Елена Арсеньева

Маленькая балерина

(Антонина Нестеровская, княгиня Романовская-Стрельницкая)

— Мне нужно только полчаса, — умоляюще проговорила портниха Вера Пятакова, прижимая руки к груди. На одном пальце все еще оставался наперсток, а на груди прямо в платье было вколото несколько иголок с разноцветными нитками. — Мсье, мадам, клянусь, что через полчаса все будет готово.

Гавриил Константинович и Нина переглянулись.

— Ну что ж, Габриэль, — сказала Нина, произнося имя мужа на французский лад, — теперь вся надежда на тебя. — И она улыбнулась, глядя на него снизу вверх и даже закинув голову, так он был высок.

А Гавриилу Константиновичу, чтобы встретиться взглядом со своей женой, пришлось голову наклонить как можно ниже. Что же делать, если у него рост — 197 сантиметров, а у Нины — всего лишь 155! Если ему взбредало в голову посмотреть в милые карие глаза жены, Гавриил Константинович предпочитал не наклоняться, а подхватить ее на руки, подняв ее лицо на уровень своего, причем Нина пищала и вырывалась: она боялась высоты. Впрочем, сейчас, в присутствии портнихи, ни о каких таких вольностях и помыслить было невозможно: Нина, обычно милая и ласковая в обхождении, строго блюла перед служащими свой статус княгини, супруги князя императорской крови. Поэтому Гавриил Константинович только улыбнулся ей в ответ и покорно кивнул:

— Хорошо, моя милая. Полчаса я тебе обещаю! Но ты уж смилуйся надо мной, ведь эта мадам Мьель такая противная, да и собой дурна. Вот если бы, к примеру, тут была какая-нибудь хорошенькая особа… — Он сделал паузу. Брови Нины резко сошлись к переносице. — …какая-нибудь хорошенькая особа вроде тебя, моя милая! — как ни в чем не бывало закончил Гавриил Константинович, и Нина просияла улыбкой — той самой улыбкой, которая двадцать лет назад свела его с ума, пленила — и продолжала держать в плену, избавиться от которого он не хотел ни за какие блага мира.

Он вышел в приемную. Мадам Мьель, худая, высокая — не столь высокая, конечно, как сам Гавриил Константинович, но явно переросшая допустимую для прекрасного пола норму, маялась ожиданием, бесцельно переходя от фотографии к фотографии, во множестве развешанным на стенах. Обернувшись на звук шагов и завидев Гавриила Константиновича, она широко улыбнулась большим, щедро накрашенным ртом:

— О, добрый день, граф… добрый день! Каждый раз мадам Мьель называла его то граф, то князь — в зависимости, видимо, от настроения. Впрочем, он не обижался. Правильно говорят эти деловитые американцы, которые известны всему миру своей беспринципностью и умением make money[1]: клиент всегда прав. И какая ему, в сущности, разница, как эта дама его назовет? Всю жизнь он жил с сознанием некоторой ущербности от того, что именно его и его брата Иоанна (в детстве Гавриил называл его Иоанчиком) настигла несправедливая реформа дедушки Александра III: согласно ей только дети и внуки царствующего государя могли носить титул великих князей. Гавриил и его многочисленные братья стали просто князьями, хотя и князьями императорской крови: ведь они были всего лишь внуками брата императора Александра. Чего греха таить, реформа задевала их самолюбие всю жизнь. Речь шла не только о том, что великие князья получали ежегодное жалованье в размере 280 000 рублей, тогда как князь императорской крови вынужден был довольствоваться единовременным пособием в миллион рублей на всю жизнь и больше не мог рассчитывать получить ни гроша из государственной казны. Нет, разумеется, вопрос упирался не только в деньги. Титулы, должности, ордена и назначения играли не последнюю роль в повседневной жизни… в той, прошлой жизни. Теперь это не имело ровно никакого значения, поэтому Гавриил Константинович улыбнулся забывчивой мадам Мьель со всей приветливостью и автоматически переключился на французский:

— Счастлив тот день, который начинается со встречи с такой очаровательницей, как вы! Вижу, вас заинтересовали наши реликвии? Вы любите старые фотографии? Позвольте, я расскажу о них в нескольких словах.

— Вот портрет моего отца, великого князя Константина Константиновича, племянника государя императора Александра III. Мой отец был человек замечательный: генерал-инспектор военно-учебных заведений и преобразователь Комитета грамотности, мечтавший всю Россию сделать грамотной; основатель Женского педагогического института в Петербурге и президент Академии наук; строгий начальник, знавший всех унтер-офицеров Измайловского, а затем Преображенского полков, которыми он командовал, и всеми признанный поэт, писавший под псевдонимом К. Р.

И Гавриил Константинович, на ходу переводя, прочел самое знаменитое стихотворение отца:

Растворил я окно — стало грустно невмочь,

Опустился пред ним на колени,

И в лицо мне пахнула весенняя ночь

Благовонным дыханьем сирени.

А вдали где-то чудно так пел соловей;

Я внимал ему с грустью глубокой

И с тоскою о родине вспомнил своей;

Об отчизне я вспомнил далекой,

Где родной соловей песнь родную поет

И, не зная земных огорчений,

Заливается целую ночь напролет

Над душистою веткой сирени.

Перевод получился не бог весть каким. Это отец был мастером перевода, а Гавриил Константинович не был наделен никакими талантами, однако глаза мадам Мьель даже несколько увлажнились.

Ой, того и гляди зарыдает! И Гавриил Константинович поспешно свернул с тропы сентиментальной на тропу бытовую:

— А это комнаты нашего Мраморного дворца в Петербурге. Вот наша с братом Иоанчиком (он произнес: le petit Jean) детская. Видите, она украшена и устроена в русском стиле, a la russe. Все наши комнаты носили русские названия: опочивальня, гуляльня, мыльня (ванная)…

Мадам Мьель испуганно хлопнула глазами.

— Да-да, — кивнул Гавриил Константинович, — хоть мы с раннего детства изучали иностранные языки, однако отец терпеть не мог, когда в русскую речь вставляли иностранные слова, он желал, чтобы первым нашим языком был русский. Поэтому и няни у нас были русские, и все у нас было по-русски.

Мадам Мьель пролепетала что-то в том смысле, что русский язык безумно трудный, она его отродясь бы не выучила…

— Да мы его и не учили, — любезно улыбнулся Гавриил Константинович, — мы просто говорили на нем отродясь. Но взгляните сюда. Это мы с Иоанчиком на прогулке. Зимой мы носили бархатные пальто, похожие на боярские кафтаны, отороченные соболем, собольи шапки с бархатным верхом, гамаши и варежки на резинке малинового цвета. Наши пальто были очень красивы и передавались от старших к младшим.

Мадам Мьель уставилась недоверчиво. Чтобы в семье герцога (в ее понимании брат императора был именно герцогом) одну и ту же одежду носили разные дети?! Да ведь герцог небось был баснословно богат… А впрочем, тут же подумала дама, где же набрать столько соболей и бархата?! Присущие французам бережливость и практичность заставили ее одобрительно кивнуть.

— Моя тетушка Елизавета Федоровна и мой дядюшка великий князь Сергей Александрович, — перешел Гавриил Константинович к следующей фотографии.

— Par quel monsieur majestueux! Quelle dame elegante![2] — восхитилась мадам Мьель. — А это, очевидно, ваша семья? Братья и сестры?

— Вы совершенно правы, — с полупоклоном сказал Гавриил Константинович. — Мои братья и сестры. Иоанн, я, потом наша сестра Татьяна, затем Константин, Олег, Игорь, Георгий, Вера. Каждый раз, когда у нашей матушки Елизаветы Маврикиевны рождался ребенок, отец надевал белый китель…

— C'est tres mignon[3], — пробормотала мадам Мьель. — У вас была такая большая семья! Где же все они теперь?

— Олег погиб во время Первой мировой войны. Вера и Георгий в Нью-Йорке, Татьяна живет в Швейцарии. Она стала монахиней.

Гавриил Константинович перевел взгляд на другую фотографию. Ему не хотелось говорить о братьях. Олегу еще повезло! Он погиб смертью воина, а не мученика, как Иоанн, Константин и Игорь, убитые в Алапаевске вместе с dame elegante, Елизаветой Федоровной. Они были сброшены в шахту еще живыми… A monsieur majestueux, великий князь Сергей Александрович, за тринадцать лет до этого был на куски разорван бомбой социалиста-террориста.

— Вот, взгляните. Это моя сестра Татьяна в день ее свадьбы.

— Прелестно, прелестно! Она вышла за какого-нибудь принца или герцога? — поинтересовалась мадам Мьель, с превеликим интересом вглядываясь в чернобровое, черноусое, черноглазое лицо жениха.

— О нет, не принц и не герцог. Его звали князь Константин Багратион-Мухранский. Он служил корнетом кавалергардского полка. Он приезжал к нам в Павловск и катался на лодке с Татьяной. Все были от него в восторге! Татьяна и Багратион влюбились друг в друга и решили пожениться. Но отец и матушка были категорически против этого брака, хоть Багратион и был очень хорошего происхождения, из древнего грузинского рода, но увы, не царствующего… Отец потребовал, чтобы он покинул Петербург, и Константин уехал в Тифлис, где стояла его часть. А Татьяна от горя заболела. Обострилась болезнь спины, которую она повредила, катаясь на коньках. Татьяна даже ходить не могла, ее выносили на балкон, и она лежала там. Казалось, что она медленно угасает…

— Quelle tragedie![4] — Глаза мадам Мьель снова увлажнились.

Ну что ж, Гавриил Константинович и сам не мог рассказывать о l'histoire d'amour[5] сестры без волнения.

— В той комнате, где жила Татьяна, висел очень красивый образ Божьей Матери в синем покрывале. Татьяна заметила, что, если помолишься перед этим образом, молитвы исполняются. Она молилась, чтобы Багратион вернулся и они поженились. Отец узнал об этом и сказал Татьяне, что она должна оставить напрасные мечтания: по закону такой брак недопустим. Однако в нашей семье уже говорили о том, что закон должен быть изменен. Мой дядя Павел Александрович женился морганатическим браком на Ольге Валерьяновне Пистолькорс, другой дядя, Михаил Александрович, женился на Наталье Сергеевне Брасовой — тоже по горячей любви… Они утрачивали некоторые привилегии, которые даровало им происхождение, однако теперь рядом с ними всегда были их любимые женщины.

— Ah, je vous comprends tenement![6] — выдохнула мадам Мьель, прижимая руки к костлявой груди и кривя рот.

«Кто это придумал такую глупость, что все француженки обворожительны?!» — почему-то сердито подумал Гавриил Константинович.

— Дальше, умоляю вас, рассказывайте дальше! — прошептала растроганная дама.

— Отцу было очень жаль Татьяну, он три месяца мучился, потом решился поговорить со своей матушкой, вдовствующей императрицей Марией Федоровной. Он боялся, что его матушка, которая была очень строга насчет всяких правил, будет против, однако она проговорила: «Давно пора закон переменить!»

Но надо было еще убедить государя императора… Наша матушка очень грустила о Татьяне и не знала, что придумать, чтобы доставить ей удовольствие. Она послала свою камер-фрау Шадевиц купить для Татьяны книжку о Грузии. В лавке отыскалась только маленькая брошюрка профессора Марра «Царица Тамара, или Время расцвета Грузии. XII век». Профессор защищал в этом труде царицу Тамару от общепринятого о ней понятия, будто бы она была не строгих правил, и уверял, что никогда, ни до, ни после, Грузия не доходила до такого расцвета во всех областях своей жизни: поэзии, музыке, строительстве и государственном управлении. Он отмечал заботу царицы о церквах, которые она снабжала книгами, утварью, ризами…

Прочитав эту брошюру, Татьяна полюбила святую и блаженную царицу Тамару, помолилась ей, любившей и защищавшей Грузию, за ее прямого потомка — князя Багратиона. И вскоре государь разрешил Константину вернуться и увидеться с Татьяной в Крыму.

1 мая 1911 года в Ореандской церкви, построенной моим дедом, братом императора Александра III, был отслужен молебен по случаю помолвки Татьяны и Багратиона. Этот день был днем празднования святой царицы Тамары, о чем знала одна Татьяна.

К несчастью, Константин погиб. Татьяна осталась одна, и, когда ей удалось покинуть Россию, она приняла постриг. Митрополит Анастасий неожиданно дал ей имя Тамара. Теперь она неразрывно связана со своей небесной покровительницей.

Мадам Мьель так громко дышала, что Гавриил Константинович понял: она с трудом удерживает умиленные рыдания. Вот еще только слезы клиенткам он не вытер! И князь поторопился сменить тему, заговорив о других фото:

— Это я в Швейцарии — ездил туда на лечение. У меня, знаете ли, всегда были слабые легкие… А здесь Ливадия, Крым, я лечился и там. Вот Нижегородский кремль… А это Третьяковская галерея в Москве… Здесь мне девятнадцать лет. Я стал офицером и получил — к своему удивлению — целый набор орденов, кроме тех, что выдавались членам нашей династии за многолетнюю государственную службу или за доблесть в бою. Мы с братом Иоанном приняли участие в церемонии, когда все офицерские школы Петербурга сдавали экзамен на офицерское звание, а потом государь произнес речь, в которой среди прочего призвал новоиспеченных офицеров быть суровыми и справедливыми с подчиненными. О, вот интересное фото, взгляните. Я был в Севастополе и познакомился там с полковником Генерального штаба Одинцовым, начальником авиационной школы. После осмотра школы мне предложили полетать на аэроплане. Я с радостью принял это заманчивое предложение. Пришлось снять саблю, а вместо фуражки надеть шлем. Аэроплан был совсем открытый, и меня привязали к сиденью. Пилотом был известный летчик Ефимов. Было немножко страшно, но очень приятно. Мы поднялись на шестьсот метров и пролетели над кладбищем, по направлению к которому двигалась похоронная процессия. Я хотел перекреститься, однако было страшно отнять руку от жердочки, за которую я держался, но я все-таки перекрестился. Когда Ефимов стал спускаться, у меня захватило дух, как на качелях. Я был в восторге, что мне удалось полетать!

Гавриил Константинович хотел показать мадам Мьель еще кое-какие снимки: он на параде в честь столетия Отечественной войны 1812 года, в Мраморном дворце, где жила семья великого князя Константина Константиновича, на трехсотлетии дома Романовых в русском костюме — на том балу все были только в русском национальном платье необыкновенной красоты! А вот он получает диплом Александровского лицея о высшем образовании, затем несколько фронтовых фотографий… Однако мадам Мьель решительно прошла к другой стене и с лукавой улыбкой уставилась на фотографию миниатюрной девушки в коротком платьице, украшенном цветами. У нее была точеная фигурка, пышные волосы, веселая улыбка и прелестные ножки, которые были высоко обтянуты завязками балетных туфель.

— А кто эта маленькая балерина? — спросила мадам Мьель лукаво. — Она была вашей пассией?

Гавриил Константинович, в свою очередь, лукаво улыбнулся.

Смешное слово — пассия! К маленькой балерине оно мало подходит. Пассия — это нечто иное. У него была пассия когда-то. На одном из балов он обратил внимание на хорошенькую и очень веселую блондинку в голубом платье. Это была графиня Марина Гейден. Что-то дрогнуло тогда в его сердце. Наверное, Марина вполне могла бы стать его пассией, но… но почти сразу Гавриил узнал, что она невеста конногвардейца графа Мантейфеля. И сердце перестало дрожать! Пассии из Марины не вышло.

Между прочим, судьба Марины сложилась несчастливо. Ее муж вызвал на дуэль графа Николая Сумарокова-Эльстона, который будто бы ухаживал за Мариной. Брак после этого распался, Марина уехала за границу, Мантейфель ушел из полка…

Однако это уже мало волновало Гавриила, потому что 10 августа 1911 года, на вечере у знаменитой балерины Мариинского театра Матильды Феликсовны Кшесинской, этой прекрасной дамы, которая неразрывными узами была связана с домом Романовых[7], он увидел молоденькую артистку Императорского балета Антонину Нестеровскую и влюбился в нее с первого взгляда — и на всю жизнь.

Крошечная, легкая, пикантная, обворожительная — она показалась Гавриилу созданием неземным и страстно желанным одновременно. Ей не нравилось уменьшительное имя Тоня, и она предпочитала, чтобы ее звали Ниной. Гавриил повторял это волшебное имя как молитву, как самую прекрасную песню на свете! Противоположность тянется к противоположности: он, высоченный, застенчивый, замкнутый, избалованный, болезненный, потянулся к этой крошечной хохотушке с короной пышных светлых волос, щебечущей, словно райская птичка, безунывной, всегда всем довольной.

Праздник Матильда устраивала в честь своего дня рождения. Он проходил на ее даче в Стрельне. Это был грандиозный, невероятно веселый «капустник», изображавший прим Мариинки. Саму Кшесинскую пародировал барон фон Готш. Особую достоверность его игре придавало то, что он почти все представление лежал на кушетке и ел бутерброды с черной икрой (любимое кушанье божественной Матильды). Иногда, впрочем, барон восставал с кушетки, чтобы изобразить Ольгу Преображенскую. Анну Павлову танцевал Михаил Александров. Нина Нестеровская пародировала московскую приму Екатерину Гельцер, танцуя вариации из балета «Дон Кихот». Нине был тогда двадцать один год.

Она родилась в обедневшей дворянской семье и вместе с сестрой Лидией поступила в школу Императорского балета. С 1906 года танцевала в кордебалете Мариинского театра. Она не обладала таким блистательным талантом, как покровительствовавшая ей Матильда Кшесинская, была всего лишь «балериной у воды» — так называли танцовщиц, стоявших в последней линии кордебалета, у самого задника с изображением рек и озер. Таких балерин было много, однако Нина выделялась пикантной мордашкой, звонким хохотком и чудесным характером. Дружить с ней было одно удовольствие. А любить ее — счастье…

В то время было модно покровительствовать хорошеньким танцовщицам. И каждая из них мечтала иметь щедрого покровителя. О любви мало кто помышлял, но Антонине Нестеровской повезло: она не только влюбила в себя родственника русского императора и сама влюбилась в него, но и стала мечтой его жизни, той женщиной, без которой он не мыслил дальнейшего существования. В тот же вечер Гавриил отвез Нину в крошечную квартирку, которую она делила с сестрой, и остался с ней до утра. Лидия тактично не вернулась от Кшесинской.

Проницательная Матильда мгновенно поняла, что долговязый Гавриил с головой погрузился в веселые Ниночкины глазки и вряд ли оттуда вынырнет. Она искренне любила эту веселую девочку, а потому наутро в театре позаботилась довести до чьих надо ушей, какого бобра убила «балерина у воды» Нестеровская. С того дня сценическая карьера Нины изменилась, словно по мановению волшебной палочки. Дарование ее по-прежнему оставалось небольшим и подходящим скорее для мазурок, характерных и испанских танцев, однако ей удавалось успешно солировать и в балетах «Дочь фараона» и «Аленький цветочек». В последнем она просто невероятно прелестна, в коротеньком платьице, усыпанном цветами и выставляющем напоказ ее чудные, стройные ножки — такие маленькие, что ступня была меньше ладони Гавриила Константиновича чуть ли не вдвое. С каким же обожанием он сжимал эти ножки и целовал их!

Он ничего так не хотел, как жениться на Нине. Однако даже разговор об этом было бессмысленно заводить: если уж у блистательного, родовитого князя Константина Багратиона были такие трудности… И Гавриил ловил каждый миг, который мог урвать от светских обязанностей, чтобы вновь и вновь встречаться с Ниной. В марте 1912 года им повезло — удалось вдвоем съездить на Ривьеру. То есть не совсем вдвоем — в компании с великим князем Андреем Владимировичем и Матильдой Кшесинской, которая в то время была его любовницей. Но это были совершенно свои люди, вдобавок больные той же болезнью — любовью, которая обуревала и Гавриила с Ниной.

После Пасхи они переехали в Монте-Карло. Там гастролировала труппа Дягилева, в некоторых балетах были заняты Матильда и Нина, а обожатели их сидели вдвоем в ложе и рукоплескали дамам своих сердец. Причем Гавриил втихомолку был убежден, что Нина танцует гораздо лучше, чем Матильда! И он понять не мог, почему постановщик балетов Фокин именно Матильде поручил танцевать с необычайно талантливым танцовщиком Нижинским в «Призраке Розы» и «Приглашении к вальсу». Несколько примирил Гавриила с несправедливостью жизни потрясающий прыжок Нижинского в окно, который был гвоздем балета.

Иногда влюбленные захаживали в казино — поиграть по маленькой, а как-то раз навестили знаменитую светлейшую княгиню Юрьевскую, жившую в Ницце. Вдова императора Александра II, Екатерина Долгорукая, конечно, считалась в семействе Романовых фигурой одиозной, однако теперь князья Гавриил и Андрей встретились с ней почти с нежностью, ведь они и сами были сейчас в том же положении, в какое когда-то попал их предок из-за великой любви к женщине, которая не была ему ровней…

В память об этой прелестной поездке у Нины и Гавриила появилась собака. Нина вообще очень любила собак, и вот как-то, узнав, что один из лакеев ресторана «Сиро», где влюбленные часто бывали, продает собак, они попросили его показать своих псов. Тот привел двух громадных английских бульдогов. Очень злых, за которыми бежало множество щенков, один милее другого. У Нины разбежались глаза, она не знала, которого выбрать. Когда лакей повел всю эту собачью компанию домой, один щенок отстал, так как ему было тяжело идти в гору на его коротеньких кривых лапках. Гавриил и Нина решили взять именно этого щеночка и называли его Карло — в память о Монте-Карло. Разумеется, его гораздо чаще звали Карлушей.

После этой поездки Нина не только не надоела Гавриилу, но наоборот — стала ему еще милее, еще желанней. Он заранее знал, что не получит разрешения ни от государя, ни от родителей на брак с ней, однако больше всего хотел закрепить свои права на нее. Гавриил решил тайно обручиться с Ниной. Конечно, священник не должен был знать, кого именно он обручает, иначе вышел бы скандал. Наконец нашли какого-то иеромонаха из Афонского подворья и пригласили его свершить обряд обручения на квартире дядюшки Нины, бывшего офицера Тверского драгунского полка.

Ох, и денек тогда выдался!

Было решено, что, когда приедет иеромонах, Гавриилу дадут знать по телефону, и он моментально должен будет приехать в одну из Измайловских рот (так назывались улицы в районе Измайловского полка), где жил тот самый дядюшка. Как раз в это время у Гавриила был урок немецкого языка. Он сидел как на иголках, не понимая, отчего не звонит телефон. Причем это беспокойство надо было изо всех сил скрывать… Наконец закончился показавшийся бесконечным урок, и только тогда камердинер доложил Гавриилу: да, звонили, и звонили именно ему. Однако он отказался побеспокоить князя…

Гавриил убил бы его, когда б у него была хоть одна лишняя минута. Но он схватил приготовленное штатское платье и помчался в Измайловские роты.

Там уже, конечно, все были вне себя от волнения. Иеромонах удивлялся, что ж это жених не едет, и заподозрил неладное. Но тут влетел Гавриил. Мигом переоделся в захваченный штатский костюм зеленовато-серого цвета… и обнаружил, что забыл галстук. Пришлось позаимствовать сей необходимый предмет у Нининого дядюшки. Однако его галстук, во-первых, был черный, а во-вторых, фальшивый, то есть не завязывался, а застегивался сзади под воротом сорочки. Господи, он оказался ужасно широк Гавриилу, и тот постоянно его поправлял. Иеромонах посматривал на жениха подозрительно… Наконец все, слава богу, было закончено, теперь Гавриил и Нина вполне принадлежали друг другу.

После обручения Гавриил настоял, чтобы Нина ушла из театра. Нечего, понимаете ли, почти замужней женщине выставлять напоказ свои хорошенькие ножки перед другими мужчинами! Нина не обладала таким сильным характером, как Матильда, которая вполне подавила ревность своего обожаемого князя Андрея, рабски восхищавшегося каждым ее поступком, словом, движением. Нина не посмела ослушаться любимого и оставила балет. Впрочем, любовь и спокойствие Гавриила значили для нее куда больше, чем все сольные партии в мире! Она нашла квартиру в доме страхового общества «Россия» на Каменноостровском проспекте, напротив Александровского лицея. Дом был прекрасно построен известным архитектором Бенуа, причем построен с современным комфортом. В то время в Петербурге было еще мало таких домов, и Нина очень гордилась своей квартирой. А Гавриил получил теперь свою квартиру в Мраморном дворце и с удовольствием обустраивал ее, втихомолку надеясь, что настанет день, когда они будут жить здесь вместе с Ниной!

Увы. Не сбылось.

Началась война.

Брат Гавриила Олег, который постоянно вел дневник, записал в эти дни: «Мы все пять братьев идем на войну со своими полками. Мне это страшно нравится, так как показывает, что в трудную минуту царская семья держит себя на высоте положения. Пишу и подчеркиваю это, вовсе не желая хвастаться. Мне приятно, мне только радостно, что мы, Константиновичи, все впятером на войне».

Перед отбытием на фронт Иоанн заказал раннюю службу в дворцовой церкви в Павловске, чтобы братья успели причаститься. Церковь была пуста, пришла только жена Иоанна, сербская принцесса Елена Петровна, Нина и какая-то простая женщина. Пока братья причащались, она плакала навзрыд и бормотала молитвы…

Когда эшелон, в котором должен был отправиться 4-й эскадрон Гавриила, грузился на Александровской станции, Нина приехала проводить его. Она сидела в автомобиле с сестрой, и Гавриил мог улучить минутку, чтобы посидеть с ними. Но вот настала минута расставания. Гавриил еле находил в себе силы сдерживаться. Наконец длинный поезд тронулся, и Гавриил еще долго видел у путей маленькую фигурку обожаемой женщины.

Нина только теперь дала волю слезам. Сестра увезла ее чуть живую: на нервной почве у нее сделался колит, и три дня она была без сознания. Теперь для нее началось время страха, напряженного ожидания вестей, ловли слухов, чтения газет, в которых публиковались списки погибших.

Гавриил участвовал в первом наступлении русской армии на германскую территорию и в последовавшем вслед за тем отступлении. Он был в бою, где его подразделение попало в окружение и спаслось только чудовищным броском через канавы и болота, но многие его друзья утонули в воде и иле… В конце октября 1914 года Гавриил был отозван домой в Петроград, потому что здоровье его, и без того слабое, совсем пошатнулось от перенесенных лишений и волнений.

В 1915 году был убит его брат Олег. В том же году после долгой болезни умер отец, великий князь Константин Константинович. Накануне погиб на фронте Константин Багратион… Да, императорская фамилия и впрямь делила все беды со своим народом!

Осенью 1916 года Гавриил поступил учиться в Военную академию и в возрасте двадцати девяти лет получил звание полковника. Продвижение по военной службе шло быстрее во время войны — его отец и дед дослужились до полковника в тридцать два года.

Перед Пасхой 1916 года из Греции в Павловск приехал двоюродный брат Гавриила, королевич Христофор Греческий. Он приехал навестить свою мать, греческую королеву Ольгу, которая с 1914 года жила в России и ухаживала за ранеными в госпитале. В это время Христофор был влюблен в одну богатую американку по фамилии Лидэ и хотел на ней жениться. Он хотел получить у матери разрешение на этот брак — и получил-таки!

Гавриил и Нина признались ему, что обвенчаться — самая большая мечта их жизни. Но они не хотели вступать в брак без разрешения государя. Христофор, который был очень счастлив, решил, что его матушка может уладить все на свете. И попросил ее поговорить с императором. Королева Ольга и впрямь поговорила с государем, однако тот ответил, что не может разрешить Гавриилу жениться на Нестеровской, потому что это может послужить предлогом для других членов императорского дома просить о том же.

Ну что ж, приходилось ждать нового удобного случая обратиться к Николаю с просьбой. И такой случай вскоре представился — благодаря болезни Гавриила. Теперь его пользовал доктор Варавка, который часто бывал в Царском Селе, потому что среди его пациенток была Анна Вырубова, любимая фрейлина и подруга императрицы. Варавка очень любил Гавриила и отважился поговорить с самой императрицей Александрой Федоровной о той глубокой страсти, которую тот питает к Антонине Нестеровской. Он так убедительно расписал нерушимую любовь и верность молодых людей, что чувствительная императрица пожалела бедных влюбленных, которые разлучены только людскими предрассудками. Что и говорить, времена менялись не по дням, а по часам! Она пообещала убедить мужа дать Гавриилу и Нине разрешение венчаться. Может быть, предупредила она, для виду их сначала накажут, может быть даже, им придется на время покинуть Россию, но это ненадолго!

Гавриил и Нина уже начали готовиться к свадьбе, но… но в это время был убит Распутин. Как и почти все (кроме царя и царицы!) Романовы, Гавриил был на стороне великого князя Дмитрия Павловича и Феликса Юсупова. Разумеется, императрица не могла ему этого простить.

Настроил Гавриил против себя и императора, потому что присутствовал на собрании 29 декабря 1916 года у великой княжны Марии Павловны, когда было написано письмо государю с просьбой простить Дмитрия и, принимая во внимание его слабое здоровье, не ссылать его на персидский фронт. Под письмом стояло шестнадцать подписей: почти всех Романовых, находившихся в Петрограде. Первой подписалась Ольга, королева Греции, королевское звание которой обязывало ее возглавить список. Дальше подписи располагались в порядке престолонаследия: Мария Павловна-старшая, Кирилл Владимирович, его жена Виктория и братья Борис и Андрей, отец Дмитрия Павел Александрович и сестра Мария Павловна-младшая, мать Гавриила Елизавета Маврикиевна и его брат и невестка, Иоанн и Елена, а также сам Гавриил и его братья Константин и Игорь, великие князья Николай Михайлович и Сергей Михайлович.

Через два дня от государя пришел короткий ответ:

«Никто не имеет права на убийство, я знаю, что у многих из вас нечиста совесть, поскольку в деле замешан не только Дмитрий Павлович. Удивлен, что вы обращаетесь ко мне. Николай».

И письмо родни, и ответ Николая стали немедленно известны всему Петрограду. Это еще больше восстановило всех против умирающего режима…

Днем 26 февраля 1917 года Гавриил был, как всегда, в академии. Перед самым концом занятий ему позвонила Нина и попросила немедленно вернуться домой, только непременно снять императорский вензель на автомобиле, потому что в городе происходит что-то неладное. Снять вензель попросил и шофер, потому что начались уличные беспорядки. Гавриил не согласился — и благополучно добрался до дому, ничем не оскорбив свою гордость.

Однако вскоре о гордости императорской фамилии пришлось забыть, потому что сама эта фамилия перестала существовать. Свершилась Февральская революция, и посреди разрушения всего прошлого мира единственным радостным событием была для Гавриила возможность немедленно жениться на Нине. Правда, это все же должен был быть тайный брак… ну, скажем, относительно тайный, потому что о нем знали все братья Гавриила, и даже матушка нашла в себе силы благословить и обнять его. Хотя с Ниной она не встречалась, конечно. Ну что ж, их примирение было теперь только вопросом времени.

Беда только в том, что этого времени — времени счастливой жизни — Гавриилу и Нине оказалось отпущено мало, очень мало!

Произошла Октябрьская революция. Жизнь мгновенно сделалась так невероятно тяжела, что Гавриил вынужден был ездить в Финляндию за продуктами, да и те чуть ли не все бывали отняты таможенниками.

Всеми владело гнетущее, кошмарное состояние. От каждого дня ждали новых бед — и они не замедлили прийти. Романовых начали арестовывать одного за другим, поговаривали об их высылке. Император и императрица с детьми уже были в Тобольске… Однажды Гавриил ушел на регистрацию в ЧК на Гороховую улицу — и не вернулся. Нина бросилась хлопотать.

В Чека сыскался знакомый, который представил ее Глебу Бокию. Он был заместителем возглавлявшего Чека Урицкого, и это, по мнению Нины, было единственное человеческое лицо, которое она видела. Зато Урицкий показался ей ужасен: небольшого роста, с противным лицом и гнусавым сдавленным голосом. Нина говорила о том, что у мужа инфлюэнца, его туберкулез может дать осложнение…

— Сколько лет вашему мужу? — спросил Урицкий.

— Тридцать…

— В таком случае его туберкулез не опасен! — ответил Урицкий с издевкой.

Впрочем, он пообещал показать Гавриила врачу и пока не настаивать на его высылке. Зато Константин, Игорь и Иоанн уехали в Алапаевск… к месту своей гибели. В Петрограде из всех Романовых остались только великий князь Павел Александрович, тоже больной, и Гавриил.

В ожидании врачебного освидетельствования Гавриилу разрешили вернуться домой. Теперь каждый день превратился в ожидание врача. И вот он появился — доктор следственной комиссии…

Услышав его разговор в прихожей с горничной, Нина едва успела втолкнуть Гавриила в спальню и помочь ему раздеться. Очень удачно, что этот доктор — ужасно грязный, в смазных сапогах, явившийся без всяких инструментов — застал его в постели. Это произвело впечатление. Доктор нашел, что у Гавриила вдобавок ко всему плохо работает сердце. Нина была в восторге!

Однако радоваться ей осталось недолго. Вскоре опять прокатилась волна арестов. Из Царского Села был увезен великий князь Павел Александрович. А потом пришли за Гавриилом. Сначала какая-то солдатня провела обыск. Потом они ушли, и только Нина перевела дух, как явилась другая группа. Возглавлял ее человек в форме офицера. Нина едва сдержала возмущение, увидев, как он развалился в кресле с папироской во рту, под образами с горящими лампадами! Однако и этот ограничился обыском, но взял с Гавриила подписку, что он обязуется по выздоровлении явиться на Гороховую улицу.

Едва дождавшись утра, Нина ринулась к Бокию.

— Ничего не могу сделать, — сухо сказал тот. — Я и себя не могу защитить от подобных обысков!

Спустя несколько суток за Гавриилом снова пришли. Нина умоляла комиссара, звонила на Гороховую, клялась, что у Гавриила температура…

— Какая?

— Тридцать семь и пять.

Это была обычная температура легочных больных — самая для них опасная. Но Нине ответили:

— Мы бы не тронули вашего мужа только в том случае, если бы у него было не менее сорока!

И его увезли-таки. Вся прислуга провожала его, оплакивая, словно покойника.

Нине стало жутко. Она тоже бросилась на Гороховую и ворвалась в кабинет Урицкого, умоляя позволить Гавриилу лечь в частную больницу. Оттуда он никуда не денется! При этом она показывала многочисленные докторские свидетельства.

— Мне не нужны свидетельства, — остановил ее Урицкий. — Я по лицу вашего мужа вижу, что он болен.

— Какой ужас! — воскликнула Нина. — Вы видите, что он болен, и, несмотря на это, сажаете его в тюрьму? За что? Ответьте мне!

За то, что он Романов! — патетически воскликнул Урицкий. — За то, что Романовы в течение трехсот лет грабили, убивали и насиловали народ! Я ненавижу всех Романовых, ненавижу всю буржуазию и вычеркиваю их одним росчерком моего пера… Я презираю эту белую кость, как только возможно! Теперь наступил наш час, и мы мстим вам, мстим жестоко! Ваш муж арестован и должен отправиться в тюрьму.

Нина рыдала перед ним, но все было напрасно. Единственное, что удалось выпросить, это отправку в Дом предварительного заключения, где уже находились свои, родственники Гавриила. Сначала Урицкий позволил Нине приходить к мужу хоть каждый день, потом передумал — свидания были разрешены только дважды в неделю.

— Романов! Идите! — крикнул Урицкий.

Нину насилу оторвали от Гавриила. Она бросилась следом в слезах, потом бежала за автомобилем, » в котором его увозили, кричала, рыдала… Вдруг автомобиль остановился, и они обнялись еще раз. Потом она пыталась понять: сам ли автомобиль остановился или у шофера прорезались какие-то человеческие чувства? Кто знает! Главное, что они еще раз поцеловали друг друга.

Нина не помнила, как добралась домой. Чудилось, она перестала жить. У нее отняли самое дорогое, самое близкое, отняли то, чем она жила… Со слезами вспоминала она теперь людей, которые когда-то шептались за ее спиной: какая, мол, любовь? Нина просто нашла себе выгодного покровителя, богатого, знатного муженька, вот и держится за него!

Если следовать логике этих людей, ей нужно было бы сейчас радоваться, что она избавилась от опасного брака. А ей чудилось, что она вот-вот умрет от горя… Но этого позволить она себе не могла, потому что от нее зависела жизнь Гавриила. Почти без памяти Нина поехала к его матери. Теперь уж было не до счетов и обид, не до того, кто кого выше или ниже по рождению или положению. Имела значение только любовь, а этим богатством Нина Нестеровская обладала в избытке!

Гавриила раньше лечил доктор Манухин. Он был врачом политического Красного Креста, поэтому и теперь наблюдал за арестованными в Петропавловской крепости, куда вскоре были переведены все князья императорской фамилии. 19 августа 1918 года доктор обратился с письмом к управляющему делами Совнаркома В.Д. Бонч-Бруевичу. «Тяжелый тюремный режим, в котором сейчас находится такой серьезный больной, — писал он, — является для него, безусловно, роковым; я обращаюсь к вам и Совету народных комиссаров с просьбой изменить условия его заключения, а именно перевести арестованного в частную лечебницу под поручительство старшего ее врача (а если этого недостаточно, то и под мое личное поручительство) в том, что он никуда не уйдет и явится по первому вашему требованию. Я прошу хотя бы об этом».

Бонч-Бруевич-то не возражал. Однако против того, чтобы больного князя выпустили из тюрьмы, был Ленин.

Манухин был знаком с Максимом Горьким, ну а тот считался всемогущим: большевики его на руках носили, его жена, Мария Андреева, была в чести у них за свои прежние заслуги[8]… При содействии доктора Нине удалось получить письмо Горького к Ленину, которое кто-то должен был доставить в Москву. Горничная Нины немедленно отправилась туда.

Письмо было запечатано, и, конечно, никто не знал его содержания. А между тем оно было таково:

«Дорогой Владимир Ильич! Сделайте маленькое и умное дело — распорядитесь, чтобы выпустили из тюрьмы бывшего великого князя Гавриила Константиновича Романова. Это — очень хороший человек, во-первых, и опасно больной, во-вторых.

Зачем фабриковать мучеников? Это вреднейший род занятий вообще, а для людей, желающих построить свободное государство, — в особенности…»

Нина с нетерпением ждала ответа из Москвы. Как-то раз доктор Манухин предложил ей сходить к Горькому.

Пришли. Нина и забыла, что бывают такие большие, богатые квартиры. Нину попросили подождать в прихожей — и, такое впечатление, забыли о ней. Наконец появилась Мария Федоровна — очень красивая женщина. Нина стала умолять ее помочь освободить мужа. Та ответила, что не имеет ничего общего с такими делами, но ей как раз предлагают занять пост комиссара театров, и если она согласится, то, может быть, по ее просьбе и станут освобождать заключенных.

Тут пришел Горький. Нине показалось, что глаза у него добрые… Впрочем, он поздоровался кивком и тут же вышел.

Нина не помнила, как жила в те дни. Не спала, не ела, думала каждое утро: а жив ли еще Гавриил? Наконец вернулась из Москвы горничная — но утешить не смогла ничем: сын Горького, который должен был помочь в хлопотах, сказал, что ответ придет официальным путем.

Еще несколько дней невыносимых мук… И вдруг Горький сообщил Манухину, что Ленин дал согласие освободить Гавриила Романова, бумагу везет сам Луначарский.

И надо же так было случиться, что именно в эти дни был убит Урицкий! На его место назначили Глеба Бокия, а он благоговел перед Горьким и неплохо относился к Нине Нестеровской. Однако он был прежде всего человеком партии. Бокий издал приказ, что объявляет всех арестованных заложниками и если в Петрограде будет убит хоть один большевик, то за него будут расстреливать по нескольку заложников. Все великие князья значились в первой группе обреченных…

Нина прочла этот список, когда была у Горького, и упала в обморок…

Однако хлопоты Горького, распоряжение Ленина, а главное, настойчивость Нины возымели-таки действие. Почти тайно Гавриил был освобожден и увезен в частную клинику Герзони. Когда его оформляли в клинику, фельдшерица спросила, как его фамилия.

— Романов, — ответил он.

— Романов?! — переспросила она. — Какая у вас неприличная фамилия…

Да, человеку с этой «неприличной фамилией» лучше было не оставаться в Петрограде и в Советской России! Решено было уезжать.

В это время Андреева была-таки назначена управляющим всеми театрами Петрограда и помогала Нине хлопотать о разрешении на выезд в Финляндию. От всех этих передряг они оба слегли — и Гавриил, и Нина. После испанки Гавриил уже не вставал. Нина хлопотала из последних сил…

И вдруг страшная новость: уволен Бокий! На его место назначили какую-то особу по фамилии Яковлева, которая решила не выпускать Романовых из России! В то же время пришла телеграмма от Ленина: «В болезнь Романова не верю, выезд запрещаю». Мария Андреева сказала:

— Ну вот видите, не судьба. Оставайтесь-ка в России. Будете снова танцевать, ваш муж займется переводами…

И вдруг случилось чудо: Финляндия дала согласие принять Гавриила Константиновича с женой! И Чека больше не стала чинить препятствий. Иногда комиссары вот так демонстрировали краткие приступы гуманности…

Спешно оформлены последние документы. И 11 ноября 1918 года Нина, чуть живой, больной Гавриил, горничная и бульдог, тот самый Карлуша, с которым они никогда не расставались, выехали в Белоостров.

Вагон был полон солдат, и Нине все казалось, что они нарочно посланы, чтобы убить ее мужа. Это были самые тяжелые минуты… Наконец поезд тронулся.

Приехали в Белоостров.

— Где ваши паспорта? — спросил станционный комиссар.

— Остались в Чека, — ответила Нина.

И тот сказал, что должен снестись по телефону с Петроградом. Господи, подумала Нина, неужто все пропало?!

Они долго, очень долго ждали. Потом их пригласили в разные комнаты, заставили раздеться, тщательно обыскали, проверили багаж… Значит, с паспортами все было в порядке, значит, Петроград их не задерживал!

— Можете ехать в Финляндию!

На чем, ради всего святого? Гавриил больше не мог идти.

Его усадили в какую-то тачку, и пограничники довезли его до финской стороны. Недолгие переговоры, и вот уже финские пограничники взялись за тележку, чтобы везти князя Гавриила по своей земле.

В это время тот самый комиссар, который требовал паспорта, вдруг шепнул на ухо Нине:

— Очень рад был быть вам полезным!

И вернулся на российскую сторону.

Нина растерянно оглянулась. И подумала: а может быть, он и не звонил никуда? Не говорил с Петроградом? И сам, на свой страх и риск, решил выпустить их? Ну, коли так, то благослови его Господь!

Пока она размышляла, Гавриил, лежа в полусознании в жалкой тележке (его ноги волочились по земле, его длинное тело почти завязалось в какой-то унизительный узел), вспоминал то, что рассказывал ему, когда он был еще мальчиком, отец: младенца императорского дома после крещения в купели облачали в серебряное одеяние с кружевами и голубыми лентами, в серебряный чепчик. Его укладывали на кружевную подушку, которую нес сам государь. Певчие сначала пели вполголоса, чтобы не напугать ребенка, а потом, вслед за молебном после крестин, затягивали «Тебя, Бога, славим!» уже в полный голос…

Судьба играет человеком! Воистину…

Он поднес к губам руку жены — Нина шла тут же, поддерживая его голову, — и поцеловал ее. Он прекрасно понимал, чем обязан именно своей жене…

Спасшись сами, Гавриил и Нина не смогли спасти почти ничего из своего имущества. И когда они прибыли в Париж — в эту Мекку русской эмиграции! — им пришлось очень трудно. Нина сначала намеревалась открыть балетную студию, как это сделали многие балерины (в том числе и Кшесинская, которая тоже жила во Франции), однако потом сочла, что более выгодное дело — открытие модного дома.

Вдохновляющих примеров было множество. Великая княжна Мария Павловна — и ее «Китмир», леди Элджертон, урожденная княжна Лобанова-Ростовская, — и ее «Поль Каре», княгини Трубецкая, Анненкова, Оболенская — и их «Тао», баронесса Елизавета Бартольдовна Гойнинген-Гюис и ее «Итеб», муж и жена Юсуповы, Феликс и Ирина, и их «Ирфе»… И так далее. Отчего не попытать счастья и Антонине Нестеровской, княгине Романовской-Стрельницкой (теперь она носила такой титул).

И вот на рю Виталь, 38-бис, открылся модный дом «Бери», о котором пресса писала: «Вы найдете там роскошные туалеты. Отмеченные печатью самого рафинированного парижского вкуса, по самым низким ценам».

Бог ты мой, одеваться в модном доме у родственников русского императора! Американские миллионерши, наводнившие Париж, да и местные светские дамы считали это для себя за честь.

Правда, добродушная Нина не умела заставить портних (почти все они были русские, Нина еще пыталась другим помогать) работать не разгибая спины. Исполнение заказов задерживалось. И тогда Гавриил Константинович, «намотав нервы на кулак», как он выражался, выходил занимать рассерженных заказчиц разговорами. Особенно он любил показывать им фотографии. Его рассказы об обычаях русского императорского дома зачаровывали их, словно звуки флейты какого-нибудь змеечарователя! Клиентки готовы были ждать сколько угодно, только бы слушать и слушать элегантного велеречивого князя и знать, что скоро получат свое обворожительное платье или костюм, а потом с гордостью будут рассказывать приятельницам, что их одевает сама княгиня Романовская-Стрельницкая!

Вдруг задумавшийся Гавриил Константинович увидел, что из-за двери выглядывает портниха и делает ему какие-то знаки. Он вопросительно приподнял брови — портниха кивнула.

— Ваш заказ готов, мадам! — сказал он радостно. Однако на лице мадам Мьель почему-то появилось недовольное выражение:

— Ну вот, так быстро? Почему?! Вы мне еще ничего толком не успели рассказать! Так кто она, эта маленькая балерина? Ваша пассия?

Гавриил Константинович оглянулся на бархатную портьеру, за которой скрывался кабинетик жены.

— Совершенно верно, — с полупоклоном отозвался он. — Эта маленькая балерина — пассия всей моей жизни!

Примечания

1

Делать деньги (англ.) Фотографий было десятка два, не меньше. Если на каждую уделить всего лишь по две минуты, это уже сорок минут, а портниха просила только тридцать. Итак, вперед!

2

Какой величественный господин! Какая элегантная дама! (франц.)

3

Это очень мило (франц.).

4

Какая трагедия! (франц.)

5

Любовной истории (франц.).

6

Ах, я вас так понимаю! (франц.)

7

Новеллу о ней «Блистательна, полувоздушна…» можно прочесть в книге Елены Арсеньевой «Любовь у подножия трона».

8

Новеллу о М. Андреевой «Мальвина с красным бантом» можно прочесть в книге Елены Арсеньевой «Дамы плаща и кинжала».

Content

Елена Арсеньева
Маленькая балерина
(Антонина Нестеровская, княгиня Романовская-Стрельницкая)

Примечания