать бумаги и ему понадобится время, чтобы их прочитать.

— Прошу вас, господин офицер! Это наше последнее свидание с отцом. Позвольте нам обнять его! — с дрожью в голосе воскликнула Хулиана, опускаясь на колени.

Старый солдат отшатнулся, объятый ужасом и жалостью, Исабель и Диего бросились поднимать Хулиану, но девушка отказывалась встать на ноги.

— Боже милостивый! Встаньте, сеньорита! — нетерпеливо воскликнул офицер, но тут же смягчился и, протянув Хулиане руки, бережно поднял ее с колен. — У меня тоже есть сердце, дитя мое. Я и сам отец, и мне понятно ваше горе. Решено, я оставлю вас наедине на полчаса и позволю показать ему документы.

Офицер приказал привести заключенного. Пока конвоиры ходили за узником, Хулиана смогла взять себя в руки и приготовиться к встрече. Вскоре в комнату вошел Томас де Ромеу в сопровождении двух солдат. Заключенный оброс бородой, был грязен и измучен, но кандалы с него сняли. Томас не мылся и не брился несколько недель и теперь походил на дикаря и вонял, как бродяга. От скудной тюремной пищи у бывшего гурмана и сибарита ввалился живот, заострившийся нос казался огромным на осунувшемся, бледном лице, щеки, прежде румяные и круглые, обвисли, словно пустые бурдюки, и заросли редкой седой бородой. В первые мгновения дочери не узнали отца, а потом, рыдая, бросились в его объятия. Офицер и конвоиры вышли. Диего хотелось последовать за ними или вовсе исчезнуть, таким невыносимо жутким показалось ему чужое горе. Он отошел к стене и опустил глаза, чтобы не видеть мучительной сцены.

— Полно, девочки, полно, ну успокойтесь, не плачьте, прошу вас. У нас мало времени и много дел, — проговорил Томас, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Мне сказали, нужно подписать какие-то бумаги…

Диего рассказал Томасу де Ромеу о предложении Эулалии и о документах, которые нужно было подписать, чтобы спасти девушек от нищеты.

— Это лишь подтверждает то, что я и так знал. Живым мне отсюда не выйти, — пробормотал узник.

Диего начал убеждать сеньора де Ромеу, что, даже если королевское помилование поспеет вовремя, семье все равно придется бежать за границу, а устроиться в чужой стране невозможно, когда кошелек пуст. Томас молча взял у молодого человека перо и чернильницу и подписал документ, по которому все его земли переходили в собственность Эулалии де Кальис. Потом он горячо попросил Диего позаботиться о девочках и увезти их подальше, туда, где никто не будет знать, что их отец преступник.

— За время нашего знакомства, Диего, я привык доверять тебе, как родному сыну. Если я буду знать, что ты позаботишься о моих малышках, я смогу умереть спокойно. Возьми их с собой в Калифорнию, и пусть мой друг Алехандро де ла Вега примет их, как собственных дочерей, — попросил Томас.

— Не отчаивайтесь, отец, прошу вас. Рафаэль Монкада обещал вернуть вам свободу, — молила Хулиана сквозь слезы.

— Меня казнят через несколько дней, Хулиана. Монкада не станет спасать меня, ведь это он на меня донес.

— Отец! Вы уверены? — воскликнула девушка.

— Доказательств у меня нет, но так говорили те, кто пришел меня арестовать, — ответил Томас.

— Но Рафаэль просил короля помиловать вас!

— Я не верю ему, девочка. Возможно, он и ездил в Мадрид, но совсем не за этим.

— Это я во всем виновата!

— Не обвиняй себя в чужом злодействе, дочка. Ты не в ответе за мою смерть. Крепись! Мне больно смотреть, как ты плачешь.

Де Ромеу полагал, что Монкада предал его не из-за политических убеждений и не для того, чтобы отомстить за отказ Хулианы, а только из холодного расчета. После смерти Томаса его дочери оставались одни, и рано или поздно им пришлось бы принять помощь первого встречного благодетеля. Роль утешителя невинной страдалицы отводилась, разумеется, самому Монкаде; а потому Диего был для Томаса последней надеждой. Юноша хотел было сказать, что обожает Хулиану и никогда не отдаст ее Монкаде, что он сам готов хоть сейчас просить на коленях ее руки, но не посмел. Девушка никогда не давала ему повода надеяться. Да и не время было для подобных признаний. Кроме того, Диего знал, что предложить дочери Томаса ему решительно нечего. Отвага, шпага и любовь едва ли годились в таком деле. Молодой человек ничего не смог бы сделать для Хулианы и Исабель без помощи своего отца.

— Не беспокойтесь, дон Томас. За ваших дочерей я готов умереть. Я никогда их не оставлю, — вот и все, что он сказал.

Два дня спустя, на рассвете, когда пришедший с моря туман окутывал город уютным и таинственным облаком, одиннадцать политических заключенных, обвиненных в сотрудничестве с французами, расстреляли в одном из внутренних дворов крепости. За полчаса до казни священник предложил им покаяться, чтобы очиститься от грехов и перейти в мир иной невинными, словно младенцы. Томас, пятьдесят лет выступавший против клириков и церковных догм, принял таинство вместе со всеми и даже причастился. «На всякий случай, святой отец, мало ли что…» — попытался он пошутить. С того самого момента, как в его дом явились солдаты, Томас умирал от страха, но теперь он был совершенно спокоен. Его тоска исчезла в тот момент, когда он смог попрощаться с дочерьми. Томас проспал две ночи без сновидений и днем не думал о близком конце. Он готовился встретить смерть со смирением, не свойственным ему при жизни. Так или иначе, мгновенная смерть была все же предпочтительнее долгого мучительного угасания. Томас почти не тревожился о дочерях, которых оставлял на произвол судьбы, он верил, что Диего де ла Вега сдержит свое слово. Теперь прошлое было далеко как никогда. В первые недели после ареста Томас изводил себя грустными воспоминаниями, но теперь он обрел свободу человека, которому нечего терять. Думая о дочерях, он не мог ни вообразить их лиц, ни вспомнить, как звучат их голоса, он видел только осиротевших после смерти матери малюток, которые играли в куклы в мрачноватых залах его дома. За два дня до казни, когда девушки пришли повидаться с отцом, он чудесным образом узнал во взрослых девушках двух малышек в ботиночках и передниках, так похожих на него самого. Проклятие, как бежит время, сказал он себе тогда. Томас простился с дочерьми без горечи, с удивительным для него самого спокойствием. Хулиана и Исабель проживут свои жизни без него, он уже не в силах им помочь. Оставалось только наслаждаться последними часами жизни и с интересом наблюдать за ритуалами, которыми будет обставлен его собственный переход в иной мир.

В утро казни в камеру Томаса де Ромеу принесли последний подарок от Эулалии де Кальис: корзину с обильным завтраком, бутылку лучшего вина и блюдо превосходных шоколадных конфет из ее собственной кондитерской. Заключенному позволили умыться и побриться под присмотром стражников и передали сверток с чистым бельем, который принесли его дочери. Томас дошел до места казни с гордо поднятой головой, где его привязали к залитому кровью столбу, и отказался от повязки на глаза. Расстрелом командовал тот самый офицер, что присутствовал при свидании узника с дочерьми. Он сам добил пистолетным выстрелом израненного, но еще живого Томаса. Последнее, что видел приговоренный, прежде чем милосердная пуля пронзила его мозг, был золотой луч утреннего солнца, пробившийся сквозь мглу.

Старого офицера, вдоволь повоевавшего и насмотревшегося всего в многочисленных гарнизонах и тюрьмах, тронули слезы девушки, которая бросилась перед ним на колени. Нарушив собственный принцип не смешивать долг и чувства, он посетил сестер, чтобы лично сообщить им о смерти их отца. Ему не хотелось, чтобы дочери расстрелянного узнали о казни от кого-нибудь другого.

— Он не мучился, сеньориты, — солгал офицер.

Рафаэль Монкада вскоре узнал и о казни Томаса, и о намерении Эулалии выпроводить его дочерей из страны. Смерть де Ромеу не противоречила планам Монкады, но теткины интриги привели его в бешенство. Впрочем, ссориться с ней Рафаэль не стал, он предпочел бы добиться расположения Хулианы, не потеряв наследства. Молодой человек горько сожалел, что у его тетушки такое крепкое здоровье; Эулалия происходила из семьи долгожителей, и не было ни малейшей надежды, что она скоро отойдет в мир иной, оставив племянника богатым и свободным. Стало быть, старуха должна была принять Хулиану по доброй воле. О том, чтобы жениться тайком, нечего было и думать, но Рафаэль вовремя вспомнил легенду о том, что в Калифорнии, будучи женой губернатора, Эулалия сумела превратить грозную индейскую воительницу в цивилизованную девушку, настоящую испанку и христианку. Монкада слышал об этом от самой Эулалии, обожавшей устраивать чужие судьбы; о том, что индианка была матерью Диего де ла Веги, он, конечно, не догадывался. Рафаэль надеялся, что тетка сжалится над несчастными сиротками, только что потерявшими отца. Она могла бы позаботиться о несчастных, как о той индианке, помочь им вернуть доброе имя. Как только первая дама Барселоны решит окружить сироток материнской заботой, ее примеру последует все общество. На случай, если столь изощренный план все же даст сбой, существовал другой выход, предложенный самой Эулалией. Тетка была права: Рафаэль мог бы сделать Хулиану де Ромеу своей любовницей. Девице, которая осталась без отца, необходим защитник и покровитель. Отчего не протянуть ей руку помощи? Поистине блестящая идея. Тогда Монкада смог бы жениться на девушке из высших слоев общества, хоть на той же Мединасели, не отказываясь от Хулианы. Все можно устроить, если подойти к делу с умом. С такими мыслями Рафаэль появился на пороге дома Томаса де Ромеу.

Дом, который прежде выглядел немного обветшавшим, теперь казался просто заброшенным. С тех пор как удача отвернулась от Испании и от Томаса де Ромеу, его жилище окончательно пришло в запустение. Сад зарос сорняками, карликовые пальмы и папоротники сохли в цветочных горшках, повсюду валялся мусор, у парадного входа бродили куры и собаки. Внутри было темно и пыльно, уже много недель никто не поднимал гардин и не разжигал огонь в каминах. По опустевшим комнатам гуляли холодные осенние сквозняки. Вместо мажордома навстречу Монкаде вышла Нурия, по обыкновению сухая и сдержанная, и проводила гостя в библиотеку.

Дуэнья всеми силами старалась удержать тонущий корабль на плаву, однако слуги не желали ей подчиняться. Приходилось экономить каждый мараведи[29], чтобы у девушек остался на будущее хотя бы небольшой капитал. Рекомендованный Эулалией де Кальис банкир, человек кристальной честности, выдал Диего эквивалент заплаченной ею суммы в драгоценных камнях и золотых дублонах, посоветовав зашить их в складки нижних юбок. По словам банкира, этот секрет придумали евреи; он позволял сохранить ценности во время смуты и скитаний. Исабель и Хулиана с изумлением рассматривали горсть разноцветных камешков — все, что осталось от состояния их отца.

Оставив Рафаэля Монкаду ждать в библиотеке среди книг в кожаных переплетах, когда-то заменявших Томасу де Ромеу весь мир, Нурия отправилась за Хулианой. Уставшая плакать и молиться девушка была в своей комнате.

— Ты не обязана встречаться с этим чудовищем, девочка, — сказала дуэнья. — Если хочешь, я велю ему убираться ко всем чертям.

— Принеси вишневое платье и помоги мне причесаться, Нурия. Он не увидит меня сломленной и несчастной, — решила Хулиана.

Через несколько минут она вошла в библиотеку, прекрасная, как прежде. В неровном свете свечей Рафаэль не смог разглядеть ни покрасневших от слез глаз, ни смертельной бледности. Сердце Монкады мучительно забилось при виде этой удивительной девушки, завладевшей всем его существом. Он ожидал увидеть Хулиану разбитой горем, но перед ним предстала величавая и гордая красавица. Едва владея собственным голосом, Рафаэль выразил свои соболезнования по поводу постигшей семью трагедии и сожаления, что бесчисленные попытки спасти Томаса, которые он предпринял, ни к чему не привели. Молодой человек добавил, что сестрам вовсе не нужно покидать Испанию, что бы там ни говорила его тетка. Судя по всему, железная рука, которой Фердинанд VII держал за глотку своих недругов, начинает слабеть. Страна лежит в руинах, много выстрадавший народ требует хлеба, работы и мира. Конечно, Исабель и Хулиане придется взять фамилию матери и затаиться на время, пока история с предательством их отца не позабудется. Тогда они, возможно, смогут вернуться в свет. А пока девушки могут рассчитывать на его поддержку.

— Что вы имеете в виду, сеньор? — вызывающе спросила Хулиана.

Монкада поспешно заверил красавицу, что был бы счастлив назвать ее своей женой, однако на первое время стоит соблюдать осторожность. Придется преодолеть сопротивление Эулалии де Кальис, но это будет не так трудно, как могло бы показаться. Узнав будущую родственницу получше, тетушка, вне всякого сомнения, переменится к ней. Хулиане пора самым серьезным образом задуматься о своем будущем. И пусть Рафаэль этого недостоин — ни один мужчина недостоин такого счастья, — он готов положить свою жизнь и состояние к ее ногам. Свадьба откладывается, но это ничего не меняет: жизнь и состояние Монкады к услугам сестер де Ромеу. Его намерения чисты, и он смиренно умоляет Хулиану не разбивать его сердце отказом.

— Я не прошу вас отвечать мне немедленно. Я знаю, вас постигло страшное горе, и, быть может, сейчас не время говорить о любви…

— О любви мы говорить не будем, но можем поговорить о чем-нибудь другом, — оборвала его Хулиана. — Например, о вашем доносе, который погубил моего отца.

Не ожидавший удара Монкада вспыхнул и растерялся:

— Вы не можете обвинять меня в такой подлости! Ваш отец сам завел себя в западню, без всякой посторонней помощи. Я вижу, что горе ослепило вас, и потому прощаю вам это оскорбление.

— И как же вы надеетесь возместить нам с сестрой смерть нашего отца? — спросила Хулиана, задыхаясь от гнева.

В ее тоне было столько презрения, что Монкада потерял голову и решил отбросить излишнее благородство. Он решил, что перед ним женщина, которой нравится подчиняться грубой силе. Рафаэль схватил Хулиану за руки и, грубо притянув ее к себе, злобно прошипел, что она не в том положении, чтобы капризничать, что ей стоило бы проявить хоть немного благодарности, что она, вероятно, просто не понимает, как легко они с сестрой могли оказаться на улице или попасть в тюрьму вслед за своим предателем отцом; полиция начеку, и достаточно одного его слова, чтобы девчонок арестовали в любой момент, что их спасение в его власти. Хулиана отчаянно вырывалась, в пылу борьбы рукав ее платья треснул, обнажив плечо, а заколки, державшие прическу, расстегнулись и упали на пол. Сознание Монкады застилала черная пелена. Не в силах сдерживать себя, он сгреб в кулак копну душистых густых волос, запрокинул голову девушки и впился поцелуем в ее губы.

Диего наблюдал эту сцену сквозь полуоткрытую дверь, повторяя про себя, словно летанию, слова, сказанные маэстро Эскаланте на первом уроке фехтования: никогда не стоит драться в гневе. Но, увидев, как Монкада целует Хулиану, юноша не сдержался и бросился ей на выручку.

Монкада резко повернулся к Диего, оттолкнул его к стене и выхватил клинок. Мужчины стояли друг против друга в боевой позиции, отведя назад левые руки, чтобы сохранить равновесие. Едва Диего вступил в бой, его гнев сменился абсолютным спокойствием. На этот раз юноша мог гордиться собой. Ему впервые удалось овладеть своим гневом, как учил маэстро Эскаланте. Ни в коем случае не терять самообладания. Спокойствие духа, ясность мысли, твердая рука. Продувавшие комнаты осенние сквозняки помогали сохранять хладнокровие. Диего не контролировал свое тело, им управлял инстинкт. Изнуряющие тренировки в Обществе справедливости позволяли довести каждое движение до полного автоматизма. Клинки дважды со звоном скрестились, и Монкада внезапно сделал глубокий выпад. Молодой человек смог с первых финтов оценить своего противника. Монкада был блестящим фехтовальщиком, но не обладал мастерством и легкостью Диего; не зря юноша посвящал фехтованию столько времени. Вместо того чтобы немедленно отразить выпад, он с притворной неловкостью отступил назад, прижавшись спиной к стене. Диего дрался неуклюже, с видимым усилием, но клинку противника ни разу не удалось задеть его.

Много позже, вспоминая о тех временах, Диего понял, что играл две разные роли, меняя их в зависимости от обстоятельств. Это помогало ему обманывать врагов. Юноша знал, что Рафаэль Монкада презирает его, ведь он сам в его присутствии неизменно надевал маску изнеженного увальня. Точно так же он поступал в обществе Шевалье и Аньес Дюшам, чтобы не навлечь на себя подозрений.

Во время драки на палках Монкада мог бы точно рассчитать собственные силы, но ему помешала гордость. Позже они встречались еще несколько раз, и Диего, разгадавший в своем сопернике очень опасного человека, старательно поддерживал самое дурное впечатление о себе. Он решил, что с Монкадой проще будет справиться не силой, а хитростью. В отцовской гасиенде лисицы, чтобы заманить ягнят, принимались плясать перед ними, но стоило любопытным животным приблизиться к танцующим лисам, как они моментально становились их добычей. Изображая шута, Диего ловко морочил Монкаде голову. Однако сам он даже не догадывался, что в нем и вправду живут два человека: Диего де ле Вега, франтоватый, неуклюжий и робкий, и Зорро, храбрый, отчаянный, находчивый. Вероятно, его истинный характер находился где-то посередине, но юноша не знал, сочетает он свойства двух персонажей или не имеет ничего общего ни с одним из них. Диего пытался представить, каким видят его Исабель и Хулиана, но так и не сумел; должно быть, девушкам казалось, что он все время ломает комедию. Однако долго раздумывать об отвлеченных предметах не приходилось, обстоятельства требовали конкретных действий.

Диего метался среди книжных полок, делая вид, что пытается спастись от Монкады, и зло высмеивал противника, чтобы вывести его из равновесия. Он добился своего. Монкада утратил свое хваленое хладнокровие и начал нервничать. Стекавший со лба пот мешал ему смотреть. Диего видел, что соперник находится в его власти. Совсем как на корриде: цель матадора — утомить быка.

— Осторожно, ваша милость, а не то пораните кого-нибудь своей шпагой! — восклицал Диего.

Опомнившись, Хулиана велела им убрать оружие, во имя Господа и из уважения к памяти ее отца. Диего сделал еще пару выпадов, а потом внезапно бросил шпагу и поднял руки, моля о пощаде. Идя на риск, юноша рассчитывал, что Монкада не посмеет убить безоружного на глазах у Хулианы, однако его противник с торжествующим криком бросился в атаку. Уклонившись от острия клинка, которое царапнуло его бедро, Диего в два прыжка подскочил к окну и спрятался за тяжелой плюшевой гардиной, свисавшей до самого пола. Шпага Монкады, подняв облако пыли, застряла в плотной ткани, и, чтобы вытащить ее, понадобилось определенное усилие. Воспользовавшись промедлением противника, Диего швырнул ему в лицо гардину и перескочил на стол. Оттуда он запустил в Монкаду первую попавшуюся книжку в кожаном переплете и угодил ему прямо в грудь. Рафаэль едва удержался на ногах, но тут же собрался и вновь перешел в наступление.

Диего уклонился от нескольких выпадов, бросил в своего противника еще пару книг, а потом соскочил на пол и забился под стол.

— Пощады! Пощады! О боже, сейчас меня заколют, как цыпленка! — стенал он, открыто потешаясь над врагом, а сам скорчился под столом, держа книгу, словно щит, и отражал ею слепые удары Монкады. Сделав слишком резкий выпад, кабальеро потерял равновесие и шлепнулся на пол, но тут же вскочил, взбешенный пуще прежнего. В комнату вбежали Исабель и Нурия, привлеченные криками Хулианы. Окинув взглядом поле боя и в один момент оценив ситуацию, Исабель решила, что несчастного Диего вот-вот отправят к праотцам, она схватила валявшуюся в углу шпагу и не раздумывая атаковала Монкаду. Девушке впервые довелось использовать на практике навыки, приобретенные за четыре года тренировок перед зеркалом.

— En garde! — выкрикнула Исабель.

Рафаэль инстинктивно сделал выпад, чтобы обезоружить новую противницу, но она с нежданной ловкостью отразила удар. Несмотря на гнев, Монкада понял, каким безумием будет драться с девчонкой, да еще к тому же и сестрой женщины, которую он собирается завоевать. Рафаэль выпустил из рук шпагу, и она бесшумно упала на ковер.

— У тебя хватит духу убить меня, Исабель? — насмешливо поинтересовался кабальеро.

— Подними шпагу, трус!

Вместо ответа он с пренебрежительной усмешкой скрестил руки на груди.

— Исабель! Что ты делаешь? — вмешалась пораженная Хулиана.

Сестра не обратила на нее внимания. Острие ее клинка упиралось Монкаде в подбородок, но, что делать дальше, девушка не знала. Она вдруг в полной мере ощутила всю нелепость происходящего.

— Проткнув зоб этому мерзавцу, который, несомненно, заслуживает смерти, ты ничего не исправишь, Исабель. Убийства не решают проблем. Хотя с ним, конечно, придется что-то делать, — заметил Диего, доставая из-за обшлага рукава платок и театральным жестом вытирая лоб.

Рафаэль Монкада воспользовался всеобщей растерянностью, чтобы заломить девушке руку и заставить ее бросить оружие. Кабальеро толкнул Исабель с такой силой, что она отскочила в сторону, ударившись о край стола. Оглушенная девушка упала на пол, а Монкада подхватил ее шпагу, чтобы вновь атаковать Диего, но тот молниеносно вскочил на ноги и принялся ловко отклоняться от выпадов Рафаэля, ища возможности обезоружить своего врага и сбить его с ног. Тут Хулиана пришла в себя, схватила шпагу Монкады и бросила ее Диего, а он сумел перехватить оружие в воздухе. Вместе со шпагой к юноше вернулись уверенность и бодрое расположение духа. Стремительным ударом он нанес сопернику ранение в левую руку, очень легкое, почти царапину, в то место, куда он сам был ранен на дуэли. У Монкады вырвался крик изумления и боли.

— Теперь мы квиты, — заметил Диего, обезоружив противника боковым ударом.

Враг находился в его власти. Правой рукой он прикрыл рану в том месте, где сквозь прореху в рукаве уже начинала сочиться кровь. Лицо Монкады исказилось скорее от ярости, чем от страха. Диего насмешливо улыбался, приставив острие клинка к его груди.

— Я во второй раз имею удовольствие оставить вам жизнь, сеньор Монкада. В первый раз это было во время нашей приснопамятной дуэли. Надеюсь, это не войдет в привычку, — проговорил он, опуская клинок.

Все было ясно без лишних слов. И Диего, и сестры де Ромеу понимали, что слова Монкады не были пустой угрозой и полицейские могли появиться на пороге в любой момент. Оставалось только бежать. Семья собиралась в дорогу с тех пор, как умер Томас де Ромеу, а Эулалия выкупила его имущество, и все же девушки надеялись, что им не придется бежать, словно преступницам. Понадобилось полчаса, чтобы собрать все необходимое, прежде всего золото и драгоценные камни, которые по совету банкира зашили в складки одежды. Нурия предложила запереть Рафаэля Монкаду в потайной комнате за библиотекой. Она сняла с полки книгу, нажала на рычаг, и книжный шкаф повернулся в сторону, открыв проход в смежное помещение, о котором ни Хулиана, ни Исабель раньше не подозревали.

— У вашего отца были секреты, но не от меня, — пояснила Нурия.

Это была крошечная комнатушка без окон, в которую вела единственная дверь, замаскированная под книжные полки. Осветив комнату лампой, сестры обнаружили ящики с коньяком и сигарами, которые любил хозяин дома, новые полки с книгами и несколько картин на стенах. При ближайшем рассмотрении они оказались коллекцией из семи рисунков пером, запечатлевших кошмарные эпизоды войны, казней, насилий, даже каннибализма, какие Томас де Ромеу ни за что не показал бы дочерям.

— Какой ужас! — воскликнула Хулиана.

— Это рисунки маэстро Гойи. Их можно продать, они стоят дорого, — заявила Исабель.

— Они не наши. Все, что есть в этом доме, теперь принадлежит донье Эулалии де Кальис, — напомнила ей сестра.

Книги на разных языках были все как одна запрещены правительством или церковью. Диего взял с полки первый попавшийся том и обнаружил «Историю инквизиции» с весьма реалистическими иллюстрациями, изображавшими разные методы пыток. Юноша торопливо захлопнул книгу, прежде чем Исабель, которая подглядывала из-за его плеча, успела сунуть в нее нос. Здесь же располагалась целая секция эротических книг, но времени изучать потайную библиотеку не было. Эта комната была идеальной темницей для Рафаэля Монкады.

— Да вы никак спятили? Я умру от голода или задохнусь! — воскликнул он, разгадав намерения остальных.

— Сеньор совершенно прав, Нурия. Такой утонченный кабальеро, как он, не сможет долго продержаться на сигарах и коньяке. Принесите, пожалуйста, из кухни ветчины, чтобы он не умер от голода, и полотенце перевязать руку, — велел Диего, вталкивая соперника в камеру.

— Как же мне отсюда выбраться? — простонал перепуганный пленник.

— Комнату можно открыть изнутри. У вас будет достаточно времени, чтобы отыскать замок и разобраться, как он устроен. Немного сноровки, капелька везения — и вы будете свободны еще до первых петухов, — усмехнулся Диего.

— Мы оставим вам лампу, Монкада, но зажигать ее не советую, она сожрет весь воздух. Кстати, Диего, сколько, по-твоему, человек может продержаться здесь? — с воодушевлением поинтересовалась Исабель.

— Несколько дней. Вполне достаточно, чтобы как следует поразмыслить о том, всегда ли цель оправдывает средства, — отозвался Диего.

Рафаэля Монкаду снабдили водой, ветчиной и хлебом, а Нурия промыла и перевязала его рану. Как не без сожаления заметила Исабель, истечь кровью с такой царапиной было невозможно. Пленнику посоветовали не тратить воздух и силы на крики, которых никто не услышит: оставшиеся в доме слуги старались не заглядывать в библиотеку. Прежде чем потайная дверь захлопнулась, оставив пленника во тьме, он успел прорычать, что они еще не знают Рафаэля Монкаду, что им придется горько пожалеть о содеянном, что он выберется из этой проклятой ловушки и отыщет Хулиану даже в преисподней.

— Вам не придется отправляться так далеко, мы едем в Калифорнию, — сказал Диего на прощание.

К великому сожалению, я вынуждена прервать свой рассказ, поскольку у меня закончились гусиные перья, которыми я привыкла писать, впрочем, я заказала новые и вскоре смогу завершить свою историю. Я терпеть не могу перья вульгарных птиц, они пачкают бумагу, рукопись получается не столь изящной, как хотелось бы. Я слышала, иные изобретатели мечтают создать механический аппарат для письма, однако мне не верится, что столь сумасбродную идею можно претворить в жизнь. Некоторые занятия не поддаются механизации, поскольку требуют человеческого тепла, и сочинительство, безусловно, одно из них.

Боюсь, мое повествование чересчур затянулось, хотя многие вещи и так приходится опускать. В жизни Зорро, как и любого другого человека, есть блестящие эпизоды, есть и мрачные, а в остальное время не происходит ничего примечательного. Вы, должно быть, заметили, что в 1813 году с нашим героем произошло не так уж много событий, достойных подробного рассказа. Он вел самую обычную жизнь и ни на шаг не продвинулся на пути завоевания Хулианы. Понадобилось возвращение Рафаэля Монкады из шоколадной одиссеи, чтобы история снова обрела живость. Как я уже говорила, негодяи, столь мало симпатичные в реальной жизни, незаменимы на страницах романа, такого как наш. Первоначально я собиралась создать хронику или биографию, но оказалось, что рассказать легенду Зорро невозможно, не прибегая к низкому жанру романа. За всеми его приключениями следовали долгие неинтересные периоды, которые мне приходится пропускать, чтобы читатели не умерли от скуки. По той же причине я немного приукрасила самые яркие эпизоды, часто прибегала к превосходной форме прилагательных, а кроме того, позволила себе не упоминать о провалах Зорро и добавить к имевшим место подвигам выдуманные, хотя и не слишком много. Литературное призвание обязывает меня поступать именно так, и в любом случае это лучше, чем простая ложь.

Так или иначе, друзья мои, моя чернильница еще не опустела. На оставшихся страницах, а их будет никак не меньше ста, я расскажу о путешествии Диего, сестер де Ромеу и Нурии в Новый Свет и об опасностях, которые подстерегали их на пути. Не боясь испортить впечатление от финала, могу заверить вас, что все герои останутся живы и невредимы, и по крайней мере некоторые из них доберутся до Верхней Калифорнии, где, увы, все обстоит совсем не так благополучно. Легенда Зорро завершится почти в том самом месте, где она началась и откуда его слава распространилась по всему миру. Так что наберитесь терпения, друзья мои.

Часть четвертая

Испания, конец 1814 г. — начало 1815 г.

Я наконец получила новые гусиные перья и могу продолжать историю юности Зорро. Почта в Мексику задержалась на месяц, и я успела потерять ритм повествования. Посмотрим, смогу ли я уловить его вновь. В Испании, изнывающей от нищеты и террора, в тот момент, когда они бежали от Рафаэля Монкады, наши герои попали в серьезную переделку, однако если отважный Зорро и терял от чего-то сон, то вовсе не из страха перед опасностями, а исключительно от сердечного томления. Любовные переживания, как пелена, затмевают человеческий разум, но, к счастью, это не слишком тяжелый недуг: стоит влюбленному добиться взаимности, как он мгновенно излечивается и вновь обретает интерес к происходящему вокруг. Впрочем, я должна предупредить читателей, что у нашей истории не будет традиционного финала со свадьбой и обязательным «они жили долго и счастливо». Впрочем, давайте вернемся к нашему повествованию, прежде чем я окончательно впаду в уныние.

Едва потайная дверь в стене библиотеки захлопнулась, Рафаэль Монкада оказался в западне. Его криков о помощи никто не услышал, крепкие стены, книжные полки, гардины и ковры приглушали звуки.

— Мы уйдем, как только стемнеет, — сказал Диего де ла Вега Хулиане, Исабель и Нурии. — Возьмем с собой только самое необходимое.

— Ты точно знаешь, что дверь можно открыть изнутри? — спросила Хулиана.

— Нет.

— Эта шутка зашла слишком далеко, Диего. Нельзя, чтобы Рафаэль Монкада погиб из-за нас, да еще такой медленной и жуткой смертью, похороненный заживо.

— Вспомни, сколько зла он нам причинил! — воскликнула Исабель.

— Мы не такие, как он, и не должны платить ему тем же, — твердо сказала ее сестра.

— Не беспокойся, Хулиана, твой поклонник не умрет от удушья ни при каких обстоятельствах, — рассмеялся Диего.

— Это еще почему? — спросила разочарованная Исабель.

Диего толкнул ее локтем и объяснил, что перед уходом они оставят Жорди письмо к Эулалии де Кальис и накажут отвезти его не раньше чем спустя два дня. Вместе с ключами от дома сеньора получит инструкцию, как отыскать и открыть потайную комнату. Так что, если Рафаэль не сумеет взломать дверь самостоятельно, его освободит тетушка. Дом со всем содержимым теперь принадлежит Эулалии, и уж она постарается спасти своего драгоценного племянника прежде, чем он прикончит коньяк. Чтобы Жорди в точности выполнил распоряжение, ему придется пожертвовать несколько мараведи, и остается надеяться, что Эулалия де Кальис, получив послание, отблагодарит кучера более щедро.

Ночью беглецы отправились в путь в карете, которой правил сам Диего. Женщинам было горько покидать дом, в котором прошла вся их жизнь. Здесь оставались воспоминания о спокойных и счастливых временах; здесь пришлось бросить вещи, хранившие память о земном пути Томаса де Ромеу. Дочери не смогли даже похоронить своего отца как подобает; его тело сбросили в общую могилу вместе с другими расстрелянными. От него остался только портрет, на котором Томас был молодым, стройным, незнакомым. Женщины чувствовали, что в их жизни начинается новый период. Они были молчаливы и печальны. Нурия стала вполголоса читать розариум, и вскоре ее воспитанницы заснули, убаюканные нежным потоком молитв. Диего на облучке погонял лошадей и думал о Бернардо. Острая тоска по брату заставляла юношу вести с ним бесконечные воображаемые диалоги. Диего как никогда нуждался в молчаливом присутствии друга, его неколебимой надежности и готовности всегда прийти на помощь. Молодой человек не знал, спасет он дочерей де Ромеу или, наоборот, погубит их. Пускаться в путь через всю страну было отчаянным безрассудством, и теперь Диего терзали сомнения. Его пассажирки, судя по всему, думали о том же. Чувство, охватившее юношу, совсем не походило на волнение, которое приходит перед битвой, оно пронзало внутренности, точно кинжал, сжимало затылок мертвящим холодом, это был ужас перед миссией, которая, возможно, ему не по силам. Если хоть что-нибудь случится с этими женщинами, особенно с Хулианой… Диего не хотелось даже думать об этом. Он отчаянно призывал на помощь Бернардо и Белую Сову, но зов терялся в ночи, тонул в свисте ветра и конском топоте. Диего знал, что Рафаэль Монкада будет искать их в Мадриде и других крупных городах, выставит патрули на французской границе и обыщет каждый корабль в Барселоне и других средиземноморских портах, но никак не на другом конце Испании. Кто в здравом уме отправится из Барселоны в Ла-Корунью, чтобы сесть на корабль? Хулиана была права: не всякий капитан осмелился бы взять на борт государственных преступников, но попробовать все же стоило. Беглецам предстояло переправиться через океан, но и на суше их поджидало немало опасностей. Первым делом нужно было отъехать от города как можно дальше и в самое ближайшее время избавиться от кареты, на случай, если бы нашлись свидетели их бегства.

Когда перевалило за полночь и лошади стали уставать, Диего решил, что они отъехали от города достаточно далеко и теперь можно отдохнуть. При свете луны он свернул с дороги и направил карету к лесу, где распряг лошадей и отпустил их пастись. Ночь была ясной и холодной. Четверо путников выспались в карете, завернувшись в плащи, а через пару часов, задолго до рассвета, Диего разбудил женщин, и они позавтракали хлебом с колбасой. Нурия выдала всем дорожную одежду: облачение пилигримов, приготовленное для паломничества в Сантьяго-де-Компостелу в честь освобождения Томаса. Это были туники длиной ниже колен, шляпы с широкими полями и длинные посохи с кривыми рукоятями, на которых висели фляги из сухих тыкв. Плащи, чулки и перчатки из грубой шерсти были призваны защитить паломников от холода. Кроме того, Нурия прихватила с собой отличное утешительное средство: две бутылки крепкого ликера. Собираясь в паломничество, Нурия даже представить себе не могла, что патрон не оправдает ее ожиданий. Возможно, у апостола Сантьяго был какой-то план, до поры до времени неясный простым смертным, но все равно столь жестокая насмешка была недостойна святого. Сначала дуэнья горячо поддержала идею Диего, но, взглянув на карту, поняла, что значит пересечь всю Испании с востока на запад. Это была не простая прогулка, а целое путешествие. Им предстояло не менее двух месяцев идти пешком в непогоду, испытывать лишения и спать под открытым небом. К тому же стоял ноябрь, то и дело принимался идти дождь, и оставалось совсем немного до первых утренних заморозков. Никому из них прежде не приходилось совершать долгие переходы в крестьянских сандалиях. Нурии пришлось усомниться не только в расположении Сантьяго, но и в благоразумии Диего.

Позавтракав и переодевшись, путники решили идти пешком. Каждый завернул свои пожитки в узелок, остальное погрузили на двух лошадей. Исабель спрятала под накидкой отцовский пистолет. Диего захватил костюм Зорро, с которым ни за что не пожелал расстаться, и два обоюдоострых бискайских ножа, каждый длиной в пядь. Кнут он, по обыкновению, обернул вокруг пояса. Подаренную отцом шпагу пришлось оставить — ее невозможно было спрятать. Паломники оружия не носили. По дорогам шаталось немало негодяев самого отвратительного свойства, но пилигримы, направлявшиеся в Компостелу, не были для них желанной добычей. Никому не могло прийти в голову, что в одежде скромных паломников зашиты драгоценные камни ценой в небольшое состояние. Внешне путники ничем не отличались от множества богомольцев, спешивших поклониться святому, который, согласно легенде, чудесным образом избавил Испанию от мусульманского ига. Много веков сарацины побеждали во всех битвах благодаря направлявшей их деснице Магомета, пока один священник не обнаружил на галисийском поле мощи Сантьяго. Они чудесным образом перенеслись туда со Святой земли. Реликвия помогла разрозненным христианским королевствам объединиться и вселила в испанских воинов такую мощь, что они сумели изгнать мавров и восстановить по всей Испании христианскую веру. С тех пор в местечко под названием Сантьяго-де-Компостела потянулись паломники со всей Европы. Так легенда о Сантьяго выглядела в пересказе дуэньи. Нурия верила, что голова святого не поддается разложению и каждую Страстную пятницу плачет настоящими слезами. Остальные мощи похоронили в серебряной раке под алтарем собора, но спустя много лет настоятель собора спрятал реликвию от пиратов Френсиса Дрейка, с тех пор ее так и не нашли. По этой причине, а еще из-за войны и ослабления веры количество паломников, которое прежде достигало сотен тысяч, значительно уменьшилось. Французы шли с севера, пересекая Страну Басков, эту дорогу выбрали и наши герои. Так повелось, что монастыри, больницы и даже самые бедные крестьяне предоставляли богомольцам еду и кров. Этот обычай был на руку маленькому отряду Диего: он избавлял путников от необходимости нести с собой провизию. Хотя время года было не самым подходящим для паломничества — большинство богомольцев предпочитали отправляться в путешествие летом, — друзья не должны были вызвать подозрений, потому что изгнание французов вызвало всплеск религиозного чувства и многие испанцы поклялись совершить паломничество, когда кончится война.

Путники выступили на рассвете. В первый день они прошли более пяти лиг, пока Хулиана и Нурия не признались, что стерли ноги в кровь и умирают от голода. В четыре пополудни друзья постучались в жалкую лачугу посреди поля, в которой жила бедная женщина, потерявшая на войне мужа. Его убили не французы, а испанцы, заподозрив, что он прячет припасы. Женщина хорошо разглядела лица убийц, таких же крестьян, как она, которые пользовались лихими временами, чтобы поживиться чужим добром. Это были никакие не партизаны, а простые бандиты, они изнасиловали ее бедняжку дочь, дурочку от рождения, никогда никому не причинившую зла, и забрали всю скотину. Уцелела только коза, которая паслась на склоне холма. У одного разбойника от сифилиса провалился нос, у другого был шрам через все лицо, и не проходило ни дня, чтобы несчастная женщина не проклинала их и не призывала на их головы возмездие. У нее не было никого, кроме дочери, которую женщина привязывала к стулу, чтобы дурочка не поранилась. В убогом жилище из камней и глины, тесном, душном и без единого окна, жили мать, дочь и целая свора собак. Крестьянке самой было нечего есть, она устала принимать у себя нищих, но все же не посмела выставить паломников. Злые люди не пустили под свой кров Марию с Иосифом, и потому младенец Иисус родился в хлеву. Женщина верила, что тому, кто прогонит паломника, уготовано много веков мучений в чистилище. Путники отдыхали на земляном полу в окружении любопытных собак, пока крестьянка жарила картошку с салом и ходила на свой убогий огород за двумя луковицами.

— Это все, что у меня есть. Мы с дочкой уже много месяцев ничего другого не ели, но потом можно будет подоить козу, — сказала она.

— Да воздаст вам Господь, сеньора, — пробормотал Диего.

Лачугу освещали лишь дневной свет из дверного проема, завешенного конской шкурой, и горящие угли в очаге, на котором жарились картошка и сало. Пока паломники ели, хозяйка исподлобья рассматривала их. Она обратила внимание на мягкие белые руки, тонкие черты, величавую осанку, припомнила, что они привели двух лошадей, и без усилий пришла к однозначному выводу. Женщина не стала задавать вопросов: чем меньше знаешь, тем меньше бед; чтобы допытываться правды, время было неподходящее. Когда гости поужинали, хозяйка выдала им пару плохо выдубленных овечьих шкур и проводила в сарай, где держала дрова и солому. Там путники устроились на ночь. Нурия заметила, что в сарае куда уютнее, чем в хижине, пропитанной запахом псины и наполненной стонами сумасшедшей. Расстелив на полу шкуры, путешественники приготовились коротать долгую ночь. Они уже укладывались, когда в сарай заглянула хозяйка с горшочком жира, чтобы смазать стертые ступни. Она разглядывала странную компанию с любопытством и недоверием.

— Как же, паломники. Вы по всему благородные господа. Я не хочу знать, от кого вы бежите, но вот вам добрый совет. Вокруг полно бандитов. Доверять нельзя никому. Девушкам на дороге делать нечего. По крайней мере, пусть прячут лица, — сказала женщина, прежде чем уйти.

Диего не знал, как облегчить положение женщин, в особенности Хулианы. Томас де Ромеу доверил ему своих дочерей и просил сделать так, чтобы они ни в чем не нуждались. А теперь дамы, привыкшие к пуховым одеялам и шелковым простыням, ворочались на жесткой соломе и чесались от блошиных укусов. Хулиана держалась великолепно, за весь длинный тяжелый день она ни разу ни на что не пожаловалась и, не поморщившись, ела на ужин горький лук. Справедливости ради нужно добавить, что и Нурия вела себя вполне достойно, а Исабель наслаждалась захватывающим приключением. Диего все больше проникался нежностью к своим спутницам, таким отважным и стойким. Он бесконечно жалел измученных женщин, страстно желал исцелить их, спасти от холода, защитить от любой опасности. Однако ни Исабель, выносливая и резвая, словно жеребенок, ни Нурия, утешавшаяся глоточками ликера, не беспокоили его так сильно, как Хулиана. Грубые сандалии до крови стерли ее ноги, ступни девушки покрылись волдырями, несмотря на шерстяные чулки. А что же сама Хулиана? Я не знаю, о чем она думала, но, должно быть, в угасающем свете дня Диего показался ей красавцем. Юноша не брился уже два дня, и темная щетина придавала ему мужественный вид. Он больше не был тем нескладным мальчишкой, тощим и лопоухим, который переступил порог дома ее отца четыре года назад. Через несколько месяцев Диего должно было исполниться двадцать лет, и он стал настоящим мужчиной. К тому же юноша был чертовски хорош собой и предан своей возлюбленной, словно верный пес. Нужно было обладать каменным сердцем, чтобы не оценить такую преданность. Диего приложил к ступням девушки целебный компресс и постарался отвлечься от тяжких раздумий. Осмелев, он предложил Хулиане помассировать ей ноги.

— Не забывайся, Диего, — насмешливо предупредила Исабель, разрушая чудесную близость, которая возникла было между молодыми людьми.

Сестры заснули, а к Диего вернулись все его тревоги и сомнения. Единственным приятным обстоятельством во всей этой истории была возможность проводить время с Хулианой, в остальном его затея не сулила ничего, кроме опасностей и лишений. Рафаэль Монкада и другие поклонники девушки сошли со сцены, и у Диего наконец появился уникальный шанс: ему предстояло провести несколько месяцев почти наедине со своей любимой. Она была рядом, в двух шагах, измученная, грязная, несчастная и хрупкая. Юноша мог протянуть руку и коснуться ее раскрасневшейся во сне щеки, но не решался. Они будут спать рядом каждую ночь, словно целомудренные супруги, и проводить вместе целые дни. У Хулианы не осталось в этом мире защитников, кроме Диего, а значит, он мог рассчитывать на ее расположение. Диего ни за что на свете не воспользовался бы этим — он был настоящий кабальеро, — однако он чувствовал, что и Хулиана смотрит на него особенно. Холод заставил девушку с головой закутаться в овечью шкуру, но во сне она согрелась и высунула голову, стараясь поудобнее устроиться на соломенной подстилке. Голубоватый лунный свет, пробивавшийся сквозь дыры в потолке, освещал тонкое лицо спящей. О, если бы это паломничество никогда не кончилось. Диего был так близко к своей любимой, что мог услышать ее дыхание и ощутить запах черных кудрей. Добрая крестьянка была права: такую красоту лучше спрятать от недобрых глаз. В одиночку он вряд ли сумел бы защитить Хулиану от разбойников — ведь у него теперь не было даже шпаги. Чтобы прогнать мрачные мысли, Диего принялся воображать, как отважный Зорро спасает красавицу от тысячи разных опасностей.

— Если и теперь она в меня не влюбится, я безнадежный олух, — заключил он.

С первым криком петуха Нурия разбудила Хулиану и Исабель и протянула им кружку парного козьего молока. В отличие от девушек им с Диего так и не удалось выспаться в эту ночь. Нурия молилась часы напролет, охваченная страхом перед будущим, а Диего почти не сомкнул глаз, взволнованный близостью Хулианы, и, готовый защищать ее, сжимал рукоять кинжала, пока тусклый зимний рассвет не сменил бесконечную ночь. Путешественники решили немедленно выступить, но Хулиана и Нурия с трудом держались на ногах и едва смогли сделать несколько шагов. Исабель же чувствовала себя великолепно, занятия фехтованием не прошли даром. Диего решил, что ходьба поможет женщинам разогреть мышцы и преодолеть усталость, но боль только усилилась, и в конце концов Нурии с Хулианой пришлось сесть на лошадей, а Исабель и Диего понесли вещи. Лишь через неделю путники стали проходить по шесть лиг в день, как было решено сначала. А в тот день, перед уходом, они поблагодарили крестьянку за ночлег и дали ей несколько мараведи, которые женщина долго и недоверчиво рассматривала, будто никогда раньше не видела денег.

Их путь то пролегал по широкой дороге, то сворачивал на узенькую тропинку, едва видную в траве. С четырьмя мнимыми пилигримами произошла удивительная перемена. Тишина и покой научили их вслушиваться в окружающий мир, заставили по-новому смотреть на деревья и горы, читать сердцем следы тысяч путешественников, которые шли этой дорогой на протяжении девяти веков. Монахи научили их определять стороны света по звездам, как делали путники в Средние века, и находить на камнях и верстовых столбах изображение улитки — знак Сантьяго, оставленный другими паломниками. Кое-где они находили целые послания, вырезанные на древесных стволах или написанные на кусках пергамента, мольбы о сокровенном и пожелания удачи. Долгий путь к могиле апостола стал для них путешествием в глубины собственной души. Друзья шли молча, серьезные, усталые, но счастливые. Первоначальный страх прошел, и теперь они почти не вспоминали, что скрываются. По ночам они слушали волчий вой, а днем оглядывались по сторонам, ожидая появления бандитов, но продолжали путь, живые и невредимые, словно хранимые высшими силами. Нурия начала примиряться с Сантьяго, которого прокляла после смерти Томаса де Ромеу. Путешественники проходили дремучие леса, бескрайние равнины и одинокие холмы, пейзаж постоянно менялся, оставаясь неизменно красивым. Никто не отказывал пилигримам в гостеприимстве. Им приходилось ночевать в крестьянских хижинах, монастырях и аббатствах. Незнакомые люди всегда были готовы поделиться с паломниками хлебом и супом. Однажды друзья заночевали в церкви и, проснувшись под григорианские гимны, увидели, что все вокруг затянуто густым голубым туманом, словно пришедшим из другого мира. В другой раз они отдыхали среди развалин часовни, в которых гнездились тысячи белых голубок, которых Нурия назвала посланницами Святого Духа. Следуя совету доброй крестьянки, девушки прятали лица, приближаясь к человеческому жилью. В деревеньках и ночлежках Исабель и Хулиана прятались за спинами Нурии и Диего, которых все принимали за мать и сына. Девушки выдавали себя за мальчиков и говорили, что их лица обезображены оспой, чтобы отпугнуть многочисленных разбойников и дезертиров, наводнивших окрестные дороги с самого начала войны.

Диего мысленно прикидывал расстояние и время, оставшиеся до Ла-Коруньи, и пытался соотнести свои расчеты с успехом у Хулианы, не слишком впечатляющим, но все же заметным: по крайней мере, в его компании девушка чувствовала себя уверенно и смотрела на него не так равнодушно, как прежде, даже с тенью кокетства; она опиралась на руку Диего, позволяла ему лечить свои израненные ступни и стелить себе постель, даже кормить себя супом с ложки, когда слишком сильно уставала. По ночам Диего дожидался, пока все уснут, и старался придвинуться к девушке так близко, как только можно. Юноша видел любимую во сне и просыпался, держа ее в объятиях. Хулиана не подавала вида, что замечает их сближение, и днем вела себя так, будто ничего не происходит, однако в ночной мгле она сама старалась приблизиться к молодому человеку — то ли от холода, то ли от страха, то ли по тем же причинам, по которым он искал близости с ней. Диего с нетерпением ждал наступления ночи и отчаянно боялся упустить хоть одно мгновение целомудренной близости с возлюбленной. Исабель все замечала и отпускала колкие шутки. Откуда она знала об этом, оставалось тайной, ведь девочка засыпала первой и просыпалась позже всех. В тот день путники прошагали без остановки несколько часов и едва не падали от усталости, к тому же одна из лошадей повредила ногу и теперь хромала. Солнце село, а до монастыря, в котором друзья собирались переночевать, было еще далеко. Приметив дымок над крышей хижины, они решили постучаться. Дом казался вполне зажиточным, по крайней мере в сравнении с остальными, и Диего подумал, что их ждет радушный прием. Прежде чем постучать, он велел девушкам прикрыть лица, несмотря на вечернюю мглу. Те натянули на себя бурые от пыли маски с прорезями для глаз, которые делали их похожими на прокаженных. На стук вышел здоровенный малый, напоминавший орангутанга. Лица хозяина не было видно, однако, судя по его жестам и неприветливому тону, он вовсе не был рад гостям. Прямо с порога он заявил, что никого не пустит, потому что не обязан принимать паломников, это дело попов и монашек, на то у них и деньги есть. Да вон сами они путешествуют на лошадях, а стало быть, люди не бедные и вполне могут заплатить за ночлег. Диего начал торговаться, и в конце концов крестьянин согласился предоставить им ужин и ночлег, если ему заплатят вперед. Он проводил путников в стойло, занятое коровой и двумя першеронами. Предоставив гостям располагаться на куче соломы, хозяин удалился, чтобы принести поесть. Через полчаса, когда друзья уже распрощались с надеждой на ужин, он вернулся в сопровождении товарища. В стойле было темно, как в склепе, но хозяева захватили фонарь. Они принесли несколько мисок с крепким деревенским супом, краюху хлеба и полдюжины яиц. В свете фонаря Диего и женщины смогли разглядеть, что щеку одного крестьянина от подбородка до глаза пересекал шрам, а у другого не было носа. Оба были низкорослые, коренастые, с толстыми, будто поленья, ручищами и выглядели настолько устрашающе, что Диего невольно нащупал свои ножи, а Исабель потянулась к пистолету. Пока гости хлебали суп и делили хлеб, зловещие типы не двигались с места, с любопытством разглядывая Хулиану и Исабель.

— Что это с ними? — поинтересовался один, указывая на девушек.

— Желтая лихорадка, — ответила Нурия, которая слышала об этом недуге от Диего, но не знала, как он протекает.

— Это тропическая болезнь, от которой кожа слезает слоями, а еще гниют язык и глаза. Они должны были умереть, но выжили благодаря апостолу. Потому мы и отправились к святыне, поблагодарить его, — сообщил Диего, выдумывая на ходу.

— Это заразно? — встревожился хозяин.

— Издалека не заразно, только от прикосновения. Не нужно их трогать, — пояснил Диего.

Молодчики не слишком поверили в страшную болезнь, ведь у девушек были здоровые руки и стройные молодые тела, которые не могли скрыть даже рубища паломниц. К тому же бандиты заподозрили, что у их постояльцев больше денег, чем обычно бывает у пилигримов, да и лошади их были хороши. Одна из них прихрамывала, но все равно это были прекрасные породистые животные, которых можно было выгодно продать. Наконец хозяева ушли, прихватив фонарь, и путники остались в полной темноте.

— Нужно убираться отсюда, эти просто чудовища какие-то, — прошептала Исабель.

— Мы не можем идти ночью, к тому же вам нужно отдохнуть, я посторожу, — ответил Диего, тоже понизив голос.

— Я посплю пару часов и сменю тебя, — предложила Исабель.

У них еще оставались сырые яйца, Нурия отобрала четыре, сделала в скорлупе дырочки, чтобы их можно было выпить, а два отложила.

— Жаль, что я боюсь коров, а то мы могли бы раздобыть немного молока, — заметила дуэнья. Потом она попросила Диего выйти на несколько минут, чтобы девушки могли помыться с помощью мокрой тряпки.

Наконец женщины устроились на соломенной постели, завернулись в плащи и заснули. Прошло три или четыре часа, а Диего все сидел у них в изголовье, держа наготове кинжалы, умирал от усталости и изо всех сил боролся со сном. Вздрогнув от внезапного собачьего лая, юноша понял, что все-таки заснул. Надолго ли? Диего понятия не имел, но в сложившихся обстоятельствах даже короткий сон был непозволительной роскошью. Чтобы развеяться, молодой человек вышел на улицу и вдохнул ледяной ночной воздух. Над крышей дома все еще вился дым очага, в толстой каменной стене светилось единственное окошко, и Диего решил, что проспал не так долго. Он решил отойти подальше, чтобы справить нужду.

Возвращаясь через несколько минут, юноша разглядел во тьме силуэты обоих крестьян, на цыпочках пробиравшихся к стойлу. В руках у них было что-то тяжелое, то ли ружья, то ли дубинки. Против такого грозного оружия короткие ножи Диего были совершенно бесполезны. Разматывая кнут, он ощутил под ложечкой знакомый холодок, предвестие схватки. Юноша знал, что у Исабель есть заряженный пистолет, но девочка крепко спала, и, кроме того, раньше ей никогда не приходилось стрелять. Диего мог воспользоваться преимуществом внезапного нападения, однако вокруг было слишком темно. Молясь, чтобы собаки его не почуяли, молодой человек стал бесшумно пробираться к стойлу вслед за разбойниками. Несколько мгновений стояла абсолютная тишина: злодеи хотели убедиться, что их жертвы спят достаточно крепко. Успокоившись, они зажгли свечу и принялись рассматривать лежащих на соломе людей. Бандиты не хватились одного гостя, приняв свернутый плащ Диего за укутанную человеческую фигуру. Тут заржала лошадь, и Исабель, потревоженная этим звуком, встрепенулась и села. Ей понадобилось всего несколько мгновений, чтобы понять, где она находится, увидеть разбойников, догадаться, что происходит, и потянуться к пистолету, который она держала наготове у изголовья. Однако, не успев поднять оружие, девушка отлетела назад от грубого тычка. Шум разбудил Хулиану и Нурию.

— Что вам нужно? — вскрикнула Хулиана.

— Вас, птенчики, и ваши деньги! — отозвался один из бандитов, приближаясь к ней с дубинкой наперевес.

И тут в неверном свете свечи разбойники увидели лица своих жертв. С криком ужаса они кинулись назад и столкнулись с Диего, сжимавшим в руке рукоять кнута. Прежде чем нападавшие успели оправиться от испуга, кнут взметнулся в воздух и с сухим щелчком впился в ноги одному из бандитов, вырвав у него крик боли. Второй разбойник бросился на Диего, но кнут, свившись в петлю, ударил его по животу, и бандит согнулся пополам. Однако его товарищ уже оправился от удара и, накинувшись на противника с невероятной для своего веса легкостью, сбил юношу с ног и навалился сверху, точно мешок с камнями. В рукопашной схватке от кнута было мало толку, а негодяй уже выкручивал запястье Диего, заставляя его бросить нож. Одной лапищей он тянулся к горлу юноши, а другой старался выбить у него оружие. Разбойник был невероятно силен. Диего чувствовал тяжелый дух нападавшего, ощущал мерзкий запах у него изо рта и, отчаянно сопротивляясь, пытался понять, как этой бестии удалось то, что не сумел сделать прославленный борец Хулио Сесар во время испытания в Обществе справедливости. Краем глаза он видел, что второй разбойник пришел в себя и схватил дубинку. В стойле стало светлее: это солома загорелась от упавшей свечи. Внезапно прогремел выстрел, и стоявший на ногах бандит со звериным рыком повалился наземь. Воспользовавшись кратким замешательством, Диего сумел отшвырнуть своего противника яростным ударом в солнечное сплетение.

Отдачей от выстрела Исабель отбросило назад. Она стреляла почти вслепую, держа пистолет обеими руками, и по чистой случайности попала разбойнику в колено. Исабель не могла в это поверить. Мысль о том, что она смогла сделать такое, слегка надавив пальцем на спусковой крючок, не укладывалась у девушки в голове. Резкий окрик Диего, усмирившего второго разбойника с помощью кнута, вывел ее из оцепенения.

— Быстрее! Стойло горит! Надо вывести животных!

Женщины бросились спасать корову и лошадей, а Диего вытащил на улицу поверженных разбойников, колено одного из которых превратилось в кровавое месиво.

Стойло пылало, как огромный костер, разгоняя ночную тьму. Разглядев при ярком свете лица Исабель и Хулианы, так сильно напугавшие бандитов, Диего сам не сдержал крик ужаса. Их кожа, желтая и бугристая, как у крокодила, местами сверкала и лоснилась, местами висела сухими ошметками, черты девушек исказились, глазницы заплыли, губ не было, девушки превратились в монстров.

— Что это? — вскричал Диего.

— Желтая лихорадка! — рассмеялась Исабель.

Это была идея Нурии. Дуэнья заподозрила, что негостеприимные хозяева нападут на них ночью. Это были те самые негодяи, что убили мужа крестьянки. Нурия вспомнила рецепт маски из желтка для очищения кожи, которому испанских красавиц научили мусульманки, и раскрасила девушек с помощью двух яиц, оставшихся от ужина. Высохший желток превратил их лица в жуткие маски.

— Это смывается водой и очень полезно для кожи, — похвасталась Нурия.

Путники перевязали разбойнику со шрамом рану, чтобы он по крайней мере не истек кровью, хотя у бедолаги все равно почти не оставалось надежды сохранить раздробленную пулей ногу. Второго злодея крепко привязали к стулу, но не стали затыкать ему рот, чтобы пленный мог позвать на помощь. Дом находился недалеко от дороги, и случайный прохожий услышал бы крики.

— Око за око, зуб за зуб, за все приходится платить на земле и в аду, — сказала Нурия на прощание.

Путешественники захватили висевший на потолочной балке окорок и забрали с собой першеронов, тяжелых и медлительных. Эти лошади были не слишком быстроноги, но ехать верхом все же лучше, чем идти пешком; кроме того, друзья не хотели, чтобы бандиты их догнали.

Встреча с разбойниками стала для путников хорошим уроком. Отныне они останавливались на ночлег лишь в местах, испокон веку известных пилигримам. После долгих недель скитаний по северным дорогам все четверо похудели и закалились телом и душой. Их кожа загорела на солнце и огрубела от сухого воздуха и холодных ветров. Лицо Нурии покрылось сеткой морщин, на нем явственно проступили прожитые годы. Эта женщина, прежде горделивая и моложавая, теперь прихрамывала и сутулилась, но это совсем не портило ее, наоборот, делало ее симпатичнее. В Нурии не осталось ничего от надменной дамы, но взамен она приобрела повадки лукавой и слегка эксцентричной старушки, не свойственные ей раньше. Хулиана окончательно утратила прежнее высокомерие и казалась совсем юной девочкой с огромными глазами и румяными щечками. Она мазалась ланолином, чтобы защитить кожу от солнца, но ничего не могла поделать с непогодой. Исабель, сильная и стройная, меньше всех страдала от тягот путешествия. Ее черты стали тоньше, а походка тверже и резвее, и это делало ее похожей на мальчика. Никогда еще Исабель не чувствовала себя такой свободной и счастливой. «Проклятие! Отчего я не родилась мужчиной?» — воскликнула она как-то раз. Нурия дала девчонке подзатыльник и предупредила, что такое богохульство приведет ее прямиком в когти сатаны, но тут же рассмеялась и заявила, что, родись Исабель мужчиной, она непременно стала бы великим воином, таким как Наполеон. Путешественники привыкли к связанным с дорогой неудобствам. Диего естественным образом стал их вожаком, он принимал решения и первым встречал удары. Оберегая стыдливость женщин, молодой человек все же старался не упускать их из вида больше чем на несколько минут. Путники мылись в реках и брали из них воду для питья, которой наполняли тыквы — символ пилигримов. С каждой пройденной лигой все больше забывались удобства прежней жизни, и кусок хлеба казался паломникам небесным лакомством, а глоток вина — благословением Божьим. В одном монастыре им подали полные чашки густого горячего шоколада, и друзья медленно выпили его, сидя на лавках под открытым небом. Потом они еще долго вспоминали, как пили горячий ароматный напиток прямо под звездами. Путники старались растянуть полученную у добрых людей еду на целый день: хлеб, твердый сыр, лук, куски колбасы. Диего припас немного денег на карманные расходы, но старался не тратить их, ведь паломники живут людской милостью; если все же приходилось платить, Диего отчаянно торговался, и хотя он редко добивался своего, но, по крайней мере, не вызывал подозрений.

Путешественники почти пересекли Страну Басков, когда без всякого предупреждения началась зима. Друзья мокли под проливными дождями и кутались в плащи от ледяного ветра. Измученные непогодой лошади плелись шагом. Ночи стали длиннее, туманы гуще, расстояния протяженнее, слой инея на траве толще, а путь труднее, но вокруг было невообразимо красиво. Зелень, зелень и снова зелень, покрытые зеленым бархатом холмы, бесконечные леса, сверкающие всеми оттенками зеленого, реки и ручьи с кристально-чистой изумрудной водой. Приходилось то увязать по колено в слякоти, то плутать по узенькой лесной тропке, то плестись по разбитым колеям, оставшимся от старой римской дороги. Нурия уговорила Диего потратить немного денег на ликер, чтобы было чем согреваться холодными ночами и утешаться в тяжелый день. Иногда паломникам приходилось проводить несколько дней в каком-нибудь пансионе, чтобы переждать затяжной дождь и набраться сил, и тогда они коротали время, слушая рассказы других пилигримов и священников, которые повидали немало грешников, направлявшихся к Сантьяго.

Как-то раз, в середине декабря, когда путники оказались слишком далеко от человеческого жилья, они заметили среди деревьев сияние, похожее на отблески костра. Друзья решили приблизиться к огню, соблюдая осторожность, ведь это могли оказаться дезертиры, а они были опаснее любого разбойника. Этот народ, грязный, вооруженный до зубов и готовый на все, имел обыкновение сбиваться в своры. В лучшем случае безработные ветераны войны за деньги нанимались затевать драки, мстить чужим обидчикам и устраивать другие сомнительные дела, которые немногим отличались от обычного разбоя. Они не знали другой жизни и презирали труд. В то время в Испании трудились только крестьяне, своим потом питавшие огромную армию бездельников от короля до последнего полицейского шпика, судейского чиновника, попа, карточного шулера, пажа, проститутки или побирушки.

Диего оставил женщин в зарослях, под защитой пистолета, из которого Исабель наконец научилась стрелять, а сам отправился на разведку. Оказалось, что в лесу и вправду горят костры. То были не бандиты и не дезертиры: слух юноши уловил негромкие звуки гитары. Сердце Диего радостно забилось, он узнал страстную и горькую мелодию, под которую Амалия так часто танцевала, взмахивая пышными юбками и щелкая кастаньетами, а другие цыгане били в бубны и хлопали в такт. В мелодии не было ничего особенного, все цыгане пели похожие песни. Пустив коня шагом, Диего подъехал поближе и разглядел на опушке цыганские шатры. «Благодарю тебя, Господи!» — прошептал молодой человек, с трудом сдержав радостный возглас: он узнал своих друзей. То, вне всякого сомнения, была семья Пелайо и Амалии. Несколько цыган отправились посмотреть, кто вторгся в их лагерь, и в тусклом вечернем свете разглядели оборванного бородатого монаха, ехавшего им навстречу на мощной крестьянской лошади. Цыгане не узнали гостя, пока тот не спешился и не бросился им навстречу с приветственными криками: меньше всего на свете они ожидали увидеть Диего де ла Вегу в одежде паломника.

— Какого дьявола с тобой приключилось, приятель? — воскликнул Пелайо, изо всех сил хлопнув юношу по плечу, и Диего почувствовал, что по лицу бегут то ли слезы, то ли струи дождя.

Вместе с цыганом они вернулись за Нурией и девушками. Усевшись у огня, путники вкратце рассказали обо всем, что с ними приключилось, от казни Томаса де Ромеу до случая с Рафаэлем Монкадой, опуская мелкие подробности, не относившиеся к делу.

— Как видите, мы не паломники, а беглецы. Нам нужно попасть в Ла-Корунью, чтобы отплыть в Америку, но мы не прошли и половины пути, а зима кусает нас за пятки. Можно нам идти с вами? — попросил Диего.

Рома никогда не брали с собой гадже. Обычай велел им не доверять чужакам, особенно тем, кто выказывал добрые намерения, ибо за ними часто таился злой умысел, точно гадюка в рукаве, однако Диего цыгане хорошо знали и успели проникнуться к нему уважением. Нужно было посовещаться. Цыгане оставили пришельцев сушить одежду у огня, а сами собрались в одном из обветшавших шатров, сшитых из кусков пестрой ткани, который, несмотря на жалкий вид, надежно защищал от непогоды. Собрание табора, именуемое крисом, продолжалось почти всю ночь. Председательствовал Родольфо, цыганский барон, человек в годах, патриарх, советник и судья, хорошо знавший законы цыганского племени. Эти неписаные законы передавались из поколения в поколение и хранились в памяти баронов, которые толковали их в зависимости от обстоятельств. Обычно решение принимали мужчины, но в последние трудные годы женщины получили право голоса, и Амалия смогла напомнить всем, что это Диего спас их от виселицы в Барселоне и дал денег, чтобы табор мог скрыться и выжить. Однако не все цыгане согласились принять чужаков, нашлись и те, кто полагал запрет на общение с гадже выше благодарности. Иметь с чужаками дела, не связанные с торговлей, означало разбудить злую судьбу — мариме — и навлечь на табор всевозможные напасти. Наконец решение было принято, и Родольфо вынес окончательный вердикт. Цыгане видели слишком много предательств и злодейств, чтобы оттолкнуть протянутую руку, и пусть никто не скажет, что рома — неблагодарный народ. Пелайо пошел поговорить с Диего. Путники спали у погасшего костра и во сне жались друг к другу от холода. Они походили на забавный выводок щенят.

— Собрание постановило, что вы можете дойти до моря вместе с нами, если будете жить как цыгане и не станете нарушать наши законы, — сообщил Пелайо.

Цыгане были бедны как никогда. Солдаты сожгли их кибитки, прежние шатры пришлось заменить на другие, похуже, но оставались лошади, кузнечные инструменты, утварь и две телеги. Табор нуждался, но никто не умер, не пропал ни один ребенок. Совсем плох был только Родольфо, гигант, который прежде мог поднять лошадь, а теперь погибал от туберкулеза. Амалия ничуть не изменилась, зато Петрина превратилась в очаровательного подростка и не могла бы поместиться в кувшине для оливкового масла, даже сложившись вдвое. Она была помолвлена с дальним родственником из другого табора, которого никогда не видела. Свадьбу должны были сыграть летом, после того как семья жениха заплатит дарро, выкуп, возмещающий клану потерю Петрины.

Хулиана, Исабель и Нурия разместились в женском шатре. Первое время дуэнья панически боялась цыган, ей казалось, что они собираются похитить сестер де Ромеу и продать их в мавританский гарем на севере Африки. Должно было пройти несколько недель, прежде чем Нурия перестала все время приглядывать за девушками, и еще больше времени, прежде чем она решилась перекинуться парой слов с Амалией, учившей пришелиц цыганским обычаям, чтобы они не совершили роковой оплошности по незнанию. Цыганка велела Нурии и девушкам переодеться в широкие юбки, расшитые блузы и шали с бахромой, все старое и грязное, зато яркое и намного удобнее, чем наряды паломниц. Цыгане считали женщину нечистой от пояса до пят, и показать кому-нибудь ступни считалось неслыханным оскорблением; чтобы помыться, нужно было спускаться вниз по реке, как можно дальше от мужских глаз, особенно во время месячных недомоганий. Женщины считались низшими существами и должны были во всем подчиняться мужчинам. Пламенное возмущение Исабель не возымело никакого действия: следовало прятаться за спины мужчин, никогда не обгонять их и не осквернять своим прикосновением. Амалия объяснила гостьям, что вокруг полно духов, которых нужно умиротворять подношениями. Смерть считалась противоестественным, возмутительным явлением, но приходилось опасаться мести покойников. Болезнь Родольфо не на шутку встревожила клан, а тут еще совы стали кричать по ночам, предвещая смерть. Пришлось сообщить родственникам силача из других таборов, чтобы они успели должным образом попрощаться с обреченным, прежде чем он отойдет в мир духов. В противном случае Родольфо мог после смерти превратиться в муло, злого духа. На всякий случай цыгане начали готовиться к погребальному обряду, хотя сам Родольфо смеялся над их стараниями и говорил, что проживет еще несколько лет. Амалия научила женщин читать судьбу по линиям на ладони, чаинкам и стеклянным шарам, но ни одна из трех гадже не обнаружила способностей истинной драбарди. Зато они научились распознавать целебные травы и готовить цыганскую еду. Нурия добавила к традиционным блюдам вроде овощного рагу, кролика, оленины и жареного кабана элементы каталонской кухни, и результат превзошел все ожидания. Цыганские законы не допускали жестокости по отношению к животным, их можно было убивать лишь по необходимости. В таборе было несколько собак, но ни одной кошки, их тоже считали нечистыми.

Диего мог любоваться Хулианой только издалека, приближаться к женщине без серьезной надобности считалось дурным тоном. Лишенный близости со своей красавицей, он посвящал все свободное время тому, чтобы научиться ездить верхом, как настоящий цыган. Диего с младенческих лет привык скакать галопом по вольным просторам Верхней Калифорнии и считал себя прекрасным всадником, пока не увидел мастерства Пелайо и других мужчин из табора. По сравнению с ними он был жалким новичком. Никто не знал о лошадях больше этого народа. Цыгане не только выращивали коней, объезжали их и лечили — они понимали язык животных, совсем как Бернардо. Ни один цыган не носил хлыста, бить лошадей считалось у них постыдной трусостью. За неделю Диего научился спешиваться на скаку, делать в воздухе сальто и приземляться в седло; он мог перескакивать с одной лошади на другую, скакать галопом, стоя на спинах двух лошадей. Юноша старался проделывать эти трюки на глазах у женщин, чтобы хоть немного скрасить вынужденную разлуку с Хулианой. Пелайо поделился с ним своей одеждой, и теперь Диего носил панталоны до колен, рубаху с широкими рукавами, кожаный жилет, платок на голове — который, к превеликому сожалению, еще сильнее оттопыривал его уши — и мушкет на плече. С блестящими кудрями, смуглой кожей и бархатными глазами юноша был так хорош, что Хулиана невольно начала любоваться им.

Обыкновенно табор на несколько дней останавливался неподалеку от какой-нибудь деревушки, где мужчины зарабатывали кузнечным ремеслом, а женщины гадали и продавали целебные травы и отвары. Как только поток покупателей слабел, цыгане отправлялись в другую деревню. По вечерам они ужинали у костров, а потом рассказывали разные истории, пели и танцевали. В свободное время Пелайо ковал обещанную Диего шпагу, удивительное оружие, не сравнимое ни с одним толедским клинком, из сплава, секрет которого существовал тысячу пятьсот лет и происходил из Индии.

— В древности клинки героев закаляли в телах рабов и узников, едва вынув из горна, — заметил Пелайо.

— Меня вполне устроит, если мою шпагу закалят в реке, — отозвался Диего. — Это будет самый дорогой подарок в моей жизни. Я дам ей имя Хустина, потому что она будет служить справедливости.

Диего и его друзья путешествовали с цыганами до самого февраля. Пару раз случались стычки с жандармами, не упускавшими возможности насладиться властью и навредить цыганам, однако им и в голову не приходило, что в таборе могут быть чужаки. Никто не искал беглецов так далеко от Барселоны, а значит, решение Диего направиться к океану было не таким уж сумасбродным, как могло показаться сначала. Путники переждали самые суровые зимние холода и укрылись от опасности в цыганском таборе, который принял их так тепло, как никогда еще не принимал ни одного гадже. Диего мог быть спокоен: цыгане не имели обыкновения увиваться за чужими женщинами. Красота Хулианы оставила их равнодушными, куда больший интерес вызывала Исабель с ее уроками фехтования и стремлением научиться ездить верхом по-мужски. За несколько недель друзья пересекли Страну Басков, Кантабрию и Галисию и вступили на землю Ла-Коруньи. Внезапно Нурия попросила позволения посетить Сантьяго-де-Компостелу, чтобы посмотреть собор и поклониться могиле Сантьяго. Она окончательно примирилась с апостолом, когда разгадала его причудливый замысел. Вместе с Нурией к святому отправился весь табор.

Город с узкими улочками и переулками, старинными домами, кустарными мастерскими, осталиями, особняками, тавернами, площадями и церквями концентрическими кругами расходился от саркофага апостола, одной из главных христианских святынь. Был ясный, безоблачный, морозный денек. Собор предстал перед путниками в тысячелетнем блеске, царственный и гордый, с высокими сводами и устремленными в небо шпилями.

Цыгане обходили городские улицы, громко предлагая купить безделушки, узнать судьбу по руке, попробовать чудесные снадобья, которые исцеляют больных и воскрешают мертвых. Диего и его спутницы вместе с другими паломниками, прибывшими в Компостелу, преклонили колени в базилике и возложили ладони на каменный постамент. Их паломничество подошло к концу, долгая дорога осталась позади. Путники поблагодарили апостола за то, что смогли пройти ее невредимыми, и попросили не оставлять их и впредь, в океане. Повторив про себя слова благодарности, Диего огляделся по сторонам и обратил внимание на коленопреклоненного человека в нескольких шагах от них, молившегося с невиданным пылом. Профиль богомольца был едва различим в тусклом свете из покрытых витражами окон, и все же Диего сразу узнал этого человека, хоть и не видел его целых пять лет. Перед ним был Галилео Темпеста. Дождавшись, пока моряк перестанет бить поклоны, юноша приблизился к нему. Темпеста обернулся, недоумевая, зачем он понадобился цыгану с густыми усами и бакенбардами.

— Это я, сеньор Темпеста, Диего де ла Вега…

— Чтоб меня, Диего! — воскликнул кок и заключил юношу в свои железные объятия.

— Тс-с! Побольше уважения, вы находитесь в соборе! — выбранил их священник.

Друзья вышли на улицу, страшно довольные, хлопая друг друга по плечу, не в силах поверить, что судьба вновь свела их, хотя у чудесной встречи нашлось простое объяснение. Галилео Темпеста продолжал плавать коком на «Богородице», и сейчас корабль зашел в Ла-Корунью, чтобы погрузить оружие, которое предстояло отвезти в Мексику. Темпеста решил использовать дни на суше, чтобы поклониться святому и помолиться об исцелении от постыдного недуга. Понизив голос, кок признался, что подхватил на Карибах дурную болезнь, наказание за грехи, в особенности за то, что много лет назад он зарубил топором свою несчастную жену, которая, как ни прискорбно, вполне это заслужила. Исцелить его могло лишь чудо.

— Я не знаю, творит ли апостол подобные чудеса, но, сдается мне, Амалия может вам помочь.

— Кто такая Амалия?

— Драбарди. У нее от рождения дар предсказывать судьбу и исцелять недуги. Ее снадобья очень действенны.

— Будь благословен Сантьяго, что послал меня к ней! Смотрите, молодой де ла Вега, вы просто притягиваете чудеса.

— Кстати о Сантьяго: как поживает капитан Сантьяго де Леон? — поинтересовался Диего.

— По-прежнему служит на «Богородице», все такой же чудной и будет очень рад вас видеть.

— Возможно, нет, ведь теперь я беглый преступник…

— Тем более. Зачем еще нужны друзья, если не затем, чтобы протянуть руку помощи в трудную минуту? — прервал его кок.

Диего отвел моряка на угол площади, где цыганки продавали свои снадобья, и познакомил с Амалией, которая выслушала его исповедь и предложила лечение по вполне доступной цене. Через два дня Галилео Темпеста устроил встречу Диего де ла Веги и Сантьяго де Леона в одной из таверн Ла-Коруньи. Капитан не сразу поверил, что стоящий перед ним цыган и есть тот самый мальчонка, который взошел на его корабль в 1810 году, а когда поверил, захотел поскорее узнать его историю. Диего кратко поведал капитану о годах, проведенных в Барселоне, и рассказал о Хулиане и Исабель де Ромеу.

— Существует приказ об аресте бедняжек. Если их схватят, то бросят в тюрьму до конца дней или сошлют в колонии.

— Какое же злодеяние совершили эти малютки?

— Никакого. Они сами жертвы подлого негодяя. Перед смертью отец девушек Томас де Ромеу взял с меня слово, что я увезу их в Калифорнию, а мой отец Алехандро де ла Вега позаботится о них. Вы можете помочь нам добраться до Америки, капитан?

— Я служу королю Испании, молодой де ла Вега. Я не перевожу беглых преступников.

— Но раньше вы это делали, капитан…

— На что это вы намекаете, сеньор?

Вместо ответа Диего распахнул ворот рубашки и показал знак Общества справедливости, который всегда носил на груди. Несколько мгновений Сантьяго де Леон смотрел на медальон, а потом Диего впервые увидел на его лице улыбку. Убедившись, что перед ним друг, капитан стал приветливее, его лицо мрачной птицы смягчилось. Хотя общество на время прекратило свою деятельность, обоих связывала клятва помогать обездоленным. Де Леон рассказал, что его судно покинет порт через несколько дней. Зима не лучшее время, чтобы пересечь океан, но лето с его ураганами еще хуже. Корабль шел в Мексику с грузом оружия для подавления мятежа: тридцатью пушками в разобранном виде, тысячей мушкетов, миллионом патронов. Де Леон горько сожалел о том, что долг моряка и нужда в деньгах заставили его взяться за это дело, он признавал право любого народа бороться за свободу. Испания, желая вернуть свои колонии, отправила в Америку десять тысяч солдат. Королевские войска заняли Чили и Венесуэлу, потопив восстание в крови. Мексиканская революция задыхалась.

«Если бы не команда, которая была со мной много лет, и если бы я не так нуждался, то бросил бы все это и вернулся к моим картам», — признался капитан. Было решено, что Диего и женщины проберутся на корабль, когда стемнеет, и будут прятаться до тех пор, пока судно не выйдет в открытое море. Никто, кроме капитана и Галилео Темпесты, не будет знать их настоящих имен. Диего от всего сердца поблагодарил капитана, но тот ответил, что всего лишь исполняет свой долг. Любой член Общества справедливости на его месте поступил бы так же.

Следующая неделя ушла на сборы. Пришлось извлечь из тайников золотые дублоны, чтобы купить дорожную одежду и другие необходимые в путешествии вещи. Горсть драгоценных камней снова зашили в белье. Совет банкира и вправду пригодился в трудные времена. Девушки выбрали практичные и скромные наряды, подходящие для долгого путешествия, черные, чтобы хотя бы сейчас соблюсти траур по отцу. Выбор в окрестных лавках был небогат, но подходящие платья удалось найти на зашедшем в порт английском судне. Нурия, после знакомства с цыганами полюбившая яркие цвета, тоже оделась в черное в память о покойном господине.

Друзья попрощались с цыганами сердечно, но без бурных проявлений чувств, не принятых у племени, чьи души загрубели за годы страданий. Пелайо передал Диего шпагу, которую выковал для него, великолепный клинок, крепкий, гибкий, легкий и безупречно сбалансированный, такой, что его ничего не стоило подбросить в воздух и поймать за гарду. В последний момент Амалия решила вернуть Хулиане жемчужную тиару, но та отказалась принять подарок обратно и попросила цыганку оставить его на память. «Я и так буду вас помнить», — сказала Амалия почти гневно, но согласилась оставить драгоценность.

Путешественники взошли на борт мартовской ночью, спустя несколько часов после того, как портовая охрана осмотрела груз и позволила капитану поднять якорь. Галилео Темпеста и капитан де Леон провели своих подопечных в приготовленные для них каюты. Пару лет назад корабль прошел ремонт и теперь выглядел куда лучше, чем во время первого плавания Диего, на нем даже нашлось место для четырех пассажирских кают, расположившихся на корме по сторонам офицерского салона. В каждой помещались прибитая к полу деревянная кровать, стол, стул, сундук и маленький платяной шкаф. Каюты были не слишком уютны, но они могли обеспечить невиданную на корабле роскошь: уединение. Женщины провели первые сутки плавания в постели, зеленые от качки и твердо уверенные, что не вынесут нескольких недель в открытом море. Как только испанский берег остался позади, капитан позволил своим пассажирам выходить, но велел девушкам держаться подальше от матросов, чтобы не создавать проблем. Он не стал ничего объяснять членам команды, а те не посмели спросить, но между собой повторяли, что женщина на борту — это к беде.

На следующее утро сестер де Ромеу и Нурию разбудили глухой топот босых матросов, принимавших вахту, и запах кофе. К раздававшемуся каждые полчаса звуку корабельной рынды они уже привыкли. Умывшись морской водой и протерев лица пресной, чтобы на коже не осталось соли, они оделись и, покачиваясь, вышли на палубу. В офицерском салоне Галилео Темпеста уже накрыл для завтрака прямоугольный стол, окруженный восемью стульями. Подслащенный патокой кофе с капелькой рома вернул путешественниц к жизни. По распоряжению галантного капитана к овсяной каше, приправленной корицей и гвоздикой, им подали экзотический американский мед. Через полуоткрытую дверь было видно Сантьяго де Леона и двух его помощников, которые изучали судовой журнал и старались разумно распределить провизию, дрова и воду, чтобы их хватило до ближайшего порта. На стене висели компас и ртутный барометр. На столе в ящике красного дерева лежал хронометр, который Сантьяго де Леон хранил, словно реликвию. Капитан лаконично поздоровался со своими гостями, не обратив внимания на их бледность. Исабель поинтересовалась, где Диего, и де Леон неопределенным жестом указал на палубу:

— Если за эти годы молодой де ла Вега не слишком изменился, он наверняка взобрался на главную мачту или сидит на носовом украшении корабля. Не думаю, чтобы он скучал, а вот вам, боюсь, наше путешествие покажется слишком долгим.

Тем не менее скоро каждая девушка нашла себе подходящее занятие. Хулиана стала вышивать и читать книги из библиотеки капитана. Сначала они показались девушке невыносимо скучными, но потом она стала придумывать для них героев и героинь, и тогда описания революций и войн и философские трактаты приобрели отчетливый романтический характер. Хулиана сама выдумывала трогательные истории о безнадежной любви и была вольна в выборе финала. Девушка предпочитала трагические концы и вволю их оплакивала. Исабель, вспомнив о своих способностях к рисованию, помогала капитану составлять его фантастические карты. Потом она попросила разрешения рисовать портреты членов команды; капитан разрешил, и вскоре девушка смогла завоевать уважение моряков. Она стала изучать премудрости навигации и научилась пользоваться секстаном и распознавать глубинные потоки по изменению цвета воды и миграциям рыбьих стаек. Для развлечения Исабель рисовала матросов за работой, а работы было предостаточно: приходилось заделывать трещины смолой и дубовой корой, откачивать из трюма воду, чинить паруса, связывать порванные канаты, натирать мачты прогорклым жиром с камбуза, скоблить и драить палубы. Команда трудилась не покладая рук, только по воскресеньям люди могли отдохнуть и заняться рыбной ловлей, вырезанием фигурок из дерева, стрижкой, починкой одежды, татуировками или поиском вшей. Пахло от матросов ужасно, они редко меняли белье и считали, что мытье опасно для здоровья. Команда скептически относилась к распоряжению капитана о еженедельных водных процедурах и совершенно не понимала пассажиров, привыкших мыться каждый день. На борту «Богородицы» не было суровой дисциплины, принятой на военных судах; Сантьяго де Леон сумел добиться уважения команды, не прибегая , к суровым наказаниям. На корабле разрешались запрещенные на других судах кости и карты, если только игра шла не на деньги, по воскресеньям команда получала двойную порцию рома, матросам не задерживали жалованье, а когда корабль заходил в порт, вахтенное расписание составлялось таким образом, чтобы каждый мог отправиться в город поразвлечься. Хотя плеть-семихвостка в красном мешке и висела на самом видном месте, ее никогда не пускали в ход. В самом худшем случае провинившихся лишали алкоголя.

Нурия предприняла попытку завоевать камбуз, ибо, на ее вкус, стряпня Галилео Темпесты оставляла желать много лучшего. Кулинарным новинкам, приготовленным из привычных скудных продуктов, отдали должное все, от капитана до последнего юнги. Дуэнья быстро привыкла к тошнотворным запахам сыра и вяленого мяса, мутной воды и рыбы, которую Галилео Темпеста раскладывал среди корзин с галетами, чтобы вывести долгоносиков. Когда в рыбьих тушах начинали кишеть черви, их меняли на другие, зато галеты оставались в целости и сохранности. Нурия научилась доить корабельных коз. На борту были и другие животные: куры, утки и гуси в клетках, свинья с выводком в загоне, моряцкие талисманы — обезьяны и попугаи — и, конечно, коты, без которых на корабле неизбежно воцарились бы мыши. Нурия стала готовить десерты из молока и яиц. Галилео Темпеста отличался скверным характером и отчаянно сопротивлялся вторжению дуэньи на свою территорию, но та легко нашла на него управу. Когда генуэзец попытался повысить на нее голос, Нурия крепко стукнула его ложкой по лбу и как ни в чем не бывало вернулась к тушеному мясу. Спустя семь часов Темпеста сделал ей предложение. Он заявил, что лечение Амалии возымело действие, что у него отложены девяносто американских долларов, которых хватит, чтобы открыть ресторан на Кубе и зажить припеваючи. Он одиннадцать лет ждал подходящую ему женщину, и совсем не страшно, что она немного его старше. Нурия не соизволила ответить.

Моряки, помнившие первое плавание Диего, не узнавали его, пока тот не обставил их в карты. В море время течет иначе, чем на суше, годы сменяют друг друга незаметно, между ними нет линии горизонта, и матросы не могли поверить, что безбородый мальчишка, пугавший их историями о живых мертвецах, стал мужчиной. Когда успели пройти пять лет? Впрочем, изменившись и возмужав, Диего остался морякам добрым приятелем. Юноша трудился наравне с матросами, больше всего ему нравилось ставить паруса. К вечеру Диего поспешно мылся и переодевался в своей каюте, чтобы предстать перед Хулианой настоящим кабальеро. Моряки в первый же день догадались о чувствах, которые юноша испытывал к Хулиане, и, порой подшучивая над его любовными страданиями, наблюдали за ними со смесью любопытства и тоски по тому, чего у них никогда не было. Девушка казалась матросам неземным существом вроде мифической сирены. Ее безупречная кожа, огромные глаза, воздушная грация не могли принадлежать этому миру.

Подгоняемая ветрами и океанским течением, «Богородица» повернула на юг, к африканскому берегу, миновала Канарские острова, вышла к островам Зеленого Мыса, чтобы запастись водой и свежей провизией для перехода через Атлантику, который мог продлиться три недели в зависимости от ветра. Там путешественники узнали, что Наполеон Бонапарт вырвался из ссылки на острове Эльба и с триумфом вернулся во Францию, а войска, посланные задержать императора по дороге в Париж, перешли на его сторону. Наполеон без единого выстрела вернул себе трон, вынудил двор Людовика XVIII бежать и начал новый поход на Европу. На островах Зеленого Мыса путешественников принял местный губернатор, устроивший бал в честь Хулианы и Исабель, которых ему представили как дочерей капитана. Сантьяго де Леон не хотел вызывать подозрений, опасаясь, что приказ об аресте сестер де Ромеу мог дойти до этих мест. Многие местные чиновники были женаты на стройных и гордых африканских красавицах, которые блистали на балу, одетые с фантастической роскошью. Перед ними меркла даже красота Хулианы, а Исабель и вовсе казалась беспородным щенком. Все переменилось, когда Хулиана, уступив уговорам Диего, согласилась сыграть на арфе. На балу играл настоящий оркестр, но, едва девушка взяла первые аккорды, в зале воцарилась тишина. Две старинные баллады тронули сердца гостей. Остаток вечера Диего провел в очереди с другими кавалерами, жаждавшими потанцевать с Хулианой.

Немного позже, когда «Богородица» развернула паруса и оставила острова позади, в офицерском салоне появились двое моряков и вручили Хулиане подарок капитана Сантьяго де Леона, завернутый в парусину. «Чтобы усмирять ветер и волны», — произнес капитан, галантным жестом снимая покров. Под ним была итальянская арфа в форме лебедя. Отныне по вечерам арфу выносили на палубу и чудесные мелодии бередили сердца команды. У Хулианы был прекрасный слух, и она могла сыграть любую песню, которую требовали моряки. Вскоре матросы достали свои гитары, губные гармошки, флейты и бубны и стали аккомпанировать девушке. Капитан, хранивший у себя в каюте скрипку и прибегавший к ней как к последнему средству долгими ночами, когда лауданум не мог успокоить боль в ноге, присоединился к ансамблю, и корабль наполнился музыкой.

Во время одного из таких концертов морской бриз принес невыносимый смрад. Через несколько минут вдалеке появился силуэт корабля. Капитан приник к подзорной трубе, чтобы убедиться в том, что и так прекрасно знал: это был невольничий корабль. В те времена у работорговцев существовало два способа перевозить товар: слабая связка и крепкая связка. Во втором случае узники плыли в трюме, среди собственных экскрементов и рвоты, словно бревна, в беспорядке скованные цепями, здоровые с больными, умирающими и трупами. Половина умирала в открытом море, остальных доставляли в порт, чтобы покрыть потери выгодной торговлей: выживали лишь самые выносливые рабы, которых можно было продать подороже. Торговцы, предпочитавшие слабую связку, держали рабов в более-менее человеческих условиях, чтобы сохранить в целости большую часть товара.

— Они используют крепкую связку, отсюда и вонь, — заметил капитан.

— Мы должны освободить этих несчастных, капитан! — воскликнул потрясенный Диего.

— Боюсь, друг мой, в этом случае Общество справедливости бессильно.

— Нас сорок человек, мы вооружены, можно напасть на судно и освободить людей.

— Это контрабандисты, они везут рабов нелегально. Как только мы приблизимся, скованных рабов столкнут в воду, и они тут же утонут. И даже если бы мы освободили этих несчастных, деваться им некуда. Их поймали в родном краю, и сделали это африканские работорговцы. Негры продают негров, разве вы не знали?

В море Диего возобновил попытки завоевания Хулианы после вынужденной разлуки во время путешествия с цыганами. На корабле молодые люди жили в разных каютах, однако они могли вместе смотреть на закат и гулять по палубе, любуясь морем, как поступали влюбленные во все времена. Теперь осмелевший Диего нередко обнимал красавицу за плечи или за талию, очень бережно, чтобы не отпугнуть ее. Он полюбил читать возлюбленной стихи знаменитых поэтов, ведь его собственные были столь ужасны, что молодой человек и сам стыдился их. К счастью, Диего догадался запастись книгами перед отплытием из Ла-Коруньи, и теперь они сослужили ему добрую службу. Очарованная изысканными метафорами, Хулиана все чаще протягивала юноше ручку и позволяла долго держать ее в своих руках. И ничего больше, как это ни печально. О поцелуях не приходилось и мечтать, и не потому, что Диего был слишком робок, а лишь по той причине, что влюбленная пара все время была на виду у Исабель, Нурии, капитана и всей команды. Девушка решительно уклонялась от свиданий наедине, поскольку не была до конца уверена в своих чувствах, хотя провела бок о бок с Диего несколько месяцев, а других поклонников на горизонте не наблюдалось. Так она сказала сестре во время одного из откровенных ночных разговоров. Исабель не стала возражать, хотя ее слова могли бы склонить чашу весов в пользу Диего. Однако этого девушке совсем не хотелось. В глубине души Исабель сама была влюблена в Диего с одиннадцати лет, хотя он, само собой, об этом не догадывался. Для него она оставалась лохматой девчонкой с острыми локтями, хотя ей уже исполнилось пятнадцать и за эти годы она определенно похорошела.

Иногда вдали появлялись другие суда, но капитан предусмотрительно избегал встречи с ними, потому что в открытом море его корабль могли подстерегать слишком много врагов, от корсаров до быстроходных американских бригантин, которые охотились за судами с грузом оружия на борту. У американцев, опасавшихся нападения англичан, каждая винтовка была на счету. Сантьяго де Леон не придавал большого значения развевавшимся на мачтах флагам, которые далеко не всегда соответствовали действительности, но не упускал из вида другие опознавательные знаки; он знал все суда, которые можно было повстречать в тамошних водах.

Зимние бури, не раз сотрясавшие «Богородицу», не могли застать команду врасплох, потому что капитан чувствовал их приближение задолго до показаний барометра. Следовали распоряжения убрать паруса, привязать все ценное и запереть животных. Команда выполняла их за несколько минут, и, когда налетал ветер и море начинало волноваться, судно было готово противостоять непогоде. Женщины запирались в каюте, чтобы не намокнуть и не пораниться. Высокие волны перехлестывали борт корабля и сбивали людей с ног; ничего не стоило потерять равновесие и закончить свои дни на дне Атлантики. Когда буря стихала, корабль оставался чистым, свежим и пах деревом, в небе сияло солнце, а линия горизонта превращалась в серебряную полоску. На поверхность поднималось множество рыб, и кое-какие из них попадали на сковородку к Нурии и Галилео. Капитан исправлял курс, матросы устраняли причиненные бурей поломки, и воцарялась ежедневная рутина. Дождевая вода была неслыханной роскошью, ее собирали на расстеленной парусине и сливали в бочонки, чтобы помыться с мылом.

Судно наконец достигло Карибского моря. За бортом проплывали огромные черепахи, меч-рыбы, светящиеся медузы с гигантскими чашами и длинными щупальцами. Стояли чудесные дни, но капитан нервничал. Его больная нога давала знать о перемене погоды. Диего и женщины привыкли к коротким штормам, но не имели понятия о том, что такое настоящая буря. Судно как раз поворачивало на Пуэрто-Рико и Ямайку, когда капитан сообщил, что надвигается страшное бедствие. На небе не было ни облачка, море казалось совершенно спокойным, однако через полчаса все переменилось: свинцовые тучи закрыли солнце, воздух стал вязким и хлынул дождь. Вскоре мглу прорезали первые молнии, а на море поднялись высокие волны, увенчанные пеной. Деревянные борта корабля трещали, казалось, что мачты вот-вот переломятся надвое. Матросы едва успели убрать паруса. Капитан и двое рулевых из последних сил старались удержать судно. Один из рулевых, могучий негр из Санто-Доминго, держал штурвал, не переставая жевать табак, и не обращал никакого внимания на брызги, обдававшие его с головы до ног. Корабль то балансировал на гребне огромной волны, то срывался в бездну. От резкого удара распахнулись ворота загона, и одна коза взлетела, подхваченная порывом ветра, и пропала во мгле. Команда изо всех сил пыталась вести судно, любой промах означал верную гибель. Женщины заперлись в своих каютах, еле живые от страха и качки. Стошнило даже Диего, обладавшего железным желудком; впрочем, он был не единственным, с некоторыми матросами приключилась та же напасть. Юноша думал о гордыне человека, осмелившегося противостоять стихиям; для взбесившегося моря «Богородица» была всего лишь ореховой скорлупкой и в любую минуту могла пойти ко дну. Капитан приказал получше укрепить груз, потеря которого привела бы к неизбежному банкротству. Буря бушевала два дня напролет, и, когда стало казаться, что шторм стихает, в фок-мачту ударила молния. Корабль сотряс страшный удар. Пораженная в самую середину, мачта раскачивалась на ветру несколько мгновений, показавшихся испуганным морякам вечностью, и наконец рухнула в море вместе со всеми парусами, обрывая канаты, и утащила за собой двух не успевших отскочить матросов. От резкого броска судно накренилось, легло на борт и едва не перевернулось. Пробежал капитан, выкрикивая приказания. Тут же несколько человек бросились рубить оставшиеся канаты, которые соединяли рухнувшую мачту с кораблем: задача почти непосильная, когда палуба уходит из-под ног, по лицу хлещет ветер и вокруг беснуются волны. Ценой невероятных усилий матросам все же удалось освободить мачту, и она поплыла прочь, а корабль, переваливаясь с боку на бок, начал восстанавливать равновесие. На спасение упавших за борт людей не было никакой надежды — их поглотили черные воды.

В конце концов волны и ветер немного улеглись, но гроза продолжалась всю ночь. Утром, когда вновь выглянуло солнце, команда смогла оценить причиненный бурей ущерб. Кроме двух погибших матросов было еще несколько контуженых и раненых. Галилео Темпеста сломал руку, но, поскольку кости не прорвали кожу, капитан решил обойтись без ампутации. Он выдал пострадавшему двойную порцию рома, а потом при помощи Нурии вправил ему кости и наложил на руку шину. Матросы откачали из трюма воду и перенесли груз в сухое место, а капитан принял решение пришвартоваться у мыса, чтобы как следует осмотреть судно. Корабль пострадал так сильно, что починить его в открытом море не представлялось возможным. Из-за бури команда сбилась с курса, повернув к северу от Пуэрто-Рико, и капитан решил, что с двумя мачтами и оставшимися парусами они смогут добраться до Кубы.

Без фок-мачты приходилось идти медленно, постоянно откачивая из трюма воду. Бравые моряки не теряли присутствия духа и в худших переделках, но стоило кому-то заметить, что это женщины навлекли бурю, и тут же поползли слухи. Проповедь капитана помогла избежать мятежа, но не смогла сгладить всеобщее недовольство. Матросы больше не желали слушать арфу, отказывались есть стряпню Нурии, а столкнувшись на палубе с пассажирками, отводили глаза. Окрестные воды были опасны, и по ночам судно сильно замедляло ход. Вскоре появились акулы, голубые дельфины и гигантские черепахи, а еще ласточки и пеликаны, на палубу вываливались целые горы летучих рыб, чтобы попасть на сковородку Галилео Темпесты. Теплый бриз и едва ощутимый аромат свежих фруктов напоминали о близости земли.

На рассвете Диего вышел на палубу подышать воздухом. Небо на востоке разгоралось багрянцем, очертания предметов терялись в прозрачной дымке, легкой, словно вуаль. Фонари тускло светили сквозь туман. Корабль проходил между двух островков, поросших мангровым лесом. Судно слегка покачивалось на волнах, и утреннюю тишину нарушал лишь скрип старого дерева. Диего потянулся, вдохнул полной грудью прохладный утренний воздух, чтобы окончательно проснуться, и помахал рулевому, направлявшемуся на вахту. Наступило время традиционной утренней пробежки, чтобы размять затекшие мускулы. Койка была слишком коротка для юноши, и ему приходилось спать в неудобной позе; несколько кругов по палубе были отличным средством, чтобы разогреть мышцы и разогнать тревожные мысли. Закончив пробежку, Диего приступил к ритуалу, который педантично совершал каждое утро: залезть на корабельный нос. Вглядываясь в туман, юноша заметил впереди какие-то неясные очертания. Диего показалось, что это парусник, но точно сказать было невозможно. На всякий случай он решил предупредить капитана. Через минуту Сантьяго де Леон выскочил на палубу, на ходу застегивая одежду и раздвигая подзорную трубу. Ему хватило несколько мгновений, чтобы понять, что происходит, и поднять тревогу, но было слишком поздно: на борт «Богородицы» уже карабкались пираты.

Диего сразу заметил железные крюки, которыми пользовались нападавшие, но рубить канаты все равно не было времени. Юноша метнулся на корму, крикнул женщинам, чтобы они не выходили на палубу, и приготовился защищать их с подаренной Пелайо шпагой в руках. Пираты с ножами в зубах уже прыгали на палубу «Богородицы». Отовсюду бежали вооруженные кто чем матросы, капитан выкрикивал совершенно бесполезные приказы, которых никто не слушал. Вскоре Диего с капитаном пришлось плечом к плечу встретить атаку полдюжины пиратов, отвратительных бестий, заросших волосами, покрытых шрамами и до зубов вооруженных пистолетами и кривыми саблями. Нападавшие сражались храбро, изрыгая проклятия и рыча, словно тигры, но в технике боя они значительно уступали защитникам корабля. Ни один из пиратов не смог бы справиться с Диего один на один, но вчетвером они сумели окружить его. Ранив одного из них, юноша вырвался из тисков, перекувырнулся в воздухе, ухватился за бизань, дотянулся до каната, повис на нем, раскачался и перелетел палубу, не упуская из вида кормы. Хрупкие двери кают, в которых прятались женщины, легко можно было выбить одним ударом ноги. Оставалось лишь надеяться, что у девушек хватит благоразумия не высовываться на палубу. Диего сгруппировался, отпустил канат и, сделав головокружительное сальто, приземлился прямо перед пиратом, который спокойно ожидал его с саблей в руках.

В отличие от остальных головорезов этот человек выглядел настоящим франтом, он был одет в черный камзол с кружевным жабо и манжетами, кушак из желтого шелка, высокие сапоги с золотыми пряжками, на груди у него висела массивная золотая цепь, а пальцы были унизаны кольцами. Это был настоящий красавец, гладко выбритый, с длинными блестящими кудрями, выразительными темными глазами, изящным ртом и насмешливой улыбкой, обнажавшей ровные белые зубы. Окинув его беглым взглядом, Диего решил, что имеет дело с капитаном пиратского корабля. Поприветствовав юношу по-французски, пират сделал смертоносный выпад, но Диего чудом сумел его парировать. Клинки скрестились вновь, и через несколько минут противники поняли, что стоят друг друга. Оба они были великолепными фехтовальщиками. Несмотря на обстоятельства, каждый испытывал удовольствие от схватки с равным по силе соперником, и оба, не сговариваясь, решили, что это будет честная схватка, даже если ей суждено стать смертельной. Их поединок был незабываемым зрелищем, он привел бы в восторг самого Мануэля Эскаланте.

На палубе «Богородицы» кипело сражение. Оглядевшись, Сантьяго де Леон постарался оценить свое положение. Пиратов было вдвое, если не втрое, больше, они были прекрасно вооружены, неплохо сражались и застали команду врасплох. Его люди были обыкновенными моряками с торгового судна, многие из которых поседели на службе и уже подумывали о том, чтобы осесть на берегу и завести семью, и было бы несправедливо, если бы они сложили головы, защищая чужое добро. С чудовищным усилием отшвырнув своих противников, капитан сумел дотянуться до корабельного колокола и подать сигнал к отступлению. Команда подчинилась и побросала оружие под торжествующие крики пиратов. Только Диего и щеголь в черном камзоле продолжали драться, пока юноше не удалось обезоружить противника боковым ударом. Однако Диего недолго наслаждался победой: через мгновение в него уже упирались со всех сторон вражеские сабли.

— Оставьте его, но не спускайте с него глаз. Он мне нужен живым, — приказал пират и тут же обратился к Сантьяго де Леону на безупречном испанском: — Жан Лафит, к вашим услугам, капитан.

— Этого я и боялся. Пират Лафит собственной персоной, — пробормотал де Леон, вытирая со лба пот.

— Я не пират, капитан. При мне корсарский патент Колумбийской Картахены.

— В данном случае это не важно. Что с нами будет?

— Мои люди не причинят вам зла. Мы не разбойники, а деловые люди и никого не убиваем, если в этом нет необходимости. Надеюсь, мы с вами, как два кабальеро, поймем друг друга. Как ваше имя, капитан?

— Сантьяго де Леон, торговый флот.

— Меня интересует только ваш груз, капитан де Леон, оружие и боеприпасы, если я не ошибаюсь.

— Что будет с моей командой?

— Они могут воспользоваться шлюпками. Если повезет с ветром, через пару дней они доберутся до Багам или до Кубы. Кроме оружия на борту есть еще что-нибудь, что может меня заинтересовать?

— Книги и карты… — пожал плечами Сантьяго де Леон.

В этот момент на палубе появилась Исабель, в ночной рубашке и босая, с отцовским пистолетом в руках. Во время схватки с пиратами девушка сидела в каюте, как велел Диего, но, когда выстрелы и звон клинков стихли, она не выдержала и вышла посмотреть, чем закончилась битва.

— Pardieu! Какая красавица… — воскликнул Лафит, увидев девушку.

Исабель вздрогнула и опустила пистолет: еще никто не называл ее красавицей. Лафит подошел к девушке, с учтивым поклоном протянул руку, и она послушно отдала ему оружие.

— Это в корне меняет дело… Сколько пассажиров на борту? — спросил Лафит капитана.

— Две сеньориты и дуэнья, они путешествуют в сопровождении сеньора Диего де ла Веги.

— Очень интересно.

Капитаны уединились, чтобы обсудить условия капитуляции, а пираты, оставив двоих вооруженных пистолетами молодчиков стеречь Диего, отправились осматривать корабль. Заставив поверженных матросов лечь ничком, они обошли палубы и трюмы в поисках добычи, оделили раненых ромом, а трупы бросили за борт. Брать пленных было для корсаров слишком обременительно. Своих раненых они бережно перенесли в абордажные шлюпки и перевезли на пиратский корабль. Тем временем Диего раздумывал, как спастись самому и освободить сестер де Ромеу. Даже если бы ему удалось добраться до девушек, бежать с корабля было практически невозможно. На судне хозяйничала свора пиратов, и Диего задыхался от ярости, представляя, как они прикасаются к девушкам своими мерзкими лапами. В такой ситуации от уроков фехтования было мало толку, требовались хладнокровие, хитрость и удача.

Как водится в таких случаях, Сантьяго де Леон, его помощники и оставшиеся в живых члены команды купили свободу за четверть своего годового жалованья. Матросам предложили присоединиться к корсарам, и кое-кто согласился. Лафит пообещал выплатить долг де Леона: это было дело чести, и того, кто отказался платить, окружали презрением даже самые близкие друзья. Это было честное соглашение. Пассажиры переходили в распоряжение корсара, который надеялся получить за них выкуп. Капитан попытался объяснить, что его пассажирки — нищие сироты, но Лафит заявил, что все равно заберет их: в борделях Нового Орлеана не хватало белых женщин. Капитан умолял отпустить невинных девушек, на долю которых и так выпало достаточно страданий, однако Лафит не пожелал терять свою выгоду, к тому же он считал, что женщинам нравится развлекать мужчин. Капитан с тяжелым сердцем принял условия пирата. Потеря груза ничуть его не огорчила, в глубине души он был даже рад от него избавиться, однако мысль о том, что сестры де Ромеу, к которым де Леон успел привязаться, окажутся в публичном доме, приводила его в отчаяние. Капитан сообщил пленникам об уготованной им участи, добавив, что шанс вернуть свободу есть только у Диего, за которого, несомненно, заплатят выкуп.

— Мой отец заплатит за Хулиану, Исабель и Нурию, если вы пообещаете не причинять им зла. Мы прямо сейчас отправим письмо в Калифорнию, — заверил Диего Лафита, хотя сердце его сжималось от горького предчувствия.

— Почта идет медленно, так что вам придется погостить у меня несколько недель, а то и месяцев, пока я не получу выкуп. В любом случае женщин никто не обидит. Для всех будет лучше, если ваш отец не заставит себя упрашивать, — проговорил корсар, не отрывая взгляда от Хулианы.

Женщины, едва успевшие накинуть одежду, испуганно жались друг к другу при виде вооруженных головорезов, раненых и множества пятен крови вокруг. Хулиана, впрочем, дрожала не только от страха, но и от волнения, которое вселял в нее пристальный взгляд Жана Лафита.

Наведя дощатые мостки между двумя кораблями, пираты начали грузить на свою бригантину все, что смогли найти на захваченном судне, включая скотину, бочонки пива и запасы окорока. Можно было особенно не спешить, ведь «Богородица» теперь была собственностью Лафита. И все же пираты торопились, потому что торговое судно на глазах погружалось в пучину. Капитан де Леон демонстрировал редкое самообладание, однако на сердце у него скребли кошки: капитан любил свой корабль, как невесту. На мачте вражеского судна рядом с колумбийским флагом реял еще один, под названием Веселый Роджер, означавший, что корсары забирают только груз и не трогают команду. Это служило капитану слабым утешением: по крайней мере он знал, что его людям ничто не угрожает. Черный флаг с черепом и костями означал решимость драться до последнего человека, никого не оставляя в живых. Как только погрузка закончилась, Лафит сдержал слово и отпустил команду, позволив побежденным захватить с собой запас воды и провизии и разрешив Сантьяго де Леону оставить себе навигационные инструменты. Тут Галилео Темпеста, который не стал участвовать в сражении, сославшись на больную руку, и все это время прятался у себя на камбузе, выбрался на палубу и в числе первых занял место в шлюпке. На прощание капитан крепко пожал Диего и девушкам руки и заверил их, что они непременно встретятся снова. Пожелав молодым людям удачи, капитан прыгнул в шлюпку и больше не оглядывался назад. Он не желал смотреть, как пираты хозяйничают на его корабле.

На пиратском судне, заваленном грузом до самого «вороньего гнезда», негде было развернуться. Лафит никогда не выходил в открытое море больше чем на два дня и потому мог позволить себе команду из ста пятидесяти человек, в то время как другие капитаны обходились тридцатью. Лагерь Лафита располагался на Гранд-Иль, небольшом островке поблизости от Нового Орлеана, в болотистой местности, именуемой Баратарией. Сюда поступали донесения от шпионов корсара, которые докладывали ему о приближении потенциальных жертв. Лафит предпочитал охотиться на рассвете или по ночам, когда торговые суда замедляли ход и становились легкой добычей. Главным козырем пирата была внезапность. Вместо того чтобы топить чужие корабли, Лафит предпочитал отбирать их у запуганной команды и пополнять ими свой собственный флот, состоявший из тридцати бригантин, шхун, яхт и фелук.

Братья Жан и Пьер Лафиты были самыми отважными корсарами своего времени, а на суше могли бы стать толковыми купцами. Губернатор Нового Орлеана, решив раз и навсегда покончить с контрабандой, нелегальной работорговлей и другими преступлениями, которыми не брезговали Лафиты, оценил голову каждого из них в пятьсот долларов. В ответ Жан предложил тысячу пятьсот за голову губернатора. Братьям пришлось дорого заплатить за свою дерзость. Жану удалось бежать, а Пьер попал в тюрьму на много месяцев, к тому же люди губернатора разорили Гранд-Иль и разрушили сеть нелегальной торговли. Однако вскоре братья вернули расположение фортуны, оказав услугу американской армии. В то время генерал Джексон привел в Новый Орлеан свое оборванное, пораженное малярией войско, которому предстояло защищать от англичан бескрайние просторы Луизианы. Отказаться от помощи пиратов было бы непозволительной роскошью. Этой банде, чудовищной орде белых, негров и мулатов, было суждено сыграть в предстоящей баталии ключевую роль. Джексон встретился с врагом на поле боя восьмого января 1815 года, за три месяца до того, как наши герои поневоле оказались в тех краях. Война между Англией и ее бывшей колонией закончилась за две недели до битвы, но в Луизиане об этом не знали. Разношерстная горстка смельчаков, говоривших на разных языках, наголову разбила двадцать тысяч дисциплинированных и хорошо вооруженных британских солдат. Пока мужчины убивали друг друга на поле боя при Шальмете, женщины и дети укрывались в монастыре урсулинок. Когда подсчитали количество жертв, оказалось, что англичане потеряли две тысячи человек, а Джексон всего тринадцать. Самыми храбрыми и свирепыми воинами оказались креолы — и пираты. В честь победы устроили грандиозное торжество, на котором девушки в белых одеждах, представлявшие разные штаты, увенчали генерала Джексона лавровым венком. В его свиту входили и братья Лафиты со своими пиратами, которые в один миг превратились из изгоев в героев.

Путь до Гранд-Иль занял сорок часов, и все это время связанного Диего держали на палубе, а женщин заперли в тесной каморке рядом с капитанской каютой. Пьер Лафит, во время нападения на «Богородицу» управлявший пиратским кораблем, совсем не походил на брата: он был белобрысый, кряжистый и грубый, с неподвижной половиной лица, парализованной от апоплексического удара. Пьер был пьяницей и обжорой и не пропускал ни одной юбки, однако брат строго-настрого запретил ему приближаться к Исабель и Хулиане, заметив, что коммерческая выгода куда важнее плотских удовольствий. За девиц можно было выручить немалую сумму.

Происхождение Жана Лафита оставалось тайной, было известно лишь, что ему тридцать пять лет. Корсар обладал изысканными манерами, говорил на разных языках, в том числе на испанском, английском и французском, любил музыку и жертвовал огромные деньги оперному театру в Новом Орлеане. Он пользовался успехом у женщин, но никогда не хвалился легкими победами, как Пьер, предпочитая долгие, церемонные ухаживания; Жан отличался остроумием и галантностью, прекрасно танцевал и замечательно рассказывал анекдоты, большинство которых выдумывал на ходу. Преданность Лафита американской революции давно стала притчей во языцех, его капитаны твердо знали: «Кто потопит американцев, умрет». Под началом Жана находились три тысячи человек, которые почтительно именовали его боссом. Он отправлял караваны баркасов и пирог по извилистым каналам в дельте Миссисипи и ворочал миллионами. Никто не знал Луизианы лучше, чем Лафит и его люди, и власти, сколько ни старались, не могли до них добраться. Жан развернул торговлю награбленным в нескольких лье от Нового Орлеана, на развалинах древнего индейского храма, именуемого Святилищем. Землевладельцы, богатые креолы и креолы победнее, даже родственники губернатора — все с удовольствием посещали это место, чтобы по разумной цене приобрести необлагаемый налогами товар и повеселиться на ярмарке. Неподалеку развернулся невольничий рынок, где тайком и втридорога продавали по дешевке купленных на Кубе рабов: в американских штатах сохранялось рабство, но работорговлю отчего-то запретили. По всему городу висели яркие афиши: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ЯРМАРКУ И НЕВОЛЬНИЧИЙ РЫНОК ЖАНА ЛАФИТА В СВЯТИЛИЩЕ! ПЛАТЬЕ, УКРАШЕНИЯ, МЕБЕЛЬ И ДРУГИЕ ДАРЫ СЕМИ МОРЕЙ!».

Жан не раз приглашал заложниц прогуляться по палубе, но они наотрез отказались покидать каюту. Тогда он велел отнести женщинам холодные закуски, сыр и бутылку превосходного испанского вина, захваченного на борту «Богородицы». Хулиана все не могла выбросить корсара из головы и умирала от желания увидеть его снова, но почла за благо не выходить на палубу.

Диего провел сорок часов связанный по рукам и ногам, без пищи, лишь изредка получая глоток воды, чтобы не умереть от жажды, или затрещину, чтобы не слишком трепыхался. Жан Лафит несколько раз подходил заверить юношу, что на острове с ним станут обращаться куда лучше, и принести извинения за скверные манеры своих людей. Они ведь не привыкли иметь дело с благородными господами. Диего помалкивал, повторяя про себя, что негодяи рано или поздно получат по заслугам. А пока нужно было выжить любой ценой. Без него сестры де Ромеу пропадут. Диего не раз слышал о кровавых оргиях, которые пьяные пираты устраивают в своих логовах после очередного разбоя, о несчастных пленницах, которых ждут нечеловеческие муки, об оскверненных и растерзанных жертвах вакханалий, которых хоронят прямо в прибрежном песке. Юноша заставлял себя думать о побеге, но жуткие фантазии никак не желали покидать его. Не оставляло Диего и зловещее предчувствие. Оно, несомненно, было связано с его отцом. Диего уже давно не связывался с Бернардо и теперь решил поговорить с другом, чтобы скрасить томительные часы плавания. Юноша сконцентрировался, пытаясь вызвать Бернардо, но установить с ним связь усилием воли не получалось, вместо образа брата перед ним возникали туманные, бессмысленные видения. Долгое молчание Бернардо не на шутку встревожило молодого человека. Что же произошло в Верхней Калифорнии, что приключилось с его родными?

Империя Лафита Гранд-Иль представляла собой обширную заболоченную равнину, отмеченную, как и вся Луизиана, таинственной увядающей красотой. Местная природа, капризная и переменчивая, легко переходящая от буколического спокойствия к яростным ураганам, была переполнена страстью. Здесь все созревало и увядало слишком быстро, и растения, и люди. Диего и его спутницы впервые увидели остров чудесным погожим днем, когда в воздухе висел аромат цветов, однако налетавший временами ветерок приносил отдаленный запах болота. Сойдя на берег, пираты отвели своих пленников в дом Жана Лафита, который стоял на горе в окружении пальм и кривых дубов с пожелтевшими от соленых брызг листьями. Пиратский поселок защищали от морского ветра густые заросли. Тут и там виднелись розовые цветы олеандра. Двухэтажный дом Лафита из кирпича, покрытого смесью гипса и толченых ракушек, был построен в испанском стиле, с резными ставнями и широкой террасой, выходившей на море. Чистое, со вкусом обставленное, с признаками роскоши жилище пирата ничуть не походило на мрачную пещеру. Комнаты были просторными и уютными, из окон открывался чудесный вид, дощатые полы были натерты до блеска, стены украшали причудливые росписи, а на каждом столе стояли цветы, вазы со свежими фруктами и кувшины с вином. Две темнокожие рабыни провели женщин в отведенные им покои, а Диего принесли воду умыться с дороги, угостили кофе и отвели на террасу, где Жан Лафит в обществе двух попугаев с невыносимо ярким оперением валялся в гамаке и перебирал гитарные струны, устремив задумчивый взгляд на морскую гладь. К немалому удивлению Диего, этот утонченный сибарит нисколько не походил на кровожадного пирата.

— Вы можете выбирать, сеньор де ла Вега, быть вам моим гостем или пленником. Как пленник вы имеете право попытаться бежать, а я в свою очередь имею право помешать вам. Как гостя я готов принять вас в своем доме, пока ваш отец не заплатит выкуп, однако взамен вам придется выполнять мои требования. Договорились?

— Прежде чем ответить вам, сеньор, я должен знать, что ждет сестер де Ромеу, которые находятся на моем попечении, — заявил Диего.

— Не находятся, сеньор, а находились. Теперь они на моем попечении. Их судьба полностью зависит от ответа вашего отца.

— А вы не думаете, что, согласившись стать вашим гостем, я все же попытаюсь бежать?

— Вы не бросите женщин, и к тому же я намерен взять с вас слово, — объяснил корсар.

— Даю слово, — смиренно ответил Диего.

— Превосходно. Надеюсь, вы с дамами присоединитесь ко мне за обедом. Поверьте, мой повар вас не разочарует.

Между тем Исабель, Хулиану и Нурию ожидало настоящее потрясение. В их комнату втащили три больших корыта, наполненных водой; потом появились три молодые рабыни с мылом и мочалками, а с ними властная высокая красавица с точеным лицом и длинной шеей, в роскошном тюрбане, который делал ее еще выше. Обратившись к заложницам по-французски, она назвалась экономкой Лафита мадам Одиллией. Экономка велела пленницам раздеться, потому что им предстояло принять ванну. Ни одна из трех женщин никогда не раздевалась донага, они даже мыться привыкли в специальных чехлах из тонкого хлопка. Нурия стала громко протестовать, но рабыни только рассмеялись, а мадам Одиллия заявила, что от мытья еще никто не умирал. Исабель нашла такое суждение вполне разумным и сбросила одежду. Хулиана последовала ее примеру, прикрыв ладошками интимные места. Негритянки снова захихикали, с изумлением глядя на обнаженную девушку с белой, словно фаянс, кожей. Нурию удалось раздеть только силой, ее гневные крики разносились по всему дому. Женщин усадили в корыта и намылили с головы до ног. Оказалось, что мыться не так уж и страшно, Исабель и Хулиане это даже понравилось. Рабыни без всяких объяснений забрали их одежду, а взамен принесли дорогие парчовые платья, совершенно неуместные в такую жару. Платья были не новые, хоть и хорошо сохранились; на подоле одного из них запеклись пятнышки крови. Что стало с его прежней хозяйкой? Неужели и она томилась в плену? Женщины предпочли не знать этого и не думать о своей собственной участи. Исабель догадалась, что Лафит распорядился раздеть пленниц, чтобы узнать, не прячут ли они что-нибудь под одеждой. Жизнь научила пирата предусмотрительности.

Перед ужином Диего решил воспользоваться предоставленной ему тносительной свободой и осмотреть окрестности. В пиратском поселке нашли приют беспокойные души со всего мира. Одни жили в хижинах с женами и детьми, другие спали прямо под открытым небом. В поселке были таверны, где готовили отменные креольские и французские блюда, бордели и бары, мастерские и лавки. Жители поселка принадлежали к разным расам, говорили на разных языках и поклонялись разным богам, но все без исключения уважали законы Баратарии, считая их справедливыми и не слишком суровыми. Все решения принимались сообща, даже капитанов выбирали и снимали голосованием. Законы были просты: того, кто обидел чужую женщину, высаживали на каком-нибудь пустынном островке с флягой воды и заряженным пистолетом; за воровство полагались плети, за убийство — виселица. Беспрекословное подчинение капитану требовалось только в открытом море, во время сражения, в остальное время довольно было уважать законы и платить по счетам. В прошлом жители поселка были преступниками, авантюристами или дезертирами с военных кораблей, а теперь гордились принадлежностью к братству пиратов. В рейды ходили только самые лучшие моряки, остальные работали в кузницах, готовили еду, чинили корабли и лодки, разводили домашний скот, строили дома, ловили рыбу. Диего повстречал в поселке немало женщин, детей и калек и узнал, что закон защищает вдов, сирот и ветеранов сражений. За потерю в бою руки или ноги платили золотом. Добычу поровну делили между мужчинами, оставляя немного для вдов, остальным женщинам полагалось совсем немного. В поселке были не только проститутки, рабыни и пленницы, но и несколько свободных женщин, поселившихся в Баратарии по собственной воле.

На берегу Диего наткнулся на компанию пьяных пиратов, которые дрались на кулаках и развлекались с женщинами при свете факелов. Узнав матросов с корабля, атаковавшего «Богородицу», молодой человек решил, что настало время вернуть медальон Общества справедливости, который у него отобрали.

— Сеньоры! Послушайте! — окликнул он.

Те, кто был не слишком пьян, немедленно обступили юношу, а женщины, подхватив одежду, поспешили убраться прочь. Диего окружали оплывшие от пьянства физиономии с красными глазами и беззубыми ртами, растянутыми в мерзких ухмылках, лапы разбойников уже тянулись к ножам, но юноша опередил их.

— Я хочу немного поразвлечься. Ну, кто осмелится выйти против меня? — предложил он.

Бандиты ответили довольным ревом и плотнее сгрудились вокруг Диего, едва не задохнувшегося от запаха табака, алкоголя и чеснока.

— По одному, пожалуйста. Начнем со смельчака, который взял мой медальон, а потом я по очереди разберусь с остальными. Что скажете?

Большинство корсаров повалилось на песок от смеха, другие отошли посовещаться, а потом один из них распахнул рубашку и показал медальон, заявив, что с удовольствием разделается с этим хлюпиком, похожим на девицу, от которого до сих пор пахнет материнским молоком.

— Смотри, приятель, береги медальон, я заберу его при первом удобном случае, — пообещал Диего.

Глотнув рома, пират выхватил из-за пояса кривой кинжал, а остальные расступились, освобождая место. Корсар бросился на Диего, но тот твердо стоял на ногах. Юноша отлично усвоил секретные методы борьбы Общества справедливости. Он встретил противника тремя синхронными движениями: вывернул ему руку, сжимавшую нож, отступил в сторону и наклонился, используя инерцию противника. Пират потерял равновесие и перелетел через Диего, сделав кувырок в воздухе. Не давая противнику подняться, Диего наступил ему на запястье и заставил бросить кинжал. Потом он повернулся к зрителям и отвесил короткий поклон.

— Итак, где мой медальон? — спросил он, обводя пиратов взглядом.

Ткнув пальцем в стоявшего чуть поодаль здоровяка, юноша заявил, что это он спрятал медальон. Пират потянулся к рукояти кинжала, но Диего жестом остановил его и велел снять шапку, поскольку вещица находится именно там. Сбитый с толку корсар подчинился, и Диего, запустив руку в шапку, достал оттуда медальон. Пораженные, пираты не знали, что делать, смеяться или лезть в драку, но в результате приняли решение, которое отвечало их темпераменту: как следует проучить зарвавшегося молокососа.

— Все на одного? А вам не кажется, что это трусость? — поинтересовался Диего, отскакивая в сторону с кинжалом в руках.

— Кабальеро совершенно прав, это трусость, недостойная вас, — произнес чей-то голос.

Жан Лафит любезно улыбался, словно вышел прогуляться у моря, но в руках у него был пистолет. Предводитель корсаров взял юношу за локоть и с невозмутимым видом увел его прочь, остальные не посмели вмешаться.

— Должно быть, этот медальон вам очень дорог, раз вы готовы рисковать из-за него жизнью, — заметил Лафит.

— Моя бабушка передала его мне на смертном одре, — глумливо ответил Диего. — На самом деле, капитан, с его помощью я надеюсь купить свободу для себя и дам.

— Боюсь, эта вещица не стоит таких денег.

— Не исключено, что выкуп за нас никто не пришлет. Калифорния слишком далеко, мало ли что может случиться по дороге. С вашего позволения, я бы отправился в Новый Орлеан поиграть в карты. Я поставлю медальон и отдам вам выигрыш вместо выкупа.

— А если проиграете?

— Тогда придется дождаться денег от моего отца, но я никогда не проигрываю в карты.

— Вы на редкость забавный молодой человек, и знаете, у нас много общего, — усмехнулся пират.

В тот же вечер Диего вернули Хустину, великолепную шпагу работы Пелайо, и баул с вещами, уцелевший благодаря жадности пирата, который не смог его открыть и прихватил с собой в надежде, что в нем найдется что-нибудь ценное. Заложники ужинали в компании ослепительно элегантного Лафита, который вышел к столу одетый в черное, чисто выбритый и с изящно завитыми волосами. По сравнению с его костюмом облик Зорро заметно поблек, Диего твердо решил перенять у корсара кое-какие идеи, например кушак и рубаху с широкими рукавами. Ужин состоял из бесчисленного количества блюд, африканских, Карибских и завезенных канадскими эмигрантами: гумбо из раковых шеек, красной фасоли с рисом, жареных креветок, индейки с изюмом и грецкими орехами, рыбы со специями и чудесного вина с французских галеонов, которое хозяин едва пригубил.

Над столом вращался шелковый вентилятор, который приводил в движение негритенок, дергая за веревочку, на балконе музыканты исполняли волнующее попурри из карибских ритмов и напевов рабов. У дверей застыла безмолвная, как тень, мадам Одиллия, одним взглядом отдававшая распоряжения служанкам.

Хулиана впервые сумела рассмотреть Жана Лафита. Когда корсар наклонился поцеловать ей руку, девушка поняла, что путь, который занял много месяцев, закончен: она достигла цели. Хулиана не пожелала выйти ни за одного из своих поклонников, довела до безумия Рафаэля Монкаду, на протяжении пяти лет не отвечала на ухаживания Диего. Она всю жизнь ждала того, что в любовных романах называют стрелой Купидона. А как еще описать внезапно вспыхнувшую страсть? Стрела в сердце, острая боль, открытая рана. (Да простят меня уважаемые читатели за столь презренные штампы, но за трюизмами скрывается истина.) Темный взгляд Лафита растворился в зеленом озере ее глаз, ее рука легла в его руку. Хулиана пошатнулась; она часто теряла равновесие от сильного волнения. Исабель и Нурия подумали, что вид пирата привел девушку в ужас, но Диего сразу понял, что случилось непоправимое. Ни Рафаэль Монкада, ни любой другой из воздыхателей Хулианы не мог сравниться с Лафитом. Мадам Одиллия тоже заметила, как близость пирата подействовала на девушку, и, совсем как Диего, смогла оценить опасность.

Лафит уселся во главе стола и завел учтивую беседу. Хулиана глядела на него как зачарованная, но пират уделял ей столь мало внимания, что Исабель усомнилась, все ли с ним в порядке. Возможно, отважный корсар утратил в одном из боев свою мужскую доблесть, как это часто случается: бывает довольно пули или меткого удара, чтобы самые важные части мужчины превратились в сухую смокву. Исабель не находила другого объяснения равнодушию, с которым пират смотрел на ее сестру.

— Мы благодарны вам за гостеприимство, сеньор Лафит, хоть и попали к вам в гости не по своей воле, однако должен заметить, что это место не подходит для сеньорит де Ромеу, — начал Диего, решив увезти Хулиану любой ценой.

— А что вы предлагаете, сеньор де ла Вега?

— Я слышал, в Новом Орлеане есть монастырь урсулинок. Сеньориты могут пожить там, пока мой отец…

— Лучше в могилу, чем к этим монашкам! Я никуда не поеду! — перебила Хулиана с неожиданной пылкостью.

Взгляды всех присутствующих обратились к ней. Девушка раскраснелась, ее лоб горел, ей было нестерпимо жарко в тяжелом парчовом платье. Выражение ее лица не оставляло никаких сомнений: она растерзает любого, кто попытается разлучить ее с ее пиратом. Диего открыл было рот, но не нашел что сказать. Эскапада Хулианы не оставила Жана Лафита равнодушным. Он старался не увлекаться девушкой, повторяя самому себе слова, которые часто говорил своему брату Пьеру: дело важнее удовольствий; однако Хулиана, судя по всему, чувствовала то же, что и он. Охватившее пирата чувство немало смущало его, ведь он привык считать себя здравомыслящим и холодным человеком. Он не был подвержен страстям и привык к обществу красивых женщин. Лафит предпочитал грациозных мулаток и квартеронок, готовых исполнить любой мужской каприз. Белые женщины казались ему слишком высокомерными и привередливыми, они часто падали в обморок, не умели танцевать и редко бывали пылкими в постели, потому что боялись испортить прическу. Однако эта юная испанка с кошачьими глазами была совсем другой. Не уступая по красоте самым пленительным креолкам Нового Орлеана, она тронула сердце пирата своей волнующей невинностью. Лафит удержал вздох сожаления и твердо решил не поддаваться бесплодным мечтам.

Остаток ужина гости просидели как на иголках. Разговор не клеился. Диего не спускал глаз с Хулианы, она не отрываясь смотрела на Лафита, а остальные внимательно изучали содержимое своих тарелок. В доме было невыносимо жарко, и после ужина корсар предложил выйти на террасу. Раб негритенок бережно обмахивал гостей опахалом из пальмовых листьев. Лафит взял гитару и стал петь хорошо поставленным приятным голосом, однако вскоре Диего заявил, что дамы устали и предпочли бы отправиться спать. Хулиана одарила его ледяным взглядом, но спорить не посмела.

Во всем доме никто не сомкнул глаз. Ночь, наполненная пением жаб и отдаленным звуком барабанов, тянулась невыносимо долго. Не в силах больше сдерживать себя, Хулиана поделилась своей тайной с Исабель и Нурией, по-каталански, чтобы не поняла приставленная к ним рабыня.

— Теперь я знаю, что такое любовь. Я выйду только за Жана Лафита, — сказала она.

— Пресвятая Дева, сохрани нас от такой напасти! — перекрестилась Нурия.

— Ты его пленница, а не невеста. Как ты собираешься уладить эту маленькую проблему? — поинтересовалась Исабель, слегка ревновавшая к сестре красавца корсара.

— Я готова на все, без него мне не жить, — ответила Хулиана с безумным блеском в глазах.

— Диего это не понравится.

— Да что там Диего! Отец, должно быть, переворачивается в могиле, но мне все равно! — воскликнула Хулиана.

Диего с тревогой наблюдал за переменами, происходившими с его возлюбленной. На второй день своего пленения она появилась пахнущая мылом, с распущенными волосами, в заимствованном у рабыни легком платье, которое подчеркивало ее совершенные формы. В таком виде девушка отправилась в столовую, где мадам Одиллия подала обильный полдник. Жан Лафит с нетерпением ждал появления Хулианы, и по блеску в его глазах стало ясно, что и он предпочитает такой наряд не подходящим для здешнего климата европейским платьям. Он вновь поцеловал девушке руку, но на этот раз удерживал ее немного дольше, чем в первый раз. Служанки подали фрукты со льдом, привезенным по реке с отдаленных горных склонов в специальных ящиках с опилками, — лишь настоящие богачи могли позволить себе такую роскошь. Хулиана, непривычно оживленная и разговорчивая, выпила два стакана прохладительного напитка и попробовала все, что было на столе, хотя обычно страдала отсутствием аппетита. Исабель и Диего с тяжелым сердцем наблюдали, как пират любезничает с девушкой. По долетавшим до них обрывкам разговора можно было заключить, что Хулиана осторожно испытывает арсенал женского кокетства, к которому прежде никогда не прибегала. Она как раз объясняла хозяину дома, жеманно улыбаясь и подмигивая, что им с сестрой не помешало бы немного больше комфорта. К примеру, арфа, пианино и ноты, а еще книги, предпочтительно романы и стихи, и, само собой, летние платья. Они потеряли все свое имущество. «Интересно, по чьей вине?» — произнесла она с лукавой гримаской. Кроме того, он должен разрешить им гулять по окрестностям и избавить от назойливых служанок. «И кстати, господин Лафит, должна заметить, что я против рабства, это бесчеловечно». Корсар ответил, что, гуляя по острову, они с сестрой могут повстречать публику, которая не умеет прилично вести себя в обществе благородных дам. А рабыни приставлены к ним не шпионить, а прислуживать и оберегать от москитов, мышей и гадюк, которые могут заползти в дом.

— Дайте мне метлу, и я справлюсь с ними сама, — заметила Хулиана с такой очаровательной улыбкой, какой Диего никогда раньше не видел.

— Что же касается всего остального, сеньорита, это можно купить на базаре. Когда кончится сиеста и немного спадет жара, мы все отправимся в Святилище.

— У нас нет денег, но вы, надеюсь, не откажетесь заплатить за нас, ведь мы попали сюда по вашей воле, — кокетливо произнесла девушка.

— Почту за честь, сеньорита.

— Зовите меня Хулианой.

Мадам Одиллия наблюдала за флиртующей парочкой с не меньшей тревогой, чем Исабель и Диего. Ее присутствие напомнило Жану о том, что он вступил на опасный путь и забыл о своем долге. Набравшись мужества, он решил раз и навсегда объясниться с Хулианой. Жестом подозвав красавицу в тюрбане, пират сказал ей что-то на ухо. Она вышла и через несколько минут вернулась с младенцем на руках.

— Мадам Одиллия — моя теща, а это мой сын Пьер, — объяснил побледневший Лафит.

Диего, не сдержавшись, вскрикнул от радости, а Хулиана от боли. Исабель вскочила, и мадам Одиллия поднесла к ней младенца. В отличие от обычных женщин, приходящих в восторг при виде малышей, Исабель не особенно любила детей, ей больше нравились собаки, однако этот младенец был вполне симпатичным. Он был курносый, с отцовскими глазами.

— Я не знала, что вы женаты, сеньор пират… — проговорила Хулиана.

— Корсар, — поправил Лафит.

— Пусть будет корсар. Мы могли бы повидать вашу жену?

— Боюсь, что нет. Я сам не видел ее вот уже две недели. Она нездорова и никого не принимает.

— Как ее зовут?

— Катрин Виллар.

— Прошу прощения, я очень устала… — прошептала Хулиана, готовая потерять сознание.

Диего помог девушке подняться и повел ее из комнаты, изо всех сил стараясь принять удрученный вид, хотя сердце его трепетало от радости. Какая неслыханная удача! Мало того что Лафит — старик целых тридцати пяти лет от роду, развратник, преступник, работорговец, контрабандист, так у него, оказывается, есть жена и ребенок — недостаток, на который даже Хулиана не сможет закрыть глаза. Господи! Благодарю тебя! О большем не приходилось и мечтать.

К вечеру Хулиана слегла с лихорадкой, Нурия осталась менять ей холодные компрессы, а Диего и Исабель в сопровождении Лафита отправились в Святилище. Лодка с четырьмя гребцами скользила по лабиринту заболоченных, пахнущих тиной каналов, по берегам которых нежились на солнце десятки крокодилов, а в воде чертили зигзаги огромные змеи. От влаги курчавые волосы Исабель превратились в войлок и торчали во все стороны. Каналы ничем не отличались друг от друга, вокруг раскинулись бескрайние равнины без единой возвышенности. Корни деревьев спускались в воду, с ветвей свисали космы зеленого мха. Пираты знали каждый изгиб окрестных каналов, каждое дерево или скалу и легко продвигались вперед. На подступах к Святилищу все чаще попадались шаланды, на которых перевозили товар, изредка встречались барки и пироги покупателей, хотя большинство предпочитало добираться на рынок пешком, верхом или даже в роскошных каретах. В Святилище собирался весь цвет луизианского общества, от аристократов до черных куртизанок. Рабы накрывали столы под парусиновыми навесами, пока их хозяйки обходили прилавки. Торговцы расхваливали свой товар: китайский шелк, перуанские серебряные кувшины, венскую мебель, украшения со всего света, всевозможные лакомства, туалетные принадлежности, а покупатели шумно и весело торговались. У входа посетителей встречал сам Пьер Лафит с небольшой хрустальной люстрой в руках и громогласно сообщал, что идет грандиозная распродажа, все цены снижены, так что покупайте, mesdames et messieurs, другого случая может не представиться. Появление Жана и его спутников вызвало у покупателей острое любопытство. Многие дамы, в том числе супруга губернатора, старались получше рассмотреть знаменитого корсара, скрывая лица под изящными солнечными зонтиками. Мужчины посмеивались над непокорными лохмами Исабель, напоминавшими древесный мох. В белой общине Нового Орлеана на двух мужчин приходилась одна женщина, и появление такого забавного существа, как младшая дочка де Ромеу, не могло остаться незамеченным. Жан представил знакомым новых «друзей», не уточняя, при каких обстоятельствах они познакомились, и поспешил купить все, о чем просила Хулиана, чтобы хоть немного загладить свою вину и смягчить жестокий удар, который он нанес девушке, рассказав ей о Катрин. Другого выхода не было, нужно было поскорее справиться с опасным влечением, пока оно не погубило обоих.

Тем временем в Баратарии Хулиана все глубже погружалась в пучину отчаяния и безнадежной любви. Лафит разжег в сердце девушки дьявольский огонь, и теперь она боролась с желанием растерзать злосчастную Катрин Виллар. Девушка была готова немедленно сделаться послушницей в монастыре урсулинок и посвятить себя уходу за больными оспой, тогда она, по крайней мере, смогла бы находиться поблизости от любимого, дышать с ним одним воздухом. Хулиана не знала, как показаться людям на глаза. Разбитая, измученная, пристыженная, она металась в постели, словно миллионы муравьев терзали ее плоть, вскакивала, металась по комнате, снова падала на кровать и ворочалась, сминая простыни. Вспоминала младенца, крошку Пьера, и принималась рыдать пуще прежнего. «Ни одна болезнь не длится вечно, дитя мое, это любовное помрачение, ни одна благоразумная девушка не захочет стать женой пирата», — утешала ее Нурия. В комнату вошла мадам Одиллия, узнать, как чувствует себя сеньорита. В руках у нее был поднос с бокалом хереса и галетами. Хулиана решила, что это единственная возможность разузнать о сопернице, и, проглотив гордость вместе со слезами, обратилась к экономке.

— Скажите, мадам, Катрин — рабыня?

— Моя дочь свободна, как и я. Моя мать была королевой Сенегала, я и сама могла бы взойти на трон. Мой отец и отец моих дочерей были белыми, они владели сахарными плантациями в Санто-Доминго. Нам пришлось бежать от восставших рабов, — с достоинством ответила мадам Одиллия.

— Я думала, что белые не берут в жены цветных, — настаивала Хулиана.

— Белые берут в жены белых, но настоящие женщины мы, черные. Нам не требуется благословения священника, нам довольно того, чтобы нас любили. Жан и Катрин любят друг друга.

Хулиана вновь разрыдалась. Нурия хорошенько ущипнула воспитанницу, чтобы та взяла себя в руки, но Хулиана принялась плакать еще горше. Она попросила у мадам Одиллии позволения увидеть Катрин, надеясь, что эта встреча поможет ей преодолеть любовный недуг.

— Это невозможно. Выпейте хереса, сеньорита, он вам поможет. — С этими словами она развернулась и ушла.

Измученная жаждой, Хулиана в четыре глотка осушила бокал. Через мгновение она откинулась на подушку и проспала мертвым сном ровно тридцать шесть часов. Снадобье мадам Одиллии не излечило девушку от страсти, но помогло ей набраться мужества. Хулиана проснулась со страшной ломотой во всем теле, но с ясным рассудком и твердой решимостью забыть Лафита.

Корсар намеревался во что бы то ни стало изгнать Хулиану из своего сердца и решил перевезти ее подальше от своего дома, потому что присутствие девушки причиняло ему немыслимые страдания. Хулиана старалась избегать Лафита, она даже перестала выходить к обеду, но пират постоянно ощущал ее близость. Порой ему казалось, что в коридоре промелькнул ее силуэт, что на террасе звучит ее голос, что в воздухе витает запах ее духов, но это были только тень, птица или морской бриз. Под влиянием страсти все чувства Жана обострились, словно у пойманного в клетку зверя. Упомянутый Диего монастырь урсулинок был немногим лучше тюрьмы. В Новом Орлеане у пирата были знакомые креолки, которые могли бы приютить пленниц, но существовала опасность, что тогда все узнают о выкупе. Если бы до американских властей дошло, что Жан Лафит снова берет заложников, его жизнь сильно осложнилась бы. Корсар мог подкупить судью, но не губернатора; хватило бы всего одной промашки, чтобы его голова вновь обрела вполне конкретную цену. Чтобы спастись от любовного недуга, Лафит готов был отказаться от собственной выгоды и отправить пленников в Калифорнию, но для этого требовалось согласие его брата Пьера, капитанов и простых пиратов; у демократии определенно были свои недостатки. Думая о Хулиане, Жан сравнивал ее с нежной и кроткой Катрин, которая стала его женой в четырнадцать лет, а недавно подарила ему сына. Катрин, вне всякого сомнения, заслуживала любви и преданности корсара. Он скучал по ней. Если бы не вынужденная разлука, он ни за что не попал бы под чары Хулианы; этого не случилось бы, если бы он по-прежнему засыпал, держа в объятиях жену. После рождения сына Катрин становилось все хуже. Одиллии пришлось вызвать из Нового Орлеана негритянских целительниц. Лафит не возражал, он не слишком доверял врачам. Со дня родов прошла целая неделя, но женщина так и не оправилась от лихорадки, и мадам Одиллия окончательно убедилась, что коварная соперница навела на ее дочь порчу, избавить от которой можно только с помощью магии. Вместе с Лафитом они отвезли Катрин, которая была так плоха, что не могла ходить, к Мари Лаво, верховной жрице культа Вуду. Им пришлось долго углубляться в дремучий заболоченный лес вдалеке от плантаций сахарного тростника, которыми владели белые, навстречу барабанному ритму, заклинавшему духов. На поляне, освещенной факелами и огнем костров, плясали люди в масках зверей и демонов, с раскрашенными куриной кровью телами. Ритм вибрировал, наполняя лес, в жилах танцоров закипала кровь. Таинственные силы связывали людей с природой и богами, участники обряда постепенно сливались в одно существо, никто не мог противостоять чарам. В центре образованного танцорами круга, на ящике со священной змеей, извивалась в пляске Мари Лаво, величественная, прекрасная, залитая потом, почти нагая и беременная на девятом месяце. Жрица впадала в транс, ее тело заходилось в судорогах, огромный живот дергался из стороны в сторону, а с языка лился бесконечный поток слов на незнакомом языке. Мелодия дикого песнопения поднималась и падала, словно волна, по кругу шла чаша с жертвенной кровью, из которой каждый делал глоток. Барабаны неистовствовали, мужчины и женщины бились в конвульсиях, падали на землю, превращались в диких зверей, ели траву, кусались и царапались, одни теряли сознание, другие попарно скрывались в лесной чаще. Мадам Одиллия пояснила, что, согласно религии Вуду, принесенной в Новый Свет племенами дагомеи и йоруба, существует три мира: мир мертвых, мир живых и мир тех, кто еще не родился. На своих церемониях рабы отдавали дань умершим, славили богов, призывали свободу. Мари Лаво готовила приворотные зелья, насылала недуги с помощью глиняных куколок, лечила больных магическим порошком гри-гри, но ничем не смогла помочь Катрин.

Несмотря на то что Диего был пленником и соперником Лафита, корсар нравился ему все больше. Оставаясь циничным и жестоким разбойником, он в то же время был утонченным, образованным и обаятельным кабальеро. Подобная двойственность человеческой натуры вызывала у Диего острый интерес: с ним происходило нечто подобное, когда он надевал маску Зорро. Кроме того, Лафит был одним из лучших фехтовальщиков, каких Диего приходилось когда-либо встречать. Разве что Мануэль Эскаланте мог сравниться с корсаром; Диего счел за честь принять предложение своего тюремщика время от времени практиковаться в фехтовании. За недели, проведенные в Баратарии, юноша смог изучить механизмы демократии, до этого остававшейся для него абстрактным понятием. В Соединенных Штатах преимуществами демократического правления пользовались только белые, а на Гранд-Иль все без исключения, кроме женщин, разумеется. Своеобразные суждения Лафита порой оказывались довольно верными. Так, он полагал, что богатые придумывают законы для того, чтобы защитить свое богатство. Взять, например, налоги: получается, что их платят только бедняки, а сильные мира сего находят тысячи способов уклониться от этой повинности. Пират настаивал, что ни один человек, и тем паче правительство, не сможет отнять у него то, что принадлежит ему по праву. Диего находил в идеях своего собеседника немало противоречий. В империи Лафита обычное воровство каралось плетьми, однако в основе этой империи лежало пиратство, высшая форма разбоя. Корсар отвечал, что никогда не обижает бедняков и грабит лишь богатых. Нападать на флот империй, которые управляют своими колониями при помощи мушкета и кнута, — это не грех, а доблесть.

Отобрав у Сантьяго де Леона оружие, предназначенное для подавления восстания в Мексике, Жан по вполне приемлемой цене продал его восставшим. Он считал, что таким образом восстанавливает справедливость.

Лафит часто брал Диего в Новый Орлеан, город, построенный корсарами и гордившийся своим прихотливым, авантюрным, жизнелюбивым, переменчивым, бурным нравом. Этот город противостоял англичанам, индейцам, ураганам, наводнениям, пожарам, эпидемиям, но ничто не могло сломить его разгульного и гордого духа. Новый Орлеан был одним из главных американских портов, откуда в Европу отправлялись сахар, табак и красители, а взамен приходили наряды, книги, мебель и другой товар. Пестрое население города не придавало значения ни цвету кожи, ни москитам, ни болотам, ни, перво-наперво, законам. После захода солнца улицы наполнялись музыкой, выпивка лилась рекой, открывались двери борделей и игорных домов. Юноше нравилось прогуливаться по Оружейной площади и наблюдать за толпой: неграми, тащившими корзины с бананами и апельсинами, женщинами, которые гадали и продавали амулеты Вуду, танцорами и музыкантами. Торговки сладостями в тюрбанах и голубых передниках разносили на подносах имбирные, медовые и ореховые пирожные. В мелких лавчонках продавали пиво, жареные креветки и свежие устрицы. Пьянчуги соседствовали с нарядными кавалерами, плантаторами, купцами и чиновниками. Монашки и священники мешались с проститутками, солдатами, рабами и пиратами. Грациозные квартеронки неторопливо прогуливались по площади, сопровождаемые изысканными комплиментами воздыхателей и ревнивыми взглядами соперниц. Закон запрещал креолкам носить украшения и шляпы, чтобы не затмевать белых женщин, значительно уступавших им в красоте. Впрочем, грациозные смуглянки с точеными лицами, огромными глазами и пышными кудрями все равно считались самыми прекрасными женщинами в мире. Красавицы гуляли под присмотром матерей и дуэний. Одной из таких креольских красавиц была Катрин Виллар. Лафит повстречал ее на балу, на котором матери представляли своих дочерей, изыскивая способы обойти очередной нелепый закон. В городе было слишком мало белых женщин, зато цветных хватало в избытке, и не требовалось выдающихся математических способностей, чтобы сделать выводы из этого обстоятельства, однако смешанные браки были категорически запрещены. Таким образом удавалось защищать общественные устои, усиливать власть белых и держать в повиновении цветных, но никто не мог запретить белым иметь темнокожих наложниц. Квартеронки нашли выход, который устраивал всех. Они в равной степени обучали своих дочерей ведению домашнего хозяйства и способам обольщения, так что ни одна белая женщина не могла тягаться с ними ни как хозяйка, ни как куртизанка. Креолки одевались с неповторимым изяществом в одежду, которую шили себе сами. Они отличались элегантностью и все умели. На специальных балах, куда приглашали только белых мужчин, матери подбирали своим дочерям подходящих покровителей. Содержать такую красавицу было для белых кабальеро вопросом престижа; воздержание считалось добродетелью в пуританских землях, но никак не в Новом Орлеане. Квартеронки жили не слишком роскошно, но достойно: они владели рабами, отправляли своих детей в лучшие школы и у себя дома одевались как королевы, хотя на людях выглядели скромно. Такой уклад не противоречил ни закону, ни правилам приличия и потому устраивал всех.

— Другими словами, матери продают своих дочерей, — проговорил сконфуженный Диего.

— А разве бывает по-другому? Брак — это сделка: женщина прислуживает мужчине и рожает ему детей, а тот ее содержит. Здесь у белой женщины куда меньше свободы, чем у креолки, — возразил Лафит.

— А если любовник креолки захочет жениться или взять себе другую наложницу?

— Он должен будет оставить ей дом и содержать ее вместе с детьми. Бывает, что женщины потом выходят замуж за креолов. Дети местных квартеронок получают образование во Франции.

— А вы, капитан Лафит, могли бы завести себе другую жену? — спросил Диего, вспомнив о Хулиане и Катрин.

— Жизнь — сложная штука, все может быть, — уклончиво ответил пират.

Лафит угощал Диего ужином в лучших ресторанах, водил его в театр и в оперу и знакомил со своими приятелями, представляя юношу: «Мой калифорнийский друг». Знакомые пирата были большей частью цветные, среди них встречались ремесленники, коммерсанты, артисты, адвокаты. Американцы жили обособленно, отделенные от креолов и французов невидимой границей.

Лафит предпочитал не пересекать эту черту, потому что за ней царила ненавистная ему пуританская атмосфера. Корсар сдержал обещание и отвел Диего в игорный дом. Уверенность юноши в своей победе показалась Жану подозрительной, и он предупредил нового друга, чтобы тот не вздумал мошенничать: в Новом Орлеане такие фокусы были верным способом получить нож в спину.

Диего не послушал Лафита, потому что мрачные предчувствия терзали его все сильнее. Юноша нуждался в деньгах. Он не мог беседовать с Бернардо как раньше, но все же слышал, что брат зовет его. Диего должен был поскорее вернуться в Калифорнию, и не только для того, чтобы вызволить Хулиану из лап пирата, но и потому, что знал: дома случилась беда. Используя медальон как первоначальную ставку, Диего играл в разных компаниях, чтобы его небывалая удачливость не вызвала подозрений. С его памятью и талантом фокусника ничего не стоило прятать и подменять карты; обычно юноше требовалось не более двух минут, чтобы разгадать игру своих противников. В результате Диего удалось не только сохранить медальон, но и существенно увеличить свой капитал; если бы дело пошло так и дальше, в скором времени он мог скопить восемь тысяч долларов для уплаты выкупа. Впрочем, нужно было знать меру. Сначала юноша делал вид, что проигрывает, чтобы не вспугнуть других игроков, потом назначал себе время окончания игры и тут же начинал выигрывать. Диего старался не перебарщивать. Едва его противники начинали терять терпение, он отправлялся искать другую компанию. Впрочем, в один прекрасный день молодому человеку стало так везти, что он не смог вовремя остановиться и продолжал повышать ставки. Как ни пьяны были другие картежники, им хватило сообразительности заподозрить нечистую игру. Тут же вспыхнула ссора, и партнеры вышвырнули незадачливого шулера на улицу, движимые справедливым желанием намять ему бока. Диего с трудом удалось перекричать невыносимый гвалт, чтобы высказать весьма оригинальное решение.

— Одну минуточку, господа! Я готов отдать честно выигранные деньги тому, кто пробьет головой вон ту дверь, — объявил он, указав на внушительную, окованную железом дверь старого колониального дома неподалеку от собора.

Остальные с радостью согласились. Когда игроки увлеченно обсуждали правила соревнования, на улице появился полицейский и, вместо того чтобы разогнать шумную компанию, стал с интересом прислушиваться к спору. Его попросили быть судьей, и сержант с энтузиазмом согласился. Невесть откуда взявшиеся уличные музыканты принялись наигрывать веселые мелодии; вскоре вокруг спорщиков уже собралась толпа любопытных. Начинало темнеть, и полицейский велел принести фонари. Число желающих попытать счастья росло, идея пробить дубовую дверь собственным лбом отчего-то показалась всем весьма забавной. Диего заявил, что участники пари должны внести по пять долларов. Собрав сорок пять долларов, полицейский выстроил желающих в очередь. Музыканты сыграли туш, и первый участник, обернув голову шарфом, ринулся на дверь. И тут же плюхнулся наземь от страшного удара. Публика приветствовала беднягу аплодисментами, хохотом и радостными выкриками. Две знойные креолки поднесли ему стакан оршада, а в это время дверь уже атаковал второй претендент, не сумевший улучшить результат своего предшественника. Кое-кто из участников пари отказался в последний момент, но денег им не вернули. В результате дверь осталась в целости и сохранности, а Диего забрал свой выигрыш и тридцать пять долларов в придачу. Полицейский получил десятку за труды, и все остались довольны.

Однажды вечером во владения Лафита привезли рабов. Их тайком выгрузили на берег и заперли в дощатом бараке; среди них были пятеро мальчишек, двое мужчин постарше, две девушки и женщина с грудным младенцем на руках и малышом лет шести, который цеплялся за ее юбку. Исабель вышла на террасу подышать воздухом и при свете факелов разглядела на берегу силуэты людей. Охваченная любопытством, она подошла поближе и увидела скорбную процессию измученных, оборванных людей. Девушки плакали, а женщина с ребенком молчала, глядя в одну точку невидящим взглядом, точно зомби; несчастные едва держались на ногах от усталости и голода. Оставив рабов в бараке под охраной нескольких пиратов, Пьер Лафит отправился сообщить брату о том, что прибыл новый «товар», а Исабель бросилась домой, чтобы рассказать об увиденном друзьям. Диего видел в городе афиши, гласившие, что через несколько дней в Святилище открывается невольничий рынок.

В Баратарии пленники отлично усвоили, что такое рабство. У пиратов не было возможности привозить рабов из Африки, и потому их покупали и «выращивали» прямо в Новом Свете. Диего хотел немедленно освободить несчастных, но женщины убедили юношу, что, даже если ему удастся проникнуть в барак, разбить цепи и объяснить людям, что они свободны, им все равно будет некуда идти. Беглецов затравят собаками. Единственная надежда для них — добраться до Канады, но вряд ли это будет им по силам. Тогда Диего решил по крайней мере выяснить, в каких условиях держат узников. Он не стал посвящать дам в свои замыслы и, торопливо попрощавшись с ними, поспешил в свою комнату, чтобы надеть костюм Зорро, и, воспользовавшись темнотой, выскользнул из дома. Братья Лафиты сидели на террасе, Жан со своей трубкой, а Пьер с бокалом вина, но приближаться, чтобы подслушать их разговор, было слишком рискованно, и Диего направился прямо к бараку. Факел у двери освещал пирата с мушкетом наперевес. Юноша собирался наброситься сзади и застать часового врасплох, но в результате врасплох застали его самого.

— Добрый вечер, босс, — произнес пират.

Диего развернулся на девяносто градусов, готовый к схватке, но пират смотрел на него с бесконечным почтением. Молодой человек догадался, что в темноте его приняли за Жана Лафита, который всегда одевался в черное. Подошел еще один пират.

— Мы их покормили, босс, и теперь они отдыхают. Завтра мы их вымоем и переоденем. Они в порядке, только у младенца жар. Вряд ли он долго протянет.

— Откройте дверь, я хочу посмотреть на них, — сказал Диего по-французски, стараясь подражать интонациям корсара.

Когда пираты приоткрыли дверь барака, Диего поспешно отступил в темноту, но часовые ничего не заподозрили. Приказав им ждать снаружи, юноша вошел в барак. В углу слабо горел фонарь, и в его тусклом свете можно было разглядеть лица рабов, в ужасе взиравших на него. Взрослые были в кандалах и железных ошейниках. Диего шагнул вперед, собираясь успокоить несчастных, но узники приняли человека в маске за демона и шарахнулись назад, насколько позволяли цепи. Объясняться с ними было бесполезно: никто из них не понимал ни слова. Должно быть, эту партию «живого товара» привезли прямо из Африки, и рабы не успели выучить язык своих тюремщиков. Скорее всего, Лафиты купили их на Кубе, чтобы перевезти в Новый Орлеан. Несчастные пережили невыносимо тяжелое путешествие по морю и подверглись страшным унижениям на суше. Как знать, возможно, все они были из одной деревни, а быть может, это была одна семья. Какая разница, все равно на рынке рабов разлучат, и они никогда больше не увидят друг друга. Страдания сломили дух несчастных, повергли их в отчаяние. Увиденное произвело на Диего тяжкое впечатление. Нечто похожее он чувствовал много лет назад, в Калифорнии, когда они с Бернардо стали свидетелями нападения солдат на индейский поселок. Теперь юношу охватила та же самая бессильная ярость, что и тогда.

Вернувшись в дом, Диего переоделся и поспешил рассказать обо всем женщинам. Юноша был в отчаянии.

— Сколько стоят эти рабы, Диего? — спросила Хулиана.

— Точно не знаю, но я видел расценки на рынке в Новом Орлеане и могу предположить, что Лафиты получат тысячу долларов за каждого из мальчишек, по восемьсот за мужчин, по шестьсот за девушек и примерно тысячу за женщину с детьми. Не знаю, можно ли продавать отдельно детей моложе семи лет.

— Сколько же получается вместе?

— Приблизительно восемь тысяч восемьсот долларов.

— Чуть больше, чем просят за нас.

— Я что-то тебя не понимаю, — проговорил Диего.

— У нас есть деньги. Мы с Исабель и Нурией решили купить этих рабов.

— У вас есть деньги? — переспросил пораженный Диего.

— Драгоценные камни, ты, что, забыл?

— Я думал, пираты их забрали.

Исабель и Хулиана рассказали, как им удалось спасти драгоценности. Еще на корсарском корабле Нурии пришла в голову блестящая идея, как спрятать сокровища, ведь если бы пираты их обнаружили, они пропали бы навсегда. Каждая проглотила по нескольку камней, запивая их вином. Рано или поздно бриллианты, изумруды и рубины должны были выйти на свет естественным образом, так что женщинам пришлось какое-то время внимательно изучать содержимое ночных горшков. Это было не слишком приятно, зато теперь тщательно отмытые и зашитые обратно в складки нижних юбок камни находились в целости и сохранности.

— Этого хватит, чтобы заплатить выкуп! — воскликнул Диего.

— Конечно, но мы решили купить рабов, ведь даже если твой отец не пришлет денег, ты, насколько нам известно, начал жульничать в карты, — заявила Исабель.

Жан Лафит проверял счета, прихлебывая кофе и поедая чудесные французские пончики, когда на терpace появилась Хулиана и положила перед ним маленький сверток. При виде девушки, которая снилась ему каждую ночь, сердце корсара забилось сильнее. Развернув платок, он не сдержал удивленного возгласа.

— Сколько это стоит, по-вашему? — спросила девушка и, густо краснея, предложила пирату сделку.

Пират был глубоко потрясен, когда узнал, что сестры смогли сберечь драгоценности; второе потрясение ожидало его, когда он понял, что пленницы хотят купить рабов ценой собственной свободы. Что скажут на это Пьер и другие капитаны? Лафит отдал бы все на свете, чтобы Хулиана не думала о нем как о бессердечном разбойнике и работорговце. Впервые в жизни он устыдился своего ремесла. Жан не хотел покупать любовь красавицы, потому что не мог предложить ей взамен свою, однако он должен был по крайней мере завоевать ее уважение. Деньги не имели значения, можно было заработать еще, а уж заткнуть глотки своим компаньонам он как-нибудь сумел бы.

— Эти камни стоят очень дорого, Хулиана. Хватит, чтобы купить рабов, заплатить выкуп за вас и всех ваших друзей и вернуться в Калифорнию. И еще останется вам с сестрой на приданое, — произнес он.

Хулиана даже вообразить не могла, что горсть цветных стекляшек окажется такой ценной. Она разделила камни на две кучки, большую и поменьше, завернула первую обратно в платок, а вторую оставила на столе.

Девушка собиралась уйти, но взволнованный Лафит вскочил и схватил ее за руку:

— Что вы сделаете с рабами?

— Велю снять с них кандалы, а потом посмотрю, как им можно помочь.

— Что ж. Вы свободны, Хулиана. Я устрою так, чтобы вы могли уехать как можно скорее. Прошу прощения за все, что вам пришлось пережить по моей вине, но если бы вы только знали, как я хотел бы повстречать вас при других обстоятельствах. Прошу вас, примите это в подарок. — И он протянул ей оставшиеся на столе камни.

Хулиана, потратившая столько сил, чтобы разлюбить пирата, была обезоружена. Девушка не знала, что и думать, но интуиция подсказывала ей, что Лафит готов ответить на ее чувства: это был подарок влюбленного. Заметив, что девушка растерялась, корсар не долго думая притянул ее к себе и прильнул к ее губам. Это был самый первый поцелуй любви в жизни Хулианы и, несомненно, самый прекрасный. Такие поцелуи запоминают навсегда. Девушка чувствовала близость пирата, его руки на своих плечах, его дыхание и тепло, исходящий от него волнующий мужской запах, его язык у себя во рту, и дрожь пробирала ее до костей. Ее страсть к Лафиту только просыпалась, но это была настоящая страсть, древняя, вечная, всепоглощающая. Хулиана знала, что больше никогда никого не полюбит, что эта запретная любовь останется ее единственной любовью на всю жизнь. Она потянулась к Жану, вцепившись в ворот его рубашки, и ответила ему с таким же пылом, чувствуя, что сердце готово разорваться от боли: то было их прощание. Когда влюбленные насытились поцелуем, девушка упала на грудь пирату, едва дыша, бледная, с отчаянно бьющимся сердцем, а он нежным шепотом повторял ее имя: «Хулиана, Хулиана, Хулиана».

— Мне нужно идти, — проговорила она, отстраняясь.

— Я люблю вас всем сердцем, Хулиана, но и Катрин я тоже люблю. Я никогда не оставлю ее. Сможете ли понять меня?

— Да, Жан. Я полюбила вас себе на горе и знаю, что мы никогда не будем вместе. А за преданность Катрин я люблю вас еще сильнее. Дай бог, чтоб она поскорее поправилась и вы были счастливы…

Жан Лафит хотел снова поцеловать девушку, но та бросилась прочь. Оба они были слишком взволнованны, чтобы заметить мадам Одиллию, все это время наблюдавшую за ними.

Хулиана точно знала, что ее жизнь кончена. Без Жана ее существование не имело смысла. Девушка даже хотела умереть, как героини обожаемых ею романов, однако она понятия не имела, где можно подхватить туберкулез или подобный ему аристократический недуг, а смерть от тифа казалась ей не слишком благородной. Убивать себя Хулиана не собиралась: несмотря на чудовищные страдания, она все же не была готова обречь себя на адские муки; даже Лафит не стоил такой жертвы. Кроме того, девушка понимала, что ее самоубийство повергло бы в отчаяние Исабель и Нурию. Единственным выходом оставался монастырь, однако монашеское облачение не слишком подходило для жаркого климата Нового Орлеана. Да и покойный отец Хулианы, который всю жизнь был убежденным атеистом, вряд ли одобрил бы такое решение. Томас де Ромеу предпочел бы видеть свою дочь женой пирата, но никак не монашкой. А значит, нужно было поскорее покинуть Луизиану и посвятить себя заботам об индейцах в миссии доброго падре Мендосы, о котором Диего так много рассказывал. Она навсегда сохранит в душе облик Жана Лафита, его вдохновенное лицо, темные как ночь глаза, копну волос, его рубашку из черного шелка и золотую цепь, его крепкие руки, которые обнимали ее, и поцелуй, который он ей подарил. Хулиана не могла найти утешения в слезах. Девушка давно выплакала все свои слезы, никогда в жизни она не плакала так много, как в те дни.

Стоя у окна, Хулиана смотрела на море и молча пыталась преодолеть разрывавшую ее сердце боль, как вдруг почувствовала чье-то присутствие. Это была мадам Одиллия, прекрасная как никогда, в платье и тюрбане из белого льна, с рядами янтарных ожерелий на груди, тяжелыми браслетами и золотыми кольцами в ушах. Королева Сенегала и дочь королевы.

— Ты влюбилась в Жана, — спокойно сказала она, впервые обращаясь к девушке на «ты».

— Не беспокойтесь, мадам, я никогда не встану между вашей дочерью и ее мужем. Я уеду, и он забудет меня, — пообещала Хулиана.

— Зачем тебе рабы?

— Чтобы освободить их. Вы ведь поможете им? Я слышала, квакеры защищают рабов и помогают им перебраться в Канаду, но я не знаю, как с ними связаться.

— В Новом Орлеане есть много свободных негров. Твои рабы смогут найти работу и жить в городе, а я помогу им устроиться, — предложила королева.

Она помолчала, внимательно разглядывая Хулиану своими ореховыми глазами, перебирая янтарные бусины, подсчитывая, размышляя. Наконец ее суровый взгляд немного смягчился.

— Хочешь увидет Катрин? — глухо спросила Одиллия.

— Да, мадам. И еще мне хотелось бы увидеть малыша, чтобы запомнить обоих, так мне будет проще представлять Жана счастливым, когда я стану жить в Калифорнии.

Мадам Одиллия провела Хулиану в другое крыло дома, такое же чистое и уютное, как остальные комнаты, в которое она поместила своего внука. Детская напоминала комнату маленького европейского принца, если не считать вудуистских амулетов для защиты от дурного глаза. Завернутый в кружевные пеленки Пьер спал в бронзовой колыбельке, которую качала молодая полногрудая негритянка с усталыми глазами, а маленькая темнокожая девочка обмахивала младенца опахалом. Одиллия откинула москитную сеть, и Хулиана склонилась над колыбелькой, чтобы посмотреть на сына своего любимого. Малыш был очарователен. Девушка видела не так много младенцев, но этот показался ей самым прелестным на свете. Одетый в одну лишь распашонку, он лежал на спине, раскинув ручки и ножки, и крепко спал. Мадам Одиллия жестом позволила ей взять ребенка на руки. Как только Хулиана прижала малыша к груди, прикоснулась губами к его почти лысой головке, увидела его беззубую улыбку, потрогала тоненькие пальчики, придавивший ее душу тяжкий черный камень начал уменьшаться, отпускать, исчезать. Девушка принялась осыпать поцелуями голенькие ножки младенца, его животик с едва зажившим пупком, потную шейку, и из глаз ее хлынули потоки жарких слез. Она плакала не от ревности, а от нежности, внезапно охватившей все ее существо. Бабушка положила Пьера в колыбель и жестом приказала Хулиане следовать за ней.

Оставив позади дом и сад, заросший олеандрами и апельсиновыми деревцами, женщины вышли на берег, где уже поджидала лодка, чтобы отвезти их в Новый Орлеан. Миновав центральные улицы, они вышли на кладбище. Частые наводнения не позволяли хоронить мертвецов в земле, и кладбище походило на целый город склепов и мавзолеев, украшенных мраморными статуями, ажурными решетками, куполами и башенками. Чуть в стороне Хулиана увидела ряд совершенно одинаковых зданий, высоких и узких, с двумя дверьми, впереди и сзади, и одним окном с каждой стороны. Такие строения называли «построенными на выстрел», поскольку пуля, влетевшая в парадную дверь, вылетала из противоположного входа, не задев стен. Мадам Одиллия вошла, не постучавшись. Внутри возились детишки разных возрастов под присмотром двух женщин в полосатых передниках. Дом наполняли амулеты, флаконы с целебными снадобьями, засушенные травы, свисавшие с потолка, деревянные фигурки, утыканные гвоздями, маски и множество других предметов, связанных с культом Вуду. Пахло чем-то сладким и терпким, вроде патоки. Кивнув женщинам, мадам Одиллия провела Хулиану в маленькую боковую комнату. Там очень смуглая худая мулатка с глазами пантеры, блестящей от пота кожей и волосами, заплетенными по меньшей мере в сотню косичек и украшенными разноцветными ленточками и бусинками, кормила грудью новорожденного младенца. Это была знаменитая Мари Лаво, жрица, которая по воскресеньям плясала с рабами на площади Конго, а во время тайных церемоний в лесной чаще впадала в транс и вызывала богов.

— Я привела ее, чтобы ты сказала, она ли это, — сказала мадам Одиллия.

Мари Лаво поднялась и подошла к Хулиане, прижимая к груди ребенка. Еще в юности она дала зарок каждый год рожать ребенка, и теперь их у нее было пятеро. Мулатка приложила ко лбу Хулианы три растопыренных пальца и впилась взглядом в ее глаза. Девушка содрогнулась всем телом, словно в нее попала молния. Прошла минута.

— Это она, — сказала Мари Лаво.

— Но ведь она белая, — возразила мадам Одиллия.

— Говорю тебе, это она, — повторила жрица и развернулась, давая понять, что аудиенция закончена.

Хулиана и королева Сенегала вновь пересекли кладбище и Оружейную площадь и вышли на берег, где, покуривая сигару, терпеливо ждал гребец. На этот раз он повез женщин к болотам. Вскоре они попали в лабиринт заболоченных каналов, лагун и островков. Тоскливый пейзаж, запах трясины, крики птиц, кайманы, внезапно всплывавшие за бортом лодки, — все это заставляло сердце трепетать в предчувствии опасности и тайны. Хулиана вспомнила, что никого не предупредила о своем уходе. Сестра и Нурия наверняка уже начали волноваться. Девушке пришло в голову, что мать Катрин заманила ее на болота с дурными намерениями, но она поспешила прогнать недостойные подозрения. Путь по каналам оказался слишком длинным, жара утомила Хулиану, она страдала от жажды, под вечер в воздух поднялись тучи москитов. Девушка не решалась спросить, куда они плывут. Когда уже стало темнеть, лодка пристала к берегу. Приказав гребцу ждать, мадам Одиллия зажгла фонарь, взяла Хулиану за руку и повела ее по широкой равнине, на которой не было ни деревца, ни тропинки. «Смотри не наступи на змею» — вот и все, что она сказала. Они шли очень долго, прежде чем королева нашла то, что искала. Прямо посреди равнины росла целая рощица высоких, покрытых мхом деревьев с крестами на стволах. Это были не христианские, а вудуистские кресты, которые символизировали взаимопроникновение двух миров, мира живых и мира мертвых. Святыни охраняли маски и деревянные статуи африканских богов. При свете луны и фонаря это место казалось невыносимо страшным.

— Моя дочь здесь, — сказала мадам Одиллия, опустив глаза.

Катрин Виллар умерла от родовой лихорадки за пять недель до этого. Ее не смогли спасти ни врачи, ни христианские монастыри, ни африканская магия. Ее мать и другие женщины перевезли сожженное инфекцией, обескровленное тело в святилище посреди трясины, где ему предстояло покоиться до тех пор, пока дух умершей не укажет на жену, которая сможет ее заменить. Катрин не могла допустить, чтобы ее ребенок попал в руки очередной наложницы Жана Лафита. Она должна была выполнить свой материнский долг до конца, потому тело и решено было спрятать. Теперь Катрин находилась между миром мертвых и миром живых и могла свободно проникать как в тот, так и в другой. Разве Хулиана не слышала шагов умершей в доме Лафита? Разве по ночам она не чувствовала, что призрак стоит у ее изголовья? Запах апельсинов, распространившийся по острову, был запахом духов Катрин, которая и после смерти охраняла своего сына и подыскивала ему достойную мачеху. Мадам Одиллия не понимала, почему ее дочь предпочла белую женщину с другого конца земли, но кто она такая, чтобы оспаривать волю умерших? Катрин из мира духов было виднее. Так сказала Мари Лаво. «Когда появится та самая женщина, я узнаю ее», — пообещала жрица. Мадам Одиллия что-то заподозрила, когда влюбленная в Жана Лафита Хулиана отказалась от него, чтобы не причинять боль Катрин, и укрепилась в своих подозрениях, когда девушка пожалела рабов. Теперь она знала, что душа ее дочери отправится на небеса, а тело ее можно похоронить на кладбище, там, где до него не доберется наводнение. Одиллии пришлось повторить свою историю несколько раз, потому что Хулиана все не могла в нее поверить. Кто бы мог подумать, что мертвая жена Лафита все это время покоилась здесь. Что подумает Жан? Мадам Одиллия сказала, что ее зятю совсем не нужно знать об этом. Дата смерти Катрин не имела никакого значения, и Одиллия собиралась объявить, что ее дочь скончалась вчера.

— Но Жан захочет увидеть тело! — возразила Хулиана.

— Это невозможно. Только женщины могут видеть трупы. Наша миссия состоит в том, чтобы приводить людей в этот мир и провожать умерших. Жану придется смириться с этим. После похорон Катрин он станет твоим, — объяснила королева.

— Станет моим?.. — прошептала потрясенная Хулиана.

— Меня беспокоит только мой внук Пьер. Катрин использовала Лафита, чтобы передать тебе сына. Мы с дочерью поможем тебе выполнить эту миссию. И прежде всего нужно, чтобы ты была рядом с отцом ребенка и сделала его спокойным и счастливым.

— Жан не из тех мужчин, кто может быть спокойным и счастливым, он корсар, авантюрист…

— Я дам тебе специальные снадобья и научу ублажать его в постели, как научила Катрин двенадцать лет назад.

— Я не из тех женщин… — пролепетала Хулиана, краснея.

— Не беспокойся, хоть ты, конечно, старовата для такой науки и голова твоя забита всякими глупостями, но Жан не заметит разницы. Мужчины — редкие олухи, они легко поддаются страсти, но мало что смыслят в истинном наслаждении.

— Мадам, я не стану пользоваться уловками куртизанки и магическим зельем!

— Ты любишь Жана, девочка?

— Да, — призналась Хулиана.

— Тогда тебе придется. Предоставь это мне. Ты сделаешь Жана счастливым и, возможно, сама познаешь счастье, но о Пьере ты должна заботиться, как о родном сыне, иначе будешь иметь дело со мной. Надеюсь, ты хорошо меня поняла?

Боюсь, любезные читатели, моего скромного дара недостаточно, чтобы описать, в какое уныние повергла эта весть несчастного Диего де ла Вегу. Следующий корабль отплывал на Кубу через два дня, юноша уже арендовал каюты, собрал вещи и был готов, если понадобится, силком утащить Хулиану из логова Жана Лафита. Он должен был любой ценой спасти свою любимую. Диего едва не потерял рассудок, узнав, что его соперник овдовел. Он бросился к ногам Хулианы, умоляя ее одуматься. Впрочем, это не более чем фигура речи. Юноша остался на ногах, он метался по комнате, размахивал руками, рвал на себе волосы, орал, а девушка невозмутимо молчала, и на прекрасном лице сирены играла бездумная улыбка. Попробуй уговори влюбленную женщину! Диего верил, что в Калифорнии, вдали от пирата, к его возлюбленной вернется разум, а он сам вновь обретет надежду. Ну что за глупость влюбиться в работорговца! Ведь сам Диего так же красив и отважен, как Лафит, только молод, честен, прямодушен, благороден и может предложить своей невесте достойную жизнь без убийств и разбоя. Он почти идеален и обожает Хулиану. Черт побери! Что еще нужно этой девушке? Ни один поклонник ее не устраивал! Никто не был слишком хорош! Но всего пара месяцев в душной Баратарии, и она уже готова позабыть того, кто целых пять лет терпеливо добивался ее расположения. Любой другой на его месте давно понял бы, что эта девица просто ветреная кокетка. Любой другой, но не он, Диего. Чувства застили ему разум, как это часто бывает со всеми влюбленными дураками.

Исабель в изумлении наблюдала за этой сценой. В последние сорок восемь часов случилось столько всего, что она никак не могла собраться с мыслями. В двух словах произошло вот что: когда с рабов сняли цепи, накормили их, одели и кое-как втолковали им, что они теперь свободны, случилась страшная трагедия — умер младенец, который в последние часы находился в агонии. Лишь трое сильных мужчин смогли вырвать мертвое тело из рук безутешной матери, ее дикие вопли разносились по всему острову, и собаки вторили ему своим воем. Рабы не понимали, зачем их освободили, если им все равно придется остаться в этом ужасном месте. Все они хотели одного: вернуться в Африку. Как они смогут выжить в этом жестоком, варварском краю? Негр переводчик объяснил беднягам, что на острове они легко смогут прокормить себя, что новые пираты всегда в цене, что девушкам, возможно, повезет найти мужей, а несчастную мать пристроят служанкой в какую-нибудь семью, научат готовить, и никто не станет разлучать ее с выжившим сыном. Все усилия оказались напрасны, и бывшие рабы в один голос повторяли, что хотят вернуться в Африку.

После длительной прогулки с мадам Одиллией Хулиана вернулась словно помешанная и принялась рассказывать небылицы. Взяв с Диего, Исабель и Нурии клятву молчать, девушка заявила, что Катрин Виллар вовсе не больна, а стала чем-то вроде зомби и что она выбрала Хулиану в мачехи маленькому Пьеру. Теперь Хулиана станет женой Жана Лафита, хотя он сам еще не подозревает об этом, он все узнает лишь после похорон Катрин. В качестве свадебного подарка девушка собиралась выпросить у него обещание отказаться от торговли живым товаром, с таким ремеслом своего мужа она ни за что не смирилась бы, а остальное можно не принимать в расчет. Немного смутившись, девушка призналась, что мадам Одиллия научит ее ублажать пирата. Тут-то Диего и потерял контроль над собой. Сомнений больше не оставалось: Хулиана сошла с ума. Должно быть, ее укусила тропическая муха, которая разносит бешенство. Да как она могла подумать, что Диего бросит ее в лапы разбойника? Разве он не обещал Томасу де Ромеу, царствие ему небесное, доставить его дочь в Калифорнию целой и невредимой? Он выполнит свое обещание, даже если Хулиану придется оглушить и связать.

Жан Лафит немало пережил и передумал за эти часы. Поцелуй Хулианы все перевернул в его душе. Отказаться от любимой было выше его сил, корсар призывал все мужество, которым обладал, чтобы преодолеть отчаяние и погасить страсть. Лафит пригласил своего брата и других капитанов, чтобы отдать каждому причитавшуюся ему долю выкупа и стоимости рабов, которую капитану предстояло разделить между своими людьми. Жан объяснил, что это его собственные деньги. Удивленные пираты не могли понять, какого дьявола понадобилось захватывать заложников и покупать «живой товар», подвергая себя риску, чтобы отпустить их безо всякой выгоды для себя. Пьер решил, что настал подходящий момент поговорить с братом. Если Жан совсем потерял разум и деловую хватку, то, возможно, ему пора уступить свои полномочия кому-нибудь другому.

— Ты прав, Пьер. Мы поставим это на голосование, как всегда. Ты хотел бы заменить меня? — спросил Жан.

А через несколько часов мадам Одиллия принесла ему весть о смерти Катрин. Она не позволила зятю увидеть тело. Похороны должны были состояться через два дня в Новом Орлеане, в присутствии всей креольской общины. Было решено сначала исполнить христианский обряд, чтобы не раздражать священника, а потом провести африканскую церемонию погребения с прощальной тризной, музыкой и танцами. Одиллия была печальна, но спокойна и нашла правильные слова, чтобы успокоить Жана, когда он разрыдался, словно ребенок. Лафит повторял, что обожает Катрин, что она была его верной подругой, его единственной любовью. Одиллия подала ему стакан рома и потрепала по плечу. Она жалела вдовца, но знала, что очень скоро он позабудет о Катрин в объятиях другой женщины. Разумеется, Жан Лафит не собирался тотчас же просить руки Хулианы, до этого должно было пройти немало времени, однако мысль об этом уже овладела разумом и сердцем корсара, хоть он и не решался высказать ее вслух. Смерть жены была для Жана страшной потерей, но теперь он получил нежданную свободу. Даже мертвой добрая Катрин продолжала угадывать тайные желания своего мужа. Теперь Лафит ни за что не отказался бы от Хулианы. Годы летели быстро, он давно устал разбойничать, вечно держать наготове пистолет и знать, что за его голову в любой момент могут назначить цену. Жан сумел скопить достаточно денег, чтобы отправиться вместе с Хулианой и маленьким Пьером в Техас, где предпочитали селиться разбойники, и посвятить себя пусть незаконному, но все же менее опасному делу. Никакой торговли рабами, само собой, не стоит расстраивать чувствительную девушку. Лафит впервые в жизни позволил женщине вмешаться в свои дела, но теперь он ни за что не стал бы рисковать счастьем ради прибыли. Итак, решено: они уедут в Техас. Самое подходящее место для человека с авантюрным духом и не слишком строгой моралью. Лафит готов был покончить с пиратством, но превратиться в добропорядочного буржуа было бы уже чересчур.

Часть пятая

Верхняя Калифорния, 1815 г.

Весной 1815 года Диего, Исабель и Нурия поднялись на борт шхуны, отплывавшей из Нового Орлеана. Хулианы с ними не было. Мне очень не хотелось бы разочаровывать читателей, успевших проникнуться симпатией к влюбленному герою. И все же Хулиана не могла поступить по-другому, да и большинство женщин на ее месте приняли бы именно такое решение. Любой праведник мечтает наставить грешника на истинный путь, и Хулиана взялась за это с настоящим религиозным рвением. Исабель спрашивала себя, отчего ее сестра не попыталась спасти душу Рафаэля Монкады, и, поразмыслив, поняла, что спасать было решительно нечего: если Лафит был разбойником, то Монкада оказался подлецом.

«А подлость неизлечима», — заключила девушка. Несмотря на все свои достоинства, Зорро до сих пор не сделался мужчиной, которого женщина захочет спасти.

Мы находимся в начале пятой и последней части нашего повествования. Скоро настанет время прощаться, друзья мои: история постепенно подходит к концу, герой возвращается туда, откуда начал свой путь, закаленный в испытаниях, которые ему пришлось пройти. Таковы правила подобной литературы от «Одиссеи» до волшебных сказок, и не нам их менять.

Отвратительный скандал, который Диего устроил, узнав, что Хулиана остается с Лафитом в Новом Орлеане, не мог повлиять на принятое девушкой решение. Кто он такой, чтобы распоряжаться ею? Они ведь даже не были родственниками. Кроме того, Хулиана была достаточно взрослой, чтобы самой выбирать свою судьбу. В качестве последнего средства Диего попытался вызвать пирата на дуэль, «чтобы защитить честь сеньориты де Ромеу», но соперник сообщил ему, что тем же утром они с Хулианой обвенчались в креольской маленькой часовне в присутствии его брата Пьера и Одиллии. Они сделали это тайком, чтобы не вызывать кривотолков у тех, кто не верит в безумную любовь, не способную ждать. Делать было нечего, теперь их связывали узы брака. Диего навсегда потерял свою любимую и под влиянием горя поклялся хранить ей верность до конца своих дней. Никто ему не поверил. Исабель заметила, что такой отчаянный человек, как Лафит, едва ли задержится в этом бренном мире слишком долго и, как только Хулиана овдовеет, Диего сможет возобновить свои ухаживания, но такая перспектива не слишком утешила влюбленного. Исабель и Нурия пролили немало слез, прощаясь с Хулианой, несмотря на твердое обещание Лафита навестить их в Калифорнии. Нурия, любившая сестричек де Ромеу как собственных дочерей, разрывалась между двумя решениями: остаться с Хулианой, чтобы защищать ее от вудуистов, пиратов и других напастей, или отправиться в Калифорнию вместе с Исабель, которая, несмотря на юный возраст, куда меньше нуждалась в дуэнье. Хулиана убедила Нурию ехать, потому что отправиться в путь вдвоем с Диего де ла Вегой означало бы для Исабель навсегда погубить свою репутацию. На прощание Лафит подарил дуэнье золотую цепочку и отрез тончайшего китайского шелка. Нурия попросила ткань черного цвета, в знак траура. Шхуна покинула порт в разгар тропического ливня, характерного для этого времени года, и по щекам Хулианы, которая пришла проводить друзей с маленьким Пьером на руках в сопровождении своего корсара и королевы Сенегала, своей новой покровительницы и наставницы, текли слезы вперемешку со струями дождя. Хулиана, одетая в легкое и скромное платье, отвечавшее вкусам ее мужа, была так хороша, что Диего не смог сдержать слез. Никогда еще девушка не казалась ему столь прекрасной, как в момент расставания. Хулиана и Лафит были восхитительной парой, он весь в черном, с попугаем на плече, она в наряде из белого муслина, оба под одним зонтом, который держали над ними две юные негритянки, рабыни, получившие свободу. Нурия заперлась в каюте, чтобы никто не слышал ее душераздирающих рыданий, а безутешные Диего и Исабель махали с палубы, пока берег не скрылся из вида. Оба глотали слезы. Исабель оплакивала не только разлуку с сестрой, но и потерю Лафита, первого мужчины, который назвал ее красивой. Такова ирония судьбы. Однако вернемся к нашей истории.

Вскоре наши герои прибыли на Кубу. Старинная Гавана с колониальной архитектурой и роскошной набережной Малекон, омытая сверкающими водами Карибского моря, предлагала своим гостям неисчислимые удовольствия, которым путешественники не могли отдать должное: Диего — потому что был в отчаянии, Нурия — в силу возраста, а Исабель — потому что ее никуда не пускали. Диего и дуэнья не позволили девушке ни посетить казино, ни пройтись в карнавальной процессии под аккомпанемент веселых уличных музыкантов. Богатые и бедные, негры и белые сидели в тавернах, без устали пили ром и танцевали от зари до зари. Если бы ей только позволили, Исабель немедленно выбросила бы из головы испанские представления о приличиях, которые не слишком пригодились ей в последнее время, и всей душой отдалась бы безудержному карибскому веселью. От хозяина отеля друзья узнали новости о Сантьяго де Леоне. Капитан с уцелевшими матросами добрался до Кубы и, едва оправившись от испуга и унижения, отбыл в Англию. Он собирался немного подзаработать, купить домик в деревне и в свое удовольствие рисовать фантастические карты для коллекционеров диковинок.

Друзья провели в Гаване несколько дней, которые Диего посвятил подбору нового гардероба для Зорро, который он решил скопировать у Лафита. Взглянув на себя в зеркало, молодой человек был вынужден в который раз признать, что его соперник обладал безупречным вкусом. Юноша оглядел себя в фас и в профиль, принял величавую позу, положив руку на эфес шпаги, горделиво приподнял подбородок и обнажил великолепные зубы в довольной улыбке. Пожалуй, выглядел он просто замечательно. Диего впервые в жизни пожалел, что не может одеваться так все время. «В конце концов, нельзя получить все», — вздохнул юноша. Оставалось только спрятать чудовищные уши, надеть маску и приклеить тонкие усики, вводящие в заблуждение врагов, чтобы Зорро мог появиться там, где требовалась его шпага. «Кстати, красавчик, тебе не помешала бы еще одна шпага», — сказал Диего своему отражению. Он ни за что не расстался бы с верной Хустиной, но одного клинка было недостаточно. Отправив покупки в гостиницу, молодой человек двинулся на поиски клинка, который хотя бы отчасти мог сравниться с подарком Пелайо. Вскоре он нашел то, что искал, а заодно купил два морискских ножа, узких и гибких, но острых, словно бритва. Выигранные в Новом Орлеане деньги утекали, словно вода сквозь пальцы, и несколько дней спустя, когда друзья поднялись на борт судна, отплывающего в Портобело, юноша был так же беден, как после нападения корсаров Лафита.

В отличие от Диего, которому уже приходилось пересекать Панамский перешеек, Исабель и Нурия получили массу новых впечатлений: прежде они никогда не видели ядовитых жаб, не говоря уж о голых индейцах. Потрясенная Нурия поспешно опустила взор в глубины реки Чагрес: сбывались ее худшие опасения относительно дикости американских индейцев. Исабель смогла наконец отыскать ответ на давно волновавший ее вопрос. Много лет она ломала голову над тем, чем мужчины отличаются от женщин. К своему великому разочарованию, девушка не нашла никаких отличий, кроме тех, о которых можно было догадаться по намекам дуэньи. Благодаря молитвам Нурии путешественники добрались до панамского порта, избежав малярии и змеиных укусов. В порту друзья пересели на корабль, который доставил их в Верхнюю Калифорнию.

Судно бросило якорь в маленьком порту Сан-Педро, неподалеку от Лос-Анхелеса, и путешественники в шлюпке добрались до берега. Заставить Нурию спуститься по веревочной лестнице оказалось не так-то просто. Один моряк, отличавшийся решительностью и крепкой мускулатурой, без разрешения подхватил дуэнью за талию и перекинул через плечо, словно мешок сахара. На берегу подплывающей шлюпке махал какой-то индеец. Приглядевшись, Исабель и Диего разразились радостными криками: это был Бернардо.

— Как он узнал, что мы приедем сегодня? — спросила изумленная Нурия.

— Я его предупредил, — отозвался Диего, не пускаясь в дальнейшие объяснения.

Бернардо занял место в порту неделю назад, когда почувствовал, что его брат вернется со дня на день. Мысленное послание Диего было совершенно отчетливым, и Бернардо терпеливо смотрел на море, уверенный, что рано или поздно на горизонте покажется корабль. Он не знал, что его друг приедет не один, но мог предполагать, что у юноши будет немалый багаж, а потому привел с собой лошадей. Бернардо изменился настолько, что Нурия с трудом узнала в широкоплечем туземце скромного слугу, каким он был в Барселоне. Из одежды на Бернардо были только холщовые штаны и ремень из бычьей кожи. Лицо молодого человека потемнело от солнца, длинные волосы были заплетены в косу. За спиной у него висело ружье, а на поясе нож.

— Как мои родители? Как Ночная Молния и ваш малыш? — нетерпеливо расспрашивал Диего.

Бернардо ответил только, что у него плохие новости и что им лучше поскорее отправиться в миссию Сан-Габриэль, где падре Мендоса расскажет обо всем, что произошло. Сам он провел последние месяцы среди других индейцев и не знает всех деталей. Друзья погрузили часть своих вещей на лошадь, остальное закопали в песок и верхом направились к миссии. Диего был поражен, увидев, что пашни, предмет заботы и гордости падре Мендосы, поросли сорняками, половина домов осталась без крыши, а хижины новообращенных пустуют. Процветавшие прежде земли пришли в запустение. Заслышав конский топот, во двор миссии вышли индианки с младенцами за спиной, а вслед за ними появился падре Мендоса. За пять лет миссионер превратился в маленького старичка с редкими седыми волосами, которые уже не закрывали шрам на месте отрубленного уха. Бернардо предупредил миссионера о возвращении брата, и появление Диего де ла Веги не стало для него неожиданностью. Спешившись, юноша крепко обнял старика. Диего, который теперь был на две головы выше священника, показалось, что в руках у него мешок с костями; юноша почувствовал укол тревоги при мысли о том, как стремительно летит время.

— Это Исабель, дочь дона Томаса де Ромеу, да упокоит Господь его душу, и сеньора Нурия, ее дуэнья, — представил Диего своих спутниц.

— Добро пожаловать в миссию, дочери мои. Путешествие, наверное, было не из легких. Вы можете отдохнуть и помыться, а нам с Диего нужно поговорить. Мы позовем вас, когда придет время ужина, — сказал падре Мендоса.

Новости были куда хуже, чем Диего мог предположить. Его родители вот уже пять лет не жили вместе; как только юноша отплыл в Барселону, Рехина, в чем была, ушла из дома. Она вернулась в племя Белой Совы, не показывалась ни в миссии, ни в селении и снова превратилась из цивилизованной испанской дамы в дикую туземку. Бернардо, принадлежавший к тому же племени, подтвердил слова священника. Мать Диего вновь звалась индейским именем Тойпурния и готовилась стать шаманкой и целительницей вместо Белой Совы. Слава о двух колдуньях распространилась далеко за пределы сьерры, даже индейцы из других племен приходили к ним за помощью. Алехандро де ла Вега запретил произносить имя жены в своем доме, но так и не смог смириться с ее отсутствием и даже постарел от тоски. Чтобы не вызывать сплетен в белой общине колонии, он ушел с поста алькальда и целиком посвятил себя гасиенде и торговле, стремясь приумножить свое состояние. Однако все пошло прахом, после того как несколько месяцев назад, как раз когда Диего путешествовал с цыганами, в Калифорнию прибыл уполномоченный короля Фердинанда VII Рафаэль Монкада с официальной миссией сообщать монарху о состоянии дел в колонии. Диего предположил, что Монкада сумел получить этот пост благодаря ходатайству Эулалии де Кальис и что единственной причиной, по которой этот человек мог покинуть двор, было стремление разыскать Хулиану. Он так и сказал падре Мендосе.

— Впрочем, у Монкады было достаточно времени, чтобы убедиться, что Хулианы здесь нет, — заключил юноша.

— Сдается мне, ваши пути еще пересекутся. Однако кабальеро не терял времени, говорят, он богатеет день ото дня, — отозвался миссионер.

— У этого человека есть немало причин ненавидеть меня, ведь это я помешал ему завладеть Хулианой, — пояснил Диего.

— Теперь все ясно, Диего. Монкаду привела сюда не только алчность, но и жажда мести… — вздохнул падре Мендоса.

Рафаэль Монкада начал свою деятельность на новом поприще с того, что конфисковал гасиенду де ла Веги и арестовал ее владельца, обвинив его в заговоре с целью освободить Калифорнию от испанского владычества. На самом деле никому из колонистов такое даже в голову не приходило, хотя страны Южной Америки сумели добиться независимости, и революционный пожар едва не перекинулся на север континента. Обвиненного в предательстве Алехандро де ла Вегу бросили в страшную тюрьму Эль-Дьябло. Монкада со своей свитой занял его гасиенду, устроив в ней свою резиденцию и казарму. За короткое время этот человек сумел принести много зла. Старый священник впал в немилость из-за того, что защищал индейцев и осмелился сказать в лицо Монкаде неприятную правду, — теперь его миссия лежала в руинах. Монкада отказывал индейцам в самом необходимом и забрал всех мужчин, так что работать в поле стало некому. Индейские семьи бедствовали. Ходили слухи, что Монкада собирается использовать индейцев в добыче жемчуга. Калифорнийский жемчуг много лет ценился в Испании больше, чем золото и серебро других колоний, но в один прекрасный момент его запасы иссякли. Никто не добывал жемчужин вот уже пятьдесят лет, но за это время моллюски должны были подрасти. Колониальная администрация, занятая другими делами и погрязшая в бюрократии, не спешила возобновить промысел. Считалось, что основные запасы жемчуга находятся к северу, недалеко от Лос-Анхелеса, но никто не пытался их разведать, пока не появился Монкада с точными морскими картами.

Отец Мендоса полагал, что он собирается присвоить богатство себе, а не отдавать его короне. В этом деле ему помогал Карлос Алькасар, начальник тюрьмы Эль-Дьябло, который поставлял Монкаде рабов-ныряльщиков. Оба стремительно богатели. В прежние времена жемчуг добывали индейцы из мексиканского племени яки, силачи и превосходные ныряльщики, способные находиться под водой почти две минуты, но их появление в Калифорнии привлекло бы слишком много внимания. Тогда мошенники решили использовать местных индейцев, которые плохо ныряли и никогда раньше не занимались таким делом. Однако эти обстоятельства никого не смущали: несчастных хватали, где только можно, и заставляли нырять за жемчугом, пока у них не лопались легкие. Индейцев спаивали, а если не получалось, избивали и обливали вином, а потом тащили к судье, который за определенную плату выносил нужное решение. Так бедняги попадали в Эль-Дьябло, несмотря на заступничество миссионера. Диего спросил, там ли сейчас его отец, и падре Мендоса печально кивнул. Дон Алехандро совсем ослаб от болезни, он был самым старшим среди заключенных и единственным белым среди индейцев и метисов. Из ада под названием Эль-Дьябло никто не выходил живым; большинство заключенных не могли выдержать там и нескольких месяцев. Никто не осмеливался рассказать, что происходит за стенами тюрьмы, ни охранники, ни заключенные; Эль-Дьябло окружала мертвая тишина.

— Я не могу даже утешить несчастных. Раньше мне разрешали служить в тюрьме мессу, но мы крепко повздорили с Карлосом Алькасаром, и теперь вход в тюрьму для меня закрыт. Скоро на мое место прибудет священник из Нижней Калифорнии.

— Карлос Алькасар — это не тот забияка, с которым мы дрались, когда были мальчишками? — спросил Диего.

— Он самый, сын мой. С годами он стал еще несноснее, настоящий деспот и редкостный трус. Зато его племянница Лолита — сущий ангел. Раньше она ходила в тюрьму вместе со мной, носила заключенным еду, лекарства и одеяла, но, к сожалению, Карлос совсем ее не слушает.

— Я помню Лолиту. Пулидо всегда были достойными людьми. Франсиско, брат Лолиты, учился в Мадриде. Мы переписывались, когда я был в Барселоне, — заметил Диего.

— Теперь ты видишь, сын мой, какое несчастье постигло дона Алехандро. Вся надежда на тебя, только действовать надо быстро, — заключил падре Мендоса.

Диего долго слонялся по комнате, стараясь справиться с гневом. Бернардо не отрываясь смотрел на своего брата и на расстоянии передавал ему свои мысли. Сначала Диего собирался немедленно сразиться с Монкадой, но вгляд Бернардо сказал ему, что справиться со злодеем поможет не шпага, а хитрость и хладнокровие. Юноша вытер со лба пот и глубоко вздохнул.

— Я поеду в Монтеррей, чтобы встретиться с губернатором. Они с отцом друзья, — решил Диего.

— Я уже пытался, сын мой. Я бросился к губернатору, как только узнал, что дон Алехандро арестован, но тот сказал, что не может указывать Монкаде. А когда я сказал, что в тюрьме умирает слишком много заключенных, он вообще не стал меня слушать, — ответил миссионер.

— Тогда я поеду в Мехико к вице-королю.

— Это займет несколько месяцев! — возразил падре Мендоса.

Старику больно было видеть, что ребенок, которому он помог появиться на свет и которого вырастил, превратился в обыкновенного денди. Похоже, в Испании его мускулы и воля ослабли самым постыдным образом. Падре молился, чтобы сын дона Алехандро вернулся спасти отца, а в ответ на его молитвы Господь прислал щеголя в кружевном слюнявчике. Священнику стоило немалых усилий не показывать презрения, которое вызывал у него этот молокосос.

Наступило время ужина, и миссионер с четырьмя гостями уселись за стол. Индианка поставила на стол глиняную миску с маисовой кашей и тарелку жареного мяса, сухого и жесткого, словно подкова. В миссии не было ни хлеба, ни вина, ни овощей, ни кофе, единственной роскоши, которую позволял себе и пастве падре Мендоса. Тишину внезапно нарушил конский топот, и через минуту в столовую вломились солдаты под предводительством Рафаэля Монкады.

— Ваше сиятельство! Какой сюрприз! — воскликнул Диего, не двигаясь с места.

— Я только что узнал о вашем прибытии, — отозвался Монкада, оглядывая комнату в поисках Хулианы.

— Мы здесь, как и обещали вам в Барселоне, сеньор Монкада. Могу я спросить, как вам удалось освободиться? — саркастически поинтересовалась Исабель.

— Где ваша сестра? — перебил Монкада.

— Ах! Она осталась в Новом Орлеане. Я бесконечно рада сообщить вам, что Хулиана нашла счастье в браке.

— В браке! Быть не может! С кем? — вскричал отвергнутый поклонник.

— С одним красивым и состоятельным купцом, в которого влюбилась с первого взгляда, — сообщила Исабель ангельским голоском.

Рафаэль Монкада стукнул кулаком по столу и закусил губу, сдерживаясь, чтобы не выругаться. Он не мог поверить, что Хулиана вновь ускользнула от него. Ради нее Монкада пересек океан, оставил двор и отказался от блестящей карьеры. Он готов был собственноручно задушить гордячку. Воспользовавшись всеобщим замешательством, Диего обратился к тучному сержанту с глазами трусоватой собаки.

— Гарсия? — спросил юноша.

— Дон Диего де ла Вега… узнали меня… какая честь!.. — пробормотал польщенный толстяк.

— А как же! Знаменитый Гарсия! — воскликнул Диего, сердечно обнимая сержанта.

Обмен любезностями между Диего и его собственным сержантом незамедлительно привлек внимание Монкады.

— Я позволю себе воспользоваться моментом, чтобы спросить вас о судьбе моего отца, ваше сиятельство, — произнес Диего.

— Он изменник и будет наказан, — процедил Монкада.

— Изменник? Не нужно так говорить о сеньоре де ла Вега, ваше сиятельство! Вы у нас недавно, здешних порядков не знаете. А я здесь родился и точно могу сказать, что семейство де ла Вега самое достойное во всей Калифорнии… — перебил взволнованный сержант.

— Молчать, Гарсия! Тебя не спрашивают! — завопил Монкада, впившись в провинившегося ледяным взглядом.

Толстяку сержанту оставалось только щелкнуть каблуками и покинуть столовую вместе с солдатами. В дверях он замешкался и махнул рукой с безнадежным видом, а Диего сочувственно подмигнул в ответ.

— Смею напомнить, что мой отец дон Алехандро де ла Вега — испанский идальго, герой многих баталий и находится на королевской службе. Лишь испанский трибунал может объявить его преступником, — обратился Диего к Монкаде.

— Его дело будет слушаться в Мехико. А пока ваш отец останется в тюрьме, под надежной охраной, и больше не сможет навредить Испании.

— Разбирательство может занять несколько лет, а дон Алехандро совсем стар. Его нельзя держать в Эль-Дьябло, — вмешался падре Мендоса.

— Прежде чем нарушать закон, де ла Веге стоило подумать, чем он рискует. Старик по собственной глупости обрек семью на нищету, — презрительно отозвался Монкада.

Правая рука Диего непроизвольно потянулась к эфесу шпаги, но Бернардо сжал его локоть, напоминая, что нужно сохранять спокойствие. Посоветовав Диего найти себе заработок, поскольку на состояние отца он может не рассчитывать, Монкада развернулся и вышел. Падре Мендоса дружески похлопал Диего по плечу и предложил ему чувствовать себя как дома. Жизнь в миссии была не сладкой, не хватало самого необходимого, но у путников, по крайней мере, появилась бы крыша над головой.

— Спасибо, падре. Если бы вы только знали, сколько всего нам пришлось пережить после смерти моего бедного отца. Мы прошли пешком через всю Испанию, жили в цыганском таборе, а потом нас захватили пираты. Мы не раз чудом спасались от верной гибели. Так что к отсутствию удобств нам не привыкать, — улыбнулась Исабель.

— И если позволите, падре, с завтрашнего дня я возьму на себя готовку, а то здесь кормят хуже, чем на войне, — поморщилась Нурия.

— Мы совсем нищие, — смутился падре Мендоса.

— Из тех же самых продуктов вполне можно приготовить человеческую еду, — заявила Нурия.

Ночью, когда все заснули, Диего и Бернардо выбрались из дома, вскочили на коней и галопом понеслись к индейским пещерам, в которых любили играть мальчишками. Они решили, что сначала нужно вызволить дона Алехандро из заключения и спрятать его в надежном месте, там, где его не найдут ни Монкада, ни Алькасар, и уж потом попытаться спасти его доброе имя. На прошлой неделе обоим исполнилось двадцать лет. Чтобы отметить это событие, Диего предложил своему молочному брату отправиться в пещеры. Если подземный ход, соединявший катакомбы с гасиендой, был до сих пор цел, они могли бы установить слежку за Монкадой.

Диего почти не помнил дорогу, но Бернардо сразу нашел вход в пещеры, скрытый в густых зарослях. Внутри друзья зажгли свечу и двинулись по лабиринту ходов, ведущих к центральной пещере. Они полной грудью вдыхали особый воздух подземелья, который так любили в детстве. Диего вспомнил страшный день, когда на его дом напали пираты и ему пришлось прятаться здесь вместе с раненой матерью. Юноше показалось, что темные своды пещеры вновь наполняются запахом крови, пота и страха. Здесь все осталось как прежде: луки и стрелы, факелы и бочонки с медом, которые оставили под землей пять лет назад, даже магический круг, который они выложили из камней во время обряда вступления в Окауе. Укрепив на круглом алтаре два зажженных факела, Диего достал сверток из перевязанной бечевкой черной ткани.

— Брат, я очень долго ждал этого дня. Нам исполнилось двадцать лет, и теперь мы оба готовы к тому, что я хочу тебе предложить, — сказал он Бернардо с непривычной торжественностью. — Ты помнишь список добродетелей Окауе? Честь, справедливость, достоинство, благородство и мужество. Мы поклялись, что эти добродетели определят всю нашу жизнь.

При свете факелов Диего развязал сверток, в котором было полное облачение Зорро: штаны, рубашка, плащ, сапоги, шляпа и маска, — и протянул его Бернардо.

— Теперь мою жизнь будет определять Зорро. Я собираюсь посвятить себя защите справедливости и хочу, чтобы ты был рядом. Тогда Зорро сможет одновременно появляться в разных местах и дурачить врагов. Будет два Зорро, ты и я, но мы не будем показываться вместе.

Диего был так серьезен, что Бернардо не посмел посмеяться над его речью. Он понял, что его молочный брат давно все продумал и заранее приготовил запасной костюм Зорро. Индеец без тени улыбки сбросил одежду и облачился в черный наряд. Диего снял с пояса купленную в Гаване шпагу и на вытянутых руках протянул ее брату.

— Клянусь защищать слабых и бороться за справедливость! — торжественно произнес Диего.

Бернардо принял оружие из рук своего брата и шепотом повторил за ним слова клятвы.

Несмотря на прошедшие годы, потайная дверца в камине открывалась легко и бесшумно. Не зря друзья старались почаще смазывать петли. Поленья в камине покрывал толстый слой пыли. Огонь давно никто не разжигал. Гостиная по-прежнему была заставлена мебелью, которую Алехадро де ла Вега купил в Мехико для своей жены, под потолком висела люстра со ста пятьюдесятью светильниками, в центре комнаты стоял изящный деревянный стол в окружении обитых шелком стульев, стены украшали картины в вычурных рамах. Ничего не изменилось, но Диего все равно показалось, что родной дом стал меньше и печальнее. Повсюду царил дух запустения, стояла глухая, кладбищенская тишина, стены пропитались запахом плесени. Братья бесшумно, словно кошки, двинулись по слабо освещенным коридорам. Раньше за освещением следил старый слуга; он спал дни напролет, а по ночам смотрел, чтобы не гасли свечи и масляные лампы. Диего спрашивал себя, живет ли старик в доме до сих пор или Монкада выгнал его вместе с другими слугами.

В этот поздний час спали даже сторожевые псы, лишь одинокий часовой во дворе боролся с дремотой. В солдатской спальне друзья насчитали десять гамаков, висящих на разной высоте, но заняты были только восемь из них. В соседней комнате устроили оружейный склад. Братья не решились продолжать осмотр, однако сквозь полуоткрытую дверь библиотеки им удалось увидеть Рафаэля Монкаду за работой. Диего с трудом сдержал гневный возглас, увидев, что его враг расположился в отцовском кресле и пишет его пером. Бернардо в тревоге потянул друга за локоть: пора было уходить. Перед тем как вернуться в подземный ход, друзья стерли всю пыль с бревен в камине, чтобы никто не заметил их следов.

Молодые люди вернулись в миссию на рассвете, и Диего впервые с момента высадки на берег ощутил страшную усталость. Он упал на кровать и проспал до следующего утра, когда Бернардо разбудил его, чтобы сказать, что лошади готовы. Это Бернардо решил отправиться к Тойпурнии и просить ее помочь Алехандро. Падре Мендоса на рассвете уехал в Лос-Анхелес, однако Нурия накормила молодых людей завтраком, состоящим из яичницы и риса с фасолью. Исабель вышла к столу с волосами, заплетенными в косу, в дорожной юбке и льняной блузке, вроде тех, что носили новообращенные, и заявила, что поедет с ними, чтобы познакомиться с матерью Диего и посмотреть настоящую индейскую деревню.

— Тогда и я поеду, — проворчала Нурия, которой совсем не нравилась идея тащиться на лошади за тридевять земель в селение дикарей.

— Нет. Ты нужна падре Мендосе. Мы скоро вернемся, — заявила Исабель, нежно целуя дуэнью.

Друзья выбрали лучших лошадей, которых можно было найти в миссии. Им предстояло скакать целый день и ночевать под открытым небом, чтобы на следующее утро достичь гор. Чтобы спастись от солдат, племя постоянно переходило с места на место, но Бернардо знал, где искать индейцев. Исабель, неплохая, но не слишком выносливая наездница, следовала за мужчинами без единой жалобы. Лишь когда путники устроили привал у ручья, чтобы съесть приготовленный Нурией полдник, девушка поняла, как сильно устала. Диего посмеивался над ее нетвердой походкой, а Бернардо предложил ей мазь из целебных трав, чтобы подлечить синяки.

На следующий день Бернардо обнаружил на деревьях знаки, которые указывали на близость племени; с их помощью индейцы сообщали своим собратьям, где их искать. Вскоре путникам повстречались двое обнаженных людей с раскрашенными телами, державшие наготове луки, но, узнав Бернардо, они опустили оружие. Стражники провели друзей к скрытому в чаще селению — кучке ветхих соломенных хижин, среди которых бродили худые собаки. В ответ на условный свист из хижин выбрались жители затерянного поселка, группа индейцев, оборванных и вовсе нагих. Диего с ужасом узнал среди них мать и бабку Белую Сову. Однако он тут же преодолел потрясение и бросился к родным. Юноша успел забыть, как бедно живут индейцы, но не забыл исходящего от бабушки запаха дыма и трав, который мгновенно проник в его душу, как и новый запах матери.

— Диего, как ты вырос… — прошептала мать.

Тойпурния говорила по-индейски, на языке, который Диего слышал в детстве и до сих пор не забыл. Между собой мать и сын говорили только на этом языке, прибегая к испанскому лишь по необходимости. Индейский был языком души, а испанский — языком разума. Мозолистые ладони индианки касались груди повзрослевшего сына, гладили его руки, ласкали, вспоминали, узнавали заново. Потом Диего бросился в объятия бабушки. Белая Сова внимательно оглядела уши внука, словно это был единственный надежный способ узнать его и ни с кем не спутать. Рассмеявшись, Диего подхватил старуху за талию и оторвал от земли. Она была легкой, как ребенок, но под лохмотьями и кроличьими шкурками скрывалось сильное и гибкое тело. Его бабка была совсем не так стара и слаба, как могло показаться с виду.

Бернардо не спускал глаз с Ночной Молнии и своего сына, смуглого крепыша пяти лет от роду, с шоколадными глазами и улыбкой, похожей на материнскую, вооруженного игрушечным луком с маленькими стрелами. Диего, который видел Ночную Молнию только в детстве, но знал о ней из мысленных посланий Бернардо и писем падре Мендосы, был поражен красотой девушки. Рядом с ней и сыном Бернардо становился другим человеком, совсем взрослым и мудрым.

Поздоровавшись с родными, Диего представил им Исабель, которая наблюдала за происходящим с приличного расстояния. Слушая рассказы Диего о матери и бабушке, она представляла их героинями эпических полотен, изображавших конкистадоров в сверкающих латах и полубогов в роскошных уборах из перьев. На самом деле худые оборванные женщины ничуть не походили на благородных индианок с картин, но нисколько не уступали им в благородстве. Исабель так и не смогла поговорить с Белой Совой, однако чуть позже ей представился случай поближе узнать Тойпурнию. У этой странной и мудрой женщины было чему поучиться. Исабель поняла, что хотела бы походить на индианку. Их симпатия была взаимной, Тойпурнии пришлась по душе юная испанка с раскосыми глазами. Женщина смогла разглядеть в ней то, чего не видели другие.

В племени было много детей, женщин и стариков, но оставалось только пять охотников, да и те рисковали попасть под пули белых. Порой голод заставлял индейцев воровать скот, но за это полагались плети, иногда даже виселица. Туземцы все чаще нанимались к белым плантаторам, но племя Белой Совы дорожило свободой, несмотря на все тяготы и опасности. Репутация шаманок и целительниц, которой пользовались женщины племени, защищала его от набегов соседей. Чужаки приходили к Белой Сове за советом или целебным снадобьем, расплачиваясь едой и шкурами. Племя выжило, но, с тех пор как Монкада и Алькасар начали охоту на молодых индейцев, ему приходилось все время перебираться с места на место. Кочевая жизнь заставила индейцев отказаться от идеи выращивать маис, и теперь они питались фруктами, грибами, рыбой и дичью, если удавалось что-нибудь поймать.

Бернардо и Ночная Молния подарили Диего вороного коня с огромными умными глазами. Это был Торнадо, оставшийся без матери жеребенок, которого Бернардо нашел во время обряда инициации семь лет назад, а Ночная Молния выкормила и обучила. Это был великолепный скакун и прекрасный товарищ. Диего приласкал бархатные ноздри вороного, запустил пальцы в роскошную гриву.

— Мы тебя спрячем, Торнадо. Ты предназначен для Зорро, — сказал юноша, а конь тихонько заржал в ответ и тряхнул хвостом.

Поужинали жареным енотом и пойманными в силки птичками. Утомленная Исабель завернулась в плащ и заснула у костра. Диего рассказал матери о несчастье, постигшем Алехандро де ла Вегу. Тойпурния призналась, что любит мужа и скучает по нему, но остаться с ним она не могла. Она предпочитала полную тягот кочевую жизнь золотой клетке. Выросшая на свободе, Тойпурния не сумела привыкнуть к жизни в четырех стенах, лицемерным обычаям, неудобной европейской одежде, необходимости посещать церковь. С годами Алехандро становился все более суровым и непримиримым. Любовный пыл угас, у супругов было слишком мало общего, а когда их единственный сын покинул дом, и вовсе ничего не осталось. И все же тронутая судьбой мужа индианка согласилась помочь вызволить его из тюрьмы и спрятать беглеца. Тойпурния знала каждую тропинку необъятной Калифорнии. Она подтвердила догадки падре Мендосы относительно темных делишек Монкады.

— У Жемчужной отмели уже два месяца стоит на якоре большой баркас, заключенных к нему доставляют на лодках, — рассказала Тойпурния.

Люди Монкады забрали несколько молодых индейцев из племени Белой Совы и заставляли их работать от зари до зари. Их опускали на дно на веревке, с корзинами для сбора раковин и камнями на ногах. Наполнив корзину, сборщик дергал за веревку, и его вытягивали на поверхность. Добычу доставляли на баркас, где другие узники ранили себе руки, извлекая из раковин жемчуг. Тойпурния полагала, что Алехандро нужно искать среди них, ведь он был слишком стар, чтобы нырять за раковинами. Заключенные ночевали прямо на песке, закованные в кандалы, и питались одними устрицами.

— Я не знаю, как вызволить твоего отца из этого ада, — призналась индианка.

Устроить побег с баркаса и вправду было почти невозможно, но падре Мендоса рассказывал, что в тюрьму должен прибыть священник. Монкада и Алькасар постараются сохранить свои темные дела в секрете, а стало быть, к его приезду им придется на время вернуть узников в тюрьму. Этот шанс нужно было использовать во что бы то ни стало. Диего понимал; что ему не удастся скрыть существование Зорро от матери и бабки: без их помощи он не справился бы. К его немалому изумлению, обе женщины спокойно выслушали историю о похождениях Зорро и благосклонно отнеслись к безумному плану юноши проникнуть в маске в тюрьму Эль-Дьябло. Они обещали юноше хранить его тайну. Было решено, что через два дня Бернардо с тремя сильными и отчаянными соплеменниками верхом отправятся на Перекресток Черепов в нескольких лигах от Эль-Дьябло, где много лет назад повесили двух разбойников. Их черепа, выбеленные дождем и солнцем, до сих пор висели на деревянном кресте. Индейцев не станут посвящать в детали предстоящей операции, чтобы они не проговорились, если попадут в руки врагов.

Диего в двух словах изложил матери и бабке план освобождения отца и, если повезет, других заключенных. Большинство из них были индейцами, они прекрасно знали окрестности и при первом же удобном случае могли затеряться среди холмов и зарослей. Белая Сова рассказала, что на строительство Эль-Дьябло согнали много индейцев, и среди них ее родного брата, которого белые называли Арсенио, хотя его настоящее имя было Тот, Кто Видит Во Тьме. Он был слепым от рождения, но индейцы верили, что тот, кто не видит дневного света, обретает зрение в темноте, как нетопырь, и Арсенио был тому прекрасным примером. Он обладал на редкость ловкими руками, все время что-то мастерил и мог починить любой механизм. Индеец знал тюрьму как свои пять пальцев, ведь на протяжении сорока лет она составляла весь его мир. Арсенио работал в Эль-Дьябло задолго до появления Карлоса Алькасара и хранил в памяти имена всех ее узников. Бабка дала Диего три совиных пера.

— Возможно, мой брат сумеет тебе помочь. Когда повстречаешь его, скажи, что ты мой внук, и отдай ему эти перья, так он поймет, что ты говоришь правду, — сказала она.

Перед отъездом Диего условился с Бернардо о скорой встрече. Индеец оставался в селении, чтобы подготовить снаряжение, которое пришлось тайком от падре Мендосы позаимствовать из миссии. «Порой цель все же оправдывает средства», — заметил Диего, когда друзья осматривали погреб в поисках длинной веревки, селитры, цинкового порошка и фитилей.

Прощаясь, юноша спросил у матери, почему его назвали Диего.

— Так звали моего отца, твоего деда испанца: Диего Саласар. Он был храбрый и честный человек и понимал индейцев. Он дезертировал с военного корабля, потому что стремился к свободе и не желал слепо подчиняться офицерам. Отец любил мою мать и ради нее принял обычаи нашего племени. Он научил меня многим вещам, например испанскому языку. А почему ты спрашиваешь? — опомнилась Тойпурния.

— Мне всегда хотелось это узнать. Ты знаешь, что «Диего» означает «местоблюститель»?

— Нет. А кто это?

— Тот, кому приходится занимать чужое место, — ответил юноша.

В миссии Диего объявил, что уезжает в Монтеррей. Он продолжал настаивать, что губернатор непременно разберет дело его отца. Молодой человек отказался взять попутчиков, заявив, что прекрасно доберется один, а ночевать будет в миссиях, которых на Камино Реаль предостаточно. Диего отправился в путь верхом, а вещи погрузил на другую лошадь, которую вел в поводу. Падре Мендоса полагал, что поездка не принесет никаких результатов, а промедление может стоит дону Алехандро жизни. Однако его аргументы не возымели действия.

Когда миссия осталась далеко позади, Диего свернул с дороги в поле и повернул на юг. Юноша надеялся, что у Бернардо все готово и он ждет на Перекрестке Черепов. На полпути Диего остановился, чтобы переодеться. Он надел залатанную сутану, которую тоже пришлось позаимствовать у доброго падре Мендосы, наклеил бороду из прядей Белой Совы и дополнил новый облик очками Нурии. Юноша знал, что дуэнья перевернет всю миссию, чтобы их разыскать. Диего первым приехал к деревянному кресту с черепами разбойников, но ждать пришлось не слишком долго: вскоре появился Бернардо, а с ним еще трое молодых индейцев в одних набедренных повязках, вооруженных луками и стрелами и покрытых боевым орнаментом. Ничего не объясняя своим спутникам, Бернардо передал мнимому священнику сумки с бомбами и фитили. Братья подмигнули друг другу: все было готово в лучшем виде. Среди лошадей, приведенных индейцами, был и Торнадо, и перед уходом Диего, не сдержавшись, приласкал его.

Диего направился в тюрьму пешком, ему казалось, что в белесых лучах солнца фигура священника будет слишком величавой, чтобы вызвать подозрения. На одного коня он погрузил узел с вещами, а на другого сумки, которые принес Бернардо, и деревянный крест длиной в шесть пядей. Поднявшись на вершину небольшого холма, он смог увидеть в отдалении море и разглядеть среди скал мрачную громаду тюрьмы Эль-Дьябло. Юноша умирал от жажды, его сутана промокла от пота, однако он ускорил шаг, мечтая поскорее увидеть отца и воплотить свой план в жизнь. Через четверть часа за спиной у Диего раздался топот копыт, и над дорогой взметнулось облако пыли от проезжающей кареты. Юноша едва не закричал от ярости: появление кареты могло спутать все его планы, ведь дорога вела в крепость, и никуда больше. Диего склонил голову, поплотнее надвинул капюшон и проверил, на месте ли борода. Она могла отклеиться от пота, хоть и держалась на лице при помощи отменно вязкой смолы. Карета остановилась в двух шагах от Диего, и, к его немалому удивлению, из окошка высунулась хорошенькая девушка.

— Вы направляетесь в тюрьму, святой отец? Мы вас давно ждем, — сказала она приветливо.

У девушки была прелестная улыбка, и непокорное сердце Диего забилось сильнее. Боль потери постепенно отступала, и юноша вновь начал смотреть на женщин, особенно на таких привлекательных, как пассажирка кареты. Молодому человеку пришлось сделать над собой усилие, чтобы не выйти из роли.

— Меня зовут падре Агилар, дочь моя, — представился Диего, стараясь говорить дребезжащим, старческим голосом.

— Садитесь в карету, святой отец, вам нужно отдохнуть. Я как раз направляюсь в Эль-Дьябло навестить кузена, — предложила девушка.

— Благодарствую, дочь моя.

Так эта красотка не кто иной, как Лолита Пулидо! Та самая худышка, которая присылала ему любовные записки, когда им было по пятнадцать лет. Неслыханная удача! Явившись в тюрьму в карете Лолиты Пулидо, он не вызовет никаких подозрений. Едва кучер назвал имена девушки и падре Агилара, стражники открыли ворота и почтительно пропустили карету во двор. Похоже, Лолита была в тюрьме известной фигурой, солдаты учтиво приветствовали девушку, и даже закованные в колодки узники улыбнулись ей.

«Дайте беднягам воды, на таком солнце они изжарятся заживо», — велела Лолита одному из стражников, и тот бросился выполнять приказание. Диего тем временем осматривал тюрьму и пытался прикинуть количество солдат. Он мог бы проникнуть в здание по веревке, но понятия не имел, как вызволить отца; здание казалось неприступным, и стражников было слишком много.

Посетителей немедленно провели в кабинет Карлоса Алькасара, все убранство которого состояло из стола, пары стульев и полок, на которых хранились амбарные книги с тюремной бухгалтерией. В эти здоровенные книжищи заносили все сведения о жизни тюрьмы от расходов на корм для лошадей до имен умерших заключенных, все, кроме жемчуга, бесследно исчезавшего в сундуках Монкады и Алькасара. В углу стояла раскрашенная деревянная скульптура, которая изображала Деву Марию, попиравшую демона.

— Добро пожаловать, святой отец, — поздоровался Карлос Алькасар, расцеловав в обе щеки кузину, которую он продолжал нежно любить, совсем как в детстве.

— Мы ждали вас только завтра.

Диего, опустив глаза долу, елейным голосом процитировал первое попавшееся латинское изречение, прочувствованно, хоть и не вполне к месту, заключив цитату высокопарным sursum corda[30]. Карлос не понял ни слова, в школьные годы он не был чересчур прилежным учеником и не преуспел в мертвых языках. Он был еще очень молод, не старше двадцати четырех лет, но циничный взгляд делал его старше. У Алькасара был хищный рот и злобные крысиные глазки. Лолита, вне всякого сомнения, заслуживала лучших родственников, чем Карлос.

Выпив воды, мнимый священник заявил, что завтра отслужит мессу, исповедует и причастит всех, кто в этом нуждается. И хотя он смертельно устал, долг велит ему этим же вечером навестить больных и наказанных заключенных, включая тех, кого заковали в колодки. Лолита вызвалась сопровождать священника; она отдала в распоряжение падре Агилара лекарства для узников.

— У моей сестры слишком доброе сердце, падре. Я не раз говорил ей, что Эль-Дьябло — неподходящее место для юных сеньорит, но она не слушает. И не желает понять, что большинство здешних постояльцев — дикие звери без чувств и морали, привыкшие кусать руку, которая их кормит.

— Меня еще никто ни разу не кусал, Карлос, — подала голос Лолита.

— Скоро подадут ужин, падре. Но не ждите особых разносолов, мы здесь живем скромно, — заметил Алькасар.

— Не беспокойся, сын мой, я ем очень мало, а на этой неделе вообще пощусь. Хлеб и вода, больше мне ничего и не надо. Пожалуй, я поем в своей комнате, когда навещу больных и помолюсь.

— Арсенио! — позвал Алькасар.

Из темноты выступил индеец. Все это время он стоял в углу, неподвижный и безмолвный, так что Диего даже не заметил его присутствия. Он узнал Арсенио по описанию Белой Совы. Глаза старика покрывали бельма, но ступал он твердо.

— Проводи отца в его комнату, чтобы он мог отдохнуть. Ты будешь ему прислуживать, понял? — приказал Алькасар.

— Да, сеньор.

— Потом отведешь его к больным.

— И к Себастьяну, сеньор?

— Только не к этому мерзавцу.

— Почему? — вмешался Диего.

— Этот проходимец не болен. Его пришлось выпороть плетьми, ничего страшного, не беспокойтесь, падре.

Лолита расплакалась: ведь брат обещал не применять больше телесных наказаний. Пока родственники спорили, Арсенио повел Диего в предназначенную для него комнату, куда уже успели перенести все его вещи, включая огромный крест.

— Вы не священник, — сказал Арсенио, закрыв за собой дверь отведенной гостю комнаты.

Диего почувствовал укол страха; если даже слепой обо всем догадался, обмануть зрячих точно не удастся.

— Священники пахнут по-другому, — объяснил Арсенио.

— Правда? А чем же я пахну? — удивился Диего, вспомнив, что на нем сутана падре Мендосы.

— Волосами индейской женщины и древесным клеем, — ответил старик.

Юноша потрогал искусственную бороду и рассмеялся. Решив, что другого случая может не представиться, он рассказал Арсенио, зачем пробрался в тюрьму, и попросил его о помощи. Диего передал индейцу совиные перья. Слепой ощупал их своими чуткими пальцами, по его лицу было видно, что он узнал послание сестры. Диего признался, что приходится Белой Сове внуком, и этого оказалось достаточно, чтобы Арсенио начал ему доверять; он уже много лет не получал известий от родных. Слепой рассказал, что раньше тюрьма Эль-Дьябло была крепостью и он сам строил ее, потом остался прислуживать военным, а после и тюремщикам. Заключенным в этих стенах всегда приходилось несладко, но с тех пор, как начальником тюрьмы стал Карлос Алькасар, она превратилась в сущий ад; подлость и жестокость этого человека не поддавались описанию. Алькасар использовал узников как рабочую силу и придумывал для них зверские наказания, он присваивал себе деньги, выделенные на питание заключенных, и кормил их объедками, которые оставляли солдаты. В это время в крепости был один умирающий, нескольких человек ужалили ядовитые медузы, еще несколько порвали легкие, и теперь у них шла кровь из носа и ушей.

— А что с Алехандро де ла Вегой? — спросил павший духом Диего.

— Этот долго не протянет, он потерял волю к жизни и перестал вставать. Другие работают за него, чтобы его не наказали, и кормят беднягу с ложки, — рассказал Арсенио.

— Прошу тебя, Тот, Кто Видит Во Тьме, отведи меня к нему.

Солнце еще не село, но в тюрьме царила мгла. Решетчатые окна в толстых стенах почти не пропускали свет. Арсенио, не нуждавшийся в светильниках, взял Диего за руку и решительно повел его по мрачным коридорам и узким лестницам в подвал, который вырыли под фундаментом крепости, когда решили превратить ее в тюрьму. Камеры находились ниже уровня моря, в них было сыро от постоянных приливов, стены покрывали зеленые пятна плесени, повсюду распространялось страшное зловоние. Часовой отпер железную решетку, закрывавшую вход в коридор, и передал Арсенио связку ключей. Диего поразила стоявшая вокруг тишина. Вероятно, узники были настолько слабы, что могли разговаривать только шепотом. Арсенио направился к одной из камер, ощупал связку, выбрал нужный ключ и без усилий отпер решетку. Когда глаза Диего немного привыкли к темноте, он разглядел силуэты сидящих у стены и лежащих на полу людей. Арсенио зажег свечу, и юноша бросился к отцу, онемев от волнения. Бережно приподняв Алехандро за плечи, он положил его голову к себе на колени и откинул со лба слипшиеся от пота волосы. Диего рассмотрел родное лицо при свете свечи и не узнал его. От гордого идальго, героя многих баталий, алькальда Лос-Анхелеса и преуспевающего плантатора ничего не осталось. Изможденный, худой, как скелет, дрожащий от лихорадки человек с обвисшей землистой кожей смотрел перед собой невидящим взглядом, с подбородка у него свисали нити слюны.

— Дон Алехандро, вы слышите меня? Пришел падре Агилар… — позвал Арсенио.

— Я пришел помочь вам, сеньор, мы вытащим вас отсюда, — прошептал Диего.

Трое остальных узников невольно подались вперед и тут же вновь откинулись к стене. Они давно утратили всякую надежду.

— Мне нужно причастие, падре. Спасать меня поздно, — еле слышно произнес умирающий.

— Нет, не поздно. Прошу вас, сеньор, попробуйте сесть… — умолял Диего.

Ему удалось приподнять отца и дать ему воды, потом он бережно протер больному глаза рукавом своей сутаны.

— Постарайтесь встать, сеньор, вам придется немного пройти, чтобы выбраться отсюда, — настаивал Диего.

— Оставьте, падре, живым мне отсюда не выйти.

— Неправда. Я обещаю, вы снова увидите сына, и не на небесах, а здесь, в этом мире…

— Сына, вы сказали?

— Отец, это я, Диего, неужели вы не узнаете меня? — прошептал мнимый священник еле слышно.

Алехандро де ла Вега вглядывался в лицо незнакомца, стараясь сфокусировать мутный взгляд и узнать в бородатом, прикрытом капюшоном лице священника родные черты. Юноша все так же шепотом объяснил ему, что борода и сутана — это лишь маскарад, чтобы проникнуть в тюрьму.

— Диего… Диего… Господь услышал мои молитвы! Я так хотел увидеть тебя перед смертью, сынок!

— Отец, вы всегда были отважным и сильным. Прошу вас, не сдавайтесь. Вы должны жить. Сейчас я должен уйти, но очень скоро один мой друг придет, чтобы забрать вас отсюда.

— Диего, скажи своему другу, что спасать надо не меня, а других. Они отдавали мне последний кусок.

Диего посмотрел на других узников, индейцев, таких же грязных и худых, как его отец, только молодых и пока еще здоровых. Похоже, проведя несколько недель в заключении, идальго перестал считать себя выше их. Юноша подумал о том, как прихотлива бывает человеческая судьба. Капитан Сантьяго де Леон заметил однажды, когда они смотрели на звезды, что с годами любой из нас пересматривает свои убеждения и неизбежно отказывается от многого из того, во что верил раньше.

— Их мы тоже спасем, отец, обещаю, — сказал Диего на прощание.

Арсенио проводил поддельного священника обратно в комнату и вскоре принес ему нехитрый ужин: краюху хлеба, пустой суп и стакан дешевого вина. Диего внезапно понял, что голоден как волк, и пожалел, что сообщил Карлосу Алькасару о своем посте. Заходить так далеко не было смысла. Юноша подумал, что в Сан-Габриэле Нурия как раз готовит на ужин говяжьи отбивные.

— Я пришел на разведку, Арсенио. Алехандро де ла Вегу и других заключенных спасет мой друг. Его зовут Зорро, это отважный кабальеро в маске, который появляется там, где требуется восстановить справедливость, — объяснил Диего слепому.

Арсенио подумал, что молодой человек смеется над ним; за пятьдесят лет вокруг него произошло немало несправедливостей, но о герое в маске он никогда не слышал. Диего заверил индейца, что в Калифорнии настают новые времена. Теперь все услышат о Зорро! Слабые обретут защиту, злодеи близко познакомятся со шпагой и кнутом храбреца. Арсенио рассмеялся, окончательно убедившись, что у его собеседника не все в порядке с головой.

— Если бы это была шутка, думаете, Белая Сова послала бы меня к вам? — разозлился Диего.

Похоже, этот аргумент подействовал, потому что индеец перестал смеяться и спросил, каким образом Зорро собирается освободить узников из тюрьмы, откуда еще ни разу никто не убегал. Диего объяснил, что, как бы ни был ловок герой в маске, ему все же требуется помощь. Подумав, слепой признался, что раньше из тюрьмы вел потайной ход, однако неизвестно, сохранился ли он до сих пор. Когда строили крепость, вырыли тоннель, по которому можно было бежать во время осады. В то время нередко случались нападения пиратов, и поговаривали, что русские собираются захватить Калифорнию. Тоннель ни разу не пригодился, и вскоре о нем все забыли. Он вел на запад, в густой лес, где находилось древнее индейское святилище.

— Слава богу! Это как раз то, что мне нужно, то есть я хотел сказать, то, что нужно Зорро. А где вход в тоннель?

— Когда придет Зорро, я ему покажу, — усмехнулся Арсенио.

Оставшись в одиночестве, Диего достал черный костюм, кнут и пистолет. Из приготовленной Бернардо сумки он извлек веревку, железный якорь и несколько глиняных горшочков. Это были дымовые бомбы, изготовленные из нитрата и цинкового порошка по инструкции из книги Сантьяго де Леона. Диего переписал рецепт шутки ради, чтобы напугать Бернардо, и даже не предполагал, что в один прекрасный день спасет с его помощью своего отца. Юноша с трудом оторвал накладную бороду, кусая губы, чтобы не вскрикнуть от боли. Осмотрев израненный, будто обожженный подбородок, Диего решил, что на этот раз можно обойтись маской, но рано или поздно придется вырастить настоящие усы. Умывшись водой из принесенного Арсенио кувшина, он переоделся в костюм Зорро. Потом Диего разобрал на части большой деревянный крест и достал из него шпагу. Натянув кожаные перчатки, он сделал несколько выпадов, чтобы проверить гибкость клинка и твердость собственных мускулов. И расплылся в довольной улыбке.

За окном давно стемнело, и Диего решил, что Карлос и Лолита, должно быть, уже поужинали и разошлись по своим комнатам. Тюрьма погрузилась в сон, пора было действовать. Юноша заткнул за пояс кнут и пистолет и убрал шпагу в ножны. «Во имя Господа!» — прошептал Диего, скрестив пальцы: считалось, что такой жест приносит удачу. Он хорошо запомнил план здания и мог передвигаться в темноте. Черная одежда позволяла ему раствориться во мгле, и оставалось надеяться, что на его пути встретится не слишком много стражи.

Стараясь не шуметь, Диего отнес бомбы на террасу и аккуратно разложил их по две. Бомбы оказались довольно тяжелыми, и ему пришлось идти шагом, чтобы не уронить их. Последнюю вылазку юноша предпринял с веревкой и якорем на плече. Убедившись, что бомбы надежно спрятаны, Диего перепрыгнул с террасы на освещенную факелами через каждые пятьдесят шагов крепостную стену из камня и известняка, достаточно широкую, чтобы по ней могла пройти стража. В этот момент стену как раз огибал часовой, через несколько минут появился еще один. Убедившись, что двор тюрьмы стерегут всего двое охранников, Диего подсчитал, сколько у него есть времени, чтобы выполнить задуманное. Не теряя ни минуты, он бросился к южной части тюрьмы, за которой должен был поджидать Бернардо: с внешней стороны на скале был выступ, с которого можно было легко перебраться на стену. Друзья прекрасно ориентировались в окрестностях тюрьмы, которые еще в детстве изучили вдоль и поперек. Диего нашел подходящее укрытие, дождался, пока пройдет стражник, взял факел и начертил в воздухе несколько линий: это был условный знак для Бернардо. Потом он закрепил на стене якорь и спустил вниз веревку, молясь, чтобы она оказалась достаточно длинной и чтобы Бернардо ее заметил. В этот момент проходивший мимо часовой остановился прямо перед якорем и поднял голову, чтобы посмотреть на небо. Сердце Диего затрепетало в груди, а маска намокла от пота: стражник стоял так близко от якоря, что мог задеть его ногой. Если бы это произошло, пришлось бы столкнуть его вниз, а молодому человеку претила такая жестокость. Однажды в разговоре с Бернардо он сокрушенно заметил, как трудно бороться за справедливость, не отягощая совесть кровопролитием. Бернардо, привыкший твердо стоять на земле, заметил, что это и вовсе невозможно. Стражник возобновил свой путь, и через мгновение Бернардо внизу нащупал веревку. Якорь дернулся со скрежетом, который показался Зорро оглушительным, однако часовой, помедлив секунду, пожал плечами и пошел дальше как ни в чем не бывало. Облегченно вздохнув, юноша в маске посмотрел вниз. Ему не удалось разглядеть товарищей, но, судя по тому, как натянулась веревка, они уже карабкались на стену. Всем четверым хватило времени забраться наверх и спрятаться до того, как из-за угла появился второй стражник. Зорро рассказал индейцам о тоннеле и попросил двоих из них спуститься во двор и напугать гарнизонных лошадей, чтобы отвлечь солдат. После этого заговорщики разошлись.

Зорро вернулся на террасу, где были спрятаны бомбы, и, предупредив Бернардо воем койота, одну за другой перебросил их через стену. Себе юноша оставил две бомбы, которые предстояло взорвать внутри здания. Бернардо поджег фитили, передал бомбы сопровождавшему его индейцу, и оба бросились бежать в разные стороны, бесшумно и стремительно, словно на охоте. Заняв подходящие позиции, индейцы дождались, пока фитили догорят и пламя начнет лизать глиняные края горшков, и лишь тогда метнули бомбы в разные цели: в конюшни, в оружейную, в солдатский барак, во двор. Зорро оставил свои бомбы на разных этажах, и вскоре всю тюрьму заволок густой дым. Паника поднялась в считаные минуты. На крик «Пожар!» выскочили солдаты, на ходу застегивая штаны и натягивая сапоги, тревожно гудел колокол. Люди носились по двору, натыкаясь друг на друга и задыхаясь в дыму; кто-то начал передавать по цепи ведра с водой, другие бросились в конюшню, чтобы вывести лошадей. Обезумевшие животные довершили адскую картину. Прятавшиеся во дворе индейцы воспользовались моментом, чтобы распахнуть ворота и выпустить коней. Мирные животные не стали убегать далеко, и индейцы быстро их поймали. Оседлав двух лошадей, они пригнали остальных к месту неподалеку от выхода из тоннеля, где условились встретиться с Зорро. Разбуженный колоколом, Карлос Алькасар вышел посмотреть, что происходит. Начальник тюрьмы попытался прекратить панику, заявив, что каменным стенам пожар не страшен, но его никто не слушал, тем более что индейцы пустили в соломенную крышу конюшни горящие стрелы, и сквозь клубы дыма начали пробиваться языки пламени. Находиться в наполненном дымом здании становилось все опаснее, и Алькасар бросился на поиски обожаемой кузины, но тут же столкнулся с ней в коридоре.

— Заключенные! Надо спасти заключенных! — в отчаянии повторяла Лолита.

Но у Карлоса были совсем другие приоритеты. Больше всего он испугался за свой драгоценный жемчуг.

За два месяца узники достали со дна моря тысячи раковин, у Монкады с Алькасаром уже скопилось несколько горстей отборного жемчуга. По договору две трети добычи принадлежали Монкаде, который оплачивал операцию, оставшаяся треть причиталась Алькасару, который ею руководил. Вести бухгалтерию нелегальных прибылей было слишком опасно, и двум проходимцам пришлось придумать собственную систему учета. Жемчуг хранился в специальном сундуке с двойным дном, крепко прибитом к полу. У обоих сообщников были ключи от сундука, и в конце месяца они открывали тайник, чтобы поделить его содержимое. Монкада решил подыскать надежного человека, чтобы приглядеть за добычей, и вскоре понял, что лучше всех для этого подходит Арсенио. Слепой, с его удивительно ловкими пальцами, держал в памяти точное количество жемчужин и в случае необходимости мог описать размер и форму каждой из них. Карлос Алькасар ненавидел индейца за удивительную память и неподкупность. Он не решался обижать Арсенио, не желая ссориться с Монкадой, но не упускал случая унизить его. Алькасару пришлось подкупить смотрителя баркаса, и теперь самые крупные, красивые, идеально круглые жемчужины попадали к нему, минуя руки Арсенио и потайной сундук. Рафаэль Монкада ни о чем не догадывался.

Пока индейцы из племени Тойпурнии сеяли панику в тюрьме и крали лошадей, Бернардо проник в крепость и встретился с Диего. Прикрыв рты мокрыми платками, друзья стали пробираться по задымленному коридору, направляясь к входу в подземелье, но не успели они пройти и нескольких метров, как Диего кто-то схватил за руку:

— Падре Агилар! Сюда, так быстрее!..

Конечно, Арсенио не знал о чудесном превращении мнимого священника в Зорро, он узнал падре Агилара по голосу. Разубеждать его Диего не стал. Братья хотели последовать за индейцем, но внезапно появившийся в коридоре Карлос Алькасар преградил им дорогу. Увидев двух незнакомцев, один из которых зачем-то нацепил карнавальный костюм, тюремщик выхватил пистолет и выстрелил. Пуля вонзилась в потолочную балку, по коридору прокатился крик боли: кнут Зорро выбил пистолет из рук негодяя, как раз когда тот нажимал на спусковой крючок. Бернардо и Арсенио побежали дальше, а Диего со шпагой в руке бросился вслед за Алькасаром. Зорро придумал, как помочь падре Мендосе и заодно насолить Монкаде. «Спору нет — я гений», — заключил он на бегу.

Алькасар в два прыжка достиг своего кабинета, запер дверь и забросил подальше ключ. Комната не успела наполниться дымом. Зорро выстрелил в замок, потом изо всех сил толкнул дверь, но она не поддалась. Юноша потратил последнюю пулю, а перезаряжать пистолет было некогда. Окна кабинета выходили на балкон. Конечно, можно было попытаться перепрыгнуть на него, но существовал слишком большой риск сорваться и разбиться о камни. К счастью, над балконом сидела каменная горгулья. Диего набросил на нее петлю, посильнее затянул узел, прыгнул в пустоту, молясь, чтобы каменное страшилище выдержало его вес, и приземлился прямо на балкон. Карлос Алькасар расстреливал замки сундука и ничего не заметил. Дождавшись, пока у тюремщика кончатся патроны, Зорро ворвался в комнату, но замешкался, запутавшись в плаще. Алькасар успел отбросить бесполезный пистолет и выхватить шпагу. Этот человек, беспощадный к слабым, отчаянно робел перед сильным противником и к тому же не слишком хорошо владел шпагой; не прошло и трех минут, как клинок Алькасара, сделав изящное сальто, приземлился в другом углу комнаты, а сам начальник тюрьмы застыл, подняв руки. Острие вражеской шпаги упиралось ему в грудь.

— Я мог бы убить тебя, но не стану марать клинок собачьей кровью. Мое имя Зорро, я пришел за жемчугом.

— Весь жемчуг принадлежит сеньору Монкаде!

— Принадлежал. А теперь он мой. Открой сундук.

— Нужно два ключа, а у меня только один.

— Отстрели замок. Только без глупостей, одно лишнее движение, и я перережу тебе горло без всяких душевных терзаний. Вообще-то Зорро присуще великодушие, он пощадит тебя, если ты станешь повиноваться.

Алькасар дрожащими руками перезарядил пистолет и одним выстрелом разбил замок. Подняв деревянную крышку, он не удержался и запустил пальцы в груды сверкающих белых жемчужин. Зорро прежде не видел ничего подобного. По сравнению с таким сокровищем драгоценные камни, вырученные за продажу имущества де Ромеу, казались жалкими стекляшками. В этом сундуке хранилось огромное состояние. Юноша велел начальнику тюрьмы переложить содержимое сундука в мешок.

— Когда огонь доберется до порохового склада, тюрьма разлетится ко всем чертям. Я сдержу слово, ты свободен. Спасайся, как знаешь, — сказал он.

Алькасар не ответил. Вместо того чтобы броситься к выходу, он застыл на месте. Зорро заметил, что негодяй то и дело бросает отчаянные взгляды на статую мадонны. Судя по всему, она интересовала Карлоса куда больше собственной жизни. Диего взвалил на плечо мешок с жемчугом, отодвинул засов и вышел в коридор, но отдаляться от комнаты не стал. Подождав несколько мгновений, он вернулся и застал Алькасара за попытками разбить голову статуи рукоятью пистолета.

— Какая непочтительность к Пресвятой Деве! — воскликнул Зорро.

Резко обернувшись, белый от ярости Карлос Алькасар швырнул в своего врага пистолетом, промахнувшись всего на несколько дюймов, а сам метнулся в угол, чтобы подобрать оброненную шпагу. Едва успев поднять оружие и развернуться, он оказался лицом к лицу с незнакомцем в маске. Из коридора в комнату сочился белесый дым. Враги скрестили шпаги, задыхаясь и кашляя. Алькасар отступал назад, пока не оказался у стола, и, когда шпага вновь вылетела у него из рук, выхватил из ящика заряженный пистолет. Выстрелить Карлос не успел: противник обезоружил его виртуозным ударом и одним росчерком клинка нарисовал у него на щеке букву Z. Алькасар с диким воплем рухнул на колени, закрыв лицо руками.

— Это не смертельно, приятель, всего лишь знак Зорро, на добрую память, — произнес человек в маске.

На полу среди обломков статуи валялся замшевый футляр. Зорро поднял его, перед тем как уйти. В футляре лежали триста великолепных жемчужин, они были куда дороже всего содержимого сундука.

Зорро отлично запомнил дорогу и без труда добрался до подземелья. Подвал был единственным местом во всей тюрьме Эль-Дьябло, куда еще не проникли дым, колокольный звон и панические крики. Заключенные не подозревали о грозящей им опасности, пока в подземелье не появилась Лолита. Девушка бросилась в подвал, как была, босая и в ночной рубашке, и приказала часовым немедленно освободить узников. Узнав о пожаре, стражники со всех ног бросились прочь, позабыв о заключенных. Оставшись одна, Лолита принялась метаться в темноте, в бесплодных попытках разыскать ключи от камер. Тем временем те узники, что еще держались на ногах, стали раскачивать крепкие решетки, пытаясь выломать их и выбраться на волю. К счастью, Бернардо и Арсенио подоспели вовремя. Слепой индеец ощупью отыскал маленький шкафчик, в котором хранились ключи, а Бернардо зажег фонари и постарался успокоить девушку.

Вскоре в подземелье появился Зорро. Лолита испуганно вскрикнула, увидев незнакомца в маске и черном плаще, с окровавленной шпагой в руках, однако страх девушки сменился безграничным удивлением, когда таинственный гость убрал шпагу в ножны и наклонился поцеловать ей руку. Бернардо нетерпеливо похлопал брата по плечу: демонстрировать изысканные манеры было некогда.

— Не нужно бояться! Это всего лишь дым! Следуйте за Арсенио, он знает дорогу, — обратился Зорро к вышедшим из камер узникам.

Алехандро де ла Вегу уложили на расстеленный на полу плащ Зорро. Четверо индейцев подняли плащ за углы и, словно в гамаке, понесли больного к выходу. Остальные, включая Лолиту, двинулись за Арсенио, замыкали процессию Бернардо и Зорро, готовые в любой момент отразить нападение стражников. Вход в тоннель был завален досками и пустыми бочками не для того, чтобы помешать возможной погоне, а лишь потому, что подземным ходом очень давно не пользовались. Можно было не сомневаться, что о его существовании никто не догадывается. Освободив вход, беглецы гуськом начали спускаться в узкую наклонную шахту. Зорро объяснил Лолите, что никакого пожара в тюрьме нет, а дымовая завеса призвана сбить с толку тюремщиков и помочь скрыться узникам, большинство которых ни в чем не повинные люди. Девушка почти ничего не понимала, но послушно кивала, будто загипнотизированная. Кто он, этот отважный юноша? Мысль о том, что незнакомец в маске — разбойник, который скрывается от правосудия и потому прячет лицо, нисколько не пугала Лолиту. Напротив, происходящее казалось ей на редкость увлекательным и романтичным. Девушка была готова отправиться за таинственным героем хоть на край света, но незнакомец вовсе не собирался требовать от нее такой жертвы. Вместо этого он велел Лолите вернуться, чтобы погасить фонари в подземелье, чтобы завалить досками вход в тоннель и разжечь на полу огонь, чтобы задержать возможную погоню. Окончательно утратившая волю Лолита послушно кивала, не спуская с незнакомца горящих глаз.

— Благодарю вас, сеньорита, — произнес человек в маске.

— Кто вы?

— Я Зорро.

— Что это за шутки, сеньор?

— Поверьте мне, Лолита, это вовсе не шутки. Сейчас нет времени объяснять, но мы с вами еще непременно увидимся, — ответил Зорро.

— Когда?

— Очень скоро. Держите балконную дверь открытой, я навещу вас ближайшей ночью.

Эти слова можно было счесть оскорблением, но незнакомец произнес их самым учтивым тоном, лучезарно улыбаясь. Лолита совсем смешалась и, когда герой в маске твердой рукой обнял ее за талию, вместо того чтобы отпрянуть, прижалась к нему, подставив губы для поцелуя. Зорро, немного удивленный решительностью девушки, впился в ее уста. В обществе Лолиты он совершенно не робел, как бывало в присутствии Хулианы. Оказалось, что маска немало способствует успеху у дам. Учитывая сложившиеся обстоятельства, поцелуй был вовсе не плох. Откровенно говоря, он был бы превосходным, если бы не наполнявший помещение едкий дым. Наконец Зорро, нехотя высвободившись из объятий девушки, нырнул в тоннель догонять остальных. Лолите понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя и приступить к исполнению распоряжений таинственного героя, за которого она надеялась выйти замуж, пусть не в самом ближайшем, но все же не таком отдаленном будущем. Она была на редкость разумной девушкой.

Через полчаса после взрыва бомб дым начал рассеиваться. Солдаты уже потушили пожар на конюшнях и теперь боролись с огнем в подземелье. Карлос Алькасар, зажимавший рану на щеке платком, постепенно обретал контроль над собой и над происходящим в его тюрьме. Никто так и не понял, что произошло. Солдаты нашли во дворе стрелы, но понятия не имели о том, кто их пустил. Алькасар сразу отмел предположение о том, что на тюрьму напали индейцы. Такого не случалось вот уже двадцать пять лет. Скорее всего, это были происки таинственного Зорро, явившегося за жемчугом. В тот момент Алькасар еще не знал, что вместе с жемчужинами таинственным образом исчезли и заключенные.

Тоннель, укрепленный досками, чтобы избежать обвалов, был достаточно узким, так что идти по нему можно было только гуськом. Дышать становилось все тяжелее, вентиляция почти разрушилась от времени, и Зорро велел погасить огни, чтобы не расходовать воздух. Арсенио, не нуждавшийся в свете, нес в руках единственный факел, знак для остальных. Беглецам казалось, что их похоронили заживо. Мрачные стены давили на них со всех сторон, угрожая обвалиться в любую минуту. Даже Бернардо, редко терявший самообладание, ощущал себя беспомощным слепым кротом; его начинала охватывать паника. Каждый шаг давался индейцу с огромным трудом, юноше не хватало воздуха, ему казалось, что он ступает по крысам и змеям, что стены тоннеля сжимаются и вот-вот раздавят его. Но в тот момент, когда ужас почти поглотил Бернардо, ему на плечо легла надежная рука брата. Зорро, единственный из беглецов, не испытывал ни малейшего неудобства и предавался приятным воспоминаниям о Лолите. Недаром Белая Сова предсказала юноше во время инициации, что его мир — пещеры, а время — ночь.

Наконец подземный путь закончился. Днем стражники легко смогли бы обнаружить бывших узников, но под покровом ночи, среди зарослей они смогли остаться незамеченными. Они выбрались на поверхность, грязные, измученные жаждой, едва не задохнувшиеся под землей. Индейцы сбросили свои лохмотья и, нагие, вскинули к небу лица и руки, приветствуя свободу. Живительные чары древнего святилища вдохнули в них новые силы. На свист Бернардо появились индейцы из племени Тойпурнии. Они привели коней, среди которых был и Торнадо. Беглецы садились верхом по двое и растворялись во тьме среди холмов. Большинство из них успело вернуться к своим соплеменникам до того, как стража смогла их настичь. Индейцы твердо решили держаться подальше от белых, пока в Калифорнии не воцарятся прежний мир и покой.

Зорро отряхивал пыль и комья земли с великолепного черного костюма, приобретенного на Кубе. Все прошло даже лучше, чем можно было пожелать. Арсенио взял с собой в седло избитого узника; Бернардо усадил на коня Алехандро де ла Вегу и сам осторожно пристроился сзади, чтобы поддерживать его. Друзьям предстояла долгая скачка по холмам. Свежий ночной воздух придал старому плантатору сил, а появление сына вдохнуло в него новую надежду. Бернардо заверил брата, что Белая Сова и Тойпурния позаботятся о доне Алехандро, пока он не сможет вернуться на свою гасиенду.

Вскоре верный Торнадо уже мчал Зорро в миссию Сан-Габриэль.

Падре Мендоса вот уже несколько ночей напролет метался без сна на своем убогом ложе. С тех пор как священник узнал о краже, он не мог найти утешения ни в чтении, ни в молитвах. Больше всего миссионера потрясло исчезновение облачения: у него было всего две сутаны, которые он менял каждые три недели, обе такие старые и поношенные, что падре не мог даже вообразить себе вора, который на них польстился. Священник хотел дать вору одуматься и самому вернуть похищенное, но до сих пор не знал, как лучше поступить. Наверное, стоило собрать неофитов, прочесть им проповедь на тему третьей заповеди и выявить преступника. Старик не мог понять, отчего злоумышленник, вместо того чтобы забрать припасы, польстился на веревки, нитрат, цинк и худую сутану; во всем этом не было никакого смысла. Миссионер смертельно устал от борьбы, тяжкого труда и одиночества, у него ныли кости и болела душа. Времена менялись не в лучшую сторону, и падре Мендоса едва узнавал окружающий мир. Всем правили хитрость и алчность, никто не чтил заповедей Христовых, и старый священник не мог защитить свою паству от произвола белых. Порой он спрашивал себя, а не лучше было бы позволить индейцам жить как раньше, когда им принадлежала вся Калифорния, соблюдать свои собственные законы и поклоняться своим собственным богам. Впрочем, миссионер спешил прогнать черные мысли и просил у Господа прощения за столь чудовищное богохульство. «Куда же катится наш мир, если даже я начал сомневаться в христианстве!» — повторял он в ужасе.

Все пошло под откос с появлением Рафаэля Монкады. Этот человек воплощал худший тип колонизатора, который стремится завладеть всем, чем только можно, и поскорее смыться. Индейцы были для него рабочей скотиной, не больше. За двадцать лет на посту руководителя миссии Сан-Габриэль падре Мендоса чего только не повидал: землетрясения, эпидемии, засухи, даже нападение индейцев. Однако он никогда не отчаивался, ибо верил, что выполняет волю Господа. Только теперь старый священник почувствовал себя оставленным Богом.

Стемнело, и во дворе уже зажгли факелы. Изнуренный после долгого трудового дня падре Мендоса колол дрова для кухни. Работа давалась ему нелегко, топор казался все тяжелее, а поленья все крепче. Внезапно послышался конский топот. Священник вгляделся в темноту, напрягая ослабевшее от старости зрение, спрашивая себя, кто бы это мог быть в столь поздний час. Когда всадник немного приблизился, падре увидел человека в маске, с ног до головы одетого в черное. Сомневаться не приходилось: в миссию пожаловал разбойник. Священник приказал женщинам и детям спрятаться, а сам вышел навстречу непрошеному гостю с топором в руках и молитвой на устах; искать старое ружье было некогда. Спешившись, незнакомец приблизился к миссионеру и обратился к нему по имени:

— Не бойтесь, падре Мендоса, я ваш друг!

— Если так, зачем тебе маска? Как твое имя, сын мой? — откликнулся священник.

— Зорро. Я понимаю, падре, все это немного странно, но, боюсь, то, что я собираюсь рассказать, удивит вас еще больше. Где мы могли бы поговорить?

Миссионер провел незнакомца в часовню, надеясь, что там, под защитой священных стен, он сумеет убедить разбойника, что в миссии поживиться нечем. Вооруженный шпагой, пистолетом и кнутом пришелец казался весьма опасным и в то же время мучительно напоминал старику кого-то. Где он мог раньше слышать этот голос? Зорро заверил падре, что пришел с добрыми намерениями, и рассказал об афёре Монкады и Алькасара с жемчугом. Священник и сам давно об этом догадывался, а теперь его предположения подтвердились. По закону мошенники могли оставить себе только десять процентов добычи, остальное принадлежало испанской короне. Они использовали рабский труд индейцев, не сомневаясь, что никто, кроме падре Мендосы, не станет им мешать.

— Искать на них управы негде, сын мой. Новый губернатор — жалкий трус, он панически боится Монкады, — объяснил миссионер.

— Тогда стоит обратиться к властям в Мехико и в Испании, падре.

— Без доказательств? Мне никто не поверит, у меня репутация выжившего из ума старика, помешавшегося на благополучии своих индейцев.

— Вот вам доказательство. — Зорро встряхнул тяжелый мешок.

Падре Мендоса заглянул внутрь и вскрикнул от удивления:

— Господи помилуй, сын мой, откуда они у вас?

— Это не имеет значения.

Зорро предложил священнику поскорее отвести жемчуг в Мехико, к епископу, прежде чем негодяи заберут в рабство его неофитов. Если власти решат и дальше разрабатывать жемчужные отмели, они наймут индейцев яки, как раньше. Кроме того, он попросил передать Диего де ла Веге, что его отец жив и свободен. Миссионер заметил, что горько разочаровался в этом юноше. Трудно поверить, что этот трус и вправду сын Алехандро и Рехины. Потом он снова попросил гостя снять маску. Иначе старик не мог ему довериться, ведь все это могло оказаться ловушкой. Зорро ответил, что ему приходится держать свое настоящее имя в тайне, однако падре Мендоса должен знать, что у него появился союзник в деле защиты обездоленных и борьбы за справедливость. Священник не сдержал нервного смешка; похоже, его собеседник был совершенно безумен.

— Это еще не все, падре… В этом футляре триста жемчужин куда дороже, чем весь этот мешок, они стоят целое состояния. Возьмите их. Не нужно никому их показывать, но могу вас заверить, что единственный человек, который мог бы потребовать жемчуг обратно, не станет этого делать.

— Судя по всему, жемчуг краденый.

— Это так, но по справедливости он принадлежит тем, кто рисковал жизнью, доставая его со дна. Вы найдете этим сокровищам достойное применение.

— Я даже смотреть на краденое не желаю, сын мой.

— И не надо, падре, вы только спрячьте их получше, — усмехнулся Зорро.

Миссионер положил замшевый мешочек в карман сутаны и проводил гостя во двор, где ребятишки уже успели окружить его вороного красавца коня. Зорро вскочил в седло и, чтобы позабавить детвору, поднял его на дыбы. Выхватив шпагу, сверкавшую в свете факелов, он пропел куплет песни, которую сам сочинил в Новом Орлеане, о храбром всаднике, который мчится при полной луне на защиту справедливости, карает подлецов и оставляет повсюду свой знак — букву Z. Песня привела мальчишек в восторг и не на шутку встревожила падре Мендосу, который окончательно убедился, что перед ним безумец. Исабель и Нурия, которые провели весь день в своей комнате за шитьем, выглянули во двор и увидели таинственного всадника, гарцевавшего на вороном коне. Они спросили падре Мендосу, что за удивительный гость посетил миссию, и старый священник ответил, что если только это был не демон, то, скорее всего, Господь послал ангела, чтобы укрепить его веру.

В тот же вечер в миссию вернулся усталый и запыленный Диего де ла Вега. Юноша заявил, что ему пришлось отложить поездку, потому что он едва не стал жертвой разбойников. Приметив вдалеке две весьма подозрительные фигуры, отважный путешественник решил свернуть с Камино Реаль и двигаться через лес, но заблудился. Бедняге пришлось провести ночь в зарослях. Он спасся от бандитов, но запросто мог стать добычей медведей или волков. На рассвете Диего отыскал дорогу, но решил вернуться в Сан-Габриэль: путешествовать в одиночестве было форменным безумием. У незадачливого путника целый день не было во рту и маковой росинки, он умирал от усталости и головной боли. Разумеется, он снова отправится в Монтеррей через пару дней, но на этот раз вооруженный до зубов и с надежной охраной. Падре Мендоса сообщил Диего, что необходимость в поездке отпала, поскольку его отца уже освободил из тюрьмы неизвестный храбрец. Молодому человеку осталось только вернуть имущество семьи. Падре сомневался, что этот франтоватый ипохондрик преуспеет в таком деле, но промолчал.

— Кто же освободил отца? — спросил Диего.

— Человек в маске, назвавшийся Зорро, — ответил миссионер.

— В маске? Значит, это был разбойник? — расспрашивал молодой человек.

— Разбойник или нет, но он был очень хорош собой, Диего. Если бы ты видел, какой он элегантный и стройный! И конь у него потрясающий, я таких никогда прежде не видела, — восторженно заявила Исабель.

— У тебя слишком богатое воображение, — огрызнулся Диего.

Тут Нурия позвала всех к столу. Диего ел с огромным аппетитом, несмотря на страшную мигрень, и нахваливал стряпню дуэньи, которой удалось сотворить настоящее чудо из скудных запасов миссии. Исабель замучила юношу расспросами, почему его кони совсем не устали, как выглядели предполагаемые бандиты, сколько времени заняли его скитания и почему он не попросил убежища в другой миссии, всего в сутках езды от Сан-Габриэль. Падре Мендоса, погруженный в собственные размышления, почти не участвовал в разговоре. Он то и дело нащупывал в кармане замшевый мешочек, содержимое которого могло бы вернуть миссии былое процветание. Не грех ли это: принять сокровища, добытые в муках и оскверненные подлостью? Едва ли. Ничего грешного в этом нет, и все же жемчужины могут принести несчастье. Священник усмехнулся, подумав, что с возрастом становится все более суеверным.

Через пару дней, когда падре Мендоса уже написал письмо в Мехико, уведомив епископа о жемчуге, и собирался в дорогу вместе с Диего, в миссию явились Рафаэль Монкада и Карлос Алькасар, а с ними отряд солдат под командованием тучного сержанта Гарсии. Алькасар с перекошенной физиономией и уродливой отметиной на щеке заметно нервничал. Он так и не смог толком объяснить своему сообщнику, куда делись жемчужины. Правда могла лишь навредить Алькасару: пришлось рассказать бы о том, как скверно он себя проявил, защищая тюрьму и добычу. Потому Карлос сочинил историю о том, что на Эль-Дьябло напали индейцы и устроили пожар, а в это время в здание проникла банда разбойников. Их главарь, называвший себя Зорро, был одет в черное и прятал лицо под маской. В жестокой схватке нападавшие смогли одолеть солдат и завладеть жемчугом. В суматохе заключенным удалось бежать. Алькасар знал, что Монкада не успокоится, пока не узнает правду и не вернет сокровища. Беглецы не слишком волновали испанца, вокруг было полно индейцев, чтобы набрать новых рабов.

Удивительная форма шрама на щеке Алькасара — отчетливая буква Z — напомнила Монкаде о некоем Зорро, оставившем подобные знаки в спальне шевалье Дюшама и на стене в барселонской казарме. Оба случая были связаны с освобождением заключенных, совсем как в Эль-Дьябло. Негодяй Зорро как-то посмел использовать для своих выходок имена Рафаэля и его тетки Эулалии де Кальис. Монкада поклялся рассчитаться с ним, но случая так и не представилось. Сделать выводы было не так уж сложно: пока Диего де ла Вега был в Барселоне, там появлялась злосчастная буква Z, как только он перебрался в Калифорнию, кто-то оставил такую же отметину на щеке Алькасара. Едва ли это было простое совпадение. Таинственный Зорро и Диего вполне могли оказаться одним и тем же лицом. Так или иначе, лучшего случая отплатить мерзавцу де ла Веге за все оскорбления могло и не представиться. Монкада опрометью ринулся в миссию, в страхе, как бы добыча не ускользнула, и обнаружил Диего под аркой из дикого винограда спокойно попивающим лимонад и читающим стихи. Монкада приказал сержанту Гарсии арестовать преступника, и бедный толстяк, до сих пор, как в детстве, благоговевший перед Диего, был вынужден подчиниться. Появившийся во дворе падре Мендоса заверил Монкаду, что Диего никак не может быть смутьяном Зорро. Исабель поспешила на выручку старику. Она заявила, что знает юношу вот уже пять лет, росла с ним под одной крышей и привыкла считать своим братом, что он славный молодой человек, добрый, безобидный, сентиментальный, болезненный и что он никоим образом не напоминает ни разбойника, ни героя.

— Спасибо, дорогая, — процедил сквозь зубы обиженный Диего, но тут же заметил дерзкие огоньки в раскосых глазах Исабель.

— Зорро вступился за индейцев, потому что они ни в чем не виноваты, и вы знаете это не хуже меня, сеньор Монкада. Он не крал жемчуг, а взял его как доказательство беззаконий, которые творились в Эль-Дьябло, — заметил миссионер.

— О каком это жемчуге вы говорите? — вмешался перепуганный Карлос Алькасар, пытаясь понять, насколько священник осведомлен об их делишках.

Падре Мендоса признался, что Зорро передал ему жемчужины, которые предстояло отправить властям в Мехико. Рафаэль Монкада вздохнул с облегчением: он даже не предполагал, что вернуть сокровище будет так легко. Старый шут в сутане не был серьезной помехой, избавиться от него было проще простого. А на что, по-вашему, существуют несчастные случаи? Горячо поблагодарив священника за то, что он взял на себя труд спрятать и сохранить жемчуг, Рафаэль попросил вернуть его, заверив, что он сам во всем разберется. Если Карлос Алькасар действительно злоупотреблял своей должностью начальника тюрьмы, его ждет суровое наказание, однако беспокоить официальные власти в Мехико нет никакой нужды. Падре Мендосе пришлось подчиниться. Он не посмел прямо обвинить Монкаду в пособничестве Алькасару: любой неосторожный шаг мог стоить старому священнику самого дорогого — его миссии. Падре принес мешок и положил его на стол.

— Это собственность короны. Я уже отправил письмо вышестоящим лицам, и они назначат расследование, — сообщил он.

— Письмо? Что ж, если корабль еще не отплыл…— вступил Алькасар.

— Я использовал другой транспорт, быстрее и надежнее.

— Это весь жемчуг? — недоверчиво спросил Монкада.

— Откуда мне знать? Меня не было, когда его украли, и я понятия не имею, сколько жемчужин было на самом деле. Только Карлос может ответить на этот вопрос, — смиренно ответил миссионер.

Эти слова усилили подозрения Монкады относительно своего сообщника. Он грубо схватил священника за руку и заставил его повернуться к распятию, висевшему на стене.

— Клянитесь святым крестом, что это все жемчужины, которые у вас были. Если солжете, отправитесь в ад, — приказал он.

В комнате воцарилась страшная тишина, все присутствующие затаили дыхание, и казалось, что даже воздух в комнате перестал колебаться. Помертвевший падре Мендоса не сразу нашел в себе силы преодолеть сковавшее его потрясение.

— Вы не смеете, — пробормотал он.

— Клянитесь! — повторил Монкада.

Исабель и Диего хотели было вмешаться, но падре Мендоса, остановив их жестом, опустился на колени, прижав правую руку к сердцу и устремив взгляд на фигуру Христа, которую вырезал из дерева индеец неофит. Он дрожал от унижения и ярости, но не от страха. Священник не боялся попасть в ад, по крайней мере не из-за этого.

— Клянусь святым крестом, что отдал все жемчужины, которые у меня были. Гореть мне в аду, если я солгал, — твердо произнес падре Мендоса.

В наступившей тишине послышался вздох облегчения, который издал Карлос Алькасар. Если бы Монкада узнал, что его сообщник присваивает себе лучшую часть добычи, за жизнь начальника тюрьмы никто не дал бы и ломаного гроша. Алькасар полагал, что замшевый мешочек достался разбойнику в маске, но никак не мог взять в толк, отчего грабитель не присвоил себе и остальной жемчуг. Диего, разгадавший ход мыслей Алькасара, не удержался от довольной усмешки. Монкада был вынужден принять клятву падре Мендосы, однако он не собирался уходить с пустыми руками и упускать возможность отправить на виселицу старого врага. — Гарсия! Арестовать де ла Вегу! — приказал он.

Толстяк вытер пот со лба рукавом мундира и с явной неохотой выполнил приказ.

— Весьма сожалею, — пробормотал он, давая знак двоим солдатам увести арестованного.

Исабель бросилась к Монкаде, повторяя, что у него нет никаких доказательств против ее друга, но тот грубо оттолкнул девушку.

Диего де ла Вегу заперли в комнате для слуг в доме, который когда-то принадлежал его родителям. Раньше ее занимала Роберта, мексиканка с обожженным лицом: она обварила его горячим шоколадом. Что с ней стало теперь? Прежде юноша не замечал, в каких условиях живут слуги. Крошечные каморки без окон, земляной пол, грубые, некрашеные стены, из обстановки только соломенный тюфяк, стул да деревянный сундук. Здесь протекало детство Бернардо. Маленький Диего спал совсем рядом в бронзовой колыбели, покрытой марлевым пологом, защищавшим от пауков, в детской, полной игрушек. Отчего раньше он не замечал этого? Невидимая стена отделяла уютный мирок хозяев гасиенды от шумной вселенной слуг. В мире господ царили свет, чистота и роскошь, там пахло цветами и отцовским табаком. В мире слуг кипела совсем другая жизнь: грубоватая болтовня, мычание коров, перепалки, суета. Этот мир пах толченым перцем, горячим хлебом, замоченным в щелоке бельем и очистками. Господский сад с его клумбами и фонтанами, в который выходила украшенная изразцами терраса, казался подлинным раем, а задний двор летом был покрыт пылью, а зимой слякотью.

Диего провел много бесконечно долгих часов на жестком тюфяке, в темноте, изнывая от майской жары. Юноша весь горел, ему не хватало воздуха. Он потерял счет времени, но мог предположить, что его заключение длится не один день. Диего отчаянно хотелось пить. Он даже подумал, что чудовищный план Монкады заключался в том, чтобы уморить его голодом и жаждой. Временами юноша проваливался в сон, но слишком уж неудобной была постель. Он пытался ходить, чтобы размять ноги, но от одной стены до другой было не больше двух шагов. Диего дюйм за дюймом изучил всю каморку в поисках возможности бежать, но все было напрасно; сам Галилео Темпеста не смог бы выбраться отсюда. Узник попытался оторвать потолочные доски, но они были прибиты намертво. Комнату, вне всякого сомнения, уже давно использовали в качестве камеры. Прошла целая вечность, прежде чем дверь этого склепа приоткрылась и на пороге появился багровый сержант Гарсия. Несмотря на слабость, Диего легко мог бы управиться со стражником с помощью удара по горлу, которому его научил маэстро Эскаланте во время подготовки к испытанию в Обществе справедливости, однако юноше не хотелось оставлять старого приятеля наедине с гневом Монкады. Кроме того, даже если Диего удалось бы выбраться из камеры, он едва ли сумел бы покинуть гасиенду; куда разумнее было немного выждать. Толстяк поставил на пол перед узником кувшин воды и миску с рисом и фасолью.

— Который теперь час, приятель? — поинтересовался Диего, стараясь говорить бодрым голосом, который отнюдь не соответствовал его душевному настрою.

Гарсия показал на пальцах, отчаянно гримасничая.

— Понедельник, девять пополудни, говоришь? Стало быть, я здесь две ночи и один день. Долго же я спал! Ты знаешь, что собирается сделать со мной Монкада?

Гарсия покачал головой.

— Что с тобой? Тебе запретили со мной разговаривать? Но о том, что нельзя меня слушать, разговора не было, так ведь?

— Хм, — хмыкнул Гарсия.

Диего потянулся, зевнул, глотнул воды и попробовал варева из миски, которое, как он сообщил Гарсии, оказалось превосходным. Все это время он болтал не переставая. Юноша пустился в воспоминания о детских годах, особенно налегая на храбрость, которую Гарсия проявил в столкновениях с Алькасаром и во время охоты на медведя. Недаром толстяк заслужил уважение и любовь однокашников. У сержанта сохранились совсем другие воспоминания о детстве, однако слова Диего целебным бальзамом проливались на его истерзанную душу.

— Во имя нашей дружбы, Гарсия, помоги мне выбраться отсюда, — заключил юноша.

— Я бы с радостью, но я ведь солдат, а долг превыше всего, — отозвался толстяк, испуганно оглядываясь, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает.

— Я и не прошу тебя, чтобы ты изменял своему долгу, Гарсия, но никто не сможет обвинить тебя, если окажется, что дверь была заперта не слишком надежно…

Договорить он не успел. Подоспевший солдат сообщил, что Рафаэль Монкада требует к себе арестованного. Гарсия одернул мундир, выпятил грудь и щелкнул каблуками, украдкой подмигнув узнику. Солдаты взяли Диего под руку и повели его в гостиную: затекшие без движения ноги почти не слушались его. Диего с горечью замечал перемены, постигшие родной дом: теперь он больше напоминал казарму. В гостиной его усадили на стул, связав по рукам и ногам. Юноша заметил, что сержант старается не затягивать путы слишком сильно, оставляя узнику возможность освободиться, однако вокруг все равно были солдаты. «Мне нужна шпага», — прошептал Диего, когда подчиненные Гарсии отступили на несколько шагов. Услышав это, толстяк едва не умер от страха; не хватало еще, чтобы в руки Диего попало оружие. Это стоило бы сержанту недели гауптвахты и военной карьеры в будущем. Похлопав старого друга по плечу, Гарсия нехотя удалился, а один из солдат занял место в углу, чтобы стеречь узника.

Диего просидел в гостиной не меньше двух часов. За это время он сумел освободить руки, но незаметно развязать ноги не представлялось возможным. Здоровенный метис застыл в углу, словно ацтекская статуя. Юноша попытался привлечь его внимание, делая вид, что захлебывается от кашля, требуя то воды, то сигару, то платок, но часовой продолжал неподвижно стоять на месте с каменным лицом, вперив в заключенного заплывшие холодные глазки. Если план Монкады заключался в том, чтобы таким образом сломить волю противника, он выбрал верную стратегию.

Рафаэль Монкада появился, когда почти стемнело, с порога извинившись за неудобства, которые пришлось испытать столь утонченной персоне, как Диего.

Меньше всего на свете ему хотелось бы поступать подобным образом, однако Монкада действовал так под давлением обстоятельств. Кстати, не обратил ли Диего внимания, сколько времени ему пришлось провести взаперти? Ровно столько, сколько сам Рафаэль томился в потайной комнате. Забавное совпадение, не правда ли? Бог не обидел Монкаду чувством юмора, но та шутка чересчур затянулась даже на его вкус. Впрочем, он, вероятно, должен поблагодарить Диего за то, что тот избавил его от Хулианы. Тетушка не раз предупреждала Рафаэля, что брак с женщиной столь низкого происхождения скажется на его карьере самым плачевным образом. Однако Хулиана — давно пройденный этап, и вспоминать о ней не стоит. Диего — или он предпочитает, чтобы его называли Зорро? — должно быть, интересует, какая судьба уготована ему самому. Он оказался преступником, таким же, как его отец Алехандро де ла Вега; яблочко от яблони недалеко падает. Старика поймают, это вопрос времени, и на этот раз он уж точно сгниет в тюрьме. Монкада отдал бы все на свете за право собственноручно вздернуть Диего, но он не станет делать ничего подобного. Злоумышленника отправят в Испанию в кандалах и под надежной охраной, где он предстанет перед судом. Король Фердинанд и его министры следят за тем, чтобы законы выполнялись со всей строгостью, не то что в колониях, где каждый трактует их как хочет. К преступлениям, совершенным в Барселоне, в Калифорнии прибавились новые: нападение на тюрьму Эль-Дьябло, поджог, похищение сокровищ короны, причинение тяжких телесных повреждений офицеру и заговор с целью освобождения заключенных.

— Я слышал, что в этих страшных злодеяниях обвиняют Зорро. Должно быть, и жемчужины украл он. Или вы предпочтитаете не упоминать о них? — поинтересовался Диего.

— Зорро — это ты и есть, де ла Вега!

— Хотел бы я быть таким удивительным человеком, но у меня слишком слабое здоровье. Я страдаю астмой, мигренью и сердцебиением.

Рафаэль Монкада сунул под нос арестованному собственноручно составленные бумаги и велел подписать их. Узник отказался, сославшись на то, что ставить свою подпись под документом, не ознакомившись с его содержанием, неразумно, а прочесть бумаги он не может, поскольку позабыл свои очки. Кстати, вот еще одно доказательство, что он не может быть Зорро. Ведь этот разбойник, по слухам, метко стреляет и отлично фехтует, а для этого нужно безупречное зрение.

— Довольно! — завопил Монкада и ударил пленника по лицу.

Диего, ожидавший подобного взрыва, заставил себя сдержаться и не броситься на обидчика. Время еще не пришло. Юноша держал руки за спиной, сжимая веревки, кровь из разбитого носа и губ капала на ворот рубашки. Вбежавший в комнату сержант Гарсия застыл в дверях, не зная, чью сторону принять. Видеть друга детства в столь жалком положении было невыносимо. Резкий голос Монкады вывел толстяка из оцепенения.

— Я не звал тебя!

— Ваше сиятельство… Диего де ла Вега ни в чем не виноват. Мы только что видели настоящего Зорро.

— Какого дьявола ты здесь несешь, болван?

— Это правда, ваше сиятельство, мы видели, все.

Монкада бросился прочь, сержант последовал за ним, но часовой остался на месте, не спуская глаз с Диего. Во дворе, у стены, Монкада впервые увидел живописный силуэт Зорро, четко проступавший на фоне лилового вечернего неба, и застыл от изумления.

— За ним, кретины! — опомнился он через несколько мгновений, выхватил пистолет и, не целясь, разрядил его в удаляющегося всадника.

Солдаты бросились к лошадям, но разбойник был уже далеко. Гарсия, более других заинтересованный в поимке настоящего Зорро, с невиданной легкостью взлетел в седло, пришпорил коня и возглавил погоню. Всадники неслись к югу, по холмам, поросшим редколесьем. Человек в маске, отлично знавший местность, смог сильно оторваться от преследователей, но дистанция между ними неумолимо сокращалась. Через полчаса бешеной скачки, когда бока коней уже лоснились от пены, солдаты выехали на крутой берег: Зорро оказался в ловушке, между погоней и морем.

Тем временем, в гостиной, Диего показалось, что потайная дверца в камине немного приоткрылась. Должно быть, Бернардо сумел обмануть своих преследователей и вернулся в гасиенду. Юноша не знал, что произошло во дворе, однако по крикам, выстрелам, стуку копыт и проклятиям Монкады можно было догадаться, что индеец сумел обвести врагов вокруг пальца. Чтобы отвлечь часового, Диего снова зашелся в кашле, согнулся пополам и стал клониться набок. Солдат подскочил к арестованному и велел ему сидеть тихо, а не то его прикончат. Впрочем, голос стражника звучал не слишком уверенно: судя по всему, ацтекский божок не получал указаний убивать узника. Краем глаза юноша видел, что от камина медленно отделяется неясная тень. Он снова жестоко закашлялся. Часовой наставил на заключенного пистолет, пребывая в явном замешательстве. Освободив руки, Диего что было сил ударил солдата по ногам, но метис, похоже, и вправду был сделан из цельного куска гранита: он не шевельнулся. В этот момент стражник почувствовал, что в грудь ему опирается дуло пистолета, и увидел перед собой учтиво улыбающегося человека в маске.

— Сдавайся, добрый человек, пока Зорро не начинил тебя свинцом, — посоветовал Диего, торопливо развязывая путы на ногах.

Второй Зорро разоружил солдата, бросил пистолет Диего, поймавшему его на лету, и поспешно отступил к камину, подмигнув юноше на прощание. Диего не позволил часовому обернуться: он пригвоздил его к земле метким ударом ребром ладони по шее. Привязав бесчувственного метиса к стулу, юноша разбил рукоятью пистолета окно, стараясь не оставлять в раме острых осколков, поскольку собирался вернуться в дом именно таким путем, и нырнул в потайной ход через дверцу в камине.

Вернувшись в дом, Рафаэль обнаружил, что де ла Вега бежал, а человек, поставленный следить за ним, оглушен и связан. Окно было разбито, а часовой, когда пришел в себя, смог припомнить лишь появившуюся откуда ни возьмись темную фигуру и холодное дуло, приставленное к его груди. «Дураки, кретины, безнадежные идиоты!» — таков был вердикт Монкады. Пока его люди гнались за химерой, арестованный ускользнул у них из-под носа. Несмотря ни на что, Рафаэль продолжал считать, что Диего де ла Вега и есть таинственный Зорро.

Вопреки ожиданиям Диего не обнаружил в пещере Бернардо, зато нашел несколько горящих сальных свечей, черный костюм, шпагу и даже коня. Торнадо нетерпеливо всхрапывал, кусая роскошную гриву, и рыл копытом землю. «Ты привыкнешь к пещерам, дружок», — заверил Диего, ласково похлопывая скакуна по гордой голове. Тут же нашлись бутылка вина, хлеб, сыр и мед, чтобы восстановить силы. Индеец обо всем позаботился. А ловкостью, с которой он провел людей Монкады, можно было только восхищаться. С каким непревзойденным молчаливым изяществом он все это проделал. Диего решил, что из его брата получился Зорро ничуть не хуже, чем он сам, а вместе они и вовсе непобедимы. Спешить было некуда. Юноша собирался переждать в подземелье, пока суета наверху немного уляжется. Сделав несколько наклонов, чтобы разогнать кровь, он улегся на полу неподалеку от Торнадо и вскоре заснул крепким, спокойным сном, какой приходит к человеку после долгого и плодотворного трудового дня.

Диего проснулся через несколько часов, посвежевший и бодрый. Он умылся, переоделся в костюм Зорро, надел маску и даже приклеил усы. «Жаль, что здесь нет зеркала, делать это на ощупь не так-то просто. Нет, решено: отращу настоящие. Все-таки здорово, что у нас есть эта пещера, не правда ли?» — весело болтал юноша, обращаясь к Торнадо. Будущее представлялось ему в самом радужном свете; пока есть силы для борьбы, скучать не придется. Вспомнив о Лолите, Диего ощутил знакомый холодок под сердцем. Раньше он чувствовал такой при мысли о Хулиане, но в последнее время молодой человек вспоминал ее все реже. Его чувство к Лолите было полно удивительной новизны, словно он влюбился в первый раз в жизни. Впрочем, давать волю чувствам не стоило. Лолита была кузиной Алькасара, а значит, Диего не мог даже надеяться взять ее в жены. В жены? Юноша даже рассмеялся: он вообще ни на ком не женится, лисы — одинокие звери.

Диего прикрепил к поясу верную шпагу Хустину, надел шляпу и отправился в путь. Он вывел коня на поверхность через потайной ход, который Бернардо надежно замаскировал камнями и ветками, вскочил в седло и направился к гасиенде. Юноша не хотел рисковать, лишний раз появляясь из потайной двери в камине. Он проспал несколько часов, а значит, время было к полуночи и в гасиенде бодрствовали только часовые. Диего оставил Торнадо под деревом, надеясь, что умное животное отлично усвоило уроки Ночной Молнии и будет спокойно дожидаться возвращения хозяина. Стражу вокруг дома удвоили, и все же подобраться поближе и заглянуть в единственное освещенное окно не составило труда. Стоявший на столе канделябр с тремя свечами выхватывал из тьмы лишь небольшой участок комнаты, остальное помещение тонуло во тьме. Стараясь не шуметь, Диего залез в разбитое окно и, прячась за расставленной вдоль стены мебелью, пробрался к камину и укрылся за огромными поленьями. В другом конце комнаты Монкада расхаживал вокруг стола с трубкой в руках, а Гарсия, застывший по стойке смирно, давал ему отчет о погоне. Его люди преследовали Зорро до самого обрыва, но, когда разбойник был уже практически у них в руках, он вдруг бросился вниз, предпочтя разбиться, но не сдаваться. Было уже совсем темно, и солдаты не решились приблизиться к краю обрыва, опасаясь, что он может обрушиться. Тем не менее они долго стреляли по скалам и камням у себя под ногами, поскольку Зорро мог ухватиться за них.

— Болван! — в сотый раз повторил Монкада. — Этот шут морочил вам голову, а де ла Вега в это время улизнул.

На раскрасневшемся лице Гарсии заиграла наивная счастливая улыбка и тут же испарилась под ледяным взглядом Монкады.

— С утра ты отправишься в миссию, возьмешь с собой восемь вооруженных человек. Если де ла Вега там, ты его немедленно арестуешь; станет сопротивляться, убьешь. Если его там нет, арестуешь падре Мендосу и Исабель де Ромеу. Они будут моими заложниками, пока не объявится разбойник. Ты все понял?

— Но я не могу арестовать падре! Я думаю…

— Не думай! У тебя на это все равно мозгов не хватит. Закрой рот и подчиняйся.

— Слушаюсь, ваше сиятельство!

Притаившийся у камина Диего спрашивал себя, каким образом Бернардо удалось одновременно быть в двух местах. Когда Монкаде надоело оскорблять Гарсию, он выгнал его, а сам налил себе коньяка из запасов Алехандро де ла Веги и в глубокой задумчивости принялся раскачиваться на стуле. Монкада оказался в довольно сложном положении. Чтобы сохранить тайну жемчуга, пришлось бы убить несколько человек. Монкада небольшими глотками допил коньяк, еще раз пробежал глазами бумагу, которую пытался подсунуть Диего, и достал из шкафа мешок с жемчужинами. Одна свеча почти догорела, и вар закапал на стол, мешая кабальеро пересчитывать драгоценности. Выждав немного, Диего бесшумно, словно кошка, выбрался из своего укрытия. Он успел сделать несколько шагов, прижимаясь к стене, когда Монкада ощутил присутствие постороннего и резко обернулся. Вглядываясь в темноту, он не мог различить своего противника, но интуитивно чувствовал опасность. Кабальеро поспешно схватил изящную шпагу с серебряной рукоятью, украшенной шелковыми кистями.

— Кто здесь? — спросил он.

— Зорро. Если не ошибаюсь, у нас остались кое-какие незаконченные дела… — произнес Диего, выходя из темноты.

Монкада не дал ему закончить фразу. Он бросился вперед со страшным, полным ненависти криком, готовый разорвать врага на куски. Зорро уклонился от удара с ловкостью тореро, развернув плащ, словно мулету, в два грациозных прыжка отскочил в сторону и застыл в живописной позе: одна рука на эфесе шпаги, другая на бедре, прямая спина, отважный взгляд и белозубая улыбка над тонкой линией усиков. Он вытащил шпагу неторопливо, давая понять, что перспектива убить человека совершенно его не радует.

— Гнев — плохой помощник в поединке, — заметил Зорро.

Отразив три прямых удара и один боковой выпад, юноша отступил назад, и противник недолго думая вновь бросился на него. Зорро вскочил на стол и, почти танцуя, принялся уклоняться от клинка Монкады. Он подпрыгивал, делал умопомрачительные пируэты, но неизменно отражал удары противника с такой силой, что от скрестившихся лезвий летели искры. Наконец он соскочил со стола и принялся перепрыгивать со стула на стул, а Монкада преследовал его, все сильнее пылая яростью. «Берегите себя, такие упражнения вредны для сердца», — глумился Зорро. Время от времени юноша исчезал во тьме, но, вместо того чтобы использовать преимущество для подлого удара, неизменно выныривал за спиной у противника, свистом предупреждая о своем появлении. Монкада прекрасно владел шпагой, но гнев застилал ему глаза. Он готов был задушить этого негодяя, презревшего закон и посмевшего смеяться в лицо власть имущим, своими руками. Монкада должен был убить подлого щенка до того, как тот отнимет у него самое дорогое: права и привилегии, принадлежавшие ему от рождения. Поединок продолжался в том же духе: один нападал, ведомый слепой яростью, другой отражал удары с издевательской легкостью. Всякий раз, когда Монкада уже готов был пригвоздить Зорро к стене, тот делал изящный пируэт и уворачивался. Осознав, что проигрывает, Монкада громко позвал на помощь, и Зорро понял, что игру пора заканчивать. В три прыжка он подскочил к двери и запер ее на два оборота ключа, не прерывая схватки. Потом он внезапно перехватил шпагу левой рукой, на несколько мгновений повергнув соперника в замешательство. Зорро снова прыгнул на стол, ухватился за огромную железную люстру, так и оставшуюся в гостиной после грандиозной перестройки дома, раскачался и обрушился на Монкаду вместе с железным монстром и градом из ста пятидесяти свечей. Прежде чем Монкада понял, что произошло, он оказался на полу, а в горло ему упирался клинок противника. В этот момент дверь рухнула под яростными ударами, и в комнату ворвались полдюжины вооруженных мушкетами солдат. (По крайней мере, в устах Диего эта история звучала именно так. Проверить правдивость этого нет никакой возможности, так что придется поверить ему на слово, хотя одним из немногих недостатков Зорро числится привычка приукрашивать рассказы о собственных подвигах. Однако вернемся в гостиную.) Среди солдат был и сержант Гарсия, которого бесцеремонно вырвали из объятий сна. Сержант прибежал в одних подштанниках, но успел нахлобучить на растрепанную голову форменное кепи. Кое-кто поскользнулся на разлетевшихся по полу свечах и потерял равновесие. Один солдат случайно выстрелил. Пуля просвистела в нескольких дюймах от головы Рафаэля Монкады и угодила в висевший над камином портрет королевы Изабеллы, пробив великой правительнице глаз.

— Осторожней, недоумки! — завопил Монкада.

— Смотрите не убейте своего командира, ребята! — учтиво заметил Зорро.

Сержант Гарсия не верил своим глазам. Он готов был поставить собственную бессмертную душу, что разбойник в маске нашел свой конец на острых камнях под обрывом, однако Зорро воскрес, словно Лазарь, вернулся в гасиенду и поверг на землю самого Монкаду. Положение было просто чудовищным, но в животе у сержанта отчего-то разливалось приятное тепло, будто он пил горячий шоколад. Опомнившись, Гарсия приказал солдатам отступить, что оказалось не так-то просто, поскольку им мешали разбросанные повсюду свечи, а как только все до единого покинули комнату, запер дверь на ключ.

— Ваш мушкет и саблю, сержант, — попросил Зорро самым любезным тоном.

Гарсия повиновался с подозрительной поспешностью, а потом отошел к дверям и застыл, сложив руки на груди; если бы не подштанники, его можно было бы счесть воплощением идеальной военной выправки. Невозможно было понять, то ли он с тревогой наблюдает за происходящим, готовый в любую минуту прийти на помощь командиру, то ли просто наслаждается забавным зрелищем.

Зорро велел Рафаэлю Монкаде подойти к столу и прочесть вслух бумагу, которую он пытался заставить подписать Диего. Это было признание в государственной измене и преступном намерении добиться независимости Калифорнии. Такое преступление каралось смертью и конфискацией всего имущества. Признание было составлено безупречно, не хватало только подписи. Судя по всему, Монкада не добился ее от дона Алехандро и решил попытать счастье с младшим де ла Вегой.

— Неплохо придумано, Монкада. Но смотрите, здесь еще остается пустое место. Возьмите-ка перо и приготовьтесь написать небольшой диктант, — приказал Зорро.

Рафаэль Монкада нехотя написал под диктовку признание в присвоении сокровищ короны и использовании рабского труда индейцев.

— А теперь подпишите.

— Я не стану это подписывать!

— Это еще почему? Признание написано вашей рукой, и все это чистая правда. Подписывайте! — велел человек в маске.

Рафаэль Монкада бросил перо и попытался встать на ноги. Один взмах шпаги Диего, и на шее у негодяя, прямо под левым ухом, появилась маленькая буква Z. Из груди Монкады вырвался ужасный стон боли и гнева. Он поднес руку к ране, и пальцы его немедленно окрасились кровью. Острие шпаги уперлось в яремную вену Рафаэля, и твердый, безжалостный голос его врага произнес, что, если кабальеро не удосужится поставить свою подпись на счет три, его придется убить. Раз… два… и… Монкада подписал документ, накапал на лист бумаги свечного воска и прижал к нему перстень с фамильной печатью. Дождавшись, пока высохнут чернила и остынет воск, Зорро попросил Гарсию засвидетельствовать подпись Монкады. Толстяк неторопливо, словно растягивая удовольствие, расписался, сложил документ и протянул его человеку в маске, даже не пытаясь скрыть счастливую улыбку. Зорро спрятал бумагу у себя на груди.

— Отлично, Монкада. Вы сядете на первый же корабль и уберетесь отсюда навсегда. Я сохраню это признание, и, если вы когда-нибудь надумаете вернуться, оно незамедлительно попадет в руки властей. В противном случае его никто никогда не увидит. Только мы с Гарсией знаем о его существовании.

— Меня не впутывайте, сеньор Зорро, — взмолился перепуганный Гарсия.

— О судьбе вашего жемчуга можете не беспокоиться. Если кто-нибудь спросит о нем, сержант Гарсия скажет правду: сокровища забрал Зорро.

Перекинув через плечо мешок с жемчугом, юноша подошел к разбитому окну и негромко посвистел. Через несколько мгновений послышался стук копыт. Зорро выпрыгнул в окно и вскочил на коня. Рафаэль Монкада и сержант Гарсия бросились за ним, отдавая бессмысленные приказы солдатам. Вышла луна, и на фоне темного неба был отлично виден силуэт таинственного всадника на прекрасном вороном коне.

— Прощайте, господа! — воскликнул Зорро, уклоняясь от пуль, летевших ему вслед.

Спустя два дня Рафаэль Монкада поднялся на борт «Санта-Лусии» со своим роскошным багажом и целой армией слуг. Диего, Исабель и падре Мендоса пришли на берег проводить его, отчасти для того, чтобы убедиться, что кабальеро действительно уезжает, отчасти потому, что им не хотелось пропустить такое радостное событие. Диего самым невинным тоном поинтересовался у Монкады, отчего он покидает Калифорнию столь поспешно и почему у него забинтована шея. Один вид наглого мальчишки заставлял Рафаэля дрожать от ярости. Он до сих пор полагал, что Диего и Зорро — одно лицо. Перед самым отплытием Монкада поклялся, что не успокоится, пока не разгадает тайну Зорро и не отомстит.

В ту же ночь Диего и Бернардо встретились в пещере. Братья не виделись с тех пор, как Бернардо в костюме Зорро ускакал с гасиенды, чтобы отвлечь солдат и помочь Диего бежать. Проникнув в гостиную через потайную дверь в камине, они стали приводить в порядок оскверненный врагами дом, чтобы подготовить его к возвращению Алехандро де ла Веги. Пока старик находился среди индейцев, на попечении Тойпурнии и Белой Совы, его сыну еще предстояло уладить дела с законом. Теперь, когда Рафаэль Монкада ушел со сцены, губернатор должен был поверить в невиновность де ла Веги. Пещеры молодые люди решили превратить в логово Зорро.

Диего сгорал от любопытства. Ему не терпелось узнать, каким образом Бернардо мог одновременно находиться в гостиной и скакать по холмам, отвлекая солдат. Ему пришлось несколько раз повторить вопрос, потому что индеец никак не мог понять, о чем речь. Он заверил брата, что не возвращался в дом. Должно быть, Диего это просто почудилось. Понимая, что преследователи вот-вот настигнут его, Бернардо заставил своего коня прыгнуть с обрыва. Он прекрасно знал побережье и не сомневался, что сможет вынырнуть живым и невредимым. При свете луны он смог без труда добраться до берега. Ступив на твердую землю, индеец отпустил измученного коня и пешком направился в миссию Сан-Габриэль. Бернардо добрел до нее на рассвете. Он заблаговременно отвел Торнадо в пещеру, поскольку не сомневался, что, обретя свободу, Диего придет именно туда.

— И все же Зорро появился в гостиной, чтобы помочь мне. Если это был не ты, то кто же? Я видел его собственными глазами.

Бернардо издал тонкий свист, и из темноты появился Зорро в роскошном черном костюме, широкополой шляпе и с тоненькими усиками над губой. Одной рукой он придерживал плащ, а другую положил на эфес шпаги. Вокруг пояса у него был обернут кнут. Вне всякого сомнения, это был Зорро, безупречный герой собственной персоной. Он предстал перед друзьями в свете множества свечей, гордый, элегантный, невозмутимый.

Диего застыл на месте с раскрытым ртом, а Бернардо и Зорро весело смеялись над его удивлением. К неудовольствию обоих, Диего разгадал тайну нового героя куда быстрее, чем они могли предположить.

— Исабель! Это можешь быть только ты! — воскликнул он со смехом.

Девушка следила за братьями с тех пор, как они впервые спустились в пещеру сразу после прибытия в Калифорнию. Она видела, как Диего передал индейцу черный костюм и шпагу, и решила, что будет лучше, если Зорро окажется трое. Убедить Бернардо не составило труда. При помощи Нурии девушка сшила из черной тафты, подарка Лафита, подходящий наряд. Диего возразил было, что борьба за справедливость — мужское дело, но Исабель немедленно напомнила юноше, кто спас его из лап Монкады.

— Справедливости нужно много защитников, Диего, ведь наш мир полон зла. Настоящий Зорро — ты, а мы с Бернардо будем помогать тебе, — решила Исабель.

Диего и Бернардо пришлось принять девушку в свое братство. В противном случае она обещала раскрыть тайну Зорро.

Молодые люди переоделись в черное, и три Зорро вошли в магический круг индейцев, который братья еще в детстве сложили из камней. Ножом Бернардо каждый из них сделал надрез на левой руке. «Во имя справедливости!» — воскликнули хором Диего и Исабель. Бернардо молча кивнул. В тот момент, когда кровь трех друзей, мешаясь, потекла в центр круга, из недр земли вырвалось чудесное пламя и несколько минут плясало в воздухе. То был знак Окауе, обещанный Белой Совой.

Краткий эпилог и окончание истории

Верхняя Калифорния, 1840 г.

Даже самые невнимательные читатели, должно быть, давно догадались, что автор этих записок я, Исабель де Ромеу. Я пишу их спустя тридцать лет, после того как Диего де ла Вега впервые переступил порог дома моего отца в 1810 году. С тех пор немало воды утекло. Несмотря на то что прошло столько времени, я не боюсь что-нибудь напутать, ведь я давно начала вести эти записи, а если память меня подводит, можно спросить у Бернардо. Описывая события, в которых он принимал участие, мне приходится быть особенно точной. Он требует, чтобы я писала все, как было, ничего не добавляя от себя. В остальных случаях у меня чуть больше свободы. Не скрою, порой мой друг выводит меня из себя. Говорят, что с годами люди становятся более гибкими, но к Бернардо это не относится; ему сорок пять лет, и он по-прежнему упрям. Напрасно я пыталась объяснить ему, что нет никакой абсолютной истины, а картину мира составляют фрагменты, увиденные с разных точек зрения. Человеческая память причудлива и капризна, мы помним одни вещи и забываем другие в зависимости от того, что происходит с нами сейчас. Прошлое представляется мне огромной тетрадью с тысячью страниц, в которую мы записываем все события нашей жизни. Какими получатся наши записи, зависит только от нас самих. Моя тетрадь напоминает фантастические карты капитана Сантьяго де Леона и вполне достойна того, чтобы ее включили в полное издание «Энциклопедии фантазий». А в тетради Бернардо нельзя изменить ни одной буквы. Что ж, по крайней мере редкая твердость духа помогла ему воспитать троих сыновей, успешно управлять гасиендой и преумножить состояние семейства де ла Вега. Сам Диего тратил слишком много времени на борьбу со злом, потому что этого требовала вечная жажда справедливости, и не в последнюю очередь потому, что ему нравилось переодеваться в костюм Зорро, набрасывать плащ и брать в руки шпагу. От пистолетов Диего довольно быстро отказался, решив, что огнестрельное оружие не слишком надежно, да и не слишком благородно. Зорро вполне хватало Хустины, шпаги, которую он любил, как невесту. Теперь мой друг слишком стар для ребяческих выходок, но все никак не желает образумиться.

Должно быть, моим уважаемым читателям не терпится узнать, что стало с другими персонажами нашей истории. Новомодная манера обрывать рассказ на полуслове кажется мне совершенно несносной. Нурия жива и здорова, хоть и превратилась в маленькую седенькую старушку и дышит тяжело, словно морской лев. Она и не думает умирать, утверждает, что никто из нас не дождется ее похорон. Совсем недавно не стало Тойпурнии, с которой меня связывала чудесная глубокая дружба. Индианка так и не вернулась к белым. Она до конца жизни оставалась со своим племенем, лишь изредка навещая мужа в гасиенде. Они были добрыми друзьями. Девять лет назад мы похоронили Алехандро де ла Вегу и падре Мендосу. Обоих унесла эпидемия гриппа. Здоровье дона Алехандро так и не поправилось после заключения в страшной тюрьме Эль-Дьябло, но до самых последних дней он каждое утро объезжал свои владения верхом. То был человек старой закалки, настоящий патриарх, не чета нынешним.

Узнав о смерти падре Мендосы, индейцы приходили проводить его в последний путь целыми племенами. Они шли из Верхней и Нижней Калифорний, из Аризоны и Колорадо; чумаши, шошоны и многие другие. День и ночь они плясали под погребальные напевы, а уходя, сложили на могиле священника пирамиду из раковин, перьев и костей. Старики рассказывали легенду о том, как дельфины принесли миссионеру жемчуг со дна моря, чтобы избавить индейцев от нужды.

О Хулиане и Лафите вам придется узнать от кого-нибудь другого. В моей книге почти не осталось места. О корсаре не раз писали газеты, но в целом судьба его покрыта тайной. Пират исчез после того, как американцы, которым он помог выиграть битву, разрушили его империю на Гранд-Иль. Могу сказать лишь, что Хулиана, даже превратившись в дородную и уважаемую матрону, продолжала страстно любить своего мужа. Жан Лафит сменил имя, купил ранчо в Техасе и стал респектабельным землевладельцем, хоть в глубине души и продолжает оставаться авантюристом и разбойником, каким создал его Господь. У них с Хулианой семеро детей, а внукам они давно потеряли счет.

О Рафаэле Монкаде я предпочла бы умолчать. Этот негодяй никогда не оставит нас в покое. Карлоса Алькасара застрелили в какой-то таверне в Сан-Диего вскоре после первого появления Зорро. Убийц так и не нашли, но поговаривали, что это были наемники. Кто им заплатил? Я могла бы заверить вас, что это сделал Монкада, догадавшийся о проделках своего сообщника, но это было бы слишком серьезным художественным допущением. В тот день, когда убили Алькасара, Монкада был на пути в Испанию. Так или иначе, злодей вполне заслужил такую смерть. Диего принялся ухаживать за Лолитой. Ему пришлось открыть девушке тайну Зорро, прежде чем она ответила ему взаимностью. Они поженились и прожили вместе два года, пока Лолита не сломала шею, упав с лошади. Бедняжка. Через несколько лет Диего снова женился на девушке по имени Эсперанса, но и ее вскоре постигла трагическая гибель. Впрочем, это совсем другая история.

Что касается меня, друзья мои, то я почти не изменилась. Красивые женщины с годами теряют свою прелесть, а некрасивые почти не стареют, некоторые, наоборот, становятся интереснее. Мои черты со временем стали мягче. В волосах моих пробиваются седые пряди, но они не поредели, как у Зорро; их по-прежнему хватает на две головы. Морщинки совсем меня не портят, даже придают определенный шарм. У меня сохранились почти все зубы. Я все такая же худощавая и сильная. И глаза до сих пор косят. На теле у меня осталось несколько шрамов от сабли и от пуль, полученных во время вылазок в маске Зорро, и я ими горжусь.

Вы спросите, влюблена ли я до сих пор в Диего. Должна признаться, да, но я нисколько от этого не страдаю. Когда мы повстречались, ему было всего пятнадцать лет. В сущности, мы оба были детьми. Я носила уродливое желтое платье и походила на мокрую канарейку. Я с первого взгляда влюбилась в Диего и любила его всю жизнь. Правда, в какой-то момент его место в моем сердце едва не занял Жан Лафит, но пират, как известно, стал добычей моей сестры. Только не подумайте, что я старая дева, ничего подобного; у меня было несколько любовников. Все они были неплохими людьми, но ни один так и не смог заставить меня позабыть Диего. К счастью, моя привязанность к Зорро не похожа на мучительную, болезненную страсть, которую так часто испытывали к нему женщины; я никогда не теряла головы. Догадавшись, что нашего героя по-настоящему увлекают лишь те женщины, что остаются к нему равнодушны, я решила стать одной из них. Всякий раз, становясь вдовцом или теряя невесту, Диего предлагал мне выйти за него замуж, а я неизменно отказывалась. Пусть он мечтает обо мне, а я буду неприступной. Приняв предложение Зорро, я скоро наскучила бы ему, и мне пришлось бы умереть, чтобы освободить его, как и поступили обе его жены. Лучше набраться терпения и дождаться старости. Не за горами то время, когда оба мы превратимся в стариков, которые еле ходят и плохо соображают, на смену нам придут молодые хищные лисята, и, даже если найдется дама, которая согласится спустить с балкона веревочную лестницу в ответ на серенаду Зорро, у него уже не будет сил по ней взобраться. Вот тогда и придет время отплатить Диего за все мои страдания!

И на этом, любезные читатели, позвольте мне откланяться. Я обещала поведать о том, как родилась легенда, и сдержала слово, а теперь меня ждут другие дела. Я сыта по горло приключениями Зорро, а потому давайте будем считать, что его история подошла к концу.

Примечания

1

Лисица (исп.). — Здесь и далее прим. пер.

2

Лига — британская и американская единица измерения расстояния, равная трем милям, или 4828, 032 метра.

3

Сид Завоеватель (1043—1099) — Родриго Диас де Бивар, испанский рыцарь, народный герой, воспетый в поэмах и песнях.

4

Лаперуз Жан Франсуа (1741—1788?) — известный французский мореплаватель и путешественник.

5

Корабль — архитектурный термин, означающий здесь внутреннее помещение церкви

6

Королевская дорога (исп.).

7

Испанский народный танец (исп. fandango). С конца XVIII в. приобрел популярность среди знати.

8

Молитва по четкам с размышлением о пятнадцати важнейших событиях земной жизни Иисуса Христа и Девы Марии

9

Окарина (ит. ocarina) — свистковая флейта

10

Иисус Землетрясений (исп.)

11

Дурман; инициации юношей сопровождались питьем приготовленного из него галлюциногенного напитка .

12

Вара — мера длины; чилийская вара — 836 миллиметров.

13

Соответственно левый борт и правый борт (мор.)

14

Снотворный препарат, содержащий алкоголь и опий .

15

Темпеста (tempesta) — буря, пурга, ураган (иcп.)

16

Море и гора (каталан.) — вид каталонских национальных блюд, в которых мясо сочетается с рыбой, креветками или моллюсками .

17

Фехтовальный термин, в переводе в французского означающий «К бою!»

18

Шпага держится так, что большой палец находится на внутренней стороне рукоятки, остальные пальцы поддерживают рукоять и управляют ею; рука имеет только три положения: ногти кверху, ногти вниз, ногти вбок

19

Фехтовальный термин, контратака с переводом оружия в другое положение

20

Сардана — каталонский народный танец, похожий на хоровод, который водят примерно двадцать — тридцать человек. Своего рода ритуальное действо, подтверждающее принадлежность участников к каталонскому сообществу. Этот обычай сохранился до настоящего времени

21

По преданию, когда французской королеве Марии Антуанетте сказали, что у бедных нет хлеба, она спросила: «Почему тогда они не едят пирожных?»

22

Карточная игра, вариант известной в России игры в «двадцать одно»

23

Порода французских лошадей-тяжеловозов

24

Национальное каталонское блюдо из мяса

25

Каталонский национальный десерт, разновидность суфле

26

Испанская серебряная монета .

27

Судейский, а также полицейский чин .

28

Туго накрахмаленная грудь мужской верхней сорочки (фр. plastron)

29

Золотая монета

30

Горе сердца (лат.) — возглас католического священника во время мессы

Content

Исабель Альенде
Зорро. Рождение легенды

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Краткий эпилог и окончание истории

Примечания