Наталья Андреева

Соло для пистолета с оркестром

Книга от начала и до конца

лишь вымысел автора,

любые совпадения имен

и событий случайны.

ИЗ-ЗА ТАКТА

Фильм был типично американский: довольно-таки примитивный сюжет, леденцовая карамелька, но завернутая в яркий фантик непрерывного действия. Вроде и смотреть нечего, а уж если начнешь, то невозможно оторваться. Картинки сменяют одна другую, как цветные стеклышки в калейдоскопе, что-то без конца взрывается, мчится, несется, горит, кто-то без конца выясняет отношения. Леденец со вкусом обсасывается со всех сторон…

Она же любила русские фильмы, снятые лет двадцать назад, созерцательные, с хорошей актерской игрой, без отвлекающих внимание спецэффектов. Но такие фильмы были хороши долгими зимними вечерами, когда в комнате мягкие сумерки, в руке бокал красного вина, а в камине пылает огонь… Просыпаться же лучше всего вместе с героями сериала. Увидеть их в положенное время на экране и невольно подумать: «Ну вот, все свои дома. Жизнь продолжается».

Она встала в обычное время, с единственной мыслью тут же включить телевизор и понять, что жизнь продолжается. Оставшись в одиночестве, необходимо за что-нибудь зацепиться. Хотя бы за сериал. Муж умер год назад, а на экране все те же герои, что и до его смерти. Он умер, а они живы. Она тоже жива. Суррогат семьи. Все свои дома. А что делать? Но спросонья она нажала не на ту кнопку и попала на другую программу. Увидела, как два друга выясняют отношения в далекой Америке. И что-то мелькнуло в ее сознании, странное ощущение встречи со старыми знакомыми. Одного звали Майкл, а другого Питер.

Майкл не был ни смуглым брюнетом, ни ярким блондином. Среднестатистический парень со среднестатистическим цветом волос. Они с Питером когда-то сидели за одной партой. Там, в Америке, у них другие школы, и никаких парт, разумеется, нет. Но в маленьком русском городке, где оба родились, в те времена во всех классах старой двухэтажной школы стояли именно парты. Она знала об этом от Питера. Тот любил рассказывать о своем детстве: о том, как они с Майклом мазали воском школьную доску, чтобы по ней не чертил мел, как принесли в класс белую крысу и напугали химичку, как сорвали урок истории, развернув все парты сиденьями к доске…

А Питера она знала хорошо, потому что Питер был ее мужем. Как странно это звучит: мой муж Питер. Конечно, он не был Питером. Петя Шумов, русский парень с голубыми глазами и носом уточкой, настырный и любивший риск. Это он с детства придумывал то, что потом выполнял Майкл. И про крысу придумал он. И шутку с партами. И потом… Он не боялся брать кредиты под шальные проценты и искренне верил в то, что через пару лет будет работать только на себя. Он пропадал ночами на работе, улаживая дела, ел наспех, не чувствуя вкуса пищи, носился по банкам и поставщикам, в налоговую инспекцию и на склады, и в этой бешеной гонке создавал свою империю. Государство имени Петра Петровича Шумова. Концерн Питера Шона.

Нет, это невозможно! Она сидела на краешке дивана с пультом в руках и тупо смотрела на экран. Вся ее жизнь уложилась в двухчасовой художественный фильм. Потому что она тоже была в нем одним из главных действующих лиц. Кстати, очень похожа. Актриса, которая играет жену Питера, весьма недурна. Конечно, ее называют не Юлией. Джулия, как же еще! Красивая Джулия Шон прикрывает тыл Питера, готовя ему завтраки в огромной американской кухне. Ах, если бы они знали, как надоедает переезжать с квартиры на квартиру, таща за собой все эти сковородки, тарелки, чашки, кастрюли, чтобы в крохотной кухоньке под утро запахло едой! И не было у нее никогда электромясорубки и тостера. И такой электрической кофеварки, как у Джулии Шон, не было тоже. Юлия Шумова возила с собой по частным квартирам походный набор из четырех глубоких тарелок, четырех мелких, двух кастрюль, одной сковородки и целлофанового пакета с вилками, ложками и парой затупленных ножей. Ибо вечно занятому мужу некогда было их точить.

Жену Майкла она знала плохо. Их пытались сделать подругами, но не сложилось. Оба пытались. И Майкл, и Питер. Почему? Ведь у Майкла была красивая жена. Может, поэтому ревность к ней оказалась сильнее интуитивной веры в ее доброту и сердечность. Красивая шатенка на экране казалась именно такой. Как же ее звали? Да так и звали: Лиза. В Америке тоже есть Лизы, или Лисы? Но почему ее сделали такой милой и несчастной? Неужели она так страдала из-за всей этой истории с Майклом? Женщина с тонкими, правильными чертами лица, всегда улыбающаяся, без всяких претензий и обид. Да, именно так. Очень точно поймали образ. И про любовь между ней и Майклом. Они так любили друг друга! Святая правда!

Она всегда немножко завидовала этой любви. И радовалась, когда муж втянул Майкла в свои дела и тот, как и Петр; то есть Питер, стал ночами пропадать на работе. Пусть у Лизы тоже не будет мужа! Что ж, ведь у нее есть прелестная дочка. В отличие от Джулии, которая так одинока. Боже, как же все это было давно! Они с Питером ни в чем не виноваты. И она не знала, честное слово, что ее муж обещал Майклу деньги на собственный дом и должность второго лица в фирме, которую оба создавали. Только сейчас начала понимать, что действительно некрасиво получилось. А тогда казалось, что Майкл во всем виноват сам. Он вел себя с Питером как старый друг, а вокруг уже были новые люди. Люди со стороны. И они не понимали, когда генерального директора панибратски хлопали по плечу и говорили: «Здорово, Петька!»

Как попросить человека, с которым сидел за одной партой, чтобы он соблюдал субординацию? Чтобы ждал в приемной разрешения войти в кабинет, представлялся секретарше, по какому вопросу звонит, и не навязывался в гости, когда там сидят нужные люди? Она никогда не думала, что Майкл обижается. Кто ему мешал сделать карьеру? Ах да, обещанные должности в руководстве фирмы разобрали близкие родственники! Но надо же кормить такую большую семью! И неужели надо ссориться с Петиным дядей, или, чего хуже, с его отцом? Почему же после сорока минут просмотра фильма кажется, что Майкла жестоко обманули? Выкинули на улицу, оставив без обещанного жилья, зарплаты, должности. Выкинули вместе с женой и маленьким ребенком. Она же потом присылала девочке подарок на Новый год. Она, то есть Джулия Шон. Там были конфеты и маленькая игрушка. Да, вот и эпизод с подарком. Только мама не дала девочке подарок, выкинула конфеты в мусорное ведро, а у самих на рождественском столе даже бутылки шампанского нет. И никакой индейки, как у Питера и Джулии. Должно быть, на самом деле не в Америке, а в России они ели картошку с капустой и соленые огурцы. Кстати, а что это за дом? Похоже на деревню. Но это ведь Америка. Маленькая американская ферма.

Но на самом деле была деревня. Питер, то есть Петя, как-то обмолвился, что Майклу отрезало кисть руки во время работы с электропилой. В фильме показали другой аппарат. Она даже затруднилась бы сказать, что это такое. Но эпизод с отрезанной рукой был узнаваем. У Майкла руки электронщика с длинными, тонкими пальцами, не приспособленные к тяжелому деревенскому труду. Она прекрасно помнила его замечательные руки. Майкл стал инвалидом из-за этого аппарата, а вовсе не из-за Питера, который уволил его с работы и не заплатил за последний месяц. Кто заставлял ехать в эту деревню? Работы, что ли, не было в Москве? Ах да, кажется, был кризис! А разве у них в Америке бывают кризисы? Это здесь проклятое девятнадцатое августа заставило забыть обо всех друзьях. Честное слово, оказалось не до друзей. Ну как это объяснить? Огромные суммы невозможно было вытащить из банка, которые в том августе лопались словно мыльные пузыри. Питер спасал дело. Все очень просто. Ему было не до Майкла.

Но почему же так хочется плакать? Ей жалко теперь эту Лизу. Маленький ребенок на руках, муж-инвалид, денег нет, старый дом разваливается. Она тоже плачет, бедная Лиза. И пишет какое-то письмо. Нет, не Питеру. У кого она просит? Справедливости у Бога? Защиты у президента? Нет, Питер умер не поэтому. Автомобильная катастрофа, так бывает. Но кто этот человек, который копается в машине? И что он делает с тормозами? Сливает тормозную жидкость? Убийца! Уголовное дело даже не возбудили: неисправные тормоза и скользкая дорога. Несчастный случай. Кому нужны проблемы? Муж умер год назад.

Да, он сел в свою машину и поехал на дачу к жене. В фильме, конечно, это не дача, а загородный особняк. Огромная вилла с парком и бассейном. Был бы у нее этот бассейн! А почему же дорога была скользкой, не зима ведь, май месяц! Просто дождь прошел. Обычный дождь. Весенний. И пахло прибитой им пылью, и омытой зеленью пахло. Острый, возбуждающий запах. Она такая сочная и душистая в мае, зелень, а тут еще этот дождь!

Весна… Она невольно застонала. Распустившиеся почки вербы похожи на маленьких желтых цыплят, рассевшихся на насесте упругих веток. Но цыплят уже не было. Верба отцвела. Были желтые одуванчики и майская гроза. Да, муж очень любил классическую музыку. Он наверняка поставил кассету. Она не уверена только, что именно эту. Фрэнсис Гойя, «Заливные луга». Петя ехал и слушал музыку. Он всегда так делал. Кто-то об этом знал. Но почему «Заливные луга»?

Сначала слышно только флейту. Тоненький голосок. Словно ручеек. Она готовит к чему-то необычному, несколько минут томительного ожидания, и вдруг шум оркестра, который обрушивается на заливные луга, словно обильный ливень. Но именно в этот момент машина начинает скользить на дороге, а тормоза не работают, и она вращается, вращается, а потом летит с обрыва. Высоко. Машина несколько раз переворачивается, уже на земле, потом все происходит в замедленном повторе. Голова Питера в крови, в глазу и из щеки торчат осколки стекла, и пауза в музыке. Конечно, краткая пауза, потому что он умер на месте. А потом снова солирует одна только флейта. И камера отходит все дальше, дальше, и уже внимание не на машину и не на людей, которые бегут по шоссе. Зеленые луга, серебристая рябь речки, неспешно несущей свои воды вдаль, к лесу. А потом поля, поля, поля… Бесконечные поля. С высоты птичьего полета. И последний звук флейты тает в глубине синего неба. Все. Торжество жизни. Которая продолжается. Потому что речка несет свои воды, а трава тянется к небу.

Слезы по лицу. Давно она так не плакала. Что подумали люди, которые увидели ее? Увидели холодную, бессердечную женщину, жену бизнесмена? Озабоченную только своей прической, маникюром и походами по магазинам? Неужели со стороны это так выглядит?

Она так плакала, что не смогла прочитать титры, которые пошли сразу же на фоне синего неба. Машинально стала искать на диване программу. Что за фильм? Кем снят? Кто посмел? Она никогда никому не рассказывала… Ах да! Самое главное, что мужа убили. Не было несчастного случая. Женщина на минуту перестала рыдать.

Потом подвинула к себе телефон и набрала ноль и двойку. Пальцы слегка дрожали. Когда ответил дежурный, сказала сдавленно, сквозь слезы:

— Моего мужа убили.

— Успокойтесь, пожалуйста. Адрес назовите. Откуда вы звоните? Когда убили?

— Год назад. Его убили год назад…

АДАЖИО (Медленно)

Уже с неделю Дмитрий Глазов приходил домой в половине восьмого. Делал вид, что активно ищет работу, ездит на собеседования, обивает пороги. Ведь дома его встречал вопросительный взгляд жены: ну и как? Этого взгляда он боялся больше, чем ругани и упреков. Не оправдал ожидания. А не надо ждать, тогда и оправдываться не придется! Отношения в семье становились все напряженнее. Нерв его кратких диалогов с женой все натягивался и грозил со звоном лопнуть. От этого ожидания уши словно заложены ватой. Чтобы не оглушило.

История его была вполне обычной. Еще три недели назад Дмитрий работал в одном из РУВД города Москвы, оперуполномоченным, и ожидал присвоения очередного звания, повышения по службе и перевода в Главное управление, на Петровку. Чтобы заняться наконец серьезной работой, а всю мелочевку оставить в прошлой жизни. Втайне он считал себя человеком талантливым, не сказать чтобы гениальным, но работу свою он любил, среди коллег выделялся смекалкой, трудолюбием, и вообще: кого продвигать, как не его? Молод, умен, честолюбив. Месяц назад на его участке случилось убийство, и, сотрудничая с коллегами из МУРа, Дмитрий сумел проявить себя. Ему обещали устроить перевод, и он знал, что заявка уже пришла.

Но у Глазова был один существенный недостаток: он не умел, а главное не хотел прогибаться перед начальством. Вел себя слишком уж независимо да еще посмеивался над коллегами по работе. Я, мол, Д'Артаньян, а вы так, погулять вышли. Работал Глазов хорошо, нераскрытых дел у него было меньше, чем у других, и его терпели. Но нагружали сверх меры. А он тянул свой воз. Потому и не отпустили: некем заменить. Приятель вовремя подсуетился, кого надо подмазал, где положено проставился, и должность с повышением досталась ему, хотя в последнем громком деле он практически не участвовал. Для Дмитрия это было ударом. Как так? В горячке бухнул на стол рапорт об увольнении из органов и сказал многое из того, чего говорить не следовало бы. А полковник в такой же горячке и обиде взял да и подмахнул рапорт. Теперь обе стороны об этом жалели, но Глазов уже встал в позу и делал вид, что ищет другую работу.

На самом деле он находился в глубокой депрессии. Дмитрию Глазову было двадцать восемь лет, но полученный им удар был настолько серьезным, что он ощущал, как земля уходит из-под ног. По наивности и молодости лет он все еще ждал, что позовут обратно. Позвонят, приедут, поклонятся в ножки, принесут извинения. Ведь он незаменимый, один такой на свете, и вообще…

Не позвонили. Как так? Мир устроен несправедливо? Земля вращается вовсе не вокруг Дмитрия Глазова? Открытие не из приятных! И он откровенно затосковал.

В этот день Глазов вошел в свою квартиру в половине восьмого. И сразу почувствовал: сегодня непременно лопнет. Будет разговор, и серьезный. Самое странное, что до этого жена постоянно жаловалась на маленькую зарплату Дмитрия и убеждала его, чтобы работу в милиции бросил. Но потом выяснилось, что он не должен был так уходить, в никуда. Сначала надо подготовить почву, найти другую работу, а уходя с прежней, дверью не хлопать и ни в коем случае не плевать в колодец. Даже если вода в нем все равно смердит.

Всю дорогу домой Дмитрий готовил патетический монолог в собственное оправдание. Он такой хороший, замечательный, ни в чем не виноватый. А они гады, сволочи. Жена выслушает и поймет. А потом простит. И они вместе будут есть котлеты из картонной коробки, отмеченные маленьким содержанием холестерина, и жареную картошку, а потом лягут в постель и займутся любовью. Словом, закрепят перемирие, и все будет хорошо.

Он вошел в комнату, где сидела жена. На диване перед телевизором. Телевизор был включен, шел популярный сериал. На столике стояли тарелки. Жена машинально что-то жевала, не отрывая взгляда от экрана.

— Послушай, Светлана, — со вздохом сказал он. — У меня такое ощущение, что в квартире вместе с нами живет чужая семья. — Глазов внимательно посмотрел на экран: — Отец и трое взрослых детей. Я прихожу и вижу их. Я ем, они тоже что-то жуют. Я говорю, а они говорят громче. И, между прочим, их ты слушаешь, а меня нет.

— Я не виновата, что ты приходишь домой в одно и то же время. На, выключи, — Света протянула ему пульт.

— Ну нет! Тогда у тебя будет такой вид, будто заболели близкие родственники! Сколько еще осталось?

— В восемь часов закончится, — Светлана машинально пододвинула ему тарелку с котлетами и слипшейся горкой макарон. — Ешь.

Аппетита у него не было. Покосившись на макароны, Дмитрий сказал:

— Пойду чаю попью. После восьми поговорим?

— Запросто! Там все равно ничего интересного больше нет.

Глазов на всякий случай взял программу. Для себя он нашел в ней много интересного именно после восьми часов вечера. Похоже, они со Светланой живут в разных мирах. Пока не было материальных проблем, эти миры еще соприкасались, теперь между ними легла пропасть. Светлана на пароходе, который уверенно плывет по реке под названием Жизнь, а он барахтается за бортом.

Он решил не обострять отношения и ушел на кухню. Пить чай и ждать. Он знал, что если начнет смотреть какой-нибудь фильм, то с женой поговорить не удастся. Любое дело Дмитрий доводил до конца. Даже если фильм был бредовым, Глазов терпеливо дожидался, пока он закончится, чтобы потом возмутиться, раскритиковать содержание и переключиться на другой канал. На кухне он вскипятил чайник, и, помешивая сахар в стакане, взял со стола книгу и стал разглядывать обложку.

«Так, так, так… Еще один посторонний человек в моей квартире. Очень знакомое имя: Аким Шевалье. Ну и псевдонимы выбирают себе некоторые писатели! Все люди как люди, а этот — Шевалье! Аристократ из переулка имени Первого Мая! Сколько же в доме этих Акимов?»

Глазов прикинул. Еще один Шевалье лежал в совмещенном санузле, на стиральной машине. Другой валялся в комнате на диване. Черный глянцевый переплет с бордовыми потеками, якобы крови. Жена любила мистическую фантастику и охотно читала про кровавых вампиров, ведьм, колдунов и чудовищ. Раньше Глазов просто не обращал на это внимание, теперь, когда у него появилось свободное время, задумался. Что-то же она находит в этих книгах? Может, он чего-то пропустил в том мире, который выбрала для себя жена? Вдруг этот мир интересен?

Дмитрий Глазов повертел в руках книгу, потом глянул на обложку с обратной стороны. И прочитал, что автор нескольких бестселлеров Аким Шевалье трагически погиб в автокатастрофе. И было это давно. Судьба писателя взволновала Глазова гораздо меньше, чем собственная. Ну умер, ну Шевалье.

Открыл книгу и стал читать. Аким Шевалье приятно его удивил. Конечно, то, что он писал, смахивало на бредятину. Галлюцинации человека, обкурившегося травки. Разумеется, лошади не летают, рыбы не говорят, трава зеленого цвета, потому что хлорофилл, а ночью на кладбище тихо. Измерение, в котором существовал писатель, напоминало картины Сальвадора Дали. Только знаменитый художник пририсовывал Джоконде усы, а лошадям паучьи ноги. Аким Шевалье подобных уродов оживлял и описывал. Монстры, которые у него при этом получались, впечатляли. Если человек талантлив, то неважно, о чем он пишет. Все равно дочитаешь до конца. Чтобы потом плеваться и говорить, что это полный бред. Глазову совершенно не нравилось то, о чем писал Аким Шевалье. Ему нравилось, как он писал. Дмитрий не мог не признать, что в творчестве писателя что-то было. Дрожь пробирала. Значит, цель, которую преследовал Шевалье, достигнута. Это ли не талант?

И Глазов увлекся, просидев с книгой несколько часов. Светлана заходила на кухню три раза, гремела чайником, так громко несла в раковину тарелки, что одна разбилась, а сметая в совок осколки, демонстративно махнула мужу веником по ногам. Но веника он не почувствовал. Зачитался.

Потом она принесла Акима Шевалье из санузла и демонстративно уселась с книгой напротив. Кажется, они нашли общий язык. Появилась тема для долгой доверительной беседы: обсуждение творчества Шевалье. Но предшествовало этому глубокое молчание: оба читали. Когда Светлана около полуночи ушла спать, Глазов все еще читал, и, как ни странно, ему становилось легче.

На следующее утро он проснулся позже, чем обычно. Машинально включил телевизор и уставился на экран. Всю ночь Дмитрию снились странные сны. Начитавшись на ночь мистики, Глазов галлюцинировал. Всю ночь за ним скакал носорог на паучьих ногах. То, что это именно носорог, Глазов понял по носу-рогу. Что же касается ног… Машинально он смахнул с лица несуществующую паутину.

Фильм, который шел по телевизору, словно бы являлся продолжением сна. Глазов даже зажмурился и замотал головой. В книге, которую он вчера читал, одним из действующих лиц была музыка. Она органично вплеталась в действие. Маньяк-вампир до вкушения первой крови был дирижером. Он обедал с женщиной под звуки «Аргентинского танго». А за ужином, который приходился на полночь, аппетиту способствовал вальс. Шевалье удачно это описывал. Без сомнения, он чувствовал музыку и понимал. На каждый такт умел положить действие.

Сейчас Глазов смотрел, как под звуки флейты переворачивается большая черная машина, и чувствовал то же, что и вчера, когда читал книгу Акима Шевалье. Если бы его спросили, в чем конкретно заключается сходство, он не смог бы этого логично объяснить. Просто и фильм, и книга вызывали в душе одно и то же чувство: красивая музыка не позволяла воспринимать смерть как нечто конечное. Аким Шевалье воспевал торжество жизни, описывая оргии кровавого вампира. Маньяк не убивал хороших людей, он расправлялся с плохими. Глава концерна умирал, а флейта пела о торжестве справедливости. Те, кому надо, будут жить! Возмездие! Режиссер смаковал подробности в замедленных повторах. Еще раз, и еще… Глазов вздрогнул и схватил программу.

Фильм был снят в этом году, совсем свеженький. Режиссер Андре Никольски. Не на слуху. И фильм малобюджетный. Премий не получал, успеха в прокате не имел, потому и очутился так быстро на кабельном канале в далекой России. Да еще в утренней программе. Или повтор? Пусть будет Андре Никольски. На всякий случай Глазов взял вчерашнюю книгу и посмотрел дату смерти писателя. Аким Шевалье трагически погиб аж целых семь лет назад! Никакого отношения к фильму он не имеет. И жанры разные. Шевалье писал мистику, Андре Никольски показывает реальность. Даже не детектив. Проступок и возмездие. А музыка — что музыка? Начитался, вот и привиделось.

Стряхнув с себя оцепенение, он отправился на кухню. Жена уже ушла на работу, Дмитрий пил кофе в одиночестве. Потом пошел искать работу.

На улице он принялся разглядывать людей. Все куда-то спешили, бежали, и никто не замечал Дмитрия Глазова. Всем на него было наплевать. Ему плохо? Сейчас всем плохо. Каждый сам за себя, и все друг против друга. Ему еще никогда не приходилось искать работу, оказалось — это унизительно. Вот если бы он не попал на прежнюю должность по распределению, а побегал бы по объявлениям, то не поступил бы так опрометчиво.

Дмитрий наметил для себя посещение нескольких учреждений, но так и не зашел ни в одно. Вместо этого он уселся на лавочке в сквере и стал смотреть на весну. Это было гораздо приятнее, чем поиски работы. Глазов смотрел на весну и думал: близится миллениум! Близится конец света! Когда он наступит, известно, а как? Неизвестно. Может, и не стоит искать работу? Раз конец света.

Он ел дешевое мороженое и смотрел на играющих детей. У самого Дмитрия Глазова детей не было. Жене Светлане недавно исполнилось двадцать четыре года, она и слышать не хотела о ребенке, потому что делала карьеру. Светлана ни разу не задумалась над тем, что если сделает карьеру, то не родит вообще.

А на детей смотреть было приятно. Кудрявая девочка с синим бантом в волосах подошла и протянула Глазову игрушечный совочек со словами:

— На. Слепи мне куличик.

Девочка предложила то, что надо: работу. Потому что интуитивно все поняла. И почему из детей вырастают жестокие начальники, которые ничего не хотят понимать? Куда все уходит? Дмитрий послушно залез в песочницу и стал лепить куличик. Наконец-то ему было хорошо.

Он завершил этот день, побродив по окрестностям. В семь часов побрел домой, вспомнив, что с женой вчера так и не поговорил.

И вечером он не сумел этого сделать — помешал звонок в дверь. Глазов спрятался в комнате, а Светлана побежала открывать. Потом она радостно крикнула:

— Дима, к тебе пришли! — И ушла на кухню ставить чайник.

Этого человека Глазов хотел сейчас видеть меньше всего на свете. Потому что он предатель. Аркадия Мельникова взяли на ту должность, на которую претендовал Дмитрий. Именно этот человек был ему раньше симпатичнее, чем остальные коллеги. Очень общительный, обаятельный парень, который любил говорить людям приятные вещи. Мельников помнил все дни рождения и юбилеи, он первым поздравлял начальство и ставил ему в заслугу собственные раскрытые дела. Причем Глазов никогда це заподозрил в, интонациях Аркашиного голоса ни малейшей фальши. Только искренняя доброжелательность и неизменная щедрость, с которой Аркадий делал подарки. У Мельникова всегда было ровное и прекрасное настроение. Он не умел брюзжать и никогда не жаловался на жизнь. Мельников туго соображал, но всегда умел сделать так, чтобы за него охотно соображали другие. Даже сейчас Дмитрий не мог заставить себя разозлиться на Аркадия как следует. Тем более что тот вручил ему огромный торт, бутылку водки и сказал виновато:

— Димка, ну честное слово, я здесь ни при чем! Это начальство так решило. Я отказывался, говорил, что повышение заслужил ты. И зачем ты заявление на стол бухнул? Хочешь, я сам с Гринько поговорю? Найдем мы тебе работу!

Глазов знал, что Аркаша врет. И суетился, и проставлялся. И к полковнику неоднократно ходил. Послать бы его сейчас, но… Светлана тут же высунулась из кухни:

— Глазов, хватит дуться. Ты свинья. Тебе человек помощь предлагает, а ты его дальше прихожей не пускаешь. Аркадий, проходи в комнату, я сейчас на стол соберу.

— Я помогу, — Мельников тут же исчез на кухне.

Дмитрий не мог понять, как это у некоторых людей так гладко все получается. Со Светкой Мельников виделся всего пару раз, но они уже на «ты», и теперь слышно, как жена громко смеется в ответ на шутки гостя. Глазов откровенным букой не был, он просто всегда тонко чувствовал дистанцию между собой и другими людьми и то территориальное пространство малознакомого человека, в которое опасно было вторгаться. Мельникова на близкое расстояние допускали без опаски, и он хозяйничал на чужой территории так же активно, как и на своей собственной. Вот и теперь он принес в комнату рюмки, чашки, тарелку с печеньем и сахарницу. На столе красовался принесенный им огромный торт.

Светлана расселась в кресле, и Дмитрий заметил, что жена тайком подкрасила губы.

— Ну, как там, на новой работе? — вяло спросил он.

— Знаешь, старик, а я тебе завидую, — Аркадий поддел на ложечку клубничное варенье и отправил его в рот со словами: — Чудное вареньице! Просто обалденное! Хозяйка, наверное, готовила? А, Светочка?

Жена зарумянилась и хихикнула:

— Вот слышишь, Глазов! Человек и то заметил, какая я замечательная хозяйка, а ты глотаешь все, как удав, не жуя! Как будто это моя обязанность — варенье на зиму запасать, когда я и так работаю целыми днями!

— Как же так? — посочувствовал Аркадий. — Женщин, старик, беречь надо. Особенно таких, как твоя жена. Красавица, умница, да еще и готовит замечательно!

Глазов почувствовал, что его затошнило. Ну горазд врать! Светлана красавицей не была: маленькая, очень уж худая шатенка с претензиями на оригинальность, и только. Одевается ярко, это верно. Но лицо обычное, фигурка так себе. Не модель. И готовила она скверно, особенно первое. Всегда торопилась, хотела поскорее отделаться и никогда не доваривала ни мясо, ни овощи. Все полусырое.

В варенье тоже не было ничего особенного: жидкий сироп, в котором клубничина гонялась за клубничиной. Но на самом деле лесть — твердая валюта. Чего только нельзя на нее купить! Дмитрий хотел было одернуть Аркадия, но вспомнил, что не так давно с удовольствием слушал из уст приятеля дифирамбы в свой адрес. Глазов глотнул раскаленного чаю и, обжегшись, почувствовал, как раздражение сменила боль. Ему должно быть приятно, что Мельников говорит жене комплименты. Но отчего-то было неприятно. Глазов боялся доискиваться причины, хотя ответ напрашивался сам собой: Светлана ему безразлична, раз он видит ее недостатки, раз комплименты в ее адрес раздражают и воспринимаются как откровенная ложь. А Мельников уже открывал бутылку водки:

— Давайте выпьем по маленькой. За красивых женщин.

— Не хочу, — буркнул Дмитрий.

— Старик, ты не прав. Ну за хозяйку дома просто грех не выпить!

Светлана посмотрела на мужа со злостью. Дмитрий не выдержал и подставил рюмку.

— Почему ты не женился? — спросил он.

— Да вот, не встретил такую, — Мельников все подмигивал Свете. — На самом деле, старик, кто я по сравнению тобой? Ни жены у меня, ни свободы. Работаю как каторжный, чтобы закрепиться на новом месте. Ну, выпьем!

Глазов, подчинясь давлению, с отвращением выпил рюмку водки. А Мельников так же жизнерадостно продолжил:

— Думаешь, я удовольствие от своей работы получаю? Это ты у нас энтузиаст. Сыщиком родиться надо.

Глазов даже поперхнулся:

— Зачем же ты опером стал?

— Карьера, старик, карьера. Сегодня на Петровке, в шестерках, а там, глядишь, дорасту до кого-нибудь. Начальником буду! Во! — Аркаша поднял вверх указательный палец. Мне, мол, туда, наверх! Кто бы сомневался!

— Вот видишь, Дима, как рассуждают умные люди! — тут же влезла Светлана. — Я тоже упираюсь день и ночь. Ни выходных, ни проходных. Даже ребенка не завожу, пока не будет уверенности в завтрашнем дне.

— Не завожу… Что это тебе, собачка? — обиделся Глазов.

— Жена твоя правильно рассуждает, — тут же заступился Аркадий. — А перед тобой, Дима, сейчас такие возможности! У тебя же высшее юридическое образование! Подсуетись, найди себе не пыльную работенку, греби денежки да спи спокойно по ночам. Мне сегодня в первый рабочий день в новой должности пришлось нахлебаться! Прислали какую-то психопатку. Муж у нее разбился год назад на крутой тачке. Гнал, небось, как ненормальный. Все они, крутые, так. Дорога скользкая, дождь прошел. Когда скорость под двести километров, машина уже неуправляема. А там обрыв не маленький, знак «неровная дорога», да еще дождь прошел. Дело тогда же и закрыли, год назад. А теперь эта дамочка насмотрелась американских боевиков и позвонила в милицию. Мол, в Америке сняли про нее фильм, и оказывается, что мужа убил какой-то маньяк, испортив тормоза в его машине. Сначала она пришла в районное отделение, а потом и на Петровку заявилась. Ну просто мегера!

— А что за фильм? — машинально спросил Глазов.

— Сегодня утром показывали по кабельному. Дамочка требовала найти этого американского режиссера. Андре Никольски, что ли.

Глазов сразу же вспомнил. И фильм, и другую историю трехлетней давности, которая произошла с ним самим. Дмитрий тогда был еще совсем зеленым, не обтерся как следует, людей слушал внимательно и верил всем. Отказы писать не умел, хотя коллеги ему советовали. Пришла к нему одна женщина. Плакала долго, и Дмитрий очень ее жалел. Женщина была чем-то похожа на его мать. Дмитрий представил, как она бредет с тяжелыми сумками, несет с рынка продукты. С теми же сумками едет в метро и высматривает свободное место. Потом быстро подхватывает вещи, опускается на сиденье, и в ее взгляде короткое женское счастье: села. Глазов никогда не дожидался этого взгляда и уступал место женщинам сразу. Это могла быть его мать. И его мать тоже могла долго и нудно рассказывать о своем замечательном сыне: каким он был маленьким, как ел манную кашку, ходил в детский садик и приносил двойки из школы. Поэтому Глазов терпел, хотя, по логике вещей, от посетительницы надо было избавляться. Говорила она полную чушь.

У этой женщины убили единственного сына около года назад. Застрелили где-то в подмосковном лесу, когда он с друзьями поехал на дачу к знакомой девушке. Убийцу так и не нашли, и женщина долго пеняла на это Глазову, а тому было ужасно стыдно. Он дело поднял и вспомнил, что за десять месяцев до своей смерти парень изнасиловал свою же одноклассницу. Пришел к ней домой пьяным, родители были на даче. Когда они на следующий день приехали домой, то обнаружили свою дочь с синяками по всему телу и в состоянии шока. Дочку тут же отвели в милицию, написали заявление об изнасиловании, а парень стал утверждать, что это она его соблазнила. И женщина, которая теперь пришла к Глазову с жалобой, была лицом весьма влиятельным в той сфере, где работала. И по инстанциям она ходила вовсе не с жалобой, а с конвертами, полными денег. И добилась того, что сыну дали срок небольшой, да и то условно. Семнадцатилетней девушке пришлось родить, потому что аборт врачи ей делать запретили под угрозой того, что она вообще потом не сможет иметь детей. А парень ходил гоголем и балдел от собственной безнаказанности. Именно поэтому его убийцу искали без особого энтузиазма, а потом и вовсе закрыли дело. У всех членов семейства изнасилованной девушки было железное алиби: денег им на жизнь хватало с трудом, не то что на киллера.

Симпатии к несчастной матери у Глазова поубавилось, тем более что он услышал от нее совершенно невероятную историю. После долгих и нудных жалоб женщина попросила Дмитрия найти и привлечь к ответственности американского режиссера! Якобы накануне посмотрела она фильм, в сюжете которого узнала историю своего сына и несчастной девушки. Даже имена были похожи, и артисты похожи, и все так трогательно, что хотелось плакать. А главное, в фильме была та самая правда, за сокрытие которой было заплачено столько денег. У потерпевшей стороны таких денег не было, и мать девушки стала искать справедливости не у закона, а в другом месте, написав какое-то письмо и опустив его в почтовый ящик. Теперь женщина просила, чтобы Глазов нашел того человека, которому было адресовано письмо. Якобы он и есть убийца ее сына, а режиссер — сообщник и клеветник. Дмитрий нашел фильм и честно его просмотрел. Главная неувязка оказалась в том, что фильм был американский. Убитого парня звали Иваном, там был Ив. Ну и что? Глазов подумал то же, что и все: на почве нервного расстройства у женщины разыгралось воображение.

У Дмитрия было тогда смутное ощущение, что он что-то пропустил. Что-то очень важное. Но на ощущениях дело не построишь. Разумеется, на ее заявление он написал отказ. Женщину поместили в психиатрическую больницу, лечиться от маниакального бреда. Глазов отправился ловить реального преступника, а не маньяка, существование которого надо было еще доказать.

Теперь он вспомнил то, что тогда так взволновало. Тогда и сегодня поутру. И Мельников оказался кстати с похожим рассказом, и фильм, который Дмитрий сегодня смотрел. Конечно, это была музыка. Френк Дюваль, «Слезы». Слезы эти еще тогда запали Глазову в душу. Через весь фильм проходила тема чьей-то глубокой тоски. И так органично вплеталась в действие. Так же и в книге, прочитанной накануне Глазовым, была разложена по нотам чья-то смерть, а сегодня утром черная машина летела в кювет под нежные звуки флейты. Вещь невероятная, но, похоже, маньяк существовал на самом деле! Как он попал на экран, зачем? Кто его придумал? Глазов словно оцепенел. Из этого состояния его вывел Аркадий:

— Эй, старик! Ты чего? Он спросил у жены:

— Слушай, Светик, а тот писатель действительно умер?

— Какой писатель? — не поняла та. — При чем здесь писатель?

— Ну тот, со странным псевдонимом. Аким Шевалье.

— Между прочим, это не псевдоним. Все думают, что псевдоним, только он на самом деле был Аким Шевалье. Настоящий. Я даже видела, как его хоронили. Мы с подружками учились на первом курсе, и все стены в общежитии исписали его цитатами. Он был очень популярен. Просто очень! А сейчас классик. Книги его переиздаются. Раньше были в мягком переплете, а теперь я купила в твердом. Мне очень нравится! А когда он разбился на машине, его хоронила вся Москва. Гроб несли прямо по цветам. Только он обгорел сильно, и гроб не открывали.

— А может, потому и не открывали, что никакого писателя там не было? — спросил Дмитрий.

— Его жена опознала, умник! — разозлилась Светлана. — И свидетели были, что он в машину садился. И как сама машина горела, видели несколько человек. А в ней был именно писатель. Кто ж еще? Ох и плакала я тогда! Мы с подружками читали Шевалье запоем. У него удивительный талант. Хотя в его творчестве много сюрреализма, — добавила она гордо.

— Ты еще и литературой увлекаешься? — тут же влез Аркадий. — Какая умница, а, Дима? А я вот, признаться, кроме «Трех мушкетеров» ничего не читал. И что ты, Димка, вдруг про этого писателя заговорил? Я тебе про свою работу, а ты каких-то покойников вспоминаешь. Тебе неинтересно?

— И как зовут ту женщину, что к тебе приходила?

— Психопатку? Юлия Шумова. Была такая фирма, «ППШ», которая за год развалилась.

— Чего-чего? Как называлась? — Глазов подумал, что ослышался.

— «ППШ». Петр Петрович Шумов. Ха-ха! А ты-то что подумал? Да, Шумов своих конкурентов расстреливал, как пистолет-пулемет! В упор. Родственнички-то полагали, что протянут без Шумова, а их те же конкуренты мигом скрутили в бараний рог. Все было завязано на этом Петре Петровиче. Это был танк, а не мужик, пер так, что деревья под ним трещали.

— И что ты решил с его женой?

— Отправил воздухом подышать. Хотя бабенка денежная, и на лицо приятная. Не такая, конечно, как твоя красавица-жена, да и годочков ей хорошо за тридцать, — и Мельников снова подмигнул Светлане. — Но знаешь, Дима, работа есть работа. Вот ты мне что скажешь? Где копать? Она же баба настырная. До большого начальства дойдет. Она уже сколько кордонов миновала! А прорвалась! Разумеется, ее «на новенького» спихнули. То есть на меня. В психушку ее упрятать? А?

Дмитрий понял все. Мельников спланировал свою жизнь четко: он начальник, у которого должна быть рабочая лошадь. Аркаше надо выслужиться, потом перетащить к себе Глазова, как талантливое приложение к собственной пробиваемости. Но сначала надо выслужиться. Мельников так и будет крутиться рядом, стараясь стать другом семьи. Он начнет с комплиментов жене, потом, скорее всего, предложит денег в долг, потом поможет с работой. И никуда ты не денешься от его заботы. Он, Дмитрий Глазов, нужен Мельникову.

И в глубине души, под толстым слоем обиды и раздражения, осело: а почему бы и нет? Мельников пробивной, а он, Глазов, смекалистый. Неплохой тандем.

— Дай мне ее адрес и телефон. Я с ней поговорю, — сказал он.

— Нет, серьезно? Убедишь ее заявление забрать? Слушай, я тебе буду страшно признателен, старик. Ну просто жутко признателен. Гринько я сам позвоню. Записывай.

Дмитрий черкнул у себя в блокноте адрес Юлии Шумовой. Он должен был поговорить с ней. Если у женщины есть деньги, то почему бы не взяться за ее дело? Все равно с Петровки ее погонят. А она, похоже, справедливости жаждет. Открывать свою частную сыскную контору — вещь хлопотная. Налогами задавят, бумаги всякие заставят писать. И надо иметь порядочный стартовый капитал. Возни много. Зачем все это, если можно просто предложить свои услуги и попросить скромное вознаграждение? Месяца два можно перекантоваться.

Что касается порядочности… Глазов же не виноват, что Аркадий Мельников не читает книг и не любит психологические триллеры. Хорошо, когда к делу прилагаются факты, а не ощущения. Флейту на суде можно предъявить, а то, что на ней исполняется, вряд ли.

И были еще смутные мысли насчет таинственного убийцы. В душе Глазов ему даже завидовал. Этакий граф Монте-Кристо в современном варианте. Только граф за себя мстил, а этот за человечество. Обиженные к нему взывают, и он несется на помощь. А потом снимает об этом фильм. Не бескорыстно, значит. Неплохо с этого имеет. Было очевидно, что убийца живет за границей, что он богатый и пользуется известностью в определенных кругах. Это были деньги. Работа не хуже любой другой. Глазов решил поэксплуатировать себя самостоятельно, а не отдаваться так сразу Мельникову. На ошибках учатся. Хватит ходить в коротких штанишках.

Мельников ушел в двенадцатом часу. Дмитрий добросовестно помыл посуду, поскольку жене завтра на работу, а ему нет. Пока он это делал, Светлана смывала косметику и накручивала волосы на бигуди. Потом она исчезла в комнате, и Глазов прокрался туда же спустя полчаса, полагая, что жена уже спит. Обычно тем оно все и заканчивалось. Но сегодня Света не спала, а была взволнована и побрызгала свои бигуди дорогой туалетной водой.

— Не спишь? — на всякий случай спросил Дмитрий.

— Слушай, Дима, я очень красивая?

Он отвел глаза от смешных рожков у нее на голове и буркнул:

— Разве любят за это? Спи.

— Ну почему ты такой зануда? И как это у тебя могут быть такие хорошие друзья, как Аркадий?

— Рядом с хорошим человеком и сволочь кажется порядочной, — не выдержал Глазов.

— Ты завидуешь. Он все делает правильно, а ты нет. Извини, Глазов, но ты — зануда.

— Согласен. Теперь я могу спать?

— У меня что-то сон пропал, — Светлана потянулась к Глазову губами, и он почувствовал запах крема.

— Пить надо меньше, — буркнул Глазов и вытер рот. — Водку зачем с Аркашкой пила? А теперь лезешь.

— Я чуть-чуть. Расслабиться. С ним поболтать приятно. Странно, что он еще не женат.

— Разборчивый слишком.

— Это хорошо, — она зевнула. Потом сказала: — Ну?

— Что ну?

— Любовь у нас будет? Я жду!

— Мажешься на ночь всякой дрянью, а потом любви хочешь, — разозлился он.

— Ну, знаешь! — не выдержала Светлана. — В конце концов, я тебя кормлю!

— Нет, это уже полное свинство! Как будто ты не видишь, что я и так мучаюсь! Вместо того, чтобы пожалеть, ты еще добиваешь! С Мельниковым целуйся!

Глазов взял подушку и ушел в кухню, на раскладушку. Ссора с женой укрепила его в принятом решении: достать большие деньги и швырнуть ей в лицо. «И с чего это ее так развезло?» — подумал Дмитрий, засыпая.

Прежде чем идти к Шумовой, Дмитрий решил убедиться в правильности своих ощущений, хотя ощущения — вещь нематериальная. На следующий день он проснулся с мыслью о том, что теперь у него есть дело. Работа и душевная тоска — вещи несовместные. Глазову надо было срочно достать те два фильма, снятые Андре Никольски, с которыми он уже сталкивался, и попытаться найти еще хоть один неизвестный ему фильм. Пока Глазов видел их только два. Но, судя по сюжету и времени показа, это были фильмы малобюджетные и не кассовые. Так называемое кино не для всех. Душевные терзания, психологические изыскания, долгие нравоучительные рассуждения о том, что хорошо, а что плохо… Словом, тоска.

Что тут поделаешь? Писатель Аким Шевалье был гораздо талантливее и удачливее, чем режиссер Андре Никольски. Пятьдесят процентов кинематографа держится на сюжете о Золушке, остальные пятьдесят составляет история графа Монте-Кристо. Все свое творчество Андре Никольски посвятил второму. Он честно выжимал из последних пятидесяти процентов все возможное. Создал образ героя-мстителя, человека бескорыстного и провозгласившего себя Судьей и Вершителем Судеб. В последнем Глазов убедился, найдя еще два фильма американского режиссера. Похоже, это было все, что снял Никольски.

Первым делом Глазов все их просмотрел, убив на это целый день. Историю друга-предателя и повесть о несовершеннолетней девушке, родившей ребенка, он уже видел раньше. Третий фильм Глазову не понравился совершенно. Это была история врача-убийцы. Семья эмигрантов, состоящая из отца, его двадцатипятилетней дочери и ее маленького ребенка, едва сводит концы с концами. И вдруг у единственного кормильца семьи случается приступ аппендицита. В больницу его кладут, но врач ждет денег за операцию и оттягивает ее, как только может. Но денег дочь найти не в состоянии. Медицина в Америке дорогая, а бедным эмигрантам лучше вообще не болеть, поскольку страховки у них нет и средств на лечение тоже. Кончается тем, что отец умирает, а женщина с маленьким ребенком оказывается на улице. И она вынуждена себя продавать, чтобы заработать хоть какие-то деньги. И то же письмо, адресованное неизвестному мстителю. Врача в итоге находят мертвым в собственном гараже, где он задохнулся от выхлопных газов.

Дмитрий сразу не мог понять, чем ему этот фильм неприятен. Он просто не получился, и все. Музыка, использованная в картине, была Глазову незнакома. Пожалуй, чересчур слащавая для такого злого сюжета. Солирует флейта, но порою ее заглушает оркестр. Глазов уже понял, что флейта — любимый музыкальный инструмент Андре Никольски. Но… Здесь надо было негодовать, а режиссер умилялся. Он с такой слащавостью снимал бедную маленькую девочку, несчастного ребенка, которого мать выставляла на улицу, чтобы принять очередного клиента, что Глазову стало противно. То, что происходило в больницах России, на самом деле было гораздо хуже. Дмитрий сам недавно столкнулся с бесплатной медициной, когда жена удаляла пресловутый аппендицит. В больнице, по месту прописки, запросили столько, что они предпочли платную клинику. Глазов так и не понял, зачем его жене выдали страховой полис, а когда возмутился, ему вежливо объяснили, почему надо за операцию заплатить. Хотите нормального отношения — платите деньги, не хотите платить, значит, вам плевать на свое здоровье. Слава богу, что Светлана недотянула до того момента, когда дело могло закончиться печально. Правда, долго потом возмущалась, что уплыли сбережения, отложенные на летний отдых. Нет, фильм Дмитрию не понравился. Какое, к черту, торжество жизни, когда медицина убивает? А как же клятва Гиппократа?

Он расслабился только на четвертом фильме. Типичная история альфонса, который эксплуатирует богатую дамочку, делясь деньгами с молодой любовницей. И музыкальная тема хороша: «Танцор за деньги», поет великая Тина Тернер. Мужчина, конечно, ни с кем не танцует, занимается бизнесом, пытаясь за счет своей пассии сделать карьеру. И сволочью его назвать трудно, пока он не заставляет свою богачку сделать аборт, наврав с три короба о своей неизлечимой наследственной болезни. Богачка в итоге разоряется, и происходит душераздирающая сцена ее объяснения с молодым карьеристом. Пожалуй, самое удачное из всего, что снял этот Никольски. Есть надрыв, особенно там, где голос певицы внезапно хрипит и обрывается, не выдержав напряжения и высоких нот. И сама героиня фильма уже ни во что не верит. Над ней смеется молодая, смазливая любовница предприимчивого красавца, и хочется непременно убить их обоих. Таинственный мститель убивает только мужчину. Он — человек гуманный. Не воюет с женщинами, любит детей. Глазов заинтересовался им еще больше. Откуда он взялся?

В целом же фильмы показались Дмитрию средненькими. Ни плохие, ни хорошие. До вершин кинематографа им мешала дотянуть слишком уж явная простота. Белое в них было белым, а черное черным. И что называть типично американским хеппи-эндом? Порок наказан, добродетель торжествует? Ценой чего? Другой жизни? Сомнительно. Нет, он не стал поклонником Андре Никольски. В отличие от писателя Акима Шевалье.

Единственное, в чем режиссер был на высоте, так это в работе с музыкальным оформлением. Он чувствовал музыку, как другие чувствуют боль, порою достигая в кульминации наивысшего наслаждения. Именно на этом чутье и поймал его Глазов. Никольски не только понимал музыку, но и умел это донести до зрителя, ни капли не расплескав. Если уж он использовал в работе чью-то музыку, то выжимал из нее все, что возможно.

Сделав пометки в своем блокноте, Глазов решил, что пора нанести визит Юлии Шумовой. Звонил он ей долго, и уже отчаялся дозвониться, когда трубку наконец сняли.

— Вас слушают, — вяло сказала женщина.

— Здравствуйте. С Юлией Шумовой я могу поговорить?

— Слушаю.

Женщина оказалась необщительной. Чувствовалось, что она напряжена и поскорее хочет отделаться от собеседника.

— Вы недавно обращались в милицию с заявлением.

— Да, — сразу насторожилась она.

— Я знаю, в чем его суть. Знаю также, что вам не поверили.

— Послушайте, что вам надо? У меня просто был нервный срыв, депрессия. Это бывает. Сейчас я спокойна. Сама понимаю, что сделала глупость. Я от каждого шороха вздрагиваю, а тут посмотреть с утра историю, похожую на… — Она судорожно всхлипнула.

— Я могу доказать, что это ваша история. Вернее, точно доказать не могу ничего, но человек, который убил вашего мужа, существует.

— Но за что? За что убил?

— Это долго объяснять. Я к вам приду и расскажу.

— Нет, не надо. Я заберу заявление.

— Да вы что, за смерть мужа не хотите отомстить?! — деньги уплывали из рук, ему пришлось атаковать.

— Не хочу. Уже прошло. Не знаю, что это было. Но мне уже легче. Послушайте, у вас есть эта кассета?

— Да, есть. Пауза, вздох.

— Я не выхожу из дому. Это болезнь, я знаю. Людей боюсь. Открытого пространства боюсь. Принесите мне кассету. Не трудно?

— Принесу, — пообещал Глазов.

— Тогда я вас жду.

Шумова подробно объяснила, как найти ее загородный дом, и повесила трубку. Глазов вздохнул. С дамочкой получился прокол. Какая-то вялая дамочка, без энтузиазма. А Мельников ее еще ведьмой назвал, и психопаткой. Вчера, значит, психопатка, а сегодня ей на все наплевать. Странно. Но если она могла за ночь переменить решение, это значит, что, проснувшись завтра утром, она запросто может склониться и в другую сторону. И Глазов решил поехать к Юлии Шумовой завтра, а сегодня еще раз посмотреть некоторые моменты фильмов, снятых Андре Никольски.

АНДАНТЕ (Не торопясь, спокойно)

На всякий случай Дмитрий взял с собой все кассеты. Он был молод, он был тщеславен. Ах, меня уволили с работы! А я посмотрите что могу! Взгляните, что знаю! Ему не терпелось поделиться с кем-то своим открытием. Он знал теперь факты, которые для многих газетчиков стали бы сенсацией. Глазов понял это, почитав во время завтрака разделы светской хроники. Светлана любила покупать яркие журналы с цветными фотографиями знаменитостей, и растрепанная пачка подобных изданий всегда валялась в кухне на табуретке. Раньше Глазов внимания на нее не обращал, но теперь некоторые заметки просмотрел внимательно.

Пару раз он даже усмехнулся. Вот глупые журналисты, раскапывают какую-то ерунду: у кого каких размеров в доме ванна, кто пьет томатный сок, а кто по утрам водку, кто спит один, а кто с плюшевым медвежонком. А здесь криминальная история! Несколько трупов! Откуда такие сюжеты у режиссера, который живет и творит в Америке? Кто их ему поставляет? Между прочим, как обратил вчера внимание Глазов, Андре Никольски во всех случаях выступал и как режиссер, и как сценарист. Не означает ли это его тождество с писателем, который и в живых-то давно не числится? А ведь Аким Шевалье классик. Жена недавно сказала.

Глазов находился в состоянии лихорадочного возбуждения, когда отыскал наконец загородный дом Юлии Шумовой. Машины у него не было, пришлось добираться тремя видами транспорта. Но ему было не привыкать. Вдова жила за городом, километрах в пятидесяти от столицы по южному направлению. Сначала Глазов подумал, что у нее здесь дача, но, присмотревшись, понял, что Шумова живет в поселке и зимой. Возле добротного кирпичного строения дрова были сложены аккуратной поленницей, все вокруг носило следы ежедневного, неспешного труда. На балкончике пристроилась зеленая тарелка: спутниковая антенна.

Сама хозяйка, услышав, как стучат в калитку, появилась на крыльце, одетая в старые тренировочные штаны с вытянутыми коленками и вязаную кофту. Глазов поначалу принял ее за старуху. Она с опаской щурилась на солнечный свет, все время морщилась, отчего лоб ее напоминал гармошку. Глазов подумал, что Аркадий ошибся. Хорошо за тридцать? Да ей все пятьдесят! На лицо приятная? Да по сравнению с ней Светка действительно красавица!

— Здравствуйте! — крикнул Глазов через забор. Потому что на участке раздавался заливистый лай.

— Альфа, на место! Фу!

Конечно, одной, без охраны здесь было нельзя. Немецкая овчарка бегала по двору, беснуясь от запаха незнакомца. Шумова взяла ее одной рукой за ошейник, оттащила от калитки.

— Проходите. Не бойтесь, собака старая. Она не кусается.

Глазов с опаской нырнул в калитку и поспешно пробежал в дом. Он с детства не любил собак, а если уж честно, то просто их боялся. В детстве его напугала огромная овчарка, и несколько лет он заикался. Его дразнили, он кидался в драку. Словом все это было отвратительно. И овчарка тоже. Отвратительна!

На веранде он подождал хозяйку. Овчарка до веранды не допускалась, осталась внизу, примолкла, приглядываясь к гостю. «Да невкусный я! Ядовитый!» — хотелось сказать ему. Вместо этого Глазов сделал вид, что никакой овчарки не существует. Сел в плетеное кресло и прикрыл глаза. «А за городом сейчас хорошо…» Был теплый весенний день. Сидеть в доме в такую погоду Глазову не хотелось. Шумовой, видимо, тоже, потому что они остались на веранде. Женщина опустилась в плетеное кресло напротив. Дмитрий открыл глаза и присмотрелся к ней внимательнее.

Нет, она не старуха. Да, она старше его. Настолько, что Дмитрий даже не стал это высчитывать. Больше, чем на пять, а дальше какая разница? Дальше между мужчиной и женщиной уже целая эпоха: они в юности танцевали на дискотеках под разную музыку, по-разному и в разной одежде, читали разные книги, ведь мода меняется так быстро! У него сердце сладко замирает при звуках группы «Модерн токинг», под которую крутил первую школьную любовь, а у нее от чего? Какие-нибудь «Арабески», воспринимаемые им как старье? Эпоха древностей — вот что такое ее юность. У нее другие представления обо всем. Следовательно, к этой женщине только почтение. Да и к женщине ли? Есть хорошее слово: клиентка.

Но тайком он на клиентку посматривал. В женщине чувствовалась порода. Люди, жившие когда-то в роскоши, навечно пропитываются золотой пылью. Ничто не может убить воспоминания, даже нищета. Юлия Шумова красавицей не была, и одета была безобразно, но Глазов смотрел в ее глаза с непонятной тоской. Она ездила на «Мерседесах» и наверняка побывала везде. В местах, о которых он может только грезить. Она была женой очень богатого человека. Приемы, банкеты, номера дорогих отелей… На этих плечах лежал роскошный мех, на тонких длинных пальцах и в маленьких ушах сверкали бриллианты…

А глаза у нее необычные. Очень уж светлые, серые, почти жемчужные, при темных волосах и угольно-черных ресницах. Добавить в них яркости и капельку синевы, и Юлия была бы очень интересной женщиной. А так выглядела блеклой. Глазов попытался представить ее при полном макияже и… не смог. Они были затянуты серой дымкой, ее глаза. Туманом, за которым он не смог ничего угадать.

«И все-таки, сколько же ей лет? А спросить, обидится?»

— Я звонил вам… — со вздохом сказал он и тут же себя одернул. «Звучит как начало любовного романа. Что у нас может быть общего? Ничего! И уж конечно, никакого романа!»

Юлия Шумова словно прочитала его мысли и усмехнулась. Все-таки эти зрелые женщины очень опасны. Ты еще только подумал, а она уже все знает! И продолжение зависит только от нее, по праву первого хода.

— Извините, — сказала хозяйка. — Я стала немного странной с тех пор, как живу одна.

— Вы что-то говорили про боязнь людей… — он почувствовал, что заикается. Фразы получались деревянные. Из-за собаки? Из-за собаки!

— Вы привезли кассету? — спросила она.

— Как мне вас называть? — решился, наконец, Глазов. — Юлией или по отчеству?

— Хотите знать, сколько мне лет? Тридцать пять, так что решайте сами.

«А выглядит старше…» — машинально отметил он и сказал:

— Тогда по отчеству. Мне двадцать восемь.

И тут случилось неожиданное. Она вдруг закрыла лицо ладонями и заплакала устало, раскачиваясь из стороны в сторону:

— Старуха, совсем старуха… Жизнь кончена, потому что страшно…

Глазов растерялся. Что делать? Бежать за водой? И почему она ревет? Потому что ему двадцать восемь, а ей тридцать пять?

— Ну не надо так расстраиваться, — виновато сказал он. — И вовсе это не много. Тридцать пять. Нашли из-за чего плакать!

И тут же понял, что сказал глупость. Это из-за собаки. Определенно. Собаки его пугают.

— Боже мой… — всхлипнула Юлия. — Если бы все это вдруг кончилось… Страшно…

— Кого вы боитесь?

— Людей. Я же сказала, что боюсь людей.

— Вас кто-то обидел?

— Давайте кассету, — Юлия вдруг перестала плакать и стала вытирать лицо.

— Послушайте, я помочь вам хочу. Конечно, мужа вашего не вернешь… — Это прозвучало еще глупее. В таких случаях было два варианта: говорить банальные слова сочувствия или молчать. И Глазов замолчал. Они сидели на террасе безмолвно, и Дмитрий искал повод, чтобы уйти.

— Чаю хотите? — спросила она.

— Зачем вам этот фильм? — поинтересовался Дмитрий вместо ответа на вопрос.

— Я хочу убедиться, что ошиблась. Что у меня просто-напросто нервное расстройство.

— На самом деле это вполне может быть правдой. Если бы вы посмотрели другие фильмы, то увидели бы в них сходство. В образе героя-мстителя.

— Какого героя?

— Человека, которого я хочу найти. Он совершил по крайней мере четыре убийства. Во имя справедливости, конечно.

— Но ведь он прав.

— Как это?

— Так вы хотите чаю?

— А, давайте!

Вскоре она накрыла на стол. Они сидели на веранде, пили чай, разговор стал неспешным, плавным. Юлия Шумова разговорилась. И даже разоткровенничалась:

— …Петя был жестоким человеком. Знаете, бывает и такой вид жестокости: от чрезмерной занятости. Это когда кто-то перекладывает свои человеческие обязанности на других. Мол, я для вас деньги зарабатываю, а вы уж как-нибудь сами. Любите за меня, жалейте за меня, извиняйтесь за меня. А мне некогда. Ведь это так просто! Не хочешь быть внимательным к человеку, с которым живешь, можно сказать, что заработался и забыл поздравить с днем рождения, не встретить в аэропорту или просто не улыбнуться, придя с работы: «Здравствуй». Что касается фильма… Петя никогда никого не увольнял. За него это делали другие люди. Которых он для этого нанимал. А заступиться, если уволили не того… Извини, друг, я просто забыл. Или сделал вид, что забыл. Очень удобно, кстати. И про Мишу он вроде бы забыл. И был наказан.

— Значит, во имя справедливости можно убивать?

— Да что вы про это знаете? Я сама сейчас в таком состоянии… От самоубийства меня спасает только желание пережить своих врагов. И я готова сократить этот срок. Уничтожив врагов.

— Я тоже, — неожиданно для себя сказал Глазов. — То есть не уничтожить. Увидеть, как им будет плохо. Только я себе дело нашел, и вы найдите. Посмотрите эти кассеты. Мне надо с кем-то поговорить. Может, я и не прав. А варенье у вас вкусное.

Вот тут он не лукавил. Это варенье было гораздо вкуснее, чем то, что находилось в банках, заполнивших его кладовку. Должно быть, у Юлии просто было больше времени, чем у его жены. И вдруг он с тоской подумал: «Тридцать пять… Но это же так много!» Почему он это подумал? Определенно из-за собаки.

— Еще положить? — спросила Юлия.

— Нет, я пойду. Спасибо за чай. Позвоните мне, когда все посмотрите.

— Хорошо. Давайте номер телефона.

Она записала номер, взяла у Дмитрия кассеты. Потом, провожая его, спросила наконец:

— А как вас все-таки зовут? Стыдно сказать, но спросить я забыла. Два часа просидели на веранде, а я к вам никак не обращалась.

Он улыбнулся. Боится людей, а целых два часа просидела на веранде с незнакомым человеком, даже имени его не спросив!

— Дмитрий. Дмитрий Глазов.

— Митя? Вы мальчик еще. Я вас так и буду звать: Митей.

Глазов, конечно, так не считал. Что он мальчик. Какой же он мальчик? Детина ого-го! Роста, конечно, невысокого, но зато плечищи! А ручищи? Мальчик! Тоже мне! Мамаша нашлась! И Митей никто его раньше не называл. А ведь и правда, родился-то он в деревне, и Юлия словно почувствовала в нем эту сельскую основательность. Митя? Может быть.

Он с опаской подождал, пока Юлия подержит за ошейник свою зверюгу. Альфа рыкнула на Глазова и на всякий случай его запомнила. Как человека, который может прийти еще неоднократно. Он это почувствовал.

Дмитрий ожидал, что Шумова позвонит ему на следующий же день. Ну сколько нужно времени, чтобы просмотреть четыре кассеты? Тем более что делать женщине нечего, ни мужа, ни детей, следовательно, заботы только о себе и об этой отвратительной собаке. Хочешь — копайся в клумбах или газоны подстригай, не хочешь — не копайся, не подстригай, слова никто не скажет. Но прошла неделя, а она не звонила.

Все это время Глазов запоем читал Акима Шевалье. Несмотря на это, со Светланой они поругались окончательно. Так же, как и во взглядах на жизнь, разошлись и во мнениях относительно творчества Шевалье. Глазов понял, что это приговор. Их браку. Она даже готовить перестала, явно намекая на то, что пока муж не найдет работу, еды не получит. Глазов питался бутербродами, пил кефир, и, когда не лень, жарил себе картошку, которой осталось от зимних запасов еще полмешка. Он даже радовался: наконец-то похудею! Лет до двадцати пяти у него была идеальная фигура: широкие плечи, узкие бедра и накачанный пресс. В юности он хорошо играл в футбол, по утрам делал гимнастику и баловался гантельками. А года три назад от чрезмерной занятости дело это забросил, и вот вам, пожалуйста! На талии, словно спасательный жилет, нарос жирок, мышцы на руках одрябли. Раз появилось свободное время, надо найти гантели. Почему-то следующей мыслью после гантелей была мысль о Юлии Шумовой. Или предыдущей? Нет уж, лучше думать об Акиме Шевалье!

Глазов долго думал, с чего начать. Он должен узнать об этом писателе все. Где родился, в какой семье, на ком был женат, есть ли дети. И как получилось, что его хоронили в закрытом гробу? Обгорел? Тело по частям собирали? Не исключено, что никакого Шевалье в том гробу не было, он сейчас живехонький, лежит на пляже где-нибудь на Гавайях, пьет коктейль и смотрит на залив.

А может, Аким Шевалье и в самом деле уже семь лет как в могиле? В конце концов Глазов составил для себя план действий. Через неделю он решил, что если Юлия не позвонит, то возьмет денег в долг и начнет действовать один. Без всякой помощи и советов. А материал потом продаст. Газетчикам или издательству, которое подкинет кому-нибудь интереснейший материал, и выйдет бестселлер. Ведь и в самом деле: презанимательный сюжетец! И деньги свои он вернет, да еще и в прибыли останется.

Но она все-таки позвонила. Дмитрий почувствовал перемену и в ее голосе, и в настроении. Теперь он разговаривал с женщиной, обладающей сильным характером, интеллектом, а главное, средствами. Умеющей принимать решение.

— Митя? Приезжайте ко мне сегодня. Я верну кассеты и попрошу вас об одной услуге. Договорились?

— Еду, — коротко сказал Глазов. И тут же вспомнил об овчарке. Интересно, сколько лет живут собаки? И не пора ли Альфе умереть от старости?

…Собака его мнения не разделяла. Увидев Глазова, он рыкнула и принюхалась. Но отчаянно лаять и бросаться на него не стала. Глазов понял, что собака собирается жить долго, исправно охранять хозяйку, и друзьями они не станут никогда. В лучшем случае будут друг друга терпеть. Юлия провела Глазова уже не на террасу, а в комнату. Ее обстановка ничем не отличалась от обычной городской квартиры: дорогая импортная мебель, пушистые ковры, видеодвойка «Sony», на стенах картины. Глазов сразу подумал: мазня, но мнения вслух высказывать не стал.

Здесь было дорого, но печально. Сама хозяйка выглядела сегодня совсем иначе. Юлия привела себя в порядок, уложила волосы, подкрасилась, переоделась в джинсы и красивый дымчатый свитер. Глазов с удовольствием отметил, что у нее хорошая фигура. Грудь в наличии, талия достаточно тонкая, бедра достаточно широкие. Свою жену Светлану Глазов всегда считал слишком уж тощей. Зато она своей худобой чрезмерно гордилась. И Юлию назвала бы жирной.

Дмитрий смотрел на хозяйку и понимал: это приговор. Их со Светкой недолгому браку.

— Есть хотите? — спросила его Юлия.

— Очень.

Минут через десять хозяйка пригласила его на кухню. Глазов ел суп и думал: к черту диету! А ведь есть еще и цыпленок! Даже собака не казалась ему теперь такой противной.

— Вас что, жена не кормит? — спросила Юлия, наблюдая, с каким отменным аппетитом он ест.

— Нет. То есть да. Не кормит.

— А есть она у вас?

Он с хрустом разгрыз куриную кость и кивнул: да, есть. Обручального кольца он не носил.

— Ну и зубы у вас! — не удержалась Юлия. — Должно быть, ни одной пломбы?

— Я вообще-то деревенский. У нас вода в колодце ключевая. Говорят, там кальция много. Накипь в чайнике появляется моментально, — охотно пояснил Глазов.

— А в Москву какими судьбами? Землю пахать неохота? Да? Кстати, кем вы работаете? В милиции? Или частным сыском занимаетесь?

Глазов почувствовал в ее голосе иронию и слегка надулся.

— Я еще недостаточно наелся, чтобы рассказать свою биографию. Кстати, зачем вам столько еды? Собаке, что ли?

— Собака ест специальный корм. А я… Я люблю готовить. Но не для кого. Обрадовалась, что кто-то приедет. Хорошо, что ты такой голодный. Не надо отчества, Митя. Ты ведь никак меня не называешь. И пора бы уже перейти на ты.

Она права.

— Так что ты решила? — вырвал из себя Глазов это «ты». С кровью, потому что сердце вдруг заныло. Дальше должно быть легче.

— Я решила… Зачем тебе нужен этот человек?

— Ну, во-первых, его еще найти надо. — Про деньги Глазову было стыдно говорить. В прошлый раз, со старухой, он мог бы признаться в своей меркантильности, но перед молодой и привлекательной женщиной готов был порисоваться. — Меня с работы уволили. Вернее, сам ушел. Хочу добыть интересный материал. Возможно, прославиться и доказать всем, что я не пустое место.

Она тонко усмехнулась: мальчик! И спросила:

— А где ты работал?

— В милиции. Опером, — неохотно признался он. Ведь вдова бизнесмена! Как она к этому отнесется? Шумова отнеслась спокойно.

— Вот как? Значит, ты можешь сделать так, чтобы его посадили? Связи-то остались? И в органы можно вернуться? Ведь так?

— Кого посадить? Он же в Америке теперь живет!

— Ну и что? Во всяком случае, все будут знать, что это он убил. И дело будет заведено на него. В конце концов, есть Интерпол.

— Кто это все? Кому надо знать, что он убил?

— Кому надо. Он сумасшедший?

— Есть немного. Нормальному человеку такое в голову не придет. Вернее, убить, конечно, всякий может, но чтобы фильмы про это снимать… Впрочем, все гении слегка с приветом.

— А он разве гений?

— Ну, талант. Этого не отнять. Читал всю неделю.

— Что читал? Разве он еще и пишет?

— Писал. Когда был русским. Но это придется еще доказать. А ты почему вдруг решила им заняться?

Юлия встала, подошла к книжной полке и вытащила из-за стоящих в ряд фолиантов пачку сигарет. И закурила с наслаждением. Глазову не нравились курящие женщины. Сам он курить так и не научился. Но Шумова держала сигарету весьма изящно, между двумя тонкими пальчиками, и вообще, у нее получалось красиво. Есть женщины, которым курение идет.

— От самой себя прячу, — сказала она, словно оправдываясь. — Знаю, что курящая женщина — это мерзко. Но нервы… Три дня назад убили знакомого моей хорошей подруги. — Без всякого перехода и с той же ровной интонацией. — Он опять был здесь. В России.

— Кто?

— Твой маньяк. Твой, потому что это ты его вычислил.

— С чего ты взяла, что был? — слегка растерялся Глазов.

— Тот фильм, про альфонса. Танцор за деньги. Я видела его в понедельник. Того красивого парня в фильме звали Жаном. А нашего просто Ванечкой. В школе я учила французский.

— Постой, этого не может быть! Он что, сначала снял фильм, а потом приехал и убил этого альфонса?

— Да.

— Нет, не может быть, — повторил Глазов. — Чепуха. Ты ошиблась.

— Нет, не ошиблась. Она мне все рассказала, моя подруга. О том, что написала письмо, увидев объявление в газете.

— Какое объявление?

— Этого я не знаю. Ты разве невнимательно смотрел? Там в каждом эпизоде с письмом фигурирует газета. Кто-то предлагает людям свою помощь.

— Тогда все элементарно просто. Мы сейчас едем к твоей подруге и добиваемся от нее адреса, по которому она отправила письмо. А лучше изымаем саму газету. С объявлением. И он наш!

— Не получится. Во-первых, никто не предаст человека, который помог, а во-вторых, моя подруга уехала к родственникам в Канаду, сегодня утром.

— Но в фильме она же разорилась?

— Вот поэтому и уехала. Дождалась, пока убьют ее бывшего любовника, и исчезла.

— А он что, действительно был такой сволочью, молодой красавчик Жан? И заставил ее аборт делать, подругу твою? Кстати, сколько ей лет?

— Мы ровесницы. В одном классе учились.

— Нет, это невозможно! Такое совпадение невозможно! Он должен избегать встречи заказчика одного убийства и родственников жертвы другого. Должен тщательно проверять все контакты, прежде чем решиться. Я уверен: ему приходят десятки писем! У нас в стране столько обиженных! Отбор проходят единицы. И вдруг такое совпадение?

— Думай что хочешь, только ты должен его найти. У тебя работы нет? Работай на меня. Я дам денег. Концерном, вернее, тем, что от него осталось, управляют родственники мужа, но мне положены проценты. У меня пакет акций. Я обеспеченная женщина.

Глазов растерялся. Он не ожидал такого поворота. Если бы не два случайных совпадения, он бы ни о чем не догадался, а тут еще появляется прототип героини третьего сюжета! Это слишком уж большая удача. Странная удача. Сюжет-то типичный! Имеется в виду история альфонса. И странное поведение Юлии Шумовой. То она в депрессии, то убийцу хочет найти. Впрочем, он это предполагал. А потому сказал:

— Ладно, я согласен.

Шумова ушла в соседнюю комнатку, через некоторое время вынесла оттуда несколько стодолларовых купюр.

— Вот. Твой аванс.

Доллары Глазов видел и раньше, но в руках жены. Ему платили в рублях. В его собственные руки зеленые купюры потом не переходили, исчезали в обменных пунктах, а потом в магазинах, по которым ходила Светлана. Она работала менеджером в сервисном центре по обслуживанию иномарок американского происхождения. Жена получала зарплату в валюте. И сама копила деньги на машину. Если бы не любовь к красивым тряпкам, давно бы на ней ездила. Но жена любила хорошо и дорого одеваться.

Дмитрий деньги взял. Вот Светка удивится! Как говорится, пора бы и честь знать. Но уходить ему не хотелось. «Может, попроситься сюда вместо овчарки? Я, по крайней мере, говорить умею. Но это единственное мое преимущество. А ей как раз оно-то и ни к чему. А вместе с собакой мы не уживемся», — грустно подумал Дмитрий и стал прощаться.

— Торопишься? У тебя дела? — невесело, в тон его мыслям, спросила Юлия. В ее взгляде мелькнуло что-то похожее на сожаление.

«Не может быть, — подумал он. — Не хочет, чтобы я уходил. Значит, поговорить с кем-то ей хочется. Но собака…»

Он вновь испугался, что начнет заикаться. И позорно сбежал. Юлия Шумова удерживать его не стала…

…Глазов ехал в автобусе и вспоминал историю своей женитьбы. Светлана была студенткой, а он только начинал работать в розыске. Молодой, самоуверенный болван. Показалось, что это любовь неземная, с первого взгляда, и он сразу же бухнул предложение почти незнакомой девушке, и все серьезные отношения с ней перенес на после свадьбы. Дальше поцелуев дело не зашло и, как потом выяснилось, зря. Она оказалась уже не девственницей.

Это было первое открытие. Не трагедия, ибо он сам был не девственником, но обида. Могла бы и сказать. С другой стороны, мог бы и спросить. Во-вторых, выяснилось, что у Дмитрия с женой совершенно разные интересы. И это не трагедия, потому что лучше всего уживаются в браке именно противоположности. Но это при условии, если каждая сторона ценит те качества в другой половине, которых не хватает ей самой, и стремится их перенять. Светлана же считала себя идеальной, а мужа недотепой. Ежедневно на него давила, пилила, переделывая под себя. Дмитрий, как джентльмен и настоящий мужчина, уступал. Жене не изменял, с друзьями по выходным не болтался, денег от получки не утаивал. Но все равно ничего не получалось.

«А хорошо, что у нас нет детей», — подумал он, выходя из автобуса. Это уже было предательство.

…Дома Светлана все так же смотрела телевизор. На столе стоял букет цветов.

— Откуда? — равнодушно спросил Дмитрий.

— Мужчина подарил.

— Хорошо, что не женщина. Я бы насторожился.

Ревности он не почувствовал, ибо рыльце и у самого было в пушку, а Светка, похоже, разозлилась. Он вытащил из кармана деньги и отдал жене три стодолларовые купюры со словами:

— Надеюсь, теперь меня будут хотя бы кормить.

— Глазов, откуда? — сразу встрепенулась она.

— Сколько раз просил не называть меня по фамилии?!

— Ладно, ладно, Димуля, прелесть моя… Жена защебетала, засуетилась. Полетела на кухню, достала из заначки марочное вино. Бутылка была початой, отчего Глазов заподозрил, что Светлана тайком от него прикладывается к спиртному. Ее поведение было ему противно. Воспитывает, значит. Муж принес деньги! Все как в лучших домах! Вот ведьма!

Но вино он пил, а потом предательски спал с ней, ибо был допущен к телу. Но сегодня ему хотелось женщину, и, в конце концов, он честно это заработал. Любовь получилась паршивая, то есть фальшивая. Глазов чувствовал, что Светка притворяется. Спрашивается, за каким чертом ей это нужно, изображать страсть?

Этих женщин невозможно понять. И думает при этом, что самая умная! Так кто кого обманул?

…На следующий день он вплотную занялся писателем Акимом Шевалье. Пришлось навести справки через Аркашу Мельникова. Узнав, что Шумова заявление заберет, тот охотно оказал услугу и попросил о встрече. Глазов понял: не случайно. Мельников просто так ничего не делает.

Первым делом Дмитрий выяснил, где сейчас находится мать Акима Шевалье и что стало с семьей писателя. Ведь он был женат, имел ребенка. Оказалось, что его единственная дочь живет с бабушкой в хорошей трехкомнатной квартире, купленной еще при жизни писателя. Ни Маргарита Эдуардовна, ни Зоечка Шевалье в деньгах не нуждались. Писателя охотно переиздавали, ибо он теперь считался классиком жанра. Да и на счету в банке после его смерти кое-что было. Кто бы сомневался! Глазов решил представиться корреспондентом. Авось повезет. Удостоверения у него теперь не было, да и не часто откровенничают с сотрудниками милиции, увы! Это он знал по горькому опыту.

Итак, «корреспондент» Дмитрий Глазов отправился на задание. Кроме мамы писателя и его тринадцатилетней дочери, в квартире находилась женщина средних лет, которая и открыла Глазову дверь. Он оценил ее как домработницу, или помощницу по хозяйству, как анонсируют нынче в. газетных объявлениях подобный род услуг. «Приглашаю помощницу по хозяйству…» Матери Акима Шевалье повезло. Ее домработница выглядела достойно.

Оглядевшись в прихожей, Дмитрий представился и сказал, по какому делу пришел. Мол, собирает материал для большой газетной статьи. О нем тут же доложили, и надменная пожилая дама в платье, похожем на халат, но со старинной брошью, украсившей ворот, выплыла из большой комнаты. Она улыбалась со всей сердечностью, но Глазов неожиданно почувствовал, что мерзнет.

На даме был сиреневый парик, а на ее носу красовалась огромная бородавка. Тронув ее указательным пальцем, дама сладко пропела:

— Ах, как я рада, уважаемый, что моего сына еще помнят! Я всегда говорила ему: Аким, ты должен писать. Работать целыми днями, непременно работать, и когда-нибудь тебя оценят по достоинству и поймут. Я хочу с вами проконсультироваться, уважаемый. Дело в том, — она таинственно понизила голос, — дело в том, что я пишу книгу о своем сыне. Уже несколько лет. Воспоминания. И мне просто необходима консультация специалиста, человека, так сказать, определенного уровня начитанности. Прошу вас в зал.

Говоря все это, Маргарита Эдуардовна энергично проталкивала Глазова по длинному коридору. На стенах он увидел какие-то странные рисунки. Вихри каракуль, в которых запутались несколько нот. Фейерверки черточек и точек, разноцветные потоки краски…

— Что это? — не удержался от вопроса Дмитрий.

— Акиша рисовал музыку. Его жена складывала эти рисунки на антресоли. Я их потом нашла и сохранила. Она была ужасна.

— Кто, антресоль?

— Моя невестка. Сюда, пожалуйста.

Глазов прошел в большую комнату. По правде говоря, он так и не понял, куда попал. В квартиру? Вряд ли! Этот дом был превращен в музей Акима Шевалье. На стенах — фотографии Акима Шевалье. На полках — книги Акима Шевалье. Все издания, и прижизненные, и посмертные. Вокруг — вещи, принадлежащие покойному Акиму Шевалье. Ковер, по которому он ходил, стол, за которым работал.

— А его отец? — спросил Глазов, с осторожностью присаживаясь на краешек дивана. Не дай бог чего-нибудь задеть и разбить!

— О, его отец — потомок старинного рода, — дама опустилась в глубокое кресло. — Отсюда и наша необычная фамилия. Акишу долго уговаривали взять псевдоним. Предлагали на выбор несколько звучных имен и фамилий. Но мой сын был человеком чрезвычайно благородным. Чрезвычайно. Он настоял, и знаете…

Глазов смотрел на ее фиолетовый всклокоченный парик и почти не слышал размеренную, надменную речь. Колоритная дама! Только когда Маргарита Эдуардовна начала показывать семейные альбомы, очнулся. В прочитанных Глазовым книгах имелись фотографии писателя. Маленькие, тусклые, невзрачные. Теперь он предстал перед Дмитрием крупным планом и во весь рост. Довольно-таки приятный парень. Брюнет. А глаза светлые, на цветных фотографиях голубые. Правильное лицо. Дамочки, должно быть, это ценили.

— …а потом выяснилось, что у него связь с другой женщиной. Первая любовь, знаете ли. Выскочила замуж за военного и уехала куда-то в тайгу.

— У кого связь, простите?

— Ну вы же спросили про отца Акима. Так мы его потом не допустили к славе.

— К чему? — Глазов подумал, что ослышался.

— К славе, — гордо повторила Маргарита Эдуардовна. — Акиша же прославился. Когда я выгнала Федора, ему было только десять лет.

— За что выгнали?

— Я узнала, что у мужа есть вторая семья. С той первой любовью, которая сбежала.

— Где семья? В тайге?

— Нет, что вы! Кто сможет жить в тайге? Она, разумеется, вскоре бросила своего офицера и вернулась к родителям, в Москву. Только это не для газеты. В книге я, конечно, обо всем подробно написала.

— Это вы его так назвали: Аким? Она поджала губы:

— Это глупая семейная традиция. Почему-то все Шевалье были либо Федорами, либо Акимами.

— Вы тоже из дворян?

— Я? — Маргарита Эдуардовна сразу замялась и зарумянилась. — Видите ли… Почти… Но это к делу не относится.

Судя по именам, Глазов скорей подумал бы, что это она родилась в семье потомственных дворян, а не человек с неблагозвучным, по ее мнению, именем Федор. Похоже, что Федор Акимович Шевалье своего происхождения не афишировал, и его сын, Аким Федорович Шевалье, тоже. Зато мать старалась за обоих.

Меж тем Маргарита Эдуардовна уже говорила о книгах сына. Речь ее была гладкой, фразы умные, грамотно построенные. Но за ними — пустота. Главное, не было Акима Шевалье. Мать просто повторяла то, что говорили ей другие, и если бы Глазов пришел с другой целью, то не удержался бы и задал несколько конкретных вопросов по содержанию. Уверен: она бы не ответила или сморозила глупость. Ничего о музыке Дмитрий не услышал и спросил сам:

— Ваш сын учился играть на каком-нибудь музыкальном инструменте?

— Конечно! Акиша замечательно играл на флейте! Я отдала его в музыкальную школу, когда ему было шесть лет…

Дмитрий уже не слушал. Флейта. Этого довольно. В сущности, ему оставалось выяснить только, как погиб писатель, и про его жену. Где она сейчас? Главное он увидел в рисунках. «Как бы выпросить один? — мелькнула мысль. — Нет, не даст. Она прекрасно знает, сколько все это стоит. За копейку удавится».

— А его жена? — осторожно спросил он. — Ваша невестка. Вы сказали «была». Где она сейчас?

— Она умерла, — спокойно ответила Маргарита Эдуардовна.

— Как это умерла? Молодая женщина? Она что, болела?

— Ее Бог наказал. Возмездие, знаете ли. Причем заслуженное. Выскочила замуж сразу после смерти сына. Ужасная женщина! Получила кучу денег за его последнюю книгу. Якобы нашла ее в компьютере, этот, как его… — она наморщилась, — файл был уничтожен. Специалист повозился и… В общем, полностью восстановили. Как же! Поверю я ей! Она же тупица! Необразованная! Акиша наверняка отдал ей рукопись перед смертью, чтобы отвезла в издательство, а она ее зажала. Чтобы все досталось ей. Видите ли, ей не нравилось, что у Акиши был собственный счет в банке и что часть гонорара он отдавал мне. Какая же это была дрянь! И как мой сын ее только терпел!

— У нее что, был любовник?

— А за кого же она потом вышла замуж, простите? Конечно, был! Ему и достались все денежки. Аким выбросил эту рукопись. Уничтожил. Значит, он так хотел. И не надо было ее публиковать. Хотя, конечно, заплатили хорошо. Я не знаю сколько, но догадываюсь. — Она даже губами причмокнула от вожделения. Потом с торжеством продолжила: — Но они не воспользовалась этими деньгами! Его наследством! Не успели. То есть не в полной мере. Через полтора года после смерти Акима они с мужем ехали из казино, и их машину расстреляли бандиты. Оба погибли. Вот вам — возмездие!

Вот тут Глазов насторожился. Но Маргарита Эдуардовна о своей невестке больше говорить не хотела. Обмолвилась только, что новый муж, кроме всего прочего, был владельцем издательства, в котором публиковался сын, и сети книжных магазинов. В общем, буржуй и мафиози. Почему мафиози? Да потому что сидел! За растрату. При советской власти. И в друзьях у него были мафиози. Фамилию погибшего бизнесмена Маргарита Эдуардовна неохотно, но назвала. И тут же сделала вывод, что погиб тот в результате бандитской разборки, обычное дело. После этого Маргарита Эдуардовна всучила Глазову экземпляр своей рукописи:

— Почитайте, уважаемый, почитайте. Мы с вами делаем общее дело и должны друг другу помогать. Если у вас есть связи, вы могли бы предложить рукопись кому-нибудь из издателей. За хорошие деньги, разумеется. Я думаю, талант моего сына — это наследственное.

Но рисунок сына она Глазову, разумеется, не дала. Замялась, забормотала что-то о работах Акима, которые все должны храниться в одном месте. Но Дмитрий чувствовал, что дело тут в деньгах. Маргарита Эдуардовна ждала, что он предложит деньги. Глазов же мазню писателя покупать не собирался. Может быть, писал Аким Шевалье гениально, и на флейте тоже играл гениально, но рисовал отвратительно! Зато удалось выпросить его фотографию, причем хорошего качества. Якобы для статьи. Маргарита Эдуардовна не отказала, впрочем, оговорив для себя несколько экземпляров издания. Бесплатно, разумеется.

— А сколько лет ему было, когда он погиб? — спросил Глазов, разглядывая фотографию.

— Тридцать три. Возраст Христа.

— А выглядит моложе, — машинально заметил он. — А ваша внучка? Она где?

— Зайка сейчас в школе.

— Ах да!

Глазову не очень-то хотелось видеть Зайку Шевалье. Вдруг она окажется плохой девочкой? Детей знаменитых людей, если они не удались, надо прятать. Иначе — бездна разочарований. На прощание Глазов поинтересовался:

— А к вам никто не приходил через несколько лет после смерти сына? Ну, там, деньги не передавал? Или, может, были неожиданные посылки и переводы из-за границы?

— А почему вы спрашиваете? Вы что, нашли каких-то наших родственников? — жадно спросила мать писателя. — У мужа были родственники. Может, и за границей. Но нет. Вряд ли кто-нибудь о нас вспомнит.

— Значит, никого не было. Что ж… Я вам позвоню. Всего хорошего, Маргарита Эдуардовна.

— И вам, уважаемый. И… я жду!

Денег, понял он. Денег Маргарита Эдуардовна ждала всегда. Но каков Аким Шевалье! Неужели он не пытался увидеть родных, если остался жив? Мать и собственную дочь? Все остальное Глазов собирался узнать из рукописи, которую передала ему Маргарита Эдуардовна. Подробности биографии. Заметки матери о жизни знаменитого сына.

Вечером он долго читал рукопись, пытаясь не обращать внимания на стиль. Маргарита Эдуардовна словно стремилась доказать, что это от нее сын унаследовал литературные способности. Но — увы! Она ошибалась. Зато Глазов многое понял.

Он понял, что Аким Шевалье рос несчастным ребенком. Его не растили, а формировали. Хотелось ему этого или нет, но в процессе формирования участвовали одновременно флейта, уроки иностранного языка и секция фигурного катания. Ребенок был загружен настолько, что в душе его возник бурный протест. Он несколько раз сбегал из дома, хамил учителям и однажды выбросил на помойку новенькие коньки. Последний раз мальчик сбежал в возрасте тринадцати лет, вернулся на третьи сутки, когда его уже искали повсюду, а Маргарита Эдуардовна была близка к инфаркту. Но после этого больше не исчезал. Очевидно, на улице ему не понравилось.

Протест закончился тем, что Акиму пришлось создать свой мир, в который он убегал после того, как понял, что скрыться от материнской заботы невозможно. В его книгах все люди были чудовищами, а сам Аким — благородным рыцарем, который их побеждал. Наверное, потом ему было смешно, когда его называли писателем. Аким просто построил себе дом, чтобы там жить так же, как это делают все нормальные люди. Только сделал это в своем воображении. Стенами его дома были поля на страницах, а крыши не существовало вообще. Ибо воображение Акима Шевалье было безгранично.

Потом, когда писатель добился известности, его мнение стали уважать. Он нашел способ, которым заставил людей прислушаться к себе, и успокоился. Женился по любви, имел ребенка, квартиру, загородный дом, деньги на достойную жизнь, и был собой доволен.

Глазов понял, что исчезать Аким Шевалье не собирался. У него все было. Абсолютно все! И, судя по впечатлениям матери, Акиша был вполне доволен своей жизнью. Хотя нежное отношение сына к своей жене Маргарита Эдуардовна не понимала и осуждала. Но это уже материнская ревность. Как же! Отняли единственного сына, в которого столько вложено!

Итак, Аким Шевалье любил жену. Он любил дочь. Любил свою работу. И вдруг исчез. Что же с писателем произошло?

О последних днях сына Маргарита Эдуардовна упоминала скупо. Все, как обычно. Закончил новую книгу, купил подарки всем членам семьи, собирался отдохнуть где-нибудь за границей. Уехал в загородный дом — прийти в себя после напряженной работы. Семья писателя жила вместе с его матерью, поэтому жена, не ладившая со свекровью, выстроила на даче хорошую печь, чтобы после скандалов уезжать туда и зимой. Скандалы были столь частыми, что загородная резиденция Шевалье редко пустовала. Итак, он закончил книгу и уехал на дачу. Жена последовала за ним вместе с шестилетней Зайкой. Если при муже они со свекровью как-то ладили (особенно если он работал), то, оставшись вдвоем, немедленно затевали ссору. А писалось Акиму только в Москве. Он не мог работать, не видя людей, и ежедневно совершал обязательные прогулки по улицам города.

Как раз в ту зиму Маргарита Эдуардовна приболела и, когда почувствовала себя совсем плохо, вызвала сына к себе. По дороге домой и случилась эта автокатастрофа. Писатель, видимо, задремал за рулем и врезался в тяжело груженую встречную машину. Дорога ранним зимним утром была пустынной, свидетелей трагедии оказалось двое: сам водитель КамАЗа и люди, ехавшие следом на «Жигулях». Глазов подумал, что хорошо было бы почитать протокол, составленный инспекторами ГАИ. Но раз никакого уголовного дела не возбудили, значит, виноватым был признан водитель иномарки, заснувший за рулем. Странно было только, что он так обгорел, особенно лицо. Возгорание машины — вещь достаточно редкая, это случается чаще всего, когда бак полон бензина. Но писатель ехал с дачи, и находился где-то на полпути к Москве. Скорее всего, Аким Шевалье нигде не заправлялся. Так откуда такое пламя? Откуда взрыв? Аким Шевалье оказался изуродованным. Просто до неузнаваемости. Маргарита Эдуардовна писала, что не смогла опознать сына. Это сделала невестка, признавшая портсигар с инициалами, который сама положила в карман мужа перед отъездом. И еще упоминала о том, что последние две ночи Аким Шевалье не спал, обдумывая какой-то очередной сюжет. Доводы вдовы показались следователю убедительными. Было признано, что Аким Федорович Шевалье погиб в результате несчастного случая.

Глазов задумался. Так-то оно так, но, похоже, Аким Шевалье жив! Единственной зацепкой был любовник вдовы. Глазов знал, что автокатастрофа — дело темное. Учитывая уголовное прошлое гражданина, тот вполне мог убрать соперника. Тогда почему же писатель остался в живых?

Глазов вздохнул и решил позвонить Мельникову на домашний телефон. Был глубокий вечер, Аркаша уже был дома, но не преминул пожаловаться на загруженность.

— А ты, старик, свободен как ветер! Завидую. Когда зайдешь? Обещал!

— А в чем проблема?

— Барахтаюсь, как муха в паутине. Влип.

— Разве Шумова заявление не забрала?

— Приходила. Как подменили дамочку. Говорит разумно, никакой истерики. Как это у тебя получается?

— Ты мне должен, старик. Не находишь?

— Слушай, Димка, я бы рад. Но есть другая проблема.

— Баш на баш, — Глазов теперь умел торговаться.

— А что, собственно, тебе нужно? — слегка насторожился Мельников.

— Сделай для меня доброе дело. Лет пять назад был расстрелян в своей машине директор издательства, владелец нескольких книжных магазинов Василий Мелешев. С женой. Фамилия его жены Шевалье. Редкая фамилия и запоминающаяся, не думаю, что женщина стала ее менять. Вдовы знаменитых писателей хотят оставаться ими вечно. Вдова знаменитости — это профессия, которой можно неплохо на жизнь зарабатывать. Так что найдешь. Да и дело было громкое. Я хотел бы узнать, чем закончилось следствие. Можно взглянуть на дело?

— С чего это вдруг? Слушай, ты не частным сыском решил подработать?

— Да. Именно.

— И много платят? — тут же поинтересовался Мельников.

— Неплохо.

— В баксах? — откровенная жадность в Аркашином голосе. Глазов усмехнулся.

— В них самых, — не стал скрывать он.

— Елки! А? Всегда говорил, что тебе везет больше, чем мне! А зачем тебе дело?

— В интересах клиента не могу сказать, — уклончиво ответил Дмитрий. — Так сделаешь?

— Старик… — задумчиво протянул Мельников. — Ты знаешь правила. Ты теперь не наш. И… Видишь ли, работы полно, — тонко намекнул он. — Глухарь, а повесили на меня, то есть на новенького. Убили парня двадцати восьми лет. Застрелили возле собственного дома. Прямо у подъезда. Я думал, быстро все раскопаю, а там полная труба.

— Когда убили? — насторожился Глазов.

— Четыре дня назад. Ну, я метнулся по горячим следам. Пусто. У него было столько баб, что сам черт ногу сломит! Типичный альфонс. Видели только машину возле дома, да и то никто толком не может сказать, какого она цвета. То ли черная, то ли темно-вишневая. Номера, конечно, никто не видел. Вроде бы женщина была за рулем. В темных очках. Брюнетка. Не удивлюсь, если на ней был парик. Выстрелила, не выходя из машины. Опустила стекло и пальнула. Потом на газ и — ищи ветра в поле! Прямо боевик! Сейчас проверяю его знакомых. Одна в Канаду слиняла, другая на курорт. Ты бы прикинул, что и как. У тебя чутье.

Глазов чуть не рассмеялся. Поистине мир тесен! Если бы его взяли на мельниковскую должность, он искал бы того же человека, что и сейчас. Только безуспешно. Потому что не имел бы той информации, которой сейчас обладает. А поторговаться стоит.

— Ладно, Мельник, — сказал он. — Ты мне — я тебе. Так, что ли?

— Ты что, старик? А дружба?

— Дружба, как и любовь, бывает и за деньги. А за большие деньги бывает большая дружба.

— Ну, ты, старик, напрасно…

— Извини. Когда встретимся?

— Приходи завтра на Петровку, я тебе пропуск выпишу. Свидетелем будешь проходить.

74

А это он в самую точку! Сам того не подозревая!…

…Видно, Мельникова приперло. Глазов уже понял: начинать карьеру надо с раскрытия громкого дела. Он бы и сам так поступил на Аркашином месте. Но дело попалось такое, что раскрыть его практически невозможно. Маньяков ловить тяжелее всего. А если не знаешь, что действует маньяк, тем более. Пока Аркаша сообразит, что это серийный убийца… Если вообще сообразит. А уж соотнести сей факт с гибелью известного писателя… Глазову даже стало немного жаль бывшего коллегу.

Мельников тоже был не глуп. Понял, что без Глазова здесь не обойтись, и решился на должностное преступление. Добыл в архиве дело и принес в кабинет. Чтобы показать приятелю. Но сделал это в то время, когда коллеги ушли на обеденный перерыв. И сам собрался обедать. Глазову же сказал:

— Извини, старик. Инструкция. Сам понимаешь, теперь ты не наш. У тебя ровно час. Я тебя запру на ключ. Но ты посмотришь и мое дело, а потом расскажешь то, что знаешь. О'кей?

Дмитрий согласно кивнул. Ключ в замке повернулся, и он остался один с двумя папками. В одну даже не стал заглядывать: с убитым парнем и так все было ясно. Глянул только на фотографию, отметил, что тот смахивает на смазливую девчонку. Такие нравятся дамочкам бальзаковского возраста со средствами. Нежный цыпленочек, которого хочется съесть.

Другую папку Дмитрий листал с интересом. Разумеется, исполнителей не нашли. Что толку, если убийц находят в дырявых от пуль машинах? Типичнейший случай: группа лихих парней на «Жигулях» с заляпанными грязью номерами. Пара «калашей» превратила тела в решето. Глазов испытал разочарование, потому что это было не похоже на почерк благородного убийцы. На бандитскую разборку — да. Права была Маргарита Эдуардовна. Конечно, преступник мог сводить личные счеты и послать все свое благородство к чертям собачьим. То есть привлечь к делу наемных убийц.

Но Аким Шевалье? Способен ли он нанять лихих парней с автоматами? Как все это странно!

Нет, похоже, что свою бывшую жену убил не Аким Шевалье. Глазов вздохнул. Неужели он ошибся? Значит, писатель мертв? А кто же тогда этот Андре Никольски?

Дмитрий не заметил, как время, отпущенное ему, пролетело. Ключ в замке повернулся, вошел улыбающийся Мельников:

— Давай-ка я, старик, на свое место. А ты на стульчик, во избежание. Ну, что скажешь? — спросил он, удобно расположившись за столом.

Глазов зевнул. Подарить ему Акима Шевалье? Ну уж дудки! Со вздохом сказал:

— Знаешь, Мельник, я думаю, тут не в бабе дело. Кто-то хочет, чтобы ты думал, что убила женщина. Сколько, говоришь, было у него любовниц?

— А черт их знает! Подружка у него постоянная имелась, это точно. Эх и деваха! Я с ней три часа недавно беседовал. В этом кабинете. Жаль, что только беседовал, но такие девочки даром не дают. А кто-то же с ними спит, а? Все врет, конечно. Но хороша! Одно слово: блондинка.

— Блондинок, значит, любишь?

— А кто ж их не любит? Жениться надо на красивых, чтобы потом обидно не было. А то попадется какая-нибудь стерва, и не будет тебе ни жизни, ни удовольствия… И кто же, по-твоему, шлепнул парнишку?

— Парнишку! Он мой ровесник, между прочим! Погоди немного. Возможно, это дело за собой другие потянет.

— Да ты что?! Серийный убийца?! Нет, не похоже. Типичная бытовуха.

— Типичная бытовуха — это когда зять тешу сковородкой по голове треснет. А если тщательно подготовились и дождались, пока свидетелей не будет, значит, за этим может стоять все, что угодно. Ты это запомни, прежде чем типичные случаи коллекционировать. Ладно, спасибо за помощь. Я пошел.

— Темнишь ты, Дима. Я, значит, тебе помог, а ты… Обманул, выходит?

— А ты меня? Я тебе точно говорю: ищи маньяка.

— Да где ж я его найду! — развел руками Аркаша. — Ты мне хоть зацепку дай!

— Вот тебе зацепка, — Глазов кивнул на дело из архива. — Действуй!

— Издеваешься? Как действовать? Они ж все давно покойники! Дим, а ты обратно вернуться не хочешь?

— Куда?

— Да хоть сюда. Здесь классные мужики. Я тут мосты наведу. И все устрою.

— Спасибо, Аркаша. Ты настоящий друг. Действуй.

А если Мельников привлечет коллег и возьмет его в оборот? Э, нет! С Дмитрия Глазова взятки гладки, он чист как стеклышко. С ним можно только по-хорошему. А по-хорошему — надо вернуть в родные пенаты. Аркаша не дурак, все понял.

Теперь Глазову срочно надо было увидеть Юлию. Если бы его спросили, зачем, он начал бы нести околесицу. Сам себе бы не признался, что дело тут вовсе не в маньяке, которого он ищет. Просто соскучился.

И чем она его так проняла? Конечно, на симпатичных девушек Глазов заглядывался, как всякий нормальный мужчина, но при этом лениво думал: «Да, красивая. Хорошо было бы с нее чего-то поиметь. Но я забыл, как все это делается. Надо знакомиться, потом ухаживать, после того как схлынет любовная горячка, привыкать друг к другу, притираться, обнаруживать у нее все новые и новые недостатки, видеть ее утром без макияжа. Б-р-р-р…» И, вспомнив, что давно женат и все эти неприятные, но обязательные мелочи давно уже позади, Глазов невольно испытывал облегчение. К тому же, как всякий застенчивый мужчина, он боялся нарваться на грубый отказ. Глазов был уверен, что женщинам он нравиться не может. Полностью усредненный вариант. Без вредных привычек, но и без видимых достоинств. Товар массового потребления, никак не штучный. Короче, надежный и недорогой отечественный товар.

Глазов никогда не был за границей. Он вырос . в деревне под Москвой. Маленькая родина, дом на три окна, клекот кур в сарае, зимой снег по колено, осенью грязь. Другие скажут: дурак, оттуда бежать надо. Так и бегут. Только потом понимают, что потеряли — родину. Сердце может родиться только один раз. Потому и нет человеку покоя в местах, по которым не ходили его предки. Разочаровавшись в жизни, Дмитрий почувствовал, как его потянуло в деревню. К женщине, тоже разочаровавшейся в городской жизни и тоже ищущей там покоя.

Но это было другое. А что, он и сам пока не понимал. Но тем не менее ехал.

Альфа его признала, хотя долг свой выполнила, предупредив громким лаем хозяйку. Дмитрию показалось, что Юлия ему обрадовалась. Поначалу напряженная, она вздохнула с облегчением, когда узнала Глазова. И взгляд ее стал прозрачней и теплее, словно ко льду прикоснулись солнечные лучи. И почти согрели.

— Я уже поняла: ты боишься собак, — улыбнулась хозяйка, придерживая овчарку.

— Еще чего!

— Тогда, может, погладишь?

— Еще чего! — и он метнулся по ступенькам на веранду.

Потом они сидели пили чай, и Дмитрий рассказывал о своих похождениях.

— Ты был у матери Акима Шевалье? — удивилась Юлия. — Но зачем?

— Потому что мне кажется, что он и этот режиссер — один и тот же человек.

— Этого не может быть, — уверенно заявила она.

— Почему?

— Он давно умер. Я знала Акима Шевалье. Вернее, была на его похоронах.

— Тоже поклонница его творчества? Но тогда ты должна была почувствовать его стиль в просмотренных фильмах.

— Стиль тут ни при чем. Ты ошибаешься. Подожди пять минут.

Она ушла в комнату и вернулась с журналом в яркой обложке:

— Вот, смотри. Это Андре Никольски. Глазов взял у нее журнал и внимательно стал читать маленькую заметку о режиссере. Всего-то несколько слов. Наш бывший соотечественник, Андре Никольски, принявший американское гражданство, снял новый фильм, который обязательно будет показан по российскому телевидению. И этот режиссер построил себе недавно шикарный дом, где в гордом одиночестве вынашивает новые идеи. И фотография этого дома и самого Никольски. Цветная фотография, небольшая, но достаточно четкая. Основное внимание на дом, конечно. Еще бы: три этажа, вокруг ухоженный парк, клумбы и фонтаны. Хозяин же старается держаться в тени. Но лицо его видно отчетливо. Можно сравнить.

Глазов достал свою фотографию, положил рядом. Ничего общего. Глаза у обоих светлые, но оттенок различить трудно. А цвет волос отличается. Режиссер-то почти седой! На вид ему лет пятьдесят, не меньше. Писатель — почти красавец, у режиссера внешность более чем средняя. И лицо какое-то неприятное. Несмотря на ретушь, через всю щеку прорисовывается большая вмятина, похожая на шрам, над которым тщательно работали пластические хирурги.

— Этот человек давно умер, — повторила Юлия, бережно взяв в руки фотографию Акима Шевалье.

— Но он мог сделать пластическую операцию, — неуверенно сказал Глазов.

— Зачем? Чтобы никто не заподозрил в нем знаменитого писателя? Аким Шевалье был очень тщеславным человеком. Он так долго добивался признания не для того, чтобы все потерять. И не стал бы Шевалье из своего запоминающегося лица делать такую серость, — Юлия кивнула на фотографию, потом, словно оправдываясь, сказала: — Я много о нем читала.

— А о жене его ты что-нибудь знаешь?

— При чем здесь жена?

— Ее убили лет пять назад. Вместе с новым мужем.

— Ах да! Было. Петя знал Василия. Бизнесмены такого масштаба все друг друга знают. Они пересекались по некоторым делам. Василий Мелешев у нас как-то даже обедал. У них с Петей была общая «крыша». Так это, кажется, называется? Впрочем, Василий и сам был связан с личностями криминальными. И за это его убили. Сферы влияния не поделили. Так сказал Петя. Типичные бандитские разборки.

— Ты точно знаешь?

— Я знакома с человеком, который и сейчас владеет этой «крышей». И Петя, и Василий умерли, а он остался. Непотопляемый. Он точно знает, кто и за что разделался с Мелешевым.

— А поговорить с этим человеком нельзя?

— Зачем?

— Услышать историю бандитских разборок.

— Это неинтересно. Но к убийству своей жены Аким Шевалье не может иметь отношения. Его похоронили значительно раньше.

— Хорошо. Если хочешь меня в этом убедить, давай поедем к твоему непотопляемому.

— Наивный! — рассмеялась Юлия. — Как будто это так просто! Он с кем попало не разговаривает. К нему не прорвешься.

— Значит, не получится?

— Только ради тебя. — Она взяла со стола сотовый телефон. — Он за мной когда-то ухаживал. Старый поклонник.

— Вот как? — невольно приревновал Глазов.

— Если бы не это, послали бы нас с тобой к черту или еще куда подальше. Посиди здесь.

Она ушла в комнату и долго с кем-то разговаривала. Глазов сидел и нервничал. Он не имел на Юлию никаких прав, да и не собирался их иметь, но к нежному воркованию за стенкой прислушивался настороженно. Ему даже расхотелось ехать с Юлией к этому таинственному поклоннику. Они будут вздыхать, глядя друг на друга, нежничать и вспоминать прошлое. А он, Глазов, чувствовать себя при этом полным идиотом. Наконец Юлия вернулась.

— Завтра тебя устроит? Выходной день, и погода хорошая. Нас приглашают провести субботний отдых на природе.

— А здесь что? — проворчал Глазов.

— Здесь — скромное прибежище всеми забытой женщины, — Юлия явно кокетничала.

— Слушай, я всю свою зарплату прокатаю, пользуясь каждый день тремя видами транспорта, чтобы сюда добраться, — неловко пошутил Дмитрий.

— Напрашиваешься на ночлег? — быстро среагировала она.

— Нет, что ты! — Он тут же испугался. Еще догадается, что нравится ему! И тут же заговорил о жене: — Светлана у меня ревнивая. А вообще, она замечательная женщина: красавица, умница, готовит прекрасно, особенно хорошо у нее получается варенье.

Дмитрий плел всю эту чушь в духе Мельникова, чувствуя, как туман в Юлиных глазах становится гуще. Самому стало противно, но Глазов просто защищался. От себя.

— А дети у вас есть? — нежно спросила Юлия.

— Нет, детей нет. Светлана работает. Она еще очень молодая…

Глазов вздрогнул. Вот идиот! Сказать это женщине, которая столько думает о своем возрасте! И тут же добавил:

— Извини.

Она ладонями провела по лицу, словно снимая с него невидимую паутину. Растирала пальцами мелкие морщинки и старела при этом на глазах. Дмитрию было ее ужасно жалко. Он чувствовал, как пуста ее жизнь.

— А почему у вас не было детей? — ляпнул он.

Юлия разрыдалась. Вот это была уже настоящая истерика.

Он бегал за водой, гладил ее по голове, бормотал глупости, — словом, делал все, что положено мужчине в том случае, если женщина при нем начинает горько рыдать. А если эта женщина очень ему нравится? Тогда и слезы эти, и вода, и глупые слова, и дружеские объятия — все это сближает против воли, и все, что должно случиться — неизбежно.

Надо только дождаться подходящего случая.

МОДЕРАТО (Умеренно)

Когда он вернулся домой, сериал уже закончился. Зато начался новый, под названием «Примирение супругов». На плите его ждал ужин, жена была одета не в халат, как обычно, а в обтягивающие джинсы и кокетливую кофточку. Но Глазову на это было уже совершенно наплевать. Всему свое время. Да и скучно стало разговаривать об одном и том же: на что потратить деньги. Светлана тараторила без остановки, трещала словно сорока и с той же сорочьей жадностью выпрашивала у мужа дозволение купить какие-то вещи, новые побрякушки. Глазов был уверен, что через три дня после покупки, а может, и раньше, жена уже пресытится ею и положит глаз на что-нибудь другое. Такова уж была Светкина натура. Жена загоралась моментально и столь же быстро гасла, добившись желаемого. Так же мгновенно она однажды добилась и Глазова, испортив жизнь и ему, и себе. Дмитрий не мог представить человека, с которым Светлана была бы счастлива.

Он лениво ковырял вилкой в тарелке и думал о завтрашнем дне. «И зачем ей эти побрякушки? — прикидывал он, уловив, что речь идет о золотой цепочке. — Хочется машину, копила бы на машину. Давно бы уже ездили, как белые люди, а не в общественном транспорте. Может, не была бы такой раздражительной».

Водительские права у Светланы были. У Дмитрия тоже. Научился водить еще в семнадцать лет, у отца был старенький «Москвич». О собственной машине он мечтал давно, но из-за Светки все не получалось.

Поужинав, Глазов уселся дочитывать очередную книгу Акима Шевалье и сделал вид, что не замечает, как Светка ходит возле него кругами. Когда время подошло к полуночи и раздраженная его невниманием жена ушла спать, Дмитрий почувствовал облегчение.

Утром он сбежал из дома раньше, чем она проснулась. В выходные у них было принято долго валяться в постели, и пока Светлана вылеживала до положенных десяти часов, Дмитрий тихонько оделся и выскользнул на улицу.

Он поймал себя на мысли, что даже не заметил, как наступило лето. Елки-палки! Лето на дворе, а он вырядился в теплый свитер! Когда Глазов был маленьким, то с замиранием сердца ждал смены времен года и вместе с ней перемен в своей жизни. Особенно ждал новогодних праздников, втайне замирая от восторга. И тогда лето казалось Дмитрию маленьким чудом. Но время шло, и душа покрывалась каждым новым прожитым годом, как чешуей. Эти чешуйки наслаивались одна на другую, становились панцирем, пока ему не стало все равно, лето на дворе или осень, тепло или холодно, дождь там идет или снег. Любое время года воспринималось теперь с практической точки зрения: что надо на себя надеть, чтобы не замерзнуть, и все ли вещи в наличии при смене сезона. Раньше за день весны можно было прожить маленькую счастливую жизнь просто потому, что на улице хорошая погода, теперь же за несколько лет не выпадало и крупинки прежнего щенячьего восторга и случайного, ни с чем не связанного счастья.

Он шел по улице и думал о писателе Акиме Шевалье. И об Андре Никольски, американском режиссере.

По натуре Дмитрий Глазов не был преобразователем, то есть человеком, мечтающим изменить установленный порядок вещей. Он выслеживал преступников и сажал их в тюрьму не потому, что мечтал очистить общество от скверны. Зачем же так глобально? Он просто делал ту работу, которую был способен делать лучше, чем любую другую. И не задумывался над тем, почему люди совершают преступления. Почему убивают и грабят. Андре Никольски впервые заставил его задуматься. Можно ли четко определить, за что надо наказывать, а за что нет? Если с человеком поступили не нарушая закона, а он все равно чувствует себя смертельно обиженным, как быть? Андре Никольски решил: надо мстить. С другой стороны, если каждый возьмется мстить за нанесенные обиды, да еще и убивать за это, в результате кровавой вендетты вымрет все человечество. Но что считать смертельной обидой? Для некоторых и отдавленная в общественном транспорте нога — повод для стычки. А у агрессии есть свойство накапливаться. Накопившаяся ярость ищет выхода. Чтобы этого не случилось, и существует закон. Андре Никольски его нарушил. Но Глазов отчего-то не хотел сажать его в тюрьму.

И еще: если Никольски и Аким Шевалье не одно и то же лицо, значит, Глазов сейчас работает впустую. Писатель умер, и точка.

…Когда Дмитрий приехал к Шумовой, она была уже готова в поход. Глазов оценил ее наряд: сдержанный, но подчеркивающий достоинства фигуры. Как же! К бывшему поклоннику едет! Глазов застеснялся собственных старых джинсов и простой рубашки в клетку. Свитер он снял и небрежно набросил на плечи. Она была светская дама, а он при ней вроде как телохранитель.

— Ты умеешь водить машину? — спросила Юлия.

— Машину? — слегка удивился Глазов. — Ну да. У меня есть права.

— Надо срочно сделать тебе доверенность. Пойдем.

Пришли в гараж. Постройка была кирпичная, добротная, как и все на этом участке. Юлия достала ключи и отперла гараж. Там стояла машина, «Део-нексия», темного цвета. Глазов ожидал чего-нибудь покруче. Значит, Юлия Шумова — женщина бережливая. Ключи от «Део» Юлия протянула ему со словами:

— Пользуйся.

— А ты? — спросил он.

— Я плохо вожу машину. Если честно, Петя просто купил мне права. А после того как он разбился, я окончательно поняла, что это не для меня. Не могу сесть за руль. Страшно.

Зато Глазов сел за руль с удовольствием. Сразу вспомнил старый отцовский «Москвич» и удивился тому, как просторно в салоне. Совсем другие ощущения. Он осторожно вывел машину из гаража.

— Эх и классно! До женитьбы у меня была машина, старый жигуль. Потом она развалилась, и я остался без колес. Отвык немного.

Как всякий мужчина, он страстно любил машины. Раньше наездники мечтали о породистом скакуне, теперь о мощном двигателе.

— Нравится? — с интересом спросила Юлия, усаживаясь на переднее сиденье.

— Тебе не понять.

— Потому что я женщина?

— Потому что ты не пользуешься общественным транспортом.

— Это так проблемно? Минуту, я запру ворота. Машина выехала за огороженную территорию, и прежде чем отправиться в путь, хозяйка навесила на ворота замок.

— Продолжай.

— Видишь ли, есть такая научная теория… — Глазов осторожно выезжал на шоссе. Все-таки сказывается долгое отсутствие практики. — У каждого человека есть свое территориальное пространство. У одного десять сантиметров, у другого полметра. И если кто-то чужой это пространство нарушает, человек теряет комфорт. Вот почему люди в метро такие раздраженные. Развитое автомобилестроение — это здоровье общества, между прочим.

— А пробки?

— Пробки… — тяжело вздохнул Глазов. — Пробки — это издержки развитого автомобилестроения.

Юлия слушала невнимательно. Опустила щиток, к которому изнутри было прикреплено зеркальце заднего вида, и поправляла макияж. Глазов вновь подумал: «И кто я при ней? Телохранитель? Личный шофер? Вот уж не чаял очутиться в холуях! Не лучше ли Аркаше в ножки упасть!»

Большую часть дороги они молчали.

…Человек, к которому они приехали через полтора часа, свое территориальное пространство увеличил до нескольких гектаров. На границе он поставил будку с охраной, и всем нарушителям велел учинять тщательный допрос. Кто, откуда и по какому праву? Наконец по внутренней связи было получено высочайшее соизволение, и Глазова с Юлией допустили за каменный забор. Наверное, он был очень нервным, этот влиятельный человек. Глазов подумал, что в юности его должны были долго и больно толкать локтями в метро, чтобы он решился на подобные меры предосторожности.

То, что Дмитрий увидел за забором, напомнило ему маленький средневековый замок: островерхие крыши, покрытые малиновой черепицей, длинные и узкие окна, похожие на бойницы, толстые кирпичные стены. Создавалось впечатление, что здесь собирались выдерживать не одну осаду. Трое крепких парнишек с квадратными челюстями окинули парочку внимательным взглядом и лениво расслабили бицепсы.

— В шезлонге у бассейна, — коротко сказал главный.

Босс отдыхал на природе, подставив солнцу потное лицо. Нос у него уже обгорел, но, видимо, сказать ему об этом никто не решался. Это был крупных размеров мужчина, с объемным животом, до пояса голый, в шортах. Увидев Юлию, хозяин поднялся навстречу и широко развел руки, словно пытаясь ее обнять:

— Юленька, солнышко, что ж ты меня забываешь?

Объятия не состоялось. Нет, не она его забыла, а он уже отдал свое сердце другой. В его глазах Дмитрий не увидел чисто мужского интереса к симпатичной гостье. И успокоился. Юлия тоже это понимала, отвечала вяло, но прическу на всякий случай поправила:

— Как я? — тихонько спросила она Глазова, пока хозяин распоряжался насчет обеда.

— Ничего.

— Послушай, ты комплименты говорить умеешь? — обиделась она.

— Мне за это не платят.

Глазов чувствовал себя неловко и потому хамил. Какие-то люди суетились вокруг, расставляя на столе бутылки, закуски. Дмитрия в процесс не вовлекали, но обходили стороной, словно неодушевленный предмет. Наконец хозяин его заметил:

— Юленька, что же ты не представишь своего друга?

— Дмитрий Глазов — Олег Станиславович.

— Чем занимается? — поинтересовался хозяин поместья.

— Он у меня работает.

После этой фразы Олег Станиславович потерял к Глазову всякий интерес.

Мать их так! Они пили, закусывали, Дмитрий же стеснялся последовать примеру. Выпить бы, расслабиться, но он за рулем. На него не смотрели. Делали вид, что его не существует. Ну вот: начали вспоминать общих знакомых.

Когда дело дошло до покойного Пети, Глазов не выдержал, робко вставил:

— Мы, собственно, по делу… Юлия улыбнулась:

— Олег, я тут решила провести небольшое частное расследование.

— Вот как? — Хозяин плеснул себе в стакан минеральной воды, с усмешкой сказал: — Ты всегда была девочка разумная. С чего это вдруг?

— Покоя мне нет. Понимаешь?

— У кого он есть-то, покой? Жизнь, она как минное поле: оступился — и на небеса. Чем больше у тебя денег, тем больше этих самых мин. Если не родился сапером, то короткая твоя жизнь. Петька твой умный был мужик, только маленьких пакостников не опасался. С большими грамотно вел дела, а дерьмецо всякое не замечал. Думаешь, верю я в эти автомобильные катастрофы? Несчастные случаи только с бедными бывают. А богатые за свое счастье и везение платят. Если не уберегся — значит, пожадничал.

— Извини, что я тебя побеспокоила. Вот этому человеку пришла в-голову одна идея, — Юлия положила руку на плечо Глазова, словно выдвигая его вперед.

— А кто он? — хозяин упорно искал посредника в общении с незваным гостем. Я, мол, тебя приглашал, ты и говори.

— Я бывший сотрудник милиции. В просторечии — опер, — решился Глазов.

— Что, поперли? — с любопытством спросил Олег Станиславович.

— Сам ушел. Понял, что умные люди карьеру на государственной службе не делают.

— А ты что, умный?

Глазов растерялся. Перечислять раскрытые дела? Рассказывать о своем образовании? Может, классиков процитировать? Что ему надо, этому мужику?

— Ну, я не считаю, что умнее меня никого нет. Но я стараюсь, — нашелся он.

— Молодец. Это дураки ни в чем не сомневаются. А умные всегда должны подозревать, что есть кто-то и покруче. Так что ты там нарыл насчет Пети?

— Все это только версии. Чтобы их доказать, мне надо узнать об одном человеке, — Глазов посмотрел по очереди на Юлию и на Олега Станиславовича. Тот отставил в сторону стакан:

— Оком?

— Пять с половиной лет назад в своей машине был расстрелян группой неизвестных лиц некий Василий Мелешев с женой. Меня вообще-то интересует его жена.

— Это с какого боку? Они с Петькой никак не пересекались.

— Она была замужем за писателем. Акимом Шевалье. Слышали о таком?

Глазов спросил это от безнадежности. Он был уверен, что Олег Станиславович ни книг подобных не читал, ни фильмов не смотрел. Не тот человек. Не глупый, но не тот. Но хозяин неожиданно хмыкнул и обронил:

— Аким Шевалье… Аким Шевалье… Чистое было дело. Только давно…

— Так он не умер? — Глазов даже привстал.

— Умер, — уверенно ответил Олег Станиславович.

— Но в автокатастрофе погиб не он?

— А ты и в самом деле умный. Слушай, я бы тебя взял, на работу. Как же ты сообразил, что не писателя тогда Москва хоронила?

— Машина не могла так просто загореться, — охотно пояснил Глазов. — Да и вся история очень уж темная. И потом, у меня есть подозрения насчет того, где этот писатель сейчас.

— На небесах, где же еще — Олег Станиславович наполнил рюмки себе и Юлии. — Надо выпить за упокой души всех усопших. Ну, царство им всем небесное. Пусть земля будет пухом. А мы туда не спешим.

Они выпили, закусили. Глазов с трудом переждал паузу. Когда хозяин прожевал, спросил жадно:

— Но вы же сами сказали, что никакого писателя в машине не было. Он жив, и сейчас живет в Америке. Снимает фильмы. Это он приложил руку к убийству Петра Шумова.

— Кто? Ха-ха! — хозяин начал смеяться. — Кто? Покойник? Ха-ха!

Просмеявшись, Олег Станиславович вытер потное лицо:

— Нет, парень. Передумал я насчет работы. Ты не умный, ты просто мужик с фантазией. Нет твоего писателя в живых, понял? Юленька, тебе-то не смешно, солнышко?

— Олег, я тебя очень прошу. Помоги ему, — она кивнула в сторону Глазова. Хозяин соединил их взглядом. Что он там смекнул, было непонятно, но заговорил Олег Станиславович серьезно:

— Хорошо, дети мои. Дело прошлое и чистое. И никого, кроме нас, здесь нет… Почему я так рассмеялся, когда про этого писателя вспомнил… Да вся эта каша заварилась из-за бабенки одной. А бывает это, когда мужик на свою бабу внимания не обращает. Весь в работе. — Олег Станиславович внимательно посмотрел на Юлию. Она порозовела. — Вот тогда и появляется у нее хахаль. Что ж, дело обычное, молодое. Писатель, бывает, запрется в комнате на три месяца и ничего вокруг не замечает. А она на сторону бегает. Я почему про дело это знаю: ко мне ведь тогда Василий обратился. Мол, помоги. Писатель этот жену свою сильно любил. Ну и ребенок у них, понятное дело. И человек он известный. Как тут пойти на скандал? Наследство писательское — тоже не малое. Одно дело — вдова. Все твое. А разведенной жене дивидендов не полагается, особенно если она сама этот развод затеяла. Ребенка он захотел бы себе оставить. Сам Шевалье был чист как стеклышко, суд мог и навстречу пойти. Короче, надо им было от писателя избавиться. Да Василий-то был не дурак. Любовь любовью, а приданое тоже вещь не последняя. Сначала они решили тихонечко его убрать, Шевалье этого. У Василия к тому времени проблемы наметились. Да у кого их нет? Сел Василий в лужу со своим издательством. Деньги ему были нужны. А где взять? Ну и порекомендовал я ему человека с мозгами. Смекаешь, для чего мозги нужны? — Это уже Глазову. — А человечек тот дал Василию дельный совет. Мол, есть у тебя в команде парень лет тридцати. Ростом и фигурой на писателя смахивает. Так парень этот все равно у тебя засветился по каким-то там делам. Так здорово засветился, что убирать надо. И писатель тоже лишний. Вот и сделай такую штуку, которая в шахматах называется рокировкой. Это когда король с ладьей местами меняются. Ладью-то можно пожертвовать, а король всю партию обязан до конца доиграть. Смекаешь?

Нет, Глазов не смекал. В шахматы играл, и что такое рокировка, знал отлично. Но сейчас не мог понять, для чего она была нужна в случае с Акимом Шевалье?

— Ну так я тебе объясню, — усмехнулся Олег Станиславович. — Парня того якобы в командировку услали. Во Владимирскую область, по делам, на несколько месяцев. На самом деле его тюкнули по башке и посадили в писательскую машину. Потом эту машинку КамАЗом спихнули в кювет и подожгли. Свидетелей я организовал, все как положено. И водитель был чистый — прижали его за долг. Он мужикам моим мерс слегка помял, вот и расплатился. Короче, писательская жена сокровище свое опознала. Портсигар она сама у мужа из кармана изъяла, прежде чем его вместе с Васиными мужиками во Владимирскую область проводить. Вот они и махнулись: один в кювет, другой в дачный поселок километрах в двухстах от Москвы.

— Но зачем?

— А затем. Писателю сказали, что убивать его никто не собирается. Обещали сделать новые документы и отправить за границу, если он напишет за пару месяцев новую книжонку. Короче, купит свою свободу, а заодно и жизнь. И версию придумали о книге, которая якобы в компьютере уничтожена. Мол, умные люди восстановили.

— И он поверил? — удивился Глазов. — Неужели не понял, что его все равно убьют?

— А у него выбора не было. Он, дурак, думал, что его искать будут. Не поверил, что его любимая жена предала. И про друга единственного, про Васю, тоже ничего не понял. А там, на даче, газет-то ему не показывали. Писатель время тянул, все ждал, когда хватятся. А вместо него давно уже другого похоронили. Так-то.

— Значит, он эту книгу написал? Раз ее издали?

— Этого не знаю. Книг не читаю, в театре не бываю, кино редко смотрю. Но деньги у Василия появились. И женился он, как я слышал. На писательской вдове. И получил эксклюзивные права на все издания, включая последнюю книгу. Слышал я, что Шевалье этот был хорошим писателем. Сам не читал, хвастаться не буду. Но раз Василий выгоду почуял, значит, так оно и было. Только через полтора года он все равно не уберегся.

— Известно, кто его убил?

— Этого не скажу, парень. Это наши внутренние проблемы.

— Аким Шевалье мог остаться в живых. И остался, — заявил Дмитрий.

— Нет. Я тебе потому все рассказал, что в живых-то никого уже нет. Ни Васи, ни писательской вдовы. Ни самого Шевалье. Правда, не так все получилось, как хотели. Надо было его убрать по-тихому, а потом опознать, как того парнишку, который в командировку уехал. Но на деле другая история произошла. Впрочем, я к ней отношения не имею. Это Вася мне потом сказал: все, мол, конец писателю. Похоронили, под именем того парнишки.

— А как его звали, не помните? Олег Станиславович рассмеялся:

— Ты что, парень, думаешь, я в своем механизме все шестеренки знаю? Писателя запомнил, потому что имя необычное. Да и Васю жалко. И придумано все было красиво. Вот они, мозги-то! Сможешь так? А?

— Придумывали другие, а я их искал.

— Ты, парень, давай, думай дальше. Если объяснишь, почему Петя на минном поле заблудился, я насчет работы для тебя опять подумаю. А сработал там не наш человек, это известно. Не профессионал. Свои-то все наперечет. Вот и найди этого любителя. Понял?

И Олег Станиславович снисходительно, по-барски потрепал гостя по плечу. Самообладания Глазову было не занимать. По натуре он был флегматиком, и когда его обижали, из равновесия не выходил, а целиком сосредотачивался на личных проблемах и ощущениях. Бандит благословил его на расследование, и что? Да еще и работу обещал! И что? Есть и такой бизнес: улаживать проблемы. Глазов кивал, думая о своем. Юлия тоже с рассеянным видом пила белое вино. Хозяин подливал в рюмки. Наконец Дмитрий выбрал момент, чтобы выйти из-за стола. Конечно, он был разочарован. Получалось так, что Аким Шевалье умер. И в то же время не получалось.

Дмитрий решил выяснить все до конца: что на самом деле произошло в том дачном поселке? Какова история последней книги? И где похоронен знаменитый писатель, на надгробном камне которого написано чужое имя?

А ведь у него есть памятник! Люди туда несут цветы, на экскурсию приходят. Вся Москва семь лет назад хоронила со слезами и стенаниями какого-то бандита. Смешно!

Глазов не курил, но притвориться курящим умел. При необходимости. Он пошел сейчас к парням, что сидели возле дома на крылечке. Телохранители. Глазов расправил плечи, сделал тупое лицо и вынул из кармана пачку сигарет, которую всегда держал наготове для такого случая:

— Здорово, мужики!

Присел рядом, вздохнул тяжело:

— На солнышке погреться, пока там ваш хозяин с моей хозяйкой воркует. Отпустили.

— А ты кто? — посмотрел на Дмитрия бугай, на плече у которого было наколото «Саша».

— Закурим? — спросил он. Парни переглянулись, но сигареты взяли. — Эх, жизнь у нас, мужики, тяжелая. Таскаюсь за этой коровой целый день, как дурак. По жаре. Сейчас бы пива и бабу.

— Телохранитель, что ли? — сообразил тот, что без наколки.

— Да все сразу. Принеси-подай-трахни. У меня амплуа на все случаи жизни.

— Кто? — «Саша» набычился, и Глазов понял, что с умным словом промазал.

— Это про театр, — сплюнул тот, что без наколки. — Мой прежний хозяин все по театрам с бабой своей таскался. Писательская вдова. Сука. Сколько я времени из-за нее убил на это искусство! Одна опера чего стоит! А балет? Мать его!

Глазов не ожидал, что сразу же так повезет. Про амплуа ляпнул не задумываясь, а вон как оно вышло! Да здравствует человеческая глупость!

— Вот и я о том же, — вздохнул он. — Куда только судьба не заносит. Я слыхал, что из-за бабы той много народу полегло.

— Откуда слыхал-то? — «театрал» насторожился.

— Да я с тем мужиком работал, что КамАЗом писательскую машину саданул. Ну, ломал его на это дело. После того как он мерс помял.

— А, так ты свой?

— Да теперь уж и не знаю, чей, — уклонился от прямого ответа Глазов.

— Сука! — повторил мужик без наколки и опять сплюнул. — Дружка моего из-за ее первого муженька замочили.

— Где замочили? — Глазов с трудом сдерживался, чтобы не устроить ему допрос по всей форме.

— А … его знает. Отдали мамаше обгорелый труп, а мы с Коляном в одном дворе пацанами бегали. Нам не докладывают, где дружков наших кладут. А, Санька?

— Точно. Молоко надо за вредность давать, — тот, что с наколкой, заржал и потащил из глазовской пачки еще одну сигарету.

— А ты не из Балашихи случаем? — спросил «театрала» Глазов. Санька теперь интересовал его мало.

— Не-а. Мы из Люберец. Вместе с Коляном к Молоху прибились.

Глазов шевелил мозгами, соображая, кто такой Молох. Писательская жена — ее новый муж — Мелешев. Мелешев? Возможно, что Молох — это созвучно. Надо рискнуть.

— Да, Молоха жалко. А той писательской суке так и надо. Как там, в Люберцах-то теперь? Давно не был. У меня там сеструха троюродная, в том доме живет, что возле остановки. Черт, как там ее? Ну да ты знаешь!

О родимом поселке парень вспоминал охотно. Глазов знал Люберцы неплохо, бывал там частенько по работе. Выяснить, где живет парень, было несложно. А раз они с Коляном бегали в одном дворе, то мать того парня, что на самом деле сгорел в машине Акима Шевалье, найти будет легко. Это удача. Подарок судьбы. Спасибо пачке сигарет и умному слову «амплуа»! Глазову не хотелось идти обратно за стол. Парни, конечно, были туповатые, но простые. Да и денек хороший: солнышко светит, птички поют. Весело им, птичкам. Глазов вздохнул и сказал парням:

— Пойду посмотрю, как там моя. Вдруг не договорились? — он со значением подмигнул охранникам, те заржали охотно, словно сытые кони, пихнули друг друга локтями:

— Вот Маруське сюрприз! Не будет зарываться, стерва! Старая любовь посильней будет!

— А было у них чего? — Дмитрий кивнул в ту сторону, где оставил Юлию с Олегом Станиславовичем.

— Да вроде было. Давно. Мы не помним, это Валька-повар болтает. Какое нам дело до хозяйских подстилок!

Глазов с трудом сдержался, чтобы не двинуть «театрала» по морде. Ему почему-то сделалось обидно, что какой-то повар Валька обсуждает с братвой, спала Юлия с хозяином или не спала. С чего вдруг такая обида? Это не его дело. Он побрел обратно к бассейну.

Они все так же сидели в шезлонгах и предавались воспоминаниям. Олег Станиславович говорил тихо, а Юлия только хмурилась. По лицам Глазов понял, что разговор не о любви, и вздохнул с облегчением. А она даже обрадовалась, когда увидела, что Дмитрий возвращается.

— Где ты был, Митя?

— Гулял, — буркнул он. Олег Станиславович все так же внимательно соединил его и Юлию взглядом.

— Я что сказать тебе хотел… — начал он, глядя на Дмитрия.

Но в это время с той стороны, где Глазов оставил двух плечистых парней греться на солнышке, раздался молодой задорный смех. Сад ожил, по бассейну, казалось, прошла волна. Дмитрий обернулся и увидел, как высокая деваха в шортах и майке, открывающей голый пупок, перемещается по дорожке со стремительностью торпеды, обнаружившей цель. Атака! Огненные волосы не справлялись с такой скоростью и летели по воздуху далеко позади. Деваха даже босоножки сняла, и они болтались в ее руке, со свистом рассекая воздух кожаными ремешками.

— Зайчонок, ты где?! Я здесь, твоя киска! «Зайчонок» сразу поджался и втянул живот. Дмитрий закашлялся от смеха, глядя, как Олег Станиславович старается принять достойный вид и поспешно отодвигается от Юлии. У всех есть маленькие слабости. Олегу Станиславовичу не повезло в том, что его «слабость» была росточком под метр девяносто, а голос ее по силе и тембру напоминал вахтершу в женском общежитии. Дмитрий с удовольствием оглядывал роскошное тело «киски». Видать, «киска» цепко держала «зайчонка» в своих руках.

— Маруся, а я здесь с Юленькой и ее другом, — Олег Станиславович выделил слово «друг» со значением. Мы, мол, здесь втроем. Это не моя женщина. Глазов хотел было представиться шофером назло ему, но сдержался и промолчал. Уж больно ему понравилась Маруся. Или киска, как она себя представляла. Великолепнейшая особь! Как там хозяин недавно про минное поле философствовал? Эта мина рванет так рванет!

— Мы поедем, наверное, — тут же поднялась Юлия.

— Сидите-сидите, — зловеще сказала Маруся. — Зайчонок, что ж ты мне ничего не сказал? Я с утра в парикмахерскую, а у тебя гости.

— Да неожиданно все как-то получилось… Не сердись.

Провожать гостей Олег Станиславович не пошел. Он остался в саду, наедине со своей киской. Глазов внимательно присматривался к Юлии, пытаясь понять, разочарована она или нет. Во всяком случае, никакой поддержки у Олега Станиславовича не будет. Там воцарилась Маруся, и любое покушение на свое королевство она не потерпит.

— О чем вы без меня разговаривали? — не выдержал он в машине.

— Тебе-то что?

— А мне неприятно смотреть, как бывшие любовники друг друга облизывают. Я тебе не зеркало, чтобы передо мной прическу поправлять.

Она посмотрела удивленно:

— Кто тебе сказал, что мы были любовниками?

— Да об этом вся его прислуга болтает!

— А ты сидел и слушал? Да?

— А мне было интересно. Значит, ты мужу изменяла?

— А ты хам. С виду тихий такой.

— Серый, да? Незаметный? Безобидный? Тупой? Ну? Давай, давай. С прислугой можно не церемониться.

— Хам, — повторила она.

— Думаешь, я не понял, почему он все мне рассказал? Как же: Юленька попросила, солнышко. Во имя прежней любви. Жаркая была страсть? А?

Она его, конечно, ударила по щеке, но как-то вяло. Неинтересно. Без огонька.

— Темперамента тебе не хватает, солнышко, — съехидничал, не удержавшись, Глазов.

— Я тебе плачу деньги не за твои комментарии, — спокойно сказала Юлия. — Иногда ты понимаешь это, иногда не понимаешь совершенно. Я не знаю, как себя с тобой вести. Определись.

Глазов теперь и сам себя не понимал. Какая муха его укусила? Устраивать сцену ревности чужой женщине! Фу ты, глупость! И почему чужой? Она ничья женщина. Ничья.

— Извини, — он машинально хлопнул по карману рубашки, где всегда была пачка сигарет. Впервые пожалел, что не курит. Да и пачки никакой не было, осталась у братвы. Глазов мысленно переключился на работу. Завтра надо было ехать в Люберцы и поговорить с матерью того парня, которого похоронили вместо писателя.

— Что ты теперь делать собираешься? — тихо спросила Юлия. — Олег сказал, что Акима Шевалье убили. Не здесь, но убили. Я же тебе говорила, что он мертв.

— Для начала куплю я его последнюю книгу и прочитаю. Завтра пропущу день, не возражаешь?

— Какой день? — не поняла она.

— Я к тебе не приеду.

— Как я буду переживать! — фыркнула Юлия. А как он будет переживать! Что ничего у них не выйдет. Хотя… Вчера она рыдала у него на груди, сегодня бьет по щеке. Это не рабочие отношения.

Дмитрий задумался, глядя на дорогу. Надо переключиться. Итак, жил-был писатель Аким Шевалье, у него была любимая жена. Потом жена его предала. Интересно, узнал он об этом предательстве? Узнал! И что при этом почувствовал?

СОЛО ДЛЯ ФЛЕЙТЫ

Он давно уже понял: за все надо платить. И за талант тоже. Поначалу все было легко. Он писал запоями, ел и спал при этом мало, и чувствовал щенячий восторг: вот что я могу, гляньте-ка! Первый приступ скрутил внезапно. Он и сам поначалу не понял: что же это такое? Такое ощущение, будто через него пропустили мощный электрический разряд, все внутри сгорело, вместо души остался пепел. Казалось, сердце не бьется. Отлежался, пару дней отдохнул, подумав при этом, что переутомился.

Был еще один приступ, и еще. А потом начались ночные кошмары. Со временем он смирился и с приступами, и с кошмарами. Понял: такова плата. И вносил ее исправно, изо дня в день.

Днем еще можно было перетерпеть, не думать о плохом, но ночью… По ночам прошлое к нему возвращалось. С этим ничего нельзя было поделать.

Ночные видения изматывали настолько, что он почти не отдыхал. Не мог. Вот уже несколько лет страдал безмерно. Страдания казались нечеловеческими. Он начал подозревать у себя паранойю, но к врачам не обращался. Что толку? Должно быть другое лекарство. Чаще всего он видел во сне жену. И видел именно так, как воспринимал ее при жизни: большой, ласковой кошкой…

Он все время удивлялся этой женщине. Она была глупа, но преподносила эту глупость как главное свое достоинство. Как, впрочем, и другие свои недостатки. Он позарился на ее невероятную сексуальность, завлекающую плавность движений и грацию красивого животного. Вероятно, в другой жизни она была именно кошкой. Пушистой, не породистой, без родословной, но зато неизменно ласковой со всеми. Даже имя у нее было мяукающее, кошачье: Милена.

И он не мог разлюбить это глупое животное, хотя и понимал, что хозяином ее будет тот, кто лучше приласкает. Можно было сколько угодно злиться на Милену, на ее проказы, безмозглость, поистине кошачью чистоплотность, но потом все равно приходилось покупать пушистому зверьку дорогой корм и пускать его к себе в постель, под теплое одеяло.

Везде, где она появлялась, между ней и мужчинами возникали какие-то особые отношения. Она невольно притягивала взгляды. Она не говорила, а мурлыкала. Не танцевала, а терлась. Один ей по-особому улыбнулся, другой подмигнул, третий назвал «ласковой крошкой», четвертый откровенно похлопал по заднице. Милена охотно принимала знаки внимания. Измениться, стать гордой и неприступной было выше ее сил.

Он ревновал жену бешено. Потому что чувствовал, как от рогов голова становится все тяжелее и тяжелее. Такие женщины, как Милена, не могут не изменять. Глупое животное просто скучало без ласки, а ему надо было работать. Зарабатывать деньги. Если он не будет этого делать, жена с легкостью найдет замену. А когда он работал, то не замечал никого и ничего вокруг. Созданный им мир требовал постоянного присутствия творца.

Милена этого не понимала. Да и роль жены писателя была не по ней. Слишком уж скучно. Она выходила замуж за выпускника института иностранных языков, надеясь, что он станет переводчиком и будет вывозить жену за границу. А там… Приемы, фуршеты, коктейли, романы с иностранными послами… Он и начал с переводов, но потом понял, что может добиться большего. Это его должны переводить на иностранные языки. Английский он знал в совершенстве: спасибо маме, с раннего детства приводившей в дом репетиторов. За это спасибо, но что касается фигурного катания… Коньки он ненавидел.

За те восемь лет, что он прожил с Миленой, они ни разу всерьез не поссорились. Со свекровью она не ладила, то и дело выпускала острые коготки, но к мужу ластилась. Такова уж была ее натура. Она вылизывала свою шерстку, вылизывала свое уютное гнездышко, их квартиру, вылизывала своего котенка, то есть Зайку. За это он терпел рога, отрастающие на голове. Делал вид, что ее измен не существует.

В конце концов очередной любовник захотел большего. Он захотел стать ее мужем. Видимо, этот хозяин пушистую кошку устраивал больше. Да и с мужем последнее время стало твориться что-то неладное. Мириться с его приступами Милена не собиралась. Она хотела нормального мужа и нормальную семью.

Милена все ему объяснила, он с этим не согласился. Ребенка не отдаст, и делиться с ней заработанными деньгами не намерен. Пусть попробует отнять Зайку через суд. Держать себя в руках он умеет, а когда не работает запоем, то и приступов не бывает. Он найдет время и выиграет у нее эту битву.

Она все поняла. И решила от него избавиться. Он даже не подозревал такого коварства со стороны женщины, которую любил! И ничего не почувствовал вплоть до того дня, когда все случилось: его запихнули в чужую машину и повезли неизвестно куда. Зимой, в метель, причем он видел, как в овраге догорает его машина. А она осталась с новым хозяином.

«Я вернусь», — пообещал он, все еще не веря в такое предательство. Она только улыбнулась: «Это вряд ли».

Он никогда больше не видел жену. И за долгие годы лицо ее странным образом забылось. Во сне он видел теперь только хищную мордочку и два зеленых глаза. В этих снах она всегда была злой, и каждый раз норовила пребольно его оцарапать. Просыпаясь, он трогал пальцами глубокий шрам на щеке, и ему казалось, что оставила его именно Милена…

АЛЛЕГРО (Скоро)

Глазов действовал в тот день строго по намеченному плану. С утра он поехал на поиски книги Акима Шевалье. Купив ее в одном из книжных магазинов, внимательно прочитал аннотацию. Как он и ожидал, писатель в последнем романе смаковал именно «Реквием». А что же еще? Книга так и называлась: «Записки мертвеца».

Конечно, критики назвали это символичным. Мол, все гении — пророки, они чувствуют приближение смерти. На самом деле Аким Шевалье знал наверняка, что скоро умрет. Глазов все еще не мог представить себе, что же все-таки заставляло его писать. Выговаривал себе еще один год жизни? Возможно. Но какой это должен быть надрыв!

Глазов пролистывал книгу в автобусе, по дороге в Люберцы. Это были откровения из потусторонней жизни. Одним из главных действующих лиц была огромная кошка, оборотень, который днем превращался в женщину, завлекал мужчин, а по ночам перегрызал своим жертвам горло. Один из мертвецов и восстал из гроба, чтобы наказать оборотня. А заодно и всех прочих вредных тварей. Вампиров, леших и чертей. Идея праведной мести захватила автора целиком.

Глазов решил изучить последнее творение Акима Шевалье подробнее, но чуть позже. Сначала надо было выяснить, где именно разыгралась драма. Куда отвезли Акима Шевалье после того, как он якобы погиб в автокатастрофе? След привел его в Люберцы, к матери того парня, которого похоронили вместо писателя…

…Знаменитые Люберцы на первый взгляд ничем не отличались от любого из городов ближнего Подмосковья. Еще не Москва, но на работу уже можно ездить в столицу. Благо недалеко. Электрички по утрам забиты, на маршрутные такси огромная очередь, на дорогах пробки. Каждый, кто в них стоит, мечтает перебраться в Москву. К работе поближе. Там сытнее, льгот побольше, дороги лучше, магазины красивее. Цены в магазинах, правда, грозно оскалились: не для простых смертных! Зато за просмотр экспонатов денег не берут. Попробуй купи нынче билет в Третьяковку! Дорого, и ехать не ближний свет. Вместо этого можно, например, посмотреть в супермаркете натюрморт из морепродуктов либо из экзотических фруктов и вин, в бутике глянуть на шедевры известнейших модельеров, а в мебельном полюбоваться на ванно-спальный пейзаж. Глядишь, и выходной прошел с пользой.

Глазов к Люберцам давно уже привык. Здешний народ своей малой родиной гордился и на пришельцев смотрел свысока. Дмитрий уважал в людях эту гордость, поэтому дорогу ему показывали охотно, куда не надо не посылали, и в прямом и в переносном смысле. Он вообще-то не ожидал, что мать Коляна дома. Ехал наудачу. Летом все заняты дачным хозяйством. Правда, преимущество жителей Подмосковья в том, что они запросто могут урвать кусочек земли рядом с домом, что для пожилых людей немаловажно. Если так, то женщину он в любом случае отыщет.

Месторасположение дома, где когда-то жил Колян, Глазов вчера выяснил. Добравшись до него, увидел, что у первого подъезда сидят на лавочке пенсионеры. Дышат в теньке свежим воздухом, набираются сил и здоровья.

Сидели две бабульки и дедок с палочкой и орденскими планками на вылинявшем пиджаке.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался Дмитрий.

— Здравствуй, милок, — отозвался дед. — Кого-то ищешь?

— Дружок у меня когда-то здесь жил, светлая ему память. В армии вместе служили. В Вооруженных Силах СССР. — Глазов специально сказал именно так. Он рассчитывал на говорливого деда.

Дед тут же расправил грудь, погладил орденские планки:

— Вот и я за Родину… Да… В сорок пятом, как сейчас помню, когда брали мы Кенигсберг…

Дмитрий долго и терпеливо слушал воспоминания деда о войне, его жалобы на здоровье, на цены в магазинах, на дорогие лекарства. Бабульки согласно кивали головами. В кармане у Глазова была новая пачка сигарет. Он купил ее утром и по привычке взял с собой. Сейчас Дмитрий достал сигареты, предложил деду:

— Курите?

— Не без этого, сынок, — и дед охотно потянулся к пачке. — Ишь ты! С фильтром! И курим, и бутылочку по праздникам распить можем.

— Здоровье, значит, позволяет, — усмехнулся Глазов.

— Больше, чем отпущено, не проживешь.

— Это верно. Значит, тяжелая она, жизнь-то?

— Жизнь как жизнь. Живем, хлеб жуем. Да… Довели народ…

— Точно, — Глазову вдруг и самому захотелось курить. — Вот и дружка моего в живых уж нет. Я тут проездом, думал, мать-то жива его? Кроме Коляна есть кому о ней позаботиться-то? В этом доме он жил, дружок мой.

— В каком же подъезде? — спросила бабушка в белом ситцевом платочке.

— Не говорил мне Колян про подъезд. Про двор рассказывал, про друзей. Давно его убили, лет семь назад, не меньше.

— Это Колька, что ли? Вроде жил такой, в третьем подъезде, — встрепенулся дедок. — Мячиковы они.

— Не, Васильич. Тот Колька — Марьин, а этот — Варвары Павловны, — покачала головой бабулька.

— Варварин уже лет десять как сгинул! — не согласился дедок.

— Это Марьин сгинул, а Варвара за своим аж во Владимирскую область ездила. Все причитала, что мальчонку узнать было трудно, так обгорел.

— Вот это и есть мой дружок, — сразу погрустнел Глазов. — Мать-то жива?

— А что ей сделается, Варваре? За молоком побежала. С дачи вернулась, а молока в доме нет. Все у последнего подъезда сидит, — дед покосился на Глазова. — Сигареты у тебя, сынок, знатные. Американские, небось?

— «Союз-Аполлон».

— Слабые… «Беломор» — другое дело…

— А ты, отец, еще парочку возьми, — Глазов протянул деду пачку.

— И то правда. А вон и Варвара с молоком бежит. Павловна по отчеству, Колькина матерь.

— Где? — Глазов завертел головой.

Тучная женщина с обильной сединой в волосах, обремененная двумя трехлитровыми бидонами, спешила домой, страдая одышкой. Глазов тут же поднялся с лавочки, подошел и подхватил у нее бидоны:

— Вам тяжело? Давайте помогу.

— А вы кто? — она испугалась, вцепилась в бидоны.

— Да я Николая вашего друг, — Глазов так и не смог выговорить слово «покойного». Мать есть мать, он для нее всегда живой.

— Кольки? Ох! — она отдала бидоны, достала носовой платок и вытерла мокрое от пота лицо. — Жара сегодня. Ох и жара!

— Куда нести? — спросил Глазов.

— Да в дом, куда же еще! Первый подъезд, четвертый этаж.

Дом был старый, пятиэтажный. Дмитрий следом за женщиной направился к первому подъезду. Дедок покачал головой, обращаясь к собеседницам:

— А все говорят: молодежь, молодежь… Она разная бывает, молодежь…

И они принялись вспоминать, каким рос Колька и сколько от него было неприятностей, пока он в Москву не уехал.

Глазов донес бидоны на четвертый этаж. Варвара Павловна потопталась у двери, потом махнула рукой:

— А, заходите. Если ты бандит, так брать у нас нечего.

Когда Дмитрий огляделся, он понял, что брать действительно нечего. Главная ценность — чистота. Полы натерты, занавески на окнах накрахмалены, посуда в горке блестит. Ни пылинки! Что касается мебели, то все простенько. Оставив его в комнате, хозяйка понесла бидоны на кухню и вскоре загремела там дверцей холодильника.

— Я думал, вы на даче, — крикнул ей Глазов.

— Что? — она вышла из кухни, вытирая руки. — Чайку, может? Хотя жарко. Или кваску холодненького? Хороший у меня квасок.

Она вновь скрылась в кухне и полезла в холодильник. Вскоре Глазов получил огромную кружку хлебного кваса, блаженно прищурился и отхлебнул. Мать делала такой же, в большой дубовой кадке. Нет, не такой. Тот был ароматней, с хреном. И в нос шибал так, что дух захватывало! Но и этот был хорош. А женщина уже тараторила без умолку, обрадовавшись, что есть с кем поговорить:

— На даче-то я с утра побывала. Огород полила и траву кое-где подергала. Что там делать на даче, в такую жару? Вот солнышко маленько опустится, и снова побегу. Тут минут двадцать пять, если пешком, а на автобусе и того меньше.

— Скажите, а как вы узнали, что Николай погиб? — прервал ее Глазов.

— Колька-то? Ох, — она грузно опустилась в кресло. — Вы что, насчет Кольки пришли, что ли?

Глазову не хотелось больше врать и прикидываться бандитом. Он чувствовал, что никакого удостоверения женщина у него спрашивать не будет. Поэтому сказал прямо:

— Варвара Павловна, я из милиции. Только мне не хочется, чтобы ваши соседи знали. Зачем вам это? Понимаете?

— Да-да, соседи… — Она согласно кивнула головой. — Мои что-то натворили? Ох, да что это я? Вы же насчет Кольки.

Она вскочила и метнулась к шкафу. На пол полетели вышитые салфетки, простыни, скатерти. Все чистое, накрахмаленное. Глазову даже жалко стало, когда белье упало на пол.

— Вот, — Варвара Павловна достала альбом в синем сафьяновом переплете. — Вот он, Колька мой. Старший. Трое их у меня было…

Она всхлипнула и вновь обтерла лицо носовым платком. Дмитрий посмотрел на фотографию, где три парня, один из которых бритоголовый, обступили огромного бородатого мужика. Сама Варвара Павловна притулилась сбоку, положив руку на плечо самого младшего, совсем мальчишки. Глазов понял, что Колян — это бритый.

— Вы ездили за ним во Владимирскую область?

— С Василием моим и ездили. Шофером он работает, и по сей день. Завел свою колымагу, и поехали… — она снова всхлипнула.

Глазову с огромным трудом удалось выяснить, где именно Варваре Павловне выдали тело сына.

— Вы его точно опознали? — спросил он.

— Да как же не опознать-то, если с ним брат был?

— Какой брат?

— Да вот, Борька, — она ткнула пальцем в фотографию. — Средненький мой. Все думала младшего уберечь от жизни этой. Когда Колька погиб, просила: Алеша, сынок, иди ты в училище какое-нибудь. Нет, Борька и его сманил…

— Значит, Борис был вместе с Николаем на той даче?

— Вы и про дачу знаете? Я все сообразить не могла, почему так Кольку изуродовали? Борька говорил: мол, поехал брат по делам в командировку, да жил там у знакомых на даче, в каком-то поселке. Чтобы денег за ночлег не платить. И название поселка сказал. До сих пор помню, где сынок мой погиб. Поленово. Дача загорелась…

— А почему никто не спасся? Спали, что ли, или пьяные были?

— Баллон, говорят, взорвался. С газом, — пояснила Варвара Павловна. — Борис-то потом приехал, тело опознавать.

— А где сейчас Борис?

— Да кто его знает? Приехал как-то и говорит: знаю я теперь, мама, что Кольку нашего убили. И знаю, за что. Только, говорит, поплатится он за это.

— Кто он?

— Ну, хозяин его, наверное. Так я поняла.

— Да уж… Просто так газовые баллоны не взрываются, — согласился Глазов.

Он уже понял: все три брата Мячиковы были в одной команде. То есть в бригаде. У Мелешева, иначе Молоха. Один провинился, и его решили убить, поменяв местами с писателем. Другому сказали, что старший брат погиб, выполняя важное поручение. В «командировке», так сказать. Но потом кто-то решил свести с Молохом счеты и поставил братьев в известность, что на устранение Николая была директива хозяина. И они ему отомстили…

С Мелешевым более или менее ясно. Вендетта по-русски. Теперь братья Мячиковы в бегах, а может и в живых-то их уже нет. Остались только фотографии в альбоме, где вся семья в сборе, улыбается перед объективом фотокамеры. Старые фотографии в пыльном сафьяновом альбоме…

Глазов вздохнул:

— Может, они еще вернутся.

— Вернутся, — согласилась Варвара Павловна. — Да я их и не виню. Что в городе-то родном делать?

Радовалась, что хоть водку не пили. Ну, покуривали малость да получали по губам. А насчет выпивки… Нет, этого не было. Сынки мои, сынки, — она отхлебнула из кружки квасу. — В горле пересохло. У вас-то дети есть?

— Что? — Глазов невольно вздрогнул. Вспомнил, в каких отношениях сейчас с женой. — Нет, детей у меня нет.

— Понятно, — согласилась Варвара Павловна, — кому сейчас детей-то охота? У моих тоже девки были, да все вертихвостки. Курят все как одна. Губы пообрывала бы на месте родителей. Что дальше будет?

— Спасибо за квас, Варвара Павловна, — поблагодарил Дмитрий. Если бы он знал, что дальше будет. — Где Николая похоронили?

— На кладбище местном. Все наши там лежат. И мне местечко приготовлено, и мужу моему, Василию. Вот кто хоронить будет?

Все так же, вытирая с лица то ли слезы, то ли пот, она проводила Глазова до дверей…

Дмитрий шел на электричку и думал: кто же лежит в семейной могиле, вместе с предками Варвары Павловны? Кого она оплакала, как собственного сына? Если была рокировка, там должен лежать писатель Аким Шевалье. Но не лежит. Так кто?

Это оставалось непонятным, и Дмитрий решил: надо ехать в деревню Поленово и искать следы Акима Шевалье. Если Олег Станиславович уверен в смерти Шевалье, значит, в сгоревшем доме нашли столько трупов, сколько и ожидалось. Никто и не забеспокоился. Надо выяснить, с кем поменялся местами писатель на этот раз, а главное, как? Как ему удалось это проделать?

Глазов приехал домой рано. Светлана еще не пришла с работы, оставшиеся до ее прихода часы можно было провести в свое удовольствие. Он достал купленную утром книгу, наделал бутербродов, открыл бутылку пива и залег на диване. Можно было, конечно, пойти на пляж. С начала июня установилась такая жара, словно на земле перемешались климатические пояса и теперь Москва находилась на широте одной из африканских столиц. Но Дмитрий не любил пляжа, потому что быстро обгорал. Да и наросший жирок не позволял покрасоваться. «Вот похудею, начну делать гимнастику, и тогда…» — подумал он, потом зевнул и уткнулся в книгу.

И, как всегда, зачитался. Прервал его телефонный звонок. Глазов невольно вздрогнул, выругался и схватил трубку:

— Да?!

— Димка? А я думаю, дома он сидит или бабки частным сыском заколачивает? Выходит, ты дома. Наработался уже.

— Мельник, ты?

— А кто ж еще? Слушай, я об убийстве того смазливого парнишки. Устанавливаю связи. То есть вычисляю его любовниц. Но ты-то, признайся, давно уже все понял? Знаешь, кто убийца?

— Послушай, Мельник, ты на солнышке перегрелся? Откуда мне знать?

— Да брось! Тебя засекли.

Ему сделалось не по себе. Кто засек? Где? У Варвары Павловны? Или у Олега Станиславовича? Слежки он не заметил.

— Я не уверен на все сто, — промямлил он.

— Все понятно. Неужели у тебя личный интерес? Я, конечно, не осуждаю. Ты у нас обиженный. Только в колодец-то плевать не стоит. А? Кто его знает, вдруг на то же место придешь. Пригодится воды напиться. А водичка — она вот. Ведерко я для тебя всегда держать буду, чтобы низко нагибаться не пришлось. А? Баш на баш.

— Ладно, Мельник. Я понял. Мне уехать надо на пару дней. Может, больше. Как приеду, сразу же позвоню. Я ни в чем еще не уверен.

— Значит, тебя несколько дней не будет? — уточнил Аркадий.

— Да. Не звони сюда. Пока.

Глазов положил трубку. Что за черт? До чего они докопались? Не может Аркаша Мельников и его коллеги с Петровки знать про писателя. Только он один знает, и все. Ну еще Юлия. Он опять открыл книгу, но читать не смог. В голову лезли разные мысли, Дмитрий тер пальцами глаза, пытаясь отогнать дремоту, но сам не заметил, как отключился, растянувшись на диване рядом с творением Акима Шевалье…

СОЛО ДЛЯ ФЛЕЙТЫ

…С этого момента спать он не мог вообще. Какой уж тут сон, когда жизнь висит на волоске! Разумеется, никто не сказал, что его собираются убить. Напротив: сделай, что просят, и получишь свободу. Купи то, что тебе и так принадлежит. Сам все понял. Сделка не может состояться. «Это вряд ли», — сказала она. И по лицу жены он понял: возврата не будет.

И сон ушел. Как же так? Ведь был безмерно счастлив, и даже не подозревал об этом! Наоборот. Жаловался на жизнь, случалось, убивал время. Попробуй теперь пожалуйся, когда осталось несколько дней! Глупец! Надо непременно отсюда бежать! Но как? Куда? Где ближайшая деревня? Где шоссе? И где он вообще находится? В машине ему вкололи какой-то наркотик, очнулся здесь, в деревенском доме. За окном слепящая белизна. Куда ни глянь — снег. То, о чем мечталось всегда: тишина и забвение. Глупец!

В доме постоянно находились трое. Старались ему не мешать, ходили тихо, спали по очереди и ничего не хотели объяснять. В контакт не вступали. Ему привезли старенький компьютер, выделили комнату, комплект чистого постельного белья, и оставили наедине со своими мыслями. Вернее, страхами. Постепенно он начал сходить с ума.

Единственным спасением была книга. Пока писал, забывал обо всем. Должно быть, на то и было рассчитано. Что, оказавшись взаперти, он начнет изливать душу. А кому изливать, как не бумаге? Бумага все стерпит. Он сходил с ума. Начиналась паранойя. По ночам чудились шорохи, из углов на него пристально смотрели оборотни и вампиры. Ждали. Он оказался пленником собственного воображения. Он грезил воскрешением из мертвых. И писал об этом, как о вполне возможном.

Мысль о спасении металась, словно мышь, запертая в клетке. Он искал варианты и не находил. Неужели конец?

Временами он сдавался и становился апатичным. Скорее бы все закончилось. Может, изготовить заточку, кинуться на них и получить то, от чего все равно уйти невозможно: смерть? Разные мысли лезли в голову. Абсурдные.

Именно там, на грани абсурда, он и нашел выход…

…Глазов очнулся, когда услышал поворот ключа в замочной скважине. — Дима, ты дома?

Жена заглянула в комнату, потом сбросила туфли в прихожей и понесла на кухню сумки. Он сообразил, что уснул, и, резко распрямившись, сел на диване:

— Черт! Который час?

Светлана гремела посудой так громко, что Глазов почувствовал себя виноватым. Надо было заняться ужином, раз уж он дома. А не валяться на диване. Он попытался чмокнуть жену в щеку:

— Извини.

Светлана молча отстранилась.

— Мне надо уехать на несколько дней.

— Вот как? — сказала она с откровенной иронией.

— Слушай, тебе не кажется, что это уже слишком? Скажи прямо: в чем я виноват?

— Да ладно притворяться! — Она грохнула на плиту сковородку. Все четыре конфорки взвыли. — Думаешь, я ничего не знаю? А я-то тебе верила! Дура.

— Ты это о чем? — Глазову показалось, что он ослышался.

— Да хватит тебе притворяться! Можешь катиться куда хочешь! На все четыре стороны! На несколько дней, на год, на всю жизнь! Только не ври больше!

Она ушла в ванную и заперлась там. Глазов услышал, как жена плачет. Потом включила кран, забулькала вода. Он недоумевал. В чем дело? Ну уснул. Ужин не приготовил. Причина для трагедии? Как говорится, женщина может сделать из ничего три вещи: шляпку, салат и трагедию. Вычитал в каком-то журнале. Хорошая шутка!

И с чего она завелась? Он глянул на часы: жаль, что на пляж уже поздно. Светлана вышла из ванной более или менее спокойной. Но с мужем не разговаривала. Он тоже не желал продолжать этот неприятный разговор.

Спать пришлось в кухне на раскладушке. Глазов ворочался без сна до двух часов ночи. Ситуация вышла из-под контроля. Что-то происходит помимо него, а он не понимает причины. Его брак благополучно шел ко дну. Паруса поникли, в днище зияла огромная пробоина. Он решил оставаться на капитанском мостике до конца. Пусть она сбежит первой…

…На следующий день Глазов прямо с утра поехал к Юлии. Сойдя на остановке с автобуса, заглянул в торговую палатку, купил пачку сухих крекеров. Для овчарки. Глазов решил к ней подлизаться, раз уж приходится бывать у Юлии так часто. Надо бороться со своими детскими страхами.

Альфа печенье взяла. Он даже осмелился погладить собаку по голове, но та рыкнула и оскалила зубы.

— Ладно, не все сразу, — буркнул Дмитрий. Юлия, которая стояла поблизости со шлангом в руке и поливала цветы, невольно улыбнулась:

— Митя, я тоже хочу печенья.

Глазов покосился на ровный, выстриженный газон. Ишь, клумбы она поливает! У его матери до цветов никогда не доходили руки, она целый день возилась со своим большим хозяйством: огород, корова, куры, кролики. У Юлии всего этого не было, и она, одетая в рабочий комбинезон, занималась только стрижкой газона и розовыми кустами. Хорошо, когда у человека есть деньги.

— Я тебе не мешаю? — спросил он.

— Я уже закончила. Жарко сегодня, — пожаловалась она и пошла выключать насос.

Дмитрий присел на крыльце, расслабился и закрыл глаза. Сказалась бессонная ночь. Юлия приблизилась неслышно, брызнула ему в лицо холодной водой.

— Ты что? Я не клумба!

Он вскочил и увидел совсем близко ее глаза, совсем светлые и все в мелких, золотисто-коричневых крапинках. Откуда они там взялись? При ярком свете солнца туман, казалось, рассеялся. Она даже помолодела на несколько лет, и Дмитрий вдруг заметил, что и загореть уже успела, а загар у нее ровный, бронзовый и очень красивый. Брюнетки любят солнце, и оно их любит.

— У тебя глаза разноцветные, — неожиданно сказал он. — А я думал — серые.

— А у тебя нос обгорел, — рассмеялась она.

— Когда успела так загореть? — спросил он, срывая листок подорожника, пробившегося из-под асфальта, у края дорожки, и пристраивая на нос зеленую нашлепку.

— Ко мне загар быстро пристает. Вчера сидела в саду до вечера. В шезлонге. Книжку читала. А вот твой нос скоро облезет. — Она протянула руку и поправила подорожник.

Он почувствовал тонкий запах духов. Ее пальцы скользнули по щеке и задержались на его губах. Словно в ожидании поцелуя. Сердце замерло: вот сейчас все и случится. И сразу же стало страшно: а вдруг она оттолкнет? Так и будет. И губы его дрогнули и сомкнулись плотнее. Ее рука бессильно опустилась.

— Пожалуй, мне надо уехать, — хрипло сказал он.

— Как? Куда? Так скоро? — растерялась Юлия. И в ее голосе послышалась жалоба: — Я же не могу быть здесь совсем одна. Мне страшно.

— Теперь чего бояться?

— Куда же ты собрался ехать? — вместо ответа спросила она.

— Во Владимирскую область. Мне надо узнать, что там случилось на самом деле. Я вчера ездил в Люберцы, к матери того парня, которым подменили писателя в сгоревшей машине. Узнал название деревни. Поленово.

— Все еще не можешь успокоиться? Он умер, твой писатель, тебе же ясно сказали. — Дмитрий почувствовал в ее голосе раздражение. Она отчего-то разволновалась и начала капризничать, словно маленькая девочка.

— Нет, он жив, — упрямо возразил ей Глазов. — Меня не будет несколько дней. Смотря по обстоятельствам. Ты поняла?

— Я с тобой поеду, — неожиданно сказала Юлия, поправляя волосы.

— Это еще зачем? Таскаться по электричкам в такую жару, есть всякую гадость…

— Во-первых, мы поедем на машине. И вообще я хочу, чтобы отныне ты не пользовался общественным транспортом. Мне нужен твой паспорт, чтобы сделать доверенность. Во-вторых, еду можно взять с собой. У меня есть переносная сумка-холодильник.

— Да хоть морозильная камера во весь салон! — в сердцах сказал Глазов. — Ты хоть соображаешь, как мы будем смотреться?

— Как любовники? Ах, мы боимся себя скомпрометировать! Мы, бедненькие, безнадежно женаты! Жена у нас красавица, умница. И готовит прекрасно. А я просто старая некрасивая тетка. В таком случае можешь всем так и говорить: это моя тетушка Юлия Михайловна. Она старше меня на целых семь лет! Поэтому вы ничего такого не подумайте. Спим мы в разных комнатах. И в разных домах. И даже в разных городах. Ты ведь не оставался у меня ночевать? И я так понимаю, что не останешься. Никогда.

— Да замолчишь ты или нет?!

— Где твое обручальное кольцо, Митя? — тихо спросила она. — Почему ты его не носишь?

— Дома забыл. Потерял. Какое тебе дело?

— Мне тоже надо уехать. На несколько дней. Обещаю, что не буду тебя стеснять. Буду сидеть в машине тихо, как мышка. Не буду тебя домогаться. Да я этого и не делала.

— Я заметил, — буркнул он. И вспомнил ее душистые пальцы на своих губах.

Им нельзя ехать вместе. Дмитрий с самого начала знал, чем все это закончится. И дело тут было не в разнице в возрасте. Оба они, в сущности, свободные люди. Судя по ночи, проведенной на раскладушке, со Светкой у него все кончено. Дело в другом. Она тоже человек из другого мира. Поиграет и бросит. А он не рожден для легких отношений. Будет набиваться, искать встреч и в итоге окажется ей в тягость. Но против своей воли Глазов сказал «да». И они пошли на веранду пить кофе…

…Остаток дня Дмитрий занимался осмотром машины. Надо было поменять масло, поставить новые фильтры, проверить, все ли есть в багажнике для замены колеса и буксировки. Мало ли что? Новая-то она новая, но в дороге все может случиться. Глазов был человеком обстоятельным. В дальнее путешествие он мог отправиться только в полной уверенности, что найдет выход из любой аварийной ситуации. Юлия все время был а рядом.

— Послушай, а зверюгу свою ты куда денешь? — спросил он, залезая в очередной раз под машину.

— С собой возьму, — невозмутимо ответила Юлия.

— Что?! — Глазов высунулся из-под машины и замахал на нее гаечным ключом: — Что ты, что ты! С ума сошла?! Мало мне в машине бабы, еще и псина на заднем сиденье! А если она меня цапнет?

— Не будешь на меня кричать, не цапнет. Зато машину можно смело оставить в любом месте. Пока в ней Альфа, никто и не подумает залезть. Лучше любого противоугонного средства.

— Нет, это черт знает что! — Глазов стал отвинчивать пробку, чтобы слить отработанное масло. Гаечный ключ все время соскальзывал с резьбы, Дмитрий ругался от злости и в конце концов не выдержал, крикнул из-под машины: — Иди сюда, подержи!

— Что сделать? — испугалась она.

— Лезь под машину, вот что! — рявкнул он.

— Что, прямо так?

— А как?

Она нерешительно одернула джинсовый комбинезон:

— Я никогда это не делала.

— Вот и учись. Заодно тормозные шланги покажу, — буркнул он.

Юлия послушалась, скинула шлепанцы и полезла к нему под машину. Они лежали под машиной, и Глазов, тяжело дыша, пытался свинтить злосчастную пробку. Совместными усилиями они надавили на гаечный ключ, и та наконец подалась. Дмитрий вздохнул облегченно. Вдвоем под машиной было тесно, Юлия испачкалась в масле, оба были мокрые от пота и грязные. Глазов вдруг сообразил, что происходит, и захохотал.

— Ты что? — испугалась она.

— Затащил под машину чужую женщину! Ха-ха-ха! Никто же не знает, что мы здесь масло сливаем… Слушай, у тебя соседи есть? Из-за забора не подсматривают? Ха-ха! Я даже с женой никогда под машиной этим не занимался. Ха-ха-ха! — тут он вспомнил вчерашний вечер и перестал смеяться. — Слушай, Юля, я у тебя сегодня переночую? Коврик у двери есть? Собачий тоже сойдет.

— Ты серьезно? — Она была совсем близко, потная, лицо перепачкано машинным маслом.

— Вполне. Так что насчет того, что я никогда не останусь здесь ночевать, ты погорячилась. Впрочем, все от тебя зависит. Скажешь «нет», и я уеду.

— А если скажу «да»?

— Останусь. Давай вылезай отсюда, — толкнул ее локтем Дмитрий.

Она неловко полезла из-под машины. Мелькнули ее ноги, длинные, загорелые, на ногтях перламутровый лак. Итак, он напросился ночевать. Стало неловко. Он видел, что масло давно уже вытекло в поддон, но из-под машины вылезать боялся.

— Митя, хватит уже. Ты там до ночи будешь сидеть? Можешь не волноваться, я на террасе лягу. Там прохладнее. Вылезай уже.

Глазов неохотно выполз, 'но тут же залез под капот. Потом он пылесосил салон. Грязи в машине просто не выносил. Чужая или своя, но она должна быть чистой. И внутри и снаружи. Юлия ушла на кухню готовить ужин. Пока не спустились сумерки, оба были при деле.

Потом сели ужинать. К вопросу о ночевке они больше не возвращались, и он понял, что дело это решенное. Сразу возникла дилемма: что ее больше обидит? Если он нахально придет на террасу или если туда не придет? Погруженный в свои мысли, он мазал клубничным вареньем блинчики и меланхолично отправлял их в рот. На пятом вдруг поперхнулся, заметив, что она тайком смеется.

— А что такого веселого я делаю?

— Так. Я не знала, что деревенские такие забавные. Ты, Митя, самый настоящий мужичок. Серьезный, основательный.

— Слушай, иди ты куда подальше. Блинчика ей жалко!

Она расхохоталась, Глазов стукнул о стол чайной ложечкой и закричал:

— Где моя постель?!

Альфа тут же залаяла и взлетела на террасу. Куда ей было не велено. Дмитрий вскочил на стул и стал бросать в нее оставшиеся блинчики:

— Уйди, животное! Фу!

Юлия сжалилась наконец над ним и взяла овчарку за ошейник:

— Он больше не будет. Альфа, место! Иди к себе. Брысь! Митя, твоя постель в доме.

— Надеюсь, зубастое чудовище ночует на улице? Я могу запереть дверь? — сказал он, спрыгивая с табуретки.

— Эх ты трус! Я и не знала, что ты так боишься собак!

— Да. Я боюсь собак. Более того: я их терпеть не могу! Эта поездка будет для меня пыткой! Вот так!

И он ушел в дом, громко хлопнув дверью.

Постелили ему на первом этаже, в маленькой спальне. Дверь он, разумеется, запирать не стал. Его комнату отделял от террасы, где спала Юлия, небольшой коридорчик. Рукой подать. Он долго ворочался и прислушивался к звукам, раздающимся из темноты. Не спалось.

Там, на террасе, было тихо. Больше всего Глазов боялся показаться смешным. Пойдет сейчас туда и наткнется на противную собаку. Та залает, Юлия вновь будет смеяться и называть его трусом. Ждала она его или не ждала, но часа в два ночи Глазов наконец уснул, вслух обозвав себя дураком.

ВИВО (Живо)

То, что ему снилось, нельзя было назвать приятным. Последнее время он слишком уж много читал Акима Шевалье. Очнулся Глазов оттого, что почувствовал, как кто-то трясет его за плечо:

— Митя, вставай! Митя!

Открыв глаза и увидел ее, он хрипло спросил:

— Сколько времени?

— Шесть часов утра, — ответила Юлия. Глазов зевнул и отмахнулся:

— Да ты с ума сошла? Куда в такую рань?

— Кто рано встает, тому… Знаешь такую пословицу?

— Да ну! Не хочу я…

Но Юлия решительно потянула с него одеяло. Глазов сообразил, что лежит перед ней в одних трусах, и застеснялся. Моментально вскочил со словами:

— Где тут можно умыться?

Она разглядывала его, не скрывая интереса. Вот ведь нахалка какая! Глазов слегка разозлился:

— Интересно?

— Знаешь, не очень. Ванная по коридору налево. Чистое полотенце я тебе приготовила. Бритвенный станок, зубная щетка — все новое. Сумка с едой уже в машине, собака к путешествию готова.

Шесть часов утра! Ехать было часа четыре максимум. Ну, сколько-то времени уйдет на расспросы местных жителей. Все равно нет смысла просыпаться в шесть часов утра. И когда это она успела собрать сумки? Не спала? Глазов умывался ледяной водой и постепенно просыпался. Хорошо бы еще кофейку.

На веранде его ждал завтрак. Кофе она сварила замечательный!

— И все-таки, почему так рано? — спросил он.

— Ты можешь выехать в другие ворота? — уклонилась она от ответа. — Я тебе покажу проселочную дорогу, которая тоже выходит на главное шоссе. Только чуть дальше.

— Не понял, — насторожился он. — К чему такие тайны?

— Не хочу, чтобы соседи знали, — отвела взгляд Юлия.

Соседи? Чушь! Наплевать ей на соседей, это он давно уже понял. Глазов так и эдак прикидывал: кого же она боится? Это очень похоже на бегство. За ней следят? Но кто? Зачем? «Ладно, пусть будет так. Потом сообразим», — решил он и одним глотком допил крепкий кофе.

— Все. Поехали.

Он вывел машину из гаража и подождал, пока Юлия закроет дом. Альфа по ее сигналу послушно прыгнула на заднее сиденье. Он невольно напрягся, но собака вела себя тихо.

Глазов сделал все так, как хотела Юлия: выехал через другие ворота на проселочную дорогу, буквально прокрался по ней на шоссе, а когда выехал туда, несколько раз обернулся. Она тоже все время вертела головой и смотрела в зеркало заднего вида.

— Ты хочешь кого-то увидеть? — осторожно спросил он.

— Скорее, не хочу.

— Никого и нет. Мы одни.

Было еще рано. Если и попадался на шоссе какой-нибудь транспорт, то следовал он в Москву. За машиной, в которой ехали Глазов и Юлия, никто не пристроился. На повороте Дмитрий осмотрелся особенно тщательно. Нет, никого. Чисто.

— Ты бы поспала, — сказал он Юлии. — Всю ночь, небось, сумки собирала?

Она не ответила, достала большой клетчатый плед, накрыла им ноги и опустила спинку сиденья почти в горизонтальное положение. Когда Юлия задремала, Глазов почувствовал облегчение. Разговаривать ему не хотелось, а вот поразмыслить на досуге не мешало бы.

Они ехали в деревню Поленово. Расспрашивать о пожаре, случившемся семь лет назад. Искать следы человека, который семь лет назад исчез. Взрыв баллона с газом запомнить, конечно, можно. Особенно если с тех пор в окрестностях не случалось больше ни одного значительного пожара. Человеческая память — вещь избирательная. Такую трагедию, как пожар, можно запомнить, если она близко коснулась тебя самого либо твоих знакомых. Вот бы еще найти таких людей!

Он покосился на Юлию, которая заснула крепко и спокойно. Наверное, и в самом деле не спала всю ночь. Уснула, только почувствовав себя в безопасности, словно ночью ей могли в любой момент помешать. Глазову было неприятно об этом думать. У этой женщины есть от него тайна. Опасная, раз она себя так ведет. Значит, на его помощь не рассчитывает.

Они все дальше отъезжали от Москвы, и Глазов чувствовал себя так, будто возвращается домой. Деревня, в которой он родился, была совсем в другой стороне, но это ничего не меняло. Дома были похожие, и деревеньки все на одно лицо.

Когда выехали за границу Московской области, она наконец проснулась. Альфа завозилась на заднем сиденье.

— Что? Где мы? — сонно спросила Юлия.

— Границу области проехали, — весело сказал он. — Собака, наверное, погулять просится. Остановимся?

— Надо бы.

Глазов притормозил на обочине. Они вышли из машины. Больше двух часов в пути, солнышко уже начинало пригревать. Альфа выпрыгнула из задней дверцы и метнулась в высокую траву. Глазов спустился с обочины, побрел по полю. Сделал несколько шагов и остановился. А запах-то! Летом пахнет. Ромашками. Юлия подождала немного, потом спустилась к нему.

— Что, Митя?

Он совершенно неожиданно обнял ее за плечи, крепко прижал к себе. То, что раньше было невозможным, случилось здесь само собой. Он поцеловал ее осторожно, словно задавая вопрос: а можно? Она ответила, и потом они долго еще стояли, прижавшись друг к другу — Вокруг только небо и бесконечные поля. Машины, проносящиеся по шоссе, их не беспокоили.

— Сердишься? — спросил Дмитрий.

— За что? Давай не будем отсюда никуда уезжать? Или нет. Мы поедем дальше. Триста километров от Москвы, четыреста, пятьсот…

— И куда ты хочешь убежать? От кого?

— Мы хотим.

Из высокой травы вынырнула Альфа. Увидев хозяйку, прижавшейся к чужому человеку, залаяла громко, стала прыгать вокруг, пытаясь положить лапы Глазову на плечи. Идиллия была нарушена.

— Ну вот, нашелся и третий, — вздохнул он. — Веди животное в машину. Мы поедем в деревню Поленово. А дальше видно будет…

По крайней мере, напряжение между ними спало, исчезла скованность. Они заговорили о том, как приступить к делу, кого в первую очередь надо расспрашивать. Карту Владимирской области Глазов изучил основательно. Поленово он обнаружил неподалеку от главной магистрали, и теперь велел Юлии внимательно следить за указателями. Местные жители, возле которых притормаживала машина, единодушно махали руками: следуйте прямо.

— Там увидите, — то и дело слышал Глазов. Указатель «Поленово — 3 км» он заметил сам.

Едва не проехали.

— Эх ты, ворона, — попенял он Юлии и повернул направо.

Дорога петляла, была неровной. Старый асфальт разбит колесами тяжелой техники, комбайнов и тракторов. Глазов невольно пожалел машину. Не для нее такие дороги. То и дело она ныряла в ямы и жалобно дребезжала. Через три километра показалась обещанная деревня. Туда, к Поленову, вела гравийка, ответвлявшаяся от основного шоссе. Свернули . Метров через сто и гравийка закончилась. Они доехали до колодца и остановились. Глазов вышел из машины и внимательно осмотрел деревенскую улицу с двумя рядами домов. Тихо.

— Где-то должны быть люди, — сказал он и похлопал по карману, проверяя, на месте ли дежурная пачка сигарет.

Юлия тоже вылезла из машины, потянулась, разминая спину.

— Укачало, — пожаловалась она.

— Со мной пойдешь или вы с Альфой останетесь охранять машину?

— Я буду тебе мешать?

— Не знаю еще. Ладно, пойдем.

Они закрыли собаку в машине и пошли деревенской улицей вдоль ряда домов.

— Интересно, где все? — удивился Глазов. Как бывший деревенский житель, он знал, что коров давным-давно уже подоили и выгнали на пастбище. Кому надо было косить, тот не стал дожидаться, пока высохнет роса. С покосом тоже закончено. В огород в такую жару никто не пойдет, дождутся, пока солнышко спустится. Дома сидеть скучно. Значит, где-нибудь на лавочке сидят. Или по телевизору сериал смотрят.

— Какой сейчас сериал идет? — спросил он Юлию.

— «Во имя любви», по первой программе, — усмехнулась она.

— Другую здесь вряд ли смотрят. Содержание знаешь?

Она удивилась, но кивнула. Проходя возле одного из домов, Юлия задержалась и показала Дмитрию на окна:

— Если тебе интересно, то музыка из этого сериала. Заканчивается уже.

Телевизор орал на всю улицу. Наверное, бабульки, смотревшие сериал, были глуховаты. Глазов остановился и показал ей на лавочку возле дома:

— Подождем. Сейчас они должны выйти. Фильм лучше на улице обсуждать, не сидеть же в духоте, когда такая погода.

Местечко было уютное: справа черемуха, слева тополь. Они присели. Спустя минут пять на крыльцо высыпали бабки в платочках, и вместе с ними вышел пожилой мужчина в тренировочных штанах и белой майке. Бабки дружно охали и обсуждали какую-то злодейку, которая всем жизни не дает и строит всяческие козни. Глазов поднялся со скамеечки и влез в разговор:

— Здравствуйте.

Возникла пауза. Его стали внимательно рассматривать. Мужчина подошел поближе, достал пачку «Примы». Дмитрий поспешно извлек свой «Союз-Аполлон» и протянул:

— Пожалуйста.

Мужчина закурил сигарету и присел на лавочку. Бабульки гуськом потянулись к ней же. Глазов чувствовал, что им интересно узнать, чего надо в деревне мужчине городского вида, да еще с дамочкой в солнцезащитных очках, похожих на глаза огромной стрекозы. На дамочке короткие штаны в обтяжку, из босоножек выглядывают накрашенные ногти. Нездешние, оно видать. Разговор Дмитрий начал первым:

— Жара-то стоит, а? Посохнет все в огородах. Дождичка не мешало бы.

— А ты, часом, не дачу внаем ищешь? — спросил мужик, которому «Аполлон» явно пришелся по вкусу.

— А что, снимают у вас дачи на лето?

— Бывает, — сплюнул мужик.

— А на зиму не снимают? — спросил с надеждой Глазов.

— Нет, не припомню, — отмахнулся тот. — Чего здесь зимой делать? Летом вот хорошо. Просто отлично у нас летом. Места грибные. В этом году, конечно, грибов никаких не будет. Ежели такая жара будет стоять, все на хрен в лесу посохнет. А ты, ежели дачу внаем ищешь, то это вряд ли. У нас тут зимой тихо, а на лето все съезжаются. Если только где комнатка свободная найдется.

И он внимательно посмотрел на Юлию. Та молчала.

— А дачных поселков много в округе? — Чего есть, то есть. Много. Поленово-два есть, и Поленово-три тоже имеется.

— А там дачи на зиму сдают?

— Да ты скажи, чего тебе надо-то, мил человек? — решилась наконец бабушка, закутанная в теплую вязаную кофту, несмотря на жаркую погоду.

— Вы постоянно здесь живете? — уцепился за нее Глазов.

— Да, почитай, уже тридцать лет. Все здесь живу, никуда не отъезжаю. Козочек держу, да курочек с десяток. Огородик свой, сорок соточек. Их все, милок, обработать надо. Внучат летом привозят, когда помогут, а когда и гулять, стервецы, убегут.

— А как ваше имя-отчество? — поинтересовался Глазов.

— Анастасия Афанасьевна. Ты не из правления? А то председатель подсобного хозяйства замучил, окаянный! Обижает нас, пенсионерок.

— Нет, я из Москвы. Мне надо узнать про большой пожар, что был в каком-то из дачных поселков семь лет назад. Тогда там баллон с газом взорвался. Несколько человек погибло. Не помните, Анастасия Афанасьевна?

— Мироновна, не в тот ли это год было, что корова твоя комолая сдохла? — бабулька вытерла ладонью сухой рот, посмотрев на свою соседку. Та замотала головой:

— Нет, Афанасьевна. Комолая корова пала, когда твой Ванька в отпуск в сентябре не приехал. А дача та сгорела аккурат в тот год, когда Петрович свой «Запорожец» купил. Верно, Петрович?

— Все вы, бабы, путаете. Неужто не помните, сколько тогда милиции понаехало?

— Да не милиция это была вовсе, а люди какие-то непонятны. Бандиты. Вот, — высказалась Мироновна. — Все бритые, плечи-то у них широченные, а на самом главном была огромадная золотая цепь.

— Да ты почем знаешь, что золотая? — не выдержала Афанасьевна.

— Так я телевизор-то не только по утрам смотрю. Уж там этих бритых любят показывать. А дача-то была Марфы Михайловны племянника. Он ее и сдал на зиму бандитам. Деньги-то профукал, что на дело взял, молокозавод, вишь ли, решил открыть. А денежки спустил. Вот и решился дачей опосля рискнуть. Только Бог все увидел, да на дачу эту пожар наслал. А было оно в тот год, что Ванька Наташкин пропал. Вспомнила я.

Глазов совсем запутался в деревенских жителях, комолых коровах и бандитах. Но тут и сама Афанасьевна покачала головой:

— А точно. Аккурат в эту зиму пропал Ванька. Сторожем он был на этих самых дачах. Все ходил, проверял, не залез ли кто. А потом сгинул. Так и не нашли Ваньку-то. Да вы у Наташки спросите, у жены его.

— А где она живет? — поинтересовался Глазов. Он сразу почувствовал, что история про сторожа, пропавшего после пожара, — как раз то, что ему нужно.

— До колодца дойдете, а там по левую сторону третий дом. Сам зеленый, а крыша коричневая была, да только вся облезла. Только у Наташки-то новый муж, вы уж поаккуратней.

— Спасибо, — поблагодарил бабушек Глазов.

— Да ты кто будешь-то, мил человек? — опомнились они.

— Из страховой компании, — ляпнул Дмитрий первое, что пришло в голову.

И чтобы избежать лишних расспросов, поспешно поднялся с лавочки. Старушки напряженно смотрели ему вслед. Юлия расхохоталась, едва только они отошли подальше.

— Ты что? — обернулся Дмитрий.

— Смешно. Какие старушки забавные.

— Это ты для них забавная. Еще бы в вечернее платье вырядилась.

— Зато ты здесь свой. Деревенский житель, — съехидничала она.

Глазов только отмахнулся от нее, как от назойливой мухи. Он работал, и уже интуитивно почувствовал, что в деревню Поленово они с Юлией приехали не зря. Удача! И вообще ему здесь нравилось. На деревенской улице было тихо. Это тишина не зловещая, не та, положим, что бывает перед бурей или грозой. Нормальная тишина, самой высокой пробы. Когда время никто не торопит, и никто в такую жару не мчится сломя голову по якобы неотложным делам.

У колодца Глазов остановился, посмотрел на Альфу, которая дремала в машине, положив голову на мощные мохнатые лапы. Потом не спеша открыл колодец, снял с гвоздя жестяное ведро. Ворот скрипнул, и оно стало медленно опускаться в прохладное нутро, к ледяной воде, застывшей в самом низу деревянного сруба.

— Зачем? — удивилась Юлия. — В машине бутылка с кока-колой. Холодная.

— Темнота, — усмехнулся Глазов. — Какая тебе в деревне кола?

Он вытащил ведро с водой, поставил его на край сруба. Не во всех колодцах, которые довелось ему видеть, вода была так хороша. Иногда она пахла затхлостью, болотом или гниющим деревом сруба. Но за этим колодцем следили. Дмитрий с удовольствием попил воды. Наверное, колодец стоял на водяной жиле, ключевой, и вода в нем была сладкая, и пахла не хлоркой, как в столице, а землей. Юлия подошла и тоже зачерпнула из ведра ладошкой. Глотнула, потом замахала в воздухе рукой, стряхивая с нее капли:

— Холодная какая!

— Ну и как? — спросил с надеждой Глазов. — На вкус?

Она молча пожала плечами:

— Вода как вода.

Глазов выплеснул воду, повесил ведро обратно и закрыл колодец. Не понимает, и не надо. Для нее родина там, где для него тюрьма. С этим ничего не поделаешь, и не надо никого исправлять. Дмитрий посмотрел вдоль улицы, отсчитывая третий дом по левой стороне. Так и есть: крыша облезла совсем, и коричневая краска осталась на железе только в виде редких проплешин. Глазов решительно направился к дому, сочиняя на ходу продолжение легенды о страховом агенте. Юлия нехотя побрела следом. Становилось все жарче.

Забор вокруг участка, к которому они подошли, слегка покосился. Калитка была не заперта, Дмитрий толкнул ее и посмотрел, нет ли во дворе собаки. Собаки не было, только рябые куры копошились в редкой траве да маленький мальчишка возился с рыжим котом. Он все пытался посадить непослушное животное в самосвал и завезти его на песчаную горку, где на самом верху сделал углубление и наполнил его водой. Кот мяукнул и перевернул самосвал. Мальчишка заревел. Юлия сняла свои модные солнцезащитные очки, похожие на глаза огромной стрекозы, и протянула ему.

— На. Надень. Увидишь, как сразу наступит вечер.

Мальчишка проворно схватил очки и тут же перестал плакать, а из огорода уже бежала молодая женщина в длинной ситцевой юбке и вылинявшей трикотажной футболке.

— Здравствуйте, — вежливо сказал Дмитрий.

— Ой, да чего это? Вы кто будете? — отчего-то испугалась женщина.

— Вы Наталья?

— Да. Сидоренковы мы. Никитка, ты чего орал? Мальчишка уже возился с очками и на мамку внимания не обращал. Кот растянулся на крыльце, довольный, что его оставили в покое.

— Вы не пугайтесь, Наталья. Мы из Москвы, представители страховой конторы. Думаем, не открыть ли в вашем райцентре филиал. Вот, собираем материал обо всех несчастных случаях, которые случились в районе за последние десять лет, — без запинки врал Глазов. — Мы тут со многими уже поговорили. С Анастасией Афайасьевной, с Мироновной, и с Петровичем тоже. Всех старожилов опрашиваем. Они сказали, что вы можете подробно рассказать о взрыве газового баллона на одной из дач ближайшего дачного поселка. Это было лет семь назад. Зимой. Ваш муж там сторожем работал? Вы меня извините, конечно. Он, говорят, пропал тогда?

— Да чего уж, — махнула она рукой, — дело-то прошлое. Не было бы счастья, как говорят… Ванька-то мой зашибал здорово, чего уж там скрывать. А Петя не пьет сильно. Так, по праздникам маленько. Да это разве сравнишь? Вон, Никитку от него родила. На ферме Петя сейчас, с трактором возится. Посевную-то отработал, а теперь встал на ремонт. Да уж вы в дом проходите, чего на улице-то стоять?

— Я здесь побуду, — сразу сказала Юлия. — За мальчиком посмотрю.

— Да чего за ним смотреть? — удивилась Наталья. — Кота, небось, опять в песок пытался закопать, а тот не дается. Замучил совсем животное. Вот я тебе! — она замахнулась тряпкой почему-то на рыжего. Тот мяукнул и спрятался под крыльцо.

Глазов прошел в дом, осмотрелся в сенях, где стояли вперемешку ведра, крынки, кастрюли и банки. Тут же тазик с мелко порубленным картофелем, запачканная сечка, емкость с комбикормом. Хозяйство у Сидоренковых было немалое, денег в бывшем колхозе почти не платили, приходилось жить тем, что выращивали сами. Дмитрий нагнулся, проходя под низкой притолокой. В небольшой избе было чисто и прохладно. Кухонька, две комнатенки, старый домотканый половик, о который Глазов тут же споткнулся.

— Молочка вам налить? — спросила Наталья.

— Корову держите?

— И корову, и поросеночка. Как не держать? Осенью вот заколем кабанчика да на рынок свезем. Одежонку кое-какую купим, муки мешок. Так молочка вам?

— Нет, спасибо. Вы мне расскажите, как пропал ваш муж?

— Ванька-то? Да как пропал… Я же говорю, пил очень уж здорово. А дачники наняли его обход зимой делать, чтоб не залез кто. Ну, он и ходил. А потом поселились там эти бритые. То ли четверо, то ли трое, врать не буду. Не считала.

— А не было среди них не бритого? Молодого мужчины с приятным лицом, брюнета? Интеллигентного такого?

— Нет, не знаю. Ваньку-то дальше кухни не пускали. Бритым этим скучно было, вот и сидели они в кухоньке, да курили, да водочку попивали. Да в карты резались. И мой с ними. Я все говорила: не ходи, Ванька, туда, мало ли что за люди! Ну, разве удержишь, коли там наливают? Так и сгинул.

— Он сразу исчез, как только дача сгорела?

— А я его сразу-то и не искала. Думала, запил да в город уехал. Сестра у него там двоюродная да муженек ее, тоже алкаш. Ванька-то, как загуляет шибко, так к сеструхе. Там и пробудет несколько дней. Я раньше ездила туда, искала, переживала. А потом плюнула. Чего искать? Вот и подумала, что он там. А к той сгоревшей даче люди какие-то понаехали, да все там переворошили на пепелище. Я Ваньку-то хватилась спустя три дня. Никто его в городе не видел.

— В милицию заявили?

— Заявила. Толку-то? Думаете, искали его? Мало ли народу нынче пропадает? Ну, замерз спьяну где-нибудь. Подождала я с годок, поплакала, конечно, да и сошлась с Петей. Не расписывались, конечно. Кто его знает? Коли при живом муже, так оно грех. А мертвым его никто не видал.

— Да. Странно. Человек пропал, и ни слуху ни духу.

— Чего ж тут странного? Кто пропадает, а кто и находится, через пять лет. У Кузьминичны, вон, сынок нашелся. Все шлялся где-то, алкаш. А потом вернулся, да только рожа вся обгорела. Да шрам во все лицо. Прямо не признать.

Глазов насторожился:

— Откуда же он взялся?

— Да я не знаю. Как взялся, так и обратно исчез. Месяца три у матери пожил и снова куда-то подался. Словно медведь-шатун. Не сиделось ему.

— А где эта Кузьминична живет? В деревне?

— Нет, на хуторе. Раньше-то, говорят, там три семейства жили. Потом все в деревню переехали, к людям, а старуха на хуторе осталась. Живет одна в своей избенке. Ей уж лет под восемьдесят, а она все как молодая. И косит сама, и в огороде возится. Крепкая бабка. Прошлый год пошла я по грибы, гляжу — она с колодца два ведра полных несет. Вот какое здоровье-то нам всем надо!

— Как доехать до хутора? — спросил Дмитрий.

— Да вам-то зачем? Она-то точно страховать ничего не будет. Упрямая бабка, все по старинке живет. И домов там больше нет. Все на срубы разобрали да вывезли.

— А все-таки? Мне спросить ее кое о чем надо, — Глазов был настойчив. Наталья только плечами пожала, но дорогу до хутора разъяснила. В конце концов, какое ее дело, чем занимаются приезжие люди? Дмитрий достал из кармана крупную купюру.

— Премия от фирмы за ценную информацию. Возьмите.

— Ой, да что вы! — растерялась женщина.

— Конфет мальчику купите.

— Спасибо. — Она вдруг засуетилась. — Давайте я вам хоть зелени с огорода нарву? Или молочка возьмите? А может, картошка нужна? Картошка у нас ранняя, с июня уже подкапываем потихоньку.

Дмитрий вежливо отказался. Он любил деревенское молоко, но сейчас ему было не до этого. Теперь Глазов знал наверняка, что за писателя Акима Шевалье приняли мужа Натальи Сидоренковой — алкаша Ваньку. Приехавшие люди Мелешева нашли на сгоревшей даче несколько трупов. Пересчитали, и сошлось. Поэтому и решили, что писатель погиб. Возможно, баллон с газом взорвался вовсе не случайно? Скорее всего, баллон там был не один. Глазов знал эту систему: газопровода в дачных поселках не было, там стояли газовые плиты, и баллоны для них привозили из города. Сразу несколько, про запас. Взрыв был очень сильным. Как писатель выжил, было похоже на чудо. Если только он хам все это не устроил.

Но как? Аким Шевалье — человек с фантазией. Талантливый писатель, чья психика пострадала в результате сильного стресса. Это чувствовалось в его последней книге, которую читал Глазов. Взрыв отчаяния, вот что это такое! Скорее всего, Аким Шевалье решил покончить с собой и взлететь на воздух вместе со своими тюремщиками. Он открыл газ, в расчете на то, что придет подвыпивший сторож и вместе с охранниками сядет на кухне покурить. Допустим, кухонка маленькая, плита и стол — все рядом. Один чирк спички — и мощный взрыв разносит дом в момент. Где был в это время писатель?

Глазов напряг свою фантазию.

— Митя!

Он сообразил, что уже несколько минут стоит на крыльце неподвижно. Юлия весело болтала с Натальей. Глазов уловил, что разговор идет о Никитке. Он вспомнил, что у Юлии нет детей. Почему так случилось? Спрашивать об этом сейчас, после того, что произошло на шоссе, казалось неделикатным. Но по тому, как Юлия возилась с мальчишкой, можно было догадаться, что у нее нет детей не потому, что она этого не хочет. Глазов помнил, как вела себя в таких случаях Светлана. В гостях у семейной пары, имеющей ребенка, она несколько минут с ним сюсюкала, совала шоколадку или другое лакомство и вздыхала с облегчением, считая, что внимания уделила достаточно. Если впоследствии ребенок мешал общению с хозяевами, жена начинала раздражаться.

Непонятно, почему, но Дмитрию было приятно наблюдать, как Юлия возится с мальчишкой. И с хозяйкой они нашли общий язык.

— Вы нас извините, — вздохнул он, спускаясь с крыльца, — но время поджимает. Мы поедем. До свидания.

Он схватил Юлию за руку и вывел за калитку. В ее руках были испачканные мокрым речным песком солнцезащитные очки.

— Хороший мальчик, — сказала она упавшим голосом.

У Глазова язык не повернулся спросить, что ее так расстроило. Он уже понял, что разговора о детях лучше не начинать. До колодца, возле которого они оставили машину, шли молча.

Увидев хозяйку, Альфа подняла голову. Было жарко, настоящее пекло, которое бывает в полдень по-настоящему летнего, солнечного дня. Дмитрий подумал, что надо бы переодеться. Снять мокрые от пота джинсы, надеть шорты. А лучше искупаться где-нибудь.

— Юля, у тебя купальник есть?

Она кивнула и полезла в машину. Альфа дышала тяжело, вывалив изо рта сухой розовый язык. Но команды покинуть машину не было. Собака с укором посмотрела на хозяйку.

Выехав на шоссе, Дмитрий увидел веселую компанию полуголых пацанов с велосипедами. Заметив у одного черную резиновую камеру, притормозил и высунулся из машины:

— Пацаны, а где здесь купаются?

— Прямо поезжайте. Там съезд будет, и дорога грунтовая на пруд.

Примерно через полтора километра Глазов свернул к пруду. Там орали так, что проехать мимо было невозможно. Одни ребятишки барахтались в мутной воде возле берега, другие с разбега бултыхались в пруд с деревянных мостков. Дмитрий подъехал к другому берегу, где было не так грязно. Альфа тут же выпрыгнула из машины и побежала к воде.

— Переодевайся, — сказал Глазов Юлии и вспомнил, что у него самого плавок нет. Хорошо, трусы не семейные. Не в горошек. Типа плавки. Здесь можно: деревня.

Юлия переоделась в машине и вылезла оттуда, держа в руках клетчатый плед. Расстелила его на траве, в то время как Дмитрий тайком на нее косился. Не смотреть он не мог, и не сравнивать Юлию со своей женой не мог тоже. Потому как долгое время другой женщины у него не было. И к Светлане он за несколько лет привык. Жена постоянно сидела на диетах, следила за весом, хотя тайно Глазов терпеть не мог худых женщин. Но говорить об этом стеснялся. Если Светка обидится, будет скандал. А скандалить она умеет.

Теперь же он не без удовольствия смотрел на широкие бедра женщины и большую грудь. Вот это то, что ему нравится!

— Хорошая у тебя фигура, — не удержался он.

— Не модная.

— Ну и черт» с ней, с модой. Я же не в кино тебя снимать собираюсь, — ляпнул он.

— А что ты со мной собираешься делать? — лукаво спросила Юлия.

Он не ответил, потянул ее на плед. Просто посидеть рядом, коснуться губами щеки, почувствовать запах ее волос. Убедиться в том, что утренняя сцена в поле, посреди влажной от росы травы, не приснилась. Глазов не заметил, как Альфа выскочила из воды и стала отряхиваться рядом с ними, разбрызгивая вокруг веером ледяные капли. Он вздрогнул, Юлия взвизгнула и вскочила:

— Ой, холодная какая!

— Животное! Вечно ты влезешь! — рявкнул на собаку Глазов. Потом, почувствовав, что момент прошел, поднялся и направился к мостику.

Была не была! Авось шею не сломает. А женщина смотрит. Надо показать класс. Он разбежался и ласточкой бултыхнулся в воду, вынырнув уже в нескольких метрах от берега. И, отфыркиваясь, сказал:

— Ох ты черт, вода ледяная!

И, пижоня, поплыл к противоположному берегу — На середине обернулся. Ну и как? Юлия осторожно, боком, слезла в воду, потом уверенно поплыла на середину пруда. Плавала она широким, ровным кролем, и Глазов понял, что соревнование устраивать не стоит. Как говорится, у них в деревне школы не было, а она, будучи замужем за богачом, в бассейн наведывалась раза по три в неделю. Не меньше.

— Девушка, у вас по плаванию разряд? — с иронией спросил он, когда Юлия оказалась рядом. — Предупреждать надо!

— И что бы ты сделал? — она легла на спину, стала лениво подгребать руками.

— Сказал бы, что у меня плавок нет. У меня все-таки мужское самолюбие!

— Тогда пусть тебя самолюбие спасает, когда тонуть начнешь.

Она перевернулась на живот и стала быстро уплывать от Дмитрия своим красивым кролем. Он бросился вдогонку и почти догнал. Вот именно: почти. А выйдя на берег, повалился на плед без сил. Солнце припекало. Стало так сладко и лениво. Он лег на живот и закрыл глаза. И не заметил, как заснул.

СОЛО ДЛЯ ФЛЕЙТЫ

Он застрял в снах где-то между двумя своими жизнями. Это было мучительно. Отчего-то приятные воспоминания во сне не возвращаются, зато пережитые кошмары повторяются регулярно. Причем удвоенные, утроенные и извращенные. С возрастом они накапливаются и меняют цвет. Краски сгущаются. Особенность человеческой психики. А страданий на его долю выпало немало. Вот и получалось, что, засыпая, он словно нанизывался на прут из раскаленного железа. И снова жгло. Но спать-то когда-то надо!

Этот сон он, как правило, видел перед болезнью. Едва начинало першить в горле, он уже знал: ночью это вернется. А утром скорее всего поднимется температура. Может, лучше бы ему умереть? А так приходится делать это регулярно, раз в месяц, а то и два, и три. Надо было пережить один раз и обрести покой. Так нет! Все из-за нее! Из-за большой черной кошки! Хотелось отомстить. Человек глуп. Он непременно хочет пережить своих врагов и насладиться их мучениями.

…Сначала ему на глаза попалась газета.

До этого он все еще думал, что его хватятся. Не может человек так просто взять и исчезнуть. Тем более такой, как он. Знаменитый писатель, кумир многих. Как только Аким Шевалье перестанет появляться на публике, его поклонники забеспокоятся. Милиция будет искать. Придут к Милене, начнут расспрашивать. Почему-то в отчаянии люди начинают рассуждать по-детски. И верить в сказки со счастливым концом.

Его должны были искать, но почему-то не искали. Прошел месяц, потом другой. Он работал, это помогало забыться. Книга была написана за два месяца. И все. Время кончилось, песок в часах незаметно перетек из верхнего сосуда в нижний.

Рукопись забрали, сказав при этом, что скоро он получит новые документы. И билет на самолет. Что надо какое-то время пожить за границей. Людям, которые склонны верить в сказки со счастливым концом, врут особенно охотно. Он и поверил, но потом нашел газету.

Толстую газету, полную всяческой чепухи и сплетен. В том числе и из жизни знаменитостей. И с удивлением узнал на фотографиях свою жену. А точнее, вдову. Милена позировала фотографу, а была она очень фотогенична. Наряду со снимками на целом развороте было размещено интервью с ней. Длинное интервью, посвященное в том числе и последней книге, которую при жизни ее муж-писатель отчего-то не захотел опубликовать. Считал, что рукопись требует доработки. Но вы-то, уважаемые читатели, поклонники творчества, убедитесь, что это не так.

Газету его тюремщики выбросили в помойное ведро после того, как разделали на ней селедку. На красивом лице жены расплывалось жирное пятно. А к лицу ее спутника прилипла рыбья чешуйка. Он сковырнул чешуйку, и ненависть захлестнула. Черная ненависть. Вот, значит, как!

Увы! Лучшие друзья для того и существуют, чтобы в нужный момент предать. Когда предоставляется возможность сорвать самый жирный куш. О! Они умеют ждать! Они прикидываются вашими друзьями! А потом жертвуют фигуру, чтобы выиграть партию. Должно быть, после этого они долго и старательно пьют. Но проходит время, и прошлое перестает так много значить. Время лечит… А хороший лекарь не разбирает, где белые, а где черные. Где плохие, а где хорошие. И исправно пользует всех…

Значит, Милена не стала ждать, пока пройдет хотя бы полгода со смерти любимого мужа. Приличия соблюдены не были. Он прочитал откровения жены о друге, который разделил с ней скорбь и взял на себя проблемы семьи трагически погибшего писателя. И поэтому с этим другом Милене теперь никак невозможно расстаться.

Вот тогда он словно бы очнулся. К черту сказки! Истина — вот она! Знаменитый писатель Аким Шевалье умер! Аминь! Упокой Господь его душу. Значит, оставить его в живых невозможно. Интересно бы узнать, сколько у него осталось времени? День, два, неделя? Вряд ли больше. Должно прийти соответствующее распоряжение. От Мелешева. Как, когда и где.

И вот тогда мысль о спасении отчаянно заметалась в его голове. С новой страстью и новой силой. Ему захотелось вернуться. «Это вряд ли», — сказала она.

Он лег на кровать и закрыл глаза. Попытался вспомнить все, что он знал о побегах. О чудесных спасениях. О воскресениях из мертвых. Первый — граф Монте-Кристо. Не пойдет. Прикинуться мертвым — не лучший выход из положения. Контрольный выстрел голову — одно из правил игры, которую эти люди ведут.

Мысленно он прошелся по дому. Заглядывая во все уголки.

Его комната на втором этаже. За ней лестница. Под лестницей, на первом этаже, небольшой коридор. В коридоре старый холодильник, нерабочий. Холодильник высокий. В голове мелькнула мысль: где-то он это уже видел. Чтобы спастись от взрыва, надо спрятаться за что-то надежное, прочное. Или во что-то. Если скрючиться, то можно в нем разместиться. В холодильнике! Не лучший вариант, но ничего другого в голову не приходит.

Спускаться на первый этаж ему не возбраняется. Там туалет. Да и охранники в последнее время потеряли бдительность. Пациент тихий, не буянит, истерик не устраивает. Ходит, словно мешком пришибленный. Одно слово: писатель.

За два месяца они стали относиться к нему как к мебели. Предмету неодушевленному. И в самом деле: пока не наткнулся на газету, он находился в состоянии анабиоза. Но теперь проснулся. Главное, чтобы для них это осталось незамеченным.

Когда он в следующий раз пошел в туалет, то задержался возле холодильника и открыл дверцу. Из белого нутра ощутимо пахло плесенью. Он невольно усмехнулся: пятьдесят на пятьдесят. Лучше чем ничего. И вынул из холодильника первую полку. Постепенно все их перетаскал в туалет. Холодильник сделался внутри пуст.

Пятьдесят на пятьдесят. Вот так.

Весь следующий день он ждал, когда на кухне никого не будет. Хоть на несколько минут. Все чувства обострились. Судя по тому, как вели себя охранники, понял: либо сегодня вечером, либо завтра. Они все уже знают. И смотрят на него как-то по-особому.

Наконец, он дождался. Кухня оказалась пуста. Он подошел к газовой плите и повернул вентиль. Газ пошел. Слабый запах газа в небольшом помещении ощущался всегда, потому что баллоны стояли снаружи, за этой же стеной, в специальном железном шкафчике. Он догадался, что один из охранников поехал за выпивкой. Ждут только его, чтобы…

Чтобы?

Когда посланник вернулся, в доме неожиданно появился сторож. Охранники его не гнали, потому что любили резаться в карты пара на пару. Сторож был четверым. Ему наливали, а больше мужика ничего не интересовало. И на второй этаж он не заглядывал. Но сегодня сторож был некстати. Или кстати?

Его тюремщики переглянулись:

— Ладно. Дернем по маленькой, а потом, Ванек, ты уж пойди погуляй. Дельце у нас есть. Меж собой.

— И то, — поддакнул тот, что был совсем безусым юнцом. Видимо, убийство было для него в новинку. — Надо бы для храбрости. Остограммиться.

Он понял, что убрать его поручили именно этому безусому юнцу. Причаститься. К братству. Клиент, мол, тихий, а начинать с чего-то надо.

Все четверо направились на кухню. Дверь предусмотрительно открыли, чтобы клиент не улизнул. На выход только через кухню. А ежели сиганет в окно со второго этажа, так звон разбитого стекла будет слышен. Снаружи на окнах засовы. Но они уже поняли: клиент активности не проявляет. Спокойно дожидается своего билета на самолет.

Он затаился в коридоре, прислушался.

— А если я с первого раза не попаду? — спросил безусый.

— Куда не попадешь? — заржали двое других.

— Куда надо.

— Ничё. Поможем.

И они заржали еще громче. Послышалось бульканье. Водка лилась в граненые стаканы. Его удивила обыденность происходящего. Как так? Они собираются через пять-десять минут убивать его, великого писателя, и говорят об этом так просто! Как о рядовом событии! Выходит, жизнь человеческая так, пыль? Сдул, и нет ее. А мы-то воздвигаем вокруг этого глобальные проблемы! В чем смысл? Да ни в чем! Если можно так просто покончить с великим таинством…

— Закурим, что ли? — послышалось вдруг.

Он понял это как сигнал. И ринулся к холодильнику, стараясь проделать это бесшумно. Влез в него, скрючившись, и затаил дыхание.

Все оказалось гораздо страшнее, чем он представлял.

Сначала наступила странная тишина. Именно тишина. Потом он сообразил, что оглох. И на время отключился. Взрывом холодильник вышвырнуло из дома, это его и спасло. Но дверца была покорежена, и рваным железом ему распахало полщеки. От этой боли он и очнулся.

Боль была невыносимой. Ничего подобного он до сих пор не испытывал. Дверца холодильника распахнулась, он вывалился наружу. В лицо дохнуло нестерпимым жаром. Он закричал страшно, дико. Рядом падали на снег горячие обломки. Вспыхнули волосы, лопнула кожа на лице, он инстинктивно шарахнулся в сторону и зарылся в снег. Потом начал по нему кататься.

И вновь потерял сознание, но теперь его спасло пламя горящего дома. Если бы не огонь, он окоченел бы от холода. Через какое-то время он очнулся.

ДОЛЬЧЕ (Нежно)

Дмитрий очнулся минут через пятнадцать. С трудом разлепил веки, в глаза ударил яркий солнечный свет. Спину нестерпимо жгло, из чего Глазов сделал вывод, что надо бы срочно отползти в тень. Вот что значит встать спозаранку и проехать по жаре двести километров! И не заметил, как отключился! Глазов застонал и повернул голову. Солнечный удар, не иначе. Рядом лежала очень знакомая и родная женщина, но не жена. О жене сейчас думать не хотелось.

Он вдруг подумал, что возврата не будет. На какие бы уловки она не пустилась. Ему по-прежнему нестерпимо хотелось спать. Юлия тоже дремала, прикрыв лицо полотенцем. Живот и длинные, красивые ноги она подставила солнцу. В отличие от Глазова кожа ее на солнце быстро покрывалась ровным, бронзовым загаром. Альфа оказалась умнее: она устроилась в ближайших кустах. Собака неподвижно лежала на боку, закрыв глаза и вывалив изо рта язык.

«Неужто сдохла?» — мелькнула мысль. Он тронул Юлию за плечо, и овчарка тут же открыла глаза. «Размечтался!»

— Сгоришь, вставай, — буркнул Глазов, переполненный неприязнью к противной собаке.

Она села, сбросив с лица полотенце:

— Мы спали?

— Самое пекло сейчас, какой тут сон? Ехать надо. Или хотя бы в тенек.

— Митя, по-моему, ты сгорел.

— По-моему, тоже.

— Больно? — участливо спросила она.

— Пустяки. Бывало и хуже.

— Где здесь ближайшая аптека? Или магазин. Надо купить мазь или крем от ожогов.

— Ехать надо. И не в аптеку, а на хутор, — он поднялся с пледа и стал натягивать шорты.

Альфа уловила слово «ехать» и побежала к воде. Глазов с ужасом подумал, что сейчас мокрая собака полезет в салон машины, и покосился на Юлию:

— А нельзя ее остановить?

— Зачем?

— Она же в машину такая полезет!

— Какая? — улыбнулась Юлия.

— Мокрая!

— Знаешь что? Давай-ка перекусим, за это время Альфа высохнет.

— Так за полдень уже перевалило!

— Ты куда-то торопишься?

— Нам еще надо назад вернуться. Не скажу, что я большой любитель ездить ночью. Давно не был за рулем. Отвык.

— Пятнадцать-двадцать минут ничего не решают. Альфа! Сюда! Скорее!

Собака выскочила из воды и опрометью ринулась на зов хозяйки.

— Стоять! — не своим голосом заорал Глазов. Собака остановилась и грозно на него зарычала.

— В чем дело? — недоуменно спросила Юлия.

— Отряхиваться — там! Не на меня, и уж тем более не на продукты!

— Альфа, место, — со вздохом сказала хозяйка. — Лежать.

Та покорно улеглась на землю в нескольких метрах. Юлия принесла из машины сумку-холодильник и, раскладывая на одноразовой скатерти еду, с укором сказала:

— Это очень умная собака. И воспитанная.

— Я невоспитанный, — буркнул Глазов.

— Почему ты так не любишь собак?

— Это мое дело. Не люблю, и все.

Он потянулся к жареной курице. Альфа проводила кусок мяса, исчезнувший у него во рту, внимательным взглядом. Юлия с хрустом вывернула куриную ногу и подошла к собаке:

— На. Кушай. Хорошая собака, хорошая.

Глазов с остервенением набросился на остатки курицы. У овчарки хороший аппетит, однако! Потом потянулся к свертку, где лежали холодные блинчики. В конце концов, она права: пятнадцать-двадцать минут ничего не решают. Кто его знает, как будут разворачиваться события?..

…Пообедав, они сели в машину и поехали искать хутор. Хорошо, что лето выдалось жаркое, земля была сухая как порох, и проселочные дороги дождями не развезло. На хутор, стоящий на отшибе, вела именно такая дорога: проселочная. Глазов издалека увидел старый бревенчатый дом под железной крышей и постройки поодаль. Пара сараев с покосившимися стенами, «грибок», четыре слеги под навесом, куда летом складывают сено, про запас, сильно осевшая банька. Две козы развалились в тени кустов у самой дороги, подле заплывшего зеленой ряской пруда сбилась стайка пестрых гусей. Увидев машину, гуси загоготали, захлопали крыльями, козы не шелохнулись.

Судя по всему, хозяйство у старухи было немалое. И ведь одна живет, на отшибе! И к людям не стремится.

Но как старая женщина со всем этим управляется? Немыслимо! До ближайшей железнодорожной станции километра три! А зимой? Приезжает ли какая-нибудь техника чистить дороги?

Потом он увидел саму хозяйку: та несла от колодца два полных ведра воды. Несмотря на жару, она была в черном плюшевом жакете и войлочных сапогах с железными молниями по центру. Лицо ее было коричневым от загара, кисти рук такие же. Загорелая кожа напоминала кору старого дерева, всю в бороздах и складках. Возраст женщины определить было невозможно. Увидев машину, она опустила на землю ведра и приставила к глазам руку козырьком.

Глазов остановился у пруда и вылез из машины. Юлия отчего-то задержалась. Он подошел к хозяйке хутора и вежливо сказал:

— Добрый день, бабушка, Бог в помощь. Давайте я вам воду донесу.

Она окинула незнакомца настороженным взглядом.

— Ты чьих, милок, будешь-то?

— Не местный, — коротко ответил он. — Я к вам по делу. Можно?

— Из правления, что ли? Небось, насчет налога? Так пенсию-то мне, милок, еще не принесли. Почитай, уже годочков-то семь, как вовремя не приносят пенсию. Я каждое двадцатое число к Мироновне в деревню хожу. Ко мне-то не ходит почтальонша. Далеко, говорит, дороги нет. Мироновна за меня получает. Али врет, что не приносили?

— Бабушка, я не из правления.

— Не от председателя? А откель же?

— Вас как величать? — уклонился от ответа Глазов.

— Кузьминичной зови.

— А я Дмитрий Глазов.

— Митрий, значит. Ну, проходи в дом, Митрий. Может, молочка козьего выпьешь? — предложила хозяйка. — А в машине кто у тебя остался? Жена?

И как она углядела Юлию? Видимо, старческая дальнозоркость.

— Там еще собака, — ответил он.

— Курей моих она не подушит? Ежели нет, пускай все вылезают. Собака-то, чай, корм человеческий не ест? Все «вискасы» какие-то да «сникерсы». А жена твоя молочка пускай покушает. Козье молочко полезное. Ко мне дачники в очередь ходят. Мода сейчас пошла, что ль, на козье? Кто от чего лечится.

— Говорят, от легочных заболеваний помогает.

— От легочных заболеваний, милок, воздух родимый помогает. А ты, я чай, деревенский будешь?

— С чего вы взяли? — удивился Глазов.

— Повадка у тебя не городская. Сам кряжистый, кость широкая. Да и глядишь на все не как чужой. Ну, зови жену. Погляжу хоть, какие в городе девки.

Юлия уже и сама догадалась, что хватит прятаться в машине. Овчарка, выпущенная на волю из душного салона, облизнулась на стайку гусей, но повела себя чинно. Не залаяла, пошла рядом с хозяйкой, вывалив розовый язык.

— Ученая собачка, — одобрила бабка. — Пускай в тенечке пока полежит. Ох и жара! Что ж. Гостей-то Бог нечасто посылает. Трактористы наведываются, да тем известно что надо. Самогон у меня имеется, для медицинских целей, да на оплату труда. Я их не балую, трактористов, да все одно, огород пахать надо. Деньгами не берут, окаянные. Мы, говорят, бабка, все одно эти деньги в магазин снесем, на водку, — и она с сожалением покачала головой. — Ну, пойдемте в дом. Там прохладно.

Глазов подхватил ведра с водой и пошел следом за хозяйкой. Юлия неуверенно семенила следом. На ее модных босоножках все больше оседала пыль, лак на ногтях потускнел.

Во дворе Глазов внимательно осмотрелся. Конечно, порядка никакого, да к чему он ей, порядок-то? Было бы все под рукой, одна ведь управляется! Под навесом он заметил с десяток кроличьих клеток, в которых слышалась возня, в старом железном тазу увидел ржавую воду, в ней мокла коса. Спина невольно заныла: в свое время он отмахал косой как следует.

Под самой крышей пристроился жестяной желоб, под ним стояла огромная бочка. Все старое, но сделано на совесть, на бабкин век хватит. Зато железо на крыше почти новехонькое. Глазов это отметил. Вслед за хозяйкой он внес ведра в прохладные сени.

— На лавку поставь, — велела хозяйка. И добавила: — Да ты не стой в сенях-то, Митрий, в избу проходи.

Оказавшись в избе, Глазов внимательно огляделся. Что ж: изба как изба. Ничего из чудес современной техники в наличии не имеется. По старинке хозяйка живет. Интересно, что она делает долгими зимними вечерами? Глазов помнил еще по своей родной деревне такие вот избы. Большая русская печь, замазанная глиной по многочисленным трещинам, а поверх известкой; лежанка с кучей старых одеял, в красном углу — темные лики святых. Как только не умыкнули их городские! Наверняка наведываются. Иконы-то старые! Значит, крепка хозяйка верой, раз не продала иконы. И главное, повсюду торчат пучки засушенных трав. И к потолку привешены, и по стенам. Тут же связки лука и чеснока: высохшие стебли сплетены в косу. Оттого по всей избе — пряный запах.

Глазов боком присел на старый продавленный диван, покосился на Юлию. Та стояла в нерешительности, разглядывая русскую печь.

— Вы готовите на ней, да, бабушка? — спросила она с интересом.

— Газ у меня имеется, — буркнула старуха. — Привозной. Не в тайге живем. Зимой, конечно, топлю печку. В морозы и по два раза на дню. Дрова-то дорогие нынче. А ты, милая, садись. Чайку сейчас согрею, коли молоко козье не пьешь.

— У нас в машине печенье есть. К чаю. Я сейчас принесу.

И она выскочила из избы. В окно Глазов увидел, как Юлия торопливо пошла к машине. Достала из нее сумку с едой, на обратном пути нагнулась, потрепала за уши Альфу. Настроение у нее было превосходное.

Когда она вернулась в дом, Кузьминична уже собирала на стол. Городские дары приняла охотно, особенно обрадовалась свежему хлебу. Достала банку засахаренного меда, миску с отстоявшимся творогом принесла из сеней. Вскоре поспел чайник. Глазов не спешил, ждал, пока хозяйка разольет чай. Очень удивился тому, что перед своей чашкой та положила головку чеснока.

Когда сели за стол, Кузьминична неторопливо очистила чеснок и стала пить чай с ним вприкуску, как с рафинадом. Чеснок аппетитно хрустел у нее на зубах. Да и зубы были в порядке. Дмитрий не выдержал:

— Разве вкусно?

— Вкуснее не бывает, — спокойно ответила Кузьминична. — С малолетства я к этому привычная. Чай с чесноком, да хрен со сметаной, да козье молочко. Мне «сникерсы» с «марсами» ни к чему. Да и сахар я не уважаю. То ли дело мед. Пару ульев держу, для себя. Городские приедут, банку-то и выпросят. Хорошие деньги предлагают, как не продать? Про мой мед слава идет, будто бы он целебный.

— И в самом деле целебный? — усмехнулся Глазов. Юлия молча сидела рядом, прихлебывала чай.

— Мед как мед. Разве что не балованный. Обмана-то я не терплю.

— У вас телевизор есть? — догадался Дмитрий. Раз Кузьминична упомянула про импортные шоколадки…

— Как не быть? Есть. Новенький, из города привезли, из магазина, всего-то два годочка прошло.

— Откуда же у вас деньги на новый телевизор? — удивился Глазов. — Пенсия-то, небось, маленькая! Разве что с молока, да с меда? Долго копили?

— Зачем копить? Сынок присылает, Андрюша.

— У вас есть сын?

— Как не быть? Есть. Родила на старости лет себе в утешение. Был один заезжий, все по лесам ходил, природа, вишь ли, у нас необыкновенная. Да-а… — Она вздохнула. — А я потом Андрюшеньку родила. От необыкновенной-то природы. Сначала был непутевый, школу бросил, в интернате ему не понравилось, с училища ушел, потом с ворюгами какими-то связался. Да из дома-то и сгинул. Несколько лет пропадал. Вернулся, весь на себя не похожий, лицо обгорело, на щеке шрам.

Зато живой. Хотела я его к доктору в больницу, да куда там! Без памяти свалился прямо на пороге, в родимой избе. Дорогу-то замело, да он слушать не хотел: мол, кости целы, и ладно. Сама его выхаживала. Да разве я не знахарка? Где нашепчу, где отвар целебный приготовлю.

О сыне Кузьминична рассказывала охотно. Выздоровел, окреп и подался обратно в город. Адреса, правда, не оставил, но деньги присылал регулярно, и немалые. Насчет пенсии Кузьминична лукавила. Деньги у нее были, только тратила она их неохотно. Глазов уже понял, что хозяйка прижимиста.

— Вдруг да Андрюшенька женится, внуки пойдут. Годков-то ему около сорока. Пора бы и деток, — словно отвечая на его мысли, сказала Кузьминична. — Вот денежки и пригодятся. Молодые-то нынче модные. Вон, как твоя.

И она кивнула на Юлию.

— А сам он не приезжает? — спросил Дмитрий.

— Недосуг, — коротко ответила та.

Что ж. Остается произвести опознание, говоря следственным языком. Дмитрий достал статью из журнала с фотографией американского режиссера Андре Никольски. И фотографию писателя тоже на всякий случай достал.

— Скажите, это не ваш Андрей? — показал он Кузьминичне первую.

Она пожевала губами, потрогала кривым, почти черным пальцем глянцевую страничку из дорогого журнала:

— Нет, не он.

— Как так? А это? — удивленно спросил Дмитрий, показывая фотографию Акима Шевалье.

— Ну, этот вон какой красавец! — сразу же среагировала Кузьминична. — Мой-то парень обыкновенный. А после пожара и вовсе на человека стал не похож. Изуродовало его шибко. Я и говорю ему: сиди, Андрейка, на хуторе, вокруг лес, люди сюда заглядывают редко, а зимой и вовсе никого. Проживем. Он и хотел остаться. Все говорил, что счастье, мол, свое нашел. В лесу, в тишине и покое. Да со мной. — Тут она прослезилась. — Хорошо мы с ним жили, складно. Только затосковал он. Да потом все ж таки повез меня в город, паспорт выправлять.

— Зачем? — снова сунулся с вопросом Глазов.

— Говорю же, за ум взялся. Не работал ведь раньше-то. Шебутной. А как надумал опять уехать, так фотографию решил новую в паспорт наклеить. Он ведь, как получил свой документ, так и забросил его в шкап, под белье. Там и лежал. В армию не взяли Андрюшеньку, мол, с головой чего-то не так, как врачиха городская сказала. А как пришел зимой, так я и поняла, что болезни и следа нет. Говорит складно, разумно, и пишет, и читает. Я, говорит, на работу хочу устроиться, а потому мне нужен документ. Ну, я и дала. В паспортном-то на него ругались, чего, мол, столько лет не являлся? Все сроки прошли, как фотографию клеить. Да на лицо глянули и рукой махнули. Ну как с такого спросишь?

— Значит, он пришел к вам зимой, без документов, весь обгоревший, с изуродованным лицом, после того как отсутствовал несколько лет? — подвел итог Глазов. — А почему вы решили, что это ваш сын Андрей?

— А кто ж? — обиделась Кузьминична. — Что я, сына своего не признаю? И зачем это чужой человек мне столько лет деньги слать будет? Нет, милок, Андрей это мой был. И не сомневайся.

Глазов потерялся совершенно. Он допускал, что писатель после того взрыва был не в себе, но не понимал, хоть убей, почему Кузьминична признала в нем своего пропавшего сына Андрея! Оба, что ли, с ума сошли? И почему она упорно отрицает, что на фотографиях ее Андрей? А кто же тогда?

Юлия сидела рядом и молча улыбалась, прихлебывая остывший чай. Глазов не мог понять, что ее так развеселило. Откуда улыбка? Ведь ничего не получается. Умер Аким Шевалье, и все тут.

— Я все рассказываю тебе, милок, об Андрее-то, уж больно мне про сынка поговорить охота. Выправился мой Андрюшка-то. В столицу уехал да жизнь новую начал. Женился, небось. С лица воду не пить. Был бы человек хороший, и жена ему хорошая найдется. Вот жду, когда внучат мне привезут показывать. А тебе-то чего здесь надо, на хуторе? Или тоже на природу смотреть?

— Именно, — кивнул Глазов. — Природа здесь замечательная! Ехали мимо, понравилось. Тихо, людей нет.

— Да ты, никак, тоже покоя ищешь? От себя бегаешь, али от дела?

— Бабушка, а вы гадать умеете? — внезапно спросила Юлия. — Вы словно колдунья лесная. Живете одна, весь дом травами увешан. Неужели не гадаете? У вас, наверно, и карты есть гадальные?

— А чего тебе гадать? — пристально глянула на нее Кузьминична. Потом медленно, нараспев начала говорить: — Случилась у нас на деревне одна история. Лет десять назад. Жили-были Иван да Марья, и не было у них детей. Десять лет жили, и все не было. А была у Марьи единственная племянница, так та души в ней не чаяла. Все в город с гостинцами ездила. И вдруг беда: приехали родственники в деревню, а девка-то возьми да и утони в реке.

— Какой ужас! — всплеснула руками Юлия.

— Ужас-то ужас, — поджала губы Кузьминична. — Только через полгода опосля похорон Марья-то и понесла. И родилась у них с Иваном девочка. Назвали как племянницу утопшую. Ты в Бога-то веришь?

— Не знаю.

— А надо верить. Не веришь мне, так на деревне спроси. Они и Марьин дом тебе покажут.

— К чему вы мне это рассказали?

— Ты ж погадать просила. Вот тебе и гадание. А карты тут ни к чему. Только денька на два придется тебе, милая, здеся остаться. Молочка козьего попить. Ты за него держись, — кивнула Кузьминична на Глазова. — Будет тебе и утешение.

Юлия встала из-за стола. Глазов заметил, что она побледнела. И губы дрожат. И сам поспешно поднялся.

— Хочешь уедем? — спросил он, крепко стиснув ее локоть.

— Нет, мы остаемся. Бабушка, вы можете сдать нам комнату? Мы заплатим сколько скажете.

— Что ж. Это можно, — напевно сказала Кузьминична. — В горенке ночуйте. А я в избе лягу. Двери-то у меня дубовые.

Глазов покраснел. К чему она? О дверях? Потом Юлия шуршала купюрами и о чем-то еле слышно переговаривалась с хозяйкой. После чего Кузьминична отвела их в горницу. Постель там была только одна, зато большая, с мягкой пуховой периной и огромными подушками. Кузьминична принесла белье, старое, льняное, оттенка домашнего сливочного масла, но чистое, пахнущее травами. Должно быть, душистые мешочки были рассованы у нее по всей избе.

Во дворе Глазов огляделся: чем бы заняться? Хозяйство большое, крепкой руки требует. Мужской. Воды принес, надо бы дров наколоть. Березовые чурбаки были свалены горой в самом углу двора. Пахло свежей древесиной. Кому эта работенка достанется? Разве что трактористы приедут подкалымить. Он вздохнул и стянул футболку. Жарко! Потом направился к огромной колоде, из которой торчал колун. Взял его, взвесил в руке: тяжело будет! Отвык. Потом со вздохом поставил на колоду первый чурбак. И…

Э-эх!

СОЛО ДЛЯ ФЛЕЙТЫ

Иногда он видел и другие сны. В редкие моменты просветления, когда боль отступала. Зачем он оттуда уехал? Зачем?!! Теперь только во сне можно вновь очутиться на хуторе, среди безмолвных елей и тишины.

Как он вышел на этот хутор? Непостижимо! Дорога, которая к нему привела, была наполовину заметена снегом. После короткой оттепели на поверхности образовалась ледяная корка, которая под его тяжестью проваливалась, и ноги все больше покрывались ранами и кровоточили. Предусмотрительно он надел ботинки, которые все равно оказались слишком уж легкими для такой погоды и такой дороги. Но он упрямо брел по ней, в полузабытьи. И дошел.

Умирать не хотелось. Пока она была жива. Это было бы несправедливо. Он шел и разговаривал сам с собой.

Слишком легко ему все давалось. Легко писалось, легко жилось. Да, были проблемы. Моральные. Он не ладил с матерью, ревновал жену. С коллегами по цеху отношения были очень сложными. Теперь он понял, что терзался тем, что, в сущности, выеденного яйца не стоит. Разве когда-нибудь он испытывал нужду? Знал, что такое тяжелый физический труд? Знал, что такое боль? Боль… Вот что может свести с ума…

А все остальное…

Ориентиром ему служили телеграфные столбы. Свет приведет туда, где живут люди. Даже если по дороге, наполовину заметенной снегом, давно уже никто не ходил. И у него получилось! Дошел! Внезапно его взору открылось пространство, на котором, со всех сторон окруженная лесом, стояла деревенская изба. Из трубы вился дымок.

Если бы тогда он мог увидеть свое лицо! Он был в полубреду. И не мог себе представить, насколько значительны повреждения. Был уверен: раны затянутся, кожа нарастет новая. И он вернется. Молодым и красивым. Кумиром многочисленных поклонниц. Знаменитым и удачливым Акимом Шевалье.

Лицо пылало жаром, ноги нестерпимо болели.

Ввалившись в избу, он сказал только одно слово:

— Мама!

И упал на пороге. Лицо женщины, открывшей ему дверь, растворилось во мраке. Он и в самом деле подумал, что это его мать.

Очнулся через сутки, чтобы выпить травяной отвар и опять провалиться в забытье. Она что-то говорила о городе, о больнице. Мол, надо дойти до деревни, там есть телефон. Позвонить, вызвать «скорую». Но он упрямо качал головой. Нет, нет, нет!

— Али чего натворил, Андрюшенька? — участливо спрашивала она.

Не хотел видеть людей, кем бы они ни были, пусть даже врачами. Никого, кроме нее. Шрам на лице зашивала она. Словно заправский лекарь, оглушив его огромной дозой спиртного. Подумал только: и когда мать успела сделаться знахаркой? В избе повсюду висели ароматные травы. Запах его успокаивал. И ее руки успокаивали тоже.

Чтобы уменьшить боль, она давала ему пить самогон из граненого стакана. На лицо положила марлю, смоченную в душистом отваре. Стало легче. Потом она сделала такую же душистую мазь. На ноги накладывала компрессы. На ночь обмазывала их все той же душистой мазью. Быстрее всего зажили ноги. Слава Богу, он не успел их отморозить! Сначала огонь не дал, потом он беспрерывно шел, двигался. Хуже всего было с лицом. Зеркала она ему не давала.

Она почему-то называла его Андрюшей. Он согласился с этим. Андрей так Андрей. Имя дала ему мать, она же вольна изменить его. Мать выхаживала его старательно, день и ночь не отходя от постели. Впервые он чувствовал такую заботу.

В детстве он болел редко. И мать в такие дни всегда испытывала досаду. Вот вам, пожалуйста! Некогда было болеть, потом надо наверстывать пропущенное! Некогда было болеть. А так иногда хотелось полежать с температурой, с горлом, замотанным пушистым шарфом! Школа, фигурное катание, английский. Она говорила: «Ты делаешь это для себя, не для меня. Когда вырастешь — скажешь спасибо». Все родители так говорят. Они уверены, что благо для детей есть именно то, чего им самим не досталось. Из кожи лезут вон, лишь бы напичкать ребенка всевозможными знаниями. А если хочется оставить хоть чуточку места и для другого?

Конечно, за репетиторов иностранного языка впоследствии он был ей благодарен, но ребенком ненавидел эти уроки. Придумывал хитрые игры, чтобы запомнить дурацкие слова. Которые никак не запоминались. Сейчас он бредил, и снова чувствовал себя ребенком. Вернулось фигурное катание и уроки английского. Мама, зачем ты меня так мучила?

Но мать не понимала, суетилась, меняла компрессы на лице со словами:

— Заговариваться стал, Андрюшенька. Где ж ты был, сынок?

— На небе… — отвечал он и снова засыпал, выпив целебного отвара. Силы возвращались с огромным трудом.

Когда прошло недели три, он пришел в себя. Сначала не понял, что это за дом, почему здесь нет ни кабинета, ни письменного стола, ни ванны? Нет привычных ему удобств, и чтобы помыться, надо для начала наколоть дров и растопить печь. Принести воды из колодца. Раньше он делал это на даче, но то была игра. Камин и шашлыки — вот для чего нужны были дрова. И удобства на даче были все. И газ проведен, и телефон.

Он сносил это терпеливо и в конце концов привык. Физический труд отвлекает от неприятных мыслей. А потом приходит усталость, которая отвлекает еще больше. Но так было до тех пор, пока он не встретился с зеркалом. Как ни прятала мать опасный предмет, рано или поздно на него суждено было наткнуться. На то большое зеркало, которое мать вынесла в сени и накрыла пыльным мешком.

Теперь он стоял перед зеркалом во весь рост и разглядывал себя. Он еще помнил другое лицо. Лицо писателя Акима Шевалье. В глазах туманная дымка печали, лоб высокий, на нем картинная прядь, подбородок героически крут. Мы ценим только то, что потеряем… Кто сказал? Он ценил свою внешность и раньше. Он наматывал вокруг шеи белое кашне и носил берет. Он играл в писателя Акима Шевалье. Но что теперь делать с этим!

Его охватило отчаянье. Это лицо все запомнят, но никто не узнает. Одна щека развалена надвое, угол глаза опущен. На другой щеке — отвратительно багровое пятно. Такое, что хочется тут же отвести глаза. Он стоял и смотрел в зеркало.

— Андрюшенька! — всплеснула руками мать, заставшая его за этим занятием. — Что ж ты делаешь-то, сынок?!

— Смотрю, — спокойно сказал он.

— Да мы с тобой к врачу… — запричитала мать.

— Оставь. Это не лечится. Похоже, что теперь я и в самом деле умер.

— Знать, такая твоя судьба, сынок, — сказала она.

Судьба? Ему вдруг стало легко. Гм-м-м… Судьба. Судьба его — сделать своих врагов такими же. А главное, ее.

Все встало на свои места. Он вернулся. И не он. Оставалось загадкой: почему эта женщина признала в нем своего сына Андрея? Лицо, конечно, изуродовано, но разве по голосу не определить, что это совершенно другой человек? По походке, манерам. Ее сын был недоучкой, и, насколько он понял, наполовину дебилом. Раз его даже в армию не взяли. Неужели не видно разницы? Но она упорно называет его Андреем. Или потому, что он этого не отрицает?

«Жили-были Иван да Марья…» Она частенько рассказывала ему эту житейскую историю. А он так и не понял: к чему?

Она даже поехала с ним в город, объясняться в паспортном столе, почему ее сын пропадал столько времени неизвестно где и не смог найти времени, чтобы сделать снимок и наклеить вторую фотографию в документе. Стоя перед паспортисткой, он впервые понял, какую выгоду может извлечь из своего нового положения. Женщина упорно отводила глаза. Разве будет она выяснять, тот ли это Андрюша или не тот? Раз с ним мать приехала. Глаза у обоих светлые, но оттенок не различишь. Фотография в паспорте черно-белая. На ней — угрюмый подросток с отвисшей нижней губой. Только что слюна изо рта не течет. Местный фотограф не большой мастер, скорее недоучка. А волосы… Те, что у него отрасли после пожара, какие-то пегие. Наполовину седые.

Фотограф в студии вертел его так и эдак. Голову наклонить, подбородок поднять… Менял свет и беспрерывно извинялся.

— Да вы особо не старайтесь, — усмехнулся он. — Я понимаю, что с этим ничего не сделаешь. Пусть будет, как есть.

И невольно усмехнулся: хорошо сказал! Пусть будет, как есть.

И все отводили глаза, забирая бумаги и ставя нужные штампы. Женщины в паспортном столе охали и качали головами. Ведь молодой еще! Высокий, стройный, широк в плечах. А лицо как обгорело! И этот ужасный шрам…

Жалели. Он поначалу мучился и жалости никакой не хотел. Но потом понял, что людская жалость — единственный шанс, чтобы вернуться. Капитал, который приносит солидные проценты. Надо это использовать.

Надо прийти в себя, привыкнуть к своему новому лицу, окрепнуть. Потом он отомстит всем. Всему человечеству. Отныне все люди с нормальными лицами — его враги. Только ненависть эту надо еще научиться скрывать. Пока не наступит подходящий момент. Он решил остаться на хуторе до лета, чтобы накопить сил.

Меж тем простая деревенская жизнь затягивала. Мать вставала рано, и он привык подниматься засветло. Вывести коз, накосить кроликам, починить старые клетки. Старая щепа на крыше наполовину сгнила, и пришлось залезть туда и заделать дыры. Неумело орудуя молотком, он все-таки справился. Все вертелось вокруг хозяйства. Принести воды, наколоть дров. Починить покосившийся забор. К вечеру после таких трудов наваливалась усталость. Тогда он засыпал сразу и не видел во сне кошмаров.

Зачем уехал? Зачем?!!!

На хуторе мучили другие вопросы. А если с конца весны зачастят трактористы? Огород пахать? Местные наверняка помнят того Андрюху, и изуродованное лицо их не обманет. Начнутся воспоминания. С кем-то из мужиков Андрюха наверняка выпивал. На калым вместе ездили, в баню ходили… Нет, надо уходить. А то недалеко и до греха. Разве что немым притвориться?

Но здесь было хорошо. Мать была полна житейской мудрости, и, хотя и жила в глуши безвылазно, слушать ее было интересно. Она и в самом деле оказалась знахаркой и вещуньей. И про него знала все. Чего не знала, о том догадывалась. Но по-прежнему упорно называла Андреем.

А еще рядом был лес. Он с удовольствием бродил среди елей, вдыхал аромат хвои, прижимался к стволам редких берез. Они забирали боль. Становилось легче. Жаль, что березы не могли стереть с лица ужасные шрамы.

Он хотел уйти и… не мог. Не мог оторваться от хутора. Приезжали трактористы, но он уже привык прятаться от них в лесах. Да и мать не привечала.

— У меня теперь сынок есть. Он и крышу подправит, и дров наколет. А вы поезжайте, — поджав губы, говорила она. Понимала, что он общения не хочет. Она его прекрасно понимала! Быть может, как никто другой…

А трактористам до смерти хотелось глянуть на воскресшего Андрюху. Однажды столкнулись, и он стал нарочно заикаться и мычать. Трактористы, взглянув на его лицо, сразу же уехали, награжденные литровой бутылью первача. Пить самогон он так и не приучился. Да и мать не поощряла.

— С малолетства ты к этому не приучен, — внушала она.

Что ж. Матери виднее. Все как-то устроилось. Он уже чувствовал себя здоровым. И даже бросил курить. Мать курильщиков не одобряла, он и не настаивал.

Но лето кончалось. Он теперь не был писателем Акимом Шевалье. В кармане лежал паспорт на другую фамилию. И все бы ничего, но тут по телевизору показали фильм. Документальный. Он же совсем забыл! В августе у него, то есть у писателя Акима Шевалье, день рождения! Тридцать четыре года исполнилось бы ему. То есть исполнилось. Без всякого «бы». Это для них Аким Шевалье умер.

Телевизор был старенький, черно-белый, показывал только две программы, да и то с помехами. Но то, что надо, он разглядел. Рыдающая вдова разрезала ленточку перед памятником, сооруженным на могиле любимого мужа. Памятник покойнику не понравился. Каменный болван с пустыми глазницами. В сопровождении монстров. Созданные им литературные герои оказались чудовищами. Стоило столько мучиться, изобретать! А главное чудовище, Милена — вот она!

Делает вид, что скорбит, вытирает платочком сильно «накрашенные глаза.

Сколько же глупостей он написал! И люди, собравшиеся на его могиле, говорят глупости. С ненужным пафосом. И имя у него было дурацкое, смешное: Аким Шевалье. И почему он не взял псевдоним?

Все надо начинать заново. Он не хотел больше быть Акимом Шевалье. После всего увиденного — не хотел.

Что ж, создатели документального фильма в одном были правы: писателю Акиму Шевалье отныне и всегда будет тридцать три года…

…Глазов остановился, когда его окликнула Юлия. Махал топором уже с час и не чувствовал усталости. Задумался крепко: а что же на самом деле случилось с писателем? Жив ли он? А очнувшись, с удивлением оглядел гору наколотых дров. Кузьминична, стоя на крыльце, одобрительно кивала головой: мужик! Юлия улыбалась:

— Митя, отдохни.

— Да я вроде и не устал, — неуверенно сказал Глазов. И тут только почувствовал: устал! Ох как устал! Спину и плечи ломило.

— Давай я тебе воды на спину полью, — улыбнулась Юлия, спускаясь с крыльца. — Ты потный.

Под желобом, приделанным к крыше, стояла бочка с дождевой водой, в ней плавал грубо сработанный деревянный ковш. Глазов послушно подставил спину. Когда прохладная вода полилась на нее, стало немного легче.

— А ты что делала? — спросил, подхватывая принесенное Кузьминичной полотенце. Полотенце было жесткое, льняное.

— Бабушкин огород смотрела. Она меня убеждала выращивать овощи, представляешь?

— С трудом, — усмехнулся он.

— Пойдем в лес, погуляем? До вечера еще далеко.

— Да уж… — Он вздохнул. — Ну, если ты так хочешь — пойдем.

Он натянул футболку, потом поднял колун и с силой воткнул его в лежащее на земле бревно. На топорище повесил полотенце.

— Милая, ты что ж, в этих штуковинах в лес собралась? — прищурилась Кузьминична на босоножки. — А ну, погоди.

Юлии пришлось переодеться в стоптанные полуботинки, которые были ей великоваты. А с модными укороченными штанами и блузкой смотрелись нелепо. Но она оставила босоножки на крыльце, а волосы повязала ситцевым платком, который дала ей хозяйка со словами:

— Голову напечет, целый день по жаре-то ходить. И комаров в лесу полно… Эх вы, городские!

Городские меж тем отправились на прогулку, не подозревая о том, что в лесу на них накинутся злющие голодные комары. Глазов сорвал березовую ветку и активно стал от них отмахиваться.

— У меня есть спрей, — с улыбкой сказала Юлия. — Тебе тоже надо побрызгаться.

— То-то я гляжу: от тебя пахнет странно. Не духами. Ладно, переживу.

— Ну и как твое расследование? Зашло в тупик?

— Я не могу понять одного: почему Кузьминична упорно не признается в том, что это не ее сын? Не Андрей?

— А может, ее?

— Не говори ерунды! — слегка рассердился Глазов. — Очевидно, что это Аким Шевалье пришел на хутор из дачного поселка, непонятно каким образом уцелев от взрыва. И как только он смог дойти? Разве что ненависть придает силы. Человек — существо живучее. Я было растерялся, когда она его ни на одной из фотографий не признала, но теперь уверен, что это именно он. Видимо, сделал пластическую операцию. У него и лицо странное. Словно резиновая маска. Гладкое, розовое. Я бы сказал: неестественное. Такое ощущение, что это не его лицо.

— Я тоже так думаю, — неожиданно согласилась Юлия. — Аким Шевалье жив. Одного не понимаю: как он мог не объявиться родной матери? Вообще никому из родных? Дочери? Ближайшим родственникам, друзьям? Как?!

— Может, у него их и не было? Друзей? А что касается матери… — Глазов вздохнул. — Был я у нее. Хорошо выглядит, мемуары пишет. Проблема у нее только одна: деньги.

— Глупый ты, Митя. Не понимаешь. Это потому, что у тебя детей нет. Ну какая мать может смириться с потерей сына? Кузьминична и та верит, что ее Андрюша жив. Что все у него хорошо, что внуки у нее будут. Старая, одинокая женщина. Конечно, она его узнала. Сердцем узнала. Поняла, что для него она пусть на короткое время, но мать. А получилось, что и навсегда. Он ведь и до сих пор ей помогает. А родной матери даже не сообщил, что выжил.

— Но не объявляется же? Так?

— Потому что есть причины. Кто он теперь? Гражданин США? И почему ты уверен, что не приезжает?

— Она же сама сказала. Кузьминична.

— Она мать. Понимаешь: люди нашли друг друга. Я с ней долго разговаривала, пока ты дрова колол. Похоже, им было хорошо вместе. Кузьминична только и живет теперь своим Андрюшей. И не скажет она, что он здесь бывает, если сын не велел. И деньги копит именно потому, что Андрюше могут понадобиться. Она же не знает, где он теперь и сколько у него этих денег. Понимаешь? Он ей не сказал, что из страны уехал. Он ее бережет.

— Откуда ты так хорошо ее понимаешь? — не выдержал Глазов. — У тебя-то самой дети есть? Нет. Кстати, а почему нет? Жили вы богато, и долго. Не год, не два. Не думаю, что муж не хотел. Может, не мог? Или дело в тебе?

Ему показалось, что Юлия сейчас заплачет. Ну вот, опять! Больное место! Губы у нее задрожали. Остановилась посреди тропинки, посмотрела на него с укором. Зачем?

— Извини. Ну извини, — прижал ее к себе Дмитрий. — Я же не чужой тебе человек…

— Поэтому я и не могу рассказать…

Вот этого он уже не понимал. Если не чужой, то почему не может? Что здесь за тайны? Поспешное бегство, возможность слежки. И упорное молчание о прошлом. Во всяком случае, она сейчас нуждалась в утешении. Здесь, на опушке леса, они были одни. Он тронул губами темные волосы, потом щеку, губы. Сначала нерешительно, потом все смелее и смелее. Она ответила.

Несколько минут они жарко целовались. Он вдруг вспомнил высокую постель в горнице, пуховую перину, огромные подушки. А потом вспомнил жену и отстранился.

— Похоже, мы не тем занимаемся, — сказал хрипло. — Не расследованием.

— Ты что, жену вспомнил? — И Юлия медленно начала поправлять выбившиеся из-под косынки пряди волос.

— А что? Не должен был?

— Отчего же. Но я так поняла, что вы разводитесь.

— Сказать по правде, я ей никогда не изменял. Не такой я человек. Но с другой стороны, ты права: мы и в самом деле на грани. Развода. Когда я женился на Светлане…

— Это обязательно: рассказывать мне о своей жене? — резко оборвала она.

— Ты тоже можешь рассказать. Про ППШ.

— Что?!

— Петр Петрович Шумов. Так, кажется, называлась ваша фирма?

— Ах ты справки наводил!

— Допустим.

— По-моему, целоваться гораздо приятнее, чем выяснять отношения.

Он тоже так считал. Поэтому поцеловал еще раз. И еще. Обнял за плечи, и они медленно пошли по тропинке. До небольшой поляны в окружении старых берез.

— Хорошо! — сказал Глазов, усаживаясь на поваленное дерево. — Если бы не комары, было бы просто замечательно! Рай на земле!

— Надо было воспользоваться спреем, — лукаво улыбнулась Юлия, присаживаясь рядом.

— А кто-то мне не предложил.

— А ты не знаешь, что баллончик лежит в сумке?

— Я по твоим сумкам не шарю.

— Эх ты! Не чужой мне человек, — передразнила она.

— Ну, учитывая, что нам одну на двоих кровать застелили…

— Ты что-то имеешь против? — прищурилась она.

— В общем-то… — он смутился.

— Ну-ну. Смелее. Я уже поняла: ты из тех мужчин, что сначала расставляют все точки над «и», и только потом позволяют себе предаться страсти. Основательный.

— Это плохо?

— Это скучно. Милый мой, тебя же практически невозможно соблазнить! Я тебя сегодня полночи ждала. Думала: дверь на террасу открыта, чего ж ему еще? Мне надо было послать письменное сообщение о своих намерениях? Или у твоей жены разрешение спросить?

— Ну, знаешь!

— А Кузьминична тебя хвалит.

— При чем здесь она?

— Она — лесная колдунья. Ведьма, — страшным голосом сказала Юлия. — Я у нее зелье попросила.

— Какое еще зелье?

— Приворотное.

— Совсем вы, бабы, чокнутые!

— А ты не веришь?

— Да ну вас! Комары закусали. — И он поднялся с упавшего дерева. Юлия рассмеялась:

— Может, убежишь? А вдруг я им губы намазала? И никакой это не спрей от комаров, а зелье приворотное? Запах которого так тебя привлекает?

— Это шутка?

— Ну конечно, шутка! — она тоже поднялась. — Как видишь, комары и меня кусают.

Глянул с опаской. Черт их знает! Бабулька и в самом деле со странностями! Вот и уважай после этого старость! Сыпанет тебе в чай какой-нибудь отравы!

— Пойдем-ка на солнышко, милая. Там нет комаров. Зато есть ромашки. Замечательные! Когда шли, я их заприметил. Огромные белые ромашки. Хочу подарить тебе букет полевых цветов.

— Это значит «да»? — лукаво улыбнулась она.

— Что «да»?

— Зелье подействовало?

— Оно давно уже подействовало. Когда его и в помине не было. Как видишь, я честный. Ну, пойдем. — Он потянул ее за руку. Комары и в самом деле становились все злее. Романтическое настроение уходило вместе с выпитой ими кровью.

Оказавшись на опушке леса, он вздохнул облегченно: зловредные насекомые отступили в тень. Солнышка они не любили. Дмитрий нагнулся и сорвал первую ромашку. Протянул ей.

— Любит, не любит… — начала обрывать лепестки Юлия.

— Гадаешь? — с иронией спросил он.

— А что? Сбывается! Когда-то у меня была большая-пребольшая любовь…

— Да ну? — с ревностью спросил он. — В школе?

— Нет, не в школе. Но что-то детское в ней было. Ревность, наверное. Не мне, так никому. Как глупо! Все глупо.

— Он что, не любил тебя?

— Как оказалось. Впрочем, не обязательно об этом рассказывать. Не время еще.

— Ну хочешь, я тебе что-нибудь расскажу? Взамен?

— Боюсь, замена неравноценная.

Она резко отбросила ромашку с наполовину оборванными лепестками. Он почувствовал, что подошел вплотную к тайне. Вот оно, начинается! Но не время. Значит, расскажет. Когда время придет. А когда оно придет?

Дмитрий почувствовал вдруг раздражение. Кто он для нее? Охранник? Личный шофер? Частный сыщик, нанятый ею для расследования убийства мужа? Раз ей решать, когда время, а когда нет. Меж тем как сыщик, он может потребовать полной откровенности. Так нет! Надо пудрить ему мозги! Играть в любовь, обрывать лепестки у ромашки! Он резко разогнулся и перестал рвать цветы.

— Что с тобой? — спросила Юлия, встретившись с ним взглядом.

— Ничего.

— Митя…

— Хватит уже. Пойдем.

— А цветы?

— На. — Он неловко сунул ей в руки букет. Обратно шли молча. Хорошо, что противная собака с ними не увязалась!..

…Альфа встретила их заливистым лаем. Обиженным. Мол, гуляли без меня, а я тут на привязи.

— Сидеть! — велела хозяйка. И собака обиженно поджала хвост.

Кузьминична, гремя подойником, шла доить своих коз. День клонился к вечеру, но солнце еще стояло высоко. Длинный июньский день. Светлые ночи…

…Одна из таких ночей все-таки наступила. Глазов, не зажигая света, прокрался в горенку, где Юлия уже лежала на кровати, и глупо спросил:

— Ты не спишь?

— Нет, — шепотом ответила она. И, чувствуя его неуверенность, добавила: — И без тебя не усну.

Он молча стал раздеваться. Потом, зажмурившись, хотя и без того было темно, нырнул в постель, под одеяло.

— Знаешь, я немного отвыкла, — прошептала она. — У меня уже давно не было мужчины.

— Ты что, боишься?

— А ты разве нет? Ведь у нас с тобой это в первый раз?

— Сам не знаю. Что тут такого особенного?

Она тихонько рассмеялась в темноте. Потом прижалась к нему. Теплые, мягкие губы встретились с его губами.

— Подумать только! Каких-нибудь две недели назад я даже не знала, что ты существуешь на свете!

— И я… не знал…

Он ласкал ее и чувствовал нежность. Хотелось верить, что это навсегда…

…Потом они лежали усталые, прижавшись друг к другу. И вдруг в окно заглянула луна. Стало светло.

— Смотри-ка, луна! — удивленно сказал он.

— И в самом деле. Как это удивительно! Луна!

Они одновременно рассмеялись и поцеловались. У него было такое ощущение, что во всем теле раздается неумолкающий звон. Словно серебряные колокольчики едва-едва касаются друг друга. И эта удивительная музыка звучит в каждой клеточке, в каждом крохотном сосудике, в каждом из пронизывающих его нервов: дин-дон, дин-дон, дин-дон…

ВИВАЧЕ (Очень живо)

Проснувшись, он сразу же почувствовал: случилось что-то значительное. В окно светило солнце, тело словно провалилось в мягкую пуховую перину. А рядом лежала любимая женщина, и пахло его любимыми духами. От волос тоже исходил тонкий, какой-то особый аромат. Он лежал, боясь пошевелиться. Она еще спит. Как бы не разбудить!

А вдруг она проснется, и все исчезнет? Скажет, что все, что случилось вчера, было ошибкой и больше не повторится. Их ведь, в сущности, ничего не связывает. Призрак писателя Акима Шевалье и прошедшая Ночь. И то и другое легко забыть. Кому теперь нужно их расследование?

Ему не хотелось, чтобы все закончилось. Глазов понял — влюбился. Чего с ним давно уже не случалось. В двадцать восемь лет он думал, что знает о любви все. Что жизнь определилась, и дальше остается идти по широкой, ровной дороге, никуда не сворачивая. И в этот самый момент с ним случилось что-то странное.

Он почувствовал, что рука затекла, и чуть пошевелился. Юлия тут же проснулась и сразу попыталась закрыть рукой лицо:

— Не смотри, не смотри… Я без косметики…

— А разве я тебя еще не видел без косметики? — удивился он. — Вспомни тот день, когда я впервые появился в твоем доме. На тебе были старые тренировочные штаны…

— Митя! Перестань!

— Кстати, я давно уже на тебя смотрю. И все успел разглядеть.

— И мои морщины?! — в ужасе спросила она.

— Где? Наверное, у меня что-то со зрением, — он с улыбкой потер глаза. — Близорукая дальнозоркость. Не вижу ни одной.

— А седые волосы?

— Волосы? А я думал, так нынче красят. Мелирование.

— Мелирование — это другое. А седина — это седина. Последний год был для меня особенно тяжелым.

— Ладно. Не переживай, — он крепко прижал ее к себе. Потом зевнул и спросил: — Будем вставать или останемся в постели до вечера? Меня это вполне устраивает. Не хочу видеть ни собак, ни кур, ни кроликов. Ни старую ведьму, — беззлобно сказал он. — Только тебя…

Он полез целоваться, нетерпеливый от своего детского, щенячьего восторга. Надо же! Влюбился! Она пыталась спрятаться от его глаз и настойчивых поцелуев и натягивала до подбородка одеяло. Минут десять они возились в постели, как маленькие дети. Потом дошло и до серьезного. После смешков и любовных игр — пылкие объятия.

Они еще долго лежали в постели. Ленивые, разморенные. Вставать не хотелось. За стеной слышалось какое-то движение. Кузьминична, наверное, готовила корм для своего большого хозяйства. И Юлия спохватилась:

— Слушай, неудобно как! Лежим, целуемся. Надо бабушке помочь. Скоро уже десять часов!

Дмитрий неохотно вылез из-под одеяла. Едва коснувшись ногой пола, охнул. В перине было хорошо! А топором-то вчера намахался! И спинка бо-бо!

— Намазала бы ты меня кремом, — пожаловался он.

Юлия рассмеялась:

— Разве можно показываться перед любовницей в таком виде? Слабым и жалким, с больной спиной? Ты сейчас должен быть как горный орел.

— Если уже на то пошло, я, пожалуй, начну разглядывать твои морщины. Это что касается орлов…

— Ладно, я пошутила. Иди уже. Я одеваться буду.

Он ушел неохотно. На лице отчего-то блуждала глупая, довольная улыбка. Он вышел во двор, долго плескался под рукомойником. Когда вернулся в избу, Кузьминична с Юлией накрывали на стол. За завтраком хозяйка все косилась на гостей, особенно на Юлию, со значением. Потом не выдержала и спросила:

— Дите-то сама нянчить будешь или родителям подбросишь, как молодежь нынче делает?

— Какое дите? — растерялась та.

— Известно какое. Через положенный срок народится.

Юлия вдруг покраснела:

— Вы, бабушка, ошибаетесь. Я не могу иметь детей.

Дмитрий, услышав это, уронил на пол ложку и поспешил спрятаться под стол, бормоча: «И где она? Куда закатилась?» Вот оно что! Все-таки она не может иметь детей! А бабулька-то враз быка за рога! «Через положенный срок народится…» Когда разогнулся, Кузьминична нараспев сказала:

— Я тебе давеча рассказала, как оно бывает, да ты не поняла. Это, милая, не твоя вина. Знать, мужики у тебя никудышные были. Здеся порода нужна. И дело тут не в случае, а в силе, с которой любовь эта случается. Поняла?

— У меня гормональный баланс в организме нарушен. Я лечилась долго, но все равно ничего не вышло. Забеременеть могу, но потом все равно теряю ребенка. Меня врачи чуть ли не силком к кровати привязывали — не помогает. Мне уже тридцать пять, и — ничего.

— Ни про какие балансы я не знаю, — поджав губы, сказала Кузьминична. — А что сказала, то сказала. Каждому на это свой срок дан.

Юлия с сомнением покачала головой. Дмитрий молчал, боясь даже ненароком стукнуть ложечкой о чашку. Привлечь к себе внимание. Вдруг опять начнет плакать? И чего это Кузьминична полезла со своим разговором о детях? Он покосился на обеих и потянулся за куском хлеба. Вроде все мирно прошло. Юлия пьет козье молоко, бабка чаек прихлебывает. Вприкуску с чесноком. После завтрака он спросил у Юлии:

— Ну что? В город поедем?

— А что нам надо в городе?

— Выяснить, чем занимался писатель после того, как ушел с хутора. Как он вообще попал в Америку? Это не так просто, стать гражданином Соединенных Штатов. Начинал-то он свой путь в маленьком районном центре. Я пойду спрошу у Кузьминичны кое-что, а ты пока собирайся.

Она послушно отправилась в горенку собирать вещи. Глазов же двинулся к кроличьим клеткам, в которые Кузьминична совала охапки свежескошенной травы.

— Бабушка, а вы денег Андрею давали, когда он с хутора ушел?

Та обернулась, привычно поджала губы:

— Что-то ты, милок, все об моем Андрюше выспрашиваешь? Уж не натворил ли он чего?

— Нет, с ним все в порядке. Просто думаю, как в городе на хорошую работу устроиться. Уволили меня.

Кузьминична глянула, словно рентгеном просветила: врешь? Дмитрий глаз не отвел. Та покачала головой:

— На хорошую работу! Андрейка мой после болезни глупость одну поначалу в голову взял.

Денег-то я дала, а он купил какую-то палку с дырочками да насвистывал на ней целыми днями, перед тем как в город уехать.

— Флейту?

— Может, и флейту. Жалобно так насвистывал. Сердце до сих пор щемит, как вспомню. Откуда только выучился? Только, видать, помогла ему та свистелка. Денег мне стал присылать, едва минул годок. Да немалые деньги. Так-то.

— Палочку, значит, с дырочками. — И Глазов едва не рассмеялся. Все сходится! В детстве Аким Шевалье учился играть на флейте! И по сию пору это его излюбленный музыкальный инструмент!

Дмитрий уже мысленно составил для себя план поездки в город. Радостно сказал Кузьминичне:

— Мы сейчас в город едем. Уж не знаю, вернемся к вам или нет'. Дела. А вам огромное спасибо за все!

— Ты, милок, заезжай, ежели что. Твою не приглашаю, ей здесь не место. Не деревенская. А тебе подсоблю. Сила в тебе есть. Земле, ей сила нужна. Заезжай, ежели что.

Глазов кивнул благодарно.

Юлия с сумкой в руке спускалась с крыльца. Подошла к Кузьминичне, что-то вполголоса начала говорить. Глазов не слышал, что именно. Потом хозяйка вышла за калитку, чтобы проводить гостей. Усевшись в машину, Глазов спохватился:

— Бабушка, фамилию-то вашу я забыл спросить! Как у Андрея в паспорте было записано?

— Как себя, так и его записала. Никольским. Андрей Александрович Никольский сынок мой. Так-то.

«Вот и все, — подумал Глазов. — Круг замкнулся. Значит, под этим именем он живет и теперь. Только переделал на английский манер: Андре Никольски. Личность установлена. Так-то…»

Он прощально махнул хозяйке рукой и захлопнул дверцу. Машина плавно тронулась с места. Кузьминична еще долго стояла у калитки, смотрела им вслед…

…В машине он осторожно спросил Юлию:

— Ты почему мне ничего не сказала?

— О чем?

— О том, что у тебя проблемы со здоровьем?

— Думаешь, так просто в этом признаться? Что ты неполноценный человек? Женщина, которая детей иметь не может, все равно что половина женщины.

— Ну! Сказала! Это у тебя комплексы. Можно подумать, ты одна такая. Что ж, твой покойный муж из-за этого любовницу имел? Или ребенка на стороне?

— С чего ты взял?

— Уж очень прохладно ты о нем отзываешься… — Глазов помолчал, потом, вспомнив вчерашний разговор на лесной опушке, без всякого перехода спросил: — И кто он?

— Муж?

— Тот, из большой любви. Что за история?

— Ты уже считаешь, что после этой ночи получил право все обо мне знать? Подробности моей личной жизни?

— А разве нет?

— Откуда ты знаешь, сколько у меня было таких, как ты? Мне что, каждому случайному любовнику исповедываться?

— Вот, значит, как?! — моментально взвился он. Оказывается, все, что он думал раньше, правда. Он для этой женщины личный шофер, охранник, нанятый ею частный сыщик, а теперь еще и случайный любовник. Замечательно! Его довольно-таки резко отшили. Не лезь не в свое дело.

Она замолчала, достала из сумочки темные очки и тут же их надела. До города ехали молча, и Глазов чувствовал повисшее в салоне напряжение. Но терпел. Не хотел он, чтобы все так бездарно закончилось…

…Районный центр, куда они вскоре приехали, оказался маленьким заштатным городишкой, без особых достопримечательностей. Памятники культуры, за районом числившиеся, находились не здесь, а в окрестностях. Днем, да еще в такую жару, улицы были полупустые.

Они проехали в центр, где стоял памятник героям Великой Отечественной. Вокруг памятника был разбит скверик, городские улицы расходились от него лучами. Зелень в скверике чахлая, пыльная. Людей не видно. Проехав по городу, Глазов с удивлением обнаружил, что магазинов и магазинчиков в нем великое множество. Да столько же строится! Словно по плану развития города на каждого его жителя положено было по магазину. Меж тем жилых домов не строилось совсем. А где людям жить? В магазинах?

В целом же городок как городок. Не лучше и не хуже других. Здесь можно обрести покой, научиться экономить, взять дачный участочек, построить домишко в одну комнату, в домишке поставить старую железную кровать. На единственное окно повесить белую занавесочку и по утрам, отодвинув ее, любоваться рассветом, а по вечерам — огненным закатом. Зато — покой.

Эх! Глазов живо представил себе эту жизнь и вздохнул. Потеряв работу, он стал мысленно примерять себя ко всему, прежде чужому. К провинции, к работе, которой доселе не занимался, к браку с другой женщиной… Моделировал всякие ситуации и думал при этом: «А что? Неплохо. По сравнению с тем, когда не имеешь ничего вообще…»

Рассудив, что паспортный стол должен находиться в центре, Глазов припарковал машину возле сквера. Потом стал задавать редким прохожим наводящие вопросы. Мол, как бы мне у вас в городке прописаться? И где? Юлия с ним не пошла. Сказала, что пройдется по магазинам и купить что-нибудь из еды.

Паспортный стол он вскоре нашел. Взяв со стоящего в коридоре стола первый попавшийся бланк, принялся заглядывать в кабинеты. Везде Глазов видел одно и то же: полусонные, разомлевшие от жары женщины либо мыли чашки, либо только собирались приступить к процедуре чаепития. От него лениво отмахивались: скоро, мол, обед! Совершив круиз по учреждению, он услышал вдруг злое:

— Мужчина, чего вы здесь бродите? Чего вам надо?

Женщина со шваброй, которая это сказала, сидела на стульчике и чая не пила. Наверное, именно поэтому настроение у нее было скверное. Тут Глазов вспомнил, что в сумке у него коробка конфет, которые стремительно таяли на такой жаре, бутылка шампанского и несколько шоколадок. Стандартный набор для похода в любое учреждение. Уборщице Глазов протянул шоколадку и вежливо спросил:

— Скажите, а кто у вас дольше всех работает? Та удивилась шоколадке гораздо больше, чем вопросу, но проворно сунула ее в карман халата, поправила платок на голове и сказала:

— Я.

В этом Глазов не сомневался. И тут же сказал, что не подозревает ее в некомпетентности, но хотел бы поговорить с человеком, оформляющим документы на прописку. Не моргнув глазом, уборщица авторитетно сказала:

— Ежели ты взятку хочешь дать, то это к нашей главной надо. Валентина Константиновна тебе нужна, точно. Через нее все бумаги проходят. Уж лет десять как начальником сидит.

Глазов согласился, что ему надо именно к Валентине Константиновне. Спросив, где ее кабинет, нашел обитую дерматином дверь за номером «7» и вошел без стука, как и положено в учреждениях. Начальница, зевая, сидела за столом, на звук открывшейся двери испуганно ойкнула:

— Ой, ну кто здесь? Что же вы без стука? — И прикрыла ладошкой рот, который вновь рефлекторно растягивался в зевке.

— Извините, — скромно потупился он. Глазов не считал, что зевание на работе — вещь предосудительная. Кому охота сидеть на такой жаре в душном помещении? До отпуска далеко. Все-таки июнь еще, не июль, и уж тем более не август. Вот в августе всех отсюда сметет. Пойдут к своим грядкам, на которых созрел урожай. И начнется засолка, закрутка, засушка. Отдых, словом.

— Вы что-то хотели? — Валентина Константиновна сделала строгое лицо, зевать перестала, руки положила на стол и сцепила пухлые пальцы. На пальцах сверкали многочисленные золотые кольца. От нечего делать Глазов мысленно стал их пересчитывать. Потом виновато сказал:

— Знаете, у меня к вам странная просьба. Я ищу одного человека.

— Вам в справочное бюро, — сухо сказала женщина. Глазов вынул из сумки коробку конфет:

— Понимаете, мне нужно узнать, когда он отсюда выписался и куда. Вы должны его вспомнить, это особенный человек.

— Вы из милиции?

— Я веду частное расследование, — честно ответил он и поставил на стол шампанское. Она посмотрела с откровенным интересом:

— Частное? Вы — частный сыщик? Я не могу об этом рассказать. Не имею права.

Глазов последовательно выложил на стол оставшиеся шоколадки. Разложив шоколадный пасьянс, продолжил:

— Никакого криминала здесь нет. Считайте, что мы с вами сидим не в кабинете, а на лавочке у дома и мирно сплетничаем о том, как это ужасно: увидеть молодого человека, высокого, стройного, у которого все лицо обожжено, да еще с глубоким шрамом на одной щеке.

— Как вы сказали? — встрепенулась женщина.

— Про лавочку?

— Нет, про шрам. Это было ужасно! Так обезображено лицо! — Она взялась обеими руками за свое собственное лицо, хоть и полное, розовощекое, но красивое. — Я, кажется, поняла, о ком вы. Дело не в его лице, а в том, что он женился, представляете?

— Ну и что здесь такого? — искренне удивился Глазов. — Каждый человек может жениться. Обезображенное лицо — это еще не повод остаться холостяком.

— Да, но на ком он женился! На гражданке Соединенных Штатов! Я сама его выписывала и делала запрос на выезд из страны. Ну вы же понимаете, сколько волокиты? Он же был у нас прописан, у своей матери, в деревне. Это очень странная история. Сначала он пропадал несколько лет, потом объявился весь изуродованный, принес, наконец, фотографию. Которую положено вклеивать в паспорт после того, как исполнилось двадцать пять лет. А ему уж далеко за тридцать! Десять лет просрочки! Но как на него ругаться? Штрафовать? Когда фотографию в паспорт клеили, все женщины у нас в учреждении так его жалели! В восемнадцать лет у него нормальное было лицо. Не красавец, конечно, но и не урод. И когда за паспортом приходил, все видели: высокий такой мужчина, представительный. Если со спины смотреть, так очень даже интересный.

— Брюнет? — спросил на всякий случай Глазов.

— Вот чего не помню, того не помню. Но видный. Вернулся через год, стал хлопотать насчет документов на выезд из страны. Жена его — американская журналистка. Это он сам мне объяснил. Мол, работала по контракту в России, а теперь уезжает обратно в США, и он с ней. Муж за женой едет. Обычно-то все наоборот бывает. Девки наши повыходят замуж за иностранцев, и за границу. Я почему и запомнила: случай редкий. Мы с мужиком этим разговорились. Уж очень мне интересно было: нормальные не могут себе жену найти, а этот страшный какой, да женился, еще и на иностранке! Он мне фотографию жены показывал.

— И что?

— Она негритянка!! Представляете? Негритянка! — Валентина Константиновна даже на стуле привстала, в такое волнение пришла.

— Ну и что? — опять удивился Глазов, который не был расистом. Конечно, и в Москве темнокожих людей не очень много, не как в США, здесь же, в глубокой провинции, негров отродясь, наверное, не видали. Во всяком случае, начальница паспортного стола никак не могла прийти в себя, хотя и прошло столько лет.

— Но она страшная была! Бывают негры красивые, я по телевизору видала. В сериалах. А тут… Два сапога пара, — сделала, наконец, свое резюме Валентина Константиновна. — Нет, бывают и в жизни приятные темнокожие, — не слишком уверенно добавила она. — И знаете, что интересно?

— Что? — Глазов ожидал услышать, что у негритянки по крайней мере растут щупальца или вовсе нет ушей.

— Он уже был не так уродлив. Конечно, нормальным человеком его назвать трудно. Но шрам уже был не так заметен, да и кожа на лице почти что нормальная. Только розовая, как у младенца.

— Зажить это не могло, — задумчиво сказал Глазов. — Может, пластическую операцию делал?

— Чего не знаю, того не знаю, — с сожалением сказала начальница. Наверное, ей и самой все это было очень любопытно.

— Что ж, спасибо. Это как раз то, что я хотел узнать. Никаких секретов, как видите. Значит, был здесь, в вашем районе, прописан когда-то такой человек, Андрей Никольский. Он выехал за рубеж, в Соединенные Штаты, на постоянное место жительства. И причиной тому — женитьба на гражданке США.

— А зачем вы его ищете? — Все-таки начальница была женщиной. И проявляла женское любопытство. Да и скучновато ей было здесь, в кабинете.

— Наследство ему оставили. — Глазов так привык врать за последнее время, что делал это легко и даже с определенной долей вдохновения.

— Большое? — тут же среагировала начальница паспортного стола. — И кто бы это мог быть? Мать у него — божий одуванчик. На хуторе живет, на отшибе. Я ее помню, приходили вместе. Отца, кажется, не было вовсе.

— Нашелся дядя, — так же уверенно продолжал врать Глазов. — Он и оставил Никольскому квартиру в Москве.

— В самой Москве? — ахнула Валентина Константиновна. — Ну надо же! Кто бы мог подумать!

Глазов поднялся, потом вдруг вспомнил:

— Скажите, если мне не изменяет память, человек, выезжающий за рубеж на постоянное место жительства, должен получить письменное разрешение родителей? Тем более если он единственный сын у Матери и отца у него нет. Ведь так?

— Ну да. Так оно и было. А что?

— Значит, его мать бумаги подписала?

— Ну конечно!

— Спасибо за помощь!

Он сказал Валентине Константиновне «до свидания» и покинул ее кабинет. Он знал теперь, как попал за границу Андрей Никольский. Очень даже простым способом. Где же он болтался целый год, а главное, где подцепил свою темнокожую журналистку? У Глазова сразу возникла догадка на этот счет.

На улицу Дмитрий вышел в прекрасном расположении духа. И бодро направился к скверику, где оставил машину. Солнце пока светит, птички поют, в машине сидит любимая женщина и ест мороженое на пару с противной собакой. Собака! Глазов тяжело вздохнул. Уже не рычит, но зато, кажется, начинает ревновать.

— А мне мороженое? — спросил он, заглядывая в машину.

— Тебе я покупать не стала, — сказала Юлия.

— Не заслужил?

— Я же не знала, сколько ты пробудешь в паспортном столе! Оно могло растаять.

— Ладно. Я сам куплю себе мороженое.

Он уже приметил на въезде в город маленькое кафе и решил, что можно посидеть немного в прохладе, с мороженым и без собаки. Собак, слава богу, в кафе не пускают. Повеселев, Дмитрий завел машину.

Кафе называлось «Умка», из чего можно было сделать вывод, что здесь продают именно мороженое. Белый медвежонок на вывеске держал в лапах вазочку с цветными шариками. Красным, синим и белым. Глазов толкнул тяжелую железную дверь и, держа Юлию за руку, спустился вместе с ней в полуподвальное помещение. В кафе никого не было, женщина за стойкой читала потрепанную книгу, и очень удивилась, увидев посетителей.

— Что-то хотели? — на всякий случай спросила она.

— Мороженое у вас есть?

— Пломбир в вафельном стаканчике. Местный. — Женщина все еще надеялась, что посетители уйдут.

— Давайте. Два, — сказал Глазов. — Гулять так гулять.

Они сели за столик. В гордом одиночестве. В столице подобные заведения на каждом углу, и не только те, в которых продают мороженое. В маленьком провинциальном городе никто в кафе не ходил. Мороженое местные жители предпочитали есть на ходу. Что же касается всего остального…

Тут вдруг что-то щелкнуло, и популярная певица жалобно затянула песенку о несчастной любви и женском счастье. Официантка, видимо, решила развлечь единственных посетителей.

— Что ты узнал? — спросила Юлия.

— Мороженое хочешь? — не ответил Глазов.

— Нет, спасибо. Прохладно здесь, — она поежилась.

— Послушай, не злись на меня. Давай бросим к черту это дело. Я перееду в твой дом, займусь хозяйством. Куплю корову, научу тебя ее доить. Кроликов заведем. Возьмем на развод у Кузьминичны. И пчел. Я же деревенский. Хочешь?

— Что ты узнал? — повторила она.

— Нет, я не могу тебя понять, хоть убей! Ты же не любила своего Петю. Я давно это понял. И плевать тебе, кто его убил и за что. Впрочем, меня ты тоже, кажется, не любишь. Тогда смысл всего этого?

— Мне надо чем-то заняться, — ответила она, а Дмитрий обиделся, потому что ожидал опровержения собственных слов насчет ее нелюбви. Но справился с собой и продолжил спокойно:

— Хороший ответ. Мне тоже. У тебя несчастье случилось? Я не имею в виду смерть любимого мужа. — «Любимого» было сказано с иронией. — Объясни мне, наконец, что тебя гонит с места на место? От кого ты прячешься? Я никуда больше не пойду, ни в одно учреждение, если не скажешь.

— Ну, хорошо… — Она тяжело вздохнула. — Да, со мной случилось несчастье. Это не разговор для кафе… — И она оглянулась.

— Мы одни. Женщина за стойкой читает. И потом, ей слышно только музыку. Так что?

— Я потеряла ребенка, — спокойно сказала она.

— Это я уже слышал. По-моему, это случалось не один раз, — осторожно сказал он.

— Да, случалось. Но потом я очень долго лечилась. Когда поняла, что мой брак может развалиться, я страстно захотела ребенка. Его все время не было дома. Мужа. Я никогда не знала, приедет Петр ночевать или не приедет, будет ужинать или тут же уснет, не сказав мне ни слова. Мы не разводились просто потому, что даже на это у него не было времени. И его устраивали наши отношения. Не думаю, что Петр имел любовниц. Фирма поглощала все его время. Я чувствовала себя полной идиоткой. Однажды, когда намекнула о своем одиночестве, он равнодушно сказал: «Займись чем-нибудь. Заведи любовника».

— И ты так и сделала? Это был Олег Станиславович?

— Олег — случайный эпизод. Когда мне стало совсем уж плохо. Но я не о любовниках, а о ребенке. Мне удалось, наконец, сохранить беременность дольше восьми недель. Именно на этом сроке открывалось кровотечение. Было шесть попыток, и все заканчивались на девятой неделе. Я не могла выносить ребенка, понимаешь? Но помогли новые лекарства. Петр денег на мое лечение не жалел. Я ездила в лучшие санатории, ложилась в лучшие клиники. И — удалось! Ребенок спасал меня от одиночества, наш брак становился вещью более реальной.

— Это был его ребенок? Петра Шумова? — невинным голосом спросил Дмитрий.

— Какая разница? Тебе все надо знать? Главное в том, что пошел уже пятый месяц беременности, и вдруг случилась эта ужасная трагедия. Авария. Петя разбился насмерть. Тут же начался скандал с родственниками — раздел империи моего покойного мужа. И я не выдержала такого стресса. Меня ведь предупреждали: никаких волнений, полный покой. Никто меня не пожалел. Понимаешь? Наоборот, поспешили воспользоваться беспомощностью. Но они не виноваты. Виноват тот, кто устроил эту аварию. Случись это несколькими месяцами позже, и мне было бы все равно. Я уже была бы не одна. А мужа, ты прав, я давно уже не любила. Но потерять ребенка… Ты понял, почему я так хочу его найти, этого мстителя? Пусть узнает, к чему может привести справедливое, с его точки зрения, возмездие. И пусть за это заплатит. Так ты продолжишь расследование? Ради меня.

Глазов сам не понимал, почему ему так не понравилась вся эта история. У него было сыщицкое чутье. Еще по прежней работе он это помнил. Когда сидящий в его кабинете человек начинал врать, у Дмитрия невольно мурашки бежали по коже. Вот и сейчас он почувствовал, как по спине пополз знакомый холодок. А может, это просто мороженое? И в кафе прохладно.

В конце концов, она права: кафе не место для подобных откровений. Тем более что в подвальчик спускались еще двое посетителей. Они первым делом оглянулись по сторонам. Глазов знал этот синдром. Никто не войдет в магазин или кафе, если там никого нет. Пустой зал настораживает. Когда все внимание продавца только на тебя, а ты и покупать-то ничего не собираешься, чувствуешь себя не в своей тарелке. В маленьких городах люди особенно не любят казаться белыми воронами. Каждый человек здесь на виду. Если никто не ест мороженое в кафе, а я ем, значит, на меня будут показывать пальцем. Но теперь в кафе сидели Глазов и Юлия. Поэтому двое молодых людей задержались у стойки, потом купили по мороженому и бутылку газированной воды. Когда они сели за соседний столик, Глазов понял, что откровенный разговор окончен. Осталось только доесть второе мороженое и уйти. Юлия молчала, Дмитрий пошел к стойке и тоже взял бутылку воды и пару одноразовых стаканчиков. Они посидели еще минут пять. Наконец, в кафе появились еще посетители и, увидев, что целых два столика заняты, тоже прошли в зал.

— Ну все, цепная реакция пошла, — улыбнулся Глазов. — Самое неприятное — это быть первым. Мы сделали это заведение популярным. Пойдем на солнышко. Погреемся.

— А дальше? — настороженно спросила она.

— Дальше? Считай, что твои доводы меня убедили. Я доведу это дело до конца. — Ему показалось, что в ее взгляде промелькнула откровенная радость. — Надо еще заехать в магазин, где продаются музыкальные инструменты.

Они поднялись и направились к выходу. Уже в машине Юлия спросила:

— А зачем нам туда надо?

— Хочу узнать, насколько хорошо Аким Шевалье играл на флейте. Пардон, Андрей Никольский. Знаменитый писатель умер семь лет назад.

Магазинчик музыкальных инструментов в городке был один. В отличие от продуктовых. В единственном экземпляре здесь были: кафе, библиотека, музыкальная школа и Дом культуры. И люди, которые там работали, тоже были в единственном экземпляре. Уникальные. Молодежь предпочитала осваивать новые профессии. Уж если торговать, то аудио — и видеокассетами, компакт-дисками и аппаратурой. Если работать, то не в библиотеке, а в интернет-кафе. Поэтому, когда Глазов увидел пожилого человека в отделе, где продавались скрипки, гитары, пианино и, разумеется, флейты, он откровенно обрадовался.

Подошел, посмотрел, как тот настраивает гитару, и понял: фанатик. Есть люди, рожденные играть на гитаре. А есть рожденные настройщиками музыкальных инструментов. По тому, как мужчина прислушивался к звучанию струн, чуть трогая их длинными чуткими пальцами, слух у него был абсолютный. И Глазов обрадовался еще больше.

— Здравствуйте, — жизнерадостно сказал он. Продавец поднял голову. По выражению его лица Глазов понял: голоса не так ласкают слух, как звучание музыкальных инструментов. Но, тем не менее, мужчина вежливо спросил:

— Чем могу помочь, молодой человек?

— У вас часто покупают флейты?

— Флейты? — удивился его собеседник. — Вы играете на флейте?!

— Нет, не играю, — с сожалением сказал Глазов. — Но очень люблю флейту. Есть чудесная музыка: «Заливные луга». Френсис Гойя. Великая вещь! Когда я ее впервые услышал, то понял, что флейта ничуть не хуже рояля.

— Играете на рояле?!

— Нет. На рояле я тоже не играю. Увы! Но людей, которые играют на рояле, гораздо больше, чем тех, кто играет на флейте. Разве не так?

— Ах, молодой человек! Если бы вы знали, что такое флейта! Это же…

Глазов уже понял, что ему повезло. Этот человек застрял между прошлым и будущим. Попсу он не признает. Равно как электрогитары. Зато классику… Терпеливо слушая его лекцию о флейте, Глазов думал: играл или не играл для него Андрей Никольский? О чем они разговаривали?

— А вы слышали хорошее исполнение именно на флейте? — спросил, наконец, он.

— Ну, неплохое, я бы сказал. В нашей музыкальной школе учат в основном игре на фортепиано. На скрипке, на баяне или, скажем, аккордеоне. Флейтистов по пальцам можно пересчитать. И играют они фальшиво. Без души. Преподаватель плохой. Но был здесь один человек. Я сразу понял, что он не здесь учился. В Москве, скорее всего. Уж очень особенная игра. И человек особенный. Лицо обезображено шрамом и ожогами. Но как он играл! Знаете, я сразу понял, что он не профессионал. Он чувствовал музыку, как чувствуют ее редкие люди. Знающие, что такое вдохновение. Для этого нужно иметь особую нервную организацию. Я еще подумал, что этот человек знал славу, был на вершине популярности. Но, как ни вглядывался в его лицо, не мог узнать. Да и как? Лица у него, в сущности, не было. Но душа… Вот почему я запомнил, как он играл.

— Здесь, в магазине?

— Почему в магазине? Ну да, и здесь тоже, когда выбирал флейту. Но тогда я не мог оценить его игры. Потом я видел его в электричках. Я, знаете ли, часто езжу в Москву. На концерты классической музыки очень люблю ходить. В Большой концертный зал, в Консерваторию. Сестра у меня тоже, знаете ли, меломанка. Живет в столице. Вот мы с ней на пару… Да… А он играл в электричках на своей флейте. И слушали его, знаете ли. А потом, его лицо… Ну, вы меня понимаете. Я сам всегда давал ему деньги, хотя у меня скромная зарплата. Но не за то, что он был так обезображен. За музыку. А другие, конечно, жалели. Особенно женщины. Такой высокий, представительный мужчина. Очень интересный, если бы не шрамы. Думаю, что он хорошо зарабатывал.

— И долго он играл в электричках?

— Не знаю. Хотя… Примерно через полгода он исчез. Наверное, набрал денег, чтобы снять квартиру в Москве, или нашел другую работу. Да, постойте… Я ведь видел его в одном из переходов метро. На Арбате? Нет, не вспомню сейчас. Торопился очень. Иду — слышу флейта плачет. Сначала отмахнулся, мол, в Москве кого только не встретишь в переходах! И поют, и пляшут. И на скрипках играют. В метро можно встретить настоящих профессионалов. Как играют! Да… Говорят, многие выезжают за границу и играют на улицах там, в европейских городах. Очень прилично зарабатывают за сезон. Больше тысячи долларов, а это солидные деньги. Уж вы мне поверьте. Но я, кажется, не о том хотел сказать. Я его узнал, своего покупателя. По голосу. Флейты, разумеется, мы с ним не разговаривали. Сидел один, играл, как ему нравилось. Подавали ему. Много. Я заметил. В шляпе лежали бумажные купюры. Крупные. И знаете, я не осуждаю. Жизнь есть жизнь. Все-таки он необыкновенно талантлив. Нет, я не о музыке. Необыкновенный человек. А музыка что? Голос души… Так вы флейту хотели купить?

— Знаете, если я когда-нибудь научусь играть на флейте, я куплю ее именно у вас, — улыбнулся Глазов. — Мне неловко, что отнял у вас столько времени. Хотелось бы чем-нибудь отблагодарить…

Он полез в карман, но продавец музыкальных инструментов его остановил:

— Перестаньте, молодой человек! Уберите деньги! Вы замечательно умеете слушать. А мне, признаться, скучно. Музыкальные инструменты у нас в городе покупают редко. И все реже и реже. А что касается флейтиста… Не знаю, зачем вы его разыскиваете, но думаю, для вас это важно. А играть на музыкальном инструменте поучитесь. Попробуйте. Кто знает, может у вас талант? Всякое бывает…

Глазов вышел на улицу в прекрасном настроении. Во-первых, ему не пришлось врать, во-вторых, он узнал, где дальше искать следы Андрея Никольского, в-третьих, просто было приятно побеседовать с таким человеком. Может, и в самом деле? Брать уроки игры на гитаре? Поскольку с работы турнули. Или купить флейту…

Он не знал теперь только одного: возвращаться ли сегодня в Москву, а если возвращаться, то куда? К жене? Надо бы спросить у Юлии. Как она на это посмотрит. С другой стороны: дом у нее большой, любимая собака вполне может потесниться.

А с другой стороны. То есть со второй… Черт возьми! Сколько же бывает сторон у одной-единственной проблемы! Глазов совершенно забыл, что она очень обеспеченная женщина! Что называется, без жилищных и материальных проблем. Жить у нее и за ее счет? Некрасиво все это выглядит. Скажут: нашел себе богатую дамочку. Молодец! Предприимчивый молодой человек.

Но он же ее любит! С деньгами или без. Но получается, что с деньгами. Разве он виноват, что полюбил именно эту женщину, а не какую-нибудь другую?

Он стоял в нерешительности и не спешил переходить улицу. На противоположной стороне была припаркована его машина. То есть не его, а ее. Так и стоял, пока его не окликнули:

— Митя! В чем дело? Почему мы не едем?

И он направился к машине. Альфа посмотрела на Глазова с интересом. «Ну? И за что его кормят?» «Лучше бы я был собакой!» — подумал он. И тут же: «Ненавижу собак!» Когда он открыл дверцу, Альфа рыкнула.

— Не ладите вы друг с другом, — заметила Юлия. — Ну и что? Куда едем?

— Можно ехать в Москву. Ты как?

— А как же Аким? То есть я хотела сказать Андрей Никольский. Что ты решил?

— Я после тебе скажу. Не это сейчас главное.

— А что? — насторожилась она.

— Ну, на текущий момент главное — ты и я. Надо бы определиться. Что делать будем?

— Кажется, ты женат, — напомнила она.

— Это существенное замечание. Значит, мы сделаем вид, что ничего не произошло? Все возвращается на круги своя. Так?

— Какая муха тебя укусила?

— Я всего лишь хочу определенности. Любишь ты меня или не любишь?

— Как громко! — поморщилась она. — Едва знакомы, а ты уже о любви.

— Но я-то тебя люблю!

— Не кричи.

— Хорошо. Я все понял. — Он повернул ключ в замке зажигания. — Мы едем в Москву.

Она неожиданно спросила:

— Надеюсь, в этом городе есть гостиница?

— Какая еще гостиница? Зачем? До Москвы три часа езды! Всего-то!

— Или мы сейчас найдем в этом городе гостиницу, или ты отвозишь меня домой и едешь каяться к своей жене. И на этом все.

— Я не понял логики. — Он упорно не хотел смотреть ей в глаза. — А если мы найдем гостиницу? Почему наш роман может иметь продолжение здесь, и не может в твоем доме? Что за проблема?

— Проблема в том, что я не хочу возвращаться. И у меня нет другого способа тебя удержать. Ты мне нужен, Митя. Поверь.

— Хорошо. Пусть будет так, как ты хочешь, — кивнул он. — Если здесь есть гостиница, то она в центре. Наверняка. Поедем туда. В конце концов, этот городок не так уж и плох.

Вернувшись в центр, он вылез из машины и обратился с вопросом к прохожим. Потом вернулся к Юлии и радостно сказал:

— Нам повезло. Здесь полно памятников исторической культуры! Для туристов построена гостиница. Надеюсь, у нас не спросят паспорта. Я хочу номер на двоих, не считая собаки.

…Примерно через час они оценили прелести местной гостиницы. За исключением отсутствия горячей воды, все оказалось не так уж и плохо. Глазову вообще на это было наплевать, особенно в такую жару. Он был согласен на холодный душ и пару свежих простыней. Поселили их в одном номере. С этим проблем не было. Собаку тоже удалось пристроить.

Дмитрию ужасно хотелось спать. Он очень устал. Пока Юлия плескалась в душе, он прилег на кровать и тут же заснул.

СОЛО ДЛЯ ФЛЕЙТЫ

Этот сон так и назывался: между снов. Музыкальная пауза. Никакого действия в нем не было. Вариации разные, суть одна. Он никогда не представлял себе, что существует анфилада вагонов. Есть анфилада комнат, но анфилада вагонов? Вагонов электрички.

Интересно, у его предков были фамильные особняки? Фамилия-то дворянская! Шевалье. Фамильные особняки с десятком парадных комнат. Дверь распахивается, за ней зал, за ним еще одна дверь, за ней зал, за ним еще одна… Ему в наследство досталась анфилада вагонов электрички.

Иногда в его сне появлялись гости. Много гостей: они были одеты в джинсы и свитера ручной вязки и пили пиво. Жевали пирожки или чипсы. Читали газеты. Играли в карты. Словом, гости как гости. Анфилада вагонов пригородной электрички никак не может закончиться, потому что после каждого тамбура оказывается очередная дверь. И он снова поворачивает ручку, видит новый вагон и в очередной раз подносит к губам флейту. До бесконечности…

В конце концов, с ума можно сойти!

В его шкале ненависти флейта занимала второе место после фигурного катания. Это когда он был маленьким. Никогда не знаешь, какая именно наука в жизни пригодится. Хотя в романтический образ писателя Акима Шевалье флейта вписывалась. И он практиковался. А теперь радовался, что это именно флейта. Не баян, не гитара и не рояль! С роялем по вагонам не пойдешь. Что касается гитары… Ну кто не умеет играть на гитаре? Вон их сколько, зарабатывают на хлеб насущный, терзая струны и уши невольных слушателей! Но флейта…

Во-первых, маленькая. Удобно. Во-вторых, необычно. Спасибо тебе, мама! И его необычная внешность вкупе с необычным инструментом — это капитал.

Поняв это, он купил флейту и пошел по вагонам. И неожиданно почувствовал вдохновение. Оказывается, в музыке тоже можно забыться. Писать детективы ему больше не хотелось, а вот играть… Играть хотелось.

Денег дала мать. Женщину, выходившую его после тяжелой болезни, он иначе не воспринимал. Теперь она была его матерью. Давшей новое рождение. Сумма, скопленная ею за годы упорного труда, оказалась довольно значительной. На то, что осталось после покупки флейты, он снял комнату в коммунальной квартире, в пригороде Москвы.

Теперь он зарабатывал деньги на жалости. Оказалось, неплохой бизнес! Увидев его лицо, женщины невольно тянулись к кошелькам. А он еще и на флейте играл! Мужчины тоже не обижали. Он был вне конкуренции. И потом, кто знает, откуда эти шрамы? Горе с человеком случилось? Историй о горе писатель Аким Шевалье мог сочинить великое множество. Дом у него сгорел. Разве не видно? Горящая кровля обрушилась, и…

Работал он много. Очень много. Нужно было спать как можно меньше, а уставать как можно больше. Чтобы не просто засыпать, а проваливаться в черную яму. Никаких воспоминаний, никаких снов. Особенно из прошлой жизни.

Впрочем, однажды он не удержался и решил взглянуть на свою жену. Вернее, сначала на собственный памятник. Приехал на кладбище, увидел могилу писателя Акима Шевалье. Все еще не понял: кого же похоронили вместе него? А если крикнуть во весь голос:

— Я Аким Шевалье! Я жив!

Пожалуй, можно навсегда остаться Акимом Шевалье, в психушке, под присмотром дюжих санитаров. Пока еще не мог тягаться с женой и деньгами ее нового мужа. Бывшего друга. Да и неохота ничего доказывать. Умер никчемный фантазер, бестолковый идеалист. Белоручка и тупица. Как только он себя не ругал! Вернее, того, кто лежал в могиле. Нет, того, кому был поставлен памятник.

Он положил на могилу огромную бордовую розу. Надо же уважить себя любимого. Покойного. И грустно улыбнулся: вечная память! Подошли люди с цветами, поклонники. Взглянув на мужчину с обожженным лицом, поспешно отвели глаза. Все понятно. Жалеют. Что ж, ему здесь больше делать нечего.

Ушел, ни разу не оглянувшись. Какое-то время жил, не задумываясь ни о прошлом, ни о будущем. Просто жил. Шли дни, пролетали недели…

Потом он неожиданно затосковал. По семье, по Зайке. Несколько раз приходил к дому, где жил когда-то со своей семьей. Видел мать, но подойти не решился. Она любила талантливого мальчика Акишу Шевалье. Смазливого, ловкого, нравившегося учителям, потом многочисленным поклонницам. Что она скажет, увидев его теперь? Держалась мать очень прямо и, как ему показалось, выглядела лучше, чем раньше. В ней появились важность и степенность, словно после того, как умер сын, она приняла всю тяжесть его славы на свои собственные плечи. И он не подошел.

Милена, разумеется, не жила больше со свекровью. Наконец-то избавилась! У нее теперь был новый муж, новая большая квартира, новая машина. Что же касается Зайки Шевалье…

Он думал, что дочери будет плохо с отчимом. Ничего подобного! Зайка выглядела довольной и счастливой. Прежний папа ее почти не замечал. Теперь он умер. А новый папа очень внимателен, не скупится на дорогие игрушки, на развлечения. У Зайки было все, о чем только можно мечтать! И новый дом, и новая школа. Новые подруги. Все новое. О прежнем папе она, похоже, не вспоминала.

И он не подошел ни к дочери, ни к жене. С таким лицом, в такой одежде? Уличный музыкант, обезображенный урод. Будет скандал, да. А толку? Ее все равно не вернуть. А что касается мести… Не так же! И не с таким лицом! Иначе это никакая не месть.

Нужны деньги. Много денег. И он работал. Анфиладе вагонов, казалось, не будет конца…

Когда накопилось достаточно денег, решил обратиться к пластическому хирургу. Возможно, есть какие-то средства, чтобы не оставаться таким уродом. Пора было вылупляться из кокона жалости. Жалость принесла неплохой доход, но надобно отныне заняться делом.

Он решил начать с лица. И тогда его судьба сделала очередной решительный разворот, подобно кораблю, поймавшему в паруса свежий ветер. Корабль этот неожиданно накренился, заскрипев всей своей потрепанной снастью, потом развернулся и взял курс совсем на другую землю…

ПРЕСТО (Очень скоро)

Проснулись они одновременно и переглянулись с удивлением.

— Кажется, я задремала, — виновато сказала Юлия. — Пришла из душа, гляжу: ты спишь. Прилегла рядом. И…

Потом она проворно вскочила с постели и побежала в ванную умываться. Слушая плеск воды, он усиленно протирал глаза и пытался прийти в себя. Голова нестерпимо болела. Жара, гостиница в маленьком городке… Все это похоже на бред…

А день был все такой же длинный. Июньский день: год в зените, короткие ночи не успевают утешить и проходят без следа.

— И чем предлагаешь заняться? — спросил, когда она вернулась из душа.

— Поедем на речку.

— На речку?

— А что? Здесь душно. А после четырех самый загар.

— Ты, понятное дело, загорать привыкла в других местах, — с иронией сказал он. — За границей. Турция, Греция…

— Это что? Зависть?

— Предупреждение. Здесь таких пляжей нет.

— Мне все равно.

Он пожал плечами: как госпожа прикажет. И натянул шорты. По пути заехали в магазин, накупили чипсов, сухариков и воды. Альфа радовалась. Собака нестерпимо страдала от жары. Речка здесь была чистая, глубокая, хотя и не широкая. До самых сумерек они сидели у воды, друг с другом почти не разговаривали. Купались, лежали на солнце, пили и ели. Наконец, Глазов решился:

— Поговорим?

— О чем?

— Я так понял, что о твоем муже расспрашивать бесполезно. Равно как и о твоем прошлом. Но завтра нам надо вернуться в Москву. Я должен позвонить знакомому, который на Петровке работает. Старый должок.

Она вздрогнула:

— Где работает?

— На Петровке. А что ты так разволновалась? Ты, кстати, с ним недавно беседовала. Некий Мельников Аркадий. У нас с ним договоренность. Он дал мне информацию, которая вывела на след Акима Шевалье, взамен я ему должен другую информацию. О том, кто убил того смазливого парнишку. Альфонса. Кажется, его Иваном звали?

— И что ты ему скажешь? — Глазов пытался понять, что у нее на уме, но Юлия спрятала глаза за стеклами солнцезащитных очков. Голос у нее был вялый, безжизненный.

— Ну, намекну осторожно. Есть, мол, народный заступник. Но далеко, не достать… Послушай, ты опять нервничаешь. В чем дело?

— Ни в чем. Со мной все в порядке.

— Мне так не кажется. Я тебя чем-то обидел?

— Если только тем, что ты мужчина, — устало сказала она. — У вас, у мужчин, всегда есть что-то еще. Ваша жизнь заполнена до отказа. Работа, машина, теннис, сауна, друзья, другая женщина, наконец. А нам остается только ждать. Вся жизнь проходит в ожидании…

— Кто тебя обидел, Юля? — не выдержал Глазов.

Она невольно сжалась и отрицательно покачала головой: не скажу. Он пододвинулся вплотную, прижал ее к себе, сказал как можно мягче:

— Ты не права. Вся эта работа… Это же для вас. Для того, чтобы вы не жаловались на отсутствие денег. И вообще: чтобы у вас оставалось как можно меньше времени для упреков, мы и работаем как можно больше.

— Мой муж… Разве я его упрекала? Просила что-нибудь? Единственное, чтобы он хоть изредка проводил выходные в семье. Хотя бы раз в месяц! Так много?

— Послушай… Ведь его уже год как нет! Пора бы уже успокоиться. А я вот он. Живой, здоровый. И-с тобой!

— Ты просто опоздал, — вздохнула она.

— Глупости! Куда опоздал? Ты женщина хоть куда, я вообще юноша в полном расцвете сил, — с иронией сказал он и шутливо расправил плечи. — Жизнь только начинается. Ты свободна, я разведусь. Детей у меня нет. Всегда жалел об этом, а теперь радуюсь. Кузьминична что сказала? Забыла? Все будет нормально. Ну? Не кисни!

— Митя… Хороший ты человек! — Сказала она с отчаянием. Потом прижалась к нему и закрыла глаза. — Жаль, что поздно. Мне надо было сразу это понять. Когда увидела тебя первый раз в своем доме. Понять и остановиться. А я… Дура! Господи, какая же дура!

Глазов понял, что ничего не понял. Зачем такие терзания? Пойми этих женщин! Наверняка какая-нибудь ерунда! Что может женщина сделать из ничего? Шляпку, салат и трагедию…

И он примирительно сказал:

— Ну, успокойся. Нельзя же так терзаться. Надо возвращаться.

— Хорошо. Мы вернемся в Москву. Завтра. Сколько можно прятаться? Ты пойдешь к этому Мельникову, и все ему объяснишь. Потом вы придумаете, как поймать за руку этого маньяка.

— Он не маньяк. Несчастный человек, — поправил ее Глазов.

— Ну да! Конечно! С кучей денег и поехавшей крышей! А когда-то был нормальным человеком, — в сердцах сказала она.

— Послушай, ты его все-таки знала раньше. Говоришь о нем как о близком человеке.

— Я обожала его книги, — уклончиво сказала Юлия. — Он был моим кумиром. У каждого есть кумиры, что тут странного?

Глазов не поверил. На мгновение он проник в ее тайну. За стену, которой она себя окружила. И свое прошлое. Но торопить события не стал. Попросил только:

— Подбери мне материал об этом американском режиссере. Об Андре Никольски. Раз он наш бывший соотечественник, о нем должны были много писать. Есть журналы о кино, светская хроника. Сделаешь?

Юлия кивнула. И тему быстренько закрыла. Наступили сумерки, стало прохладнее. Пора было возвращаться в гостиницу. Глазов выспался днем, и теперь раздумывал: как бы скоротать вечер?

— Ты шампанское пьешь? — спросил лихо, по-гусарски, подмигнув.

— Шампанское? — рассмеялась она. — А ты угощаешь?

— Все, что пожелает прекрасная дама!

— Что ж. Прекрасная дама не прочь выпить шампанского. Тем более что номер у нас один на двоих.

— Не считая собаки, — буркнул он.

— Ну, с собакой я как-нибудь справлюсь… …Это был один из самых счастливых вечеров в его жизни. Они выпили шампанского и забыли о делах. Дурачились как дети, болтали милые глупости. Вспоминали первую любовь, лишь бы не вспоминать первые брачные обещания. Откровенничали, оставаясь закрытыми. Потом любили друг друга, и ему опять хотелось думать, что это навсегда. А потом они уснули…

…На следующий день, в полдень, они вернулись в Москву. Юлия вылезла из машины и отправилась открывать гараж. Как и не было этих двух дней. Глазов все мялся, не решаясь задать главный вопрос: «Мне остаться или уехать?» Юлия же остаться не просила. И он решил: поеду домой. Уже у калитки, провожая его, она спросила:

— Когда я снова тебя увижу?

Он удивился. Разве для этого непременно надо уезжать? Но ее взгляд ясно сказал: надо!

— Я позвоню, — пообещал он и полез в машину.

Как-то само собой получилось, что машина осталась за ним. Юлия категорически отказывалась садиться за руль и настояла, чтобы на «Део» ездил он. По крайней мере, на тот период, пока занят ее делом.

Глазов слишком уж долго грезил о такой машине, чтобы возражать. Мысленно ругал себя разными нехорошими словами, но избежать искушения был не в силах. Он все-таки уехал, но уехал на ее машине, получив приглашение вернуться. Быть может, она хотела его объяснения с женой.

Объяснение же последовало незамедлительно, ибо его увидели соседи. На новой машине. Поскольку в доме они жили не один год, то Светлане было с кем посплетничать. Возвращаясь с работы, она поздоровалась с сидевшими на лавочке соседками, и тут началось!

— Светочка, вы наконец-то купили машину? Поздравляю!…

Глазов готовил ужин, когда открылась входная дверь. Жена, не разуваясь, прошла на кухню и окатила его взглядом, полным ледяного презрения. Потом сказала:

— Уже и подарки дорогие принимаешь? Молодец! Не понимаю, что она в тебе нашла? Ты же сплошная серость!

Глазов хотел обидеться на «серость», но передумал. Он затруднился бы ответить на вопрос, что для Светланы в мужчине «не серость». Наверное, его зарплата. Критически оглядев жену с ног до головы, Дмитрий заметил, что Светлана покрасила волосы. И удивленно спросил:

— Разве тебе раньше нравились белые волосы? Ты же осуждала тех, кто так красится!

— Тебя это не касается! — отрезала жена. — Я делаю со своими волосами все, что хочу!

— И в самом деле. А вот мне не нравятся блондинки!

— Ага! Значит, она брюнетка?! — взвизгнула жена.

— Успокойся. Она — моя клиентка. Ужинать будешь? — миролюбиво спросил он. — Я картошку пожарил.

— Катись со своей картошкой!

И Светлана грохнула об стол сковородкой. Немного жареной картошки упало на скатерть. А он так старался! Глазов разозлился и спросил:

— Ну что, разведемся?

— Да? Если ты и получил эту жилплощадь, это не значит, что я так просто откажусь от своих метров! Я здесь прописана! А то, что у нас нет детей, не имеет значения!

— Значит, тебя интересуют только квадратные метры?

— Да уж, конечно, не ты!

— А ты мне изменяла, — неожиданно догадался он. Пелена вдруг упала с глаз. Эти вечеринки с коллегами по работе, заканчивающиеся за полночь, дни рождения подруг, куда она его не звала… Зато когда он позволил себе увлечься, устроила скандал. Может, ей просто нужен повод?

Неожиданно для него жена начала врать. Мол, с чего ты взял? Что за глупости? Я чиста и невинна, и вообще! Из чего он сделал вывод, что попал в точку. Поморщившись, Глазов сказал:

— Квартиру я оставлю тебе.

— Ну конечно! Ты же к богатой уходишь! — тут же нашлась она. — Такую машину подарили! Значит, можно и на квартиру рассчитывать!

— Я не понял. Тебе что, завидно?

— Завидно?! Глазов, ты сволочь! — закричала жена.

— Сколько раз просил не называть меня по фамилии! — не выдержал и он.

— Значит, все?!

— Значит, все!!!

Он не нашел ничего лучше, как уйти в комнату, громко хлопнув дверью. Ну как делить однокомнатную квартиру? Разменять с доплатой? А где деньги? Подумав с минуту, он вдруг набрал номер Аркаши Мельникова.

Тот был дома. Услышав голос Дмитрия, удивленно сказал:

— Быстро же ты вернулся, старик. А говорил, что не будешь несколько дней…

— Так получилось. Слушай, ты не мог бы ко мне подъехать?

— Это еще зачем? — спросил Мельников настороженно.

— У меня есть информация по делу. И несколько вопросов. Обмен мнениями, так сказать.

— Ах, это… — протянул Аркаша. — Слушай, может завтра? Подъедешь ко мне, на Петровку.

— Я тебя не узнаю, Мельник. Мне это надо или тебе?

— А жена уже дома? — поинтересовался Аркаша.

— Да наплевать мне, дома она или нет! — в сердцах сказал он.

— Вы что, поссорились? -

— Так ты едешь?

Мельников поколебался с минуту, потом неохотно сказал:

— Ладно, уговорил.

— Жду, — коротко сказал Дмитрий и повесил трубку.

Светлана заглянула в комнату, спросила подозрительно:

— Ты кому звонил?

— Мельникову. Тебя это не касается. Это мне теперь надо деньги зарабатывать на новое жилье, а не тебе. Свободна.

— Хам, — огрызнулась она. — Столько лет прикидывался хорошим! Так он что, сейчас придет?

— Можешь посидеть на кухне. Это наша работа. Тебя это касается меньше всего.

— Вот как? — ухмыльнулась она. — Ты думаешь? Она подошла к шкафу, стала рыться в вещах.

Потом достала новый костюм, светлую блузку. Переодевалась при нем, словно дразнила. Глазов поморщился и отвернулся. Дура! Она оделась, брызнула на волосы лаком, на шею духами. Он ничего не спрашивал. Перед тем как хлопнуть входной дверью, жена прокричала:

— Я ухожу! Ждать не обязательно!

Да хоть бы вовсе не возвращалась! Глазов нашел на книжной полке книгу Акима Шевалье и завалился на диван.

Мельников явился через час. Принес традиционную бутылку водки, острые корейские салаты в пластмассовых коробочках, банку маринованных огурцов. Про Светлану не спросил: где, мол, хозяйка, почему гостей не встречает? Сам достал из буфета рюмки и открыл бутылку. Глазов сидел как в гостях и соображал: с чего это Аркаша такой напряженный?

— Ты извини, старик… — Мельников вздохнул и взял наполненную рюмку. — Давай-ка сначала выпьем.

— Жарко, — поморщился Дмитрий.

— Да сам знаю, что жарко. Неприятно все это… Давай выпьем, может, оно и рассосется? И разговор пойдет. Ну, будем!

И Аркаша махом опрокинул рюмку водки. Глазов выпил через силу и поморщился. Не пошла. Мельников тут же налил по второй. Прищурившись, сказал:

— Тачка у тебя появилась, Дима. Молоток!

— Откуда ты…

— Мы ж оперы. Хоть и не такие продвинутые, как ты. Считаешь, Дима, что я дурак?

— С чего вдруг? Я дурак там, где ты умный, ну и, соответственно, наоборот. Каждому свое.

— Вот за это выпьем, — охотно сказал Аркаша. — Да ну ее…

— Давай, давай.

Выпили. Дмитрий прожевал острую морковку и сказал:

— Так вот, о нашем деле…

— У тебя что, факты появились? — насторожился Мельников.

— Появилась версия. Я про того маньяка. Выяснил, кто он, где сейчас живет. Малюсеньких деталей не хватает.

— Да? — удивился Мельников. — А мы думаем, женщина убила. Ревнивая любовница.

— Правильно. Но не сама. Я сейчас займусь тем каналом связи, по которому они на него выходили. Ну, искатели справедливости. Понимаешь? А ты выясни пока для меня одну маленькую вещицу.

— Постой. Так кто убил-то? Давай-ка выпьем еще по одной…

Глазов опять начал отказываться. Но уговаривать Мельников умел. Допили бутылку. Разумеется, его развезло. Не заметил, как рассказал о поездке во Владимирскую область практически все. За исключением деталей. Прогулки за ромашками, например…

Слушать Мельников умел тоже. Когда понимал собственную выгоду. Глазов даже почувствовал некий кураж. Вот, мол, вы там, на Петровке, сидите, ни рыба, ни мясо, а я один, супергерой, вот что могу! Он даже прихвастнул, рассказывая о своих подвигах. Так хотелось утереть нос Аркаше и его сослуживцам. Не взяли к себе на работу, и не надо. А он, Глазов, все равно умнее и талантливее. Пусть знают, какого человека потеряли. Мельников только хмыкал недоверчиво. Под конец не выдержал:

— Ну и фантазия у тебя! Мы-то о другом думали. И работали, Дима. Работали. Хотя и не Шерлоки Холмсы. Нет, не верю. Не докажешь. Как ты его за руку поймаешь? Если все так, как ты говоришь, он работает быстро и решительно. Приезжает раз в год, вершит свое правосудие и тут же исчезает. За бугор. Ну, я понимаю, был бы профессиональный киллер. За деньги. А тут… Где мотив? Сумасшедший, что ли? Но он же режиссер! Фильмы неплохие снимает. Талантливый, наверное? И богатый. Зачем ему это?

— В этом-то вся штука. У него в голове все перемешалось. Хотел отомстить жене, но не смог. Не успел. А потребность осталась. Вот он и мстит за несправедливо обиженных. Потому и фильмы снимает про то, что сделал. Душе-то покоя нет. Он себя словно пытается оправдать. Сначала убьет, или собирается убить, а потом оправдание себе ищет. Если я его пойму до конца, то смогу сделать так, что он сюда приедет. Тогда и возьмете его. Идет?

— И что ты за это хочешь?

Тут Глазов задумался. Чего ему надо? Хотел шантажировать преступника, получить деньги за то, что раскопал правду о нем. Ну, разумеется, взять честное слово, что режиссер не будет больше хулиганить. Мстить за обиженных. Самому смешно. Сказать взрослому дяде: «Ай-яй-яй! Не делай так больше!» И взять деньги.

Хотелось доказать, что самый умный. Еще смешнее. Кому? Он взял с тарелки маринованный огурец, и, хрустнув им, сказал:

— Доложишь начальству. Вернуться хочу в родные пенаты. Набегался. Признаю свои ошибки. Готов даже принести извинения.

— Да? — обрадовался Мельников. — Это ты, Дима, правильно решил. Я поговорю. Молодец, одумался. Может, и жена тебя простит.

— Постой-ка, — начал соображать Глазов. — Что-то ты все о Светлане да о Светлане… Тебе, что ли, в жилетку плакалась? В блондинку перекрасилась, помада новая … Мельник, ты в своем уме?!

— А что? — слегка испугался Аркаша. Черного пояса по карате у Глазова не имелось, но мужик он был основательный, и бил больно. Как учили. Мельников это видел на совместных учебных занятиях и теперь поспешно начал оправдываться: — Да ничего не было, Димка! Честное слово! Ну, в ресторан сходили. Ну, поговорили. Ну, проводил до дома. Ты-то сам, чем в эти дни занимался? Не тем же самым? Бабу охмурял.

Глазов мысленно сложил два и два. И внезапно протрезвел. Вот оно что! Аркадий знает, что у него новая машина. И Светлана знает про Юлию. Мельников и Светка встречались, и не только сегодня. До дома, значит, проводил. Значит… Он вздрогнул от неожиданной догадки:

— Мельник, вы за мной следили?!

— Тебе надо быть внимательнее к своей жене.

— Да причем здесь моя жена?! Наплевать и забыть! Ты гораздо больше знаешь, чем вытянул из меня! Ну? Говори!

Тот не ответил, вытер салфеткой влажный рот и поднялся с дивана.

— Я должен служебные тайны тебе выдавать, Дима? Не должен. По морде хочешь врезать — ну врежь. Отведи душу. Только ты не забудь, в каком деле я умный, а ты дурак. Разуй глаза.

Глазов не поверил. Мельников явно на что-то намекает. Он взял себя в руки и миролюбиво сказал:

— Ты сядь. Сядь.

— Только без глупостей, — предупредил Аркаша. — И без нервов.

— Хорошо.

Мельников присел на диван.

— Я хочу узнать, кто лет шесть с половиной назад делал пластическую операцию Андрею Никольскому. В какой клинике это было. Для справки: у него был ужасный шрам на левой щеке, на другой след от ожога. Приметная личность. Возраст — лет тридцать с небольшим. И еще: не делала ли в то же время себе пластическую операцию чернокожая американская журналистка. Может, просто консультировалась.

— Зачем это тебе? — подозрительно спросил Мельников.

— Хочу выяснить, кто эта женщина. Имя, возраст. Что с ней стало. В той статье, которую я читал о режиссере Андре Никольски, не упоминается ни о какой жене. Можешь это для меня сделать?

— Могу.

— Заранее благодарен.

— Не за что. Ведь и мне с этого навар.

— Узнаешь — позвонишь. Договорились?

— Телефончик дашь?

— Какой еще телефончик?

— Дамы, которая делает такие щедрые подарки.

— Это еще зачем?

— А вдруг ты к ней съедешь?

— Ладно. Дам.

Номер домашнего телефона Юлии Шумовой Мельников старательно переписал в свой блокнот. Как будто его там не было! Ох, и хитер Аркаша!

Провожая бывшего сослуживца, спросил:

— Что касается Светланы… Так она у тебя сегодня ночует?

Мельников дернулся и с опаской сказал:

— Послушай, старик…

— А знаешь, вы друг другу подходите. Подумай: может, ты на ней женишься? И передай Светлане, что угадала: она действительно брюнетка. Женщина, которую я люблю. Все. Пишите письма.

И он захлопнул входную дверь. И неожиданно для себя рассмеялся.

— Прямо «Санта-Барбара» какая-то, а не жизнь! — сказал вслух. — В то время как я кручу роман с другой женщиной, мой бывший друг развлекается с моей женой! Ну и черт с ними!..

…Следующие два дня Глазов сидел в своей квартире в гордом одиночестве, смотрел телевизор и читал. Посмотрел еще раз фильмы Андре Никольски, пролистал книги Акима Шевалье. Светлана зашла за вещами, молча собрала большую сумку и исчезла, не сказав ни слова. Он тоже не пытался выяснить, куда она уходит и как скоро подаст на развод. Юлия не звонила, а позвонить первым Глазов побоялся.

А вдруг она скажет: не приезжай? Если так, то неприятный момент лучше оттянуть. И он оттягивал. Сидел дома и ждал звонка. Кто-нибудь должен объявиться. И с новостями.

Первым позвонил все-таки Мельников и сообщил, что, во-первых, Светлана живет у него, а, во-вторых, что Андрей Никольский, действительно, делал пластическую операцию в одной из московских клиник. Дмитрий записал адрес и фамилию хирурга. На всякий случай спросил у Мельникова, разговаривал тот уже с хирургом, или нет. Получив утвердительный ответ, невольно хмыкнул в телефонную трубку.

В тот же день он поехал в клинику. Предварительно по телефону записался на прием к Марку Ароновичу Бауму, понимая, что время у того дорогое и расписано по минутам. Деньги, полученные от Юлии, оказались кстати: хирург за консультацию брал дорого. В клинике он работал уже лет десять, и считался ведущим специалистом в области пластической хирургии.

В назначенное время Глазова провели к нему в кабинет, сверившись со списком. Хорошенькая, кудрявая медсестра завела на него медицинскую карту и долго заполняла ее, задавая вопросы, в то время, как Баум внимательно разглядывал Дмитрия. Тот, в свою очередь, тоже присматривался к хирургу, пытаясь определить: с чего начать? Такому человеку «Союз-Аполлон» закурить не предложишь. Глазов вздохнул, а Баум спросил с типично профессорской интонацией:

— Ну-с, молодой человек, какие у вас проблемы? Я в вашем лице не вижу существенных недостатков, чтобы надо было из-за них ложиться под нож. Не красавец, конечно, но, вполне… Да-с. Вполне.

Он поправил очки в золотой оправе и еще раз критически осмотрел лицо Дмитрия:

— В артисты собрались? — Он заглянул в карту. — Двадцать восемь лет. Не поздновато?

— А наедине мы можем поговорить? — Дмитрий выразительно покосился на медсестру. — У меня тайный порок.

— Как угодно-с.

Кудрявая девушка глянула на Дмитрия с откровенным любопытством и по знаку хирурга вышла, задрав курносый носик. Глазов честно сказал:

— У меня к вам вопрос не из области пластической хирургии. У меня есть час оплаченного времени для консультации. Так я понимаю?

— Совершенно верно.

— Так вот: тайный порок у меня один. Я чрезмерно любопытен. Это не оперируется, но способ есть. Мне хочется получить у вас информацию об одном человеке. Он оперировался здесь лет шесть назад. Либо шесть с половиной. Вы должны были запомнить такой случай: шрам на лице, следы от многочисленных ожогов. У вас уже спрашивали о нем сегодня мои коллеги из уголовного розыска.

Марк Аронович сделался серьезен до крайности, поправил очки и с достоинством поднялся из-за стола:

— Извольте выйти вон, молодой человек. — И хирург указал на дверь брезгливым жестом. — Я здесь работаю, а не…

— Мое время еще не закончилось, — невозмутимо сказал Глазов, и напомнил на всякий случай: — Я заплатил. У вас своя работа, у меня своя. И вы-то свою не всегда делаете качественно. Вот, взгляните на фотографию. Это ваш бывший пациент.

И Глазов выложил на стол вырезку из журнала, где Андре Никольски был снят на фоне загородного особняка. Баум тут же сел обратно за стол и схватился за фотографию. Профессиональный интерес в нем был сильнее.

— Не может быть, — он вновь с волнением поправил очки. — Я же прекрасно его помню. Ну да. Андрей Никольский. Глубокий шрам на левой щеке, шов, сделанный каким-то кустарным способом. Ужасная, грубая и очень непрофессиональная работа. Ткани рассечены настолько глубоко, что скрыть увечье полностью невозможно. Ну вот и здесь это заметно, как же, — он с облегчением ткнул пальцем в борозду на щеке режиссера.

— Но здесь Никольский все-таки неплох. Согласитесь. А после ваших операций все равно оставался обезображенным. Что, заплатил мало? Или операция прошла неудачно?

Баум вытер пот со лба. Он заметно волновался:

— Вы видели его? Откуда знаете, какой он был? Это он вас послал? Что, у него есть какие-то претензии? Я сделал все, что мог. Слышите? Да, операция не слишком удалась. У всех бывают неудачи. Я переживал. Предложил ему повторную операцию через год. Бесплатно. Да-с. Бесплатно. Но он не появился больше в клинике. Думаю, все дело в женщине.

— В какой женщине? — тут же ухватился Глазов.

— Они встретились у двери моего кабинете, — усмехнулся Баум. — Американская журналистка. Имя такое… Типичное. Салли. Да-да. Именно Салли. И фамилия соответствующая: Смит. Представляете? Просто Салли Смит. Чернокожая женщина. Она хотела сделать себе европейское лицо. Нос, по крайней мере. Как у этого… у Джексона… — и Баум невольно поморщился. — Волосы распрямить.

— Зачем? — удивился Глазов.

— Ну, они наслышаны о нашей медицине. В Америке такие услуги стоят гораздо дороже. И потом, я, как пластический хирург, довольно известен. Да-с, известен, молодой человек. Поймите меня правильно, я не оправдываюсь. Ему я очень хотел помочь. А ей… Может быть, она встретила кого-то в России и захотела изменить свою внешность, чтобы как-то адаптироваться в этой стране, выйти замуж. Может быть.

— Она была некрасива?

— Ну, в общем, да. Очень. Темнокожие люди бывают очень красивыми. Нам, европейцам, этого не понять. Для нас все китайцы на одно лицо и все негры тоже. Это не так, поверьте мне, как пластическому хирургу. Но меня удивило, как быстро они сблизились. Знаете, у меня был сложный пациент, и я попросил этого Никольского подождать возле кабинета, а женщина как раз выходила от меня расстроенная. Я пытался отговорить ее от операции. Ну, зачем негритянке европейский нос? К чему? Я в некотором роде художник, скульптор. Если человек настаивает и платит большие деньги, то готов пойти ему навстречу, но всегда пытаюсь объяснить, в чем именно пациент не прав. Ну, она же не эстрадной звездой собралась стать, эта Салли Смит? А если завтра полюбит темнокожего мужчину , так что ж, все обратно? Так я и пытался этой Салли Смит объяснить. И, кажется, вашему Никольскому удалось то, что не удалось мне. Во всяком случае, ушли они вместе и больше не возвращались. Ни он, ни она. Да-с.

— Послушайте, Марк Аронович, когда вы общались с Никольским, он показался вам нормальным человеком?

— Извините, я не психиатр, молодой человек, — Баум уже полностью пришел в себя. — Я хирург.

Скульптор. Да-с. Возможно, мне показалось… Нет, наверное/показалось. У меня создалось впечатление, что это человек неординарный. Умный, очень образованный. Он меня словно изучал, этот Никольский. Внимательно изучал. Вопросы задавал. Иронизировал. Возможно, поэтому у меня дрогнула рука. Знаете, я его боялся. Стыдно признаться. И потом, его речь, весьма своеобразная. Яркая, образная. Ему бы романы писать. Хотя я смотрел медицинскую карту: восемь классов образования, незаконченное сельскохозяйственное ПТУ. А с Салли Смит они разговаривали на английском. Что, в наших ПТУ повысился уровень образования?

— Возможно, — вздохнул Глазов. — То есть, возможно, что это было особенное ПТУ. Значит, у них возникла взаимная симпатия. Нашли общий язык и тему, интересную для обоих. Что ж, спасибо, Марк Аронович… Вы, правда, считаете, что у меня нормальное лицо?

— Что? — удивился тот. — Ах да, ваше лицо… С лицом у вас все в порядке. Нет человека, который не комплексовал бы хоть изредка по поводу собственной внешности. Я, по крайней мере, таких не встречал. Кудрявые завидуют тем, у кого длинные и прямые волосы, голубоглазые — тем, кому достались карие или, скажем, зеленые глаза. Надеюсь, вы не хотите греческий нос?

— Греческий? Нет, не хочу. Хочу римский.

— Ха-ха! У вас хорошее чувство юмора! А, кстати, почему им так заинтересовалась милиция? Никольским? И вы. Кто вы?

— Он женился на этой американской журналистке и уехал в Америку. Наследство ему оставили. У меня поручение от юридической фирмы, — Глазов решил придерживаться этой версии.

— Но какое отношение… — начал было Марк Аронович, но потом взглянул на часы и спохватился: — Извините, у меня сейчас будет настоящий пациент. Не скажу, что мне было приятно побеседовать с вами, молодой человек, но, тем не менее, всего хорошего. Ищите вашего наследника, — с иронией добавил пластический хирург.

Дмитрий вышел из кабинета, втайне испытывая чувство глубокого удовлетворения. Значит, с лицом все в порядке. Ей должно нравиться. Тайком он кинул взгляд в зеркало, висящее в холле. И потрогал свой нос. Пусть не греческий. И не римский. Ну ее, эту хирургию!

Потом подумал, что надо заехать к Юлии. Раз другого носа не предвидится, придется захватить с собой тот, что имеется в наличии.

…Ему даже показалось, что Альфа соскучилась. Залаяла громко, и, похоже, радостно. Надо же, он уже научился различать оттенки ее лая! Овчарка словно предупреждала хозяйку: твой пришел! И Юлия тут же появилась на пороге. Спросила с улыбкой:

— Почему не позвонил? — Руки у нее были испачканы в муке. Когда поднялся на крыльцо, обняла, перепачкав мукой, объяснила: — Я делаю пирожки. С капустой. Хочешь?

— Уж и не знаю теперь, — начал кокетничать Глазов. — Жена накормила.

— Вот как? Жена? И хорошо накормила? Даже в дом не пройдешь?

— Пройду. Если посторонишься, — сердито сказал он.

Очутившись на кухне, повел носом. Запах аппетитный!

— Пирожки, значит? Готовилась… Откуда ты узнала, что я приеду? И почему сама не могла позвонить?

— А твоя жена? Мне было бы неприятно услышать ее голос.

— Да что ты говоришь?

— Но я ждала тебя каждый день.

— И каждый день пекла пирожки? — пошутил он. На столе, посыпанном мукой, лежал огромный ком теста. Оно словно дышало, расплываясь на глазах, и Дмитрию даже показалось, что он слышит эти нетерпеливые вздохи. Юлия взяла скалку и нож, отрезала от теста комок и стала его раскатывать. Обронила:

— Митя, там, на столе, в комнате, подборка из журналов. Я нашла то, что ты просил. Пойди, посмотри, пока я занята.

— Угу, — кивнул он, следя за ее проворными смуглыми руками. И нехотя пошел в комнату. Хотелось пирожков.

Но, найдя журналы, начал читать и увлекся. Это была вторая жизнь Акима Шевалье. Или уже Андре Никольски? Он сумел не просто эмигрировать, но и стать известным. Талант у него был, но где же Никольский взял деньги? И деньги немалые!

Приехав в Америку, Никольски не стал искать себе работу. Он не мыл в ресторанах посуду, не драил полы, не подметал улицы. Заперся дома, вернее, в особняке у жены. Кое-какие средства у Салли Смит были. Наверное, с ее же благословения Никольски сел писать первый сценарий. Она же помогла ему найти продюсера, которого этот сценарий мог заинтересовать. Во всяком случае режиссер везде ссылался на свою жену, на известную журналистку Салли Смит. По возвращении в Америку та сделала стремительную карьеру. На пике интереса, возникшего к России.

У жены Андре Никольски были друзья среди коллег-журналистов, работавших со звездами, и среди людей влиятельных, со средствами. Кто-то помог ей пробиться на прием к известному продюсеру вместе с несколькими листками, на которых ее муж выразил идею своего проекта. Листки эти были прочитаны, вызвали интерес, и на телевидении появился новый сериал, который понравился зрителям своей оригинальностью. Автором идеи в титрах значился Андре Никольски. С этого и началась его собственная карьера.

Сериала Дмитрий не видел, но по обрывочным высказываниям понял, что Никольски всего-навсего систематизировал творчество русского писателя Акима Шевалье, то есть себя самого, сляпав из означенного творчества серий пятьдесят полумистического бреда. Был придуман главный герой, побеждающий всех этих монстров.

В общем, сказка на ночь. Ужастик. Учитывая тамошние спецэффекты, должно было выйти неплохо. И, конечно, соответствующее музыкальное оформление. Итак, сериал имел успех, Андре Никольски получил путевку в жизнь. Под него стали давать деньги. А он ушел вовсе не туда, куда ожидалось.

Следующий проект Никольски делал уже в одиночку. И именно на нем заработал первые большие деньги. Потом успех пошел на убыль, следующие фильмы признали провальными. Только сериал по-прежнему собирал деньги.

Тогда же внешность Андре Никольски изменилась. Похоже, он нашел все-таки своего пластического хирурга. За большие деньги. Его лицо сделали заново. Красавцем он не стал, популярностью у противоположного пола не пользовался. Его называли примерным семьянином. Хвалили за верность жене. Детей у них с Салли Смит не было.

Возможно, если бы Никольски стал настоящей знаменитостью, про него раскопали бы все. Подробности биографии, туманное прошлое. Но карьера, начавшаяся столько блестяще, резко пошла на убыль. Говорили, что причиной тому явилась преждевременная смерть жены, Салли Смит. Оказывается, она была больна раком. Но долгое время скрывала это от мужа, а когда легла на операционный стол, было уже поздно. После ее смерти режиссер вообще перестал общаться с журналистами. Потом он снял фильм, совершенно ему не свойственный. Лирическую историю об изнасилованной ровесником несовершеннолетней девушке, которая родила потом ребенка. И было это, судя по дате, четыре года назад.

Вот тут Глазов остановился. Значит, это был первый фильм из той самой серии. Осуществленная мечта. Мечта о мести. Но кому? Странный выбор. Почему было не продолжать начатое? Снимать ужастики, придумывать монстров, зарабатывать деньги. Вместо этого он кинулся в Россию. Возможно, чтобы отомстить своей жене. Меж тем Милена и Мелешев уже были расстреляны братьями Мячиковыми.

Глазов живо представил себе, какие чувства испытывал Аким Шевалье, узнав об этом. Как так? Мертвы? И это сделал не я?! Они даже не узнали, что я жив!! Как это несправедливо!

Глазов вздохнул и отложил в сторону журнальные публикации. Все понятно: он помешался. Андрей Никольский, он же Аким Шевалье… Но что там с пирожками?

Он вышел на кухню, к Юлии, и уловил запах печеного. Она улыбнулась:

— Митя, сейчас первая партия будет готова. Пирожки с капустой и с повидлом. Ну, что вычитал интересного?

— Ты знаешь, а он ведь был у матери. Не мог он к ней не зайти. И к дочери тоже.

— Почему же она никому об этом не сказала? И ведет себя так, будто сын давно умер? Нет, не верю. Ты же сам разговаривал с Маргаритой Эдуардовной.

— Значит, еще раз должен поговорить. Мне теперь нужно выяснить самое главное: адрес, по которому отправляли письма, взывающие к справедливости. Ты знаешь, где сейчас Лиза? Ну, та, что из фильма.

— Послушай, Митя, мне бы не хотелось… Это тяжело, пойми меня правильно.

— Ну хорошо, — моментально сдался он. — Это не единственный случай. Я знаю, к кому обратиться.

Он обнял Юлию, тыльной стороной ладони вытер испачканную мукой щеку. Заглянул ей в глаза:

— У тебя грустное лицо. Такое ощущение, что ты сейчас заплачешь.

— Нет. Я не буду плакать… Ты останешься на ночь?

— Ну конечно! Милая, почему мне с тобой хорошо? — И подумав, добавил: — Я люблю тебя.

И тут же на себя разозлился. Оригинально, ничего не скажешь! История старая, как мир. И такие же слова. Но она и до сих пор по-прежнему прекрасна…

СОЛО ДЛЯ ФЛЕЙТЫ

…Он никогда не думал, что любовь вернется. И что она вернется так. Пока не увидел ее во сне. Это была женщина без лица. Но он-то знал теперь, кто эта женщина!

Во-первых, она была темнокожая. Негритянка. У нее был приплюснутый нос и огромный рот с вывернутыми губами. Курчавые черные волосы. Жесткие на ощупь. Он и сам не понимал, почему их толкнуло друг к другу. Но когда Салли вышла из кабинета пластического хирурга и села в кресло, чтобы прийти в себя, он не мог не заговорить с ней. Судя по выражению лица, женщина была несчастна. Он почувствовал вселенское горе, равное своему горю, и невольно поднялся с дивана.

Он тогда не знал, что она американка. Журналистка. Думал: студентка, по международному обмену, ничего особенного. Потом он понял, что Салли очень умна. Это, собственно, и помогло ей сделать блестящую карьеру. В отличие от него, Салли не относилась к красивым людям с неприязнью. Напротив. Салли была сама доброжелательность. Она умела слушать. Беседуя с ней, он думал: «Самые приятные люди — молчаливые».

Узнав, что она американка, тут же перешел на английский. Салли это приятно удивило, она даже похвалила его произношение. И еще… Неприятно быть собеседником человека, который постоянно отводит глаза. Салли глаз не отводила, потому что и он тоже на нее смотрел. Они были в равном положении: некрасивая темнокожая женщина и белый человек с лицом, изуродованным шрамом и ожогами. И поэтому они ушли из клиники вместе.

Салли была безнадежно влюблена в какого-то симпатичного русского парнишку. Моложе ее на несколько лет. Понимала, что он, которого она полюбила, просто хочет воспользоваться ею для выезда за рубеж и устройства своих личных дел. Очень милый русский мальчик, почти ребенок, но уже по-взрослому расчетливый и жестокий. И она плакала, и от отчаяния хотела сделать пластическую операцию, чтобы стать привлекательнее. Думала, бедняжка, что все дело в этом.

Он пытался ее утешить, как мог. Потом выследил ее возлюбленного с юной красоткой-ровесницей. Узнал про молодого человека столько дурного, что Салли поняла, с кем связалась и почти остыла. Они нашли друг в друге утешение. И уже не могли расстаться. Нет, они не были страстными любовниками. Но жить друг без друга не могли. Часами беседовали, спорили, потом мирились. Лучшего друга у него никогда не было. Когда Салли умерла, оставив его в одиночестве, он понял, как любил ее.

Вторым рождением он был обязан именно Салли. Ибо без славы жизнь для него не имела смысла. Она все поняла. Энергичная, волевая, настойчивая и очень умная женщина. Никто не знал о ее смертельной болезни. Она не хотела болеть. Помогала ему заработать деньги, чтобы вернуться на родину и отомстить врагам. Она его поддерживала и вдохновляла.

Салли никогда ему не снилась. Почему? Ведь была любовь! Он видел какую-то женщину без лица, и даже понимал, что это она. Просил ее: «Скажи что-нибудь. Ну, скажи». Она молчала.

Казалось, цель была достигнута. Благодаря Салли, он вновь поднялся на вершину. Но теперь его мучило одиночество. И кошмарные сны. Один, вновь один. Деньги не радовали, слава угнетала. Мир оказался жестоким и несправедливым. Хотелось что-то изменить.

Он сам не понимал: зачем менять? Потому что всесилен? Он умирал и рождался заново, добился успеха в чужой стране. Он мог все. Всесилие тоже сводило с ума. Люди казались настолько мелкими, что он испытывал потребность поиграть ими, как оловянными солдатиками. Это было так просто. Главное, объяснить им, что они не больше, чем эти солдатики.

И в этом своем сне он выстраивал роты неподвижных болванчиков и возвышался над ними, как повелитель мира, чья могучая рука распоряжается существующим порядком вещей. А наяву вспоминал о тех, кто сделал его самого оловянным солдатиком. Ему хотелось действия.

Он решил, что готов. Три с лишним года — срок достаточный, чтобы ненависть созрела. Пора было посетить родину.

Сидя в самолете, он совершенно успокоился, потому что увидел перед собой новую цель…

ФОРТЕ (Громко)

Этот телефонный звонок застал Глазова врасплох. Он только что вернулся от Юлии и решил эту ночь провести дома. Хорошенько все обдумать, прикинуть, что и как. Да и с женой не мешало объясниться. Когда же развод? Он подумал, что объявилась Светлана, и поспешно схватил телефонную трубку. Хотелось определенности. — Да?

— Наконец-то я вас застала! Добрый вечер, молодой человек!

— Скорее ночь, — промямлил он.

— Это Маргарита Эдуардовна Шевалье. Вы прочитали мою рукопись?

— Мм-м-м… Разумеется!

Он врал. Рукопись так и не дочитал до конца, силенок не хватило. И зачем только оставил ей номер домашнего телефона!

— Ну и как вам? — с торжеством спросила Маргарита Эдуардовна. Ожидала похвалы.

— Хорошо, но…

— Что но? — насторожилась она.

— Это не телефонный разговор-

— Ну, разумеется! — и нетерпеливо: — Когда вы подъедете?

— Завтра можно?

— Завтра! И рукопись захватите. Бумага нынче дорогая, как и услуги машинистки.

Услышав в трубке гудки, перевел дух. Зато есть теперь повод еще раз встретиться с матерью Акима Шевалье. Во-первых, надо отыскать ее рукопись, во-вторых, свой дневник. Когда-то начинающий оперуполномоченный Дмитрий Глазов вел дневник, куда записывал свои переживания. Грезил о славе великого сыщика, хотел написать впоследствии роман. Допустим: «Откровения оперуполномоченного». Либо: «Сто ночей в засаде». В засаде Глазов испытывал скуку, да и какая засада? Воришку на его же квартире поджидать? Дело Акима Шевалье было первым по-настоящему серьезным на его счету. И первым по-настоящему загадочным. Все остальное — типичная бытовуха. Никакой романтики.

Он нашел дневник. А потом мысленно обозвал себя ослом. Вот тебе и бытовуха!

Наткнулся на сделанные четыре года назад записи. Дело об убийстве Саши Молофеева. Которое он так и не сумел раскрыть. Ощутимый щелчок по носу нахальному мальчишке, щенку, возомнившему, что он матерый волк.

Глазов решил тогда поиграть в супергероя, утереть нос коллегам с Петровки. Ведь именно к нему пришла мать Саши Молофеева с жалобой.

И прежде чем переправить мнительную женщину к психиатру, он попытался собрать факты. И проанализировать. Теперь ему было стыдно об этом вспоминать. Столкнувшись с чем-то загадочным, мы тут же спешим перевести его в разряд обыденного.

В первую очередь Глазов подозревал родителей изнасилованной Молофеевым девушки, или кого-нибудь из членов ее семьи. Но у всех было железное алиби, причем подтвержденное людьми незаинтересованными, которых в сговоре заподозрить невозможно. Денег у родителей девушки не было. Чтобы заплатить наемному убийце. Меж тем, все было сделано чисто и профессионально. Парня убили в подмосковном лесу из пистолета с глушителем. Оружие нашли рядом с трупом. И место, и время, и оружие выбрано удачно. И погода: вскоре после убийства брызнул дождичек. Убийца был терпелив и осторожен.

Глазов пытался проследить: может, родители продали недвижимость и получили большую сумму денег? Либо заняли. Но нет, продавать им было нечего. Да и способных одолжить столько денег среди родственников и знакомых не было тоже. Версия отпала, другие тоже не подтвердились. А что касается американского фильма, это, что называется, к психиатру. И все вздохнули с облегчением.

Но неприятный осадок в душе остался у Глазова навсегда. Что, супергерой? Хотел ловить киллеров? Ну, лови! Только пускай сначала зубы вырастут. Глазов жестоко страдал и ругал себя тупицей. Тогда же в его дневнике появились сведения обо всех, причастных к этому делу, потому что Глазов дал себе слово к нему вернуться. И вернулся именно теперь, неожиданно для себя, и вовсе не за тем, чтобы поймать убийцу.

Как все поменялось! Теперь его интересовала мать изнасилованной девушки, которая, судя по фильму, и написала письмо Андре Никольски. Не ему самому, конечно, а тому защитнику несправедливо обиженных, который фигурировал в фильме. Где она взяла адрес и почему режиссер обратил внимание именно на этот случай, оставалось непонятным. Наверняка он получал десятки писем. Что его так заинтересовало в этом деле?

Глазов пытался понять психологию Акима Шевалье. Ведь он собирался ловить его «на живца». Поэтому вырвал из дневника нужные страницы и сунул их в карман. Там были адреса и номера телефонов.

Спланировав дневной маршрут, он решил первым делом заехать к родителям потерпевшей, а уж потом посетить Маргариту Эдуардовну. Семья Даши Петровой жила почти в самом центре Москвы, и Глазов не думал, что за три с небольшим года они куда-нибудь переехали.

…Однажды он уже здесь побывал. Глазов любил такие тихие дворики. Шумная столичная жизнь протекала близко, бурно, но мимо. Здесь же была тишина, на детской площадке поскрипывали карусели, выкрашенные свежей зеленой краской, звонко смеялись дети. В песочнице копались карапузы в трусиках и панамах, рядом, на скамеечках, сидели бдительные мамаши. Болтали друг с другом о том, о сем.

И работать здесь было легко. Дом старый, двор старый, все друг друга знают: кто уехал, кто приехал, кто женился, а кто недавно развелся.

Дмитрий сразу понял, что на него смотрят. Чужой, молодой, да еще и мужчина! Аварийная ситуация, в пору вызывать службу спасения! Женщины, сидящие на скамеечках, начали переглядываться.

Он чувствовал себя неловко, пока в одной из бдительных мамаш не признал Петрову Дашу. Честно говоря, с трудом. Глазов беседовал с Дашей, когда ей было семнадцать, и помнил ее перепуганной девчонкой, с выпирающими ключицами и огромными страдающими глазами на бледном лице. Тогда Дмитрий испытывал к ней острую жалость, прекрасно понимая, сколько же этой девочке досталось! И не мог допрашивать ее по все правилам, выуживать нужную информацию. Он и сам иногда краснел, задавая вопросы, что уж говорить о ней!

Тогда Даша ночи не досыпала, то и дело вставая к новорожденному ребенку. Родители ее работали целыми днями, чтобы прокормить семью, на семнадцатилетней девушке были и маленький ребенок, и домашнее хозяйство, и Дмитрию было стыдно, что он лезет со своими подозрениями и нескромными вопросами. Он быстренько от девушки отстал. А дело благополучно отправилось в архив.

Теперь же перед ним была уверенная в себе молодая особа: короткая стрижка, налившиеся щеки, модные брюки, под легкой кофточкой угадывалась пышная грудь. Словом, Даша цвела. По тому, как она оборвала разговор с соседкой и замерла, ожидая его, Дмитрий понял: узнала. Выходит, он не слишком-то изменился! Он подошел, улыбаясь, сказал:

— Здравствуйте, Даша. Прекрасно выглядите! Или вас теперь по отчеству называть? Дарья… А дальше как?

— Ой, да ладно! По отчеству! Да вы садитесь! — она подвинулась, и Глазов осторожно присел на краешек скамейки. Соседка покосилась на него, что-то сообразила и поднялась со словами:

— Пойду. Вовке спать надо. Пока, Дашунчик!

— Пока, пока! — помахала рукой Даша. — До вечера!

— А вам спать не пора? — спросил Дмитрий, провожая взглядом молодую мамочку. Очень даже ничего девушка. На Юлию немного похожа. Брюнетка.

— Мы уже большие. Нам уже три годика исполнилось, — пропела Даша. — Нам еще рано спать.

— И где вы там, в песочнице? — поинтересовался Дмитрий.

— Вон тот, в белой панамке и трусиках в голубой горошек. Сашунчик мой.

— Сашунчик? — удивился Глазов. Александром звали того самого Молофеева.

— А что? Надо же было как-то назвать? — пожала плечами Даша.

— Как вы живете, Даша? Все в порядке? — поинтересовался Дмитрий, прежде чем лезть со своими расспросами. Хорошо, что Даша знает его, как работника уголовного розыска, и теперь уверена, что Глазов пришел к ней по работе. Удостоверения не потребует, скрывать тоже ничего не будет. Но как бы за больное не задеть.

— Ой, да все хорошо! Замужем я, — гордо сказала она. — И муж у меня какой хороший! Зарабатывает прилично, — сообщила Даша, таинственно понизив голос. — На работу не надо устраиваться, все у меня есть.

— Да что вы? — искренне обрадовался Глазов.

— Да. Зимой мы с ним расписались. Теперь вот, второго жду, — и она легонько коснулась рукой живота. Теперь Глазов понял, откуда дветущий вид и круглые щечки. Перед ним была счастливая женщина: сидит дома, с ребенком, занимается домашним хозяйством, муж хорошо зарабатывает и хочет второго. Кто бы мог подумать, что она столько пережила!

— Мне неловко вспоминать… — замялся он. — Та давняя история. Выяснились новые факты, знаете ли. Нет, вы тут не при чем…

— Ах, это… — протянула она. — Вы про Молофеева? Сама дурой была. Я же его впустила! Знала ведь, что пьяные — они дурные. Папка мой такой же. Напивается чуть не каждый день. И как напьется — давай все крушить. Хорошо, мы его к Толику на квартиру переселили. Однокомнатная у него, да и пыльно там, душно, рядом завод. Папке не все ли равно?

— А ваша мама? — осторожно спросил Глазов. Собственно, ради этого он и пришел.

— Мама умерла, — все так же спокойно сказала Даша. — Полгода назад.

— Послушайте, я могу вас спросить? Об одной вещи?

— Конечно! — утвердительно кинула Даша.

— Ваша мама очень сильно тогда переживала. Ну как же: несовершеннолетняя дочь изнасилована, родила ребенка, жизнь загублена…

— Как же, загублена! — фыркнула Даша. — Ну, пошла бы я в торговый техникум. Куда она меня сватала. Или работать. А куда? В палатке торговать? А главное, я бы своего Толика не встретила. Знаете, какой он замечательный? И к Сашунчику моему — прямо как к родному! Говорит, хорошо, что у тебя ребенок есть. Знаю, какая ты хорошая мать и хозяйка. Вот. Я про маленьких детей все знаю. Сама Сашунчика вырастила, никто не помогал. И второго выращу, — уверенно закончила она, а потом вдруг добавила: — А может, это я так говорю, что его в живых давно нет? Сашки Молофеева? Если бы встречалась с ним иногда, может, и не забыла бы. А так… Умер он.

— Его убили, — мягко напомнил ей Глазов. — Собственно, поэтому я к вам и пришел. Ваша мама написала кому-то письмо, когда Александру Молофееву дали срок условно, да и то смехотворный. Не в Верховный суд, и вообще, не в официальные инстанции. Судя по всему, было какое-то объявление в газете. Не помните?

— Ах, да… Что-то было. — Даша задумалась. — Кажется, какой-то сумасшедший американский миллионер предлагал помощь всем, кто в ней нуждался. И адрес там был.

— В Америке?

— Нет, что вы! В Москве. Абонентский ящик такой-то. И все.

— Но почему вы решили, что это американский миллионер?

— Не знаю. Решила, и все. И вообще, я ничего не помню, — обиделась Даша. — Это мама вдруг взяла себе в голову, что надо написать. Она куда только не обращалась. Честное слово, даже мне надоело! Ну где можно сейчас найти справедливости? Смешно!

— Да, действительно, — согласился Глазов. — И вы не помните, что это была за газета, откуда она взялась, с кем встречалась ваша мама накануне убийства Александра Молофеева? Если встречалась?

— Да вы что? — возмутилась Даша. — Никакого отношения я к этому не имею! К его убийству! У меня все в порядке. Мама умерла полгода назад. Да и сказки все это. С чего это вдруг какой-то американец будет дурацкие объявления в газете давать? И помогать русским?

— Может быть, после вашей мамы остались какие-то бумаги… — заикнулся было Глазов. Он просто терялся перед этой новой, решительной Дашей Петровой. И та ответила резко и без всяких колебаний:

— Я все сожгла. Мне благотворительности не надо. Не верила в нее, и не верю. И попробуйте только напомнить обо всем этом моему мужу. Он не знает, что меня изнасиловали. Думает, что родила по глупости, да по девчоночьей бестолковой любви. Пусть так оно все и останется.

Глазов был полностью с ней согласен. Он уже понял, что придется поговорить с Юлией. О ее уехавшей в Канаду подруге. Даша встала со скамейки и крикнула:

— Саша! Сашенька! Иди ко мне! — и уже Глазову: — Извините, мы уходим. Ребенку пора спать.

Дмитрий спросил напоследок:

— Даша, вы фильмы американские любите?

— Я их вообще не смотрю! Только сериалы. Наши и бразильские. А Толику нравятся спокойные фильмы. Семейные. И комедии. До свидания.

Ушла, схватив за руку Сашунчика. Что тут поделаешь? У нее. нормальная семья, хороший муж, скоро будет второй ребенок. Глазов прекрасно знал этот тип семьи: здоровая, полноценная семья, где все отлично, так, как и должно быть. Все в идеале. Двое детей, квартира в центре, отец работает и получает хорошие деньги, мать домохозяйка. Выходные проводят вместе, выезжают за город на собственном автомобиле, или в зоопарк, в детские театры, в «Макдоналдс». Все, как положено: по праздникам открытки друзьям, звонки родителям, под Новый год корпоративная вечеринка на работе у мужа, ровные отношения со всеми знакомыми.

Свой маленький мирок, наполненный любовью, безразличная вежливость к окружающим. У нас все хорошо, значит, и у вас все тоже должно быть хорошо. Но без нашего участия. Члены семьи ни с кем не ссорятся, обо всех прекрасно отзываются, глава семьи не вступает на работе ни в какие конфликты, что, впрочем, разумно. Жена всю жизнь делает так, как велит муж, и полностью разделяет его взгляды. В итоге получается самая правильная форма безразличия, потому что не придерешься. Идеальная семья. Но Глазову с такими работать было труднее всего. Нарушать покой совестно, не нарушать — останешься ни с чем. Как сейчас.

Ничего не поделаешь. Он посидел еще немного, потом поднялся и поехал к Маргарите Эдуардовне Шевалье.

Дмитрий втайне надеялся, что Маргарита Эдуардовна уехала на дачу, прельстившись хорошей погодой. Есть визиты, которые хочется оттягивать до бесконечности.

Увы! Она оказалась дома, ждала его с нетерпением, увидев же, начала говорить безостановочно. Дача? Ах, дача! Загородный дом после смерти великого писателя отошел его вдове, а когда скончалась и она, то Маргарита Эдуардовна решила продать дачу, с которой связано столько неприятных воспоминаний. Купить новую? Увольте! В ее-то возрасте, да дачные хлопоты! Отдыхать надо на модных курортах и лучше в бархатный сезон. Когда съезжается солидная состоятельная публика. Там можно завязать полезные знакомства. И она со значением посмотрела на Дмитрия.

Домработница? Отпущена. У нее, ха-ха-ха, есть дача! Внучка уехала с подругой за город. Нет, нет, нет, хорошие знакомые! Очень хорошие! И дом у них замечательный! Ее, Маргариту Эдуардовну, конечно, тоже звали, но ради книги, мемуаров о великом сыне… И вновь значительный взгляд.

«Мама дорогая! Откуда такая жажда славы?!» — мысленно посетовал Глазов.

Они прошли в комнату-музей. Имени Акима Шевалье. Глазов ерзал на диване, раздумывая: сказать — не сказать? Всю правду, от начала до конца.

— Молодой человек, вы прочитали! — воскликнула Маргарита Эдуардовна, увидев в руках Дмитрия свою рукопись.

— Видите ли, надо еще поработать, — не решился разочаровывать ее Глазов. — Но в целом… Надо бы дописать.

— Дописать?

— Да. Там очень мало о его детстве. — Как раз о детстве было слишком уж много. Тоску навевало. И кому все это интересно? Но Глазов с пафосом сказал: — Не видно, что всем он обязан матери. Образованием, развитием. А надо бы сделать на этом акцент.

— Вы так думаете? — живо откликнулась Маргарита Эдуардовна. — Ну, тогда я, разумеется, доработаю книгу! Буду трудиться, не покладая рук!

— Вы такая энтузиастка, — кисло заметил Глазов.

— А правда, Акиша унаследовал свой дар от меня? Литературный талант? Вам так не показалось?

— Трудно судить, — уклонился Дмитрий от прямого ответа. — Разные жанры. Ваш сын был слишком, я бы сказал, оригинален. Вы поработайте со своими воспоминаниями, а я потом еще зайду.

— Хорошо, хорошо, — сразу засуетилась она. — Может, чайку?

— С удовольствием, — ответил Глазов. Самая трудная часть разговора позади. Можно приступать к делу. Он все еще не решил, рассказывать ли ей правду? Чая в такую жару ему не хотелось, но куда деваться? Он даже испытывал некоторую неловкость. Обманул ведь. Наврал. А что плохого в том, что пожилая женщина пишет мемуары о сыне, которого почитают? Ей надо чем-то и как-то жить. Пусть пишет она плохо, но ведь можно поправить. Ладно. Если появятся знакомые, через которых можно это протолкнуть. Уговорив совесть, Глазов принял из рук Маргариты Эдуардовны чашку душистого чая и удобно расположился на диване.

Она вновь заговорила о сыне. Тема, интересующая обоих. Минут через десять Глазов нашел подходящий момент:

— А ведь к вам приходил незнакомый господин, Маргарита Эдуардовна, назвавшийся вашим сыном. Или не назвался? По-другому представился? Хотите, я вам его опишу?

— Откуда вы знаете? — подозрительно посмотрела на Глазова мать писателя. Потом отрезала: — Самозванец.

— Что же он вам такое сказал? А?

— Глупости! А почему я, собственно, должна слушать незнакомого человека? Его вранье? Почему Зоечка должна верить, что он — ее отец? Мой сын умер. Тому есть доказательства. Памятник на его могиле, наконец.

— Существенное замечание, — сказал Глазов, отхлебывая чай.

— В милицию надо было позвонить, да я его пожалела. Самозванец.

— Не пытался доказать, что он — Аким Шевалье?

— Ваш батюшка, простите, жив?

— А причем здесь, извините, мой батюшка?

— А притом. Если бы к вам явился человек, абсолютно на него не похожий, и назвал бы вас, скажем, «сынок». Как бы вы на это посмотрели?

— Значит, он назвал вас мамой?

— Я ему не мама. Я такого не рожала. И не учила его носить эти безобразные вещи. И посягать на святое. Слышите вы? На святое!

— Но он, может, пытался что-то написать? Почерку сына вы бы поверили? Или голос? Узнали вы его голос?

— Знаете, молодой человек, до этого, слава богу, не дошло. До записок. А что касается голоса… Если каждому самозванцу я буду доказывать, что он не мой сын… Много таких. А мой Акиша был один. Неповторимый. Но все-таки, откуда вы узнали?

— Возможно, потому, что кто-то уже пытался выдать себя за моего покойного батюшку, — пошутил Глазов.

Он представил себя на месте вернувшегося Акима Шевалье, и откровенно его пожалел. Бедняга!

Оставшаяся часть беседы прошла спокойно. Глазов решил: не надо правды. Маргарита Эдуардовна говорила о сыне в прошедшем времени: был, писал…

В чем-то она права. Аким Шевалье давно уже умер. А Андрей Никольский ей не интересен. Это не ее сын, а женщины, живущей во Владимирской области, на хуторе…

СОЛО ДЛЯ ФЛЕЙТЫ

Итак, он возвращался в Россию, богатым и знаменитым. Сердце тревожно билось. А может, все сначала?

В самолете думал о прошлом. О детстве. Есть дом, в котором он родился, есть дом, в котором прожил последние пять лет той жизни. Если разделить свою жизнь на такие вот пятилетки, получилась бы ровно одна восьмая. Не так уж мало, особенно если учесть события, которые на эту одну восьмую пришлись.

Он решил попробовать. Начать с того самого дома. Вернуть одну восьмую часть жизни. Так захотелось увидеть мать.

Лишь бы она была дома. Лишь бы одна….

Когда сошел с трапа самолета, заныло сердце. Накрапывал дождь, небо было серое, хмурое. Ностальгия — не просто тоска по родине, это образ мыслей. Приходится жить короткими приездами туда, где потом снова покажется гадко. Обругать, доказать себе, что был прав, когда сбежал отсюда, а потом тосковать именно по этой гадости. Он и тосковал.

Матери дома не было. Долго звонил в дверь и машинально шарил по карманам в поисках ключей. Ключей не было. Как странно… Нет ключей от собственной квартиры… Он решил, что мать в загородном доме, вместе с Зайкой, Миленой и ее новым мужем. Или они не ладят? Ему ничего не оставалось, как спуститься вниз.

Не сложилось. Значит, не судьба. И тут, выйдя из подъезда, он увидел, как навстречу идет мать. Времени-то сколько прошло! Он уже был здесь однажды. С лицом, изуродованным шрамом и ужасными ожогами. И не решился подойти. И сейчас видел, что мать идет прямо на него, и невольно попятился. Узнает или нет? А как же вещее материнское сердце?

Она посмотрела, как на чужого, и прошла мимо. У двери задержалась, завозившись с кодовым замком. Не обернулась, хотя он, не отрываясь, смотрел ей в спину. Раздался противный писк, дверь открылась. Она уходила, и он не выдержал и позвал:

— Мама!

Она вздрогнула, но опять не обернулась. И он подумал, что позвал слишком тихо. И уже отчаянно и громко повторил:

— Мама! Это я.

И тогда увидел ее глаза. Такие глаза, что сразу вспомнил старую женщину на заброшенном хуторе. Та женщина была его матерью, а эта? Разглядывала его внимательно, но осторожно. Берегла себя. Не узнавала. И так же спокойно, оберегая свой покой, сказала:

— Вы ошиблись, молодой человек.

— Где Милена? Где моя дочь? — тихо спросил он.

— Вас не касается судьба лживой женщины, которая давно в могиле. А дочь это не ваша, а писателя Акима Шевалье. Моего сына.

— Как же легко ты поверила в мою смерть! Почему?

Она прикрыла ладонью глаза, потом замахала на него дамской сумочкой, которую держала в другой руке:

— Нет-нет, вам не удастся! Свой долг я выполнила достойно! Я уважаемая женщина, и никто, слышите, вы? Никто не может меня упрекнуть! Ни в чем! Вы напрасно прикидываетесь моим сыном! Вы совершенно не похожи на Акишу! Хоть бы посмотрели его фотографии, молодой человек, прежде чем ко мне приходить! Стыдно!

Стыдно? Ему было горько, но никак не стыдно. Усмехнулся криво и покачал головой: не сложилось.

Она почему-то не уходила, и все размахивала своей маленькой черной сумочкой. Словно стараясь от него защититься. А он вдруг сообразил: она говорила о жене. Милена. Лживая женщина, которая давно в могиле… Как же так?

— Милена умерла? — не поверил он. — А Зайка?

— Зоечка гуляет с Антониной Иосифовной. Не смейте к ней подходить. А Милену давно уже убили вместе с ее новым мужем. Заслужила. Он не видел мать очень давно. Несколько лет. И почему-то раньше не замечал ее злорадства, когда речь заходила о чужом несчастьи. Не замечал ее холодности, чопорности, из-за которой отец, должно быть, и ушел в другую семью. Главное в жизни — это покой. Чтобы не появлялись на лице морщины, чтобы сердце не болело, и не случился в раннем возрасте инфаркт. Главное, делать все правильно и достойно, чтобы не осудили люди. Чтобы не в чем было упрекнуть. Нет, это была не его мать. Мать писателя Акима Шевалье. А своего родненького Андрюшу ждала на хуторе во Владимирской области другая женщина. Туда надо было ехать.

Он успокоился и задал вопрос, который теперь интересовал больше всего:

— Кто убил Милену?

— Вдову Акиши, — тут же поправила она, — убили бандиты, которые преследовали ее второго мужа. Этого ужасного человека. Мелешева.

— А он?

— И он. Умер.

Итак, оба заклятых врага мертвы. Правосудие свершилось без его участия. Потом подумал, не дать ли матери денег? А на каком основании? Судя по всему, она не нуждается. Если в дом по-прежнему приглашают домработницу, значит, в деньгах недостатка нет. Зайка, наверное, унаследовала имущество Мелешева. У того не было своих детей, и если он удочерил ребенка, значит, девочка теперь хорошо обеспечена. Не нуждается она в деньгах. И тем более в воскресшем отце. Все. Кончено. Он резко развернулся. Прочь отсюда.

Он уходил, а мать все еще стояла перед открытой дверью в подъезд. Теперь она смотрела ему вслед.

Может быть, она что-то и сказала. Только он не услышал…

Все дальнейшее было, как в тумане. У него нестерпимо болела голова. Пробыл в родном городе ровно неделю и уехал. Неделю эту жил в гостинице, днем ездил по столице, смотрел, как живут люди. Выяснял подробности гибели Милены и Мелешева. Они были в газетах. Сидел в читальном зале, листая подшивки. Нашел. Сходил на кладбище, увидел их могилу, потом зашел на почту, перевел деньги матери. Той, что не перестала бы верить в живого сына, даже если бы он действительно умер. Во Владимирскую область.

А в душе была пустота, которая все росла и росла. Слишком долго копилась там месть. И слишком уж ее было много. Наконец, он понял, что люди существуют не сами по себе. Они живут в обществе, и целиком и полностью от него зависят. От сложившейся системы. И от других людей. Все в жизни взаимосвязано. Значит, надо бороться против самого источника зла. Против тех, кто его олицетворяет.

И перед самым отъездом он дал объявление в газете…

…Глазов не представлял себе, как начать разговор с Юлией. Почему-то тема уехавшей в Канаду подруги была для нее запретной. Равно как и тема покойного мужа, ППШ. Ему же не хотелось видеть любимую женщину плачущей. Сам того не замечая, он привязывался к Юлии все больше и больше.

Но выхода не было. Мать Даши Петровой умерла, а дочь сожгла все ее бумаги. Остается подруга в Канаде, с которой наверняка можно как-то связаться, и… Лиза. Та женщина, из фильма. Она может рассказать, где и как нашла адрес Андре Никольски. Для того, чтобы вызвать его в Россию, Глазову необходимо было это узнать. Он все уже придумал, оставалось главное: куда послать письмо? Номер абонентского ящика?

Юлия все поняла по его лицу.

— Не получилось? — спросила она, увидев его расстроенное лицо.

— А что я могу сделать? — буркнул он, предчувствуя, что вечер будет не из приятных. — Я не умею воскрешать мертвых. Женщина, на которую я рассчитывал, умерла.

— Я с тобой все равно не поеду.

— Куда?

— К Лизе.

— Значит, совесть мучает? Послушай, а ты мне все рассказала?

— Ты что, подозреваешь меня во лжи?!

«И давно», — чуть не сорвалось с языка. Удержался, сказал, как можно спокойнее:

— Пойми, это нужно не мне, а тебе. Я понимаю: больно, стыдно. Но надо это сделать, понимаешь? Надо. Тем более, что ты ни в чем не виновата.

— Но как я ей в глаза посмотрю? Как? Я могла повлиять на Петра. Настоять. Но я была равнодушна. Ко всему, кроме собственного несчастья. И даже испытывала некоторое злорадство, узнав о чужом горе. Мол, не мне одной.

— Знаешь, милая, твоего мужа убили. По вине этой Лизы. Она у тебя будет прощения просить, а не ты у нее.

— Но если бы Петя так не поступил…

— Если бы Петя так не поступил, если бы с Петей так не поступили, если бы не поступили так с теми, кто подобным же образом поступил с Петей… Ты не найдешь начальное звено этой цепи. У всех есть оправдание, в том-то и штука. Я не виноват, ты не виновата, они не виноваты, а в целом получается одна большая общая вина: человека убили.

— Ну хорошо, я позвоню.

— Кому? Ты знаешь, где живет теперь семья Михаила? Все время знала, что ли?!

— У меня всего лишь есть телефон ее матери. Однажды Петя связывался с Михаилом, когда тот с семьей гостил у тещи. Не думаю, что она куда-то переехала.

— И название города, в котором она живет, ты, конечно, знаешь?

— Зачем это надо?

— Затем, что дома никого сейчас не застанешь. Все на дачах. Лето, не забывай. Надо выяснить адрес, поехать туда и искать. Хорошо, есть хоть какая-то зацепка.

— Я все-таки сначала позвоню.

— Как хочешь.

Юлия ушла в комнату искать в бумагах покойного мужа номер телефона, Глазов остался на террасе. Потом подумал: а не прогуляться ли по саду? Хорошо жить за городом! Спустившись с крыльца, посвистел, подзывая собаку. Где ты, животное? И в каком настроении? Маленький мальчик Митя Глазов ужасно боялся обещанные сорок уколов от бешенства. Мама как-то обмолвилась, и цифра поразила до глубины души: сорок!! Это ж надо!

Хотя овчарка на бешеную не похожа. Подошла, понюхала руки, потом вопросительно заглянула Дмитрию в глаза: чего свистишь, если нет конфетки?

— От сладкого зубы болят, — напомнил ей Глазов. Собака клацнула мощными челюстями, словно поняла.

— Пошутил, — тут же согласился он. И пообещал: — Я дам тебе конфету. Если не будешь на меня скалиться.

Юлия вышла из дома минут через десять, улыбнулась:

— Ты везунчик, Митя. Мама Лизы работает, несмотря на пенсионный возраст. Только что пришла со службы, мы с ней очень мило поговорили. Я сказала, что звонит подруга ее дочери, с которой прервалась связь после переезда Лизы из Москвы. Поинтересовалась ее новым адресом, и — вот результат. — Юлия помахала бумажкой, на которой было что-то нацарапано.

— Когда поедем? — спросил Дмитрий.

— Завтра, наверное. Куда на ночь глядя ехать?

— Вообще-то, еще не вечер, — заикнулся было он.

Она глянула так, что Глазов тут же замолчал. Сам прекрасно знает: есть визиты, которые хочется оттягивать до бесконечности.

— Надеюсь, ты меня не прогонишь? — спросил шутливо.

— Пойдем, погуляем. А ты останься, — сказала она собаке. Альфа обиженно посмотрела им вслед, когда, обнявшись, они шли по тропинке среди старых яблонь.

В глубине сада, под огромным зонтом стояли два полосатых шезлонга.

— Хорошо здесь, — не удержался Глазов. — Пожалуй, останусь насовсем.

И развалился в одном из шезлонгов. Юлия присела во второй.

— Ты так и не сказал вчера, как развиваются твои отношения с женой, — напомнила она.

— Планомерно. То есть, на всех парах наш паровоз летит к разводу. Главное — не тормозить. У нее появился любовник. Учитывая психологию моей бывшей… — он широко зевнул, — она доведет дело до дворца бракосочетаний. Хватка у нее железная. Что такое для Светки муж? Деталь вполне заменимая. Мне нашлась замена, как только я перестал соответствовать. Они с Аркашей — два сапога пара. Я давно это заметил. Кто знает? Быть может, благодаря моей неверности и отвратительному поведению она нашла свое счастье?

— Может быть, она страдает? Ты же не знаешь, что у нее на душе?

— Знаю. Денежный баланс и проблема размена квартиры.

— Как хорошо ты знаешь женщин! — не выдержала Юлия.

— Ну-ка, ну-ка, просвети, — резко развернулся он. — Я все жду, когда же ты поведаешь историю своей большой любви? Мы все никак до нее не доберемся. Собаки какие-то мешают, бабки, а потом, ночами, моя неразделенная страсть…

— Перестань!

— Я никак не пойму: что ты от меня хочешь? Ты со мной спишь, но ни разу не сказала, что любишь. Это и есть то, чего я не понимаю в женщинах? Что ради выгоды они готовы на все? В том числе и на…

— А вы? Мужчины? — презрительно сказала она.

— Ну-ка, ну-ка…

— Ты говоришь слишком громко. Соседи услышат, — прошипела она.

— Какие соседи? Где?

Он обернулся. Забор, за забором кусты. Не в кустах же они сидят, любопытные соседи? И не с биноклями же? Но продолжать выяснение отношений ему не хотелось. Такая погода хороша для прогулок, а такой сад для тишины. И нечего кричать.

— Хорошо, — сдался он. — Давай успокоимся. Поужинаем, посмотрим на закат. Как я люблю закаты! Во мне еще живет маленький принц, передвигающий табуретку по своей крошечной планете в поисках удобной точки, с которой можно наблюдать закат. Я сдаюсь.

— И ты меня… Прости. Ты хороший человек. — Она тяжело вздохнула. — Я жалею о том, что не встретила тебя раньше. Все было бы по-другому. Что ж, если ты мне не поможешь, значит, опять не повезло. Одиночество — мое наказание.

Дмитрий так и не понял, о чем это она? Какое наказание? И отчего одиночество, если он не собирается ее покидать? Если, конечно, сама не прогонит. Они оба замолчали, откинулись в шезлонгах и долго сидели так. На их задумчивых лицах лежала тень от огромного зонта…

…На следующий день они встали поздно. Долго ленились, нежась в постели и предаваясь любовным ласкам.

К сожалению, все хорошее когда-нибудь кончается. К полудню они уже вновь были на трассе. И вновь в поисках следов Акима Шевалье.

Следы привели их в подмосковную деревню. К дому в три окна, с палисадником, в котором был разбит цветник. Женщина, которую они искали, как раз копалась в цветнике. Увидев, как к дому подъехала незнакомая машина, иномарка, она распрямилась и испачканной в земле ладонью поправила выбившуюся прядь волос. Ее пышные светлые волосы были заколоты на затылке в пучок.

Она стояла и напряженно смотрела, как Юлия и Глазов идут к дому. Ее бледная щека была испачкана землей.

Глазов же думал о том, что она не похожа на сельскую жительницу. Словно комнатный цветок, который не в состоянии оценить прелести открытого грунта. Пересаженный в землю, открытую всем ветрам, он начинает чахнуть.

На оживленных столичных улицах, в обтягивающих джинсах и яркой футболке, она смотрелась бы красавицей, а здесь, в деревне, просто сникла. У нее были мелкие черты лица, узкая талия и тонкие щиколотки. И по тому, какими глазами Лиза посмотрела на Юлию, Дмитрий понял, что рана еще свежа. Нет, эта женщина не пожалела о том, что сделала, если знает, конечно, что Петра Шумова нет в живых.

— Добрый день, Лиза, — поздоровалась Юлия. Глазов всей кожей чувствовал ее напряжение.

Лиза молчала, вытирая руки о тренировочные штаны с вытянутыми коленками. Они стояли друг против друга: модно одетая дама, вдова бывшего босса, и женщина, его волей очутившаяся за бортом жизни.

— Здравствуйте, — сказал Глазов, чувствуя, что пауза затягивается. — Извините, что мы не предупредили о своем приезде. У вас телефона нет.

— Да, и телефона тоже. И горячей воды у нас нет, и газ заканчивается, и моемся мы в корыте за печкой, — с вызовом сказала Лиза. — А вы, Юлия Михайловна, как вижу, процветаете?

Сказав все это, Лиза выразительно посмотрела на Юлию. Словно напоминая о том, кто отнял у ее семьи все эти удобства.

— Ты не пригласишь нас в дом? — спросила Юлия миролюбиво.

— С какой стати? Я теперь ничего не должна ни тебе, ни твоему мужу. Или ты забыла, что он больше на вас не работает? Здесь тебе не положено распоряжаться. Единственная радость во всем этом, — Лиза с некоторой брезгливостью кивнула на цветы в палисаднике, — полная независимость от семьи Шумовых. Это помогает мне выжить.

— Разве ты не знаешь, что Петю убили? — грустно спросила Юлия. — По-моему, мы квиты.

— Как убили? — растерялась Лиза. — Кто? Глазов понял, что пора вмешаться в разговор:

— Лиза, мы за этим к вам и приехали. Вы сами не знаете, какие последствия имело ваше письмо. Человек, которому вы писали, к вам приезжал?

— Откуда вы знаете? — растерялась она. — Он не мог рассказать. И потом, почему убили? Ни о каком убийстве речь не шла. Он просто дал денег, и все.

— Может, мы все-таки в дом пройдем? Лиза стояла в нерешительности.

— А где твоя дочка? А Миша? — попыталась расшевелить ее Юлия. — У тебя чудная дочка!

— Да, — встрепенулась Лиза. — это так. А у тебя все еще нет детей?

Это был удар по больному месту. Как же она обижена на Шумовых! Глазов видел, как у Юлии задрожали губы.

— Лиза, ну зачем так? — сказал он. — Вам очень плохо, я понимаю. Но у вас-то есть муж, ребенок. Вы еще не понимаете, что самая страшная вещь — это не бедность, а одиночество. Бедных людей много, и они в состоянии друг друга понять. Бедные объединяются легче, чем богатые, потому что не завидуют друг другу и не так заняты. Вы можете к соседке пойти, вместе поплачете, пожалуетесь друг другу на жизнь. И вас все пожалеют, поймут. А если бы у вас не было ни мужа, ни ребенка, ни соседки? А ее кто пожалеет? Да никто. Она же так одинока.

— А вы тогда кто? — спросила у Глазова Лиза.

— Я? — растерялся Дмитрий. — Не понял?

— Ей кто?

— Да собственно… — замялся он.

— Но вы вместе, — кивнула Лиза на Юлию, которая достала солнцезащитные очки и тут же их надела. Дмитрий уже знал, что это первый признак начинающейся истерики.

— Теперь вместе. Но если вы хотели, чтобы Юлии было так же плохо, как и вам, могу вас утешить тем, что вы квиты. Поэтому успокойтесь и поговорите друг с другом. Без упреков. Не хотите в дом пустить, пройдемте в сад. Я смотрю, у вас сад большой.

Сказав это, он взял паузу.

— А это правда, что Петра убили? — тихо спросила Лиза.

— Да. Год назад.

— Что ж, тогда я вполне удовлетворена. Пусть это жестоко, но… Это был плохой человек! И ничто не убедит меня в обратном! — Сказав это, она успокоилась и уже другим тоном сказала: — Пойдемте в сад. Машенька к соседям убежала поиграть, а Михаил на работе. Устроился в городе, в центре занятости населения. Там компьютеры есть, а он в этом разбирается. И ничего, что без руки. Пенсию мы получаем по инвалидности, пособие на ребенка, да у Миши зарплата теперь хорошая. Живем, как все. И даже лучше других.

Скоро, возможно, в город переедем. Жизнь как-то налаживается. А вас как зовут? — и она посмотрела на Глазова.

— Дмитрий. Дима, Митя, как угодно.

— Что ж. Пойдемте.

Уже в саду Лиза и Юлия успокоились окончательно. И почти помирились. Обстановка к этому располагала. Чаепитие на свежем воздухе успокаивает нервы. Дмитрий все косился на аккуратные грядки вокруг. Может быть, сельским хозяйством Лиза занималась без охоты, но старательно.

Наконец, вернулись к главной теме разговора. Начал, конечно, Глазов:

— Лиза, расскажите нам, где вы нашли адрес. В газете?

— Да, в газете. Я вам ее принесу. Солидное издание. Частные объявления. Кто-то продает, кто-то покупает. Работу предлагают. Словом, обо всем. Я искала работу и наткнулась на объявление. Мол, наш соотечественник, живущий за границей, рассмотрит просьбы всех остро нуждающихся или пострадавших от несправедливости. От хозяев, на которых работали. Примерно так, я не помню дословно, — тут же стала оправдываться она. — И номер абонентского ящика.

— Вас не удивило, что он, например, не захотел создать благотворительный фонд? Сделать все официально?

— Так разворуют же все! Вы что, не знаете, сколько народу кормится на благотворительности? Нужен целый штат сотрудников, да еще честных, чтобы не воровали. Где ж таких найти? — она усмехнулась. — А он решил обойтись без посредников. Просто помочь людям. Нашел человека, который должен был пересылать ему почту в Соединенные Штаты. Не у каждого бедного человека есть возможность послать письмо в Америку. И еще могла возникнуть путаница с адресом, язык тоже не все знают. Поэтому был просто номер абонентского ящика в Москве и посредник. Все.

— Он сам это вам рассказал? Когда приезжал?

— Ну да. Приятный мужчина. Обаятельный. Кажется, я его даже где-то видела. Он приехал года полтора назад, предъявил мое письмо, попросил все здесь показать, с Михаилом поговорил, и даже с Машенькой.

— Как представился?

— Андрей Никольский.

— Вы не знаете, что он довольно-таки известный режиссер? Не у нас, а в Штатах? Только зовут его там на американский манер: Андре Никольски.

— Да? — удивилась Лиза. — Наверное, я в журнале видела его фотографию. Но нет, не догадалась. Думала, крупный промышленник. Или банкир. Сумасшедший миллионер. Разбогател, уехав за рубеж, открыл там свое дело. Но, режиссер… Нет. Очень простой. Не подумаешь, что знаменитость. И потом, я не интересуюсь кинематографией. Зачем? Вообще, ограждаю себя от большой жизни. Я Москву имею в виду. Так вроде бы все ничего, но как вспомнишь… За живое задевает. Как в рестораны с Мишей ходили, когда он зарабатывал хорошо, отдыхать ездили на юг, потом театры, конечно, выставки, музеи. И такая тоска берет, такая тоска… Нет, не могу. Столько лет в Москве прожили!

— А что вам сейчас мешает туда ездить? — удивился Дмитрий. — Москва рядом, всего в ста километрах. Сели в электричку да поехали.

— Нет, вы все равно не понимаете, — замахала на него рукой Лиза. — Ну, как вам объяснить? Когда приезжаю в Москву, сразу возникает чувство большой потери. Было — а теперь нет. Хочется не просто ходить по этим улицам, а знать, что они твои. Что каждое утро, когда просыпаешься, будет за окном этот город. Он настолько мой, что трудно объяснить. Это как неразделенная любовь, — с чувством добавила она.

Юлия посмотрела на нее удивленно:

— Знаешь, а я не подозревала, что можно так любить Москву. Для меня это просто большой и грязный город, в котором ужасно, и нечем дышать, и народу слишком много, а на улицах бесконечные пробки. Терпеть его не могу!

— Это потому, что он у тебя есть, — тихо сказала Лиза.

Юлия не стала говорить, что теперь живет за городом. Они посидели молча несколько минут. Каждый думал о своем. Глазов не просил Лизу рассказывать дальше. Собственно, и так все ясно. Режиссер приехал в Москву, потом, когда узнал, что жену и Мелешева убили другие, дал объявление в газету. Через некоторое время разобрался с полученной почтой, взял для себя несколько писем. Первым отработал историю Даши Петровой, потом придумал фильм о врачебной этике, далее снял историю альфонса, эксплуатирующего богатых женщин. Последним номером была сага о преданной дружбе. Нет, почему-то сначала он исполнил приговор, вынесенный Петру Шумову, потом, уже по снятому фильму, убил смазливого молодого человека Ваню. Весьма странно.

— Скажите, он не говорил, кому еще оказывал помощь?

— Разным людям. Я думала, что, как и мне, материальную.

— Много дал денег?

— В то время такая сумма была достаточной, чтобы продержаться в течение года, пока Миша не найдет работу. Я не подумала, что наш благодетель захочет непременно убить Петра. Он не похож на сумасшедшего. Извини, Юля. Но, по-моему, ты не слишком тепло относилась к мужу? У тебя же был…

— Ты и в самом деле ничего не знала о Пете? — оборвала ее та. Лиза посмотрела удивленно, потом перевела взгляд на Дмитрия:

— Ах, да… Понимаю… Да, я ничего не знала.

— Что я могу для тебя сделать? Хочешь вернуться? Мише нужна работа? Фирма теперь не моя. Там хозяйничают родственники мужа, а я лишь получаю проценты. Но какую-то сумму я могу…

— Нет, спасибо, — отказалась Лиза. — У нас все есть. Машенька подрастет, я найду себе работу. Может быть, поменяем этот дом на городскую квартиру. Везде люди живут, — пожала плечами она.

— Можно, я к тебе еще раз заеду?

— Хочешь сказать, что мы могли бы стать подругами? Теперь? Когда делить нечего?

— Если ты меня простишь.

— Нет, это ты меня прости, — неожиданно расплакалась Лиза. — Я не хотела… Честное слово, не хотела… И про то, что у тебя, что тебе… Дети…

Юлия тоже всхлипнула. Глазов понял, что пора встать и уйти. Дальше дело женское: жаловаться друг другу на жизнь. Муж одной сделал другую несчастной, та в отместку сделала так, что у обидчицы вообще не стало мужа. В результате несчастные женщины рыдают друг у друга на груди. Что тут поделаешь? Думать надо! Хотя… Она всего лишь попросила денег у человека, решившего заняться благотворительностью. Ничего себе благотворительность!

Глазов обошел кругом сад, подышал свежим воздухом. Хорошо! Жить бы, да радоваться! Только дело закончить.

Завтра надо отправить письмо. Если последний приезд режиссера пришелся на прошлый месяц, значит, система еще действует. Письма пересылаются ему регулярно. Объявление он, наверное, больше не дает, материала и так достаточно. Но всегда можно сослаться на знакомых. Мол, те получили помощь и посоветовали обратиться. Глазов все уже продумал. Поэтому он не стал тянуть время и решил поторопить Юлию. Обе уже успели и поплакать вволю, и успокоиться.

— Юля, нам не пора? — напомнил он.

— Посидите еще, — сказала Лиза. — Может, вас обедом накормить? У меня окрошка по собственному рецепту. С огуречным рассолом. Хотите?

— Дела у нас, — отговорился Глазов. — Так как насчет адреса?

— Ах, да! — вспомнила Лиза, вскочила и побежала в дом.

— Ну, как ты? — спросил он у Юлии. — Все в порядке?

Та молча кивнула. А потом задумчиво сказала:

— Знаешь, наши с Лизой жизни так похожи. Она боится воспоминаний, я боюсь… Нет, не скажу тебе, кого я боюсь. И чего. Пока не было тебя, мне хотелось только одного — постоянно спать. Не умереть, нет, потому что это слишком страшно. А именно спать. И знать, что все неприятности — всего лишь сны, которые исчезают с наступлением рассвета. Но в тот момент, когда мы с тобой целовались в поле, у дороги, я вдруг проснулась, и с ужасом поняла, что, принимая все только за сон, наделала кучу глупостей. Нет, чтобы подождать немного, дурочка. Ты прости меня, Митя.

— Да за что простить-то? — опять не понял Глазов. — По-моему, тебе надо сходить к врачу. К психотерапевту. И принимать успокоительное. Последние время ты заметно нервничаешь. Мы сегодня напишем письмо, а потом будем просто ждать. Может быть, долго. Месяц, два, три… Ты будешь ко мне потихоньку привыкать, я тебя не тороплю. Прогонишь — уйду, позовешь — прибегу. И если ты решишь, наконец, выйти за меня замуж…

— Лиза идет, — оборвала она. И, заметив, что он обиделся, поправилась: — Извини. Я слушала. Но… Извини. Лиза!

Та подошла, протянула Дмитрию газету. Он взял машинально, чувствуя, что наплевать ему сейчас и на режиссера, и на его жертвы. Почему она не ответила?

— Поедем, Митя, — позвала Юлия. Он посмотрел в ее странные глаза, словно заблудился в густом тумане, и, уже не пытаясь найти в нем дорогу, покорно сказал:

— Хорошо. Идем.

СОЛО ДЛЯ ФЛЕЙТЫ

Он так хотел сделать человечество счастливым! Не все, разумеется. Хотя бы отдельную часть. А точнее, ту малую часть, решая проблемы которой, можно было бы объяснить, почему он так поступает. И что такое его жизнь, его беда.

А собственно, почему? И в чем?

Хотелось сделать что-то большое, великое. И хотелось об этом рассказать. Вот, мол, что я могу! Хотя бы прибегнув к аллегории. Сняв художественный фильм. В обладании редкой вещью мало проку, если об этом не знают те, у кого ее нет. Если нет возможности похвастаться. И он убивал, а потом снимал об этом фильмы.

Но все это было потом. Сначала он просто ждал. Потом смеялся над письмами, которые получал. Большинство из них были пустые и бестолковые. Не говоря уже о том, что наполовину безграмотные. Он не подозревал, что люди так глупы и примитивны. Напечатал объявление и ждал, что услышит об ужасных трагедиях и тут же кинется мстить и спасать.

Первая же почта принесла только разочарование: у одного текла крыша, и не было денег, чтобы ее починить, маленький мальчик хотел велосипед, девушка просила денег на пластическую операцию, чтобы исправить оттопыренные уши. Все они всерьез полагали, что счастье их зависит от новой стиральной машинки, от починенного телевизора, нормальных ушей или, что уж совсем глупо, от лежания целыми днями на диване за деньги, которые неизвестный благодетель будет ежемесячно перечислять на счет в банке. Все проблемы сводились к деньгам или к вещам, которые за эти деньги можно было купить. Благотворительность истолковывалась не иначе, как решение материальных проблем. Никто не просил позаботиться о душе, все грезили только о теле, которое хотело носить фирменные джинсы, пялиться целыми днями в телевизор или иметь нормальные уши. И жить под крышей, которая не течет.

Счастье людей состояло в том, чтобы ничего не делая обладать красивыми и дорогими вещами. Самое смешное, что люди не мечтали все это заработать. Мечтали именно получить. В подарок, по лотерейному билету, от неизвестного миллионера. Но непременно сразу.

Он не понимал, действительно ли люди так глупы или только притворяются? Неужели они всерьез считают, что можно быть счастливым в огромном доме с кучей спален и бассейном, не тратя времени на уборку этого дома и приготовление еды? В постоянном безделье и заботе только о собственной прическе и маникюре?

Оказывается, он ничего не знал до сих пор о счастье. Потому что оно у него было, и надо же, не замечал, был дом со множеством спален, была прислуга. Батюшки, а бассейн! Быть может, они правы? Надо делиться?

Если он начнет сейчас раздаривать свои богатства, чем кончится? Никто не в состоянии сказать «хватит», когда видит сыплющийся с неба золотой дождь. Его же завалят просьбами!

Да, он был разочарован. Но потом пришло именно то письмо, которое было ему так необходимо. Жажда мести — вот что его влекло.

И он почувствовал родственную душу и поспешил на помощь ей. Да, его враги были уничтожены без его участия. Не повезло, тут уж ничего не поделаешь. Но были и другие мерзавцы, ликующие от собственной безнаказанности. Надо было их наказать.

Какая это радость, почувствовать, что ты не одинок в своих страданиях! Кого-то еще предали, обидели, потом купили правосудие. О! Он знал, как это бывает! Правосудию когда-то было много заплачено Миленой и ее новым мужем. Так же, как заплачено матерью того подлеца, который ворвался в квартиру к беззащитной девушке и изнасиловал ее. Но закон просчитался. Деньги, опять эти проклятые деньги! Он не наемный убийца, он денег не возьмет. Поэтому он выше правосудия.

Наоборот, он готов заплатить из своих. Хорошо, что у него много денег. За большие деньги можно купить все: сообщника, оружие, машину, которую потом можно просто бросить. За ненадобностью. Конечно, его сообщник не догадывался, зачем нанявшему его человеку липовый паспорт и подержанная машина. Каждый раз новый паспорт и новая машина. Но за большие деньги люди умеют молчать и не задают лишних вопросов. Надо, так надо. На свете много чудаков, особенно среди знаменитостей.

Его версия для сообщника была проста: человек, уставший от популярности и поклонников, приезжает ежегодно к матери, но хочет при этом сохранить свое инкогнито. Какой в этом криминал? По официальной версии Андре Никольски с неделю отсиживался в гостиничном номере-люксе, в то время как какой-нибудь Иван Иванович Иванов сливался с толпой и занимался делом, по которому приехал. Причем, выслеживая очередную жертву, он был стопроцентно уверен, что в это время режиссер действительно сидит один в номере и смотрит телевизор. Так было спокойнее. Сообщник охотно его прикрывал. Бывший сотрудник внутренних органов, он был чрезвычайно изобретателен. В том, что касается прикрытия.

Он понимал, что рискует, доверяясь ему, но выбора не было. Этого человека он нашел через частное детективное агентство. А там умеют молчать. Из предосторожности он избавлялся каждый раз и от фальшивого паспорта, и от машины. И готов был избавиться от сообщника, если будет необходимость. Но пока повода для беспокойства не было. Из той же предосторожности оружие он покупал сам. Об этом никому знать не надо. Да и было это всего один раз. Потом он нашел более изощренные способы убийства и стал обставлять все, как несчастный случай.

Когда же купил пистолет, переживал страшно. Больше, чем в тот момент, когда стрелял в жертву. Но его заверили, что пистолет чист. И номера были спилены. Он сделал это всего один раз, может, потому и не попался. Оружие — это рискованно. Куда как проще испортить тормоза у машины. Или оглушить жертву снотворным за ужином в ресторане, а потом загнать машину в гараж и прикрыть ворота. Выхлопные газы сделают остальное.

Первое же убийство далось ему легко. Парнишка вышел подышать и забрел в кустики. Когда его окликнул угрюмого вида мужчина, удивился и хотел что-то сказать, но не успел.

Рассматривая его мертвое лицо, он так некстати подумал, что у этого парня, как и у всех прочих людей, тоже должна быть мать…

КРЕЩЕНДО (Постепенно увеличивая громкость)

Вернулись они уже к вечеру.

— Чем займемся? — спросила Юлия, улыбаясь.

— Мне надо работать.

— Вот как? Ну работай!

Она ушла на кухню готовить ужин, а Глазов расположился на террасе с кучей газетных и журнальных вырезок. Анализировал ситуацию. Здесь ошибаться нельзя. Юлия вскоре пришла к нему, села рядом в плетеное кресло, но Дмитрий поставил тот фильм, что был снят Никольски после убийства Петра Шумова. Хотел еще раз просмотреть все четыре картины, чтобы свести информацию воедино и полностью исключить ошибку.

Она, должно быть, подумала, что сделано это ей назло. В свои планы Глазов ее не посвящал. Сначала она попыталась уменьшить звук маленького цветного телевизора, который стоял на террасе. Но Глазову нужен был именно звук: музыка и речь. Диалоги. Он встал и прибавил громкость, как было раньше.

— Митя, это что, попытка поссориться? — не выдержала Юлия.

— Во-первых, я работаю. Во-вторых, можешь уйти в комнату и посмотреть какой-нибудь сериал. В доме три телевизора.

— Ты меня за дурочку принимаешь? — обиделась та. — По-твоему, меня интересуют только сериалы? Между прочим, я женщина с образованием.

— Нет, я так не думаю, — сказал он, не отрывая взгляда от экрана. — То есть, не сомневаюсь. Насчет образования.

— Митя… — позвала она. — Ты все это уже видел.

— Другими глазами. Не мешай. Пойди, отдохни, книжку почитай.

— Я не выношу одиночества.

— И как давно?

— Всегда.

— Как же ты жила одна после смерти мужа?

— На таблетках. И на своем страхе.

— И как же нам выйти из положения? Я работаю.

— Хорошо, я уйду в сад. Сяду в шезлонг, и буду видеть тебя в окно. Все время.

— А кстати, какое у тебя образование? — уже ей вслед поинтересовался Дмитрий.

— Музыкальное училище.

— По классу? — встрепенулся он.

— Скрипки. А ты думал?

— Ничего не думал. Хорошее образование. И почему ты не работаешь по специальности?

— Где? Музыку детишкам преподавать? Моя скрипка вот уже много лет пылится в шкафу. Я даже не испытываю потребности взять ее в руки. Зачем? Все ушло. Давно… Мой папа был музыкантом. Я с детства брала уроки музыки. Когда окончила школу, поступила в музыкальное училище. Вскоре после этого познакомилась с Петей и… Да ты не слушаешь!

Глазов машинально кивнул и придвинул к себе пачку журналов. Юлия подождала немного его реакции, но, увидев, что Дмитрий погрузился в работу, ушла. Вскоре под окнами террасы появился шезлонг. Альфа легла у ног хозяйки, положив голову на мохнатые лапы.

Дмитрий занимался творчеством, если так можно назвать процесс, в который он погрузился. Задача была сложной: проанализировать информацию, чтобы понять психологию маньяка до конца. Придумать родственную ему душу, которой тот не сможет отказать в помощи. Кинется спасать, отбросив все другие дела.

Глазов увлекся не на шутку. Надо придумать ловушку, которая сработает наверняка. И он снова просматривал эпизоды, где была задействована музыка, прокручивал в уме сюжеты и думал, думал, думал… Не хватало только одной маленькой детали. Штриха к портрету просителя. Наконец, его осенило. Последний, крохотный мазок точнехонько лег на свое место, и пейзаж состоялся.

— Юля! — крикнул он. — Юля, иди сюда!

Та поднялась на террасу, сняла солнцезащитные очки:

— Что такое?

— Сядь. Слушай внимательно. Сейчас мы будем писать письмо.

— Кому? — удивилась она.

— Нашему графу Монте-Кристо.

— И от чьего имени? — с иронией спросила Юлия. — Учти, если он приедет, то разоблачит тебя в один момент. И, вообще, почему это Андре Никольски должен приехать?

— Потому что история будет подлинной. Твоя история. Понимаешь, ему не хочется слышать о проблемах материальных. У него-то денег полно. Господин Никольски ищет родственные души. Людей, по отношению к которым поступили несправедливо.

Она вдруг напряглась. Глазов, не замечая ее состояния, вдохновенно продолжил:

— Изучая его фильмы, я понял следующее. Пункт первый: жертвой должен быть мужчина. Непременно мужчина. Никольски не убивает женщин. Он, должно быть, во всем случившемся винил не жену, а ее любовника, этого Мелешева. Ну, и хочет достойного противника. Мужчину. Пункт второй: письмо должно быть написано женщиной. Сильный пол должен сам решать свои проблемы. С чего это помогать мужчине, если он сам должен постоять за свою честь или честь своей семьи? Вот женщина — дело другое. Она обращается именно к защитнику. К мужчине. Пункт третий: дети. Непременно должен быть пострадавший ребенок. Он сам любит свою дочь и страдает в разлуке с ней. Ребенок, лишившийся материальной поддержки, как в случае с Лизой и в фильме про врача-убийцу. Либо ребенок, родившийся в результате насилия. Как в первом фильме про Дашу Петрову и того парня, что на нее напал. Либо не родившееся дитя. Как в случае с альфонсом, живущим за счет женщин. Он же заставил ее своим враньем сделать аборт. Ты меня поняла? Что с тобой?

Юлия сидела бледная, и ему показалось, что она сейчас заплачет. Дмитрий сообразил, наконец, что говорить о не родившихся детях при ней жестоко. Зачем мучить лишний раз? Заговорил мягче, но настойчивей:

— Ты же сама хочешь, чтобы этого маньяка поймали. Больной человек! Его психика пострадала в результате сильных потрясений. Если его не посадить в тюрьму или в психиатрическую лечебницу, он может покарать и невиновного человека. Сочтет, что тот совершил подлость, в которой его обвиняет какая-нибудь экзальтированная дамочка, и пристрелит. Или тормоза в машине испортит. Запрет в гараже. Мало ли способов? Поэтому ты должна мне помочь. Писать будешь ты.

— Я? — испугалась она. — О чем?

— Правду, и только правду. Мы не будем ничего придумывать. Ты расскажешь о своем несчастье. О годах, полных отчаяния. О долгом лечении. О том, как ты, наконец-то, забеременела, а тут какой-то маньяк убил твоего мужа. Ты потеряла ребенка ё результате сильного стресса. Тебе не хочется жить. Душа жаждет мести. Так ведь и есть? Или я чего-то не понял?

— Но тогда получается, что он…

— Приедет, чтобы убить самого себя? А кого он должен убить? Меня? Нет, дорогая, это есть логический конец истории, совершенно в духе Андре Никольски. Или Акима Шевалье. Он придет, чтобы узнать имя человека, сломавшего твою жизнь, а когда поймет, что это он и есть, сломается сам. Разве я не прав?

— Он не приедет. Не купишь ты его на такие дешевые трюки.

— На эти, быть может, и не куплю. А куплю на другой дешевый трюк. С музыкой. Ты же окончила музыкальное училище. Я не ослышался?

— Нет, — тихо сказала Юлия.

— Вот об этом обязательно надо упомянуть. О твоей любви к музыке, о том, что вдохновение пропало, что вместе с семьей ты потеряла возможность нормально работать. Правду и только правду. Ничего больше. И он приедет, вот увидишь. А мы будем ждать.

— Мы?

— Есть же еще Аркаша Мельников. Он будет, как запасной вариант. Сначала я сам с этим деятелем разберусь, с Никольским, а если мы друг друга не поймем, в дело вступят представители законной власти.

— Постой, как это? Почему ты? И о чем ты собираешься с ним говорить?

— Это уже мое дело. Я не могу всю жизнь сидеть на твоей шее. Замуж за меня ты не собираешься, как я понял. Жена требует размена квартиры. И куда мне деваться?

— Что-то я не пойму…

— И не надо. Время для взаимных откровений еще придет. У нас несколько месяцев, прежде чем письмо дойдет, и Никольский решится на новый вояж в Россию. А сейчас просто сделай то, о чем я тебя прошу. Учти только, что он придет к тебе. Значит, я должен быть рядом. Не боишься?

— Хорошо, я напишу, — согласилась Юлия. — Диктовать будешь?

— Нет, просто набросай черновик, а я откорректирую.

— Когда начать?

— Сейчас. Чем быстрее напишешь, тем меньше придется нам ждать. А ждать нелегко. Конечно, я в своем расчете уверен на все сто, но чем черт не шутит? Вдруг он решил завязать? Или лег в клинику и лечится от болезни. Деньги на это у режиссера есть.

Юлия тут же ушла в комнату, принесла лист белой бумаги, ручку, села к столу. Несколько минут грызла пластмассовый колпачок, в нерешительности примеряясь к листку так и этак. Потом спросила:

— А как мне к нему обратиться?

— Ну, «неизвестный благодетель», наверное.

— А серьезно?

— Серьезно? «Дорогой друг». Он должен почувствовать тебя твоим другом.

Она послушно написала так, как сказал Глазов. Потом опять стала грызть ручку. Дмитрий видел, что она колеблется. Ну что тут такого? Всего лишь написать правду!

— Что случилось? — спросил он.

— Тебе и в самом деле это нужно?

— Нам.

— Очень?

— Очень.

Она посмотрела с сомнением, но его взгляд был тверд. Потом Юлия еще с минуту думала о чем-то, вздыхала, разглаживала белый лист бумаги. Потом усмехнулась и стала быстро-быстро писать. Дмитрий замер, следя за ее рукой, словно боялся спугнуть.

Ему вдруг вспомнились школа, уроки в старших классах, когда его внимание все время отвлекала девочка с третьей парты. Ему был виден только краешек ее щеки и прядка русых волос, заправленная за ухо. Эта прядь все время выбивалась, падала на щеку, и тогда Дима Глазов видел еще и тоненькие пальцы, которые поспешно хватали ее и убирали на прежнее место. На мочке ее маленького розового уха была родинка. И от внезапной нежности он погружался в сладостное оцепенение…

Теперь Юля тоже сидела боком к нему и то и дело поправляла волосы, падающие ей на лицо. И он испытывал прежнее, почти детское наваждение, следя за ее рукой. На Дмитрия нашло оцепенение. Он опять не мог поймать что-то очень важное, что услышал недавно. Он удивился, хотел переспросить, а оно опять ускользнуло. Прошло минут сорок, Юлия закончила писать. Протянула ему листок, вопросительно нагнула голову: ну что?

Он встряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения, взял листок и стал читать. В принципе, все так, как он и хотел. Мило, трогательно. О музыке подробно и со вкусом. Юлия все поняла, умница. Но почему сидит теперь и улыбается?

— Я смешное что-то сделал? — надувшись, спросил он. — Или сказал?

— Ты умница. Только глупый ужасно. Обожаю тебя, — она подошла и поцеловала его в нос.

Он рассердился. Почему это глупый? Да еще и ужасно? Она, все так же улыбаясь, ушла в комнату, вернулась с конвертом в руках.

— Ты хочешь, чтобы я написала адрес? — Ударение на местоимении.

— А кто? Не я же. Вот, списывай отсюда, — Дмитрий подвинул к ней газету. — Единственное, о чем попрошу, напиши обратный адрес… В общем, этот. Ты давно купила дом?

— Уже после смерти Петра. Прежний особняк продала.

— Вот и хорошо. Значит, режиссер не догадается, что встретит здесь именно тебя. И фамилию девичью напиши. Не Шумова. Хорошо? Иначе он поймет.

— Как скажешь. — Юлия стала заполнять графу «Обратный адрес».

Потом Дмитрий вдруг рассмеялся:

— Представляю, если бы объявление американского миллионера попалось на глаза моей жене! Светке! Она непременно загорелась бы идеей и попыталась выклянчить у неизвестного благодетеля машину. Иномарку. Предел ее мечтаний.

— Почему ты вдруг вспомнил о жене? — усмехнулась Юлия, протягивая ему конверт.

— Надо бы съездить, поинтересоваться насчет развода. Когда ж долгожданная свобода? Ты не будешь завтра без меня скучать, малыш?

— Буду.

— Не грусти. Я теперь буду тебя охранять. Вот опущу завтра письмо, заеду домой, возьму кое-какие вещи и вечером вернусь. Завтра выходной? Суббота? Я перепутал дни. Обленился. Увы, отпуск затянулся! Чем бы заняться, чтобы скоротать время?

Следующий день выдался нескучным. Глазов вернулся в Москву и первым делом опустил письмо, долго выбирая почтовый ящик. Так всегда бывает, когда человек отправляет важную корреспонденцию. Один ящик кажется слишком старым, заброшенным. Вдруг почтальон туда не заглядывает? Другой, напротив, слишком новенький. Может, из него и почту-то еще не вынимают? Третий висит на жилом доме, что нежелательно, лучше уж почта, у четвертого щель, в которую опускают письмо, по краям ржавая. Наконец, Глазов нашел почтовый ящик, который полностью его устраивал и, мысленно перекрестившись, бросил в него конверт. Теперь в деле Акима Шевалье от Дмитрия больше ничего не зависело, и он решил заняться, наконец, личной жизнью.

К его удивлению, жена была дома. Сумка с ее вещами стояла в прихожей. Дмитрий споткнулся об нее и выругался. Потом удивился еще больше: из кухни пахло едой. Глазов первым делом снял кроссовки, потому что заметил: пол чист.

— Димулик, привет! — высунулась из кухни раскрасневшаяся жена. Она все еще была блондинкой. Но алую помаду уже сменила на «коричневый золотистый».

Начало произвело на Глазова впечатление. Он прошел на кухню, где жена, стоя у плиты, помешивала в кастрюльке какое-то варево. Он понял, что у Мельникова со Светланой не сложилось, но на всякий случай спросил:

— Прекрасно выглядишь, дорогая! Замуж выходишь?

— Надо было, — тут же фыркнула Светка. Потом опомнилась и ласково продолжила: — Знаешь, Димулик, я была не права. Ну, с кем не бывает? Погуляли друг от друга — и хватит. Провели на стороне по медовому месяцу. Тебе понравилось? Мне — да.

— Ну, и за чем же дело стало? — все еще не понял Глазов.

— Знаешь, Димулик, супружеская жизнь — это, к сожалению, не праздник. Серые будни. И лучше уж быть замужем за таким надежным человеком, как ты.

— Так… Гм-м-м… Откровенно! Значит, Мельников кофе в постель не подает? Туфли любимой жены не чистит, полы не моет? Зарплату до копейки отдавать не собирается? Человек-праздник. Так… — повторил он.

— Нет, ты не понял. Аркаша милый, очень хороший человек. Но, Глазов, ты — это ты. Ой, прости, — жена вспомнила, что Дмитрий не терпит, когда его называют по фамилии.

— Видишь ли, дорогая, — Дмитрий решительно подвинул к себе табурет. Сел. Улыбаясь, сказал: — Я, конечно, понимаю твою проблему. Моя беспрецедентная верность на протяжении всей супружеской жизни создала у тебя иллюзию, что я тебя безумно люблю. Но я просто порядочный человек. Таким уж меня мать воспитала. Я женился не из-под палки, сам выбирал спутницу жизни, и готов был соблюдать правила. Исполнять взятые обязательства. Но есть вещи…

— Ты же мне первый изменил! — тут же сорвалась Светлана.

— Не уверен, — задумчиво ответил Глазов. — Я обо всем уже догадался. Сколько их у тебя было? Мужчин-праздников? Помимо Аркаши? К тому же ты всегда считала, что я — серость. Быдло. Хам. А ты — женщина тонкая, изысканная. Так в чем же дело? Всегда можно найти себе миллионера. Такой-то женщине, как ты! Вон они, стоят в очередь на каждом углу. Ты фильм «Красотка» каждые выходные смотришь. И пребываешь в иллюзии, что, как и у всякой б… извиняюсь, у тебя всегда есть шанс.

— Хам! — взвизгнула Светлана.

— А я что говорю?

— И что я, по-твоему, должна теперь делать?

— Я же сказал: найди себе миллионера.

— Ты ужинать-то будешь?

— Спасибо, меня накормили.

И Глазов поспешил скрыться в комнате. «Ну, вот и поговорили», — вздохнул он, удобно расположившись на диване. Разговор его полностью удовлетворил, не считая попытки жены вернуться в лоно семьи. Что они с Мельниковым, интересно, не поделили? А потом сообразил. Ну, конечно! Два паука в одной банке не уживутся!

Аркаша и жена слишком уж схожи характерами. Оба быстрые на подъем, легко относятся к деньгам, к чужим. Не в состоянии сделать ни одной серьезной покупки, потому что всего хочется. По принципу: живем только один раз! Оба карьеристы, оба эгоисты. Работа прежде всего. А кто будет мыть полы в квартире? Они же переругаются вдрызг! Если уже не переругались!

Дмитрий усмехнулся и набрал номер Мельникова. Не надеялся, что Аркаша дома, но очень хотелось поговорить по душам. И, как всегда, повезло.

— Алло? Кто это? — жизнерадостно спросил тот.

— Мельник, привет! Прими мои соболезнования: тебя оставила моя жена.

— Видишь ли, старик, — кисло сказал тот, — тут ситуация сложная…

— Знаешь, как джентльмен, я теперь могу потребовать, чтобы ты на ней женился. Что, характерами не сошлись? А как насчет того, что она умница и красавица? И готовит прекрасно? А?

— Мне будет легче, если ты мне просто морду набьешь, — вздохнул Мельников.

— Ну, нет, не рассчитывай. Нынче в моде не дуэли, а судебные процессы. Не тот век, старик. Как насчет возмещения материального и морального ущерба? За тобой должок, Мельник!

— Как всегда, — согласился Аркаша. — А что надо?

— Да, собственно, ничего. Вы за мной все еще ходите? Следите?

— А что? — насторожился Мельников.

— Вы ходите, ходите. Мне приятно. Все-таки компания.

— Что придумал-то?

— Неуловимый мститель скоро прибудет в Россию. Я ему записочку послал.

— Дима, а мы тут все просмотрели. Все фильмы. И дело подняли. Из архива. Убийство Александра Молофеева. Помнишь?

— Ну и что?

— А по Петру Шумову ничего нет. Чисто.

— Надо думать! Там тормоза были испорчены.

— Зато альфонса, дело которого я расследую, опять-таки застрелили. Что ж это за маньяк? А говорят, будто и жертвы должны быть похожи, и способ, которым их убивают.

— Они и похожи. Мельник, у меня к тебе просьба: присматривайте за Юлией Шумовой на всякий случай. Если он приедет, то к ней.

— Ловушку устроил? Ну, мастер! Мы дело-то пока приостановили. Раз это серийное убийство. Раскрутим на всю катушку, когда поймаем. Сколько за ним числится? Минимум, четыре. А там, кто знает? Дима, а ты к нам не надумал? Я тут про тебя легенды рассказываю. Помоги мне, Дима, а я помогу тебе.

— Сочтемся, — усмехнулся Глазов.

А про себя подумал: все равно надо их опередить. Мельников с компанией — только страховка.

В голове мелькнула мысль, что можно было бы дать Мельникову номер абонентского ящика, из которого вынимает письма неизвестный сообщник. Поймать того за руку, тряхануть, как следует. Но нельзя. Это на крайний случай. Никольский и так приедет, а сообщника можно потрясти и потом, если понадобятся доказательства. Вычислить его для милиции не проблема.

Он сообразил, что пауза затянулась, и вкрадчиво сказал:

— Аркаша?

— Да?

— Ты даже не представляешь, как много для меня сделал. Если бы не ты… — и Глазов представил, что было бы, если должность получил бы не Мельников, а он. Не было бы дела Шевалье, не было бы Юлии, не было бы ничего. Может, оно и к лучшему, что так получилось? — Все, Мельник, пока! Если понадоблюсь — я у Юлии Шумовой. И если тебе интересно, у моей жены имеется в качестве приданого жилплощадь. Может, это вас помирит.

Он положил телефонную трубку и поднялся с дивана. Надо переодеться и собрать вещи. Ночевать под одной крышей со Светланой ему не хотелось. Услышав скрип дверцы шкафа, жена вошла в комнату, высоким голосом сказала:

— Уходишь? Вещи собираешь? Я не дам тебе развода!

— Для этого надо было ребенка родить, — невозмутимо ответил Глазов. — А так, .. Куда ты денешься?

— А, может, я беременна?

— И кто отец?

— Да как ты смеешь!

— Нет, милая. Не получится. Я человек порядочный, но в этом вопросе буду принципиален до конца: потребую тест на установление отцовства. Я всегда предохранялся. По твоей же просьбе, — не удержался и съехидничал он.

— И ты посмеешь?!

— Дорогая, ты себе даже не представляешь, как могут меняться люди! Несколько лет жизни с тобой сделали из меня человека. Поздравляю.

— Что ж, а тыне представляешь, какие тебя ждут сюрпризы! Это я о твоей золотой вдовушке. Что, нашел свой идеал? Дурак ты, Глазов. Я-то б…. по твоим же словам, а она похуже будет. У меня вся жизнь впереди, а у нее… Так ей и надо! — торжествующе завершила свою речь Светлана.

— Это тебе Мельников сказал? — настороженно спросил Дмитрий. Все, что касалось Юлии, его задевало.

— А хотя бы! Ты слеп, как все влюбленные! И глуп. Не буду тебя разочаровывать. Подожду, покаты обратно приползешь. Чао, дорогой! Если подашь на развод, я буду категорически против, и нам дадут время на обдумывание. Месяца три. А через три месяца, надеюсь, у тебя уже не будет никакой любовницы. И денег ее не будет! И жить тебе будет негде. Тогда мы взаимно друг друга простим. И начнем новую жизнь. Я всегда готова помочь тебе зализать раны. Помни об этом.

И Светлана вновь исчезла на кухне. Глазов бросил на пол сумку с вещами и сел обратно на диван. Он всегда подозревал, что с Юлей что-то не в порядке. Все догадываются или знают наверняка, кроме него. У Мельникова напрямую спросить? Умный Глазов пойдет кланяться тупому Аркаше. Нет, дудки! Надо все выяснить у нее. Только у нее, и никак иначе. Они должны друг другу доверять.

Глазов вновь поднялся и подхватил сумку. Запихнул в нее еще пару свитеров и вышел в прихожую. Там стоял почти такой же баул, только наполовину пустой. Светлана свои вещи уже перекладывала обратно, по шкафам. Дмитрию стало смешно. Комедия, честное слово! Сначала жена отправляется в путешествие к другим берегам, теперь он пытается сбежать. А что такое тогда их квартира? Якорь, который лежит на дне. Нет, кончено! Отдать швартовые, поднять паруса!

И Глазов вышел из дома, не забыв, впрочем, положить ключ от квартиры к себе в карман. Кто его знает?

Встретили его без особого энтузиазма. Но, впрочем, и без возражений.

— Я развелся, — буркнул он, бросив сумку на пол, в террасе. — Ничего, если поживу у тебя?

— Ничего, — спокойно ответила она.

Серые глаза заволокло таким густым туманом, что он не смог пробиться к истине. Рада, не рада? И вопрос, который вертелся на языке, он так и не задал. Милая, что же ты натворила? Альфа крутилась у крыльца, виляя хвостом, и принюхиваясь к запахам, доносящимся из кухни.

Глазов получил на ужин тарелку картофельного пюре и сочные отбивные. Противная собака лаяла, требуя свою долю. Юлия пила апельсиновый сок, поглядывая на него с нежностью. Потом спросила:

— Ты надолго?

— Пока не прогонишь.

— Ты сам уйдешь.

Все-таки, есть она. Тайна. Спросить? Он замялся.

— В чем дело? — спросила Юлия настороженно.

— Все равно я тебя люблю, — сказал он неожиданно.

— Пойдем-ка спать, — сказала она, поднимаясь из-за стола. Подошла и нежно обняла его шею. Глазов замер. Она нагнулась, горячие губы коснулись его макушки. Выяснять правду ему расхотелось. Да и кому она нужна, эта правда? Счастье в том, чтобы жить в мире, который придумал сам. И никого в него не пускать. Тем более с правдой.

Эта ночь запомнилась ему на всю жизнь. Она была нежна, он полностью отдался страсти. А раньше стеснялся. Казалось, что женщины фальшивят. Притворяются. Чтобы в подходящий момент поймать тебя на слове. Что-нибудь выпросить. Или заставить что-нибудь сделать. Ему казалось, что секс — это торги. Получил — расплатись. Бывшая жена счета выставляла огромные.

Сейчас он верил: считаться не придется. Ей хорошо: В уголках глубоких серых глаз — две маленькие слезинки. Это от нежности. Он касался ее лица легкими поцелуями, с языка слетали нежные слова. Называл ее то Светлячком, то Серо-глазкой. Пытался придумать что-нибудь особенное, только для нее, и ни для кого больше. Когда она вскрикнула, испугался.

— Больно? Прости, милая, прости, — и тут же принялся целовать ее жаркие губы.

Он уснул первым, отвернувшись к стене. И даже не понял, что, прижавшись к его теплой спине, она тихонько плачет…

…А потом… Потом полетели дни. Неделя, другая, месяц… Ничего не происходило, он потихоньку начинал отчаиваться.

Он маялся бездельем и тем образом жизни, который вынужденно вел. Вставал поздно, ел много, дел в маленьком хозяйстве практически не было, и большую часть дня приходилось слоняться по саду или лежать в шезлонге, подставляя тело солнечным лучам. Несколько раз он порывался уехать в город, на поиски работы. Юлия его отговаривала:

— Ну зачем тебе работать? У нас все есть. Я получаю свои дивиденды. На еду хватает, крыша над головой есть, одеты, обуты. Разве нам с тобой много надо?

— Кого ты из меня пытаешься сделать? — возмущался Дмитрий.

— Ну, пока ты играешь роль моего личного телохранителя. Ты же меня впутал в эту историю? Вот и терпи.

— А потом? Что будет потом? — пытался выяснить он. Глазов не выносил неопределенности.

— Посмотрим, — смеялась она.

Мысленно он наметил себе срок: до конца лета. Это максимум. Если до конца лета ничего не произойдет, значит, затея пустая. Ничего не вышло, Никольски его раскусил. Тогда надо идти на поклон к Аркаше. Проситься на прежнее место работы, дальше так жить невозможно. Женщина, та смогла бы. Взять, к примеру, Юлию. Она может. С утра готовит ему завтрак, потом прибирается в доме, занимается цветами и стрижкой газона. Потом обедом. Потом отдыхает от того, чем занималась до обеда. А там и до ужина недалеко. Глядишь, и день прошел. Ложатся они рано, потому что почти каждый вечер занимаются любовью. Засыпают к полуночи, усталые. И еще эта проклятая жара. Лето в этом году на редкость сухое, дождей мало, зато солнце палит нещадно. И на юг ехать не надо!

Эта жара кого угодно сведет с ума. Ее тело стало бронзовым, да и он весь покрылся ровным золотистым загаром. От безделья и сытой жизни стал гладким, загорелым и ленивым. Голова отяжелела, и словно была набита ватой. От мягких, ватных мыслей постоянно клонило в сон. А Юлия улыбалась. Все время теперь улыбалась.

Дмитрий пытался ее разговорить. Хотелось услышать о ее детстве, о родителях, друзьях. Она рассказывала, но со смешинкой. С непонятной ему легкостью. Мол, ничего особенного. И вспоминать об этом не стоит. Он понял, что отец Юлии — человек, чья работа была связана с музыкой. Она говорила об отце в прошедшем времени: был, играл, говорил то-то и то-то. У Глазова на языке вертелся вопрос: «Он умер?». Она молчала.

О матери же Юлия вообще рассказывала неохотно. И… осуждающе. Мол, замужем была за одним, родила от другого, и надо было сразу сказать… О чем сказать?

— Так, пустяки. Из-за нее в моей жизни возникла путаница.

И тут же:

— Я не хочу об этом вспоминать.

Наконец, Дмитрий решился расспросить о браке с Петром Шумовым. Может, она окажется разговорчивей?

На вопрос, где они познакомились, Юлия со смехом ответила:

— На улице. Он не знал вообще, как это делается. Как люди знакомятся, женятся. И на ухаживания времени не было. Петя просто остановил машину на обочине, когда я голосовала возле училища. Случайность.

— Заметил симпатичную девушку и притормозил? Что ж, это нормально. Я бы тоже так сделал, если бы увидел тебя.

Но Юлия стала смеяться еще больше:

— У него закончилась жидкость в бачке. Которую разбрызгивают на ветровое стекло, а после чего включают «дворники». Была отвратительная погода, ветровое стекло его машины было заляпано грязью. Из-за дождя со снегом я и голосовала возле училища. Петя вылез из машины, чтобы залить жидкость в бачок, а я подумала, что ко мне, и… — Она рассмеялась: — И кинулась к машине! Как сейчас помню: старые «жигули», «копейка». Но он обращался с ними так же, как потом со своим новеньким «Мерседесом». Шумов вообще не умел беречь вещи. Я подбежала, сказала, куда мне надо добраться, а он посмотрел на меня с таким удивлением! Наверное, я была первой симпатичной женщиной, которая попалась ему на глаза в тот момент, когда Петя решил, что неплохо бы жениться! Ха-ха! Жена для бизнесмена — вещь в хозяйстве не последняя. Надо с кем-то бывать в обществе, ездить на различные мероприятия, где неудобно появляться одному. И хорошо, если жена симпатичная, образованная и неглупая. Короче, я ему подходила, и он сделал предложение, чуть ли не через месяц! Сообщил мне с гордостью, что не слишком торопился и хорошенько все обдумал. Обычно, все важные решения муж принимал мгновенно. Мне даже показалось, что в тот момент, когда я села к нему в машину, он мгновенно решил: «Беру!»

— Но ты-то почему согласилась?

— А почему, собственно, нет? Мне показалось, это даже романтично: молниеносный брак. Мои родители были людьми небогатыми. Петя тоже тогда не имел больших денег. Но я не сомневалась, что он своего добьется. И жизнь моя будет обеспеченной. Такие люди, как Шумов, обречены на успех. Стремительный, резкий, настойчивый. Не стесняющийся в средствах, лишь бы достигнуть цели. Я не встречала раньше таких мужчин. Если бы отказала ему, уверена: он завалил бы меня цветами, проводил бы ночи под моими окнами… Все, что угодно, но добился бы своего. И потом: я была так молода! Мне и двадцати еще не было. Девочка, воспитанная в домашней обстановке, ограждаемая от потрясений внешнего мира. Что я знала? Я заразилась его идеей создать собственную фирму. Концерн, — она тонко усмехнулась. — Быть его тылом, его крепкой семьей. Я даже не подозревала, что в созданной им империи совсем не найдется места для меня. Мне было интересно с Петей, и я решила рискнуть. Сначала, когда мы были бедными, было действительно интересно. Я была ему нужна. Выслушивала, переживала, организовывала наши переезды с квартиры на квартиру. И радовалась, дурочка, что у нас пока нет детей! Сколько проблем — мимо! Но потом он разбогател. Дело стало приносить огромную прибыль, появились люди, заинтересованные в моем муже. Появились родственники, которые почуяли возможность хорошо устроиться в жизни. А под конец огромная армия подлипал. Вокруг акулы все время плавают рыбы, питающиеся объедками с ее стола. Мужу говорили, что он самый талантливый, самый гениальный, самый прозорливый. Конечно, этих людей было интереснее слушать, чем меня. Я требовала внимания, хотела, чтобы праздники он проводил дома и, подчас говорила вещи, ему неприятные. И ребенка у нас не было. Меня потихоньку стали оттеснять. Я чувствовала себя заброшенной, а Петя чувствовал свою вину. Это было еще одним поводом, чтобы меня избегать. Он компенсировал мои страдания деньгами, которые я тратила в модных магазинах. Но мне уже некуда было ходить в этих нарядных платьях. В этих богатых украшениях… Моя жизнь была печальной. И я завидовала Лизе, поэтому и не вмешалась тогда.

— И в момент полного отчаяния появился он, — торжественно сказал Глазов.

— Откуда ты знаешь?

— Судя по ситуации… Молодая, интересная женщина, муж целыми днями на работе, деньги есть. Самое время, чтобы появился он. Молодой, предприимчивый и красивый.

— Да, красивый, — согласилась Юлия. — Впрочем, это уже другая история. Ты о муже спрашивал.

— Но я про любовь хочу услышать.

— Любовь… Если бы я с самого начала обо всем догадалась! Но, как наивная дурочка, как девочка какая-нибудь, попалась в ловушку, и позволила себе влюбиться! Хватит об этом… Что ты хочешь на ужин?

— Все равно. Я всеядный. — Глазов понял, что продолжения сегодня не услышит. Она поднялась из шезлонга с таким лицом, что настаивать не имело смысла.

«Ничего, — подумал он. — Я подожду. Теперь это мое излюбленное времяпрепровождение…»

Он так и не стал искать работу. До конца лета, как решил. Жизнь, которая поначалу вызывала отвращение, затягивала.

Он полнел, хотя и старался бороться с лишним весом. Во время одной из редких поездок в столицу приобрел в спортивном магазине тяжелые гантели, и теперь они лежали в углу, на террасе. Утром он пытался делать гимнастику и даже совершал пробежку вокруг дома.

«Боже ты мой, в кого я превращаюсь?!» — думал он, трусцой перемещаясь по дорожке, посыпанной речным песком. Альфа следила за ним уже без прежней настороженности, и в ее глазах Дмитрию чудилась насмешка. Собака, и та понимает!

Их счастье состояло теперь из мелочей. Из пустяков. Пошел дождь, и они, застигнутые врасплох, стояли под деревом, мокрые до нитки, и не спешили убегать в дом. Хорошо!

В лесу нашли красивый цветок, и присев перед ним, застыли в удивлении, не понимая, почему таких цветов не было в лесу раньше? Хотя они там были. Просто не замечалось. Хорошо!

Юлия сожгла утюгом его любимые брюки, а он смеялся вместо того, чтобы, выругавшись, надуться на весь день. Брюки! Подумаешь, брюки! Хорошо!

Роза, наконец, зацвела. Надо же! Роза, за которой она ухаживала с таким ожиданием и такой любовью. Ведь зима была холодная, и нежный цветок мог. замерзнуть и погибнуть. Но она выжила и зацвела. Надо же! Хорошо!

Оставалась тайна. Правда, которую он не хотел знать, а она не спешила рассказывать. Зачем, если все так хорошо?

Наконец, настал момент для взаимных откровений. Они говорили о любви. Глазов, в частности, о своем неудачном браке. О Светлане. И Юлия грустно сказала:

— Я верю, Митя, что ты меня простишь. И поймешь, почему я это сделала. Ты теперь знаешь, как я жила. Я была настолько измучена своим одиночеством, что обрадовалась, когда до меня снизошли. Так оно и случается: всю жизнь ждешь чуда, ждешь своего сказочного принца, а потом кто-то этим пользуется… Он подошел ко мне на банкете, под Новый год. Все было, как обычно. Муж произнес перед сотрудниками тронную речь, поблагодарил всех за хорошую работу, раздал зарплату и премию. Все были счастливы: впереди десять праздничных дней, шеф дал денег. Кроме меня. Меня ведь ждало все то же: одиночество. А деньгам я давно уже не радовалась. И я поверила всему, что мне было сказано во время медленного танца. Что я хорошая, милая, замечательная. И такая одинокая. Поверила откровениям о собственном одиночестве, о том, что все им только пользуются, но никто не хочет понять. Это было мне слишком близко. Как будто кто-то написал для моего будущего любовника сценарий, как меня обольстить. Он прекрасно знал, что я люблю, какие цветы предпочитаю, в какие рестораны привыкла ходить. Я ни разу не услышала те банальные фразы, что меня раздражали, не получила в подарок ни одной вещи, глупой и бесполезной. Только то, о чем действительно мечтала. Казалось, он подслушивает мои мысли. Мало того, он работал на моего мужа, и не просил помочь сделать карьеру. Какое благородство! При этом, конечно, красивая внешность, одежда, подобранная с тонким вкусом, приятный одеколон. Как раз тот, который мне нравился. Тебе не скучно?

— Нет. Продолжай. — Глазов затаился, боясь ее спугнуть. Юлия помедлила немного, но потом сказала:

— Ну, дальше не интересно… Если хочешь знать, его просто нанял мой муж. Игрушку, которая меня бы развлекла. Или у Пети были далеко идущие планы. Он захотел от меня избавиться. Ха-ха! Весело! Если бы я не влюбилась, как дурочка, было бы весело. Но я не умею так развлекаться, в этом моя беда. Подумала, что все серьезно… Потом… Потом я стала давать своему красивому любовнику деньги. Он и от мужа их получал, и от меня. Подлец! — с чувством сказала она, и Глазов почувствовал настоящую ненависть. И боль. Но она сдержалась, стала говорить спокойнее: — Подлецы оба. Никто из них даже не подумал обо мне. Что будет со мной? Неужели я мало была наказана? Надо было добить. Они и добивали. Он отказывался, конечно, говорил: «Кого ты из меня делаешь?» Тактика знакомая, правда? И слова? А?

— На меня намекаешь? — усмехнулся он.

— Ну, ты не такой, Митя. Хочется в это верить. И потом: я сама этого захотела.

— Он тебя бросил, когда убили мужа? Некому стало платить за услуги? А как же богатое наследство?

Она молчала.

— Чем все закончилось? Юля?

— Я не хочу, чтобы у нас с тобой получилось так же.

— Я знаю только одно: меня никто не нанимал. Разве что ты сама, — внимательно посмотрел на Юлию Глазов. — И я действительно тебя люблю. Откуда же такая осторожность? Ты мне не веришь?

— А ты? Мне? Мне кажется, что сейчас у меня есть семья. Потому что ты рядом. И я цепляюсь за эту жизнь, как могу. Всеми силами. Но через месяц, через два, все кончится. Когда приедет тот человек, которого мы ждем, ты многое поймешь. Дальше все зависит от тебя. Захочешь ли ты остаться или уйдешь.

— Послушай, я все время хочу спросить. Что это за тайны? Мельников ведет какую-то свою игру, моя бывшая жена делает намеки. А ты ничего не говоришь. Какое отношение ты имеешь ко всем этим убийствам?

. — Никакого, — спокойно ответила она. — Убили моего мужа. Он — одна из жертв. Это все. Давай забудем про этот разговор. Ударились в воспоминания, а в этом нет ничего хорошего. Нам почему-то всегда кажется, что есть в жизни момент, который является ключевым. Не случись того-то и того-то, и все пошло бы по-другому. Но этот ключевой момент на самом-то деле есть следствие, а не причина. Судьбу не изменишь. Кстати, мне надо завтра уехать. По делу. Ты не будешь скучать?

— Постараюсь. Может, и мне куда-нибудь махнуть? Тебя же надо отвезти? Буду подрабатывать шофером, чтобы не зря есть свой хлеб.

— Можешь остаться дома, — пожала плечами она. — У меня свои дела. И ты мне завтра не нужен. В качестве шофера.

— Но ты же не водишь машину?

— Ах, да… Не вожу, ты прав. Значит, поеду на автобусе.

— Ну нет, я отвезу.

— Послушай, Митя, мне бы этого не хотелось. Мне надо сделать подарок. Сюрприз.

— Хорошо. Я довезу тебя до метро, а потом заберу там же через два часа. Или через час?

— Лучше через три.

Глазов легко согласился. После сегодняшнего разговора у него появился план. Тайна должна быть раскрыта. А где искать ее следы, как не в доме?

Поэтому на следующий день Дмитрий отвез Юлию к метро, как и обещал, а потом тут же вернулся обратно. У него был, по крайней мере, час. До сегодняшнего дня Глазов по дому не шарил. Не открывал без разрешения шкафов, не выворачивал карманы ее пальто. Но сейчас в Дмитрии проснулся сыщик. Профессионал. Итак? Где искать?

Ребенком он обожал лазать по шкафам, когда мама уходила из дома. Ему казалось, что там, за дверцей, запертой на ключ, и есть самое интересное. Из этого детского опыта Глазов знал, где женщины могут хранить свои секреты.

Он последовательно опустошил бельевой шкаф, выложив все на стол, а потом так же аккуратно убрал вещи обратно. В ящиках письменного стола тоже не нашлось ничего интересного. Открытки от родственников, с поздравлениями. Несколько писем. В стенке со встроенным маленьким сейфом, ключ от которого валялся здесь же, на полочке, — документы на дом, личные бумаги, деньги. Разбираться во всем этом Глазов не стал. Задержался только на медицинской карте, в которой ничего толком не разобрал. Почерк у врачей еще тот.

Когда рылся в шкафу, налег мощным плечом, шкаф качнулся, и сверху свалилось несколько альбомных листов. Они упали за шкаф, и теперь, чтобы все вернуть в прежнее состояние, надо было положить их на место. Глазов полез под шкаф, и почувствовал, что еще немного, и застрянет. Он протянул руку и нащупал альбомные листы. И потянул их на себя.

Потом, кряхтя, вылез, сел и расправил первый альбомный лист. В душе вдруг стало пусто. Он смотрел и приходил в отчаяние. Как же так? На старых, покрытых пылью альбомных листах была нарисована музыка. Ноты, запутавшиеся в радужном вихре точек, запятых и просто обильных клякс. Если бы Дмитрий не видел этого раньше, он бы ничего не понял. А сейчас понимал только одно: перед ним рисунки Акима Шевалье.

Глазов полез на шкаф и лихорадочно стал сбрасывать оттуда все, что было. Выкройки, старый альбом с фотографиями, журналы… Ему попалось еще несколько рисунков. Он подумал было, что это могла нарисовать сама Юлия. Но нет. Слишком уж характерные рисунки. Это мог нарисовать только безумец. Безудержный фантазер. Аким Шевалье. Или Андре Никольски…

И вдруг Дмитрий впервые почувствовал, что проник за ту проклятую стену, что их разделяла. Если бы он не был так влюблен, то понял бы это давно. И без намеков Аркаши и бывшей жены. Но, как все влюбленные, он был глух и слеп. А главное, не хотел знать правду.

Теперь же он взял себя в руки и снова полез в сейф. За документами Юлии…

СОЛО ДЛЯ ФЛЕЙТЫ

Свершилось, в тот момент, когда он почти отчаялся, в конце тоннеля показался свет. Сон, который стал сниться чуть ли не каждую ночь. И он просыпался теперь счастливым. Даже головные боли ушли.

Все началось с письма. Давно уже он перестал давать объявления в газете. Вернувшись в последний раз из России, остался собою доволен, и долго работал над фильмом, который тоже принес удовлетворение. Ему всегда казалось, что фильмы, снятые после поездок в Россию, хорошие. А сборов не делают, потому что люди его не понимают. Не хотят понять. Ему нравилось плыть против течения. Один против всех.

Но после этого фильма он сделал длительный перерыв в работе. Ездил в горы, потом два месяца провел в уютном домике на берегу океана. Время остановилось. И даже забыл о возложенной на него миссии. Обо всем забыл. А когда вернулся, первым делом просмотрел отснятый материал.

Чтобы настроиться на работу. И пришел в ужас. Фильмы были посредственными. За исключением того, что снято при жизни Салли и под ее руководством.

Он — посредственность! Эта мысль поразила настолько, что с полчаса он сидел неподвижно в кресле, глядя в одну точку. Посредственность, которая борется с ветряными мельницами, изо всех сил делая вид, что они великаны! И то, что никакие это не великаны, а именно мельницы, понимали все, кроме него. А теперь и он понял.

И тогда вернулись ночные кошмары. Он все переживал заново: первую смерть, два месяца в дачном поселке, взрыв газа, маленький заброшенный хутор… И оно того стоило?!

И в тот момент, когда он почти уже отчаялся, пришло письмо. Посмотрел на конверт, и — глазам своим не поверил. Какой знакомый почерк! Открыл, прочитал. Снова не поверил. Его звали назад, в прошлую жизнь. В ту, что была до…

До чего? До славы? До Милены? До взрыва газа? До анфилады вагонов и первого фильма Андре Никольски?

Он снова вспомнил уроки флейты, нежные звуки скрипки под аккомпанемент рояля… И вдруг, повинуясь какому-то импульсу, нашел альбомный лист, коробку фломастеров, и лихорадочно стал набрасывать на бумагу черточки и точки, среди которых затерялись пять линий нотного стана и лебединая шея басового ключа…

Прошлое вернулось.

Потом он назначил дату отъезда и успокоился. Хотя конверт, где адрес был написан до боли знакомым почерком, по-прежнему обжигал руки. Но зато ночные кошмары прекратились. И чтобы они больше не возвращались, после своего пробуждения он первым делом брал лист белой бумаги, цветные карандаши и рисовал, рисовал, рисовал…

КОДА (Заключительная часть)

Глазов теперь не знал, что же делать? Как себя вести? В голове вертелась только одна мысль: «Меня использовали». Дмитрий терпеть не мог это выражение, и теперь изо всех сил пытался найти ему аналоги. Его держали за дурачка, покрывали свои грязные делишки, держали на крючке мнимой любовью. То есть, постельными отношениями. О своей любви она ему ни разу не говорила… А на языке по-прежнему вертелось: «Меня использовали». Он понял, что писатель Аким Шевалье не был для Юлии Шумовой чужим человеком. Раз дарил ей свои странные рисунки. Неужели они были любовниками?

И когда? В какой момент? Может, они и убивали вместе? Она — его сообщница! Быть может, она и вынимала письма из абонентского ящика! И Мельников знал! И сказал Светлане! Глазов был в бешенстве.

Любимая женщина ему лгала. И как! Слезы лила! Пыталась разжалобить, рассказывая душещипательные истории! Боже мой! Она его соблазнила! Но для чего? Какой у нее интерес? Чтобы он никогда не поймал убийцу? Он же сам отправил письмо! Предварительно его прочитав. Быть может, она после этого связалась с Акимом Шевалье, предупредила его?

Глазов с трудом сообразил, что надо ехать за Юлией в Москву. Два часа из отпущенных трех уже истекли, и теперь он наверняка опоздает. Но ему уже было на это наплевать. Из одной большой лжи вытекало множество мелких.

Например, водила ли Юлия машину? Она говорит, что нет. После смерти мужа за руль не садилась, боялась. Но машина у нее в гараже стояла. А рассказ о любовнике? О ребенке, которого она якобы потеряла? Из-за этого Юлия и хотела довести расследование до конца и упрятать Никольки в тюрьму или в психиатрическую лечебницу. Но от кого был этот ребенок? А если не от Петра Шумова?

О нет! Гибель «любимого» мужа не была для нее ударом! Наоборот, это должно было развязать ей руки. Она — сообщница! Вот что пытался сказать ему Мельников!

Дмитрий понял, что пора откровенно поговорить с Аркашей. Надо взять себя в руки. Так приедет Никольский или нет? Глазов вновь почувствовал себя болваном. Вспомнил, как Юлия не решалась писать адрес на конверте. «Ты хочешь, чтобы я написала?»

Тупица! Гениальный сыщик! Ха-ха-ха! Мальчишка! Она с самого начала все знала!

А он-то, дурак, изобретал хитроумные ловушки! Все гораздо проще. Его использовали. Ничего. Он справится. Главное, не подавать виду, что карты открыты.

…Глазов ехал к метро. Гнал на большой скорости. Руки, лежащие на руле, подрагивали. Он все еще был в бешенстве и еле сдерживался. Когда машина вильнула, встречная возмущенно просигналила. С ума, мол, сошел? Или пьяный? Глазов выругался вслух и вцепился в руль. Так можно и в аварию попасть! Нервы нервами, а дорога дорогой. Ну, нет! Он не спешит сломать себе шею! Только не сейчас!

Глазов увидел ее у метро, с мороженым в руке. Юлия озиралась по сторонам и заметно нервничала. Дмитрий сообразил, что сильно опоздал.

— Давно ждешь? — хрипло спросил он, вылезая из машины.

Первая фраза далась с трудом, дальше пошло легче. Учитель был хороший. Вернее, учительница. Она-то как лгала! Без запинки!

— Где ты был? Я уже полчаса тебя жду! Второе мороженое ем. Хочешь, чтобы я стала толстой?

Она потянулась к его щеке холодными от мороженого губами, Глазов слегка отстранился:

— У тебя губы липкие. Что купила?

— Купила? — удивилась она. И полезла в машину. Он сел на водительское место, стараясь невзначай не повернуться к ней лицом.

— Ты говорила что-то насчет сюрприза. Разве не мне?

— Ах, да… Знаешь, я решила подарить тебе что-то особенное.

«Да уж!» — зло подумал он. — «Уже подарила! Особенней и не придумаешь!» Слушал с неприязнью, как она радостно щебечет:

— Мы должны куда-нибудь поехать. Когда все это закончится, начнем новую жизнь. Ты должен обязательно поехать за границу. В путешествие. В Средиземноморский круиз. Или нет, еще дальше. Вокруг света. Хочешь в путешествие? Не хочешь? Как это ты можешь не хотеть в путешествие? — рассмеялась, затеребила его, взъерошив волосы. — А сейчас непременно в ресторан! Я хочу обо всем забыть!

— О чем? — машинально спросил он.

— Неважно. Хорошо, что у меня есть деньги. Хочешь чего-нибудь вкусненького? Что ты любишь?

— Картошку с селедкой, — зло сказал он.

— Ах, какой ты смешной! Волосы такие пушистые!

Дмитрий вдруг вспомнил жену Светлану. Все они, бабы, одинаковы! Одна изменяет, другая врет. Третья и врет и изменяет одновременно. Юлия продолжала щебетать о ресторане, об изумительных блюдах, которые там подают, о том, как хорошо гулять по Москве вдвоем.

Глазов наконец, сообразил. Ба! Да это похоже на истерику! Говорит без умолку, словно пытается отвлечься от неприятных мыслей.

— Мне надо позвонить, — сказал он.

— Пожалуйста, — Юлия протянула ему телефон. — Звони.

Посмотрела вопросительно, а глаза ясные, невинные. Как будто ничего не произошло!

— Я выйду из машины.

— Зачем? Что это еще за тайны?

— А у тебя?

— Ну, у меня… Я тебя люблю, и поэтому оберегаю от неприятностей.

Заветное «люблю» прозвучало в контексте. Так естественно, как будто это дело давно решенное. На обед будет курица с картошкой, на ужин салат из свежих овощей, а всю оставшуюся жизнь — любовь к нему, Дмитрию Глазову.

Он все-таки вышел из машины с ее сотовым, набрал номер рабочего телефона Аркадия Мельникова. Услышав его голос, сказал:

— Мельник, она сейчас была у тебя.

— Глазов, ты? Фу ты, черт! Слушай, разговор есть.

— О чем ты с ней беседовал?

— Да ты что, старик?! Тут дело серьезное, а ты хочешь по телефону! Нет у меня на нее ничего, в этом-то вся и проблема! Понимаешь ты, нет! Свидетели путаются в показаниях, вдовушка твоя золотая — баба-кремень. Черт знает, откуда в ней такая сила взялась? Поначалу-то была такая размазня. Истеричка. Да ты слушаешь, что ли?

— Мельник, я потом к тебе заеду. Мне узнать кое-что надо.

— А завтра ко мне.

— Завтра не смогу.

— Слушай, поискал бы ты у нее пистолетик, а? Мне даже ордера на обыск не дают. А ты поищи.

— Какой пистолет?! — тут Дмитрий заметил, как на него начали обращать внимание. Правильно: стоит мужик с сотовым телефоном в руке, орет в трубку не своим голосом про оружие. Полный привет.

— Старик, неужели она тебе не призналась? Ты же с ней спишь.

— Заткнись!

— Разве ты не за этим закрутил с ней роман? Не следствию хотел помочь? Иначе к ней было не подобраться. Я уверен, что она его не выбросила. Вдруг понадобится тебя застрелить, как ненужного свидетеля? Уговори ее на явку с повинной. И пусть оружие сдаст. Иначе будет хуже. Перевернем ее хату вверх дном и оружие все равно найдем. Тогда ей крышка. Пусть сама приходит… И кстати, мне звонила твоя жена.

— Некстати она тебе звонила.

— Да? Ты не думай, мы теперь просто друзья.

— Слушай, Мельник, некогда мне. Твои люди за нами присматривают?

— Дел у нас других нет? Ты знаешь, сколько работы? Режиссер твой будет отсечен уже в аэропорту, там все предупреждены. А до тех пор мы улики будем собирать на твою золотую вдовушку. Чтобы ордерок получить. На обыск и на задержание. Ты уж сам как-нибудь, старик. Всего тебе.

Глазов услышал гудки и с ненавистью посмотрел на телефон. Захотелось вдруг разбить аппарат о ближайший ларек с мороженым. Юлия из машины не выходила, и он видел краешек ее застывшей от напряжения щеки, к которой прилипла темная прядь волос.

Он стоял и не знал: что делать? Стена между ними вдруг рухнула, и то, что там увидел Дмитрий, его просто потрясло. Он вспомнил все с самого начала, словно кинопленку назад прокрутил: их знакомство, свой второй визит, поездку во Владимирскую область, рисунки на шкафу… Последним ударом было услышанное от Мельникова. Пистолет. Все.

И вновь всплыло: «Меня использовали». Она с самого начала все рассчитала. Его рассчитала. Он понял, что никогда ей этого не простит. Не было любви. Ничего не было. Был щит, который она выставила навстречу опасности.

Он сел в машину, не спеша закрыл за собой дверцу, вытер мокрое от пота лицо. Жара. Проклятое лето! Посмотрел на Юлию и вспомнил, что она старше на целых семь лет. При свете яркого солнца были видны все мелкие дефекты ее кожи: морщинки в уголках глаз, пигментные пятна, обилие родинок на левой щеке. Тональный крем, которым она пользовалась, в такую жару, конечно, потек.

Но она же предупреждала! Возраста не скрывала. Не говорила, что ей (ха-ха-ха!) двадцать пять. Ему и сейчас было наплевать, что там с ее лицом, просто заставлял себя смотреть и перебирать в памяти эти изъяны, как заклинание. Должно быть средство против любви. Если есть яд, значит, существует и противоядие. Седой волос в пряди, прилипшей к смуглой щеке, сломанный ноготь на указательном пальце…

Он почувствовал, что еще немного, и на глазах выступят слезы. Его использовали! Нет никакой любви. Просто — нет. Юлия, наконец, не выдержала:

— Да что с тобой, Митя? Поехали!

— Куда?

— В ресторан.

— А что мы собираемся праздновать?

— Разве в ресторан ходят только по праздникам?

— Я вообще туда не хожу. Ни моя серая внешность, ни образ жизни, который я веду, не подходят к блюдам, перечисленным в меню. Посмотрев на меня, каждый поймет, что этот парень достоин только домашних пирожков и лапши с курятиной. Может, это не так уж и плохо.

— Послушай, ты злишься на меня. Я не способна тебя обидеть.

— А на что ты способна? Убить?

Тут же ему захотелось спросить и о пистолете. Где она прячет пистолет? И как уговорить ее на явку с повинной?

— Я так понимаю, что любовь между нами кончилась? — с усмешкой спросила Юлия.

— А она разве была?

— И кто открыл тебе глаза?

— А это имеет значение?

— Нет. Не имеет.

— Мне сейчас сдать ключи от машины? — и он потянулся к замку зажигания, где торчали ключи.

— Разве я тебя не наняла, чтобы довести дело до конца? Ты должен быть со мной до тех пор, пока не приедет человек, которого мы ждем.

— А разве он приедет?

— У тебя других слов нет? Кроме тупого «а разве»?

— Значит, я тупой. Ты с самого начала так думала. Ловко! С тобой в уме и ловкости мне, конечно, не сравниться.

— Давай доведем дело до конца. Он приедет, — с уверенностью сказала она.

— Что ж. Я взял твои деньги. И жил в твоем доме. Кормили меня, кстати, неплохо. Чтобы ты не думала, будто все мужчины одинаковы, я свое отработаю. Ну что, поехали?

— Куда?

— В ресторан. Раз дама хочет… — и он, повернув ключ зажигания, со злостью надавил на газ.

…Больше всего он боялся, что она начнет врать. Скажет, что была поклонницей знаменитого писателя или знакома с его женой. Что рисунки получены в подарок или еще что-нибудь этакое. Женщины изобретательны. Она начнет врать, он вновь начнет верить.

А на языке вертелся вопрос: «Где пистолет?» И ответ: «Я сам его найду». Раз нашел рисунки, найду и оружие. Не будет ей явки с повинной. Раз не хочет повиниться ему.

Она делала вид, что ничего не произошло. На его прямые вопросы отвечала смешком:

— Ха-ха! Погоди. Придет время — и ты все узнаешь.

Они вернулись домой поздно, и сразу же пошли спать. Вернее, он ушел в дом, Юлия осталась на террасе. Неужели ляжет на кушетке? Он лежал без сна, ворочаясь с боку на бок.

Вспомнилось начало лета. Перед поездкой во Владимирскую область, когда вот так же лежал в комнате, без сна, и не решался открыть дверь на террасу. Тогда было забавно, а сейчас тоскливо. Она же сама держала ту дверь открытой. Уже тогда решила, что должна непременно его соблазнить. Держать при себе, ослепить этой любовью настолько, чтобы не докопался до истинной причины. Интересно, хоть сколько-нибудь она его любила? Ну, хоть капельку?

С самого начала надо было избегать этого дома. И эту противную собаку… Собаку! Теперь прирученная Альфа ласкалась к нему и охотно бегала за палкой, которую Глазов швырял в конец сада. Собака… Альфа — член их маленькой семьи. Что называется, вхожа в дом. На веранде ее подстилка. В комнате коврик. Так зачем конура? Собачья конура возле крыльца? Раньше Глазов на это внимания не обращал, но теперь у него появился другой взгляд на все. Взгляд сыщика, который хочет найти улики. Вернее, только одну, самую важную улику.

От скуки он занимался хозяйством, и как-то сказал: «Собачья конура нам не нужна. Надо ее разобрать и сжечь». И Юлия испугалась. И тут же попыталась его отвлечь. Так неужели?

Он встал и на цыпочках прокрался в коридор. Дверь на террасу была прикрыта. Похоже, Альфа сегодня спала у ног хозяйки. Тем лучше. Он так же потихоньку прошел к выходу и спустился с крыльца. Очутившись у собачьей будки, нагнулся, пошарил там рукой…

Вернувшись, сунул пистолет под матрас. Лег и закрыл глаза. Ах, Аркаша! Все-то ты знал! Неужели Юлия хотела избавиться от свидетеля? Он застонал и перевернулся на другой бок. Неожиданно в дверь постучали.

— Ты не спишь? — раздался голос Юлии. — Нет.

— Мне показалось, что ты стонешь. Можно я войду?

— Входи. Это твой дом.

— Ну, зачем ты так! Митя!

Она подошла, откинула одеяло и нырнула к нему в постель. Пожаловалась:

— Знаешь, я тоже не могу заснуть. Почудилось, что по дому кто-то ходит. Ты не вставал?

— Нет.

Она прижалась к нему, тихо сказала:

— Мне страшно.

В нем вдруг проснулся мальчишка. Игра в шпионов. Под матрасом лежит пистолет, а в постели коварная злодейка. Рука сама собой потянулась к ее большой, теплой груди. Она ответила на поцелуй, прошептала:

— Мне показалось, что ты всерьез рассердился. Прости меня!

Всерьез рассердился? В конце концов, любовью это заниматься не мешает. Быть может, это у них в последний раз…

…В последний раз вышло неплохо. Страстно. Она словно дала себе волю, не стеснялась в проявлении чувств. Он даже пожалел, что она — злодейка. Жили бы себе, поживали. Он нашел бы работу, она занималась бы хозяйством. Если бы она хоть капельку его любила. И не лгала бы так много. И не прятала в собачьей конуре пистолет.

Потом они не разговаривали, и не дотрагивались друг до друга. Лежали молча, каждый делал вид, что засыпает. Глазов все-таки уснул первым. Злодеи умеют бороться со сном. А пистолет по-прежнему лежал под матрасом.

…К сожалению, всегда наступает утро. Юлия словно стеснялась того, что было ночью. Встала рано, ушла готовить завтрак. Глазов ждал каких-то слов, признаний, любой мелочи, которая могла бы его утешить и… остановить. Все, что угодно, могло последовать за этой вспышкой страсти. Последовало охлаждение. Теперь они избегали друг друга.

Дмитрий завтракал на террасе, настороженно следя за ее перемещениями. Ему чудилась в ней некая холодность. Любимым мужчинам не готовят завтрак с таким лицом.

— Ты ничего мне не скажешь? — не выдержал он.

— А что ты хочешь услышать?

— То, что я хочу услышать, я и сам себе могу сказать. А вот ты?

— Знаешь, у меня давно уже кончился запас страстных слов. И еще я узнала, что нежные слова, признания в любви — это крючок, на который ловят глупых одиноких женщин. Я не словами была с тобой ночью откровенна. Что ж тебе еще надо?

— Правды.

— Да никому она не нужна! Правда! Поверь в то, что есть, и тебе станет легче. В себя, в меня.

— По-моему, нам надо успокоиться, — решился он. — Я сейчас уеду. Ты как? Не возражаешь?

— Поезжай, — равнодушно сказала она.

— И ты не хочешь спросить, куда?

— Ты же меня вчера не спросил.

— Значит, ты предлагаешь полное доверие? Ты не хочешь знать про мои дела, я не должен лезть в твои. Так, что ли?

— Допустим.

— Отлично! — Глазов швырнул салфетку на стол. Ему не нравилось это утро. И погода — отвратительная! — Спасибо за завтрак. Надеюсь, его включат в мой счет.

— Слушай, у тебя болезненное самолюбие. Каждую мелочь ты воспринимаешь, как личное оскорбление. Конечно, ты еще мальчишка…

— Ну, спасибо! Напомнила! Перед тобой — да. Я просто щенок. Но, знаешь, все рано или поздно вырастают.

— А у тебя, смотрю, и зубы уже прорезались? Мне всегда казалось, что ты добрый. Но я всегда ошибаюсь в людях. Что ж, иди. И машину можешь взять.

— Нет, спасибо. Обойдусь.

Глазов вынул из кармана ключи от машины и положил их на стол. Хорошо, что подготовился. Не удержался и добавил:

— Можешь больше не прятать от меня водительские права. Я так подозреваю, что у тебя и шоферского стажа будет побольше. А я уж пешком.

Он выскочил из дома, стараясь не думать о том, как Юлия изменилась в лице при этих словах. Водит она машину! Еще как! А его за нос водила! Хладнокровная, расчетливая женщина. Он бежал к калитке, ненавидя ее за этот прощальный зов. Почти животный:

— Митя! Вернись, Митя!

Глазов бежал к автобусной остановке, стараясь прогнать неприятные мысли. Пара мелких штришков, и пейзаж завершен. Или натюрморт? Он — наливное яблоко с розовыми боками. Тот еще фрукт! Она — спелая слива. Точнее, переспевшая. Так их всех! Так!

…Сначала еще раз посетить Маргариту Эдуардовну. Несколько вопросов и мелких, уточняющих деталей. Потом поговорить с Мельниковым и поднять дело, которое, по его же словам, приостановлено. Подробно все рассмотреть и сопоставить. Обсудить. Карты на стол. Он возвращается в родные пенаты.

Полдня прошло в беготне. Маргариту Эдуардовну пришлось дожидаться долго. На пару с домработницей Дмитрий пил чай и разбирался в семейном архиве. На правах журналиста, помогающего хозяйке в работе над книгой. Сама Маргарита Эдуардовна пошла в парикмахерскую и в косметический салон. Она за собой очень следила.

Уже после того, как Глазов ее дождался и они поговорили, он поехал к Мельникову, предварительно позвонив тому на работу. Аркаша встретил Дмитрия с распростертыми объятиями:

— Привет, старик! Я рад! Наконец-то!

— Послушай, Мельник, в тот день, когда мы уезжали во Владимирскую область, вы за кем следили, за ней или за мной?

— За ней, конечно, — удивился Мельников. — Я, если честно, до сих пор не верю в твои сказки про режиссера-маньяка. А вот то, что Юлия Шумова была среди знакомых Ивана Лебедева — это факт.

— Ну да. Через его возрастную любовницу, которая уехала в Канаду.

— Но уехала-то она еще до того, как убили Лебедева! И стрелять в него не могла!

— А с чего ты взял, что стреляла женщина? Я же тебе рассказывал про фильм, про письмо.

— Этот Ваня Лебедев был любвеобильным мальчиком. Жил за счет богатых дамочек и их мужей. Причем, не ограничивался одной особой, а имел двух одновременно и одну в резерве. Его убили из ревности, скорее всего одна из обиженных клиенток. У Вани еще и любовница была. Не за деньги, а за личный интерес. Я же тебе рассказывал про ослепительную юную блондинку. Я допускаю, что твой режиссер убил нескольких человек. Что он маньяк и психопат. Теперь получается, что он — единственное алиби Юлии Шумовой. Если он докажет, что действительно случай с Лебедевым — его рук дело, и стоит в той же серии, что и прочие, то да. Оружие предъявит, как главную улику, признание подпишет. Главное, как ты сам понимаешь, это пистолет. Все остальное мелочь. Косвенные улики. Но если он скажет, что никакого Лебедева не убивал, и в довершение всего всплывет оружие, то, сам понимаешь, старик.

Глазов тут же выделил самое главное для себя в длинном Аркашином монологе. В памяти всплыла насторожившая его когда-то хронологическая непоследовательность. Никольски сначала убивал, а потом снимал фильм. За исключением случая с альфонсом. Это Юлия навела Глазова на мысль, что сначала был снят фильм, а потом совершено убийство. Но, значит, все было не так. Никольски был последователен. И никакого отношения подлинная история, рассказанная им в фильме, к Ивану Лебедеву отношения не имеет. Совпадение, и только.

Теперь надо было либо спасать Юлию, либо топить ее, потому что упомянутый Мельниковым пистолет Глазов сегодня утром перепрятал в надежное место. Пока она готовила завтрак. Только он знал теперь, где главная улика. И больше никто. Если тайком от нее избавиться, то никто ничего не докажет. Хороший адвокат — и полный провал обвинения. Юлия Шумова у красивого мальчика Вани была не одна. И Мельников сам сказал: «Скорее всего, на женщине был парик». Пусть будет парик.

Остается еще Никольски. Юлия делала ставку на него. Глазов знал теперь, почему. И совершенно неожиданно услышал от Мельникова:

— Знаешь, старик, а твой режиссер приехал сегодня в Москву. Еще рано утром прилетел. Мы за ним присматривали, но он ушел. Остроумный парень. Следил за ним один из новичков, да к тому же приезжий. Москву знает плохо. И Никольски, как почувствовал, ушел проходными дворами. Купил нашего Саню.

— Значит, он в Москве?! Уже?! Мельников только плечами пожал. Дмитрий же руками за голову схватился. Вот и встретились два одиночества!

Наконец-то пошел дождь. После изнурительной жары обрушился стеной на пыльную листву и растрескавшуюся землю. Вода никак не могла в нее впитаться, мешала сухая корка, и тут же на ней образовались огромные лужи. В лужах пузырилась вода. Наконец-то… За окном ветер шумел, звонко капала, стекая по желобу, вода. Юлия сидела на террасе и плакала от бессилия и тоски. Ну, зачем она это сделала?! Зачем?!!!

Подъехала машина. Сначала она подумала, что это вернулся он. Но машина? Митя уехал на автобусе. Она вытерла лицо, с ужасом подумав о том, какая она сейчас старая и некрасивая. Но это не может быть он. Кто-то другой.

Шаги возле дома, лай собаки, потом тихое поскуливание. У животных хорошая память. Хотя Альфа была тогда щенком, когда он заходил в дом ее родителей. А сейчас старая. Сколько же лет прошло? Голос нельзя изменить, поэтому Юлия поверила сразу, когда он сказал:

— Ну, здравствуй, сестренка.

Они не виделись гораздо больше, чем семь лет. И больше, чем десять. После того, как Юлия вышла замуж, сводный брат не интересовался больше ее судьбой. Из ревности.

Сначала они не знали, что отец у них общий. Аким был Шевалье, она же носила другую фамилию. И другое отчество. Федор Шевалье сошелся с ее матерью, бросив Маргариту Эдуардовну, когда Юлия уже пошла в школу. И девочка долгое время считала его отчимом. Папой она привыкла называть другого человека. Пока в доме не появился Аким и между ними не вспыхнул роман. Аким вырос, поступил в институт и оторвался, наконец, от матери, которая культивировала в нем ненависть к родному отцу. Он пришел в новую семью Федора Шевалье, увидел его падчерицу, прелестную скрипачку, и влюбился без памяти. И вот когда ее мать испугалась, что случится непоправимое, она и сказала дочери правду. Мол, замужем была за одним, но родила от другого. Аким — твой сводный брат. Потому — забудь.

Им пришлось расстаться. Юлия поспешно вышла замуж за Петра Шумова, Аким вообще исчез. Но рисунки его она хранила.

Может быть, только он и любил ее по-настоящему. Настолько сильно, что не смог увидеть ее рядом с другим человеком. Исчез, словно в омут канул. Ни строчки, ни звонка. И на свадьбе не появился. Лучше бы он поинтересовался, за кого вышла замуж сестра!

Возможно, Милена появилась в его жизни от отчаяния. Чтобы закрыться ею от девушки, чей образ хранился в памяти. Как-то встретил ее случайно в одном из дорогих магазинов, одну, и подошел. Они говорили недолго. Аким не слушал тогда, а смотрел. Видел только то, что Юлия хорошо одета, что в сумках ее вещи в фирменных пакетах, на пальце — обручальное кольцо с крупным бриллиантом. Выйдя из магазина, она села в новенькую иномарку и прощально помахала ему рукой: «Звони!». Он записал тогда номер телефона Юлии, и, как только она уехала, тут же выбросил визитку в урну.

Но почерк на конверте он узнал сразу. Когда-то получал записки, которые тайком совала прелестная скрипачка, мило при этом краснея… Сколько лет прошло! А почерк у нее не изменился! Стал чуть тверже, но написание «т» и «н» характерное. Никогда ему этого не забыть. Никогда…

Он никогда не ассоциировал того Шумова, которого отправил на тот свет, с тем Шумовым, который женился на сводной сестре. Потому что знал только ее девичью фамилию. Узнал от Лизы адрес, целый день следил за бизнесменом, а ночью, возле дома, испортил у машины тормоза. Радовался только, что жена бизнесмена, некая Юлия Шумова с начала мая безвылазно, живет на даче. У прелестной скрипачки, которую он знал, была другая фамилия. А имя… Имя не такое уж редкое.

Прочитав письмо, он понял, что сестра теперь одна. Несчастная женщина, которая потеряла ребенка, нуждается в помощи. Нуждается в палаче, который накажет убийцу, а потом в покровительстве и защите. Это было чудо, похожее на огни заброшенного хутора, куда он вышел когда-то, измученный болью и холодом. Юлия была одинока, он тоже одинок. Наконец-то свершилось! Но…

Женщина, сидящая у стола, показалась ему слишком старой. Ничего общего с прелестной скрипачкой. Ничего общего с дамой из модного магазина. Но он все равно сказал:

— Ну, здравствуй, сестренка.

— Я знала, что ты приедешь. У меня никого больше нет. Кроме тебя. Помоги мне.

Юлия протянула руки, и он сразу забыл про ее постаревшее лицо. Волосы остались те же: темные, пушистые, с запахом теплым и молочным, как у маленьких детей. Когда коснулся их рукой, почувствовал себя почти счастливым. Последний раз это было еще при жизни Салли: счастье. Только тогда она гладила его по голове и возвращала к жизни.

— Что же ты натворила, сестренка? — тихо спросил он.

— Я убила, — так же тихо сказала она.

Это обрадовало его еще больше. Маленькая девочка должна отсюда уехать. Убежать. Как можно дальше. Она убила? Да она могла только защитить себя, его маленькая, хрупкая девочка! Кто-то хотел ее обидеть, но старшего брата не оказалось рядом. Если бы он знал, что Юлия теперь одна! Был бы рядом с ней и все сделал бы сам. Но теперь поздно, и надо сделать другое: спасти ее.

— Кого? Того человека, что убил твоего мужа? Она удивленно подняла голову.

— Тот человек?

— Похоже, я опоздал. Ты сама это сделала, а должен был сделать я.

— Послушай, я не о том. Бог с ним, с Петром…

— Кто его убил?

— Это теперь неважно.

— Значит, ты все придумала, только чтобы я приехал сюда? — обрадовался он.

— Я не придумала. Я не знала, что ты жив, и никогда бы не узнала. И тем более не знала, что это ты убил Петю.

Показалось, что он ослышался. Какая чепуха! Когда-то он убил какого-то Петра, жестокого, бездушного человека, сломавшего жизнь прекрасной женщине Лизе. И была еще маленькая девочка Машенька, похожая на его дочь. На Зайку Шевалье. Как раз из-за девочки он и выбрал именно то письмо из десятков других. И получился самый талантливый фильм из тех четырех, что были сняты после смерти Салли. Хорошая работа.

— Я приехал, чтобы покарать убийцу, — напомнил он.

— Карай, — усмехнулась сестра.

— Имя, адрес? Или это был нанятый кем-то человек? Я все равно его отыщу. У меня есть деньги, много денег…

— Послушай, Аким, ты еще не понял. Это нелепое совпадение, не больше. Ты не виноват…

Наконец, в его голове произошел щелчок. Убивал другой, монстр, которого создали жестокие люди. Но и он пришел в ужас, когда понял, что натворил.

— А ребенок? Твой ребенок?

— Вот это я и хотела рассказать. Сядь, послушай. Ты можешь мне помочь.

Он все еще не понимал. Его вела по жизни Судьба, щедрая на несчастья и неожиданные подарки. Он умирал и оставался в живых, падал на самое дно, и оттого поднимался потом на высочайшие из вершин. Искал справедливости, и до этого, момента был уверен, что несколько раз находил ее. Все рушилось. Это были лишь ловушки Судьбы, которая вела свою игру. И смеялась над ним. Он сел играть против того, кто заранее знал, как лягут карты.

Сестра говорила тихо, но твердо, словно зная, что с ним иначе нельзя. Что просьбу он выполнит. Надо отдавать долги. Слова доходили, как сквозь вату.

— Гибель моего мужа ничего не решала. Я не любила его. Даже если бы ты сделал это нарочно, я бы тебя ни в чем не обвинила. Я любила совсем другого человека…

«Опять не меня», — подумал он.

— Муж фактически бросил меня, уйдя с головой в работу. Я долго терпела, и во мне накопилось столько потребности любить… Нет, не просто любить. А чувствовать, что я нужна, слушать те слова, что люди говорят друг другу, не боясь быть нелепыми и смешными. Он был очень молод, и мне казалось, что неиспорчен еще. Почти мальчик. Я верила, что единственная для него. А потом, когда погиб Петр, поехала к своему мальчику, не предупредив, и застала его со своей же подругой. Оказалось, что Ваня специализировался по женщинам моего возраста, замужним обеспеченным дамам.

Ему показалось: было что-то похожее. Да, конечно! Салли. И тот юноша, ее любовник, который был выслежен им с молодой девушкой.

И фильм. Только ради Салли он выбрал именно этот сюжет, и очень радовался, что настоящий герой оказался похож на ее юного любовника. Все они на одно лицо.

— Я снял про это фильм, — пробормотал он.

— Будь проклят твой фильм! — с чувством сказала Юлия. — Из-за него все! Зачем я стала смотреть все кассеты? Хватило бы одной. Но я весь год копила ненависть, а потом увидела актера, похожего на своего Ванечку, и пришла в бешенство. Все было слишком уж похоже, за исключением мелких деталей. Даже имя. И я тоже была беременна, когда узнала, что мой любимый — подлец. Альфонс, живущий деньгами обеспеченных женщин. Он всю жизнь мою разрушил. Я поссорилась с единственной подругой. Ревновала жутко, хотя уже понимала, что и она у Вани не одна. Потом потеряла ребенка. Столько лет лечилась, сохранила последнюю беременность дольше того срока, на котором случались выкидыши. Но не выдержала такого потрясения. Он смеялся надо мной с этой своей юной блондинкой. Ведь Пети уже не было. Я стала ему не нужна. Эта девчонка… Ужасная особа. Вульгарная. Но молодая. Ты понимаешь меня? Молодая. И не надо было моему Ване никаких детей. А это был его ребенок. Не Пети. Тому уже несколько месяцев было не до меня. Это был страшный год. Одиночество и состояние, близкое к полному отчаянию. Я подумывала о самоубийстве. Но понимала, что он все равно не заплачет, этот бездушный эгоист. Будет смеяться вместе со своей вульгарной блондинкой и радоваться, что так удачно от меня отделался. Я не хотела доставить такого удовольствия ни ему, ни ей. А потом пришел Митя. Я была ужасна в своих тренировочных штанах, разбитая и больная. Думала только о своем горе. Все случилось внезапно. Он оставил кассеты и ушел. И еще сказал, что хочет мне помочь найти человека, который совершил все четыре убийства. Мне было тоскливо, я стала смотреть фильмы, и все сложилось одно к одному. Я не отдавала себе отчета в том, что делаю. У меня был пистолет. Я смотрела на актера, который играл в твоем фильме, и думала о Ване. А потом поехала и убила его.

— Юля… — беспомощно сказал он.

— Нет, ты послушай! Тогда я и не думала спастись. Было все равно, поймают меня или нет. Повезло, как всегда бывает в таких случаях. Свидетели путались в показаниях, номера и марки машины никто не запомнил. Я убила его у подъезда, у самых ступенек. Был вечер. Я села в машину и уехала. Никто не смог описать, как выглядела женщина. Очки и темные волосы. Скорее всего, парик. Меня допросили, как случайную знакомую Лебедева, и почти оставили в покое. Но милиция, конечно, копала. Я уже хотела признаться, но тут снова появился Митя. Понимаешь, что-то со мной произошло. Я почувствовала, что интересна ему. Он был женат, бедный мой мальчик. Впрочем, и сейчас женат. Но он так смотрел… Я уже научилась различать, где правда, а где ложь. Главное, что Митя молчал. Стеснялся, боялся показать, как я ему нравлюсь. И впервые за весь год я словно проснулась и захотела жить. Захотела этого страстно. И любви тоже захотела. Это было уже не ослепление, а нежность. Безумная нежность к этому мальчику. И я стала спасаться, как могла. Мне расхотелось в тюрьму. Я стала искать выход. Если бы Митя доказал, что существует серийный убийца, я была бы спасена. Слишком уж похожий сюжет. Впрочем, это не удивительно. Сколько нас, обманутых женщин, ходит еще по земле! Он старался, бедный мой мальчик. И я услышала тогда твое имя: Аким Шевалье. Сразу сказала ему, что это полный бред. Ты умер. Ты так убедительно умер тогда.

— Я… — начал было он, но Юлия оборвала:

— Не надо. Митя и так все знает. Мы вместе искали твои следы. Я не верила. Может быть потому, что для меня ты умер еще тогда, когда перестал отвечать на мои звонки и письма. Помнишь случайную встречу в магазине? Потом мы увиделись только на твоих похоронах, — горько усмехнулась она. — Я была там. Я знаю теперь даже, что за человек лежит в той могиле, на которую я не раз приносила цветы. Когда Митя доказал мне, что Андре Никольски — это Аким Шевалье, я сама хотела рассказать ему, что это мой сводный брат. Но тогда Митя мог с полным правом спросить, почему я не была с самого начала откровенна? Перестал бы мне доверять. Мне не хотелось никаких признаний, ничего из моей прошлой жизни, что могло бы его огорчить. Он хотел сделать все сам. Так гордился своим талантом, своими выдумками. Я потакала, как могла. Пусть думает, что он — самый гениальный сыщик на всем белом свете.

Это его любимая игрушка, жестоко ее отнимать. Я наконец-то была по-настоящему счастлива с ним. И любима. И за те два месяца, что мы прожили вместе в этом доме, привыкла к своему счастью. Оно мне дорого. Самое дорогое, что у меня осталось. И теперь я его теряю.

— Так тебя подозревают в убийстве? — хрипло спросил Аким Шевалье.

— Да. Вчера меня вызывал Мельников. На Петровку. Аким, он нашел нового свидетеля! Вернее, свидетель нашелся сам. Кто-то вернулся из длительной командировки и захотел дать показания. Они теперь знают, что это была моя машина. Знают ее марку и номер. Аким, я дам тебе пистолет.

— Зачем? — не понял он.

Юлия разволновалась. Заговорила быстро и бессвязно:

— Ну, как ты не понимаешь! Я скажу, что ты приезжал ко мне, просил мою машину. Я дала. Ты переоделся в женщину, нацепил солнцезащитные очки и парик. Ведь ты умеешь гримироваться! Ты же режиссер! Были сумерки, никого не удивит, что тебя приняли за женщину. Я стреляла, не выходя из машины. Никто не скажет, какого роста была женщина. Ты, мол, хотел, чтобы убийство Вани списали на одну из его любовниц. Где ты был в конце мая?

— Я, кажется, уезжал. Далеко. — Он почти понял, что от него хочет эта женщина. И теперь пытался ее оправдать. — Я был в путешествии. Искал себя. Жил один на берегу океана. Да, это был май. По календарю — май.

— Вот видишь, — обрадовалась она. — Тебя никто не видел! Ты вполне мог купить билет на самолет и полететь в Россию.

— Есть такая вещь, как таможня. Штампы в загранпаспорте.

— Ну, придумай что-нибудь! — отчаянно сказала она. — Скажи, что на этот раз летал по поддельному паспорту! У тебя же так много денег! Ты сам сказал! Думаешь, они будут копать? Искать доказательства? Главное, чтобы ты признался. Возьми мой пистолет. Все очень просто. Какая тебе разница, кем был тот парень, которого ты убил? Пусть он теперь будет Ваней Лебедевым.

— Какая разница? — машинально переспросил он.

— Ты болен, тебя будут лечить. В тюрьму тебя не посадят. У тебя много денег, и американское гражданство. Ты больше защищен, чем я. Поверь, у тебя будет новая, хорошая жизнь…

Он понял только, что опять оказался не нужен. Снова нашелся кто-то. Чужой человек, враг. Заменившей его в сердце любимой женщины. Бедная маленькая сестренка! Надо было начинать с тебя!

— Хорошо. Дай мне пистолет, — согласился он. В конце концов, она права: одним трупом меньше, одним больше. Какая теперь разница?

— Правда? Ты мне поможешь? — Юлия откровенно обрадовалась. — Ну почему ты не пришел тогда ко мне? После пожара? После того, как вернулся в Москву? Я не могла понять, почему ты начал меня избегать… Вспомни папу. А нашу собаку? Бедная старая Альфа, она тебя все-таки узнала! Твои руки! Как странно! Хотя… Она так любила с тобой играть! Помнишь? После того, как умер папа, я взяла ее к себе. Да, он умер. Инфаркт. Ты ведь это знал? Аким, ты поймешь, какой это замечательный человек. Я о Мите, конечно. Милый, добрый, умный. Спаси нас. Нашу любовь. У тебя ведь тоже была когда-то любовь?

Он чувствовал, как опять начинает болеть голова. Эта проклятая мигрень! Она вернулась! Женщины всегда его обманывали. И предавали. Сначала Милена. Потом Салли. Зачем она умерла? Знала, что больна, и все равно привязала к себе, приковала, словно цепями. А потом оставила одного. Теперь Юлия. Позвала, сказала, что нужен ей. Спасать ее? Для какого-то Мити? Кто такой этот Митя?

Он ждал, когда она вернется. На улице по-прежнему шел дождь. Она вошла, мокрая, беспомощная, с несчастным лицом.

Он тихо попросил:

— Дай мне пистолет.

И протянул руку. Юлия покачала головой, упавшим голосом сказала:

— Его там нет. Нет пистолета. Ты понимаешь, что это значит?! Понимаешь?!

Нет пистолета? Ну и пусть. Какие мелочи! Она зарыдала, бросилась к нему на шею. Сама. Он обнял ее крепко, прижал к груди. Конвульсивно дрогнули руки. Погладил ее плечи, и пальцы невольно потянулись к беззащитной шее. Звуки внешнего мира опять доходили, словно сквозь вату. И в тот момент, когда пальцы его уже готовы были сомкнуться, раздалось негромкое:

— Здравствуйте. Я вам не помешал?

А ведь было сходство! В чертах лица, правильных, утонченных. И глаза… Если положить рядом фотографии Акима Шевалье и Юлии Шумовой. Что он и сделал, будучи в гостях у Маргариты Эдуардовны. Слушая историю подлеца-мужа, имевшего внебрачного ребенка на стороне. А нежный, впечатлительный Акиша еще ходил к ним в гости!

Глазов смотрел на них и хмурился. Ему не понравилось, как ведет себя режиссер. Но все, что он смог сказать, было:

— Здравствуйте. Я вам не помешал? Конечно, помешал! Опоздай он минут на пять,

и неизвестно, чем бы все это закончилось! Но голос постороннего человека подействовал. Никольский пришел в себя, вздрогнул, и руки его бессильно опустились. Юлия отстранилась и тут же накинулась на Глазова:

— Митя, зачем ты взял пистолет?! Митя?!

— Значит, это ты убила Ваню Лебедева? А меня наняла, чтобы во всем обвинили вот его, — Глазов кивнул на режиссера, который с недоумением разглядывал свои руки. Сжимал и разжимал пальцы, будто проверял, слушаются они его или нет? Руки слушались, Никольски кивнул удовлетворенно и посмотрел на Глазова.

— Митя? — уточнил он.

— Дмитрий Глазов. А вы Аким Шевалье, тире Андрей Никольский? Или Андре Никольски? Имя у вас есть?

Он разглядывал Никольского с непонятной брезгливостью. А хорошо поработали граждане пластические хирурги! Вблизи его лицо похоже на маску из латекса. Из-за пересаженной кожи? Возможно! Но впечатление оставалось неприятное. Это было нечеловеческое лицо. Мимика его была небогатой. Зато глаза…

Казалось, они одни и жили на этом странном лице. И в них была ненависть.

— Где пистолет? — спросил Андре Никольски.

— В надежном месте, — по-детски ответил Глазов.

— Митя, ты же веришь, что я тебя люблю? — с надрывом спросила Юлия.

— Ты меня обманывала. С самого начала обманывала. Пользовалась, как щитом. Выйди, я хочу поговорить с твоим братом.

— Это я всех убил, — заявил режиссер. — Я. Взял у Юли машину. И пистолет спрятал тоже я.

— Где? — тут же спросил Дмитрий. Никольски молчал. Откуда ему было знать, что пистолет был спрятан в собачьей будке? И он повторил: — Юля, выйди.

— Она останется, — сказал Никольски.

— А по какому праву ты здесь распоряжаешься? — А ты?

— Да ведь это я все раскопал! Я вел расследование, носился, как угорелый! А меня обманули!

— И что? Хочешь ее посадить?

— Тебя — да! — отрезал Глазов.

— Ну? — Никольски глядел ему в лицо, не отрываясь.

— Да пошли бы вы оба!

Глаза в прорезях резиновой маски сверкнули:

— Не надо горячиться. Давай поговорим, как разумные люди. Я устал от такой жизни. Меня изматывают ночные кошмары. Ты все время шел по моим следам, ты знаешь обо мне все. Думаешь, я не заслужил права убивать?

— Бред какой-то, — не выдержал Глазов. — Ты — маньяк!

— Вместо того, чтобы в тюрьму меня сажать, лучше бы помог. У меня есть деньги. Много денег. Что такое твоя работа? А вот если ты нам поможешь… Не только мы скажем тебе спасибо. Сколько людей нуждается в помощи? А? Я дам тебе свою кредитную карту. И напишу код. На счету лежит крупная сумма. Ты можешь снять ее. Хоть всю. Все деньги. Это большие деньги. Только оставь ее в покое.

И Никольски кивнул на сестру. Глазову стало стыдно. Разве не ради этого он влез в историю? Разве не из-за денег? И вот добился своего. Звучат фанфары. Только марш отчего-то похоронный.

— То есть… Что ты понимаешь под словом оставить?

— Оставить — это значит исчезнуть из ее жизни. Совсем.

— Аким! — крикнула Юлия.

— Не мешай. Разве ты не видишь, что он тебя не любит? Раз торгуется.

— И что? — спросил Глазов. — Я должен чувствовать себя виноватым? Да по-моему, я из нас троих самый порядочный!

— Аким прав: уходи, — устало сказала Юлия. И села в плетеное кресло, обхватив голову руками.

— А что будешь делать ты? — спросил Глазов у Андре Никольски.

— К матери поеду.

— К матери? На хутор?

— Вот видишь. Ты все понял, — усмехнулся Никольски. — Мне надо поговорить с ней. Я верю в ее мудрость. Дай мне лист бумаги, я все напишу.

— Напишешь?

— Мне так проще. Письменное признание во всем. При свидетелях и за моей подписью. Пусть Юлия отвезет это тому человеку, который ее допрашивал, а я поеду к матери. Не сбегу, не беспокойся. Куда мне бежать? Я не хочу, чтобы моя сестра села в тюрьму. И ты этого не хочешь.

— Не хочу, — согласился с ним Глазов.

— Отдай мне пистолет, — Никольски протянул руку.

— Сначала с ней поговорю.

— Она же для тебя все это делала! Неужели не понял?

— Ну, убила-то она не для меня. Ты садись, пиши. Лучше в доме. Оставь нас одних.

Юлия медленно поднялась из кресла:

— Я покажу, где письменный прибор. И бумага. Они ушли в дом. Дмитрий ждал, собираясь с мыслями. Минут через пять она вернулась. Встала на пороге, словно не решалась войти. Он медленно сказал:

— Все будет так, как ты хотела. Я отдам ему пистолет и никому не скажу, где и когда его нашел.

— И что дальше?

— А разве мало?

— Аким прав: ты меня не любишь.

— А ты?

— Я — да.

— Насмешила! Хорошенькая любовь! У меня даже слов нет!

— Ну что мне, умереть, чтобы это доказать?

— Зачем же? Жить. Ты получила то, что хотела. Убила своего любовника, заставила меня поверить, будто это сделал другой человек. Я, в свою очередь, заставлю поверить в твою версию остальных. Можешь спланировать еще какую-нибудь пакость. У тебя хорошо получается. Только с кем-нибудь другим, не со мной. С меня довольно. Да Светка лучше! Права она была! Ты — это страшно! Режиссер-то, по крайней мере, сумасшедший! Но ты-то нормальна! И делаешь это в здравом уме и твердой памяти! Используешь людей! Да ты ничем не лучше своего мужа — покойничка! Вы друг друга стоили! Теперь я это понял!

— Значит, ты вернешься к жене?

— Да.

— Митя… — она беспомощно моргнула. — У тебя пуговица на рубашке оторвалась. Давай я ее пришью.

— Жена пришьет, — усмехнулся Глазов.

— Аким долго будет писать?

— Надеюсь, я успею собрать свои вещи.

— Надеюсь, это не из-за денег. — Что?

— Не из-за денег, которые он тебе пообещал. Или я по-прежнему ошибаюсь в людях.

Он не ответил, направился к двери. Она молча отстранилась, пропустила. Глазов отправился в комнату, собирать вещи. Андре Никольски сидел за столом. Писал. Глазов прошел в ванную комнату, взял с полочки свою зубную щетку, бритвенный прибор…

…Никольски закончил писать. Глядя, как он запихивает в сумку свитера, усмехнулся:

— Правильное решение. Ну, в подробностях ты сам как-нибудь. Держи, — и протянул Дмитрию исписанные листки бумаги. — А вот это лично для тебя.

Это была кредитная карта. И согнутый пополам листок бумаги. Дмитрий развернул его, уставился на цифры. Это был код и сумма, лежащая на счету. У него пересохло в горле.

— Это что, в долларах? — хрипло спросил он.

— В них самых. Ну? Пистолет.

— Извини, но я его разряжу.

— Боишься, что всажу в тебя пулю? Предусмотрительно. Я сразу понял, что ты человек основательный.

Глазов сунул в карман кредитку и листок, согнутый вчетверо, и пошел за пистолетом. Тот был спрятан в доме. Нашел, вытащил обойму и, забрав патроны, сунул их в карман джинсов. Рукоять пистолета аккуратно обтер носовым платком, чтобы не осталось отпечатков. Вернувшись, отдал пистолет Никольскому:

— Вот. Держи. Ее отпечатков здесь нет.

Когда Никольски стиснул в ладони рукоять пистолета, вздохнул с облегчением. Оружие пристроено. От патронов он избавится потом. По дороге домой. Километрах в двух, по левой стороне есть маленькое болотце. Там они и сгинут. В трясине.

Юлия ждала мужчин на террасе.

— Аким, ты еще заедешь ко мне? — спросила она, избегая смотреть на Дмитрия. Тот накинул на плечи куртку и теперь сосредоточенно разглядывал бочку, наполненную водой. Словно хотел найти на дне ответ на вопрос о смысле жизни.

— Да. Я возьму твою машину? «Жигули», которые купил по случаю, старые, а мне бы хотелось добраться до хутора побыстрее.

— Ты осторожнее. Дождь.

Они вышли на крыльцо. Юлия молчала. Глазов подумал: надо прощаться. А как? Не целовать же ее после всего этого? С крыльца они с Андре Никольски спустились вместе. Альфа кинулась к режиссеру и заскулила.

«Предательница, — подумал Глазов. — И ты тоже».

Андре Никольски сел в машину, Глазов же, не оборачиваясь, зашагал к калитке. Уже у автобусной остановки он сообразил: до болотца, куда хотел выбросить патроны, километра два. Автобус там не останавливается, да и неудобно все это. Вылезать, потом снова ждать транспорт. Неудобно без машины. Привык. К хорошему быстро привыкаешь.

Да и черт с ними со всеми!

Он поправил объемную сумку, висящую на плече, и, не дожидаясь автобуса, быстро зашагал по направлению к столице. По-прежнему шел дождь, но ему было все равно…

…Почти осень. Плохое время. Недоброе. Листья летят, небо хмурится. За стеклом, по которому стекают капли дождя, Москва, город детства и город, в котором родилась его слава. Он ехал не спеша. Попрощаться с Москвой. Потом он поедет к матери, на хутор. Удалось один раз, удастся и другой. Умереть и воскреснуть. Он по-прежнему верил в свое воскрешение. И в то, что в очередной раз обманет смерть.

В кармане куртки всегда лежала пара аудиокассет. У него была с собой музыка. В машине, которую дала Юлия, была магнитола. Вставил кассету. Музыка успокаивала.

От нависших туч было темно. Встречный транспорт медленно ехал по шоссе с зажженными фарами. Такого ливня столица не помнила давно. Он не заметил, как выехал за город. Машин навстречу попадалось все меньше и меньше, из-под колес вылетали мелкие камешки и били в стекла. Пятьдесят километров от столицы, сто… Посмотрел на часы и прибавил скорость.

Дорога успокаивала. Он перевернул кассету и замер: Френсис Гойя, «Заливные луга». Самая дорогая и любимая вещь.

Нежно запела флейта, душа сладко замерла и затаилась. Он ждал вступления оркестра, потому что в этом месте всегда чувствовал вдохновение. Хотелось сделать что-то великое, что-то такое же, как эта музыка, очищающая душу. Знак «ремонт моста» он не заметил. И груженой машины, которая поехала навстречу по узкой дороге, тоже. Только чужие фары неожиданно ослепили лицо, и на мгновение показалось, что на дороге, прямо перед ним, появилась большая кошка. Кошка с лицом и повадками Милены. Она мяукнула жалобно и выгнула спину.

— Черт! — успел выругаться он. — Убирайся! Прочь!

Резко кольнуло сердце. Навстречу ехал грузовик, отчаянно сигналя. Он хотел свернуть, забыв про то, что находится на ремонтируемом мосту, и движение здесь одностороннее. Внезапно в глазах потемнело, в сердце словно впилась раскаленная игла. И, чувствуя, как она становится все больше и больше и буквально разрывает его на части, он резко вывернул руль, и, уже падая в машине с моста, успел услышать, как наконец-то вступил оркестр…

ФИНАЛ

Под вечер Глазов добрался, наконец, до дома, и замертво упал на любимый диван. Как же он устал! Вымок до нитки, ноги гудят.

Уже поздно ночью его поднял с постели телефонный звонок. Это была Юлия, которая сказала, что тело Андре Никольски нашли в машине, упавшей с моста. Почти на границе Московской и Владимирской областей. По документам, лежащим в «бардачке», машина принадлежала Юлии Шумовой, и ей позвонили, чтобы узнать, не угнан ли автомобиль. И каким образом в нем оказался иностранец, с американским паспортом в кармане? Оказывается, другими документами Никольски не успел еще обзавестись. Из аэропорта — прямо к ней. Так она узнала о смерти брата.

Сегодня с самого утра Глазов улаживал формальности. С Мельниковым они беседовали долго. Пришлось рассказать, как писатель Аким Шевалье выжил в автокатастрофе, и что случилось потом. К рассказу Дмитрий Глазов приложил письменное признание.

Аркаша взял исписанные листки и облегченно вздохнул:

— Ну, почерк мы идентифицируем. Без проблем. Он ехал на «Део», принадлежащей Шумовой. Оказывается, они родственники! Вот в чем фишка! И пистолет в машине нашли. Надо же! Неужто он в бабу переоделся! Я так и подумал — парик. А дело-то получилось громкое! Газетчики меня рвут на части. Ну вот, с почином на новом рабочем месте! — и он довольно потер руки. — Я слышал, ты домой вернулся?

Глазов вспомнил: да, было. Вчера вечером бросил на пол в прихожей сумку, набитую вещами. Все возвращается на круги своя. Жена с трудом скрывала торжество. Спал он на кухне, на раскладушке. Вернее, маялся бессонницей.

Ну, вернулся. Ведь он ее не любит! И она его. Как говорится, разбитую чашку не склеишь. И как они будут жить? Вот сидит Аркаша Мельников, который спал с его женой, и откровенно радуется:

— Старик, я тут переговорил кое с кем. Вакансия у нас освободилась. Видишь, стоило три месяца подождать, а ты переживал! Что ни делается, все к лучшему. Отдохнул летом, вроде как в отпуск сходил. Плохо, что ли?

Глазов вспомнил этот проклятый отпуск. И кредитную карточку, которую по-прежнему держал при себе.

— Так как, старик? — не унимался Мельников.

— Я тебе позвоню. Подумать надо.

— Ты думай быстрей, — с обидой сказал Аркаша. — Я тут за тебя, можно сказать, глотки рву. Ты да я, старик, да мы с тобой… Помнишь?

— Я все помню. Помню, Мельник. Помню… …У ближайшего банкомата он не выдержал.

Подошел, достал кредитку и листок бумаги, на котором был написан код. Машинально подумал: «Эти цифры надо бы выучить наизусть…» После манипуляций, им произведенных, в его руках оказались деньги. Доллары. Пять тысяч. Почему пять? Он и сам не знал. Это малая часть того, что лежит на счету. Держа в руках деньги, покачал головой, присвистнул:

— Ничего себе, наследство! И что теперь с этим делать?

Интересно, а кому теперь достанется недвижимость режиссера и прочие его деньги? Неужели Маргарите Эдуардовне и дочери Акима Шевалье? Долго же будет тянуться это запутанное дело! Впрочем, он, Дмитрий Глазов, уже не имеет к этому никакого отношения.

А деньги эти он отработал. Только что теперь с ними делать? Спустить? Пожертвовать на благотворительность? Он вспомнил попытки Андре Никольски восстановить справедливость и усмехнулся. Нет, разворуют. Лиза была права. Деньги перекочуют из его кармана в другой, только и всего. И никого это не осчастливит.

Вернувшись, домой, он завалился на диван, включил телевизор. Жена еще не вернулась с работы. И хорошо! Опять полезет с поцелуями, начнутся попытки примирения. По телевизору шла передача, где со всех сторон обсасывались подробности громкого уголовного дела. Уловил: «Мораторий на смертную казнь…». Дмитрий поморщился, хотел, было, переключиться на другой канал. Внезапно он увидел, как телевизионная камера крупным планом взяла лицо пожилой женщины, которая рыдала, не стесняясь, что на нее смотрит вся страна:

— Нет, почему же надо отменять смертную казнь?! Они сидят там в своих камерах, едят, пьют и… живут! Только двое из целой шайки! А где же все остальные? Где?! Почему их всех не судили?!

— Понимаете, следствие не располагает достаточными уликами… — пытался увещевать ее респектабельный мужчина в галстуке. Кто-то из зала возмущенно крикнул:

— А вы что, смерти им всем хотите, что ли?!

— По очереди, господа! По очереди! — принялся увещевать ведущий.

— Да, хочу! — не выдержала женщина. — У меня сына убили! Единственного! Я теперь только одну дорогу знаю: на кладбище. Так почему вы не хотите этого понять? Почему?!

Дмитрий не выдержал и выключил телевизор. Он снова вспомнил о наследстве. Людям помочь? Но как? Открыть детективное агентство? Не в убийцы же подаваться! Что-то надо делать. Но что?..

…За хлопотами она забыла о себе. Что беременна, поняла давно. Но внимания на это старалась не обращать. Первый раз, что ли? Вспомнилось летнее утро, высокая кровать с пуховой периной, пахнущая душистыми травами, и лесная колдунья — вещунья. Выходит, не обманула!

Но время шло, и за навалившимися проблемами она об этом забыла. А раньше береглась. Старалась не нервничать, тяжелого не поднимать, жирного-сладкого-соленого не есть. Словом, делала все, как велели врачи. Только не в этот раз.

…Вот и осень наступила. Ей сделалось вдруг так хорошо и спокойно. Она погладила себя по животу и потянулась к блокноту, в котором лежал календарик. Сделала подсчеты и с удивлением поняла: а ведь прошло больше, чем восемь недель! Гораздо больше.

И ничего не случилось. И она вдруг поверила: на этот раз все будет хорошо. И все задуманное непременно исполнится.

Content

Наталья Андреева
Соло для пистолета с оркестром

ИЗ-ЗА ТАКТА

АДАЖИО (Медленно)

АНДАНТЕ (Не торопясь, спокойно)

МОДЕРАТО (Умеренно)

СОЛО ДЛЯ ФЛЕЙТЫ

АЛЛЕГРО (Скоро)

СОЛО ДЛЯ ФЛЕЙТЫ

ВИВО (Живо)

СОЛО ДЛЯ ФЛЕЙТЫ

ДОЛЬЧЕ (Нежно)

СОЛО ДЛЯ ФЛЕЙТЫ

ВИВАЧЕ (Очень живо)

СОЛО ДЛЯ ФЛЕЙТЫ

ПРЕСТО (Очень скоро)

СОЛО ДЛЯ ФЛЕЙТЫ

ФОРТЕ (Громко)

СОЛО ДЛЯ ФЛЕЙТЫ

СОЛО ДЛЯ ФЛЕЙТЫ

КРЕЩЕНДО (Постепенно увеличивая громкость)

СОЛО ДЛЯ ФЛЕЙТЫ

КОДА (Заключительная часть)

ФИНАЛ