Арсентьев Иван Арсентьевич

Суровый воздух

Иван Арсентьев

Суровый воздух

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

– Есть! – с восторгом воскликнул летчик-истребитель, снимая пальцы с гашеток пулеметов. «Юнкере», пораженный в бензобак, вошел в свое последнее пике. Летчик взглянул мельком на черный дымный след и с каким-то бесшабашным озорством вычертил в небе замысловатую фигуру. Враг списан в расход. О, это был матерый воздушный волк!

«Однако где же Черенок?» – тревожно зарыскал по небу истребитель. В сутолоке боя проносились самолеты, но 217-го не было. «Скандал. Потерял ведущего!» – подумал он с досадой. Но тут же успокоил себя: «Все будет в порядке. Внизу свои. Главное сделано – фашист сбит. Первая личная победа!» – и он дал ракету, обозначая себя.

Но торжествовать победу было рано. Раздался глухой удар. Машину тряхнуло. Мелькнули выдранные клочья хвоста. Земля опрокинулась, закувыркалась. Изувеченный самолет, сверля воздух, падал в пропасть. Скорость стремительно росла. Бронеплитка за сиденьем давила на позвоночник с такой силой, словно вся тяжесть машины повисла на спине. Летчик ухватился за кольцо парашюта, напрягся, вынес ногу за борт и, сгибаясь под бешеным давлением встречного потока воздуха, оттолкнулся от сиденья. Навстречу с невероятной быстротой неслись дымящиеся здания города. Рев мотора пропал. Летчик рванул кольцо. Сверкнули. стропы парашюта, и тут же прямо над головой послышалось басовое гудение, похожее на жужжание шмеля. Летчик поднял голову. Шелковый купол сиял ослепительной белизной, а из-за него выплывало торпедообразное, облизанное тело бомбардировщика. Бомбардировщик вдруг словно отряхнулся, и блестящие капли бомб полетели вниз. И сразу раскаленным, невидимым прутом прожгло бедро летчика.

Простреленная нога повисла, как мертвая. «Х-рр-р…» – пронесся хрустящий звук, точно над ухом разодрали портянку. «Мессершмитт» с ревом промелькнул рядом, чуть не задев крылом, за ним стреляя – кургузый «ястребок». Летчик успел заметить номер: 217. Это Черенок, его ведущий. Не чувствуя сгоряча боли, летчик съежился в ожидании новой атаки. Но «мессершмитт», а вместе с ним и Черенок исчезли. В бескрайной высоте неба шел бой. Сверкали пулеметные трассы, носились верткие И-16, взблескивали полированные животы «юнкерсов». А внизу раскинулись до мелочей знакомые с детства площади, улицы, парки родного города. Это был веселый, зеленый южный город. Летчик любил его больше всех городов в мире, но теперь он смотрел на него с содроганием. Парашют опускал его на крыши домов. «Амба…» – мелькнуло в голове.

Парашют скользнул по изодранной осколками стене высокого полуразрушенного дома и, зацепившись стропами за выступ карниза, повис. От удара летчик потерял сознание. Ветер раскачивал его на высоте четвертого этажа. Когда сознание вернулось, то первое, что увидел он, были две зеленые каски, брезентовые жесткие куртки. Бойцы пожарники медленно опускали его вниз по высокой железной лестнице. Легкая лестница под тяжестью трех тел прогибалась и вибрировала. Внизу, вокруг машины скорой помощи, собралась возбужденная толпа. Чей-то высокий голос удивленно воскликнул:

– Ребята, да ведь это же Ленька Оленин! Сын председателя нашего завкома… Из «Ростсельмаша»…

– Правда, он… С неба свалился… А отец-то с оборудованием эвакуировался… Он весь в крови! – раздавались голоса.

Через минуту взвыла сирена, и скорая помощь, подскакивая на побитой мостовой, понеслась вдоль улицы к госпиталю.

* * *

Очередной налет закончился. «Мессершмитты» с «юнкерсами» исчезли в сизой дымке на западе, истребители ПВО один за другим садились на аэродром, расположенный возле самого города. Оттуда видели, как был сбит самолет Оленина, но что случилось с его напарником Черенком, не знал никто. 217-й на базу не вернулся.

Кинувшись спасать своего ведомого от неминуемой гибели, Черенок подбил атаковавшего немца. С разодранным элероном, лишенный маневра, тот сразу же метнулся в сторону солнца. Черенок не потерял его в слепящих лучах и продолжал упорно преследовать. Броситься на старом «ишачке», как называли между собой летчики истребитель И-16, вдогонку за скоростным «мессершмиттом-109» – пустая трата времени. Но этот «месс» – дело другое.

Видя, как дистанция между ними метр за метром сокращается, Черенок не в силах был оторваться и оставить врага недобитым. Тот, видимо, понимал его намерения и выжимал из своей машины все. Так неслись они друг за другом. Вот Черенок уперся лбом в подушки прицела. Четкий силуэт «мессершмитта» постепенно рос. Вот он замер в перекрестке прицела. Нажим на гашетки. Огонь. Но трасса прошла сбоку. Второй нажим, третий… Немец неуловимым скольжением уходил из-под его огня. «Спокойно, подойдем ближе», – сказал сам себе Черенок и тут же увидел вокруг своего самолета кудрявые дымки зенитных снарядов. Увлекшись преследованием, он не заметил, как пересек линию фронта. Стреляли гитлеровцы.

Почувствовав поддержку своих, фашистский летчик резко пошел на снижение, в расчете на то, что русский отстанет. Это был роковой промах.

Черенок мгновенно оценил обстановку.

«Ага…» – прошептал он и, точно повторив маневр противника, всадил на выходе из пикирования длинную очередь в его кабину. «Мессершмитт» судорожно взмыл и через секунду врезался в землю. Черенок, набирая высоту, развернулся назад. Горючего оставалось на дне, только бы до аэродрома дотянуть.

Все внимание его сосредоточилось на маленькой, голубоватой от фосфора стрелке бензочасов. Она вздрагивала у самого нуля. Бензин кончался. Мотор чихнул раз, сторон и умолк. Винт встал, как палка, лопастью сверх.

Стало тихо-тихо… Лишь воздух свистел в рулях, да тоненько жужжал вариометр. Самолет быстро терял высоту. Внизу лежала серая земля, изрезанная оврагами. Вдали поблескивала льдом река Миус, а за ней, на горизонте, сквозь морозную дымку проглядывал городок Матвеев Курган.

Куда приземляться? Неприятный холодок пробежал по спине.

Когда до земли оставалось рукой подать, летчик рванул рулями, машина взмыла и, потеряв скорость, рухнула с треском на крыло. Черенка вышвырнуло из кабины метров на десять. Вскочил, ощупал себя – цел. Оглянулся – кругом ни души, тихо. Только звонко цокал металл остывающего мотора. Черенок быстро сбросил с себя парашют, дернул кольцо. Шелк белой пеной пополз по земле, окутал самолет. Черенок чиркнул спичкой. «Ну, Василий, теперь тягу», – сказал он сам себе. Шел до темноты, осторожно пробираясь оврагами. Осень в сорок первом году была на юге поздняя. В декабре снег еще не выпадал. По утрам порой начинали кружиться снежинки, но проходил час-другой, и все прекращалось. Земля оставалась черной и мерзлой. Дороги, развороченные в распутицу, так и застыли с ухабами и рытвинами.

Наступила ночь. Черенок прибавил шагу, чтобы не замерзнуть. Темнота – хоть глаз выколи. Около полуночи вдруг свалился в глубокий ров, расшибся, кое-как выбрался. К утру совсем выбился из сил. Стало светать. Кругом раскинулась голая степь, лишь на горизонте виднелись ряды копен. Черенок подался к ним, дошел, зарылся в солому и скоро уснул. Проснулся от неясного предчувствия какой-то опасности. Зубы стучали от холода. Гнилая солома не согревала. Вдруг где-то совсем рядом заржала лошадь. Черенок замер. Затем тихонько раздвинул солому. Не больше чем в тридцати шагах от него стояла телега, трое немецких солдат в шинелях накладывали солому. Очередь подходила к его копне. «Уйти не удастся – поздно», – быстро прикинул летчик и вытащил пистолет. Вдруг перед ним мелькнула собачья морда и залилась хриплым лаем.

«Сдохла б ты, проклятая…» – процедил Черенок сквозь зубы.

Немцы бросили грузить, поглядели в его сторону, и один из них, кивнув на копну, сказал:

– Это она на мышей…

– Пошла вон, глупая русская собака! – заорал другой солдат и дал по ней очередь из автомата. Товарищи его засмеялись, вытащили сигареты, закурили. Минут через пять телега застучала по мерзлым бороздам.

Не теряя времени, Черенок вылез из соломы, продул ствол пистолета и побежал. Но бежать днем по открытому полю вблизи линии фронта, да еще в военной форме, было опасно. Черенок стал пробираться осторожней. Очень хотелось пить. Когда опустились сумерки, он пошел, обшаривая каждую встречную ямку в поисках замерзшей лужи. Наконец перед рассветом под крутым обрывом смутно забелел лед. Это был Миус!

Забыв об осторожности, Черенок бросился к реке и стал долбить лед рукояткой пистолета.

Холод сводил челюсти, от льда ныли зубы. Но он глотал кусочек за кусочком и никак не мог утолить жажду.

Долго сидел в камышах у берега. На той стороне реки виднелся хутор. Судя по тишине, немцев в нем не было. Черенок решил зайти туда, добыть еды, погреться и разузнать у жителей, где проходит передовая, – ночью он слышал канонаду.

Когда немного рассвело, он выбрался из камыша, вошел в хутор и постучал в дверь крайнего дома. Открыл старик. Неприязненно оглядел Черенка с ног до головы и неохотно пропустил в дверь.

– Шляется вас тут всяких паразитов… – проворчал он, – нет чтоб воевать, как честные люди… Грейся, да не засиживайся…

В хате было жарко, тесно. Почти половину ее занимала огромная печь. У стола стояла старуха и разливала по мискам овсяной кисель. У Черенка засосало под ложечкой. Почти двое суток во рту ничего не было.

– Послушай, папаша, – обратился он к старику, – нельзя ли у тебя чего-нибудь покушать. Я заплачу.

– Нету, – хмуро ответил хозяин. – Ничего у нас нету. Сами сидим без хлеба. Утром только пятеро таких вот, как ты, ушли. Целую ночь просидели. Грейся да уходи с богом куда знаешь.

«Ну и вредный же дед», – подумал Черенок, вздыхая и отворачиваясь от вкусно пахнущих мисок.

«Сказать ему, что я советский летчик, а не какой-то?.. – заколебался он. – Нет. Не скажу. Черт знает, чем он дышит, этот старик?» Черенок присел против горящей печи. Тепло и усталость разморили его. Глаза начали слипаться, он и не заметил, как заснул. Очнулся от голоса старика:

– Эй, вставай! Разоспался… Иди вон встречай своих благодетелей.

Черенок вскочил. Старик ткнул пальцем в окно: по дороге в хутор въезжали немецкие машины.

«Благодетели…» – скривился Черенок, ныряя в дверь, и повернул в степь.

Километрах в двух от хутора, в ложбине, стоял одинокий сарай без дверей. Черенок подошел, заглянул внутрь – пусто. Вместо потолка заложены прутья акации, а сверху под самую крышу навалена солома. Он вскарабкался наверх, зарылся в солому, согрелся и уснул. Проснулся под вечер, задыхаясь от дыма. «Пожар, – мелькнула мысль. – Немцы подожгли сарай». Только хотел было спрыгнуть вниз, видит сквозь дым: сидят посреди сарая на земле какие-то люди – человек шесть, грязные, оборванные. В середине горит костер, а над ним на куске ржавой жести жарятся кукурузные зерна. «Что за люди? – подумал Черенок. – Откуда они тут взялись?»

Вдруг снизу раздался голос:

– Кончайте да пошли скорее. Того и гляди, с часу на час красные появятся. Надо подаваться на Бердянск, а то прямо в Матвеев Курган. Повиниться немецкому коменданту. Он, говорят, хороший. Пропуска дает куда хочешь.

«Э-э, – подумал Черенок, – вон что вы за фрукты! Дезертиры. Плачет по вас пуля». В это время в сарай вошел еще один человек, поздоровался. Сидевшие посмотрели на него исподлобья, и один из них подозрительно спросил:

– Здрасте-то здрасте, а вы кто будете?

– Я, – ответил тот, – так себе, прохожий.

– Что-то вы, прохожий, не туда забрели, – сказал дезертир. – От дороги отбились далековато…

– А вы что за люди?

– Мы от германа, браток, прячемся, от Германа-супостата… – ответил елейным голосом тот, кто предлагал уходить на Матвеев Курган.

– В таком случае нам бояться друг друга нечего, – обрадовался незнакомец. – Я лейтенант Красной Армии, командир танкового взвода.

Дезертиры переглянулись, замолчали. Лейтенант присел на корточки у костра и протянул к огню руки. Трое из сидевших поднялись, отошли к двери, о чем-то пошептались и, подкравшись сзади, разом бросились на него.

Через минуту лейтенант лежал связанный по рукам и ногам, а дезертир с елейным голосом, поправляя на себе растрепанную одежду, самодовольно сказал одному из нападавших:

– А ты, дурочка, боялся… Вот так с ними надо… Подождем, пока стемнеет, а там прямо без пересадки в Матвеев Курган. За такого командира пропуска дадут хоть до самого Берлина.

– Псы! Предатели! – рычал лейтенант.

– Лежи, лежи смирно, товарищ командир… – сказал дезертир. – Лежи, не расстраивай себя. Тебе теперь ни бог, ни черт не помогут, сладкий ты мой.

Черенок не выдержал Выхватив из кармана пистолет, он прыгнул вниз.

– Руки вверх! – крикнул он. – Не шевелиться! Дезертиры ошалело подняли руки, застыли на месте.

Только тот, с елейным голосом, кинулся к двери, но не успел. Черенок выстрелил, и он растянулся у порога.

– Ложись, кому жизнь дорога! – приказал Черенок сурово и, держа перед собой пистолет наготове, стал развязывать лейтенанта.

Тот вскочил на ноги.

– Дай-ка, друг, пистолет, – дернул он за руку Черенка, – я их всех перестреляю.

Но Черенок покачал отрицательно головой.

– Нельзя. Пойдем. На шум немцы сбегутся. Пригрозив дезертирам, чтобы не шевелились, пока не досчитают до тысячи, Черенок вместе с освобожденным лейтенантом вышел из сарая. Смеркалось. Они быстро пошли на восток. В неглубокой балке остановились. Спутник Черенка снял свой зипун, расстелил на земле, порылся в подкладке и вынул свернутую в трубку бумажку.

– Смотри, друг, не сомневайся, – протянул он ее Черенку.

Черенок расправил твердые корочки удостоверения личности и прочел: «Пучков Сергей Антонович». Черенок назвал себя. Крепко пожали друг другу руки.

В эту же ночь на рассвете они с трудом перешли линию фронта…

* * *

Утро весело постучалось в окна большого тылового госпиталя, разбудив раньше обычного его обитателей. Раненые распахивали окна, и медовый аромат перезревшего инжира заглушал даже прочно устоявшийся запах хлороформа и камфары. Начиналась обыденная госпитальная жизнь. Младший лейтенант Леонид Оленин, покончив с завтраком, вошел в свою палату.

– Ну, друзья, – весело крикнул он, открывая дверь, – выруливаю на старт… Меня выписывают.

– Уже? – сразу повернулись к нему все в палате.

– Да. На фронт. В истребительный полк, – с самодовольным видом ответил Оленин.

– Что ты?! А как же с кровяным давлением? Ординатор же говорил, что летать тебе больше не придется.

– Подумаешь, повышенное давление! – небрежно бросил Оленин. – Давление понизится. Пройдет. У нашего брата летчика здоровье железное. Вот вам, пожалуйста: пришел я сюда позже всех вас, а выписываюсь раньше.

Распрощавшись с товарищами, Оленин вышел из палаты. Через час он с вещевым мешком в руке, опираясь на палку, осторожно шел по улице. Из-под синей с голубым кантом пилотки выбивались короткие пряди белокурого чуба.

Обходя встречных, Оленин окидывал их рассеянным взглядом человека, сосредоточенно обдумывающего что-то весьма важное. А подумать ему было о чем. Дела его были далеко не так блестящи, как он их представил своим товарищам. Врачебная комиссия признала Оленина непригодным к летной службе. И это в тот момент, когда он только что по-настоящему начал постигать «змеиную мудрость войны»…

Молодой летчик понимал, что во всем происшедшем был виноват он сам. Немецкий истребитель сбил его потому, что он, Оленин, вел себя в бою, как самонадеянный глупый мальчишка, допустил ряд непростительных ошибок. Первая ошибка заключалась в том, что, бросив свое звено и погнавшись за «юнкерсом», он нарушил священное правило советских летчиков – «взаимное чувство крыла». Вогнав фашиста в землю, он не возвратился тут же к своим товарищам, а стал брыкаться и кувыркаться в воздухе, как теленок на лужайке. Вообразил себя неуязвимым. Это была вторая ошибка. За двумя первыми последовала третья. Выбросившись с парашютом, он тут же открыл его, словно приглашал гитлеровцев: «Бейте меня… Лучшей мишени вам все равно не найти…».

Лежа на госпитальной койке, Оленин восстанавливал в своей памяти схватки, из которых победителями выходили его старшие товарищи, эпизоды боев, в которых победу решали исключительное мастерство и взаимная выручка летчиков. Сейчас, имея в кармане заключение врачебной комиссии, он не мог смириться с мыслью, что ему придется летать на каком-нибудь тыловом аэродроме, а может быть, и совсем не летать! Нет! Он по призванию истребитель и к тому же скоростник! Надо найти «обходный маневр», чтобы избежать неприятных объяснений в отделе кадров с дотошными штабистами и добиться назначения в истребительный полк.

Занятый своими мыслями, Оленин шел по улице. Он настолько погрузился в свои думы, что даже перестал опираться на палку.

Ему предстояло добраться до Грозного. Поездом ехать не хотелось – требование на железнодорожный литер только до Баку, а дальше, до фронта, оставалось еще более восьмисот километров.

«Эх, улететь бы самолетом!..» – вздохнул он.

Но осуществить это было трудно. Оленин знал, что возле городка есть аэродром учебно-тренировочного полка, но знакомых там никого Надежды на то, что кто-нибудь из пилотов, улетая на фронт, возьмет его с собой, было мало.

«Все-таки, – решил он, – чем сидеть на станции и дожидаться поезда, лучше зайти на аэродром. Будь что будет».

Нечаянно взгляд остановился на палке, которую он держал в руке. Сбавил шаг, посмотрел вокруг и, размахнувшись, швырнул ее в кювет.

«Не хватало еще с эрзац-ногой таскаться», – хмуро усмехнулся он и, закурив папиросу, стал спускаться к реке.

От выпавших в горах дождей Кура побурела. Паромщик, босоногий загорелый парень, балагурил с колхозниками, придерживая одной рукой руль, а другой энергично жестикулируя. Паром, весь уставленный повозками с мешками и огромными корзинами с хлопком, покачиваясь и скрипя, медленно скользил по воде вдоль ржавого троса, перекинутого на левый берег.

Летчику не терпелось. Не дожидаясь, пока установят сходни, он прыгнул на берег и тотчас же споткнулся: рана в ноге все еще давала о себе знать.

Недалеко от реки, на солончаковой равнине, покрытой рыжей, похожей на морские водоросли травой, расположился аэродром. На командном пункте, куда зашел Оленин, было тихо. Склонив над столом голову, дремал дежурный. От стука в дверь он очнулся, вскочил и недовольным взглядом окинул вошедшего, затем, выслушав его и проверив документы, ответил:

– В одиннадцать ноль-ноль на Грозный должен лететь ТБ[1]. Он повезет летчиков из тренировочного полка на фронт. Если вам удастся договориться с командиром корабля, можете улететь с ними. Больше помочь ничем не могу – экипажи перелетных машин нам не подчинены. У них свой командир – капитан Поляков. Да он сам должен скоро сюда зайти за полетным листом. Садитесь пока, – пригласил дежурный Оленина, – расскажите новости. Давно с фронта? На чем летали?

– С фронта? – переспросил Оленин. – Вообще давненько… До госпиталя был истребителем, а сейчас и сам не знаю, кем буду. Справку врачи дали такую, что с ней и к аэродрому, пожалуй, близко не подпустят.

– Почему? – разглядывая его, спросил дежурный. – Вид у вас нельзя сказать чтобы плохой…

– Э! Не в том дело! – воскликнул Оленин. – Быть в воздухе, видите ли, противопоказано мне. Врачи пророчат карьеру сторожа на птицеферме. Но я решил сделать по-другому, – оживился он. – Врачам я так и заявил, что не пройдет и полмесяца с этого самого дня, как я рубану «мессершмитта». Обязательно!

– А если удастся рубануть пару «мессершмиттов», так будет вдвое лучше! – неожиданно раздался позади чей-то голос, и Оленин, оглянувшись, увидел улыбающегося незнакомого капитана, входящего в землянку.

– Вот и капитан Поляков, – представил его дежурный. – А этот товарищ, – показал он на Оленина, – из госпиталя. Просит довезти до Грозного, в штаб армии.

– Ну что ж, место на борту найдется.

– Вот спасибо вам! – обрадовался Оленин.

– Чего там – люди свои, – улыбнулся капитан. – Сейчас и полетим.

Капитан получил полетные документы, прогноз погоды по трассе и в сопровождении нового пассажира покинул командный пункт.

– Кстати, – обратился он к Оленину, – я могу доставить вас только до фронта, а в штаб армии придется вам добираться другим транспортом. Посадку я сделаю в расположении дивизии штурмовиков. Мне кажется, для вас было б лучше попасть прямо в действующее соединение, чем доказывать свою правоту в штабах.

Разговаривая, они подошли к огромному бомбардировщику, под крыльями которого на траве расположилась группа летчиков, ожидающих вылета.

Один из них особенно бросился Оленину в глаза своим внушительным сложением, могучими плечами, туго обтянутыми выгоревшей гимнастеркой. Из-за черной курчавой бороды, подстриженной полукругом, он казался издали мужчиной солидного возраста. Но достаточно было подойти поближе, как лицо его оказывалось совсем юным.

Слева от чернобородого, растянувшись на земле во весь рост, лежал худощавый летчик в серой коверкотовой гимнастерке. Длинные пряди слипшихся от пота светлых волос свисали ему на лоб. Из-под них выглядывал кончик облупленного, покрытого веснушками носа. По веселому с лукавинкой взгляду, по смешанной хлесткой речи можно было определить в нем жителя юга Украины. В этом еще больше убеждали его очень звучные имя и фамилия – Остап Пуля, напоминавшие чем-то имена и прозвища гоголевских запорожцев.

Чувствовалось, что эти двое были в центре внимания остальных летчиков.

Чернобородый, равнодушно посматривая кругом, время от времени запускал руку в вещевой мешок, извлекал оттуда очередной сухарь и окунал его в банку со сгущенным молоком, зажатую между колен. Повертев им там, он вынимал сухарь и отправлял его в рот, аппетитно хрустя и причмокивая.

– Всегда ты, Остап, подтруниваешь. – донесся до Оленина его густой, низкий голос. – Завидуешь аппетиту моему, потому что сам худосочный.

– Может, поборемся, Жора? – вызвался Остап.

– Куда тебе бороться! – ухмыльнулся чернобородый и безнадежно махнул рукой. – Надо раньше пуда два витаминов съесть…

– Жора, а ведь излишний аппетит тоже к добру не приводит. Человек быстро стареет.

– Да и другие неприятности случаются, – произнес кто-то назидательным тоном.

– Еще бы! – приподнимаясь на локтях, подхватил Остап. – В нашей авиашколе тоже учился один такой малый. Любил, грешный, поесть. Однажды с ним приключилась жуткая история.

– Выдумывай, – буркнул чернобородый, бросая опустевшую банку.

– Ну вот, – продолжал Остап, – приехала раз к нему жена и привезла с собой сала. Здо-о-ровый кусок! Решила мужа порадовать. Ну, тот не растерялся. Так на него приналег, что скоро молодца стало наизнанку выворачивать. А утром, как на грех, полеты на полигон[2] на бомбометание. Поднялся малый в воздух…

Конца «жуткой истории» Оленин недослушал. Раздалась команда: «От винтов!» Моторы заревели, и все поспешно полезли в машину.

В пути Оленин познакомился со своими спутниками. Это были молодые пилоты, не так давно выпущенные из летных школ или переподготовленные в запасных полках. Чувствовалось, что между ними существовала дружба, немного грубоватая, но искренняя мужская дружба.

Товарищи, так не схожие между собой по характеру, хорошо понимали и дополняли друг друга.

Самолет, лениво покачиваемый потоками воздуха, подлетал к Дербенту. Оленин пробрался через узкую дверцу в обширную штурманскую рубку. Там было значительно прохладнее. В открытую форточку врывался свежий ветер, пропитанный запахами моря. Справа под крылом голубел Каспий. Оленин присел рядом с чернобородым, фамилия которого, как нельзя кстати, соответствовала его внешности – Борода. Как ни храбрился Оленин, как ни ободрял себя, сомнения все же не покидали его. Решившись, он заговорил с Бородой и чистосердечно рассказал ему о своем положении.

– Куда податься, к кому обратиться – ума не приложу. Как вы думаете, реален мой план?

Борода улыбнулся, посоветовал ему не мудрствовать, а рассказать все начистоту командиру той дивизий, куда они летят.

– Генерал сам заслуженный летчик, – сказал он. – Герой Советского Союза. Он поймет летчика. Возможно, даже сам решит, куда вам податься. Унывать нечего. Такая болезнь, как у вас, быстро появляется, но быстро и уходит. А лучше всего проситесь к нам на штурмовики. Высота нам не требуется. Вместе воевать будем, фашистов рубить. Серьезно! А подлечитесь – перейдете обратно на истребитель…

Оленин смотрел на белесые, словно застывшие гребни морских волн, на мелькавшие точки чаек, купающихся в теплом мареве, и, задумавшись, молчал.

* * *

Получив направление в полки, вновь прибывшие шумной толпой вывалились из штаба дивизии. Свежий ветер заставлял плотнее кутаться в шинели, застегивать крючки воротников. В ожидании вызванных из полков автомашин летчики пристроились на ступеньках веранды бывшего дома отдыха, в котором расположился штаб.

Над деревьями, окружавшими здание, один за другим проходили «илы»[3]. Подняв головы, летчики провожали глазами каждую машину. Рев моторов постепенно стихал. Внезапно он снова возник – метрах в пятидесяти от земли появился еще один самолет. Черенок, закусив мундштук папиросы, с тревогой поднялся с крыльца. Неприятный звук захлебывающегося мотора нарастал. Харкая копотью цилиндров, самолет медленно полз, оставляя в небе черную кудреватую полосу дыма. Обшивка хвостового оперения была разодрана в клочья. Из центроплана одиноко свисла выпавшая нога шасси. «Не дотянет», – с волнением подумал летчик и тут же услышал за спиной голос штабного офицера:

– «Звездочка» летит! Передайте генералу, Грабов вернулся!

– Вернулся майор Грабов! Сообщает, что будет садиться на фюзеляж! – крикнул радист из открытого окна радиостанции, расположенной в автобусе.

Нервный холодок пробежал по спине Остапа. Он покосился на Бороду, спокойно попыхивающего короткой трубкой.

Стараясь отогнать от себя неприятные мысли, Остап толкнул Бороду локтем:

– Слышал? Говорят, генерал в начале войны эскадрильей в этом полку командовал. Они в Донбассе три немецких аэродрома в щепки разнесли. Вот как надо работать!

Борода лениво повел на него глазами, мол, поработаем и мы, и сильнее задымил трубкой.

Наступил полдень, а напряжение в полках не спадало. Все новые и новые группы самолетов уходили на запад. Чувствовалось, что на фронте шли упорные бои. Но на каком направлении, с какими германскими частями, вновь прибывшие не знали. Не знали они и того, что командующий германской войсковой группой «А» генерал Клейст, потеряв в жестоких, кровопролитных боях тысячи своих солдат и сотни танков, так и не взял пятикилометровый проход между двумя грядами гор, называемый «Эльхотовскими воротами». Через этот проход вел прямой путь на Владикавказ, к Военно-Грузинской дороге. Не помогли Клейсту ни «знаменитая» 13-я танковая дивизия армии Мекензена, ни гренадеры Клеппа, ни пикировщики Фибиха, ни огонь подожженных ими вокруг Эльхотово лесов. Советские войска выдержали неистовый напор фашистских дивизий, отразили сотни атак врага.

Наступление гитлеровцев захлебнулось. Дорога на Владикавказ была заперта на крепкий замок. Не достигнув успеха у Эльхотово, Клейст попробовал прорваться к Владикавказу по узкому ущелью Черных гор. Роль «свиного рыла» для прорыва обороны советских войск выполняла танковая дивизия Кюна, с которой следовали полк «Бранденбург», горные егеря корпуса «Эдельвейс» и другие части. В конце октября гитлеровские войска бросились к Владикавказу.

2 ноября 1942 года, на рассвете, штурман гвардейского полка капитан Омельченко летел на разведку к Алагиру. Не долетев до передовой десяти километров, он заприметил в зарослях карагача, возле селения Гизель, танки. Возможно, он не придал бы этому значения. Мало ли где у переднего края скапливаются танки. Но танков было много, и они были так тщательно замаскированы, что Омельченко насторожился и каким-то шестым чувством опытного разведчика ощутил неладное.

Он опустился ниже и сделал круг над зарослями. Подозрение еще больше усилилось, когда на обочинах размытых затяжными осенними дождями дорог он увидел свежие следы танковых траков. Следы вели к немецкой передовой.

Штурман знал, что советских танковых подразделений на этом участке нет. Откуда же их за ночь так много взялось? Решив получше рассмотреть их, он вернулся назад к Гизелю и был встречен огнем. Сомнений не было – в нашем тылу немецкие танки. Выхватив из планшета карандаш, Омельченко поставил на карте точку и помчал обратно на базу.

В штабе к его донесению отнеслись скептически. Настолько все не вязалась с имеющейся обстановкой, что командир полка майор Волков стал в тупик. Штабные офицеры позволили себе даже поиронизировать по адресу штурмана. Однако его настойчивые требования заставили командира полка сообщить результаты разведки генералу. Спустя час, другой разведчик – комиссар полка Грабов подтвердил донесение. Одновременно дивизией была получена шифровка из штаба фронта.

Положение было настолько серьезным, что командующий фронтом бросил в прорыв резервную бригаду. В десять часов утра авиацию подняли в воздух, эскадрильи самолетов устремились к Гизелю.

Оленин, следуя совету Бороды, вошел в кабинет генерала Гарина после всех, когда прием был окончен и летчики, с которыми он прилетел, занятые наблюдениями за воздухом, забыли о нем. Только когда подошла дежурная машина и вновь прибывшие полезли с вещами в ее кузов, на крыльце появился расстроенный Оленин. В ответ на приглашение Бороды скорее садиться покачал головой и помахал перед собой какой-то бумажкой.

– Еду в Грозный. Если выдержу испытания в барокамере, завтра вернусь. Решение генерала! – крикнул он.

Зная, что в барокамере врачи будут проверять выносливость летчика при подъеме на высоту, Остап пожелал Оленину выдержать все испытания, перекрыть все высотные рекорды.

Спустившись в крутую балку, машина повернула вправо и начала подъем. Навстречу попался санитарный автомобиль. Из открытого окна кабины высунулась русая девичья головка и с любопытством посмотрела на проезжавших.

Перевалив через бугор, летчики въехали на аэродром И на его обочине увидели лежавший на фюзеляже самолет. Несколько человек копали под ним землю. Впереди виднелись ряды каких-то низких строений. Навстречу шагал человек в короткой меховой куртке, с огромным целлулоидным планшетом в руках. Он остановился и, прикрыв ладонью от солнца глаза, вглядывался в пассажиров. Худощавое, скуластое лицо его покрылось сеткой морщинок.

Шофер затормозил.

– Садитесь, товарищ капитан, подвезу!

Но человек в меховой куртке отказался и повернул к самолетам, выстроенным на стоянках.

– Кто это? – поинтересовался Остап.

– Штурман полка капитан Омельченко. Воздушный снайпер и разведчик, – важно ответил водитель.

Не успели прибывшие поставить в общежитии свои чемоданы и сложить вещевые мешки, как в помещение вошел довольно полный майор в кожаном реглане и тяжелых солдатских сапогах. Он поздоровался со всеми и коротко представился:

– Грабов. Комиссар полка.

Летчики зашевелились. В памяти промелькнул подбитый самолет, пролетевший над штабом дивизии. Вот он какой, Грабов!

Остап, не выдержав, спросил:

– Так это ваша машина лежит на животе за аэродромом?

– Да. Моя «звездочка».

– Как же вы на такой избитой машине летали?

– Как летал? Плохо летал. Раз подбили, значит летал плохо, – повторил Грабов.

Летчики переглянулись. А Грабов, чуть помолчав, добавил:

– Плохо потому, что добираться до базы на честном слове дело ненадежное. Это героизм кажущийся, как мне думается… Рекомендую избегать его…

– Вы что же, нарочно подставили машину под немецкие снаряды? – снова спросил Остап.

Грабов чуть заметно усмехнулся.

– Нарочно не нарочно, а причина проста: заход на цель построен был неправильно. Цель находится в узком ущелье, кругом теснота. Но радиус разворота «ила» все же позволяет делать более крутой левый поворот. А мы заладили с утра – правый да правый. Подставляем сами животы под огонь. Немец пристрелялся, вот и приходится расплачиваться за штамп. Вечером приходите на капе, я сделаю подробный разбор этого вылета. Коммунисты среди вас есть?

– Я, младший лейтенант Пуля, – сказал Остап.

– Младший лейтенант Борода, – пробасил Борода и, смутившись под внимательным взглядом Грабова, добавил: – кандидат…

– Ну хорошо. С вами я еще поговорю, когда вернусь с задания. Личные дела отнесите в штаб, майору Гудову. Командиру полка представитесь вечером, сейчас он в воздухе.

«Вот это комиссар!» – с восхищением подумал Остап и, подтолкнув Бороду локтем, показал глазами на Грабова и шепотом спросил:

– Как тебе нравится политинформация с самокритикой?

Борода тихо ответил:

– Дельно… Честно сказал об ошибках, по-партийному.

Грабов, услышав шепот, спросил, не утомились ли летчики с дороги, и, получив отрицательный ответ, сказал:

– Тогда за дело. Отправляйтесь прямо на стоянку к инженеру. Он займется с вами по материальной части. А знакомиться с вами ближе будем в воздухе, над целью, под зенитным огнем.

– Вот замечательно! – воскликнул Остап, надевая пилотку. – Как говорится, «с корабля на бал»…

На следующий день к полудню, когда штурман Омельченко проводил с вновь прибывшими занятия по изучению района будущих боевых действий, появился Оленин. Вид у него был расстроенный. Встреченный улыбающимся Остапом, он хмуро поздоровался.

– Вот видишь, зря ты за истребителем погнался. Говорил тебе. Все равно пришлось к «горбатым» возвращаться… – с невинным видом заметил Остап.

– Это мое дело… – обрезал его Оленин и пошел представляться начальству.

Выходя из землянки командира полка, он внезапно столкнулся нос К носу (и кто бы подумать мог!) с Черенком. Они застыли на месте, вперив друг в друга глаза, ошалевшие от удивления и радости.

– Вася? – спросил Оленин, вытянув вперед шею.

– Ты смотри, Леонид! Жив-здоров? – воскликнул Черенок.

– Как видишь!

– Откуда тебя принесло?

– Меня! Я прислан воевать.

– Ах ты, черт! Где иге ты столько пропадал? Ни слуху ни духу…

– После того «месса» все отлеживался. Лечился.

– Из-за того «месса» и мне досталось.

– А ты здесь давно, Вася?

– Три месяца скоро. Как потерял свою машину возле Матвеева Кургана, мне другой больше не досталось. «Ишачков» постепенно перехлопали, а потом полк наш сняли с фронта и послали в тыл переучиваться на новую матчасть. Я не поехал, оставили на фронте. Потребовались в других полках командиры звеньев, вот меня и послали сюда, в гвардейский. А ты, Леонид?

Оленин рассказал о своих мытарствах.

– Вот уж не ожидал тебя встретить.

– Значит, опять вместе воюем, Леня?

– Выходит, так. Бери в свое звено. Больше не подведу. Теперь я ученый.

– Попрошу командира полка, чтоб назначил тебя ко мне, хотя не уверен, получится ли что. Вчера только из пополнения дали двух новых.

Через несколько дней новое пополнение ввели в строй.

Ко времени приезда молодых летчиков многих кадровиков, испытанных в боях, на базе не было: одни погибли при выполнении боевых заданий, другие находились в госпиталях, третьи – на вынужденных посадках, откуда приходили усталые, грязные, обросшие щетиной. Долго отсыпались, а когда самолеты выходили из ремонта, садились снова за руль и улетали к переднему краю. Летного состава не хватало. Сам командир полка майор Волков целые дни не покидал кабину самолета. Он то водил группы на задания, то вводил в строй молодежь, рвущуюся в бой. Наблюдая за полетами новичков, довольный их успехами, он улыбался усталыми глазами и говорил Грабову:

– Бравые ребята пришли к нам… Хватка гвардейская.

* * *

Георгий Борода и Остап Пуля были определены во вторую эскадрилью, в звено Черенка, Оленин – в третью. Надев комбинезоны и меховые унты, они сразу же преобразились и уже ничем не отличались по внешнему виду от старых летчиков полка.

Аэродром базирования находился у подножия хребта, в долине.

Достаточно было взглянуть на эту серую долину, покрытую пятнами зарослей сухой акации; как в сердце закрадывалась непонятная тоска. Только в редкие ясные дни долина преображалась. Всходило солнце, и глазам открывалось величественное зрелище. Пирамиды Кавказского хребта в свежий утренний час казались хрустальными. Вокруг могучей головы Казбека курились легкие розоватые дымки облаков, а вершина, увенчанная белой чалмой снегов, пылала факелами. Но чаще небо затягивали свинцовые тучи. Их серые громады ползли, цепляясь за ребра гор, и мимоходом поливали землю косыми струйками дождя.

Первые полеты новичков на боевые задания прошли удачно. Летая довольно уверенно, они цепко держались строя, не отрывались над целью. Вражеских зениток хотя было и немало, но опытные ведущие командиры так строили заходы на цель, что получать пробоины приходилось редко.

В ясный погожий день, когда Черенок получил приказ нанести удар по пункту Дигора, находившемуся в тылу врага в шестидесяти километрах от переднего края, советские войска в районе Дзауджикау прорвали укрепленные позиции немцев и принудили их начать отступление.

Убедившись, что истребителей противника в воздухе нет, Черенок с ходу атаковал Дигору. Когда земля заклубилась дымом от взрывов бомб, штурмовики зашли на цели вторично, поливая их огнем пушек и эресов[4]. Вокруг «илов» то тут, то там появлялись серые вспышки разрывов крупных зенитных снарядов. Трассирующие снаряды эрликов[5] вычерчивали в небе огненные траектории.

Заранее предвкушая удовольствие от зрелища рвущихся цистерн, Остап свалил свой самолет в пикирование и направил его на замаскированный квадратик бензохранилища. Но не успел он нажать гашетки пушек, как резкий удар встряхнул машину. Штурвал вырвало из рук. Самолет с отрубленным хвостом, дико завывая, понесся к земле.

В одно мгновение летчик сорвал колпак кабины и дернул кольцо парашюта. Шелковый купол хлопнул над ним, и Остап беспомощно повис на лямках. Свежий восточный ветер гнал его прямо на Дигору. Положение представлялось настолько безнадежным, что Остап уже сожалел о том, что открыл парашют. Все равно выхода не было. Под ним, точно на ладони, раскинулась базарная площадь деревни. Было видно, как суетятся немцы, перебегают с места на место, размахивая оружием.

– Ишь ты, зашебуршились!.. Увидели, что «язык» сам с неба валится… Подавитесь! – угрожающе процедил Остап сквозь зубы, ощупывая кобуру пистолета.

Земля надвигалась. Длинная черная туча простиралась от огромного костра, оставленного штурмовиками на месте вражеских складов. Остап согнулся, стараясь заблаговременно расстегнуть подвесные ремни парашюта.

До земли оставалась какая-то сотня метров. Вдруг летчику показалось, будто потянуло сквозняком, и тут же он увидел, что площадь поплыла куда-то в сторону. Ветер, раскачивая парашютиста, относил его к окраине деревни. Земля приближалась с невероятной быстротой. Ближе, еще ближе. Удар! И Остап, кувыркнувшись на траве, вскочил на ноги. С лихорадочной быстротой он распутал захлестнувшие его стропы и с трудом освободился от них.

Позади слышался неистовый топот, возгласы. Выхватив пистолет, летчик выстрелил в сторону бегущих гитлеровцев и прыгнул к ближайшему дому. Ухватившись руками за верх каменного забора, он подтянулся и перевалился во двор. Во дворе было пусто. Калитка и дверь дома наглухо заперты. А по ту сторону забора уже слышен нарастающий топот.

Вдруг дверь дома осторожно приоткрылась. В образовавшейся щели показалась рука и пальцем поманила к себе летчика.

– Скорее… – донесся приглушенный старческий голос.

Не раздумывая, Остап бросился к дому, и в ту же секунду дверь за ним закрылась. Он очутился в темных сенях.

– Прыгай в окно и беги огородами до леса… в горы, – послышался шепот, и он почувствовал, что его куда-то подталкивают.

– Спасибо, товарищ… – Остап сжал локоть человека и, выскочив в окно, захлопнул ставень. Он бежал по задворкам, через огороды и сады, не чувствуя под собой земли. Позади затрещали автоматы. Пули, посвистывая, ударялись о стволы деревьев. Остап бежал не оглядываясь. Но вот деревня кончилась, впереди – глубокий овраг. Летчик на миг остановился, оглянулся назад. Преследователи настигали. Выстрелив по ним, он спрыгнул в овраг и исчез в густых зарослях терновника. Обозленные неудачной погоней, солдаты с остервенением палили ему вслед, и эхо выстрелов долго еще перекатывалось в низине.

Остап уходил. Опасаясь, что вдогонку ему пустят собак, он ускорял бег, не чувствуя сгоряча, как острые шипы терновника рвут в клочья одежду, царапают тело.

Так прошло более часа. Впереди показалась широкая полоса низкорослого алычевого леса. Остап, прерывисто дыша, нырнул под его своды. Сердце бешено колотилось, но он не сбавлял шагу. Снова начались кустарники. Покатый склон возвышенности перерезал другой овраг. На дне его блестел ручеек. Летчик спустился к нему, стащил с головы шлемофон и, расстегнув пояс, с жадностью припал к воде. Он пил долго, до дрожи в теле, захлебываясь, потом присел на замшелый корень поваленного дерева и принялся подсчитывать свои ресурсы. Как он и предполагал, ресурсы оказались скудными. Если не брать в расчет пистолета, то, кроме табака да еще документов, в карманах ничего не было.

Скрутив цигарку толщиной с добрый пулеметный ствол, он передвинулся на пне и, бесцельно блуждая глазами по оврагу, втягивал в себя дым с таким ожесточением, что бумага цигарки то и дело вспыхивала пламенем.

Исцарапанные в кровь руки ныли. Кончики пальцев машинально выстукивали по коленям дробь. Летчик вспомнил старика, который помог ему бежать. «Хороший мужик, – с теплотой подумал он, – себя не пожалел, а меня спас. Вот они какие, наши люди».

После студеной воды и табака возбуждение спало. Он огляделся. Ущелье, показавшееся ему на первый взгляд зловещей могилой, становилось в глазах его все более привлекательным своей суровой красотой. В ветвях ближнего дерева он увидал брошенное птицами гнездо. «Даже птицы улетели, – подумал он. – Всех разметала проклятая война. Впрочем, теперь уже осень. А все же, должно быть, хорошо в этом ущелье летом, особенно лунной ночью, вон там, над обрывом, у старого карагача, где ручей…» Но вскоре мало свойственное Остапу лирическое настроение исчезло, уступив место тревожной озабоченности. Как выходить к своим? Линия фронта неблизко. За две ночи вряд ли добраться. Днем особенно не разгуляешься, на каждом шагу гитлеровцы. Надо обдумать положение, составить план действий… «Значит, так: с наступлением темноты выхожу из лесу и отправляюсь напрямую к…» Но тут же он вспомнил, что полетная карта и ручной компас пропали вместе с самолетом. Как теперь ориентироваться без них ночью, да еще в горах? И его впервые охватил страх. «Что за чушь, – разозлился на себя Остап, – спокойно!»

Район полетов он неплохо изучил, мог назвать все населенные пункты, знал направление основных дорог. Правда, компаса нет, зато звезды на небе будут. «Сориентируюсь по ним…»

Ночь спустилась темная. По небу, как назло, ползли холодные равнодушные облака. Приунывший Остап выбрался из оврага, решил пробираться к дороге. Идти ночью было куда труднее, чем даже бежать днем. Лишь к полуночи он вышел на дорогу и пошел по изгрызанному снарядами асфальту. Вдруг впереди в темноте вспыхнул зеленый луч фонаря, осветивший какой-то неясный силуэт. Летчика словно ветром сдуло с дороги. Он упал, притаился, сросся с землей. Не дальше чем в десятке метров два немца пытались запустить мотоцикл. Еле сдерживаясь, чтобы не чихнуть от попавшей в нос пыли, Остап держал палец на спусковом крючке пистолета, наблюдая за ними. Судя по клеенчатому дождевику и полевой сумке, висевшей через плечо, один из них был офицер. Он светил фонариком, в то время как водитель, постукивая ключами и покашливая, копался в моторе.

Вот мотор мотоцикла фыркнул, затрещал, раздались звонкие выхлопы. Летчика обдало резким запахом бензина. Сжавшись в комок, Остап вскочил с земли и бросился к машине. Остальное произошло молниеносно: удар пистолетом по голове свалил водителя, в перекошенное ужасом лицо офицера хлестнул короткий выстрел. Остап схватил офицерскую сумку с картой и компасом, поднес к свету фары, и тут ему пришла дерзкая мысль. У него даже мороз по коже пробежал. Прислушался: тихо. Быстро стащил с офицера плащ, схватил за ноги трупы и поочередно отволок их в кювет. Мотоциклетный мотор продолжал тихонько постукивать.

Остап надел на глаза очки, застегнул капюшон и решительно залез на сиденье. «Эх, была не была….» – и рванул с места так, что сам еле удержался в седле. Он несся в темноте, испытывая особое злое наслаждение. «Выберусь!» Его беспокоило одно – не нарваться бы где-нибудь у въезда в деревню на закрытый, охраняемый шлагбаум. Мотоцикл уже дважды проскочил мимо немецких регулировщиков, настойчиво сигналивших фонарями «стоп».

Вот промелькнула деревня, за ней вторая, третья… Холодный ветер бил в лицо, перехватывая дыхание. Остап спешил. Под мотоциклом, пожиравшим черные километры, пылилась разбитая дорога. Начинало светать. Горизонт впереди побледнел. Встречные машины больше не попадались, и только небольшие группы солдат с изумлением останавливались, поражаясь сумасшествию офицера в очках, мчащегося прямо в руки советским войскам. Рассвело. Вдруг впереди из-за ближней высоты выплеснулись в небо две яркие ракеты. Остап затормозил у неглубокой балки, через которую был переброшен деревянный мост.

«Наши наступают, – с радостью подумал он. – Передовая где-то рядом. Пора бросать мототехнику».

Он слез с машины, с трудом разводя онемевшие плечи. Наскоро проверил багажник и подтолкнул мотоцикл, намереваясь сбросить его под мост. В этот момент над его головой засвистели пули, и следом послышалась очередь из автоматов. Бросив машину, Остап кубарем скатился в балку и помчался вдоль нее, путаясь в длиннополом плаще.

Отбежав шагов сорок, он присел в кустах и оглянулся. На мостике показалась группа солдат в плащ-палатках. На зеленых касках у них были видны красные звезды.

– Наши! – радостно воскликнул Остап и, сорвавшись с места, кинулся обратно, размахивая пистолетом и выкрикивая что-то непонятное. Солдаты, увидев бегущего к ним немца, спокойно стояли, выжидая.

Когда он оказался совсем близко, раздалась резкая команда: «Хальт, хенде хох!», и автоматы угрожающе остановились на уровне его груди.

– Ребята, да что вы, очумели, что ли? За кого вы меня принимаете? – бросая пистолет и поднимая руки, воскликнул летчик, пораженный таким приемом.

– Молчи, фашистская шкура! – рявкнул усатый, с широченными плечами сержант.

– Что? Я – фашистская шкура? – возмутился Остап. – Ты что, не видишь? Я же свой! Вот мои документы!

Он сорвал с себя плащ, и разведчики увидели на нем форму советского летчика.

– Ну, ладно, – меняя тон на более миролюбивый, сказал сержант, читая его документы. – Ты на нас не обижайся. Сам виноват. Вон как вырядился! Поди узнай… Зайченко! – приказал он одному из солдат, – А ну, берись за мотоцикл! Веди товарища в штаб, там разберутся.

Вечером, когда летчики еще не вернулись с аэродрома, дверь общежития распахнулась, и в нее ввалился незнакомый человек в клеенчатом немецком дождевике. Он остановился у порога и, как у себя дома, стал раздеваться.

– Вам кого? – удивленно спросила его дневальная – оружейница Таня Карпова, поднимаясь навстречу, и тут же отступила назад: – Ма-а-мочка!.. Остап! Откуда ты?..

– Гм-м-м… – неопределенно промычал летчик.

– Где же ты был столько времени? Нам передали, что ты…

– Где был? Гм-м-м… В Дигоре был, – ответил он с хитроватой усмешкой.

– А почему ободранный весь, исцарапанный?

– А ты как будто не догадываешься? – В глазах Остапа забегали лукавые огоньки.»

– Да как же я могу догадаться?

– Эх, ты… Незабудки в лесу собирал для тебя, Танюша, вот и ободрался.

Девушка махнула рукой.

– Ты все такой же, Остап. Ни грома не боишься, ни тучи… И смерть, видать, тебя не пугает. Все шутки…

– Зачем ты о смерти, Танюша? Не люблю я о ней думать. Ну ее. На сегодняшний день я еще живой и, можно сказать, гм… полноценный жених, да!.. – выпалил он улыбаясь.

– На, жених, и посмотри на себя в зеркало! Снимай-ка лучше гимнастерку. Дыры позашиваю, пока нет никого. Раздевайся быстрей, а я сбегаю на кухню за горячей водой.

– А где же это ребята пропадают до сих пор? – спросил Остап, снимая с себя располосованную в ленты гимнастерку.

– Сидят на капе. Карты клеят, прокладывают маршруты. Ходят слухи, перебазировка скоро будет.

Таня принесла воду. Остап с наслаждением мылся, плескался и фыркал. Девушка, негромко посмеиваясь, намыливала ему голову, поливала водой, продолжая расспрашивать.

– Перенес столько страху, а так спокойно рассказываешь, – говорила она, подавая ему полотенце. – Неужели так нисколечко и не боялся?

– Какое там не боялся! Боялся, да и сейчас еще боюсь.

– А чего боялся больше всего?

– Как чего? Одиночества боялся. Страшней одиночества ничего нет, Танюша! В какую бы беду человек ни попал, если чувствует рядом локоть товарища, умереть нестрашно.

Причесав непослушные волосы, Остап подошел к девушке. Свитер, надетый им вместо гимнастерки, делал его совсем простым парнем-балагуром.

Два дня они не виделись. Когда Черенок доложил Волкову, что Остап, сбитый над Дигорой, погиб, Таня пошатнулась и бессильно опустилась на табурет. Всю ночь до утра она пыталась читать, но книга не принесла ей облегчения. Нужно было забыться, отвлечь себя работой – грузить тяжелые бомбы, чистить, заряжать пушки. Она ждала рассвета, как избавления. Но утром ее назначили на дежурство в общежитие летчиков.

С Остапом Таня познакомилась на стоянке самолетов на второй день после прибытия пополнения. День был напряженный, работы много. Старший техник Ляховский торопил с подвеской бомб, а тут как на грех заело в блоке подъемника. Таня вертела ручку туда и сюда. но тросы заклинились, и бомба, больше самой оружейницы, повисла между крылом и землей. Проходивший мимо Остап остановился, поглядел на безрезультатные попытки девушки освободить тросы и решительно сказал:

– А ну-ка, красавица, разреши. Таня вскинула на него ясные глаза.

Остап подсунул под бомбу козелок, приподнял ее ломиком и, ослабив тросы, уложил их на место.

– Действуй, Маша! – подмигнул он, вытирая тряпкой руки.

– Я не Маша, а Татьяна, – ответила девушка, и глаза ее улыбнулись.

– Та-ня? – протянул летчик. – Ну, а я – Остап. Остап Пуля. Вот мы и познакомились.

Критический взгляд оружейницы скользнул по сухощавой фигуре Остапа. Помолчав немного, она спросила:

– Вы, наверное, механиком работали?

– Никак нет, Танюша. Слесарь. Слесарь седьмого разряда. А вы?

Таня попала в армию из колхоза. Работа в колхозе у нее была скромная, спокойная. Какие особенные тревоги могут быть у двадцатилетнего счетовода? Но началась война. Колхозы со Смоленщины эвакуировались на восток. Таня посадила мать в эшелон, а сама явилась в военкомат с просьбой направить ее на передовую. На передовую ее не отправили, но девушка стала оружейницей на штурмовиках.

Тане нравился Остап, нравились даже его суховатые плечи, выступающие острыми углами под гимнастеркой, нравились остроумные шутки, всевозможные забавные истории, которые он рассказывал в кругу товарищей. От него веяло неугасимым весельем, радостной энергией.

Отношения между ними были простые, дружеские. Молодой лейтенант держал себя ровно, не пытаясь произвести впечатление на девушку, и от этого ей было и радостно, и тревожно, и немножко грустно. Теперь, видя его перед собой, она смущенно опустила глаза.

– Ты сказал, что там, в Дигоре, ты боялся одиночества, а сейчас чего боишься? – шутливо спросила она.

– Тебя боюсь, Танюша.

– Разве я такая страшная?

– Нет, что ты! Не потому. Даже совсем наоборот. Но ты мне сейчас такую отчаянную головомойку устроила, что я просто опасаюсь за судьбу моего чуба. А вдруг мне ежедневно придется претерпевать подобные экзекуции, – говорил Остап и все смотрел на Таню.

Девушка покраснела от такой шутки, нахмурила брови, нагнулась и принялась вытирать разбрызганную по полу воду, а Остап стоял, любуясь ее ловкими движениями.

– Остап, а ты слышал, – спросила она минуту спустя, – из дивизии передавали, что в Моздоке ночники убили Клейста? Насмерть!

– Ну и черт с ним! – сказал Остап. – Давно пора. Пусть знают, что здесь им не французская Ривьера, а Кавказ! Ах, Таня, какое удивительное место обнаружил я возле Дигоры… Эх! Не будь войны, до сих пор бы и не вылез из того ущелья! Закончится война, я обязательно покажу тебе и старый карагач и ручеек на дне. Придет то время, Танюша, придет…

* * *

Cлухи о перебазировании полка оказались верными. Грандиозное наступление советских войск под Сталинградом изменило военную обстановку на юге. Кавказский фронт пришел в движение. Части Советской Армии продавливали оборону гитлеровцев. Близился час общего перехода фронта в наступление.

И вот 23 декабря началось…

На командном пункте у начальника штаба Гудова, углубившись в пеструю от цветных пометок карту, сидел командир полка Волков. За время войны перед его глазами прошло немало таких карт. Еще в первые месяцы тяжелых боев и отступлений ему не раз приходилось, перелетая на очередную базу, с болью в сердце отрывать от карт листы с нанесенными на них западными районами оставленной территории и приклеивать новые листы восточных районов. Не раз приходилось смотреть на красно-синюю линию боевого соприкосновения с врагом, которая, извиваясь, отодвигалась все дальше и дальше на восток, а из нее, как клешни рака, хищно выпирали вперед острия ненавистных синих стрел Но время это прошло. Теперь вид карты поразительно изменился Нет больше синих стрел. Наоборот, красные стрелы стремительным росчерком направлены на запад. Целые районы заштрихованы косыми линиями – это территория, освобожденная от гитлеровцев.

Взгляд командира полка скользил по голубым извилинам рек, красным нитям дорог, зеленым пятнам лесов, и перед его глазами они принимали облик укрепленных вражеских рубежей, которые предстояло разорвать, парализовать, стереть с лица земли. Район боевых действий был знаком ему так, словно только вчера он измерил его вдоль и поперек шагами. Мысли командира полка были устремлены в будущее. Он заранее обдумывал маневр, который позволил бы его полку бить врага наиболее эффективно, без передышки. Склонившись над картой, Волков по-хозяйски изучал расположение будущих аэродромов, отмеченных кружочками со знаком «Т» посредине.

И то, что летные площадки находились далеко за линией фронта в тылу немцев, мало смущало командира. Вера в победу никогда не угасала в нем. Твердым движением руки он расчерчивал последующие маршруты передовых команд авиационного тыла.

Авиационный тыл – это весьма своеобразный тыл. В то время как тылы наземных войск движутся позади наступающих частей, авиационный идет впереди своих боевых полков, подготавливая для них базы. Так было и теперь. Еще летчики не успели снять с машин свои немудреные вещички, а передовая команда уже уехала занимать новую посадочную площадку – и готовить ее к встрече всего полка.

Волков летал чуть ли не каждый день, летал мрачно сосредоточенный, необычайно суровый. Его терзало большое горе. В Ростове во время вражеской бомбардировки погибли его жена и сын. Он никому не говорил об этом, и только большие желваки перекатывались на его сухощавом красивом лице.

Как командиру полка, ему разрешалось летать на боевые задания лишь с согласия командира дивизии и только в тех случаях, когда задание являлось особо ответственным. Но Волков добился для себя разрешения летать каждый день, а в последнее время летал ежедневно по нескольку раз, чаще, чем рядовые пилоты.

Однажды, после того как командир авиадивизии генерал Гарин, будучи на радиостанции, в течение всего дня слышал голос Волкова, командовавшего в воздухе самолетами, он вызвал его к себе и спросил, почему он нарушает его распоряжения.

– Но у меня ведь летчики совсем молодые! Я Должен их учить! – оправдывался Волков.

– Бросьте, майор, ссылаться на летчиков, – сердито сказал Гарин. – Я бы на их месте обиделся на вас.

– За что? – удивился Волков.

– За ваше недоверие к ним! Выходит, что вы не уверены в силах ваших людей! Вместо того чтобы организовать их деятельность, вы лезете туда, где вам быть совсем не положено. Летчики у вас сидят на земле, а он, видите ли… Короче говоря, запрещаю. Чего проще, командовать группой «илов». Все это, дорогой, извините, показное рыцарство. Да. Иначе я не расцениваю.

– Но у меня, товарищ генерал, с фашистами есть особые счеты! – нахмурив брови, глухо сказал Волков и добавил, отчеканивая слова: – Я поклялся бить их собственными руками.

– Знаю… – ответил генерал, – знаю и сочувствую. Понимаю ваше стремление, майор, и все-таки требую. Рыцарство хорошо, если оно приносит пользу общему делу. У вас же, да и у некоторых других полковых командиров, я бы сказал, далеко еще не все благополучно. Обстановка диктует новую тактику. Противник отступает. Погода с каждым часом ухудшается. Тактику надо немедленно менять. Мало у вас людей погибло? Как вы собираетесь воевать, если не добьетесь уменьшения потерь? А?.. Ваш долг, как командира, организовать боевые действия полка так, чтобы при имеющемся летном составе и самолетном парке до максимума увеличить число самолетовылетов, сделать их более эффективными. А вы что? Как ни позвонишь, все в воздухе и в воздухе. Какая уж там организация! Приказываю, товарищ майор, с сегодняшнего дня без моего ведома ни на какие задания не летать. Займитесь как следует полком. Откажитесь от полетов большими группами и перейдите на пары. Пусть летают в любую погоду на бреющем и охотятся по нужным районам. Чем больше «охотников» будет появляться над расположением противника, тем большее смятение посеют они там. Вот чем займитесь, товарищ майор, а бомбы и без вас сбросят, – с неудовольствием закончил он.

В тот же день в полку были скомплектованы пары «охотников». Новый вид свободных полетов пришелся по вкусу летчикам, начал быстро прививаться. С раннего утра и дотемна друг за другом взлетали и приземлялись «охотники».

В станице летчиков поселили в кирпичном здании школы, где на дверях еще сохранились таблички с обозначением классов.

Второй эскадрилье достался бывший четвертый класс «Б».

После ужина Остап и Оленин вместе вышли во двор школы. Ночь была темная и сырая. Направо от помещения столовой, у входа в общежитие девушек-оружейниц, смутно маячили тени людей. Ветер раздувал тусклые огоньки папирос. Снопы красноватых искр уносились в темноту и пропадали. Старик – школьный сторож рассказывал:

– Ничего, милы дружки, не осталось. Два месяца печи топили книгами… А потом и парты принялись рубить.

– Чего же ты, папаша, не запрятал библиотеку куда-нибудь подальше? – спросил один из куривших.

– Не запрятал!.. – с досадой ответил сторож. – А куда ее спрячешь? Их вон сколько, шкафов-то! Добрый десяток наберется. Фрицы как зашли в станицу, так комендант их все ключи у меня отобрал. Понавели, коней в классы… тьфу! А еще говорят, мы, германцы, культурные люди…

– Культурные, папаша, не те германцы, которых ты видел… Этих культурой не прошибешь… Им подавай побольше «яйки, курка, шнапс», – заметил, подходя к ним Остап.

– Да уж это так, сынок, – согласился сторож и тут же доверительным тоном сообщил, что часть книг у него все же припрятана. Не одну ночь он со старухой своей перетаскивал их на чердак дровяного сарая.

Оставив курильщиков и сторожа, Остап постучал в дверь к оружейницам и, не дождавшись ответа, вошел. В общежитии было тихо. Девушки, окружив коптилку, занимались каким-то шитьем и, как показалось летчику, скучали. Таня на секунду подняла голову. Глаза ее блеснули из-под светлых длинных ресниц, и вся она как-то преобразилась. Остап заметил это.

Присев на табурет, он взял лежавшую тут же на нарах балалайку о двух струнах и весело повертел в руках. О, это был необыкновенный инструмент! В свое время, правда, он числился обыкновенной балалайкой, но однажды при перебазировке с ним произошла авария – отломался гриф. В полевых условиях да еще при отсутствии мастеров – дело почти непоправимое. Видя печальные лица девушек, плотник авиаремонтных мастерских пообещал им приладить новый гриф, от которого, как заверил он, «балалайка зазвучит райскими звуками, не хуже любого органа». Заказ действительно был выполнен на совесть.

Плотник, которому, очевидно, надоело ремонтировать столь прозаические вещи, как побитые самолетные хвосты, решил на сей раз блеснуть своим талантом. Он соорудил гриф, верхушка которого должна была изображать не что иное, как сладкозвучную лиру. Не его вина, что вместо лиры получилось что-то вроде клещей, которыми дергают гвозди. Тем не менее инструмент стал великолепным. Если бы к тому же он приобрел и обещанное райское звучание, тогда и вовсе не имел бы себе равных. Но балалайка, как выразился техник Ляховский, «потеряла эмиссию» и начала издавать звуки самые невероятные: она то шипела, то охала, но ожидаемых сладчайших звуков упорно не издавала. Когда Остап, выпятив губы, ударил по струнам, кстати сказать, изготовленным из трофейного кабеля, и затянул трагическим голосом «Разлуку», девушки не выдержали, расхохотались. Взглянув на Таню, Остап разошелся и попытался сыграть «Польку-бабочку», чем вызвал новый взрыв хохота. Конечно, поплясать девушки были не против, но вспомнили, что единственный в полку баянист – механик Левченко еще с утра уехал на вынужденную посадку и до сих пор не вернулся. Таня, правда, сообщила, что в сарае, напротив школы, где лежат дрова, стоит в углу заброшенное пианино, но что за польза от него, если играть на нем некому.

– Как некому? – воскликнул Остап. – Да я сейчас вам такого маэстро доставлю… Васю Черенка! Да он… Собирайтесь-ка поживее и захватите с собой лампу. А я мигом… – и он, вскочив с табурета, юркнул в дверь.

Минут десять спустя в дровяном сарае было уже светло. Фитиль, заправленный в сплющенную снарядную гильзу, осветил нагроможденную в углу рухлядь, из-под которой виднелся черный корпус инструмента, покрытого слоем пыли и мусора. По следам, оставленным на крышке, было заметно, что пианино продолжительное время служило местом ночлега для кур.

Осмотрев импровизированную эстраду, Черенок открыл пианино, пробежал пальцами по ободранным клавишам и покачал головой. Струны и пели, и звенели, и стонали, словно обижаясь на свою судьбу. Летчик уселся на пустой ящик, с минуту, словно нехотя, перебирал пальцами, затем заиграл. Старый школьный сарай наполнился чудесными звуками, и вокруг сразу стало как-то уютнее и теплее. Черенок играл с воодушевлением. Огрубевшие пальцы, привыкшие за время войны больше к гашеткам пушек, чем к клавишам фортепиано, с каждой минутой делались гибче и чувствительнее. И никто уже не замечал, что пианино расстроено, что струны дребезжат и хрипят.

– Вася! Да ты же настоящий музыкант! – восторженно воскликнул Оленин, после того как Черенок мудреным пассажем закончил второй «Славянский танец» Дворжака.

– Теперь про Днипро!

– Нет, раньше о Волге!

– Вася, джан, сыграй лучше «Ереван мой Милый»!.. – посыпались со всех сторон восклицания.

На огонек в сарай собрались почти все люди полка, свободные от работ и дежурств.

– Давайте-ка лучше споем нашу фронтовую, – крикнул кто-то, и дружно подхваченная всеми песня понеслась в ночное небо.

Над аэродромом

Раскатился громом,

Рокотом знакомым самолет.

Это из-за тучи

Штурмовик могучий

Боевой привет нам шлет.

Выпьем круговую —

Чарку фронтовую

За Кубань – советскую реку.

За любовь, за службу.

За большую дружбу

В нашем штурмовом полку.

Эх, крепки друзья-штурмовики,

С «мессершмиттом» справится любой!

Согревай нас жарко,

Фронтовая чарка,

Завтра утром снова в бой!

А когда песня затихла, вышел на середину Остап. Блеснул из-под бровей цыганскими глазами, закинул назад прядь волос, упавшую на лоб, да так хватил каблуком об пол, что стены зашатались.

– А ну-ка, Вася, – крикнул он озорно, – дай, брат, нашу, русскую!

А сам как свистнет да как хлопнет ладонями по голенищам и пошел, и пошел по кругу, лихо подбоченясь, рассыпая каблуками мелкую дробь. Восторг румянцем разлился по Таниным щекам. Темные зрачки Остапа выжидающе глядели на нее, просили, звали.

Таня не выдержала, всплеснула руками, сорвалась с места и поплыла навстречу ему, едва касаясь подошвами пола, поводя плечами, помахивая платочком. За ней выскочил Оленин, и, заражаясь веселой пляской, летчики один за другим врывались в круг. Все закружилось вихрем, затопало, замелькало в неровном свете коптилки. Нет, ничто не сравнится с удалой русской пляской! Она притянет, захватит, поглотит каждого. Откинув назад голову, Черенок с улыбкой следил за плясунами, а пальцы его все быстрее и быстрее бегали по клавишам. Пыль клубами летела из-под ног. Ходуном ходил прогнивший пол. А над всем маячила голова Бороды, отплясывавшего нечто ему одному известное.

Бензин кончался, и коптилка отчаянно чадила. Вздрагивая и моргая в такт пляске, огонь напоследок вспыхнул и погас. Черенок оборвал игру и захлопнул крышку. Сразу стало тихо и немного грустно. Еще некоторое время было слышно, как гудели струны да учащенно дышали плясуны, но потом только ветер завывал за стеной, гремя оторванным листом железной кровли. Все стояли молча. Бурное веселье, охватившее людей, быстро таяло. Кто-то вздохнул, и многие ловили себя на том, что мысли их сейчас ушли далеко-далеко, туда, к другим дням, дням радости в кругу семьи, к дням мирной жизни. А девушки затянули грустную песню, и их голоса печально зазвенели в темноте, вызывая в сердцах тоску по дому.

Летят утки, летят утки и два гуся,

Ой, кого люблю, кого люблю – не дождуся.

День 10 января 1943 года закончился боевым вылетом. Борода в паре с Грабовым, взяв курс на станцию Овечку, неслись низко, у самой земли. Уже остался справа снежно-синий меч горы Кинжал, до половины закрытый облаками, уже зачернела слева линия железной дороги на Армавир. Началась территория, занятая противником. Возле станции Нагутской комиссар заметил обоз, растянувшийся вдоль защитной лесопосадки. Летчики насторожились. Увидев приближающиеся «илы», подводы остановились. Гитлеровцы посыпались в разные стороны. Грабов, набирая скорость, заходил на цель, не спуская с нее глаз.

– Атакую! За мной! – раздался его голос в эфире. – Есть… – коротко баском ответил Борода и, дав полный газ мотору, последовал за ним. В прицеле запрыгали повозки, лошади, люди с нелепо поднятыми руками. Штурмовики, снижаясь, неслись к земле. Струи огня хлестали из всех стволов. Еще заход. Нажим на кнопку – и краснохвостые ракетные снаряды, фыркая, вырвались из-под крыльев. Атака следовала за атакой.

Снова в перекрестке прицела судорожная пляска колес, лошадиных голов, ног. Третий заход… пятый… восьмой…

– Еще заход! – слышалась в шлемофоне команда Грабова.

– Есть еще заход! – отвечал Борода.

– Кроши! – коротко и сурово приказывал Грабов и нажимал гашетки пушек и пулеметов.

Через несколько минут от обоза остались одни тлеющие обломки повозок да несколько солдат, обалдело носившихся по полю, сверкая соломенными эрзац-валенками, о которых Остап в полку говорил: «Последняя мода сорок третьего года – валенки фирмы „Гитлер капут“.

Самолеты развернулись на восток и понеслись вдоль железнодорожного полотна.

«Эх, хорошо, эх, и весело же лететь в полк, когда дело сделано! Жаль, не было внизу на земле никого из товарищей, посмотрели бы на нашу работу в натуре», – думал Борода.

Грабов тем временем вызывал аэродромную радиостанцию.

– Роза, Роза! Я – Омуль! Задание выполнил, идем домой, Давайте посадку.

– Омуль, я – Роза, – еле слышно отдавалось в наушниках. – Ко мне не ходите, у меня пурга. Садитесь на Сосну, на Сосну делайте посадку.

– Сосна… Сосна… – бормотал Борода, скользя глазами по карте. – Где же эта проклятая Сосна? Хм… Во-от она где…

На карте Сосна означала совхоз «Обильное», расположенный возле небольшого городка.

На западной окраине усадьбы совхоза, среди поля, летчики увидели выложенный на снегу посадочный знак – черную букву «Т». Это был аэродром. Выпустив шасси, машины одна за другой пошли на посадку. Аэродром был плохо подготовлен к приему самолетов. Поперек посадочной площадки тянулись борозды пахоты. Едва коснувшись колесами земли, машины запрыгали, застучали по пашне, рубя хвостами землю, пока не закончился пробег.

Борода вылез из кабины, закурил трубку и вразвалку пошел к «звездочке» комиссара, как в полку называли его машину за то, что вместо полагающегося номера на ее фюзеляже белой краской была выведена небольшая звезда.

– Ну вот мы и познакомились с вами в деле, товарищ Борода, – улыбнулся Грабов, пробуя ногой пневматик колеса.

– Да-а… Сосна так Сосна… Хоть стой, хоть падай… Штабники явно ошиблись, давая этой чертопхайке такое название, – невозмутимо заметил Борода, снимая с головы шлемофон и надевая вместо него шапку-ушанку.

Недалеко от машин у черного полотнища «Т» маячила одинокая фигура солдата-финишера с флажками в руках.

– Разрешите обратиться? – подходя к летчикам и приветствуя, спросил он, щелкнув каблуками. – Из какого вы полка?

– Н-ский гвардейский полк, – ответил Грабов. – Что это у вас так пусто?

– Так еще же никого нет. Мы вас послезавтра ожидали, а вы сегодня прилетели. Только мы, как всегда, первые – передовая команда, – с достоинством ответил солдат и в свою очередь спросил:

– А вас чего же так мало?

– А вы нас хоть покормите? Кухня-то работает? – поинтересовался Борода.

– Какая там кухня! – усмехнулся финишер. – У самих третий день кишка кишке дулю тычет… Кухня где-то при перебазировке на мине подорвалась. Приходится пока что нажимать на «второй фронт»…

– А это что еще за второй фронт такой объявился?

– Да все тот же… Заменитель натурального… От союзников, – ответил солдат, вытаскивая из кармана и подкидывая на руке банку свиной тушонки. – Вот он вам, пожалуйста, второй фронт… И марка есть… – Рацион! Норма – банка в сутки!

– И хватает? – недоверчиво спросил Борода.

– Кому как, – улыбнулся солдат. – Ежели червячка заморить, то возможно, ну а для поднятия вообще духа, то жидковато.

– А переночевать здесь найдется где? – спросил Грабов.

– Попробуйте зайти вон в тот барак, может, устроитесь до утра. А так больше негде.

– Но вы ведь где-то спите?

– Какой там сон! Как приехали, так двое суток без отдыха ползали по полю, все мины вытаскивали. Видите? Целую гору надергали, – солдат кивнул в сторону, где на снегу лежали наваленные кучей обезвреженные мины. – Они посевную провели, а мы уборочную… – продолжал солдат. – Ежели уж совсем невмоготу придется, ну вздремнешь часок-другой в автобусе, и снова давай! Сами понимаете, – война!

– Война войной, а еда едой, – вздохнул Борода. – Соловей от басен не летает, а нам тем паче нельзя. Для этого и существует пятая норма.

– Пойдем-ка лучше, товарищ, с нами да покажи, где и что тут на вашей одинокой Сосне имеется, – сказал солдату Грабов и, кивнув Бороде, зашагал к месту, где чернел в сгущающихся сумерках барак.

Начинал падать снег.

В бараке, куда финишер привел летчиков, окна были выбиты. Грабов посветил фонариком. На полу, по углам, нагромождены кучи хлама: пустые бутылки с разноцветными этикетками, банки, канистры, поломанные стулья. На стенах, покрытых инеем, неприличные рисунки, изображающие голых мужчин и женщин. В помещение врывался ледяной ветер. Белесая снежная пыль носилась по пустому зданию.

– Вот это квартирка! – почесывая затылок, проговорил Борода. – Не уйти ли нам, товарищ комиссар, отсюда, пока есть время?

– Куда же? На дворе темнеет.

– Здесь рядом должна быть станица. Я с воздуха заметил. Пойдемте.

– Верно, товарищи летчики. Станица есть, – подтвердил солдат, – километра два отсюда. Танкисты там сейчас стоят. Командир у них лейтенант Пучков. Знакомились вчера.

Оставив машины под охраной аэродромной команды, летчики нахлобучили шапки, подняли воротники комбинезонов и, засунув в карманы руки, пошли в ночь. Ветер в степи кружил, вертел, гонялся, как собака за собственным хвостом, бросая в" глаза снежную пыль. Две неясные фигуры, словно призраки, двигались по равнине. Временами летчики останавливались, поворачивались спиной к ветру, вытирали рукавами налипший на ресницы снег и опять упрямо шли. Впереди, приминая унтами снег, шел Грабов, за ним, не отставая, чертыхался Борода.

– Товарищ комиссар, а мы не сбились с дороги? – кричал он в спину Грабова.

Вдруг на дороге перед ними вырос огромный сугроб. Грабов остановился. Внимание его привлекла босая человеческая нога, торчавшая из-под снега.

– Никак кто-то замерз? – сказал он, посветив фонариком.

Борода разворошил унтами снег, и они увидели Перед собой кучу окоченевших фашистских солдат. Дальше, раскинув руки, покрытые ледяной корой, нагроможденные друг на друга, лежали измятые тела, будто их пропустили сквозь какие-то адские вальцы. Грабов выключил фонарик.

– Изрядно наутюжено… Видать, Пучков план выполняет… – покачал головой Борода. – Работа наших танков.

– Пошли, – заторопил Грабов.

Через несколько минут из мглы выползли серые дома. Станица. Борода, кряхтя, перелез через ближний плетень и постучал в дверь.

– Открыто! – послышался голос. Борода толкнул дверь.

– Добрый вечер, хозяева, – переступив через порог, произнес он, но тут же, споткнувшись о какой-то предмет, лежащий поперек входа, с грохотом полетел на пол. – Черт! Понаставили прямо на дороге… – заворчал он, поднимаясь и оглядываясь.

Света в помещении не было. Горевший в печи огонь бросал красноватые отблески на стены и лица нескольких солдат, сидящих с ложками в руках вокруг вместительного котелка. Только теперь Борода заметил, что споткнулся о человека, который, укрывшись с головой шинелью, растянулся на соломе у самой двери.

– Экий ты, приятель, право… – проворчал летчик, потирая ушибленный локоть. – Лучшего места не нашел, что ли? Чуть голову из-за тебя не свернул…

Слова его не произвели никакого впечатления на лежащего, он по-прежнему не двигался. Грабов включил фонарик и направил на него луч.

– Ф-ю-ю… миномет! – свистнул Борода. Действительно, из-под шинели выглядывал толстый, как бревно, вороненый ствол полкового миномета. Из темноты грохнул хохот.

– Этот боец, товарищ летчик, парень не обидчивый. Он из нашего взвода…

Смущенный Борода что-то пробормотал и переступил с ноги на ногу.

– Присаживайтесь, товарищи, грейтесь. Вы с аэродрома? – спросил рыжий солдат, поднимаясь и освобождая место у котелка.

– Не откажемся и переночевать, если не стесним вас, – ответил Грабов, снимая перчатки и отряхивая налипший на комбинезон снег.

– А мы устроимся по-солдатски, – говорил рыжий. – Спина к спине – теплее будет… Только вы уж извините нас… Это бы самое, документики бы ваши посмотреть… Сами понимаете. Время военное.

Грабов расстегнул комбинезон. На петлицах сверкнули два красных прямоугольника. Солдаты быстро вскочили.

– Сидите, товарищи, продолжайте ваш ужин, – остановил их Грабов.

– Просим и вас, товарищ майор, и вас, товарищ лейтенант, покушать солдатской каши.

Грабов поблагодарил. Присев на корточки возле печи, он протянул к огню закоченевшие пальцы.

– Вы из подразделения Пучкова?

– Не совсем чтобы из него… Мы приданы батальону Пучкова. Возит он нас вроде пассажиров, как есть мы танковый десант, – объяснили минометчики.

Борода не стал дожидаться повторного приглашения. Вынул из кармана банку консервов, присел к котелку.

– Говорят, полезно воевать на пустой желудок. Злости больше и не так опасно, если в живот ранят. Возможно, и правда, спорить не буду. Но спать на пустой желудок какая же польза? Еще фрицы приснятся… – балагурил он, вскрывая ножом банку.

Рыжий солдат, неотрывно следивший за движением его рук, засмеялся:

– Да тут, братцы, по сто грамм лишь не хватает!

– Увы, – вздохнул Борода, – придется воздержаться. БАО[6] наш где-то застрял.

– А может, попробуете нашего, а? – перебил его боец, – вонюч, проклятый, но крепачок, аж за душу берет, – похвастался он, кося глазами на комиссара.

Грабов молча грел руки. Считая молчание майора за согласие, солдат юркнул в темный угол. Через минуту он протиснулся обратно в круг с флягой в руке. При виде ее Борода расплылся в улыбке. Кто-то услужливо протянул жестяную кружку.

– Дели, – сказал рыжему один из минометчиков, – да смотри, чтобы всем хватило. Штука эта, сам знаешь…

Вместе со всеми Борода выпил, крякнул с наслаждением и подцепил ножом из банки солидный кусок тушонки. В этот момент в окно громко застучали. Грабов оглянулся. За темным стеклом, затканным серебристыми жилками изморози, кто-то взмахнул руками и исчез. Тут же дверь распахнулась, и вместе с порывом ветра в хату ввалился человек. Лицо его было скрыто шерстяным подшлемником, на голову надвинута стальная каска.

– Живо! Собирайтесь! – крикнул он, переступая порог. – Через десять минут выступаем.

Бойцы зашевелились. Замелькали полушубки, застучало оружие. Кто-то вздохнул. Вестовой убежал. В темноте ночи вспыхнули фары машин. Вой пурги смешался с гулом и хлопками моторов бронированных громадин.

– Командиры взводов, к комбату! – послышалась негромкая команда.

Солдаты подняли ствол миномета, взялись за плиту.

– Ну, дорогие гости, будьте хозяевами, а нам пора на кросс, наперегонки с ветром, – сказал рыжий. – В случае чего, вы уж поддержите нас оттуда сверху…

– По знакомству! – прокричал из двери чей-то голос.

Хлопнула дверь, и в помещении стало тихо. Летчики остались одни. Грабов посидел. еще с минуту, прислушиваясь к грохоту танков, потом опустился на солому и лежал неподвижно, с полузакрытыми глазами. Борода натолкал в печь соломы, раскурил трубку и, присев на корточках у огня, принялся что-то писать в потрепанный блокнот.

Грабов не спал. По давней, прочно укоренившейся привычке он любил вечерами подводить итоги своей работы, критически осмысливать множество различных дел, проскользнувших за день, разобраться в ворохе мыслей и впечатлений. У него была поразительная способность в нужную минуту совершенно выключаться из окружающей обстановки и направлять свое внимание на то, что занимало его мысли. Это завидное качество его натуры часто являлось предметом восхищения товарищей еще в студенческие годы. В то время, когда другие, готовясь к лекциям, убегали в пустые аудитории, прятались в укромные уголки, он мог с полным спокойствием решать сложнейшие задачи в шумном общежитии.

Грабов, вся жизнь которого была связана с партией, любил коллектив. Коллектив был его родной стихией. Он был глубоко убежден в том, что направлять мысли и поступки людей сообразно воле партии можно только тогда, когда сам сольешься с коллективом, станешь его душой. За свою многолетнюю работу в авиации он имел возможность изучать характеры людей во всех их проявлениях. А где, как не в бою, не в опасности, проявляется истинная натура человека? Летая с каждым новым пополнением, Грабов, человек осторожный и отнюдь не склонный к восторженности, внимательно присматривался к людям. Молодые пилоты действовали неплохо, но и восхищаться оснований не было. То, что другой, менее опытный командир принял бы за боевое мастерство, ему представлялось в ином свете. Постепенно он пришел к выводу, что некоторые летчики, не овладев полностью искусством боя, прикрывают свою неопытность показной неустрашимостью, лихачеством, вредным и ненужным риском.

«Конечно, на войне, где смерть подстерегает на каждом шагу, потери неизбежны, – думал он. – Потери, но не бессмысленное самоубийство, как результат недооценки врага. Взять хотя бы Оленина: храбр, слов нет, а все не то… Рисовки много. Молод. Любит иногда брать больше на внешний эффект. Черенков – летчик другого склада. От других он выгодно отличается расчетливостью, умением быстро ориентироваться в обстановке. Решения принимает моментально. Выполняет их без колебаний, но нахрапом не берет никогда. Этот – вполне самостоятельно мыслящий, растущий командир. Его следует держать на примете».

Солома в печи давно прогорела. В хате повис полумрак. Грабов встал, подошел к печи и кочергой разворошил жар.

Стало светлее. Из угла доносилось равномерное похрапывание – Борода, растянувшись на соломе во весь свой богатырский рост, спал. Грабов подошел к нему и долго смотрел на бородатого великана.

«Спит, как младенец, – подумал он. – Экий уродился! И не ведает, что, быть может, в эту минуту о нем вздыхает старушка мать или невеста».

Комиссар перекинулся мыслями к своей семье. Уже больше месяца не получал он писем от жены. Как она там, в Алма-Ате? Как дочь Вера? У жены больное сердце, трудно ей работать на заводе.

Порыв ветра потряс здание, оторвав Грабова от невеселых мыслей. Огонь в печи погас. Грабов взглянул на светящиеся стрелки ручных часов. Было двенадцать.

«А в Алма-Ате скоро утро», – с грустью подумал Грабов. И снова вспомнилось последнее письмо дочери, по-детски наивное, непосредственное и мудрое своей простотой.

«Мне так хочется, папа, чтобы война поскорее кончилась, чтобы ты приехал домой и отменили карточки. Мама тогда разрешит мне брать хлеба сколько я захочу и всего много…» – писала пятиклассница Вера. Горький комок подкатился к горлу комиссара.

«Чем тебе помочь, моя дочурка?».

* * *

Серый, нудный рассвет застал всех летчиков на аэродроме. В полку была объявлена готовность «номер два». Под землей, в жарко натопленном блиндаже командного пункта, за столами и прямо на полу разместились лётчики с планшетами, с крагами, заткнутыми за пояс. Густой табачный дым висел слоями в нагретом воздухе и медленными лентами нехотя тянулся в открытую дверцу времянки. Над столом начальника оперативного отдела штаба слабо мерцала аккумуляторная лампочка. Капитан Рогозин, худощавый, чисто выбритый, склонившись над картой боевой обстановки района воздушных действий, ловко орудовал цветными карандашами, внося изменения в линию фронта, происшедшие за ночь. В одном месте обстановка была неясной – линия обозначения противника обрывалась, и на карте на несколько километров зияла прореха. Рогозина беспокоила эта неясность. Воображению представлялось, как где-то там, в прорехе, зябко кутаясь в шинель, стоит такой же, как и он, капитан, но только капитан немецкий. Гортанным голосом он отдает приказания. Гитлеровцы прыгают на танки, грузовики, самоходки, в воздух взвивается ракета, и пьяная орда стремительно врывается в никем не защищенную полосу…

Ожидая дополнительных сообщений из штаба дивизии, Рогозин озабоченно почесывал карандашом переносицу, что-то бормотал под нос и недовольно морщился от трескучих ударов костяшек, раздававшихся рядом. Здесь, у фанерного стола, собрались на утренний турнир игроки и «болельщики» весьма увлекательной и распространенной на фронте игры. Люди, лишенные фантазии, именуют ее сухим иностранным словом «домино», в то время как среди знатоков и ценителей эта игра известна под оригинальным названием «козел».

Не обращая внимания на звуковые эффекты, сопровождающие «козла», несколько недоспавших пилотов пытались все-таки дремать, сидя вокруг железной печурки, прожорливо глотавшей дрова. На сухих поленьях колыхались бездымные красноватые языки пламени, бросая на лица людей багровые пятна. А когда капля смолы изредка падала на угли и вспыхивала голубой искрой, лица приобретали голубоватый оттенок. Раскрасневшийся от жары Черенок, присев на корточки, проверял полетные карты пилотов своего звена, делая короткие замечания. У самой двери происходила тактическая игра». Командир второй эскадрильи капитан Смирнов, хмурый и подтянутый блондин с умными проницательными глазами, был твердо убежден, что ежедневные часы «тренажа», введенные им в распорядок дня летного состава эскадрильи, занимают не последнее место в усвоении сложной системы тактических приемов боя. Он ставил перед летчиками задачу добиваться быстрой ориентировки в воздушной обстановке, требовал грамотных, оригинальных, а не шаблонных решений в бою.

– Воздушный бой длится секунды, – говорил он, – на обдумывание правильного маневра у вас остается какой-то миг. Приходится одновременно и думать и действовать. К нам, летчикам, как ни к кому другому, больше всего относится изречение «промедление смерти подобно».

Держа в руке секундомер, Смирнов давал летчикам вводные и, следя глазами за стрелкой, ожидал ответа. Время на размышление отводилось чрезвычайно ограниченное.

– Вы, младший лейтенант, летите парой. Высота тысяча метров. Сзади, сверху берут вас в клещи «мессершмитты». Ваше решение? Пятнадцать секунд. Засекаю.

– Лейтенант Пуля, вы попали в сильнейший огонь. На выходе из атаки вас подкарауливают истребители противника. Ваши действия? – сыпал вопросами Смирнов и тут же, поворачиваясь к первому, спрашивал ответ. Тот, наморщив лоб, с трудом вытягивал из себя:

– Я лично полагаю, что в создавшейся обстановке вероятнее всего пришлось бы применить маневр «ножниц», который обеспечил бы…

– Э-э… Довольно! Вы уже сбиты… – морщась останавливал его Смирнов и добавлял: – Для вас остался один маневр – дергать кольцо парашюта, если вы еще живы. И откуда у вас, военного человека, такие километровые фразы? Короче надо. Тренируйтесь думать быстрее, лаконичнее. А то тянете, тянете, словно покойника везете…

– Рыба! – грохнул хор игроков за столом.

– А ну-ка, Леонид, сосчитай улов!

Смирнов оглянулся, покачал головой и взялся было за Остапа, но в это время со стоянки позвонил старший техник Ляховский, и Смирнов надолго засел у аппарата. Летчики обступили печку.

– Вряд ли кто в такую погоду, как сейчас, попытается дергать кольцо парашюта… – раздался насмешливый голос из-за печки. – Какие уж там прыжки! Высота полсотни метров! Да и вообще парашют берешь больше для того, чтобы сидеть было на чем…

– Нет. Неверно. Мало ли что в воздухе бывает… – возразил Черенок, кивая в сторону Остапа. – Вот хотя бы с ним. Не будь парашюта, только бы и видели Остапа, – намекнул он на еще свежее в памяти приключение Пули.

– Мд-а… – буркнул Остап, отодвигаясь от печки. – Между прочим, у меня приятель был, сосед – Вася Ткаченок. Мы с ним в аэроклубе вместе учились. Вот уж парашютист был – просто страсть! В выходной поедем, бывало, в парк Шевченко, ребята кто с девушками, кто на стадион, кто в шашлычную, а Вася – без остановки на парашютную вышку. Извозится весь, на себя не похож. «Мало тебе, чертяка, – говорят ему, – что на аэродроме каждый день прыгаешь, так ты и здесь?» А он: «Это я, чтоб не потерять спортивную форму». И как начнет, как начнет расписывать про всяческие случаи да происшествия! Правда, верить ему особенно не верили. Любил загнуть иногда…

– Послушай, а не Остапом ли, случайно, звали его? – поинтересовался Борода.

– Не остри, Жора, – возмутился Остап. – Я уже сказал, что мой сосед, Вася Ткаченок. И если это тебя не устраивает, можешь не слушать. Так вот, – продолжал он дальше, – однажды, перед Днем авиации, были мы на аэродроме. Смотрим – "тренируются парашютисты. Прыгают с У-два. Прыгнул и Вася мой. Открыл купол, да только немного не рассчитал. Стало его, как одуванчик, сносить ветром прямо на кладбище. Было у нас такое соседство неприятное. Крестов на нем, памятников разных – темный лес! Пригробился Вася на это мертвое царство и лежит, бедняга. Запутался в стропах, черепок расцарапал и ругается вовсю. Ну, думаем, что с ним делать? До больницы далеко. Командир эскадрильи говорит: «Здесь рядом психиатрическая больница, давайте его туда. Неважно, что там врачи психиатры, все равно помогут».

Ну, мы Васю на полуторку и в больницу. Врач оказался умелый, в момент его голову подремонтировал. Мы хотели было везти Васю в госпиталь, но он отказался. Я, говорит, еще не сошел с ума, чтобы отсюда уходить. Отдохну, говорит, в саду, пока жара не спадет, а вечерком сам уйду.

После полетов приезжаю домой. Искупался, лег было поспать, вдруг слышу – будят. Смотрю, Васькина мать – тетя Феня. Спрашивает: «Почему Василия моего нету?»

Я возьми сдуру и ляпни: «В сумасшедшем доме он!» – «Батюшки! – завопила она. – С чего же это он?» – И тут только я опомнился, что спросонок перепугал старуху, начал успокаивать ее, да куда там! Не верит. Зовет ехать. Что поделаешь? Пришлось вставать. Приезжаем. Заходим в ворота, а Вася наш стоит среди двора, забинтованный до самых глаз, и гогочет. «Видали, говорю, сумасшедшего?».

– Все! Козлы! – раздался торжествующий голос Оленина, и вслед за этим послышался грохот костяшек, шум отодвигаемых ящиков.

– Подходи! Садись на расправу, очередные, – сыпались шутки.

Проигравшиеся «козлы», уныло поднимаясь, уступали свои места за столом.

В это время заиндевевшая от мороза дверь распахнулась. Повариха и солдат из БАО внесли в землянку бидоны и бачки с завтраком. Дебелая повариха в бывшем когда-то белым халате, стоящем на ней конусом, расставила на столах посуду и взялась за половник. Но, опустив его в бидон, пожала плечами и виновато посмотрела на летчиков.

– Извиняйте, товарищи командиры, – сказала она. – Неприятность. Придется немного подождать. Видите? Пока буксовали среди поля, все так замерзло, что не проковырнуть.

Решительно вскинув голову, она крикнула солдату БАО:

– Иванов! Разыщи дров! Да скорее! Топи пожарче! Товарищей командиров кормить надо.

– Разыщи!.. А где их в голом поле разыщешь? – пробормотал недовольно Иванов, но под строгим взором могучей поварихи сразу смолк и тотчас скрылся за дверью.

Борода водрузил бидон на времянку. В трубе гудело и охало.

Свирепый ветер, вырываясь откуда-то из прикаспийской степи, проносился над аэродромом, поднимая облако острой снежной пыли. Порой тучи опускались так низко, что катились почти по земле, и снеговые вихри застилали мглой разбросанные по стоянкам самолеты и серые фигуры солдат БАО. На взлетной полосе люди работали круглые сутки. Шла бесконечная очистка снега. Хотя с утра каждому было ясно, что погода явно нелетная, но по всему чувствовалось, что боевой день предстоял особо ответственный. Экипажи догадывались об этом, но по установившейся традиции любопытства никто не проявлял до тех пор, пока сам командир полка не укажет цели и не отдаст приказа.

Сделав все необходимые приготовления к полетам, лейтенант Попов сел в стороне, не принимая участия ни в игре, ни в разговорах. Это был человек лет тридцати, широкий в кости, сухощавый и чуть сутулый. Молчаливый, никогда не улыбающийся, он мало общался с товарищами, и во взгляде его строгих серых глаз, в очертаниях упрямого рта с опущенными уголками губ сквозило выражение скрытой горечи.

Когда Смирнов закончил «тренаж» и летчики занялись своими делами, Попов встал, подошел к Черенку и сел около него на ящик со штабными бумагами.

– Слышал приказ командующего об усилении ударов по эшелонам? – как бы между прочим спросил он. – Как смотришь на это?

– То есть, как смотрю? – удивился Черенок. – Надо выполнять. Уничтожать эшелоны.

– Я не о том. Есть один план… Я сделал расчет. Проверить бы на практике… Взгляни.

Попов подал ему листок бумаги, исписанный формулами и кривыми линиями траекторий.

«Чего ради решил он посвящать меня в свои замыслы?» – подумал Черенок, разглядывая чертеж и еще больше удивляясь тому, что нелюдимый Попов решил обратиться к нему.

– Ну, как? – спросил Попов.

– Мысль, по-моему, оригинальная, – возвращая листок, ответил Черенок. – При таком варианте можно накрыть цель бомбами всей группы, но… мне кажется, ведомые могут попасть в опасные условия. Особенно крайний. При малейшем отставании он подорвется на бомбах передних. Это ведь бреющий полет[7]?

– Да. Поэтому для начала предлагаю попробовать в твоем звене. Я пойду крайним ведомым. Вы летите развернутым фронтом, в одну линию. Над целью будем одновременно, возможность подрыва ведомых исключена. Я хотел попробовать этот прием в своей группе, но у нас нет такой слетанности. Если ты не против, представим расчеты Волкову. А не хочешь, я не настаиваю. Натренирую свое звено, выполню сам. – Попов нахмурился.

– Наоборот, я очень рад, что твой замысел мы сможем осуществить в ближайший вылет, – сказал Черенок. – Уверен, что эшелон будет разбит.

Запорошенные снегом солдаты БАО – Иванов и Лаптенко с возгласом «принимайте дровиняку» втащили в землянку полосатый придорожный столб. На верху его была прибита деревянная стрела-указатель с хвастливой надписью, выведенной готическими буквами: «На Баку». Капитан Рогозин, взглянув мимоходом на надпись, махнул рукой солдатам: руби, мол, и в печку. Борода крякнул, почесал чубуком подбородок, а Остап с комедийным пафосом воскликнул:

– Получается все равно, как в песне: «В огороди бузина, у Киеви дядько». Вывеска-то, очевидно, в Берлине сделана… Давай-ка сюда ее, Иванов. Между прочим, когда я из Дигоры пробирался домой, мне удалось подслушать у фрицев самый популярный у них в настоящее время романс, точнее «эрзац-романс». – И Остап, состроив гримасу, затянул под хохот окружающих:

Мой костер харит, как свешка.

Он не хреет, а тымит.

Нехароший этот печха,

Днем и ношью я не спит…

Подняв воротник гимнастерки, Остап сунул под шапку носовой платок и, спрятав руки в рукава, стал похож на карикатуру «зимний фриц», помещенную в полковом «боевом листке».

Зуп на зуп стучит, как ступка,

Смерть уше давно позваль.

Ми такой пльохой поступка

От Баку не ошидаль…

Вместе с последними словами куплета за дверью раздалась команда: «Смирно!» Все вскочили. Остап быстро сунул в карман платок, а Рогозин, одернув гимнастерку, пошел с рапортом навстречу входившему командиру полка.

– Вольно! Садитесь, – сказал Волков здороваясь. – Как дела, Егоровна? Согреешь чайком старика? – обратился он к поварихе, потирая озябшие руки.

– Уже наливаю, товарищ майор, – ответила повариха, вызвав веселое оживление среди присутствующих.

– А посолонцевать?

– Найдется и посолонцевать. Селедочки захватила и огурчиков.

– Вот это дело! Не Егоровна у нас, а рог изобилия! – раздались возгласы летчиков, и все потянулись к столу завтракать.

На столе дежурного раздался телефонный звонок. Рогозин снял с аппарата трубку и поднял руку, требуя тишины. Еще бы! Звонил желтобокий телефон, связывающий полк со штабом дивизии, телефон, кочевавший с полком с первых дней войны и известный всем под ироническим названием «желтобрюх».

– Сосна слушает. Да, есть… Передаю трубку… – говорил Рогозин, повернувшись к Волкову. – Товарищ майор, звонят от «хозяина». Задание.

Волков, слушая, водил карандашом по карте, пододвинутой ему Рогозиным.

– Так, ясно… Хорошо. Две пары будут сейчас. Запросите у «хозяина» разрешение на вылет для меня. Можно? Добро. Через десять минут вылетаем.

Майор положил трубку, поднялся со скамьи. – Летчики, оставив завтрак, шелестели картами.

– Пара – Смирнов и Черенков – вылет в район Армавира. Омельченко и Оленин – на Ставрополь. На города не заходить. Полет свободный, цели прежние – танки, эшелоны, автомашины. Обязательно разведайте район, где разрыв линии БС[8]. Держите радиосвязь. Понятно?

– Да, товарищ командир, – твердо ответил Черенок.

– Ну, по машинам!

Летчики друг за другом вышли из землянки, застегивая на ходу «молнии» комбинезонов. До слуха оставшихся на командном пункте доносился удаляющийся голос Черенка, декламировавшего:

Прекрасны вы, поля земли родной.

Еще прекрасней ваши непогоды…

Волков улыбнулся:

– Этот без Лермонтова не улетит.

– Михаил Юрьевич у него вместо штурмана… как старожил Кавказа… С ним не заблудишься в воздухе, – подхватил Остап.

– Да, – повернулся Волков, – со мной полетит… – он подумал секунду, – полетит Попов. Приготовьте район Кропоткина.

Командный пункт опустел. Огромный пузатый чайник, водруженный Бородой на времянку, зашипел, забормотал, заводя свою песню. Егоровна поглядела на расставленные тарелки, смахнула с них салфеткой крупинки земли, просыпавшейся в щели потолка, и вздохнула.

– Вот и посолонцевали… – покачала она головой.

Право, каждому стоит полетать на штурмовике и «поохотиться» в предгорьях Северного Кавказа. Только летать нужно не в знойный полдень, когда по долинам дремлют тучные хлеба, чуть-чуть покачиваясь от ветра. Не на рассвете, когда белокурые туманы под первыми лучами солнца редеют, открывая вершины гор, и не в тот час, когда синяя дымка сумерек начинает обволакивать землю и в степях приветливо зажигаются огни костров колхозных станов… По-настоящему «охотиться» надо в такую погоду, когда над головой летчика не видно лазурного небосвода, когда вместо роя кудрявых облачков под крылом, извиваясь, мелькают серые змеи дорог и винт с бешенством кромсает промозглые тучи, освобождая самолет от их мокрых объятий, а «ил» мчится, мчится, рыская то вниз, то вверх по лабиринту ребристых холмов, угрожающе гудит над скалами, где притаился вpaг…

«Воздушная тропа охотников» лежала вдоль железной дороги, по которой отступали фашистские войска. Этой дорогой летчики любили пользоваться при плохой погоде, когда все закрыто, видимость плохая. Такой линейный ориентир – самый верный компас. Но теперь перед их глазами не скользила привычная пара синеватых рельсов, не рябили поперечные шпалы – все залесено снегом. Дорога пустынна. Под крылом изредка мелькали развалины полустанков, каркасы взорванных мостов. почерневшие от копоти стены и печи и снова печи и стены сгоревших домов. Обилие поваленных и расщепленных телеграфных столбов говорило о приближении большого города. Приказ гласил – на город не заходить, и штурмовики, не доходя до него, развернулись и взяли курс на юг. Прошло двадцать минут с тех пор, как линия фронта осталась позади. Самолеты летели над оккупированной территорией. Смирнов прижимал машину к земле настолько низко, что Черенок видел, как мощные воздушные струи, срывающиеся с винта, сдували снежную пыль с уступов оврагов.

Вынырнув из глубокой балки, летчики выскочили на большую станицу и понеслись над крышами домов. Глаза их с жадностью искали, спешили определить, кто и что есть в населенном пункте. На улицах виднелись люди, но все мчалось с такой быстротой, что разобрать было трудно, кто они – враги или мирные жители. Но что это? В отлогой лощине, заросшей белыми от инея кустами, стояли серые коробочки.

– Раз, два, три… – начал считать Черенок, – семь… одиннадцать, пятнадцать танков!

Еще секунда, и на бортах коробочек летчики отчетливо увидели белые кресты с такой же грязной окантовкой, с какой были они и на Украине и на Дону.

Моторы «илов» взвыли. Самолеты круто пошли вверх. Заход на атаку. Атака! Пикируя, Черенок схватил в перекрестие прицела цистерну бензозаправщика, стоявшего среди танков, и нажал гашетки пушек. Цистерна, брызнув багрово-голубым букетом пламени, взорвалась. Огонь охватил стоявшие рядом танки.

– Так… – торжествующе шепнул летчик.

Еще нажим на кнопку – посыпались бомбы, и Черенок швырнул машину в высоту. Земля и воздух сотряслись. Ослепительные взблески рвущихся бомб скакали среди танков. Багровая река горящего бензина поползла по мрачному желобу балки. Из-под крыльев штурмовиков с глухими всплесками срывались ракетные снаряды. Стиснув зубы, летчики били из всех стволов. Шквал огня. Еще заход, еще атака. Вдруг совсем близко от крыла машины Черенка взметнулся белый дымок. Машину качнуло. Летчик повернул рули, но было поздно. В кабине ослепительно сверкнуло. Жгучая вонь тротила ударила в лицо. Приборная доска поплыла кудато вверх. Руки инстинктивно прижались к груди и потянули за собой штурвал. Промелькнуло несколько мгновений. Черенок как во сне провел по глазам рукой. Рука была в крови. «Ранен… – скорее догадался, чем почувствовал он, – быстрее к своим, на восток, курс – девяносто градусов».

Он нажал ногой на педаль руля поворота. И снова в глазах поплыл кровавый туман. Острая, режущая боль пронизала все тело. Невероятным усилием воли он заставил себя открыть глаза. Из правого унта хлынула кровь. Морщась от боли, летчик ощупал ногу. Кость была перебита. «Где ведущий?» – забегал он глазами по горизонту. Но другого самолета не было видно.

– Двести сорок! Двести сорок! – закричал он, вызывая ведущего: – Смирнов! Смирнов!

Прошла минута, ответа не было. Передатчик не работал.

«Хотя бы голос услышать! Может быть, Смирнов ищет меня возле цели», – пронеслось в голове.

Черенок лихорадочно завертел ручку настройки приемника, прислушался. В наушниках что-то защелкало, потом раздался треск и шорохи. Летчик настойчиво продолжал искать. Вдруг в наушниках вначале еле слышно, а затем все яснее и громче зазвучала, переливаясь, знакомая мелодия: «Широка страна моя родная».

– Москва! Родина! Страна моя родная… Я слышу! – воскликнул Черенок и, бросив приемник, с остервенением протер стекло часов. «Пятнадцать минут полета до аэродрома, – стиснув зубы, подумал он. – Надо их выдержать… Иначе плен… Смерть…»

Морозный воздух вихрем врывался в разбитую форточку кабины. Брызги крови, попадая на приборы, покрывали их темной пленкой. Тело, словно сжатое железными оковами, слабело. Руки цепенели. Черенку казалось, что полет длится целую вечность, хотя прошло всего восемь минут.

«Тринадцать танков… Кубань… Пятнадцать минут», – прыгали беспорядочные мысли. Голову, туго стянутую шлемофоном, ломило. К горлу подкатывала тошнота. Одолевало неотвратимое желание бросить штурвал и закрыть глаза. Теряя силы, Черенок встряхивал головой и летел, летел…

«Держись, Василий, – подбодрял он себя, – только до бугра… Уже недалеко. За бугром Кубань. За бугром свои… Ну же, еще немножко»… Но бугор проносился за бугром – справа, слева, а реки все не было. Неожиданно стрелки часов стали в глазах двоиться, троиться, вращаться. Число их возрастало с непостижимой быстротой. Циферблат уже казался не циферблатом, а однообразно вертящимся волчком. Черенок протер глаза. Рука машинально коснулась заглохшего приемника, и снова в наушники полился знакомый торжественный голос Москвы. «Где же, где же спасительная граница?» – выглядывал Черенок в форточку, и вдруг под крылом появилась ледяная полоса реки, окаймленная серой щеткой кустарников.

– Свои… – выдохнул он радостно.

Мотор заглох. Самолет планировал на посадку без колес. До земли оставались считанные метры. Черенок выровнял машину, потянул на себя штурвал и в тот же миг от острой боли потерял сознание. Никем не управляемая машина падала на землю.

* * *

Вечером, после полетов, в тесной землянке техников собрались экипажи полка. Летчики, техники, оружейники сидели на нарах, застеленных чехлами от моторов, теснились в темном тамбуре входа, где украдкой покуривали и приглушенно переговаривались. В землянке шло партийное собрание полка. Посредине, за столом, на котором стоял громадный жестяной чайник с водой, лежали листы бумаги и карандаши, сидел президиум. Собрание вел Омельченко. Рядом с ним сидел начальник штаба Гудов. Секретарь – полковой врач Лис писал протокол. Несгибающаяся в колене после ранения нога его беспокойно ныла. Он то и дело морщился, посматривал на свой сапог, выставленный из-под стола в проход. Гудов машинально чертил на листке одну и ту же жирную кривую стрелу. Выступал Грабов.

– Товарищи! – говорил он. – Сегодня нас постигла тяжелая потеря. Два наших боевых друга – командир майор Волков и старший лейтенант Черенков не вернулись с задания. Кто из нас не знал и не любил этих храбрых воинов, людей большой души и большого сердца. Они мужественно бились с врагом.

Голос Грабова дрогнул, и он замолчал, взглянул в глубь землянки. В наступившей тишине было слышно, как потрескивает фитиль в перегретой гильзе коптилки.

– Сегодня, – продолжал Грабов, – шесть наших беспартийных товарищей подали заявления в партию, и мы приняли их. Теперь почти весь летный состав нашего полка – коммунисты, и нет нужды говорить о том, что в минуту необходимости каждый из нас не задумываясь отдаст свою жизнь за Родину. Вот она, наша отчизна! – взмахнул он рукой, указывая на расцвеченную флажками карту, висевшую позади стола. – Одна шестая света, двадцать два миллиона квадратных километров площади! А вот линия фронта. За ней лежит наша территория, захваченная врагом. Огромный, богатый край. Народ приказал нам вернуть эти богатства, изгнать врага. Тысячи наших людей на оккупированной немцами территории ждут от нас освобождения.

Грабов остановился, вышел из-за стола.

– Война тяжелая, товарищи. Поставлено на карту самое дорогое – свобода и счастье Родины. Будем смотреть правде в глаза. Некоторые из нас настроились, прямо скажу… неправильно. Я имею в виду не боязнь трудностей, не страх перед смертью или еще что-то такое позорное для советских людей, но какая-то обреченность или чрезмерное бравирование своей храбростью у некоторых наших товарищей наблюдается, есть. И это плохо отражается на боевой работе. Получается, как в той украинской присказке: «Нагадай козе смерть, а она и будет…»

– Товарищ комиссар, мы не боимся умереть, – прозвучал чей-то голос.

– Вот, вот, – горячо подхватил Грабов. – Красиво, очень красиво сказано, но ерунда! Самопожертвование, если оно не вызвано необходимостью, есть самоубийство. Грош ему цена. Капитан Гастелло совершил свой подвиг не как обреченный на гибель, отчаявшийся человек. Он направил свой горящий бомбардировщик в скопление вражеских машин с ясным сознанием, твердой волей, во имя победы жизни. Нам следует помнить об этом, товарищи, и отличать истинный подвиг, совершенный во имя любви к Родине, от ложных понятий о подвиге. Чего больше? Прилетает летчик с задания. Машина избита вдребезги. С горем пополам приземляется, и смотришь – рулит в ремонт. Казалось бы, есть над чем призадуматься: почему так получилось, как избежать этого в будущем? Так нет! Вместо критического отношения к себе, к своим действиям, он, видите, ли, позирует, самовосхищается. Посмотрите, мол, какой я герой – сто пробоин привез! Битых героев не существует.

По землянке прошла волна сдержанного смеха.

– Такое понятие об отваге есть не что иное, как глупость, если не хуже… – сказал Грабов. – Я не постесняюсь назвать фамилии лейтенанта Оленина и лейтенанта Попова, которые, того и гляди, еще соревноваться начнут между собой, кого больше немцы изобьют…

В землянке засмеялись громче.

– Нет, товарищи, здесь не до смеха! – остановил летчиков Грабов. – Мы, советские люди, уважаем храбрость, если она непоказная. Война – опасный и кропотливый труд. Ты победи врага, уничтожь его, прилети на аэродром да посади машину целехонькую на все три точки – тогда ты герой. Честь тебе и хвала! Ну, а если уж выхода нет, то умирай так, чтобы враги тебя и мертвого боялись.

От дыхания людей в землянке стало душно. Грабов вытер платком влажный лоб.

– Мы мало занимаемся анализом боевой работы, – продолжал он, – не разбираем ошибок, не указываем на промахи, а они тем временем укореняются у нас, приводят к ненужным потерям. Ответственность за подготовку и сохранность людей лежит на нас, коммунистах. Впереди предстоят серьезные бои, к которым мы должны хорошо подготовиться.

Каждый вылет на задание, каждая свободная минута на земле должны использоваться на учебу. Задача трудная, но я буду строго придерживаться ее выполнения.

– А кто полком будет командовать? – спросил кто-то от двери.

– До приезда нового командира командовать полком буду я, – произнес Грабов, устало опускаясь на скамейку.

– Кто просит слова? – спросил Омельченко, вставая из-за стола.

– Лейтенант Оленин просит, – поднял руку Оленин. Встав с нар, он подошел к столу и небрежным движением закинул назад растрепавшиеся волосы.

– Товарищи, – запальчиво заговорил он. – Среди вас я коммунист самый молодой, но молчать не могу.

Вопрос, затронутый сегодня товарищем комиссаром, очень взволновал меня. Как я понял из его выступления, от нас требуют выполнения заданий не просто, а как-то по-особенному. Чтобы, как говорится, и овцы были целы и волки сыты. А это означает, что нам предлагают штурмовать чуть ли не там, откуда по нас меньше будут стрелять!

– Понял, называется! – хмыкнул на всю землянку Остап.

– Не перебивай… – оборвал Оленин, метнув на него злой взгляд. – Не кажется ли партийному собранию, что при такой установке некоторым и карты в руки? Кто даст гарантию, что среди нас не найдется ухарь, который под маской сохранения материальной части и людей станет увиливать от добросовестного выполнения задания?

В землянке зашумели. Со всех сторон посыпались реплики и возгласы:

– Не беспокойся. Ты не один летаешь!.. – В группе все видят!..

– В крайности впадаешь, Леня… Демагогия… Омельченко сердито застучал карандашом по чайнику:

– Товарищи! Прошу соблюдать порядок. Вы, товарищ Борода, возьмите слово, тогда и говорите…

– А чего ж он городит? По его выходит, что вообще и верить никому нельзя… – ворчал Борода.

– Разрешите, – вскинул руку Оленин. – Кстати, о группах. Все мы, ведущие, имеем достаточный боевой опыт, чтобы бить врага, как требуется. Я считаю, что ведущим надо предоставить больше самостоятельности в действиях, а не зажимать каждый их шаг и водить на веревочке. А с нами поступают, как с курсантами: летай только так, заходи на цель только так. Это отбивает всякую инициативу! Может быть, товарищ комиссар объяснит?

– Да, могу объяснить, товарищ Оленин, – вставая ответил Грабов. – Я думаю, что вы все же поняли, о чем я говорил, и только из упрямства не хотите сознаться. Никто не собирается отбивать у ведущих инициативу. Я говорил о том, что некоторые наши летчики, имея именно большую самостоятельность и инициативу, используют ее неправильно. Контрольные полеты, например, которые я провел за последние дни в разных группах, убедили меня в этом. Не всегда задачи тактически решаются правильно, не всегда учитываются свои ошибки, а также ошибки товарищей. Некоторые ведущие берут не мастерством, а… как выйдет. Товарищ Оленин пытается убедить, что все ведущие имеют уже достаточный опыт. Я позволю себе привести один пример для иллюстрации. Не так давно товарищ Оленин водил группу на станцию Минеральные Воды. Как помнится мне, группа сделала пять заходов на штурмовку при сильнейшем зенитном огне и подожгла несколько вагонов на станции. Кроме того, кто-то обстрелял паровоз, стоявший под парами с эшелоном у семафора. Паровоз тот пустил целую тучу пара, а Оленин увел группу на аэродром, считая, что паровоз подбит. Кажется, чего же еще? Задание выполнено, но… вот здесь-то и начинается «но»… Оказывается, что станцию можно было бы и не штурмовать. Те вагоны, которые подожгла группа Оленина, и так не ушли бы никуда без паровозов. А вот эшелон у семафора ушел… Машинист на паровозе оказался хитрее лейтенанта Оленина. Пустив умышленно пар, он обманул опытного ведущего и через пять минут спокойно ушел по исправной колее. Хорошо еще, что капитан Омельченко прихватил его на перегоне и свалил под откос, а то гитлеровцы так бы и уехали. Да еще спасибо покойному майору Волкову, что разбомбил депо, в котором стояло с полдесятка паровозов. Правильно ли решил ведущий задачу? Инициатива была полностью в его руках, за веревочку его никто не держал. Все, оказывается, очень просто, а техники, наверное, целый час восхищались героическими делами ведомых Оленина, когда увидели их продырявленные машины.

Оленин сидел красный, как переспевший помидор, растерянно мигая глазами. У него было желание вскочить и убежать от стыда.

«И откуда он все это знает? – сверлил его один и тот же вопрос… – Значит, и раньше он знал, я все-таки дал мне рекомендацию в партию… Как же он? Почему? Ругает, а все-таки верит мне…»

– Товарищи, давайте организованнее, – наводил порядок Омельченко. – Позади там, бросите вы, наконец, курить? Дышать уже нечем… Кто еще хочет выступить?

К столу подошел Рогозин. Собрание продолжалось…

* * *

В комнате стоял полумрак. Летчик открыл глаза, дрожа от холода. Пахло камфарой. Какой-то тягучий монотонный вой назойливо лез в уши, ударял по темени.

«Где я?» – подумал летчик, ощупывая обмотанную бинтами голову и твердые шины на ноге. Осторожно повернувшись на бок, он увидел на соседней койке заросший щетиной серый подбородок, выглядывавший из-под помятого одеяла. На него смотрели мутные глаза.

«Покойник… – решил он. – А я? Что случилось? Полет… охота… танки…» – силился вспомнить он, но безуспешно. В ушах нарастал звон. Комната стала раскачиваться, крениться набок, точно собираясь опрокинуться. Летчик схватился за что-то холодное, липкое, стараясь удержаться над бездной, и снова погрузился в забытье. Темнота. Черная непроницаемая темнота. Вдруг вдали блеснул еле заметный огонек. Он смутно теплился, был неподвижен. Мертвый огонь! Ну, конечно, это фотолаборатория техникума, а вон сержант Гуслистый проявляет целые горы пленок. Он берет пленку, как солому, и уминает, тискает ее в ванной. «Крути скорее! Гипосульфит замерзает! Проявлять еще сорок километров пленки…» – злорадно кричит Гуслистый.

– Не хочу. Не хочу… Это бред… бред… – шепчет летчик.

«Хах-ха-ха!.. – смеется Гуслистый. – Не увильнешь! Бери шутиху по длинной формуле. Подсунь под дверь третьекурсникам. Пусть не бросают калоши в фонтан».

Гуслистый приближается. В руках у него огромный пакет, перевязанный бечевкой. Нюхая пакет, он шепчет с загадочным видом: «Это феникс». И вдруг с силой пронзает пакет ножом. Из отверстия вырывается слабая струйка белого дыма, и сразу же резко хлопает. Сыплются искры. Дым фонтаном бьет в высоту, пляшут языки пламени. Они разрастаются, и уже не различить, пламя это или развевающиеся рыжие волосы Гуслистого. Гуслистый приплясывает, гримасничает, корчится. Нос его то вытягивается, то сокращается, как хобот слона, виляет во все стороны, то застывает на месте, как ствол танковой пушки. Горят немецкие танки. Волны огня и дыма. В горле невыносимо царапает. Дышать нечем, Черенок задыхается…

«Где-то есть окно, надо выпрыгнуть…» – возникает неясная мысль, и он, закашлявшись, открывает глаза. В комнате, наполненной смрадным дымом, чей-то прерывающийся голос поет «Интернационал». Изогнутое судорогой тело человека корчится на кровати рядом, а на полу лежит разбитая лампа. Разлитый по полу керосин горит. «Пожар… Или мне чудится?» – напрягает Черенок больной мозг.

– Эй! Товарищи! Сюда! – кричит он, поднимаясь на локтях. От напряжения в глазах его снова мутится, голова падает на подушку. Когда он опять приходит в себя, первое, что замечает, это белую фигуру на пороге.

– Батюшки! – вскрикивает фигура в белом и, бросившись вперед, сдергивает с койки одеяло, накрывает пламя. Комната погружается во мрак. В открытую дверь тянет свежим воздухом.

– Кто вы? Куда я попал? – отдышавшись, вполголоса спрашивает летчик.

– Это вы, Черенков? Вы проснулись? – раздается в темноте удивленный голос, и белая фигура поспешно выскальзывает из палаты. Вскоре в коридоре показывается свет, и молодая женщина с испуганным лицом, с лампой в руке входит в палату. Пристально поглядев на раненого, она с облегчением вздыхает, ставит на окно лампу, куском марли вытирает руки.

– Как вы себя чувствуете? Сейчас я принесу лекарство и сделаю вам укол.

– Где я нахожусь? – с раздражением спрашивает Черенок.

– Да в госпитале же… В полевом госпитале, дорогой. В городе Черкесске.

– Как я сюда попал?

– Дня два назад вас привезли колхозники. Вы были все время без сознания.

– Два дня…

– Да, вы здесь третьи сутки. Но вы не беспокойтесь, теперь все в порядке. Я сестра, Наташа. Кушать хотите? – без умолку говорит женщина.

– Нет. Прошу только, уберите отсюда меня или моего соседа.

– А что?

Сестра подходит к соседней койке, трогает руку лежащего.

– Намучился, бедный… – полушепотом произносит она и тут же уходит. Минуты через три в палате появляются санитары с носилками и уносят мертвого. Черенок остается один.

Еще на фронте Черенок слышал о том, что в госпиталях существуют палаты для безнадежных, знал, что попадают туда такие, на выздоровление которых надежды уже нет. Когда все медицинские средства для спасения жизни оказываются исчерпанными, когда все известное науке использовано, но человек не поправляется, его переносят в палату безнадежных, откуда он редко возвращается. Там и проходят его последние дни. Умирающий остается наедине с собой. Это возмущало Черенка, казалось ему негуманным, но, подумав, он внутренне соглашался с врачами, мирился с необходимостью этого, сознавая, что оставлять мучительно умирающего на глазах товарищей, которые находятся тоже в тяжелом состоянии, явилось бы пыткой для них, убивало бы в них уверенность в собственном выздоровлении. Так представлялось теоретически.

Когда же ему самому пришлось попасть в палату безнадежных, он был настолько озабочен потерей своей памяти на имена и события, что сам факт не произвел на него особого впечатления, и только ощущение скользкого холода руки умирающего соседа вызывало в теле неприятную дрожь.

На другой день, после того как Черенок пришел в себя, в конце обхода его кровать обступили врачи. Летчик не понимал, о чем они говорят между собой. Понял только распоряжение главного хирурга:

– Больного оставить в палате одного. Соблюдать полнейшую тишину. На ночь оставлять в палате дежурного.

– Сестры не спят уже третьи сутки, с ног валятся от усталости, – заметил ординатор.

– Да, людей нет… – нахмурил брови хирург.

– Надо поговорить в райкоме партии, чтобы прислали сандружинниц. Райком поможет, – сказала высокая полная женщина средних лет – комиссар госпиталя.

– Прекрасная идея! – обрадовался ведущий хирург. – Это выход! Обязательно свяжитесь. Кстати, пошлите кого-нибудь в сануправление с письмом к профессору Белову. Eго консультация крайне необходима этому раненому.

Закончив указания, он повернулся к летчику, улыбнулся и сказал:

– Вылечим. Не унывайте. Будете летать.

Черенок лежал на спине без движения. Есть ничего не хотелось. Голова была налита чем-то тяжелым, что давило на мозг. Не помогали ни коньяк, ни морфий. Память точно ножом отрезало. Номер полевой почты полка и фамилию командира вспомнить не мог. А как хотелось дать знать о себе товарищам. Возможно, кто-либо по пути и заехал бы.

Однажды в воскресенье, часов в десять утра, его разбудили голоса людей, споривших в коридоре.

– Как же это вы нас не пустите к нему? Это ведь наш летчик, – слышался незнакомый женский голос.

– А вы что, родственники его? – спрашивала сестра.

– Значит, выходит, родственники…

– Все равно, без главврача впустить не могу.

– Не спорьте. Вот записка от главврача, – вмешался мужской голос.

– Это другое дело, – уже более миролюбиво ответила сестра. – Вот, пожалуйста, возьмите халаты.

Через минуту в дверь постучали, и группа незнакомых людей вошла в палату.

«Шефы», – подумал летчик. Впереди всех шла немолодая уже женщина, и первое, что заметил Черенок, это ее мягкий, приветливый взгляд. Она подошла к койке больного, посмотрела на него и осторожно поздоровалась за руку.

– Вы нас, конечно, не знаете. Мы из хутора Николаевского, – произнес подошедший за ней мужчина, присаживаясь на табуретку. – Моя фамилия Прохоров, Николай Харитонович. Я председатель колхоза, а это все наши колхозники – хуторяне. Вот тетя Паша. Она как раз вас и спасла, вытащила из самолета.

Черенок посмотрел в затуманенные слезой глаза женщины и дрогнувшим голосом тихо сказал:

– Спасибо, мать…

У женщины по щеке покатилась слеза. Она смахнула ее концом шали.

– Поправляйся, сыночек, – сказала она, – выздоравливай да приезжай к нам на отдых. Немец хотя и ограбил нас, но мы еще живем ничего – угостить есть чем. До войны колхоз наш миллионером был. Вот тут мы тебе гостинцев привезли.

Тетя Паша стала выкладывать из узлов и корзин продукты.

– Ешь, сынок, на здоровье. А то здесь, сказывают, не притрагиваешься ты ни к чему. Как же так можно?

– Спасибо, мать, не хочется есть… Я после…

– Да! – произнес председатель. – Мы тогда прямо-таки не знали, что и делать с тобой.

– Расскажите, как вы меня нашли? – попросил летчик.

– Зачем же искать-то? Ты сам прилетел, – сказала тетя Паша. – В тот день я со своей бригадой в поле прошлогоднюю кукурузу резала. На корм скотине. Режем, вдруг слышу – гудит. Ближе, ближе, потом смотрим, самолет летит, да низко, над самыми головами. Перескочил через нас и сразу трах об землю, аж куски полетели, и как начал стрелять, матушки мои!..

– Как стрелять? – удивленно приподнялся на кровати Черенок. – Не может быть!

– Не знаю, сынок, как стрелял, а стрелял. Даже пули свистели… Мы подумали было – фашист, и скорее бежать. А потом видим – все тихо, никто не вылезает и вернулись. Смотрим, сбоку крыло лежит, отломалось, а на нем звезда красная. Бабы, говорю, наш!

– Значит, крыло отвалилось? – задумчиво переспросил летчик.

– Да, все там побилось, сынок. Одна будка стеклянная осталась… Стекло, видать, толстое, крепкое.

– Теперь мне ясно, почему была стрельба, – сказал Черенок. – Трос от гашеток потянул спусковой механизм, когда крыло отвалилось…

– Тебе, сынок, лучше знать, чего там и как. А когда посмотрели мы на тебя, ну, думаем, убился. Открывали мы, открывали стеклянную будку, да так и не открыли. Уже когда Николай Харитонович приехал да вилы в дырку просунул, тогда лишь свернули будку и вытащили тебя. А ты застонал и тихонько так спрашиваешь: «Немцев здесь нет?» Нет, говорю, сынок, не беспокойся, здесь свои. Пить, говоришь, дайте. – И уж больше ничего не сказал. Так мы и привезли тебя в госпиталь. Все боялись в дороге – не довезем живым.

– Ничего, теперь он поправится, – улыбаясь хлопнул себя по коленке председатель. – Мы его еще женим на хуторе. Обязательно женим.

За разговорами не заметили, как быстро пролетели минуты, отведенные на свидание. В дверях появилась сестра и напомнила, что пора уходить. Все поднялись и стали прощаться.

– По воскресеньям ожидай, будем приезжать. – сказал Николай Харитонович.

– Спасибо, отец. Спасибо, мать, – отвечал растроганный Черенок, пожимая им руки. – Передайте привет всем хуторянам и скажите, что я обязательно выздоровлю.

Гости, осторожно ступая, пошли к двери, а Черенок, утомленный разговором, прислонился к подушке, вытянулся и закрыл глаза.

… Прошло еще около месяца. Память не восстанавливалась. Черенок делал мучительные попытки вспомнить свое прошлое, но это не удавалось. Смутно он сознавал, что что-то уже было связано в его жизни с Черкесском, но что?

– Черкесск! Черкесск!.. – твердил он про себя. – Какая досада!..

Днем к нему часто заходили раненые из других палат, командиры и солдаты, наслышанные о его чудесном воскрешении. Чаще других бывал артиллерийский капитан Корнев, раненный осколком в бедро, который просиживал целыми часами у него, рассказывая разные невероятные истории о своем артдивизионе, о пушках, в которые был влюблен по уши, и страшно обижался, если другие выражали недоверие к его рассказам.

– Нет в мире бога, кроме артиллерии, и капитан Корнев – пророк его, – острили на его счет весельчаки танкисты.

Однажды, рассказывая Черенку о каком-то из ряда вон выходящем происшествии на Южном фронте, Корнев упомянул населенный пункт Матвеев Курган.

– Матвеев Курган? – вскрикнул пораженный летчик, и взгляд его, полный мучительного напряжения, стал блуждать по сторонам. – Матвеев Курган… Ведь я там был, был… – возбужденно продолжал он. – Там мой приятель, танкист Сергей… Из Черкесска он… Вспомнил! Его семья здесь, в городе. Какое совпадение! Ты подумай, бомбардир! Вот узнать бы!.. – заспешил, захлебываясь, Черенок.

– Сергей, говорите? – спросила медсестра Наташа, слышавшая конец разговора. – А фамилия, его как?

– Фамилия? – мучительно поморщился Черенок. – Сергей, это точно, а фамилия… Нет, не вспомню. Вот горе…

– Ничего, можно узнать и без фамилии. Не так уже много танкистов Сергеев в Черкесске… В госпитале работают городские, я у них спрошу… – пообещала Наташа.

Дни ползли медленно, однообразно. Нога, залитая в гипс, стала заживать. Но летчик чувствовал, что с ним происходит что-то неладное. Ноющая боль в голове, не прекращающаяся ни днем ни ночью, доводила его до отчаяния. Он пытался разобраться в том, что происходило с ним, но не мог. Характер вдруг резко изменился, стал раздражительным. Сон был короткий, беспокойный. Просыпаясь в "холодном поту, Черенок вдруг ловил себя на диком желании запустить табуретом в дверь или хватить об пол тарелкой. Малейшего пустяка было достаточно, чтобы кровь начала стучать в висках.

«Что такое? Я схожу с ума? – с тревогой думал он и тут же гнал от себя страшную мысль. – Нет. Это повлияла на меня госпитальная обстановка. Эх, увидать бы товарищей, хоть письмо бы от них получить, услышать звук мотора, взлететь в небо, и все пройдет», – успокаивал он себя. Ему было невдомек, что на нем начинало сказываться влияние огромных доз морфия, вводимого ему в организм ежедневно.

Старый врач-ординатор знал это отлично и все же запретить давать больному морфий не решался. Боли в голове были так сильны, что Черенок скрипел зубами и глотал слезы.

– Нужны обезболивающие средства. Пусть даже в ущерб нервной системе, в ущерб общему состоянию организма в настоящее время, морфий до поры необходим ему как воздух. Иначе всякое сопротивление исчезнет, наступит травматический шок, – не раз говорил ординатор комиссару госпиталя на ее замечания о том, что летчику трудно будет отвыкать от наркотика.

– А не думаете ли вы, Владимир Павлович, что он попадает из огня да в полымя? – озабоченно возражала комиссар.

– Ах, Пелагея Денисовна, – перебил ее ординатор, развязывая тесемки на рукавах халата, – сейчас я не вижу другого выхода. Мы – врачи, а не чародеи. Во имя спасения жизни людей часто приходится экспериментировать, искать новые пути. Назначение врача состоит не только в правильной постановке диагноза и лечении больного. Есть еще и другая, не менее важная сторона его деятельности – психическая. Представьте себе, что, леча больного, вы перестанете поддерживать в нем интерес к деятельности, не будете устремлять его к жизни, не направите ход его мыслей на борьбу с недугом, что же получится? У него ослабнет воля, постепенно пропадет интерес к жизни, естественное чувство страха перед смертью перестанет его тревожить, наступит безразличие, и уже в борьбе со смертью такой человек не боец, а жертва. У нашего летчика есть крепкая зацепка. Он буквально бредит небом, полетами, машинами! В этом его стремлении я вижу силу, которая его оживит, поставит на ноги! Отсюда черпается моя уверенность в том, что он все сумеет перебороть, в том числе привычку к морфию.

Пока врач и комиссар разговаривали в ординаторской, медсестра Наташа сделала Черенку очередное впрыскивание.

– Спасибо, Наташа, – тихо поблагодарил он, откидываясь на подушку.

Через несколько минут морфий начал оказывать свое действие. Летчик преобразился. Его запухшие, с синевой глаза, слегка затуманенные наркотиком, спокойно выглядывали из-под бинтов. На бледном, похудевшем лице появилась улыбка.

– Ну, теперь легче, голубчик? – спросила Наташа.

Черенок утвердительно нагнул голову. Он полюбил эту маленькую сестру за ее ласковое внимание, за мягкую неслышную походку, умение бесшумно открывать дверь, не греметь посудой. Когда она делала перевязку, Черенку казалось, что руки у нее бархатные, – так бережно они касались бинтов, так осторожно дотрагивались до раны. В дежурстве Наташа чередовалась с другой сестрой – Софьей Николаевной, близорукой и угловатой девушкой в золотых очках. Черенок явно недолюбливал ее, как и многие другие в госпитале, а между тем Софья Николаевна была прекрасной сестрой, отлично знала свое дело, заботливо ухаживала за ранеными, и все-таки взаимной симпатии, которая сближает людей, между ней и больными не существовало. Нескладная, она суетливо сновала по палатам, то и дело задевая табуретки. Очки, очевидно, мало помогали ей, потому что, выполняя врачебные назначения, она наклонялась близко к раненым, обдавая их резким махорочным духом.

– Послушайте, Софья Николаевна, – спросил ее однажды с иронией Черенок, – зачем вы курите такую дрянь? Неужели вы думаете, что это придает девушкам обаяние?

Софья Николаевна удивленно прищурила на него глаза.

– Я здесь нахожусь не ради обаяния, – резко, слегка в нос ответила она. – Я – военфельдшер, следовательно, солдат, как и все, поэтому, как и все солдаты, курю.

– Да, но мы ведь мужчины! И привычки наши и слабости наши для женщин необязательны, – возразил Черенок.

– Ах, подумайте! Они мужчины! Им, мужчинам, видите ли, дозволено иметь слабости, курить и другое… А никто из вас не спросит: сколько часов в сутки мы спим?

В голосе ее прозвучала обида. Черенок промолчал.

Это была правда.

– Конечно, доказывать, что махорка приятнее «Северной Пальмиры», было бы смешно, – продолжала Софья Николаевна, – но папирос нам начпрод не выдает, чего я особенно не добиваюсь. Махорка даже лучше кажется… Говорят, у каждого свой вкус.

– Причем тут вкус? – не сдавался Черенок. – Со мной на одном курсе училась особа, которая старалась во всем подражать мужчинам – в манере держаться, ходить, говорить. Этим она надеялась выработать в себе твердый характер. Она стриглась под польку, курила трубку, специально научилась залпом выпивать кружку пива – на большее ее не хватило.

– К чему все это вы рассказываете мне? – с пренебрежением спросила сестра.

– К тому, Софья Николаевна, что женщина, где бы она ни была – на фронте в окопах, в семейной ли жизни, должна всегда быть воплощением физической и нравственной красоты.

– Спасибо за добрые наставления… – усмехнулась Софья Николаевна.

– А какие гарантии у вас за то, что здесь в госпитале, между больными и медицинским персоналом, я имею в виду вас, женщин, не может возникнуть чувство дружбы, если не больше?

– Я гарантирована от этого, – неприятно улыбнулась Софья Николаевна. – А уж если о том пошел разговор, я отвечу. Вся эта чепуха, про которую сюсюкают поэты о женщине не для меня. У меня один интерес – моя работа и моя наука – медицина. Я не вижу ничего более значительного и высокого, чем призвание врача. Я мечтала быть хирургом-экспериментатором. И я им буду Не начнись война, и сейчас бы училась. Но, видите сами… не пришлось. К вашему сведению, я никогда не вздыхала на луну, как некоторые, и люблю ее лишь потому, что ночью при ней не разобьешь нос об столб. Чувство! Любовь! Вы меня просто смешите. Мужчинами я интересуюсь лишь как пациентами, и то если они представляют достаточный научный интерес по характеру заболевания. Я знаю, что с такими взглядами я нравиться не могу, но я и не добиваюсь этого, так как не отношусь к контингенту восторженных кисейных барышень.

Черенок только руками развел.

– А ведь в действительности вы, должно быть, вовсе не такая, какой вы хотите казаться, – сказал он после некоторого раздумья. – Будь здесь мой друг Остап, он бы обязательно сравнил вас с бутылкой искристого шампанского, на которую хозяин по ошибке наклеил этикетку «квас».

Софья Николаевна вспыхнула, выскочила из палаты и, к удивлению летчика, даже не хлопнула дверью.

«Вы меня смешите…» – передразнил он ее. – Вот уж посмеялся бы я над тобой, Софочка, если бы ты вдруг взяла да и влюбилась в одного из так презираемых тобою мужчин… Хороший был бы тебе урок!»

* * *

Северо-Кавказский фронт продолжал стремительно наступать. Генерал Клейст, которого оружейница Таня Карпова несколько преждевременно отправила на тот свет еще в Моздоке, наскоро собрав всю подвернувшуюся под руку артиллерию, остатки полков генерала Клеппа и румынской горнострелковой дивизии Думитреску, решил зацепиться за Армавир. Он ожидал удара в лоб. Но советские части обошли город слева и справа и оседлали дорогу на Кропоткин. Очевидцы, прилетавшие с разведки, рассказывали, как гитлеровцы, спасаясь от полного окружения, оставляли Армавир. Через неделю был освобожден Кропоткин, а еще через сутки – Тихорецк. С падением этого важного узла коммуникаций пути отступления немцев на Ростов оказались прерванными. Не имея иного выхода, кроме выхода в Крым через Керченский пролив, Клейст остановился у заранее подготовленного тройного ряда оборонительных рубежей на линии Краснодар – Новороссийск, приказав удержать их во что бы то ни стало.

Возможно, Клейст такого приказа и не отдавал, но летчики стали думать именно так после первых же боев на новом направлении. В эти дни штурмовой авиационный полк, которым командовал Грабов, покинул Обильное.

На крохотном аэродроме, куда он перелетел, Оленину снова не повезло. В бою его подбили. Машина стала в ремонт, и как раз в тот самый момент, когда предстояло перебазирование. Не миновать бы ему лететь на новое место в задней кабине учебного самолета пассажиром, если бы не счастливый случай.

В полку уже давно носились слухи, что в тылу на одном из авиазаводов запущен в серийное производство самолет с кабиной воздушного стрелка. О новой машине много говорили. С каждым воздушным боем все больше и острее ощущалась нужда в стрелке. Незащищенный хвост штурмовика оставался по-прежнему «ахиллесовой пятой», хорошо известной гитлеровским истребителям. И вот новый самолет прибыл в полк. Пилоты толпились вокруг него, рассматривали, ощупывали, прикидывая, кому же первому выпадет честь осваивать его в бою? И, к удивлению всех, честь эта выпала Оленину. Грабов вызвал его к себе и без обиняков приказал принять и испытать в воздухе новый самолет.

Решение комиссара изумило не только летчиков, но и самого Оленина.

«Нет ли здесь подвоха?» – подумал он, подозрительно вглядываясь в лица присутствующих на командном пункте. Но комиссар, многозначительно помолчав, спросил лишь:

– Не подведете?

Это было сказано более утверждающе, чем вопросительно, но Оленин понял намек и покраснел.

– Товарищ комиссар! Да я… Да честное гвардейское… Эх, что говорить… – Оленин замолчал, опустив голову.

Сколько раз отчитывал его комиссар за ухарство, сколько раз с глазу на глаз предупреждал, остерегал от лихачества в бою. А он не слушался, срывался, подводил. И вдруг такое доверие…

– Как ты считаешь, Остап, почему он доверил машину именно мне? Кажется, по всем законам психологии следовало бы сделать иначе?

– Ишь ты, психолог какой! Иначе… У нас на Каче все иначе. И трубы ниже, и дым пожиже… – пошутил Остап.

– Все же я удивляюсь. Не ожидал.

– И я удивляюсь… – пожал плечами Остап.

Им, хорошо знающим толк в делах военных, но мало разбирающимся в делах житейских, многое еще было неведомо. Они не подозревали того, как кропотливо и осторожно счищает с них Грабов шелуху, как упорно изо дня в день борется он за них, коммунистов-бойцов; они не понимали, что последнее его приказание есть одно из решений сложной формулы воспитания «Осознанная ответственность – мать дисциплины».

В Кропоткине Оленин приземлился одним из первых. Поставив блестящую свежим лаком новенькую машину в капонир, он выключил мотор и крикнул назад:

– Приехали! Выгружайся!

Из кабины стрелка выпорхнула сияющая Таня, вслед за ней выбрался флегматичный механик и, гремя сумкой с инструментом, тотчас же полез под мотор, к маслофильтру. Над головой кружились заходящие на посадку самолеты. Оленин глазом профессионала следил за ними, давая оценку искусству пилотов. Посадка есть венец мастерства летчика, блестящая концовка, завершающая красиво исполненное произведение. Вдруг острый слух Оленина уловил новый звук, не похожий на гул моторов штурмовиков. Он машинально оглянулся и остолбенел. Совсем рядом с аэродромом, низко над бело-голубоватой равниной летел «мессершмитт». Оленин не поверил своим глазам. В центре поля с микрофоном в руках стоял Грабов, командуя посадкой полка. Никем не замеченный, немец взмыл вверх и скрытно вошел в круг «илов».

– Мерзавец!.. Сейчас откроет огонь… – сжимая кулаки, прошептал Оленин. Но «мессершмитт» в это время, выпустив шасси и посадочные щитки, погасил скорость.

«Что за фокусы?» – подумал Оленин, выхватывая ракетницу, чтоб предупредить Грабова об опасности. Гитлеровец медленно и точно приближался к хвосту переднего «ила», и Оленин, наконец, понял коварный маневр врага.

– Собьет… Собьет!.. – крикнул он, задыхаясь от бессильной ярости.

И вдруг он вспомнил, что у него двухместный штурмовик. Бросившись к кабине стрелка, он молниеносно сорвал чехол с крупнокалиберного пулемета, и тут же розовая струйка трассы впилась в брюхо «мессершмитта». Самолет качнулся, задрал в зенит мотор, свалился на крыло и с нарастающим свистом устремился к земле. «Ил», ничего не подозревая, спокойно приземлился у посадочного знака. Оленин успел заметить номер машины – это был Попов. Все произошло настолько стремительно, что Таня, не вполне понимая, что случилось, с испугом спросила:

– Товарищ командир, вы его сбили?

– Сбил, Таня, сбил нахала! – крикнул Оленин и побежал к дымящимся обломкам вражеской машины. Быстроногая Таня, увязая в снегу, не поспевала за ним. Когда она подбежала, Оленин уже рассматривал разбитый «мессершмитт». На обломке фюзеляжа, напоминающем секцию канализационной трубы, стояло два ряда белых крестиков – количество сбитых гитлеровским летчиком самолетов, а под крестами эмблема – пиковый туз.

– Мамочка… Асс!.. – воскликнула девушка, насчитав одиннадцать крестов.

– Одиннадцать и туз – перебор, Таня! Проигрался асс на тот свет!.. – воскликнул возбужденный летчик и, зло усмехнувшись, демонстративно повернулся спиной – к обломкам. По белому полю к ним бежали люди. Впереди всех был Попов.

Оленин стоял внешне спокойный. В душе он гордился своим поступком. Ведь он не только сбил врага на глазах у всех, он спас жизнь товарищу. С его круглого поросшего светлым пушком лица не сходила добрая улыбка. Но улыбка скоро растаяла.

Втянув голову в меховой воротник комбинезона, Попов, не взглянув на него, молча проследовал к сбитой машине. Несколько минут разглядывал изуродованный, скрюченный металл, затем пнул ногой бесформенную груду, плюнул в центр пикового туза и медленно пошел к своему самолету.

– Байбак ты и есть байбак… – сердито сказал ему вслед Борода, движимый чувством обиды за Оленина.

Попов резко остановился, повернулся к нему.

– Продолжай дальше… – сухо произнес он прищурившись. – Тяни лазаря: гордец, черствец, нелюдим, сухарь… Еще что?

– Брось, Попов. Тебя товарищ спас от верной гибели, а ты? Спасибо даже не сказал!

– Ерунда! Оленин не барышня; За дело благодарить буду делом, – отрезал Попов и, повернувшись, быстро зашагал по полю.

В полку о Попове ходили легенды. Было в этом странном, ершистом человеке что-то такое, что невольно притягивало к нему. Скупой на слова, замкнутый, он отличался исключительной храбростью Ему, например, ничего не стоило войти в самый свирепый огонь зениток без маневра или без всякой нужды вступить в схватку с вражескими истребителями, что, конечно, не всегда сходило ему безнаказанно. Его безрассудная, граничащая с фанатизмом смелость вызывала среди летчиков много разговоров. Одни оправдывали, другие осуждали, Оленин искренне завидовал. Однажды, после одного из удачных боевых вылетов Попова, Оленин восторженно заметил ему:

– Ну, знаешь, Попов, работаешь ты классически!

– Ка-ак? – переспросил Попов.

– Классически. Ну, в высшей степени замечательно!

– Во-он как! – угрюмо усмехнулся тот.

Задетый его пренебрежительным ответом, Оленин долго стоял размышляя: «Что он из себя строит, этот Попов? Бравирует своим безразличием, напускает на себя скромность».

Как-то еще в Грозном Остап Пуля затеял с Черенком спор о соответствии и противоречиях между внешностью и характером человека. Оленин, обозленный на Попова, без всякой деликатности отметил:

– Зависимость здесь самая прямая. Пример – наш уважаемый Попов. Что снаружи, что изнутри – байбак, черт бы его подрал!

– Ну, нет. Не согласен, – возразил Грабов, не принимавший до того участия в споре молодежи. – Зависимость здесь может быть только случайная. Тут другое….

Грабов на минуту задумался. Лицо его стало строгим.

– Тяжелое горе, – снова заговорил он, – потрясло, выбило его из нормальной колеи. Он молчит, замкнулся в себе, откололся от товарищей и если не откололся от жизни совсем, то потому, что его связывает с ней большое и самое главное – борьба за свободу Родины. Пройдет время, жизнь возьмет свое, и Попов оправится, будет прежним, каким был. Помню, давно, еще в детстве, вблизи нашей деревни рос тополь. Высокий, стройный. Листья на нем были как серебряные. Все любовались им. И вот однажды налетела на деревню буря. Повалила, повыворачивала с корнями деревья, посрывала крыши с домов, поразметала по сторонам. Потом утихло. Смотрим – стоит наш тополь. Не сломала его буря. Только листка на нем не осталось ни одного. Так и стоял он голый, словно мертвый. А пригрело весной солнце, тополь снова ожил, об, рос молодой листвой.

Рассказ комиссара вызвал у летчиков несколько другую ассоциацию. Кто-то вздохнул, потом все заговорили о самом больном – об изувеченной войной родной земле. Оленин вспомнил свой город, Садовую улицу, когда-то утопавшую в зелени, представил ее, разрушенную гитлеровцами, с вырубленными кленами, и сердце его сдавила боль. Потом опять вспомнил Попова. Совсем недавно через станицу, где стоял полк, проводили пленных. Попов брился у окна. Когда колонна пленных поравнялась с их домом, он вскочил и как был с намыленным подбородком, так и выбежал на крыльцо. Суровые, никогда не улыбающиеся глаза его отливали холодной сталью. Сжимая кулаки, он что-то прошептал. Что? Оленин не расслышал, но теперь он понял, что комиссар прав: какую-то тяжелую драму переживал летчик. А через несколько дней ему неожиданно приоткрылась другая, доселе не известная сторона души этого человека. Оленин был свидетелем того, как Попов в столовой угощал обедом стайку станичных ребятишек. Откуда он их собрал столько – неизвестно. Но пока те расправлялись с дымящимся борщом, он суетился вокруг них, улыбаясь поглаживал вихрастые головенки мальчишек. В глазах его светилась отцовская ласка, огромная человеческая любовь. Открытие это несказанно обрадовало Оленина. В нем с новой силой вспыхнуло горячее желание сблизиться с Поповым, но сближения как-то не получалось. Отношения по-прежнему оставались холодными, официальными.

В необжитой, пахнущей хвоей землянке командного пункта было людно. Помощник начальника штаба капитан Рогозин, освещенный тусклым пламенем мигалки, что-то усердно писал. Кончив, он поднялся из-за стола, с шумом отодвинул табуретку и, многозначительно кашлянув, приколол лист к необструганному бревну стены. Сквозь тучи табачного дыма, висящего в землянке, Остап Пуля с трудом прочитал: «Курение запрещено окончательно». Взрыв общего хохота заглушил его голос. Это было уже шестое по счету объявление, вывешенное Рогозиным за сравнительно короткое время. После многих бессонных ночей корпения в прокуренной землянке над оперативными картами, сводками, графиками, шифровками в груди капитана по утрам начинало хрипеть. Как констатировал полковой врач Лис – «явление, возникающее от чрезмерного злоупотребления курением табака». Авторитетное заявление специалиста и побудило Рогозина заняться искоренением пагубной привычки.

За дверью землянки фыркнул мотор автомобиля, и Грабов, скрипя кожей реглана, вошел в помещение. Летчики поднялись, но он приказал им сесть. Переступая через ноги сидящих, комиссар прошел к столу и стал расстегивать планшет. С появлением в землянке его грузной и широкой фигуры помещение словно сузилось, стало еще теснее. Грабов не спеша вынул из планшета несколько писем, захваченных по пути с ППС[9], и, лукаво прищурясь, обвел взглядом лица летчиков. Все с выжиданием следили за ним. Глаза Грабова остановились на Оленине. Первое письмо было ему. Вскрыв его, Оленин углубился в чтение. Старательным стариковским почерком отец его, старый мастер, эвакуированный из Ростова, рассказывал о своей жизни на Урале, и Оленин снова почувствовал себя в родном доме, с его особыми звуками, особым смешанным запахом герани и крепкого чая, запахом, которым, казалось, были пропитаны даже листки письма. Второе письмо в розовом конверте было Рогозину. Всем было известно, что в таких конвертах письма приходили только капитану от его молодой жены. Не замечая завистливых взглядов, капитан отошел в угол и, как всегда, озаренный своим счастьем, распечатал конверт.

Борода писем не ожидал. По точным прогнозам полковых «стратегов», письма к Бороде начнут поступать не ранее будущей осени, после того как советские войска, форсировав Днепр, освободят правобережную Украину. Там, в селе Ковальки, осталась его мать – старая учительница. Воспоминания о ней всегда вызывали у летчика беспокойные мысли: «Как она там? Жива ли? Ушла ли с партизанами?».

Комиссар положил перед собой последнее письмо, сложенное треугольником.

– Это письмо без адресата. Написано: «Самому храброму летчику-гвардейцу». Решайте сами, кому его вручить. Достойных много… письмо одно, – улыбнувшись сказал он, разводя руками.

Летчики переглянулись. Кому на фронте не хочется получить письмо от девушки? Почему именно от девушки – никто этим вопросом не задавался, но все были уверены, что письмо это от девушки и обязательно красивой.

Молчание нарушил Оленин.

– Я думаю, – заявил он, – письмо надо отдать Попову.

– Попову, Попову, – поддержал Борода.

Грабов подумал и кивнул головой в знак согласия. Попов, до этого отчужденно сидевший на скамье, даже привстал от изумления.

– Письмо? Мне? Зачем? – спросил он, недоверчиво оглядываясь по сторонам.

– Бери, бери! – подтолкнул его Остап. – Ты заслужил это.

Попов взял письмо и молча опустился на прежнее место. Было заметно, что событие взволновало его, как никогда.

– Внимание! – негромко произнес Грабов. – Наземники завязали бои за Краснодар. Наступило наше время. Объявляю готовность «номер два». Утром прибудет к нам новый командир полка. А теперь – спать!

– А кто командир?.. – поинтересовался Остап. Но Грабов замахал на него рукой:

– Все! Спать всем! Спать без разговоров!

Шагая в темноте к общежитию, Оленин вдруг почувствовал на своем локте чью-то крепкую руку. Он не оглянулся, а как-то затылком ощутил, что это Попов. Действительно, это был он. Не желая первым начинать разговор, Оленин продолжал идти, ожидая, пока Попов заговорит сам. Но тот тоже молчал. И только когда они подошли к общежитию, Попов смущенно сказал:

– Ты, Леонид, не обижайся. Ничего не поделаешь. Запомни одно – в обиду тебя никому не дам. Ни здесь, ни там, – показал он вверх и тотчас же, словно устыдившись своего многословия, резко толкнул дверь.

* * *

После того случая, когда Черенку удалось вспомнить имя товарища из Черкесска, он целыми часами тренировал себя, надеясь восстановить в памяти и другое. Но безрезультатно.

Однажды врач, делая утром обход, внимательней, чем когда-либо, оглядел его, одобрительно похлопал по груди и, довольный, воскликнул:

– Гудит! Что тебе царь-колокол! Такая клетка отзвонит не одну заупокойную по врагу… Только вы нажимайте сейчас на кулинарию. Повар не обижает?

– Куда там! – засмеялся Черенок. – Хуторяне мои навезли столько, что мне вовеки не съесть. Ребятам в палаты отдаю.

– М – да… – произнес ординатор, обдумывая что-то. – Ясно… – и еще раз спросил, когда больше всего его беспокоит головная боль.

Через минуту в коридоре послышался стук костылей, и в палату вошел артиллерийский капитан со свежей газетой в кармане халата.

– Здорово, летун! Как настроение? Все еще вспоминаешь, как тебя зовут? – громко приветствовал он.

– Плохо, бомбардир. Почта полевая не вспоминается, хоть убей! Каждую ночь снится всякая дрянь: колеса поломанные, сапоги, бочки без обручей. Как-то раз даже черепаха приснилась, подмигивала мне… Тьфу!

– Н-да… Плохо. Но не вешай нос! Подожди. Все в свое время восстановится. Как только перебазируемся на новое место, сменим, так сказать, позиции.

– Какое новое место? О чем ты толкуешь?

– А ты разве не знаешь? Ведь госпиталь-то наш того… сворачивается скоро. Переводят ближе к фронту, а нас эвакуируют в глубокий тыл долечиваться. Так что готовься к вылету, штурмовик. Вот как…

– Ты скажи! А мне никто и не заикнулся об этом… – удивился Черенок.

Корнев пожал плечами и, махнув рукой, отвернулся к окну:

– Эх, и осточертели же мне госпитали эти! Готов на костылях удрать. На фронте сейчас дела такие разворачиваются, а тут сиди сиднем… Сколько времени зря пропадает…

Минуту они помолчали, думая каждый о своем. Потом Черенок протянул руку за газетой. Первая страница была вся сплошь усеяна фамилиями награжденных.

– Нас тут нет… – буркнул артиллерист, – давай посмотрим лучше, что под Сталинградом. Так… – протянул он, раскрывая газету. – Ну все! Фашистам не придется больше кричать «хайль».

– Да, сейчас им и «капут» уже не поможет, – согласился летчик. – Какая блестящая операция! Вот ты изучал историю войн. Была ли где в мире еще такая грандиозная по замыслу и так стремительно выполненная операция?

– Нет. Я кое-что смыслю в стратегии и в тактике разбираюсь, и пусть я буду трижды ослом, если сталинградская кампания не есть начало полной нашей победы! – воскликнул Корнев и выжидательно уставился на Черенка. Убедившись, что тот против обыкновения не собирается возражать и спорить, Корнев свернул папиросу, положил ногу поудобнее на костыль и с твердым убеждением сказал:

– Задумать и так решительно осуществить окружение и разгром армии фельдмаршала Паулюса можно было…

Разговор нарушила Наташа. Как всегда бесшумно войдя в палату, она сообщила, что к Черенку пришли две женщины.

– Кто? С хутора? – обрадовался Черенок.

– Нет, не с хутора. Новые какие-то… Одна пожилая, седая, а другая в шубке с косичками. Фифочка… Наташа недовольно вздернула плечами и пошла в коридор, взглянув мимоходом в осколок тусклого зеркальца, прибитого у двери. Черенок с удивлением посмотрел ей вслед.

Капитан поднялся.

– А ты куда? – спросил летчик.

– Пойду к себе.

– Зачем? Посиди. Посмотришь моих паломниц.

По коридору раздались шаги, и в двери показалась женщина в черном пальто с накинутым поверх него халатом. При первом взгляде на нее черты лица показались Черенку так знакомы, словно он где-то уже встречал эту женщину.

– Здравствуйте, товарищи. Кто из вас Черенков, летчик? – спросила женщина, переводя взгляд с одного на другого.

– Вот сей летун и есть Черенок, – показал артиллерист.

– Я секретарь Черкесского райкома партии. Зовут меня Александра Петровна Пучкова.

– Пучкова? – воскликнул Черенок, широко раскрыв глаза. – Так вы мать Сергея?

– Да, я его мать.

Она заметила его усилие приподняться с подушки и поспешно сказала: «Лежите, лежите, пожалуйста», – и отступила в сторону.

– А это дочь моя, сестра Сергея, Галина, – отрекомендовала она, обернувшись. Девушка в короткой беличьей шубке с наброшенным поверх халатом стояла у двери, опустив руки и как-то неуклюже вывернув ноги.

Черенок с любопытством пробежал по ней глазами. Лицо напряженное, бледное, глаза большие черные, чуть раскосые. Они смотрели на него с удивлением и восторгом.

«Сестра Сергея Пучкова, а непохожа, даже на мать непохожа. Десятиклассница…» – почему-то подумал Черенок и пригласил их сесть. Лишних стульев в палате не было, но сестра Наташа, такая внимательная всегда и заботливая, на этот раз не спешила их принести. Артиллерист, кашлянув в кулак, встал, пододвинул свой стул Пучковой, а сам примостился на кровати Черенка.

– Так вот вы какой, Василий Черенков! А я вас представляла совсем другим, постарше, судя по тому, что писал нам о вас Сережа, – улыбнувшись, медленно проговорила Пучкова, а сама подумала: «Губы мальчишеские, а в уголках рта уже горькие складки. Сколько довелось тебе повидать и сколько еще придется…»

– Да вы садитесь, пожалуйста, – пригласил еще раз Черенок, показывая на стул. – Расскажите, где Сергей. Как он? Ведь сколько воды утекло с тех пор!

– Его полевая почта восемнадцать ноль сорок два, а где он находится, не знаю, – пожала плечами Пучкова, – воюет где-то. Недавно письмо прислал, на Тереке был, а сейчас… Где все, там и он, наверное, со своими танкистами, – сказала она, присаживаясь на табурет. – Мне врач рассказал, как вы сюда попали… Я хотела бы… вы так много сделали для моего сына, что я была бы рада хоть чем-нибудь отблагодарить вас.

– Что вы, что вы! – испуганно воскликнул Черенок. – Сергей на моем месте сделал бы то же самое… А насчет остального, – махнул он рукой, – мне всего здесь хватает. А скуки хоть отбавляй. Лежу один.

– Так почему же к вам не положат еще кого-нибудь? – посмотрела Пучкова на Корнева. – Веселей было бы!

– Ему медицина не разрешает. Приписывает полный покой, – развел Корнев руками.

– У меня голова немножко того… – повертел в воздухе пальцами Черенок.

– Ну мы попросим медицину, чтоб нам разрешили вас посещать. Я, правда, больше теперь по району курсирую, но Галя эту зиму свободна. Учебный год у нее пропал, пока мы в эвакуации были… Теперь до следующей осени ждать.

– Мама, ты говоришь так, словно я вообще ничем не занимаюсь, – сказала Галина с легкой обидой, и щеки ее зарумянились.

– Разве я так сказала? – спокойно улыбнулась Пучкова и повернулась к Черенку. – Мы редко видимся. Если я бываю дома, то она дежурит на телефонной станции, у коммутатора. Если она дома, то я куда-нибудь уезжаю… так и живем, не видя друг друга.

Летчик снова пристально посмотрел на девушку, а капитан подумал:

«Вот другой раз и догадайся попробуй, какая она из себя, та девушка на коммутаторе, чей голосок приводит тебя в кислое настроение одной фразой: „Абонент занят, повесьте трубку“…

– Никогда я не думала, что придется встретиться с вами в такой обстановке, – снова заговорила Пучкова, обращаясь к Черенку. – И вообще, вся история с Сергеем какое-то чудо… Из его полка прислали мне письмо, что погиб в бою… И вдруг через четыре месяца – письмо. Смотрю, Сережин почерк. «Откуда? – думаю. – Видимо, старое. Бывает такое…» Распечатала письмо, читаю и от слез ничего не вижу. Жив, оказывается, Сереженька! Пишет из госпиталя, ранен, сообщает, что скоро поправится и, возможно, приедет домой в отпуск. В этом письме и о вас было сказано много. Сережа сожалел, что расстался с вами, не обменявшись номерами полевых почт. В общем, хотите вы или не хотите, а как только встанете – жить будете у нас. Мы вас быстро поправим, к лету совсем будете здоровы.

Черенок засмеялся, ничего не ответил. Корнев хитро подмигнул ему. «Ого! Откажется он, наверное, попасть в квартиранты к хозяйке, имеющей такую дочку», – чуть было не выпалил он, но вовремя спохватился и скромности ради заметил:

– Вы еще не знаете, какими деспотами бывают иногда больные…

– Неправда! Неправда! – возразила дочь.

– Нет! – решительно сказала мать. – Пока в районе я хозяйка, он будет во всем подчиняться мне и выполнять все мои приказы. А он человек военный и должен знать", что такое приказ, – пошутила она.

– Расскажите, как вы встретились с братом и спасли его? – попросила Галина: – Мы с мамой ничего не знаем. Сергей хотя и обещал приехать в отпуск, но не приехал.

– О! Это длинная история, Галиночка. Как-нибудь расскажу вам…

В дверях показалась Наташа с поднятым в руке шприцем, покрытым марлевой салфеткой.

– Товарищи, – строго сказала она посетительницам, – больному пора выполнять назначения.

Мать и дочь поспешно поднялись, стали прощаться. Галина подошла к тумбочке и выложила на нее из сумки целую пирамиду желто-шафранных яблок. Наташа следила за ее быстрыми, ловкими движениями, и брови ее хмурились.

– Так вы и не рассказали… – с сожалением промолвила Галина Черенку, застегивая опустевшую сумку.

– Расскажу, Галиночка. Времени впереди еще много. Впрочем, подождите. Одну минуту. Бомбардир, будь другом, – повернулся Черенок к артиллеристу. – Посмотри в тумбочке, внизу лежит мой планшет.

Корнев нагнулся, достал планшет. Летчик покопался в нем и вынул вырезку из газеты.

– Здесь написано все, как было, – сказал он, передавая ее девушке.

Девушка, взглянув на потертую и пожелтевшую от времени газетную полоску, прочла заголовок и осторожно спрятала ее в карман. В палате остались только раненые и Наташа.

– Давайте руку… – нетерпеливо обратилась она к Черенку.

– Что вы, Наташенька! Разве можно довольствоваться одной рукой? – с деланным испугом воскликнул артиллерист. – Требуйте непременно обе, да и сердце в придачу, пока не поздно…

Наташа покраснела. Черенок, закатав рукав, обнажил руку, покрытую черными точками бесчисленных уколов.

– Доложите-ка, товарищ гвардии старший лейтенант авиации, какой это по счету? – спросил Корнев, наблюдая за манипуляциями сестры.

– Триста пятьдесят восьмой, товарищ капитан артиллерии!.. – отрапортовал Черенок и добавил, сжимая и разжимая кулак: – Пустяки еще…

– Объясните мне, пожалуйста, если не секрет, кто же эта красавица, фея кубанская, что за Сергей и что за загадочные отношения у вас с вашими паломницами? – спросил капитан после того как Наташа удалилась. – Я, по правде сказать, хотя и внимательно прислушивался к вашему разговору, но понял из него мало… Какое это у вас чудо с ее сыном произошло? Расскажи ты хоть мне.

– Какое там чудо!.. Самое обычное дело. Рассказывать долго, а слушать нечего, – нехотя ответил Черенок.

– И что вы за народ такой, летуны? – возмутился Корнев. – Сколько мне ни приходилось сталкиваться с вашим братом, не пойму я вас. У каждого целый сундук всяческих приключений, а ни одного слова не вытянешь.

– Да что рассказывать? Ничего особенного. Случай, каких тысячи на фронте, – проворчал Черенок, машинально барабаня пальцами по одеялу. – Самый что ни есть обыкновенный. Разве такие еще случаи бывают! Ну, коли хочешь, – слушай.

И он рассказал Корневу, как они с Леонидом Олениным дрались под Ростовом, о своих скитаниях во вражеском тылу, о встрече с Пучковым в сарае возле Матвеева Кургана.

– Вот тебе, капитан, и вся история. И, как видишь, чудес никаких здесь нет. А теперь, прошу тебя, позови сестру. Пусть кольнет еще, голова разболелась, – закончил Черенок.

* * *

После очередной дозы морфия Черенок не почувствовал привычного облегчения. Наоборот, головная боль все усиливалась. Ему казалось, что кто-то беспощадно стучит по его голове молотом, как по наковальне.

– Наташа, еще укол… Сделайте, пожалуйста! – попросил он.

– Не могу, дорогой. Врач приказал прекратить вводить вам морфий. Прошлым уколом я ввела вам уже не морфий, а дистиллированную воду.

– Что?! – вскрикнул Черенок. – Воду? – Позовите врача!

– Что случилось? – Чем вы недовольны? – послышался через минуту голос ординатора.

– Я прошу немедленно ввести мне морфий, – настаивал Черенок…

Врач стоял в раздумье у его кровати.

– Послушайте, товарищ Черенков, – заговорил он спокойным и дружеским тоном. – Вам больше нельзя принимать наркотики. Вы дошли уже до предела. Не прекратите – погибнете!

– Кому какое дело, что я погибну? Морфию мне! – закричал тот, впадая в ярость.

– Ничего сделать не могу, – твердо ответил ординатор. – Потерпите. Я знаю, что это трудно, но вам надо собрать все силы и терпеть. Со временем все пройдет. Лучше я прикажу сейчас дать вам вина или стакан спирту, чего хотите. Выпьете и уснете.

– Не нужен мне ваш спирт! – вспылил Черенок. – Я смотреть на него не могу, не то что пить. От одного его запаха душу выворачивает.

– В этом нет ничего особенного, это явление обычно для всех наркоманов. Но вы не волнуйтесь. Надо перебороть привычку. Заставьте себя. Переломите. У вас иге не сила, а силища. Вы же летчик! Смотрите, дело ваше, но если вы не бросите морфий – вы больше не штурмовик. Будете выписываться из госпиталя, я в справке так и укажу, что морфинист. Вас тогда к аэродрому и близко не подпустят!

Черенок молча смотрел на потолок.

– Я не хотел вам сегодня говорить об одном деле, волновать вас на ночь, но раз так – скажу. Вы газету читали?

– Мне не до газеты, – грубо оборвал его Черенок.

– А вот и напрасно. Возьмите, посмотрите вот здесь.

Врач сунул ему в руки газету и указал на отчеркнутое красным карандашом место на первой странице, где был напечатан Указ Президиума Верховного Совета о награждении посмертно орденом Ленина летчика, старшего лейтенанта Василия Черенкова.

– Орденом Ленина… посмертно… – еле слышно прошептал, бледнея, летчик. Затем, как бы внезапно очнувшись, громко спросил:

– Орденом Ленина? А почему посмертно? – и строго взглянул на врача.

Тот пожал плечами и с деланным равнодушием ответил, пряча в усах улыбку:

– Очевидно, считают вас погибшим. И на самом деле, должен вам сказать: разве можно быть уверенным в каком-либо выздоровлении, если вы не бросаете свои нехорошие привычки…

– К чертям собачьим эти разговоры! – крикнул Черенок, поднимаясь с подушки. – Я жив и буду жить! И раньше чем умру, еще тысячу фашистов угроблю! Что вы по мне панихиду справляете? Плевать мне на ваш морфий! Видите, меня не забыли. Самой высокой наградой наградили. А мне ее еще заслужить надо, эту награду… Сегодня же напишу в полк письмо… полевая почта… – мучительно напряг он память, закрыв глаза. Все тело его вытянулось. Вдруг он вздохнул, словно сбросил с себя тяжкую ношу, и скороговоркой выпалил: – Девятнадцать триста двадцать семь! Волков, командир! Майор Волков! Вспомнил! – радостно кричал он, стуча кулаком по койке: – Ха-ха-ха! Порядок! Теперь полный порядок! О-го! Мы еще повоюем. Мы еще в день победы…

– Ну вот и чудесно, – улыбнулся врач. – Слышу речь настоящего мужчины, фронтового летчика. Поздравляю! – он крепко пожал Черенку руку. – Остается только выпить по такому случаю. Обмыть орден, чтоб эмаль не потрескалась, – шутливо добавил он, выходя из палаты и возвращаясь с Наташей, которая несла бутылку, наполненную спиртом.

Ординатор, наливая в стакан спирт, спросил:

– Вам как, с водой или без? Черенок поморщился. Возбуждение уже прошло, и он опять ответил, что пить не будет, что вообще он никогда не пьет, даже если есть желание, а теперь, когда желания нет, тем более.

Поставив стакан на тумбочку, врач вышел.

Через минуту в коридоре раздался мерный стук костылей, и в палату вошел Корнев, с хитрым видом нюхая воздух.

– Хе-хе… А ведь правы были наши предки, когда, изобретя спиртягу, назвали его духом… – осматриваясь кругом, расплылся он в улыбке. – Э-э! Да у тебя никак выпивка! По какому случаю? Не опоздал ли я, не дай бог?

Но его успокоили, и Черенок, подавая ему газету, показал Указ Президиума Верховного Совета.

– Вон оно что! – пробежав глазами Указ, воскликнул артиллерист. – Поздравляю, брат, от души поздравляю. Только почему ты в Указе покойником значишься? – удивился он.

– Ничего. Скоро опять в живые переберусь. Ты знаешь, ведь я номер полевой почты вспомнил!

– О-о! В таком случае имеются уже два повода выпить!.. – с живостью воскликнул Корнев. Врач, вновь вошедший в палату, прибавил, что появилась еще и третья, не менее важная причина…

– А именно? – спросил капитан, повернув к нему голову.

– Товарищ Черенков с сегодняшнего дня «плюет на наш морфий»! – торжественно объявил врач.

– Серьезно? – недоверчиво спросил капитан, – Тогда пируем! – Он налил себе стакан и, любуясь прозрачной жидкостью, прищелкнул языком. – Бриллиант! Чистая слеза.

Черенок почувствовал, как по телу его прошла дрожь, но собрался с духом и влил в себя полный стакан спирту. Через десять минут он спал.

Последующие дни пронеслись как в тумане. Утром он просыпался, лежа мыл себе холодной водой лицо, с отвращением выпивал заранее приготовленный стакан спирту и снова погружался в сон. Раненые из других палат спрашивали Корнева, как там поживаем летчик, на что артиллерист неизменно отвечал:

– Лечится… Клин клином вышибает.

Приходила Александра Петровна Пучкова с Галиной, но их не пустили к Черенку. Врач сказал, что разрешит свидание не раньше чем через неделю.

В следующее воскресенье стало официально известно, что госпиталь сворачивается и все раненые будут эвакуированы в тыл. По списку Черенок Должен был ехать в Дербент. Об этом позвонили в райком Александре Петровне, которая позже разговаривала с главврачом и начальником госпиталя. Зная намерение Пучковой оставить его в Черкесске, Василий догадывался о содержании их переговоров. Поэтому, когда на утреннем обходе главный врач спросил его, правда ли, что он не хочет уезжать в тыл, он подтвердил, что правда.

– Почему же? Ведь там условия значительно лучше и лечение… – пожал плечами главврач.

– Мало ли что, товарищ полковник. Зато отсюда до фронта рукой подать. Прошу оставить меня где-нибудь поблизости… – попросил Черенок.

Главврач не возражал оставить больного долечиваться в районной больнице, так как выздоровление теперь протекало нормально:

– Значит, мы оставляем вас в этой же палате. Только вот" Наташу придется от вас забрать… – показал он на сестру. – Или, может быть, и вы останетесь? – с хитринкой спросил он ее.

– Ну, что вы, товарищ полковник. Он теперь и без меня обойдется, – зарделась девушка.

Когда врач ушел, Наташа задумчиво постояла некоторое время у печки, потом молча подошла к окну и бессознательно поскребла ногтем наросшую на стекле изморозь. Видно было, что она волнуется.

– Я… письмо ваше отправила в полк, – чуть слышно сказала она.

– Спасибо, Наташенька, за письмо и за все. Я всегда буду помнить о вас. Никто не сделал мне так много хорошего, как ваши руки, – сказал он и мысленно добавил «маленькие бархатные руки». – Как стало бы холодно и неуютно в жизни, если бы на свете не было таких добрых рук!

– Что у меня за руки? Шероховатые, красные от сулемы.

Наташа присела на кровать и провела руками по его щекам.

– Правда. Чувствуете? – спросила она, взглянув ему в глаза. Он молчал, растроганный. – Вот мы и расстаемся, – грустно сказала она. – Ночью уезжаем на фронт… Жаль… А кто вы мне? Чужой, неизвестный… Случайно встретились… А вот когда приходит время расставаться, кажется, от сердца отрываешь…

Голос Наташи дрогнул. В глазах блеснули слезы. Она наклонилась, порывисто поцеловала летчика и, вскочив, убежала из палаты, впервые громко стукнув дверью.

– Наташенька, золотая! Вернись! – крикнул он, но ответа не было. В коридоре слышались торопливо удаляющиеся шаги.

* * *

Прошел еще месяц. Нога у Черенка постепенно срасталась, оставалась лишь незначительная ранка, которая ему почти не мешала. Слабость проходила. Молодое тело с поразительной быстротой приобретало былую силу. Он уже без посторонней помощи поднимался с постели, и опираясь на костыли, бродил по длинному коридору больницы. Тренировка доставалась нелегко. Острая боль вызывала слезы, но летчик пересиливал себя и с каждым днем радостно ощущал, как крепнут его мышцы.

Александра Петровна Пучкова уже не раз предлагала ему переехать к ним на квартиру, но Черенок, не желая стеснять ее, упорно отмалчивался. Сама Пучкова редко бывала дома, а с тех пор как начали таять снега, пригреваемые мартовским солнцем, стала еще больше задерживаться в районе, разъезжая по возрождаемым колхозам, где шла напряженная подготовка к севу.

Галина навещала часто. Приходила то одна, то с подругой Надей – черной, курносой девушкой, с которой вместе в прошлом году кончала десятый класс. Вначале больше говорили о войне. Черенок рассказывал девушкам о свои:: боевых друзьях: комиссаре Грабове, летчиках Попове, Бороде, Остапе Пуле, Оленине. Слушая его, Галина мечтательно прикрывала глаза и отчетливо представляла себе этих суровых, мужественных и жизнерадостных людей, бесстрашно борющихся с врагами ее Родины.

А один из них вот лежит, такой простой, скромный и загадочный… Он был там… Он заглянул по ту сторону того, что зовется жизнью, и вернулся обратно. Когда Галина так думала, ее бросало в дрожь.

Василий казался ей необыкновенным, таким, как те могучие герои, о которых она читала в книгах своих любимых поэтов Байрона и Лермонтова. Потом она узнала, что Василий тоже любит Лермонтова. Иногда, бывало, затихнет разговор, наступит гнетущая больничная тишина, и вдруг зазвучат проникновенные лермонтовские стихи. Черенок читал их на память, но чаще бросал не докончив, извинялся, что дальше забыл. А Галина сидела, как зачарованная. Ее еще больше тянуло в больницу. Она постоянно приносила ему домашние дары: яблоки, молоко, острую маринованную алычу и докладывала, что мама приказала ему съесть все немедленно.

Черенок смущенно улыбался, потому что знал, что мать уже неделю как не кажется из района.

«Эх, ты, девчурка», – думал он о ней с нежностью. Ему дорого было ее внимание, ее маленькая бесхитростная ложь, которой она тщательно прикрывала свою девичью гордость. Как-то после ее ухода проницательный артиллерист, прищурясь хитро, спросил:

– Ты как насчет девушки?

Черенок долго не отвечал на вопрос. Тогда Корнев, сочтя, должно быть, вопрос свой туманным, уточнил:

– Нравится тебе?

– Мало ли что нравится… – ответил тот в раздумье. – Время не то, и женихи мы не те, бомбардир, – повернул он на шутку. Но Корнев не принял шутки.

– Совесть поимел бы, парень! При чем тут она? Какое ей дело до времени, до войны? Да пусть хоть всемирный потоп!

– Эх, бомбардир, пожил ты на свете немало, а… Ну, подумай сам, что может быть у нас? Не скрою, она мне нравится. Даже больше скажу – впервые встретил такую, что так вот сразу зацепила. Но я не хочу развлекать девчонку от скуки. Здесь можно всю жизнь – насмарку… Я не за свою жизнь, не думай… Я прошел Крым и Рим, а что она? – Дитя! Ты думаешь, она видит во мне Ваську Черенка, простого грешного человека? – Он печально покачал головой и вдруг запальчиво сказал: – А я хочу, чтобы меня полюбили не за геройство, не как спасителя брата, а со всеми моими потрохами, понимаешь? – меня, а не фантастического героя – идеал девичьих снов! Уеду я отсюда, и все. Нас ждет другое. Так зачем огонек раздувать? Кто поймет, что в душе восемнадцатилетней девушки, если она сама толком не может разобраться?.. Ведь у нее это, быть может, первое увлечение, а мне она клином в сердце вошла.

– Врешь ты, летун, вот и все, – перебил его Корнев. – Гордыня тебя обуяла, как изрекали монахи. Не верю я в твое самоотречение ни на грош. Тоже отшельник объявился. Чудак! Любишь ведь. Не можешь не любить! А раз любишь, так люби без рассуждений! Зачем осложнять жизнь мутной философией? Останешься навсегда холостяком, как я, тогда узнаешь. Проклинать себя будешь, пальцы станешь грызть, да поздно, брат, будет. Счастье – штука такая…

Черенок удивленно смотрел на Корнева. Глаза его были непривычно грустны и влажны. «Стало быть, бомбардир, тряхнули тебя не только шквалы артиллерийские…» – подумал Черенок. Он досадовал, что Корнев разгадал и высказал ему то, в чем он не признавался даже самому себе. Да, видать, не зря забросила его судьба в Черкесск.

С каждым днем Черенок все нетерпеливей ожидал писем из полка, но письма не приходили. Зато однажды прибежала Галина с письмом от Сергея. Она получила его одновременно с другими письмами, присланными на имя ее матери, и тотчас же прибежала в больницу.

– Вам от брата… От Сереженьки… – сияя, радостно заговорила она еще с порога.

По тому, как быстро и в то же время осторожно девушка разрезала конверт, вынимала письмо и разворачивала его-, Черенок понял, что она боготворит брата. Ему, не имевшему родных, Никогда не испытавшему на себе заботы и любви близкого человека, стало больно. Больно потому, что он не изведал этого. В голодном двадцать первом году он потерял своих родителей и, чудом выжив, попал в детскую коммуну. Там он рос, воспитывался, оттуда получил путевку в жизнь. Иногда он замечал, что завидует товарищам, читавшим письма от близких, и злился на себя, считая недопустимым, чтоб в прямые и ясные отношения с товарищами закрадывалась зависть.

Сейчас, получив письмо, он почувствовал, что Сергей Пучков для него уже не случайный друг – побратим на поле битвы.

«Не быть, как говорят, счастью, да несчастье помогло, – писал Сергей. – … Раз уж пришлось такому случиться, то так тому и быть. Я рад, что мои познакомились с тобой. О твоей жизни не спрашиваю. Получил от сестренки полнейший отчет на шести листах! Поражен небывалым с ее стороны многословием! Раньше она меня этим не баловала,., Ну что ж, девчурка она хорошая.

Не обижай нас всех отказом отдохнуть после госпиталя. Мой дом – твой дом, как принято у нас на Кавказе. Возможно, что выпадет случай, и мы опять встретимся. А встретимся мы обязательно, рано или поздно, – писал в заключение Сергей. – Так вот, дорогой брат, не забывай, жди. За мной должок – дюжина цимлянского. Я помню».

«Брат… брат… – подумал Черенок с грустной усмешкой, – хотел бы я стать тебе братом, да вот с сестрой у нас не то».

Опираясь на костыли, Черенок подолгу простаивал у окна, глядел на пожелтевшие ледяные сосульки, свисающие с карниза, на машины, на пароконные повозки, которые, хлюпая в лужах талого снега, проезжали по улице. На Кубань просачивался март – та переломная пора года, когда снег тает, но зелень еще не появляется. Яркий сноп солнечных лучей, проникая через окно, целые дни гостил в палате, освещая бесконечную воздушную кутерьму золотистых пылинок. Еле заметные, они медленно плыли над паркетом пола, вздрагивая и покачиваясь, приближались к ярко освещенному квадрату и вдруг, вспыхивая, резко устремлялись вверх, к солнцу, подхваченные потоком нагретого воздуха. Это, казалось бы, простое физическое явление приобретало в глазах летчика определенный смысл: «Так и с нами бывает в жизни, – думал он, – идем мы, идем знакомой проторенной дорожкой, свыкаемся, все становится привычным, и вдруг какая-то сила неожиданно подхватывает нас и бросает одного вниз, другого – вверх». Закурив, он выходил в коридор и принимался за свой ежедневный тренаж. Упражнения в ходьбе каждый раз вызывали в теле тупую усталость. В этот день, проделав по коридору множество кругов, он, весь мокрый от пота, вернулся в палату, свалился на койку и тотчас же заснул. Но спал чутко. Легкий стук в дверь заставил очнуться. Приоткрыв глаза, он увидел входившую в дверь Галину. Девушка тихо подошла к окну, положила бумажный сверток и, опустив на плечи пуховый платок, повернулась к Черенку.

Некоторое время она пристально смотрела на него, потом неожиданно глубоко вздохнула.

– Здравствуйте, Галя, – тихо прошептал он, не открывая глаз.

Девушка вздрогнула и улыбнулась.

– Ах, вы притворщик! А я думала, он в самом деле спит!

Черенок открыл глаза, приподнялся и сел на постели. Растрепавшаяся на голове повязка сползла на лицо. Галина наблюдала, как он нетерпеливо пытался заткнуть свисавшие концы бинтов. Это ему не удавалось. Летчик потерял терпение, стащил повязку с головы и швырнул ее. Девушка испуганно бросилась к нему:

– Что вы делаете? Дайте я завяжу…

– Нет не нужно. Вы не сумеете. Потом…

– Я перевязывала раненых, – строго сказала Галина и решительно присела на койку. Быстро свернув бинт, она наклонила к себе голову летчика и осторожными, но уверенными движениями стала перевязывать. Пальцы ее, чуть прикасаясь, забегали вокруг головы, и Черенок подумал: «И у нее руки бархатные…»

Галина сидела близко. Он ощущал на своем лице ее учащенное дыхание и, смущенный, молчал.

Галина закончила бинтовать. Завязывая концы бинта, она невольно охватила руками шею летчика. Губы его почти коснулись ее груди.

– Галя… – тихо и взволнованно прошептал он.

– Вам больно? – с тревогой спросила девушка. Черенок порывисто откинулся назад, взглянув на нее, и Галина угадала недосказанное Сердце ее гулко и быстро забилось, дыхание перехватило. Она опустила глаза.

– Галя! – снова тихо прошептал летчик.

– Да?.. – так же тихо, смущенно спросила она, и вся, как тростинка, потянулась к нему.

Забыв обо всем, Черенок вскочил, схватил девушку на руки и в каком-то безумном порыве поднял ее. Но тут же острая боль ударила ему в ногу, и он, оступившись, опустил девушку на подоконник.

– Ой, да разве можно так! Какой ты…

– Кх-м!.. – раздался сзади кашель. Черенок оглянулся. На пороге стоял главный врач больницы. Он смотрел на молодых людей, и лукавая улыбка светилась изпод его грозно насупленных бровей.

– Опомнись, казак! Таких процедур я тебе не назначал…

– Хватит процедур! Я вылечился окончательно! весело воскликнул Черенок.

– Рассказывайте… Мне кажется, наоборот. Болезнь ваша только началась… – и, повернувшись, главврач подмигнул Галине: – Эта болезнь самая опасная… Девушка, вспыхнув, выбежала из палаты.

– Ишь ты! Газель какая!.. – усмехнувшись посмотрел ей вслед главврач. – Так я и знал… – ворчал он, присаживаясь на табурет. – Хе-хе… Если в пороховой погреб раз за разом совать горящий факел, то рано или поздно, а взрыв будет, – заключил он, снимая с переносицы очки. Затем старательно протерев их и водрузив обратно на свое место, он достал из кармана халата конверт и произнес подчеркнуто официальным тоном:

– Гвардии старшему лейтенанту авиации Черенкову Василию. Депеша…

Черенок схватил конверт и с радостью узнал почерк Остапа Пули.

«Вася! – писал Остап. – Я так счастлив твоему письму, что сегодня весь день ходил сам не свой – не терпелось поскорее тебе ответить. Два раза принимался писать, и оба раза меня отрывали. Едва дождался конца летного дня. Как только поужинал и выпил свои законные сто граммов (чего и тебе желаю), я в третий раз берусь за перо. Пишу из землянки технарей. Над головой ревет мотор моего тринадцатого номера, который закапризничал и вторые сутки симулирует, не изъявляя никакого желания работать, чем довел моего беднягу Миколу до такого состояния, что он стал забывать все свои ласковые словечки и вместо „мурлышка“, „соловушка“, „скрипочка“ и т. д. смотрит на него чертом и сыплет: „примус“, „дьявол зеленый“, „шарабан проклятый“…

Кстати, будет тебе известно, что Микола теперь уже не младший, а полный техник-лейтенант, только еще без погон, потому что погон у нас пока еще нет – не привез начвещ БАО.

Твое письмо, Вася, скажу прямо, явилось для меня громом с ясного неба. Да и не только для меня. Если бы вдруг в январе растаял на Кубани лед или Борода отказался бы от второй порции котлет, то даже эти сверхъестественные явления не произвели бы такого впечатления, как твое воскрешение. Когда я объявил, что получил от тебя письмо, то даже мне, как ты знаешь, человеку, известному своей правдивостью, никто (о, люди!) не поверил! Все доказывали, что, мол, Черенок, будь он жив, не молчал бы два месяца… Только после того как письмо твое было прочитано вслух, репутация моя была восстановлена… Но шутки в сторону! Первым долгом, дорогой Вася, я счастлив поздравить тебя с благополучным выздоровлением и с высокой наградой. Жду с нетерпением дня, когда от души пожму твою руку. Вот в этот самый момент, когда я поставил точку после слов «твою руку», в землянку ввалился Борода и компания. Они окружили меня со всех сторон, и теперь я больше не ручаюсь, что мои мозговые полушария в состоянии будут выжать из себя что-либо путное. Вся эта братия немедленно обвинила меня в индивидуализме, скрытности и в ста других смертных грехах, потребовав, чтобы я писал письмо от имени всех или отдал бы им бумагу и ручку. Сейчас только Борода, подняв вверх свою закопченную трубку, изрек (конечно, глубокомысленно): «Я всегда был уверен, что Черенок молодец. Он еще покажет…» Что ты должен показать, остается пока неизвестным, так как договорить Жоре не дал Оленин, который просит передать тебе, что все твои книги, карточки и письма, равно как и твоя шинель, хранятся в его чемодане за десятью замками] (С чем тебя и поздравляю!).

Ты, Вася, интересуешься нашей жизнью и работой в течение прошедшей зимы? Да разве в письме все опишешь? Скажу одно – все мы поработали крепко, на совесть. Приедешь – узнаешь и увидишь сам. Многих товарищей за зиму не стало. Мало нас теперь, стариков. А если считать точнее, то всего семь, да ты вот разыскался – восьмой будешь. Жизнь прежняя – летаем, штурмуем, ну и… все.

Командир полка у нас новый, подполковник Хазаров. Волкова нет. Он погиб в тот же день, в который был ранен ты, только на несколько часов позже. С ним летал на задание Попов. Он привез это печальное известие. Ты, Вася, не забыл еще Попова? Того Попова, которого Оленин называл «мрачным субъектом»? А Оленин, Вася, можешь себе представить, стал зенитчиком! Да, не удивляйся. После одного происшествия у нас его иначе и не зовут. В начале марта, когда зенитчиков на точке еще не было, он буквально несколькими патронами вогнал «худого» в центр поля, возле самого «Т». Совершив сие, Леня, не теряя времени, зафиксировал оный факт на бумагу и запечатал в конверт, который и помчался полевыми почтами в известный виноградно-инжирный закавказский городок. Прямо в руки той самой врачихе – знойной брюнетке, в которую Леня до сих пор влюблен по уши.

Караул! Оленин стоит сзади и угрожающе требует или зачеркнуть написанное, или отдать ему перо. Имея столь скромный выбор, жертвую вторым…»

На этом строчка обрывалась, и дальше письмо писала уже другая рука. Черенок читал:

«Вася! Я рад, что наконец-то ты разыскался. После того боя, когда вы наворочали целую кучу лома из немецких танков, никто из нас не хотел верить, что за эти злосчастные тонны брони будет такая тяжелая плата. Жду не дождусь, когда все мы соберемся снова вместе, вспомним былые дела и споем нашу песню. Мы давно уже не пели, все недосуг. Написанное же Остапом следует понимать так: „месса“ я сбил удачно – это верно. Письмо врачу написал и послал – это тоже верно. Но насчет принадлежности адресата к женскому полу – это неправда. Письмо, адресованное в госпиталь, предназначалось для врача-мужчины. И если Остапу так уж хочется, то могу подтвердить, что мужчина этот действительно красавец, с лысинкой, лет под пятьдесят. Это он пророчил мне работу на птицеферме. Я тогда еще поспорил с ним, что не бывать этому, и дал слово написать в тот же день, когда собью первого „мессершмитта“. А то, что Остап говорит, будто бы я влюблен, это он все из зависти к Жоре, который своей бородой покорил сердце самой пышной красотки военторга – официантки Насти. Последствия – пирожки в неограниченном количестве. На этом кончаю, ибо чувствую Жорину „нежную“ лапу на своем плече»…

Ниже писал уже Борода. Руку его можно было определить по крупным, жирным буквам, которые, словно телеграфные столбы вдоль дороги, строились на линейках бумаги. Сквозь шутливый тон письма Черенок чутьем угадывал, что товарищам его приходится нелегко. Дела в полку были далеко не так хороши, как старались их преподнести его друзья, щадившие неокрепшее здоровье товарища. Сердцу летчика стало теплее и радостнее от заботы о нем. Борода писал:

«Здорово, Черенок! Приходится силой отнимать у „зенитчика“ ручку и писать самому. От таких остряков разве дождешься, когда они напишут о тебе путное слово? Оленину да Остапу – лишь бы позубоскалить. Я хочу сообщить тебе, Вася, что, после того как ты не вернулся, мы тебя долго искали, ломали головы – куда ты исчез? Когда немцы удрали за Армавир, я вместе со штурманом Омельченко летал на то место. Ну и накрошили же вы тогда! Даже не верилось, что два горбатых „ила“ могли наломать столько железного хлама. Следов твоих нам найти не удалось. У меня была мысль: не махнул ли ты в горы, заблудившись в пургу? Но сейчас я трижды рад за тебя. Выздоравливай поскорее и лети к нам. А Остап мне хоть и друг, но истина дороже, как сказал один мудрец. Причем здесь, спрашивается, какие-то пироги и Настя? Вот Остап, действительно, может остаться с носом, потому что его Таня Карпова начала уж очень внимательно поглядывать на Костю Аверина – есть у нас такой летчик новый, блондин!.. Куда Остапу до него!.. Я заканчиваю, так как Остап ужасно высокомерным тоном приказал немедленно вернуть ему ручку, и я вынужден подчиниться. Он теперь мое прямое начальство – командир звена! Приезжай. Ждем все».

И еще раз рука Остапа размашисто писала:

«Как видишь, дорогой Вася, сочиняли тебе письмо гуртом, как запорожцы. Вышло, чего правду таить, не больно складно… Но мы тешим себя мыслью, что письмо наше хоть на несколько минут отвлечет тебя от пресловутой госпитальной нуди, которая допекает тебя там.

Погода на Кубани совсем весенняя, «жаркая», весь аэродром цветет одуванчиками. Надеемся, что следующую весну будем встречать где-нибудь на Одере или на Рейне. Ты пробовал когда-нибудь рейнвейн? Нет? И я не пробовал. На этом кончаю. Сейчас звонил Грабов, вызывает к себе. Узнав, что мы заняты письмом, передает тебе привет и говорит, что одиннадцатый номер скучает без хозяина. Комиссар здравствует по-прежнему и только раз был сбит. Летает столько, что даже похудел. На меня тоже недавно покушался какой-то фриц. Да пуля его оказалась дура – повертелась в кабине перед моим носом и плюхнулась на колени. Я даже пальцы обжег – горячая была. Так и привез ее на аэродром. Рассказываю, а никто не верит. Жора, тот немедленно съехидничал по моему адресу, что не зря, мол, предка моего, запорожского казака, прозвали Пулей.

Ну, будь здоров, друг. Крепко жму руку. Да, чуть было не забыл! Когда мы проезжали через Краснодар, я в городе зашел побриться и там в парикмахерской на Советской улице встретил случайно твоего батьку. Привет тебе и особый от Тани.

Твой Остап и другие…»

Черенок еще раз внимательно перечитал последние фразы и радостно воскликнул:

– Молодец, Остап! Разобрал твою криптограмму. Ну и хитрец! Отец-то мой давным-давно умер, а ты его в Краснодаре встретил, да еще в парикмахерской. Все ясно. Раздумывать, куда ехать после госпиталя, нечего. В Краснодар!..

* * *

Весна на Кубань пришла ранняя и дружная. Глыбы серого снега, пригретые лучами солнца, с шумом соскальзывали с крыш и, падая, тут же таяли, растворяясь в мутных ручьях. Теплый ветер в несколько дней разрушил снежные сугробы. Земля, изрытая окопами и воронками, окуталась туманом. На степных дорогах, в низинах стояли лужи, а по глубоким оврагам неслись потоки. Оголенные бугры покрылись робкой молодой травкой.

Прохладное ясное утро предвещало теплый, ведреный день. Солнце заливало левый берег реки, покрытый густыми бледно-зелеными зарослями березы. В кустах резвились птичьи стаи, а на развороченном стволе брошенной немецкой пушки сидела унылая ворона, каркая охрипшим голосом. От городка мимо подбитой пушки к берегу пролегла узкая тропинка. Она вела к мохнатому дикому камню, вросшему в илистый берег в том месте, где через реку был переброшен ветхий деревянный мост. Сразу же за мостом тропинка ныряла в густую тень береговых зарослей и, сделав несколько поворотов, выходила к шоссейной дороге.

По тропинке к мостику, опираясь на суковатую палку, шел Черенок. Он был одет в меховой, не по сезону комбинезон и легкие брезентовые сапоги, сшитые местным сапожником-инвалидом. В левой руке летчик нес объемистый фанерный ящик, накрест перехваченный толстым шпагатом. Спустившись к берегу, он поставил ящик на камень, вытер платком лоб и долго смотрел в зеленоватую даль. На фоне городка, позолоченного лучами солнца, ярким белым пятном выделялось здание больницы, в которой он провел последние зимние месяцы. Несколько минут спустя на берегу показалась Галина. Она остановилась у спуска, внимательно огляделась по сторонам и, не найдя того, кто ей был нужен, придерживая край юбки, взошла на мост и стала над водой, поправляя руками волосы.

– Галя! – позвал ее из-за куста Черенок. Девушка вздрогнула, повернулась на голос и, увидев Черенка, радостно заулыбалась. Он подошел, взял ее руки и привлек к себе, но Галина мягким движением отстранилась.

– Не надо, Вася…

Она стояла перед ним, подняв голову с небрежно откинутыми за спину косами. Маленькая верхняя губа ее трепетала.

Сейчас эта девушка с тревожными огоньками в зрачках, с голубой жилкой на подбородке, бьющейся, казалось, в такт его собственному сердцу, была ему дороже всего на свете.

Не выпуская ее рук, он смотрел в погрустневшие глаза, словно хотел вобрать в себя их теплый свет.

– Вот и расстаемся, – тихо, почти шепотом проговорил Черенок, прочитав в ее глазах невысказанную грусть.

Девушка, опустив голову, перебирала складки на кофточке.

– Вася… Ты ведь еще не совсем здоров… Может быть… – не договорила она и с надеждой посмотрела на Черенка.

– Галя, девочка моя! Разве можно не ехать! Я должен. Ты знаешь. Я не имею права оставаться здесь более. Даже для тебя… – взволнованно говорил Черенок, чувствуя, что никакими словами не выразить ему сейчас того, что было сильнее разлуки и выше жалости. Он запнулся, потер лоб и прижался губами к ее рукам.

В широко раскрытых, чуть раскосых глазах Галины застыли непрошеные слезы, обычно детское лицо ее как-то сразу повзрослело.

– Да… Так надо… Я глупая, я не то хотела тебе сказать… – печально проговорила она.

За всю свою короткую жизнь девушка впервые узнала мучительную тоску разлуки. Когда уезжал на фронт брат, ей было страшно. Она волновалась, плакала. А сейчас… Сейчас не было слез, но было невыносимо больно. На дороге послышалось гудение автомашины. – Пора, – сказал Черенок. – Пора, Галиночка.

Она взглянула на него и вдруг по-женски закинула руки на его шею, прижалась к груди, и он услышал ее взволнованный шепот:

– С тобой не может ничего случиться, слышишь! Не может! Я верю, верю. И ты верь…

– Верю, – твердо ответил Черенок.

Машина гудела где-то совсем близко, за деревьями. Летчик и девушка вышли на дорогу, к перекрестку, где стоял регулировщик. Машина была попутная, шла в Краснодар. Черенок расправил плечи и глубоко вздохнул. Многое хотелось сказать, но слов не было. Шофер выжидательно смотрел на него. Летчик, заметив его нетерпение, махнул рукой, поцеловал Галину в дрожащие губы и, подняв свой ящик, полез в кузов.

Шофер дал газ. Галина, не шевелясь, смотрела вслед удаляющейся машине. А Черенок, махая рукой, видел перед собой только одно светлое пятно кофточки, которое с каждой минутой все больше расплывалось, пока, наконец, не скрылось за клубившейся завесой пыли.

* * *

Черкесск давно уже скрылся из глаз, а мысли летчика оставались в этом маленьком городе. Лучи солнца, с утра слепившие глаза, стали заглядывать сбоку, потом из-за спины, удлиняя бежавшую за машиной тень. На Кубани, протекавшей рядом, замерцали веселые зайчики. Впереди, на горизонте, показались дома и темно-зеленые сады станицы Невинномысской. Ночь перед отъездом выдалась неспокойной, Черенок спал плохо, и теперь в машине его клонило ко сну. Сквозь дрему перед глазами вновь вставали картины минувшего дня. Как всегда в воскресенье, он сидел на крыльце больницы, ожидая гостей из хутора Николаевского. Повязки на голове уже не было. Несколько дней назад, снимая бинт, хирург посмотрел на него критическим взглядом и полушутя, полусерьезно заметил:

– А вы, молодой человек, право, без повязки много теряете… Уверяю вас… Если когда-нибудь захотите понравиться даме, рекомендую надеть повязку. Успех будет гарантирован.

Он подал летчику зеркало. Из прохладной глубины стекла на Черенка смотрело свое и в то же время как будто чужое лицо.

«Неужели это произошло из-за шрама, пересекающего лоб?»

Летчик заслонил шрам рукой, но лицо оставалось все тем же, немного чужим…

– Насмотрелись? – прервал его, улыбаясь, хирург.

– Насмотрелся… Чересполосица какая-то, – морща лоб, ответил Черенок.

– Ничего. Скажите спасибо тому, кто швы накладывал! Богоразовская работа! – потрепал его по плечу хирург.

Апрельское солнце пригревало. На чисто выскобленных ступеньках крыльца суетились жучки-красноспинки, и Черенок, поглощенный наблюдением за их возней, не заметил, как появилась тетя Паша с председателем колхоза Прохоровым. Они приехали проститься с ним. Тетя Паша была в ярком, цветистом платке. Ее доброе лицо так и светилось материнской лаской. Целуя его на прощание, она не выдержала и заплакала.

– Вася, сыночек… Что бы с тобой ни случилось, не забывай нас. Приезжай к нам, в Николаевский. Пиши… А получишь отпуск или что, приезжай, как в родной дом…

– И товарищей привози, места хватит всем, – подхватил Прохоров.

– Да разве я забуду вас когда? Спасибо за все, за все… – с чувством благодарил Черенок.

– Тетя Паша, а ящик-то свой оставили! – крикнул им вдогонку Черенок.

– Ах да! Мать честная!.. И забыл совсем, – воскликнул Прохоров с видом человека, удивленного своей рассеянностью. – Захвати, Вася, ящичек с собой, как поедешь, – сказал он. – Это тебе и товарищам твоим гостинцы от нас…

Вслед за гостями из хутора пришла Александра Петровна с Галиной. Пучкова специально, чтобы попрощаться, приехала из дальней станицы. Черенок поднялся с крыльца, и они, разговаривая, медленно прохаживались по саду. Александра Петровна хмурила брови, и, как бы отгоняя от себя какую-то беспокоившую ее мысль, говорила совсем не о том, о чем следовало бы говорить с отъезжающим. Рассказывала, как проходит в районе весенний сев, о новом строительстве в колхозах, о нехватке тракторного и машинного парка в МТС. Черенок, занятый своими мыслями, отвечал рассеянно, невпопад.

Александра Петровна, бросив на него быстрый взгляд, неожиданно спросила:

– Может быть, все-таки поживете у нас несколько деньков?

– Нет. Не могу, – пересиливая свое желание, твердо ответил летчик. – Скоро дела пойдут на фронте такие, что оставаться нельзя. Никак нельзя.

Галина опустила голову. Медленно ступая по шуршащим прошлогодним листьям, они дошли до тенистого угла сада, заросшего кустами крыжовника. В этом отдаленном уголке держался особенно сильный весенний запах распускающихся почек. На повороте дорожки Черенок и Галина остановились, пропуская вперед Александру Петровну. Они стояли держась за руки. Не слыша за собой шагов, Александра Петровна оглянулась и покачала головой.

– Эх, дети, дети! – вздохнув прошептала она. Материнское чутье давно уже подсказало ей, что между дочерью и летчиком возникло чувство, значительно большее, чем дружба. Это и тревожило и радовало ее…

Неожиданно машину тряхнуло. Черенок очнулся. Образы, только что проплывавшие перед его глазами, исчезли, и вместо них он увидел длинный обоз. Повозки медленно тянулись вдоль дороги. Шофер, настойчиво сигналя, ругал возчиков, а те безразлично смотрели на водителя, не спеша освобождая проезд. Стало свежеть. Летчик затянул «молнию» комбинезона и, повернувшись, встал на ноги, лицом вперед. На западной стороне небосклона, тяжело клубясь, ползли серые плотные облака. Солнце скрылось. Запахло дождем. Машину трясло и подбрасывало на ухабах. Объехав обоз, водитель увеличил скорость, надеясь до дождя проскочить на станцию Кавказскую. Едва успели они укрыться в первом попавшемся доме, как хлынул весенний ливень. Сорванная с крыш порывом ветра солома завертелась по задворкам, понеслась по улице. Застонали деревья, ветки захлестали по окнам, мелькнуло в воздухе сохнувшее на веревке белье. Ливень шел полосой, с ревом ветра, с гулом грома, но длился недолго и прекратился так же неожиданно, как и начался. Из-за туч снова выглянуло солнце, и лучи его заиграли на вымытом, блестящем асфальте дороги. Капли масла, падая из моторов машин на дорогу, расплывались радужными пятнами.

Утром машина прибыла в Краснодар. Черенок вылез из кузова, взвалил на плечо ящик и пошел в комендатуру. Как он и надеялся, комендант гарнизона объяснил ему, где расположен штаб воздушной армии. В тот же день из штаба армии в полк было послано сообщение, что старший лейтенант Черенков просит прислать за ним самолет.

С тревожно бьющимся сердцем вступил Черенок на аэродром. Правда, это не была точка боевого авиаполка. Тут всего-навсего базировалась эскадрилья связи, но уже и здесь царила та особая атмосфера четкости, оперативности и исключительной точности в работе, которая поражает каждого человека, попадающего в авиационную часть.

Опираясь на палку, Черенок наблюдал, как один за другим взлетали и садились самолеты. Это были связные – «кукурузники», как добродушно называли их наземники. Вдруг сердце его радостно дрогнуло: фюзеляж только что севшего самолета обвивало широкое белое кольцо – отличительный знак машин его дивизии. Самолет зарулил с посадочной полосы, винт мотора остановился. Черенок не мог больше сдерживать себя. Поставив на землю ящик, он почти бегом бросился к машине, ожидая встретить кого-нибудь из друзей. Но ошибся. Из кабины вылез совершенно не знакомый ему пилот геркулесовского сложения, с ярко выраженными чертами лица кавказца.

Прилетевший небрежным движением закинул за спину планшет и, чуть покачиваясь, пошел к землянке командного пункта. Поравнявшись с Черенком, он покосился на зимний комбинезон, на палку в его руке и, неожиданно хлопнув себя ладонью по лбу, громко спросил:

– Скажите, вы не старший лейтенант Черенков из Н-ского полка?

– Я, – подтвердил Черенок, рассматривая косой шрам через всю левую сторону лица незнакомца.

– Лейтенант Зандаров, – отрекомендовался пилот. – Меня послали за вами.

Прилетевший изучающе смотрел на Черенка. Чисто выбритый подбородок его отсвечивал синевой. После крепкого рукопожатия Черенок невольно взглянул на свои побелевшие пальцы.

«Здоровый парняга», – подумал он.

– Вещей у вас много? – спросил Зандаров, скрывая улыбку.

Черенок махнул рукой.

– Какие вещи! Ящик вот…

Зандаров нагнулся, взял ящик и перекинул с ладони на ладонь, точно это была не двухпудовая тяжесть, а спичечная коробка. Черенок смотрел на него с возрастающим интересом.

– Вы, должно быть, недавно в нашем полку? – спросил он.

– Да, недавно. Привыкаю еще, – с меланхолическим видом ответил Зандаров.

– А люди чем занимаются? – расспрашивал Черенок.

– С утра занятия. Теория, политучеба. Иногда стрельба. После обеда – кто во что горазд. В Тихорецке мы всего пять дней. Живем почти на самом вокзале. Помещение хорошее – трехэтажный дом. Только спать не дают. Под боком стоит зенитный дивизион, а ночами «гости» наведываются.

Разговаривая, они подошли к самолету и, докурив папиросы, забрались в кабины. Через минуту Зандаров запустил мотор и прямо со стоянки взлетел. Глядя на убегавшую вниз землю, Черенок засмеялся. Сверху было видно, как стоявший у «Т» финишер погрозил им кулаком, возмущенный столь явным нарушением правил взлета. Но Черенок и не подумал порицать Зандарова за такой взлет.

Оказавшись высоко над землей, он всей грудью вдыхал упругие струи воздуха. Безудержная радость наполнила его сердце.

«Вот оно, родное небо! Да, да! Какое чудесное!.. Не сон ли это? Не бред ли в палате безнадежных?» – думал он. Ему хотелось кричать и петь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

В течение зимних месяцев в авиаполку произошло много изменений. Вместо погибшего майора Волкова полком командовал подполковник Хазаров – старый летчик, присланный из другой дивизии. Этот жилистый, сухощавый человек, до педантичности требовательный к себе и подчиненным, страдал застарелой язвой желудка. Болезнь, к которой он относился с иронией, изматывала его и часто портила настроение. Хазаров был кадровым командиром, прошедшим в армии путь от красноармейца караульной роты до командира гвардейского авиаполка, и это оставило на нем печать аккуратности, выправки, присущей только старым строевикам. Хазаров питал пристрастие к усачам. Видимо, потому, что сам носил усы. Были они у него бурого цвета и росли на редкость жесткие, как иглы ежа, топорщились по сторонам, чем доставляли ему немало хлопот. Такое беспокойное украшение лучше всего было бы сбрить, но Хазаров упорствовал, надеясь со временем придать усам надлежащий вид с помощью специальной щетки, которая находилась при нем постоянно, и он по привычке то и дело приглаживал ею усы. Причем само приглаживание производилось по-разному, в зависимости от настроения. Если подполковник бывал весел или чем-то особенно доволен, щетка, сделав два-три плавных движения, возвращалась в карман. Когда он был чем-либо озабочен, щетка делала более частые и резкие взмахи. И самого большого числа колебаний она достигала в тех случаях, когда Хазаров был раздражен. Тогда мелькающая щетка становилась похожей на грозный клинок в руке лихого конника…

Через неделю после того как Хазаров принял полк, весь летный состав имел возможность убедиться, что новый командир обладает острой памятью. За весьма короткий срок он успел узнать по фамилиям всех людей полка, а летчиков так даже по именам. Больше всего летчиков поразил один случай. Явившись как-то утром на командный пункт и приняв от дежурного рапорт, Хазаров вытащил из кармана пресловутую щетку, медленно расчесал ею усы – признак хорошего настроения, подошел к Оленину и, протягивая руку, произнес:

– Поздравляю вас, Леонид Витальевич!

Оленин, не понимая, с чем поздравляет его командир, вытаращил глаза и неуверенно протянул руку.

– Товарищ подполковник, с чем можно поздравить Оленина? «Боевой» или «Отечественная война»? – спросил, улыбаясь, Остап, полагая, что Оленин награжден.

– При чем тут война? Лейтенанта с двадцатидвухлетием поздравляю… Вам все в голове война да ордена… Вояки… – нахмурил брови Хазаров.

Вконец смущенный Оленин невнятно пробормотал благодарность, польщенный тем, что подполковник знает день его рождения.

– Ну ладно, именинник. Передай старшине, что мои сто граммов сегодня причитаются тебе, а сейчас готовься к заданию. Как именинника, возьму своим ведомым, – улыбнулся Хазаров и еще раз провел щеткой по усам.

«Ну и память!» – сдвигая, на затылок пилотку, с восхищением подумал Борода.

Предупрежденный заранее товарищами, Черенок пошел представляться командиру.

Когда он по всем правилам устава строевой службы доложил о своем возвращении, Хазаров, выслушав его рапорт, пожал руку:

– Слышал, слышал о вас… О вашей работе, товарищ старший лейтенант, слышал, – поправился он и, покосившись на суковатую палку, на которую опирался летчик, спросил:

– Вы как же… и летать намереваетесь с палкой?

– Нет, товарищ подполковник. Это временное приложение.

– Хм… Может быть, вы некоторое время отдохнули бы? А? Говорите без стеснения. Я постараюсь добыть вам путевку в Кисловодск. Подумайте!..

– Я прошу оставить меня в полку. А палку я сейчас же выброшу, – пообещал Черенок.

– Зачем выбрасывать? Пригодится. Незаменимое оружие против собак, – в полку вон целую псарню развели. Скоро выйти нельзя будет, пятки отгрызут, – усмехнулся Хазаров. Улыбнулся и Черенок, вспомнив плюгавого пса, шнырявшего между ногами летчиков, и уже серьезно сказал:

– Товарищ подполковник, у меня есть только одна просьба.

– Говорите, – сказал Хазаров.

– Я прошу ввести меня в строй в самое ближайшее время. Если можно, на этой же неделе.

Хазаров нахмурил брови, посмотрел на Черенка. Щетка энергично прошлась по усам.

– А я прошу не лезть поперед батьки в пекло. Придет время, вас и без просьб выпустят в воздух, – произнес он раздельно. – Сегодня будет приказ о назначении вас командиром второго звена. Вы были раньше во второй эскадрилье?

– Да, во второй.

– Ну и добро. Там и останетесь. Работы много. Надо учить молодежь. Мне известно о вашем методе вождения групп развернутым фронтом на малых высотах…

– Это не мой метод, а лейтенанта Попова. Я только соучастник и то не смог ни разу осуществить такого удара из-за ранения, – доложил Черенок.

– Вот, вот… Разбери вас… А Попов говорит, что он соучастник. Ну, не в этом дело. Идея хорошая и нужная. Необходимо распространять ее шире, на все полки. Как получим новые машины, придется заняться тренировкой экипажей. Справитесь с работой?

– Раньше справлялся. Надеюсь, что и теперь сумею.

– Хорошо. Идите устраивайтесь.

– Есть! – козырнул Черенок и, четко щелкнув каблуками, вышел, чувствуя на себе внимательный взгляд подполковника.

– Ну, как? Познакомился? – окружили его друзья.

– Кажется, да…

– Скажи, Вася, а не советовал ли он тебе «не лезть поперед батьки в пекло»? Только правду говори, – теребил его Остап.

– Помнится, советовал.

– Ага! А что я тебе говорил? Ты проспорил, Аверин, – стукнул Остап по плечу молодого летчика.

– А строевой подготовкой твоей не интересовался? – спросил Оленин.

– Нет. Рекомендовал только палку беречь, чтобы собака не загрызла.

Вскоре после того как Черенок представился командиру полка и старшина принес ему постельные принадлежности, дневальный объявил, что обед готов. Все собрались в столовую.

По дороге их остановил Черенок:

– У меня ведь для вас подарок есть от колхозников. Распакуем его.

Черенок достал ящик. Зандаров вытащил из ножен кинжал.

– Э-э, братцы, да тут «глазунья» в натуральном виде! – воскликнул Борода, снимая крышку с ящика. – Крр-а-со-та! Понесли на кухню. Настя сейчас соорудит царь-яичницу. Это тебе не американский яичный порошок! – многозначительно заметил он.

На вечер были назначены теоретические занятия летного состава. Присутствуя на них, Черенок познакомился со всеми летчиками. Полк был почти укомплектован.

Ожидали только воздушных стрелков, которые застряли где-то в дороге. Среди молодых летчиков особое внимание Черенка привлек младший лейтенант Скворцов. И не потому, что в нем было что-либо незаурядное, отличающее от других.

«Любопытный тип», – думал Черенок, наблюдая, как Скворцов буквально из кожи лез, стараясь показать перед начальством свои знания. На каждый вопрос он поднимал руку, подскакивал, как школьник, делал ненужные поправки. А когда Хазаров задал ему вопрос по тактике, он стал отвечать так нечетко, таким канцелярским языком, что все невольно повернулись к нему. В технике пилотирования Скворцов также зарекомендовал себя не блестяще, хотя летал неплохо.

«Летает без вдохновения…» – подумал Черенок, наблюдая неделю спустя за его полетом.

Зато в выполнении уставных требований Скворцов был безукоризнен. Никто лучше его не мог нести обязанности дежурного по полку, отдать рапорт, приказание караулам, по-ефрейторски козырнуть и щелкнуть каблуками. На это он был мастер! На нем как-то по-особенному хорошо и щеголевато сидела гимнастерка. Внешняя выправка Скворцова и весь его бравый вид невольно вызывали уважение к нему, как к офицеру высокой дисциплинированности. Делая перед полетами смотр летного состава, построенного в две шеренги, Хазаров остановился против Попова и, нахмурившись, сказал:

– Равняйтесь по Скворцову. Учитесь у него тому, каким должен быть офицер! А вы даже бриться вовремя не успеваете, заросли, как пещерный житель. – И, повернувшись, подполковник прошел дальше, не заметив острого взгляда Грабова, следовавшего рядом с ним. Попов выслушал замечание командира полка, не моргнув глазом, но в душе затаил обиду.

А Грабов подумал:

«Командир безусловно прав. Выговор Попов заслужил, но ставить в пример ему, старому летчику, не раз доказавшему свою дисциплинированность в боевых делах, этого петушка не следовало бы».

Когда Черенок попытался узнать у Остапа его мнение о Скворцове, тот неопределенно пожал плечами и в свою очередь спросил, почему он так* интересуется им.

– Должен ведь я знать людей, с которыми придется порох нюхать.

– Ты, Вася, знаешь мое правило. Я сужу о человеке тогда, когда увижу его в деле. Попов первое время тоже казался нам невесть кем, а теперь, гляди, какой парень – тигр! За товарища жизнь в бою отдаст…

Разговор этот происходил на другой день после того, как Черенок вступил в строй. Летчики лежали под плоскостью старого самолета Остапа, на котором теперь тренировался Черенок. В этот день летать не пришлось, Хазарова вместе с Грабовым вызвали в штаб дивизии, и полеты на стрельбу отставили. День выдался явно неудачный. Настроение у Черенка сразу же испортилось. Ему хотелось к прибытию новых самолетов быть в полной боевой форме, а тут задержка. Недовольный, он улегся на траве и стал рассеянно смотреть вдоль стоянки. По дороге мимо самолетов шла оружейница Таня Карпова.

– Таня! Ты куда? – окликнул ее Остап. – Посиди с нами. Скоро машину пришлют.

– Нет, пойду пешком. Дела ждут, – махнула Таня рукой в сторону Тихорецка, – надо вам всем постирать подворотнички. Ужас как быстро пачкаете.

Черенок поднялся.

– Пойдем-ка и мы вместе. Разомнемся, – предложил он Остапу.

– Пойдем, – обрадовался Остап.

Приказав мотористу зачехлить самолет, летчики сняли комбинезоны и пошли со стоянки. Дорога от аэродрома к городу вела через разбросанные в степи холмики, поросшие пучками редкой травы и кустарником. Над далеким бесцветным горизонтом в знойном мареве дрожали ажурные кроны деревьев, какие-то строения – не то ветряки, не то силосные башни. Свежий ветерок приятно овевал лицо. Но Остапа пейзаж мало интересовал. Он без умолку говорил с Таней. Шли медленно, но Черенок, не привыкший к такой длительной ходьбе, начал уставать. Таня это заметила и сказала:

– Я знаю одну межу, здесь недалеко. На ней паслена – черным-черно! Сладкий. Кто хочет?

– Пасле-е-н? – поморщился Остап, – тоже мне фрукт! Уж лучше редька.

– Фу! Была б нужда. Сидите тогда, а я сбегаю нарву себе, – и она скрылась в зеленых зарослях кукурузы. Летчики отошли в сторону от дороги, сели, закурили, Черенок вытянул ноющую в колене ногу.

– Смотрю я на вас, Остап, и… Эх, ей-богу… Всегда рядом, вместе трудитесь, воюете, веселитесь вместе, живете одними мыслями, одним дыханием. Все у вас просто и понятно на сто лет вперед, а вот у меня… – не договорил Черенок и сломал попавшийся под руку толстый и твердый прут крапивы. Остап неопределенно хмыкнул, усмехнулся. На солнце он всегда потел и обмахивался видавшей виды пилоткой. Что говорить? Черенок прав. Кому еще так везет?… Кажущееся равнодушие Остапа вызвало у Черенка легкую досаду. Он насупился и стал молча сбивать прутиком засохшие пыльные колокольчики.

– Грустишь, Вася? – покосился на него Остап.

– – Как тебе сказать? Просто засосет иногда… – И думаешь, думаешь… – махнул он расстроенно рукой.

Остапа тронула эта неловкая мужская жалоба. Он знал своего друга. Общительный и откровенный, он был не очень щедр на признания, когда дело касалось, его чувств. Если уж Черенок заговорил – значит, допекло крепко.

Остап с радостью отвлек бы его от тоскливых мыслей одной из своих бесчисленных историй, но внутренний предостерегающий голос остановил его. И он необычно мягко сказал:

– Не веришь ты ей, что ли, раз тревожишься так? – А сам подумал: «Не дело перед боем тосковать, душу свою пахать…»

Черенок, не отвечая, смотрел вдаль, на знойный, словно загнутый кверху горизонт.

– Такая девушка его любит, ждет, письма шлет, а он страдает, как Вертер, – снова заговорил Остап. – Гордиться этим надо, дорожить, а ты… тоже мне, штурмовик…

– Не знаю, Остап. Скорее всего, ты прав. Я и сам так думаю. Здраво. Только… эх, чем бы я не пожертвовал, чтобы хоть на минуту попасть на Кубань, туда, обратно в госпиталь.

– В госпиталь… Ты еще накаркаешь. Нет уж, пронеси, как говорят, нечистая сила. В нашей авиашколе тоже был один курсант… – попытался Остап перевести разговор на другое. В это время сильнее зашелестела кукуруза, и на дорогу вынырнула Таня. В руке у нее был свернутый из старого письма кулек, наполненный черными ягодами.

– Не изжарились ожидая? Ну, пошли.

Остап вскочил на ноги, подошел к Тане. Они подождали, пока Черенок встал, отряхнулся от пыли. Он поднял голову, посмотрел на них долгим взглядом, и Остап вдруг представил себя на месте Черенка, увидел себя его глазами, и ему стало неловко за свое счастье. Он отпустил Танину руку, ступил к Черенку, виновато обнял его за плечи.

– Пойдем, Вася… Они двинулись дальше.

До Тихорецка оставалось меньше половины пути, когда их нагнала машина БАО. Посмотрев на прихрамывающего Черенка, Остап поднял руку. Машина затормозила.

– Садись, хромая пехота, доедем… – с грубоватой лаской обратился он к товарищу.

– Я дойду. Осталось немного…

– Ладно. Побереги свои шасси. Давай подсажу.

– Вон Тане помоги лучше, рыцарь… – посоветовал Черенок.

– Нет, я сама. Сама.

Девушка вьюном выскользнула из рук Остапа и, смеясь, впорхнула в кузов. Далеко впереди, из-за степного кургана, появились какие-то странные предметы, похожие на стадо черепах. Они быстро двигались навстречу. Залитая солнцем дорога вихрилась за ними черной пылью. Из кузова можно было разглядеть, что это колонна танков. Через минуту стал слышен нарастающий мощный гул железа. Вот танки скрылись за зеленым островком акации и снова показались на возвышенности. Лязг и скрежет могучих машин заглушил гудение полуторки. Водитель, уступая дорогу колонне, свернул на обочину. Летчики узнали знаменитые танки. Пушки на башнях танков были повернуты назад, люки открыты. В передней машине, высунувшись до пояса, стоял танкист в синем комбинезоне и черном ребристом шлеме. Завидев летчиков, он переложил флажки в левую руку и козырнул. Остап и Черенок ответили на приветствие, а Таня, улыбнувшись, помахала рукой. Лицо танкиста, серое от пыли, расплылось в улыбке, ослепительно сверкнули зубы. Грохоча гусеницами, танк промчался мимо. И тут лишь Черенок спохватился. Эта широкая открытая улыбка, такая знакомая…

– Постой, – на мгновение заколебался он, – нет, не может быть, не вспомню.

Черенок покачал головой, сожалея о том, что не такто просто удержать в памяти огромную массу человеческих лиц, с кем сталкивала его судьба. О том, что встреченный танкист был его друг Сергей Пучков, ему и в голову не пришло. Слишком невероятной была эта встреча.

После обеда экипажи разбрелись кто куда. Каждый использовал время по-своему. Борода, выпив добрый кувшин молока, лег спать, строго наказав дневальному, чтобы не забыл разбудить его к ужину. Оленин и Попов, пододвинув к распахнутому окну стол, сняли с себя гимнастерки, и через минуту стол уже трещал от ударов костяшек домино. Черенок достал планшет, положил его на колени и, вынув лист бумаги и карандаш, стал писать письмо Галине. Мысли опережали одна другую. Он писал и в своем воображении вел немой разговор с девушкой, повторяя сказанные ею когда-то слова, представлял ее улыбку, все, все, что он в ней так любил. Галина стояла перед ним светлая, свежая, в голубой кофточке, какой она запомнилась ему в день разлуки на берегу Кубани. Вдруг в предвечерней тишине судорожно ахнуло. Зенитный залп, словно камень, толкнул в грудь.

– Возд-у-у-у-у-ух! – пронеслось по зданию. Задребезжали стекла. Все, кто находился в помещении, мгновенно оказались на ногах.

– По щелям! – раздался снизу встревоженный голос начальника штаба. Привыкшие к таким командам, летчики быстро натягивали на себя одежду, выбегали во двор.

Оленин, не выпуская из рук костяшек, взобрался на подоконник и выглянул наружу.

– Не видно ничего… Разведчики, должно быть, шныряют, – равнодушно сообщил он, усаживаясь опять за прерванную игру.

– Тут, видать, не разведчиком пахнет, – выглянув в окно, сказал Попов.

– Пойдем-ка и мы вниз… – раздались голоса, и все двинулись вслед за Авериным. Оторвавшись от письма, Черенок прислушался. Гулкие удары крупнокалиберных орудий смешались с треском пушек, автоматов. В здании никого уже не осталось. Положив в планшет недописанное письмо, он вместе с Бородой спустился с третьего этажа. На дворе было пусто, только в стороне, возле кухни, одиноко маячила фигура Зандарова, смотревшего в небо. С запада, со стороны солнца, курсом точно на вокзал подлетали шестерки бомбардировщиков.

– Ого! – воскликнул Борода и потащил Черенка к укрытию. Зандаров что-то крикнул. Борода взглянул на небо. От самолетов, облепленных со всех сторон клубками разрывов, отрывались бомбы.

Т-и-и-и-о… – раздался хватающий за душу пронзительный звук, и Борода, хлопнув себя по ляжке, вмиг очутился на дне щели. Черенок и Зандаров последовали за ним.

Громовой удар потряс землю. Летчики повалились друг на друга.

Хр-ряк!.. Хр-ряк!.. Хряк! – гремело наверху. Взрывы приближались. Ближе, ближе. Ураган пламени взвился чудовищным букетом В грохоте и дыме в воздухе замелькали балки, щепки, какие-то бесформенные черные клочья. Факел сраженного «юнкерса» пронесся над крышей и врезался в полотно железной дороги. Полуоглохшие, засыпанные землей * и пылью летчики лежали не двигаясь. В ушах звенело, свистело, трещало. Черенок поднял на секунду голову: цепочка «юнкерсов», преследуемая пачками рвущихся снарядов, разворачивалась в воздухе. Едкий запах тротила плыл над укрытием.

– Эй, братцы кролики, как вы там? Живы? – донесся словно из могилы голос Остапа.

– Еще заходят… – прокричал Зандаров, но оглохший Черенок понял его лишь по движению губ.

– Двадцать семь, двадцать восемь… минус два сбитых… так… «мессершмиттов» десять. Штопорнуло три… – спокойно считал Зандаров.

– Лежит, как на пляже! – возмутился Черенок. – Человек ты или кто? – крикнул он, оборачиваясь к Зандарову.

– Человек? Не-ет, меня черт в люльке подменил, – ответил, сердито улыбаясь, Зандаров и опять уставился в небо. Зенитки не умолкали. На пути воющих «юнкерсов» росла новая стена огня заграждения. Черенок обернулся и увидел Бороду. Тот лежал на дне щели, уткнувшись головой в угол. Темная струйка крови, пересекая лоб, стекала по его щеке и пряталась в густой бороде.

– Жорка, ты что? – потянулся к нему испуганный Черенок и, перевернув его на бок, прижал платок к голове. – Жорка, Жорка, – тряс он его за плечо, – очнись!

Несколько секунд Борода молчал, затем заворочался и протер глаза. Увидав на руке кровь, он в недоумении уставился на Черенка и поморщился.

– Как же это тебя, Жора? – укоризненно начал Черенок, но Борода, не слушая, поднялся во весь рост, придерживаясь руками за поясницу.

– Посы-ы-пались! – закричал Зандаров. – Ложись, каланча!

Черенок дернул Бороду.

Зловещий свист бомб нарастал, выматывая душу, а за ним – непостижимый уму грохот, блеск огня. Земля словно раскололась надвое и судорожно задергалась в конвульсиях. Взрывы грохотали один за другим. Град осколков ударял в стены щели.

– Сиди, Жора. Сиди спокойно, ты ранен… – уговаривал Черенок Бороду, пытавшегося вылезть из укрытия наружу.

Борода разозлился:

– Чего ты выдумываешь? Ранен! Еле царапнуло, а ты уж панику поднимаешь! Вот кирпичом по горбу огрело, так это да – свет не мил, – щупал он себе спину.

Зандаров уже был наверху. Он хищно оглядывался, щелкал каблуками и шутя брал под козырек:

– Антракт!

Зенитная канонада ослабевала. Фашистские самолеты уходили на запад, к морю. Из щелей и закоулков выползали люди. Не совсем еще оправившись после бомбежки, они стояли друг перед другом бледные, стараясь унять неприятную дрожь в руках и во всем теле. Посредине двора с беспечным видом расхаживал Зандаров. В мягких офицерских сапогах, туго перетянутый ремнями, черный, как жук, он как ни в чем не бывало свертывал папироску.

– Зандарову можно только позавидовать, – сказал Черенок. – Наградит же природа человека такими нервами… Ты видал? Сидит под бомбами, словно лещей удочкой ловит.

– Удивишь ты его бомбежкой, – потирая спину, ответил Борода. – Разве это человек? Выродок какой-то… Бык! Он на дикого кабана чуть ли не с голыми руками ходил… и убил.

В стене здания, в котором размещались летчики, зияла широкая брешь. По комнатам были раскиданы койки, подушки, матрацы. Все засыпано кирпичом, штукатуркой. Капитан Рогозин, хозяйственно осматривая помещение штаба, выбрасывал через разбитое окно обломки мебели. Под ногами хрустело битое стекло. Остап, верный своей привычке шутить, изрек:

– В результате массового налета вражеской авиации повреждено общежитие первой эскадрильи и не менее важный объект – позвоночный хребет Бороды, Остальное население отделалось легким испугом.

И как бы в ответ ему вдруг раздался душераздирающий крик:

– Братцы! Спасайтесь! Газы!..

От неожиданности все замерли. Головы, как по команде, повернулись на голос. Среди обломков разрушенной стены, шатаясь, показался человек. Его никто не узнавал.

На бледном, перекошенном от ужаса лице застыло выражение животного страха. Голова втянулась в плечи, волосы топорщились, глаза округлились. Раздувшиеся дрожащие ноздри с опаской втягивали воздух. Ступив несколько шагов, он остановился с растопыренными руками. Это был Скворцов. Изумленные летчики молча наблюдали за его движениями. Наконец Борода переглянулся с Черенком и пожал плечами. Зандаров презрительно улыбнулся, и только Остап, хмыкнув, медленным шагом подошел к летчику, внимательно осмотрел его с ног до головы и вдруг подозрительно понюхал воздух. В глазах его мгновенно вспыхнули знакомые всем озорные огоньки.

– Послушай, Скворцов, – промолвил он небрежно, – признайся, ведь тебе все это с перепугу показалось?

– Га-а-зы, – заикаясь выдавил из, своей глотки летчик.

– Брось дурака валять. Не пугай начхима. Ты что, с ума сошел?

Среди пилотов волной прошел смешок. Кто-то не выдержал и прыснул.

– Го-го-го-го!.. – вырвалось у Бороды.

– Ха-ха-ха-ха! – закатился Оленин, за ним Аверин, Зандаров.

Лицо Скворцова покрылось зелеными пятнами. Он весь сжался, сник. Смех утих. Летчики, отворачиваясь, уходили. Нервное напряжение после бомбежки нашло свою разрядку.

– В старые времена, когда офицер проявлял трусость, он в лучшем случае подавал в отставку, а в крайнем случае – стрелялся. А Скворцов советский офицер, – резко заметил Аверин.

– В этом-то его счастье, что не старый офицер, – отозвался Черенок, – трусость свою он может искупить другим путем.

– Что же ему, вешаться? – с иронией спросил Зандаров.

– Как бы там ни было, а я за ним в воздухе смотреть буду в оба.

– Это другое дело, но вы совсем неправы, ребята. Один случай еще ни о чем не говорит. Парень впервые под бомбежкой. Нервы подкачали. Привыкнет. Скворцова надо поддержать. Он отшлифуется в коллективе.

– Не-е-т, – упрямо покачал головой Оленин, – этот тип наверное, из тех, кто идет в авиацию только из-за красивой формы. Знаю я таких мальчиков…

Лихо надвинув на ухо пилотку, он пошел к дому. За ним тронулись и остальные.

– Товарищи! Внимание!.. – крикнул, перегнувшись через подоконник, капитан Рогозин. – Имею честь сообщить вам приятную новость! Завтра утром перегонщики доставят нам новые самолеты. Готовьтесь к приемке.

– Ур-ра!! – радостно гаркнули летчики. – Качать капитана за хорошую новость!

Через час во всех помещениях поврежденного бомбежкой общежития, начиная от комнаты девушек-оружейниц и кончая комнатами летчиков, порядок был полностью восстановлен. Пилоты только и разговаривали о прибывающих новых самолетах. Толки о летно-тактических и других качествах двухместных «ильюшиных» были самые разноречивые.

Оленин, испытавший двухместный самолет еще зимой, утверждал, что, имея сзади стрелка, летчик приобретает своего рода вторые глаза. Со стрелком на борту штурмовики могут вести активный наступательный бой против истребителей противника, так как хвост будет надежно прикрыт. Аверин тоном резонера возражал, что старые одноместные самолеты вполне оправдывают свое назначение по наземной штурмовке. Не зря же немцы дали им кличку «шварце тод». А что касается наступательного боя с истребителями противника, то для штурмовиков это не обязательно. Для этого существуют «Яковлевы», «лавочкины»[10] и другие. А раз так, то и незачем возить с собой лишний груз – стрелка. Лучше взять пару лишних бомб.

– Зачем же тогда, по-твоему, двухместки[11] приняты на вооружение? – спросил Оленин.

– Не знаю, но толку от стрелка будет мало. Ты понадеешься на него, а он возьмет да промажет. Вот и пой тогда: «Пропадай моя телега». С «мессом» шутки плохи.

– Значит, не зная машины, ты уже заранее настроился против новой техники? – насмешливо спросил Остап.

– Спорить не хочу. Мне все равно. Я только говорю, – равнодушно ответил Аверин, опасаясь вступать в спор с Остапом.

– Это, дорогой мой, пахнет консерватизмом. Логики в твоей тираде не видно. Глупость одна. – заключил Остап и прислушался. В открытое окно донеслись звуки приближающейся песни. Загудел мотор подъехавшей машины. Остап перегнулся через подоконник: среди двора стояла полуторка, полная людей в новенькой защитной форме. Один из них растягивал мехи баяна, а остальные под звучный аккомпанемент дружно горланили:

Крутится, вертится «ил» над горой,

Крутится, вертится летчик-герой.

В задней кабине сидит паренек,

Должность у парня – воздушный стрелок.

– Кто это так распелся? – поинтересовался Борода, высовывая из-под одеяла нос.

– А ты разве не слышишь, о ком они поют?

– Стрелкачи явились. Полным комплектом…

* * *

Рассветало. Робкий румянец зари только обозначился узкой полосой на горизонте, а по холмам, изрезанным ломаными линиями окопов, ходов сообщения, общипанным и разодранным снарядами, уже сновали люди. Усталые от бессонницы, они делились впечатлениями о прошедшей ночи.

На наблюдательном пункте артиллерийской дивизии, припав глазами к окулярам стереотрубы, стоял командир авиадивизии штурмовиков генерал Гарин. Накануне был получен приказ командующего фронтом, обязывающий его немедленно выехать на передовую. Гарин лишь ночью добрался до намеченного участка. Он попросил командующего артиллерией разрешить ему воспользоваться его наблюдательным пунктом. Генерал не только любезно разрешил, но и прикомандировал к нему в помощь офицера-разведчика. Пока офицер по своей карте объяснял Гарину расположение немецких частей и укреплений, взошло солнце. С первыми его лучами, словно с перепугу, глухо тявкнула пушчонка, застрекотало с полдесятка пулеметов, и тотчас же, как по команде, все смолкло.

– Поздоровались с фрицами… – усмехнулся офицер.

Гарин смотрел в стекла стереотрубы. Голая, холмистая степь, перекопанная, усеянная воронками, опутанная колючкой, лежала перед ним. В середине сектора наблюдения виднелись развалины станицы Молдаванской. Все было покрыто пеленой пыли. Левее, на возвышенности, проступала группа белоствольных деревьев. Издали она казалась березовой рощей, на самом же деле это были вязы с ободранной осколками снарядов корой. Там располагались дзоты с пулеметами и, как рассказал офицер-разведчик, зарытые в землю танки. Дальше на запад местность была настолько истерзана и изуродована, что сливалась в одну сплошную серую массу.

«Голубая линия»! Рубеж немецкой обороны на Кубани.

Строилась она от Черного до Азовского моря, по плавням и лиманам Кубани, по перекатам и высотам, крутым обрывам и балкам. Фашисты назвали ее «Голубой линией». Голубой цвет – цвет неба, цвет моря в ясную погоду. А море было рядом. По всему было видно, что немцы не только не собираются уходить с Кубани, а наоборот, намереваются прочно обосноваться здесь.

Из Западной Европы спешно перебрасывались свежие части и с ходу выдвигались на Таманский полуостров. В эти еще не битые соединения вливались остатки разгромленных клейстовских войск группы «Юг», танковой армии генерала Руоффа, сильно поредевшего за зимнюю кампанию горноегерского корпуса «Эдельвейс», не считая потрепанных румынских полков.

Как в глазах преступника-взломщика каждый согнутый гвоздь может служить отмычкой любому замку, так и в глазах гитлеровских генералов «Голубая линия» превращалась в универсальную отмычку к воротам Черного и Азовского морей, Крыма и Кавказа. Все подступы к рубежу были густо заминированы, опутаны сплошными заборами из колючей проволоки в четыре кола, затянуты «спиралями Бруно», «пакетами Фельдта», утыканы рогатками, загромождены завалами.

Немецкое командование, стремясь подбодрить свои войска, намеренно распускало лживые слухи о том, что рубеж их сильнее неприступной «линии Зигфрида» на Западе, что это чудо фортификационной техники, что на всякий случай в их тылу через Керченский пролив построен затопляемый мост, а за ним стоит наготове танковая, дивизия «тигров», которая никогда не подпустит русских к морю.

Рубеж, поднимающийся широкой, подковообразной лестницей, был эшелонирован в глубину до сорока километров.

Станицы Киевская, Молдаванская, Ниберджаевская представляли собой опорные узловые пункты. Укрепления поддерживались огромным количеством артиллерии, расположенной на господствующих высотах. Во всем этом нагромождении бетона, земли и стали советским воинам предстояло пробить брешь, выйти на оперативный простор и освободить Тамань.

Стояли ясные, жаркие дни. Было душно. Над укрепленным районом повисла тишина, лишь изредка прерываемая артиллерийскими налетами. Тишина эта была тревожной. Она словно таила в себе накапливающуюся силу грозового разряда.

Советское командование производило последнюю перегруппировку сил, подтягивало авиацию. По всему фронту скрупулезно и долго работали разведчики. Артиллерийские наблюдатели выискивали и наносили на карты новые вражеские огневые точки. Над передним краем вспыхивали короткие,. но яростные воздушные схватки. Это истребители пробовали свои силы и умение, изучали тактику противника, прощупывали его слабые места. Противник был силен. К тому времени в район Керченского полуострова перебазировалась «знаменитая» воздушная дивизия «Удэт», состоявшая из лучших фашистских «ассов», снятая Гитлером с противовоздушной обороны Берлина. Основная масса советской авиации наступления – бомбардировщики и штурмовики – притаилась на полевых аэродромах, готовясь к моменту, когда боевая обстановка потребует максимальной ударной силы для прорыва «Голубой линии».

Штурмовики подполковника Хазарова получили приказ перебазироваться на ближайший к передовой аэродром. На рассвете полк поднялся в воздух и улетел из Тихорецка курсом на юго-запад. Еще только первые лучи солнца прошли над землей, сгоняя со степи фиолетовые тени ночи, а последний самолет заместителя командира полка по политической части Грабова уже приземлился на новой точке и зарулил на стоянку. Аэродром раскинулся на западной окраине станицы, рядом с железнодорожным вокзалом. Это было желтое, выгоревшее под солнцем поле, кое-где покрытое чахлой, пыльной травой. По границам его, разбросанные в шахматном порядке, лежали бурые подковы самолетных капониров с накинутыми на них поверху маскировочными сетями.

После посадки всех эскадрилий Хазаров приказал собрать летный состав полка и, когда летчики и стрелки выстроились, обратился к ним с короткой речью:

– Полк наш вполне готов для выполнения любых заданий командования, – сухо сказал он, оглядывая строй. – Перед штурмовой авиацией нашего фронта поставлена задача – содействовать наземным частям в прорыве линии обороны противника. Задачу эту штурмовики будут выполнять рядом массированных ударов по объектам врага. Подчеркиваю – массированных. Это новое в нашей работе. В операции прорыва будет принимать участие много авиаполков, и это обязывает нас, гвардейцев, действовать в духе наших славных традиций. С завтрашнего дня начнем боевую работу. Летать будем всем полком вместе. Сегодняшний день отводится на осмотр материальной части и предполетную подготовку. Боевые расчеты объявит вечером капитан Рогозин. Время вылета: «эн» плюс четыре ноль-ноль. Начало операции – зашифровано.

Распустив строй, Хазаров вместе с Грабовым ушел на командный пункт.

После завтрака в эскадрильях прошли партийные собрания. Штурманам раздали карты районов, указали запасные аэродромы, сообщили радиопозывные, радиопароли и шифры летчиков. Все принялись за работу. Острый запах нитролака распространился в землянке командного пункта, где шла склейка полетных карт. Все, что было разведано, засечено, сфотографировано авиасъемкой, наносилось на карты в виде значков, кружков, треугольников. Все это заучивалось на память. Техники, как ужи, заползали в самые недоступные уголки машин, проверяли все до последней заклепки. Из трехтонок, подъезжающих к стоянкам, то и дело сгружали бомбы, ракетные снаряды, ящики с боекомплектами. И, наконец, как самый верный признак того, что события вот-вот должны начаться, пришла шифровка. Генерал Гарин передавал дополнительные данные о целях и воздушной обстановке в районе действий.

Время до полудня пролетело незаметно. Воздух полыхал жаром. С утра еще тянул кое-какой ветерок, но затем и он стих, словно устал, разморенный духотой. В горячем безмолвии даже листья на деревьях не вздрагивали. Дым от папирос голубыми паутинками поднимался вверх. Пользуясь свободным послеобеденным часом, летчики отдыхали под камышовым навесом. Недоспавшие ночью развалились на свежескошенной траве. Черный, как жук, Зандаров в промокшей от пота гимнастерке беззлобно поругивал полкового врача Лиса:

– И что за пристрастие у него? Напустит в воду хлорки, противно к бочке подойти… Химдегазатор, а не вода…

Остап, зевнув, толкнул дремавшего рядом Черенка:

– Эй, куме! Пойдем ко мне на стоянку. Микола мой хвастал, что землянку вырыл, что тебе катакомба. Пошли, а то мухи здесь житья не дадут.

– Пошли, – согласился Черенок, надевая фуражку.

– Жора! Пойдем с нами, – позвал Остап Бороду. Борода, не отзываясь, лежал на солнцепеке, бросив на голову белый платок. Мокрая от пота широченная спина его блестела точно полированная. Время от времени он почесывал чубуком трубки подбородок, причмокивал губами и гоготал, перелистывая увесистый том Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», невесть как попавший в полк.

– Не хочет… – подмигнул Остап и добавил вполголоса: – Я его сейчас другим пройму.

– Жора! – позвал он громче. – Пойдем, не то пожалеешь. Микола полное ведро вишен принес! Слышишь?

Но Борода хранил невозмутимое молчание.

– Не действует, – усмехнулся Остап. – Зачитался. Пошли одни.

На стоянке тринадцатого номера мотористы и оружейники заканчивали подготовку машины. Техник-лейтенант Школяр, засучив до локтей рукава, копался в маслофильтре. Увидев подходивших летчиков, он вытер ветошью руки и пошел им навстречу.

– Товарищ лейтенант, экипаж занимается подготовкой матчасти, – доложил он Остапу.

– Как мотор?

– Зверь!

– На затяжеленном винте гонял?

– Обязательно.

– Ну и как?

– Поет…. Скрипка Страдивариуса! – прищелкнул языком техник.

– Поет-то поет, а тянет как?

– Хоть до Берлина! – заулыбался Школяр, ревниво поглядывая на «ил», блестевший свежим лаком.

– Я слышал, ты квартиркой здесь обзавелся? – поинтересовался Остап, подмигивая Черенку.

– Как же! Прошу на новоселье… – пригласил Школяр, отодвигая деревянную крышку в насыпи капонира. Летчики, согнувшись, проникли в дыру.

– О-о… Да здесь настоящее овощехранилище! – засмеялся Остап, протискиваясь вперед.

В узкой, как щель, землянке были устроены короткие нары. В головах вместо подушки лежал чехол от мотора. Стены увешаны пучками полыни.

Черенок потянул носом, интересуясь, зачем понадобилось технику столько полыни. Школяр стал было распространяться о необыкновенных свойствах полыни как средства для отваживания комаров, но Остап с сомнением заметил:

– Напрасны старания. Не поможет…

В землянке было прохладно. Летчики сели на нары. Черенок вынул из кобуры пистолет и принялся за чистку. Остап снял сапоги, бросил на землю чехол от мотора и, блаженно улыбаясь, растянулся. Сверху в крышку постучали. В открывшееся отверстие просунул голову Оленин.

– Можно? – спросил он насмешливо.

– Влезай, только складывайся вчетверо. Место у нас лимитировано, – отозвался Остап.

– Ух, какая благодать! Прямо тебе ледник, – вздохнул Оленин, вытирая мокрый лоб. – Вы сидите здесь, а там гость с визитом прилетел, – кивнул он головой на потолок.

Оленин отодвинул крышку, показал на небо. В голубой синеве парила еле заметная черная черточка, оставляя позади себя белую, медленно тающую полосу.

– Листовки сбросил, – равнодушно сказал Остап. – Поди, призывает переходить фронт, и пропуск, наверное, напечатал. Смотри, смотри, вон они!

Несколько бумажек, покачиваясь в восходящих потоках воздуха, медленно опускались на аэродром. Школяр, выбежав из капонира, поймал листовку и, чиркнув зажигалкой, поднес к огню. Если бы он в этот момент оглянулся назад, то увидел бы, как из соседнего капонира кто-то выбежал, поднял листовку и скрылся обратно в укрытие.

* * *

Едва по земле пробежали первые струйки молочного света и из глубоких балок потянул свежий предрассветный ветерок, как оглушительный грохот потряс землю. Шквал огня и железа с воем обрушился на вражеские позиции. «Голубая линия» задрожала, затряслась. Над немецкими окопами поднялись фонтаны земли, багровые шары, гроздья слепящих брызг. Это вступила в действие артиллерия крупных калибров – таранная артиллерия прорыва. Среди неистового грохота еле пробивались нарастающие, яростно фыркающие звуки гвардейских минометов. Так длилось десять, двадцать, сорок минут, час! Когда стало совсем светло, лавина черных огнехвостых снарядов, как стая хищных птиц, низверглась с гремящего неба. Тысячи тонн грунта поднялись к небу. В зоне обстрела уже нельзя было разобрать, где находится запад, где восток. «Голубая линия» кипела, трещала, крошилась, обволакивалась клубами черного дыма. Фашисты были оглушены, придавлены, парализованы. А небо все продолжало посылать смерть и разрушение. Огненный ураган достиг необыкновенной силы, и вдруг все смолкло – как отрезало. Мертвая тишина повисла над землей. Еще раз где-то далеко-далеко бухнула запоздалая пушчонка и, слоено застыдившись своего одиночества, тут же умолкла. Безмолвная истерзанная земля дымилась гарью тротила.

Генерал Гарин, оглушенный громом орудий, напряженно вслушивался в грозную тишину. И вот порывы ветра донесли до него с неба глухой отдаленный рокот. Генерал с удовлетворением взглянул на часы. Рокот нарастал, быстро приближался, становился все отчетливее, громче.

– Ну-ну… Посмотрим теперь, товарищ генерал-майор, на ваших орлов… – услышал он за своей спиной голос командующего артиллерией.

Гарин подал знак радисту, и в ту же секунду в его руках появился микрофон. Голубая синева неба, усеянная движущимися серебристыми черточками, угрожающе гудела. Казалось, что от массы подлетавших машин густеет воздух. Тишина исчезла. «Голубая линия» снова ожила. В небо злобно ударили вражеские зенитки. Штурмовики летели группами в дивизионных колоннах, огромной бесконечной лестницей уступом назад. Цепь самолетов была так длинна, что казалась привязанной одним концом к далекому горизонту, а другим – к вершине стены, построенной из белых, серых и лиловых вспышек разрывов зенитных снарядов. Откуда-то сбоку, со стороны солнца, пронеслась группа поджарых «яков»[12], расчищая путь штурмовикам… В голове колонны штурмовиков летел Хазаровский полк. Гарин включил микрофон:

– Омельченко! Я – Стрела-пять. Работайте по квадрату восемь. В воздухе совершенно спокойно, – произнес он, не спуская глаз с неба.

Это было сказано так буднично и просто, что артиллерийские офицеры, заполнившие наблюдательный пункт, невольно переглянулись.

– Нечего сказать… спокойствие.

– Всего четыре сотни немецких зениток стреляют…

Штурмовики стремительной лавой неслись на станицу. Небо впереди шевелилось, как живое. Разрывы снарядов мечами вскакивали слева, справа, спереди – всюду. Они таяли, расплывались, сливались в куски рыхлой ваты, а на месте их возникали новые – кудрявые фиолетовые, серые. Только в одном месте, впереди, над самой станицей, небо было совершенно чистое, словно образовалась какая-то узкая щель. Флагманский самолет капитана Омельченко первым вошел в этот светлый проход. За ним потянулась вся колонна. Внимание Гарина приковал странный воздушный коридор на пути штурмовиков. Гарин с тревогой смотрел на два рыжих, совершенно круглых дымовых шара, висевших по обеим сторонам щели. Они не разрастались, не таяли.

«Точно столбы у ворот», – мелькнула у него мысль.

Головная четверка «илов» застыла без маневра. Секунды тянулись медленно. Боевой курс! Омельченко прошел между двух рыжих шаров, и вдруг блеснула яркая, ослепляющая молния. Самолет Омельченко взорвался. И в тот же момент вся щель мгновенно стала белой от дыма зенитных разрывов.

– Ловушка… – с болью выдохнул Гарин и быстро скомандовал:

– Горбатые, довернуть вправо! Усилить маневр! Коридор пристрелян!

– Я – Черенков, понял вас! – донесся из эфира голос, и тотчас же последовал короткий властный приказ: – Колонна, слушай мою команду. Я – Черенков, атакую цель! За мной!..

Штурмовики свалились на левое крыло и с воем понеслись вниз. Земля застонала от фугасных бомб. Снаряды и эрэсы рассекали дымный воздух. Самолеты шли на цель все ниже и ниже. Навстречу им тянулись зловещие трассы от «эрликонов». Пыль, брошенная вверх на триста метров, поглотила машины. А голос Черенка спокойно и твердо звучал в мембранах шлемофонов:

– Еще заход, гвардейцы. Отомстим за капитана Омельченко. Атакую! За мной!

И снова штурмовики понеслись к земле. Смутно мелькали зигзаги окопов, земля кружилась, вертелась.

Сбоку от колонны, переворачиваясь с крыла на крыло, проносились на встречных курсах несколько пар «илов». Они летели обособленно, без прикрытия истребителей. Это охотники за зенитками. Их задача: обнаруживать и уничтожать зенитные орудия противника в то время, когда колонна будет «обрабатывать» цели. В числе охотников были Оленин и Зандаров. Летчики пикировали быстро и коротко: очередь из пушек – вывод, выстрел эрэсом – вывод, бомба – вывод. Оленин вошел в азарт боя. Он так увлекся «охотой», что временами забывал следить за воздухом. Вдруг в телефонах тревожный сигнал бортстрелка, предупреждавшего об опасности. Летчик моментально переключил переговорный аппарат на него. – Четыре «месса» сзади, – доложил стрелок.

– Есть сзади! – коротко ответил Оленин и, сбросив последнюю бомбу, крикнул: – Зандаров, ко мне!

– «Та-та-та-та-та-та…», – застучал пулемет бортстрелка. Зандаров развернул свою машину навстречу Оленину, но к его хвосту уже прилип «мессершмитт». Оленин в спешке, не целясь, пустил по нему трассу. Немец исчез. И тут же вместо него появился другой. Оленин нажал гашетки, огрызнулся из пушек. «Почему не стреляет стрелок Зандарова?» – подумал он и в ту же секунду услышал в наушниках голос Зандарова.

– Леня, прикрывай хвост! Пулемет заело…

Атаки немцев участились. Оленин еле успевал маневрировать и отбивать их от машины товарища. В короткие промежутки между атаками штурмовики старались прижаться поближе к передовой, чтобы подвести противника под огонь своих зениток. Но те разгадали их намерение и не давали передохнуть. Пулемет стрелка Зандарова по-прежнему не действовал. Оленин попытался вызвать на помощь «лавочкиных», но в эфире творился такой ералаш, работало одновременно столько передатчиков, что его слабый голос потерялся в этом хаосе. Побитый хвост «ила» Зандарова висел клочьями. Оленин, как только мог, прикрывал его своей боеспособной машиной. Он волчком вертелся в воздухе. Сейчас, как никогда, пригодился его талант истребителя. От крутых виражей, скольжений и разворотов земля кружилась в глазах граммофонной пластинкой.

– Меньше скорость! – закричал в телефон стрелок. Летчик резко убрал газ. Резанула длинная очередь, а за ней возглас досады: «Эх, промазал!». И в тот же миг впереди Оленина пропало небо! «Мессершмитт», не заметив сделанного «илом» маневра скоростью, выскочил по инерции вперед и оказался так близко, что Оленин ясно увидел фигуру немецкого летчика, откинувшегося на бронеспинку, и черный меч, нарисованный на фюзеляже его машины.

«Таран», – молнией пронеслась мысль. Пальцы инстинктивно впились в гашетки, застрочили пушки. Зажмурив глаза, Оленин съежился в ожидании удара. Но… удара не последовало. Прошла секунда, и на месте немецкого самолета повисло распухающее дымное пятно. «Ил», вздрогнув, пронесся сквозь него.

– Есть! – в восторге крикнул Оленин, бросаясь на выручку к Зандарову, которого снова атаковали. Стрелок Зандарова, так и не исправив пулемета, плача от ярости, палил по «мессершмиттам» из ракетницы.

– Зандар! Держись, прикрою! – закричал Оленин. Но вместо ответа Зандарова услышал голос своего стрелка:

– Патроны все…

Оленин чертыхнулся. Пулемет замолчал. Положение стало критическим. Правда, еще можно было попытаться уйти с маневром на малой высоте, но закон боя не позволял сделать этого, когда товарищ находился в опасности. «Сам погибай, но товарища выручай». И Оленин стал выручать. Машиной, телом своим он закрывал Зандарова от вражеских снарядов. С потерей высоты маневр – все более и более затруднялся. К огню «мессершмиттов» сверху прибавился огонь «эрликонов» с земли. Плоскости Оленинской машины вздрагивали. Меткая очередь «мессершмнтта» рванула по хвосту. Руль поворота заклинило. Еще очередь – и машина Оленина, потеряв управление, держалась только на форсированном моторе. Это была уже не боевая машина, а беспомощная мишень. Но вот наконец передний край. Свои. Залп зениток отогнал немцев. «Охотники» пересекли передовую.

– Зандар, лети домой. Я пошел на вынужденную, – крикнул Оленин…

Зандаров отвалил от него, поворачивая вслед за другими «илами». Оленин все больше терял высоту. Он всем телом налегал на ручку, но рулей «не хватало». Цепляясь крыльями за верхушки деревьев у железнодорожного полотна, самолет, казалось, не летел, а полз по ним. Так прошло несколько мгновений. Впереди показалось ровное поле. Штурмовик, не выпуская шасси, плюхнулся на него брюхом. Заскрежетав о землю исковерканным винтом, машина замерла.

Несколько секунд Оленин сидел в кабине недвижим, чувствуя смертельную усталость. Пыль, поднятая самолетом, оседала. В мембранах наушников еще звучали отголоски боя. Бортстрелок Уманский, весь в пыли, в промокшем насквозь от пота комбинезоне, выскочил из машины.

– О! – услышал летчик его короткое испуганное восклицание и, встревоженный, открыл кабину.

Уманский с мертвенно бледным лицом показывал ему на землю.

– Ты чего? – спросил Оленин.

Стрелок молча показал пальцем на бугорки рядом с машиной.

– Что это?

– Минное поле.

Оленин скользнул взглядом по следу, пропаханному самолетом, и молча пожал плечами.

– Почему же мы не взорвались? – удивился Уманский, приходя в себя.

– Успеешь… взорвешься… Таких чудес на свете ежедневно не бывает, – хмуро ответил Оленин и посмотрел на часы. Стрелки показывали, что с начала боя прошло всего лишь тринадцать минут.

– Что же нам теперь делать, товарищ лейтенант? – спросил стрелок.

– А что же нам делать? Сели – значит надо сидеть… Мы теперь, как папанинцы на льдине… Подождем немного. Нашу посадку видели. Придет кто-нибудь из минеров, тогда и выберемся из этого лабиринта, – ответил Оленин, присаживаясь на борт кабины. – Давай вот как сделаем, – сказал он минуту спустя, – достань-ка бортпаек и это самое… антишоковое средство.

Уманский покопался под сиденьем, извлек оттуда металлическую коробку с аварийным запасом продуктов и бутылку, замотанную в тряпку.

– А пить из чего?

– Давай пару гильз из-под снарядов.

Они налили и чокнулись. Латунь гильз мелодично зазвенела.

– Поздравляю, товарищ сержант, с первым боем, – сказал Оленин.

– А вас, товарищ лейтенант, с победой над «мессершмиттом»!

Они выпили. Стрелок открыл банку.

– Опять «второй фронт»… – недовольно поморщился Оленин, накалывая на острие ножа кусок американской тушонки.

На переднем крае послышалась пальба. В зените кружились два «мессершмитта».

– Может, замаскировать машину? Я нарву травы?.. – с готовностью спросил Уманский.

– Не надо. Вокруг мина на мине… Еще трахнет, дура…

– Ну тогда дайте мне листок бумаги, – попросил стрелок.

– Зачем? Порисовать вздумал? – с иронией спросил Оленин.

– Попробую запечатлеть на память, – кивнул Уманский на распластанный самолет.

Взяв планшет летчика, он осторожно прошел вдоль борозды, пропаханной радиатором «ила», достал бумагу, карандаш и присел на траву.

Начинало припекать. Оленин лег в тень. В небе не смолкал рев моторов. На смену штурмовикам покатились волны бомбардировщиков, затем опять потянулись бесконечные эшелоны штурмовиков. Вой бомб, грохот зениток не утихал. Над взъерошенной, развороченной передовой дрожала мутно-рыжая стена пыли. Оленин взглянул на небо. Над самолетом проносились стрижи, и резкий свист их был слышен даже сквозь бесконечный гул разрывов.

«Какая досада, – думал он. – На первом же вылете, в самом начале кампании оказаться чуть ли не сбитым. Да. Неудачи явно преследуют меня…»

Мало-помалу летчика охватила обида. Было жаль новенький только что полученный самолет – этот сложнейший механизм, в который вложили труд многие сотни людей. Засыпанный пылью, весь в пробоинах, лежал он, как рыба, выброшенная на берег. Быть может, этот самолет собирали руки моeго отца – мастера? – думал он, следя взглядом за птицами. – Трудно ему, а не жалуется.

Размышления его прервало урчание летящего снаряда. Следом за ним послышалось клохтанье другого.

– Ложись! – закричал он стрелку.

Уманский вздрогнул, приподнял голову от бумаги.

Метрах в двухстах от них над землей выросли гигантские оранжевые грибы. Опять высоко над головами с шелестом пронеслись тяжелые чушки, и загрохотало. Уманский поднял упавший рядом осколок и, обжигаясь, перебросил его из руки в руку.

– Залезай под крыло! – забеспокоился Оленин. – Эти крупные калибры – подлые штуки… Ахнуть не успеешь.

Уманский всего полгода как закончил архитектурный институт и был призван в армию. Воспитанный в семье, где все, начиная с деда и кончая его внуками, были строителями, где любовь ко всему прекрасному прививалась с детских лет как своеобразный культ, Валентин Уманский всей душой ненавидел разрушения, войну и тех, кто ее навязал. Попав на фронт, он очень остро воспринял все, что увидел своими глазами.

Появление в полку архитектора в должности воздушного стрелка вначале всех удивило, а потом и заинтересовало.

Уманский был из тех, кого легко можно вызвать на откровенность, поговорить по душам о самом дорогом, заветном.

Как-то приятели-стрелки принялись дружески подтрунивать над ним.

– Какой архитектурный стиль самый жизнеспособный – барокко, ампир или, допустим, готический? – спросил с невинной физиономией стрелок Черенка – Горянин.

Уманский с присущим ему достоинством и рассудительностью ответил:

– Жить в веках останется только тот стиль, который гармоничной формой своей будет радовать людские сердца. Это должна быть архитектура пропорциональная, гармоничная, как тело девушки, архитектура, не уничтожающая человека своей несообразностью, а возвышающая его в жизни, вдохновляющая в труде. Это архитектура коммунистического общества.

Сев на своего любимого конька, стрелок стал рассказывать о творениях великих зодчих. Он говорил с таким упоением, что приятели, забыв подтрунивать, слушали его, раскрыв рты.

Уманский любил и умел рисовать, но к своим способностям рисовальщика относился с усмешкой.

– Художник тот, – говорил он, – кто портрет человека с натуры рисует, а я… Мне больше удаются сараи да кустики… и те карандашом…

Сейчас, нанося на бумагу последние штрихи, он вдруг заметил, что на совершенно голом месте, между самолетом и зеленой посадкой, неожиданно вырос новый куст. Мало того, куст двигается.

– Товарищ" лейтенант, что-то ползет к нам!

Оленин повернулся в ту сторону, куда показывал стрелок. Действительно, прямо к ним, покачиваясь, медленно приближался зеленый куст. Впереди него шагал человек. Он часто нагибался, словно разыскивая что-то, втыкал в землю прутик с белой ленточкой, затем махал рукой и двигался дальше.

– Это минер тягача к нам ведет, – догадался Оленин.

Вскоре до их слуха донесся звук мотора, но вместо ожидаемого тягача перед ними появился танк, обвешанный маскировочной зеленью. Из башенного люка вылез красивый черноволосый танкист, улыбаясь, спрыгнул на землю и вместе с шедшим впереди подошел к самолету.

– Живы? – спросил он звонким голосом, протягивая летчику руку. – Капитан Пучков.

– Лейтенант инженерных войск Минин, – отрекомендовался другой.

Оленин, вскинув желтоватые, выгоревшие от солнца брови, смотрел на капитана. «До чего знакомое лицо! И фамилию где-то уже слышал», – подумал он мимолетно.

Новоприбывшие с любопытством рассматривали пробоины в крыльях машины. Лейтенант-сапер насчитал пятьдесят четыре, танкист – пятьдесят одну. Разговорились о развернувшихся боях и удачной посадке летчиков на минное поле.

– Это вот он виновник, все поле усеял своими опасными игрушками. У него и фамилия опасная – Минин, – шутил танкист, указывая на сапера.

– Скажите, – поинтересовался Оленин, – нет ли у вас брата в авиации?

– Брата нет. Дружок – да, есть. Большой друг… Только вот никак не встретимся мы с ним, – ответил капитан, и в карих глазах его промелькнуло сожаление» – Ну, давайте приступим к эвакуации, – сказал он. – За что тут у вас трос зацепить?

Оленин показал. Спустя полчаса по минному полю двинулся странный кортеж. Впереди с автоматом за плечом шагал лейтенант-сапер, а следом за ним, покачиваясь, медленно полз танк с «илом» на буксире.

* * *

Если летчик подлетает на самолете к переднему краю в тот момент, когда там грохочет бой, он не услышит ни грозного гула орудийной канонады, ни сухого треска рвущихся на земле снарядов, ни свиста осколков. Рев мотора заглушает все звуки. Зато по радио чего только не услышишь! В уши бьет многоголосый шум: громкие возгласы одобрения, досады, выкрики торжества, радости, угрозы, тревоги, выраженные в состоянии крайнего душевного напряжения. А иногда тот, кто командует, охваченный волнением, в пылу боевого азарта забудется да такое ввернет словечко, что радистки на земле невольно закрывают глаза… Если взглянуть на передний край сверху, то перед глазами разворачивается зловещевеличественная панорама. Разрывы бомб и снарядов взметнули вверх массы бурой пыли, и она стоит над передним краем извилистой стеной, раскачиваясь в воздухе. По обе стороны ее тянутся цепи ярких огневых вспышек, точно обозначающие линии расположения войск. По этим вспышкам летчик обнаруживает скопления врага.

Именно такую картину надеялся увидеть Черенок, когда спустя несколько дней подлетал со своей группой к передовой. Но еще издали он заметил, что в привычной глазам панораме произошли большие изменения. Многокилометровая извилистая стена пыли стала прозрачно-розовой. Только в районе горных высот она оставалась по-прежнему темно-коричневой. В ней появился выгиб, напоминающий огромный кулак, направленный в сторону противника. Тысячи красноватых сполохов отчетливо обозначали контур выгиба. Радиостанция наведения генерала Гарина нацеливала всех штурмовиков в образовавшийся выгиб-рукавицу, который на глазах удлинялся, распухал, раздавался вширь. Бой продвигался в глубь Тамани. «Голубая линия» – надежда германского командования – прорвана. Грозные укрепления, еще вчера плевавшие смертью в лицо, остались за спиной. Подвижные наземные части советских войск ринулись в прорыв. Наступление развивалось стремительно и неотвратимо. Немцы отходили в огне, в дыму по развороченным дорогам, по разоренным станицам. Все более становился ощутимым соленый запах близкого моря – Керченский пролив. Огрызаясь огнем, немцы спешили переправить через него свои силы и технику. Между песчаной косой Чушкой и Керчью безостановочно сновали буксиры, самоходные баржи.

Группа штурмовиков под командой Грабова подлетала к Чушке со стороны Азовского моря.

Чушка. – коса, намытая морем, представляла собой узкую песчаную полосу, врезавшуюся в море на двадцать километров. Восточнее ее находился лиман с прозрачной золотисто-зеленой водой. С запада длинные валы белогривых волн свирепо обрушивались на песчаный берег. За проливом виднелся Керченский полуостров. Коса вдоль и поперек была исполосована гусеницами тягачей, танков и резиной тысяч колес. Золотой песок покрыт серыми пятнами скопившихся машин, батарей, обозов. Заградительный огонь зениток сверкал в небе ярко-желтыми молниями. Клочья серого дыма кудрявились маленькими облачками. Машина Грабова, маневрируя, шла среди разрывов.

– Попов, Скворцов, Аверин, внимание! – включил Грабов передатчик. – Бомбить с трехсот метров. Один заход. Стрелки, следите за воздухом! Атакую баржу!

«Илы», качнув крыльями, пошли в крутом пике на желтую ленту косы. По песку заметалась человеческая масса. Она дробилась, рассеивалась, растекалась во всех направлениях, ища спасения в море, где взвивались огромные бело-рыжие водяные столбы. Зенитки остервенело били пo самолетам, Но Штурмовики, не меняя курса, шли на цель. Вот они уже над водой. С ревом и грохотом пушек, с пулеметной дробью пронеслись над песчаной полосой и ушли в сторону Ахтанизовского лимана.

Приблизившись к таманскому берегу, Грабов оглянулся назад. Скворцова не было. Замполит развернул машину влево и вдали, сбоку, увидел самолет Скворцова. Попов, шедший сзади, стараясь выдержать правильный интервал, погасил скорость, но все же его машина вылезла вперед ведущего. Он еще сбавил скорость, но самолет снова вырвался вперед.

«Что такое с замполитом?» – подумал летчик. – Внизу немцы, а он еле плетется».

Сквозь стекла кабины ему было видно суровое, сосредоточенное лицо Грабова. Замполит наклонялся в кабине, что-то крутил рукой, что-то передвигал. Из патрубков мотора вырывались выхлопы дыма.

«У него с мотором неладно», – догадался летчик и машинально скользнул взглядом по фюзеляжу «звездочки» от винта до хвостового оперения. Яркая красная звезда с белой окантовкой, только минуту назад блестевшая на зеленом фоне борта Грабовской машины, исчезла. Летчик вплотную подлетел к Грабову и распахнул форточку кабины. Предположения его оказались правильными. Мотор был поврежден. Масло уходило из бака и черной массой уползало по фюзеляжу к хвосту, закрывая отличительные знаки. «Звездочка» с каждой минутой теряла скорость. Аверин и догнавший их Скворцов также выскочили вперед, не в силах держаться строя.

– Товарищ подполковник, что у вас? Отвечайте! – спросил Попов.

Последовала пауза, и затем в наушниках послышался спокойный голос замполита:

– Группа, внимание! Приказываю Попову принять команду и следовать на базу. У меня пробит маслопровод, давление ноль… Иду на вынужденную посадку…

В тот же момент «звездочка» резко уменьшила скорость, нырнула к земле. Сердце Попова замерло: замполит садится на вражескую территорию.

Через минуту «звездочка», подняв за собой хвост коричневой пыли, приткнулась возле дороги. «Илы, выполняя приказ, пошли на базу. Попов не находил места в кабине. „Погибнет подполковник… Попадет фашистам в руки – конец“.

Он хорошо знал, что ждет Грабова в фашистском плену, но еще лучше знал, что Грабов никогда не сдастся в плен. «Нет! – решил он. – Приказ выполнять не буду. Нельзя его оставлять одного».

Он энергично развернул самолет назад.

– Аверин, Скворцов! Приказываю следовать на базу. Аверин, веди. Я возвращаюсь к Грабову. Как понял? Покачай! – крикнул он.

«Илы» качнули крыльями и, не меняя курса, пошли на северо-восток. Через две минуты, прижимая самолет к земле, Попов проскочил над искалеченной «звездочкой». Глаза его прощупывали поле. Решение созрело мгновенно. Он накренил машину в вираж и посмотрел вниз. Грабов со стрелком стояли у крыла самолета и махали ему руками, указывая на восток. Но летчик, не обращая внимания на сигналы, выпустил шасси и спикировал, показывая, что будет приземляться.

Когда он заходил вторично, то увидел, что Грабов бежит по полю от своей машины. Поняв намерение летчика, замполит лег на землю вдоль борозды, раскинув в стороны руки, изображая живой посадочный знак «Т».

Попов планировал на посадку, когда в наушниках прозвучал голос стрелка:

– По дороге с востока одна машина!..

Попов взглянул вправо, но рассмотреть ничего не успел. С лежавшей на земле «звездочки» навстречу ему взвилась красная ракета: запрет посадки!

«Телеграфные провода!» – догадался летчик, заметив у дороги столбы, и дал газ. Еще несколько секунд – и проволока навернулась бы на винт… В наушниках снова прозвучал голос стрелка:

– Приближается вездеход!

Но Попов, не слушая его, разогнал самолет и впился глазами в столбы, прикидывая, на какой высоте должны висеть невидимые нити проводов. Еще секунда, неуловимое движение ручки, самолет вздрогнул и на стойках шасси повисли куски оборванной проволоки. Путь для посадки был свободен.

«Ну, держись, Попов», – шепнул про себя летчик.

Тело его слилось с машиной, он весь внутренне сжался. Приземлившаяся машина, тяжело ударяя хвостом по рыхлой земле, запрыгала вдоль борозд. Комья сухой земли грохотали по закрылкам. Летчик что было сил старался удержать направление. В наушниках настойчиво гудели сигналы стрелка. Попов не отвечал. Наконец самолет остановился.

– Чего гудишь? – с раздражением спросил летчик стрелка.

– Вездеход с немцами свернул с дороги к нам… Попова бросило в холодный пот. Поспешно развернув машину, он распахнул колпак кабины и приподнялся на сиденье. К самолету бежали Грабов и стрелок, а на другой стороне поля пылил бронетранспортер.

– Скорее товарищи! – закричал летчик. Но те и так бежали во всю силу. Стрелок, вначале державшийся далеко сзади Грабова, стал догонять его.

Не в силах дальше ждать, Попов подкатил машину им навстречу. Через секунду в задней кабине сидели трое. Не закрывая колпака, летчик форсировал мотор, и машина тяжело, с натугой оторвалась от земли. Под самолетом мелькнул бронетранспортер, и тотчас же в крыльях вспучилась обшивка от пробоин.

– Ах вы! Плоскости мне дырявить? – выругался летчик, убирая шасси.

Вездеход стоял среди поля. Попов круто развернулся – и через несколько секунд транспортер был у него в перекрестье прицела, а немного спустя уже горел ярким факелом.

Покончив с вездеходом, летчик зашел еще раз и дал очередь по брошенной «звездочке». Но на этот раз неудачно – «ил» не загорелся. Раздосадованный неудачей, летчик зашел для повторной атаки.

– Попов! Прекращайте стрельбу и ложитесь на – курс, – услышал он требовательный голос Грабова, включившегося в переговорный аппарат.

– На борту командую я, – твердо ответил Попов и взял курс на северо-восток, оставляя внизу подожженную «звездочку».

Несколько минут они летели молча. Потом Попов сказал:

– Товарищ подполковник, извините… я немного погорячился…

– А вы не забывайтесь, товарищ лейтенант! За один только полет вы уже дважды нарушили устав, дважды не выполнили приказание.

Попов насупил брови.

– На сколько суток ареста мне следует рассчитывать? – хмуро спросил он после минутного молчания.

В ответ ему мембраны задрожали от громкого смеха.

– Не рассчитывай, Попов. Ареста не будет. Молодец! А насчет устава, так еще Петр Первый говорил: «Не держись устава, аки слепой плетня». Действуйте сообразно с обстановкой…

* * *

Хазаров принимал на посадку группу Остапа, когда над аэродромом появился одиночка «ил». Не сделав положенного круга, он как ни в чем не бывало выпустил шасси и пошел к посадочному знаку. Заметив столь явное нарушение летной дисциплины, Хазаров, шевельнув усами, схватил микрофон.

– Ты куда это лезешь поперед батьки в пекло? Га? Уходи на второй круг! – закричал он грозно.

Но «ил» уверенно спланировал и приземлился у «Т» на три точки. Это был номер шесть Попова.

– Каков гусь?! – возмутился Хазаров. – Вот я тебя научу, как садиться… Разболтались! В цирк превращают аэродром… – Но тотчас спохватился, отставил микрофон «А где же четвертая машина – „звездочка“ Грабова? Время давно уже вышло. Больше горючего у него не хватит. Неужели сбили?» – подумал он с тревогой.

Поглядев еще на горизонт, подполковник, тяжело ступая, пошел к своему трофейному «Опелю». Через минуту вылезая из машины, он остановился пораженный. У стоянки шестого номера на коричневом фоне капонира выделялись четверо обнявшихся мужчин. Он узнал в центре грузную фигуру замполита, справа от него немного смущенного Попова. Слева в белых подшлемниках стояли их стрелки. Руки Грабова с отцовской нежностью обнимали молодых людей.

В это время на аэродром со стороны станицы въехала запыленная трехтонка с прицепом. В ее кузове лежал ободранный бескрылый «ил», прикрученный тросами. В открытой кабине «ила», перегнувшись за борт, сидел Оленин и раскуривал огромную «козью ножку».

Из-под камышового навеса, придерживая кобуру пистолета, выбежал Зандаров. Он порывисто подбежал к машине и огромными ручищами бережно снял Оленина и поставил на землю. Минуту оба молча смотрели друг на друга, потом их руки соединились в крепком пожатии. Расчувствовавшийся Зандаров взял у Оленина папиросу, с жадностью затянулся дымом и бросил ее на землю, а взамен протянул ярко-цветистый, с ажурным набором мундштук.

– Возьми, Леня… – с чувством произнес он. – На память. Кури!

Сзади подошел Черенок. Поздоровался.

– Ну, как самочувствие? – потряс он руку Оленина.

– Прибыл! «Пешком на самолете»… как говорится, – хмуро ответил Оленин.

– Да, – улыбнулся Черенок, кивая на трехтонку с «илом».

Уманского – стрелка Оленина – окружили стрелки других машин. Подошли Остап, Борода, и шумная группа двинулась к командному пункту. Оленин, жестикулируя, рассказывал, как проходил воздушный бой. Зандаров поддакивал, добавляя подробности. Уманский юмористически повествовал о неприятной посадке и показывал рисунок, сделанный им на минном поле.

– Пробоин много? – поинтересовался Остап.

– С полсотни наберется…

– Серьезные?

– Разные… Винт требует замены, руль поворота да радиатор. Послезавтра можно снова в воздух.

Из – под камышового навеса донеслись звуки баянов. Это стрелок Бороды – Рогачев и техник Левченко разучивали марш гвардейцев. За землянкой, против оконной отдушины, бледно-розовым пятном цвел душистый горошек. Перепрыгнув через него, к летчикам подбежала оружейница Таня. Выгоревшие за лето на солнце волосы ее задорным хохолком выбивались из-под пилотки. Губы девушки расплывались в радостной улыбке. В синих глазах играли веселые искорки.

– Товарищ лейтенант, разрешите доложить? – обратилась она к Оленину. – На стоянке вас ожидает ведро горячей дождевой воды и новый подворотничок! – Мамочка моя!.. – всплеснула она руками, критически оглядывая шею Остапа. – Остап! Где же это видано? Только утром пришила ему новенький подворотничок! Слетал всего один раз – и вот, полюбуйтесь на него, пожалуйста!.. Как у трубочиста.

Остап, подмигнув товарищам, виновато развел руками. – Придется, товарищ Таня, отказаться вам от шефства над моей особой. Куда же денешься от пыли? – оправдывался он, комично морща нос.

Оленин пошел в землянку докладывать Хазарову о прибытии. Там уже находился Грабов со своей группой. Шел оживленный разговор. Капитан Рогозин писал в дивизию донесение о необычайной посадке во вражеском тылу.

Когда летчики Грабова ушли, Хазаров расспросил Оленина о подробностях боя и приказал на время ремонта самолета передать стрелка Уманского Остапу, стрелок которого Лаптенко был ранен при штурме «Голубой линии».

Получив разрешение идти, Оленин был удивлен тем, что ему не было сделано ни одного замечания за лихачество, а Грабов даже похвалил за сбитый «мессершмитт». Поднимаясь по лестнице, он услышал за спиной голос Хазарова, говорившего Рогозину:

– Готовьте наградные листы. Будем представлять Попова к ордену Ленина, а этого истребителя к «Отечественной» первой степени.

Возле землянки никого уже не было. Летчики и стрелки забрались под камышовый навес. Туда же следом за Олениным прошел и Грабов. Замполит по привычке взглянул в полыхающее солнцем небо и скрылся в тени навеса. Оленин огляделся. У первого капонира, недалеко от землянки, стоял Аверин. В галифе с ярко-голубым кантом, в сапогах гармошкой, в коверкотовой гимнастерке, круглолицый, румяный, он был красив, как опереточный герой. Прядь светлых вьющихся волос спадала на глаза. В полку за ним укрепились клички: «Адонис», «Керубино», «Дон-Жуан». Однако, как ни странно, Аверин не пользовался вниманием и благосклонностью женщин – военнослужащих батальона. Это не мешало ему таять от восторга при виде смазливого женского личика. Заметив Оленина, идущего на стоянку, он издали крикнул:

– Привет блудному сыну! Где это ты пропадал?

– А ты куда так вырядился? – спросил его Оленин. Аверин неопределенно махнул рукой. Сказать откровенно он не считал нужным, а лгать не любил. Зачем Оленину знать о том, что вот уже больше месяца, как оружейница Таня не выходит у него из головы? А тут еще этот Остап дружит с ней. И чем он хуже Остапа? Аверин знал, что Таня на стоянке сейчас одна и не занята работой, и направился было туда, чтобы поболтать с девушкой. Но Оленин шел как будто тоже туда, и Аверин неохотно присоединился к нему. Разговор не клеился. Подойдя к капониру Скворцова, они остановились, услышав негодующий голос, распекавший механика за какую-то неисправность в машине.

– Работаете? – кричал в капонире Скворцов. – Зальете горючку и дрыхнете под крылом, вот ваша работа! Вояки! Попрятались за чужую спину, окопались, а я должен за вас кровь проливать! Сто раз на день подвергаться опасности! Имейте в виду, замечу еще раз малейшую неисправность, отдам под трибунал! Языками лижите всю ночь, но чтобы к утру машина у меня сияла.

Летчики возмущенно переглянулись. Красивое лицо Аверина перекосилось.

– Слышал? – кивнул он на капонир.

– Правильно… – медленно проговорил Оленин. Аверин вспыхнул:

– Что правильно?

– Правильно, говорю, машину надо убирать. Но разговаривать таким тоном с подчиненными – позор! Этот тип обнаглел больше некуда.

– Дерьмо! Он кровь проливает! – сквозь зубы процедил Аверин, ударяя себя кулаком по бедру. – Тьфу!

– Вот будет партсобрание, я поставлю о его поведении вопрос, – пообещал Оленин и шагнул к своему капониру.

– Подожди, – придержал его за локоть Аверин. – Знаешь, я сегодня заметил одну противную штуку. Скворцов-то – веришь? – бомбочки свои фью-ють… в море сбросил… – изобразил он рукой мнимую. траекторию.

– Ты что? Не может быть! Кто видел? – воскликнул пораженный Оленин.

– Я видел. Я рядом с ним летел… Замполит подвел группу к Чушке. Оттуда нас встретили так, что света не взвидели. Мы втроем спикировали, а он как летел на тысячу метров, так и сыпанул… с разворота… Наглушил рыбки в проливе. А когда мы выбрались из зоны обстрела, он тут как тут. Присоединился к нам.

– Кроме тебя еще кто-нибудь видел? – спросил Оленин, что-то соображая.

– В том-то и дело, никто не видал. Потому и молчу. Тебе только сказал.

– Н-да… Одному тебе могут и не поверить. Скажут, показалось. Подполковник о нем высокого мнения.

– Вот и беда… Хазаров считает его дисциплинированным офицером. Скворцов хитрит. Умеет показать товар лицом. На цыпочках перед ним бегает, – презрительно усмехнулся Аверин.

– По мне, пусть хоть на голове бегает. На земле мне все равно. Но в воздухе! Там я нахожусь не ради созерцания красивой природы. А с таким напарником в западню влетишь, – сказал Оленин. – Пойдем!..

За капониром, в тени на насыпи, сидел молодой сержант Замойкин – стрелок Скворцова. Перед ним суетливо хлопотали десятка два диких голубей, подбирая с земли брошенные им хлебные крошки…

Стрелок не заметил появления офицеров. Тишина, голуби, задумчивое лицо парня создавали такую мирную, домашнюю картину, что летчики невольно остановились. Оленин нервно поправил поясной ремень, прищурился и вполголоса предложил:

– Давай порасспросим его. Вместе летают. Скажет же он что-нибудь?

– Леня! Разговор наш останется между нами. Давай лучше вдвоем проследим, – предложил Аверин. – Черт его знает, может быть, у Скворцова нечаянно получилось? – развел он руками. – Случай такой дикий, что сам себе не веришь.

По дороге от станицы показался полковой писарь. Он шел размашистым шагом, держа под мышкой коричневую папку… Поравнявшись с летчиками, взял под козырек, остановился.

– Товарищ лейтенант, вам письмо, – сказал он, вынимая из папки конверт и вручая его Оленину.

Письмо было от отца. Оленин поблагодарил.

– Нашим никому нет? – спросил он, вскрывая конверт.

– Есть письмо Черенкову. Передадите?

Оленин взглянул на обратный адрес, прочитал фамилию Пучковой и едва не вскрикнул. Перед глазами встал черноволосый капитан-танкист, вытянувший его самолет с минного поля. Так вот почему лицо его показалось знакомым! Галина Пучкова – это ж сестра танкиста, карточка которой хранится в планшете у Черенка.

Оленин пожалел, что не назвал тогда танкисту фамилию Черенка. Ведь тот обмолвился, что в авиации служит его лучший друг, с которым они никак не встретятся.

«Пойду сам к Василию и расскажу о встрече с Пучковым», – решил он.

Положив письмо в карман, он кивнул Аверину и пошел обратно, забыв и про ведро с горячей дождевой водой и про чистый подворотничок.

* * *

Приближалась кубанская осень – ясная и солнечная. На фронте наступило временное затишье.

9 октября, поздно вечером, летчики слушали у радиоприемника Москву. Торжественный голос диктора передавал приказ Верховного Главнокомандующего, в котором сообщалось, что войска Северо-Кавказского фронта завершили разгром немецкой группировки на Кубани и полностью очистили от захватчиков Таманский полуостров.

Оперативный плацдарм фашистов на Кубани был ликвидирован. Ни одно из войсковых соединений, принимавших участие в освобождении Тамани, не было забыто в приказе.

Когда среди отличившихся диктор назвал штурмовую авиадивизию генерала Гарина, раздались рукоплескания и радостные возгласы. В ознаменование одержанной победы дивизии присваивалось наименование «Кубанская».

Приморская армия начала скрытно и последовательно готовиться к высадке десанта в Крыму. Черенок, назначенный командиром эскадрильи, перелетел с нею на новый аэродром. Приземлившись на посадочную площадку, он высунул из кабины голову и долго разглядывал пустынную невеселую местность, вспоминая лермонтовского Печорина и его слова о Тамани.

Новый аэродром располагался на месте бывшего хутора. От населенного пункта, каким считался хутор, осталось всего четыре дома. Жителей не было. Зато полевых мышей развелись несметные полчища. Серые, тощие, они с отвратительным писком бегали всюду в поисках пищи. Но поля были засеяны только ржавыми гильзами помятыми солдатскими касками, обломками горелого железа. Рядом с летной площадкой проходила узкоколейная железная дорога на порт Семенюк. Полотно было взорвано. Дальше на запад, до самого моря, простиралась выгоревшая холмистая степь. Израненная, без деревца, без воды, без вспаханной нивы, степь выглядела дикой и пустынной.

Перед самым вылетом на новую точку стрелок Горянин принес Черенку письмо от Галины. Черенок разорвал конверт, но прочитать не успел. Последовал сигнал «к запуску», и он сунул письмо в планшет. Теперь, выбравшись из кабины, он пошел к куче перекати-поля, нетерпеливо выдернул из конверта сложенный вчетверо листок не заметив, как из него на землю выпала маленькая фотографическая карточка. Стрелок Горянин, наблюдавший за ним из кабины, не спеша вылез, поднял карточку, посмотрел на нее и подал летчику. С карточки глядела Галина. Она стояла на том мостике через Кубань, на котором они встретились в день его отъезда. На ней была та же кофточка, и косы свободно падали на грудь. Девушка стояла вполоборота, непринужденно положив руку на перила. Лицо ее было грустным.

– Невеста ваша, товарищ старший лейтенант? – спросил Горянин.

Вопрос, заданный в столь прямой форме, смутил Черенка.

– Да, Галина. Сестра моего друга, – ответил он после непродолжительной паузы. – А у тебя невеста есть? – спросил он в свою очередь.

– Есть. Только далеко. Письма неделями идут, – ответил стрелок.

– Ждет?

– Будет ждать. Мы хорошо друг друга знаем. В Куйбышеве в одной школе работали. Преподавали. Золото девушка. Если уцелею, после войны поженимся.

– А моя Галина пишет, вот послушай. – И Черенок, улыбаясь, прочитал:

…«В конце концов я решилась. Не сказав ни слова маме, отправилась в военкомат и подала заявление с просьбой направить меня связисткой в действующую армию. На следующий день прихожу за ответом. Военком посмотрел на меня и говорит: „Рекомендую вам, девушка, поступать в университет. Война скоро кончится, и другой фронт, трудовой, потребует немало специалистов. Вот тогда вас и пошлют на передний край этого фронта“. После такого категорического внушения мне осталось тoлькo уйти. И я ушла. Дома от мамы, конечно, досталось. Обиделась она, что я не посоветовалась с ней. Оказывается, военком ей звонил. Мы с мамой долго говорили обо всем. Моя попытка быть поближе к тебе не удалась. Через полмесяца я уезжаю в Москву поступать в университет. В следующем письме напишу…»

– Гм… – кашлянул Черенок, прерывая чтение. – Дальше здесь уже другое…

Горянин деликатно поддакнул.

Взглянув еще раз на фотографию, Черенок аккуратно заложил ее под прозрачный целлулоид планшета. Горянин молча следил за ним и, казалось, сожалел о недогадливости интендантских специалистов, которые допустили промах, не включив в экипировку бортстрелков планшетов. А как хорошо было бы носить всегда с собой фотографию невесты и не мять в кармане.

Подошли экипажи остальных прилетевших самолетов.

– Как вам, дорогие товарищи, нравится наш маневренный аэродром? – спросил Зандаров.

– Мы с замполитом здесь поблизости делали уже посадки и взлеты. На глазах у немцев, – сказал Попов, снимая краги и почесывая кисти рук.

– Место как место, как и другие места. Ничего особенного. Были и похуже. Зато, как освободим Крым, тогда уж вдоволь налюбуемся на красоты природы. Там, брат, курорт на курорте.

– А пока придётся арендовать один домишко… у мышей, – засмеялся Оленин. – Вон их сколько здесь.

– Хорошо тебе говорить, – подмигнул Остап. – Может быть, у тебя договор о ненападении заключен с грызунами. А как-то бедняге нашему придется, – покосился он на Бороду. – Злые языки поговаривают, будто для него нет ничего страшнее мыши.

– Ерунда, – хмуро буркнул Борода, расчесывая кудрявую бороду огрызком зубной щетки, в подражание Хазарову.

– Правильно, Жора! Остап опять замышляет представлять здесь комедии, – взял под защиту Бороду Черенок. – Не будем мрачно смотреть на вещи. Пойдемте на хутор.

Перекидываясь шутками, летчики направились к видневшимся вдали домикам.

На следующий день с рассветом летный состав полка начал усиленную тренировку. Готовясь к наступлению на Крым, летчики тщательно отрабатывали методы вождения самолетов «вслепую» – в облачности и тумане, по приборам. Полеты предстояли трудные, в незнакомых условиях, над морем. Готовясь к полету, люди надевали поверх комбинезонов резиновые жилеты, которые при соприкосновении с водой автоматически наполнялись газом и могли держать человека на поверхности.

На полетных картах Керченский пролив пересекли черные лучи предполагаемых маршрутов.

К концу октября полк был готов к боевым действиям.

Ночь на шестое ноября была на редкость темная. Свинцовые тучи – огромные, мохнатые, тяжело ползли над полями, цепляясь за холмы, изрезанные окопами и рвами. Въедливый сырой ветер скопищем ехидных змей вползал в глубокие береговые овраги и, вырываясь на простор, кидался на море. Громады взбудораженной воды обрушивались на берег, раскачивали у открытых отмелей косы Чушки десантные суда. Тоскливо скрипел рангоут. Шла погрузка. По скользкому береговому спуску в густой темноте бесконечной вереницей тянулись черные силуэты людей. Слышалось шуршание колес грузовиков, лязг гусениц артиллерийских тягачей, шум голосов, приглушенная перебранка.

– Быстрей! Быстрей, товарищи!..

Ветер хлопал раздутыми, как паруса, плащ-палатками, жег горячие, потные лица. Справа от идущих, у самых ног билось море. В кромешной темноте трудно было что-либо различить. Но стоило протянуть влево или вправо руку, как она тут же касалась холодного ствола пушки.

– Ого! Сколько их понатыкано здесь! – невольно восклицали солдаты.

В напряженном ожидании начала операции люди жались к лафетам орудий, к бортам судов, потягивали махорочные цигарки, вполголоса переговаривались. Под однообразный шум прибоя уставшие спали прямо на сыром песке. О переправе никто не заикался. Затаенный, молчаливый керченский берег цепенел во мраке.

И вот в три часа ночи над берегом вспыхнуло пламя. Изрыгнув огненную лаву, коса Чушка, казалось, треснула во всю свою длину. Первый тысячеорудийный залп потряс Керченский полуостров. Угольно-черное небо перехватило на западе багровым перевяслом огня. Вспышки разрывов снарядов советской таранной артиллерии озарили зубчатый контур крымского берега. Над бледным мерцающим проливом с воем и скрежетом несся стальной ураган. По длинным валам с белыми кипучими гребнями прыгали шаланды, скакали катера, карабкались с волны на волну перегруженные баржи. Озябшие, промокшие десантники с нетерпением вглядывались в затерянный где-то там, в темноте, сверкающий молниями берег. Ледяная вода захлестывала суда, колола иглами тела людей, но десантники, не замечая этого, сурово молчали. Они знали: через минуту-две их могут взорвать, потопить, истребить огнем.

Берег появился внезапно. Сотрясаемая взрывами земля качалась под ногами. В нависшем непроницаемом небе расцвели яркие бутоны ракет. Огневой вал артиллерии передвинулся в глубь полуострова, на запад. Держа над головой оружие, по пояс, по грудь в холодной воде, десантники вступали на крымскую землю. Развороченная, покрытая кратерами чудовищных воронок, дымящаяся, она встретила их беспорядочной стрельбой. Темноту прорезали искры трассирующих пуль. С шепелявым лаем сверлили воздух мины и с сухим треском плюхались в воду. Полусогнувшись, десантники бежали вперед, падали, вскакивали, рассыпались по берегу вправо, влево, лезли вверх на скалы бухты Опасной. В отсветах пожаров бойцы смяли заслоны немцев в Баксах, Грязевой Пучине и к утру выдвинулись к древней турецкой стене, пересекающей путь на Керчь.

С первыми проблесками дня в небо поднялись самолеты. Посыпались удары по пунктам, оказывающим сопротивление. Гул нарастал с каждым часом. В воздухе над плацдармом стало тесно от машин. Части десанта, продвигаясь вперед, заняли завод имени Войкова на восточной окраине Керчи. Господствующая высота была также в их руках. Операция развивалась успешно. Но внезапно, вопреки предсказаниям метеорологов, погода резко ухудшилась. На море поднялся шторм. Новороссийский норд-ост, разворотив тускло-серые воды пролива, лишил всякой возможности снабжать десант боеприпасами. Ошалелые волны швыряли, опрокидывали, топили суда. Даже бывалые моряки не могли удержать их на плаву. Седое море, дымящееся белой пеленой, тянуло суда в свою пучину. Немцы воспользовались этим, подтянули резервы. На плацдарме стало трудно.

К утру шторм стал еще сильнее. Конус на мачте аэродромной метеостанции рвало ветром. Весь день полк напряженно работал. Механики сбивались с ног, оружейницы еле успевали заряжать оружия. Доложив о выполнении задания, летчики получали следующее и немедленно поднимались в воздух.

Под вечер напряжение достигло предела. Хазарову пришлось самому надеть шлемофон и влезть в машину. Передав командование полком Гудову, он поднял в воздух восьмерку, скомплектованную из летчиков разных эскадрилий. На высоте пятисот метров пересек Керченский пролив и вышел над расположением десанта. Видимость была плохая. Темнело. Над головой теснились тяжелые тучи, быстро наступающие сумерки скрадывали очертания наземных предметов. Все сливалось в однообразную, серую плоскость. Вдруг внизу, под самолетами, сверкнули ослепительные гроздья взрывов. Самолеты встряхнуло. Хазаров вскинул голову. В просвете между тучами прямо над собой он увидел группу «юнкерсов», бомбивших десант. Сопровождающие штурмовиков истребители взмыли навстречу врагу. Завязался воздушный бой. «Юнкерсы» смешались, строй их распался, все перепуталось, закружилось. В темноте невозможно было разобрать, где свои, где чужие.

Оленин и Аверин, летевшие в составе Хазаровской восьмерки, не упускали из виду Скворцова. Он смутно чувствовал это, и неприятная холодная дрожь пробегала по его спине.

«И чего этому юбочнику надо от меня? – думал он об Аверине. – Даже в воздухе не дает мне покоя. А на земле, куда ни пойдешь, всюду видишь его нахальные глаза».

Скворцов в самом деле уже не раз ощущал на себе холодные, презрительные взгляды Аверина и был уверен, что не кто другой, как он, настраивает против него летчиков. Никогда ничего он не желал так страстно, как того, чтобы Аверин однажды не вернулся с задания. Узнав, что Аверин неравнодушен к Тане Карповой, он злорадно шепнул об этом Остапу, надеясь посеять недоверие, ревность, раздор между товарищами, но ошибся. Ожидаемого эффекта не получилось. Остап отнесся к его сообщению равнодушно. Он достал из кармана толстый бумажник, вынул из него потертую записную книжечку и прочитал что-то по-английски.

– Что, что? – переспросил удивленный Скворцов.

«Пусть будет стыдно тому, кто подумает об этом дурно», – перевел Остап и начал пространные объяснения о своем незабываемом посещении Эрмитажа, где со слов экскурсовода он записал это изречение, выгравированное на каком-то старинном английском ордене.

Спокойствию Остапа Скворцов не поверил и лишь с сожалением подумал, что кто-то раньше его уже успел наговорить Остапу на Аверина.

«Придет же когда-нибудь конец моим мучениям», – подумал он и вдруг в ту же секунду отчетливо увидел нечто большое, каплевидное, падающее с высоты.

Пузатые немецкие бомбы, сброшенные «юнкерсом», пронеслись сверху, не зацепив никого, но Скворцов как угорелый шарахнулся от строя, будучи глубоко уверен, что, не увернись он вовремя, самолет его был бы смят, раздавлен.

От такой мысли руки его одеревенели, волосы на голове зашевелились, он зарыскал глазами по сторонам. Воздушной струей машину подбросило, а Скворцову почудилось, что это бомба царапнула по консоли крыла. Лицо его стало мертвенно бледным, ужас парализовал волю. Судорожным движением ручки управления он бросил машину в сторону от боевого курса.

Но тут случилось непонятное. Слева, строго наперерез ему, вырвался какой-то штурмовик и прижался к его крылу настолько близко, что пошевельнуться стало опасно.

«Ну, конечно, Оленин… Кто еще, кроме этого ухаря, так летает», – скривившись, подумал Скворцов, перекладывая самолет на левое крыло. Но в то же мгновение, словно ожидая такого маневра, самолет Аверина резким скольжением справа в середину строя вынудил его стать обратно на свое место. Зажатый с обеих сторон, Скворцов летел как в клещах.

Группа приближалась к цели. Огонь зениток усилился. Ведущий Хазаров перешел в пикирование. Вслед за ним один за другим переходили в пике ведомые. Очередь Скворцова. Но он, отчаянно маневрируя между самолетами Оленина и Аверина, в атаку не переходил. Цель уползла под крыло. На земле уже видны были разрывы бомб Хазарова, а они все еще продолжали лететь на запад. Видя, что его спутники не снижаются, не атакуют цели, Скворцов облегченно вздохнул и подумал, что они также не хотят подвергать себя опасности…

«Ага! Дело понятное… Сговоримся, значит», – решил он про себя, но тут же вынужден был разочароваться. Не выдержав больше, Оленин развернулся и понесся на Керчь, прошивая сумерки мечехвостыми эрэсами. За ним повернул и Аверин, приказав бортстрелку следить за самолетом вверху.

Оставшись в небе один, Скворцов нащупал рукоятку аварийного сброса бомб и, не глядя вниз, потянул. Несколько пушечных очередей в пространство – и поворот обратно к морю. Выйдя из зоны обстрела, он юркнул к воде и взял курс на Тамань.

Хазаров отлетел от цели, сделал круг, пытаясь собрать свою группу, но радиопередатчик почему-то не работал. На его сигналы бортовыми огнями никто не ответил. По пути на базу над проливом он заметил какой-то «ил», летевший в темноте тем же курсом, что и он. Желая узнать, чья это машина, подполковник включил свой посадочный прожектор. Яркий луч осветил идущий впереди самолет.

«Ага, Скворцов. Оторвался от группы в темноте», – отметил он и, мигнув ему аэронавигационными огнями «я свой», выключил освещение. Снова повис полумрак. Только из моторных патрубков, ослепляя глаза, вырывались красно-голубые метелки выхлопов.

Уже подлетая к таманскому берегу, Хазаров увидел, что позади Скворцова появились огоньки еще одного самолета.

«Группа понемногу собирается», – с удовлетворением подумал он и по привычке потянулся к усам, но, вспомнив, что щетка находится в кармане под комбинезоном, подполковник опустил руку на тумблер прожектора и… оцепенел. Вместо номера «ила» в брошенном вперед луче блеснул крест «мессершмитта». Пользуясь темнотой, враг подкрался к хвосту Скворцова.

Хазаров рванул ручку управления и, не целясь, дал очередь изо всех стволов. Немец исчез в темноте. Выигрыш во времени исчислялся секундами. Обреченный Скворцов остался жить.

Кем был Скворцов и как он попал в боевую семью военных летчиков – людей, для которых товарищество, дружба, взаимопомощь в бою были священными правилами, написанными кровью, пролитой в битвах с врагом?

Когда-то Антона Скворцова звали Тусиком, и он бегал по Луганску в коротких штанишках. Отец его был завмагом. Мать, женщина избалованная, не находя дела, достойного себя, предпочитала, как она говорила, посвящать свои дни воспитанию единственного сына. Положение мужа позволяло ей не работать и хорошо одеваться. Сына она также наряжала в костюмчики каких-то необыкновенных фасонов, из-за чего Антону постоянно приходилось терпеть насмешки от товарищей. Он жаловался матери, а та твердила ему:

– Не связывайся с ними. Они тебе неровня. Ты умница. У тебя способности! Они завидуют тебе.

Отец Антона, человек умный, но слабовольный, пробовал было противиться. такому воспитанию, но после двух-трех бурных стычек с супругой махнул на все рукой. Шли годы. Мать продолжала непомерно восхвалять в мальчике какие-то необыкновенные таланты, выдающиеся способности, известные одной ей. Антону пророчилась столь блестящая будущность, что со временем он и сам стал думать о себе, как о человеке исключительном, одаренном. Он рос в стороне от товарищей. Когда в школе его однажды спросили, почему он не вступает в комсомол, он снисходительно усмехнулся и сказал, что еще не дорос, не подозревая, насколько он был прав. Кончая десятый класс, юноша как-то попал в клуб паровозостроительного завода. Подшефная авиачасть давала в этот вечер концерт художественной самодеятельности для рабочих. На вечере взгляды всех были устремлены на летчиков с петлицами цвета утреннего неба. Может быть, именно тогда в его голове впервые возникла мысль об авиации. «Уж больно форма хороша… Прямо-таки великолепная, к тому же денежки платят немалые», – думал он и вскоре, несмотря на упорное сопротивление матери, ушел в авиацию.

– Мама, – говорил он покровительственным тоном, – ты отстаешь от духа времени.

В течение недолгой службы он имел законные основания хвастать тем, что не получил ни единого взыскания, а, наоборот, получал поощрения за аккуратность и дисциплинированность. Те, кто знал его раньше, с удовлетворением замечали, что он меняется к лучшему. Но юноша вовсе не изменился. Терпеливое, исправное несение службы имело другую подоплеку. Честолюбивые мечты не оставляли его никогда. Он был твердо убежден в том, что почет и слава заслуживаются не подвигами, а создаются всемогущей рукой благосклонных начальников и ждал лишь случая, чтобы отличиться.

Случай отличиться вскоре представился. Началась война, и полк, в котором служил Скворцов, бросили в бой. Тут-то он впервые пожалел о том, что выбрал авиацию. Когда пришлось лететь на задание, он почувствовал такую растерянность, что готов был сбежать. Одно упоминание о «мессершмиттах» и зенитках бросало его в трепет. Самолет" вызывал отвращение. Влезая в кабину, он дрожал, обливаясь холодным потом. Впрочем, воевать пришлось недолго. Полк сняли с фронта и отправили в тыл за новыми самолетами. По дороге Скворцов внезапно заболел, и его ссадили с поезда, подозревая тиф. Но на следующее утро он столь же внезапно выздоровел, а еще через неделю пристроился адъютантом в запасном авиаполку.

Отступление советских войск глубоко беспокоило его. Больше всего он боялся, что о нем вспомнят, как о пилоте, а вспомнив, заставят подняться в небо. От этого тоскливо сжималось сердце. В запасном полку он старался работать так, чтобы прослыть незаменимым и этим упрочить свое положение. Но старания не помогли. В конце концов наступил час, когда о нем вспомнили и послали на фронт. Он поехал, втайне твердо решив любыми путями сохранить свою жизнь.

Служить в гвардейском полку вначале было довольно сносно. Полк формировался, отдыхал. Подполковник Хазаров видел в нем образцового офицера, ставил его в пример. «Что ж, для начала неплохо», – думал Скворцов и в душе смеялся над неловкими «воздушными волками», как мысленно называл он старых летчиков. Правда, случай во время бомбежки в Тихорецке повредил его репутации – отношение товарищей изменилось к худшему. Но терпеть было можно, если бы все так и осталось. Однако при густой насыщенности «Голубой линии» зенитными орудиями было мало шансов остаться в живых, и он не переставал думать: «Как уцелеть?»

Когда фашистская листовка, сброшенная «юнкерсом», попала ему в руки, он не разорвал ее, как делал не раз до этого, а быстро сунул, бумажку в карман.

«На всякий случай… – подумал он лицемерно, – а вдруг собьют. Пустяк, никто не узнает. Я же не изменник»… – успокаивал он себя, стараясь унять мучившую его совесть.

* * *

На следующее утро, когда летчики прогревали моторы, собираясь выруливать на старт, впереди ревущих самолетов пронеслась грузовая машина. В ее кузове, балансируя на ногах, стоял дежурный с красной нарукавной повязкой. Поворачиваясь к каждому самолету, он энергично махал, скрещивая над головой руки, сигнал – «выключай».

– В чем дело? – недовольно спросил Остап, сбавляя обороты.

Струи воздуха от винта ослабли, и техник Школяр, вскарабкавшись на крыло, прокричал летчику:

– Вылет отставлен! Выключай!

Через две минуты полуторка вновь остановилась у самолета Остапа.

– На капе! Срочно! – сообщил дежурный. Остап стал на крыло.

– В чем дело? – спросил он у летчиков, но никто, в том числе и дежурный, не мог с достоверностью ответить.

Посмотрев на Бороду, Остап вдруг что-то вспомнил и хлопнул себя по лбу.

– Ясно, товарищи, – подмигнув, сказал он. – Нас могут вернуть на капе лишь по одной чрезвычайно важной причине… Хазаров забыл поздравить Бороду с днем рождения… – кивнул он на летчика.

– Э-э, Жора, это не по-товарищески, – раздались насмешливые голоса. – Притаился и молчишь? Так не пойдет… Двадцать три года в жизни бывает только раз!

Пока Борода что-то смущенно бормотал, полуторка остановилась у командного пункта. В землянке летчиков ждал Хазаров. Он только что получил из штаба дивизии шифровку. Боевая обстановка, по последним данным, резко изменилась. Одновременно с высадкой десанта восточнее Керчи был высажен десант южнее Камыш-Буруна. Эта группа быстро продвинулась на север, создав угрозу вражеским тылам. Против десанта были брошены две дивизии немецкой пехоты, две портовые команды моряков, несколько румынских батальонов и сорок танков. Превосходящие силы врага прижали десант к морю в деревушке Эльтиген между озерами Соленым и Чурубашским. Положение создалось крайне тяжелое. Боеприпасы кончались, шторм не прекращался. Люди отстреливались последними патронами. Командование нацелило полк Хазарова на южный плацдарм.

– Мы будем бить вражеские танки, – пояснил Хазаров. – Но кроме непосредственно боевой работы, на наш полк возложена еще одна не менее важная задача – забрасывать в расположение десанта грузовые парашюты с необходимым снаряжением. Летать придется в любую погоду, при любых условиях, беспрерывно, – закончил он.

– Разрешите задать вопрос? – подал голос Борода.

– Задавайте.

– Полет с грузовыми парашютами будет засчитываться боевым вылетом или как?..

– Безусловно. Это весьма ответственное боевое задание, – подтвердил Хазаров.

Остап легонько толкнул локтем в бок Черенка и прошептал:

– Жора беспокоится о своем летном счете… Спорим, что Хазаров забыл про день его рождения, – протянул он другу руку.

– Внимание! – перебил его Хазаров. – Летчики, у кого в самолетах подвешены фугасные бомбы, проверьте лично, когда они будут сняты, и доложите майору Гудову. Вместо них вам подвесят грузопарашюты. Первую группу поведу я. – И, повернувшись к двери, он добавил уже буднично: – Ну, что же… Полетели.

Летчики встали.

– Да! – остановился внезапно Хазаров. – Лейтенант Борода!

– Я!.. – напыжился Борода.

– Поздравляю вас с днем рождения, с двадцать третьей годовщиной, – подполковник стиснул руку покрасневшего Бороды и прищурил глаза, прикидывая что-то в уме.

– Чем же хорошим побаловать нашего именинника? – спросил он летчиков, усмехаясь в усы.

– Послать его на штурмовку Багеровского аэродрома… – пошутил Остап, поддразнивая друга. Все хорошо знали, что там гнездо фашистских истребителей-ассов.

– Это само собой… – мягко ответил Хазаров. – Я думаю о другом. Наши родные, наши семьи далеко. По традиции же такие юбилеи празднуют всегда в кругу семьи. Приглашаю офицеров второй эскадрильи – боевой семьи, в которой служит наш именинник, явиться сегодня в столовую на ужин отдельно в двадцать один ноль-ноль!

Борода с каждой минутой все больше конфузился. Прижав руку к сердцу, под одобрительный шум товарищей он благодарил командира.

– А как же другие эскадрильи? – раздался голос Аверина.

– А другим эскадрильям придется дождаться своих именинников, достойных именинников… – подчеркнул Хазаров и, взмахнув по усам щеткой, положил ее в карман, наглухо застегнул реглан и, кивнув Грабову, вышел.

Через десять минут четверка под его командой покинула аэродром.

Оставшиеся экипажи пошли в землянку летчиков ожидать своей очереди. Землянка тонула в полумраке. Сквозь оконную нишу, похожую на пулеметную амбразуру, еле струился тусклый свет. Резервные пилоты расположились ближе к окну. Кто читал, кто приводил в порядок штурманское имущество, кто чистил оружие.

Черенок собрал молодых летчиков своей эскадрильи вокруг «немой» карты района. По карте, на которой не было названий населенных пунктов, полагалось совершить теоретический полет в любом направлении, называя при этом расстояния, примерные курсы и наименования всех обозначений. В стороне, прислонясь спиной к столбу, сидел угрюмый Скворцов. После вчерашнего полета на Керчь он понял, что над его головой собирается гроза, и на этот раз ему не выкрутиться. Не зря Оленин и Аверии так долго сидели вчера у Грабова. Не зря сам Грабов до полуночи не выходил от Хазарова. Скворцов видел издали в освещенном окне их тени и стремительно мелькающую щетку в руке Хазарова. Ему очень хотелось бы узнать, что они о нем говорили, а говорили именно о нем, в этом Скворцов нисколько не сомневался. Но подслушать не удалось. Вокруг ходили люди.

Ночью ему не спалось. Он долго ворочался, думал, курил. Угнетала боязнь: что принесет ему завтрашний день? Он знал, что для проверки его подвергнут страшному испытанию – пошлют на задание в самый ад. Опять придется переживать страшные минуты рядом с этим праведником Черенком, а то, чего доброго, с шалопаем Олениным или юбочником Авериным. Скворцов лежал на краю нар. Около него на одеяле развалился огромный разжиревший кот. Кот монотонно мурлыкал, и его тихое мурлыканье, напоминающее родной, уютный дом, еще больше нагоняло на сердце тоску.

Утром, однако, обстановка как будто изменилась к лучшему. Его не только не послали на задание, но даже не включили в боевой расчет, оставив в резерве. Такой поворот сразу поднял настроение.

Глядя на мутный проем окна, Скворцов размечтался. «Везет же иным людям… – думал он, вспомнив случай, происшедший на днях. – Попову предложили поехать в академию, но он, дурак, отказался, заявив, что еще не свел личные счеты с фашистами… Уж я-то не отказался бы».

В землянку вошла Таня. Постояв у двери, пока глаза привыкнут к полумраку, она шагнула вперед и присела на свободное место.

– А ну-ка, снимайте гимнастерки, у кого насчет пуговиц и подворотничков слабовато, – сказала она, хозяйственно раскладывая на коленях белые выглаженные полоски материи.

Перекидываясь шутками, летчики расстегивали «молнии» комбинезонов, ощупывали пуговицы, снимали гимнастерки.

– Очередь соблюдайте, – крикнул Аверин, успевший раньше всех стащить с себя гимнастерку и подскочить к девушке. Рисуясь, он стоял перед ней в шелковой с короткими рукавами рубашке и щурил свои красивые глаза. Таня, не удостоив его взглядом, повернулась к Бороде.

– Товарищ лейтенант, давайте, я вам примерю, – предложила она, выбирая самую длинную полоску.

Борода, что-то пробормотав, отказался.

– Ладно, Жора, иди. Как имениннику, уступаю тебе очередь, – милостиво изрек Аверин.

Борода спустился с нар, подставил могучую шею.

– Мамочка моя… Короткий! Не угадала… – сокрушенно воскликнула девушка, всплеснув руками. – Ну и шейка!..

Летчики засмеялись. Борода кашлянул и с видом страдальца полез обратно на скрипучие нары.

– А вы что же не приготовились? Давайте гимнастерку, а то подворотничков не хватит, – повернулась Таня к Скворцову.

Тот вежливо поблагодарил, разделся. В это время дверь стремительно распахнулась, показался вестовой.

– Группа подполковника Грабова на вылет. Вместо Бороды идет лейтенант Скворцов! – крикнул он во все горло.

Скворцов вздрогнул, потянулся за гимнастеркой.

– Вылет по тревоге. Немедленный! – добавил вестовой, исчезая за дверью.

По лестнице затопали Остап и Оленин со стрелками. Наверху надсадно сигналила автомашина, развозящая экипажи по самолетам. Не надевая гимнастерку, Скворцов натянул рукава комбинезона прямо на свитер и побежал следом за всеми.

За землянкой командного пункта он увидел стрелка Замошкина. С ним разговаривал уполномоченный особого отдела полка Юсин. Стрелок был чем-то смущен и несмело переступал с ноги на ногу. Скворцов похолодел.

«Донесли… Особняк стрелка обнюхивает…» – бледнея, подумал он.

– Быстрей! – кричали с машины.

Скворцов узнал голос Оленина и с ненавистью взглянул на него. Замошкин, надевая на ходу шлемофон, прыгнул на подножку. Скворцов через борт перевалился в кузов. Машина помчалась. Таня быстрыми стежками докончила работу, сложила гимнастерку и поднялась на-. верх.

Группа пошла на взлет. Задумчиво склонив набок голову, девушка стояла у землянки, провожая машины. Когда подошла очередь Остапа, она сжала руки и, как всегда, прошептала:

– Вернись!..

* * *

В воздухе было свежо. С высоты полета море казалось старым, морщинистым. Самолеты сильно болтало. Прожорливые моторы захлебывались бензином при каждом рывке в высоту. Одинокие буревестники стрелой проносились мимо машин. Четверка Грабова подходила к Эльтигену правым бортом. В эфире сквозь шум и треск множества раций доносился громкий и отчетливый голос мощной морской радиостанции десантников.

– «Яшки», «пешки», «горбатые», идите ко мне, Я – Граната. Меня загрызают фашистские танки… – настойчиво звучало в наушниках. И через минуту снова:

– «Ильюшки», «горбатые», бросайте мне патроны, мины, сухари.

Четверка подлетала к цели, когда с запада, курсом на Эльтиген, навстречу показалась другая группа самолетов. Под их фюзеляжами торчали колеса. Ошибиться нельзя – это летели «юнкерсы-87» – «лаптежники», как называли их на фронте.

– «Юнкерсы» летят бомбить плацдарм! Атакую! Стрелки, внимание! Прикрывайте хвосты – в воздухе истребители противника! – скомандовал Грабов.

Вытянувшись правым пелленгом, три штурмовика ринулись навстречу четверке немецких бомбардировщиков. Штурмовик номер восемь Скворцова, летевший до сих пор в группе, внезапно исчез. Оленин сразу заметил это.

– Где восьмерка? – возбужденно спросил он стрелка.

– Вошел в облака при подходе к цели! – отрапортовал стрелок и быстро добавил. – Два «месса» заходят в хвост.

– Вижу… целься спокойнее, – ответил Оленин, а сам все думал о Скворцове: «Увильнул от боя. Бросил в такой момент, подлец…»

– Доверните влево! Атакуют командира! – крикнул стрелок, подтверждая свое сообщение длинной очередью.

Пара истребителей противника атаковала, но безуспешно, – дружный огонь стрелков отсекал их.

Перезаряжая между атаками пулемет, стрелок Остапа – Уманский внимательно следил за воздухом. Случайно он заметил вдали одиночный «ил», выскочивший из-за облака. «Мессершмитты» после неудачного нападения на группу бросились к нему, но «ил» снова спрятался в облака. Через минуту он вынырнул уже с другой стороны. Подстерегавшие немцы снова атаковали его, и снова он ушел в серый облачный туман. В небе, над морем, возникла опасная игра в прятки. «Мессершмитты» завертелись вокруг облака, поджидая, пока выбранная ими жертва вывалится из него.

В это время тройка Грабова, ощетинясь огнем, не дала возможности «юнкерсам» прицельно отбомбиться. Строй распался. Бомбы сыпались в море, поднимая столбы воды.

– Молодцы «ильюшки»! Ага! Дай им жару, колбасникам! Гвозди их! – орал радист Гранаты, захлебываясь от восторга.

«Илы» спускались все ниже и ниже. Со стороны немцев заработали автоматические зенитки. Грабов, со свойственной ему аккуратностью, зашел на Эльтиген и сбросил парашюты. Остап и Оленин нажали кнопки сбрасывания. Белые купола с болтающимися внизу сигарами грузовых мешков относило ветром к берегу Чурубашского озера. Но расчет был точный. Десантники получили груз.

– Спасибо за выручку, друзья! Моряки летчиков также не подведут. Молодцы, ребята! – благодарила Граната.

– Да, действительно молодцы… – пробормотал Остап. – Вопрос только, кто? Нам что? Пробыл пять минут в огне, уцелел и будь здоров! На аэродроме ждет тебя горячий обед, койка с чистым бельем в общежитии и спокойный отдых после боя. А некоторым счастливчикам так даже подворотнички дважды в день меняют… – усмехнулся он, подумав о Тане. – Какое же тут молодечество? Так… обыкновенные будни. Вот посидеть там внизу, на пятачке плацдарма, без сна и отдыха, без патронов да без сухарей, действительно надо быть молодцами, – рассуждал он, продолжая следить за мутным морским горизонтом.

Штурмовики возвращались к таманскому берегу. Из-под тяжелой, мрачной тучи пробилось желтое солнце. Холодные лучи его засверкали на пологих складках зыби. Туча, синяя посредине, словно вороненый ствол, раскалилась по краям добела. Море стало серебристым. Только бесформенная ядовитая тень облака еле ползла, цепляясь за пенистые ребра волн.

– Скворцов! Я – Грабов. Отвечайте, где вы? Я иду на базу… – то и дело звучал голос ведущего. Но Скворцов не откликался.

– Валентин, где машина Скворцова? – спросил в свою очередь Остап бортстрелка.

– За ним «мессы» гонялись… вокруг черного облака, а потом я потерял его из виду, – виновато сообщил стрелок.

Остап хотел выключить переговорный аппарат, но снова услышал голос Уманского.

– Глядите назад, товарищ лейтенант! Летчик повернулся, высунулся из кабины.

Позади группы из-за вороненой тучи с огромной скоростью пронесся горящий «ил». На его борту в кровавых змеях пламени мелькнул восьмой номер Скворцова. Через несколько секунд морская поверхность вспучилась, вверх взлетел гейзер воды и пара, и седое крыло могучего вала накрыло его. На складках волн заиграли радужные пятна масла, но и они вскоре рассеялись, расцарапанные морским ветром. У шероховатой кромки черного облака, над местом гибели Скворцова, блеснул крестами худой силуэт хищника. Описав вираж, «мессершмитт» растаял в береговой дымке.

– Что со Скворцовым? – тревожно спросил техник Школяр.

Он стоял у крыла Остаповской машины, предусмотрительно держа в одной руке шапку летчика, а в другой заранее свернутую для него папиросу – обычай, заведенный техниками во всем полку.

Остап не спеша вылез из кабины на крыло, расправил плечи, повесил шлемофон на штурвал и спрыгнул вниз. Молча сунув в зубы приготовленную ему папиросу, он с жадностью затянулся.

Балагур и шутник, любимец товарищей, он терпеть не мог, когда у него выспрашивали то, о чем ему не хотелось говорить. Не дождавшись от него ответа, Школяр перевел вопросительный взгляд на бортстрелка. Уманский сдвинул брови, вздохнул:

– К сожалению, не могу точно ответить. Должно быть, Скворцов умер…

– Брось, архитектор! – жестко отрубил Остап. – «К сожалению!» «Умер!»… Ему не привыкать. Он в каждом своем вылете умирал трижды…

– Что-о? – заикнулся Уманский.

– Умирал, говорю, трижды… От страха за свою шкуру… Получая боевое задание, умирал, над целью умирал и по пути на базу умирал, боясь разоблачения. Некрологов не надо.

– Все-таки он свой человек, товарищ лейтенант. Летал, воевал… – несмело возразил Школяр, продувая и разглядывая на свет сетку маслофильтра.

– А ты сначала научись отличать настоящего человека. Дырка от бублика – это не бублик, дружище… – предостерег его Остап и пошел напрямик через поле к стоянке Оленина. Оттуда ему настойчиво махала Таня.

Остап был зол. Таня почувствовала: произошло что-то очень плохое, но что именно, не знала, а спрашивать не решалась, зная, что это бесполезно. Остап отшутится, а то и просто промолчит.

Оленина на стоянке не было. Поставив на место машину, он выключил мотор и ушел на командный пункт.

Пока Таня заправляла пулеметную ленту в патронный ящик, Остап рассказал, что во второй эскадрилье вечером командир полка устраивает «банкет» в честь именинника Бороды и что он в числе приглашенных.

Таня повернулась к нему, и Остап заметил в выражении ее лица что-то необычное, странное, такое, будто Таня хотела что-то сказать и не могла осмелиться. Пристальный взгляд летчика остановился на девушке.

– Ну… говори, – сказал он доброжелательно и твердо.

Тане стало досадно, что он так быстро разгадал ее намерение. Она отошла в сторону, где на пустых-патронных ящиках лежала ее куртка, достала из нее сложенный вчетверо потертый на местах изгиба листок и, вернувшись, протянула его Остапу.

– Это выпало из гимнастерки Скворцова… Из кармана… – сказала она, глядя куда-то в сторону.

Остап зашуршал листком, и девушка услышала его тяжелый, хриплый выдох. По щекам летчика пошли красно-фиолетовые пятна. Лицо исказилось. Перед Таней стоял другой, совершенно не знакомый ей Остап. Она ужаснулась. Ни один человек в полку не видел его таким.

Двумя пальцами с гадливостью, словно заразу, Остап держал за угол потертый листок. Это была фашистская листовка-пропуск, подобранная Скворцовым летом в станице.

– Какая язва!.. Какое пятно на весь полк!.. – шептал сквозь зубы летчик.

Случай был столь невероятный, что летчик терялся, не зная, как поступить: сообщить ли командованию или умолчать, скрыть от всех такой позор?

– Один дьявол теперь… Трус ушел на дно и баста.

Концы в воде…

Он чувствовал себя так, словно вся вина в этом деле ложилась на него самого. Вспоминая все случаи, происшедшие со Скворцовым за полгода, он отчетливо представил себе картину только что проведенного боя, представил себя в паре со Скворцовым и содрогнулся. А вдруг в полку, кроме Скворцова, окажется еще такой же, который в минуту смертельной опасности бросит своего товарища на растерзание врагам, а сам, спасая себя, сядет на вражеский аэродром?

– Нет, молчать нельзя. Молчать – значит предать товарищей, – глухо выдохнул он. – Скажу. Пусть это всем нам будет уроком.

Спрятав листовку в планшет, Остап пошел на командный пункт.

* * *

Шторм наутро внезапно утих, точно новороссийское ущелье прихлопнули крышкой. Горизонт прояснился, стал светел и чист. Сквозь прозрачный воздух резко вырисовывались очертания крымских берегов. Над притихшим, маслянистым, ленивым морем заблестели пропеллеры машин. Эскадрильи самолетов, гудя низкими басовыми нотами, ринулись через пролив. Спустя час после завтрака группа Черенка уже подлетала к Соленому озеру. Над Эльтигеном в небе творилось что-то невообразимое. Дым, огонь, трассы, взрывы. Вражеская передовая сотрясалась от пушечных выстрелов. То у левого, то у правого крыла, то перед самым мотором рвались снаряды. Руки летчиков, методично двигая рулями, бросали машины из стороны в сторону. Несмотря на сильный зенитный огонь, Черенок уверенно вел группу на небольшой высоте своим излюбленным строем развернутого фронта.

Слева был он – ведущий, рядом Борода, за ним Попов и Аверин. Над западной окраиной Эльтигена, где немцы сосредоточивались для атаки, бомболюки штурмовиков распахнулись, и сотни мелких противотанковых бомб посыпались на серые коробки танков.

Штурмовики крутым разворотом вышли на море и, растянувшись цепочкой, ринулись на повторную штурмовку.

Вдруг Черенок заметил, как перед его прицелом блеснул какой-то странный предмет – не то сабля, не то снаряд, не то лопасть винта, и тут же самолет Бороды, резко клюнув носом и теряя высоту, понесся прямо на деревню.

– Борода, что случилось? Отвечай, Борода! – тревожно крикнул Черенок, разворачиваясь вслед за ним. Но самолет Бороды уже проскакивал над обгоревшими крышами домов.

Все произошло так быстро, что Борода даже не успел опомниться. Машина судорожно затряслась. Теряя высоту, она промчалась над Эльтигеном, разнесла крышу какого-то дома и, зацепившись за развалины стены, со скрежетом грохнулась на землю. От тупого удара в лоб перед глазами летчика закружились зеленые спирали.

«Ранен», – подумал он, хватаясь за голову, но, посмотрев на ладони, не увидел крови. Оглушал тягучий, монотонный звон в ушах. Совсем близко раздавалась бешеная пулеметная стрельба. Борода, шатаясь, кое-как вылез на крыло. К горлу подкатила тошнота. Он покачнулся и грузно присел. Через минуту овладел собой, услышал за спиной голос:

– Эй! Летчик! Ты живой?

Борода повернулся и увидел у обломков самолета двух бойцов в ватных стеганках, сапогах и черных матросских бескозырках. Из-под расстегнутых воротников на груди проглядывали полосатые морские тельняшки.

– Цел? – спросил один из них.

– А чего мне сделается? – вызывающе отозвался Борода. Ощупав огромную шишку, вскочившую на лбу, он поморщился и потряс головой.

– Помочь, может быть, тебе в чем? – снова спросил моряк.

Но Борода, не отвечая, продолжал крутить головой. Моряк, сняв с ремня фляжку, отвернул пробку и протянул летчику.

– Подкрепись, друг. Это шнапс, трофейный… Борода взял фляжку и стал глотать, закрыв глаза.

Высосав добрую половину, он поморщился, плюнул и опустил сосуд на колено.

– Мерзость…

Из задней кабины вылез Рогачев, присел на кучу кирпичей и стал сосредоточенно бинтовать себе палец.

– Пулеметом пришибло… – ответил он на вопросительный взгляд летчика.

Борода, не выпуская фляжки из рук, поднялся, обошел вокруг самолета, осмотрел мотор. От прямого попадания снарядом по винту лопасть оказалась отрезанной по ступицу. Окончив осмотр машины, он подошел к морякам и протянул руку.

– Будем знакомы… – представился он. – Примете нас в свой экипаж? Теперь нам скоро не выбраться отсюда. Придется оставаться с вами до победы.

– Давай, давай. Таких мы принимаем… Пойдем к нашему капитану, пока фрицы не начали «сабантуй»…

Борода вторично приставил ко рту фляжку и, сделав пару основательных глотков, передал ее стрелку.

– Достань из кабины банку «второго фронта». Из НЗ[13]. Вкусней нет ничего, а угощать товарищей надо. Насчет еды у вас, конечно, того… плоховато? – спросил он.

– Да ни того ни сего… – в тон ему ответил моряк. – Если есть, угостите закурить, товарищ лейтенант.

Закурили. На горизонте со стороны Тамани показалась очередная группа штурмовиков.

– Ну. пошли к вашему капитану, – сказал летчик, обращаясь к морякам. – А ты, Рогачев, пока я хожу, сними с самолета часы и пулемет с турелью.

Часа через два Борода вернулся. Его сопровождали три матроса с саперными лопатами в руках и карабинами за спиной. За время его отсутствия Рогачев снял и вычистил пулемет, смотал ленты, отвернул турель и успел даже полюбоваться мозаичным рисунком на полуразвалившейся стене старой мечети.

– Поехали, Рогачев… – как ни в чем не бывало сказал Борода.

– Куда?

– На эти самые гастроли… Наше место теперь на правом фланге десанта. С этого часа мы представляем собой пулеметный расчет. Будем огнем турельного крупнокалиберного поддерживать морскую пехоту.

Он вынул из планшета карту-километровку, присел на корточки, разостлал ее перед собой и, водя по ней ногтем, принялся тоном наставника знакомить стрелка с обстановкой.

– Нас включили в состав морского батальона капитана Величко, Героя Советского Союза… Того самого, помнишь? – о котором писали в нашей газете, что его батальон на плацдарме Мысхако в один день выдержал сто пятьдесят самолетовылетов «юнкерсов».

– Помню, – подтвердил Рогачев.

– Следовательно, для тебя ясно, к кому мы попали и что от нас потребуется?..

– Будьте покойны, товарищ лейтенант. Авиация не пасовала перед царицей полей, не спасует и перед морскими Нептунами… – сказал Рогачев, подмигнув морякам.

– Значит, договорились. А теперь закурим по одной и двинемся.

Борода отсыпал каждому табаку и оторвал по клочку армейской многотиражки.

На улице, вблизи разбитого «ила», начали рваться снаряды. Вокруг затюкали осколки.

– Похоже, что нас самих выкуривают отсюда, – хмуро пошутил Борода. – Пошли, товарищи, – обратился он к бойцам.

Моряки взвалили на плечи турель, Рогачев, кряхтя, поднял тяжелый пулемет, а Борода забрал с самолета все остальное, что можно было унести. Укрываясь за разрушенными домами, они двинулись к переднему краю. В окопах, куда они вскоре пришли, чувствовалось напряженное ожидание чего-то. Краснофлотцы и бойцы-бронебойщики настороженно вглядывались в гребень высотки, лежащей впереди. В развороченном блиндаже саперы установили на шпалах турель. Над головой зияла дыра. В просвете ее виднелась полоска синего неба.

Борода осмотрел огневую точку. Неподалеку ударил снаряд, и земля тонкими струйками потекла на головы.

– Не мешало бы квартиру подремонтировать… – критически заметил Рогачев, стряхивая с комбинезона коричневый налет глины.

В промежутке между двумя разрывами в блиндаж зашли моряки. Поверх черных бушлатов на них были надеты защитные плащ-палатки.

– Ух, бородища шикарная какая! Что, дед, с неба на подмогу спустился? – спросил один из них.

Борода, не отвечая, возился с пулеметом, устанавливая его стволом в амбразуру. Протерев стекло прицела, он перезарядил пулемет и высунул наружу голову, чтобы посмотреть, куда дать пробную очередь. В тот же момент у его головы цокнула пуля.

– Не высовывайся, дед. Бороду осмалишь… – подтрунил моряк, оттаскивая его от амбразуры.

– Ничего, она у него от снайперов заколдованная… – засмеялся другой.

– Бросай, братва, подначку! – унял матросов бравый старшина второй статьи. – Не обижайся, браток, – повернулся он к летчику. – Ребята это от души. Вот на лучше, возьми… – подал он ему карабин, – пригодится…

– А патроны? – спросил летчик, заглядывая в пустой магазин.

– Вот чего нет, того нет… – развел старшина руками.

– Ладно. Обойдемся, – напыжился Борода. – У нас и свой инструмент что надо… – И в подтверждение нажал спусковой крючок. Турельный часто заработал.

– Ничего машинка… Эта, пожалуй, и танк срежет… – похвалил старшина.

Разговор оборвал минометный налет. Из соседнего окопа замахали бескозырками. Блиндаж опустел. Наступила подозрительная тишина, и вдруг кто-то издалека крикнул:

– Танки справа-а…

Борода, высунувшись из блиндажа, присматривался к изрытому воронками полю. День клонился к вечеру. От холмов на восток потянулись расплывчатые тени. Рокот танковых моторов, сначала смутно доносившийся сквозь грохот пальбы, быстро нарастал.

– Товарищи! – раздался звонкий твердый голос моряка, командира роты. – Отступать нам некуда. Нас поставила здесь Родина, и мы будем стоять насмерть. Враги не пройдут. Моряки не пропустят.

Эти волнующие слова прозвучали, как клятва.

«Да, нас поставила здесь Родина. Мы будем стоять насмерть. Враги не пройдут», – отозвалось в сознании Бороды, и он невольно залюбовался статной осанкой моряка в черной запыленной шинели с блестящими пуговицами. Перед глазами летчика, как в мареве, блеснули крылья самолетов, сверкнули ледяные вершины гор, чьи-то искристые зрачки и еще что-то светлое, хорошее, отчего на сердце сразу стало тепло.

К рокоту моторов стал примешиваться лязг металла. Летчик инстинктивно сжал в руке пистолет и расправил бороду. Рогачев уперся спиной в кольцо турели и впился глазами в стекло прицела.

– Рогач, что видно на экране? – спросил Борода.

– Поле, товарищ лейтенант, – услышал он в ответ, и в то же время почувствовал, как чья-то рука опустилась на его плечо. Он оглянулся. Политрук роты моряков с пропитанным кровью бинтом на голове протягивал ему противотанковую гранату.

– Возьми, лейтенант. Это наш самый главный калибр… Бей только наверняка. Больше не дам. Нету.

Гул моторов нарастал. Стреляя на ходу, на гребень высоты с грохотом и скрежетом выползли немецкие танки. Грязно-пегие коробки, грузно покачиваясь с боку на бок, устремились на окопы десанта. Из стволов пушек хлестали огненные языки. Борода, как наэлектризованный, не отрываясь смотрел на танки. Над головой зловеще свистел раскаленный металл. Танки приближались. Но десантники молчали.

«Чего ждут моряки?» – с тревогой подумал летчик, глядя вдоль окопов.

Сжав в руке единственную гранату, он выбрался из блиндажа в траншею и встал рядом с. политруком. Вдоль стены траншей стояли бойцы с напряженными, суровыми лицами. Глаза политрука горели лихорадочным блеском. Правая рука его с засученным по локоть рукавом сжимала связку гранат.

А танки подходили. все ближе, и тут Борода увидел, как политрук, словно на пружинах, подпрыгнул и выскочил из окопа. Танки были рядом. Теперь Борода не замечал уже ни развороченного поля, ни запыленного неба. Он видел только одни серые коробки, двигающиеся на него да мелькающий впереди пятнистый плащ политрука, слившийся с землей. Летчика поразила необычайная храбрость этого человека, бросившегося в поединок с железным чудовищем. «Какой человек!» – успел только подумать он, и тут же у переднего танка грохнуло. Это произошло так неожиданно, что машина на секунду клюнула пушкой почти в землю и, приткнувшись, застыла на месте. Борода увидел, как еще несколько человек, низко пригибаясь к земле, перебежали вперед. Справа застрочил турельный пулемет Рогачева. Вдоль окопов захлопали бронебойки, но танки неудержимой лавиной катились на окопы. Наскочив на мину, подорвалась еще одна машина, но остальные, не снижая хода, продолжали нестись. Внезапно один из танков с нарастающей скоростью змейкой рванулся вперед и резко развернулся у самого. окопа. Командир роты бросил связку гранат, но танк, словно предугадав его движение, сделал рывок в сторону и со скрежетом проутюжил соседний окоп.

Борода не успел ничего сообразить, как рядом с его головой лязгнула и сверкнула гусеница, вдавливая землю. Он упал на дно окопа, чувствуя, как на него обрушивается глинистая земля. Танк прополз через окоп и помчался на Эльтиген. Борода, синий от натуги, освободился от земли, выпрямился. В глазах его сверкнула злость, мышцы вздулись. Размахнувшись, он изо всей силы швырнул гранату вслед удаляющейся машине. Граната ударилась в заднюю часть стальной коробки. Грохнул взрыв. Танк застопорил, завертелся на месте. Летчик оглянулся. Серый от пыли командир роты стоял рядом, держа в руке другую связку гранат. Борода вырвал ее у него и саженными шагами побежал к подбитому танку. Громовой «удар потряс машину. Танк пылал. Оглушенный летчик, тяжело дыша, вскочил обратно в окоп. В этот момент до его слуха, как сквозь вату, донеслись радостные крики десантников:

– Ура, ребята! «Ильюшки» летят… «Горбатые»! Десятки зеленых ракет яркими звездами полетели в сторону врага.

– Бей фашистов!.. – орал в исступлении матрос с красным лицом, потрясая пустым автоматом.

Через десять минут на сером, помятом поле виднелись только черные остовы догорающих машин. Их было шесть из пятнадцати наступавших на правый фланг батальона Величко. Передовая десанта опять погрузилась в тишину. Патроны берегли – их было мало. Потные, запыленные бойцы собирались кучками, обсуждали подробности прошедшего боя, выбрасывали из траншей песок от разрушенного бруствера.

– Было б у нас побольше гранат да бронебоек! Не видать бы им окопов наших, как ушей своих, – говорили они. – На Мысхаке не то еще бывало. В атаку по полсотни сразу выходило, а взяли что?

– Вот что взяли! – показал здоровенный кукиш пожилой усатый боец.

– У нас сейчас главное не то, что было, а то, что будет, – сказал политрук, зашивая разорванную полу плащ-палатки. – Сейчас надо думать о том, как вымотать фашистов, а самим выстоять, продержаться здесь во что бы то ни стало. У нас один только путь – к победе. В этом весь смысл нашего здесь нахождения. Понятно?

– Понятно, – раздались дружные голоса.

– Будем стоять здесь, – продолжал политрук, – до последнего человека или до тех пор, пока не отзовут нас.

Из-за поворота траншеи показался командир роты. Шинель на нем была уже вычищена. Белый целлулоидный подворотничок резко выделялся на коричневой от загара шее. От него пахло одеколоном.

«Кажется, „Чайка“, – подумал Борода. – Вот что значит морской порядочек… Традиции… Лопни, но держи фасон!»

– Товарищ сержант Самошкин! – позвал командир роты.

– Слушаю! – вытянулся усатый боец.

– За уничтожение двух вражеских танков в сегодняшнем бою от лица командования объявляю вам благодарность. Буду ходатайствовать о представлении вас к правительственной награде.

Сержант крепче сжал в руке бронебойку, грозно шевельнул усами:

– Служу Советскому Союзу!

Откуда ни возьмись, словно с перепугу, снова посыпались трескучие мины.

– Очумел фриц! – поеживаясь пробормотал Борода, стряхивая с плеча комок сухой земли.

– А летчики наши, оказывается, настоящие… Доложу сегодня комбату… – доброжелательно улыбнулся командир роты, с уважением ощупывая бицепсы Бороды. – Экая ручища! Вы, лейтенант, случайно, не боксер?

Борода смутился.

– Не-е-ет… так… Болельщик, – отшутился он.

– Хорош болельщик! Гранату метров на сорок махнул… – почти с завистью заметил командир роты.

От догоравших танков стелился зловонный дым. Свободные от вахты моряки расползались по своим норам. В блиндаже командира роты, куда Борода зашел по его приглашению, поражал исключительный порядок. Блиндаж напоминал каюту военного корабля. Воздух и здесь был насыщен запахом «Чайки». Возле аккуратно застланных деревянных нар на стене висела полочка. На ней фотокарточка молодой женщины, бритвенный прибор, щетка. Вместо ковра во всю стену развешан морской, в шахматную голубую клетку флаг. На нем, на гвоздике – щегольская фуражка-мичманка с золотым крабом, а возле нее трофейный кортик в ножнах. Создавалось впечатление, что хозяин, обживший это помещение, никогда и не мыслил оставлять его. У стола сидел усталый красноармеец с трубкой телефона, привязанной платком к уху. Время от времени взрывы сотрясали землянку, и было слышно, как глухо звякал на полке алюминиевый стаканчик.

– Вот и пещера моя. Садитесь, – пригласил командир роты, показывая на земляной выступ, заменяющий диван. – Вы, летуны, конечно, не привыкли жить в таких погребах?

– И у нас всякое бывает… От этого и мы не застрахованы. Сегодняшний день – лучшее доказательство, – возразил летчик.

– Ну как, с непривычки страшновато было? – спросил командир роты с хитрецой.

– Страшно… – ответил Борода. – Впрочем, не могу точно сказать. Я привык больше огонь видеть, чем слышать его. Когда политрук бросился из окопа навстречу танкам, я волновался, как будто сваливаю самолет в пике. Умереть в бою не боюсь… Страшно умереть в позоре…

На столе зазуммерил телефон.

– «Якорь» слушает. Есть, – ответил телефонист и передал трубку командиру.

– Старший лейтенант Ясенский слушает. У меня пока все спокойно, товарищ капитан. Нет… Ночью немцы не рискнут. За день весь заряд истратили… Да! Трофеи хорошие – шесть штук. Что? А-а-а… Точно. Политрук первый бросился навстречу… Еще двух бронебойщик Самошкин подбил. Пару летчики прикончили… Да. Летчики действуют по-нашему. Лейтенант здесь, в моей землянке…

Ясенский, прикрыв ладонью трубку телефона, подмигнул Бороде и спросил:

– Что передать комбату?

– Попросите, пусть сообщат на Большую землю в мой полк радиограммой, что я жив и здоров, чтоб не хоронили меня и по возможности прилетели и забрали вместе со стрелком.

Ясенский снова заговорил:

– Да, да, товарищ капитан. Все в порядке, прекрасно себя чувствует и вообще не собирается умирать в ближайшие сто лет… Нет. Говорит, отделался шишкой на лбу.

Он повернулся к Бороде и улыбнулся, но тут же лицо его приняло строгий вид.

– Капитан сказал, – произнес он, задумчиво потирая щеку и передавая телефонисту трубку, – что о вашем местонахождении будет сообщено в штаб армии.

Борода поблагодарил и поднялся уходить.

– Приходите к ужину. Поедим вместе, что найдется, – пригласил моряк.

– Приду и захвачу с собой кое-какую снедь. Из НЗ еще осталось…

Летчик вышел. Солнце садилось за горы. Багровые отблески его трепетали в вышине. Дым над закопченными скелетами танков таял. Сквозь мглу наступающего вечера смутно виднелись серые черточки трупов немецких солдат, раскиданных по вспаханному минами полю. В одном из боковых ответвлений окопов собрались бойцы. Усатый бронебойщик Самошкин, покуривая, сидел на каске.

– Брехня все о непобедимости германских «тигров», – услышал Борода его голос. – Не так страшен черт, как его малюют!.. Агитация Геббельса… «Тигр», если за него взяться да пощупать как следует, горит не хуже других.

Краснолицый матрос, набивая диск автомата новыми патронами, улыбнулся:

– А ты, папаша, небось всех перещупал?

– «Тигров»-то? Щупал. И «фердинандов» и «пантеру» поджег однажды…

Матрос покачал головой.

– Что? Скажешь, мало? Так какого ж тебе рожна еще надо?

Окружающие дружно захохотали. Самошкин покрутил кончики усов, достал из кармана клетчатый платок, вынул из него ордена и с важным видом принялся натирать их до блеска.

Нарастающие свистящие звуки заставили людей втянуть головы в плечи, но снаряды, пролетев над траншеей, разорвались где-то поблизости. Осколки, фыркая, пронеслись над головами. Немцы начинали свой ночной методический обстрел. Из блиндажа первого взвода послышались звуки баяна. Пели песню. Подойдя ближе, Борода узнал голос Рогачева.

– Гм… – удивился летчик, заглядывая в блиндаж, – и здесь баян нашел…

В землянке, за дверью, занавешенной плащ-палаткой, полулежа расположился политрук. Склонив на плечо перевязанную голову, он что-то быстро писал. Рогачев, подняв глаза к потолку, смотрел в одну точку, и из-под его пальцев лились мягкие, задушевные звуки вариаций на русские темы. Несколько матросов в расстегнутых бушлатах сидели и задумчиво слушали.

Рогачев внезапно оборвал мелодию и, аккомпанируя себе, запел песню воздушных стрелков:

Крутится, вертится «ил» над горой,

Крутится, вертится летчик-герой,

В задней кабине сидит паренек.

Должность у парня – воздушный стрелок.

Последние слова песни потонули в грохоте взрывов. Между бревен потолка посыпалась земля.

– Ишь, сволочь, бесится как! – злобно процедил кто-то сквозь зубы.

– Самодеятельность на время свертывается, – объявил Рогачев, передавая баян матросу, и встал.

Землянка вздрагивала от взрывов.

* * *

Перед Хазаровым по команде «смирно» стояли Оленин и Зандаров. Лица обоих выражали смущение и крайнюю растерянность.

До тех пор, пока Оленин, передвигая карандаш по карте, докладывал командиру полка о произведенной ими разведке дороги из Керчи на Владиславовку, все шло хорошо. Хазаров одобрительно кивал головой, изредка уточнял сведения коротким вопросом, довольный выполнением задания. Сведения, добытые летчиками, были очень ценны для командования. Но как только Оленин стал рассказывать о том, как они, возвращаясь обратно, встретили противника и с ходу атаковали его, подполковник удивленно вскинул брови и нахмурился.

– Самолет сбит, – доложил Оленин, обводя всех присутствующих торжествующим взглядом.

Хазаров нахмурился еще больше.

– Давая задание, я предупреждал вас, чтобы никаких катавасий во время разведки не затевать, – сказал он недовольным тоном. – Тоже «ассы»… Хорошо, что так кончилось! А если бы самих сбили. Командованию нужны разведданные, а не ваши турниры. – Времени у них другого нет самолеты сбивать! – продолжал подполковник и, помолчав немного, более миролюбиво добавил: – Ну, добро, сбили – туда ему и дорога. Победителей, как говорят, не судят. За отличное выполнение задания представлю к награде. Товарищ Рогозин! – позвал он капитана. – Подготовьте наградной материал на обоих.

– Есть подготовить!

– Но!.. – повернулся Хазаров к летчикам и многозначительно поднял палец. – Предупреждаю, чтоб впредь никто не смел во время разведки отвлекаться от основной задачи. На вашу долю фашистов хватает в любом вылете…

– Так мы же, товарищ подполковник, не отвлекались. Все получилось как-то мимоходом, – оправдывался Оленин. – Наскочили на него совершенно случайно. Ну как было не сбить? Пальцы сами нажали гашетки…

– Ну, добро… Какой же это самолет вы сбили? Летчики переглянулись, словно говоря друг другу: «Ну, держись! Начинается!»

– Оленин, я вас спрашиваю, – повторил Хазаров уже громче.

– Видите ли, товарищ подполковник… – смущенно начал Оленин и замолчал.

– Тут такое дело, – спеша ему на выручку, заикнулся было Зандаров, но Оленин незаметно дернул его за рукав, и он прикусил язык.

– Ну? Что вы мямлите, как школьники на экзаменах? Сбили и сами не знаете кого? – с раздражением спросил Хазаров.

Летчики потупили глаза.

Хазаров пристально посмотрел на них и спросил уже с иронией:

– А может быть, вам это приснилось? А?

– Нет. Самолет сбит натурально, – уверенно пробасил покрасневший Зандаров.

– Какой тип?

– Неизвестный, товарищ подполковник! – выпалили оба в один голос.

На командном пункте послышался смех.

– Вам, которые сбили его, неизвестен? Так откуда же он будет известен нам, когда мы в глаза его не видели?

– Я сделал серию фотоснимков. Прошу дать приказ лаборатории проявить пленку, – поспешно доложил Оленин.

– Не лезьте поперед батьки в пекло. Сам знаю. А пока фотоснимки будут расшифровывать, вам придется заняться более доскональным изучением силуэтов вражеских самолетов. А то вы скоро «юнкерса» с воробьем путать начнете.

И он приказал капитану Рогозину выдать лейтенантам альбом силуэтов самолетов, а начальнику штаба Гудову – включить в расписание теоретических занятий летного состава на следующую неделю и эту тему. Отдав приказание, он, недовольный, вышел из командного пункта.

Оленин нехотя взял альбом и полез за стол вслед за Зандаровым.

– Вот сбили идола на свою голову… Сдохнуть бы ему еще до этого… – гудел Зандаров, подозрительно осматривая табурет, заскрипевший под ним.

Оленин небрежно перелистывал страницы альбома. Он прекрасно знал все силуэты на память. И не только силуэты, но и технические данные всех вражеских машин, которые были на фронте. Однако такого самолета, какой они вогнали в землю, в альбоме не находил.

– Тьфу! – плюнул Зандаров. – Уж лучше было б совсем не говорить. Теперь полк на смех поднимет.

Летчики обступили их. Сомнительные советы сыпались вперемешку с остротами и вопросами.

Возможно, вам какой-нибудь «фарман» или «ньюпор» попался?

– Нет, товарищи. На этот раз Леониду Оленину посчастливилось сбить самого графа «цеппелина»…

– Слышишь, Леня, а ты напиши письмо в музей. Пусть вышлют тебе альбом силуэтов самолетов образца тысяча девятьсот четырнадцатого года. Там-то ты наверняка его найдешь… – предложил Аверин.

Оленин решительно поднялся.

– Пойду в лабораторию, – сказал он, – потороплю, чтоб быстрее проявили пленку. Не то мы дождемся, что эти друзья припишут нам победу над каким-нибудь допотопным ящером.

Он торопливо надел шапку и вышел.

– Зандаров, да опиши ты хоть внешний вид этой загадочной диковины, – доверительным тоном попросил Рогозин.

Зандаров пожал плечами.

– Как вам объяснить, товарищ капитан, – задумчиво произнес он. – Немного похож на жука… навозного…

В землянке грохнул смех.

– Серьезно говорю, – продолжал Зандаров. – Крыло совсем узкое, у самолета четыре моторчика. Под фюзеляжем брюхо раздутое, как мешок, а снизу штук тридцать колес…

Землянка снова задрожала от смеха.

– Многовато, Зандар… Сбавь штук двадцать восемь… – шутливо посоветовали ему.

Рогозин покачал головой и укоризненно заметил:

– Что Же вы сразу не сказали об этом? Давно бы стало ясно. Теперь я почти уверен, что вам удалось сбить транспортный планер.

– Планер? – удивленно переспросил Зандаров. – Зачем же столько моторов ему и колес?

– Это вспомогательные моторчики. Поддерживают его при полете, а колеса для того, чтобы не скапотировать при приземлении на пересеченной местности. Взлетает он на буксире у «хейнкеля». О таком планере упоминается в недавно полученном информационном бюллетене. Одно из последних новшеств германского вермахта.

– Поди узнай, что у них там, – буркнул Зандаров. Сквозь шум голосов в землянку донесся густой бас:

– Черенок вернулся с тремя машинами! Командный пункт сразу опустел.

– Вот тебе и счастливая борода… А ведь за все время парень царапинки не получил. Даже на вынужденную ни разу не садился… Эх, борода-бородка!..

Черенок сидел в общежитии и в раздумье ковырял палкой в печи. Летчики лежали на койках. Никто не спал. Гибель Бороды потрясла всех. В памяти еще стоял вчерашний ужин в честь именин товарища и торжественное обещание его в день победы сбрить бороду. И вот – нет его! Самолет Георгия врезался в развалины Эльтигена. И все же верить в гибель Бороды никому не хотелось. В сердцах теплилась надежда на счастливый случай.

– Не всегда люди разбиваются вместе с машинами, – категорически заявил Черенок.

– Еще бы! Если судить по твоей посадке прошлой зимой, – попытался сострить Остап, но никто даже не повернул к нему головы.

В дверь нетерпеливо постучали, и в землянку летчиков вбежала возбужденная Таня. Глаза ее блестели.

– Борода жив и здоров! – выпалила она с порога.

– Где? Что? Что с ним? – вскочили летчики.

– На Малой земле находится. В десанте. Сейчас из штаба дивизии передали. Граната сообщила, что лейтенант Борода жив. Я прибежала сказать вам…

– Ну, что я говорил? – торжествующе воскликнул Черенок. – Жив курилка!

* * *

Около полуночи Бороду разбудил вестовой.

– Вставайте, товарищ лейтенант, вас срочно вызывает командир роты Ясенский… – говорил он приглушенным голосом.

Летчик вскочил. Стряхивая с бороды землю, насыпавшуюся с потолка, он вышел из блиндажа в траншею.

Над плацдармом стояла тишина. Низко плывшие облака закрыли звезды. Погода опять портилась. В окопах все уже были на ногах.

Ясенский только что вернулся с командного пункта батальона и по тревоге поднял роту. В его тесном блиндаже собрались командиры взводов.

Помолчав, пристально оглядев усталые лица командиров, Ясенский немного приподнято и торжественно сказал:

– Товарищи! Больше месяца действия нашей десантной группы заставляли гитлеровцев распылять свои силы, оттягивать части от Керчи. Наш пятачок отвлек на себя более трех вражеских дивизий. Дрались мы с врагами неплохо и перебили их немало. За это время наш керченский десант успел прочно закрепиться. Задачу свою мы выполнили, и командующий приказал нам оставить Эльтиген и соединиться с керченским десантом. Задача трудная. Мы должны вырваться из кольца, пройти сорок километров до неприятельской передовой в районе Керчи, ударить врагу в спину и с боем выйти через Керчь к своим. Начало операции назначается на двадцать четыре ноль-ноль в районе Соленого озера. По данным разведки, – это самый слабообороняемый участок противника. Сплошной огневой линии там нет… Разбросаны лишь отдельные заставы и ракетчики. Для прохода участок очень тяжелый. Озеро придется форсировать вброд, в местах, которые укажут нам разведчики. Для переправы пулеметов и боеприпасов приказываю срочно связать плоты. Работы производить в строжайшей тишине. Операция рассчитана на полную внезапность. Враги нас не ждут. Они считают болотистое озеро непроходимым, а мы пройдем его.

Помолчав немного, он добавил:

– Наш батальон покинет плацдарм последним. Мы будем прикрывать отход всех остальных подразделений. Здесь возможны всякие случайности. Командование на нас надеется. Сигнал для начала отхода будет дан в два часа ночи – две зеленые и одна красная ракета. С началом переправы по немецкому переднему краю начнут работать наши бомбардировщики. Ясно?

– Ясно! – ответили командиры.

– Выполняйте приказание.

Командиры взводов один за другим вышли из землянки. Десять минут спустя в окопах все кипело. Бойцы увязывали мешки, забирая с собой лишь патроны да гранаты. Все лишнее выбрасывалось. Тут же вблизи окопов, за развалинами домов, готовились «плавсредства». Под мерцающими всплесками ракет вязались плоты из пустых бочек и обломков дерева.

Борода взглянул на светящийся циферблат часов – стрелки показывали ровно двадцать четыре. Переправа уже началась. Подразделения бесшумно снимались с передовой и в кромешной тьме молча уходили к озеру. Обещанная авиация не появлялась. С моря плотной стеной наползал туман, окутывая берег. Наконец, в два часа ночи по траншее прозвучала тихая команда, и окопы батальона Величко быстро опустели. Люди бесшумно скользили по ходам сообщения и терялись в тумане.

Борода и Рогачев выбрались из окопа и, спотыкаясь в темноте, направились к берегу озера. Крутой спуск окончился уступом, и прямо перед ними смутно блеснула светлая полоса воды. В темноте копошились люди. Скрипели связанные доски плотов. Кто-то приглушенно ругался. Командиры торопили бойцов:

– Берись за руки!.. В воде не отставать…

Борода поднял над головой кобуру с пистолетом и решительно шагнул в темную воду.

– Ух!.. – чуть не вскрикнул он. Ледяное кольцо сдавило тело.

Трудно было идти в этом болотистом, пахнущем йодом озере. Ноги с трудом вытаскивались из вязкого дна. С каждым шагом вода поднималась все выше и выше – по пояс, по грудь. Но люди упорно шли, держа друг друга за руки.

– Ког-гда этот б-берег б-будет? – стуча зубами, спросил Бороду Рогачев.

– Т-тебе холод-дно?

– Н-нет… д-дрожу от волнения… – храбрился стрелок.

Борода, чувствуя, как холод стал сковывать ноги, зашагал еще энергичнее. За ним образовался бурун. Невидимые брызги разлетались по сторонам. Внезапно Рогачев вскрикнул, завозился в воде.

– Ты что? Нажимай! – потянул его за рукав летчик. – П-подождите… Я сейчас…

Над водой блеснуло лезвие ножа. Рогачев вздохнул и двинулся, прихрамывая, дальше.

– Ты что сделал? – спросил обеспокоенный летчик.

– Ткнул в мышцу… ножом… Иначе нельзя. Первое средство от судороги – уколоть.

– А-а-а… – понимающе протянул Борода, прибавляя шагу.

Впереди были смутно видны темные силуэты бойцов и светлые полоски пены за ними, шипевшие в такт шагам. С онемевшими, скрюченными пальцами, тяжело дыша, десантники жадными глазами искали в темноте берег.

Холод уже не ощущался. Ноги автоматически мерили дно.

– Берег! – Это слово прозвучало радостно, вытеснив из сознания все. Бороду не пугала возможность смерти в бою на земле или в синем небе… Но завязнуть, обледенев в болоте, захлебнуться в горько-соленой воде и уйти на дно летчику казалось нелепым. Мысль об этом возмущала его, бросала в дрожь. Он еще быстрее заработал ногами, держа за рукав Рогачева. Наконец земля. Они вылезли из воды и в изнеможении опустились на острые скользкие камни. Вокруг раздавались приглушенные голоса. Командиры взводов собирали своих бойцов.

– Третий взвод! Где вы? Третий взвод! – раз за разом звучал чей-то сиплый голос.

– Вперед ушел третий! – отвечали из темноты. Борода, кряхтя, стащил сапоги, разделся догола и принялся выкручивать портянки. Схватив пучок сухой травы, он крепко растер свое тело. Выжатые штаны с трудом натягивались на ноги. Но обуваться было еще труднее. Мокрые портянки никак не лезли в сапоги. После ледяной ванны кровь стучала в висках. Растертое тело горело. Становилось жарко. Вдруг рядом с ними в темноте прозвучал женский голос:

– Вы ранены, товарищи? Или отдыхаете?

– Ничего себе, отдых… Зуб на зуб не попадает… – проворчал Рогачев и громко спросил: – А что вас интересует, барышня?

Вспыхнувший синий огонек скользнул по плечу женщины, по висевшей на боку сумке с красным крестом и остановился на Бороде.

– А-а… Это вы, летчики… которые сегодня сели? О вас только сейчас Ясенский спрашивал. Рота уходит. Спешите, а то не догоните, – и девушка исчезла в тумане.

Борода и Рогачев догнали свою роту на марше. Колонна ускоренным шагом двигалась вдоль берега в направлении Керчи. Дозоры и охранения доносили, что путь свободен. Должно быть, немцы еще не знали об уходе южного десанта. Начинало светать. Капитан Величко с лицом, расписанным высохшими потеками грязи, шагал в голове батальона. Временами он останавливался и, пропуская роты мимо себя, проверял, нет ли отстающих. Но отстающих не было. Чем ближе колонна подходила к Керчи, тем строже становились лица бойцов. Усталые мышцы приобретали упругость. Шаги делались легче.

– Посмотри, Ясенский, как идут! А? Молодец к молодцу. Железные люди! – воскликнул Величко, любуясь маршем батальона. А бойцы, увидев своего капитана, выпрямляли спины, выше поднимали головы и принимались чеканить шаг. Колонна заметно набирала темп. До Керчи оставалось немного.

– Капитан Величко, в голову колонны! – донеслось вдоль рядов, и движение внезапно остановилось. По рядам прошел шум.

– Приставить ногу! Тише! – скомандовал Ясенский.

Сырой ветер приятно овевал разгоряченные в походе лица десантников. Впереди, где-то в тумане, послышалась глухая пулеметная очередь. Люди насторожились, но стрельба стихла. Только мерный плеск волн да шорох гальки на берегу нарушали утреннюю тишину. Слева над водой нависали красноватые оползни глины, а внизу лежали круглые камни, до блеска отполированные морем.

– Закуривай! – разрешил Ясенский.

Прислонив свою бронебойку к выступу обрыва, Самошкин вынул из шапки клочок свернутой газеты и, стряхнув в ладонь крошки табаку, скрутил цигарку.

– Папаша, не забудь мне сорок процентиков, – вывернулся из-за его спины боец. – Оставь… смотри…

Самошкин покурил и передал цигарку просившему. Цигарка пошла по рукам. Бойцы с жадностью затягивались раз-два и передавали следующему, и так до тех пор, пока краснолицему матросу не – достался уже такой окурок, что не удержишь в пальцах. Но это не обескуражило матроса. Подняв сухой стебелек, он согнул его пополам, защемил как щипцами кончик цигарки и принялся с наслаждением глотать дымок.

– Находчивость проявлять надо… – бросил он, поглядывая на всех свысока.

– Ничего, потерпим. Недолго осталось. Переберемся к своим, махорочки тогда покурим вволю, – мечтательно произнес Самошкин.

В этот момент где-то впереди, за береговыми уступами, прокатилась беспорядочная трескотня ружейных и пулеметных выстрелов. С каждой минутой стрельба нарастала, становилась гуще. Роты зашевелились.

– Приготовиться! – пронеслась команда.

– Ну, начинается прелюдия… – пошутил Рогачев.

– Офицеры, к комбату! – прокричал пробегая запыхавшийся вестовой.

Впереди заухали взрывы.

Через десять минут батальон капитана Величко пересек автостраду Керчь – Феодосия. Ему были переданы все имевшиеся в десанте минометы, весь запас мин и утроенная норма патронов. Впереди, в Солдатской слободе, возле бочкового завода уже грохотал бой. Подразделения десанта ворвались в город.

Бойцы Величко выбили из окопов румын и заняли высоту, господствующую над городом. На этой высоте когда-то была древняя гробница понтийского царя Митридата, и по его имени называлась высота.

– Наш батальон оставлен для прикрытия прохода основных частей через город. Мы останемся здесь до тех пор, пока наши не выйдут на Керченский плацдарм. Сегодня, как видите, нам везет: и отход и наступление прикрываем. Вам оставаться с нами незачем. Отправляйтесь в авангарде, – сказал Величко подошедшему Бороде.

– А разве вы отсюда не собираетесь выходить? – спросил его летчик.

– Обязательно выйдем.

– Тогда я остаюсь с вами до конца операции, – твердо заявил Борода.

* * *

Утром, еще затемно, дверь в общежитие летчиков распахнулась и вместе с порывом ветра в землянку ворвался зычный голос дежурного:

– Подъем!

Летчики заворочались – в постелях. Черенок, спустив ноги с койки, потер глаза и, ежась со сна, потащил одеяло с Аверина. Аверин, цепляясь за уползающее одеяло, сопел, чертыхался, ворчал что-то недовольным голосом, но Черенок уже спрашивал товарища насмешливым тоном:

– Вы, товарищ Аверин, конечно, выспались?

– Разумеется… – моргая глазами, в тон ему отвечал Аверин. – Штурмовка Керчи для меня наилучшее снотворное…

– Надо, Аверин, привыкать к регламенту, укладываться в положенное количество кровате-минут… – подал свой голос Остап.

– Собирайтесь-ка побыстрее, лейтенанты, – порекомендовал майор Гудов, заглядывая в дверь.

Серые тучи, словно стадо овец, толкались по истерзанным рыжим холмам. Погода была нелетная, однако рев прогреваемых моторов на аэродроме свидетельствовал о том, что готовность «номер два» не отменена. И действительно, когда экипажи гурьбой вошли в землянку командного пункта, капитан Рогозин предостерегающе поднял руку – на проводе был штаб дивизии.

Окончив пометки на карте, Рогозин принялся что-то записывать в блокноте, поддакивая в трубку. С лица его не сходила лукавая улыбка.

Положив трубку на аппарат, он встал и торжественно произнес:

– Товарищи, получены две радостные вести: первая – наш южный десант прорвал этой ночью кольцо врага в Эльтигене и соединился с керченским десантом!

– Вторая, – продолжал Рогозин, – касается некоторых из вас лично. Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР лейтенант Попов награжден орденом Ленина, – и Рогозин шагнул к Попову, протягивая ему руку.

Землянка задрожала от радостных возгласов. Летчики обступили товарища.

– Еще не все, – поднял блокнот Рогозин. – Орденами Боевого Красного Знамени награждены лейтенант Оленин, лейтенант Борода, старший лейтенант Черенок, лейтенант Пуля и орденами Отечественной войны первой степени – лейтенант Зандаров, лейтенант Аверин.

Список награжденных был большой. Дальше шли фамилии стрелков, техников, оружейников, среди которых была и Таня Карпова, награжденная медалью «За боевые заслуги».

Со всех сторон посыпались взаимные поздравления. В этот час о полете на боевое задание никто и не думал. Погода была настолько гнилой, что Хазаров, ознакомившись с метеокартой, отдал приказ летному составу заниматься теоретической подготовкой. Распустив экипажи, подполковник послал вестового за чаем, а сам принялся натирать корки хлеба чесноком, лучшим, по его мнению, средством против язвы. Но завтрак командира полка был неожиданно нарушен. К землянке из тумана подкатил кургузый «виллис» командира дивизии.

Генерал Гарин бодро сбежал по ступенькам вниз и прежде чем дневальный успел открыть рот, чтобы предупредить Хазарова о его приезде, Гарин стоял уже перед подполковником.

Пока Хазаров докладывал о занятиях личного состава полка, генерал понюхал воздух и поинтересовался:

– Что это, подполковник, у вас на командном пункте? Чесноковую колбасу изготовляют?

Хазаров извинился, объяснил, что это он так лечится от язвы, и мигнул глазом капитану Рогозину открыть дверь.

Сняв папаху, генерал присел на пододвинутый ему Рогозиным единственный на командном пункте стул и спросил:

– Почему летный состав не на командном пункте? Готовность «два» я, кажется, не отменял?

– Капитан Рогозин, немедленно вызовите все экипажи, – приказал Хазаров.

– Не нужно, – остановил его командир дивизии. – Постройте летный состав и вынесите знамя. По стоянкам передайте, чтобы самолеты были готовы. Закажите радиопровод. Сегодня будем летать.

– Есть летать! – повторил Хазаров, удивленно поднимая брови.

Через пять минут летчики выстроились у командного пункта. В первой шеренге стояли пилоты, сзади – их стрелки. Вдоль строя торжественным шагом знаменосцы с гордостью пронесли боевое гвардейское знамя. Тяжелое шелковое полотно, обшитое золотом, волнами переливалось на ветру. Генерал произнес короткую речь.

– Товарищи гвардейцы! – сказал он. – Главная группа войск с Эльтигена находится сейчас на Керченском плацдарме, но часть, прикрывавшая отход, осталась в тылу противника. Окруженные фашистскими танками на высоте Митридат, десантники отбиваются последними гранатами. Под угрозой жизнь сотен людей. Метеорологические условия сегодня не позволяют нашей авиации оказать им помощь, но командование армии решило послать. группу штурмовиков для уничтожения танков. Эта задача поручается вам, товарищи летчики. Зная вашу летную подготовку, высокий боевой дух всего коллектива, я уверен, что это труднейшее задание, от выполнения которого зависит спасение жизни наших товарищей, будет вами выполнено с честью, по-гвардейски. Генерал повернулся к подполковнику:

– Зачитайте боевой приказ.

Хазаров зачитал и в заключение сказал:

– На цель пойдет одна четверка. Полет усложненный из-за погоды. До пролива придется лететь вслепую.

Состав группы не назначаю. Полетят желающие, но, подчеркиваю, идти на задание могут лишь те, кто натренирован для слепого полета на малой высоте. Группу поведет… – медленно произнес он и, задумавшись, остановился.

– Группу поведу я, – спокойно произнес Грабов и вопросительно взглянул на командира дивизии. – Разрешите?

Генерал утвердительно кивнул головой.

– Кто желает лететь с подполковником Грабовым, три шага вперед! – громко скомандовал Хазаров.

Строй дрогнул, и все экипажи дружно отчеканили три шага.

Гордая улыбка скользнула по сухому лицу Хазарова. Но тут же лицо его снова стало серьезным.

– Внимание! Назначаю ведомых: слева летит лейтенант Пуля, справа – старший лейтенант Черенков, за ним – лейтенант Оленин. Вылет немедленный. Экипажи, по машинам!

– Пойдем, Валентин, – повернулся Остап к стрелку Уманскому. – Спасать жизнь людей – великое дело. Там, может статься, друг наш Борода погибает…

Бортстрелок последовал за ним. Подойдя к самолету, они оглянулись. Полк по-прежнему стоял в строю. На правом фланге, слегка склонившись вперед, колыхалось боевое знамя. Такая непривычная обстановка перед вылетом волновала летчиков.

Надевая парашют, Остап торопливо затянулся папиросой «Казбек», которую поднес и молча сунул ему техник Школяр. Всем было известно, что папиросы из заветной коробки Школяр извлекал только в исключительных случаях. Самолеты один за другим выруливали на центр поля. У полотнища «Т» стоял Гарин с флагом в руке. Генерал лично выпускал самолеты. Впереди, в молочно-сизом тумане, тускло затеплилась ракета. Новая «звездочка» Грабова побежала по полю. Остап дал газ на взлет и в последний раз взглянул на аэродром. Края его тонули в тумане. Машины одна за другой отрывались от земли и пропадали в мутной мгле. Летели поотдельности, во избежание столкновения.

Набрав высоту, Остап повел самолет к проливу. Летчику казалось, что он летит в разведенном овсяном киселе. За стеклами кабины ничего не было видно, – стояло густое матовое пятно. Где-то внизу, совсем рядом, неслась земля. Малейшее неправильное движение рулем, и самолет заденет за что-нибудь крылом. Тогда… Глаза неотрывно смотрели на стрелки приборов. Временами, только на одно мгновение, летчик отрывал левую руку от рычага управления мотором и смахивал пот, наползавший на глаза. Во рту было сухо. Наконец туман стал прозрачнее, реже. Внизу под машиной зарябили свинцовые волны. Пролив. Самолет выскочил на простор, Остап облегченно вздохнул.

– «Горбатые», «горбатые»! Я – Грабов! Я жду вас над Чушкой, – услышал он в наушниках позывные замполита и развернул самолет к косе. Черенок и Оленин были уже там, на своих местах, Остап пристроился к ним, и через минуту Чушка осталась позади. В пасмурной холодной дали стал вырисовываться крымский берег.

Рука Остапа повернула выключатель аэродромного радиопривода Роза. Теперь антенна должна будет ловить музыку пластинок и голос радиста, которые на обратном пути помогут найти в тумане свой невидимый аэродром.

«Говорит радиостанция Роза…» – приготовился услышать летчик, но вместо этого в наушниках зазвучала матросская песня:

Напрасно старушка ждет сына домой.

Ей скажут, она зарыдает…

Остап зло сплюнул и поморщился.

– Вот осел!.. Раскаркался… Нет, чтоб камаринского поставить или гопака – похоронную завел! Морду набить за такие шутки…

«Илы», прижимаясь к воде, неслись к Керченской бухте. Едва их расплывчатые пятна показались под облаками, над гаванью разразилась огненная пурга. Зенитный огонь ста тридцати шести батарей заметался над городом. Стрелял берег, стреляли дома, катера. Казалось, деревья даже стреляют! Штурмовики неслись напрямик среди разрывов. Машины мотались, вздрагивали, пучилась обшивка, зловещие цветки пробитого дюраля покрывали плоскости. Под крыльями замелькали рвы, траншеи, исковерканные, запутанные в колючку балки, груды битого известняка. Грабов развернул группу на Митридат. Словно огненные рога, трассы эрликонов впивались в животы «илов». У подножия Митридата чернели коробки немецких танков, а вокруг них щетинились рыжие трассы.

* * *

Туман начал рассеиваться. Огневая позиция открылась со всех сторон. Борода молча стоял в ячейке окопа на горе Митридат и, прислонившись к земляному выступу, смотрел на город. Там шел уличный бой. Когда-то веселый, крымский город теперь лежал в развалинах, словно после страшного землетрясения. Над городом грохотала канонада. Трассирующие пули прочерчивали красные пунктиры на белой пелене тумана. Батальоны южного десанта с тыла ворвались на немецкую передовую. С востока, навстречу им, ударили части керченского десанта. Гитлеровцы оказались зажатыми с двух сторон. Батальон капитана Величко с высоты Митридата вел беспрерывный огонь. Чахкали раскаленные минометы. На наблюдательном пункте, расположенном чуть пониже плоской вершины Митридата, по склонам которой валялись трупы немецких солдат, стоял капитан Величко, наблюдая, как развертывается операция. Корректируя огонь, он то и дело отрывался от стереотрубы, поглядывал то на часы, то на бойцов. Патроны были на исходе.

Вдруг на западном склоне Митридата, где минуту назад было спокойно, раздалась дробная трескотня пулеметов. Вокруг вершины веером протянулись разноцветные трассы. Градом посыпались пули. Через гребень высоты перемахнул озабоченный связной, где-то тоскливо закричал раненый. Пробежала, пригибаясь, девушка-фельдшер с сумкой через плечо.

– Глядите, сестра ночная тоже здесь! – удивился Рогачев.

– Окружили! – послышались голоса.

– Как окружили? – не понимая уставился стрелок на летчика.

– Ничего особенного… гитлеровцы окружили и все. Не беспокойся, выберемся…

– Да, а как же… – начал было Рогачев, но разорвавшийся поблизости снаряд сбил их обоих с ног. Раскаленный воздух стегнул по лицу. Рогачев вдруг ойкнул и с каким-то жалким удивлением взглянул на свои руки. Обеих кистей не было. Из обрубков хлестали две яркие струи. Смертельная бледность мгновенно расплылась по лицу стрелка. Покачнувшись, он медленно опустился на дно окопа. Борода бросился к нему:

– Рогач! Ты что? Постой… Сейчас я перевяжу… Санитар! – крикнул он во весь голос, обшаривая свои карманы и разыскивая индивидуальный пакет. Но пакета не было. Тогда летчик, не раздумывая, разорвал на себе гимнастерку и стал быстро заматывать ею руки стрелка. Рогачев сидел покачиваясь, с закрытыми глазами.

– Потерпи, Рогач… Потерпи. Теперь будет легче, – ласково уговаривал его Борода.

Вдруг сквозь грохот стрельбы ухо его уловило знакомый нарастающий гул моторов, лязг и скрежет железа. Он выглянул из окопа и скрипнул зубами. На высоту двигались танки.

– Лежи, Рогач. Я с тобой… Не брошу… – мягко сказал он, отстегивая гранаты от пояса стрелка.

Танки, урча, остановились у подножия горы. Башни развернулись, и огонь хлестнул по Митридату. В ответ им редко заработали бронебойки. Голый до пояса Борода не чувствовал холода. Его охватил боевой экстаз. Он видел только врага. Всем eго существом овладело единственное желание – победить. Щелкнув затвором карабина, он выругался. Магазин был пуст. Тогда, схватив гранату, Борода поднялся во весь рост и с нечеловеческой силой бросил ее вниз, туда, где танки.

– Н-на!..

Он не услышал взрыва. В спину кольнуло. Пуля обожгла ему лопатку. Он прыгнул обратно в окоп. Рогачев недвижно сидел в углу и не мигая, бессмысленно смотрел на культяпки рук. Губы его тихо и скорбно шептали:

– Как же на баяне теперь? Как же играть?.. Страдание перекосило его лицо. Мучительная боль давила, жгла. Он старался не стонать, сдержать себя и чувствовал, как его неодолимо клонит В сон. Борода с невыразимой жалостью смотрел на товарища, бессильный чем-либо помочь.

Неподалеку послышался стон. Борода оглянулся. По дну окопа полз боец, судорожно цепляясь руками за стенки. Не имея чем перевязать его, он отвернулся, но раненый застонал сильнее, поднял голову, и Борода узнал в нем ночную сестру, которая подходила к ним на берегу Соленого озера. Закусив бледные губы, она тяжело выдохнула:

– Смерть… Борода бросился к девушке, поднял ей голову и перевернул на спину. Окровавленные руки её крепко прижимались к груди. Он расстегнул сумку с красным крестом, выхватил индивидуальный пакет и… остановился, нерешительно глядя на сестру. Но через секунду тряхнул головой и разорвал на ней гимнастерку – сверкнула высокая девичья грудь. Глубокие синие глаза с бесконечной грустью взглянули на летчика:

– Не надо… Не поможет, милый…

Борода стиснул зубы, наклонился над ней и принялся быстро бинтовать. На руки капала кровь. Он разорвал еще пакет. Опять у бруствера рвануло. Взрывная волна толкнула его в стену. В ушах зазвенело. Летчик протер запорошенные землей глаза и снова потянулся к девушке. Лицо ее, засыпанное крупинками желтой глины, обострилось, стало прозрачным. Грудь прерывисто дышала. Казалось, ей было тесно под тугими, стягивающими бинтами.

– Успокойтесь, ничего… Все будет в порядке! Пройдет… – растерянно бормотал Борода.

Девушка отрицательно покачала головой и застонала. Руки судорожно зашарили по одежде.

– Не-е-т… Умирать страшно.

Глаза ее закрылись. Лицо стало строгим, спокойным.

Борода, не отрываясь, смотрел на нее, и глаза его закрывала мутная пелена слез.

Взрыв снаряда вернул Бороду к действительности. Бой продолжался. Снаряды танковых орудий кромсали вершину Митридата. Огонь десантников с каждой минутой слабел. И вдруг стрельба резко смолкла. В наступившей тишине острый слух летчика уловил до боли родной звук. Глаза его поднялись к небу. Четверка штурмовиков неслась над Керчью. Вокруг них вскипал смерч огня, но самолеты, не меняя курса, подходили все ближе и ближе.

– Браты! Други! Сюда! – неистово закричал Борода, поднимаясь во весь рост. И самолеты, словно услышав его, развернулись и резко спикировали на высоту. Из стволов их пушек заблестел огонь. Противотанковые бомбы обрушились на башни танков. Мощный голос родных «илов» внес уверенность в сердца десантников. Сзади раздалась громкая команда:

– В атаку! Вперед! За Родину!..

Борода выскочил на бруствер, бросился вперед и вдруг, коротко охнув, закрыл руками глаза.

– Рогачев! Я не вижу ничего… – удивленно воскликнул он и почувствовал между пальцами теплую струю крови.

– Рогач! – еще громче крикнул он, но стрелок не отозвался. Он был мертв.

– Что это? Темно… Один… Нет никого… – прошептал Борода. – Вот оно, пришло, самое страшное!

Случилось то, чего он всегда так боялся, – он остался один, он слепой.

– Товарищи! – крикнул он и прислушался. Никто не отозвался. Выстрелы удалялись. В горячке боя его отсутствия просто не заметили. За ним никто не возвращался. Только издали донесся звучный голос:

– Вперед! За Родину! Ур-ра-а!

Могучий боевой клич докатился до высоты, где остался Борода. Это наступали его боевые товарищи.

Рев моторов затих. Стрельба прекратилась, но в ушах все еще звенело от грохота.

Слегка пошатываясь, Борода стоял на краю бруствера.

– Не услышали… – прошептали с обидой его губы. – Ну что ж…

Он спустился в окоп, достал трубку, чиркнул на ощупь зажигалкой, закурил. Боль, казалось, ослабла. Придерживаясь стены, добрался до своей ячейки и остановился вслушиваясь. Внизу, у подножия высоты, раздался лающий говор. Густые брови летчика сурово сдвинулись. «Немцы!» – догадался он и, нагнувшись, пошарил рукой по дну окопа. Две гранаты Рогачева лежали рядом. Он сжал их в руках и снова вылез на бруствер.

Полунагой, с всклокоченными волосами, залитый кровью, он предстал перед ошеломленными от неожиданности врагами.

– Русс, сдавайсь! – раздались хриплые голоса.

– Русские живыми не сдаются! – крикнул летчик и, сильно размахнувшись, кинул в их направлении гранату, за ней вторую. Выхватив пистолет, он нажал курок, но выстрела не последовало – обойма была пуста. Швырнув с досадой бесполезное оружие, Борода остановился.

– Все!..

Сжав кулаки, Борода поднял голову к небу, словно в последний раз хотел увидеть его синеву.

– Прощай, мама… Все прощайте… – прошептал он. Протянув руки, он шагнул вперед. Гитлеровцы загалдели. Раздался лязг оружия.

– Не стрелять! Не стрелять! – крикнул по-немецки чей-то голос. – Он без оружия. Он нам нужен живой. Взять его!.

Борода стоял гордо, прислушиваясь к чужой речи. Затем он шагнул, споткнулся о глыбу вывороченной земли, и тотчас же клубок вонючих, потных тел навалился на него, повис сзади, пытаясь свалить. Нечеловеческим усилием летчик стряхнул его с себя.

– Связать его! – закричал тот же визгливый голос.

Кто-то прикладом автомата ударил Бороду по коленям. Ноги летчика подогнулись, и он, уже падая, схватил за сапоги того, кто кричал, и рванув на себя, подмял его. Фашист по-заячьи закричал, и в то же мгновение тяжелый удар обрушился на темя летчика. Теряя сознание он ткнулся лицом в землю и в последнем страшном усилии намертво сжал пальцы на горле врага. Солдаты бросились спасать офицера. Но не в их силах было вырвать его из железных рук безоружного слепого. В страхе перед силой и смелостью этого богатыря, бьющегося до последнего дыхания, они с тупой яростью разряжали автоматы в обнаженную могучую спину летчика.

* * *

Сквозь тучи, расчерченные огнем и железом, штурмовики упорно неслись к цели. Было мгновение, когда дьявольское перекрестие трасс совсем уже накрыло «звездочку». Она клюнула носом. Казалось, еще секунда – и самолет врежется в Митридат. Но «ил» с непостижимым проворством оказался в стороне от разрывов. В этот момент Остап почувствовал, как машина его содрогнулась от удара и сразу отяжелела. Бледнея, он яростно двинул рулями. Ноздри его раздулись.

– Пробоина в фюзеляже… – сообщил Уманский.

– Чувствую… Держись, Валентин, это еще не последний… снаряд.

«Звездочка» Грабова опять клюнула носом, и на этот раз Остап с облегчением увидел, как из-под ее брюха посыпались противотанковые бомбы. Еще через секунду начал бомбить Черенок, за ним – Оленин. Остап бросил машину вверх, заученным приемом довернул ее и пошел в атаку. В гуще вражеских танков мгновенно выросли черно-лиловые кусты. Облегченная машина пошла под облака. Впереди пикировали Грабов, Оленин, Черенок, поливая огнем дымящуюся землю.

Не снимая пальцев с гашеток пушек, Остап выскочил на середину бухты. Сквозь рев моторов послышалась пулеметная очередь.

– «Мессы»! – передал Уманский.

– Сколько?

– Один.

– Так сбей его к чертям…

– Я… Я… А-а-а! – послышался неясный крик стрелка.

– Что с тобой? – спросил обеспокоенный летчик. Стрелок молчал.

– Что с тобой? – повторил вопрос Остап.

– Я ранен… – медленно произнес Уманский.

По левой консоли крыла ударила очередь. Остап свалил машину в вираж. Тонкий хвост «мессершмитта» мелькнул в прицеле.

– Еще один «месс» справа… – с болью выдавил раненый Уманский.

– Спокойно, Валентин! Я его сейчассс… – крикнул летчик, разворачивая машину навстречу второму немцу. Но поврежденный самолет стал неповоротливым. Истребитель цепко повис на хвосте штурмовика. Кабина задрожала от разрывов, в лицо ударил острый запах бензина.

«Пробит бак… – понял Остап, хватаясь за кольцо парашюта. Надо прыгать».

Но сейчас же острая мысль прорезала его сознание: «А раненый стрелок сзади? А высота? Парашют же не раскроется… Внизу вода, враги. Нет! Это смерть! Надо лететь. Рядом наш плацдарм».

Смутная надежда шевельнулась в сердце Остапа. Он осторожно развернулся на берег, и тут же яркая вспышка ослепила его. Самолет загорелся. Пламя лизнуло лицо и руки летчика. Молниеносным движением он сдвинул на глаза защитные очки.

Пламя жгло, едкий дым горящего бензина не давал дышать. Управляя правой рукой, летчик тянул самолет к плацдарму десанта. Сгорела перчатка, огонь жег руку. Страшная боль пронизывала все тело. Но бросить штурвал – значило пойти на мгновенную смерть. Страшным напряжением воли Остап пересилил себя. Внизу мелькнул берег, развалины завода. Мотор завывал. Огонь пожирал бензиновые вихри.

Ударом левой руки Остап отбросил с кабины колпак и жадно глотал струи свежего воздуха. «Тянуть, во что бы то ни стало тянуть!» – твердил он сам себе…

Пылающий самолет проскочил над развалинами завода и, теряя с каждой секундой высоту, пропорол радиатором землю. Остап почти бессознательно добрал на себя ручку и, почувствовав толчки, выбросился из кабины. Одежда на нем горела. Он повалился на землю и, закрыв лицо руками, стал кататься, стараясь погасить пламя. Подбежали люди, набросили на него шинели. Огонь пропал.

– Живой, дружок? – услышал он голоса бойцов.

– Там… в кабине раненый стрелок, – прохрипел Остап.

Уманский сам, без чьей-либо помощи, вылез из кабины и, качнувшись, упал. Десантники подняли его, бегом понесли в сторону.

– Разбирайте шинели, довольно! – крикнул кто-то. Остап приподнялся, но пропитанный бензином парашют вспыхнул с новой силой.

– Нож! Режьте лямки! – крикнул Остап хриплым голосом.

– Муканов, скорее режь!.. – как эхо повторил чей-то голос.

– Сейчас… Ах, ты… Здесь он был, в кармане. Да где же он, проклятый?

– Бери мой! – яростно крикнул третий голос. Через секунду отрезанный парашют, описав в воздухе дымную кривую, упал на землю. Остап вскочил. Одежда на нем тлела.

– Гад тут у вас медицина? – спросил он.

– Вон бежит, – показал боец на приближавшуюся женщину с сумкой через плечо.

– Дойдете до медпункта? – подбегая спросила его фельдшер.

– И вас могу донести, – попытался улыбнуться Остап. Но улыбка на его почерневшем лице получилась такая, что даже военный фельдшер, видавшая виды, вздрогнула и отвела в сторону глаза.

Остап ступил несколько шагов. От сгоревших кирзовых сапог остались одни дымящиеся опорки, хлопавшие по пяткам.

Он швырнул опорок в горящий самолет.

– Он, случайно, не рехнулся? – раздался за спиной чей-то сочувственный голос.

Летчик резко остановился.

– Не беспокойтесь, товарищ, шарики у меня на месте. Просто мне сегодня не повезло и, сделав небольшую паузу, добавил: – Между прочим, вы разбегайтесь от машины. Чего доброго, баки взорвутся.

Через полчаса он лежал на носилках у порога землянки медпункта, зашнурованный в спальном мешке. Ожидали, когда появится санитарный самолет и заберет с собой обоих раненых, чтоб переправить их через пролив.

Глаза летчика слезились, и он не совсем хорошо разглядел офицера, подошедшего к нему в сопровождении военфельдшера.

– Я начальник связи Н-ского артполка, – отрекомендовался он. – Мне приказано узнать, кто вы, чтобы сообщить на Большую землю о вашей посадке.

– Кто я? – переспросил Остап, с трудом раскрывая обожженные губы. – Я есть мумия из пирамиды Хеопса… Вы знакомы с Хеопсом?

– Что? Ах, да… то есть нет. Хм… Он еще шутит!.. – воскликнул офицер-связист, и в его взгляде отразилось удивление, граничащее с восхищением. – Вот это парень! – И он, сняв с пояса заветную фляжку, потряс ею возле уха. Внутри забулькало. – Ну-ка, мумия, глотни элексира бодрости, – приставил он горлышко ко рту летчика.

– А!.. – сделав несколько глотков, крякнул Остап. – Теперь все стало по своим местам: война – в Крыму, «ил» – в дыму и коньяк – в желудке… – И минуту помолчав, спросил: – А вы ощущаете, товарищи, как сладко пахнет жизнь? Чудесно! Как никогда… «О Танюша. мы еще покочуем с тобой по ее ухабам», – мысленно заключил он.

* * *

Прорвав серую пелену тумана, самолет Черенка приземлился на аэродром в Трактовом. С момента посадки прошло больше часа. Грабов, Остап и Оленин не возвращались. Аверин, вертевшийся все время на стоянке возле Тани, с тревогой поглядывал на часы. Расчетное время выходило. Подождав еще минуты две, он хмуро сказал: – Всё!.. – и ушел на командный пункт. На стоянке остались Таня и техник Школяр. Присев на ящик из-под бомб, девушка неотрывно глядела на запад, прислушиваясь к отдаленному гулу. Были моменты, когда она отчетливо слышала нарастающий звук приближающихся «илов», но тут же, разочарованная, опускала голову – это гудела многоорудийная коса Чушка. Потом затарахтел мотор невесть откуда появившегося самолета. Сначала он не привлек ее внимания – санитарные самолеты садились здесь часто, – но когда она увидела, что к месту посадки помчалась санитарная машина, побежали люди, ее охватила смутная тревога. В предчувствии чего-то страшного сердце девушки тоскливо сжалось, она не выдержала и побежала следом за всеми. Подбегая, она увидела, как два бойца подняли носилки. На них лежала вытянутая фигура, завернутая в простыню. В ней показалось Тане что-то знакомое, до боли родное. Не добежав нескольких шагов, она увидела: дверца машины захлопнулась, взвыла сирена, и машина уехала. Самолет тотчас же взлетел и, глухо рокоча, потонул в тумане. Тяжело дыша, Таня остановилась. В широко раскрытых глазах ее застыли тревожное ожидание, затаенная надежда. Она растерянно молчала, но умоляющий взгляд ее спрашивал: «Скажите же. кто это?» Чья-то рука мягко взяла ее за локоть. Таня оглянулась. Сзади стоял хмурый Черенок.

– Таня! – тихо сказал он. – Остап ранен. Только не волнуйся. Это неопасно.

Девушка вскрикнула и бессильно опустила руки. Губы ее задрожали. Она молча повернулась и медленно пошла вдоль дороги, по которой уехала машина. Четверть часа спустя она была у лазарета, расположенного в одном из домов хутора. Но ни просьбы, ни ее заплаканные глаза не тронули твердое сердце полкового врача Лиса.

– Позже. Сейчас идите. Нельзя, – сказал он, захлопнув дверь.

Уйти? Сейчас? Нет. Для Тани было легче умереть, чем уйти. Остап был здесь, а она не знает даже, что с ним. Взбудораженное воображение рисовало самые страшные картины. Ей казалось, что Остап умирает. Бессильная помочь ему, она сидела на крыльце лазарета, нервно сжимая руки. По дороге от станицы Ахганизовской подъехал «пикап». Человек с замотанной бинтами головой выпрыгнул из кабины к, спотыкаясь, прошел мимо нее в лазарет. Это был Оленин, но Таня не узнала его.

В это время в лазарете Остап лежал на операционном столе. Вокруг него хлопотали сестра, хирург БАО и полковой врач Лис. Раненому делали перевязку.

– Пинцет!

– Марганец!

– Марлю! – звучал в тишине голос хирурга. Перевязка близилась к концу.

– Ну, вот и все в порядке, – сказал хирург.

– Больно? – спросил Лис, делая летчику укол, в то время как сестра завязывала концы последнего бинта.

– Не очень… Спасибо… – с трудом проговорил Остап и посмотрел на почерневшие от крепкой марганцовки пальцы руки. Время от времени по его телу проходила мелкая дрожь. Начинало знобить. Санитары подали носилки, но Остап, отстранив их, слез со стола сам и, пошатываясь, пошел к двери.

– Показывайте, где мой… «салон»… – сказал он с иронией, обращаясь к Лису.

Врач распахнул перед ним дверь в тесную палату.

На кровати Остап сразу же закрыл глаза и, казалось, заснул. Но он не спал. В ушах звучали одни и те же слова пески – знакомые, назойливые, растравляющие мозг.

Он гнал их от себя, но они снова непрошенно лезли в душу. Кто-то их произносил, кто-то пел, но кто – Остап не видел, – вокруг была белая муть, а слова все звучали и звучали:

Напрасно старушка ждет сына домой…

Потом постучали в дверь, Остап очнулся. Сделав над собой усилие, прислушался. Музыка исчезла. Вместо музыки из коридора донесся обеспокоенный голос Черенка, разговаривающего с сестрой:

– Как его состояние? – спрашивал он.

– Ранение серьезное. – уклончиво отвечала сестра, – ожоги второй и третьей степени.

– Какая температура? – допытывался Черенок.

– Растет… Сорок уже, – вздохнула сестра. – Случай тяжелый, больше одной трети тела обгорело. Критический предел, – шепотом сообщила она.

– Какой там еще предел? Предел для медицины, а для летчиков никаких пределов нет, – сердито сказал Черенок. – Нам нужно видеть его, мне и вот… младшему сержанту…

– Врач запретил впускать к раненому.

– А мы тихонько… Только посмотрим. Не разбудим его, честное слово… – пообещал Черенок.

– Пожалуйста, впустите, – умоляюще попросила Таня. Сестра заколебалась и, подумав, приоткрыла дверь в палату.

– Танюша, держи себя в руках, – шепнул Черенок. – Вытри слезы.

Таня послушно вытерла красные глаза и вслед за Черенком тихо вошла в палату.

– Ты цел, Вася? – неожиданно послышался с кровати голос, и Остап, открыв глаза, в упор посмотрел на друга.

– Мне что… Как твое самочувствие? – спросил Черенок.

– Не так, чтоб очень плохо… – тяжело дыша, сказал Остап. – Вот только губы стянуло… рта раскрыть не могу… и знобит. Да еще хвосты свинячьи вертятся, как штопоры…

– Свинячьи? Ты скажи! – удивился Черенок.

– Да! Только закрою глаза, и сразу хвосты… – ответил Остап, переводя взгляд на Таню… – Танюша, ты гляди… бледная какая… Садись. И ты, Вася, садись. Перед покойником стоять будете…

Губы девушки задрожали.

– Брось, Остап, не разводи панихиду, – нахмурился Черенок.

Таня не отрывала глаз от дорогого и в то же время как будто чужого лица. Она осторожно взяла левую, необожженную руку летчика и ласково погладила ее.

Наступило молчание.

– Что с остальными? – нарушил молчание Остап.

– Все живы. Грабов, правда, еще не прибыл. Но час назад наземники сообщили, что он, подбитый, сел на Чушке, посредине косы, против бухты Опасной, и скоро должен приехать. Уманского санитарный увез в госпиталь, в Краснодар. А Оленин – по соседству. Во второй палате. Снаряд угодил ему в кабину, и Лису пришлось вытащить штук сорок осколков плексигласа из его лица, – рассказал Черенок.

Остап пожелал видеть Оленина.

Таня, держа руку Остапа, сидела недвижно. Когда Черенок пошел к Оленину, она подняла голову. Прохладная рука ее потянулась к лицу летчика и, коснувшись лба, дрогнула, словно дотронулась до раскаленного предмета.

– Страшный я, Танюша? – тихо спросил Остап.

Девушка отпрянула и быстро покачала головой. Потом, нагнувшись, торопливо прильнула губами к его лбу. На лицо Остапа капнула слеза. Маленькая рука нежно погладила его волосы…

– Танюша, если придется мне, как говорится, сжечь за собой мосты… Ну, не надо. Я говорю на крайний случай… – выдавил из себя Остап и вздохнул. – Н-да-а. О чем я? Да… Напрасно старушка ждет сына домой…

– Что ты говоришь, Остап? – с болью воскликнула девушка и заговорила быстро, словно в горячке: – Все будет хорошо, вот увидишь… Зачем ты говоришь так? Не нужно, не нужно.

Остап упрямо, не мигая, смотрел на нее.

– Завтра увезут меня в госпиталь. Увидимся ли? Я хочу тебе высказать все.

За дверью послышались шаги, и в палату вошел Черенок. Остап поднял глаза и, убедившись, что это он, тихо продолжал:

– Не раз бывали мы у черта в зубах. Вот и Вася тоже… Только брат наш в сыром виде, видать, не по вкусу черту! Не принимает… Но меня… вероятно, так не оставит, – вздохнул он. – Теперь я поджаренный, как шашлык. А Борода говорил, что от этой штуки сам черт копыта оближет…

Вспомнив друга, Остап умолк, задумавшись о его судьбе. В палату вошел Оленин. Он был в сером халате, в войлочных туфлях. Голова от шеи до макушки замотана бинтами. Она представляла собой белый шар с дырками для рта и глаз. Подойдя к кровати, Оленин остановился, молча вгляделся в лицо товарища.

– Откуда ты, невидимка? – прошептал Остап.

– Откуда и ты… – глуховато, скептически ответил Оленин.

– А-а… Как же это, Леонид, тебя так?..

– Случайно… Хотел отсечь того «месса», который тебе вцепился в хвост. Да разве на «горбатом» повернешься? Слон! Черепаха и та маневренней… – со злостью сказал Оленин и воткнул в отверстие, где был рот, папиросу. – На истребителе я бы и сам остался цел и фашиста угробил бы, а на штурмовике – на вот, полюбуйся… – хмуро говорил Оленин, потряхивая рукавами халата.

– Зря ты, Леня, так… – остановил его Черенок, – не поэтому. Я-то знаю. Со мной тоже бывало. Но огорчаться тебе нет нужды. Недели через две будешь в строю.

– А свободное время используй на изучение конструкций инкубаторов…

– Вот видишь, – подхватил Черенок, – Остап температурит, а не огорчается, о будущем думает.

– Думает, как жениться на деве райской? – так же угрюмо буркнул Оленин.

Черенок, Оленин и Таня ушли, но дверь в палату то и дело открывалась. В халатах, наброшенных поверх шинелей, осторожно на носках входили товарищи, справлялись о здоровье Остапа. Позже всех пришли Хазаров и Грабов. Замполит только что приехал. Самолет его, подбитый над Митридатом, утонул в проливе. Он и его стрелок добрались до Чушки в надувных резиновых лодках. Артиллеристы обсушили летчиков, обогрели и, посадив на машину, отправили на аэродром. По тому, как обрадованно зашевелился раненый Остап, Грабов понял, что тот давно уже с нетерпением ждет его.

– Как десант, товарищ подполковник? Все прошли? – были его первые слова.

– Почти все. Танки мы накрыли крепко.

Остап облегченно вздохнул и, повернушись на бок. попросил Нить. Сестра принесла стакан с водой.

– Кислого хочется, чего-нибудь кислого, уксусу, что ли, сделайте… а?

– Подождите, – остановил сестру Хазаров и протянул ей левой рукой бутылку, завернутую в газету, в то время как правая быстро водила щеткой по усам. – Откупорьте это и дайте ему, – сказал он.

– А что тут, в бутылке? – с подозрением спросила сестра.

– Кабернэ. Легкое вино. Из совхоза Абрау-Дюрсо. Дочка прислала.

– Спасибо, товарищ подполковник… Оставьте лучше себе. Я выпью воды с уксусом… – с чувством произнес растроганный Остап.

– Ладно, не лезь поперед батьки в пекло.

Остап не стал больше возражать. Повернув голову к замполиту, он спросил:

– О Георгии Бороде не слышали? Где он? Подполковники переглянулись. Хазаров кашлянул и, насупив брови, нехотя ответил:

– По моей просьбе дивизия делала запрос на Малую землю. Генерал посылал офицера связи, но тот никого не разыскал. Среди десантников, которые вышли из окружения, Бороды не оказалось. Стрелок Рогачев также не найден. В последний раз их видели матросы на Митридате во время боя с танками. Вот все, что известно. Но это еще ни о чем не говорит… Возможно, кто-то из них ранен. Борода не может погибнуть, – твердо закончил подполковник.

Остап и Грабов задумчиво молчали. Мысль о смерти Бороды казалась им дикой, невозможной…

Сестра принесла кружку и подала Остапу. Он взял ее и торжественно-печально произнес:

– За здоровье Георгия Бороды!

Терпковато-кислая ароматная жидкость огнем растеклась по жилам. Остап перестал дрожать. Его стало быстро клонить ко сну.

– А губа-то была не дура у того, кто это самое кабернэ изобрел, – уже совсем сонным голосом пошутил он и тотчас уснул.

Подполковники тихо вышли из палаты.

На следующий день утром одновременно с восьмеркой Черенка, улетавшей на запад штурмовать Ак-Монай, санитарный самолет улетал на восток, увозя Остапа в Краснодар. На старте у полотнища стояла Таня, с тоской смотрела вслед таявшему в дымке самолету. За ночь она осунулась Под глазами появились синие тени Прядь волос, выбившись из-под шапки, трепетала на ветру. Такой она запомнилась Остапу в последнюю минуту, когда его вносили в кабину.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

На вершину скалы, свисавшей над морем, стремительно выскочил танк. Хобот пушки угрожающе поворочался и замер. Люк откинулся. Над башней показался молодой капитан в черном ребристом шлеме. Расправив плечи, он уперся руками в теплую броню и огляделся. Впереди, насколько хватал глаз, расстилалось море. Мелкая зыбь играла нежными сине-оранжевыми тонами. Огромное багровое солнце медленно опускалось к горизонту. Снизу, из-под скалы, чуть слышно доносился шум прибоя. Танкист сорвал с головы шлем, вытер ладонью лоб и радостно полной грудью вдохнул свежий морской воздух. Сердце от волнения замерло. Наконец-то цель, к которой они столько дней стремились, достигнута. Севастополь снова стал советским. Танкист прислушался. Вокруг стояла непривычная тишина. Вдруг над самой его головой пронзительно вскрикнула чайка. Капитан поднял голову. Появление белокрылой птицы было так неожиданно, что он невольно вздрогнул и рассмеялся.

– Экипаж, внимание! Радисту передать донесение – вышел на южную сторону мыса Херсонеса. Мыс от фашистов очищен Докладывает капитан Пучков.

Танкисты один за другим вылезли из машины. Где-то далеко раздались редкие револьверные выстрелы. Танкисты насторожились, но выстрелы прекратились. Это были последние выстрелы «вальтеров». Там, у серых руин древней херсонесской крепостной стены, офицеры 17-й армии генерала Альмендингера, не успевшие эвакуироваться, кончали жизнь самоубийством. В это же время над мысом Херсонесом появилась группа штурмовиков, ведомая Черенком. Группа имела задание бомбить германские корабли, вывозившие остатки фашистских войск в румынские порты. Черенок пристально вглядывался в очертания берега. Берег был пуст. Только далеко в синеве моря таяли серые полоски дыма. Наблюдая за землей, Черенок удивился молчанию зенитных батарей.

– В чем дело? – Он хотел было запросить станцию наведения[14], но его самого предупредила наземная рация:

– Возвращайтесь на свой аэродром. Война в Крыму окончена.

Черенок повторил приказ и снизился к земле. Вся группа полетела вдоль скалистого берега, над местами, где только еще вчера шли бои. С вершины скалы вспорхнула в небо зеленая ракета. Черенок успел заметить краснозвездный танк и качнуть крыльями, обозначая этим приветствие. В ответ ему со скалы замахали руками люди, но с высоты летчик не мог разглядеть их. Он уже летел над Севастополем – городом русской славы. И восхищение перед силой и мужеством советских воинов, оборонявших, а затем штурмовавших укрепленные рубежи героического города, теплой волной охватило его. В чистом вечернем небе был такой необъятный простор, такая безграничная свобода, что, казалось, даже бронзовый орел на памятнике погибшим кораблям шире расправил свои крылья и сейчас взлетит с гранитной иглы.

Мекензевы горы остались позади, внизу поплыли обгоревшие остовы зданий Качи. В далекой дымке показался белесый колпак Чатыр-Дага.

«Вот, – думал Черенок, – еще одна кампания закончена».

Он живо представил себе, как завтра Москва будет салютовать их фронту, как тысячи людей выйдут на Красную площадь, вскинут головы в ночное небо и будут радоваться новой победе. С ними вместе будет и Галина, она придет обязательно, он в этом уверен.

За год разлуки с девушкой Василий внешне почти не изменился. Все то же открытое смуглое лицо, худощавые плечи, прямой взгляд немного усталых, немного печальных глаз, глубокая морщинка на лбу, придающая лицу выражение озабоченности. Но если он не изменился внешне, то как летчик и командир стал опытней. Сейчас он командовал второй эскадрильей, и в штабе дивизии поговаривали о нем как о способном, исполнительном офицере, умеющем отлично решать боевые задачи.

Группа прилетела в Биюк-Онлар. Груженные бомбами самолеты тяжело опускались на зеленое поле посадочной полосы. Тревожные глаза техников провожали их до самых стоянок. Впервые за всю войну Черенок вернулся на базу, не выполнив задания. Война в Крыму закончилась. И хотя все нетерпеливо ждали этого конца, никто не представлял, что все произойдет так невероятно быстро.

С этого дня в полку была объявлена передышка. Начальник штаба Гудов понял это по-своему. Не дав никому опомниться, он немедленно раскопал в штабном сундучке расписание занятий, которые проводить во время боев было некогда. Начхим, единственный человек в полку, способности которого в деле противохимической обороны продолжали оставаться невыявленными, человек, скучающий от профессиональной незанятости, также обрадовался.

– Сейчас самый раз начать тренировку в противогазах-, наверстать упущенное, – заявил он начальнику штаба, и тот отдал приказ: – «Надеть всем противогазы и находиться в них сперва четыре часа, а затем и двенадцать».

Летчикам, утомленным беспрерывными боями, истосковавшимся по спокойной жизни и обрадовавшимся дням отдыха, приказ показался несправедливым. Видя, как лица людей помрачнели, Грабов посоветовался с Хазаровым, и тот отменил приказ. Он рассуждал так: незачем без особой надобности утомлять людей, только что вышедших из боя, да еще в Крыму, да еще в мае, да еще в такой момент, когда через несколько дней начнется большой перелет на другой фронт. Куда – никто не знал. Некоторые полковые «стратеги» предсказывали, что их оставят на юге и перебросят в Румынию; другие утверждали, что в Белоруссию. А пока в высших штабах решался этот вопрос, летчики отдыхали. Общежитие на этот раз помещалось в огромном пустующем сарае – бывшем совхозном свинарнике. Коек и нар не было. Спали прямо на полу, на свежескошенном, пахучем клевере. Вдоль стен, над головами, висели ряды ржавых колец. Под ними сквозь известковую побелку просвечивали надписи, выведенные какой-то ядовито-синей краской. Самая яркая оказалась у изголовья Зандарова: «Племенной хряк Аристократ. Вес 400 кг».

Пылкий здоровяк Зандаров, не терявший самообладания в самых тяжелых переплетах, оказался мишенью для остряков. Быстрые на выдумки, они изводили его своими шутками. В этом заключалась своего рода разрядка после длительного физического напряжения на фронте. Зандаров же выходил из себя и втайне завидовал умению Оленина ловко парировать нападки насмешников. Оленин был не в лучшем положении. Над его ложем красовалась вывеска: «Хряк Кардинал. Вес 350 кг».

К сожалению, следы «изобразительного искусства» на стенах не придавали помещению уюта. Но иногда достаточно какой-нибудь мелочи, чтобы все преобразилось. Стоило Тане Карповой принести букет сирени и поставить его в кувшине на стол, и все ахнули. Через час все общежитие утопало в цветах. Огромные букеты пышными гроздьями висели у изголовий, стояли на окнах. Продернутые в кольца наподобие вееров, они закрыли надписи. Таня с чисто женской заботливостью помогала наводить порядок. Ей было весело и смешно учить таким простым вещам больших неуклюжих людей.

«Право, как дети. Не подскажи – вовек сами не догадаются», – думала она, и эти мысли льстили ее самолюбию.

Всю долгую, тяжелую зиму Таня не переживала так остро разлуку с Остапом, как в эти майские дни. В последнем письме Остап писал ей, что его выписка из госпиталя – вопрос ближайших дней. И эти несколько дней она жила в состоянии томительного ожидания.

Черенок также получил письмо от Остапа и одновременно письма из Москвы от Галины и от Сергея Пучкова; по дате на почтовом штемпеле он понял, что Сергей находится в Крыму, где-то близко. Это подтверждала и Галина. Она писала: «Как бы я была рада, если бы вы встретились! Кажется, ждать вас стало бы легче».

Черенок тут же написал Сергею, приглашая его приехать к нему в Биюк-Онлар.

Хазаров и Грабов уехали в дивизию по срочному вызову Гарина. Аудиенция у генерала была короткой. Через два часа оба подполковника вернулись на аэродром, и тут же по всем экипажам пронеслась весть о том, что за отличное выполнение боевых заданий по освобождению Севастополя полк награжден орденом Красного Знамени. А еще через час всезнающий Аверин подмигнул Оленину и с таинственным видом сообщил, что видел своими глазами, как в полуторку погрузили деревянную бочку и начпрод лично отбыл в совхоз «Массандра».

На следующий день в кухне с полудня уже зашипели противни, в столовой буквой Т были сдвинуты столы.

Во всех общежитиях царила предпраздничная суета. Летчики брились, гладили гимнастерки, подшивали белые воротнички, привинчивали ордена. Утром командир дивизии вручил им награды. Аверин, передвинув на гимнастерке орден Красной Звезды правее, поместил на его место сияющий золотом орден Отечественной войны. Подтянув потуже ремень и расправив складки гимнастерки, он посмотрел в зеркало и, довольный своим видом, остановился возле Зандарова. Силач Зандаров, пыхтя, с ожесточением скоблил свой подбородок лезвием трофейной бритвы, отданной ему в аренду Авериным.

– Ну, Зандар, – принялся Аверин по привычке подшучивать над товарищем, – ты и не представляешь, какая паника начнется среди девушек, когда ты предстанешь перед ними на вечере побритый, с чистотой щек, равной двенадцатому классу! Ни одна из них не устоит. Ручаюсь!

– Да, насчет девушек… – подхватил Оленин. – Не накрутил бы тебе Остап хвост по приезде. Уж больно ты за Таней Карповой увиваться стал…

– Подумаешь! – насупился Аверин. – Она не жена ему. Ее дело выбирать…

– Не жена – это верно. Но и не «Метаморфоза», – насмешливо заметил Зандаров.

Аверин нахмурился еще больше, вышел за дверь.

А история с «Метаморфозой» была такова. Девушки в отместку за приставания к ним однажды сыграли с Авериным злую шутку. Как-то во время осенней распутицы, когда грязь, прилипая к сапогам пудами, отрывала подошвы, Аверин получил от неизвестной поклонницы короткое письмо. Чем дальше он читал, тем физиономия его все больше расплывалась в самодовольной улыбке. В записке было всего десяток слов:

«Приходите сегодня в полночь в землянку стрелкового тира. Вас ждет счастье!» И подпись: «Метаморфоза».

«Кто эта „Метаморфоза“? – попытался угадать Аверин, перебирая в памяти знакомых, и решил, что на месте будет виднее. В тот день он дважды летал на задание, изрядно устал, но отдыхать не лег. Боясь пропустить условленное время, он то и дело поглядывал на часы и незадолго до полуночи, провожаемый удивленными взглядами товарищей, покинул общежитие.

С моря полз густой, холодный туман. Тир, куда пригласила его таинственная «Метаморфоза», находился несколько в стороне от аэродрома и никем не охранялся. Но если днем он казался совсем рядом, то ночью, в тумане, разыскать его было нелегко. Однако Аверин верил в свою штурманскую интуицию.

Увязая по колено в чавкающей грязи, он решительно шел вперед. Дороги не было. Вскоре летчика стали одолевать сомнения, туда ли он идет. Пройдя еще немного, он увидел, что заблудился. Досада и злость охватили его. На собственном аэродроме и вдруг потерять ориентировку!

Постояв с минуту в раздумье, он решил вернуться обратно в общежитие. Однако желанного огонька в окне землянки он не нашел. В темноте прозвучало грозное: «Стой! Кто идет?» Поняв, что он наскочил на часового, Аверин невнятно ответил:

– Это я, лейтенант Аверин… Немного заплутался в тумане… Разрешите пройти!

Голос часового показался ему знакомым. «Это же моторист Остапа, Сафонов», – догадался он и виновато попросил:

– Послушай, Семен! Разве ты меня не узнаешь? Будь другом, пропусти…

– Назад! Стрелять буду! – щелкнув затвором, громко предупредил часовой.

Летчик поспешно ретировался, но тут же наскочил на следующего часового, затем еще на одного, и прежний разговор повторился почти дословно.

Больше двух часов месил он грязь вокруг аэродрома, ругаясь и проклиная «Метаморфозу», посулившую ему такое счастье. Наконец, промокший, усталый, наткнулся на огонек фонаря «летучая мышь», который авиатехники подвесили у входа своей землянки, чтоб не заблудились те, кто поднимался ночью прогревать моторы. Утром всему полку стало известно о ночном рейде Аверина. Товарищи хохотали над ним до упаду, а виновницы его «позора» сокрушенно покачивали головами, сочувственно охали, ахали, а сами за его спиной лукаво посмеивались. Впрочем, Аверин особенно не огорчался. Выспавшись после «похода», он как ни в чем не бывало опять принялся волочиться за девушками. Таня Карпова была ему далеко не безразлична. Еще прошлым летом, идя как-то с Остапом вдоль стоянки, он остановился у Оленинского самолета, где Таня занималась загрузкой противотанковых бомб. Ее маленькие сильные руки уверенно и ловко ввинчивали взрыватель в гнездо, затем бомба оказывалась на левой руке и, слегка покачнувшись, осторожно ложилась в люк. Аверин с восхищением глядел на девушку и простоял бы долго, если б Остап не окликнул его. – Пойдем, чего ты уставился на нее, как теленок?

– Хороша! Настоящая охотница Диана!.. – восторженно воскликнул Аверин.

Но Остап, не замечавший в оружейницах признаков мифологических богинь, иронически усмехнулся:

– Понес!.. Диана!

– У тебя нет художественного чутья, – горячился Аверин. – С нее бы скульптуру лепить, а не бомбы заставлять грузить.

– Хм… Попробуй слепи… – подозрительно взглянув на него, кашлянул Остап.

С тех пор при встрече с девушкой Аверин постоянно испытывал непонятное, смутное беспокойство…

Когда стемнело, в полку начался праздник. Все летающее племя собралось за столом. В центре сидел Хазаров, рядом с ним Грабов, а дальше вперемешку ветераны-пилоты, бортстрелки и техники.

Провозгласили тост за победу, крикнули «ура» и дружно опорожнили стаканы. Голоса приумолкли. Приглашать никого не приходилось. Молодежь с аппетитом уничтожала расставленные кушанья.

– Сколько радости было б матерям, если бы они увидели сейчас своих сыновей, – наклоняясь к Хазарову, с гордостью произнес Грабов, показывая на летчиков.

– Матерям? Да! А каково приходится начпроду? – ответил вполголоса Хазаров и с улыбкой кивнул в сторону начпрода, стоявшего у двери с растерянным видом… «После ужина столы отодвинули, начались танцы. Не успевал Левченко, игравший на баяне, передохнуть, как тотчас же раздавались возгласы:

– Русскую давай! Эту самую!..

Пока Черенок с повеселевшим начпродом отплясывали «Барыню», огромный Зандаров расстегнул воротник гимнастерки и взял в зубы нож.

– Лезгинку Зандару! – кричали любители. Левченко заиграл. Зандаров пошел в танце с такой удивительной быстротой и легкостью, что все поразились, откуда она взялась у этого громадного, неповоротливого человека.

Веселье разгоралось. Хазаров стоял у стены, поглаживая щеткой усы, и вдруг, забыв про свою язву, хватил такую чечетку, что летчики только диву дались.

Один Аверин не плясал. Не признавая танцев вообще, кроме «экзотической румбы», он стоял возле двери и, не отрываясь, в упор смотрел на Таню. В этот вечер девушка казалась ему особенно привлекательной. Он смотрел на нее, и в глазах его плыли круги. Таня часто оглядывалась на дверь, и летчик; стоявший у двери, относил это на свой счет.

Таня не танцевала. Она ждала, что, может быть, явится Остап. Каждую ночь он снился ей то веселым, смеющимся, то печальным, укутанным в белую простыню, каким она видела его в лазарете. Она просыпалась и подолгу лежала с открытыми глазами. Сегодня она встала рано, надела новую гимнастерку, тонкие чулки, сохранившиеся еще из дому, и, закончив несложный туалет, присела на койку.

«Что же делать дальше? – думала она, устремив в окно глаза. – Работы нет. Праздник».

Посидев с полчаса, встала, выдвинула из-под койки чемодан, вынула и пересчитала носовые платочки Остапа, уложенные стопочкой в правом углу, сложила опять.

«Почему же так скучно?» – думала она и, не решив этого вопроса, поднялась, вышла на стоянку. Взгляд остановился на зачехленных кабинах самолетов.

– Ох, когда же ты приедешь? – тихо прошептала она, закрыв глаза. И внезапно представила себе: Остап идет по зеленому, цветущему полю. Солнце светит ему в глаза, заставляет щуриться. Ветер треплет его чуб. Размахивая палкой, Остап сбивает лиловые головки клевера и смеется.

Таня открыла глаза и вдруг наяву увидела Остапа. Он шел навстречу. Сердце ее забилось, но через минуту она с досадой отвернулась, узнав в подходившем техника Ляховского. Увидев оружейницу, он спросил:

– Ты чего бродишь здесь одна? И почему сердитая?

Таня посмотрела на него и, ничего не ответив, пошла обратно к общежитию.

«Зачем и для кого я нарядилась?» – с горечью спрашивала она себя, разглядывая в зеркало лицо.

С трудом сдерживая подступившие слезы, она сняла с себя новую гимнастерку, надела старую, рабочую, и побежала в столовую помогать готовиться к вечеру. В помощи ее там не нуждались. Она это видела. Но Таня упорно искала себе работы, стараясь забыться, развлечься. Она хлопотала, расставляла на столах посуду, передвигала кувшины с цветами так, как, казалось ей, должно было больше понравиться Остапу.

«Он должен приехать сегодня. Он любит являться, неожиданно», – утешала она себя. Но подошел вечер, а Остапа не было. Когда начались танцы, Таня присела на скамью против входа и, не отрываясь глядела на дверь. Командир ее экипажа Оленин пригласил ее на вальс. Она постеснялась отказать, послушно положила ему на плечо руку, и они закружились. Но даже танцуя, Таня не спускала глаз с двери. Вечер близился к концу, и надежда на приезд Остапа растаяла. Посидев еще немного, Таня поднялась и пошла к выходу. Вдруг она услышала, как кто-то назвал ее имя, и остановилась. К ней подходил Аверин.

– Таня, мне необходимо поговорить с вами сейчас же наедине… – шепотом сообщил он ей.

Таня удивленно подняла на него глаза. Аверин склонился так близко, что она почувствовала на шее его горячее дыхание.

– Мамочка моя! Какие же разговоры, да еще наедине могут у вас со мной быть? – шутливо спросила она.

– Выйдем на воздух, я все скажу, – предложил летчик.

Девушка пожала плечами, надела берет. Аверин, подхватив ее под локоть, попытался было увлечь в сторону, в темноту, но Таня отвела руку. Они стояли в желтоватом мигающем луче света, падающем из окна. За окном проплывали танцующие пары. Аверин взволнованный предстоящим объяснением, смущенно молчал.

– Ну, что же вы не говорите? – спросила Таня. Аверин порывисто схватил ее за руку и торопливо зашептал:

– Таня, я давно хотел… Еще с того дня, как увидел вас, я потерял покой. Неужели вы слепы? Я ж люблю вас!

Неожиданное признание поразило девушку.

– Да разве вы не знаете, что у меня есть друг, и я жду его?

– Не надо! Не говорите об Остапе, – перебил Аверин. – Я знаю Я очень уважаю его. Он прекрасный летчик и товарищ, но он не сумеет оценить вас. Не сумеет. Или вы думаете, что он в госпитале ведет себя как святой?

Губы девушки обиженно дрогнули. Что сказать ему? Что?

– Ну, отвечайте, Танюша, – не отставал Аверин. – Отвечайте!

– Не будем говорить об Остапе, я достаточно сама знаю его, – сказала она. – Вы человек красивый, храбрый и… и… но сердце не лежит к вам.

– Вы еще не знаете, какое огромное чувство горит в моей груди! Мне никого, кроме вас, не надо! – воскликнул летчик, воодушевленный ее кажущимся колебанием, и скользнул руками по тонкой девичьей талии.

– Танечка, Танюша… – шептал он, крепко прижимая ее к себе.

Берет упал с головы девушки, и в тот же миг сильный толчок в грудь заставил летчика отступить назад… Таня быстро нагнулась, подняла берет и выпрямилась.

– Оставьте! – возмущенно проговорила она. – Как вы смеете? Как можете дурно отзываться об Остапе?! Да мы с ним больше двух лет дружим, а он никогда не позволял себе такого…

Аверин, удивленный ее ответом, молча смотрел на искаженное гневом и обидой лицо девушки. Стараясь преодолеть охватившую его растерянность, он развязно выставил вперед ногу, заложил за спину руки и сказал с грубой насмешкой.

– Прикидываешься недотрогой… Знаем, как ты себе не позволяешь…

– Лжете! – крикнула она и влепила ему пощечину. Аверин схватился за щеку. Таня исчезла в темноте. Аверин скрипнул зубами, жадно закурил и быстро ушел в другую сторону. В нем все кипело. Все надежды, лелеемые им, разлетались в прах. Это была уже не просто неудача. Мысль, что Таня для него потеряна теперь навсегда, вызвала в сердце такую боль, какой он никогда не испытывал.

– Глупец, глупец… – твердил он себе бессознательно, чуть ли не бегом проходя мимо совхозного хутора.

Черный горизонт начал заметно светлеть. Откуда-то из-за далеких курчавых холмов появился холодный, голубоватый свет, и неожиданно в небо выплыл месяц. Цепляясь острыми концами за вершины деревьев, он с неохотой ложился на свой неизменный небесный курс.

Аверин остановился, тяжело вздохнул и повернул к общежитию. Там не было ни души. Все были на вечере. Летчик устало опустился на скамью и задумался.

«В чем дело? – допрашивал он себя. – Почему мне так не везет? Говорят, и собой неплох, и храбр не меньше других, и как будто неглуп, а вот не любит меня девушка!»

Внимание его привлек зацепившийся за уголок ордена светлый, как паутинка, Танин волос. Он снял его, осторожно поднес к свету, посмотрел и дунул. Волосок, медленно извиваясь в воздухе, исчез.

* * *

Через неделю после праздника в полку стало точно известно о предстоящем большом перебазировании.

Штурмовикам предстояло сделать скачок из Крыма далеко на северо-запад, в Полесье, где проходила линия Второго Белорусского фронта. Обычно при дальних перелетах летные экипажи перебазировывались по воздуху, в то время как технический состав со штабами и службами большей частью ехал на машинах или по железной дороге. Хорошо, если на такой случай находились транспортные самолеты, тогда весь полк почти одновременно перебрасывался на новое место. Но бывало и так, что летный состав, совершив перелет, вынужден был бездействовать в ожидании, пока приедут техники. На этот раз генерал поставил задачу – сократить время передвижения наземного эшелона до минимума. На вторые сутки после прилета на аэродром штурмовики должны быть готовы вступить в число действующих авиачастей фронта.

– Аэродром вашего полка находится в семи километрах от передовой, поэтому предупреждаю всех, во избежание курьезов, быть особо внимательными при подходе к своему аэродрому, – предупредил Хазарова Гарин.

При отсутствии транспортных самолетов задача, поставленная командиром дивизии, была не из легких. Но в полку нашли решение. На собрании Хазаров объявил:

– Вы, товарищи техники и оружейники, расписаний групп и маршрутов наземного эшелона не ждите. Его не будет. В воздух уйдем все вместе. Полетим на своих машинах. Да, не удивляйтесь, товарищ техник-лейтенант Ляховекий, – повернулся он к старшему технику эскадрильи Черенка, – все полетим на «илах». Людей разместите так: по два человека в задней кабине, а остальным членам экипажа – в бомболюки. Более фешенебельных кают предложить не могу. Летчикам следует учесть, что в люках они повезут не бомбы, а живых людей, своих товарищей. О каких-либо летных происшествиях не может быть и речи. Как подготовить для этой цели бомболюки, сейчас говорить не буду. Подробные указания получите от старшего инженера. Надеюсь, что технический состав сделает все необходимое для собственной безопасности в пути.

Три дня в полку готовились к небывалому путешествию. Как врачи прислушиваются к биению сердец пациентов, так и механики внимательно прослушивали пульсирующие сердца моторов. Они терпеливо исследовали каждую трубку, каждый краник мотора, тщательно регулировали, а затем долго гоняли на всех режимах. В день вылета все поднялись рано. Горизонт был чист. Легкий ветерок чуть шевелил цветущий клевер, покрывавший аэродромное поле. Оставляя за собой извилистые следы на примятой колесами траве, самолеты один за другим выруливали на старт. На фюзеляжах всех машин ярко блестел новый отличительный знак: белая чайка – эмблема полка, отличившегося в боях за освобождение Севастополя. Спустя полчаса дружно загудели моторы. Плотные струи воздуха, отбрасываемые винтами, гнули и рвали с корнем молодую траву. За командиром полка поднялась в воздух первая эскадрилья. За ней вторая – Черенка. Оленин, который должен был вести последнюю группу третьей эскадрильи, уже высунул из кабины руку, прося дать взлет, как вдруг его внимание привлек невесть откуда выскочивший «виллис». Нарушая все наставления аэродромной службы, он круто свернул на взлетную полосу и полным ходом понесся к стоящей на старте четверке Оленина. Со старта зашипели красные ракеты. Стартер в исступлении вертелся, размахивая флажками, но упорный «виллис», подпрыгивая на кочках, продолжал мчаться вперед, загораживая путь самолетам. Трудно было понять, зачем он избрал такую неподходящую дорогу. Предчувствуя какой-то казус, Оленин убрал газ и с любопытством выглянул из кабины. От самолетов «виллис» отделяли какие-то двести метров, и было заметно, как наклонившийся в машине вперед человек стоя размахивал руками, торопя шофера. Через полминуты «виллис» подкатил к самолету Оленина и, покачнувшись, резко остановился у крыла. Человек с небольшой сумкой в левой руке соскочил на землю и что-то прокричал на ухо другому, сидящему рядом с шофером, пожал ему руку и смеясь погрозил Оленину. У изумленного летчика вырвался радостный крик:

– Остап! Пуля!..

Оленин откинул колпак кабины и замахал руками. В этот момент спутник Остапа, молодой капитан, выпрыгнул из машины, взволнованно о чем-то заговорил. Остап, словно извиняясь, развел руками и показал на небо. Взглянув на капитана с погонами танковых войск, Оленин ахнул. Это был тот самый капитан, который отбуксировал его самолет с минного поля.

«Ах, какая неудача!.. А Василий так ждал его! – подумал он. – Ведь он приехал не иначе, как к Черенку».

Летчики и стрелки других машин повысовывались из кабин Оленина подмывало выскочить на траву, но в телефонах раздался недовольный голос Хазарова, спрашивавшего о причине задержки взлета. Оленин насупился, помахал Остапу, приглашая его быстрее садиться в самолет, и захлопнул колпак. Остап втиснулся в заднюю кабину между стрелком и техником. Моторы взревели. Группа покинула землю и, не сделав традиционного прощального круга, бросилась догонять своих.

Полк стройными четверками лег на курс. В последний раз Оленин оглянулся на крымскую землю. Он еле отыскал глазами «виллис» Пучкова, одиноко стоявший на опустевшем поле.

Полк подлетал к Сивашу. Гнилое море. Легендарный Перекоп – порог Крыма, на котором враги всегда спотыкались и разбивали себе лоб. Левее, сквозь дымку испарений, блеснула зеркальная гладь озера Молочного, а вокруг него простиралась огромная золотившаяся от солнечной пыли равнина. Степь. Таврия. Еще недавно здесь рвались снаряды. С тех пор прошло всего два месяца, а в степи уже кипела жизнь. Сотни людей хлопотали, копошились на зеленых массивах. Медленно ползали серые тракторы, и пыль прядями курчавилась позади них. Все новые и новые картины открывались глазам летчика. Могучей силой жизни дышал каждый гектар земли. На серых пятнах пепелищ бело-золотистыми соломинками сияли свежевыструганные балки и стропила строящихся домов. Уже прошел под крылом город Большой Токмак. Вдали, на горизонте, выступила синеватая река. Прославленный, воспетый поэтами Днепр! Точно старинный серебряный клинок, играл он на солнце среди берегов, одетых кудрявыми вербами. Самолеты подлетали к Запорожью. Здесь была первая по маршруту посадка.

Приземлившись последним, Оленин прирулил на указанную стоянку, лихо развернул самолет и вылез на крыло.

– А-а! Так вот какие вы друзья! Хотели удрать, бросить меня в Крыму одного! – раздался голос Остапа, вылезавшего из задней кабины.

– Подожди, Остап, давай хоть поздороваемся по-людски, – ответил Оленин.

Они обнялись, поцеловались, спрыгнули на землю. В это время под крышей бомболюка раздался нетерпеливый стук. Оленин; подмигнув другу, повернул замки и открыл крышку. Из ниши быстро выскочила Таня. Сияющее радостью лицо ее пылало.

– Мамочка моя! Остап! Господи, откуда же ты взялся? – всплеснула она руками.

Остап молчал, он не спускал глаз с излучавшего счастье лица Тани.

Она прыгнула с крыла, и Остап, поймав ее на лету, крепко прижал к груди.

– Ой! Задушишь… несуразный!.. – со счастливой улыбкой отбивалась она.

– Я вам всем тут ребра намну… Будете знать, как бросать товарища… на пустом аэродроме… – В глазах Остапа блестели знакомые озорные искорки. Это был все тот же весельчак Остап, хотя внешне сильно изменившийся. Часть его лица после ожогов стала похожа на розовую маску, на руке не хватало пальца – отгорел.

Летчики закурили. У Оленинского самолета становилось шумно – подходили товарищи. Остап, отвечая на приветствия, интересовался:

– Что это у вас творится? Куда перелетает полк? Зандаров, вынув четырехугольник фанерки, на которой было намотано метра четыре склеенных карт перелета, распустил полосу по траве и ткнул пальцем в район города Кричева. Остап быстро пробежал глазами по ломаной линии курса, расцвеченной с обеих сторон синими и красными цифрами, и, что-то вдруг вспомнив, повернулся к Оленину.

– Ты посмотри, какое совпадение! Мы будем пролетать над деревней Георгия Бороды. Вот она, Ковальки, видишь? По правому берегу Днепра. У него здесь мать живет… если жива…

Летчики обступили его, склонившись над картой.

– У меня, товарищи, есть предложение, – сказал Остап, – написать ей письмо. Коллективное. А когда будем пролетать, сбросим в деревню вымпел. Как вы считаете?

– Верно, верно, – отозвались летчики. Оленин быстро расстегнул планшет и присел на траву, собираясь писать.

– Подожди минуту, – остановил его Остап, заметив шедших вдоль стоянки Грабова и Черенка, – я ведь не представлялся еще начальству.

Бегло осмотрев свою гимнастерку и поправив на голове пилотку, он пошел им навстречу.

Не доходя трех шагов до командира, он лихо козырнул и громко отрапортовал:

– Лейтенант Остап Пуля прибыл из госпиталя в родной полк, в ваше распоряжение.

Грабов, улыбаясь, сердечно потряс ему руку. Черенок трижды, по-русски расцеловал.

Через минуту Остап, жестикулируя, с азартом рассказывал о своей встрече с Сергеем Пучковым.

– Ехал это из Керчи с попутной машиной, – говорил он, – и остановился в Сарабузе переночевать. Переночевал, а утром вышел на контрольно-пропускной пункт следовать дальше. Как раз в это время подкатил «виллис», а в нем двое: шофер-сержант и капитан-танкист. Капитан увидел, что я с мешком, и говорит: – «Из госпиталя, наверное, товарищ? Садитесь, подкину, если недалеко. Еду в БиюкОнлар». – «Так мне же туда и надо! Там мой полк», – отвечаю ему. «Да? – спрашивает он. – А вы не знаете там гвардии старшего лейтенанта Черенкова?» – «Васю? Так это же мой друг!» – говорю. «Ну, вот и хорошо. Давайте знакомиться. Я Сергей Пучков». Вгляделся я в него и догадался, что это твой дружок, брат твоей Галины. Конечно, обрадовался. В дороге он мне рассказал, что едет по твоему приглашению. Подъезжаем это мы и вдруг видим – взлетает четверка, за ней вторая, третья. Екнуло у меня сердце. Эх, думаю, не успеем, улетают, видать, ребята. Сказал Пучкову. Погнали мы машину и вот Леонида застали, – показал он на Оленина.

Рассказ Остапа прервал вестовой, собиравший ведущих командиров к Хазарову.

Подходя к машине командира полка, Аверин лицом к лицу столкнулся с Остапом. От неожиданности он остановился как вкопанный, не веря своим глазам. Откуда появился здесь Остап? В первый момент Аверин побледнел, затем уши его стали красными, как кумач.

Молча, сконфуженно глядел он на Остапа, не зная, что сказать.

– Ну чего же ты уставился на меня, как лягушка на таблицу умножения? Не узнаешь, что ли? – засмеялся, протягивая ему руку, Остап. – Так это-таки я. Здравствуй!

Аверин нерешительно пожал его руку.

– Ты что это, какой-то вроде вареный? Нездоров, что ли? – прищурившись справился Остап.

– Нет, здоров. Видишь ли… – начал Аверин и замялся. – Я перед тобой несколько виноват, – выдавил он с усилием и закусил губу.

– Виноват?.. В чем? – удивился Остап.

– Разве тебе еще не передавали?

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – еще более удивился летчик.

Аверин помолчал, собираясь с мыслями.

– Тут, пока тебя не было, со мной случилась неприятная история, в которой… замешан… – морщась заговорил Аверин и тут же снова замолчал.

Видя, что товарищ чего-то недоговаривает, что ему тяжело, Остап успокаивающе махнул рукой и сказал:

– А ты не тревожься особенно. Можешь не говорить. Другим разом как-нибудь… Надеюсь, разберемся. – И беззаботно, по-дружески похлопал его по спине. Но этот добродушный жест не успокоил Аверина. Он ушел еще сумрачнее.

На ночлег полк расположился под самолетами. Летчики расстелили на траве мягкие моторные чехлы. Тишина опустилась над стоянкой. От Днепра чуть тянуло сыростью; теплыми волнами наплывали запахи цветущих трав. В приглушенном шуме голосов засыпающей степи резко раздавались однообразные перепелиные крики: «подь-полоть, подьполоть», да где-то вдали, на другом конце аэродрома, голос неугомонного механика настойчиво кричал:

– Старте-ер! Баллон вези-и, чтоб тебя…

Черенок лежал на спине, слушал и смотрел в чистый, усеянный созвездиями небесный купол.

«Вот Орион, там Кассиопея, Полярная, а рядом Большая Медведица», – незаметно для себя отмечал он.

Звездный, мерцающий мир жил своей жизнью. Вид чистого ночного неба вызывал у Черенка какие-то новые, особенно волнующие чувства. Тысячи небесных тел, больших и малых, ярких и бледных, каждое со своей неповторимой судьбой, связанные между собой вечной великой силой, несутся в бесконечности, рождаются, развиваются, стареют.

Черенок смотрел в полутемное небо, долгим взглядом проводил одинокую падающую звезду. Вспомнив рассказ Остапа, пожалел, что не пришлось встретиться с Сергеем. Когда-то теперь увидятся они, по каким дорогам разметает их война?

При воспоминании о друге в памяти, как живая, встала Галина, и неудержимо захотелось хотя бы на одно мгновение взглянуть в ее глаза. Из темноты донеслись звуки баяна. Где-то пели.

Черенок вздохнул, приподнялся, закурил. Справа, у самолета Оленина, слышался говор, прерываемый дружным смехом.

– Товарищ комеска, идите к нам! – позвали оттуда.

– Сейчас. Иду! – отозвался Черенок.

Огибая чернеющие контуры самолетов, он пошел на красные точки папирос, вспыхивающие в темноте.

Окруженный товарищами, Остап по своему обыкновению рассказывал одну из забавных историй, припасенных у него на каждый жизненный случай. Летчики с интересом слушали его разглагольствования.

– Когда попадешь в госпиталь и увидишь, что не один ты в таком критическом положении, то поневоле примиришься с постигшей тебя участью… – подходя к группе, услышал его голос Черенок. – Дураком бы я был, если бы умер, не дожив до такого вечера. Вот хотя бы старшего лейтенанта спросите, – кивнул он на Черенка, – он в госпитальных вопросах понимает. Им в госпитале до сих пор еще интересуются.

– Кто бы это мог интересоваться моей личностью? – смеясь спросил Черенок. – Насколько я помню, в Краснодаре лежать мне не приходилось…

– Хо! – воскликнул Остап. – Не только интересовались, но строжайше было приказано передать тебе привет.

– От кого же? Что-то не соображу я…

– Собственная супруга бывшего моего бортстрелка Уманского, некая известная тебе медсестра Софья Петровна, не так давно сочетавшаяся законным браком со вновь назначенным главным архитектором города Евпатории Уманским, – шутливо произнес Остап.

– Вот оно что! Так она вышла замуж? За Уманского? – изумился Черенок. – Нет, это просто удивительно. Жаль, что не пришлось мне больше встретиться с ней. Это оригинальный человек. Ведь в Черкесске, где я лежал, она, кроме фанатического преклонения перед экспериментальной медициной, ничего другого не признавала. Не понимаю, как Уманский сумел пробить этот панцирь?

– Значит сумел! – с важностью ответил Остап. – Видел бы ты их! Меня чуть удар не хватил от зависти. Я ведь на свадьбе целые сутки отплясывал. Из-за такого дела сегодня в полк чуть не опоздал.

– Как же будет Уманский работать над чертежами, если вместо руки у него протез? – с сомнением заметил Зандаров.

– Вот еще! Сказал… – усмехнулся Остап. – Лишь бы голова у человека была не протезная. Помнишь, писали в газете про одного летчика, у которого вместо обеих ног протезы нацеплены, и он сейчас знай себе полетывает да «мессов» пощелкивает. Тоже взять Валентина. Конечно, остаться с одной рукой – утешение небольшое. Но видели бы вы, с каким упорством он тренировал свою руку! Помните, какие он рисунки делал? Так теперь он рисует во сто раз лучше! Жаль, темно сейчас, а то я показал бы вам, какой портрет он с меня нарисовал левой рукой.

– Н-да-а… – подтрунивая над ним, усмехнулся Оленин, – если уж Уманский сумел изобразить тебя, то придется признать, что действительно он талантливый парень.

Остап промолчал. Наступила тишина, звезды плескались в небе, и летчики, далекие в этот тихий вечер от войны, любовались ими.

С Днепра сильнее потянуло свежестью. Где-то перекликнулись патрули. Зандаров поднялся, расправил плечи и зевнул. Тотчас же зевота одолела всех. Летчики начали расходиться.

– Где спать будешь? – спросил Остапа Черенок.

– Приткнусь где-нибудь…

– Пойдем ко мне. у меня места Много. Ляховский новый чехол. разостлал под крылом. Спать будем, как на перине.

– Хорошо, – согласился Остап. – Ты иди, Вася, а я через пять минут догоню тебя, – сказал oн, намереваясь идти в ту сторону, где, как он знал, устроилась на ночь Таня.

– Куда же ты пойдешь? Располагайся у меня, – раздался из самолета голос Оленина, и вниз шлепнулся парашют, предназначавшийся вместо подушки.

– Нет, Леонид, летчик должен всегда находиться в расположении своего подразделения… – ответил Остап. И Оленин понял, что это было сказано им для отговорки.

Прошло четверть часа. Остап, насвистывая себе под нос «Синий платочек», шагал в расположение второй эскадрильи. Возле одной из машин он заметил расплывшийся в темноте силуэт человека.

– Это ты, Аверин? – спросил он.

– Я, – нехотя отозвался летчик.

– Соловья дожидаешься, что ли?

– Бессонница…

– А-а… Ну, считай верблюдов – лучшее, испытанное средство от бессонницы, – пошутил Остап и пошел дальше.

После того памятного крымского вечера, когда Таня так решительно отвергла его легкомысленные ухаживания, Аверин провел не одну бессонную ночь. Обида и ревность не давали ему покоя. Он старался избегать встреч с девушкой, внушал себе, что она ничего особенного собой не представляет, выискивал в ней недостатки, но через несколько минут забывал о них. Все надуманное им отлетало как шелуха, и Таня представала перед ним прежняя – прекрасная и чистая. Безделье на отдыхе тяготило. Аверин метался. Чтобы убить время, отвлечься от горьких мыслей, он пристрастился ходить на охоту. Вместе с Поповым они целыми днями бродили по полям. Но чем больше он избегал встреч с девушкой, тем сильнее его тянуло к ней. Не в силах бороться с собой, он решил уйти из полка. Наскоро набросав рапорт с просьбой о переводе в другой полк, Аверин хотел отдать его по команде, но заколебался. Ему, привыкшему к товарищам по оружию, было трудно оставить их. Подумав, он спрятал рапорт и решил посоветоваться. Но с кем? Перебрав в памяти всех товарищей, он с горечью убедился, что не с кем.

«Не поймут они меня, а если поймут, то в лучшем случае посочувствуют, если не посмеются, – подумал он. – Попов – человек сердечный, но из него слова не вытянешь. Черенок – чересчур праведник. Для него существует лишь белое и черное. Об Оленине и речи не может быть. Тот одно и знает: воздушные турниры да еще „козла“ в свободный час».

И вдруг его осенила догадка: замполит!

«Как это я раньше не подумал?» – упрекнул он себя и, выбрав вечер, когда Грабов рано ушел к себе, отправился вслед за ним. Слушая сбивчивое повествование Аверина, Грабов молчал, потирая временами лоб с таким видом, будто все, что он слышал от летчика, было ему давно известно.

«Наверное, кто-то уже рассказал обо мне», – подумал Аверин. Молчание замполита сбива о его с толку. Наконец, совершенно потерявшись, он замолк. Грабов повернул к нему голову, посмотрел и медленно произнес:

– Вот что, дорогой мой, скажу прямо: мне кажется, вы преувеличиваете свое чувство.

Аверин хотел возразить, но Грабов остановил его.

– Скорее всего, – продолжал замполит, – это одна из форм проявления самолюбия, вашего «я». Разберитеська в своем чувстве серьезно, и вы сами придете к правильному решению.

Аверин слушал, но упрямое выражение не сходило с его лица…

– Я хотел… пытался. Не помогает. Единственный выход – вот, – сказал он и протянул Грабову рапорт.

Грабов пробежал глазами рапорт, положил его на стол и прижал твердой ладонью.

– Неправильно! – сказал он строго. – Беспорядок в личной жизни не может являться достаточной причиной для ухода из полка, в котором вы выросли как человек и как летчик. Рапорт ваш беру, но предупреждаю, что ответ будет неблагоприятный. Война идет. Вой-на! – Сделав паузу, добавил: – С такими рапортами прошу ко мне больше не приходить.

Стук в дверь прервал их разговор. Вошли командиры эскадрилий, которых вызвал к себе замполит. Аверин вышел. Как он жалел, как ругал себя за этот злосчастный рапорт, написанный так необдуманно. Но сделанного не воротишь.

* * *

Самолеты шли на запад. Дымчато-зеленые просторы степей были похожи на застывшее озеро, поросшее густым камышом, кое-где усеянное белыми стаями плавающих гусей. Так казалось с высоты. Но когда машины опускались к земле, степь переставала казаться застывшей. Она жила большой, напряженной жизнью. По желтым сплетениям дорог пылили подводы и автомашины, в полях чернели точки копошащихся людей. Вместо стай белых гусей, плавающих в зарослях камыша, глазам летчиков открывались села с белыми хатами, вкрапленными в оправу вишневых садов. На улицах было пустынно. Люди с рассветом уезжали в поля. Только стаи суетливых кур бродили по дорогам, купаясь в теплой пыли, – да собаки скучали под плетнями. Все вокруг дышало миром и тишиной, и ничто не говорило о том, что здесь недавно прошла война. Неожиданно где-то высоко в небе, сначала чуть слышно, затем все усиливаясь и нарастая, возник рокот моторов. В хатах захлопали окна и двери. Юркие и быстроногие ребятишки первыми выбежали на улицу. Щурясь и протирая слезящиеся от солнца глаза, они закидывали вверх головы и пристально разглядывали безоблачную голубизну. Длинная вереница «илов» подлетала к селу. Внезапно, перекрывая стройное гудение десятков моторов, возник другой, знакомый воющий звук. Один из самолетов, быстро снижаясь, пикировал в центр села. На борту его зеленой веткой выросла ракета, а еще через мгновение самолет пронесся над крышами хат и взмыл в небо, покачивая крыльями. Война из этих мест ушла далеко на запад, но ее голоса остались надолго не только в памяти людей, но и животных. Поджав хвосты, собаки убегали в степь, куры, кудахча, кинулись врассыпную. Самолет круто развернулся и вторично зашел на центр села. Люди, выскочившие из хат, увидели, как от него отделилось что-то продолговатое, с белым вихляющим в воздухе хвостом и упало в конце улицы. Самолет снова покачал крыльями и скрылся в вышине. Жители села модна смотрели вслед, пока он не исчез из глаз, и только после этого сразу заговорили, замахали руками, показывая в конец улицы. Мальчишки сорвались с места и гурьбой во весь дух пустились бежать туда, сверкая голыми пятками. Через минуту их голосистая стайка уже неслась обратно. Мальчишка крепко сжимал в руке снарядную гильзу. К ней привязан бинт. Концы его свободно развевались на ветру. Из ближайшего к площади двора вышел худощавый человек с глубоко запавшими темными глазами. Он был на костылях. На побелевшей, много раз стиранной гимнастерке сиял красной эмалью орден и желтели две полоски нашивок за тяжелые ранения.

– Подай сюда вымпел, – сказал он властно подбежавшему к нему курносому мальчишке.

Вынув пробку, забитую в шейку гильзы, бывший фронтовик извлек из гильзы конверт и, прочитав на нем адрес, удивленно взглянул на запад, куда улетели самолеты.

– Письмо Анастасии Савельевне Бороде, – строго сказал он собравшейся толпе стариков и женщин, – товарищи Георгия бросили. Ну-ка, я сам отнесу ей.

Плотно сжав тонкие, бледные губы, он заковылял в зеленый переулок, провожаемый любопытствующими сельчанами. Впереди него, перешептываясь, толкаясь и наступая один другому на ноги, вприпрыжку бежали мальчишки.

У ворот домика, закрытого пышными кронами вишневых деревьев, инвалид остановился, предупредительно постучал костылем в калитку и тут же вошел. За ним хлынули сопровождающие. На пороге домика показалась маленькая старушка в черном платке. Небыло в ее внешности ничего такого, что напоминало бы ее сына. Казалась невероятной и в то же время глубоко трогательной мысль о том, что эта маленькая женщина смогла родить такого богатыря, каким был Георгий. Узнав, что письмо ей бросили с самолета товарищи сына, она от неожиданности растерялась, заплакала и торопливо зашарила по карманам фартука, отыскивая очки. Но очков не оказалось.

– Да куда же, куда они делись? Где я их положила? – суетясь, взволнованно спрашивала она себя.

Курносый мальчуган, очевидно, не впервые бывавший в этом домике, бочком проскользнул в дверь и тут же появился обратно, осторожно держа в руках пропавшие очки. Лицо старушки, круглое, еще хранящее под мелкими морщинками следы былой пригожести, выражало горе. То, что товарищи ее сына не забыли о ней, помнят, глубоко взволновало материнское сердце. Она глядела на письмо сквозь очки и ничего не видела. Туман застилал глаза. Буквы расплывались. Анастасия Савельевна сняла очки, снова надела их и кое-как вполголоса прочитала короткие строчки:

«Дорогая мама! Мы летим на запад. Летим освобождать нашу землю, наш народ от фашистских зверей. Мы помним и будем всегда помнить нашего боевого товарища и друга – вашего сына Георгия Ивановича, отдавшего жизнь за Родину. Много фашистов поплатилось и поплатится жизнью за его смерть. Не горюйте, мама. Пишите нам, если в чем нуждаетесь, мы вам поможем, все для вас сделаем, а кончится война, приедем навестить вас, как родные сыновья».

– Как родные сыновья… – тихо, вполголоса повторил инвалид.

Анастасия Савельевна бессильно опустилась на порожек, дети притихли, испуганно прижавшись к матерям. Женщины, подперев руками щеки, плакали.

* * *

Пятые сутки были на исходе, когда полк в полном составе подлетал к Сеще. Под крыльями самолетов – зеленое море лесов. Сквозь синеватую дымку утра, нависшую над землей, в зеленых просторах изредка проглядывали серые крыши деревенских домов, смутно желтели песчаные прогалины, сверкающими островками проплывали озера. Невиданный на юге пейзаж.

«Вот он какой, знаменитый партизанский край!» – думал Черенок, оглядываясь по сторонам, и, удостоверившись, что его ведомые следуют за ним, снова смотрел на леса, облитые золотыми потоками солнечного света. Ощущение, что приближается что-то особенное, не покидало летчика с тех пор, как он появился над Полесьем. Такое ощущение, должно быть, бывает у бегуна, когда он, заканчивая трудную дистанцию, приближается к финишу.

Штурмовики подходили к аэродрому.

Окаймленный со всех сторон капонирами, похожими на подковы, аэродром представлял ровную площадь, ограниченную с западной стороны редким сосновым бором. Из центра ноля расходились под углом два луча взлетных бетонированных дорожек. Дорожки были в частых рыжих воронках. Немцы, отступая, взорвали дорожки.

Эскадрильи одна за другой приземлялись, и бомбовые люки освобождались от своего необычного груза Технический состав оставался здесь. Дальше, на фронтовой аэродром, летчики должны были перелетать только со стрелками.

Передовая линия фронта проходила по речушке Проне, поросшей осокой и жестким камышом. Спустя два дня Черенок со своей восьмеркой подлетал к городу Кричеву. На северо-запад от города тянулись бесконечные леса, а в них, где-то возле затерянного в лесу хуторка, на поляне должен был находиться аэродром, который летчики нанесли на свои карты еще в Крыму.

Если лететь от Кричева на запад вдоль железной дороги на Могилев, то через шесть минут полета, с левой стороны железнодорожного полотна должна быть будка путевого обходчика, а возле нее – большой меловой круг на земле. В середине круга выложены крест и стрела, направленная строго на юг. Круг с крестом и стрелой служили навигационным знаком для самолетов.

Черенок, развернув группу точно над указателем, выждал три минуты полета и посмотрел вниз. По расчетам, на этом месте находился аэродром. Но, к великому удивлению летчика, вместо аэродрома на отмеченной точке блестело овальное лесное озеро. Летчик забегал глазами по окрестностям, но нигде не обнаружил хоть что-нибудь мало-мальски похожее на посадочную площадку.

«Что за чертовщина? Видно, придется повторить заход. В чем-то я, должно быть, ошибся», – подумал он и неожиданно для себя услышал в наушниках недовольный голос Хазарова:

– Черенков! Я – Малина-восемь! Немедленно садитесь, аэродром под вами!..

Летчик накренил самолет и снова заглянул вниз. «Какая же здесь точка? Ведь это же озеро, самое настоящее озеро!» – недоумевал он.

Он протер глаза и включил передатчик.

– Зандаров! Ты видишь перед собой аэродром? – с тревогой спросил он ведущего второго звена.

Последовало сравнительно долгое молчание. И, наконец, неуверенный ответ:

– Кроме этой лужи, хоть убей, ничего не вижу!..

Черенок пожал плечами, хотел еще связаться с Хазаровым, но в этот момент из середины молочно-белого озера мигнула зеленым глазом ракета. Летчик распустил группу, снизился до самых верхушек деревьев и только тут с трудом разглядел микроскопический островок и на нем фигуры людей и белое полотнище посадочного знака.

– Эге! Вот это маскировка! Ей богу, молодчина, – промолвил он, и было непонятно, к кому относится эта похвала, к хитрому ли служаке БАО, выискавшему такой аэродром, или к бесконечному дождю, хлеставшему две недели подряд и затопившему землю. С высоты никакому немецкому разведчику и в голову не пришло бы принять эту затопленную поляну за действующий аэродром.

«Как бы не увязнуть в этой маскировке…» – тут же озабоченно подумал Черенок, выпуская шасси на посадку. Но его опасения оказались напрасными. Дно под водой было твердое, как бетон. Приземляясь, самолеты, словно глиссеры, скользили по воде, оставляя за собой длинные пушистые хвосты пены. К стоянкам, расположенным вдоль опушки леса, самолеты двигались между. рядов сосенок, воткнутых в землю, как вехи.

Самолет Оленина, любившего рулить на больших скоростях напрямую, стоял далеко в стороне, накренившись на правое крыло. Он так завяз в глинистой хляби, что колес не было видно. Остап, прилетевший с Олениным как пассажир, вылез на крыло, засунул в карманы руки и с совершенно невозмутимым видом смотрел на опушку леса, где, сливаясь с зелено-серыми стволами деревьев, виднелось несколько домов хутора Дорогая, а за ними, продолжая деревенскую улицу, выстроились самолеты, забросанные еловыми ветками.

– Н-да-а! – протянул Остап. – Аэродромчик сыроват… А? Как ты думаешь, Леня, – повернулся он к Оленину, – пришлет Хазаров за нами тягач?

Обозленный неудачей, Оленин пожал плечами, вздохнул и уверенно ответил:

– Не пришлет.

– Чует и мое сердце, Леня, что придется нам с тобой снимать штаны да форсировать сей водный рубеж вброд. Другого выхода нет. Иначе не видать нам обеда, как свинье неба. Представь себе, заходишь ты в столовую, а тебя встречает пылающая гневом официантка да холодная болтушка от щей. А из-за чего все? Из-за короткой нашей памяти. Забыли мудрость народную. А она всегда глаголет: «Не спросясь броду, не суйся в воду…» – подтрунивал над товарищем Остап.

– А ты не сыпь перцу в чужую кашу, если тебя не просят… Мог бы и не лететь со мной, если не нравится, – взорвался Оленин.

– Ну, а ты уж и в амбицию… Потеха с тобой, Леня… И Остап, улыбаясь, затянул во всю глотку:

Что ты, Леня, приуныл,

Голову повесил,

Ясны очи опустил,

Хмуришься, невесел?..

Несколько дней подряд лили дожди. Лесные дороги окончательно расползлись. Пешком уже никак нельзя было пройти, а проехать на машине нечего и думать. Хорошо еще, что саперы на одной просеке успели устелить разбухшие колеи дороги бревнами и набросали поперек их жерди. Дорога получилась умопомрачительная. Проедешь километр, проверяй, на месте ли мозги. Но километр это еще куда ни шло. А вот сделать три двадцатикилометровых рейса в сутки по этой скрипучей, вытряхивающей душу, дрожащей мостовой было подвигом. Но водители автомашин умудрялись, даже не ломая рессор, подвозить с армейских складов тяжелые ящики с бомбами, горючее, да еще шутили.

Среди залитого водой леса, в шалашах, выстроенных для жилья летчиков, было мокро и неуютно. Под нарами хлюпала жидкая грязь, в лужах плавали окурки, а ночами у самого изголовья звучали дикие лягушечьи какофонии. Больше всего одолевали комары. Нигде еще не приходилось встречать таких огромных полчищ этих тварей. Весь воздух буквально кишел ими. Все испробованные средства защиты оказались перед ними бессильны. Не помогали ни нашатырный спирт, ни махорка, ни дикий чеснок, которым люди натирали себе тело. Достаточно было минуту-другую остаться неподвижным, а затем провести платком по незащищенной одеждой коже, как платок делался красным от крови. На рассвете, когда летчиков поднимали, со всех сторон неслись проклятия по адресу этого гнуса. Искусанные за ночь уши Зандарова приняли ежевичный оттенок и неестественно топырились по сторонам, напоминая два огромных вареника. Доведенный до отчаяния, Зандаров восклицал, ощупывая лицо:

– «Мессершмитт», ей богу, это невинный барашек по сравнению с этими кровожадными драконами!

– Подумаешь, какое дело! Не обращайте внимания… – бодро советовал Грабов, хотя у самого глаза заплыли, а нос стал такого необыкновенного сизого цвета, какой изредка лишь можно встретить у старых броварников, глотнувших за свою жизнь не одно ведро горячащих напитков. Вечерами, перед тем как лечь спать, летчики хлопотливо развешивали свои сырые портянки для просушки. Но ночью снова припускал дождь, и портянки оставались мокрыми.

Как-то на рассвете Аверин долго шарил под нарами, разыскивая в темноте свой чемодан.

– Куда он запропастился – ума не приложу… – ворчал он.

– Кто запропастился? – спрашивали товарищи.

– Да чемодан… Ночью исчез мой чемодан…

– Не волнуйся, найдется, – успокаивали его летчики.

Чемодан был обнаружен в противоположном конце шалаша, плавающим в луже под нарами первой эскадрильи. Подступившая за ночь вода пронесла его туда через все помещение. Обрадованный Аверин выудил его из воды, заглянул внутрь и, выругавшись, злобно стукнул крышкой.

– Все промокло.

– А ты, Аверин, к следующему плаванию проконопать и просмоли свое судно… Иначе весь груз махорки и портянок пойдет на дно… – подтрунивал Остап, встряхивая собственные сапоги и выливая из них воду.

Аверин только пыхтел.

Спустя час после завтрака экипажи второй эскадрильи лежали на мокрой траве вокруг тлеющего костра. Ежась, они усердно попыхивали цигарками и обмахивались ветками. До первого вылета оставалось немногим больше часа. На свежеумытом, розовом, как щеки ребенка, небе всходило солнце. Под косыми лучами его на глянцевых крыльях самолетов вспыхивали и играли дрожащие капли. Воздух был напоен ароматом цветов, смешанным с кислым запахом мокрых бревен. В густой листве развесистых дубов весело пировали птицы. Стрелок Черенка – сержант Горянин, прикрыв голову воротником, преспокойно досыпал у костра. Чуть заметный ветерок прошел по земле. Дым потянул в сторону сержанта, и он неожиданно начал выводить носом такие рулады, что дремавший тут же Остап с удивлением приоткрыл глаза.

– Эка его забрало! Гм… И как это он умудряется штопоры такие закручивать!

Однако дым мешал спать. Горянин чихнул, надсадно закашлялся и, переворачиваясь на другой бок, задел каблуком сапога по лежащему у его ног шлемофону. Стекла очков брызнули осколками. Остап с неудовольствием покосился на стрелка и хотел было призвать его к порядку, но зазуммерил телефон, проведенный с командного пункта. Летчики приподняли головы. Черенок взял трубку, послушал и, вдруг обернувшись ко всем, быстро завертел перед собой рукой.

– Мо-о-то-ры к запуску! – пронеслось тут же по стоянке. В небе ярким разноцветным букетом вспыхнула ракета. Группы штурмовиков улетали на Днепр.

* * *

21 июня 1944 года войска Второго Белорусского фронта прорвали немецкие укрепленные позиции на реке Проне.

Мокрые от беспрерывных дождей, утопающие в грязи советские части, оседлав стратегические шоссейные магистрали, двинулись к Днепру. По черному асфальту дорог, покрытых выбоинами, расплескивая колесами жидкую грязь, мчались грузовики, лязгали гусеницами танки и тягачи. Земля дрожала под тяжестью многотонных пушек, обвешанных гроздьями бойцов. Сброшенные с дорог, разметанные, загнанные в леса, немцы пытались организовать оборону, остановить наступающих. Катастрофа нарастала. Увязшая артиллерия, брошенные на лесных просеках грузовики стояли, похожие на серых промокших волков, пойманных в капкан смелым и умным охотником. В небе сутками не смолкал рокот моторов.

Эскадрильи полка Хазарова, прилетая на базу, еле успевали заправиться бомбами и горючим, как их снова и снова поднимали в воздух. Сплошной линии фронта не существовало, а те сомнительные обрывки извилистой черты, которые появлялись на карте начальника штаба Гудова, так быстро изменяли свое положение, что летчики, опасаясь, как бы не ударить по своим, вынуждены были летать очень низко над землей и чуть ли не высматривать, какие отличительные знаки на головных уборах солдат: красные звездочки или фашистские эмблемы.

Наконец погода установилась.

25 июня группа из эскадрильи Черенка – восемь «илов» в сопровождении четырех «лавочкиных» – подлетала к деревне с весьма замысловатым названием Бординичи-Болдиничи. Позади ведущего Черенка впервые после ранения летел Остап со своим звеном. День кончался. Солнце приближалось к закату. Тонкая струйка облаков, разлитая высоко в зените, с каждой минутой меняла свою окраску: из золотистой превращалась в ярко-оранжевую, затем постепенно краснела, багровела, делалась все гуще и темнее. Солнечные лучи, резавшие глаза, заставляли пилотов опускать очки со светофильтрами. Слегка побалтывало. Вокруг, насколько хватало глаз, синели леса. Река с ее береговыми склонами, поросшими старыми березами, стальной лентой уходила на север, все. больше суживалась, терялась в вечерней дымке. Перелетев речку, где по предположениям должен был находиться передний край, эскадрилья изменила строй. Взгляды летчиков заскользили по земле, выискивая цели. В это время навстречу им показалась другая, более многочисленная группа самолетов. Стрелок Черенка – Горянин, провожая ее взглядом, с удовлетворением заметил:

– Посмотрите, товарищ старший лейтенант, какая армада возвращается с задания… После них нам и делать будет нечего.

В телефонах последовала непродолжительная пауза. Черенок пригляделся и возбужденно воскликнул:

– Это немцы идут!

– Как немцы? – удивился Горянин. – Похоже, наши «илы».

– Немцы, – подтвердил Черенок. – Ты что, транспортных от своих не отличаешь? ч Заслонившись от солнца рукой, он продолжал наблюдать.

«Что-то здесь неладно… Куда они направляются? с беспокойством думал он. – Зачем транспортным „юнкерсам“ понадобилось лететь на нашу территорию?»

Взгляд его остановился на полетной карте, в том месте, где было нанесено красное кольцо, обозначающее окруженную группировку врага. Этого было достаточно. Он понял, что немецкие транспорты летят к окруженным.

Страстное желание не пропустить врага превысило все. Черенок оглянулся: штурмовики шли по-прежнему за ним, спокойно маневрируя, а сверху, описывая полукружья, летели истребители прикрытия.

– Эй, «золотники», маленькие, слышите? Оставьте меня. Перехватывайте пятьдесят вторых, – приказал Черенок «лавочкиным».

– Давно бы так… – строго сказал ведущий истребителей Лысенко и громко крикнул напарнику: – Николай, внимание!

Круто развернувшись, «лавочкины» бросились к «юнкерсам».

«Много ли вы сможете?» – провожая их взглядом, с сомнением подумал Черенок. Численный перевес противника был не в пользу «лавочкиных».

«Надо помочь маленьким. Надо! – настойчиво сверлила голову одна и та же мысль. – Но как? В „илах“ полный груз бомб. Летчики все молодые, могут в штопор посрываться».

Черенок колебался. Секунды бежали, и расстояние между штурмовиками и «юнкерсами» все увеличивалось.

От напряжения Черенка бросило в пот. Огромная ответственность за жизнь доверенных ему людей не позволяла рискнуть напасть на врага груженными бомбами машинами.

Он оглянулся. От «лавочкиных» уже протянулись к немцам невероятно длинные огненные струи трасс, но «юнкерсы», отстреливаясь, продолжали упорно ползти на восток. И тут же Черенок ясно представил себе, как отчаявшаяся спастись голодная орда окруженных гитлеровцев мечется по лесу, ловит сброшенные транспортами парашюты, наскоро вскрывает мешки с продуктами, набивает карманы патронами, гранатами и опять идет в бой, и опять гибнут советские люди. Не раздумывая дальше, он круто повернул самолет назад.

– Вася, пощекочем желтобрюхих? – поняв его маневр, крикнул возбужденный Остап.

– Выходи по фронту! – коротко приказал Черенок. Штурмовики, подтягиваясь в одну линию, помчались вдогонку. Прошло несколько минут, и восьмерка «илов» врезалась в строй немцев. «Юнкерсы» завертелись, зарыскали. Один из них стал разворачиваться назад, увлекая за собой остальных.

Из-под их центропланов посыпались сигароподобные мешки грузовых парашютов. Белые купола распахивались, и грузы, не долетев до места назначения, спускались в руки советских бойцов. «Илы» смешались с «юнкерсами». Началось то, что летчики называют боем на истребление, а люди на земле – неразберихой, «кашей»… «Лавочкины», как беркуты, бросались сверху на врагов, клевали, прижимали к земле, где штурмовики встречали их своим огнем. Остап увидел, как из крыльев самолета Черенка вырвались малиновые язычки пушечных выстрелов, и подвернувшийся фашистский самолет, судорожно вздрагивая, пошел к земле.

– Ага! Закувыркались! – злорадствовал Остап, следя глазами за «юнкерсом», исчезавшим в лесной чаще. Через секунду оттуда взметнулся синевато-желтый столб огня.

– Аминь! – возвестил Остап, и почти тут же в его самолет едва не врезался другой подбитый «юнкерс», потерявший управление. Остап в мгновение ока скользнул в сторону и поймал его в прицел. Пропоротый очередью самолет вспыхнул.

– Быстрей, быстрей штопори, старое корыто! – грохотал Остап.

В горячке боя он забыл выключить передатчик, и его возгласы, запальчивые выкрики и даже прерывистое учащенное дыхание, искаженные радиопомехами, слышны были всем, кто настроился на волну штурмовиков.

Бой был в разгаре, когда Оленин, вылетевший на задание девятью минутами позже Черенка, появился со своей группой на горизонте. Обладая редкой дальнозоркостью, он раньше других увидел вертящийся в небе клубок машин.

– Послушай, Попов, что это там впереди творится? – спросил он своего друга.

Попов спокойно ответил:

– Кажется, дерутся…

В приемниках с каждой секундой все ясней Прорывались отголоски боя. Оленинская группа подошла ближе. Стало возможно различить силуэты Дерущихся.

– Ты смотри, фашистские транспортники над нашей территорией! Гм… на ловца и зверь бежит… Ин-те-ресно… – раздельно произнес Оленин, чувствуя, как по всему телу прошла нервная дрожь.

Стараясь подавить в себе это неприятное чувство, которое расценивалось им как бессознательный страх, он небрежно-ленивым голосом сказал:

– Попов, давай-ка атакнем «юнкерсов»…

Его решение не было для Попова неожиданным. Он понимал, что в душе Оленина-штурмовика все еще живет истребитель – человек воздушных поединков и высоких скоростей. Оленин никогда не упускал ни малейшей возможности сбить врага в воздушном бою. Поступать иначе он не мог.

Немцы были рядом. Уже можно было различить опознавательные знаки на бортах их машин, уже над самой головой Оленина сверкнула дрожащая трасса, в крутом вираже промчался какой-то «ил» с белой чайкой на борту.

«Наши, севастопольцы…» – мелькнула мысль.

И тут же прямо перед ним вырос раздутый, как брюхо акулы, фюзеляж вражеского самолета. Крутым поворотом Оленин вскинул тяжелую машину и поймал в кольцо прицела кабину «юнкерса». Очередь прошила фашистского транспортника. Враг рухнул.

– Есть! – прозвучал в эфире радостный голос Оленина.

В кабине резко запахло гарью пороховых газов – это позади свирепствовал стрелок, давая из пулемета очередь за очередью.

– Прекрати, черт подери, прекрати огонь немедленно! С чем на задание пойдешь? – осадил его Оленин.

Стрелок замолк. Бой закончился. Внизу, на ветвях деревьев, словно ромашки в траве, белели разбросанные купола парашютов. В окрестностях догорали семь сбитых «юнкерсов». Группы штурмовиков, построившись четверками, как ни в чем не бывало полетели на запад выполнять главное задание – штурмовку эшелонов врага.

Возвратившись на аэродром, летчики из группы Оленина гурьбой двинулись на командный пункт, оживленно разговаривая о только что проведенном вылете. Черенок, прилетевший пятью минутами раньше, уже докладывал Хазарову о выполнении задания:

– По маршруту к цели встретил группу самолетов, летевшую курсом на восток, в район окруженной группировки, – говорил он. – Вступил с ними в бой. Сбито семь самолетов. Четверых сбили «лавочкины», одного – лейтенант Пуля, другого – я в паре с Зандаровым, а третьего – лейтенант Оленин, подлетевший к нам уже в конце боя. С наземными радиостанциями держал двустороннюю связь. На сбитые самолеты подтверждения будут присланы. Обещали наземники…

– Хорошо, старший лейтенант, – поглаживая щеточкой усы, сказал Хазаров. – Сообщите капитану Рогозину разведданные, а сами идите, собирайтесь. Завтра в дорогу. Полетите в Орел. Генерал пришлет за вами самолет. Вернется с задания подполковник Грабов, он вас вызовет и введет в курс дела, – многозначительно пообещал Хазаров и повернулся к двери, в которую входил Оленин.

– Разрешите доложить, товарищ подполковник? – щелкнул каблуками Оленин.

– Докладывайте.

Оленин кратко сообщил результаты штурмовки автоколонны, на которую был послан. Затем, сделав оговорку, рассказал, как на маршруте наткнулся на группу «илов», дравшихся с транспортными «юнкерсами», и с целью оказания помощи вступил с ними в бой и сбил одну машину.

– Вот, пожалуйста, полюбуйтесь на него! И этот туда же, – с шутливым негодованием воскликнул Хазаров. – Вас-то кто заставлял вступать в свалку с полным грузом бомб? Людей мне угробить хотите? Вы забыли, в чем ваша главная задача?..

– Никак нет, товарищ подполковник. Главная наша задача – уничтожать врага на земле, на воде и… – Оленин, помедлив, с едва уловимой улыбкой в глазах добавил: – и в воздухе.

Ярый ревнитель уставных порядков, пунктуального, безусловного выполнения воинских приказов, Хазаров был придирчив и скуп на похвалы до чрезвычайности, даже в тех случаях, когда люди явно того заслуживали. Ответ Оленина, краткий, по-военному точный, ему понравился. Понравился потому, что он вообще был доволен началом боевых действий полка на Белорусском фронте, доволен растущим боевым мастерством своих летчиков, но по старой, укоренившейся привычке продолжал ворчать, с трудом сдерживая улыбку, разутюживая свои строптивые усы.

– Ассы… Ввязываются туда, куда им не следует, – говорил он, взмахивая щеткой.

– Я только хотел помочь, товарищ подполковник, – оправдывался Оленин, хотя твердо знал, что поступил правильно и командир полка доволен им.

– Не все ли равно… – притворно вспылил Хазаров. – «Не вмер Гаврила, так галушка задавила…» И кем я только командую? – комично развел он руками. – Тут, оказывается, не штурмовики, а истребители сплошные…

– Товарищ подполковник, – подал голос Рогозин, – они за это дело заслуживают награды.

– Не лезьте поперед батьки в пекло… Знаю сам, – вскинулся на него Хазаров. – Готовьте лучше наградные листы. Пошлем. – И после небольшой паузы повторил: – Пошлем, если будут подтверждения… А вы идите отдыхайте. Ассы… – усмехнулся он, отпуская летчиков.

Летчики, четко повернувшись, вышли.

– Видал? Орлы! – с отеческой гордостью сказал Хазаров Рогозину, кивая головой им вслед.

* * *

Из окна гостиницы видны серые полуразрушенные дома с черными глазницами окон, застывший в последнем броске танк посредине городского сквера, белые перила нового моста… Но прошло полчаса, и густая теплая темень постепенно окутала город. Над крышами домов одна за другой зажигались звезды. От пологих берегов Оки поднимался прозрачный пар. В этой небольшой гостинице вместе с другими пилотами поселили и Черенка, прилетевшего с фронта под вечер.

Умывшись и почистив гимнастерку, Черенок намеревался было пройтись по улицам, но потом раздумал, решив осмотреть город завтра, засветло. Орел, хотя и стал глубоко тыловым городом, но светомаскировка официально не была снята, и с наступлением. темноты улицы погружались во мрак. Цель, с которой Черенок прибыл в Орел, была необычной. Такое задание он выполнял впервые. Вчера, по окончании летного дня, как и предупреждал Хазаров, его вызвал к себе подполковник Грабов. Дружески усадив летчика за стол, он полушутя, полусерьезно сказал:

– Ну, богач, рад за вас от души, хотя, между нами будь сказано, завидую все-таки…

– Мне?! – искренне удивился Черенок.

– Да, да. Вам. Вы теперь владеете таким богатством, О котором мечтает каждый военный летчик. Вот, читайте, – и Грабов протянул ему два листка бумаги, сколотые булавкой.

Черенок развернул листки. В одном он прочел, что колхозники колхоза «Луч Октября», Черкесского района, хутора Николаевского, собрав средства в фонд обороны страны, ходатайствуют о том, чтобы приобретенный на их сбережения самолет «ильюшин» был вручен летчику, старшему лейтенанту Василию Черенкову, который в боях за освобождение Кубани был тяжело ранен, но после излечения снова вернулся на фронт и продолжает воевать в гвардейском полку. Второй листок, пестревший неразборчивыми подписями, помеченный вкось и вкривь резолюциями, являлся нарядом на получение самолета с базы.

Черенок читал эти документы, и лицо его заливалось краской. Ему стало вдруг жарко, и он провел рукой по горевшей щеке.

– Благодарю вас за сообщение, товарищ подполковник, – с чувством произнес Черенок, сжимая руку замполита.

– Не меня благодарить надо, а их. За внимание и заботу. Стремитесь с честью оправдать их доверие и будьте достойным этой высокой любви.

Черенок, сдерживая волнение, молчал. Он чувствовал, что в такую минуту его слова покажутся слишком громкими, красивыми, но не выразят того большого и сложного, что происходило в его душе. Грабов понял его состояние и неожиданно спросил:

– Ну, а как письма из Москвы? Поступают?

Не зная причины столь живого интереса к его корреспонденции, летчик утвердительно кивнул головой.

– Поступают.

– Ну, а с женитьбой как?

Глаза Черенка растерянно замигали. Замполит лукаво улыбнулся:

– Ну-ну… Это вопрос не служебного порядка. Вижу сам, что попал на уязвимый участок.

– Нет, товарищ подполковник, русские люди в страдную пору свадьбы не играют… – промолвил Черенок, удивляясь, каким неведомым путем Грабов узнал о его отношениях с Галиной. «Не иначе, Остап сболтнул», – подумал он про себя и сказал задумчиво:

– Мы надеемся на свою совесть, товарищ подполковник, – договоров и сделок не заключали… Я думаю так…

– Вы думаете правильно. Нет ничего печальней, как полюбить человека в светлый день праздника и разочароваться в нем в трудный день несчастья… – ответил Грабов. – Ну, передавайте шефам привет от всех нас, – сказал в заключение замполит. – Расскажите им, как воюем. Пусть знают, что машина, врученная ими, попала в надежные руки.

Утром в штабе авиачасти Черенка предупредили, что вручение самолета состоится на аэродроме в двенадцать часов. Покончив с оформлением документов, он приехал на аэродром и не торопясь пошел на командный пункт, покуривая и насвистывая что-то. В обширной светлой землянке он представился дежурному офицеру и предъявил документы. Но тот лишь мельком взглянул на них и тут же вернул обратно, с уважением посмотрев на грудь летчика, расцвеченную золотом орденов.

– О вас уже несколько раз справлялся председатель колхоза, подарившего вам самолет. Вы что, знакомы с ним? – спросил он.

– А кто он такой?

– О! Замечательный дядька! Энергичный такой – куда! Вот кому начальником снабжения быть! Вчера, представьте себе, он нам здесь целую лекцию прочел о разведении хлопка на Кубани, а сегодня с утра ходит по стоянкам да механиков агитирует, чтоб после войны ехали к нему в колхоз механизаторами.

– Как его фамилия? – улыбнувшись спросил Черенок.

– Фамилия? Сейчас… – дежурный заглянул в раскрытый перед ним журнал. – Прохоров фамилия.

– Неужели? – радостно воскликнул Черенок. – А с ним больше никого нет?

– Есть. Девчина одна. Секретарь колхозной комсомольской организации. Вы знаете их? – спросил еще раз дежурный.

– Еще бы не знать! Где можно их найти?

– Должно быть, у самолета хлопочут, на третьей стоянке. Машина, товарищ старший лейтенант, уже облетана испытателем, проверена и ждет вас. На ней маляр сейчас покраской занимается. Если хотите посмотреть идите вдоль стоянки до конца.

Черенку не терпелось увидеть знакомых, а также машину. Поблагодарив дежурного офицера, он заспешил.

У новенького, блестевшего лаком «ила» стояла группа людей в комбинезонах, когда-то синих, но теперь уже утративших свой первоначальный цвет из-за частого соприкосновения с бензином и маслом. По одним этим признакам можно было определить, что здесь собрались авиамеханики. Слышен был оживленный разговор и смех. В центре, выделяясь из всех, стоял довольно располневший, но все еще молодцеватый на вид председатель правления колхоза «Луч Октября» – Прохоров. На нем был добротный синий пиджак, такие же брюки, рубашка с расстегнутым воротником, вышитая крестиком, и сапоги с голенищами чуть выше колен. Загоревшее до цвета красной меди лицо представляло резкий контраст с густыми седыми волосами на голове. Маляр, занимавшийся подкраской машины, сразу обратил на это внимание и, толкнув локтем моториста, пошутил:

– Негатив… Чистый негатив. Ты видел? Дядя Негатив появился…

Прохоров, критически оглядывавший его работу, сказал:

– И краски целое ведро возле тебя стоит. Казалось бы, чего жалеть ее? А поди-ка, надпись ты сделал такую, что и с двух шагов не видать…

– Наставляйте подзорную трубу, товарищ, – съязвил обиженный маляр.

– Только что в трубу… А нужно, чтоб все без трубы видели, чей есть этот боевой самолет и от кого поступил он на вооружение Красной Армии. Понимать надо, товарищ живописец… – подмигнул председатель механикам.

Маляр возмутился:

– Какой вы, оказывается, знаток живописи… Нет бы самому взять да написать… Поучать каждый умеет…

Не обращая внимания на его тон, председатель добродушно улыбнулся. Причин сердиться у него не было. Дела в колхозе шли хорошо, иначе он не мог бы уехать в такую даль. Дела на фронте и того лучше – что ни день, то новые победы, а скоро и войне конец. А тут еще утро такое! Вёдро стоит, степью душистой пахнет, как на Кубани. А поручение, которое он выполняет! Ведь не каждый месяц и не каждому председателю колхоза приходится вручать боевые самолеты летчикам, пусть даже колхоз и миллионер.

– Поторапливайся, товарищ художник, – тормошил он маляра, – дежурный говорил, скоро сам летчик придет. Постарайся, чтоб к тому времени все было в полном порядке…

В это время подошел Черенок.

– Здравствуйте, товарищи! – приветливо поздоровался он.

– Здравствуй, Василий! – воскликнул председатель, поворачиваясь к Черенку. Радостное лицо его расплылось в улыбке, руки распахнулись для объятий.

– Э-ва! Какой ты стал молодец! – говорил он, обнимая и целуя его. – Любо-дорого смотреть. Ну, рад, рад видеть тебя. Здравствуй. Смотри-ка, какой самолет мы тебе справили! Это твой самолет, Вася, твой! – хлопнул он рукой по крылу машины. – По молодцу, как говорится, и шапка…

Черенок обошел вокруг «ила», привычно, по-пилотски, взялся за скобу на борту кабины и рывком очутился на крыле. Изучающий взгляд его скользнул по многочисленным кранам, кнопкам, стрелкам приборов и остановился на середине приборной доски. Обернувшись, он поискал глазами Прохорова. Председатель стоял около машины и улыбаясь что-то записывал в блокнот.

– Николай Харитонович! – позвал Черенок. Прохоров повернул голову. Черенок спрыгнул с крыла, крепко сжал ему руку.

– Спасибо, Николай Харитонович! Всем колхозникам спасибо, – взволнованно говорил он. – Не подведу… Буду драться. Так драться… Стыдно не будет вам за меня… Вам, Николай Харитонович, и всем колхозникам.

– Мы, Василий, верим тебе… – отозвался Прохоров. – Верим. – И, помолчав, добавил: – Ну, а теперь отойдём немножко да поговорим, потолкуем в сторонке. Я тебе целый мешок приветов привез.

– Спасибо, Николай Харитонович! Но почему же вы один? Почему мама Паша не приехала?

– Эге, чего захотел! – засмеялся Прохоров. – Маму Пашу теперь не оторвешь! Быть бригадиром полеводческой бригады имени Советской гвардии – это не шутка!..

Оглянувшись на мотористов, он с таинственным видом, по секрету, сообщил:

– Видал? Озорники… Перекрестили меня здесь… Дядя Негатив, говорят…

Черенок усмехнулся:

– Авиаторы – народ веселый – И сразу сделавшись серьезным, сказал: – А дежурный передал мне, что с вами еще кто-то приехал.

– Он не соврал. Мы приехали вдвоем с Марусей. Она от комсомолии нашей… Сейчас только с девушками в рощу побежала… цветы ей понадобились зачем-то. Известно, девчата… – промолвил Прохоров и тут же принялся перечислять приветы от колхозников хутора Николаевского.

– Особый привет тебе наказан из Черкесска, от секретаря нашего райкома партии Александры Петровны Пучковой. Обижается, что редко пишешь, – добавил он в конце и покосился на лицо летчика, покрывшееся легким румянцем.

«С чего бы это он, как красная девица?» – мимолетно подумал председатель и тут же заговорил о другом.

Через час комсорг колхоза «Луч Октября» Маруся Ковалева и ее новые знакомые из аэродромной службы обвили винт и кабину самолета огромной гирляндой полевых цветов.

«Ил» был торжественно вручен старшему лейтенанту Черенкову. После окончания официальной части Прохоров поцеловал летчика и сказал с чувством:

– Желаю тебе, дорогой Вася, на крыльях этих берлоги фашистов достичь, а после победы к нам в гости на Кубань-матушку прилететь. Мы тебе и аэродром на толоке приготовим…

Маруся, следуя примеру председателя, также хотела было пожелать летчику удачи в бою и побед, но после поцелуя Черенка залилась румянцем и, потупившись, опустила глаза.

– Эге! Вот это по-гвардейски! – весело воскликнул Прохоров.

Черенок, смеясь, развел руками.

– Это, Николай Харитонович, в порядке подшефной благодарности от гвардейцев… А теперь, дорогие шефы, по неписаному закону авиации мне надлежит прокатить вас – с ветерком или без ветерка, это уж по желанию… Прошу в кабину, – пригласил он председателя.

– Ну тебя с твоим ветерком! Думаешь, так я с тобой и полетел! – ответил Прохоров под общий смех.

– А что, дядя, на арбе с кукурузой лежать спокойнее? – съехидничал маляр и тут же исчез за спинами техников.

– Садитесь в кабину, товарищ. Не беспокойтесь. Все будет в порядке, – посоветовали Прохорову окружавшие его летчики других самолетов.

– Эге! Он, шальной, еще мертвую петлю завернет или посадит так, что без печенок останусь… А у меня еще делов в колхозе недоделано сколько! – шутил председатель.

– Николай Харитонович, – нарочито спокойным тоном отвечал Черенок, – такую посадку, как вы видели тогда зимой, я сделал единственный раз в жизни. Теперь не смущайтесь. Надевайте парашют да залезайте в кабину.

– Ого! И парашют? Мне, что ж, и прыгать придется?

– Нет. Так полагается по нашим правилам. Без парашюта в воздух нельзя.

– Ну, была не была… поехали! – сказал Прохоров тоном человека, решившегося на отчаянное дело, и шагнул к машине.

Окружающие захлопали в ладоши. Глаза авиаторов с одобрением следили за председателем, грузное тело которого еле вмещалось в кабине стрелка.

Через четверть часа вспотевший от напряжения, но довольный, Николай Харитонович выбрался из самолета, уступая место комсоргу Марусе. Девушка как ни в чем не бывало, словно она полжизни провела в кабине боевого самолета, надела на кудрявую головку шлемофон и, по-хозяйски осмотревшись, устроилась на сиденье. Черенок взлетел, включил переговорный аппарат и начал с ней разговаривать.

– Легко как здесь… наверху! Как будто у сердца крылья выросли… – вздохнула девушка и, помолчав немного, неожиданно запела.

Черенку было понятно состояние девушки, впервые поднявшейся в небо. Он и сам в небе часто пел. А теперь они пели вместе. И как, должно быть, удивлялись радисты, когда на короткой волне штурмовиков вместо привычных позывных и лаконичных команд зазвучала разудалая кубанская песня.

На другой день утром Черенок собрался улетать обратно. Время не ждало. Полк напряженно работал. Начало белорусской кампании было удачным. Эскадрилья Черенка действовала сработанно. До последнего времени потерь в людях и в машинах не было, и Черенок стремился организовать боевую работу так, чтобы и в будущем подразделение его не теряло боеспособности. Недавно Хазаров на партийном собрание полка отметил вторую эскадрилью как образцовую, поставив всему летному составу в пример ее организованность, дисциплину в воздухе, взаимную выручку, правильные действия ведущих групп. Находясь в Орле, Черенок не переставал думать о своих летчиках. Как только с делами было покончено, он тотчас же заспешил. Пока механики готовили машину, Прохоров с Марусей втащили в кабину самолета увесистый ящик. Из щелей его вылезала солома.

– Что это вы грузите? – поинтересовался летчик.

– Да так… Ничего особенного… Небольшой подарок твоим товарищам. Продукция нашей птицефермы, – кряхтел председатель, привязывая ящик.

Отдав Прохорову письма для колхозников «Луч Октября» и отдельно для «мамы Паши» и секретаря райкома партии Александры Петровны Пучковой, Черенок пожал всем руки и поднялся в воздух. Набирая высоту, самолет становился все меньше и меньше. Шефы, подняв головы в небо, следили за ним не спуская глаз. Неожиданно штурмовик повернулся через крыло и в крутом пике понесся вниз. С каждой секундой увеличиваясь, он со страшной скоростью приближался к земле. Нарастающий вой мотора привел 8 трепет Марусю, в глазах Прохорова мелькнул страх, но у самой земли самолет резко выровнялся, и покачиваясь с крыла на крыло, промчался над самыми головами провожающих и исчез на западе.

– Фу-у! Озорник… До смерти перепугал старика… – улыбаясь погрозил ему вслед председатель.

Маруся задумчиво молчала…

* * *

Восточнее Минска, в обширных лесах Полесья застряла большая войсковая группа противника, насчитывающая более пятидесяти тысяч человек с артиллерией, танками и автотранспортом. Окруженные гитлеровцы предпринимали яростные попытки прорваться на соединение со своими, но безуспешно. Зажатые в огненное кольцо, засыпаемые бомбами и снарядами, они вынуждены были капитулировать. Одних только знамен фашистских полков было взято до полусотни.

Штурмовые удары по минской группировке противника летчики Хазарова наносили с новой оперативной точки. Черенок догнал свой полк в небольшой деревне, на правом берегу Днепра. Уже в густых сумерках, когда на аэродроме наступила тишина, жителей потревожил раскатистый рев одинокого «ила», проскочившего над самыми крышами.

– Кто это так поздно? Наши, кажется, уже все дома… – произнес майор Гудов, выглянув из-под зеленого полотняного навеса, под которым в это время ужинали летчики. Минуту спустя самолет уже планировал, выпустив шасси на посадку. Из его крыла вырвался яркий луч прожектора. Прорезав темноту, он осветил впереди себя землю, где должен был лежать белый посадочный знак, который за поздним временем уже свернули.

Летчики словно по команде отложили ложки в сторону и поднялись с мест. Все с напряженным вниманием наблюдали, чем кончится эта ночная посадка. Она очень редко случается в практике штурмовиков. Посадить ночью «ил» не так-то просто! Но прилетевший, видимо, не особенно, смущался. Он уверенно подвел машину и коснулся земли строго тремя точками.

– Мастерски посадил! Как притер! Отличная посадка! – раздались голоса летчиков.

Хазаров, продолжая усердно натирать чесноком горбушку хлеба, позвал Рогозина:

– Капитан! Оторвитесь на минуту и пошлите мой «пикап» за старшим лейтенантом Черенковым. Пусть везут его прямо сюда.

– Товарищ подполковник, разрешите спросить? – задал ему вопрос Рогозин, поднимаясь из-за стола.

– Спрашивайте.

– Почему вы считаете, что это именно старший лейтенант Черенков.

– Потому что у каждого летчика, как и у каждого музыканта, есть свой собственный стиль исполнения, присущий только ему одному. По посадке я узнал почерк Черенкова. Если вы этого никогда не замечали, вам трудно будет понять. Выполняйте приказание.

Рогозин пошел к выходу, но его опередил стрелок Горянин. Надевая на ходу пилотку, он попросил разрешения съездить за своим командиром. Капитан разрешил, и Горянин, хлопнув дребезжащей дверкой «пикапа, умчался на стоянку.

Через пять минут «пикап» остановился у столовой. Из него действительно вылез Черенок в сопровождении Горянина, тащившего на плече ящик.

Выслушав доклад Черенка о перелете из Орла, Хазаров отпустил его ужинать. Первое, что поразило летчика, когда он присел к столу Остапа, это небывалое изобилие нарезанных копченых колбас на столах ужинавших.

– Остап, где это начпрод мясокомбинат реквизировал?

– Это, видишь ли, немецкий бог нам вместо манной каши колбасу посыпал с неба… – сочинил быстрый на выдумки Остап.

– А все-таки, откуда ее столько? – переспросил Черенок.

– Без шуток говорю – с неба… – подтвердил Остап.

– Помнишь нашу последнюю драку с транспортными «юнкерсами»? – вступил в разговор Оленин. – Так вот это, представь, та самая колбаса, которую они везли своим отощавшим окруженцам и которая по нашей вине не дошла до адресата. Приезжал позавчера к нам товарищ один. Привез подтверждения на сбитых «юнкерсов», выписку из приказа командующего сорок восьмой ударной армии, где нам объявлена благодарность, а вместе с этим три мешка трофейной колбасы на нашу долю. Вот мы и пируем два дня уже.

– А ведь я тоже привез вам подарок. От кубанских колхозников… – вспомнил Черенок и крикнул Горянину: – Неси, Петя, ящик сюда!

Под любопытствующими взглядами летчиков ящик был вскрыт. Он оказался полным яиц, уложенных ровными рядами вперемешку с соломой.

– Эге, товарищи! Да здесь, я вижу, опять кубанская глазунья намечается… Зовите повара, даю рецепт полковой глазуньи: сто яиц, плюс десять килограммов колбасы, плюс пять минут терпенья, и вы отведаете нечто такое, что совершенно не будет похоже на омлет из американского яичного порошка! – провозгласил Остап.

Спустя четверть часа официантки торжественно внесли шипящие салом сковороды.

Утром в полк пришел новый приказ. За прошедшую ночь обстановка на фронте настолько изменилась, что полку немедленно пришлось менять свою базу на новую, расположенную значительно западнее Минска. Войска фронта вышли на линию Гродно – Белосток.

* * *

Последние самолеты, приземлившись, разруливали по намеченным стоянкам. Остап выключил мотор, отстегнул парашют и прыгнул с крыла на землю. В течение короткого времени, пока он стоял у машины, лицо его и одежда покрылись серым слоем пыли. От струй воздуха, идущих от винтов, поверхность пересохшей почвы пришла в движение. Слабое дыхание ветра едва двигало клубящуюся мутную массу пыли, висевшую над аэродромом. Сквозь нее чуть проглядывали контуры машин, суетливые фигуры людей. Блеклые листья маскировочной зелени приобрели свинцовый оттенок.

Время от времени из пыльной мглы выныривал грузный «ил» и, подскакивая на ухабах, стремительно несся на отведенное ему место. Слева от машины Остапа заруливал на свободную стоянку прибывший в полк молодой летчик лейтенант Долидзе. Немного не рассчитав, он вынужден был добавить обороты винта, чтобы поставить самолет на место. Мотор рявкнул, и пыль тучей взлетела над машиной, закрыв всю стоянку. Замешкавшийся Остап враз стал похож на мукомола – так занесло его пылью. Рассерженный неуклюжестью Долидзе, он повернулся к нему и повертел пальцем у своего лба, что, по его мнению, должно было выражать высшее порицание мастерству молодого летчика.

Долидзе моментально выключил мотор и виновато взглянул на Остапа, ожидая от него нагоняя. Но внимание Остапа было уже отвлечено другим – что-то хрустнуло под каблуком его сапога. Он нагнулся, поднял с земли какой-то темный комочек и, выпрямившись, хмыкнул:

– Хо! Картошка?! Лаптенко, смотри, куда мы сели, – показал он клубни своему бортстрелку. – По правилу этот аэродром надо называть не просто Сток, а Бульбосток. Вот еще новая штука. В горах приземлялись, в лесу, на воду садились, на жнивье, пахоту, но чтоб на огород – такого еще не случалось…

Лаптенко молча зачехлял пулемет. Ему было не до разговоров. Забитые пылью глаза резало, по щекам ручьем текли слезы. Он торопился разделаться с завязками чехла да бежать в хутор, к колодцу, промыть глаза.

По западной окраине поля тянулись высокие заборы скрывавшие за собой дворы. В хуторе была всего одна улица. Привычных глазам телеграфных столбов или радиомачт не было. Зато по обоим концам улицы маячили огромные черные кресты, потрескавшиеся от непогоды. Вокруг них такие же ветхие ограды из штакетника. На одном из крестов висел грубо вырезанный из дерева Иисус с отломанной ногой, обвешанный старыми, растрепанными веночками из блеклых бессмертников. Он уныло глядел с креста на стоявшую здесь же рядом часовенку без окон.

Такова была первая база летчиков в Польше. У себя на родине, в Советской России, им никогда, даже в годы военных скитаний, не приходилось видеть такого глухого селения. За хутором начинался большой лесной массив, разрезанный просеками на правильные прямоугольники. Он тянулся до самых берегов реки Супрасли, за которой начинались городские предместья Белостока. На востоке, уходя вдаль, виднелись разбросанные клочки полей, перегороженных длинными деревянными изгородями, – давно забытая на родине чересполосица… Из лесу в поля забегали деревья. Скопляясь, они образовывали зеленые островки, темневшие над желтой травой, или стояли вдали друг от друга, как угрюмые отшельники.

Рядом со стоянкой " второй эскадрильи находилась такая же рощица. Ее Черенок облюбовал для своего командного пункта. Вернувшись от Хазарова, он позвал летчиков и вместе с ними направился к ней, чтобы выбрать место. Сзади них тащился связной с катушкой телефонного провода за плечами и с аппаратом в руках.

– Как же можно работать да к тому же еще оперативно на этой проклятой авиаточке? Пыль валит столбом, – недовольно говорил Зандаров.

– Давайте подумаем, как лучше организовать ее, чтобы никакая пыль не мешала взлету групп.

– Проще всего вызвать пожарников, пусть поливают огород и все тут… – бросил с иронией Зандаров.

– Остроты потом, – заметил Черенок – Помнит ли кто-нибудь из вас наш перелет из Крыма через Запорожье?

– Помним.

– А как взлетали в Запорожье сталинградские летчики, видели?

– Еще бы! Взлетали красиво, четверками сразу!..

– Там поле, а не огород. Есть где развернуться! – раздались со всех сторон голоса.

Черенок остановился.

– Не красоты ради они взлетали так, товарищи. Очевидно, в свое время нужда заставила их применить такой порядок. Почему нам не использовать этот прием? Я уверен, что после тренировки и мы сумеем так взлетать. Завтра же попробуем парами, а потом и четверками. Должно получиться.

Они уже подходили к рощице, как вдруг издали до их слуха донесся чей-то испуганный крик. По полю наперерез им бежал какой-то человек. Размахивая руками, он кричал одно и то же:

– Панове… стрелять… минен!

– Что он там кричит? – спросил Черенок, глядя на подбегавшего человека.

– Стрелять грозит минами… – недоуменно ответил Долидзе.

– С ума спятил! В кого стрелять? – удивился Остап.

– Возможно, туда ходить нельзя. Может быть, он хозяин этой рощи! Ведь они все здесь индивидуалы, – высказал предположение Долидзе.

– Пошли, – хмуро сказал Зандаров и решительно шагнул вперед. Но бежавший человек закричал еще испуганнее и громче. Вспыльчивый Зандаров, насупив брови, остановился, поднял кулак с добрый футбольный мяч и вопросительно взглянул на Черенка.

– Подожди, разберемся, – остановил его тот.

Бедно одетый, босой поляк подбежал к ним, отчаянно жестикулируя и испуганно вращая глазами. Он что-то быстро выкрикивал, но из всей его речи можно было разобрать только одно: – «Стрелять, минен».

– Послушай, приятель, – остановил его Остап, – давай пореже… Ничего у тебя не поймешь. Мины?.. Стреляют… Это и без тебя доказано…

– Так, так, правда цо пан каже… Минен, стрелять! – обрадованно говорил человек, тыча пальцем в рощу. – Корова – пуф! Вепш – пуф! Коза – пуф! – размахивал он руками.

– Ясно, – сказал Черенок, – спасибо, что предупредили, – поблагодарил он крестьянина. – Роща, оказывается, минирована. Придется искать другое место, – повернулся он к летчикам.

– А не кулак ли он будет, владелец рощи этой? Бывают такие, – проворчал с сомнением Зандаров.

– Не похоже, – ответил Остап, оценивая взглядом крестьянина, но для убедительности все-таки спросил: – Пан, а ты случаем не куркуль? Не господарь рощи?

– О-о! Господар! – печально улыбнулся поляк. – У мене ниц нема, туварищ. Я… – подумал он минуту, – я – пролетариат!

– Вот это по-нашему! – улыбаясь похвалили его летчики.

Группа, разговаривая, вернулась на стоянку.

С тех пор как наша армия переступила границу, летчики все чаще говорили о мире. О чем бы речь ни шла, мысль о Родине, о доме не покидала их.

Иногда приходили такие минуты, когда Черенку начинало казаться, что войны больше нет, что наступил уже мир, иначе почему он так ясно видит будущее, видит себя в обстановке совершенно мирной? То он испытывает новый, невиданный самолет. Вокруг него синева неба, а позади, за самолетом, белые кудрявые следы. То вдруг он представляет себя едущим почему-то на троллейбусе среди цветущих акаций, точно по белому коридору, то сидящим ночью у распахнутого окна за новой, нечитаной книгой, и за окном цветет акация.

Вот и сейчас, растроганный поступком польского крестьянина, Черенок задумался о будущем. И не беда, что мирные, заветные мысли рождались под скрип солдатских ремней.

На следующее утро штурмовики приступили к своей обычной работе. Вторая эскадрилья, вооруженная противотанковыми бомбами, находилась на аэродроме в готовности «номер два» на тот случай, если командование потребует срочного вылета для удара по танкам. Но вызова не поступало. Летчики лежали под крыльями машин, спали, курили, играли в неизменного «козла», глотали пыль. Под тенью крыльев было душно. Гимнастерки промокли. За воротники заползали муравьи.

Летчики других эскадрилий за это время уже успели вдоволь налетаться Оленин с Поповым вторично повели свои группы на Ломжу. Аверин, как передал приехавший на стоянку капитан Рогозин, час назад вдребезги разнес вражескую автоколонну, а сейчас пошел на штурмовку эшелона на станции Остроленка.

– А еще к нам в полк приехал оператор кинохроники. Завтра собирается с нашими лететь в Ломжу… – передал он последние новости.

– Спасибо, товарищ капитан, за информацию. Все это очень интересно, но для нас сейчас, поверьте, нет ничего более утомительного, чем оставаться в бездействии и слушать о делах других, – с досадой сказал Остап.

Свинцово-желтая пелена пыли продолжала качаться в воздухе, путалась в ветвях деревьев и, медленно сползая, покрывала крыши домов.

– Ох, съесть бы сейчас арбузика… красного да холодного… Такого, чтоб на нем иней проступал… – мечтательно проговорил Горянин.

– Поесть – счастье непрочное… – заметил кто-то.

– Пить хочется. Принес бы ты, Горянин, воды свежей… – попросил Остап стрелка, – все равно за нашу сегодняшнюю работу другого питья нам не полагается…

– И то правда… Сходи, Петя, разомни кости… – попросили остальные.

Техник Ляховский бросил на время сооружение шалаша и вручил ему пустую канистру, наказав строго нести назад только полную. Вскоре задребезжал телефон. Черенок взял трубку, послушал и вздохнул с облегчением.

– Фу!.. Наконец-то…

– Что? – вскочили летчики.

– Вызывает Хазаров. Есть срочное задание. Заводи, – приказал он водителю, забираясь в кабину автостартера[15].

Через четверть часа группа Черенка стартовала. Ей поручалось разрушить переправу через реку Нарев возле города Новогрудека.

Соскучившись за день от бездействия, экипажи самолетов старались наверстать упущенное. В полете группа работала исключительно слаженно. На высоте тысячи метров она подошла к цели – еле заметной черточке понтонного моста.

Черенок перестроил группу для бомбометания и, настороженно вглядываясь в небо и землю, ожидал первых разрывов зенитных снарядов. Но зенитки почему-то молчали. Летчику было не по себе от этого молчания. Кто-кто, а он-то знал, как немцы прикрывают свои переправы. Чем ближе подлетал он к мосту, тем больше начинало беспокоить его то чувство неизвестности, которое обычно возникает и живет в груди летчика до первого залпа. Ноги и руки механически двигали рулями, придавая машине горизонтальное скольжение, почти незаметное в дальномерах зенитчиков. Черенок ждал залпа. Залп ему был нужен, как воздух. Дальше он уже знал, что делать. Но зенитки у переправы по-прежнему безмолвствовали. Это казалось невероятным, и он все больше хмурил брови. «Готовят какой-то подвох…» – неотступно преследовала мысль. На минуту в памяти возникла картина боя над «Голубой линией»: синее небо и свободное от разрывов зенитных снарядов пространство воздуха, два больших рыжих шара дыма по бокам. Самолет штурмана полка Омельченко первым входит в этот коридор, и вдруг весь коридор блеснул пламенем. Самолет Омельченко взорвался.

Посматривая то в одну, то в другую сторону, Черенок искал и здесь такие же шары, но шаров не было. Минута, пока самолеты шли на боевом курсе, показалась ему вечностью. Стиснув зубы, он бросил самолет в пикирование. Навстречу понеслась земля. Черточка моста, ширясь с каждой секундой, начала закрывать прицел. Напряжение достигло предела.

– Пора! – сказал он себе.

Сверкали бомбы. Прицел был взят верный. На месте, где чернели переправы, взбудораженная вода крутила обломки, щепки, бревна. Секция связанных понтонов, накренившись набок, плыла по течению вниз. А зенитки все молчали.

– Дикий, небывалый случай! Немцы не прикрыли переправу! – удивлялись, переговариваясь по радио, летчики и с недоверием оглядывались назад, где охранявшие их «лавочкины» фотографировали результаты налета.

* * *

После ужина, идя из столовой в общежитие летчиков, Черенок столкнулся с сержантом – писарем из штаба полка.

– Ну что? – спросил Черенок, выжидающе глядя ему в лицо.

– Должно быть, еще пишут, товарищ старший лейтенант, – ответил сержант.

Реплики, которыми они обменялись, не совсем ясные для постороннего человека, для них были совершенно понятны. К сержанту Черенок испытывал особое расположение, потому что он приносил ему письма Галины. Сегодня день оказался неудачным – письма не было Сержант развел руками и, пожелав спокойной ночи, удалился.

Оставшись один, летчик задумался. Вспоминая содержание ее прежних писем, он повторял воскресающие в памяти слова, те всем известные слова, новизна которых никогда не утрачивается для влюбленных. Галина всегда делилась с ним своими успехами и неудачами, писала о своей жизни, учебе, о подругах, и эти письма напоминали летчику памятные вечера его студенческих лет, его юности.

«Василек, сейчас я занимаюсь „штурмовкой“… Да, „штурмую“ Байрона, притом в оригинале».

«Моя бригада держит на факультете первенство по заготовке дров».

«Но все же я хвастунья. Слово свое не сдержала, поэтому в наказание себе сообщаю, что на сессии получила одну четверку. Я зла и поставила себе целью иметь пятерки по всем предметам. Я хочу, чтобы ты никогда не пожалел о той минуте, когда я вошла к тебе в палату. Скоро мы должны встретиться. Очень скоро. Я это чувствую постоянно. Ведь может быть на свете такое чудо?».

Черенок стоял, вспоминая отрывки из ее писем, и чувствовал, как ему в эту минуту не хватает Галинки. Тут взгляд его скользнул по забросанному ветками штабелю бомб, за которым послышались шаги.

Вместо Галинки показался долговязый, неугомонный старший техник Ляховский. Не очень обрадованный Черенок буркнул:

– Ну, что ходишь, не ужинаешь?

– Задержался. На семнадцатом тряску устраняли.

Они прошли вместе некоторое время молча. Когда Черенку надо было поворачивать в общежитие. Ляховский неожиданно остановил его.

– Товарищ старший лейтенант, я давно хочу посоветоваться с вами об одном деле, – нерешительно сказал он.

– Ну? – спросил летчик.

– Вот уже скоро четвертое лето кончается, как мы с вами воюем…

– Да. Четвертое.

– Я и говорю. Покуда стоит лето, брату нашему, технарю, еще куда ни шло… Условия для эксплуатации винтомоторной группы, можно сказать, сносные, божеские. Но как вспомнишь про зиму, вот тут держись! Хлебнешь горя до отвала… Подумайте сами, сколько раз в ночь, в стужу, в пургу приходится вставать нам и бежать по стоянкам прогревать моторы. Не прогреешь – застынут. Вы, конечно, скажете, что воду и масло можно на ночь слить. Хорошо. Пробовали и так. Только утром тогда мучений не оберешься, пока согреешь да запустишь мотор. А мало ли бывало так, когда целые дни убивали, а добиться так ничего и не могли? От нас требуют: скорей давай машины на вылет, а тут хоть плачь. Десятки тонн горючего сожгли, а толку ноль… – развел руками техник. – Это у нас, а если, к примеру, взять Заполярье…

– Что ты мне лекцию читаешь! Все это давно известно. Но что я могу сделать? Пока еще нет ничего такого совершенного для запуска мотора зимой, – сказал Черенок.

– Я над этим вопросом много думал, и мне в голову пришла одна штука…

– Выкладывай, какая она из себя, – оживился Черенок.

– Моторы запускать зимой можно так же быстро, как и летом. Только, видите, дело в чем…

Техник замялся, замолчал и принялся по привычке накручивать на палец лацкан кармана, который от постоянного кручения превратился в тряпку, пропитанную отработанным маслом.

– Ну, чего ты? Говори, в чем дело? – подбодрил Черенок.

– Аппарат получился такой, вроде просто, как-то… Самому даже неудобно. На примус смахивает. Засмеют ребята. Скажут, спятил старший техник. Примуса конструирует…

– Ну вот еще… – улыбнулся Черенок. – Давай показывай. Коль на пользу, то черт с ним, на что он похож.

Они отправились к близстоящему шалашу. Оттуда через минуту Ляховский вытащил целое сооружение, состоящее из трубок, кранов и бачков, зажег фонарь.

– Объясняй, – приказал Черенок.

– Объяснить недолго. В бачок, вот сюда, наливается бензин, кран закрывается, а снизу бачка делается подогрев. Пары бензина по этой трубе поступают во всасывающую трубу мотора. Одновременно автостартер проворачивает винт. Пары бензина направляются в цилиндры. В мотор предварительно заливаем горячую воду. Включаем вибратор – искра, вспышка и…

Ляховский издал губами звук, сопровождая его весьма выразительным движением руки, изображающим вращение винта.

– Понятно, – сказал заинтересованный Черенок. – Зря только ты хранишь свое изобретение в тайне, как алхимик какой-то. Идею надо развивать, совершенствовать. Тут большая экономия подготовительного времени, а отсюда и большее количество самолетовылетов. Оперативность и еще многое, что сразу охватить трудно. Считаю, что о твоей работе надо немедленно доложить командованию.

– А может быть, рано еще шум поднимать? – заколебался техник. – Возьмем быка за рога по-настоящему, а тогда уже поставим всех, как говорят юристы, «де факто»…

Ляховский прищурился, покрутил лацкан кармана и, достав из кармана коробку с табаком, стал сворачивать папиросу.

– Я хочу, чтобы приоритет в этом деле принадлежал нашей передовой эскадрилье, – сказал он серьезно.

Черенок внимательней, чем обычно, посмотрел ему в глаза, покачал головой и улыбнулся.

– Ладно, после ужина приходи ко мне, поговорим поподробнее.

В этот вечер Черенок и Ляховский были у Грабова. Засиделись допоздна. Поговорив об изобретении старшего техника, Грабов рассказал, как сам он до войны. занимался изобретательством. Потом пили чай, слушали радио, после чего возник новый разговор. Черенок почувствовал усталость, извинился и ушел, а Ляховский и Грабов остались продолжать беседу.

На рассвете летчиков подняли. Наскоро выпив по кружке горячего кофе, Черенок с Олениным и Поповым отправились на командный пункт.

Все летные экипажи были в сборе. Капитан Рогозин диктовал изменения в линии фронта, происшедшие за ночь, летчики наносили их на полетные карты. Синоптик дал прогноз: погода – без изменений. Осадков не будет, ветер слабый.

– Опять без осадков… – с деланной серьезностью заметил Остап. – Если дожди не смоют пыль, то хутору Бульбостоку не миновать злосчастной судьбы Помпеи… Представляю себе удивление будущих археологов! Раскопают они сей засыпанный прахом пункт и наткнутся вдруг на кирзовый сапог невиданных размеров. Сколько вокруг него разгорится споров! Одни, далекие от истины, будут утверждать, что сапог принадлежал Геркулесу, другие – Илье Муромцу, третьи – еще какому-нибудь мифологическому великану, но никому и в голову не придет, что сапог сей числился когда-то в вещаттестате лейтенанта Зандарова.

Летчики захохотали. Весь полк знал, сколько хлопот претерпевал Зандаров из-за сапог. Его необыкновенный сорок шестой размер в готовом виде еще никогда не попадался. В номенклатуре интендантства такого номера не существовало, и Хазаров вынужден был распорядиться шить Зандарову сапоги непосредственно в полку, что и выполнял сапожник-любитель, он же и моторист, у которого Зандаров пребывал вечным должником, хотя и расплачивался с ним щедро.

В землянку вошел сержант Гринберг – фотолаборант полка. Неловко козырнув коричневой от химикатов рукой, он подал майору Гудову дешифрованные фотоснимки переправы, разбитой вчера, группой Черенка. Присутствующие с любопытством обступили стол майора.

Нагроможденные на глянцевой бумаге черные, белые, серые пятна и линии при взгляде на них сквозь двадцатипятикратную лупу принимали определенные и ясные очертания поверхности земли, рек и строений. На белой полоске реки отчетливо запечатлелся удачно схваченный на пленку момент взрыва понтонного моста.

– Хороша картина!.. Три прямых попадания!.. Чисто сработано! – раздавались поощрительные голоса.

– Да, картинка хороша… – с завистью произнес Аверин.

Однако не прошло и часа, как стало известно, что в «картинке» появились значительные изменения. Прилетевшие с разведки истребители доложили, что разбитая вчера переправа работает как ни в чем не бывало. Вслед за сообщением разведчиков из дивизии пришел приказ, и Хазаров вызвал Черенка.

– Ставлю вам вчерашнюю задачу – взорванный мост немцы за ночь сумели восстановить. Темпы такие с их стороны проявляются неспроста. Да и понятно. Наши части подходят к Ломже, и эта единственная артерия, которая связывает их плацдарм с тылами, сейчас для них все. Тем больше оснований у нашего командования перерезать эту артерию. В общем, задача вчерашняя, вылет по готовности. Но учтите: рассчитывать на вчерашний вариант не следует. Сегодня немцы встретят вас по-другому. Будьте внимательны.

– Понятно. Надеюсь, с открытыми глазами в западню не попадем…

– И еще одно, – сказал Хазаров, – с вами вместо стрелка на задание полетит кинооператор Двояновский. Он снимает хронику, и ему нужны хорошие кадры штурмовки. Вот вы и предоставьте ему возможность заснять такие кадры, – многозначительно подчеркнул он.

Черенок издал неопределенный звук и посмотрел в потолок.

– Вы о чем-то раздумываете? Сомневаться не следует. Двояновский – летун бывалый. Он не только на Северный полюс, но и в глубокий тыл к немцам летал не раз на бомбардировщиках. У него был и бой с «мессершмиттами», – сообщил Хазаров, отпуская летчика.

Но Черенок все еще продолжал стоять перед ним, что-то прикидывая в уме.

– Я просил бы вас, товарищ подполковник, позвонить к истребителям. Пусть назначат мне для сопровождения пару старшего лейтенанта Лысенко, – попросил Черенок.

– Позвонить можно. Но почему именно Лысенко? Кем он вам приходится? – спросил Хазаров.

– Товарищ, – коротко ответил Черенок и вышел.

У входа в землянку его ожидала группа, наблюдавшая за взлетом Оленина. Поднятая четверкой «илов» пыль медленно оседала. Доктор Лис расхаживал с коробкой в руке, щедро наделяя желающих пилюлями «Кола». Остап, покончив с чтением армейской многотиражки, стряхнул с нее пыль и положил в карман.

Чуть подальше на пеньке сидел незнакомый человек в новом комбинезоне. Склонившись вперед, он что-то перебирал в продолговатом кожаном футляре. Лица его видно не было.

– Пошли, товарищи! – сказал летчикам Черенок. – Задачу поставлю по пути. А ты, Горянин, оставайся пока на командном пункте. Со мной летит кинооператор, – объявил Черенок.

При последних словах незнакомец поднял голову от футляра, быстро схватил сумку и подошел к Черенку.

– Будем знакомы. Оператор Двояновский, – представился он. – Имею восемнадцать боевых вылетов, – добавил улыбаясь.

Оценивающие взгляды летчиков скользнули по фигуре этого необычного «кинострелка».

Остап испытующе посмотрел на кинооператора, затем перевел взгляд на долговязого стрелка Лаптенко, и глаза его вдруг изумленно округлились.

– Лаптенко! – воскликнул он. – Когда же ты, подлец, успел так нализаться? Пьян, как сапожник! На ногах не стоишь!..

– Товарищ командир, напрасно це вы говорите, бо я ж не пьяный. Це мэнэ после «Колы» трошки покачуе… – с трудом сказал он.

– После «Колы»? Тьфу! Чтоб тебя… – со злостью проворчал Остап. – Сколько же ты проглотил ее, что очумел так?

– Да не дуже богато… С половину пилотки, не бильше… Бо нихто не любыт ее, та отдают…

– Ну и ну… – покачал головой Остап. – До чего же ты, друг, на сладости жадный! – И пригрозил ему кулаком: – Попробуй только мне еще когда-нибудь перед вылетом…

Через пять минут группа покинула базу, а спустя два часа Черенок, хмурый и злой, вошел на командный пункт.

Вылет оказался неудачным. Как и говорил Хазаров, переправа встретила их далеко не по-вчерашнему. Зенитки открыли невероятный огонь. Мало того, на высоте трех тысяч метров группу подкарауливали шесть патрульных «фокке-вульфов». Хорошо еще, что Лысенко со своим напарником сумели на время связать боем «фоккеров». Но все же Черенку не удалось сбросить бомбы прицельно – слишком интенсивный был огонь. На фотопленке остались запечатленными разрывы и на берегу и на воде вокруг переправы, но сам мост остался невредимым. Переправа продолжала работать, пропуская за Нарев отходящего противника.

Черенок был недоволен собой до крайности. Причины, помешавшие ему сбросить бомбы прицельно, усугублялись мелочами. В воздухе неожиданно обнаружилось, что жестяная коробка с аварийным бортпайком оказалась незакрепленной и при каждом движении рулями начинала кататься по кабине. Над целью она совсем развалилась, запасы рассыпались по всему самолету и запорхали перед его носом, а банка тушонки к тому же набила на лбу шишку. Кинооператору тоже досталось. Выбравшись из кабины на землю, он расстегнул пояс и некоторое время деловито извлекал из-за пазухи куски галет и сухарей На вопрос Черенка, как дела со съемкой, он с воодушевлением ответил:

– Прекрасно! Замечательные, знаете, кадры! Только жаль, на пленку ничего поймать не удалось… Земля дыбом, небо кувырком…

– Может, слетаете еще раз? – с иронией спросил летчик.

– Что за вопрос?! Обязательно даже!

– Та-ак… – Выслушав рапорт Черенка, рассеянно произнес Хазаров. – Значит, плотный зенитный огонь?.. А над «Голубой линией» или Керчью, что же, был реже? – спросил он, прищурив глаза, и щетка быстро пробежала по его усам.

Черенок не ответил. Хазаров заговорил снова:

– Ну что же, товарищи летчики второй эскадрильи, видно, придется мне самому вести другую группу, раз вы неспособны разбить какую-то переправу… – закончил он с насмешливой ноткой в голосе. Летчики, стоявшие перед ним по команде «смирно», молчали.

– Товарищ подполковник, разрешите моей группе выполнить задание. Группа разобьет переправу через Нарев, – сказал Аверин.

Черенок вспыхнул и резко повернулся к нему.

– А вы, лейтенант Аверин, не лезьте поперед батьки в пекло. Очередь соблюдайте… – строго оборвал Хазаров.

– Товарищ полковник, разрешите повторить вылет. Задание будет выполнено! – проговорил Черенок твердо.

Хазаров махнул рукой:

– Опять бензин попусту сожжете, да вдобавок еще рыбы наглушите немцам на ужин… – с усмешкой сказал он.

– Выполним обязательно, товарищ подполковник.

– Как вы думаете обеспечить выполнение операции? – спросил Хазаров.

Черенок расстегнул планшет, вынул листок чистой бумаги, быстро начертил схему операции и тут же принялся объяснять по карте свой замысел.

Подполковник выслушал, подумал и, подняв голову, резко сказал:

– Неправильно. «Чисто вписано в бумаги, да забыли про овраги… А по ним ходить!» Не кажется ли вам, старший лейтенант, что гитлеровцы хорошо раскусили тактику, которую вы применяете при бомбежке переправы? Тут нужен другой, более сложный маневр. Надо перехитрить их… – Хазаров мельком посмотрел на часы. – Пока готовят машины, подумайте сообща. Я не хочу навязывать вам свое решение. Идите. Через полчаса доложите, что придумали.

Летчики отошли в сторону, присели на траву. На «военный совет» были приглашены также воздушные стрелки, присутствовал и Двояновский. Начиная с младших, каждый выкладывал свои соображения, но все они оказывались неприемлемыми. Время, отпущенное командиром полка, истекало, когда к группе подошел старший техник по вооружению и, спросив разрешения, обратился к Черенку.

– Товарищ старший лейтенант, – начал он. – Разрешите сдать обратно на склад боепитания бомбовые взрыватели замедленного действия. Не к чему им коррозироваться на стоянках. Погода ясная, применять придется не скоро.

– Замед-лен-ного действия? – повторил, раздумывая о чем-то, Черенок и вдруг хлопнул себя ладонью по колену. – Погоди, погоди. А ведь это идея!

Он переглянулся с Остапом и по выражению его лица убедился, что тот все понял.

– Есть, товарищи! Не сдавать взрыватели, – приказал он старшему технику по вооружению и подозвал летчиков ближе к своей карте. – Смотрите сюда, – начал он объяснять им свой внезапно возникший план. – Я захожу вот так и так на бреющем полете. В это время лейтенант Пуля и вы отвлекаете внимание противника на себя, в высоту. Я бомблю и…

Минут через пять повеселевшие летчики бойко чертили на своих картах маршруты, размеряли линейками, перешучивались.

Представленный Черенком план операции на этот раз понравился Хазарову, и он его одобрил.

– Только уж точность удара должна быть безукоризненной, – заметил он, быстро расчесывая щеткой усы.

– Вы… не верите в мое умение бомбить с малых высот? – спросил, расправляя плечи, Черенок.

Хазаров усмехнулся:

– Все. Тацемус[16] – как говорили римляне, – сказал он и подумал про себя: – «Молодец».

Вскоре на стоянке второй эскадрильи был получен приказ заменить на самолете Черенка мгновенные взрыватели бомб замедленными. Кинооператор Двояновскнй, наблюдавший за подготовкой к штурмовке, подошел к Черенку в момент, когда экипажи садились в самолеты.

– Захватил сто метров запасной пленки, – сообщил он.

Черенок в нерешительности задумался. Ему не хотелось подвергать риску жизнь бравого представителя киноискусства Что-то нравилось ему в этом подвижном, энергичном человеке: он угадывал в нем такого же энтузиаста, неугомонного в своем деле, каким был и он. Черенок, в своем. В надежде, что Двояновский откажется от полета сам, летчик предупредил его, что штурмовка предстоит не совсем обычная.

– Значит, полет обещает быть интересным? – спросил Двояновский.

– Надеюсь, да, – скупо улыбнулся Черенок.

– В таком случае, я лечу, – решительно заявил кинооператор, закидывая за плечи футляр с киносъемочным аппаратом.

Как только штурмовики показались на горизонте, с соседнего аэродрома поднялась пара «лавочкиных», которым надлежало сопровождать их до цели. Черенок передал командиру истребителей Лысенко по радио:

– Петр! Подойди поближе! Покажись!

Истребитель, описав в небе пологую кривую, пролетел вблизи самолета Черенка. Сквозь стекла кабины было видно улыбающееся лицо товарища. Черенок приветливо помахал ему рукой.

– Хорошо, Петр, вижу… Если над целью будет спокойно, поддержи моих огоньком. Ладно?

В ответ раздался густой бас:

– Работайте спокойно.

На высоте двух тысяч метров группа демонстративно подошла к линии фронта и вдруг, круто изменив курс, свернула на северо-запад.

«Илы» перестроились в правый пеленг и, маневрируя, продолжали идти в новом направлении, углубляясь все дальше над вражеской территорией. Фашистские посты наблюдения имели полную возможность зафиксировать группу, летевшую в сторону, противоположную от переправы.

Добравшись до пункта, заранее помеченного на картах, Черенок развернул группу строго на юг и скомандовал:

– Пуля, Зандаров, Долидзе… Внимание! Начинайте! Пора!

– Есть! – последовал короткий ответ, и машина Остапа стремительно вырвалась вперед. В ту же секунду Черенок, приглушив» мотор, стал быстро снижаться. На высоте двадцати метров он вывел самолет из планирования, дал полный газ и прижался к самой земле. Теперь самолеты летели в новом порядке: трое на высоте, а четвертый над самыми верхушками деревьев пересекал шоссейные дороги, распугивая двигающихся по ним немцев. Шоферы, заметив мчащийся на них «шварце тод»[17], мгновенно тормозили машины и шарахались в кюветы. Но Черенок не трогал их. Самолет летел без единого выстрела. Цель была близка.

– Лишь бы не промазать… Лишь бы попасть… Попасть… – твердил летчик одно и то же.

Прикинув по времени, что пора начинать выполнение второй части плана, он крикнул в эфир:

– Остап, начинайте!

Фашистские зенитчики не могли не видеть трех самолетов, приближающихся на большой высоте к переправе. Десятки стволов, уставленных в зенит, повернулись им навстречу. Прошло несколько секунд, и воздух задрожал от грохота. В тот же миг самолеты рассыпались в разные стороны и завертелись в дымных хлопках разрывов. Вот кто-то сбросил бомбу, за ней полетела еще одна, кто-то начал пикировать, стрельнул из пушек и снова полез в высоту. Вспыхивали разноцветные ракеты, ревели моторы, хлестали пулеметные трассы. А в эфире гремел подзадоривающий голос Остапа:

– Шума больше! Шума! Атакуйте!

А Черенок тем временем, незамеченный, подбирался к цели. Показались пригородные строения Новогрудека. Летчик осмотрелся. Он уже ясно различал серые поплавки понтонов моста. Глаза впились в прицел. Самолет устремился на переправу. Промахнуться было нельзя. Черенок хладнокровно нажал на кнопки бомбосбрасывателей. Зенитки внезапно умолкли, словно заикнулись. Несколько секунд длилась мертвая тишина. И вдруг раздался раскатистый гром. Машину Черенка встряхнуло. Он оглянулся назад: от моста вверх взметнулись огненные клочья.

– Поймал! – донесся восторженный голос из задней кабины.

– Кого поймал? – спросил Черенок.

– В кадр поймал… На пленку! – крикнул возбужденный Двояновский.

Черенок не успел дослушать, что он говорил. Гитлеровцы опомнились. Стволы их орудий повернулись вслед виновнику гибели переправы. Мимо крыла самолета хлестнула запоздалая трасса и беспомощно замерла, уткнувшись в землю. Штурмовик был в недосягаемости огня.

– Остап! Зандар! Вахтанг! Ко мне! Обозначаю себя ракетой! Петр, отвечай, как дела с фотографией?

– Пор-р-рядок. Ждите снимки к вечер-р-ру! – прогудел Лысенко.

– Благодарю, Петр, за прикрытие, – крикнул Черенок, распахивая форточки. Он весь был мокрый от пота.

А Двояновский испытывал то огромное, непередаваемое удовольствие, какое чувствует воин, совершивший под носом у врага удачную диверсию, а потом наблюдающий, как обманутый враг в бессильной злобе долбит снарядами пустое небо.

Самолет Черенка коснулся колесами земли аэродрома. Зарулив на стоянку, летчик выключил мотор и несколько минут недвижно сидел в кабине. В голове гудело. Внезапно он почувствовал такую страшную усталость, что хотелось тут же откинуться на бронеспинку и уснуть. Он закрыл на несколько мгновений глаза и глубоко вздохнул. Ему померещилось большое белое облако, ползущее в синеве. Окрашенное румяными пятнами, оно бурно клубилось, стремительно раздавалось вширь, закрывало небо. Синева исчезла, вокруг было туманное, неясное пятно. Черенок спал.

– Товарищ старший лейтенант, вы ранены? – разбудил его испуганный голос старшего техника Ляховского.

Летчик вздрогнул, открыл глаза, выпрямился. Отражая лучи полуденного солнца, приборная доска сверкала стеклами контрольных приборов.

Смущенный внезапной слабостью, Черенок слегка покраснел.

– Давай скорее закурить, – повернулся он к технику.

Ляховский поспешно выдернул из-за уха заранее приготовленную папиросу и подал ее летчику.

– Как переправа? – поинтересовался он.

Прежде чем ответить, Черенок спрыгнул на землю, взял в зубы папиросу, прикурил и, гася зажигалку, прочертил ею в воздухе дымный крест.

– Ясно… – понимающе наклонил голову Ляховский. – Вот это кадрики! – раздался позади них веселый голос.

Оператор Двояновский, перекинув ноги через борт кабины, занимался не своим делом: зачехлял пулемет, улыбаясь во весь рот.

– Теперь довольны? – спросил его Черенок. Двояновский. хлопнув рукой по футляру, висевшему на боку, доверительным тоном сказал:

– Редкая удача! Это будет настоящая хроника. Коллеги мои в студии еще не привозили таких кадров… Пожалуй, это лучшее, что удалось мне поймать в объектив за все мои полеты…

Черенок, слегка пошатываясь от усталости, пошел на камандный пункт, сопровождаемый мерным стуком футляра кинооператора Двояновского.

После обеда на стоянке собралась комиссия во главе с Хазаровым. Под наблюдением старшего инженера полка Ляховский производил пробу своего аппарата. Несмотря на скептические реплики некоторых товарищей-техников, собравшихся со всех стоянок посмотреть на «чудо-примус», работа аппарата показала, что изобретение нужное и ценное, но требует некоторых доделок. Хазаров тут же приказал в течение пяти дней изготовить новый вариант аппарата, а старшему инженеру дать заключение для представления в штаб дивизии. Окончательную «доводку» аппарата перенести на осень, когда станет холодно.

С этой минуты и до самого вечера Ляховский ходил по аэродрому как именинник. Простая и в то же время оригинальная идея была признана, только название (примус) каждый раз вызывало на лицах иронические улыбки. Вездесущий Двояновский, в короткий срок успевший подружиться со всеми пилотами и техниками, заметил:

– Знаете, товарищи, мне кажется, что название «примус» слишком отдает чем-то обывательским.

– Да, правильно. Предлагаю назвать аппарат именем изобретателя, – подал мысль Зандаров.

– Чего же лучше! – подхватил Остап и предложил вместо длиннейшего «аппарат Ляховского» – сокращенное название «Ап-Ля». что тут же всеми было отвергнуто, как звучащее легкомысленно. Выручил Двояновский. Он посоветовал новоизобретенное приспособление наименовать сокращенно «АПЗ-1», что означало «аппарат полярного запуска первый».

* * *

В этом году случилось так, что люди, занятые делами войны, не заметили, как подошла осень. Словно крадучись, скользила она по полям, между лип и берез, оставляя багряные следы подпалин на их зеленых шапках. От ветки, задетой мимоходом, бесшумно отвалился пожелтевший лист и, плавно покружившись, улегся золотым пятном на выгоревшем сукне погона младшего сержанта Тани Карповой.

– Ба-а! А ведь осень… – воскликнул Остап, снимая с плеча Тани лист, и тут же, словно в подтверждение его слов, где-то в небе грустно курлыкнули улетающие журавли.

– Четвертая осень… – вздохнула задумчиво девушка. Взявшись за руки, они медленно брели по лесу вдоль еле заметной тропинки.

В километре от домика лесничего, где расположился штаб полка, было озеро. День еще не кончился, но под густой сенью леса, скупо освещенной последними лучами солнца, ложились мягкие сумерки. Было тихо и как-то грустно. Озеро, поросшее высокой жесткой осокой и лозняком, спокойно нежилось в зеленеющих мхом берегах. То тут, то там из черной глубины воды появлялись серебристые гроздья пузырьков, и тогда казалось, что озеро дышит.

– Караси!.. Смотри, Остап, караси играют!.. – зашептала Таня, сжимая руку летчика.

Таня залезла на полусгнивший ствол лесины, сваленной когда-то в ветреную ночь, и стала бросать в темное зеркало воды кусочки древесной коры. На поверхности расплывались серебряные кольца. Маленькие на середине, они дальше ширились и пропадали в зарослях, не докатившись до берега. Под лесиной, широко расставив ноги, стоял Остап, махал рукой, отсчитывая расходящиеся круги:

– Десять, одиннадцать, двенадцать… Вот так да!.. Дюжина на счастье!.. – смеялся он.

– Что ты там насчитал?

– Говорить нельзя, а то не сбудется.

– А если молчать?

– Сбудется.

– А что?

– А то сбудется, что родятся у нас когда-нибудь двенадцать сыновей-богатырей, – выпалил Остап.

Таня, смущенная, спрыгнула с дерева.

– Я больше не пойду с тобой гулять. Ты насмешник и говоришь чепуху.

– Таня, а ты слышала, что о нас поговаривают?

– Не-ет… – насторожилась девушка.

– Говорят, что у нас с тобой не любовь, а что-то вроде подземного озера… Ни штормов нет, ни ураганов… Застыли без движения и не шелохнемся…

– Да… С тобой застынешь… – сверкнула глазами Таня.

Оба сразу замолчали, прислушиваясь к шорохам опадающих листьев. Остап смотрел на девушку, на ее тонкую талию, на паутинки волос, красиво рассыпанных по плечам, и взгляд его был серьезен и застенчив.

– Таня… Послушай, Таня, – позвал он тихо, – я давно хочу тебе сказать… Я не представляю себе, как мы когда-нибудь расстанемся, будем жить друг без друга. Война скоро кончится. Ты должна быть со мной. Ведь сколько лет мы воюем вместе! Да, Таня?

Он взял ее теплые руки в свои, пальцы его почувствовали упругие удары пульса.

Таня молчала. Она давно знала, что он так скажет, и ждала этих слов. Она сжилась с ними, еще не сказанными, лелеяла их в своих девичьих мечтах, неясных и беспокойных, но никогда не думала, что эти простые, желанные слова так взволнуют и ошеломят ее.

– Ну скажи, Таня, будешь моей женой? Да? – спрашивал Остап.

– Да, – тихо прошептала девушка.

Внезапно откуда-то из глубины леса донесся глухой выстрел, вслед за ним еще, потом послышалась мелкая дробь автомата. Таня вздрогнула.

– Где это? Кто?

– Дуплетом хватил… – произнес загадочно Остап. – Не пугайся, это, должно быть, на дальнем озере Попов с Авериным охотятся на уток…

– Зачем же на уток с автоматом? – не поверила Таня.

– У них и ружье есть. Грабов свое дал Попову. Хорошее ружье. Ну, а Аверину пришлось идти с автоматом. Ружей ни у кого больше нет, а дичи требуется настрелять немало.

– Зачем? – поинтересовалась девушка.

– Хм-м… – засмеялся Остап. – Это секрет. Впрочем, тебе я скажу, но чтоб никому ни-ни. Двадцатого числа у Хазарова день рождения, и мы решили сделать ему сюрприз. Что-нибудь такое, по-домашнему, вроде праздника, без всяких супов и тушонок. Ты подумай сама, сколько нас в полку, а не было случая, чтобы Хазаров забыл о чьем-либо дне рождения. А мы-то что же?

– Подожди, Остап, – перебила Таня. – Ведь до двадцатого еще целых пять дней, испортятся утки.

– В том-то и дело, что не рановато. Ляховский предупредил, чтоб утки были за неделю. Он сам лично собирается их приготовить. Хвалился, что знает особый способ приготовления. Называется «охотничий с душком». Ты не знаешь, как это делается?

Таня улыбнулась.

– Нет, не слышала. Я ведь не охотница.

– Не притворяйся… Помню, приятель один, так тот даже охотнице Диане уподобил тебя.

– Твой приятель был слеп, если не сумел отличить Диану от младшего сержанта, – ответила Таня и тут же критически добавила: – Впрочем, не сомневаюсь, что за пять дней от ваших уток душок пойдет такой, что не дай бог… Смотрите, поотравитесь еще…

Таня посмотрела на часы, забеспокоилась, заторопилась.

– Посиди, Танюша, еще немножко, – попросил ее Остап.

Таня заколебалась.

– Мне и самой не хочется уходить отсюда. Когда еще день такой выпадет!.. Завтра снова пойдут полеты и бомбы, снаряды и эрэсы, и конца им краю не видно. А здесь так хорошо… Но надо идти.

Держась за руки, молодые люди выбрались из лесу и пошли по направлению к аэродрому. Вскоре вслед за ними из лесных зарослей показались охотники, обвешанные дичью. Попов, оглядев идущую впереди пару, хотел окликнуть, но Аверин остановил его.

– Не надо. Не мешай, пусть идут себе… – вздохнув, произнес он совершенно серьезно, перебросил автомат за правое плечо и задумчиво поглядел вдаль.

Попов молча смотрел на идущую впереди пару. Остап обнимал девушку. Таня тихо смеялась. Лучи заходящего солнца последний раз мелькнули на высоком шпиле мазовецкого костела, скользнули по холодной стали оружия охотников и пропали. Воздух сразу стал гуще, в тишине было слышно, как где-то на опушке леса каркнула ворона, предвещая плохую погоду. Охотники закурили и прибавили шаг.

Близ домика лесничего, на окраине летного поля, находились владения помпохоза БАО. Между палатками стояли котлы с разложенными под ними пылающими кострами. В отдалении были натянуты парусиновые загородки, стояла цистерна с водой, рядом с ней расположился парикмахер Леон со всеми своими атрибутами. Из землянки вырывался пар, доносились уханье, плеск, хохот, блаженное кряканье. Заняв узкие полки, летчики парились. Пузырилась мыльная пена, мелькали голые тела. Люди терли малиновые спины распущенными концами резиновых амортизаторов, хлестались березовыми вениками, яростно настирывали подворотнички.

– Эй, наверху! Банщик, поддай пожарче! Не жалей, горячей!.. – вырывались из землянки возгласы.

Рядом с баней стояла трехтонка с дезкамерой. С высокого позволения помпохоза ее оккупировали самые ярые любители попариться. В темноте герметически закрытой камеры раздавался стон и визг. Жара, как в аду.

Жилистый Зандаров, добравшись до Остапа и зажав его голову между колен, с гиканьем хлестал по его спине двумя вениками. Остап, разомлевший от жары, пыхтел, охал, отдувался, а Оленин то и дело «поддавал жизни», поливая горячей водой раскаленные трубы. Смуглый Вахтанг Долидзе, фыркая, трудился над Черенком с таким азартом, что с того во все стороны летели мыльные хлопья. Наконец, не вытерпев, Черенок взмолился:

– Полегче, кацо, дери… До крови ребра растер…

– Ничего, потерпи… – не сбавляя пылу, приговаривал Вахтанг. – А теперь небольшой грузинский массаж, – и он провел костяшками пальцев по ребрам летчика. Черенок взвыл не своим голосом. Дверь дезкамеры распахнулась, и груда красных, как вареные раки, тел вывалилась наружу. Зандаров зачерпнул ведро ключевой воды и обдал всех с головы до ног.

Словно миллионы острых иголок кольнули в распаренные тела. Все ахнули и снова скрылись в дезкамере.

– Делаем второй заход! – объявил Остап врачу Лису перед тем, как захлопнуть за собой дверцу.

* * *

Который уже день на Высокий Мазовец льет нудный мелкий осенний дождь. Да не только на Мазовец. Десятибалльная облачность затянула всю Мазовию. Она неделями висела над полями, цепляясь за серые мокрые перелески, закрывая колокольню костела. Сетка холодного дождя плотно занавешивала бедные польские хутора.

В авиаполку Хазарова летного состава становилось все меньше и меньше. Полк, не пополняемый с весны, поредел. Экипажи второй эскадрильи, наиболее сохранившейся, распределялись, к большому неудовольствию Черенка, по другим эскадрильям. Хазарову и Грабову приходилось все чаще и чаще самим залезать в кабины самолетов и отправляться на боевые задания. С нетерпением ждали пополнения, а до его прибытия опять вернулись к не раз уже испытанному виду штурмовых действий – «полетам на охоту».

На участке Рожаны – Пултуск – Макув шли бои, называемые в сводках боями местного значения. А в это время на левом берегу Нарева по всем дорогам, в особенности ночами, подходили резервы, грохотали танки, самоходки, тягачи, артиллерия. Здесь, в прифронтовой полосе, концентрировала свои силы «таранная армия» – армия вторжения в Германию.

На авиабазах утро начиналось с кропотливой настройки и выверки радиокомпасов. Летчики, как никогда, придирались к радистам, требуя от них самой тщательной подготовки радиооборудования, устранения малейших неисправностей.

Было раннее утро. Погода не улучшалась. В комнате, отведенной для отдыха экипажей, облокотившись на стол, сидел Черенок и вертел ручку приемника. Приемник был трофейный, не ахти какой. Поймать нужную станцию оказывалось делом весьма мудреным. Чаще всего из динамика неслись пронзительные свисты и визги. Откуда-то резко бубнил голос, долбивший одно и то же слово; чуть дальше по лимбу гремел барабанный бой, трубы надсадно дудели марши. Одни марши. Черенок морщась продолжал настойчиво искать станцию. Наконец из эфира нарастающим потоком заструились мелодичные позывные и знакомые слова:

– Говорит Москва!

Летчики столпились вокруг приемника. Опоздавшие протискивались вперед.

– Что новенького в Будапеште?

– Какому фронту приказ? – спрашивали голоса.

– Тише! Слушайте! – прикрикнул Черенок.

После сводки Совинформбюро дикторы стали передавать указы Президиума Верховного Совета о награждениях. Летчики один за другим стали расходиться по своим делам. Комната опустела. Остались лишь Черенок у приемника и Остап, прижавшийся к теплой печке. Остапа знобило. Мучил приступ давней малярии, которая никак не проходила, несмотря на «лошадиные Дозы» разных порошков, принимаемых им по предписанию врача Лиса. Лицо Остапа в местах ожогов было красным, а все тело тряслось мелкой дрожью.

– Сходил бы ты в землянку к техникам, отлежался бы, пока пройдет… – посоветовал Черенок.

– Ничего, я привык… – отвечал Остап слабым голосом. – Скорей бы задание давали… У меня, знаешь, малярия трусливая какая… Достаточно «желтобрюху» звякнуть, как моментально исчезает.

– Тише, обожди… Об авиаторах передают. Послушаем. Нас ведь тоже представляли, – прервал его Черенок, наклоняясь к приемнику.

– За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом отвагу и геройство присвоить звание Героя Советского Союза с вручением Ордена Ленина и медали «Золотая Звезда»… – объявил диктор и стал перечислять фамилии. Это были полковники и сержанты, лейтенанты и генералы, бомбардировщики, истребители, разведчики, штурмовики – люди различных видов авиации. Незнакомые фамилии. Вдруг Черенок насторожился. Голос диктора назвал фамилию лейтенанта Лысенко.

– Наш Петр! Лысенко! Смотри, «Лавочкины» в гору пошли, – воскликнул Остап. Но Черенок остановил его, подняв руку. Диктор продолжал называть фамилии награжденных:

– Гвардии лейтенант Попов… Остап подпрыгнул:

– Ага! Есть и с нашего поля…

– Гвардии старший лейтенант Оленин Леонид…

– Два! – загнул Остап второй палец и бросился к приоткрытой двери, в которую в это время входил торжественно улыбающийся Грабов.

– Товарищи, сюда! Наших награждают! – крикнул Остап в помещение штаба.

Комната наполнилась летчиками.

– Гвардии старший лейтенант Черенков Василий… – донеслось из динамика, и Остап, стукнув Черенка по плечу, загнул еще один палец.

– Гвардии старший лейтенант Пуля Остап…

От неожиданности Остап издал губами «ап» и застыл с поднятой вверх рукой. В следующее мгновение он сконфуженно почесал затылок и открыл рот, силясь что-то объяснить, но дружное «ура» товарищей заглушило его слова. Все с радостью, в один голос поздравляли, пожимая руки смущенным товарищам.

– Нашим Героев присвоили! Совсем неожиданно передали указ из Москвы! – сообщил Рогозин зашедшему на командный пункт начальнику штаба Гудову.

– Почему же неожиданно? – ответил Гудов. – Об этом мы знали. Я со стоянки ушел специально для того, чтобы первым поздравить их. Поздравляю! Горячо поздравляю, товарищи ветераны, – повторял майор, обходя награжденных и пожимая им руки. – Вы заслужили это высокое звание. Представляя вас к награде, мы не сомневались, что вы будете удостоены.

Радостно возбужденный Черенок хотел ему ответить, но запнулся и сказал только «спасибо». Пробежав взглядом по лицам товарищей, он еще раз взволнованно повторил:

– Спасибо!

Зазвонил звонок «желтобрюха». Гудов взял трубку и жестом приказал подать ему оперативную карту. Руки летчиков машинально потянулись за планшетами.

Группе Попова по расписанию надлежало взлететь первой. Из штаба дивизии конкретных целей не дали, а сообщили только район действий – плацдарм за Наревом, с тем чтобы командиры групп сами на подходе соединялись с радиостанцией генерала Гарина и непосредственно от него получали задания на поражение целей.

Группа пошла на взлет. Привычным движением руки Попов захлопнул фонарь кабины, дал газ и начал разбег. Интуитивно чувствуя, что машине пора отрываться от земли, он ослабил давление руки на штурвал и подождал прекращения толчков земли. Но самолет не отрывался. Попов потянул сильнее, но и после этого самолет не оторвался, продолжая стучать колесами. В сознании летчика мелькнула тревога – взлетная полоса кончалась. Взгляд eго молниеносно перекинулся на циферблат счетчика оборотов. Здесь все было в порядке – стрелка стояла на взлетном режиме. Аэродромное поле кончилось, началась пашня. Колеса тяжело забились в бороздах. Катастрофически быстро надвигалась стена леса. Не видя другого выхода, Попов дал форсаж и обеими руками что было сил рванул на себя штурвал. Самолет, задрожав, как в лихорадке, нехотя оторвался от земли и, цепляясь колесами за верхушки деревьев, с трудом полез в высоту. Низкая облачность не позволяла подняться выше ста метров, и Попов полетел бреющим полетом. Весь путь он озабоченно прислушивался к мотору, присматривался к приборам, но ничего ненормального не замечал, если не считать значительно повышенных оборотов винта да странно малой скорости. Правый ведомый его, Аверин, без конца выскакивал вперед, ругался, требуя увеличить скорость, но самолет Попова двигался так, будто сзади него по земле волочился якорь. Небывалое дело приводило его в крайнее изумление. Подлетая к реке Нарев, он вызвал станцию наведения и, получив от нее задание, еще больше изумился. Не фашистский ли радист подстроился? Попов переспросил паролем, и ему тут же по всем правилам было повторено прежнее задание – штурмовать лес севернее Макув, лес, который еще вчера был занят своими.

За двое суток боев советские войска быстро и успешно продвинулись на юг, расширили плацдарм по берегу Нарева и заняли город Макув. Гитлеровские части, которые до тех пор упорно сопротивлялись и цеплялись чуть ли не за каждую пядь земли, стали быстро откатываться на юг, ведя арьергардные бои. Слишком уж поспешный отход немецких частей вызвал подозрение. Началась усиленная разведка всеми средствами. И вот произведенные поиски дали неожиданный результат. Оказалось, что участок, ранее считавшийся самым безопасным, теперь стал самым опасным. Мнимое отступление фашистов было не что иное, как демарш – демонстрация, рассчитанная на то, что советские части, преследуя их, оттянутся от переправ и ослабят свой правый фланг. Отводя войска на юг, гитлеровцы немедля перебрасывали их снова на северный край плацдарма, где концентрировался мощный кулак для удара во фланг советским частям.

Не зная точно обстановки и замыслов командования, Попов был раздосадован тем, что его послали штурмовать какой-то там пустой лес. «Что это за цель?» Ничего реального, кроме бревен», – думал он. Но когда белые дымки разрывов со всех сторон облепили самолеты, когда между деревьями замелькали враги на бронетранспортерах и огромных грузовиках, ему стало ясно, что это и есть настоящая цель.

Сбросив бомбы со стометровой высоты, штурмовики с азартом стали прочесывать лес пушками. Несколько попаданий оказались удачными – в лесу начались взрывы, повалил дым.

Попов развернул группу на последний заход, как вдруг на одной из просек заметил серые контуры танков, замаскированных ветками. Не раздумывая, он бросил самолет под облачность, подал команду «атака!» – и круто пошел к земле. Серая облачность вокруг него покрылась красным многоточием злобствующих эрликонов. Попов нажимал на гашетки, но пушки молчали. Лишь один пулемет пустил тоненькую сиротливую струйку трассы, такую жиденькую, что летчик в сердцах плюнул и вывел самолет из пикирования. Боеприпасов больше не было. В это время в телефонах донесся напряженный, с болью хрипящий голос:

– Ребята… Я – Аверин… Я ранен… в грудь… Машина горит…

Попова словно кольнуло ножом. Он оглянулся и увидел самолет Аверина. Пикируя с небольшим углом, его машина, объятая пламенем, неслась на танки. Скорее инстинктивно, чем с разумным решением, Попов крикнул ему:

– Держись!.. Держись, дружок!

Но Аверин, очевидно, уже не слышал. Самолет его, все больше накреняясь на левое крыло, стремительно приближался к земле. И внезапно пораженные происходящим летчики услышали:

– Я – Аверин… Прощайте.

Над лесом взметнулся огненный столб. Попов вздрогнул, облизал соленые, пересохшие губы. Только сейчас он почувствовал, что самолет его стал необыкновенно легким. «Как ласточка», – мелькнуло в голове, но тут же он забыл об этом. Все его мысли были там, на той просеке, в набитом врагами лесу, где остался его товарищ. Все, что произошло минуту назад, запечатлелось в его душе на всю жизнь. Следуя на аэродром, он, и так всегда молчаливый, на этот раз словно онемел. На стоянке с виноватыми лицами дожидались его оружейники. По их виду можно было безошибочно догадаться, что совсем недавно им пришлось выдержать небывалый разнос. Красный, с расстроенным лицом старший техник по вооружению сказал:

– Товарищ старший лейтенант, прошу извинить. Виноват. Вышла досадная ошибка. Эти вот, – показал он на оружейниц, – перестарались, умудрились подвесить вам в люки вместо двадцатипятикилограммовых бомб такое же количество сорокакилограммовых… Перегрузили на одну треть…

– Хм!.. – буркнул Попов и хотел что-то сказать, но только устало махнул рукой и пошел на командный пункт. Придя туда, он снял планшет, повесил его на рог, а сам вошел к Рогозину.

– Вот, Попов, познакомьтесь: корреспондент фронтовой газеты, – представил Рогозин летчику молодого смуглого лейтенанта, стоявшего у стола с блокнотом в руках. – А это, – показал он на Попова, – Герой Советского Союза старший лейтенант Попов.

Корреспондент и летчик пожали друг другу руки. Попов угрюмо молчал.

– У нас теперь четыре Героя. Три еще в воздухе. Сейчас прилетят, – продолжал Рогозин прерванный рассказ.

– Нет, товарищ капитан! – дрогнув в лице, резко произнес Попов. – Героев пять. Только… пятый не вернется. Он погиб, там… на просеке… Аверин…

Офицеры молча встали, склонив головы.

* * *

Колеса поезда Брест – Москва отстукивали последние километры. За окном вагона в морозном воздухе проплывали черные деревья, покрытые снегом, мелькали дорожные указатели, полосатые шлагбаумы переездов, телеграфные столбы с ожерельями изоляторов, обвешанных кривыми линиями проводов. Сначала провода бежали четырьмя рядами. Затем шестью, восемью… Перед самой Москвой проводов стало столько, что в глазах рябило. Облепленные инеем, они казались огромными гусеницами, ползущими из вечерней мглы. Но вот в тусклой дымке сумерек начали смутно обозначаться желтые огоньки, вырисовываться темные контуры строений великого города.

Черенок стоял у окна купе, припав лицом к стеклу, и смотрел на приближавшийся город. Он ехал в Москву впервые. Несколько дней тому назад его вызвал к себе командир дивизии Гарин. За образцовое выполнение боевых заданий и сохранение людей эскадрильи генерал дал Черенку тридцатисуточный отпуск. На фронте за подобные дела давались обычно другие поощрения, и неизвестно, кто подсказал Гарину отпустить его в Москву. Черенок был почему-то уверен, что это сделал Грабов, и за это чувствовал к нему безмерную благодарность. Город приближался. Спутники – «пушкари», с которыми он ехал от Минска, начали собираться, укладывать чемоданы. Обращаясь к Черенку, один из них, подполковник, сказал:

– Ну, старший лейтенант, подъезжаем к матушке… Если не разыщешь своих знакомых, приходи ко мне без стеснения. По-фронтовому… Места хватит. Адрес не забыл?

– Спасибо, товарищ подполковник, не забыл, – поблагодарил летчик.

– То-то же… Новый год в Москве надо встречать по-московски. В общем заходи.

Колеса застучали громче. Вагон качнуло на стрелках. Черенок надел свою новую шинель, взял в руки чемодан и первым вышел на площадку. Через пять минут он стоял уже на большой привокзальной площади. Мысль о встрече с Галиной волновала его. Он представлял себе ее радость, удивление, когда он войдет к ней в комнату под самый Новый год. Ведь его приезд будет так неожидан. Он нарочно не писал ей об этом.

По площади сновали машины, спешили люди, Нагруженные пакетами, бутылками, хлебом, полученным в магазине по карточкам. Лица их были озабоченными, усталыми.

Из писем девушки летчик знал, что она живет у своей тетки, на улице Нижней, в доме пять дробь девять, недалеко от Белорусского вокзала.

Он пересек площадь и, подойдя к милиционеру, спросил, как ему попасть на эту улицу. Милиционер заученным движением руки указал вдоль широкой улицы:

– Пройдите квартал прямо и – налево.

Черенок поблагодарил. Пройдя квартал, он остановился на углу и то ли от волнения, то ли оттого, что рассеянно слушал постового, свернул не налево, а направо и попал на какую-то темную улицу. С одной стороны ее тянулся высокий забор, с другой – жилые дома. Некоторое время бодро шагал вдоль забора. Замеченный им в начале улицы номер дома оказался трехзначным, и Черенок понял, что до дома Галины идти неблизко. Он взглянул на ручные часы – было девять. Впереди показалась женщина в стеганке, закутанная в платок. В одной руке она несла вязанку сухих щепок, в другой маленькую елочку и в то же время прижимала локтем к боку небольшой сверток. За ней, немного позади, спотыкаясь вышагивал малыш с бидоном в руке и сквозь слезы плаксиво говорил:

– Я тебя просил, просил, а ты не купила… У Коли самолетиков целых два, а у меня ни одного.

– Подожди, сынок, папа наш с дедом-морозом все тебе пришлет. Вот придем домой, нарядим елочку, и ты увидишь. Я тебе картошки пожарю. Хочешь картошки?

Мальчик, то и дело перекладывая бидон из руки в руку, сопел. Черенок, поравнявшись с женщиной, спросил ее, как найти Нижнюю улицу.

– Нижнюю Масловку, бы хотите сказать? – останавливаясь спросила женщина.

Летчик пожал плечами.

– Вроде не Масловка, – сказал он. – Не знаю.

– Если Нижняя Масловка, то это совсем рядом. Пойдемте, я туда как раз иду… – предложила женщина и свернула в переулок.

Черенок нагнулся к мальчику, взял у него бидон, пахнущий керосином.

– Замерз, мужичок? – засмеявшись, ласково спросил он.

– Не-ет, я мороза не боюсь и фашистов не боюсь, – ответил мальчуган и шмыгнул носом. – Я и Цезаря дяди Семена не боюсь…

– Молодец! – снова засмеялся летчик. – Ты, оказывается, парень смелый. Как тебя зовут?

– Толя, – ответил малыш.

– А папа твой где?

– Папа на фронте, он с фашистами воюет, – серьезно ответил мальчик. – Папа пришлет мне подарок с дедом-морозом. Мама, а дед-мороз скоро придет?

– Скоро, скоро, сынок. Вот кончится война, – ответила женщина, устало вздыхая. – Теперь уже скоро… Наши в Польше, – добавила она, обращаясь больше к своим думам, чем к мальчику.

Вышли на освещенную улицу. Черенок остановился, щелкнул замком чемодана и, достав плитку шоколада, протянул ее малышу.

– Это тебе, Толя, от деда-мороза, – сказал он. – Бери, бери, не бойся.

Мальчик не верил своим глазам.

– Спасибо, – сказал он, беря шоколад, и, радостный, побежал вдогонку матери.

Черенок с л печальной улыбкой посмотрел ему вслед.

Всходила луна. Голубые лучи ее, путаясь в ветках и заиндевелых проводах, обдавали все вокруг сверкающими холодными искрами.

Разыскав нужный дом, летчик остановился, хотел позвонить, но в это время дверь отворилась и на улицу вышел человек в шубе с высоко поднятым воротником. На вопрос, здесь ли живет Галина Пучкова, он, прежде чем ответить, долго кашлял, а потом равнодушно сообщил, что дом этот действительно пятый, но никакой дроби девять нет, а гражданки Пучковой здесь никогда и не было. Он живет в этом доме безвыездно тридцать лет и кому, как не ему, знать своих соседей.

– Попробуйте поискать в Нижне-Масловском переулке, – посоветовал он, – это вот тут, недалеко.

Черенок пошел.

– Первый… третий… седьмой… – читал он номера в переулке. – Хм… А где же пять дробь девять?

Он огляделся. Между домами зиял пустырь с кучей земли и камней, запорошенных снегом. Шумная гурьба ребятишек развлекалась, съезжая с горки на куске загнутой жести.

– Эй, ребята! – окликнул их Черенок. – Где же здесь у вас номер пять?

На оклик подошли три мальчугана и обступили летчика, с интересом разглядывая его.

– Разбомбленный он… Здесь вот был раньше… – показал на пустырь один из них.

– Не может быть!.. – воскликнул летчик.

– Не сойти с места, если вру! – поклялся паренек.

– Еще в сорок первом, дядя… – подтвердил другой.

1 Черенок не знал, что делать. Ребята пошептались, и тот же паренек спросил:

– Дядя, а вы не к тете Вере приехали? А то она больше тут не живет…

– Нет, ребята, не к тете Вере…

– А-а… А мы думали, вы ее летчик… – разочарованно протянули мальчуганы.

– Так как же, ребята? – заговорил Черенок. – Где же мне найти этот пятый номер? Он должен быть обязательно. Вот история…

– Дядя, может быть, он в Нижне-Масловском тупике? – высказал догадку один из них, в заячьем малахае.

– А тут и тупик еще есть? – спросил летчик.

– Есть… есть… По той стороне.

Посещение тупика оказалось безрезультатным. Там стояло всего три дома. Черенок вздохнул, закурил и, огорченный, повернул обратно на большую улицу.

Часы показывали десять. Черенок замерз и порядочно устал. Постояв с минуту на перекрестке, он бросил папиросу, шагнул в первый попавшийся подъезд и громко постучал в дверь. Изнутри доносились голоса, звон посуды. В распахнувшейся двери появилась молодая женщина в нарядном платье и белом передничке.

– Извините, пожалуйста, за беспокойство, – сказал Черенок. – Я приезжий. Не могу найти – дом пять дробь девять на улице Нижней.

– Нижней? – подняла, вверх брови женщина и, смерив его взглядом с ног до головы, рассмеялась.

– Заходите, – решительно сказала она, пропуская его в переднюю и закрывая дверь. Глаза ее еще раз с лукавством окинули фигуру летчика.

– Откуда вы?

– С фронта.

– С самого фронта? – ахнула женщина и скрылась за портьерой, откуда доносились звуки гитары. Вкусно пахло жареной рыбой.

«Люди уже на вечеринку собираются, – подумал Черенок, – а я… Дикий случай! Приехать в Москву под Новый год и потерять ориентировку. Позор!»

Он ждал и мысленно ругал себя за опрометчивость, за выдумку приехать неожиданно. Мысли его были прерваны шумом за портьерой. В следующую минуту он стоял словно в цветнике, окруженный смеющимися нарядными женщинами.

– Вот шутник какой вы, дед-мороз! На Нижнюю шли, а на Нижне-Масловку попали!.. – погрозила ему пальцем та, что открыла дверь…

– Честное слово, правда… – оправдывался сконфуженный летчик.

– А зачем вам Нижняя? Кто у вас там?

– Невеста моя… – нечаянно сорвалось у Черенка с языка, и он покраснел еще больше.

– Не-ве-ста-а? У-у!..

Женщины засмеялись, переглянулись.

– А чем мы не невесты? – сказала одна из них, озорно поводя перед ним плечами.

– Ира, что за шутки? – пристыдила ее хозяйка и, теребя пальцами передник, стала объяснять, где находится Нижняя улица. Как оказалось, это было довольно далеко. Черенок попал не в тот район.

– Здесь рядом Савеловский вокзал, а Нижняя улица за Белорусским, – объяснила хозяйка.

Обрадованный Черенок поблагодарил ее и минуту спустя, сопутствуемый пожеланиями счастливой новогодней ночи, распрощался с гостеприимной компанией.

В одиннадцать часов он снова очутился на знакомой уже площади перед Белорусским вокзалом и вскоре разыскал нужный ему дом. Но и здесь его ждало разочарование. Вместо Галины дверь открыла дородная женщина, назвавшая себя ее тетей. Узнав, кто он, она заахала, засуетилась.

– Ах, боже мой, она ведь и не думала, что вы приедете… Все письма ждала… Да снимайте шинель, раздевайтесь, – приглашала она, беря из его рук чемодан. – Ах ты, несчастье какое!.. Галиночка вот только-только ушла с подругами в университет. У них там вечер. Придется вам сегодня со старушкой поскучать.

Черенок поблагодарил ее, извинился и сказал, что поедет в уииверситет, разыщет там Галину.

– Да куда же вы в ночь-то? – удивилась тетка. – Да и зачем? Она же скоро придет.

– Я обещал встретиться с Галиной в этом году, – объяснил летчик, – в сорок четвертом. А времени осталось всего час…

– Эх, молодежь, молодежь!.. – покачала головой женщина. – Раз так, удерживать не стану. Выпейте хоть рюмочку с морозу-то…

– Нет, спасибо… потом, – заторопился Черенок и направился к двери.

Как найти университет, Черенок спрашивать не стал. Троллейбус быстро покатил его по сияющей электрическими шарами улице Горького. Вот Охотный ряд. Здесь царило праздничное оживление. Все спешили. Устав за день, люди стремились вовремя попасть домой, к родным, к друзьям, в клубы. В этот вечер все заботы, все трудности побеждала искренняя вера в то, что наступающий год принесет много радостного и, главное, победу над врагом и долгожданный мир Черенок прошел быстро мимо зданий-великанов, известных ему по фотографиям, минуту постоял против музея Ленина и решительно свернул направо Красная площадь… Темные зубцы кремлевских стен, запорошенные. искристым снегом, башни резко выделялись на ночном небе. Гранит мавзолея лучился отблесками мягкого света.

«Здесь лежит Ленин. Великий Ленин», – глядя на мавзолей, говорил про себя летчик, охваченный необыкновенным волнением.

На площади было тихо. Изредка проходила машина, мягко звучала сирена, и опять воцарялась тишина. Черенок поднял голову. На циферблате часов Спасской башни стрелки показывали половину двенадцатого. Он поправил на голове шапку и почти бегом направился к университету.

В университете было шумно. Гремел оркестр, раздавались песни, смех. Пестрая толпа заполнила все аудитории и коридоры. Кто был в маскарадных костюмах, кто в гимнастерках, кто в неуклюжих ватных штанах, но все с одинаковым упоением веселились, как умели. Черенка закружила, завертела, захлестнула толпа. Озираясь вокруг, он подумал: «Как же в такой каше я разыщу Галину?»

Вокруг было много девушек в масках и без масок, низких и высоких, полных и худощавых, светлых и темных.

– Девочки, спасите! Слепну!.. Скорее очки со светофильтрами, – закричали рядом.

Черенок оглянулся: группа озорных масок, держась за руки, смотрела на него и дружно хохотала. Он понял причину их шуток. Ордена, занимающие всю его грудь, сверкали под множеством ламп.

– Вы кого-то потеряли? Правда? Признайтесь… Скажите нам, кто она, может быть, мы вам поможем, – спрашивали его маски.

Черенок улыбнулся.

– Милые девушки, если только вы ее найдете, я подарю вам полный лоток мороженого!.. – сказал он, заметив продавщицу мороженого.

Маски захлопали в ладоши, а одна из них, та, что была в бархатном костюме принцессы, воскликнула:

– О-о! Да вы, оказывается, Монте-Кристо?

– Покажите нам раньше свой клад…

– Где зарыт ваш клад? – тормошили его со всех сторон.

Смущенный Черенок не успел ответить. Музыка прекратилась, и все танцующие повалили в конференц-зал.

В наступившей тишине раздался первый удар кремлевских курантов, и в зале прозвучал взволнованный голос ректора:

– Друзья мои! Молодые товарищи! Тысяча девятьсот сорок четвертый год ушел в глубь веков. С новым, тысяча девятьсот сорок пятым годом!..

Десять минут спустя веселье вспыхнуло с новой силой. В аудиториях, в коридорах, во всех углах, где только можно было повернуться, везде, даже на лестницах, танцевали. У буфетов толчея: вода с сиропом, конфеты, мандарины – все нарасхват. В сутолоке Черенок потерял своих принцесс и коломбин, обещавших ему разыскать Галину. Он стоял спиной к перилам и курил. Его охватило то особенное чувство обретенного покоя, которое приходит к людям, попадающим из напряженной фронтовой обстановки в мирные условия жизни. Напротив, у окна, он заметил молодого человека в военной форме без знаков различия, с палкой в руке.

«На протезе. Отвоевавшийся фронтовик», – решил про себя Черенок и подошел к нему.

Через минуту они вместе пробирались по коридору.

– Филологи, эти всегда скопом, вместе. Их аудитория в середине, – пояснял по пути студент на протезе.

У одной из дверей он остановился.

– Вот здесь. Заходите, – показал он летчику. Из открытой двери неслись звуки вальса.

Сердце Черенка взволнованно забилось. Рука. машинально провела по волосам. Он нетерпеливо шагнул в аудиторию. Там, в глубине комнаты возле рояля собралась группа студентов. Девушка в голубом с цветами платье, стоя спиной к нему, листала ноты. Это была Галина. По одним движениям рук Черенок узнал ее и почти бегом бросился к ней.

– Галя!

Музыка оборвалась. Все повернули головы в сторону этого молодого, чем-то очень возбужденного военного.

Одна Галинка не шелохнулась, точно окаменела, услышав его голос. Только побледневшие тонкие пальцы впились в крышку рояля. Шея под крупными темными завитками волос порозовела Галина вздрогнула, порывисто повернулась к нему лицом. Листы нот, задетые ею, посыпались на пол.

– Ты?!

Все время она жила томительной надеждой на встречу. Но теперь, когда минута эта наступила, она испугалась, будто случилось что-то неожиданное – негаданное. Она воображала его себе таким, каким он был в последний день расставания – грустным, бледным, немного болезненным. А сейчас?

Загорелое обветренное лицо, блестящие, с восторгом устремленные на нее глаза, во всю грудь ордена. Он словно вырос, возмужал и похудел, прямо не узнать! Но это был он, Василек, живой, с его привычным шрамом на лбу, широкими плечами, черными, откинутыми назад волосами.

– Ты?! – повторила она почти неслышно, увидела его руки, протянутые к ней, прильнула к его груди, прижалась мокрой щекой к жесткой гимнастерке. – Я столько ждала тебя… – сказала она прерывающимся голосом, в котором зазвучали новые, не знакомые Черенку нотки.

– Ждала? – облегченно вздохнул Черенок и взволнованно прошептал: – Я люблю тебя…

Он взял ее голову ладонями, молча посмотрел в налитые счастливыми слезами глаза и вдруг почувствовал, что все тревоги и сомнения, мучившие его вдали от нее, мигом исчезли, будто никогда их и не было.

Студенты, с которыми он застал Галину в этой комнате, неслышно удалились. Первые минуты напряжения и неловкости сменились взволнованным оживлением.

Галина прикрыла распахнутую дверь, села. Черенок неотрывно следил за каждым ее жестом, словом, взглядом. Он знал: потом, там, он долгие месяцы будет повторять их в памяти.

– Я тогда писала тебе… Помнишь? Я не так писала… Я к тебе хотела сбежать. Из дому. От всех. Я тогда ни о чем не думала… Только хотела видеть тебя, быть с тобой, рядом, – говорила она дрожащим голосом.

Ее несвязный, но непосредственный рассказ о том, о чем она никогда не писала ему, перемешивался подробностями о себе, своей жизни, учебе, о своей любви, про которую не смогла б рассказать ни матери, ни самой близкой подруге.

Василий слушал Галину, глубоко тронутый ее откровенностью, верил ей и был ей благодарен.

Так же торопливо и беспорядочно он рассказал Галине, как встретился в Орле с ее земляками, как принимал от них в подарок самолет, говорил о своих друзьях, о своей тоске по ней и о том, как светлело на душе, когда приходила от нее весточка. Тогда он чувствовал себя сильнее. Хотелось летать и летать без конца, драться с каким угодно врагом!

Кто-то улыбающийся заглянул в дверь.

– Пойдем… – шепнула Галина лётчику.

Черенок подхватил ее под руку и почти бегом увлек к выходу. Одевшись, они вышли на улицу и остановились перед наметенным сугробом. Черенок взял девушку на руки, перешагнул через сугроб и осторожно опустил на садовую скамейку.

– Говорят, счастья не дождешься… Неправда. Вот оно и пришло, с новым годом вместе, – радостно говорила Галина.

Черенок целовал ее в разрумянившиеся щеки, губы, глаза. А в холодном безоблачном небе сияла голубая луна.

* * *

Все последующие дни в Москве Черенок провел как во сне. Ни на минуту не покидало его предчувствие чего-то большого, такого незабываемого, что останется в сердце на всю жизнь. В наградном отделе назначили день, когда он должен будет явиться в Кремль получать награду. Все вечера он неизменно проводил с Галиной. Их можно было встретить и в Большом театре, и в концертном зале имени Чайковского, и во МХАТе. Они вместе написали Александре Петровне и Сергею. Письма были бодрые, счастье так и выпирало между строк. А дни проносились как ракеты.

Наступило утро, когда надо было идти в Кремль. Галина проводила Черенка до Спасских ворот и обещала прийти встретить его часа через три возле музея Ленина. С волнением вступил он на широкую мраморную лестницу Кремлевского дворца. Думал ли он когда-нибудь, что ему придется побывать здесь? Он шел, не чуя под собой ног.

Кругом стояла строгая, деловая тишина. В светлом белом зале ожидания собирались люди. Черенок обратил внимание на группу людей в штатских костюмах. Стоя в стороне, они вполголоса о чем-то разговаривали. В одном из них он узнал выдающегося музыканта, фотографии которого много раз встречал на страницах газет и журналов еще до войны. Но больше было военных. У стены в креслах сидели офицеры в новеньких, с иголочки мундирах, три солидных генерала, один моряк и еще кто-то с деревянной клюшкой, лицо которого было спрятано за развернутой газетой. Черенок присел. Сосед напротив кашлянул, опустил газету, и Черенок увидел на его плечах погоны майора с перекрещенными стволами пушек. Лицо показалось удивительно знакомым, он даже привстал. Майор в свою очередь уставился на него и вдруг порывисто вскочил. Клюшка с грохотом упала на паркет. Присутствующие повернули головы. Генералы укоризненно посмотрели на нарушителя тишины, но тот, не замечая их взглядов, гаркнул, словно на батарее:

– Летун!.. Какими судьбами?!

Несколько секунд Черенок пристально глядел на него, и вдруг перед ним с предельной ясностью встала палата безнадежных в Черкесске… Черенок узнал в нем того капитана, товарища по госпиталю, с которым он не раз спорил в палате.

– Бомбардир! – воскликнул он, пораженный. Несомненно это был Корнев. Черенок хотел назвать его фамилию, но, к стыду своему, забыл. Артиллерист, видимо догадавшись о затруднении летчика, тактично помог ему.

– Не верится, что встретил здесь Корнева? Не удивляйся. Все правильные дороги ведут сюда… – загудел он, обнимая Черенка.

Присутствующие в зале с дружеским любопытством посматривали в их сторону. Черенок поднял клюшку, повертел в руках и вопросительно взглянул на Корнева.

– Не повезло, брат. Этот раз в левую попало… На Корсунь-Шевченковском, – развел тот руками.

– Значит, все в артиллерии живешь?

– Спрашиваешь! Стоило жить, чтобы дождаться такого дня. А затем, разве истинный бомбардир изменит своему богу? Вот. видишь, и Золотую Звезду заработал там, – добавил он, скромно опуская глаза.

Черенок крепко пожал ему руку.

– Ну, а ты зачем в Москве? – спросил майор.

– Затем же, за Звездой.

– Ну да? – И они снова обменялись рукопожатиями. – Летаешь все?

– Спрашиваешь! Разве истинный летун изменит своей богине? – в тон ему ответил Черенок.

Разговорились, вспомнили госпиталь, Черкесск, колхозников с хутора Николаевского, врачей, сестер. Корнев поинтересовался, не встречался ли Черенок с кем-либо из них, не получает ли писем?

– И письма получаю, и встречался, и даже самолет от хуторян в подарок получил. Собственный теперь имею.

– Ба-ба-ба… Да ты, оказывается, совсем богачом стал.

– На то и авиация!.. – улыбнулся летчик.

– Ну-ну, не хвастай, – перебил его Корнев. – Мы и сами не лыком шиты… У меня в дивизионе все пушечки приобретены на средства, собранные комсомольцами Магнитогорска!

Разговор друзей затянулся бы надолго, если бы их не прервали. Майор внутренних войск пригласил всех в зал.

Торжественная церемония вручения наград, встреча с членами правительства произвели на Черенка неизгладимое впечатление. Это было совершенно новое, ранее не испытанное чувство.

В памяти промелькнула вся его жизнь: сиротство, детский дом, учеба, родной полк, тяжелое ранение, Галинка. И хотя среди награжденных больше было военных, да и сам он, Черенок, вновь собирался на фронт, где еще предстояло неизвестно сколько времени провести в суровом воздухе войны, здесь как-то яснее думалось о мире. Спокойствие присутствующих, и то, что, несмотря на такое трудное для страны время, правительство в торжественной. обстановке вручает им награды, говорило о великой вере в победу.

Здесь, в Кремле, Черенок почувствовал себя сильнее. Лицо его озарила благородная гордость человека, прошедшего сквозь массу опасностей и страданий и готового пройти все снова, если это потребуется. В душе хотелось, чтобы с ним вместе были сейчас все его товарищи по оружию, чтоб все они испытали это волнующее чувство.

Выйдя на Красную площадь; офицеры остановились и, словно сговорившись, вместе закурили. Первые минуты, пока не улеглось волнение, молчали, бросая друг на друга короткие взгляды, потом разговорились. Холодный ветер обжигал разгоряченные лица. Но они не чувствовали холода и медленно шли вдоль кремлевской стены.

Снег скрипел под ногами. Между серых громоздких туч проглядывало голубое небо, и скупые лучи зимнего солнца, прорываясь из-за туч, падали на землю светлыми пятнами. И там, где появлялись они, все на несколько минут вспыхивало, сверкало ярким блеском. Вот снова солнечная полянка промчалась по площади, мелькнула на цветной шапке храма Василия Блаженного и затерялась где-то на крышах Замоскворечья. Черенок проследил за ней взглядом, и в памяти его встали все эти дымные годы войны и среди них сегодняшний день – день, похожий на эту радостную солнечную полянку. Думы Черенка прервал голос Корнева.

– Зайдем куда-нибудь перекусить, – предложил он.

– В принципе я не против, но… знаешь…

– А ты без «но» и «знаешь», пойдем и все…

Он решительно потащил за собой Черенка, но тот остановил его.

– Видишь ли, бомбардир, меня тут недалеко ожидают…

Майор, покосившись, недоверчиво хмыкнул.

– Девушка, – пояснил Черенок.

– Фью-у! – присвистнул Корнев. – Ты, брат, оказывается, в Москве времени зря не теряешь… Но это положения не меняет. Даже лучше. Юбилейный обед холостяков, так сказать, в дамском обществе, среди цветов жизни… – прищелкнул он пальцами. – Великолепно!, Пойдем, летун, пойдем… Покажи свою девушку-москвичку.

Они подошли к музею Ленина. У входа в музей стояла Галина. Она ждала, должно быть, уже давно, озябла и, постукивая нога об ногу, с нетерпением оглядывалась по сторонам. Серая меховая шапочка, повязанная поверх пуховым платком, высокий меховой воротник, серебряный спереди от дыхания, почти совсем закрывали ее лицо, оставляя открытыми лишь черные глаза, ласково заулыбавшиеся подходившему Черенку.

– Галина, смотри, кого я привел! Узнаешь? – весело, спросил он, указывая на Корнева.

Девушка посмотрела на майора, лицо которого приобрело такое выражение, словно он пытался вспомнить какую-то сложнейшую формулу артиллерийских расчетов и не мог. Он то своди брови в одну нитку, то вскидывал их вверх, снова сводил и вскидывал и, наконец, уверенно произнес:

– Видел. Точно видел. Но где? Подожди, да ведь это же… черкесская фея!

Галина засмеялась. Она тоже вспомнила артиллерийского капитана, бродившего по госпиталю на костылях.

– Я вас не узнал, а это верный признак того, что вы будете счастливы… – говорил здороваясь Корнев.

– О-о… Я на меньшее и не рассчитываю… – шутя ответила девушка и повернулась к Черенку.

– Ну, говори скорее, не томи… – заторопила она.

– Галя, все хорошо… – взволнованно ответил летчик.

– Ну, а как там у вас на Кубани дела? Как Черкесск? В здравии ли уважаемый хирург? – не унимался Корнев.

– Бомбардир, да подожди ты… – прервал его Черенок. – Тут за минуту всего не расскажешь… А потом мы из помещения только, а Галя совсем замерзла.

– Экий я… – спохватился Корнев. – Она так из феи в снегурочку превратится… Пойдемте… Надеюсь, вы не будете против? – спросил он, обращаясь к девушке.

Девушка непонимающе пожала плечами.

– Нет, Галя не будет против, – ответил за нее Черенок. – Если… конечно, все будет без полной потери ориентировки, как говорит Остап.

– Как без потери ориентировки? – заинтересовался майор.

Черенок усмехнулся.

– Это было давно и скорее всего неправда. Говорят, до революции еще, на заре развития авиации одному пилоту, питавшему неумеренную страсть к винопитию, задали вопрос: какое состояние считает он за полную потерю ориентировки. Тот, опираясь на личный опыт, недолго думая ответил: – «Это, говорит, такое положение в навигации, когда компас разбит, весь спирт из него выпит и экипаж в течение часа не узнает друг друга…»

– Нет… – смеясь сказал майор. – Мы ограничимся более скромной дозой, чем тот дореволюционный летун…

– В таком случае немедленно едемте ко мне, – сказала девушка, – тетя будет очень рада.

– Ну что ж, лучшего и желать нечего. Прошу! – ответил артиллерист, галантно кланяясь и подавая ей руку.

– Ишь ты, а еще закоренелым холостяком отрекомендовал себя, – засмеялся Черенок, беря девушку под руку с другой стороны.

Пристукивая клюшкой, Корнев шагал, стараясь подладиться в такт мелким шажкам девушки, и без конца забрасывал ее вопросами о Черкесске, Кубани, Эльбрусе, словно она только сегодня приехала оттуда.

– Ты так спрашиваешь о Кубани, как будто завтра уезжать туда собираешься, – заметил ему Черенок.

– Завтра не завтра, а уезжать-таки собираюсь и именно на Кубань. Чем место плохое? Скажи?

– А здесь чем тебе плохо?

– Хм-м… Я не говорю, что плохо. Кому что нравится… Жить, конечно, можно везде, работы сколько угодно, но мне все же по душе широкие просторы, чистый воздух, горная вода… В душе я как был сельчанином, так и остался им. Для меня ничего нет лучшего, как под выходной день с ружьем встретить зорьку где-нибудь в зарослях камыша или посидеть на солнышке в тихой заводи с удочкой. Ты, конечно, пока не думаешь об этом, тебе еще Берлин предстоит штурмовать, а я уж отвоевался… Демобилизуюсь к весне и форсированным маршем прямо на Кубань! – сказал с воодушевлением Корнев, открывая перед Галиной дверь в метро.

* * *

Никогда еще жизнь не казалась Черенку такой полной, такой богатой разнообразными впечатлениями, как в эти короткие дни в Москве. Так много хотелось увидеть, услышать, узнать Все то, от чего он был оторван, о чем так скучал долгие годы там, на фронте, он нашел здесь, в Москве. Но не успел оглянуться, как отпуск кончился, и вот снова нужно уезжать. В день отъезда Василия Галина не пошла в университет. Они сидели у чуть теплой печи и больше молчали, оба грустные перед разлукой. Галина настолько привыкла видеть рядом Василия, чувствовать его внимание, что когда он показал ей билет на поезд, она даже растерялась, словно для нее это было неожиданностью.

«Ох, так быстро!.. – с тоской подумала она. – Когда же я вновь увижу тебя, моя короткая радость?» А в голову лезла неотвязная, ненавистная мысль: «А вдруг не увижу?»

И она, противясь всем существом своим этой страшной мысли, вскрикнула: «Нет, нет!» Но едва заговаривала о не покидающих ее тревогах, как Василий останавливал ее. Он убеждал, доказывал, уговаривал, что все обойдется хорошо, и Галина верила. Не столько слова его, сколько голос, уверенный, ласковый, помогал ей не думать о разлуке. Но это длилось недолго. Через минуту она опять мечтала уехать с ним. Как бы она берегла его, защищала там.

– Нет, не жизнь мне без тебя, – неожиданно с болью вырвалось у девушки.

Галина заговорила быстро, точно опасаясь, что не успеет высказаться:

– Ну сколько можно, ну скажи, сколько можно ждать? Ты меня все успокаиваешь, утешаешь, словно я маленькая. Не из оранжереи я, видала войну, знаю. Она порывисто вскинула руки на его плечи и зашептала умоляюще:

– Василек, послушай меня, а может, ты это… – и вдруг, закусив губу, не досказала, только глаза упрямо просили: «Останься со мной, останься, ты воевал много, ведь живет же муж знакомой Фени здесь всю войну…» Но Галина тут же с отвращением топнула ногой, словно хотела раздавить гадкую мысль. Поборов охватившее ее смущение, промолвила; Я хочу сказать, день завтра воскресный… Может быть, завтра уедешь?

Василий понимал Галину и вздохнул. Галина встрепенулась, опустила ресницы.

– Не слушай меня… – прошептала она упавшим голосом. Ей было стыдно своей минутной слабости. – Помолчим лучше, Василек, да?

– Помолчим, – согласился он и нежно поцеловал девушку.

Вдруг они вскочили, оделись и молча убежали, не обращая внимания на Галину тетку, требовавшую садиться обязательно обедать. Через час они скользили по звонкому льду катка, потом сидели в кино, внимательно смотрели на экран, но спроси их, какая демонстрировалась картина, они затруднились бы ответить.

Весь день Черенок был неугомонный, словно стремился в последние минуты впитать в себя все окружающее. Поезд уходил в полночь.

Галина провожала его на вокзал. Вот прозвенел последний звонок. Все провожающие столпились у вагонов, только Василий с Галиной стояли в стороне, будто к поезду не имели никакого отношения. Откуда-то с головы состава донесся переливчатый свисток. Девушка вздрогнула.

– Жди, вернусь, – сказал летчик твердо, так же, как тогда, весной на Кубани. – Вернусь, – повторил он тише и зачем-то снял с головы шапку.

– О, если бы ты знал… – отвечала сквозь слезы Галина. – Что бы ни случилось… – но раздавшийся рев паровозного гудка заглушил последние слова.

Василий чуть побледнел, приник губами к дрожащим губам девушки. Лязгнули буфера вагонов, поплыли в темноте освещенные окна, а он целовал и целовал ее щеки, губы, соленые от слез глаза.

– Скорее, скорее!.. Теперь иди, опоздаешь, – торопила Галина, а руки обвивали его шею. Все быстрее и быстрее стучали колеса.

– До скорой встречи! – крикнул, опомнившись, Василий и прыгнул на площадку последнего вагона.

Чудесный сон кончился…

Спустя три дня «студебеккер», шедший из Волковыска, высадил Черенка на перекрестке дорог, идущих к фронту. Он поблагодарил водителя и, махнув ему на прощание рукой, пошел по направлению к аэродрому. Здесь, в Белостоке, стоял транспортный отряд воздушной армии, и Черенок надеялся свой дальнейший путь до полка совершить на попутном самолете.

Летчики транспортного отряда, везде и всюду летавшие, все и всех знавшие, были весьма популярны среди боевых полков. Многие из них вышли из этих же боевых частей, после того как врачебные комиссии поставили в их летных книжках заключение: «Вести боевую работу противопоказано». Среди них Черенок имел много знакомых. Летчикам было известно, зачем он ездил в Москву, поэтому его появление в общежитии отряда было встречено приветствиями и поздравлениями. Через минуту он уже знал, что полк Хазарова недавно перебазировался, в него прибыла еще одна группа пополнения и что два дня назад командующий армией вручал в полку награды. Черенок спешил в полк, но день оказался настолько нелетным, что даже транспортные самолеты и те не поднимались в воздух. Зима в Белостоке стояла не московская, теплая, хотя снега намело сугробы. Облака ползли чуть не по верхушкам деревьев. Над полями стоял туман. С наступлением темноты в лучах автомобильных фар начинали дрожать маленькие цветные радуги.

На следующее утро погода не изменилась, вылет задерживался на неопределенное время, и Черенок решил добираться до полка с попутными машинами, но к вечеру туман неожиданно рассеялся. Связной самолет поднялся в воздух. Стремясь поспеть к месту засветло, пилот летел на полном газу, но встречный ветер сильно мешал, и самолет только в сумерках приземлился на фронтовом аэродроме. Вытащив из кабины чемодан и сверток с московскими гостинцами, Черенок пожал пилоту руку, и тот затарахтел дальше, на Ломжу. Сумерки уже закрыли далекий лиловый горизонт. Ночь притаилась где-то совсем близко. Темнота с каждой минутой густела.

В землянке командного пункта полка собрался весь летный состав. Долгий день теоретической подготовки закончился, а отбоя все не давали. Долидзе сосредоточенно ковырял кочергой в печурке догоравшие поленья и недовольно ворчал:

– Погода! Плохая погода… Зима! Плохая зима… Сыро, холодно. А у нас в Тбилиси сейчас солнце, мандарины цветут, лимоны…

– Это в январе-то? – скептически усмехнулся Остап. Долидзе не удостоил его ответом.

Хлопнула дверь, и в землянку вошел Черенок.

– Здравствуйте, товарищи! – громко произнес он с порога.

– А-а! О-о!.. Черенок! С приездом! – загудели приветливо голоса. – Ну как? С наградой? Рассказывай, рассказывай, дружище!

Летчики обступили Черенка.

– Товарищи! Во-первых, я должен передать вам всем большой московский привет! И прежде всего от Михаила Ивановича Калинина. Когда в Кремле вручали нам награды, он сказал: «Передайте привет всем вашим товарищам – фронтовикам Скажите им, что мы рады встретить здесь каждого из них».

– Вот это здорово!

– За привет спасибо.

– А еще, друзья, после вручения наград был устроен прием, где нам сказали, что скоро у нас будут такие машины, для которых любой «фоккер» или «месс» – тьфу!

Лицо Оленина засияло.

– Леня, мотай на ус… – пошутил Остап.

– Не перебивай, – остановил его Попов и, обернувшись к Черенку, спросил:

– О чем еще говорили там, на приеме?

– Спрашивали о наших «горбатых», можно ли на них добить немецких. фашистов.

– Можно! Конечно, можно! – раздались дружные возгласы.

– Я так и доложил, – сказал Черенок. – От имени всех дал слово, что добьем. Берлин – теперь наша основная цель!

– Основная – да! Но на завтрашний день цели будут значительно севернее… – раздался сзади голос Хазарова, вошедшего вместе с Грабовым.

Летчики расступились, освобождая проход.

– Здравствуйте, капитан Черенков, – довольно усмехаясь в усы, сказал Хазаров. – Очень хорошо, что приехали вовремя – и, обращаясь уже ко всем летчикам, приказал: – Разверните пятикилометровки района действий. Ставлю боевую задачу на завтра.

* * *

У крепленный район на правом берегу реки Нарев вполне заслуживал данное ему немецким командованием название Твердый орех. Волнистый, усеянный бесчисленным количеством бетонированных ячеек, до отказа набитый солдатами, он был действительно крепким. Созданный гитлеровскими фортификаторами, «орех» этот являл собою неприступную крепость, о которую, по заверениям фашистской газеты «Фелькишер беобахтер», советские войска должны были сломать свои зубы. Однако три месяца назад, в тот самый хмурый октябрьский день, когда ротации «Фелькишер беобахтер» выплевывали пачки пахнущих свежей типографской краской газет с самоуверенными заявлениями геббельсовских пропагандистов, а пресловутый «радиогенерал» Дитмар изощрялся в своем красноречии, – советские войска пробили брешь в немецкой обороне возле города Рожаны. Отдельные части, высадившись на правый берег реки Нарев, создали на нем плацдарм, который явился стартовой площадкой для броска в глубь занятой фашистами польской территории. Утром 14 января плацдарм затрясся от орудийной канонады. Лавина снарядов обрушилась на траншеи врага. Под покровом тумана и дыма советские войска начали штурм «неприступных» укреплений. К исходу дня первый рубеж обороны был прорван, занят город Пултуск. В образовавшуюся щель стремительно ворвались танковые соединения. Твердый орех начал трещать по всем швам и, наконец, развалился на части. За четыре дня войска фронта, расширяя стокилометровый прорыв, продвинулись вперед на сорок километров. Был занят город Прасныш, потом яростно сопротивлявшийся район Млавы, затем танками и мотопехотой захвачен город Плонск.

Советская Армия уверенно наступала вперед, углубляясь в озерный край Мазурии, и через неделю достигла границы Восточной Пруссии, в районе Янува. 18 января, вопреки хитроумному метеопрогнозу, предвещавшему осадки, день выдался морозный, ясный. С рассвета авиабазы заревели десятками моторов. Теперь уже не было случаев, как в прошлые зимы, когда Хазаров, давая летчикам задание на вылет, косился на телефонный аппарат, связывающий его со стоянками. Теперь он не ожидал тревожного звонка и виноватого голоса авиатехника, сообщающего, что такой-то самолет не удается запустить. Подготовка машин к вылету производилась точно по графику. Аппарат Ляхоьского, усовершенствованный инженерами и распространенный на все полки, действовал безотказно. Никакие морозы не мешали работе, задержек не было, и аэродромные дорожки не переставая, курились снежными вихрями от взлетавших машин.

Хазаров не оговорился, назвав Черенка капитаном. Пока летчик отсутствовал, пришел приказ о присвоении ему очередного звания.

Черенок с группой своей эскадрильи вылетел в разведку. Под крылом самолета проплыла река Нарев. Всего четыре дня назад здесь в сполохах орудийной грозы дрожала и гудела земля, а сейчас глазам открывалась молчаливая, обезображенная взрывами снарядов снежная равнина, запутанная обрывками проволоки, прорезанная черными извилинами бывших окопов, ходов сообщений. Все было мертво, все разрушено, перепахано, сметено огнем. По дорогам двигались на запад танки, самоходки, пушки, автомобили. Наблюдая с высоты, Черенок оценивал обстановку. Настроение экипажей было возбужденным. Час, которого они ждали долгие годы, о котором мечтали еще в Грозном, на Кубани, в Крыму, наступил. Свершилось! В 9 часов 20 минут эскадрилья пересекла прусскую границу. Спустя сорок минут Черенок передавал по радио:

– Орех-шесть, орех-тринадцать, четырнадцать двадцать пять! Я – Черенков, даю разведданные. Внимание! По дорогам севернее Виллинберга вижу густое движение транспорта. На станции три эшелона под парами. Виллинберг горит. Южнее города в трех километрах наблюдаю два ряда траншей, артиллерийские позиции. Обстреливают зенитки.

Дальше голос летчика зазвучал торжественнее:

– Свое вторжение в фашистское логово отметил штурмовым ударом по эшелону на станции Клейн-Шиманен. Эшелон горит. Настроение экипажей бодрое, идем домой.

– Выношу благодарность и поздравляю, – звучал в эфире голос генерала Гарина. – Передайте в хозяйство, чтоб выслали… – но тут в наушниках затрещало так, что Черенок не смог разобрать, кого же надо выслать из «хозяйства». Затем загудел голос Остапа. Он также вел группу с задания и кричал во всю силу легких:

– Орешки, я – Пуля. Бомбил и штурмовал железнодорожный вокзал в городе… в городе этом, как его? Зандаров, как его зовут? Ну, с двумя озерами на окраине… черт побери… тьфу! – в Ор-тель-сбурге! – заорал он и тише уже добавил: – Ну и названия, будь они прокляты…

Спустя несколько минут он догнал Черенка, пристроил к нему свою группу, и они полетели вместе своим излюбленным строем развернутого фронта, крыло в крыло.

Через три дня полк менял базу. В Восточной Пруссии, южнее Алленштейна, есть городишко Гросс-Шиманен. В годы войны возле него размещалась база ночных бомбардировщиков «хейнкель-111» германской авиагруппы Грюнвальд. Аэродром с бетонированными взлетными дорожками раскинулся на опушке лесного массива. На запад, насколько хватал глаз, тянулись леса, белели болота, поднимались остроконечные красные черепичные крыши домов.

По окраине аэродрома к Алленштейну бежало асфальтированное шоссе. Вдоль него на заснеженных полях, в оврагах и кюветах, всюду валялись трупы, опрокинутые пушки, исковерканные «оппели», велосипеды, тачанки с матрацами, полопавшимися перинами, одеялами, подушками. Пух белыми хлопьями носился по ветру, облеплял деревья, слоями покрывал землю так, что его трудно было отличить от снега.

По шоссе группами и в одиночку, в потрепанной и оборванной одежде, проходили с изможденными лицами бывшие военнопленные, освобожденные советскими войсками из фашистских концлагерей. Среди Них были французы, американцы, англичане и сербы, поляки и негры. Вся эта разношерстная толпа, взбудораженная обретенной свободой, шумно двигалась на велосипедах, в каретах, таратайках, а большей частью пешком, таща за плечами свой жалкий скарб. На десятках языков звучал возбужденный говор, раздавались песни. Высокий негр, худой и взъерошенный, с полосатым американским флажком на ранце, с азартом наигрывал на губной гармошке «Катюшу». Поравнявшись с летчиками, стоящими на окраине аэродрома, он оборвал игру и, подняв сжатый кулак, крикнул: «Русс харьош! Русс харьош! Ур-ра!» – и расплылся в улыбке. Затем, продолжая говорить что-то по-своему, вытащил кинжал, снял ранец и, отрезав полосатый лоскуток от висевшего на нем американского флажка, протянул его летчикам.

– Сувенир… сувенир… – жестикулируя твердил он.

– Он просит взамен что-нибудь на память. У них это принято… – пояснил Попов.

Порывшись в карманах и не найдя ничего подходящего для такого случая, Попов вынул из пистолета обойму, достал патрон и протянул его негру.

– Возьми, камрад, может, понадобится в твоей Америке, – сказал он. – Образумишь там какогонибудь…

Негр, очевидно не имеющий ничего против такого пожелания, завязал в уголок флажка сувенир, забросил за спину ранец и подмигнул летчику:

– Русс харьош.

– Хорош, хорош… – похлопал его по плечу Попов.

– Ур-ра! – рявкнул негр и, набрав в грудь воздуха, зашагал вдоль немецкого асфальта под веселые звуки русской «Катюши».

В ожидании очередного вылета Остап стоял у своего самолета и отвечал на приветствия проходивших мимо него бывших военнопленных. Запас иностранных слов у него был весьма ограничен, но и то немногое, что было ему известно, он безбожно путал. Французу кричал «наздар», англичанину «вива», а сербу «гуд бай». Черенок, проходя мимо, сделал ему замечание, что говорит он не то, что надо.

– А пусть разбираются сами, что к кому относится, – ответил Остап. – Сколько этих языков надо знать? Эхо только говорит на всех языках. Попробуй догадайся, какая у кого нация, когда вся Европа двинулась по домам!

В это время на противоположном конце стоянки появилось странное по своему виду сооружение, двигавшееся вдоль стоянки самолетов. Это был несуразный, обвешенный парчой и кистями экипаж, напоминающий не то дилижанс, не то катафалк. На нем возвышалась пирамида из авиационных бомб, а на козлах торжественно восседал ликующий Ляховский. В одной руке он держал вожжи, а в другой увесистую хворостину, которой время от времени стегал по хребту клячи, еле переставляющей ноги.

С трудом удерживаясь от смеха, Черенок строго спросил:

– Откуда катафалк?

– Так точно, товарищ гвардии капитан, катафалк! Используем для нужд авиации. Так сказать, мобилизация внутренних резервов…

– А в каком музее ты достал этого ископаемого одра? – поинтересовался Остап, показывая на клячу.

– Весь экипаж полностью приобретен в похоронном бюро «Братья Швейнкопф и компания»… – невозмутимо ответил Ляховский. – Это известная фирма. У них даже медаль на вывеске нарисована. Снизу гроб, а наверху свечка…

– А я подумал, не Дон-Кихота ли рысак воскрес?

– Нет… Это вы зря, товарищи, – ответил техник. – Коняшка ничего, резвая. Видите, на месте не стоит. Вье-е! – крикнул он на клячу, дергая вожжами, но та даже ухом не шевельнула.

– К русскому языку еще не привыкла. Них фарштее… – объяснил Ляховский и, повернув хворостину толстым концом, вытянул ею по спине клячи. Покачиваясь, катафалк двинулся дальше. От командного пункта через поле с треском и хлопками промчался Оленин на новом трофейном мотоцикле. Развернувшись у своего самолета, он бросил мотоцикл и, застегивая на ходу шлемофон, полез в кабину. Группа его собралась на вылет. Из-за леса послышался отдаленный гул моторов, и через минуту над аэродромом появилась восьмерка подполковника Грабова. Он первый из полка летал сегодня на побережье Балтийского моря. Бои шли под городом Эльбингом. Гвардейцы-севастопольцы снова увидели море.

* * *

Разрывающиеся снаряды немецкой артиллерии вспыхивали все чаще и ближе к наблюдательному пункту командующего армией. Земля вздрагивала. Всюду на снегу чернели воронки. Бой, длившийся с самого утра, принял затяжной характер. Командующий хмурился. С первого дня наступления он привык чувствовать себя хозяином положения на огневом рубеже. Упорное и бессмысленное сопротивление врага у этого заштатного городка раздражало его. Уже несколько часов, получая донесения своих офицеров, он нетерпеливо посматривал в окуляры стереотрубы, направленной на правый фланг, где одна из дивизий наступала на город. Оттуда, с правого фланга, доносился протяжный, перекатывающийся гром орудий, глухой стрекот пулеметов, чохканье мин. Рядом с командующим, облокотившись на бруствер и приложив к глазам бинокль, стоял Гарин. Пехота продвигалась медленно, постепенно накапливаясь для решающей атаки. Но в самый последний момент молчавшая до сих пор высотка, отмеченная на картах цифрой 103, вдруг ощерилась пулеметным огнем. Атака захлебнулась. Наступающие залегли, срослись с землей. Дым и пыль, смешиваясь с клубившимися облаками, образовали непроницаемую серую завесу, расцвеченную багровыми вспышками взрывов. Генералы, обмениваясь короткими замечаниями, с напряженным вниманием следили за ходом боя. Бесконечно зуммерили телефоны, один за другим прибегали связные. Гарин все дни проводивший у пехотинцев и танкистов, отрывая от бинокля глаза, с досадой посматривал на небо.

С моря надвигался циклон Генерал отлично сознавал, что в такую погоду о непрерывном конвейере самолетов не может быть и речи.

– Режет, без ножа режет нас погода, – говорил он. У него было такое ощущение, словно циклон по его личной нераспорядительности сбился с курса и зашел в неположенное место. Командующий медленно отошел от стереотрубы, отдал приказание начальнику артиллерии усилить огонь по квадрату «шесть» и устало потер глаза, затем посмотрел на небо, потом на карту и постучал ногтем по отмеченному на ней квадрату, подкрашенному цветным карандашом:

– Штурмовики твои нужны. Очень нужны…

– Понимаю, товарищ генерал, но погода… Видите, что делается? Не пробьются, – ответил Гарин.

– Вижу… Подкладывает нам свинью немецкая погода. Грохот взрывов, раздавшийся рядом с блиндажом, заглушил его слова. Застучали посыпавшиеся комья земли.

– Нащупывают… – рассеянно произнес Гарин, стряхивая с мехового воротника летной куртки крупинки земли.

Командующий присел на сыпучий песчаный уступ блиндажа. Мысли его были устремлены вперед, в завтрашний день, к дальнейшему наступлению. Находясь здесь, у стен Ноештадта, он уже заранее обдумывал последующий бросок и, склонившись над картой, готовил будущий маневр.

Генерал Гарин пошел на свой пункт наведения. Станция наведения Орех-5, скрытая в лощине, представляла собой все тот же видавший виды поцарапанный осколками «Виллис», заставленный радиоаппаратурой. Радист с готовностью протянул генералу микрофон. Генерал надел наушники и сразу же очутился в привычном ему вихре радиозвуков, в котором даже трудно было разобраться. В наушники сыпались бесконечные вызовы, пароли, позывные. Десятки самолетных радиостанций переговаривались в небе и на земле.

– Восемнадцатый, выпускай шасси… – настойчиво требовал чей-то простуженный, осипший голос, командуя посадкой, должно быть, подбитого самолета… – Так… Подтяни мотором! Спокойно… Хорошо… Теперь начинай добирать ручку, плавнее… Хорошо, хорошо… – и вдруг сердитый окрик: – Куда тянешь? Не тяни! Да не тяни же. Тьфу! Уходи на второй круг!..

Пронзительный скрежет в эфире заглушил охрипший голос командира. Вместо него появился фон более мощного, отлично настроенного на волну передатчика Черенка, вызывающего «лавочкиных» прикрытия:

– Петр! Лысенко! Взлетай, не газуй на земле. Ресурсов до Берлина не хватит. Поднимай своих «москитов»!

Громче и еще ближе передавал Долидзе, попавший со своей группой в сильный зенитный огонь:

– Маневр, «горбатые»! Не зевай, генацвале, кто еще хочет сегодня кушать шашлык!

Явственнее других прозвучали совсем близко позывные Оленина. Гарин включил передатчик и приказал ему пробиться сквозь туман к Ноештадту. Связь была отличная. Оленин что-то пробормотал в ответ, но тотчас же четко и ясно сказал:

– Обозначьте себя, через десять минут буду. Ровно через десять минут над головой генерала появилась четверка штурмовиков. Не доходя до передовой, ведущий вдруг круто развернулся и замкнул круг…

– Оленин, почему не выполняете приказания? – крикнул в микрофон Гарин. – Немедленно заходите на цель. Штурмуйте высоту сто три. Смотрите на карту…

– Сейчас начну… У меня тут взрыватели… мгновенного действия… Как бы самому не взорваться… – ответил озабоченно Оленин.

Гарин на мгновение замолчал, потом в эфире снова раздался его властный голос:

– Бомбы не бросать! Производите только штурмовку. Высота сто три.

Оленин молчал. «Илы», исходя ревом, продолжали кружить. Гарин нервничал. Ему было непонятно, что намеревается делать Оленин. Зачем он затеял карусель на виду у противника? В это время Оленин развернулся и стремительно пошел вверх, в облачность. Одновременно раздалась весьма странная команда:

– Внимание, «вороны»! Работать вслепую по третьему варианту. Заход на цель из перекрестия трех дорог, курс – ноль градусов, время боевого – полторы минуты, дистанция – тысяча метров. Р-р-разойдись!..

«Илы», набирая дистанцию, исчезли в облаках.

– Что они делают? Что за сумасшествие! – вспыхнул Гарин, включая микрофон. – Отставить! Оленин, прекратите сумасбродство, вы ударите по своим!

Но было уже поздно. На землю обрушились тонны гремящего металла. Земля вздыбилась.

Фонтаны огня прорвали завесу дыма. Группа Оленина бомбила из-за облаков передовую… врага.

Гарин с облегчением вздохнул.

– Ну и фокусники! Ну и артисты! – с ласковой ворчливостью проговорил он, наблюдая за летчиками.

А самолеты Оленина, пикируя, обжигали огнем пулеметов и пушек позиции врага. Земля горела под крыльями бронированных машин. Высота 103 щетинилась огненными иглами. Вокруг самолетов пестрели бело-дымчатые яблоки разрывов зенитных снарядов. Серые тучи стали от них рябыми. Переваливаясь с крыла на крыло, то круто взмывая вверх, то падая вниз, «илы» прошивали снарядами линии вражеских окопов. Выбрив первую линию траншей, «илы» с такой же методичностью принялись за вторую, потом третью, четвертую, расчищая путь пехоте.

– Восемь заходов! – отметил Гарин.

А штурмовики не уходили. Уже не стало слышно выстрелов скорострельных иловских пушек, не было видно пулеметных трасс – боекомплекты кончились.

– Винтами хоть руби фашистов! – кричал в досаде Оленин. Это была уже не штурмовка, а яростная месть. Высоту 103 усеяли трупы гитлеровских солдат. Командующий армией оставил стереотрубу, поднял к глазам бинокль. Пучки зеленых ракет взвились над высотой. Пехота двинулась к городу. На флангах заурчали танки. Продолжая наращивать удар, командующий вводил в бой все новые и новые подразделения, направляя их в образовавшуюся брешь. Гарин зашел на наблюдательный пункт командующего в тот момент, когда тот давал частям приказания усилить нажим и, не задерживаясь, продвигаться вперед.

– А! – воскликнул он, увидев входившего командира дивизии штурмовиков. – Какие молодцы! Ведь летчики ваши, генерал, штурмом брали Ноештадт! В полном смысле штурмом. Смело, решительно, грамотно!..

– Облачность мешала, товарищ генерал, кисель – погода… – заметил Гарин.

– Ну-ну… Не скромничайте… Видел. Работа выше похвал. Командира группы представьте мне обязательно. Я лично вручу ему орден Александра Невского… сказал командующий и еще раз поглядел в ту сторону, где скрылись за облаками «ильюшины».

* * *

Под левым колесом шасси неожиданно рвануло. Самолет Попова резко развернулся, клюнул носом и, припав на крыло, застыл словно большая израненная птица. На старте пыхнула красным жаром ракета. Яростно завывая сиреной, санитарная машина беспомощно буксовала, засев по самые оси в рыхлой земле. Хазаров в расстегнутой летной куртке бежал к самолету вдоль площадки, придерживая колотившийся по бедру пистолет. Жидкая грязь брызгала из-под его сапог.

Вздымая мутные фонтаны воды, самолеты плюхались на поле. Увязая в грязи, они рулили, пытаясь добраться к своим стоянкам. Черные, как жуки, тягачи курсировали по окраине площадки, то и дело волоча за собой завязшие, залепленные болотной жижей машины. Попов наскочил на не обнаруженную минерами «лягушку», и левое колесо самолета точно ножом распороло.

Запыхавшийся, обеспокоенный подполковник подбежал к нему и, убедившись, что экипаж не пострадал, бегло осмотрел повреждения и приказал Попову отправиться на командный пункт.

Наступали сумерки, а в воздухе все еще гудели моторы. Самолеты полка продолжали приземляться на новую оперативную точку базирования в «Данцигском коридоре».

Спустя полчаса Хазаров выскочил из «оппеля» и, счищая на ходу налипшую на сапоги грязь, взбежал по ступенькам веранды большого двухэтажного дома. Командный пункт, штаб полка и общежитие летчиков размещались на этот раз в фольварке помещика. Не ожидая прихода советских войск, хозяин удрал, оставив все на произвол судьбы. В сараях с островерхими черепичными крышами мычали коровы, кудахтали куры, визжали и хрюкали свиньи В нижнем этаже дома расположился штаб. Когда Хазаров вошел в комнату, Гудов и Рогозин, обставленные телефонными аппаратами, уже священнодействовали над листами карт. Стащив с себя куртку, подполковник повесил ее на гвоздь, приказал связному принести горячего чая и, сорвав с «желтобрюха» трубку, соединился с оперативным отделом штаба дивизии.

– Товарищ майор, куда вы меня посадили? – сухо спросил он в трубку. – Разве это аэродром? Приезжайте, полюбуйтесь-ка. Полк буквально тонет в болоте. Поле совершенно раскисло. Да! Это кофейная гуща, ворожеям… для гадания, а не площадка для боевой работы.

Услышав в ответ, что другие полки находятся в таком же положении, что во всем виновата балтийская погода. Хазаров положил трубку. Выпив стакан чаю, он оделся и через пять минут снова сидел в «оппеле». На дворе совсем стемнело. Дорога, убегавшая на город Торунь, примыкала почти вплотную к зданиям поместья. Раньше она представляла собой асфальтированное шоссе, но теперь была разбита снарядами, изрыта тысячами колес. По ней то и дело проходили тяжелые танки, сотрясая своей могучей поступью дома. Надсадно сигналили грузовики, прыгали световые лучи фар, освещая временами полосатый придорожный столб с указателем. На таблице столба чернела крутая готическая надпись: «До Берлина 400 км», а чуть пониже добавление мелом по-русски: «Чепуха! Больше прошли…»

Во дворе поместья застучал движок. В окнах зажглись огни. Наверху, в гостиной, послышалась музыка. Гостиная представляла собой довольно обширный зал. Свет в зале не зажигали. В открытом камине за решеткой горели дрова, и трепетное пламя освещало лица летчиков, сидящих в креслах. В углу, нажимая ногами на педали мехов фисгармонии, Черенок играл полонез.

Каждый раз, когда по дороге проходила машина, стекла окон медленно наливались светом, и тогда косые тени четырехугольников рам, вздрагивая, проплывали по стенам, увешанным портретами. В самом центре висел большой портрет молодого человека в летной форме. Сверху на раме был вырезан силуэт самолета, а снизу выгравирован девиз: «Твоя судьба – в полете». Под портретом стоял ломберный столик красного дерева с перламутровой мозаичной инкрустацией. Легкие, изящные формы его как-то не вязались с тяжеловесной обстановкой гостиной. Даже не знаток мог бы без труда угадать в нем экспонат из коллекции старинной мебели, хранившейся до войны где-нибудь во Дворце-музее возле Ленинграда.

Черенок, окончив играть, вытер платком лоб. В помещении было жарко.

– Ничего себе инструментик!.. Все равно как после велогонки… Маэстро наш никак не отдышится… – с усмешкой заметил Остап.

Оленин встал с качалки, включил приемник. В комнату ворвался хаос сумбурных, диких звуков Вопли труб, грохот ударных, неправдоподобный скрежет скрипок создавали невообразимую какофонию, действовали настолько раздражающе, что все сердито замахали руками, требуя прекратить «концерт». Черенок болезненно поморщился и, повернувшись к хитро улыбающемуся Оленину, пожал плечами.

– Американская симфония, – объявил Оленин, убирая громкость. – Хотите еще? Не хотите? Ну, как душе вашей будет угодно, – засмеялся он, выключая приемник.

Пока летчики отдыхали, Хазаров вернулся из штаба дивизии. Он был озабочен. Командующий требовал от штурмовиков максимального напряжения и оперативности в предстоящем новом наступлении. С утра следовало обеспечить вылет групп через каждые пятнадцать минут, а к вечеру сократить интервалы между вылетами до десяти минут. Поднимать в воздух груженые самолеты и принимать их на рыхлый, размокший грунт в течение всего дня – дело весьма сложное, требующее исключительной четкости в работе всего состава полка. Все возникшие технические вопросы разрешили только к полуночи. На прощание Хазаров сказал Грабову:

– Летать будем так, как требует от нас командование. Вам, Павел Елисеевич, придется лично ходить по аэродрому и наводить порядок. Спуску и поблажек никому не давайте. Я весь день пробуду на старте. График будем выдерживать строжайше, не то такая чехарда получится, что…

Он не договорил, но замполит понял его и, попрощавшись, вышел из помещения.

Утром летчиков подробно проинструктировали, как взлетать и производить посадку. Для работы на площадке был выбран наиболее твердый участок, места рулежек намечены вехами, особо болотистые участки засыпаны песком, смешанным с соломой. Наготове стояла аварийная команда с тягачами и тросами. Гарин, улетевший на передовую еще ночью, передал оттуда шифровку, предупреждавшую полки об изменениях в воздушной обстановке. Вражеские истребители, летавшие до того парами, четверками, стали появляться группами по десять – двенадцать машин Фашистское командование перебросило на их участок из-под Штеттина истребительную дивизию. Предпринятые немецким командованием контрмеры создали некоторый количественный перевес в их пользу. Гарин, учитывая обстановку, приказал выпускать штурмовиков обязательно в сопровождении «лавочкиных».

Едва над полем рассеялся утренний туман, как первая группа Черенка вырулила на старт. Подходило время вылета. Проглянуло солнце. День обещал быть погожим. По небу не спеша плыли копны белых облаков. Обгоняя их, уходили на запад «илы».

Черенок со своими ведомыми Остапом, Долидзе и молодым летчиком Харитоновым, появившись над аэродромом «лавочкиных» прикрытия, сделали положенный круг, но истребители Лысенко не взлетели. Черенок сделал второй круг, требуя прикрытия, и неожиданно услышал сокрушенный голос Лысенко:

– Вася, у нас тут, понимаешь… индийская гробница… Радиаторы забило грязью, моторы кипят. Делал три попытки. Взлететь не могу… Ты уж не обижайся, Вася…

– Ничего… Пойду так… У нас не лучше, – ответил Черенок, ложась на курс.

В разговор вмешалась мощная аэродромная радиостанция. Командир полка истребителей, подтвердив, что «москиты» взлететь не могут, посоветовал «илам» лететь на город Бромберг и просить прикрытия у «яков».

«Спасибо за добрый совет. Только очень сомнительно, чтобы „яки“ услышали мой вызов, – радиоволна у них другая», – подумал Черенок, но все же повернул на Бромберг. На южной окраине Бромберга, раскинувшегося на левом берегу Вислы, летчику нетрудно было обнаружить аэродром с бетонированными полосами, ангарами и зданиями служб. По обочине поля стояли в шахматном порядке «яки».

Соблюдая общий сомкнутый строй, группа «илов» опять сделала круг, требуя прикрытия. Но, как и предполагал Черенок, кроме треска в наушниках, с аэродрома никаких звуков не доносилось. Радиостанция «яков» не отвечала. Черенка не слышали.

– Давай ракеты! – приказал он стрелку и оглянулся. Ракеты белыми дугами одна за другой вспыхивали далеко за хвостом. Горянин выпустил их больше десятка, но рои «яков», сидящих на земле, не подавал ни малейших признаков движения.

Время затягивалось. Горючее расходовалось. Черенок хмурился.

– Вася, зря коптим небо. Архангелы скоро чихать начнут… Пойдем без провожатых, не в первый раз… – прозвучал в эфире голос Остапа. Черенок думал об этом же, но чувство ответственности за выполнение приказа удерживало его от опрометчивых решений. Однако время больше не терпело. Он резко захлопнул форточку кабины. Решение было принято. Он должен был идти на риск всей группой. И он пошел. Зазуммерил переговорный аппарат. Черенок повернул переключатель.

– «Яшки» поднялись! Догоняют нас парой!.. – услышал он обрадованный голос Горянина.

Оглянулся. Два истребителя, судя по их поведению, не первый раз уже сопровождавшие штурмовиков, молча заняли свои места и последовали за «илами». Черенок готов был обнять и этих неизвестных ему ребят, и тех, кто их послал. Во имя боевой дружбы они не оставили их одних, взлетели без связи и пошли провожать в бой незнакомых им штурмовиков, даже не слыша их просьбы, а только догадываясь.

Группа подходила к фронту. Небо впереди было закрыто нежными, будто только рожденными облаками. Черенок назвал свои позывные, и тотчас же в кабине раздался голос Гарина:

– Нанесите удар по железнодорожной станции Шлохау, где начала выгрузку немецкая кавалерия.

Задача была серьезной – Шлохау находилась в сорока километрах от передовой, в тылу врага. Самолеты, ныряя в облаках, с маневром прошли вдоль шоссе. Шоссе упиралось в Шлохау. На станции виднелся красный червячок эшелона. У эшелона копошились черные точки людей. Штурмовики с ходу атаковали станцию. Полыхнуло огнем, потянулись хвосты дыма. Черенок дал команду на второй заход. «Илы» развернулись и понеслись к земле. В это время из-за облаков высыпал целый косяк немецких истребителей. Со всех «илов» сразу сверкнули красные ракеты: «немцы!».

Десять «мессершмиттов» нацелились двинуться в атаку.

«До своих далеко, уклониться от боя невозможно», – быстро подумал Черенок и отдал команду к бою. С этого момента он не видел больше ничего, кроме приближающихся тонких фюзеляжей самолетов врага. Стиснув зубы, он передал:

– Орех-пять. Я – Черенок, атакован десятью «мессами» под Шлохау!..

В момент, когда он передавал свою радиограмму командующему, снова сверкнули красные ракеты. Летчик инстинктивно оглянулся и уже не сказал, а крикнул в эфир голосом, в котором слышалась тревога:

– Орех-пять, отставить! Еще восемь «фоккеров» заходят на атаку. Внимание! Прошу маленьких! Атакуют всей массой!..

Летчик не сводил глаз с сигарообразных туловищ «фоккеров» – этих мощных истребителей-штурмовиков.

«Это что еще за новости?» – удивился он. Наметанный глаз бывалого летчика сразу заметил странное поведение врагов. Он никогда еще не видел у них подобного строя. Строй немцев, всегда отличавшийся монолитностью, строгой выдержкой интервалов и дистанций, строй уступом вверх, так, чтобы каждая следующая пара могла защищать хвосты впереди идущих, на этот раз имел необычный вид. «Фоккеры» и «мессершмитты» неслись со всех сторон наподобие волчьей стаи.

«Численностью надеются взять», – отметил мысленно летчик, оглядываясь на своих.

«Илы» шли рядом – строгие, грозные, могучие воз-, душные танки.

– Стрелки! Экономьте боезапас. Бейте короткими очередями! – приказал он и больше не успел сказать ни слова. Хлестнули атаки. Ливень огня обрушился на четверку штурмовиков, продолжавших лететь на восток, к своей передовой. Немцы усилили натиск, атака следовала за атакой. Летчики вступили в бой. Все закружилось. Замелькали тени, протянулись полосы трасс. Летчикам приходилось трудно. Теперь исход боя определялся не силой огня, а выдержкой и мастерством пилотов. «Яки» молнией носились в сутолоке машин, еле успевая на выручку зажимаемым в клещи штурмовикам. Пегий «месс» с тонкой черной струйкой дыма позади пронесся к земле. Черенок машинально произнес:

– Раз!

Рядом четверка «фоккеров» навалилась на Остапа. Трассы уже коснулись крыла его самолета. Остап резко бросил машину набок, и Черенок в какую-то долю секунды увидел, что колпак с кабины стрелка сорван и Лаптенко в ней нет. И тут же, совсем рядом, нацеливаясь на хвост самолета Остапа, замер «мессершмитт».

«Сейчас ударит! Пропал Остап!» – подумал летчик и нечеловеческим усилием бросил дрожащую от напряжения машину в крутой вираж наперерез немецкому истребителю. От перегрузки в глазах потемнело. Затрещали пушки, вражеский самолет исчез. – Два… – скрипнул зубами летчик. В ушах свистело, урчало, ахало, срывались восклицания, хриплое дыхание, злобная брань. Перед винтом мелькнула белая змея купола раскрывающегося парашюта, штопором проскочил «фокке-вульф», за ним стремительный «як». Черенок быстро огляделся. Долидзе и Харитонова не было. «Уже сбиты?» – закусывая до крови губы, подумал летчик. И в ту же секунду его снова атаковали «фокеры». Резкий бросок в сторону, молниеносное движение рулями, нажим на гашетки, но… выстрелов не последовало. Летчик быстро перезарядил оружие и снова нажал. Выстрелов не было.

«Конец… Можно добивать палкой…» – судорожно скакнули мысли. Пулемет стрелка тоже молчал. В наушниках было слышно лишь прерывистое дыхание и страшная брань, которой, кажется, никогда не бранился ни один человек на земле. Летчик сжался в комок, оглянулся, и внутри у него все похолодело – в хвост заходили четыре «фоккера». «Вот она… Все!» – подумал он, и тотчас же взгляд его скользнул по приборной доске.

«Что я? – встряхнулся летчик. – Смалодушничал? Эй, не выйдет! Подеремся еще…»

Неимоверное напряжение нервов вдруг спало. Наступило то непостижимое состояние «замораживания», которое бывает у воинов в самые опасные, тяжелые минуты. Выключилось все: мысли, чувства, осталось лишь одно ясное, волевое желание – победить. Только победить! И Черенок с жутким спокойствием подумал: «Таран… Да, только таран…»

– Я вам покажу… – шепнул он побелевшими губами.

– Есть, гад! – раздался в наушниках яростный голос Горянина.

Еще один «фоккер» взорвался в воздухе от чьей-то меткой очереди. И вдруг случилось непостижимое. В небе стало пусто. Ни одного самолета У Черенка даже дух захватило от неожиданности. Враги пропали, словно провалились сквозь землю. Перегретый мотор дрожал как в лихорадке.

– Остап! Остап! – звал по радио Черенок и, переключив рацию на прием, послушал. Остап не отвечал. Откуда-то еле слышно донеслось торопливое: – Черенков, идите домой. Пара Долидзе улетела раньше. Долидзе ранен, вышел из боя.

– Я вас понял, понял, – вздохнул с облегчением летчик. И тут только увидел стройную десятку «яков», стремительно пронесшихся на запад, туда, где среди белых облаков мелькали хвосты немцев.

Раскрыв форточки кабины, Черенок жадно вдыхал холодный воздух. Он еще раз, словно не веря себе, оглядел небо, землю в том месте, где вспышками разрывов кудрявилась передовая. С начала боя прошло всего десять минут.

«Так мало?» – подумал он.

Сквозь звон в ушах наконец-то прорвался голос Остапа:

– Вася! Притормози… Никак не нагоню тебя. Лаптенко мой ранен. Мотор трясет…

– Остап, тебя слышу. Делаю круг, нажимай. До базы долетишь? – крикнул Черенок.

– Хочу. Должен долететь.

* * *

Прошло два месяца. Поздно вечером из ворот дома политотдела дивизии выскочил трофейный «мерседес», нагруженный связанными пачками листовок, и умчал в ночь, помаргивая синими фарами. В дребезжащем кузове его, прислонясь спиной к пачкам, сидел Грабов. Спрятав лицо в воротник кожаного реглана, он, казалось, дремал. Машина подскакивала на ухабах дороги, бежавшей между двумя рядами телеграфных столбов, взбиралась на холмы, врезалась в стены перелесков, смутно чернеющих в синеватом мраке. На крутом склоне в какой-то балке, пахнущей сыростью, «мерседес» особенно сильно встряхнулся. В спину Грабову толкнуло, пачки листовок поползли по кузову.

– Полегче, сержант… – сказал он.

Скрипнули тормоза, Машина остановилась. Водитель привстал на сиденье, повернулся к Грабову и стал помогать ему водворять на место рассыпанные пачки.

– Зря бумагу на немцев тратим… Листовками их не проймешь. Бомбами гвоздить их надо до тех пор, пока мокрого места не останется, – произнес он.

– Твой воинственный пыл, конечно, похвален, – усмехнулся Грабов. – Фашистов, действительно, надо бить. Но ведь не каждый немец – фашист. Немец немцу рознь. Гитлер – немец, немец же и Тельман. Большинство немцев люди трудящиеся, рабочие, батраки, служащие, которым одурманили головы нацизмом. Подумай сам, что для имперских заправил такие немцы? – повернулся он к водителю. – Для них рабочий-немец все равно что, например, для твоей автомашины колеса. Здесь мотор своей силой заставляет колеса вращаться и везти на себе кузов, а там фашизм силой оружия вынуждает трудящихся тянуть на себе военную машину Гитлера. А чтобы сидящих наверху фашистских апостолов не трясло и не беспокоило, простых немцев накачивают идейками и теорийками, как ты накачиваешь баллоны колес воздухом… «Дейчлянд юбер аллес»… Слышал? Фашистская пропаганда проповедует, что Германия превыше всего, что немцы сверхчеловеки, высшая раса, которая должна царствовать над всеми низшими существами. Вроде нас с тобой… – прибавил Грабов.

Водитель усмехнулся.

– Стало быть, мы низшие существа, а они цари? – переспросил он, нажимая ногой на акселератор[18], и сам же ответил: – Это они загнули. С царями у нас покончили двадцать восемь лет назад. А скажите, товарищ подполковник, правда, что ни один еще царь не скончался по-людски? – обратился он к замполиту.

– В основном правда, – ответил Грабов. – От трона до гроба, как говорят, один шаг… Впрочем, мы уклонились с тобой от прежнего разговора. Так вот, значит, насчет простых немцев. Не поняли они в свое время, чем пахнет нацизм. В этом их трагедия. Наша обязанность теперь помочь им разобраться, объяснить.

– Как же еще объяснять? Мы и так от самого Сталинграда им объясняем… Да и союзнички вроде тоже взялись… – усмехнулся водитель.

– Союзнички… – нахмурился Грабов. – Это союзники до тех пор, пока им туго. Сейчас они тебя и по плечу похлопают, и на каждом перекрестке станут клясться в своей дружбе, а как только опасность прошла, они и нос в другую сторону отворотят. Читал в газетах, куда фашистские зубры бегут с нашего фронта сдаваться в плен?

– Стало быть, свой свояка видит издалека… – заметил водитель.

– А остальным немцам куда бежать? – спросил Грабов. – Да и зачем? Самый тупой обыватель и тот уже теперь усомнился в своем божественном предназначении. Думать начал, размышлять. Наша обязанность не бить его, а направить его мысли по правильному пути. Вот прочтет он эту листовку, другому покажет, потолкуют, поспорят и, глядишь, в мозгах прояснится. Да, сержант, бомба бомбой, а большевистская правда – самое сильное оружие, – заключил Грабов.

Под брезент кузова врывался влажный ветер. Он приносил аромат цветущих яблонь, свежих трав. Слабо натянутый тент выпучивался, хлопал. Небо, затянутое тучами, казалось огромной пропастью. Вдруг над обозначившимся впереди горизонтом заколебалось серебристое зарево. Оно становилось все ярче и ярче, и вот в глаза ударили яркие лучи фар встречной машины, вынырнувшей из-за черного бугра.

– Ишь… лихач, рассветился, будто война кончилась… – недовольно проворчал шофер, жмуря глаза от ослепляющего света.

– Значит, предчувствует… – весело откликнулся Грабов, провожая глазами промелькнувший мимо грузовик. Пыль и ночная темнота снова окутали машину. Грабов замолчал, рассеянно посматривая на еле различимую серую полоску дороги. В политотделе дивизии ему сказали, что капитуляция Германии – вопрос нескольких часов, и сознание этого наполняло его чувством сдерживаемого торжества. Водитель, управляющий машиной с легкой небрежностью профессионала, начал обеспокоено выглядывать из кабины, сбавил скорость, опять двинулся вперед и, наконец, обнаружив в темноте какую-то, ему одному известную примету, круто повернул баранкой вправо. «Мерседес» на малой скорости въехал на аэродром В землянке командного пункта горел огонь. На узле связи за деревянной перегородкой, подперев руками голову, сидел радист. Черные кружочки телефонов закрывали его уши, и если бы не тонкие нити дыма от зажатой в уголке губ папиросы, можно было бы подумать, что он спит.

По другую сторону перегородки, под большим объявлением «Курить на КП не дозволено», за столом сидел Рогозин и что-то старательно вписывал в толстую прошнурованную книгу. Напротив него Гудов проставлял на белой фанерке боевых расчетов номера самолетов, готовых для завтрашней работы. Дневальный по командному пункту – младший сержант Карпова устроилась у входа на табуретке. Пользуясь случаем, что начальники не видят ее, Таня украдкой обвязывала какой-то пестрый лоскуток, похожий на носовой платок. За этим мало подходящим для сержанта технической службы занятием и застал ее вошедший неожиданно Грабов. Таня вскочила и как держала в руке платок, так и приложила его к пилотке, приветствуя подполковника. Грабов не спеша поднял руку и, слегка подергав за кончик лоскутка, торчащий между пальцев девушки, вытащил платочек и принялся разглядывать его на свет с совершенно серьезным видом. Таня замерла, ожидая нагоняя за нарушение устава на дежурстве.

– Вот это молодец! Как искусно сделано! Вы обратите внимание, подполковник! – обратился Грабов к Гудову, протягивая ему платок.

Гудов вышел из-за стола, привычным движением провел ладонью по волосам и одернул гимнастерку. На его погонах блестело по две звезды – неделю назад он получил звание подполковника. Приблизясь к замполиту, он поймал свисающий с рукоделия конец нитки, осторожно собрал ее в колечко и улыбнулся, косясь на Таню, готовую расплакаться от досады.

– Молодец! Что и говорить, мастерица, – похвалил он, разглядывая вязанье. – А Лиза моя, вы понимаете, – повернулся он к Грабову, – научилась варежки вязать… Специально для бойцов… Удивительно, как время летит… Недавно была девчонка, бегала в красном галстуке, а теперь вот студентка!

– А чему вы удивились? – заметил Рогозин, отрываясь от книги, куда он ежедневно четким, каллиграфическим почерком вносил записи о боевой работе полка. – Вот взгляните, – сказал он, вынимая из нагрудного кармана фотографию, – когда я уходил на фронт, этому бутузу года не было, а сейчас требует, чтобы я прислал ему живого «мессершмитта», не меньше…

Видя, что нагоняя ей как будто делать никто не собирается, Таня успокоилась. Постояв еще с минуту, она повернулась и осторожно выскользнула за дверь. В нескольких шагах от командного пункта находилась другая землянка. Обычно днем в ней отдыхал летный состав, а ночью она пустовала. Сегодня же, против обыкновения, несмотря на поздний час, в окно пробивались полоски света, за дверью слышался говор и смех. Там вокруг стола и на нарах сидели группами летчики, стрелки, механики. Кто разговаривал, кто читал, кто шумно спорил. За столом обосновались Оленин и Попов. В последние месяцы Оленин изменил знаменитому «козлу» и переключился на шахматы. Задавшись честолюбивой целью получить спортивный разряд, он постоянно изводил всех приставаниями сразиться с ним на клетчатом поле. Мастерство его в игре настолько выросло, что в полку уже не находилось равных ему противников, и он вынужден был тренироваться с первым попавшимся партнером. На этот раз его партнером оказался Попов, которого Оленину удалось прельстить каким-то особым, якобы изобретенным им самим «Берлинским гамбитом». Он пообещал продемонстрировать этот гамбит с комментариями, и заинтересованные летчики обступили шахматистов. Пользуясь весьма. неглубокими познаниями Попова в этой древнейшей игре, Оленин самым беспощадным образом расправлялся с последними его фигурами.

– Да ставь же мат ему! Чего ты тянешь? – советовали ему летчики.

– Э-э… Нет! Поставить мат я мог еще на пятом ходу. Тут соль не в блицкриге! Тут идет не простая партия с какой-то там шведской защитой или игра, рассчитанная на зевок противника. Это «гамбит Берлинский» тысяча девятьсот сорок пятого года!

– Смотри, друг, – поучал Зандарова менторским тоном будущий гроссмейстер. – Вот здесь мы сотворим «курляндский котелок. Видишь? Попову надо двигаться, а двигаться-то ему и некуда. Ну-ка. давай сюда твою лошадку… Не вертись, на очереди вот эта пешечка… Она уже обречена, как тот фельдмаршал, который еще не сдается в Чехословакии… С надеждой на нее не смотри, а лучше обрати свой взор на фланг… Видишь? Эх-хе-хе. В том-то и суть, чтобы при минимальных потерях своих в развернутом маневренном наступлении перемолоть, понял? Перемолоть всю живую силу и технику противника. Это главное! Иначе красота и оригинальность „Берлинского гамбита“ испарятся, „как дым, как утренний туман…“ А с короля, если он лишен войска, амбиция Слетит моментально.

Из угла землянки доносился голос Черенка, читавшего вслух запоздалый номер «Известий».

«Сегодня вечером гитлеровское радио передало сообщение о том, что Герман Геринг подал в отставку с поста главнокомандующего германскими ВВС, мотивируя это „болезнью сердца“. Гитлер „удовлетворил просьбу Геринга“ и назначил на его место генерала Риттер фон Грема, Сообщение, по-видимому, является средством замаскировать бегство Геринга в одну из нейтральных стран или уход в гитлеровское подполье».

– Сбежал? – переспросил Остап, свешиваясь с нар, и мечтательно вздохнул: – Хорошо бы этого Германа да эрэсом в брюхо…

– Повесят. Куда скроется такое брюхо… – отозвался чей-то уверенный голос.

– У моряков примета есть. Если крысы бегут с корабля, значит посудина прогнила. Ей остается только утонуть. У Геринга крысиный инстинкт, – спрыгнув с нар, сказал Остап. – Леонид! Пойдем на капе, послушаем радио, – крикнул он Оленину.

– Сейчас иду, – отозвался Оленин и наконец объявил «мат» своему противнику.

Оба летчика вышли. Вскоре после их ухода наверху послышался какой-то шум, голоса, загрохали сапоги, дверь с треском распахнулась и в землянку ворвался Остап, крича во все горло:

– По-бе-да! Друзья, победа!

– Брось разыгрывать… – недоверчиво отозвался с нар Зандаров.

Остап сверкнул глазами.

– Мне, Пуле, не верить?! – хватил он пилоткой о землю.

Летчики повскакали с мест и толпой бросились к выходу.

– Победа! Победа! Конец войне! – раздались в тем-, ноте радостные голоса.

Со всех концов аэродрома бежали люди, сверкали, хлопали пистолетные выстрелы, строчили автоматы. В мгновение ока все были возле командного пункта. Опьяневший от возбуждения,, взволнованный Остап с двумя ракетницами в руках стоял на бочке из-под технического масла.

– Салютую! – кричал он между вспышками. – Салютую за Бороду, за Аверина, за Волкова, за всех друзей, кому не довелось дожить с нами до победы!

И снова ракеты – рубиновые, изумрудные, серебристые взмывали в небо. Впечатлительный Оленин, без фуражки, носился среди толпы, шумел, поздравлял летчиков, целовал всех подряд. Подскочив к Тане, он хотел было поцеловать и ее, но Остап, сунув ракетницу подвернувшемуся под руку Горянину, с криком: «Куда? Куда?! Погоди, друже!» – ринулся с бочки.

С баяном в руках, освещаемый вспышками ракетных огней, появился техник Левченко. Он пробежал по клавиатуре тонкими пальцами, и сразу же над ночным полем поплыла знакомая песня:

Вспомнишь путь далекий,

Тополь одинокий.

Золотой подсолнух под окном…

– Все на капе, – перекрывая голоса, прокричал в темноте вестовой.

Летчики на минуту затихли, потом всей гурьбой повалили в землянку командного пункта. Посредине землянки в новехоньком кителе с золотыми погонами, при всех орденах стоял Хазаров. Улыбаясь, счастливый и важный, он медленно поглаживал щеткой усы. Рядом с ним стоял Грабов, положив ладонь на свисающий по бедру пистолет. Когда все собрались, Хазаров поднял руку, и в наступившей тишине торжественно прозвучал его голос:

– Товарищи гвардейцы! Друзья мои! Сыны мои! Долгожданное свершилось. Война с Германией кончена. Конец фашизму!

Громкое «ура» сотни голосов сотрясло стены помещения, и вслед за этим в наступившей тишине, за перегородкой узла связи, раздался резкий звук, словно кто-то десятком гвоздей царапнул по ржавому листу железа.

Сигналил «желтобрюх». По привычке, укоренившейся с годами, летчики насторожились. Движение волной прокатилось по землянке. Хазаров снял трубку и, поговорив минуту, повернулся к летчикам.

– Генерал, – сказал он торжественно, – поздравляет личный состав полка и спрашивает, не будет ли возражений, если он приедет сюда, чтобы отпраздновать победу вместе с нами.

– Просите, просите! – зашумели в ответ десятки радостных голосов. – Отпразднуем. Столько ждали этого праздника!

Хазаров подумал о чем-то, погладил щеткой усы и, сняв трубку телефона БАО, коротко приказал:

– Начпрода ко мне. Немедленно!

Приказание командира, отданное в столь категорической форме, произвело на летчиков должное впечатление. Кругом одобрительно зашушукались, засмеялись. А капитан Рогозин проявил столь необычную для него покладистость, что не сделал ни единого замечания о недопустимости курения в помещении. Больше того, он включил все аккумуляторные лампочки над всеми столами!

– Праздновать так праздновать! – сказал он тоном человека, решившегося на отчаянный поступок.

В землянке сразу стало светло, празднично, как в клубе в торжественный вечер. Летчики сгрудились кучками, разговаривали, расходились, примыкали к другим и понемногу выходили за дверь – на воздух.

Вскоре внизу осталось лишь несколько человек. У столба, подпирающего бревна потолка, стоял Черенок и рассеянно глядел в синий четырехугольник оконной отдушины. Он думал о Галине. Мечта сбывалась. Теперь уж скоро. Теперь уж навсегда они соединят свои жизни. Само собой разумеется, он останется по-прежнему военным летчиком, а она по окончании университета будет преподавателем.

Внимание его привлек разговор у двери землянки. Оглянувшись назад, он увидел Оленина и полкового врача Лиса. Оленин в сотый раз пристрастно допрашивал врача о последних достижениях советской медицины, о способах понижения кровяного давления. Он все еще лелеял мечту стать истребителем – летать на сверхскоростных машинах.

Остап и Таня, никем не замечаемые, сидели в полутемном углу. Остап что-то тихо говорил. Таня слушала и с трогательной нежностью глядела на него. Неожиданно ее лицо стало серьезным, она глубоко вздохнула.

– Ты что, Танек? – озабоченно поднял на нее глаза Остап.

Таня молча кивнула в сторону Попова. Тот, откинувшись на спинку стула, устало склонив на грудь седеющую голову и полузакрыв глаза, о чем-то мучительно думал. О чем?

Из-за перегородки узла связи вышел Рогозин. Торжественно проследовав к своему столу, он уселся на стул и очистил перо. Прошнурованная толстая книга лежала по-прежнему на середине стола. Рогозин перелистал пронумерованные страницы, испещренные многочисленными записями, придвинул поближе лампочку и тем же каллиграфическим почерком, только гораздо крупнее, записал:

«9 мая 1945 года в два часа десять минут получено сообщение об историческом событии. Славной победой советского оружия закончилась Великая Отечественная война».

Положив перо, он закрыл книгу и придавил ее широкой ладонью.

– Все! – сказал он и, накинув на плечи шинель, медленно пошел к выходу.

Примечания

1

ТБ – тяжелый бомбардировщик.

2

Полигон – место, где производятся учебные стрельбы или бомбометание.

3

«Ил» – «ильюшин», самолет-штурмовик.

4

Эрес – реактивный снаряд.

5

Эрликон – автоматическая скорострельная пушка, состоявшая на вооружении германских войск в период Великой Отечественной войны.

6

БАО – батальон аэродромного обслуживания.

7

Бреющий полет – полет на высотах до 50 метров от поверхности земли.

8

БС – линия боевого соприкосновения войск.

9

ППС – полевая почтовая станция.

10

«Яковлевы», «лавочкины» – марки советских истребителей.

11

Двухместки – двухместные «илы».

12

«Як» – марка советского истребителя.

13

НЗ – неприкосновенный запас.

14

Станция наведения – радиостанция на переднем крае, откуда командуют самолетами командиры авиации.

15

Автостартер – специальный автомобиль для проворачивания винта самолета.

16

Тацемус – мы молчим (лат.).

17

«Шварце тод» – черная смерть (нем.).

18

Акселератор – педаль дроссельной заслонки мотора автомобиля.

Content

Арсентьев Иван Арсентьевич Суровый воздух

Иван Арсентьев Суровый воздух

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Примечания