Андрей Михайлович БУРОВСКИЙ

НЕ БУДИТЕ СПЯЩУЮ ТАЙГУ

Напуганный органами автор предупреждает, что все персонажи, учреждения, города, реки, озера и полуострова, упоминаемые в книге, являются циничной выдумкой автора.

Всякое сходство с реально существующими людьми или иными явлениями объясняется только случайностью.

Александру Бушкову, который долго учил и как будто, наконец, выучил меня писать остросюжетные романы, посвящается.

Андрей БУРОВСКИЙ

ПРОЛОГ

Подходил к концу большой международный экологический конгресс «Рио+6» для стран Тихоокеанского бассейна и Сибири.

Шел завершающий банкет в ресторане отеля «Мияко», и этот банкет (как и все международные банкеты) был испытанием для нервов главы национальной программы «Серое вещество», президента общества японо-американской дружбы, консультанта заводов, референта газет, злейшего врага пароходов (и вообще всего экологически грязного) господина Сумиэ Сосэки.

Весь банкет Сумиэ Сосэки со все возрастающим раздражением наблюдал, как напиваются гости за счет хозяев и как американские экологи задирают юбки пронзительно визжавшим официанткам. Господина Сосэки особенно раздражали эти раскрасневшиеся, возбужденные девицы. Официантки визжали явно притворно, им откровенно нравились американцы, нравилось, что они нравятся, нравилось, когда им нагло обрывают юбки… Вот оно, оскудение нравов, отсутствие воспитания, дикое нарушение приличий! Во времена, когда Сосэки было столько же, сколько этим девицам, никому из его сверстниц и в голову не пришло бы вести себя так развязно! И не то чтобы им запретили… Они бы и сами не захотели нарушать приличия и правила!

Сумиэ Сосэки признавал, что жизнь меняется, и не всегда в худшую сторону. Но вот как ей, жизни, не меняться в сторону развала… А женщинам оставаться, как подобает, скромными и приличными! Японские девушки могли бы вести себя и сдержанней! Взять бы здоровенный прут да вот тоже бы задрать…

Для раздражения были и другие причины: большие, шумные американцы — вечно ведут себя, как дома, громко орут, не уважают старших, хамят и пачкают. По-стариковски вспоминалось приятное — пронзительное тропическое солнце, белый коралловый песок, моторная лодка в прибое; американец бежит от полосы прибоя к тени кокосовых пальм… и его грудь оказывается как раз в прорези прицела рядового императорской армии Сумиэ Сосэки…

Добавлял раздражения и тот факт, что уже несколько лет господин Сосэки никому не задирал юбки. Что характерно — уже и не хотелось. И вместе с визжащими официантками раздражало буквально все остальное человечество… и вообще все на свете.

И тут к президенту подошел господин Ямиками Тоекуда, профессор кафедры доистории в университете Канто.

— Один наш гость… Он делает потрясающее предложение… Мне не хотелось бы самому принимать решения, хотя любой университет…

Вообще-то, Ямиками Тоекуда скорее нравился Сосэки (не говоря о том, что был он личностью известной и уважаемой). Но раздражение нуждалось в громоотводе, и Сосэки только поднял брови, пробормотав ни к чему не обязывающее «Гм…».

— Этот человек предлагает нечто действительно необыкновенное… Правда, он и просит за свое чудо хорошую сумму…

— Сколько? — презрительно бросил Сосэки.

— Миллион долларов. Но дело не в сумме. Я полагаю… тем, что он предлагает, никто не должен владеть единолично. Это есть национальная ценность…

— Ну и что у него там? — Раздражаясь, господин Сосэки невольно говорил не совсем так, как следует беседовать с человеком своего круга, тем более — с известным профессором. Разумеется, все уважительные приставки, все обороты речи, подобающие в разговоре с равным и уважаемым, были на месте… но голос был высокий, почти визг. Таким высоким голосом позволительно было беседовать разве что с официантом или с дворником. Даже с провинившимся студентом Сосэки стал бы говорить тоном ниже. — Так что там у него? Живой динозавр? Бриллиант с куриное яйцо? Женщина с шестью грудями? Имейте в виду, я не верю в эти русские чудеса. Мне уже пытались всучать… — Тут председатель общества прервал сам себя, безнадежно махнув рукой. — Так что у него?

— Живой мамонт, — кратко отозвался Тоекуда.

Глаза Сосэки весело округлились. Кажется, почтенный профессор трудился слишком интенсивно, а на банкете очень уж налегал на коньяк…

— Простите… Вы это вполне серьезно?

Теперь тон Сосэки не был раздраженным, скорее сочувственным.

— Я попросил бы вас потратить несколько минут и посмотреть со мной вместе один интереснейший фильм. Вся нужная техника — в номере оргкомитета.

Сумиэ Сосэки не возражал, и на экране запрыгали кадры скверного любительского фильма: студенты ставят палатки, поднимают знамя экспедиции. Вот кто-то бежит с ведрами за водой, чистят картошку прямо в реку. Виды реки с высокой террасы, с вершин холмов. Виды холмов и террас от уреза воды.

Студенты закладывают раскоп — тянут шнур, вбивают колышки, вот несколько человек сидят в раскопе, прямо на земле, ножами расчищают культурный слой. Камера останавливается на расчистке скелета. Голос за кадром на плохом английском повествует, что это погребение эвенкийского воина, примерно XV век.

Склон, покрытый ковылем. Тот же голос на таком же английском продолжает, что так далеко на север в наше время ковыльные степи не заходят. А вот здесь, на месте работы экспедиции, степи сохранились со времен Великого оледенения. И встречаются большими участками, вперемежку с тайгой и лесотундрой. Медведи на речной косе ловят рыбу, играют. Голос объясняет, что в этих местах встречается много самых необычных животных. Сосэки удивился — медведи были самые обычные.

А вот следующие кадры заставили почтенного ученого буквально остолбенеть. По ковыльной степи шел мамонт. Изображение было скверное, задний план все время расплывался. Зверь был виден совсем недолго, спереди и сбоку. Сосэки отметил, что зверь снят немного снизу — так и должно быть из-за разницы в росте мамонта и человека. У него было все, что полагается: столбообразные ноги, громадные изогнутые бивни, рыжая шерсть, почти закрывавшая глазки, слоновьи перепончатые уши, убегающий к хвосту хребет… И он шел, он двигался, загребал огромными ногами! Зверь шел недолго, с полминуты, и словно бы немного боком… изображение было скверное… но мамонт виден был совершенно ясно.

Пошли кадры — поющие студенты у костра, и Тоекуда остановил изображение.

— Это единственное место, сенсей…

— Повторите. Остановитесь.

И снова по земле шагал мамонт. По реликтовой, но все равно современной, произрастающей сегодня ковыльной степи.

Несколько секунд ученые смотрели друг на друга. Тоекуда видел, как подтягивается, сосредоточивается старик, как начинает работать прекрасный мозг, сделавший Сосэки тем, кем он был.

— Насколько можно верить информатору? — отрывисто бросил Сосэки.

— Непонятно. Человек вроде известный, из Карска. Археолог, Ко-ла Чи-зи-коу… К нему ездили из университета Фукоямы. Он приглашал, и его люди показали им разрезы и места, где вымывает кости животных. И он устроил шашлыки, знаете, такие кусочки мяса, которые…

— Знаю.

— Ну вот, устроил шашлыки и танцы голых русских девок. Так что обещания он держит. Ученый как будто никакой. Но у русских это и…

— Я знаю.

Оба японца знали, что у русских те, кто называются учеными, совсем необязательно ими являются, и ничему уже не удивлялись.

— А здесь что делает?

— У экологов он первый раз. Привез доклад об исследованиях и об охране территорий с реликтовыми животными и растениями. Доклад стендовый, большого интереса не вызвал. Чи-зи-коу привез и фильм, но фильм на конгрессе не показывал. Показывал американцам, шведам, показал мне.

— Что говорят американцы?

— Разве не слышно? — ехидно ухмыльнулся Тоекуда. Действительно, из зала разносились дикие крики, звон посуды, визг официанток. — А что касается самой возможности… что по тайге бегает мамонт… Как вы сами полагаете, сенсей, что может и чего не может быть в Сибири?

— В тайге мамонт жить не смог бы. В тундре — тоже. Это давно уже доказано — мамонт не смог бы кормиться ни на одном из современных ландшафтов. А вот быть в Сибири может все. Абсолютно все, что угодно. Например, парочка затерянных миров, — уверенно ответил Сосэки.

И опять оба друг друга поняли. Наступило молчание, высоко ценимое японцами. Молчание понимающих друг друга без слов.

— Кстати, на конгрессе сейчас есть еще один русский, из Москвы… Га-ни-жи… Он делал пленарный доклад, очень заметный ученый…

Семен Александрович Ганжа как раз швырял в бассейн своего польского коллегу и пытался его там утопить. Поляк дико кричал «караул», выплевывал воду, ухитряясь тонуть на глубине примерно полуметра. Азартно вопя, Ганжа бегал по бордюру, стараясь оттоптать пальцы поляку… И тут его прервали, на самом интересном месте.

— Мы хотим задать вам вопрос, коллега…

— Не мешайте… Да что вы пристали?!

— Позвольте спросить вас только об одном. Как вы думаете, возможно ли в современной Сибири открытие новых видов животных?

— В Сибири?! Да приезжаю я как-то в Карск, там выхожу утром из подъезда, один след — в одну сторону, другой — в другую!!!

— Чей след?

— Как чей… — Ганжа приблизил голову, почти уткнулся лицом в лицо Сосэки: — Нельзя говорить, чей… Большой он, рыжий, бурого цвета, очень сильный… Почитают его там, как божество.

Тут Семен Александрович оступился и сам ухнул в бассейн, подняв вокруг каскады брызг.

И опять ученые стояли в совершеннейшем обалдении. Они как-то не поняли, подтвердил ли московский ученый их предположения или не подтвердил.

Только визжали в стороне официантки, заливисто хохотали американцы. Один австралиец пытался изображать райскую птичку и с плюхом свалился в бассейн; его извлекали оттуда трое насупленных китайских промышленных экологов. Французская пара отплясывала на столах, и дама уже сняла платье.

Пожилой канадец вынул из сумки литой кастет, хряснул по мраморному столику. Столик с треском развалился, молодая шведка напротив зашлась от визгливого хохота. Канадец блаженно улыбался.

Кажется, гости были довольны. Завтра им надо будет сказать несколько слов о том, сколько высокой культуры они принесли в дикую Японию, в азиатскую страну. Что характерно — примут все всерьез.

— Вы бы очень хотели, чтобы там оказался этот мамонт, — отрывисто бросил Сосэки.

— Вы слишком хорошо знаете, как важно выдать что-то…

Тоекуда от нехватки слов защелкал в воздухе пальцами.

— Что-то очень, очень… нестандартное, — помог ему Сосэки.

Оба знали и не говорили многого. Что Сосэки не очень молод и на пятки наступают те, кто пришел в мир на пятнадцать и на двадцать лет попозже. Что место в совете директоров национальной программы «Серое вещество» пока что еще за уважаемым господином Сосэки, но что почтенный сэнсэй очень скоро должен будет уступить это место человеку помоложе, а главное — с другими заслугами. Вариантов только два: или сэнсей уступит свое место Сицуми Хаори, или сенсей сделает так, чтобы обойти его было никак нельзя. А Тоекуда в программе «Серое вещество» был человек Сосэки и смены руководства не хотел, может быть, еще сильнее. Ведь руководство в национальной программе — это и престиж, и деньги. Очень много денег, — даже не возможность купить на них что-то, а возможность их распределять, направлять. Например, распределять деньги между университетами и направить своему университету такую сумму, что сразу же сделает почтенным и очень уважаемым в университете имя того, кто направил. И советника направившего — тоже…

— Если зверь скроется в снегах Сибири, я не уверен, что мы виноваты.

Так можно было перевести слова Тоекуды. Сумиэ Сосэки закивал. Оба думали о том, как выстроить себе тылы… На тот случай, если экспедиция никаких мамонтов не обнаружит, например. Хорошо бы сделать так, чтобы и в этом случае ничего не потерять. А хорошо бы и выиграть, чтобы и к отрицательному результату все бы отнеслись с сочувствием.

— Дайте связь с Тоетоми Хидэеси, — наконец нарушил молчание Сосэки.

«Умно!» — подумалось Ямиками. Потому что Тоетоми Хидэеси был патриархом японской палеонтологии, живой легендой, воплощением официальной науки. Мало того, что его мнение действительно было важно. Но, кроме того, его мнение имело некую особенность. Мнение Тоетоми Хидэеси было сверхавторитетным. В любом случае, при любом раскладе событий можно было сказать: «Как! Мы обратились к самому Тоетоми Хидэеси!»

И этого было бы достаточно.

Тоетоми Хидэеси уже семьдесят пять лет трудился в университете Канто. Он был первым японским палеонтологом, получившим образование в Америке и в Европе. Все японские палеонтологи были его учениками и учениками его учеников, и уподобить его место в науке можно было разве что месту, которое занял бы в биологии Чарльз Дарвин, доживи он до наших-то дней.

Было бы бестактно беспокоить старца в такой поздний час, если бы оба не знали — по крайней мере три десятилетия назад старец окончательно перешел на ночной образ жизни.

В ночные часы девяностовосьмилетний старец окончательно уходил во времена своей молодости и в мир тридцатых, сороковых годов, во времена, когда он был уже известен, силен, но еще энергичен и молод. А частью Тоетоми уходил даже не в реальный мир, а в мир, созданный воображением ученых, писателей, художников, живших тридцать, сорок, пятьдесят лет тому назад. Он уже и сам не очень хорошо понимал, где кончается реальность и начинается вымысел, и с каждым годом понимал все хуже… Но было бы чудовищным нарушением приличий заметить это, и тем более — поставить под вопрос компетентность патриарха. Может быть, какие-нибудь американцы и обидели бы старика, но японцы так не поступают.

Звонок заставил старика протянуть высохшую лапку, взять телефонную трубку. В кабинете, увешанном фотографиями и картинами — Тоетоми Хидэеси расчищает скелет динозавра; Эндрюз и Нельсон стоят в раскопе — показывают найденный панцирь ископаемой черепахи, — старик читал книгу своего старинного приятеля, давно покойного русского академика Владимира Обручева.

— Мамонт… — Взгляд старика упал на картину — огромный мохнатый мамонт гордо шествует куда-то, задрав хобот. Перед внутренним взором старика всплыло далекое, но такое родное и близкое. Быстрые струи быстрой сибирской речки, зубчатая стена тайги, звон комаров, плеск воды и в красноватой древней глине — огромные кости и бивни. И русский академик Владимир Обручев — большой, с огромной бородой, как у дикого айну из Матсмая, показывает рукой, машет вдоль воды, смеется так, что заглушает реку…

Профессор не хотел, а рассердился:

— Конечно, мамонты бывают! Я сам их видел и раскапывал! Вы что, Обручева не читаете?!

— Профессор, нас уверяют, что в Сибири есть места, где водятся мамонты. Как вы считаете, можно ли послать туда экспедицию? Нам необходимо ваше мнение, сенсей…

— Сибирь… Сибирь… Земля Санникова… Остров Семенова… — забормотал патриарх…

— Мамонт может там быть, только если сохранилась растительность времен Великого оледенения. Вы думаете, это может быть?

— Земля Санникова… Мамонт… Анкилоны… — Тоетоми Хидэеси продолжал блаженно бормотать, и перед его внутренним взором плыла река… давно покойный академик… Рыжие скалы Новосибирских островов над пронзительно-синим морем… пещерный медведь, сожравший масло из ручья… шерстистые носороги бегут по тропе, приходится прыгать, влетать в кусты, слыша позади сопение и дробный топот… И почтенный профессор и патриарх сам не мог бы сейчас сказать, что он видел собственными глазами, что слышал от давно умерших коллег, а что прочитал — и если прочитал, то в какой книге. Все смешалось в голове старого, очень старого и очень почтенного человека.

Здесь надо отметить с полной, с совершеннейшей определенностью — оба японца были умнейшие люди. Умнейшие, и к тому же очень хитрые, проницательные и недоверчивые. И с хорошей интуицией — как большинство японцев с их сложным, избегающим определенности языком, с их культурой, исключающей выяснение отношений.

И во всей этой истории они начали действовать весьма и весьма правильно. Но вот как раз с этого момента начало сказываться столкновение разных культур, и это имело самые печальные последствия. А другой причиной происшедшего стало то, что очень уж нужен был мамонт, и что Хидэеси подтвердил — в Сибири могут быть мамонты!

Сильной стороной японской культуры является почитание старцев. Но слабости, как известно, являются лишь продолжениями наших достоинств. Японцы слишком почитают старцев, тем более заслуженных старцев. Предположить, что Тоетоми Хидэеси впал в маразм, было бы неприлично, было бы нарушением устоявшихся норм, отходом от народных обычаев — и ученые отнюдь не сделали этого предположения. Тем более, было бы совершенно немыслимо перепроверить сказанное Тоетоми, спросив у кого-то другого, пусть даже у кого-то посовременнее. Даже думать об этом было бы просто неприлично. Японцы и не думали. Они действовали, получив необходимую поддержку.

Ага, вот и он, русский гость. Сосэки так и не понял до конца, кто все-таки живет в Сибири — русские или сибиряки? Говорят вроде по-русски, а называют себя сибиряками. Правда, что русские — не отрицают.

Из блюда с заливным торчала желтоватая плешь, обрамленная венчиком грязных волосенок. Несколько мгновений Тоекуда задумчиво созерцал, потом постучал по плеши согнутым указательным пальцем. Не помогло, и Тоекуда постучал сильнее.

Рывком вскинулась, хрюкнула голова. Куски заливного отваливались от левой половинки лица, звучно плюхались обратно в блюдо. Поросячьи глазки лихо забегали по стенам и потолку, не без труда сфокусировались на пришедших.

Всем известно, что нельзя иметь дело с дегенератами. Если у человека нет подбородочного выступа, если его лоб убегает назад, как лоб неандертальца, с ним нельзя вести переговоры, сотрудничать, заключать договоры и вообще чем меньше общаться — тем лучше.

Но вот тут-то и сказалось взаимодействие людей разных культур. Будь этот человек японцем, ученые немедленно прекратили бы общение. Но японцы исходили из того, что пес их знает, какие они там, в их России и Сибири.

Не менее известно, что с обладателем таких глаз тоже нельзя иметь дело. Эти маленькие хитрые глазки пребывали в постоянном движении, ни на секунду не останавливаясь на лице собеседника. Бегающие глазки, человек, не смотрящий в глаза собеседнику, — это было крайне подозрительно.

Но и тут японцы отказывались судить Чижикова, как человека не своей культуры. И насторожиться-то насторожились… Но тут же и устыдились своей собственной настороженности, приняв ее за пережитки японской островной ксенофобии. Современные японцы так же стыдятся своих предрассудков, как люди всех других стран и народов. Тоекуда даже прочел сам себе нотацию за то, что на старости лет начал впадать в расизм.

Господин Сосэки был исключительно вежлив:

— Мамонт у вас с собой?

— Мамонт бегает в тайге, — по-русски ответил плешивый. Пожевал губами и добавил: — Но я точно знаю, где он.

После чего с невероятной скоростью налил себе коньяку, еще быстрее выпил и опять плюхнулся в заливное.

Тоекуда успел поймать совершенно трезвый, оценивающий взгляд Чижикова. Будь Тоекуда европейцем, этого взгляда ему тоже вполне хватило бы, чтобы прекратить переговоры. Но он, увы, снова устыдился своего расизма и стал оценивать так же, как оценивал бы японцев. У японцев, во-первых, пьянствовать вовсе не стыдно. Наоборот, нализаться — это вроде бы очень даже мужской, вполне солидный поступок. А во-вторых, японцы часто усилием воли умеют трезветь и отпускают себя снова. И европейцы в смешанных компаниях не всегда понимают — трезвы или пьяны собутыльники. Так что поймать абсолютно трезвый, изучающий взгляд совершенно пьяного японца — дело в общем-то вполне обычное.

Тоекуда постукал, постукал… никакого эффекта. Тоекуда поднял ложку, постучал: никто не отвечает.

Сумиэ Сосеки ловко вылил за шиворот сибиряку-русскому полбутылки газированной воды. Над блюдом с уханьем уэллсовского марсианина взмыла прежняя плешивая башка.

В следующую секунду Сумиэ Сосэки произвел сразу два действия: протянул великану сибирской археологии новый стакан коньяку и тихо произнес по-английски и сразу повторил по-русски:

— Между прочим, деньги при нас…

Несколько секунд Чижиков подслеповато мигал на них.

— Вы имеете в виду мертвого мамонта? — продолжал Сосэки по-английски, — такого, который лежал во льду и оказался на поверхности?

Русский не отвечал, явно не понимая; только его подслеповатые глазки бегали по углам, словно жили своей, самостоятельной жизнью. Тоекуда сказал то же самое по-русски. От коньяка и русской речи сибиряк несколько активизировался.

— Да нет, не дохлый… Мертвых у нас навалом… Я вам говорю про другого, про живого. Знаю место, где бегает мамонт… Там, где работает экспедиция… В реликтовой степи.

— Где именно вы работали?

— Не скажу, — замотал головой Чижиков.

— А мамонт, он какой?

— Он большой… здоровенный такой…

— Ростом с дом? С автобус? С самолет «Боинг»? Больше? — Господин Сосэки жаждал конкретности. Однажды ему уже пытались продать чучело дельфина — размером с синего кита. Чучело было из папье-маше.

Черты поднявшего голову постепенно отражали начавшиеся мыслительные процессы.

— Я знаю место, где водятся мамонты. Можете верить, можете нет. Но место — знаю. Мне самому этот мамонт совершенно не нужен, и в России он подохнет, у нас для обычных зверей в зоопарке корму не хватает. Не хотите покупать — продам американцам.

И сибиряк мотнул головой туда, где раздавались особенно интенсивные хохот и визг.

— Мы купим мамонта. (У Тоекуды глаза полезли на лоб от уверенного тона господина Сосэки.) Только давайте договариваться конкретно. Миллион в твердой валюте — большая сумма. Очень большая. Давайте так — вы предъявляете зверя, я вам плачу. Тут же, в Карске.

Было странно, что настолько пьяный человек способен поднять руку и последовательно загибать несколько пальцев. Если вдуматься — это было очень подозрительно, не меньше, чем трезвые взгляды.

— Февраль, март, апрель, май… Надо делать охоту… Сразу дадите… ну, скажем, тысяч десять, двадцать. Мы сделаем охоту и поймаем. Я жду вас в мае, согласны? Тогда уже будет тепло, мамонты вылетят… — На этом месте он осекся. На счастье Чижикова, Ямиками Тоекуда не так уж хорошо знал по-русски и на странное поведение мамонтов внимания не обратил.

— Завтра подпишем контракт, — обратился Сумиэ Сосэки к лысине.

— Он улетает завтра утром, — уточнил Тоекуда.

Сосэки размышлял недолго:

— Вот бланк контракта.

Тоекуда невольно подумал, что Сосэки торопит события, но сибиряка будили вместе. Проливая жидкость, гордость сибирской археологии дохлебала очередной стакан, лихо поставила подпись на обоих экземплярах, снова грузно свалилась в тарелку.

Японцы поняли, что Чижиков заснул и что они остались одни.

— Насколько я понимаю, вы поверили?

— А что мы, собственно, теряем? Вы же сами задали вопрос, что может и чего не может быть в Сибири? Если мамонта и нет, мы ведь получили точные данные… Фильм, кстати, я уже скопировал, а Тоетоми Хидэеси подтвердит. А если мамонт все же есть?

— Может, и есть… А вероятность-то какая?

— Вы сами понимаете, какая. Но повторяю — разве мы что-то теряем? Скажите лучше, — насколько я понимаю, вы готовы поехать в Карск?

Если сделать буквальный перевод с японского, ответ Тоекуды прозвучал примерно так:

— Я поеду, если уважаемое общество сделает такую глупость: послать такого идиота и простофилю, как я. Но мало ли какое ничтожество захочет сделать какую глупость.

Если же сделать смысловой перевод, то Тоекуда сказал:

— Сам я ехать хочу. Поеду, если общество сочтет это полезным.

— Тогда не тяните. Лучше вас все равно никто этого не сделает.

Склонный понимать все буквально мог бы перевести ответ Тоекуды так: «Провинциальный дурачок постарается выйти за пределы своих умственных возможностей».

На самом деле Тоекуда произнес:

— Я предприму все возможное.

Но главное, они друг друга поняли.

— Вам следует позаботиться о больших запасах этого напитка, — заботливо отметил Сосэки, поднимая бутылку «Хенесси», — туземцы его хлещут… вы же видите…

— Уж лучше купить на месте.

Тоекуда с удовлетворением отметил, что уважаемый мэтр заговорил несравненно вежливее, и заметил:

— В Сибири у туземцев есть поверье, что в киосках покупать нельзя — там продается специальная продукция низкого качества. Якобы на банках и бутылках есть специальные знаки.

— Кто-нибудь видел эти знаки? — заинтересовался Сосэки. — Какие они?

— Нет, разумеется, никто никаких знаков не видел. Все рассказывают друг другу про знаки, но никто не в силах показать другим такого знака. Русским доказательства не важны, им важно верить. Русские верят, что их специально травят развитые страны. Ходят даже слухи, что коньяк и консервы из Америки — радиоактивные…

Оба японца ухмыльнулись дикости туземцев. В этом слухе проявлялись худшие качества русских: незнание окружающего мира, невежество, безответственность. Все знают: в наше время нет смысла экономить гроши, ввозить продукцию низкого качества. Наоборот, это невыгодно для репутации, для имени фирмы. Если русские сами подделывают вина хороших фирм и травят друг друга — это уже их дело.

— Я захвачу с собой немного коньяку. И распространю слух, что привез железнодорожный вагон.

— И будете докупать, — одобрительно кивнул Сосэки.

— Самое трудное будет не это, видите, он сразу требует денег. Пусть даже и немного. Я не доверяю ему, — вслух размышлял Тоекуда.

— Проверять. Все проверять, — вдруг отрывисто бросил Сосэки. — Не может быть и речи о безоговорочном доверии к этому типу. И потрудитесь принять меры. Надеюсь, у вас есть к кому обратиться в Карске? Вроде тут недавно приезжал один такой Пече-ню-ши-кин, — по слогам выговорил президент, — посмотрите, поищите, у кого там есть знакомые.

Тоекуда серьезно кивал.

— Деньги общество вам даст, я уверен. Сами знаете, под какую программу. В конце концов, я пока еще вхожу в совет директоров. Но давайте так — переводом в надежный банк. А наличностью — минимум. На текущие расходы, — Сосэки ухмыльнулся, — на коньяк.

Тоекуда серьезно кивал, сложив руки на груди, и сейчас он, невзирая на серый костюм, на галстук, на белую рубашку, больше всего напоминал феодала, перед походом или боем отдающего приказания своему верному самураю. Да примерно так оно и было.

ГЛАВА 1

Сыны центра Сибири

15 мая 1998 года

— Вы мене осенно, ну осенно нужинны, — странно выговаривал по-русски высокий, очень иностранный голос.

Вежливый гость привез визитные карточки и с английским, и с русским текстом. На русском явственно значилось — «профессор университета Фукуда, антрополог и криптозоолог».

Всю жизнь Ефим Анатольевич Морошкин был геологом, занимался поисками рудных и рассыпных ископаемых и работал в Карском институте геологии и астрономии всего (КИГАВ). И теперь он был не в состоянии понять, за каким чертом он может быть нужен антропологу и криптозоологу. Но если надо, можно и встретиться, особенно Морошкин не был занят.

Когда-то на институт возлагались некие надежды. Как на новый — еще один — очаг науки в Карском крае; как на место, создание которого следует поставить в заслугу начальству. А главное — как на место, работники коего найдут все, что им поручат партия и правительство. Скажем, созывает геологов главсек всего Карского края товарищ Дрянных и сообщает, что согласно решениям партии и правительства геологам надлежит немедленно найти столько-то месторождений урана, столько-то золота и столько-то молибдена и никеля. А те, само собой, идут и сразу же находят все, что нужно.

Действительность оказалась печальнее и строже, потому что необходимые начальству полезные ископаемые самым контрреволюционным образом не желали нигде находиться.

Кураторы из КГБ советовали сажать и стрелять за саботаж и геологов, и месторождения молибдена, но времена были уже не те, начальство одолевали сомнения — поможет ли? Пытались воздействовать премиями, выговорами, обычным набором проработок. Карские недра так и не откликнулись на призыв партии и правительства, и от краткого мига величия у института осталось в основном здание — трехэтажный корпус в самом центре города, еще сталинской постройки, в стиле псевдоклассицизма. Огромные комнаты, высокие потолки, гулкие коридоры, лепнина…

Сам же институт влачил убогое существование даже в доперестроечные времена, а уж теперь-то и институтом называть его было как-то неловко. Средний возраст сотрудников перевалил за пятьдесят, и даже те, кто остался, занимались темами «для себя», что логично — должны же люди хоть чем-то заниматься за триста рублей в месяц? Но с другой стороны, что можно требовать от человека за триста рублей в месяц?

Японец, по правде говоря, сам по себе настораживал. Был он все-таки какой-то странный, а может, просто очень непривычный — очень маленький, очень желтый, очень монголоидный, а главное — очень улыбчивый и навязчиво-приторно-вежливый.

Начал он вообще с того, что суетливо наливал Морошкину какой-то подозрительный коньяк. В иностранцев, нарочно травящих русского человека, старый Ефим Морошкин почти что верил, но и сам по себе коньяк, даже без отравы, заставил его скривиться.

— А давайте лучше водочки!

Ефим Анатольевич извлек бутылку и пару кружек, ловко нарезал хлеб. Сам японец пил микроскопическими дозами, рассказывал, насколько водка лучше всякого там сакэ, и про то, как хорошо знают и уважают Морошкина в Японии.

Было понятно, что Морошкин японцу сильно нужен и что он хочет от него что-то узнать, но что — никак не говорил. Расспрашивал о тайге, об экспедициях, где бывал Ефим Морошкин, обещал хорошо заплатить. А на прямые вопросы — за что он собирается платить, сын Ямато просто улыбался (в таких случаях — особенно ненатурально), пропускал вопрос мимо ушей и сразу же задавал другой вопрос, свой собственный.

Как криптозоолога особенно его интересовали животные, которые неизвестны науке. Не встречал ли профессор Морошкин таких животных? Ефим Анатольевич рассказал ему о том, как наблюдал странную разновидность белки — посреди лета, в июле, несколько белок темно-серой масти играли на сосне, в двух шагах от его шурфа. Причем это не в зимнем наряде, а в каком-то совершенно непонятном.

Японец слушал, задавал вопросы, даже сделал какие-то записи иероглифами. Но чем дальше, тем устойчивее у Морошкина складывалось впечатление — интересует его что-то другое. Как ни мало волновали Морошкина душевные движения японца и как ни был японец закрыт, но чувствовалось безразличие. Разве что так, легкий интерес вообще.

А не встречались ли профессору другие странные животные? Покрупнее?

Кое-что Морошкину встречалось, как не встретиться за годы работы в почти ненаселенных, малоизвестных районах Сибири. Профессор, краснея, робко задал деловой вопрос: а будет ли оплачена и как именно будет оплачена его информация? Про кое-что более крупное? И тут же японец выхватил откуда-то из внутреннего кармана толстенную пачку долларов, тускло сверкнувшую зелено-серым светом. Японец ловко отделил кредитку от пачки, и Морошики-сан, к собственному удивлению, почувствовал в руке эту крупную зеленую кредитку.

— Это же не к спе… — начал было Ефим Анатольевич, краснея все сильнее и сильнее. Японец жестом показал, что все это чепуха, и сунул пачку обратно.

«Штук двести…» — невольно подумал Морошкин. И опять невольно покраснел. Потому что думать о деньгах Ефим Морошкин не привык и не умел, и сами по себе мысли о деньгах считал, в общем-то, занятием постыдным. Но толщину пачки почти подсознательно он отметил. Выходило, что японец так, между делом, таскал во внутреннем кармане до двадцати тысяч долларов.

…А история и впрямь была странная, давняя и в общем-то почти невероятная. Ефим Анатольевич порой сам переставал верить в собственные впечатления. Тогда, в конце 1950-х, он обследовал почти ненаселенный край на востоке Саян. Молодого Ефима Анатольевича с напарником забросили в верховья речки, и в задачу их входило в основном плыть по реке, сплавляться до населенных мест у подножия гор. Так и плыли они с напарником, плыли на лодке вдвоем по почти неисследованным, неизвестным местам. Целый месяц они не видели других людей, потому что во всем огромном, чуть ли не с Шотландию, Тоджинском краю жили всего несколько сотен людей из племени тофаларов — оленеводов и охотников да еще, по слухам, беглые старообрядцы.

Лодку проносило мимо мыса, где стоял лось, подняв голову, и недоуменно смотрел на людей. Так и стоял, по колена в воде, даже не думая бежать. Стоял, смотрел, пытался понять — что за создания плывут? Лось впервые видел такие существа.

Стояли светлые июньские вечера. Белок приходилось выгонять из палатки, они сигали по спальникам, забирались в котелок, отнимали у геологов сухари.

А сама невероятная история случилась под вечер, когда пристали к тихому плёсу. Звериная тропинка отходила от плёса, вела вдоль берега. Напарник ставил палатку, а Морошкин решил пройтись по тропе — просто посмотреть, что здесь и как, куда занесло, — если уж ночевать на плёсе.

Много позже он ясно припомнил, что тропинка вела не в глубь леса, а шла вдоль берега реки, что ветки не били в лицо — значит, ходил по тропинке кто-то крупный, высокий. Ведь даже медвежьи тропинки низкие, ветки смыкаются на высоте метра-полутора. Но это все было потом. А пока, на тропинке, Ефим Морошкин страшно удивился, вдруг увидев кого-то в рыжей меховой шубе. Этот кто-то бежал по тропе впереди, метрах в тридцати.

— Эй, парень! — заорал Морошкин.

Местный припустил еще быстрее. Морошкин побежал за ним — и для азарта, и надо же нагнать бедного местного, объяснить, что они люди мирные, от них не надо ждать беды. С геологами, наоборот, надо всегда делиться — свежей ли рыбой, молоком ли.

Местный бежал очень быстро, и Морошкин удивлялся, какие у него короткие ноги, длинная коричневая шуба. А потом местный вдруг прянул за ствол и стал выглядывать оттуда.

— Эй! — опять крикнул Морошкин. — Ты чего?! Мы тебя не тронем, мы геологи!

Местный выглядывал из-за ствола и улыбался. Улыбался во весь рот, в самом буквальном смысле от уха до уха. Он, что ни говори, был все-таки какой-то странный. Весь в рыже-бурой шубе, мехом наружу, с рукавами. Волосы, лицо какое-то странное, и эта улыбка.

Чем больше Ефим Морошкин смотрел на эту улыбку, тем меньше хотел подойти. Он сам не мог бы объяснить причины, но факт остается фактом — местный словно отталкивал взглядом. Морошкину самому было как-то неловко, но в сторону этого местного, в шубе, он так и не пошел. А наоборот, начал двигаться в противоположном направлении, к лодке и к палатке, словно они могли защитить от этой улыбки, от пронзительного взгляда синих точечек-глазок.

Напарник уже поставил палатку, почти сварил уху, удивлялся истории про местного. Морошкин бы охотно уплыл, но уже почти стемнело, плыть дальше стало невозможно. В палатку с собой взяли ружья, в изголовье сунули топор. Но приключений в этот вечер больше не было.

История, конечно, кажется невероятной, Ефим Морошкин это понимает. Но, впрочем, в соседней лаборатории сидит старый друг Морошкина, Николай Александрович Горских. Вообще-то, занимается Коля Горских никак не криптозоологией, а почвами. Но во время плавания по тоджинской реке он как раз и был напарником и историю Морошкина вполне даже мог подтвердить.

Японца с Колей познакомили; Тоекуда низко кланялся, вручил визитку, и ученые продолжили уже рассказ вместе…

Ученые плыли по реке среди множества островов. Они рассудили, что на островах ночевать им будет как-то безопаснее. Этот, в шубе, он вроде бы ничего плохого и не делал, а как-то без него спокойнее.

Остров был длинный, намытый. Ученые решили сначала обойти его, каждый по своему берегу, просто так, на всякий случай.

Морошкин быстро наткнулся на тропу, и по этой тропе человек тоже мог идти свободно, без всяких бьющих в лицо ветвей.

Тропа вела к сооружению, больше всего напоминавшему огромный, небрежно сделанный шалаш. Шалаш из ветвей толщиной в руку, даже в бедро. Ветвей не отрубленных, а, судя по всему, сломанных или открученных. В шалаше никого не было, только налипла на ветках, валялась на истоптанном полу рыжая и бурая шерсть.

Пока Морошкин рассматривал шалаш, пытался понять, что вообще происходит, в стороне раздался страшный шум.

— Коля, ты? Что там у тебя? — прокричал обеспокоенный Морошкин.

— Да вовсе не у меня, — раздался голос Коли Горского совершенно в другом месте, — это у тебя что-то шумит. Ты что, через кусты там ломишься?

И друзья как-то заторопились увидеть друг друга, встретиться, и в глазах каждого читалось одно и то же — сильное желание уплыть побыстрее с этого острова и уж, во всяком случае, на этом острове не ночевать.

Наступила тишина — уже не напряженная, а спокойная. Само по себе приятно было вспомнить, пережить вновь это давнее, полузабытое, времен молодости, первых экспедиций по Сибири.

Дымился «Беломор», Морошкин плескал водку в кружки, и тогда японец сделал свое очень солидное и очень веское предложение: «Если уважаемые господа русские геологи так хотят, они могут и не уточнять, где именно происходили все эти события, а просто представить само существо живым или… гм… в виде добычи. Сумму, которую они хотят получить, пожалуйста, пусть они напишут вот тут, в блокноте у Тоекуды. Стесняться не надо. Скромные люди — это хорошо. Но правильная оплата — это тоже вполне хорошо».

А есть и другой вариант — он, Ямиками Тоекуда, снаряжает экспедицию в Восточные Саяны. И приглашает уважаемых господ быть проводниками экспедиции, с оплатой соответствующих расходов и соответствующей зарплатой. Желательную сумму зарплаты пусть господа тоже занесут в блокнот.

— Отвечать прямо сейчас не надо, — улыбался господин Тоекуда-сан в ошеломленные физиономии русских геологов, в их полуоткрытые рты. — Я буду в Карске еще долго, у вас будет время решить, как лучше.

Но вообще-то его, Ямиками Тоекуду, особенно интересуют затерянные миры — места, где сохранилась реликтовая растительность, мало изменились природные условия. Вроде бы там встречаются и животные ледникового периода.

— Да-да, — забормотал Ефим Анатольевич, — у нас тут полным-полно реликтов Великого оледенения. Вот хотя бы брусника — очень древнее растение, очень. У нее и ягоды очень вкусные, полезные, их собирают в лесу, в сентябре. А сама брусника росла в Карском крае еще задолго до оледенения. И приспособилась, сохранилась. Она вечнозеленая, брусника, если размести снег, то листья будут зеленые. Они и плотные такие, эти листья, мясистые, такие листья не бывают у листопадных деревьев, такие бывают как раз у южных, вечнозеленых.

Тоекуда слушал внимательно, кивал и записывал, но видно было — про бруснику он знает. С таким же выражением лица слушал он и про реликтовые орхидеи, про венерин башмачок, рассказы о реликтовых животных — о кунице, о беркуте.

Впрочем, они ведь не биологи, они геологи, они могут многого не понимать, просто не знать. Наверное, лучше всего зайти в Карский музей, это в двух кварталах отсюда.

Здесь имеет смысл отметить, что русские ученые еще не научились быть людьми рыночного общества. Скрыть от людей своего круга золотоносного японца, монополизировать общение с ним не пришло в голову ни Ефиму Анатольевичу, ни Николаю Александровичу. А знать что-то интересующее японца в Карском музее и правда могли, и неплохо.

Карский краеведческий музей — огромное здание, построенное еще в 1912 году по фантазии купца Чернова. Купец бредил Древним Египтом и денег на музей дал, но с условием, что здание построят в египетском стиле и с фресками на египетские темы. Что и было сделано. На берегу Кары возник не особенно вписывающийся в архитектуру города огромный дом с четырьмя пилонами и по каждому из них — фрески, скопированные с древнеегипетских росписей.

Сидели в хранилище, в подвале музея. В пыльной комнате громоздились огромные сундуки с материалом.

Стеллажи оставляли только узкие проходы, и полки стеллажей были завалены черепками, полусклеенными сосудами, какими-то позеленевшими кусками металла — судя по цвету, бронзы.

Опять японец разливал коньяк, и опять хозяева деликатно переходили на водку. Почему-то археолог Карского музея, Макар Поликарпов, коньяк тоже не особенно жаловал.

Впрочем, и ничего особенно нового Макар Поликарпов не рассказал, разве что настоятельно сворачивал на археологические темы и все порывался рассказать, где и что нашли и где можно попытаться найти еще больше и интереснее.

Вот насчет реликтовых степей кое-что он смог прояснить, но даже и не сам, а через сотрудника, Игоря Андронова, — тот занимался животными ледникового периода.

У Андронова получалось, что затерянные миры могут быть на севере Карского края, скорее всего — в горах Путорана или на крайнем юге, тоже в горах — в Саянах.

В Саянах водится северный олень, у которого самки не имеют рогов, с пятнами по шкуре. У всех северных оленей, вообще-то, на шкуре нет пятен, у оленят пятна исчезают примерно к году. Вот у предков северного оленя были пятна на боках, а у самок не было рогов, и у саянских оленей эти признаки почему-то сохранились.

А в горах Путорана водится снежный баран. В эпоху Великого оледенения точно такой же баран водился по всей Сибири и по всей Северной Америке. После отхода ледников баран жить смог далеко не везде, его ареал разорвался. Сейчас есть четыре ареала снежного барана: на Камчатке, в горах Джугдыра — в Якутии, в горах Корякского нагорья, ну, и вот здесь, на Путоране.

В этом месте у Ямиками Тоекуды явственно стукнуло сердце. Совпадение! Чижиков работал на Путоране. Его доклад был про реликтовые степи под Путораном, как раз… Кажется, след взят!

— Но если на Путоране живет реликтовый баран, там ведь могут сохраниться и другие животные.

— Могут. Но ведь места неисследованные, дикие. Чтобы утверждать наверняка, нужно туда поехать и поработать как следует.

И снова стукнуло сердце у Ямиками Тоекуды.

— А если бы у коллеги были средства, была бы возможность провести такую экспедицию?

— Провести можно, но нужно готовиться. Деньги — это мало. Нужны люди, нужно снаряжение. Особенно — люди.

— Может, вы и возглавите группу, Игорь?

— Вообще-то, лучше бы Михалыча. Он такие вещи умеет делать.

— Подумайте, я с вами еще свяжусь. В пока — вот…

Игорь покраснел, но бумажку тоже взял, как и Морошкин. И про реликтового оленя, и даже про Михалыча Тоекуда слышал далеко не в первый раз, но полагал, что знать это Андронову совершенно необязательно.

На вечер Тоекуда наметил встречу с Печенюшкиным в Карском ученом городке, обедать же намерен был в гостинице. Как раз придя на обед, почтенный Ямиками-сан впервые обнаружил, что кого-то он уж очень сильно интересует. Зная, в какую страну и в какой период ее истории он едет, Ямиками Тоекуда принял меры — например, соединил тоненькой шелковой ниточкой крышку и основную часть своего чемодана. Так, на всякий случай. Интуиция подсказывала господину Ямиками, что это может пригодиться.

И вот ниточка исчезла. В отсутствие господина Ямиками кто-то интересовался содержимым его чемодана.

Несколько минут Ямиками-сан стоял, размышляя, какой вариант поведения выбрать? Потом, насвистывая, он натянул еще одну шелковинку и отправился обедать. И ничто не выдавало его особой озабоченности и волнений, охвативших этого незаурядного человека.

А в институте пахло озоном, нагретой пластмассой и химией. Японец проходил мимо открытых дверей, за которыми сияли автоклавы, в клубах пара метались сотрудники, стучали пишущие машинки, мелькали разноцветные картинки на дисплеях компьютеров. То ли строились математические модели, то ли шла игра в «Цивилизацию».

Из окон лаборатории Савела Печенюшкина открывался вид на колышущиеся сосновые кроны. Плотный, маленький, из старообрядцев, Савел Печенюшкин тоже предпочитал водку. Савел любил водку, японцев, доллары, а также общение с интересными людьми, безумные проекты и международное сотрудничество.

Но вообще-то больше всего Савел Печенюшкин любил науку и всерьез намеревался, среди всего прочего, вывести самого настоящего мамонта — прямо здесь же, в Институте биофизики. А источником генетического вещества для него был волос мамонта, причем самого невероятного, даже, пожалуй, несколько неприличного происхождения. Самое прямое отношение к появлению столь необходимого науке генетического вещества имел гость Печенюшкина — вон тот, в углу, — такой коренастый, краснолицый, толстый и уже начавший седеть. Впрочем, это совсем особая история.

Печенюшкин познакомил, и Ямиками-сан весь подобрался, узнав почтенное имя этого краснорожего гостя. Потому что гость Печенюшкина был тот самый Андреев, к которому так или иначе, а идти тоже было надо.

Был коньяк, который оба пили, но морщились. Печенюшкин реликтовыми животными интересовался, но в экспедицию ехать не хотел. Михалыч реликтами интересовался меньше, а поехать в экспедицию хотел, но не мог. Во-первых, у него была красавица жена, на тринадцать лет моложе мужа, и от нее маленькая дочь, и надолго оставлять их он не мог (а скорее всего, просто не хотел). Во-вторых, Михалыч был страшно занят: второй месяц он дописывал и никак не мог дописать монографию, которая должна была называться «Почему все советские ученые проявляют разные стадии умственной дегенерации?». Монография была заказана солидным международным издательством, ее ждали, и тянуть с ней Михалыч опять же не мог и не хотел.

— А сами вы ничего такого не встречали? — спросил по-английски Тоекуда.

— Такого — это какого?

— Ну, необычных животных.

— Помню, видал синего единорога.

— Кого?!

— Ну, такого… то было на Ангаре, я еще молодой был. Вечерело, я умыться пошел к реке. Спускаюсь по дороге. Закат огромный, северный, в полнеба, и вся река — золотая и розовая. Тишина. Вы были на Севере? — вдруг обратился Михалыч к Ямиками.

— Да, на Аляске.

— Тогда вы знаете, какая там тишина. — Михалыч блаженно улыбнулся. — Так про что это мы?

— Вроде про единорога.

— Вот-вот. Ну, подхожу я к воде, ладонью зачерпнул воду. Холодная, чистая вода. Ангара — это чистая река, вода прозрачная, на пять метров видно в глубину. Такая вот вода, что зубы ломит, светлая и мчится. Мчится со скоростью поезда, представляете?

Михалыч рассказывал, уставившись в лицо Ямиками, и не успокоился, пока Печенюшкин не прервал его, чтобы перевести.

— Вот, значит, зачерпнул, умылся, отпил воды. А он — передо мной! Стоит!

— Прямо в воде?

— Нет, не в воде. Но стоит! — Михалыч сделал рукой непристойное телодвижение, показал, как именно стоит. — Большущий такой, со слона. Я ему: «Ты кто?» А он молчит.

— Нич-чего не понимаю! — это не выдержал уже Печенюшкин. — Он у тебя что, из воды вынырнул?

— Нет, не вынырнул. Скорее — он висел. Ноги у него, как у слона, без копыт, и в метре от воды примерно. Синий весь, трупного такого цвета. Да вы переводите, переводите, Савел! А то — ишь! — уставился и не переводит. Переводи давай!

— Ну, перевел. Так что там дальше?

— А дальше он и говорит.

— Кто говорит?! — не понял Печенюшкин.

— Да единорог же, кто еще! Смотрит на меня противно так и говорит: «Если ты еще, падла, будешь водку закусывать валидолом, точно тебя рогом пропорю, зараза ты!» Добавил еще гадостей, заскрипел зубами и исчез.

— Убежал? — усмехнулся Савел.

— Нет, ну как же он мог бежать? Он же ногами земли не касался. Он исчез.

— Ну как исчез?!

— В воздухе растворился.

Печенюшкин откровенно ржал. Ямиками тонко улыбался — байка как будто ему понравилась. А вообще-то, все здесь было неясно, неопределенно как-то. Сунуть этим по сто долларов? Не заработали, а туземцев нельзя развращать. И как вообще их понимать? Михалыча особенно? Он издевается вот, про единорогов рассказывает. Как к этому относиться? У самих японцев шутки не очень в ходу, а к своей репутации у туземцев Тоекуда относился серьезнее, чем белый сагиб из повестей Киплинга.

— А если я все-таки организую экспедицию? Поедете?

— В принципе поехать и можно… Вопрос, зачем? Просто так — стоит ли? — задумчиво сказал Михалыч.

— Если будет «зачем», вы все-таки готовы?

— Если будет «зачем», то готов.

Как по-разному могут понимать мир два собеседника! Сердце Тоекуды радостно стукнуло — и этого купил! Ерничал-ерничал, кочевряжился, а вот и этот готов продаваться, заплатили бы побольше! А Михалыч имел в виду — поедет, если ему будет интересно.

— Если экспедиция состоится, кого возьмете?

— Позову Андронова, Макара Поликарпова. И своих ребят, у меня своя группа, студенты.

Ямиками долго прощался, кланялся и жал руки. Михалыч посматривал на него критически и вроде не особенно почтительно.

И снова Тоекуда почуял слежку! Кто-то не слишком умелый топал за ним по ученому городку, сразу же за ним ловил машину и отследил японца до гостиницы.

Рисунок самой слежки был другой. Первый, в гостинице, работал деликатно, осторожно. Топтун из ученого городка как будто и не представлял, что его могут заметить, могут вычислить. Или какая-то грозная сила стояла за этим человеком? Настолько грозная, что бояться ему было некого?

Впрочем, Тоекуда не боялся. Он подозревал, что станет объектом повышенного интереса, что поделать. Во многом это было неизбежно. У него был телефон человека, способного сразу и быстро прекратить и слежку, и многое-многое другое… Только стоит ли? Пусть пока бегают, а будет надо — он может справиться и сам.

Сюрприз ждал Тоекуду в номере. Меньше всего он ждал чего-то подобного. В маленькой комнатке пластами плавал сигаретный дым, на вешалке висело незнакомое пальто. Одна девица в юбке, задранной до пупа, сидела в кресле, другая прилегла на кровать, раскинув ноги без колготок и трусов.

— Вот и пришел наш Сенсей! Тебя ведь Сенсей зовут, верно?

— И вовсе не Сенсей, это у них такая кличка почетная! Как вроде бы у нас пахан или бугор! — авторитетно объяснила сидевшая в кресле. — А имена у них тоже есть! Куда-куда, я в книжке посмотрела!

Девица лихо вспорхнула с кресла и, не кладя сигареты, закинула руки на шею Тоекуды.

— Котик, ты устал? Я тебе нравлюсь? Ты посмотри, у меня сиськи розовые! Не веришь? Во, гляди, розовые!! Тебе надо шампанского? А коньячку? А может, тебе Жоржетту? Гляди, она сейчас тебе все покажет! Светка, покажись!

Лежащая на кровати поддернула серо-розовое платье, расставила ноги еще шире, демонстрируя гениталии, — бритые, как физиономия совслужа.

Попытка заговорить по-английски никакого результата не дала. Разве что у девки продолжился словесный понос, не содержащий решительно никаких полезных вкраплений.

— Как вы… вы две… как вошел? Замок-то чик-чик?

Тоекуда даже помахал рукой для наглядности. Но больше он сказать по-русски ничего не мог.

— Кудочка, ты не думай, мы чистые! У нас ничего — ни мандавошек, ни тебе СПИДа! И всего триста рубликов час!

И тогда Ямиками Тоекуда совершил поступок простой, однозначный и, вероятно, далеко не рыцарский. Перехватив девицу одной рукой за воротник, он протащил ее вперед, подцепив другой рукой за складки черной кожаной юбки на заду. После чего, крякнув от напряжения, поднял завизжавшую девицу, вынес ее из номера и аккуратно положил на ковровую дорожку в коридоре.

Другая, как убедился Тоекуда, продолжала лежать на кровати в той же позе и мирно курила, загадочно полуулыбаясь и разведя согнутые в коленях ноги. Тоекуда не мог не заметить, как подобраны девки: выкинул он брюнетку, вертлявую, тощую и нервную. А тут лежала спокойная пышная блондинка. Наблюдение, впрочем, нимало не помешало бы Тоекуде устроить еще один воздушный полет. Он уже сделал шаг в сторону девицы, и тут кое-что пришло ему в голову.

Надо сказать, что для этих двоих, для Ямиками Тоекуды и для шлюхи, ситуация выглядела совсем иначе. Еще более иначе, чем для Тоекуды и Михалыча. Шлюха не заметила, что у Тоекуды дрогнуло лицо, что он собирался выкинуть и ее и передумал только в последний момент. Для нее Тоекуда подошел вплотную, улыбнулся до ушей (вид был жуткий — словно волк ощерился) и сказал:

— Давай завтра приходишь!

— А сегодня?! Я тут лежу, лежу, а он…

Но девица и сама понимала — капризный тон, принятие всяческих поз — не лучший способ для общения с этим маленьким смуглым человечком.

— Терепфоне? Твой нумер терепфоне? — пытался совместить Тоекуда американский вариант английского с каким-никаким русским.

— Само собой! — Светка-Жоржетта одарила японца острозубой улыбкой, сверкнувшей зоновскими бронзовыми подделками под золото. И, мило щебеча, не особенно заботясь о туалете, кинулась писать свой номер.

Болтовни Тоекуда не слушал.

— Но торко теба! — по-русски внес он полнейшую ясность. — Никакой другой девка!

— Да это мой телефон, собственный! Слушай, а может сегодня?

— Не! А соо дес не! Я старая! Я уставара!

Тоекуда сунул ей в карман бумажку и непреклонно выпроводил девицу, обхватив ее за плечи, вроде даже прижимаясь. А потом, бормоча что-то по-японски, перенес номер телефона в блокнот и долго плескался в ванне. Мнение девицы о происшедшем сильно изменилось бы, знай она, что Тоекуда и не думал принимать ванну до тех пор, пока не прикоснулся к ней. Он слишком устал и был слишком для этого занят. А сейчас он просто отмывался.

В Японии, если человеку звонят по телефону, значит, возникло важное дело. Выплескивая на пол пенные струи воды, ломанулся Тоекуда к телефону после первого звонка. Дымясь всем мокрым, горячим телом, он начал слушать женский голос. Приплясывая, поджимая то одну, то другую ногу, пытался объяснить, что ничего ему не надо. Ни по этой цене, ни ниже. Не договорив, бросил трубку и полез домываться. Но процесс пошел, и еще дважды пенная поверхность ванны пропускала упитанную, стремительно летящую тушу господина Тоекуды, и с тем же самым результатом.

Тоекуда и правда устал, как человек не очень молодой, весь день пробегавший по чужому городу, в чужой стране с незнакомым ему языком и непонятными обычаями. Ложиться спать было не время, он сидел в кресле, листал блокнот, сосредоточенно думал и уставал все сильнее. И еще пять раз звонили шлюхи.

Зверея, Ямиками вылетал из номера, невнятно орал на коридорную, потрясал кулаками от злости. Коридорная разводила руками, бледно улыбалась — мол, не виноватая она!

Тоекуда звонил администратору гостиницы, полупонятно орал на смеси русского, японского и английского. Наивный Ямиками, он, как ему казалось, ехидно спрашивал, не купили ли его самого фирмы, поставляющие шлюх. Администратор делал вид, что не понял.

Последний раз ему позвонили почти в час ночи, и только тогда он додумался выдернуть шнур телефона из розетки.

В Японии, если в дверь человека стучатся, значит, случилась беда. По крайней мере, случилось что-то страшно важное. Часа в два ночи Ямиками Тоекуда вылетел из постели, как вулканическая бомба из жерла, — его разбудили сильным стуком в дверь. В отличие от него, заспанно вытаращенного, всклоченного, дама явно еще не ложилась. Облегающее темное платье мягко струилось и мерцало, соблазнительные формы круглились сквозь темную, просвечивающую ткань.

— Сосед, огонька не найдется?

С перепугу Тоекуде показалось, что ярко-красный рот дамы светился почти так же, как фосфоресцирующие глаза. Впрочем, он быстро оправился. Издав какой-то невнятный звук, он хлопнул дверью и не попал. Дама успела вставить в щель ногу в высокой черной туфле. И тогда Тоекуда совершил поступок уже совсем не джентльменский и даже, наверное, чреватый международными последствиями. Он отпихнул от двери даму с ее незажженной сигаретой, а потом пнул ее по лодыжке. Дама вполголоса ойкнула, присела прямо на дорожке, а Тоекуда все-таки захлопнул дверь.

Шипя от боли, дама в своем изящном платье доползла до двери и долго колотила в нее обеими руками, вполголоса бросала в замочную скважину отвратительные ругательства, и злые слезы портили ее великолепный, умело наложенный макияж.

Но дама не достигла своей цели. Тоекуда ничего не слышал, он был слишком занят: он спал, положив на голову подушку.

В то самое время, когда Тоекуда выпроваживал еще самых первых девок, когда еще только возникла необходимость отмыться, интересные события развернулись в одной квартирке совсем неподалеку от гостиницы. В эту самую квартирку нырнул человек, который вел его от самого ученого городка, и встретился там с совсем другим человеком, гораздо моложе, физически сильнее и лощенее. В этой квартире, в удобном кресле, за стаканом водки и тарелкой приятной еды, человек подробно рассказал обо всем, что делал Тоекуда сегодня, и получил новые, не менее подробные инструкции.

ГЛАВА 2

Герой событий

16 мая 1998 года

Был новый день, и новые заботы, и дела. И снова булькал «Хенесси», стекая в пробирки, в граненые стаканчики, в цветастые чайные чашки. Булькал и дымился чай в стаканах, запотевали окна в маленькой, забитой стеллажами комнатке.

Тоекуда опять был в лаборатории. Так сказать, в храме высокой науки. Вдоль стен — стеллажи с каменными орудиями, костями мамонтов, шерстистых носорогов, бизонов, северных оленей. Везде карты, рисунки мест раскопок, фотографии.

На фотографиях был Чижиков. Разумеется, были и другие, но везде разные, а Чижиков присутствовал везде, он объединял все фотографии. То он стоял с лопатой и в одних трусах в глубоком раскопе. То рассказывал что-то старику с очень иностранным, европейским обликом, тыкая пальцем в то, что старик держал в руке.

Из дам присутствовала одна — любимая ученица Чижикова, тридцатишестилетняя девственница, Светлана Кимова. Светскую беседу вела именно она, но даже вежливый Тоекуда в ее сторону старался не смотреть. Причина затянувшегося девичества была, увы, предельно очевидна. Но и в отсутствие мужского внимания тоже ведь надо девушке чем-то, но заниматься. Ну-с, Кимова и занималась тем, что ей казалось наукой: летом ездила в экспедиции, где безуспешно пыталась подцепить шофера или пастуха. А те хлестали дармовую водку, но от дальнейших контактов уклонялись — активно и пожалуй что испуганно.

А зимой она мыла и раскладывала по размерам и по форме каменные орудия, а кости раскладывала еще и по видам зверей. Раз в два года Кимова писала научные статьи. В серьезные журналы их не принимали, и бедной старой деве приходилось печататься в провинциальных сборниках, давно уже получивших выразительное и духоподъемное название: «братская могила».

Но за это и любил ее Чижиков — тянет видимость науки, никогда и никуда не денется. В России вообще есть поверье, что наукой занимаются те, кто никак не может выйти замуж по причине внешности или характера. Тоекуде это было дико — в Японии в науку шли самые яркие, самые интересные девушки. Но в России поверье держалось достаточно крепко.

Здесь же толклись, жадно хлебали «Хенесси» самые близкие к Чижикову люди, его гвардия. Вовка Акулов — потолстевший пожилой мальчик с грубой рожей и преждевременной лысиной; Саня Ермолов — с физиономией не только плохо воспитанного пацана, но и с лицом человека, пьющего сильно и в высшей степени регулярно. Оба они старательно, потея от усилий, пытались говорить о науке, об экспедициях, о книгах, о технике хороку и юбецу, об ископаемых животных. Но было очень заметно, что не это, ох не это для них главное…

Подлетала Кимова, с гримасами и ужимками стервы оттесняла мужиков, причмокивая губами, дергая головой, начинала рассказывать и показывать, как правильно. Тоекуда диву давался, как она ухитрялась мгновенно создать напряженную обстановку, и еще удивлялся, как мужчины все это терпят. Видимо, Светка была очень уж удобна — занималась наукой, как могла, а мужики жили, как хотели: охотно создавали условия для работы стервозной аккуратистки Светочки, а создав, уже с чистой совестью шли вершить дела, достойные настоящих мужчин, — шли хлестать водку.

Витька Ленькин производил впечатление получше, был он тощий, плешивый и грустный. Во-первых, он говорил о науке не с таким уж потерянным видом. Хоть какая-то реакция, но появлялась. А во-вторых, именно он сделал и фотографии, и учебный фильм, который видели японцы в Токио. Ямиками старался присматриваться к Витьке Ленькину.

Второй час Ямиками наливал «Хенесси», улыбался, приседал, выслушивал, говорил сам и все больше ничему не верил. Эти люди не были учеными. Экспедиции, из которых привезли находки и фотографии, не были настоящими экспедициями. Комната со стеллажами, керамикой, обработанными камнями вовсе не была лабораторией. С каждой минутой Ямиками Тоекуда убеждался, что все это — мираж, видимость, дым. Место, куда он пришел, только называлось лабораторией. Люди, хлеставшие его коньяк, получали деньги за то, что они были как бы учеными. Но все это была неправда, потому что собравшимся не были нужны ни экспедиции, ни исследования, ни лаборатории.

Как всякий опытный человек, Ямиками Тоекуда знал, что люди могут иметь в жизни ровно то, от чего у них загораются глаза, и никогда не больше и не меньше. Если у человека вспыхивают глаза при слове «путешествия» — в его жизни будут путешествия. Если глаза светятся при слове «наука» — быть ему ученым.

Но глаза собравшихся вспыхивали в основном при виде струйки «Хенесси», стекающей в подставленную емкость, светились от воспоминаний, как пелось и пилось у костров, как кто-то падал в яму, пересаливал кашу, спьяну не мог вытащить лодку на берег и прямо под ней засыпал, на речном песочке. Это было им весело и интересно.

Ямиками спрашивал:

— А на каком расстоянии лежали каменные орудия от костей? Где находили это-то похожее? Каких размеров могло быть найденное поселение?

И глаза «ученых» погасали.

У самого Тоекуды в далекой, да не такой уж и далекой юности светились глаза просто от одного того, что он попал в лабораторию к палеонтологам. Запах эфира, древней пыли, инструменты, реактивы, этикетки с названиями мест, простенькие, но необходимые правила обработки материала, — все это вызывало интерес и било в голову, как бокал шампанского.

Не будь у него интереса к науке, и не только вкуса к отвлеченному, но интереса к самым простым вещам, к самым элементарным атрибутам науки; не будь у него привязанности к запахам науки, ее краскам и занятиям, к ее инструментам и одежде… — никогда бы не бывать ему ученым.

Ямиками Тоекуда привык, что люди научных профессий должны быть и умны, и энергичны, ведь число тех, кто может посвятить жизнь фундаментальной науке, по неизбежности ограничено. Хотят обычно многие, а остаются в науке только самые способные, жизнь отбирает «наверх» самых энергичных и упорных.

И разве так только в науке! Инженеры «Мицубиси» и «Мицуи» уверяли Тоекуду в том же. Человек, которому не интересно, человек ко всему безразличный никогда не совершит ничего выдающегося в фирме. Не он придумает новые материалы, новые способы организации производства, не он станет хорошим продавцом или хорошим импортером.

Убежденный и активный участник национальной программы «Серое вещество», Тоекуда и мамонта взялся искать не только, даже не столько для решения академических вопросов. Его целью было развивать ум, будить интерес, воспитывая через это заинтересованных, активных, любопытных. Тех, у кого вспыхивают глаза. Чтобы готовить ученых, менеджеров, моряков, связистов, строителей, железнодорожников. Чижиков и не подозревал, что зверь интересен японцам не только из чистого любопытства и уж во всяком случае не для демонстрации на ярмарках, а в первую очередь для развития японских школьников.

Кроме того, что они были скучные, Тоекуда не мог отделаться от мысли, что в лаборатории собрались какие-то полудети. Дети охотно играли в ученых, что-то делали в какой-то очень узкой сфере. Там, где они ставили палатки, ехали на моторных лодках или вгрызались лопатами в землю, они поступали, как взрослые. А во всем, что касалось их продвижения по службе, заработка, даже показа результатов экспедиции, — были они во всем невероятно несамостоятельны, робки, зависимы и без воли Чижикова буквально ничего то ли не могли, то ли не смели. Даже применительно к Светлане Кимовой и Витьке Ленькину было непонятно, сколько им — сорок или четырнадцать?

Как ни удивительно, старшим казалось другое поколение… не те, кому было за сорок, а те, кому в районе тридцати.

Как взрослый, уверенно, спокойно вел себя Санька Харев, сын крупного гэбульника и сам трудящийся там же. Борька Вислогузов выглядел и вел себя как слесарь или столяр с крупного завода. Но это и соответствовало его месту в жизни — он был технарь из Общества охраны памятников, и его работа состояла в заполнении карточек. А вел себя он все-таки самостоятельнее.

Юрка тоже был толст, неуклюж и постоянно отовсюду падал — это была его главная отличительная особенность.

Ленька Бренис и еще один Санька, Санька Тарасюк, уже лет пятнадцать не занимались ничем, кроме классификации обработанных древним человеком камней. Дело хорошее, но Ленька и Санька, вот беда, и не хотели знать никакого другого занятия, даже и в науке. Своей отрешенностью от всей реальной жизни они напоминали Тоекуде одну ученую даму, которая тридцать пять лет классифицировала надкрылья жуков. Только надкрылья, а не сами крылья и не лапки! Милая была дама, хороший и приятный человек, но только говорить с ней приходилось все о надкрыльях да о надкрыльях, потому что даже о самых простых житейских вещах дама не имела ни малейшего представления.

Но и Юрка, и Ленька, и оба Саши вели себя уверенно, спокойно, совсем не так, как старшие. Но это была «молодежь» — те, кому около тридцати. Остальные вели себя судорожно, проявляя великолепнейшую картину подавленной воли и постоянного давлеющего страха перед Чижиковым.

Для самого Тоекуды и для задуманного им все это было скорее хорошо. Он не случайно подгадал время, когда Чижиков был на ученом совете и появиться должен был не раньше шести. Но, вообще-то, увиденное им заставляло задавать недоуменные вопросы, и немало.

Сейчас, впрочем, он задавал совсем иные вопросы, о другом, и не себе, а как раз хлещущим коньяк пожилым мальчикам.

Получалось, что на Путоране экспедиция работала, и долго. Два месяца велись раскопки, делались маршруты вдоль рек. Вот фотография ковыльной степи, которой, вообще-то, не может быть так далеко на севере. Вот оно, озеро Пессей, другой берег теряется в мареве, волны набегают на берег. Фотографии были поэтичными, красивыми. Далекие и дикие места представали такими, что в них хотелось побывать. Ленькин сумел снять ковыльную степь во время ветра, да так, что каждая метелка отделялась от другой, играла, плясала под ветром. На озере волны шли от горизонта, разбивались на прибрежных валунах. Тоекуда почти чувствовал свежий ветер на своем лице. Мастер! Фотографии делал Мастер! Но почему он так убого выглядит, почему погасшие глаза? Почему он тихо сидит в уголке, робко улыбаясь? Человек, умеющий делать такие фотографии, должен быть уверен в себе, голос его должен звучать громко, а стремление выпить он должен испытывать… ну, раз в два месяца… раз в месяц… Почему он так разрушен, этот одаренный человек?

— Экспедиция работала прямо на берегу озера?

— Нет, по рекам, которые в него впадают. На этих реках есть археологические памятники, очень интересные. А на самом озере их нет.

— А в этом году будет экспедиция?

— Да, шеф велел собираться. Скоро на севере растает снег, немного просохнет, и начнется.

Без упоминания шефа, «шеф сказал» и «шеф велел» у них вообще не шел разговор. У всех этих взрослых пацанов было общее, собирательное название «чижики», и они им даже вроде бы гордились.

— Можете показать, где?

— Примерно вот здесь. Вот… и вот. А вы что, собираетесь с нами?

— Поезжайте! С нами японцы еще никогда не ездили!

— Я слыхал, там, на Путоране, много странных животных. Тот же снежный баран, реликтовое животное…

— Не, бараны водятся выше! Там, где мы копали, нет баранов! Вот что есть — это странные медведи, особый подвид. Лбы у них высоченные, ходят и бегают медленно, травоядные и ловят рыбу. Вы видели, как медведи ловят рыбу?

— Только на Аляске, в заповеднике. А разве вы медведей изучаете? Вы же археологи. Тут надо зоологов посылать.

— Зоологи тоже работали, с биологического факультета. Они тоже довольны были — места неизученные, они коллекции огромные собрали, одних насекомых, говорили, десять новых видов.

— В этом году зоологи поедут?

— Поедут, поедут! Только им вертолеты нужны. В прошлом году они гербарии вывезли и мелких животных, а крупных не смогли, в вертолеты мы сами еле-еле входили.

Ямиками Тоекуда слушал, говорил, смотрел, прихлебывал коньяк. И никак не мог составить о происходящем определенного мнения.

С одной стороны все подтверждалось: и место, где проводилась экспедиция, и реликтовая степь, и зоологи.

С другой — что-то совсем не то было во всем происходящем. Что именно не то, Ямиками-сан объяснить бы и сам затруднился, но опыт все-таки подсказал: такие люди, как «чижики», не совершают открытий.

Всю сознательную жизнь Ямиками Тоекуда провел в научной среде, знал ее, ценил и любил. И был уверен, что не может быть у ученых таких погасших глаз, скучных речей, зависимого поведения.

А раз так… Но если они, все эти — не ученые, тогда кто они, эти «чижики»? Что делают здесь, между стеллажами с находками, зачем ездят в экспедиции, для чего пишут какие-то статьи и отчеты?

В судьбе «чижиковцев» таились секреты, на которые пока не было ответов, и Тоекуда охотно бы занялся, но именно сейчас решалась другая проблема.

По всем данным, мамонт вроде бы вполне мог быть. Но, с другой стороны, у ТАКИХ никакого такого мамонта быть не могло. И придумать что-то, подделать ТАКИЕ тоже не могли. Для того, чтобы обмануть Тоекуду, других ученых — нужно умение, нужны знания.

Хлопнула дверь, вломился Чижиков, засиял плешью, оскалил все тридцать два зуба, заорал, захохотал, стал рассказывать, как всех громил на ученом совете, как все были разгромлены, ошеломлены, ошельмованы, очарованы. А глаза оставались холодными. Совсем нехорошими были эти маленькие, бегающие по углам комнаты глазки. Что холодные — это еще пусть. И не должен человек, по японским-то понятиям, хорошо относиться к гостю. Пусть выполняет ритуал — и ладно. Но почему глаза он прячет?! Что он скрывает, этот непостижимый русский человек, ничего и никогда не выражающий на своем всегда одинаковом, совершенно не читаемом лице?!

И Тоекуда все больше уверялся, что Чижиков скрывает, и немало. Но что?! Французы и немцы могли бы не почувствовать здесь фальши. Но не японец. Тем более японец, общавшийся с американцами.

Американцы тоже изображали улыбку до ушей, «на миллион долларов», рукопожатие, выворачивающее руки из плеч бедным японцам, и никак не в силах были понять, до какой степени проницаемы для японцев. Для тех, кто привык писать не буквами, а многозначными иероглифами с их ускользающим смыслом; кто жил всю жизнь в обществе, где каждый чуть выше или чуть ниже другого, в мире церемоний, за которыми и под которыми бурлят невидимые потоки отношений, кто с детства научился не столько понимать других, сколько чувствовать.

Справедливости ради, был, был однажды один полинезийский вождь, который сумел всучить Тоекуде дохлую акулу вместо живого плезиозавра. Но тогда он был молод и только начинал работать в программе «Серое вещество». А кроме того полинезийский вождь врал вдохновенно, самого себя завораживая своим враньем. Он сам начинал верить в то, что импровизировал. Его вера в плезиозавров, отдыхающих при луне на песчаных откосах острова Ифалук, передавалась собеседнику, воспринималась эмоционально. Там, где европеец давно бы смутился от собственной болтовни, удивился бы, как у него поворачивается язык, запутался в выдуманных подробностях, полинезиец только входил в раж. Против этого Ямиками почти не был вооружен.

А вот сейчас… Здесь Тоекуда ясно видел и не видел, нет, он чувствовал, что есть в этой игре что-то нечистое. «Что-то» не улавливалось словами, не облекалось в слова. Но Тоекуда четко знал — его пытаются обмануть.

Чижикова кинулись кормить и поить, Акулов снимал с него шубу, Кимова наливала чай, Ленькин намазывал булку, Тоекуда наливал «Хенесси», ждал, улыбался, потирал ручки, кивал. Чижиков повел бровями — комната начала пустеть. Ямиками не спешил начинать разговор. Стало слышно, как в коридоре смеются, трутся об стену курильщики и тихо сипит электрический чайник.

И тогда Чижиков предложил — дать ему тысяч десять долларов для организации охоты. Остальное — по поимке зверя.

В этом не было нарушения. В контракте стояло: миллион за живого мамонта, и только. И не было причины не дать часть денег вперед, если бы не чувства, охватившие матерого, хитрого Ямиками Тоекуду.

— Но деньги еще не пришли. Их нет.

— А как же охота? Понимаете, ее же надо организовать. Средства… У нас ни сетей, ни клетки. Надо сварить из прутьев клетку. Нужен транспорт. Такая большая платформа, и нужен большой самолет.

— Там есть аэродромы? — деловито спросил Ямиками, — может, будем строить посадочное поле?

— Нет-нет, там все есть. Но все равно нужно вложить. Деньги совсем небольшие, десяти тысяч вполне хватит.

— Но тогда вы могли бы и сами организовать отлов мамонта, ведь нужны самые невеликие деньги. Зачем вам заем? У вас есть смета экспедиции?

— Ну… Смета экспедиции есть.

— Я хотел бы поехать с экспедицией.

— Нет-нет! Места, где водятся мамонты, — моя тайна! Это мой деловой секрет!

— Разве склоны Путорана — такая великая тайна? Все знают, что реликтовые степи там.

Тоекуде показалось или в глазах Чижикова внезапно сверкнуло торжество? Сверкнуло с такой силой, что ему пришлось опустить голову, спрятать засиявшие глаза? И опять же — почему?! Нет, почему?!

— Степи тянутся на сотни километров. Я знаю точное место. Без меня вы будете искать несколько лет и можете все равно не найти. Но нужно, чтобы люди его взяли, поднесли.

— Вы хотите обездвиживать зверя? Шприцы-патроны обойдутся вам дороже!

— Как мы его поймаем, наше дело. Будет вам живой мамонт, только пока надо бы нам дать аванс. Вы же знаете, люди у нас месяцами не получают зарплаты. А посылать нужно сразу группу. Нужно человек тридцать.

— Я справлялся в зоопарках. Нести слона хватит и двадцати человек. Я могу купить им продуктов, оплачу самолет. Такой, как вы скажете: большой, пузатый, чтобы мамонта увез.

— У вас же деньги не пришли!

— Вот скоро придут и куплю. Оплачу всю экспедицию, оборудование, что скажете. Сети там, зарплата, аренда самолета, а за самого зверя — потом.

— Так вы же не знаете местных условий, сколько и кому платить. Я вас могу со всеми познакомить, показать. А самое лучшее, сам все и сделаю. Я же умею, я же устраивал, вы же знаете.

Чижиков решительно не понимал, что чем больше он давил, чем больше обосновывал и приводил доказательств, тем меньше у него было шансов получить деньги. И тем меньше верил ему Тоекуда. Потому что Ямиками реагировал не на логику, не на аргументы и слова, а на эмоции, на состояние. Для того и нужен был дурацкий спор, нужно было тянуть время.

Чижиков сердился. Чижиков потел и суетился, все время двигался, боялся и врал. Почему?! У него не было никакого мамонта? Вроде бы мамонт мог быть. Чижиков боялся, что мамонта возьмут и без него? Возможно, но тогда особенно важно было бы спешить. Чижиков хотел выманить десять тысяч? Но ему же светил миллион! В полном согласии с контрактом, Тоекуда должен был бы расплатиться, как только Чижиков предоставит мамонта!

Нет, Ямиками ничего понять не мог!

— Не будем спорить. Может быть, завтра деньги и придут. Вы же знаете, у банков свои правила, их невозможно торопить.

— Я прошу вас выделить небольшой аванс. Без него экспедиция не сможет выйти в поле.

Голос Чижикова был сух и протокольно-строг. Голос человека, пытавшегося перейти на чисто формальные отношения. Но при этом Чижиков требовал отступления от формальности! Он выкручивал Тоекуде руки, выжимая из него одолжение!

— Я выдам вам аванс, когда придут деньги. Сейчас их нет.

Чижиков знал, что Тоекуда нагло врет. Лицо Чижикова приобрело сизо-свекольный оттенок и самое презрительное выражение. Такое выражение бывает на физиономии советского пролетария, которому подлюга-»антиллихент» не дает рубля на выпивку. У него есть, а он не дает! Жалеет трудящему на опохмелку!

В России иметь деньги и не давать — считается нехорошо. Тот, кто так поступает, и сам знает, что поступает нехорошо. Он очень стесняется такого гадкого поступка и старается изо всех сил его скрывать. А тот, кто уличил в нем другого, имеет полное право обливать негодяя презрением.

Ямиками мило улыбался. В Японии никто не считает, что кто-то должен делиться своими деньгами безо всяких на то оснований. И вовсе неважно, врет собеседник или нет. Неважно, насколько соответствует действительности сказанное, и каждый имеет право говорить все, что ему удобно. Лишь бы стороны пришли к соглашению, достигли бы взаимного понимания и гармонии в отношениях.

Чижиков гармонию нарушал, пытался давить, пытался выкручивать руки.

— До свидания, почтенный и уважаемый господин Чижиков. Звоните сразу, как только поймаете мамонта.

Чижиков улыбался через силу, улыбкой человека, которого посадили на раскаленную плиту, а он, назло врагам, все равно улыбается.

И это было последним основанием для Тоекуды не давать ему ни копейки, ни в коем случае! Не давать по крайней мере до тех пор, пока не получит подтверждения — мамонт есть! И что этот мамонт доступен для Чижикова!

Тоекуда прекрасно помнил и о другом, что, согласно контракту, он должен выложить деньги за мамонта, но ведь никто не мешает ему поискать другого мамонта и купить его еще дешевле.

Около трех часов вечера Тоекуда вышел из камеральной, двинулся к проспекту партизана Лазо. И тут же отделился от вереницы стоявших машин, двинулся за ним синий «жигуль».

Тоекуда реагировал с прытью, часто не предполагаемой в людях науки.

— Свободено?

— Чаво?

— Свободено? Масина ехай годено?

— Годено! Годено! Садись, иностранный дядя, повезем!

И господин Тоекуда произвел непростую вязь действий. Сначала уехал на правый берег Кары, перешел дорогу, пересел на другую машину, вернулся на левый берег. И все время он видел все тот же самый «жигуль», едущий именно за ним.

Ровно в пять часов вечера Ямиками Тоекуда стоял на углу проспекта Вселенной и улицы Яши Кацмана. Проспект изначально назывался Воскресенской улицей, потому что он вел к Воскресенскому собору.

Потом собор, конечно же, взорвали, а проспект переименовали, конечно же, в проспект Сталина. И только в 50-е годы, в борьбе с культом личности, проспект обрел нынешнее название.

А Яша Кацман прославился в 1918 году, когда он с группой товарищей захватил власть в Карске, а через несколько месяцев спер городскую казну и все, что смог выжать из купцов-золотопромышленников, и вместе с подельниками ломанулся на Север на украденном пароходе.

Синий «жигуль» остановился на проспекте Вселенной, у кафе «Бахтар», и из него вылезли двое мордатых, плотных, с ленивыми и наглыми глазами. Вылезли и встали неподалеку. Стояли практически открыто, курили и беседовали, фиксировали Тоекуду буквально уголками глаз.

Ровно в пять минут восьмого бежевая «хонда» притормозила у бордюра. Молодой человек выскользнул из машины, взмахом руки и улыбкой пригласил Тоекуду садиться. Он сел и тут же оказался стиснут между молодыми людьми. В хороших костюмах, вежливые, милые, они были слишком хорошо воспитаны, чтобы обыскивать гостя. Разве что провели вдоль него длинной, мягко певшей металлической штучкой. Тоекуда был вполне спокоен.

— За мной, кажется, средят… Это называется хвост?

— Мы видим, вы не беспокойтесь…

Один из юношей быстро заговорил в сотовый телефон. Машина мчалась по мосту через Кару. Мост пересекал остров Вечного отдыха, и там с моста был съезд на остров. Машина помчалась через остров по узкой, петляющей дороге. Синий «жигуль» не отставал.

В одном месте Тоекуда уловил краешком глаза движение: большой серый микроавтобус выехал из боковой дорожки и, пройдя метрах в трех от багажника «хонды», перегородил дорогу.

Как будто ухо поймало звуки стрельбы? Трудно сказать, потому что в это время юноши рассказывали Тоекуде, как надо ловить хариуса на «покатухе», и какой он, хариус, бывает вкусный, пока свежий. Что-то, впрочем, подсказывало Ямиками, что ни синего «жигуля», ни плечистых мордатиков он больше никогда не увидит.

Господина Тоекуду возили еще довольно долго и высадили возле грязной пятиэтажки, в двух шагах от железной дороги. Лестница воняла мочой, была заляпана жидкой грязью и завалена мусором. Обшарпанная деревянная дверь была плохо обита дерматином.

Металлическая дверь — за деревянной. Плечистые мальчики с настороженными взглядами. Почему они так напряжены, эти мальчики? А… Тоекуда вынул руку из кармана.

Большая гостиная, явно сделанная из нескольких комнат. Стеллажи, кресла, ковер, плотные бордовые шторы.

Уютный уголок — журнальный столик между двумя креслами, под торшером. В одно из этих кресел ему и предложили присесть. Ожидание не было долгим. Через какую-то другую дверь в комнату вошел плотный человек с лицом, заставившим японца вздрогнуть.

Тоекуда-сан прекрасно знал, что культ силы укоренился на просторах Сибири и всей России и что уголовников многие считают чуть ли не новой аристократией. Один карский писатель, распуская сопли от восторга, даже называл его то «волком», то «волчарой».

О вошедшем господин Ямиками Тоекуда знал и то, что зовут его Фрол, и что власть этого человека в Карске во много раз превосходит власть полиции, ФСК, налоговой полиции и по отдельности, и вместе взятых, и даже самого губернатора Карского края. И Тоекуда привез Фролу несколько весьма конкретных предложений от не менее конкретных японских фирм.

Но с гордым и красивым зверем, с волком, Тоекуда его не сравнил бы. С волком можно было сравнить профессионального солдата, и сравнение это было бы почетным для обоих. Этот же человек с глазами существа, ведущего ночной образ жизни, с его развинченной походочкой преступника, источал угрозу совсем другого рода. Тоекуда был вынужден иметь дело с этим созданием, улыбаться ему и подавать руку, но дойди дело до «зоологических» сравнений, Фрол показался бы ему скорее шакалом. И не горным, а приблудившимся к деревне и таскающим кур из курятника. А скорее всего — просто покрытой лишаями бездомной шавкой, пытающейся корчить из себя волка. Или коровой под седлом боевого коня.

— Как здоровье господина Хидэеси? — на ужасном английском спросил вошедший, протягивая вялую и влажную, какую-то липкую руку. Тоекуда пожал словно бы паровую котлету. — У него появились конкретные предложения?

— Yes…

Фрол уже исчерпал свои познания в английском, видно было, что заучил. Мгновенно вбежал переводчик. Но первое деловое предложение, а вернее, просьба Тоекуды, переданная через переводчика, выглядела очень нестандартно и поставок алюминия в Японию никак не касалась.

— Простите, Фрол. Я сегодня почти не могу вести переговоров. Меня мучили почти всю ночь, я не мог толком заснуть. Я живу в гостинице «Ноябрьской», вы же знаете. Вы не могли бы отвадить от моего номера проституток?

ГЛАВА 3

Дикий Михалыч и сотоварищи

20 мая 1998 года

Еще не успело стемнеть. Роща была прозрачная, весенняя, и видно было ее почти всю, от самого ученого городка до зданий университета.

Набухали почки на березах, свистели и кричали птицы. Залитые солнцем сопки за Карой были темные, от бурого до темно-сизого. Облака выкатывались, бросали огромные тени, придавая сопкам особенно диковатый, тревожный облик.

Трудность была в том, что дикий Михалыч не знал ни английского, ни японского, и с ним на встрече был Андронов, чтобы переводить.

— У меня к вам небольшое предложение. Совсем-совсем небольшое, да, — говорил Ямиками Тоекуда. — Я хочу, чтобы вы провели свою, совсем небольшую экспедицию. Вы собираете свою группу — шесть человек, семь человек, как вам надо. Вы летите в место, которое я вам покажу. Вертолет мой, вы все только садитесь и летите. Ваша экспедиция должна продлиться недолго, неделю, да…

— А что будет искать экспедиция?

— Очень простую вещь. Такую простую, что ее заметить очень легко. Мне надо только знать — есть там эта вещь или ее там нет. Вы работаете неделю, потом звоните мне, прямо оттуда. Я даю вам сотовый телефон, он работает через спутник, искусственный спутник Земли. И за вами прилетает вертолет.

— Но все-таки что надо найти? Цель-то в чем?

— Вам надо будет взять с собой биологов. Тех, кто умеет искать животных и растения.

— Биологов я возьму. Вот хотя бы господин Андронов. Но все-таки что мы должны найти?

— Я тоже думаю, что господина Андронова необходимо с собой взять. Хорошо бы и господина Морошкина, но он как будто уже старый. Поэтому его не берите. Кстати, — спохватился Ямиками, — у вас есть хорошее оружие?

— Дробовик двенадцатого калибра — это хорошее?

— Хорошее, но не совсем. Все люди, которые полетят с вами, должны быть вооружены. Денег на это я тоже дам. Проблем с лицензией не будет?

— Часть моих людей имеет оружие. У остальных проблем не будет, не те люди. Но все-таки что же искать?

— Я вам скажу, что вы должны искать. Это вы узнаете, если полетите. Я дам вам конверт, в нем все будет написано. А оплачу вперед. Найдете вы там или нет, а получите десять тысяч долларов. За недельную прогулку.

Лицо Михалыча отражало работу мысли, сомнения, все крепнущие опасения самого разного рода.

— Это не связано с вредом вашему Отечеству, с вредом для людей, — заверил его Тоекуда.

— Очень уж все непонятно, — совсем тихо уронил Михалыч.

— Давайте так. Мы подпишем контракт. В нем будет сказано, куда и на сколько вы летите, по чьему заданию. Есть чернила, они исчезают. Вы можете подумать, я даю вам такие чернила. Это не так, но надо, чтобы вам было спокойнее, поэтому вы сами сделаете копии текста. Вы пишете письмо и сообщаете в нем все, что хотите. Вы отдаете письмо и контракт тому, кому вы доверяете, а я не знаю, кому. Если вы не появляетесь после… ну, скажем, после девятого дня, пусть этот человек примет меры к тому, чтобы известить полицию и арестовать меня. Заметьте, я ничего не говорю про сотовый телефон. А ведь вы можете звонить не только мне. Допустим, у вас опасения, что позвонить можно только мне. Хорошо! Вы уже из экспедиции звоните по сотовому телефону, кому считаете нужным, я не знаю, кому. Таким образом, я не могу подставить вас и погубить вашу группу.

— Примерно так я все равно бы и поступил. Видимо, вам очень нужна такая экспедиция, и вы всерьез готовы тратиться. Что ж! Вы делаете интересное предложение. Но очень уж оно странное. По правде говоря, мне надо хорошо подумать.

— А вы посмотрите, господин Андронов уже все решил. Вон какие знаки он вам делает.

Игорь смущенно отвел взгляд, удивляясь, нет ли еще пары глаз у Ямиками, только почему-то на затылке.

Посмеялись.

— Хорошо, я позвоню вам завтра утром.

— Нет, позвоню я вам сам. Господин Андронов остается или мне его увезти?

Игорь Андронов решил уехать домой, а господин Тоекуда сделал вид, что не заметил новых знаков и жестов, которыми обменивались ученые. Не замечал и того, как колол его Андронов по дороге, тем более колол-то он наивно и понятно.

При необходимости господин Тоекуда попросту начинал говорить по-английски так, что Андронов все равно не понимал, вставляя то японские, то филиппинские слова. А вот с улыбкой он перестарался, мудрый господин Тоекуда, коварный, как спрут и хитрый, как старый барсук, Ямиками-сан. На расспросы Игоря он изобразил улыбку такую идиотскую, такую глуповато-добродушную, что тот даже посмотрел обиженно.

Впрочем, из этих троих Андронов провел самый простой и самый приятный вечер. Доехав до дома (Тоекуда вышел у гостиницы и отправил дальше машину с «коррегой», оплатив дальнейший путь), Игорь тут же начал судорожно собирать рюкзак, чистить ружье, проверять снаряжение, а потом уселся, стал набивать и заливать парафином картечные патроны к дробовику.

Не первый год наблюдая мужа с близкого расстояния, Надежда Адронова сначала просто тихо вздыхала, а потом переправила детей к маме — благо недалеко. И стала стирать все, что может пригодиться мужу в экспедиции. По опыту Надежда знала, что подготовка к экспедиции затянется за полночь, а потом они начнут бурно прощаться, а в маленькой двухкомнатной квартире их прощания будут очень уж заметны и слышны. И что встать завтра в половине седьмого, чтобы кормить и отправлять детей после сборов в экспедицию и проводов, ей будет не очень легко.

И оба занимались пока сборами, предвкушая долгое прощание.

У других двоих участников событий вечер получился посложнее, хотя у каждого совершенно в особом роде. Этот вечер Михалыч провел, обзванивая знакомых. Среди прочих попросил зайти к себе нескольких ребят, побывавших в его экспедиции. Например, биолога-второкурсника Андрея Лисицына. Папа Андрея всю жизнь проработал лесничим, и на его счету было столько легендарных выстрелов и удивительных приключений, что Майн Рид и Купер просто лопнули бы от зависти.

А самую большую известность он приобрел, когда как-то застрелил лося и принес его на себе. Целиком. Просто взял лося на плечо и понес. Правда, в процессе подвига папа едва не ослеп он напряжения, но в его окружении замечать такие мелочи считалось просто неприличным.

Андрей тоже очень гордился папиным поступком и очень удивлялся Михалычу: тот озверел от такого легкомыслия, минут пятнадцать ходил по комнате со злой мордой, пинал мебель и орал на Лисицына-сына, что его отец, как видно, затеял кончить жизнь самоубийством да еще изувечить себя под конец. Они едва не поссорились крупно, потому что для Андрея поступок отца был подвигом, а для Михалыча — несусветной дуростью.

В той же компании оказался и Алеша Теплов, вообще-то математик, компьютерная душа, но и он вырос в экспедиции Михалыча и был в самых теплых отношениях с Андреем Лисицыным и со всеми его пятью братьями.

Пришли и двое братьев Будкиных. К старшему из них, Сереге Будкину, Михалыч питал прямо-таки неприличную слабость, потому что был Серега Будкин его первым учеником. В 1981 году юный Михалыч организовывал при Дворце пионеров свой археологический кружок и для этого ходил по школам, собирал желающих ходить в кружок юных археологов.

Первым пришедшим оказался как раз Серега Будкин. Себя он зарекомендовал человеком невероятно работящим, невероятно выносливым и неприхотливым и таким же невероятно справедливым.

Какие бы проблемы ни возникали в бесчисленных экспедициях, Серега Будкин реагировал на них достаточно просто. «Ну, елки…» — говорил он с различными интонациями, после чего решал проблему.

Одной из кличек Сереги стала Бог огня, потому что развести костер он ухитрялся где угодно, при любой погоде и из чего угодно.

Серега ездил в экспедиции прямо-таки истово, от звонка до звонка. Он был на раскопках Дружинихи, Косоголя, Кашколя, Таштыпа, Усть-Еси, Подъемной, Пакуля и многих других памятников, поселений, курганных групп и стоянок.

Через несколько лет подрос его младший брат Миша и тоже попал в экспедицию. Внешне они различались. Миша Будкин был ниже и плотнее и не таким маниакально работящим. А по своей внутренней сути он был так же справедлив, трудолюбив, и ему так же нравились экспедиции.

Впрочем, помимо прочего, Мишу Михалыч позвал совсем не без задней мысли, как и Пашку Бродова — человека со странной судьбой. Пашка занимался биофизикой; в ней, мягко говоря, не преуспел и после многих приключений попал в компанию господина Бортко с нехорошей кличкой Ведмедь, ста двадцатью килограммами живой массы, и патологической способностью то ли видеть, то ли мысленно предвосхищать все гадости, которые затевались в недрах многотайного и многохитрого карского уголовного мира.

Там, в таинственных глубинах угрозыска, Пашка Бродов вовсе не пропал, а наоборот необычайно преуспел и даже участвовал в нескольких легендарных задержаниях, в раскрытии нескольких не менее легендарных дел и был на неплохом счету.

А Миша Будкин сначала не знал, кем бы ему стать, потом захотел стать историком и даже поступил на заочное отделение пединститута, потом родители уговорили его пойти в одну очень почтенную контору. Работать было негде, в стране творилось черт-те знает что, диплом историка не давал решительно ничего, и Миша согласился, хотя и не особенно хотел. А по прошествии трех лет (в стране творилось еще худшее, учителя разбегались, историки устраивали голодовки и сидячие забастовки) Миша проникся пониманием, что так было даже лучше, и только продолжал любить читать книжки по истории, ездить в экспедиции и общаться с Михалычем.

Еще Михалыч решил взять в поездку сына Женю — вроде бы парень подрос, пора уже брать его в серьезные дела, приучать и натаскивать.

Сборище у Михалыча состоялось как самое обычное, чуть ли не ностальгическое и чуть-чуть организационное — обсуждалось, кто поедет, что возьмет, какие сроки, где работать. Но был в этом и еще один подтекст. В предложении японца Михалыч не мог не почувствовать нельзя сказать, чтобы угрозу, но задание было, что и говорить, неординарное, а места удаленными и глухими. Он не знал ни существа задания, значит, и не знал, кому он может наступить на хвост, его выполняя. Он не знал, каково чувство юмора у злополучного японца, наконец. Он чувствовал, что задание в любой момент может вылиться решительно во что угодно, вплоть до событий совершенно непредсказуемых и ни одному разумному человеку совершенно не нужных. Надо было принимать меры. И приглашение Миши и Паши было, с точки зрения Михалыча, совсем неплохим способом эти самые меры принять. Не сообщая никому и ничего, оставаясь совершенно чистым перед заказчиком и уж тем более не впадая в грех доносительства, Михалыч тем не менее информировал о своих делах сразу два силовых ведомства. И хорошо, что сразу два!

Потому что если ведомство Бортко Михалыч мог интересовать разве что как владелец охотничьего ружья и очень проходимой машины, то уж у ревнителей идеологической чистоты он был давно и прочно на примете. Мало было дедов-прадедов, которые не только не вступали в КПСС, не только отказывались «стучать» (да еще и с плохо скрытым отвращением), но еще порой и эмигрировали! Мало этого — сам Михалыч был уличаем во множестве гадких высказываний про советскую власть, знался с эмигрантами, вступил в НТС[1] , сбежал из комсомола, как только представилась возможность, а от стукачей и агентов влияния империализма бежал, как персонаж русского фольклора по слухам, бегает от ладана.

Сто раз ему говорилось, что, мол, все позади и никто никакой такой идеологией больше не интересуется. Если, мол, и был ты на примете — успокойся, дело прошлое. Михалыч не верил, не расслаблялся и ко всем идеологическим ведомствам сохранял иронию, настоянную на презрении и, пожалуй, даже отвращении.

Ну, в эти-то дела Миша Будкин отродясь и не вникал. Он привык, что его дело — выполнять простые, понятные задания, и только. Его дело — запомнить и передать. А принимать решения будут другие люди, которые потом скажут ему, Мише, что ему делать.

А вот Паша Бродов… В его-то ведомстве думать как-то не отучали, и этот-то не раз останавливал на Михалыче задумчивый, ищущий какой-то взгляд. То ли пытался понять, какие сюрпризы может таить поиск того, не знаю чего, если идти туда, не знаю куда. То ли хотел оценить, что может скрывать сам Михалыч, откровенен ли. Однозначного мнения не складывалось, и если этот вечер Павел Бродов провел хорошо, но достаточно обычно и приятно, то вот следующее утро…

— Евгений Михалыч, мне бы с вами поговорить…

— Заходи, парень, в чем вопрос? Я вроде бы пока свободен.

— Евгений Михалыч, нам бы с глазу на глаз…

— Гм…

От этого у Бортко мгновенно взлетели вверх брови, вернее, куцые подобия бровей — уж что было, то и взлетело. Но говорили — наедине.

Павел говорил минуты три. И замолчал, совершенно не представляя себе, чего следует теперь ожидать.

Сложный, неоднозначный человек был Евгений Бортко. Не всегда было ясно, почему решает так, а не совершенно иначе. Похоже, что чего-чего могло быть в дефиците у Бортко, так это никак не информации.

Все, что рассказывал Бродов, проваливалось в мозг, отягощенный множеством подробностей, на девяносто процентов Павлу совершенно неизвестных, соединялось там с ними в неизвестных комбинациях и с неизвестными последствиями, занимая в этой системе (или помойке?) опять же место совершенно неизвестное.

С полминуты Бортко помалкивал. Опустив голову, постукивал карандашом по столу. Павел тоже молчал; тихо, прилично вздыхал. Слышно было, как жужжит муха между стеклами.

— Твой Михалыч вроде в нашу орбиту не попадал? — вдруг поднял голову Бортко.

— Что вы, он совсем другим занимается. Но вот сама эта поездка…

— Ты считаешь, сынок, твой учитель во что-то все же влип?

Бортко спросил очень участливо, но кто же поверит в участливость Бортко? Другое дело, что представить Михалыча, глотающего бриллианты перед таможенным досмотром, продающего героин или рубящего топором богатого соседа, было еще более невероятно, чем сочувствующего Бортко.

Михалыч был похож на Бортко тем, что его сознание было перенасыщено самыми разнообразными и порой самыми невероятными сведениями. Михалыч и сам мог знать не очень твердо, действительно ли садилась летающая тарелка под Пижманом или пьяные летчики чего-то малость перепутали. И правда ли, что дама-археолог из Перу родила от найденной в раскопе мумии или там тоже возникло некое искажение информации. Но к делам уголовным, к ущемлению прав и к преступлениям против личности все это не имело отношения. И не мог Бортко этого не знать, не мог. Ох, провоцировал Бортко!

— Он ни во что не влип, это точно, просто не тот человек. Но заказ ему дали странный, и непонятно зачем.

— И что ждет в квадрате, тоже непонятно, — охотно подхватил Бортко. — Тем паче, последние годы во всей Карской области вообще творится черт знает что. Эта Северная заимка, будь она неладна, какие-то американцы, какие-то японцы. Заброшенные избушки, скелеты, местные фермеры до конца оборзели, людей среди бела дня ловят.

Опять помолчали, и каждый знал, о чем они молчат.

— Ясное дело, сынок, — произнес первым Бортко. — Ты давай входи в группу Михалыча, поезжай с ним, погляди, что и как. Неделя — невеликий срок, переживем мы без тебя, перетопаем. А японца мы, не изволь сомневаться, того… Под контроль мы его, значит!

Павел поежился, немного представляя, что такое этот самый контроль.

— Значит, выдаете мандат?

— Выдаю. Давай, расследуй все, что сможешь.

И тогда, спускаясь по лестнице с рукой, занемевшей от рукопожатия Бортко, и еще долго после этого Павел не был в силах понять, что знает Бортко, что он предполагает, а что хочет узнать через Павла.

Но если проведенный Михалычем вечер и проведенное Павлом Бродовым утро и были чем-то необычны, то гораздо больше оснований считать необычным вечер, проведенный Ямиками Тоекудой.

Войдя в номер, господин Тоекуда сразу осмотрел свой чемодан, хмыкнул и некоторое время стоял в странной позе. Заложив руки за спину, господин Тоекуда ухватился каждой рукой за локоть другой руки, выгнулся и стал покачиваться на пятках. Неудобная поза для европейца, но полезная для мышц ног, для мышц спины, а кроме того, господину Тоекуде в такой позе хорошо думалось.

Постояв минуту или две, Ямиками-сан извлек из недр пиджака блеснувшую металлом плоскую коробочку чуть покрупнее пачки сигарет и что-то начал с нею делать. Раздалось тихое гудение, замигала зеленая лампочка. Сопя от напряжения, господин Тоекуда наклонился, стал вести рукой над местом выхода телефонного провода из стены. Гудение вроде усилилось. Аккуратно, с неимоверным тщанием, Ямиками провел коробочкой над проводом и, высунув от старательности язык, исследовал сам аппарат. Действовал он с неторопливостью людей, строивших террасные поля на скалах, десятилетия подряд удобрявшие их водорослями и собранными в окрестностях листьями и ветками.

Над аппаратом гул усилился, замигала красная лампочка, послышалось ритмичное попискивание. Ямиками засопел, стал описывать коробочкой круги. Та пищала и мигала. И тогда господин Тоекуда положил коробочку на стол (коробочка мгновенно замолчала) и вытащил из внутреннего кармана два еще более неожиданных предмета — какую-то подозрительную отвертку и что-то, больше всего похожее на длиннющий изогнутый ланцет. Мгновение — и телефонный аппарат уже лишился верхней крышки. Ямиками Тоекуда удовлетворенно хмыкнул, обнаружив черную отсвечивающую коробочку, которой быть здесь вовсе и не полагалось.

Опять Ямиками стоял выгнув спину и уцепившись за локти. А потом собрал аппарат, спрятал все инструменты в карманы и быстрой походкой вышел из номера. В течение примерно часа или двух господин Тоекуда гулял. Прошелся по набережной, походил по площадям, по бесчисленным «блошиным» рынкам. Активность на рынках стихала, но у господина Тоекуды не было проблем купить маленький кипятильник и несколько метров черного электрического шнура. Все это он тоже запихал в свои бездонные карманы и мирно отправился в гостиницу.

В номере гостиницы господин Тоекуда произвел действия, которые могли бы удивить любого свидетеля… только вот свидетелей и не было.

Для начала Тоекуда передвигался по номеру, беспорядочно и сильно топая. Потом господин Тоекуда стал листать свою записную книжку и, найдя номер, стал звонить.

— Зорзетта-сан? Поминис, мене торко тебя! Аааа! Аа! Я зе говорира! Я подхозу! Неее… Я до утра! Оооо-оо!

Этот глубокомысленый разговор продолжался порядка трех-четырех минут, причем почти не говорящий по-русски господин Тоекуда ухитрился рассказать публичной девке, что он был очень занят, доставал важный документ, и что он к ней придет непременно надолго. Положив трубку, господин Тоекуда снова заходил по номеру, зашумел, открыл и со звяком, лязгом, топотом захлопнул входную дверь. А потом он очень тихо присел в кресло и сидел почти неподвижно, не зажигая света. Лениво утекало время. Если бы в это время кто-то смотрел на почтенного господина Тоекуду, то этот кто-то, скорее всего, принял бы Тоекуду за нелепую статую или за куклу, которую посадили в кресло неизвестно зачем.

Перед внутренним взором Тоекуды проплывало золотое, невозвратное, давно и нежно любимое детство. Вот трехлетний голенький малыш стоит на черном, мокром от воды камне, под разлапистыми листьями растений. Ручеек срывается с трехметрового откоса, разбивается внизу, брызги летят на малыша и его деда. Солнце пробивается сквозь листья.

— А теперь эту веточку мы отрубим так, без всякого ножа!

Да, так и сказал тогда дед! И потом дед взмахнул рукой — неуловимо быстро, и оттого вдруг стало страшно. А куст дернулся, вздрогнул, и по течению поплыла ветка с листьями.

— Вот так! — улыбнулся дед. — Что ты стоишь? Повторяй!

Европейский мальчик в три года видит, как папа или дедушка взмахивают топорами и валят деревья. Он знает, что он пока маленький, он не может делать, как они. Но он знает, что придет время, и он будет так же взмахивать топором и валить толстые деревья. А Тоекуда в три года смотрел, как ручеек уносит ветку за поворот, как исчезают огненные листья в полумраке леса, между окатанными камнями и знал, что настанет момент — и он будет взмахивать рукой и отсекать ударом тугую, полную соков ветку дерева.

Тоекуда просидел в кресле несколько часов, вспоминая детство, думая о чем-то уж вовсе непостижимом. Плохо для него было одно — уж очень хотелось курить.

Тихий скрежет в замке. Такой тихий, что сначала Тоекуда решил, ему послышалось. Но нет, в замке явно что-то провернулось, лязгнуло. В отелях такого класса двери не скрипят, даже в России. Слышен был разве что тихий шелест, пахнуло другими запахами из большого гостиничного коридора. На короткое мгновение, потому что дверь тут же закрылась. Кто-то не зажигая света двигался через коридорчик мимо ванной и туалета практически бесшумно. Разве что легкое движение воздуха…

Начала отворяться дверь из коридорчика в комнату. Единственное, что успел заметить вошедший, был своего рода неимоверной скорости вихрь, метнувшийся откуда-то сбоку. Размытая скоростью масса приближалась так, что вошедший ничего не успел сообразить: серый вихрь метнулся, страшный удар, ослепительная вспышка. Он еще успел понять, что движется куда-то, теряет равновесие и даже, кажется, падает. Человек, вошедший в темную комнату, обладал и подготовкой, и опытом. И уж, конечно, был готов к любым неожиданностям. Именно к таким делам его долго и старательно готовили, и что-что, а быстро реагировать он умел достаточно хорошо. Много раз наставники объясняли ему, что самое главное — это внезапность, вряд ли они могли себе представить, что он будет лежать вот так, беспомощно распростершись на полу, и что отмычки тихо звякнут, упав из татуированной руки.

А господин Тоекуда, тихий японский толстячок, деловито и сноровисто скрутил вошедшего шнуром, залепил рот скотчем, после чего вышел в коридорчик, послушал, выглянул наружу, закрыл дверь и запер ее на два поворота ключа. Вернувшись, господин Тоекуда мгновенно раскрутил телефон, вырвал тускло блестевшую коробочку и сунул ее в карман.

А потом он тем же электрическим шнуром привязал вошедшего к кровати лицом вниз, спустил штаны и вставил в задний проход предусмотрительно купленный кипятильник. Шнур не доставал до розетки, и господин Тоекуда, поцокав языком и говоря какие-то иностранные слова, передвинул, сопя от напряжения, кровать. И только после всего этого господин Тоекуда плюхнулся в кресло, вытянул ноги и с наслаждением закурил.

Прошла минута или две, прежде чем вошедший начал подавать признаки жизни, и, в числе прочих признаков, он остановил мутный взор на желтой круглой физиономии, торчащей напротив. В числе других признаков разумной жизни были попытки напрягать мышцы, проверяя прочность вязки, и сокращение ягодичных мышц, с явной попыткой определить характер торчащего в анусе инородного тела.

Тоекуда дал вошедшему проделать все это, после чего, приблизив свою физиономию к его, произнес, как ему казалось, по-русски:

— Сисяс вы долзен будес говорить, ково посирара. Твоя почтенная бандита понимара?

Лежащий интенсивно закивал. Не потому, что он все понял, а потому, что понять очень хотел. Ну очень.

— Нет, ты не готовый есть.

Тоекуда окинул лежащего критическим взором, пришел к какому-то выводу и быстро всунул вилку кипятильника в розетку. С наслаждением затянулся и какое-то время курил, пока лежащий не начал проявлять беспокойства, не начал вертеться и мычать.

Тогда Ямиками выключил кипятильник, плюхнулся на прежнее место.

— Твоя почтенно говорира, ково твоя господина посирара… Говорира?

Лежащий опять закивал, с большой убедительностью и силой. Удовлетворенно глядя на мелкие капельки, оросившие лоб и щеки вошедшего, Ямиками Тоекуда начал отдирать скотч.

Лежащий не запирался. Рассказал, что зовут его Степан (здесь, может быть, и соврал). Следить велели такие важные люди, что он про них говорить никак не будет и японцу знать не советует. На этих людей они давно работают, он и Василий. Василий — это его подельник, работали вместе и сидели тоже вместе. Тут японец заинтересовался, и Степан долго рассказывал ему про то, что такое зона. Впрочем, языковой барьер был высок, и детали могли от Тоекуды ускользнуть.

А встречались они с этими людьми, с очень важными, очень серьезными людьми на одной квартире, тут, неподалеку. Номер квартиры? Глаза у Степана расширились так, что чуть не вылезли из орбит, а головой он мотал, словно хотел ее оторвать.

— Хоросо, ты сама решира…

Тоекуда сам себе напоминал водяного духа каппу — человечка сантиметров двадцать высотой, с тонкими ручками, комариным носом и впадиной на голове, в которую всегда налита вода. Каппу можно заставить быть своим рабом, если поймать его и вылить воду из темени. Но знающие люди не советуют иметь с ним дело, потому что они живут в горных ручьях и выходят из воды только по ночам. Каппы маленькие, но очень сильные и совершенно безжалостные. Если удавалось найти тех, кто попадался к ним в лапы, сразу становилось очевидно, что умирали люди нелегко.

С хладнокровием каппы, поймавшего человека, Тоекуда прилаживал на место скотч.

— Скажу! Скажу!

— Не-е, ты теперя не готовая есть…

И Тоекуда с наслаждением сделал несколько затяжек и только потом вынул кипятильник из мычащего, исходящего потом, изгибающегося Степана.

— Будеш говорира?

— Да…

И Степан назвал адрес, хотя и очень просил никому не говорить, что он сказал, потому что если узнают, ему конец. Сообщил он и то, что Василий сейчас мается внизу, возле гостиницы, а на квартиру они должны идти прямо сейчас. Сфотографировать все, чего не было в документах утром, и отнести пленку. А фотографировать чем? Вот этим, в кармане. Кадров в нем сколько? Шестьдесят четыре. И засвеченных нет? Нету.

Тоекуда сфотографировал лежащего Степана: общий вид, вид спереди и сзади, лицо без скотча и со скотчем.

После чего аккуратно оделся и тихо выскользнул из номера.

— Номер когда будем убирара?

— Ой, а уже нужно сегодня?!

— Соо дес не-э… е нада! Я просира, не нада убирара, и просира, чтобы никакая не входира!

Коридорная кивала и кивала, засовывая под платок зелено-серую бумажку.

— Надо средира, чтобы никакая не заходира! Кто захотера заходира, мне рассказара!

В международных отношениях особенно действует принцип: кто хочет, тот всегда поймет. Коридорная прекрасно понимала гостя, кивала и засовывала под платок еще одну такую же бумажку.

Ямиками Тоекуду вела безошибочная интуиция. В редкой толпе всяческого люда, ошивающегося у входа в гостиницу, он мгновенно заметил того, кто при его появлении внутренне напрягся, с особым ханжеством потупил очи.

К нему-то и направился Тоекуда, ухватил за руку повыше локтя, оттащил за угол здания, прижал к стенке. Василий отбивался, но не сильно, он не слишком понимал, что происходит.

— Сисяс пойдем квартира!

Глаза у Василия сделались размером с блюдечко, он рванулся было уже по-настоящему, и тут же взвыл, покрылся потом, привалился обратно к стене: Тоекуда надавил на нужное место на локте.

— Квартира 44, дом 130, урица… этот! — махнул Ямиками рукой вдоль проспекта Карлы Марлы. — Ты квартира заходира! Понимара?

Василий постепенно проникался духом ситуации. Тоекуда сфотографировал еще и его, после чего тот кротко прошествовал по нужному адресу. Характерно, что он не сделал ни малейшей попытки вырваться и убежать или же напасть на японца. Наверное, и правда «понимара».

Уже на лестнице он… нет, не оказал сопротивления. Но там он все же обернулся, шагнул было к Тоекуде с расширенными глазами, пытаясь что-то произнести… А! Вот в чем дело! Он не знал, как теперь поступать!

Тоекуда дал сигнал — мол, звони. И встал у стены, возле входа. Никак нельзя сказать, что ожидающий в квартире лейтенант не получил достаточной подготовки. Получил. Если большинству из нас, чтобы освоиться с неожиданной ситуацией, нужна примерно секунда, лейтенанту нужны были доли секунды. Для того чтобы начать действовать в новых условиях, большинству из нас нужна еще одна секунда. Лейтенант начинал действовать мгновенно. Он не принимал решений, не думал, не взвешивал шансов. На каждую нестандартную ситуацию были свои способы действовать, лейтенант их усвоил и ни в чем больше не нуждался.

Но все же были эти какие-то доли секунды, и Тоекуде их хватило. Словно кирпич обрушился на голову бедняги лейтенанта. Отрешенно смотрел на происходящее обалдевший Василий, а потом Тоекуда и его втащил в коридор и втолкнул в знакомую комнату.

Трудно сказать, для кого эти полчаса были более мучительны: для Василия или для лейтенанта. С одной стороны, это лейтенанта укладывали на столе, вставляли ему в анус кипятильник и заставляли выдавать государственные тайны. С другой стороны, Василий был уверен — живым его отсюда не выпустят. И, скорчившись, поджав колени к подбородку, старался поглубже забиться в угол, зажать уши ладонями и локтями, не быть, не слушать, не присутствовать.

Хорошо было только Тоекуде — лейтенант хоть и через пень-колоду, но все же понимал по-английски, и Тоекуда с облегчением перешел на этот язык.

Спустя менее чем полчаса Ямиками Тоекуда опять стоял, раскачиваясь с выгнутой назад спиной, с заведенными туда руками. Потом достал из внутреннего кармана диктофон, щелкнул рычажком… Из диктофона раздался голос лейтенанта, рассказывавшего, что от кого был сигнал, он не знает, а также какую информацию он должен был принести об японце полковнику, кто такой этот полковник, где живет и как выглядит. После чего сказал, почему-то по-русски:

— Твои фото резат в конверте. Будис прохо поступать — посрю фотки. Пропаду — тозе рюди посрют фотки. Посрют и это (взмах в сторону диктофона). Твоим хозяевам посрют. Тебе этого надо? — риторически спросил Тоекуда. — А не нада — не месай! — заключил Тоекуда по-русски, и перешел на английский. — Уважаемому господину не грозит никакая опасность, пока он соблюдает все, о чем мы договорились в этой почтенной комнате.

Конец этой истории хороший, и лучше всех пришлось лейтенанту. Василий, как ни трясся с перепугу, быстро развязал его и опрометью кинулся бежать. А поскольку лейтенант раскололся очень быстро, его почти не обожгло, разве что дня два были трудности в уборной… небольшие. А поскольку лейтенант нарушил присягу и никогда и никому не рассказывал, что с ним приключилось, то и никаких последствий для него эта история не имела. Никто, в том числе и полковник, никогда не узнали, как старый и толстый японец поймал лейтенанта, засунул ему кипятильник в задний проход и вынудил рассказать о полученном задании, о личности его начальника, да к тому же потребовал давать ложную информацию и не мешать японцу встречаться с теми, с кем ему было нужно.

Несколько хуже было Василию, который очень боялся… Так боялся, что даже подвывал от ужаса. Но и для него эта история не имела никаких последствий. Разве что с неделю саднил локоть.

Хуже всех пришлось Степану, который долго лежал связанный, со спущенными штанами и покрывался холодным потом, как бы кто-то не вошел.

Но Тоекуда, как только вернулся в свой номер, быстро его развязал и выпроводил вон. Ушел он на негнущихся ногах, а рубцы от шнура сходили добрую неделю, но выкрутился он легко. И даже патриотическая служба Степана и Василия на ниве помощи доблестным органам не прервалась — ведь лейтенант ничего и никому не донес. Так что Степан и Василий еще несколько лет служили Отечеству в лице лейтенантов и полковников, пока хозяева не пришли к выводу, что они уже слишком много знают, и не пристрелили их. Не сами, конечно, а руками других — таких же.

ГЛАВА 4

Бойтесь начальственных лиц!

23 мая 1998 года

Николай Иванович Чижиков очень любил бывать в здании Карской областной управы. Во-первых, в управе все было уважаемо и почтенно. Эти высокие потолки. Эти мягкие, уютные ковры. Таблички с именами, много что говорящими посвященным. Забор из людей, специально поставленных отделять лиц допущенных от всякого там уличного быдла.

Не-ет! Где-где, а в Карской управе Колька Чижиков чувствовал, как высоко он шагнул! Невольно вспоминалась глухая деревушка в дебрях притока Кары — Северной Икотки. Покосившиеся серые домишки, заросший крапивой забор, пьяный дед Сергач валяется под эти забором, ленивое тявканье псов… В здании краевой управы Чижиков чувствовал, как далеко он ушел от родимой Северной Икотки.

Была и вторая причина любить здание управы — там было все, ну все понятно. Чижиков зубами выгрыз свои ученые степени. Сколько задниц вылизано, сколько бутылок поставлено, сколько оказано услуг! Еще студентом Коля Чижик понял, что полностью зависит от начальства, и что если хочешь что-то иметь — надо угождать и соответствовать. Поставляя баб начальнику экспедиции, Коля Чижик обрел первый опыт этого рода. Потом были ведерки хариусов, посылаемые нужным людям, были деньги, проведенные по его смете, а полученные начальством. Много, много чего было!

А сколько он ждал, пока изменится состав ученого совета! Изменится так, чтобы он мог защитить свой «кирпич».

— Чего там! Мы дружбу помним! — стучали стакан о стакан те, чьи задницы он отполировал языком до блеска, их приятели, друзья и подельники! Но страшно подумать, как бы и что защищал бы Колька Чижиков, будь состав ученого совета другим, без такого количества «нужников»…

Чижиков вполне искренне считал, что свои степени и звания он честно заслужил и имеет на них полное право.

Но бывать в институтах, в университетах было тяжко. То есть были и там хорошие, приятные для него места — кабинеты начальства, профсоюзных боссов, банкетные залы. Там тоже было все понятно, и там были все понятные, свои.

А за пределами сих мест сразу начиналось непонятное. Чтобы читать лекции, чтобы говорить на профессиональные темы, приходилось ворочать мозгами. В Северной Икотке этого не любили и не умели, а Колька Чижиков пошел в односельчан.

Чтобы говорить о науке, надо было читать, напрягаться, помнить скучное и глупое. Что-то совсем неважное, несущественное. Например, сколько тысяч лет тому назад отступил Великий ледник? Ну какое это имеет значение! Вот что у Иван Иваныча послезавтра день рождения — это важно. Что у Амалии Петровны есть племянница и племянница (вот ведь дура!) хочет быть археологом — это вообще сверхважно!

А люди в этих аудиториях, лабораториях! Эти нелепые, дурацкие людишки, злобные неудачники, чего-то там себе вообразившие, не желали замечать самого важного. И вовсе не ценили, идиоты, что Чижиков умеет все это понимать и видеть. Эти противные люди считали очень даже важным все несущественное и неважное.

Скажем, студенты как-то уличили Чижикова в том, что он точно не знает, когда начался неолит и мезолит в Сибири. Они непочтительно ржали и делали насчет него какие-то далеко идущие выводы. Ставился даже под вопрос его статус ученого, преподавателя, получалось отвратительно неловко, нелепо, и даже лысина у Чижикова покрывалась багровыми пятнами.

Ведь даже и объяснить было невозможно дуракам, до какой степени все это не имеет ни малейшего значения! Вот в областной управе все очень хорошо понимали, что важно, а что вовсе нет.

Да, Чижиков очень… ну очень любил бывать в Карской областной управе!

Но не сегодня. Сегодня он охотно был бы где угодно, но не здесь. Сегодня он знал, что его здесь может ожидать.

Наклонив голову набок с выражением глубокомыслия, скорбно сведя узкие губы, Чижиков шествовал по коридорам, кивал отдающим честь милиционерам, а думалось все об одном. Ох, нехорошо, нехорошо было ему быть здесь сегодня…

Опытный царедворец сразу видит, что происходит вокруг. Например, как он котируется в глазах начальства и кто к нему благоволит, а кто — не очень.

Секретарь отвел глаза, не подал Чижикову первым руки, почти не улыбнулся. Хуже того — он остался сидеть, когда Чижиков вошел в «предбанник». Он даже и не сразу доложил! Только кивнул Чижикову, указал на стул и продолжал что-то писать!

Ему было велено явиться к двум. Стрелка встала вертикально вниз. Потом стала приближаться к трем. В кабинет входили, выходили… Там, внутри кабинета, шла какая-то своя жизнь. Доносились смех, словно бы шум столкновения, порой судорожные рыдания.

И только в пять минут четвертого секретарь снял трубку, что-то ответил в нее, кивнул на вопросительный взгляд Чижикова. Только кивнул! Не встал, не открыл дверь, не улыбнулся!

И Чижиков оказался в огромном помпезном кабинете губернатора Карской области. Не так, совсем не так входил он раньше в этот кабинет! Улыбающийся секретарь распахивал двери, губернатор простирал объятия, встречая Ведущего Специалиста, Великого Археолога, Друга Властей и Знатока Всех и Всяческих Древностей.

Что говорить, нужен ему был губернатор, ох нужен. Но и он был нужен губернатору. Немало, совсем немало отправили они в Германию, в США, в Канаду уникальных икон пятнадцатого-шестнадцатого веков, драгоценных коллекций древней бронзы из скифских курганов! Мало кто знает, что вовсе не только духовную стоимость имеет эта бронза! Вовсе не только! Нормальному человеку небось и в голову не придет, что какой-то бронзовый топор, какие-то ножи, шилья из бронзы могут стоить и триста, и пятьсот полноценных, хрустящих американских долларов!

Это — за одну отдельную вещь, если она, правда, древняя. А если это не просто отдельные вещи, если это коллекция, скажем, комплект вещей, найденных в одном погребении: и несколько «бронзушек», и скелеты, и керамические сосуды, в которые когда-то положили покойнику воду и пищу в дорогу в мир иной… тогда счет пойдет уже на десятки тысяч долларов. Особенно если с фотографиями. Если с точным указанием места. Если в хорошем состоянии. Если с сертификатом, удостоверяющим подлинность от имени почтенного учреждения, с подписью обладателя ученых степеней и званий. Тогда, да если знать, кому и где! Да если иметь за рубеж славный «зеленый коридор»!

На всем этом хорошо погрел руки Чижиков. Врать не стоит — хорошо погрел, подложил соломки в виде валютных счетов. Но ведь и Простатитов тоже погрел! И черта лысого погрел бы он без Чижикова, прохвост! А вот поди ж ты! Подельники-то подельники, а только случился прокол, и сразу же я — губернатор, а ты-то сам кто вообще такой?!

И верно ведь — никто. Сущее никто. Пока смотрит губернатор, пока кто-то высоко сидящий дает тебе, ставит тебя куда-то… Тогда ты да… Ты надуваешь грудь… А вот если не смотрит?! Если ты уже не нужен?! И ты уже сразу никто, и с тобой уже можно вот так… Вот так холодно, неуважительно!

Комплекс неполноценности совсем было притухал, когда Николай Чижиков шествовал по коридорам власти, предшествуемый своими животом и портфелем. Комплекс на время захлебывался, пока Коля Чижиков мог встать выше кого-то, унизить кого-то, попасть туда, куда не может кто-то. Комплекс был как чудище, сидевшее в мозгу, все время требовавшее пищи. Как Минотавр, или, оставив высокий штиль, попросту как солитёр!

Комплекс требовал все время утверждать свою значимость в жизни. Все время доказывать себе и окружающим, какой он молодец, этот Чижиков: какой он умный, значительный, важный, какое высокое положение занимает.

А вот сейчас комплекс подпитки не получал. Голодное чудовище зашевелилось. И словно бы кто-то маленький, жалкий начинал скулить и плакать внутри Чижикова. Оживал голодный семилетний мальчик, которого три дня не могла толком накормить пьяная мама. Мальчик, забившийся в холодный и темный сарай, глодавший сырую картофелину пополам со слезами. Мальчик уже на втором курсе. Мальчик, готовый целовать песок, по которому ходила Она. Мальчик, ловивший случайные взгляды. Мальчик, при виде которого Она только ехидно улыбалась, порой окидывала его взглядом, и он обостренно чувствовал, как обтрепался его пиджачок, как набухли водой просящие каши старые, немодные ботинки.

Все обиды, все проблемы Чижикова, все, чем его задели, обнесли и обидели, все, что ему недодали, — все это всякий раз вспоминалось, становилось важно в тот самый момент, когда он не получал подтверждения, какой он важный и значительный. Не получив очередного куска, пусть даже самого ничтожного, солитёр превращался в Минотавра, и комплекс неполноценности набрасывался на хозяина, превращая его жизнь в кошмар.

Да, сегодня было все не так. Уже отравленный взрывом неврастении, Чижиков замер в дверях. Губернатор сидел и писал. Губернатор был очень занят. Губернатор не хотел замечать старого подельника. Всегда таившееся внутри чудовище грозно рычало, впивалось в и без того искусанную, измордовавшую саму себя душу. Прошла минута… две… Чижиков кашлянул. Не поднимая головы, губернатор широко повел рукой, и Чижиков приблизился и сел. На всякий случай сел подальше, не возле самого стола.

Внезапно отлетела ручка, рассыпались на пол какие-то бумаги с лиловыми большими печатями. Дикие глаза с перекошенного, прыгающего лица впились в Чижикова.

— Где миллион долларов?! — истерически завыл сидящий, трясясь, как падающая авиабомба. — Где?!

Чижиков смог только открыть и закрыть рот, развел руками и слегка пожал пухлыми плечиками. И, кажется, этим только привел губернатора в еще большее неистовство.

— Я спрашиваю — где миллион долларов?! — еще раз рявкнул Простатитов, приподнимаясь в кресле и опираясь на столешницу руками. — Кто мне обещал миллион долларов?!

Если быть точным, Чижиков обещал не миллион, а проценты с миллиона, но это как раз не имело ни малейшего значения.

— Будет миллион… Никуда он от меня не денется…

Чижиков хотел сказать это с достоинством, а произнес жалким, извиняющимся тоном. Что и подвигло, вероятно, господина губернатора на дальнейшие действия. Стремительно выскочив из-за стола, Простатитов вцепился Чижикову в лацканы пиджака и начал его бешено трясти, издавая один и тот же вопль:

— Куда дел мои деньги, скотина?!

А в такт своим воплям Валера Простатитов с невероятной ловкостью пинал Чижикова то левой, то правой ногой, попадая то в голень, то в колено, то в икру.

Чижиков приплясывал, уклонялся, не решаясь применить силу. Большим соблазном было хрястнуть всенародно избранного главу увесистым портфелем, в котором для него же было кое-что припасено.

— Будет миллион тебе, будет!!! Чего пристал, принесу миллион!! — ответно вопил Чижиков губернатору.

На секунду Валера Простатитов остановился, перевел дыхание, просто не хватало сил. И Чижиков воспользовался этим:

— Как не принес я миллиона, так пинаться! А кто деньги прижал? На Путоран? Ну не дал он денег, ну не дал, а?! А ты чего?! Ты чего не дал?!

Губернатор пустился было в прежний пляс и тут же прекратил, остановился: то ли перевести дыхание, то ли внимая его воплям.

Стараясь не морщиться, Чижиков дожимал:

— Будь неделя назад деньги, я бы тебе уже весь миллион принес, вместе с японцем!

И Валера Простатитов, воспитанный комсомолом по образу и духу своему, отпустил лацканы чижиковского пиджака. Потому что некуда правду деть! Потому что и правда не дал он Чижикову денег, прижал, пустил все, что заработал на антиквариате и в сто раз больше на другом ворованном, на борьбу со страшным конкурентом, с Нанду. И нужны-то были гроши, на эту экспедицию в Путоран, да не нашлось и грошей. А своей доли наворованного Чижиков тоже вкладывать не захотел.

— Путоран… А вы знаете, любезный, что на ваш паршивый Путоран уже вылетела группа? — вдруг дико взвизгнул губернатор.

— Никто не знал… никто… честное… Ей-богу, нет… — судорожно бормотал Чижиков, продолжая словно бы приплясывать на паркете, хотя губернатор больше не пинался. Потому что удар был страшен. Сокрушителен был удар, и опять Простатитов становился гораздо главней. Потому что быть жмотом, из-за которого стоит дело, — это одно. А вот быть человеком, от которого (или от людей которого) утекает важная информация, — это, знаете, совсем другое. За жмотство, бывает, бьют морду. За предательство могут и убить.

— А кто там у них — это знаете?

Простатитов стоял теперь спиной к Чижикову, смотрел в окно. Судя по вежливым, даже вкрадчивым интонациям, дело становилось все серьезнее.

— ??????

— Ваш лучший друг, Николай Иванович. Ваш ученик бывший…

— Михалыч?!

Чижиков по-бабьи ахнул, выронил портфель, обеими руками схватился за сердце.

— Ну чего вы там не поделили?

Теперь губернатор говорил тихо, вежливо, безо всякой аффектации, без малейшего нажима, без истерики. Говорил немолодой, добрый и спокойный человек с тяжелым, неглупым лицом. Многоликость Простатитова производила сильное впечатление, и сразу становилось ясно, как этот в общем-то вполне заурядный преподаватель, малозаметный даже на сером-пересером экономфаке, ухитрился попасть в губернаторы.

— Ну понимал же ты, что как бы ты ему ни гадил, а он все равно поднимется? Ну не мог же ты не понимать, — словно ребенку, объяснял Чижикову Простатитов. — Сам же создал себе врага. А зачем? Зачем ты, Коля, его создал?

Ангельское терпение и кротость разлились по лицу Валеры Простатитова. По существу, что он объяснял собеседнику? Что он, Чижиков, дурак и скотина и что это из-за него сложилась ситуация, чреватая огромными убытками и огромным политическим вредом. Что он и виноват. Что с него, естественно, и спросится.

— У меня есть группа, — пошел Чижиков с единственно возможного еще козыря, — вылетаем хоть сегодня, мы готовы. И не сомневайтесь, шеф, все будет в полном ажуре.

Валера опять стоял, опустив голову, упершись руками в столешницу, словно не хватало сил стоять и приходилось опираться на руки. И при виде этой полусогнутой фигуры Чижикова что-то больно кольнуло изнутри. Не жалость, не сочувствие, куда там! Не те чувства испытывал он к губернатору. Но сожаление, страх, неуверенность. Эх, не с тем связался. Этот не вывезет. Не на того поставили. Примерно так можно было бы выразить в словах его неясные, не оформившиеся еще эмоции.

— Клуб сыноубийц сейчас подъедет. И Провокатор тоже.

Именем Провокатора Простатитов заклеймил Сережку Вороватых, который ухитрился стать ректором местного университета. Само по себе в этом не было ничего удивительного — должен же был он хоть как-то порадеть родному человечку, пусть даже и никчемному. Чтобы порадеть, провалили на выборах бывшего ректора Валеру Вилова — и что с того, что была у Вилова и программа развития университета, и нужные качества, и что мог он сделать много полезного? Родным человечком был вовсе не он, а Вороватых, и за него как раз и радели.

Как всякого нормального шельму, Бог очень даже метил Вороватых и дометил до смерти сына. Весь город знал, что брал Вороватых немалые деньги, что брал он их из фонда «Образование» и через сына крутил в коммерческих фирмах. А самое главное, что ответчиком за неотданный долг стал как раз Вороватых-младший и что спасти сына Вороватых вполне даже мог, если бы стал отвечать за взятые деньги. Но это было даже лучше — по крайней мере, у Вороватых не осталось в жизни ничего своего, интимного, ничего такого, что он не предал бы во имя стяжательства. И теперь волей-неволей он был вынужден быть особенно преданным группе своих, с Валерой Простатитовым во главе.

А Провокатором он стал, когда профессоры, не без помощи Михалыча, провели в университете встречу с Нанду и Вороватых мог, конечно, что-то сделать, но что тут сделаешь при его-то аморфности и полнейшем отсутствии характера?

Пытаясь реабилитироваться, он активно делился с Простатитовым — все больше остатками украденного во всем том же многострадальном, до гроша разворованном фонде «Образование». Разворовывать фонд помогал ему психодиагност и психиатр, некий Барух Бен-Иосиф Хасанович, который тоже лишился сына — довел до самоубийства, поставив на нем серию зловещих экспериментов; а в Москве их прикрывал Мойша Болотман, бывший декан одного из факультетов, сделавший карьеру на идее демократической педагогики и защите евреев.

Этот последний, правда, сыновей не убивал, но, может быть, чисто случайно: не было у него сыновей. Зато единственную дочь Мойша Болотман, пожалуй, лучше бы убил, потому что вырастил ее Мойша законченной, химически чистой блудницей и все-таки получил право носить высокое звание члена Клуба сыноубийц. При необходимости в этом клубе можно было бы выделить еще секцию детоубийц или, скажем, дочерерастлителей.

Эти трое и были той группой лиц, через которую проходил весь бюджет университета и которые и есть не оформленный нигде, но существующий Клуб сыноубийц, «держащий» университет.

Клуб активно помогал Простатитову, а тем самым и Чижикову.

А в свободное время, пока клуб еще не собрался, губернатор наслаждался плодами культуры, созерцая картины, висевшие над его креслом справа и слева. Одна из них называлась «Малыми силами мы победим!» — именно так, с восклицательным знаком. На этой картине маньчжуры с перекошенными, карикатурно-монголоидными мордами лезли на стены Карска XVII столетия, а казаки с дегенеративно-добрыми и хитровато-умными лицами сбрасывали их со стен и протыкали копьями. Это была очень назидательная, в высшей степени патриотическая картина.

Вторая картина называлась «Подвиг Ильи Рахлина» и была посвящена эпизоду не то 19, не то 20 августа 1991, когда бедного мальчика убил откинутый танковый люк. В чем, правда, подвиг — непонятно, но не в этом заключалась суть. А в том, чтобы провести аналогию — вот они, героические жители Карска и вообще все россияне: от отражения маньчжур и до поддержки ельцинизма во всей красе.

Автором картин был карский областной живописец и большой российский патриот Абрахам Циммерман, прославившийся еще в 1934 году своим монументальным полотном, 8 на 12 метров — «Хлеб в закрома Родины». Областной комитет КПСС купил картину и дал автору усиленный продуктовый паек.

В 1946 году он получил Сталинскую премию за работу «Победители», на которой советские воины стояли посреди Берлина в чистых гимнастерках и начищенных до блеска сапогах, с благородными, мудрыми лицами. А мимо них гнали бесчисленные толпы сразу видно, что моральных уродов в форме болотного цвета, со следами бесчисленных пороков на очкастых, прыщавых, гнусно оскаленных рылах, мордах и харях.

Этот шедевр тоже купил карский областной комитет КПСС, а КГБ купил творение 12 на 15 метров «Смерть комсомолки». Злые языки говорили, что большой начальник из конторы, некий Самцов, занимается онанизмом, глядя на пышную комсомолку в длинной рубашке, порванной в самых соблазнительных местах.

У профессиональных художников, надо сказать, творения Абрахама не вызывали того же восторга, что в областном комитете. Его картины оценивались в выражениях, среди которых «говно» и «монументальная халтура» были еще не самыми сильными.

Оценка общественности тоже была неоднозначной. С одной стороны, общественность восхищалась продуктивностью Циммермана, потому что никакие там Репины и Суриковы не смогли бы угнаться за Абрахамом Циммерманом ни по количеству, ни по площадям его работ. Будучи активным собутыльником половины всех обкомовцев из Карска и многих московских гигантов партийной работы, Абрахам тем не менее ухитрялся выпускать в среднем по три монументальных полотна ежегодно, и редкое из них было меньше шести метров длиной.

С другой стороны, общественность довольно резко разделялась в оценках качества произведений Циммермана. Представители общественности, близкие к обкому, оценивали ее сугубо положительно. Люди, далекие от обкома и вообще от официальной идеологии, давали оценки, близкие к оценкам художников.

В годы перестройки поток халтуры не то чтобы иссяк. Он не иссяк, но резко сменил направление. Разменяв восьмой десяток, член Общества воинствующих безбожников и идейный оформитель партии и комсомола вдруг почувствовал необходимость припасть к своим национальным корням, уверовал в Бога, и стал ханжески соблюдать все запреты и требования Торы. Кроме того, он вдруг засобирался на свою историческую Родину, на попираемую мусульманами Землю Пророков, и глубоко осознал, что принадлежит к великому и притом угнетаемому в СССР библейскому и древнему народу. Проникнувшись национальным сознанием, перековавшийся Абрахам «наваял» новую серию картин-монументов.

Серия портретов старых аидов в лапсердаках вызывала разве что неудержимый смех — особенно у старых евреев, которые в глубоком детстве еще могли видеть старца с пейсами и в лапсердаке и лучше других знали, что это вообще такое. Другие же картины назывались: «Не отречемся!!», «Зов предков» и «Последнее прибежище подонка». Пересказывать их содержание я не буду — все равно никто мне не поверит.

Областной комитет КПСС был в негодовании и ужасе, потому что как раз в это время он пришел к непоколебимому выводу: рисовать надо девиц в кокошниках и мужиков в лаптях! Ну и картины про то, как русский народ обижали — то татары, то поляки, то французы, а больше всех, конечно же, — евреи. Шуму было невероятно много, потому что в одночасье Абрахам из заурядного, никому уже не нужного мазилы превратился в средоточение идеологических баталий: кого же надо рисовать на этом историческом витке?!

Советская общественность участвовала в этих баталиях и активнейшим образом выясняла, где именно находится последнее прибежище подонка, а профессиональные художники продолжали называть Абрахама Циммермана все теми же гадкими словами. Потому что идеология в его последних картинах и была, может быть, другой, но вот качество произведений они оценивали точно так же.

В ходе всех пертурбаций, правда, престарелого Абрахашу вывезли-таки на землю предков, но там он испытал, пожалуй, самое сильное разочарование. Мало того, что все его прежние заслуги никого больше не интересовали. Но и наваять новых монументов он не мог, потому что их никто не покупал.

Жаждущий трудов на сей ниве, Абрахам написал письма президенту Израиля, в Кнессет, в министерства культуры, просвещения и почему-то еще сельского хозяйства. Ответов не было.

Абрахам «изваял» полотно «Героическая оборона Голанских высот» (15 на 10 метров), на которой израильские солдаты с благородными лицами крушили в лапшу невыразимо мерзких палестинцев, и пытался сбыть его правительству. И это не увенчалось совершенно никаким успехом. В Израиле, к ужасу Абрахама, все — и правительство, и население — были в чем-то очень похожи на художников из Карска: всем в этой ужасной стране оказалось плевать на идеологию, а вот качество и профессионализм почему-то оценивались высоко…

Внуки старого дурака оказались современнее — решили забыть, что в СССР их неизвестно за какие заслуги считали врачами, и занялись старым семейным делом — стали тачать сапоги. Это принесло им весьма длинные шекели, и парни даже вскорости купили себе собственные лавки.

А Абрахам был уже старенький и перестроиться никак не мог. Патологическое неумение жить честным трудом заставило его искать приработка в стране, которую он уже довольно давно называл не иначе, как Страной дураков и о скотской сущности народа которой высказывался витиевато и подло. К его счастью, нашлись и заказчики. И сидя в городе Офоким, на самом юге Израиля, в тени тропического беленького домика, он все мазал и мазал холсты, «ваяя» новые и новые творения.

Художники по-прежнему называли его не иначе, как «старая проститутка», но новый губернатор Простатитов воспитывался на творениях Абрахама, в том числе на «Комсомолке» и на «Первый секретарь товарищ Дрянных покоряет Кару». Он не в силах был отказать старому учителю и мэтру и даже передал ему заказ на еще одно творение: монументальное полотно «Торжество демократии». На полотне предполагалось изобразить улицу в новом, послеперестроечном Карске — сплошные коммерческие киоски, отсюда и до горизонта, а между ними ряды прилавков, торговки, торгаши, менялы; в правом верхнем углу — поясной портрет Ельцина; в левом верхнем — поясной портрет губернатора. Ельцин и Простатитов говорят по телефону, и потому каждый из них изображается с телефонной трубкой в руке.

Губернатор размышлял о том, в какой части управы надо будет повесить заказ… И тут раздался стук ног, голоса… С тяжким вздохом губернатор вернулся из путешествия в мир прекрасного и окунулся в повседневные заботы.

ГЛАВА 5

Реликтовые горы

22 — 23 мая 1998 года

В предрассветные часы воды озер особенно спокойны. Не рябит их ветер, не поднимает волн, не несет ни пены, ни мусора. В Японии был даже обычай: в предутренний час, когда только светает, девушки смотрятся в горные озера, словно в зеркало. В мае, в июне, впрочем, на озере Пессей трудно разобрать, какие часы вечерние, какие предрассветные, а какие уже и рассветные. Светло и в полночь, и в час, и в два. Солнца нет, серый полумрак, но видно далеко и хорошо. И тихо. Неподвижно и тихо.

Только часов в восемь, в девять приходит ветер из-за сопок северо-востока, морщит, рябит спокойную зеленую воду. Наверное, у восточного берега ветер слабеет, потому что сопки закрывают полосу воды. Разогнать волны ветру негде — вся середина озера закрыта плотным зеленоватым льдом. Снег давно сошел, а лед полностью растает только через месяц, в последних числах июня. Сейчас вскрылась только полоска, метров сто. По ней гуляет ветерок, нагоняет мелкие волночки. Ветерок холодный, но не сильный.

Речка Коттуях несется по камням, огибает сопку, с шумом влетает в озеро. Зеленая, чуть мутная вода расталкивает спокойную, сероватую гладь озера. Удобная и ровная площадка между сопкой и рекой обрывается в сторону озера. Хорошее место для лагеря. Лагерь будет, но пока на площадке свален только груз: рюкзаки с личными вещами, деревянные ящики с продовольствием, картонные коробки — тоже с какой-то едой, брезентовые свертки спальников и палаток, гитары, штормовки, оружие, снаряжение. Все это — грудой на высоком берегу реки, над галечником. Все это предстоит превратить в лагерь.

В одиннадцать часов утра озеро Пессей уже неспокойно, ветер обвевает руки и лица людей.

И как всегда в таких случаях — мгновенное замешательство, остановка. Надо начинать, но никто еще не знает, что будет делать именно он. Разведет огонь? Побежит за водой? Будет ставить палатки? Все остановились или бродят потерянными тенями по будущему лагерю. И замирают, все уставились на шефа. Пусть он скажет.

— Что встали, народ?! Алеша, на тебе огонь, подежурь сегодня. Андрюха, давай за водой! Миша, Сергей, ставить палатки! Игорь, поднимись на сопку, посмотри оттуда, что и как… А я схожу посмотрю, что там у эвенков. Чтобы не один, Женю возьму.

Проходя над южным берегом озера, из иллюминаторов вертолета видели — несколько чумов, палатки, стадо оленей, вертикальные дымки. Поговорить с эвенками явно имело смысл.

— Нет, шеф, не пойдет! Сначала давайте письмо! Надо же узнать, что мы здесь будет делать!

— Что ж, Игорь прав.

Михалыч достает письмо, вскрывает, читает сгрудившимся. Письмо, благо, написано по-русски.

«Я получил сведения, что на плато Путорана могут быть реликтовые животные. Меня интересуют все реликтовые животные. Но больше всего меня интересует мамонт. Ваша задача пройти по всем местам, где может жить, кормиться или прятаться мамонт. Найти его тропинки, его места кормежки, его шерсть, его следы. Все признаки того, что там водится мамонт. Неделю вы ищете мамонта. Если вы найдете места его кормежки или следы, больше ничего не надо делать. Тогда вы должны просто вернуться и рассказать о том, что видели. Хорошо, если вы сможете привезти фотографии, шерсть или части тела мамонта. Но если не сможете, то ничего страшного. Мне только нужно знать, живет здесь мамонт или нет. Если вы ничего не найдете, возвращайтесь и расскажите об этом. Если мамонтов там нет, вы все равно получаете деньги сполна Михалыч знает, когда он должен выйти на связь. Желаю вам всем удачи.

Ямиками Тоекуда».

Сказать, что экспедиция удивилась, — значит не сказать ничего.

— Шеф, вы что, за мамонта взяли деньги?! — с удивлением спросил Андронов.

— Нет, не за мамонта. Вы же знаете, взял деньги за недельную работу… А суть работы — вот она.

— Будем ловить живого мамонта! — заключил Теплов под смех отряда.

— И вовсе не ловить, а искать! Цель — пройтись по району, найти реликтовые степи, посмотреть, нет ли там мамонта? Хотите видеть реликтовые степи? Вот и увидите!

— Михал Михалыч, да не может быть здесь мамонта! — продолжал страдать Андронов. — У него же нет здесь кормовой базы! Вы себе представляете, что это за туша — мамонт?

— Тонны четыре?

— Да, если не все пять. А это сто пятьдесят килограммов зелени каждый день. Где здесь можно съедать столько?!

— А если сто пятьдесят кило ягеля? — спросил Лисицын; он мыслил конкретно, хотя и несколько прямолинейно.

— Это три гектара. Одному мамонту нужен будет весь Таймыр. И как ваш мамонт будет жить зимой? Снега человеку выше пояса, олени и те с трудом добираются.

— А луга возле реки? Вон смотри, какое разнотравье поднимается!

— И много их здесь, таких лугов? Сколько тут травы, на всех лугах вокруг озера? Их одному мамонту на неделю, ну, на месяц. И опять же — зимой все завалит.

— Слушай, что-то здесь не то. Ведь жили же здесь мамонты! А было оледенение, значит — еще холоднее.

— Холоднее. Только, во-первых, снега зимой не было или было очень мало. В современной Монголии и даже в Якутии лошади всю зиму живут без теплых конюшен. А во-вторых, какие-то все же были другие условия. Какие — этого никто толком не знает. Но жили же вместе и тундровые виды, и степные. В наше время дикая лошадь и северный олень вместе не водятся, а тогда водились. И сами животные были крупнее. Бизон времен Великого оледенения — на треть тяжелей современного. И хищники были очень большие. Тигролев тоже был крупнее современного уссурийского тигра.

— Тигролев?

— Ну да. Их в прошлом веке назвали пещерными львами, потому что кости находили при раскопках пещер.

— Как и пещерных медведей?

— Да. И как пещерных гиен, кстати. А он и не пещерный, и не лев. Это тигр, но близкий и ко льву тоже. У него грива маленькая была, темная, а полосы, как у тигра.

— А про полосы откуда? Их же на костях не видно.

— Зато на стенах пещер видно. Вообще-то, человек страшного зверя старался не рисовать, наверное, просто боялся.

— Игорь, помните, как у Чуковского:

А это — бяка-закаляка кусачая!

Что ж ты бросила тетрадь,

Перестала рисовать?

— А я ее «боюсь». Вы про это?

— Ну да, первобытный человек часто вел себя, как современный ребенок. Но хотя бы раза три он тигрольва нарисовал. Это очень мало, Паша! В пещерах тысячи рисунков, бывает и десятки тысяч. И все вкусные, мясные звери: быки, лошади, олени, мамонты. Из них изображений тигрольва — крупица. Но и этого хватает, чтобы знать — полосатый он был, полосатый.

— А в наше время его быть не может?

— Здесь — не может. А ближайший его потомок и есть, наверно, уссурийский тигр. Там у такого крупного хищного зверя кормовая база была. А тут, конечно же, нет.

— Как и у мамонта.

— Как и у мамонта. В общем, — безнадежно махнул рукой Андронов, — пустая все это затея. Не может в наше время быть здесь никакого мамонта.

— Зато места посмотрим! Отдохнем! — Теплов умел радоваться малому.

— А у меня вот какая мысль. — Андрей Лисицын оставался практиком. — Может, нам делать маршруты по рекам? Хоть какая-то привязка. А то — пойди туда, не знаю куда, принеси то…

— Но хоть знаем что! — перебил его Теплов. — Все идут и ищут мамонта!

— И его тропинки, следы, шерсть! — почему-то радовался Бродов.

Впрочем, более-менее понятно, почему. Потому что предстояло провести неделю в экспедиции, а не в городе, и ловить мамонтов, а не уголовный элемент.

— Так что будем делать, ребята? Надо ставить лагерь да начинать маршруты. Я почему предлагаю сходить к эвенкам? Они могут что-то знать…

— Про мамонтов! — радовался Теплов. Но этому смеялись уже меньше.

— К тому же до эвенков совсем близко, часа три ходу, — гнул свою линию Михалыч. — Пока вы ставите лагерь, мы с Женей успели бы сбегать. Вернемся и засядем в лагере. А две группы могут выйти по маршрутам одновременно. Одна поднимется по этой речке… по Коттуяху. Другая пойдет на север, до Исвиркета, и потом по нему.

— А сейчас вы, шеф, от нас отрываетесь?

— Если нет возражений, то да.

— Возражений-то нет, все логично. А на сколько вы идете, вот вопрос?

— Сейчас двенадцать часов дня. Думаю, к восьми вечера мы вернемся. За это время можно и лагерь поставить, и сделать пару маршрутов поближе.

— Например, к тем во-он холмам! Мы ведь потом в ту сторону не пойдем. Потом мы на север, на запад, а на юго-запад вроде ходить и не надо.

— И верно, сходите посмотрите. Состав отряда?

— Давайте я!

— Игорь, а может, пока меня нет, ты и побудешь за начальника?

— Побуду, почему нет…

— Тогда смотри: наверное, эту палатку…

Тут начался разговор уже несравненно менее увлекательный, почти полностью сводимый к тому, что куда ставить, кто варит ужин и обед и кто сползает на сопки и посмотрит, что тут вообще за местность.

А через полчаса Михалыч с Женей шли вдоль берега Песпея. Идти было нетрудно. Под пятью-шестью сантиметрами мха начинался сплошной лед. Местами, особенно в низинках, лед выходил на поверхность, и как раз там нога скользила. Но чаще всего сапог уходил на сантиметр или на два в мягкую почву, иногда выбрасывал какие-то легкомысленные фонтанчики, словно вода разбегалась в разные стороны. Дали были ясные, прекрасно видно на десятки километров. На западе и на юге горизонт закрывали горы, вернее — сперва холмики, не больше, а уже над холмами торчала иззубренная сине-сиреневая линия настоящего угрюмого хребта.

Над озером взгляд свободно пронизывал три десятка верст, упираясь уже в сопки на той стороне. Видны были и сами сопки, с их нежной, салатной опушкой лиственниц, с рыжими и бурыми откосами. Видны были и облака, переваливавшие через сопки, выкатывающиеся к озеру. Вот на юг перспектива не просматривалась: как ни редко стояли лиственницы, на расстоянии они закрывали горизонт не хуже любой лесной чащи.

Говорили о мамонтах и вообще о перспективе найти неизвестных науке животных, о жизни вообще, в том числе и о перспективе Жени поступить в МГУ. С одной стороны «за» были несомненные способности. А с другой стороны, «против», — патологическая лень.

На третьем часу ходьбы стали попадаться тропинки. Кто-то много раз ходил по одному месту, выбивая ягель. Сначала тропки были маленькие, узкие, потом все основательней и шире. Папа и сын всякий раз выбирали те, которые пошире, иногда спорили.

Солнце сделало вид, что собирается садиться. В стороне, метрах в стах, показалось оленье стадо. Двадцать-тридцать животных мирно паслись, не обращая на людей внимания. У эвенков олени ручные: эвенки живут в тайге, где еще надо найти пастбища, и разводят небольшие стада, не для еды, а чтобы ездить верхом, возить грузы. Эвенки ухитряются даже охотиться верхом на оленях.

Вот у ненцев оленей много, они оленей и едят, и доят. По открытым просторам тундры бродят тысячные стада, и животные из таких стад знают человека плохо, боятся его. Так же и лошади в тысячных табунах у монголов, и коровы, и буйволы на колоссальных австралийских фермах — эти домашние животные ведут себя, как дикие.

Над лиственницами колыхался дымок, уже совсем близко.

— Ну, здравствуй! — вдруг произнес кто-то сбоку.

Под лиственницей, самое большее метрах в двадцати, притулился старичок. Что старичок, видно было по волосам, белым и длинным, ниспадавшим на плечи. А в остальном ни поза, ни походка, ни жесты мужичка считать его старцем не позволяли, ну никак. Мужичок пристроился под лиственницей, присел на корточки и раскуривал огромную трубку. Лицо его с шумом сокращалось, как мехи, пока не повалил из чашечки дым.

— Геологи? Знакомиться будем! Улукан зовут! Можно Николай! — сказал старичок, постукивая себя по груди, вдруг гости не поймут, кого здесь зовут Николаем. Быстро поднялся он из своей позы — страшно неудобной с точки зрения европейца.

— Не геологи. Геоморфологи. Что ищем — расскажем. Михалыч зовут, Женя зовут.

Старичок покивал умным словам, пригласительно махнул рукой:

— Пошли в дом, чай будем пить.

Три чума и палатка стояли буквально в полукилометре от пастбища: это и был весь поселок, тот дом, в который звал старик. И жили здесь две семьи, связанные родством. Улукан Лелеко был здесь самый старый, а значит — самый главный. Остальные были его родственники: сын с женой, младший брат с женой, внуки — старшие и младшие, числом до пяти, от пятнадцати до трех лет.

— Так одни и живете? Не скучно?

— Скучать нельзя. Надо олешек пасти, надо все думать, как жить.

Далеко по реке Котуй, вытекающей из озера Пессей, лежит поселок, или там фактория, Катмит. До него добираться пять дней. По другую сторону, во-он там, по реке Кемале, — Бриндакит. Тоже фактория, и люди. Это — ближайшие люди, всего в трех днях пути от эвенков.

Потому и ценен любой человек на берегах этого озера. Потому и сажают сразу гостя за стол, все собираются с ним говорить. Новый человек — это всегда интересно. Нового человека, может быть, не увидишь несколько недель, а то и месяцев.

— Мы земляную мышь ищем. Тут есть земляные мыши? Я думаю, на северном берегу они должны быть.

Если Михалыч хотел произвести впечатление своей осведомленностью, ему это не удалось. Николай тихо попыхивал трубочкой. Знает человек, где бывают земляные мыши? Ну и знает. Откуда знает? А кому какое дело, откуда?

— Тут прошлый лето такой работал: плешивый мужик, нехороший. Глупый очень мужик, не понимал ничего. Чижиком его зовут. Он тоже земляную мышь искал.

— Ты ему показал? А нам покажешь, Николай?

— Путилька путет?

— Будет и бутылка, и вторая.

— Тот Чижик тоже опещал, потом не дал. Мы на него обиделись. Нет путилька — не опещай.

— Я тебе сегодня дам бутылку. Приедешь к нам в лагерь, и я дам. Только ты скажи, где земляная мышь. Мы и сами найдем, но тогда мы ходить будем много. А вы покажете, мы больше успеем сделать.

— Копать земляных мышей будете? Чижик тоже обещал копать, а потом копать не стал. Наоборот, земля забросал.

— Нет, мы если найдем — будем копать. Давай так, Николай: за каждую земляную мышь мы тебе сразу бутылку. Одну бутылку так дадим, за знакомство. А потом — за земляных мышей.

— Вот Чижик по Уряху нашел земляную мышь. Мы ему показывал, он и нашел. А есть и другие — на Исвиркет. Целых две земляных мыши — на Исвиркет. Где река берег подмывал, мыши там вылезал. Может, их уже больше, чем две, — берег обвалился, новый вылезал.

— А бывают живые мыши? Видел ты, чтобы земляная мышь ходила по земле?

Эвенки смеялись, трясли бороденками, мотали головами. Большой, а ничего не понимает. Не такой, конечно, глупый, как Чижик, бутылку, может быть, еще и даст, но все равно тоже глупый.

— Земляная мышь — она в земле живи. — Тон Николая ясно показывал, что беседует он с младенцем лет самое большее трех. — Земляной мышь из обрыва вылезал — сразу погибал. Воздух вдохнет — нету ее. Живой земляной мышь надо там ищи. — Николай ткнул рукой вниз. — На земле только дохлый бывает…

— Нам рассказывали, тут земляные мыши бегают по земле. В других местах не бегают, а тут бегают.

Эвенки опять смеялись.

— Нет, однако, врали тебе, начальник. Ты Чижика не слушай, он дурак. И других, кто врет, не слушай, — уговаривал Николай. Он еще долго улыбался городскому дураку, поправлял чайник на цепи, чтобы скрыть полуулыбку превосходства. И перевел на другое: — Ты, начальник, однако, маршруты делать будешь?

— Да, я же говорил, что буду.

— Ты, начальник, однако, на северный край озера не ходи пока что.

— Почему?

— Плохо там.

— Что значит «плохо»?

— Пока на северный конец озера ходить нельзя, и оленей гонять нельзя. Пропадать можно. Один геолог раньше ходи, совсем пропал.

— Мы с оружием. Там что, звери водятся? Или люди плохие?

Эвенк молчал, дымил трубкой. С его точки зрения, он уже сказал все необходимое. Имеющий уши да слышит.

— Нет, Николай, так нельзя. Ты нам точнее скажи. Мы ведь не знаем. А на северный конец озера все равно придется идти. Если пока нельзя, а потом будет можно, объясни.

Эвенк долго молчал, вздыхал, сопел, мусолил трубку, тихо пускал кольца.

— Там, в горы, там лесной человек живи. Дикий такой человек. Он в тумане живи, свистит громко, олешка пугается. Дикий приходил, олешка ловил, кушал. Много олешка кушал. Летом тумана нет, жарко… Дикий, однако, в горы уходит, плохо ему тут. Он туман люби, холод люби.

— А у нас оленей нет, мы без оленей пойдем. Может, он тогда нас и не тронет?

— Дикий разный быват, я не знай, что у него на уме. Разное, однако, может быть.

— Понимаешь, Николай, нам надо земляную мышь смотреть. А ты говоришь, она на севере озера? Выходит, надо нам идти.

— Прошлый год здесь Чижик был, землю копал. Он позно копал, уже лето был, дикий давно горы ушел. Ты тоже так делай, тогда дикий не поймает.

— Тогда мы не пойдем, подождем, пока пройдут туманы. Ну, спасибо тебе, Николай, мы к себе в лагерь пойдем. Если хочешь, бутылку принесем. Принести?

— Не, Михалыч, ты не будь такой хитрый, нам самим смотреть лагерь охота. Мы тебя олешки отвезем и путилька сами возьмем.

В представлении многих ездить на лошади и на олене — примерно одно и то же. Олень — как бы такой конь, только рогатый. Но, вообще-то, олень очень отличается от лошади. Во-первых, он гораздо меньше. Лошадь весит килограммов пятьсот, шестьсот, до тонны. Олень — килограммов восемьдесят, сто. На оленя приходится садиться не туда же, где садятся на спину лошади. Маленькому оленю так недолго сломать спину. Садиться ему нужно на лопатки. Во-вторых, кожа у оленя прикреплена к мышцам слабо. Она все время ходит вверх-вниз, вверх-вниз.

Между нами говоря, и на лошади ездить совсем не такое уж удовольствие. Это вам не как в машине. В машине сидишь, словно в кресле. На лошади всадника все время подбрасывает и трясет. Умелый, опытный всадник умеет вовремя приподниматься, наклоняться, щадить и самого себя, и лошадь. Неумелого все время швыряет из стороны в сторону, подбрасывает, с невиданным коварством колотит о седло. Ехать на лошади — значит не знать ни секунды покоя, ни на мгновение не отвлекаться от самого процесса езды. Наверное, можно довести все это до автоматизма, но ведь это надо специально доводить.

Не говоря о том, что под всадником храпит, косит лиловым глазом, жует удила огромными желтыми зубами здоровенный зверь, в несколько раз больше и сильнее человека. Ручной зверь и, говорят, что добрый, милый, любящий человека. Но зверь. Но больше и сильнее в несколько раз. У одного лесника под Карском на правой руке не хватало большого пальца. Все потому, что сам сидел в седле, а вторую лошадь вел за узду, намотав повод на палец. Попался столб, и лошади пробежали одна по одну сторону столба, другая — по другую. Сбросить узду лесник не успел. Так что зверь, может быть, и хороший…

А уж ехать верхом на олене! Олень, конечно, много меньше лошади, и ехать на нем не так страшно. Но олень не может идти под человеком так, как лошадь. Под тяжестью, почти равной его собственному весу, олень начинает семенить. Часто-часто переступает бедное животное, и седок мелко трясется в седле. И если он недавно ел и пил, лицо седока приобретает все более задумчивое, все более отрешенное от жизни выражение. Даже у эвенка ноги почти касаются земли, — олень-то маленький. Европейцам приходится держать ноги вперед и напрягать, чтобы они, подлые, не сгибались, не опускались, не цеплялись за землю. Тем более, идет олень среди ягеля, и тот, насыщенный водой, щедро делится влагой с торчащими ногами седока. Приходится задирать ноги и для того, чтобы их не смачивал ягель.

А кроме того, кожа оленя все время «гуляет» по бокам. Вверх-вниз, вверх-вниз… И вместе с кожей «плавает» седок. Вот он поехал вниз, одна нога почти коснулась мха. Опять же, опытный человек в таком случае просто отталкивается этой коснувшейся земли ногой. Ну, а неопытный так и продолжает ползти, пока не теряет равновесия, не сползает, не начинает махать руками, тянуть за узду. А обалдевший олень сам не знает — идти дальше, остановиться или попытаться удрать из-под этого ненормального всадника.

Мальчику ехать на олене удобнее, проще: веса меньше, ноги не так волочатся по ягелю. «Сашка поймает олешков!» — решил патриарх, кивнул на младшего из внуков. Он коротко велел что-то по-эвенкийски. Смысла никто не понял: ни Михалыч, ни Женя, но тон был очень повелительный. Эвенкийские дети лет восьми с невероятной ловкостью ловили оленей маутом и лихо забирались на них.

Зрелище было веселое, приятное. Николай с улыбкой обратился персонально к Жене:

— Хотель олешка катасся?!

До сих пор Женя застенчиво сидел, тихо улыбался и пил чай, не мешая папе вести переговоры. Обращались непосредственно к нему — он тихо, застенчиво улыбался и продолжал молчать. Так же застенчиво он и кивнул, соглашаясь «катасся олешка».

— Ходи катасся! — решительно заключил дед, подводя оленя и давая Женьке в руки батожок. Женька взгромоздился на живую, колышущуюся, дышащую под ним спину, вцепился в уздечку.

— Шулуй в зопу! — командовал Николай.

Обреченно озираясь, парень «шуланул», и олень птицей взлетел в одну сторону, Женька почти так же стремительно — в другую.

— Засем неправильна суловал?! Нада правильна. Вот так.

Николай кивнул внуку, и мальчик лет восьми взгромоздился на оленью спину и начал лихо «шуловать в зопу». Удивительное дело, но олень вдруг принялся семенить, может быть, и не очень удобно, но вполне приемлемо для человека.

— Ну, понимал? Тяма есть?

Женя обалдело закивал, хотя не понял ничего. Решил только «шуловать» послабее, и не ошибся. Мальчик лет шести водил на мауте оленя, а Женя все ездил и ездил и пока никак не мог упасть.

Наблюдая страдания сына, Михалыч порешил идти пешком, чем вызвал бурные протесты эвенков.

— Человек медленно ходи! Надо все быстро ходи, хорошо!

— Так я большой, тяжелый. Моя олень раздави буду, — с эвенкийским прононсом уверял Михалыч, как будто очень убедительно.

— Моя олешка амикан вози! — решительно отрезал Николай.

Подвели учага вроде бы крепкого вида. Николай заставил сопящего Михалыча сесть на оленя, с беспощадным видом прогнал животное по кругу. Михалыч кряхтел и ворчал, ругался нехорошими словами, но соскочить с оленя не решался. А сбросить самому такую тушу оленю не хватало силы.

— Однако, тебе запасной олешка надо. Один уставай, не беги, я тогда другой бери. Тебе два олешка в запас надо.

Со стороны стада доносился страшный шум — выбирали оленя на мясо.

— Я тебе тоже дарил! — шумел Николай. — Ты мне путилька, я тебе олешка. Не кушай констерва! Олешка правильнее кушай.

Захватив олений рог маутом, его подтаскивали ближе к человеку. Федя, старший сын Николая, аккуратно щупал каждого, обсуждал что-то с остальными. Эвенки что-то обсуждали, спорили, хмурились, махали руками. Смотреть на них было интересно, как в кино, и совершенно непонятно, о чем спорят. Правильный выбор оленя был для них невероятно важен, принципиален для эвенков. Чуть ли не час ловили, обсуждали оленей.

— Этот вкуснее, — решили они наконец.

Оставалось только верить на слово. Ехали вроде бы в лагерь, но какой-то другой, совсем незнакомой дорогой. Михалыч сказал эвенкам, где тот стоит, и этого было достаточно; эвенки сами знали, куда и как надо попасть, нечего повторяться. То ли эвенки знали дорогу легче и короче, то ли по той, вдоль озера, на олешках было не пройти (правда, непонятно почему).

Показалось озеро, исчезло. Солнце светило в правый бок, потом в левый, потом снова засветило в правый. Шли между лиственниц, по сфагновой целине, без всяких признаков тропинки. Почему именно здесь?!

— Трахт! — показывали эвенки на совершенно нетронутую поверхность сфагнового мха, безо всяких признаков не то что тракта, но и никаких следов присутствия или там работы человека. Первобытные люди улыбались непониманию глупцов так же, как неумению ездить верхом, как незнанию, какой олень вкуснее.

Ехали шумно, переговариваясь почти в голос, пять человек на оленях, заводные олени для Николая, для Михалыча, еще один олень на мясо. И все же в одном месте видно было: высокий рыжий зверь, загребая длинными ногами, бесшумно пробирается между лиственниц. В другом видно было место, по которому прошел кто-то тяжелый, и глубокие следы, сантиметров тридцати длиной, наполнялись еще влагой с ягеля. Эвенки не собирались охотиться, сейчас они шли за другим. Но почему Женя с Михалычем не встретили никакой живности по дороге сюда? Потому что тогда стоял день, а тут дело шло к вечеру, солнце клонилось к горизонту, не первый час все садилось и никак не могло сесть? Потому что повисли серые сумерки — с позволения сказать, «вечер»? Или потому, что сами звери смутно чувствуют чужеродность русских и некое единство с эвенками? Что-то вроде «мы с тобой одной крови, ты и я»? Как знать…

Во всяком случае — теперь-то в тундре зверье было!.. А лагерь стоял, хорошо видный издалека, и очень радовал сердце.

— Михалыч, да вы с целым караваном!

— Знакомься, Игорь, Николай, Федя, Саша.

— Я не Саша! Я Саня!

— Ну да, Саня, Валера, еще один Коля…

— Почему «еще один»? Нет другой Коля! Я один Коля!

— Ну да, ну да… Один Николай, один Коля.

Приезд эвенков внес что-то веселое, чуть ли не праздничное в жизнь лагеря. Какие-то новые люди, новые звуки и запахи, олени, рогов полная тундра, веселый шум, расспросы.

Эвенки с любопытством рассматривали лагерь: палатки, тент, натянутый над раскладным столом, с раскладными стульями вокруг. «Однако, совсем лишнее вози!» Заглядывали в палатки, в шестиместную, жилую, в хозяйственную, набитую продуктами и инструментом. Были еще две двухместные палатки — в одной поселился Михалыч (а Евгений сразу же сбежал от папы ко всем, в шестиместку). Другая была личной собственностью Игоря Андронова, и он взял ее, сам не очень зная для чего. Частью — жить в ней самому, как полагается почтенному человеку. Частью — а вдруг пригодится. На самом деле он тут же сбежал к Михалычу, в «офицерскую» палатку, а в своей собирался сделать лабораторию. Правда, непонятно, когда и какого рода лабораторию, но и не все ли равно?

Эти мелкие палатки вызвали презрение у эвенков, как и раскладная мебель. Вот шестиместная…

Чай им тоже нравился не всякий, а только если бросить в чайник полпачки и поварить. Этот жуткий, почти черный напиток эвенки хлестали с восторгом, поедая все, что им давали.

Михалыч вытащил бутылку, к полному восторгу эвенков. Михалыч окончательно был признан тем, у кого «есть тяма», и Николай стал у него выяснять, сколько вообще Михалыч должен «путилок». Выяснилось, что вторую Михалыч им даст на дорогу. Михалычу вообще начинало казаться, что гости несколько подзадержались.

Но получился прокол. Вторую эвенки выпили здесь же, совершенно никуда не собираясь. Так и сидели повсюду, курили трубки, пели песни, лезли везде, где хотели. Лагерь, «геоморфологи», поиски земляной мыши, палатки, падающий с оленя Женя, кипящий в котелке кошмарный чай — все это было очень интересно и составляло яркое пятно в их довольно скучной, пустой жизни. Почти весь год проводили они без общества других людей, кочуя по тайге и по степи, окруженные интересным (особенно глядя из города), но темным миром зверей и растений. В этом мире лиственниц, лосей, рыб, снега, оленей и облаков все повторялось изо дня в день, из года в год, из поколения в поколение. И уходить оттуда, где есть что-то новое и яркое, они вовсе и не собирались.

Махнув на эвенков рукой, Михалыч скомандовал ложиться. Народ и сам подустал, и не столько даже от работы, а от этого первого дня не в городе, а на постоянном ветру, возле озера с полурастаявшим льдом. Горели щеки, менялась походка, и все-таки клонило в сон.

— Значит, завтра. Игорь, кого возьмешь по Коттуяху?

— Например, Алешу и Сергея. Парни, согласны?

— Ну, елки…

— Конечно, согласен.

— А на Исвиркет пойдут, получается, Андрей с Павлом и с Мишей. Нормально?

— Само собой, трое самых крепких. А вы, шеф, опять отрываетесь?

— Ну, надо же кому-то и лагерь посторожить. Тем более, наших новых друзей полон лагерь, и когда они уйдут — Бог весть.

— А я вам говорю, Михалыч, теперь они вовсе не отцепятся. Я уже чай перепрятал, потому что с их темпами никаких запасов нам не хватит. А не дашь — таежное гостеприимство нарушать. То есть тундровое.

— Кое-что, по правде говоря, и я сам спрятал. Часть консервов, сахар.

— Поглядим, что будет завтра…

А завтра… Ну что могло быть завтра?! Утром двадцать третьего мая дежурные извлекли из хозпалатки двоих мирно спавших эвенков. К их чести будет сказано, встали они моментально и стали вовсю помогать. Может быть, они очень не хотели обращать внимание хозяев на то, что кто-то жрал сахар, зачерпывая его прямо из мешка целыми пригоршнями. Не исключено также, что им хотелось затушевать и другое обстоятельство, что кто-то писал, лежа непосредственно на ящиках с тушенкой, и еще очень хорошо, что на них, — банки-то можно отмыть, а не на мешок с макаронами.

Но, во всяком случае, эвенки очень старались быть полезными. Федя отвел в сторону загрустившего мясного оленя, мгновенно очень ловко (сердобольный Алеша содрогнулся при виде слез, покатившихся по морде животного) ударил его финкой под лопатку. Олень крупно вздрогнул и вдруг расставил передние ноги пошире, опустил между них голову. По телу животного пробегали волны крупной дрожи. Ноги у него тоже начали мелко дрожать, а сам олень вдруг пошатнулся, выпрямился, снова пошатнулся и стал крениться то в одну, то в другую сторону, все время загребая, переступая тонкими ногами. И наконец упал, перекатился на спину, отбрасывая рогатую голову с закушенным языком, поводя в воздухе ногами.

Федя с интересом наблюдал, как животное умирает, а тут побежал собирать кровь в миску.

— Зачем?

— Кушить будем.

Забежав вперед, стоит сказать, что никто, кроме эвенков, крови оленя не «кушил», но сами эвенки за завтраком с удовольствием макали туда хлеб и наворачивали ложками.

А пока Федя с Саней моментально разделали оленя, так, что было странно это видеть. Вот только что лежала туша, а вот уже дымящееся мясо складывается на клеенку стола, ливер покоится в мисках и тоже дымится, дымится. А Федя с Саней сворачивают еще сокращающиеся, еще живущие кишки, объясняя позеленевшему Мише, как это вкусно — кишки вместе с содержимым! Особенно если олешка как раз недавно покушил и в его кишках плещется однородная, душистая масса полупереваренного ягеля. Эвенки мечтательно попискивали и причмокивали, прищуривая глаза; Миша рысью удалился за палатки.

К огорчению эвенков, мясо олешка сварили и тогда уже стали будить лагерь. Тут нашелся еще один из эвенков, Валера. Он, оказывается, заполз в шестиместку и там мирно прикорнул поверх спальников.

А вот Николай пропал всерьез. Ходили, кричали. Эвенки совещались по-своему, во все более зловещем тоне, и, по-видимому, совсем не исключали, что их патриарха ночью съели. Спас положение Андронов — полез в лабораторию взять перед маршрутом инструменты и вытащил за ногу Николая. Мир был, несомненно, восстановлен, и эвенки воодушевленно махали обоим уходящим отрядам. Андронова по Коттуяху они даже проводили на оленях. На север, к Исвиркету, они идти не захотели.

Впрочем, Николай с Федей уже приставали к Михалычу, выясняя, неужели он пожалеет «путилку» для своих лучших друзей?!

Женя давился от смеха, вид у Михалыча был мученический, и перспектива посидеть в лагере с Женей, позаниматься с сыном и поработать оборачивалась для него какой-то другой и несравненно худшей стороной.

ГЛАВА 6

Река Коттуях

24 — 25 мая 1998 года

Коттуях — шумная река: плещет вода, ударяется о каменистые берега, колотит в русле камни о камни. Идти было легко, даже без дорог, везде камень. Трудно было только идти вверх, все время приходилось подниматься. Вроде бы сине-снежные горы маячили там, далеко и высоко, но горы как-то сказывались, пожалуй что, решительно во всем: в этой бурлящей реке, в том, что все время подъем, в том, что вокруг столько камня. Даже ветер говорил о горах — холодный, влажный ветер, приносивший запах тающего фирна, больших пространств, где камни покрыты снегом и льдом, а сверху нет крон деревьев. Нет ничего, кроме ветра, облаков, солнца и неба. Почему-то снег и лед в горах пахнет иначе. Это ненаучно. Так не может, так не должно быть! Но это так, и любой бывалый человек сразу узнает этот особенный запах особенного горного снега.

Идти было трудно: все время вверх, все время прыгать по камням. Речки петляли, растекались десятками ручейков и потоков, принимали ручейки, почти не успевшие сделать себе ложа. Реки текли по три, по четыре месяца в году, не успевали глубоко прорезать камень. Приходилось беспрестанно лавировать, выбирать дорогу, что-то обходить, огибать, перепрыгивать.

Вот отдыхать было легко, легче, чем в голой тундре, потому что было где сидеть. Причудливые формы камня позволяли выбрать удобное место, а в крайнем случае и на гранитном лбу было сухо, твердо и надежно. Ничто не колыхалось под сидящим, не мешало устроиться, не заставляло тратить силы на борьбу с кочкой или с почвой под ногами.

На маршруте говорили мало, потому что шли, как работали — все время надо было что-то делать. Не получалось идти так, чтобы тело как бы двигалось автоматически, без усилия мысли, без приложения воли. А вот отдыхать — хорошо! Отдыхали подолгу, восстанавливали дыхание. Много говорили, особенно Игорь Андронов с Мишей Тепловым: и о том, что видели сейчас, и о том, как живут эти горы, и о законах эволюции.

Несколько раз видели диких оленей. Животные паслись небольшими стадами, скорее даже просто группами. Пытались подойти к ним, но животные немедленно уходили в открытую тундру.

Места были такие, что встретить можно и горных баранов — тех самых, реликтовых, со времен Великого оледенения. Раз видели стадо: большой черный баран, две самки, возле них — светлые пятнышки детенышей. Бараны пробегали высоко, не стали задерживаться при виде людей. Наверное, имели опыт. Андронов заметил, что уж такие они, бараны, — очень недоверчивые, никого не подпускают.

— Наверно, потому и уцелели?

— Наверное… И еще потому, что в этих горах никто, кроме них, жить не может. Даже олени — они ниже, здесь, в тундре.

В излучине реки у воды весь берег был истоптан копытами, лапками, были удобные подходы. Из-за шума реки приходилось повышать голос, чтобы расслышать друг друга. Потому, наверное, и не услышал их, вывернулся из-за каменного останца здоровенный темный баран. Заметил людей, как-то очень по-домашнему взмекнул дурным голосом, повернулся и кинулся прочь — только камни брызнули из-под копыт.

— Что не стрелял?!

— Не успел… Мы же не охотиться пошли. Если б я был наготове…

— Если бы. Игорь, дайте мне ружье, я все время буду наготове.

— Не дам, мало ли что! И зачем нам охота? Консервов мало?

Возле озера лиственницы были высотой в пять, в шесть метров. Здесь, выше озера, было еще холоднее, и лиственницы были корявее, ниже тех, что внизу, метра по три, да еще наклонившиеся, жалкие. Попадались проплешины тундры совсем безо всяких деревьев.

— Во всяком случае, кормовой базы для мамонтов я здесь как-то не наблюдаю, — сделал вывод Игорь Андронов.

— А для кого здесь кормовая база есть?

— Ты же видишь — олени, бараны. Это из крупных. А корм есть и птицам, и песцам, и леммингам, и зайцам.

Солнце висело низко и все садилось, садилось и никак не могло совсем сесть. Все знали, что совсем оно и не сядет, не будет полной темноты. Повисли серые сумерки, и все в этих сумерках казалось призрачным, неясным и загадочным.

— Идем уже восемь часов, — уронил Серега Будкин.

— По-моему, тоже пора домой, — согласился Андронов, и никто не усмотрел чего-то странного или неверного в этом «домой». Хотя возвращаться предстояло не домой к маме, а к четырем палаткам, притулившимся над хмурым озером.

— Отдохнем — и назад?

Алеша вроде бы спрашивал, но как о совершенно очевидном.

— Конечно. Вот, кстати, и излучинка неплохая.

В этом месте камни скатывались по склону и образовали вал у берега реки. А речка растекалась широко, вольным плесом. Слышно было бульканье, шорох, шум, плеск, стучали камни в глубине, но все это как-то приглушенно, без мешающего грохота и шума. Так, глухой и скорее приятный звуковой фон.

— Что, Сережа, за дровами?

— Ну, елки, будут дрова. А вы-то что?!

Вопрос был задан потому, что Игорь Андронов производил странные действия — вытащил из кармана леску, намотанную на хитро вырезанный, с выемками картон, и стал расправлять крылышки зеленой пластмассовой мухи.

— А это я сейчас поймаю рыбу. Вы насекомых много видели?

— Почти не видели.

— Ну то-то… А я ему муху покажу — он и кинется.

— Кому «ему»?

— Скорее всего, муксуну.

Только Теплов как будто ничего не делал, но на самом деле Алешка ходил за Андроновым и учился.

Раза два ударил топор. Сергей притащил пару лиственниц, и у Алеши появилось еще дело — рубить дрова и разводить огонь. Устанавливая котелок, он пропустил момент, когда Игорь подсек свою удочку. Услышал только плеск, увидел, как тот подтягивает добычу, поднимает из воды бьющееся серебристое тело.

— Ничего себе!

— Это, Алеша, еще маленький! Как думаешь, на сколько он потянет?

— Ну… килограмм будет?

— Думаю, грамм восемьсот. Хватит нам на троих?

— А ребятам в лагерь?

— Для лагеря тащить смысла нет. Там и надо ловить. Такие водятся везде, а здесь-то свежие. А знаешь, давай еще одного, чего там!

— Точно! Голодные мы.

— Ага, голодные и жадные.

Вернулся Сергей, как-то очень мягко ступая, принес еще одну лесину.

— Ну, елки. Вы бы сходили, посмотрели…

— Что смотреть-то?

— Есть что смотреть. Там следы…

И такая в его голосе была уверенность в том, что надо пойти посмотреть, что Игорь с Алешей тут же и отправились смотреть.

Как раз у уреза воды, где за века намыло все же глины, отпечатались следы множества птиц. Множество следов леммингов. Круглые следы зайцев, вытянутые — песцов. И еще один огромный след — след босой человеческой ноги. Это было так невероятно, что ребята стояли несколько минут, просто тупо глядя на след. Требовалось время, чтобы усвоить — это не галлюцинация, не бред, не сказка; след и в самом деле существует — большой, глубоко ушедший во влажную глину. Андронов даже присел, ощупал глину пальцами, словно убеждаясь в том, что он есть.

Сергей поставил свою ногу, сравнил. Игорь сунулся за рулеткой, показал. Вроде пятьдесят два сантиметра.

Дальше от реки шел больше камень, чем дерн, но Алеша и там, пройдясь, что-то нашел, замахал остальным, побежал по следу дальше. Тут тоже были следы, но совсем не такие целые и четкие, как у воды. Отпечатались где два пальца, где фрагмент ступни, а остальное приходилось каждый раз на скалу, на щебень.

Ветер срывал с кустов тальника, с чахлой лиственницы клочья рыже-серой шерсти. Сергей ростом почти в метр восемьдесят еле достал шерсть рукой. Медведь? Тогда не было бы так высоко.

Существо вышло из распадка, метров за двести от реки, делая шаги метра по полтора, дошло до воды и уже не вернулось назад. Перешло вброд реку?! Страшно было думать о бешено несущейся воде ненамного теплее, чем лед. Тем более страшно, что существо невольно вызывало аналогии с человеком. Этот след… Но факт остается фактом — прошедший здесь пересек реку вброд и удалился куда-то туда. В чащобу корявых лиственниц, в круговерть кочкарника и марей. Стоило бросить взгляд на ледяную воду — и посмотреть следы на том берегу переставало тянуть.

Сразу стало очень неуютно. Где-то здесь бродил, несколько часов назад перешел реку кто-то вот такой — со ступней в полметра, с длиной шага в полтора, оставляющий клочки шерсти на высоте почти двух метров. Может, он еще вернется? Или придет второй такой же?

— Игорь, может, лучше сразу в лагерь?

— Мы устали, а ты вспомни эту дорогу. Нет, ребята, надо ужинать и надо ночевать. Другое дело, что без боевого охранения ночевать, пожалуй что, не стоит.

— Спрятаться бы…

— И не спрячешься тут. Человеку даже будет и казаться, что он спрятался, а следы выдадут, запах. Ребята, ну что встали?! Давайте ужинать, доставайте хлеб, вам что — есть не хочется?

— Есть хочется, а вот все-таки, может, куда-то уйдем?

— Уйти можно, Алеша, только куда бы ни ушли, мы везде будем одинаково заметны. Кончай трусить, парень, надо ночевать, отдохнуть и действительно быстрее в лагерь.

— Я не трушу, Игорь, вы зря. Я только…

— Алексей, я ведь тоже «только». Но я-то уже лет пятнадцать мотаюсь. И уверен, худшее — это сейчас начать метаться. Если нас найдут, так найдут в любом месте. И по дороге в лагерь найдут, и в самом лагере найдут. Чего вас в лагерь потянуло? Безопасно? А там такие же палатки, такие же спальники. Крепости-то в лагере тоже нету.

— Ну, елки. А если правда придет? Они… Это… Хищные они?

— Я, Сережа, сколько хожу, слыхать про таких сто раз слышал, а видеть не доводилось. Не знаю я, какие они… Но придут — нас трое, и у нас оружие есть. А вот метаться нам нельзя, в случае чего сразу погибнем. Это ясно?

— Это ясно. Ну чего? Тогда ужинать надо.

Невольно говорили приглушенно, двигались замедленно и поминутно озирались. Глупо? Может быть… Ловить рыбу больше не стали, что было умнее, вполне хватало и одной. Доварили муксуна, благо дров хватало, и надолго. Ели, стараясь не греметь посудой, не возя лишний раз ложкой по миске. Все это было довольно глупо: река заглушала любые звуки, издаваемые человеком, и место было открытое. Но так было уютнее, вроде скрывались, береглись, — одним словом, вроде что-то делали и как будто от них что-то зависело.

Усталость сыпала песок под веки, делала ватными ноги.

— Посторожишь, Сережа?

Сергей кивает. И наступает самое неприятное — для него. В другое бы время, без этого следа, какое удовольствие доставило бы ему побыть один на один с северной, холодной, светлой ночью. Клубились оттенки розового и лилового на западе, шумела река, разбивалась на камнях светлыми струями, стояли лиственницы, словно замершие в танце. Пищал, полз кто-то маленький во мху. Хорошо! Сколько их позади, дорог по тайге и по степи, экспедиционных костров и закатов!

Сергей должен был просторожить два часа и толкнуть Алешку. Тот через два часа толкнет Андронова. А через шесть часов они, будем считать, отдохнут и двинутся в лагерь. Народ моментально заснул, из чего Сергей сразу же сделал вывод, что устали мужики смертельно. И что очень ему доверяют. Сам он тоже с удовольствием заснул бы, если бы мог довериться тому, кто будет сидеть здесь с винтовкой и охранять, чтобы не подошел незаметно этот. В два с лишним метра и в шерсти.

Алеше Сергей не то чтобы не доверял. Но спать под его охраной, пока вокруг бродит эдакое, Серега все же не хотел. И это была первая причина, по которой Сергей никого не разбудил через положенные два часа.

Второй причиной была всегдашняя Серегина доброта: ну зачем будить людей, если он может дать им, усталым, поспать? Тем более, что от этого ему самому если и станет хуже, то ненамного.

А третьей причиной стал туман. Порывы ветра Сергей почувствовал очень быстро, сразу, как легли спать ребята. Порывы начинались мягко, легко опадали. Точнее было бы сказать: «появлялся ветер». Появлялся и скоро стихал, и даже когда был, то дул не сильно и не резко. Очень скоро он уже не стихал. Легкой ветерок все время веял с низовьев реки, порой нес какие-то туманные клочья, очень неприятного вида (особенно после этого следа, когда все воспринимается острее). Около полуночи, как раз когда было пора будить Алешу, с низовьев Коттуяха двинулась колышущаяся стена, гораздо выше всех здешних лиственниц. Щупальца тумана тянулись перед этой стеной. Их-то и обрывал, уносил ветер. И скоро Сергей оказался в грязно-белой, изжелта-серой клубящейся массе тумана. Пропали сопки, чахлые лиственницы у откосов и сами откосы. Исчезло дерево в пяти-шести метрах от спальников. Исчезла река, ее камни и перекаты, и даже плеск воды стал глуше.

Мгновенно отсырела куртка, капли влаги сконденсировались на волосах, стало промозгло и сыро. Туман плыл, шелестел, колыхался, не было видно почти ничего, и Сергей совсем не был уверен, что в такую погоду можно вообще идти куда-то.

И это была третья причина, по которой он развел огонь (до того боялся развести, чтобы не привлекать ничьего внимания) и сел сторожить до пяти утра, а будить никого не стал.

Около пяти часов утра из спальника выбрался Игорь и присел у костра.

— Сергей, ты что не разбудил Алешу?

— Ну, елки. Я что, не могу посидеть?

— Надо было разбудить.

— Ну ладно. Делов-то. А что, разве идти можно?

— Конечно, можно. Тропу недалеко видно. Река шумит, не потеряемся. В крайнем случае, свяжемся веревкой и пойдем.

Людей колотила дрожь — от недосыпа, от промозглой сырости, от напряжения. Голос невольно приглушали. Все двигались, подсознательно боясь быть замеченными, и оттого словно сутулились, вжимались в землю и поминутно озирались.

Задерживаться, чтобы поесть, не стали: были лепешки, были остатки ухи, консервы.

— Ну, мужики, вперед?

— Вперед!

Тропу не всегда было видно, и тогда сильно выручал Коттуях — даже если река уходила в сторону, шум слышался прекрасно, и направление держать было легко.

А туман плыл, искажая очертания, не давая возможности оценить расстояние. Все оставалось зыбким, непонятным. Сколько метров до камня? Пять? Шесть? Ну вот, приходится уже сворачивать. Кто-то большой движется рядом, бесшумно подкрадывается, наплывая, как в страшном сне, сзади. Нет, это плотный, серый клок тумана. Проплыл над самой землей, оставив на лицах особенно мокрые следы, — это же уже почти дождик, только переносимый ветром.

Что это?! Вот же он, который оставляет следы, с шагами в полтора метра. Вот сейчас он сделает шаг, сверкнут глаза… А! Это корявая лиственница, вернее, остаток дерева, всего метра два высотой, без вершины. И мох, свисающий с корявого ствола.

Услышать тоже ничего было нельзя. Все время сталкиваются друг с другом, трутся об одежду, лопаются вокруг мельчайшие шарики влаги. Все время тихий шорох, ухо привыкает к нему, к этому фону. Если кто-то тихо будет двигаться рядом, есть опасность, что звуки шагов утонут в этом беспрерывном фоне, что привыкший к нему человек не услышит уже и шагов. Тем более, везде стало влажно, и шаги прозвучат приглушенно.

Трудно найти ситуацию, в которой человек будет чувствовать себя беспомощнее. Отказывают зрение и слух, куда идти — непонятно, все чувства обманывают, даже посреди океана можно больше полагаться на себя.

Без остановки шли восемь часов. Туман был все такой же плотный, серый, все так же плыл, с таким же шорохом и звоном. Показывались вдруг вершины лиственниц, очертания стволов, и казалось — это мир плывет, движется куда-то сквозь неподвижный туман. Так сидящему в поезде порой кажется, что куда-то поехал вокзал.

Развести костер? А стоит ли? Обманывали себя, что не стоит, потому что мало времени, хочется быстрее в лагерь. Но еще они боялись. Посидели на мокрых камнях, в двух шагах от бешеной реки, поели всухомятку, запивая ледяной водой.

— А где Серега?!

— Вроде пошел к воде…

— Так нет же его нигде! Что, стрелять?!

— Погодите, Игорь. Вот же, видите, вроде он.

— А вроде и не он…

— Он, он!

В тумане появился Серега Будкин, из раскачивающегося, неопределенного силуэта мгновенно превратился в самого себя, только встревоженного, с испуганными глазами, не по характеру.

Сергей отошел метров на пять, смотря на воду, задумался, сделал несколько лишних шагов — и потерял друзей в тумане. Хорошо хоть, что была река — раз шел вниз по течению, то понятно, куда возвращаться. Хорошо, что все быстро решилось. А вообще-то, без реки и если б разошлись на полчаса, не спохватились бы среди открытой тундры, дело могло кончиться плачевно.

И снова движение в тумане — однообразное, сырое, серое и совсем без внешних ориентиров. Когда шли туда, были горы, конфигурация холмов, высота деревьев. Сейчас все это скрыл туман. И остается только идти и идти, не очень зная, где идешь, ориентируясь только по времени. Вроде бы уже скоро… Если, конечно, в тумане можно идти с такой же скоростью, как при ясном свете дня. А если нельзя, то и по времени трудно определиться, если сейчас идешь с иной скоростью, чем вчера.

Раздался вроде бы какой-то отдаленный лязг и скрежет. Показалось? Не похоже. Игорь автоматически заметил, в котором часу слышал звук, — в пятнадцать часов пятнадцать минут.

И снова вроде звякнуло вдали. Пятнадцать часов двадцать пять минут. И гремело несколько минут, до пятнадцати часов тридцати. Уже ясно — гремит то, что сделал человек. Если даже и работает техника, какой-нибудь трактор. Природа не умеет быть такой периодичной.

Игорь выстрелил в воздух. Сильно рвануло вокруг, но создалось такое впечатление, что звук распространился недалеко. Туман словно стискивал все звуки, глушил их. Не было вчерашнего роскошного эха — звонкого, летящего на десятки верст. Какое-то глухое «Бум!», сразу утонувшее в тумане.

Но было ясно слышно ответное «Бум!». И снова забренькало, задребезжало. Стало видно сквозь туман ясное пятнышко. Оно меняло очертания, прыгало, словно живое, светило возле самой земли. Костер! Свой лагерь — не свой, но уже ясно, что здесь люди.

— Смотри-ка!

Посреди тундры торчала палка, а от нее вела натянутая веревка в сторону яркого пятна. И уже были отчетливо слышны удары по какому-то звонкому билу.

— Ребята! Это наши! Наши!

— Ура! Мы в лагере! Ура!

Но и костер почти не разгонял серого дымного сумрака. Шестиместка еще была видна, полог словно плыл в тумане. А офицерская палатка, лаборатория — они терялись бесследно, их было совсем не видно.

Борода Михалыча, волосы его и Жени блестели от капелек влаги, от них поднимался пар, едва они вставали в общий круг у огня. Друзья были ничуть не суше. Другое дело, что они были сыты, и был суп, был чай, и были уют, безопасность какого-никакого, пусть брезентового, пусть временного, но дома.

— А здорово вы придумали натянуть вокруг веревки!

— Так понятно же, что можно пройти, не заметив. Мы тут с Женей и устроили все, как надо. Эвенки-то уже несколько часов как ушли. Только увидели туман, еще над озером, и сразу же засобирались.

— А до того нас тут стрелять учили! — вмешался Женя.

— А по какому поводу учили? Охотиться затеяли?

— Нет, мы тут стрельбище устроили, я Женю поучил немного. Поэтому, мужики, отдыхайте быстрее, мы пока еще подежурим, а там давайте и на вахту. Уж если эвенки ушли, дело плохо. Не рассеется быстро туман.

— Само собой… Нашим с Исвиркета идти дальше.

— Как я понимаю, мамонтов вы не нашли?

— Нашли поинтереснее… Про снежного человека из этих краев не слыхали?

— Как не слыхать… И эвенки рассказывали, так что думаю, он здесь вполне может ходить.

— Вот он, наверное, и ходит. Михалыч, можете не верить, но шаги по полтора метра, сам след — пятьдесят два сантиметра.

— Вполне человеческий след?

— Можно считать, человеческий.

— Ну так что ж вы сомневаетесь? Понятно же, чьи следы видели. А самого не подглядели?

— Нет уж!

— Что, страшно?! — оскаливался, потирал руки Михалыч.

— Вас там не было, а вы увидели бы — тоже испугались. След одиночный, из распадка и через реку.

— Думаешь, он вас видел?

— Скорее всего нет… Он прошел за несколько часов до нас по каким-то своим делам и ушел за реку. Если и вернулся в горы, то каким-то другим путем.

— Интересно, может он сюда явиться?

— Скоро выясним… А пока — спать, мужики, спать! Через несколько часов всех подыму, ребят с Исвиркета встречать.

ГЛАВА 7

Долина мамонтов

24 — 26 мая 1998 года

От лагеря до устья Исвиркета шли вдоль берега озера и отмахали двадцать километров до самого жаркого времени, потому что в самое жаркое время даже и на Севере лучше всего не идти, а отдыхать и пить чай.

Ягель, лиственницы, ветер… Тропинки зверей, чаще всего оленей. Потому что мох, лишайник только кажутся такими прочными. Если по ним регулярно ходить, сразу образуется тропинка и зарастает очень медленно. На Севере все растет медленно; трудно поверить, но кустик ягеля формируется пятьдесят лет. Поэтому каждый зверь производит просто поразительные разрушения.

И никаких признаков человека. Современные люди привыкли: в самом ненаселенном, диком месте обязательно мелькнет что-то, сделанное человеком, — ну хоть обтесанная палка, сплющенная, проржавевшая консервная банка, стреляная гильза. Здесь не было совсем ничего. И это казалось интересным, даже приятным, но и непривычным и жутким.

И было тихо, очень тихо. Ветер налетал, приглушенно отзывались верхушки лиственниц. Но слабее, гораздо слабее, чем на юге, пусть даже куда севернее Карска. Даже там, где уже лежит вечная мерзлота, есть и осины, и березки. Ветер шелестит их листьями куда сильнее, чем хвоинками. На открытых местах растет трава, она тоже шуршит под порывами ветра. Жужжат жуки, кричат птицы, кто-то пробирается, сопит в гутой траве, кто-то с писком скрывается в норке…

Здесь животные не смогут зарыться в вечно мерзлую, с кристалликами льда землю. Здесь мало птиц, почти совсем нет насекомых. Разве только подвывает, звенит гнус: миллионы еле заметных глазу крыльев возле черных точечек-телец; зудит гнус тоненько и тихо, почти что на границе слышимости, и часто это — единственный слышимый звук.

Тихо. И везде все одинаково. На юге много пород деревьев, много кустарников и трав. Пройдешь несколько сотен, иногда десятков метров, и меняются, тасуются породы деревьев, их размеры, цвет кроны, запахи, сочетаются, меняются то плавно, как на картинах Левитана, то внезапно. Местность разнообразна.

Здесь трое исследователей шли между примерно одного размера лиственниц, по лишенной травы, везде одинаковой земле. Тянутся корявые стволы, пружинит ягель под ногами, плывут петляющие тропки. Здесь проходили? Нет, не проходили — вот тянется позади цепочка твоих собственных следов, постепенно заливаемых водой. Но как будто вот такую купу лиственниц, такой ствол, такой проем между вездесущими, безликими, как строй солдат, стволами… одним словом, это вы уже видели. Или не видели?

Не дай бог заблудиться в этом краю. Тем более — негде ни присесть, ни прилечь. Ягель наполнен водой. Если одной рукой взять кустик ягеля за верхушку, пальцы второй сложить кольцом и пропустить мелкие, нежные ткани сквозь плотное живое кольцо или если просто отжать кустик, как женщины отжимают белье, — немедленно хлынет вода. А если кустик ягеля высушить, он будет весить в двадцать раз меньше, чем свежий. Остальное — вода и вода.

Вода на земле вытаивает из вечной мерзлоты. Не уходит в мерзлую землю, не испаряется, застаивается после дождей. До середины лета держится вода сошедших по весне снегов. Она легко замерзает, даже летом — почти каждую ночь. Всходит солнце, воздух начинает нагреваться, растаивает вода и начинает испаряться. Марево колышется в неподвижном воздухе. Если долго стоять на одном месте, ледяная земля чувствуется сквозь подошвы. Под тонким-тонким слоем пропитанной водой земли — лед. Лед на несколько десятков метров. А лицо уже в душном тумане. Не столько жарко, сколько парко, душно, липко. Снять плотную куртку, брезентовые штаны? Нельзя, потому что круглые сутки зудит, еле слышно звенит, толчется в воздухе невообразимое множество кровососов. И так лицо и руки распухают, покрываются багровыми волдырями — особенно в первые дни. Потом люди привыкают, кожа реагирует не так сильно. Но снять одежду — безумие, мучительный способ самоубийства. Идти, двигаться, жить приходится в плотной, тяжелой одежде. Утром она очень уместна, эта теплая одежда. А днем рот судорожно хватает насыщенную водой теплую смесь, липкие струйки стекают по распаренной коже.

Вообще-то, двадцать километров — не расстояние для взрослых мужчин. Будь это на полторы тысячи километров южнее, шли бы весело, болтая и смеясь, и к привалу почти бы не устали. А тут и Миша сопел, с полпути затеял тянуть ноги. Раза два остановился, хватая ртом воздух, Паша Бродов. Даже могучий Лисицын шагал с физиономией распаренной и красной и дышал тяжело, как свистел.

Специально зверей не искали, и никто вроде не показывался. Только уже к концу пути, близ Исвиркета, стали попадаться свежие медвежьи следы. Пугающе бесшумно, внезапно выкатился из марева раскачивающийся низкий силуэт. Марево плывет, размывает границы идущего. Вроде видна круглая голова с растопыренными ушами, и они видят, как скользит, становится яснее видна здоровенная туша. Снова замирает, заставляя их снимать винтовки… И вроде поворачивает, размывается, исчезает. Была — и не было. Как привидение исчезла. Сворачивать, искать следы? А стоит ли?

В устье Исвиркета холмы отступали на несколько километров от озера, он впадал широким устьем, вода почти не шумела. Время от времени — плеск, изредка стук камней в русле. Впрочем, Исвиркет тек все же быстро, перепад высот был даже здесь очень приличным.

И здесь, на Исвиркете, в устье они увидели первые следы человека. Широкая, удобная тропинка. Миша Будкин пошел за дровами и убедился, что с лиственниц рубили ветки, примерно там, где и он сам бы стал рубить. И на стволах были отметины, где зарубка, где две, а где латинской буквой V. Эвенки? Что-то никак не эвенкийское было в этой тропинке, в отметинах на стволах. Те умели ходить по земле, как тени. Хозяйничать так, чтобы оставаться незаметными, невидимыми. Доказать это было невозможно, но все ясно чувствовали, знали, здесь были европейцы, и недавно.

Отдыхали, подтянув лиственничный ствол, развесив рюкзаки на деревьях. На земле сидеть — сыро и мокро. Пар шел из голенищ сапог, из-под воротников курток.

Пили чай, и от усталости и духоты есть не хотелось. Бродов настоял — мол, поесть надо. С ним и не спорили, вроде даже были голодны. Но не шел в горло кусок, не было аппетита. Почти через силу совали в рот упревшую кашу с тушенкой. Лисицын толковал о дичи, что в таких охотничьих угодьях стыдно есть мясо из банок, но за дичью как-то не пошел.

Все оставались друзьями, всем было друг с другом хорошо. Говорили медленно и вяло, ругали дураков-японцев, и устали, словно прошли вдвое больше. Без особого задора поспорили — оставлять здесь рюкзаки или не стоит? И решили рюкзаки все-таки брать. Сколько идти, неизвестно. Очень может быть, идти придется еще и день, и два. Становиться здесь лагерем? Рано…

Солнце вроде опускалось и никак не могло опуститься. Повисли сумерки с длинными тенями, с неверным предзакатным светом. Звенели стаи кровососов. Решили идти, сколько хватит сил, и разбить лагерь где попало. Как получится. Все равно лагерь будет на одну ночь.

А идти оказалось легко, потому что вверх по реке вела широкая, человеком сделанная тропинка. За два часа пути следов человека все прибывало. И зарубок, и протоптанных тропинок. По одной из них вели медвежьи следы, но видно — именно что поверх. Сначала были люди, они и сделали тропу.

А потом вдалеке показались рыжие, коричневые пятна голой, без ягеля, земли. Странно смотрелись эти буро-рыжие проплешины среди серо-зеленого ягеля. Подошли ближе. Проплешины определились, как кучи развороченной земли. Кому могло прийти в голову ковырять эту мерзлую толщу? Для чего?

В одном месте ягель погиб под тяжестью жилища человека. Пусть временного, маленького жилища, но для ягеля даже и палаток хватило. Наверное, жили здесь так же на раскладушках, защищаясь от непогоды только тонкой брезентовой стенкой. Видны были границы палаток, места, где в мерзлую землю вколачивали колышки. А вот и очаг. Нет ямы, есть только место, где разбросаны угольки, рассыпан пепел, сожжен ягель. Судя по всему, здесь стояла печка.

А дальше, в сотне метров, был раскоп. Как ни оплыла яма за год, как ни потрудились вода и солнце, а границы видны были четко. Прослеживались границы когда-то ровных, ныне извилистых стенок, ровное, зачищенное дно. Раскоп был неглубок — порядка полуметра. Да здесь и нет нужды глубже копать, почвы накапливаются медленно, по долям миллиметра за год. Слой, хранивший остатки культуры древних людей, лежал совсем неглубоко от современной поверхности.

Возле раскопа первый раз обратили внимание на птиц. Вороны летели куда-то вверх по течению Исвиркета. С той стороны не летело ни одной. Туда прошло в высоте несколько. Пошли дальше, сначала по тропинке. И вышли на еще одну проплешину — неглубокую яму, содержащую остатки жизнедеятельности лагеря археологов. Вернее — самих археологов. Судя по оплывшим ямкам-дыркам, яму загораживали какие-то полотнища, натянутые на шесты. Потом тропинка сузилась, постепенно исчезала в ягеле. Пошли, так сказать, уже ненаселенные места с узкими, петляющими тропками, на которых отпечатывались в несколько слоев, один поверх другого, следы оленей и медведей.

И еще несколько раз видели ворон. Одна стайка пролетела прямо над идущими людьми, другая — над холмами, в стороне, но, похоже, в том же направлении.

— Ну что, вроде пора ставить лагерь?

— По-моему, пора.

— Утомился, Мишка?

— Есть немного. Да и ты, Паша, с лица спал.

— Спадешь тут! Ну, давай теперь дрова собирать.

Собирать дрова было непросто, потому что дров надо было много. Лисицын опять поговорил про дичь, про полезность охоты. Но за день устали, и сильно, а перемогаться не хотелось. Андрей знал, что завтра скажется первый день в поле, и каждая клеточка тела будет болеть. По крайней мере, первые несколько часов. Боль уйдет к вечеру, вернется утром послезавтра. Ненадолго. И потом ее не будет вообще — так, разве что будут чувствоваться мышцы после особенно сильного напряжения, и то редко.

Полыхал огромный, в полнеба северный закат. Розовые разводы разной интенсивности рисовались на фоне зелено-салатного, сиреневого неба.

Медленно-медленно, почти незаметно переходили они в полосы бледно-синего, бордового, оранжевого, и эти полосы густели, но не сильно. Не так, как будут густеть в августе. Тогда на небе сам закат будет показывать, что ягоды созрели, грибов уйма и что в реках лениво тычется в берега сонная, жирная рыба. А сейчас что-то трепетное, летучее, неопределенное было в смутных пастельных разводах на небе, в закате, который через несколько часов должен был плавно перейти в утреннюю зарю.

Наступали серые, прозрачные сумерки, когда вроде бы солнце почти зашло, разве что краешек торчит, а с другой стороны неба выкатилась полная луна. И в мире, освещенном одновременно солнцем и луной, хоть и стало немного темнее, но можно было идти и видеть все вокруг почти как днем, разве что без множества оттенков.

А в костре прогорали ветки лиственницы и отваливались уголья, играли переливами багрового, сиреневого, сизого, множеством полутонов и переходов, удивительными палевыми, нежными красками.

На небе и в костре было одинаково чудно, только в серо-сиреневом, прохладном небе все летели и летели птицы. Все в ту же сторону, упорно, молча, целеустремленно.

Мужики лениво обсуждали, не перейти ли на ночной образ жизни? Темноты практически нет, ночью вполне можно идти. Так, может, правда лучше ночью? Нет, не лучше, потому что днем в палатках будет совсем невыносимо. Другое дело, что идти можно и ночью…

Тихо было так, что, казалось, звук сказанного разносится на десятки верст, везде одинаковых, с теми же редкими, корявыми лиственницами, до самой «настоящей» тундры. Невольно приглушались голоса. И не хотелось привлекать внимания, и не хотелось будоражить тишину. Тишина казалась чем-то священным, что никак не должно быть нарушено.

Тихо, на границе слышимости, звенели комары и гнус. По понятиям Севера, этой пакости почти что и не было, человек легко отмахивался от кровососов движениями одной руки. Через неделю или две сидящие у костра будут быстро-быстро махать обеими руками, но уже и это не поможет. Тогда все будет по-иному, даже в светлую полярную ночь.

Но уже и сейчас процесс опорожнения кишечника протекал несколько необычно. Проза жизни, я понимаю! Но попробуйте, мои хорошие, осуществить эту прозу, когда воздух звенит от гнуса и комаров! Люди непривычные придумывают разные способы. Кто терпит, ждет глухого предутреннего времени, когда кровососов все-таки поменьше. Кто берет с собой баночку «Репудина», «Дэты» или другой химической бяки. Спускает штаны и тут же густо намазывается этой дрянью. Первое время человек блаженно улыбается, его укусили всего несколько раз, а теперь-то все, сидит намазанный… Но, во-первых, самые нежные места от химии будут гореть так, что лучше уж пускай кусаются.

А во-вторых, смазать всю поверхность кожи новичок никак не сможет, и кусать его все равно будут, одновременно с диким жжением.

Так что опытный человек не ищет сомнительных способов, не придумывает, как обмануть комаров, не таскается с баночками химии. Он приспосабливается к среде обитания — начинает какать очень быстро. Тайга и тундра — плохие места для размышлений, для чтения книжек в процессе посещения уборной. Впрочем, опытного человека почему-то и кусают меньше.

Говорят, кровососы чувствуют людей с тонкой кожей и с «тонкой» нервной организацией. Тех, кто не умеет приспособиться. Трудно, конечно, сказать… Но в первый сезон мошка может стать кошмаром, это точно. Вечерами стены палаток шевелятся под серым покрывалом комаров. Выходит человек из леса, а над ним словно вьется дымок. Мошка проникает сквозь марлю накомарника, кусает сквозь нитяные перчатки, хрустит на зубах, приклеивается к листкам дневника. В пасмурные теплые дни, при безветрии руки распухают так, что становится вообще непонятно, где кончается один волдырь, где начинается другой. Кисть — это один сплошной волдырь. Комары становятся манией, вплоть до вполне серьезного вопроса, а вдруг за лето из меня выпьют столько, что будет серьезная потеря крови?

И удивляешься бывалым — и местным, и членам экспедиции, для них словно и нет этой напасти. Но уже на второй, на третий полевой сезон экспедиционник убеждается, что кусают его теперь реже. А после укусов и волдыри меньше, и не так чешется, и последствий никогда не бывает. И он уже не испытывает прежних страданий. Не испытывает, и все. Надо только прожить первый сезон и научиться приспособляться к среде.

Двадцать пятого мая Андрей Лисицын первым выполз из спальника. Было еще тише, чем вчера. Морозец пощипывал щеки. От инея искрился ягель. Сиплое карканье… Снова летели вороны. Лисицын вылез из палатки, чтобы воспользоваться минутой, пока не встал гнус. В хорошо видном во все стороны пространстве ничего не двигалось, и все же Андрей взял карабин. Его смутно беспокоили вороны: опять сиплое карканье сверху, крупные птицы над сопками, в стороне. Вороны куда-то летели, к какой-то известной им цели. Летели с редкой целеустремленностью уже второй день подряд.

На этот день исследователи шли не больше десятка километров, и все время летели вороны. Миша схватил Андрея за руку, кивнул, ткнул рукой. На склонах сопок виден был медведь, шедший в том же направлении. При виде людей остановился, посмотрел. Затопал в сторону, за перелом местности, чтобы не видеть людей и чтобы его тоже не видели. Но продолжал идти туда же, вверх по Исвиркету. Туда же, куда и вороны. Паша проверил винтовку. Лисицын и Будкин сделали то же самое.

Потом они услышали какой-то отдаленный, но явно очень сильный звук. Он то накатывался, то слабел, но звучал никак не прекращаясь. Еще несколько минут, и стало ясно — слышен отчаянный вороний ор. Где-то над чем-то орало невероятное количество птиц. Орали там, куда летели. Над головой, над сопками вороны проплывали почти молча. Ветер дул в лицо, тянул с верховьев Исвиркета. И нес ветер сладковатый запах тления. Вроде бы он еле различался, был заметен скорее в порывах. Но запах постепенно усиливался, стал заметнее. Всем сделалось тревожно, странно.

Второй раз спугнули медведя, который топал в ту же сторону. Скорее не спугнули, а догнали, он шел параллельно тропинке. Это был странный медведь, крупный и ужасно неуклюжий. Вообще-то, медведи обладают даже своеобразной разлапистой грацией, а если будет необходимость, могут и бежать со скоростью лошади, и делать мгновенные броски. Такие, что человек не успевает не только ответить — даже сообразить, что происходит.

А этот медведь бежал по тропинке странным, необычным способом, опустив почти до земли голову и вихляя задом, и люди постепенно догоняли. Заметив людей, он и не думал бежать. Что-то совсем не медвежье было в облике странного существа. Зверь был приземистее, плотнее, не таким высоким, как медведь. Голову он держал так, словно не мог ею повернуть, а передние и задние лапы выбрасывал разом, причудливо и отталкиваясь, и подтягиваясь в беге.

Уже метрах в тридцати друзья ощутили сильный запах мускуса, псины, чего-то кислого, несвежего. Вблизи зверь, наверное, страшно вонял, причем ветер был как раз от него.

— Больной, наверное, — задумчиво бросил Андрей. Ему с отцом случалось брать медведя — последний раз на зимние каникулы.

— Догонять его не хочется…

— Не хочется, Мишка. И убивать тоже не хочется. Пугнем?!

Миша крикнул, и медведь зарысил чуть быстрее, жалобно ворча, словно обижался на друзей. Отбежав несколько метров, странный медведь обернулся всем телом, иначе он не смог бы посмотреть на идущих позади. А потом встал на задние лапы и так и стоял на тропинке, покачиваясь с боку на бок.

Вообще-то, у медведей совсем не такая морда, как у плюшевых мишек-игрушек и у милых медведюшек в мультфильмах. Морда у медведя узкая, злая и хищная. А у этого она была короткая, лоб выдавался под большим углом, придавая морде странное, смешанное выражение ума и сосредоточенного кретинизма. Между тупых клыков стекала тоненькая струйка слюны.

— Эй!!! — крикнул Андрей и замахал руками.

Медведь тоже замахал верхними лапами, заурчал и зашипел. В его поведении, в устойчивости позы (лапы словно вросли в землю) было что-то совершенно не медвежье.

Теперь все трое держали оружие наготове, не зная, на что решиться.

— Обойдем?!

— Это странный какой-то медведь, ребята…

— Но вроде безобидный. Видишь, даже не рычит.

— У медведей никогда не знаешь, что на уме.

— А может, он для науки ценный?

— Стрелять не хочется…

— Не хочется. Но зверь-то какой интересный. И мясо…

— Тебе мяса не хватает, Миша?

— Не то что не хватает, а вот придем в лагерь и принесем. Разве плохо?

— Ладно, еще раз.

Андрей набрал в легкие воздуху, заорал так, что Павел шарахнулся.

— Тьфу ты, черт, с тобой родимчик хватит!

Медведь вдруг оскалил клыки, жутко рявкнул в ответ и начал опускаться на лапы. Не похоже было, чтобы зверь собирался сбежать, и Павел быстро выстрелил, пока медведь не скрыл головой грудь и живот. Пуля ударила точно — Павел был стрелок не из плохих.

Громыхнуло очень сильно, много раз отражаясь от стенок неширокой долины, эхо отдавалось вверх и вниз, перекрывая шум реки. Там, вдалеке, ответил грому дикий птичий ор, в воздухе появились словно бы клубящиеся, раскачивающиеся струйки дыма — взлетали бесчисленные полчища птиц.

А медведь вдруг страшно завизжал. Опрокинувшись на спину, он катался с боку на бок, совершенно по-человечески зажимал рану лапами и пронзительно визжал на одной ноте, суча в воздухе задними лапами. Визг сменился оханьем, всхлипываниями — тоже совершенно человеческими для растерявшихся, обомлевших Паши и Миши; опять поднялся, взмыл к небу пронзительный, истошный визг. Тогда Андрей вдруг побежал куда-то вбок и вперед, так и бежал под птичий крик и визг медведя, пока не стал виден его левый бок и спина, и не всадил, почти что на бегу, пулю и вторую из карабина. Громыхнуло еще сильней прежнего, и опять вдалеке отозвался многоголосый ор, и замелькали в воздухе бесчисленные стаи, словно дым.

А медвежий визг тут же затих, сменился каким-то сипением и бульканьем. Лапы еще раз рванули воздух, все медленнее двигались, останавливаясь на глазах — одна распрямлялась, другая сгибалась в колене. И замерли. Андрей подходил, внимательно уставя карабин. Подошел, вгляделся, махнул рукой.

Смутно, отнюдь не с восторгом: «Медведя завалили!», скорее, со смертной тоской и испугом подходили к трупу зверя. Что-то неприятное было в гибели медведя, что-то гнусное. Огромный и сильный медведь был беспомощен, как заяц или белка, против людей с карабинами.

Зверь и впрямь сильно вонял, тоже странно, не по-медвежьи. Неприятен был мученический трупный оскал, обнаживший желтые клычищи с обломанными кончиками. Неприятна была совершенно человеческая поза с запрокинутой огромной головой, сведенными судорогой конечностями. Три четко видные отверстия, почти рядом, одно спереди, два сбоку; журча, стекала кровь, образовывала все увеличивающуюся лужу с железно-сладковатым, душным запахом.

— И правда, морда необычная… И вон… — Андрей Лисицын указал рукой туда, где ягодицы зверя срастались ниже заднего отверстия.

— А как же он… это… — наивно удивился Миша. Андрей только пожал плечами.

— Такого у медведей быть не может!

Павел, случалось, говорил категоричнее, чем нужно. Андрей снова пожал плечами. Потом сел возле башки, начал рассказывать, что такую форму черепа видел у медведей из слоев очень древних пещер. И что, судя по всему, пещерные медведи и ходили примерно так же, как этот, со сросшимся задом. И получается, что этот вот, вполне даже живой и современный зверь, — вроде одна из возможных форм пещерного…

— Покажем Игорю?

— Само собой, только разделать его надо и спрятать, а то…

Андрей ткнул рукой в небо. И правда, над ними уже молча кружилась группа ворон, с полдюжины.

— Сначала я его сфотографирую.

Миша вытащил старый «Зенит». Желающих картинно позировать не нашлось. Миша поставил Андрея, положил карабин для масштаба. Говоря откровенно, все еще тянули время. Что-то мешало потянуть труп за ноги, провести разрезы ножом по рыжему теплому меху.

— Ну, давайте за ножи, хватит стоять.

Парням предстояло убедиться, что, снимая шкуру, приходится больше тянуть руками изо всех сил, чем интеллигентно подсекать ножом. И что разделка туши — занятие тяжелое, долгое и предельно не эстетичное. Работали час и полчаса отмывались в ледяной воде Исвиркета.

Андрей взял только печенку, большой кусок грудины на обед. Показал, как примотать к веткам лиственниц остальное: разрубленную тушу, шкуру и голову.

— Заберем на обратной дороге.

Туда, где кровь, где дымилась груда внутренностей, уже потянулись песцы, словно их тащили магнитом. Нужное для людей надо было сложить подальше от места убийства.

Настали уже дневные часы, экватор суток. В других местах, поюжнее, солнце бы стояло высоко. Здесь же огромный красный шар еле поднимался над горизонтом, едва светил сквозь голые черные ветки.

Местность повышалась, наметился перелом. За переломом парням открылось широкое, километра два, расширение долины Исвиркета. Лиственницы стояли здесь стеной, и было бы почти ничего не видно, если бы местность не повышалась. Километрах в трех река подмывала гряду рассеченных оврагами холмов, делала огромную петлю, вторую, у другого борта расширения.

Там, над оврагами, и кружили стаи воронья. Ясно стало, куда пошли звери. Что-то было там, в этих оврагах. Отвратительно несло сладким зловонием, особенно после порывов ветра. Парни не были уверены, что будут есть поджаренное мясо, если не сменится ветер. К шуму реки ясно прибавлялся крик ворон. Уже ясно различались отдельные крики сквозь грай всей колоссальной стаи.

Уже в километре приходилось дышать через нос. Что-то огромное виднелось в бортовине оврага. Огромное и плохо видное от шевелящихся на ЭТОМ, мелькавших в полете, мельтешащих над оврагом птиц. Андрей ловил ЭТО в бинокль, и понимая, и боясь понять, что именно он видит.

— Андрей, ведь это же… — голос Миши дрогнул.

— Вроде он… Только давай поближе подойдем.

Земля была испещрена следами песцов. Вот шмыгнул кто-то маленький, верткий, с набитой до отказа пастью. Двое медведей: крупный, темный и с ним рядом маленький, светлый тоже тащили что-то из оврага, наверное, медведица с подросшим медвежонком-годовичком. Еще один медведь пробежал по верху оврага, подальше от людей, рыча злобно и, как показалось людям, вкрадчиво и подло. Из его пасти что-то свисало.

Но главное, конечно, птицы. В основном вороны, но и сороки, и полярные воробьи-пуночки, и две-три огромные грязно-белые совы, и какие-то коршуны: и совсем маленькие, чуть больше вороны, и здоровенные, с очень откормленного индюка. И все это орало так, что еле были слышны голоса, мельтешило и сигало так, что еле видно было ЭТО.

— Мужики, готовь оружие! — пришлось заорать Андрею.

— Зачем?! Он же мертвый!

— Надо разгонять зверье! Иначе они все растащат!

— Ребята, у меня же дробовик!

— Ну и давай!

Миша не особенно и целился. Грохот словно бы рванулся в овраг, выметнулся оттуда на простор, из тесноты земляных стенок, растаял в бледно-синем небе. Птицы взвились вверх, кроме нескольких, забившихся на дне оврага, возле ЭТОГО. Медведи сразу припустили. Стали видны и удиравшие в разные стороны, рванувшие со всех лап песцы.

От птиц можно было оглохнуть. Орущие птицы — словно балдахин заколыхался над друзьями. Андрей не говорил — лишь сделал знак. И Миша понимающе кивнул, сунул новые патроны с крупной дробью. Теперь стрелял и он, и Андрей из своего карабина, и все еще не надо было целиться. Птицы взвыли в ответ так, что начало тошнить не только от вони, а еще и от этого крика.

И еще два раза пришлось палить в небо, черное от птиц, пока стаи не расселись по лиственницам вокруг оврага, не стали летать в отдалении. Но и до этого, и до того, как приутих шум и стало можно говорить, все трое не могли не смотреть на ЭТО. И дрожь охватывала их. Потому что рыже-бурый бок возвышался над тундрой, и такой он был огромный, этот бок, что как ни прогрызли, ни проклевали его во множестве мест неисчислимые полчища зверей и птиц, он все же сохранил и прежний цвет, и форму громадного тела. А перед боком торчала такая же огромная и тоже рыже-бурая голова, и от нее отходило словно бы светлое узкое бревно, делало арку и снова упиралось в землю.

Птицы бились под ногами, на земле, и Андрей поднял за ноги трепещущую ворону, головой шарахнул о корень. Михаила передернуло.

— Ну что ты делаешь…

— А ты стрелял в них?

— Стрелять это одно…

— Когда стрелял, убить хотел?

— Прогнать я хотел. Если бы можно было, я бы и не убивал.

— Я бы тоже. Но ведь надо было, а? Вот и стреляли. И что убиваем, знали.

— А все равно, я бы не смог…

— Ну и дурак. Она умирать будет медленно, может быть, не один день. А ты тут будешь чистоплюя разыгрывать! Молодец!

Пока двое спорили, Павел сапогом прикончил дико вопившую сороку, прыгавшую по кругу, — дробь разнесла ей одно крыло, сломала лапу с той же стороны. Мишу опять передернуло.

Здесь, в двух шагах от ЭТОГО, приходилось зажимать нос, вдыхать воздух только ртом — так чудовищно воняло разложением. Лучше всех было Павлу с его скверным нюхом курильщика. Да он и сейчас попыхивал папиросой, и смрад плохого табака казался райским благоуханием от того, что маревом колыхалось от чудовищно громадной туши.

И вот здесь парни пережили настоящий, душный страх. От бокаотделилось, бросилось к ним что-то верткое, оскаленное, с нехорошим утробным ворчанием. Андрей упал на колени, выбросил вперед ствол, и овраг раскололся от грохота. Существо отбросило ударом, перевернуло, отнесло на полметра. Но оно — лохматое, свирепое, с налитыми от злобы глазами, словно мохнатый мяч отскочило от стылой земли, прыгнуло вверх и вперед. И было то существо маленькое, средних размеров, с собаку, только что массивнее, но такая злоба исходила от него, такие бешенство и ярость, такая воля добраться и рвать, вгрызаться красной дымящейся пастью, что становилось по-настоящему страшно.

Теперь уже три ствола разом плюнули огнем, и тучи птиц чертили небо под затихающее эхо. А маленькое существо, отлетевшее еще на добрый метр, с полуоторванной передней лапой, со стоном перекатилось на живот, еще ползло к друзьям, оскаливая, морща морду. И та же дьявольская злоба полыхала из красных глаз-бусинок.

Андрей стрелял почти в упор, разнеся вдребезги голову. Постояли, стискивая стволы. Павел дрожащими руками снова закурил.

— Росомаха, — хрипло сказал Андрей, словно это объясняло все. И у него дрожали руки. Но испытание было последним, и теперь ничто не мешало хорошо разглядеть, что же торчало из скользкой, оплывающей глины. Бок в рыже-бурой длинной шерсти, а под ней — пепельно-рыжий, с желтыми разводами подшерсток. Павел не выдержал, пощупал, подшерсток был сухой и теплый — ему хватило даже лучей этого огромного красного солнца, чтобы быть сухим и теплым. Очень красивый и теплый, очень надежный подшерсток. Бок незаметно переходил в брюхо со свисавшими космами темно-коричневой, почти в метр длиной шерсти. Почти такая же шерсть, только чуть покороче, шла по горбу на спине. И бок, и брюхо, и колоссальный огузок с длинным мохнатым хвостом были расклеваны, разорваны зверьем и птицами.

Покрытая черно-бурой шерстью с торчащим впереди залихватским чубом голова тоже наполовину уходила в землю. Ухо было почти полностью отгрызено, глаз выклеван, хобот уходил в толщу глины, сразу за изогнутым бивнем. Но форма головы просматривалась очень хорошо.

— Хвост какой длинный… Длинней, чем у слонов.

— Наверно, мошку отгонял.

— А ухо как раз меньше…

— Так ведь север, Миша, выступающие части мерзнут. У кого уши длиннее — у лисицы или у песца?

— У песца уши короче, факт… Слушай, Андрюха, а у него ведь и ноги короче, у песца!

— Конечно, короче. И уши короче, и ноги. И у песцов, и у медведей, и у оленей. У всех, кто на севере живет, уши меньше, чем у южных видов, и ноги короче.

— Значит, все-таки они здесь есть. Вот тебе и раз… — обронил Павел задумчиво. — Интересно, от чего же он погиб?

— И давно ли.

— Может быть, как раз зимой, от бескормицы?

Андрей обошел источавший зловоние труп, еще раз покачал головой.

— А по-моему, он давно умер. Вот смотрите, он весь полностью был в глине. Появился овраг, стали стенки разрушаться, тут целый пласт обвалился, видите? Вот он и стал вытаивать.

Туша лежала как раз там, где кончалась стенка оврага. Там, где и правда был сильный обвал, наверное, несколько лет назад. Выше, где не достигали лучи солнца, промерзшая за тысячи лет глина искрилась от множества мельчайших кристалликов замерзшей воды. Ниже, ближе к боку, кристаллики теряли чистый блеск, все более мутными слезами стекали по размываемой глине.

— Получается, труп древний?

— Скорее всего, Паша. В вечно мерзлой земле он может и десять тысяч, и двадцать тысяч лет лежать. Когда березовского мамонта раскапывала экспедиция, он тоже частично оттаял, вонял страшно, и тоже были тучи птиц. А потом стали рубить еще совсем замерзшее мясо, бросали собакам и те ничего, ели. А березовскому мамонту даже не двадцать, ему все тридцать тысяч лет.

— Так что этот вот… Он, может быть, и этой зимой погиб, а может быть, тридцать тысяч лет?

— Скорее, Паша, тридцать тысяч лет.

— А жаль… Представляешь, какое открытие было бы, если бы сейчас — живые!

— А это и так открытие мирового масштаба, Пашка. Куски мороженых мамонтов еще находят, а вот чтобы целого… Целых до сих пор только одного и нашли — березовского. Вроде находили и других, но это слухи, только слухи. А у березовского мамонта были сломаны кости, и сидел он в такой позе, как будто провалился в овраг. Наверное, упал, ушибся и встать уже не смог. А потом на него обрушились и земля, и лед, и снег. В общем, случайность, Паша, почти невероятная случайность.

— А от чего этот погиб? Как ты думаешь?

— Так его сперва раскопать надо! Вот перенесем сюда лагерь и Михалыч с Игорем пусть копают…

— Не завидую!

— Так ты же помогать и будешь!

— Ребята, тут еще… — почему-то тихо позвал Миша.

В нескольких метрах выше по оврагу в склоне торчал еще один рыжий бок: к счастью, в непротаявшей земле, совсем ледяной, очень твердой. Только бок и клочья шерсти были видны в исцарапанной медведями земле. Остальное было еще скрыто под слоем мерзлой, с кристалликами льда, землицы.

Андрей заметил, что над этим боком на стволах лиственниц были сделаны какие-то зарубки. Получалось, кто-то знает про этот бок, скорее всего люди, сделавшие раскоп.

— И вот еще…

Тут было уже все недостоверно — так, вроде бы менялся цвет глины, угадывалось что-то в глубине. А может быть, и не угадывалось. А может быть, воспаленное воображение, один раз и второй столкнувшись с чудом, очень уж хотело найти еще и еще.

Что погубило огромных, могучих зверей? Конечно, мамонты могли погибнуть и от болезни, и от бескормицы. Местами находят целые кладбища мамонтов, где погибли десятки, сотни животных, но находят-то только скелеты.

Но чтобы сохранились целые трупы, нужны были особые обстоятельства, нужно было, чтобы труп сразу же стал бы недоступен для хищников, не мог бы разложиться. Это может произойти, только если труп очень быстро был захоронен в толще земли и замерз. Что произошло здесь и когда?

Ясно было, что в овраге этом еще искать и искать и еще делать и делать раскопы. И, наверное, если хорошо поискать, можно найти и еще мамонтов, а главное — понять причину.

— Мужики, это ж целая долина мамонтов…

— Так и назовем!

— Давайте. Только, парни, оставлять труп на поверхности нельзя. Только уйдем, звери сожрут.

— И сожрут, один скелет останется.

— Зарыть бы…

— А у тебя лопата есть? И как ты эту землю копать будешь?

— Копают же…

— Нет, парни, тут не копать. Тут надо склон подрывать.

— Идея! Продолбим ножами шпур, заложим порох.

— Тем более склон нависает.

— Только не порох. У меня есть динамитный патрон. Прихватил с собой.

И еще было часа два работы в этом отвратительном зловонии, пока не грохнуло, пока не отвалился, не рухнул целый пласт прямо на останки зверя.

— Ну вот, теперь не докопаются!

— Ребята, надо найти место для привала.

— И уйти надо подальше… Может быть, уйдем, где мясо оставили?

— А вроде вонять меньше стало…

— Может быть… А может быть, принюхались.

На другом берегу Исвиркета, в полукилометре от откосов террас, рассеченных оврагами, торчала странная избушка. Подошли посмотреть и убедились, что не странная она, а очень практичная. Век или два века назад люди, промышлявшие песца, построили здесь это зимовье. Размахиваться со строительством они и не могли, и не хотели, а материал был один — листвяжные бревна, причем все кривые и короткие. Вот как раз такие бревна и сложили колодцем, срубом метра три на четыре, а в самом высоком месте — два с четвертью метра. Одну стену сделали выше другой, чтобы крыша была покатая и по ней скатывались дождь и снег. Как видно, система работала, потому что под низкой стеной избушки, в тени, ноздреватый снег лежал до половины ее высоты.

Не было в стенах окон, а только узенькие прорези. Бойницы? Вряд ли, не от кого было отбиваться мирным охотникам за оленями и песцами. Да и не было следов пуль на бревенчатых стенах.

А в самой избушке была печь, на толстом слое песка, чтобы не протаяла мерзлота, не поплыла, разрывая на части дом. И был какой-никакой пол, и скамейки, и стол. И даже запас дров лежал в углу. А в другом углу был виден лаз: заботливые хозяева выдолбили в мерзлоте яму, чтобы хранить всякую всячину, такой вот первобытный холодильник.

— Эх, знали бы! Тут и мамонты, тут и жилье.

— Ребята, а если сюда перенести лагерь?

— Весь?! Замучимся таскать. Но посмотреть мамонтов все захотят, и переночевать есть где, за день можно дойти.

— За один день тяжело…

— Тяжело, да можно. И что, мужики? Давайте сюда мясо принесем?

— Сперва сами поедим.

— Поедим. А потом принесем.

Уже к началу разговора первые щупальца тумана стали проникать в долину, течь вниз по долине Исвиркета. В плотном тумане принесли к избе мясо медведя и поели его от души — благо, хватало всем, и надолго.

Но и выступить домой пришлось в тумане, и хорошо было одно — в тумане не было никаких кровососов. И еще было хорошо, что большую часть барахла решили оставить в избушке и шли налегке, только с оружием, ляжкой странного медведя и всем нужным для еды посреди дня.

Пришли в лагерь смертельно уставшие в самом конце дня двадцать шестого мая, когда туман уже редел, на звук била: подвешенной на шест здоровенной кастрюли, по которой Женя колотил обухом топора. И хотя туман редел, и выстрелы, и огонь оказались не лишними.

Экспедиция опять сидела вместе, все гомонили и шумели, кормили друг друга и поили чаем. После долгого похода и тумана, после мамонтов и следа на глине Коттуяха особенно приятно было, что все целы, что все вместе и что худшее позади.

Настроение было, как в праздник, и это настроение только усиливал ветер, разгонявший поднимавшийся туман.

А портил весь праздник Михалыч. От полноты чувств, выражая прекрасное расположение духа, Михалыч пел, и этого было достаточно.

— Я помню тот ванинский порт, и рев сирены угрюмый! — выводил Михалыч, мрачно помахивая головой, и звук его голоса был несравненно мрачнее корабельной или лагерной сирены, хотя и сравним с ними по силе. А поскольку репертуар Михалыча был поистине необъятен, но в чем-то главном очень схож, над лагерем разносились совершенно устрашающие звуки, словно индейцы всем племенем стали душить очень осипшего бизона, издавая при этом дикие вопли. Во всем плохом есть хоть что-то хорошее; в данном случае хорошее было в том, что далеко не каждый пошел бы в направлении, в котором доносится бодрое, жизнеутверждающее пение Михалыча. Даже этот… со ступней в полметра, и то как следует подумал бы, когда Михалыч выводил:

Дают нам всем срока огромные,

Кого не спросишь, у всех указ!

Взгляни, взгляни в глаза мои суровые,

Быть может, видимся в последний раз!!

Андрей Лисицын, как ни падал от усталости, запел под гитару что-то более приличное… Но Михалыч не мог не подпеть. А подпев, опять завел свое, с блатными долгими подвываниями:

Я видел, как с фаршмаком ты стояла у скверу,

Он пьяный был, обнял тебя рукою!

Тянулся целоваться, блядь, просил тебя отдаться, блядь,

А ты ему кивала головою!!!

— А кто такой фаршмак? — заинтересовался Пашка.

— А это такая п…, которая всегда в з… пу лезет, — объяснил Михалыч с предельной, прямо-таки лагерной доходчивостью. Он пел, наводя страх на всех, кто только мог бродить в окрестностях:

Канает пес, насадку левируя,

Где ширмачи втыкают вилы налегке!

Он их хотел покрамзать, но менжует:

«Ох, как бы шнифт не вырубили мне»!

Остановить его не было ни малейшей возможности; тем более, что вдохновение Михалыча не имело ни малейшей связи с алкоголем, как и хорошее настроение. Надо было ждать или когда кончится настроение, или появится что-то, мешающее петь Михалычу. Как вот, например, сеанс связи.

И через полчаса опять народ весело гомонил, не прижимаемый к земле акустическим ударом, издавая и слушая звуки, не оскверняемые воем блатных песен.

А на другом конце навеса на складном стуле примостился Михалыч и временно не пел, вел беседу с господином Тоекудой, а Андронов им переводил. Мол, да, есть мамонты, но мертвые. Мертвые, но хорошей сохранности. Скорее всего, ископаемые. Нет, вряд ли они погибли сейчас. Гораздо вероятнее, что погибли они как раз тысячелетия назад, иначе как они попали в глину и почему вытаяли из нее? Труп современного животного лежал бы сверху.

Игорь прерывался, вставлял что-то от своего имени. Ямиками уточнял, переспрашивал, в трубке отвратно шипело и щелкало, каждый из собеседников понимал не все слова, разговор затягивался.

— Причина смерти?

— Пока непонятно. И непонятно, погибло ли в долине сразу несколько животных или по какой-то причине в нее сносило и захоранивало трупы. С этим еще надо разобраться.

— Так, значит, гарантировать ничего нельзя? Может быть, мамонты все-таки современные?

— Исключить такую возможность нельзя, но это очень маловероятно…

И все-таки просьба — провести еще разведку по северной части озера и по восточному берегу. Это ведь не очень трудно? Это совсем не трудно, но это — дней пять работы. За два дополнительных дня будет дополнительная плата. А провести разведку есть очень уважительная просьба. Таких почтенных людей надо просить о подобной малости, чтобы потом можно было дать им хоть что-то на память о коллеге, приехавшем так издалека.

— Тогда так, сегодня пусть люди отдыхают, они только что вернулись из похода. А завтра мы начнем разведку. Хорошо?

— Все, что делает Михалыч, хорошо, — переводя, Игорь улыбнулся в высшей степени нахально, — но только пусть он выйдет на связь. Когда ему кажется правильным?

— Послезавтра. К тому времени экспедиция исследует найденных мамонтов. Они интересуют господина Тоекуду?

— О да, очень интересуют, но пусть пока уважаемый коллега не сообщает, где они находятся. С телефонами в России происходят удивительные вещи. Лучше пусть и скажет послезавтра, когда уже будет возле них…

— Договорились. Послезавтра Михалыч выходит на связь, и они обсудят, куда и когда надо присылать вертолеты.

— Да, все хорошо. До послезавтра.

Поднимался туман, веял тихий ветерок с озера, опять пел Андрей под гитару, Сергей подкладывал дрова в костер, и ничто не предвещало осложнений.

Но в условленное время Михалыч не вышел на связь.

ГЛАВА 8

Незваный гость хуже татарина

27 мая 1998 года

Давно известно, что уходящий берет с собой одну четвертую разлуки. Три четверти берет себе оставшийся. Ясным утром двадцать седьмого мая Миша Будкин сполна познал справедливость этой поговорки. Он сам решил остаться — это правда. Сам решил, ничего не имел против. Да и видел он уже этих мамонтов. Вот если откроют новых, на другом берегу, — он охотно пойдет.

Но все-таки взгрустнулось Мише, когда отряд последний раз осмотрел все рюкзаки, ружья и котелки, забил в торока последние консервы и муку. Бойко, весело зашагали они на север, туда, где течет река Исвиркет. За этим и ехали! Отряд шел смотреть найденных мамонтов, показывать их Михалычу с Андроновым. Довольные, радостные лица, закинутое за спину снаряжение. Все были довольны, все хорошо прощались с ним.

Скрылась вдали последняя спина, мелькнула цветным лоскутом за лиственницами. Стихли невнятные голоса за бульканьем и гулом речки. И вот тут-то Мише и взгрустнулось. До этого он ворчал даже, что рад остаться, по крайней мере, отоспится. А вот поди ж ты…

Миша даже рассердился на себя и от злости навел в лагере такой порядок, что все заблестело: разложил все на свои места, постирал грязный рюкзак, перемыл посуду, начистил песком ложки. На это ушло два часа. Миша подумал… И постирал еще трико. Вполне можно было и не стирать, но надо же чем-то заниматься! На это ушло еще полчаса.

Еще раздражали эвенки. Вроде бы сперва было неплохо, что они пустили оленей пастись и сели здесь же, в лагере, пить чай. Но парни сидели час, два… Сидели почти неподвижно, только кружки с крепчайшим чаем опорожнялись, взлетали кольца дыма над чашками трубок. Миша убирал, стирал, парни сидели, смотрели. «Лучшего развлечения не нашли?!» Миша понимал, что злится он совершенно напрасно. Эвенки и правда не нашли лучшего развлечения, потому что искать было негде. Нет у них никаких развлечений. Но парни раздражали так, что Миша сжал челюсти до хруста в зубах.

Солнце стояло низко, но Миша знал, выше оно и не поднимется, так и будет стоять еще часов десять, на той же высоте, перемещаясь только вдоль горизонта. Был теплый день весны, наполненный шумом ручейков, шорохом ветра. С утра над озером стояла туча. Огромная, высокая туча, серо-черного цвета. На юге, под Карском, такая туча имела бы четкие очертания, клубилась бы и играла, в разных местах этой тучи менялись бы оттенки и цвета. Эта туча была скучная и серая, почти без оттенков. Плоская темно-серая масса с размытыми, неясными краями. Ветер прилетал со стороны тучи, и был он тугой и равномерный. Ветер нес запахи снега, влажного воздуха, еще чего-то незнакомого и холодного. Но вот чего ветер не нес — это запаха нагретой земли и запаха зеленых листьев. Так мало было этого всего, что ветер не мог этим пахнуть.

— Насяльник! — позвали эвенки.

— Что вам, ребята? — поинтересовался Миша — он хотел быть вежлив с братьями нашими меньшими.

— Однако, снег скоро ходи. Надо, насяльник, совсем хоросо думай, как твой насяльника верни, людей верни.

— Снег? Пускай себе идет… Что мы, снега не видали?

— Плохой снег скоро ходи. Дурной снег. Ты нам путилька жалей? Мы думал насяльник верни. Мы олешка гонял, хурда-мурда забирал, народ сам домой иди.

Миша понял эвенков так, что они вымогают бутылку.

— Бутылками я не распоряжаюсь. Это вы у Михалыча спросите, ребята.

— Э-э-э! Михалыч путилька не жалель. Михалыч понималь. Ты лучше путилька давал, мы народ возвращаль.

— А зачем вы его «возвращаль»? Народ дело делать пошел, и пусть делает.

— Снег пойдет — ничего народ не делал. Плохой снег.

— Снег пойдет, снег кончится, разницы нету. В случае чего спрячутся в зимовье.

Василий безнадежно махнул рукой.

— Э-э-э! Ты не понял ничего!

Парни вскочили на оленей, отъехали метров на двадцать. Несколько минут они что-то перекладывали во вьюках, подтягивали и подвязывали. Ему казалось, что эвенки не торопятся, ждут, чтобы он передумал. Но он стал снова заниматься хозяйством, чтобы видели — не до них и уходили бы. Парни ушли, больше ничего не говоря. Миша заметил, что эвенки направились на север, в ту же сторону, куда ушел отряд.

К середине дня туча занимала полнеба. И была это уже не туча, а что-то огромное, несоразмерное со всем остальным, даже с озером. Пелена облаков была теперь везде, и солнечный свет окончательно померк. Миша заметил, что исчезли все лемминги и все суслики. Ни одной веселой пестрой фигурки на камнях. Сколько раз он ходил к озеру, и ни разу ни один зверек не свистнул.

А ветер дул все так же мощно, равномерно, совершенно одинаково нажимая на человека везде, где бы только ни оказался Миша Будкин. Такого неба, такого ветра он никогда еще не видел.

В тишине, среди тихих звуков и ветра, сильно клонило ко сну. И Миша улегся на спальник, не было никакой разницы, когда спать. В серых сумерках северной ночи спать скорее было неприятно. Тем более, что Миша помнил о приключениях ребят на Коттуяхе и о двуногом существе. А эвенки ушли, наконец, и ночью он остался один.

Проснулся Миша неожиданно: кто-то вдруг схватил его за руки. Схватил не сильно и не больно, но крепко. Было серо, наверное, уже наступил вечер. Вот только склонившегося над ним человека Миша никак не мог узнать и двинуться ему не удавалось. Миша попытался сесть, человек с ухмылкой толкнул рукой в плечо и легко отбросил его на спину, в ту же позу. Тут только Миша понял, что он связан.

Крупный мужик с грубым лицом стоял над ним, почти что упирая в лицо Мише ствол. Необходимости в этом не было. Миша понимал, что и сунутый в лицо ствол, и нарочитое молчание мужика были способом давления. Мужик хотел, чтобы Миша посильнее испугался, чтобы почувствовал себя маленьким и жалким и как неопределенно его положение. Это пугает, делает человека сговорчивее. И еще заставляет первым начать разговор. Мужик с двустволкой хотел, чтобы он начал разговаривать. Чтобы спросил о чем-то или хотя бы возмутился. И тогда получилось бы так, что это Миша хочет разговаривать, а вот тому, с двустволкой, говорить с Мишей вовсе и необязательно. И он смог бы допрашивать Мишу так, как будто вовсе не ему это и надо.

Все это Миша понял мгновенно, почти без усилия мысли. Учили его, может быть, и не так хорошо, как учили в «фирме» двадцать лет назад, но все-таки чему-то научили. И он стал играть в навязанную игру. В древнюю игру, такую же древнюю, как игра в секс, игра в дочки-матери или в «догони и поймай». Эта игра называлась «выясним, кто здесь главнее». Мужик делал безразличное лицо, что-то жевал щетинистой небритой мордой. Миша тоже сделал безразличное лицо, повернул голову в сторону.

По лагерю бродили какие-то незнакомые люди. Такой же огромный, с грубой мордой, почти двойник стоявшего над Мишей, потрошил рюкзак Михалыча, выкладывал вещи на походный раскладной стол. Рядом с ним стоял еще один, с такой же грубой мордой, но моложе. В палатке Михалыча тоже кто-то сопел и возился, и Миша слышал, как шелестит полотнище, как сопит кто-то в большой шестиместной палатке. И еще кто-то ходил за спиной.

Но хуже всего было не это. Он почти не видел озера. Горы плотно скрыла серо-белая, движущаяся мгла. Только теперь Миша сообразил, что слышал вовсе не только шорох и шелест полотнища. Сыпясь из почти прижавшихся к земле серых туч, шелковисто шелестел сухой снег. Было что-то неприятно-равнодушное в почти вертикальном, равномерном падении тяжелых, мокрых хлопьев. На земле уже было по щиколотку, а снег все падал и падал.

— Ух ты!! — еще один мужик высунулся из хозпалатки, махая найденной бутылкой. — Ребята, там целые ящики! Сашка! — обратился он к тому, кто сторожил Михаила. — Да брось ты этого, давай банкуй!

Лицо Мишиного сторожа дрогнуло. Сашка ничего не произнес, не сдвинулся с места, даже не позволил себе улыбнуться. Но Миша видел ясно — лицо его словно бы осветилось изнутри, приняло оживленно-радостное выражение, как это обычно бывает у любителей спиртного. Впрочем, он даже сделал нечто эдакое рукой, отгоняя соблазн.

И без него нашлись интересанты. Двое вылезли из палатки и затопали туда же, к нашедшему.

— Что, сразу?! — вроде бы отговаривал Сашка. — У нас разве спирта нету?! Дело сделаем, и, — от полноты чувств Сашка только крякнул и снова махнул рукой, показывая, как они дерябнут. Но все слышали, и Миша тоже слышал, что отговаривал он не всерьез. Должность обязывала — он и отговаривал, шумел. И его отлично понимали!

Вчетвером сгрудились у стола, нашли кружки, стали разливать, ломали хлеб из хозпалатки. Миша старался запомнить имена. Вот этот — Юрка. Этот — тоже Сашка. Этот, старше всех, с самой грубой, словно бы опухшей мордой — Вовка. Отчеств не нажили ни этот Вовка, ни сидевший возле Миши Сашка, хотя по годам мало отличались от Михалыча.

И тех, кто помоложе — Ленька, Сашка, Юрка. Все они были одинаковыми. Испитое, грубое мужичье с примитивными рожами деревенщины. Впрочем, никак не сельские жители — скорее городская окраина: вороньи слободки, серые ряды унылых, одинаковых пятиэтажек. Позади — деревня, общинный быт, труд на свежем воздухе, сам свежий воздух в немеренном количестве, комары, коровьи лепешки на изумрудной зелени лугов. В новой жизни — ни квалификации, ни особых возможностей. Вот и появляются такие лица. Лица людей не опасных, не преступных; от таких не шарахнешься, столкнувшись в узеньком проулке. Но и несимпатичные, непривлекательные лица, потому что лица людей и некультурных, и неумных. На такие лица не оборачиваются женщины. Такие лица не запоминаются. Люди с такими лицами могут быть, ну, скажем, слесарями или грузчиками. Шоферами, армейскими старшинами — иногда, и это уже в самом поднебесье. Быть шофером — это очень много для городской шпаны с окраины.

И еще одно. Даже по самым младшим из них было видно, до чего они верные, активные друзья похмельного синдрома — тусклые глаза снулой рыбины, ранние, глубокие не по годам морщины, синие мешки под глазами, выражение тупого безразличия ко всему.

А если даже одни только тяготы суровой мужской жизни, бесконечные экспедиционные труды сделали эти морщины, эти мешки под глазами, то почему вдруг распрямились спины, стали лучиться глаза, вспыхнул смех, стоило ударить об дно кружки струйке водки, едва разнесся над землею сладковато-летучий спиртовой запах?

«Психологическая зависимость… — невольно подумалось Мише. — А может быть, уже и физическая…», — мысленно добавил он. Потому что выражение самого настоящего счастья разливалось по лицам этих только что еле шаркавших по чужому лагерю, сгорбленных и сумрачных людей.

Сын папы, не просыхавшего последние пять лет, Миша утробно ненавидел алкоголизм. Ненавидел органически, просто словно бы клетками тела; всеми силами здорового, умного, жизнеспособного, заглянувшего в зловонную, булькающую сивухой смерть. Всеми силами молодого, который хочет любить и почитать отца и на глазах которого любимый папочка превращается в полуживотное. Ну, а нужным терминам, пониманию признаков учили и Михалыч, и в «фирме». Итак, зависимость у них была уже физическая. Без спиртного они, пожалуй, уже и не могут ничего: ни ходить по местности, ни носить что-то тяжелое, ни о чем-нибудь серьезном думать. Тут крылись новые возможности…

Выпивка еще сильней подчеркивала люмпенство и серость вломившегося в лагерь сброда. Впечатление убожества производил даже Санька, из молодых, хотя он был вроде как-то поумнее большинства. Но, пожалуй, только двое как-то выбивались из общего впечатления. Пожилой Витька, по лицу — сверстник Саньки и Вовки, все время оставался грустным. Даже когда смеялся вместе со всеми, сверкал бронзовыми зубами, улыбка получалась невеселая. Даже лысина Витьки сверкала грустно в полусвете снегопада. И глаза у него были умные. Умные и в то же время грустные.

А еще очень выбивался Ленька. Во-первых, у него лицо было все-таки потоньше, как-то поприличнее, да и не такое испитое. Во-вторых, он сидел отдельно, держал на коленях ружье и все время чего-то боялся. Водку он пил, но после первого стакана остановился, и его не уговаривали, наверное, у остальных уже был опыт.

Банда дохлебала бутылку. Под одобрительный смех Санька сделал вид, что выжимает ее досуха. Сглотнули последние капли. И безо всякого удовольствия Миша обнаружил, что глаза их все чаще останавливаются именно на нем.

— Что шефу будем докладывать, «чижики»?

— Что есть, то и будем докладывать…

— А что хорошего? Шеф морковки даст.

— Не, он ибун-травы нарвет.

— Да будет вам! Напортачили мы, мужики.

— А чо напортачили?! Что мы не так сделали?!

— Что?! А что смылись они.

Таковы были первые осмысленные слова, услышанные Михаилом. Начал, кажется, молодой Санек, остальные подхватили.

— Найдем… «Чижики» мы или нет?!

— По снегу далеко не протопают!

— А может, и делать ничего не надо? Ка-ак грянет под тридцать! — раздавались голоса.

— Слышь, ты, говори, куда все пошли! И когда будут! — обратился к Мише старший Санька.

— Тихо вы! — Вовка прикрикнул всерьез, и банда примолкла, обиженно ворча, как выгоняемые из избы собаки. Движения у всех стали раскованнее, но и менее точными, лица красными, и что-то наверняка происходило с мозгами. Но Вовка сохранял ясность мышления.

И трудно было представить себе, какое удовольствие доставили Мише все эти вопли, требования его первого охранника — Саньки. Миша еле сдерживался, чтобы широко, во весь рот не улыбнуться. Значит, его друзья живы! Значит, эти разбойники понятия не имеют, куда ушли все!

Наверное, на лагерь вышли после начала снегопада. К нему подкрались незаметно — в этом шорохе, движении, шелесте. Но теперь куда ушли остальные, они не знают. И не узнают никогда!

Миша не мог не почувствовать быстрый приступ острого презрения. Нет, это не профессионалы. Это далеко не профессионалы! Их и просчитать, и расколоть может каждый!

Но вот чего никак не учел Миша, так это своего лица. Открытого, честного, отражающего все, что у него на душе. Трудно сказать, что именно прочитал на этом лице Вовка. Вряд ли непосредственно мысли. Но, должно быть, мелькнули на нем и торжество, и чувство превосходства, и облегчение. Или что-то более смутное. Но во всяком случае такое, что Вовка счел нужным шагнуть к нему.

— Тебя как зовут, зёма?

— Мишей.

Одно из правил поведения на допросах — не врать, когда в этом нет необходимости.

— Ну и зачем же ты так плохо поступаешь, зёма, а? Зачем ты с нехорошими людьми связался, а?

Вовка пытался говорить с кавказским акцентом, и эти «а» на концах фраз должны были изображать особенности кавказской речи. Это он, наверное, так шутил. Акцент, правда, получался не армянский и не чеченский, а скорее русско-подзаборный, но он уж старался, как мог.

— Я не вязался… У меня Михалыч шефом был, с первой экспедиции. А мой брат — его первый ученик, первый в кружке.

— Ну вот теперь и лежи связанный. Вы зачем в наши места влезаете? Мы вас звали? А?! Спрашиваю, мы вас сюда звали?!

Вовка уже начинал так называемое «толковище» — это когда подонок начинает накручивать самого себя, распалять, впадать в истерику. Нельзя же вот так, без всякой причины, броситься на человека, бить его ногами или резать ножом. Уголовный распаляет себя, убеждает в своей правоте, в том, что другой — это редкостный гад и мерзавец, впадает в боевое бешенство и уже в невменяемом состоянии пинает ногами в промежность, всаживает нож под ребро, вытыкает пальцами глаза, откусывает уши и носы.

— Не-е… Меня сюда Михалыч звал. — Миша честно пытался выглядеть идиотом. Играть он не умел, получался страшный перебор. Но видно было — ему верили.

— Ну и что вы здесь искали? А?! Мамонтов вы здесь искали?! А зачем они вам, мамонты?! Михалычу нужны наши мамонты, да?! А что он понимает в мамонтах?! Что понимает, спрашиваю?! Ты мне правду говори, гад! Куда они все пошли? А?! Куда, спрашиваю, попердохали?!

— Сам знаешь. Мамонтов искать.

— Куда? Спрашиваю? Пошли?! Куда они пошли, говорю! Или тебе глаз вынуть, а?! Заслужил, гад! Вынуть, спрашиваю, глаз?! А?! Вынуть?!

— Они по Коттуяху пошли… Должны быть завтра к вечеру…

— Врешь! Не по Коттуяху! Они по Исвиркету двинулись! Знаю я, куда тут все ходят, знаю! Понял, гад?! Знаю!

Акулов извивался в пароксизме обезьяньей злобности. Поджались, превратились в узенькую ленту губы, безумно пучились стянутые яростью глаза-щелочки, прыгали мускулы щек. Даже кожа на лбу перекатывалась вверх-вниз. Со страху Мише показалось, что и уши у Акулова шевелятся вращательными движениями и что из одного уха даже валит прерывистая струйка дыма. Вот так, беспомощному, связанному, Акулова можно было бы и испугаться.

Он вел себя разумно, целесообразно — по пониманию и духу своему. Визг, туша, нависшая над лежащим. Пинок в бок, чтобы совсем дожать.

Миша тоже вел себя разумно: завизжал, попытался отползти.

— По Коттуяху! Я же говорю, по Коттуяху!

— По Коттуяху? Это точно? Думай, гад! Последний раз думай, гад! Если с другой стороны придут, первая тебе пуля, понял?!

Миша сделал круглые глаза, закивал, вжался в столбик, на который опирался. Сердце его радостно стукнуло: значит, бандиты никуда не уйдут! Будут ждать здесь, никуда не денутся!

— По-пон-нял… Вы не думайте. Это все Михалыч.

Вовка еще с полминуты нависал над ним, вращал глазами и ушами. Потом хмыкнул и переключился на своих людей, стал отдавать какие-то матерные распоряжения. Бандиты, вяло отругиваясь, полезли в большую палатку, оттуда понеслись азартные придушенные вопли, там, конечно же, опять разливали. Судя по голосу, Вовка, конечно же, принимал в этом самое живое, непосредственное участие. Впрочем, и ругань тоже возымела какое-то воздействие. Вскоре дым пошел через трубу; трое бандитов, гавкая матом, нырнули в струи равномерно, равнодушно ко всему падавшего и падавшего снега, вернулись с охапками дров.

Потом из палатки вылезли еще двое, с карабинами, сели под тентом, возле Миши, вели какие-то свои разговоры. Наверное, это они выставили боевое охранение.

Миша все еще сидел под тентом, прямо посреди лагеря и посреди лесотундры. А снег все падал и падал. Стемнело почти как в настоящую ночь. Временами Миша видел, как над деревьями, цепляясь за ветки, при почти полном безветрии проносило клочья серого тумана. Миша понимал, что это брюхо огромной тучи опустилось почти до земли, и удивлялся, как низко она проходит. И прикидывал, как там сейчас друзьям, в голой лесотундре, в такую непогоду.

Под тент все сильнее наметало, сгущалась вечерняя мгла. За дровами ходили по колено во влажном, явно тяжелом снегу. Штаны и свитер стали промокать; Миша начал бояться, что ночью может всерьез замерзнуть. Просить? Уж очень не хотелось. Но снаружи его и так не оставили. Подняли, повели в палатку, и даже развязали руки, дали миску с рожками и тушенкой. Потом, впрочем, Саня его снова связал под бдительным оком Вовки. Миша долго «не мог» поднять затекшие руки, охал и морщился, растирал кисти, шипел от боли, хватался за ушибленный бок. Долго и жадно пил чай, и на этот раз ничуть не играл.

В палатке стоял столик, стулья. Сидели, впрочем, прямо на спальниках: сидящий на стуле упирался головой в провисшее, пропитанное влагой полотнище. Время от времени кто-то выходил, стряхивал снег, тянущий книзу брезент. До конца брезент не натягивался даже без снега — намок. А скоро приходилось опять кому-то выходить и снова сбрасывать снег. Вошедшие показывали, проводя рукой по ногам, докуда нападало снега.

Выходить им было все труднее, потому что они не только беспрерывно дулись в карты и болтали, но и подливали из бутылок. Движения их окончательно замедлились, а лица приобрели свекольный оттенок. Особенно интересными, нежно-лиловыми переливами расписало круглую мужланскую харю Вовки. Он к тому же опухал от выпивки, должно быть, сказывались возраст, многолетнее пьянство, и сердце больше не справлялось. Сейчас, в адском свете керосиновой лампы, отвисшие куски разноцветной, как радужная пленка на луже, неживых оттенков плоти делали его похожим на упыря из фильма ужасов. Он обнимал Леньку, рассказывал, какая стерва у него жена. Миша заметил, что Ленька про свою жену никаких гадостей говорить не хотел, но слушал Вовку очень внимательно.

Никто из собравшихся в этой палатке не знал, что именно сейчас, вот сейчас происходят очень важные события. И что именно они виновники этих событий. И что если бы не они — эти события вообще не произошли бы.

Дело в том, что сеанс связи был назначен, вообще-то, на двадцать часов двадцать две минуты. И перед заброской бандитам долго объясняли, махали пальцем перед носом Вовки — при невыходе на связь сразу же вылетают спасатели. Невыход на связь — чрезвычайное происшествие! Говорилось об этом раз в пять больше, чем надо, и понятно почему — Чижиков хорошо знал своих милых мальчиков и прекрасно понимал, насколько они ненадежны.

Но рация стояла, еле вынутая из рюкзака, нерасчехленная, а умевший пользоваться ею Ленька обнимал за шею одного из младших Сашек, бил своей кружкой об его, расплескивая тревожно пахнущий спирт, и проникновенно объяснял, что он в гробу видел тех, которые его не уважают.

А далеко на юге, в Карске, у нескольких людей все больше нарастала истерика. Не выходил из своей давно опустевшей лаборатории великий археолог, надежда всей сибирской науки Колька Чижиков. Уже отключили отопление, а погода стояла не летняя, и Чижиков накинул пальто. Голая лампочка под потолком еле освещала крытый клеенкой стол между стеллажами, нищенский чайный набор, остатки чего-то засохшего в хлебнице. Красноватый, словно бы какой-то подземный свет делал причудливыми формы стеллажей, придавал странный вид бесчисленным фотографиям на стенах, экспонатам. Всю жизнь Чижиков был завзятым атеистом. Где только мог и по какому угодно поводу возглашал он, что нет бога кроме Маркса и Ленина и что очередной генсек — пророк его. Что нет бессмертия души и что «мы, материалисты, точно знаем», что все кончается со смертью. Точно так же он всю жизнь говорил и другим, и себе, что умные люди знают, как надо жить, что жить хорошо, а хорошо жить еще лучше и что все так делают.

Но есть вещи, которые гораздо лучше не говорить, не шептать, а громко орать. И ни в коем случае не ночью, не наедине с собой. Орать лучше всего среди дня и в густой толпе себе подобных — лучше всего единомышленников, которые не пожмут плечами, а как раз оценят и поймут.

И потому всю свою жизнь Чижиков бежал, как бес от ладана, от любых мыслей о надмирном, о вечном, а особенно в ночное время. И уж какие мысли он изо всех сил гнал по ночам, так это мысли о загробье: слишком страшно ему становилось. А вот сегодня, в этой пустой, гулкой комнате, в красноватом свете трещавшей, покачивавшейся лампочки… Нет, Чижикову не было страшно, что вот кто-то мохнатый вылезет из-за шкафа. Просто в тишине и в пустоте, в освещении, таящем намек, за полночь лезли всякие мысли… Ненужные, гадкие мысли!

В другом большом здании Карска метался, меряя шагами свой исполинский кабинет, губернатор кислых щей Простатитов. Зеркала видели, как трясется, судорожно дрожит тяжелое бабье лицо, дорогая мебель принимала на себя пинки, ноги в сапогах пинали мебель, подслушивающие устройства слышали тяжелое, прерывистое дыхание.

Маялся за дверью постовой, в предбаннике дремал в кресле личный ночной секретарь. Один звонок, всего один, только один звонок! Взорвись трелью телефон, расцеловал бы его, наверное, Его Превосходительство, губернатор Карской области! Но он молчал.

А на другом конце города все засыпал и никак не мог заснуть еще один ничтожный человечишко, самый высокопоставленный сыноубийца города Карска, а быть может, и всей Российской Федерации. Сергей Вороватых вообще предпочитал режим. Он очень любил себя и ценил свое здоровье, очень беспокоился по поводу своих недомоганий. Он очень любил в одиннадцать часов быть в постели, отключить телефон и мирно спать до раннего утра. Много лет просыпаясь в половине седьмого, практически без изменений, Сергей Александрович ждал, что вставать будет бодрым и свежим. Но просыпался он обычно разбитым и вялым, потому что спал в теплой пижаме и под теплым одеялом, а комнату не проветривал, панически боясь простудиться. И перегревался, разумеется.

Потому, может быть, и просыпался Вороватых по нескольку раз за ночь: что-то душило, давило в груди; на открывшего глаза наваливалась депрессия. Часами он не спал, томился: злился на неправильное устройство Вселенной, на ее дурацкие законы. Мир представал черным, гнусным, полным всякой нечистоты. Мерзкие типы населяли этот черный мир, и гулко, нехорошо бухало сердце, так переживал Вороватых черноту и низость всего окружающего. Даже спавшая с гулким храпом супруга вызывала во время этих ночных бдений гнев и отвращение у Вороватых. Вообще-то, жену он любил, почитал, а главным образом боялся, но в такие минуты ее жизнеспособность тяжко удручала Вороватых. Может быть, еще и потому, что вроде бы кто как не супруга могла бы разделить скорбь отеческую по убиенному сыночку.

А Вороватых после истерик, падений в обмороки, диких вскрикиваний первых дней просто боялся что-то говорить жене. Уместно уточнить, что вскрикивал, хватался за щеки, падал в обмороки сам Вороватых. Окаменевшее, стянутое в маску страданием лицо Валентины Вороватых стояло перед ним все эти страшные дни. И приходило по ночам, снилось ему наряду с веселыми, наглыми лицами пришедших в его кабинет за считанные часы до выстрелов.

По правде говоря, Вороватых и сейчас не сомневался, что все сделал совершенно правильно. Ну не мог, ну никак не мог он отдать эти доллары! По крайней мере, вот тогда, в тот самый момент — никак не мог! Он никогда не признал бы это вслух, тем паче — не сказал бы жене. Но был уверен, что все он делал правильно; все было так, как должно было быть. А кроме того, что греха таить? Был уверен Вороватых, что никто и не осмелится стрелять. В кого?! В Большого Человека, в правую руку самого Вани Простатитова?! Он был не из тех, в кого стреляют. Он всегда стоял над скопищем маленьких людей, давившихся в автобусах или мерзших на остановках, пока он проезжал мимо них на своей персональной машине. Эти людишки ели в столовых, покупали в магазинах какую-то невероятную гадость, травились подделанной водкой. Это они умирали потому, что на лечение у них не было лекарств, погибали в «локальных конфликтах». Сергей Вороватых удобно откидывался на подушках, рассекал пространство мимо тех, в кого могли стрелять. Ему могли угрожать, могли пугать, но и только, пока он возвышался над стадом, пока не смешался с теми, кто покупает в магазинах, ест в столовых и ездит в автобусах.

Даже когда ему позвонили — не верил. Не верил, когда ехал, и понимание пришло, только когда он сам, своими глазами увидел, что осталось от сына. Вороватых содрогался до сих пор, вспоминая эту гадость, что-то изжелта-нелепое, запрокинутое, с окостеневшей выставленной рукой, к чему надо было идти, огибая ручейки и лужи крови. Это, оставшееся от сына, умерло не сразу. Оно еще шло, оставляя везде отвратительные кровяные потеки, зажимало пробитую грудь, пока не рухнуло вон там, споткнувшись о нагреватель, не завалилось, чтобы больше не вставать. Вороватых еле сдерживал рвоту, глядя на испачканные кровью волосы — этими руками он еще и за голову хватался; на перекошенные, сведенные губы. Валентина потом спрашивала, будто он был способен ответить: что вспоминал, кого звал мальчик в свои последние минуты?! Тогда не было вопросов — было одно только отвращение.

А потом вдруг пришел и страх, хлынул под пупырчатую кожу. Получается, стрелять могли и в него?! В НЕГО!!! Значит, эти, ввалившиеся в кабинет как были — в шапках, в висящих на шеях шарфах, сверкая фиксами, гавкая матом, — значит, и они могли… Вороватых присел на подогнувшихся, ватных ногах. Ему подставили стул, сунули стакан воды; начал валиться — сунули ватку под самый нос, и Вороватых подскочил от резкого, пробравшего до печенок смрада нашатыря. Поддерживая под локти, выводили обезумевшего, оседающего на подломившихся ногах, почти невменяемого старика. А как тут не сломаться?! Вот тогда бы, в кабинете, этот наглый, в кожаном реглане, вынул бы черное, блестящее из широкого кожаного кармана и прямо через стол с такими важными, такими родными бумагами рванулся бы огонь из ствола… Тогда бы он пошел сам не зная куда, пятная кровью, хрипя сквозь перекошенные губы… Вороватых хрипел и визжал, разбрызгивая в стороны слюну, мычал, обхватив голову руками. Его долго не хотели оставить одного, и он никак не мог набрать заветный номер, сказать, куда и когда приезжать, не мог открыть сейф, набить портфель всем, что просили эти страшные люди. Те, в кого можно стрелять.

И потом покоя не давали. Простатитов требовал своего, Чижиков чего-то тоже хотел. Все хотели своего, все покушались на его доллары. На его, прошу заметить! На его! Все хотели своего, не такого, как он. А Вороватых хотел только, чтобы его оставили в покое. И сейчас он лежал, тихо плача от злости оттого, что надо ждать звонка, что нельзя выключить телефон. Полуседой пятидесятилетний мужчина тихо плакал, сцепив зубы, растирая слезы по физиономии. Потому что опять должны звонить, опять надо вылезать, что-то делать, кому-то что-то говорить, давать кому-то свои доллары…

И еще хуже стало Вороватых, когда он ощутил, как Валентина тихо гладит его по рукам, по лицу. «Утешает!» — с отвращением понял Сергей Александрович. Вдруг он сообразил, что уже давно не слышит ее храпа. Значит, тихо проснулась, подглядела за ним и теперь думает, он это все из-за Игоря… Презрение к дуре всколыхнулось в душе Вороватых. Ну что они, коровы, понимают!

…Первым не сдержался Простатитов. Телефон ударил так внезапно, что Чижиков охнул, зажал руками сердце. Неприлично ругаясь, кинулся к аппарату, почему-то стараясь не шуметь. Хотел успеть до второго звонка, сорвал уже завопившую трубку.

— Э-э-э… Нет-нет… Если бы вышли, я бы вам. Ну конечно. Конечно же! Конечно, нам мешают!

Последний вопль был уже не просто вялым бормотанием пред лицом разъяренного начальства. Чижиков нащупал объяснение. Универсальное объяснение и оправдание, хорошо известное со времен Средневековья. Пала скотина? Ведьмы нагадили! Ураган? Жиды своей каббалой напустили! Взрываются топки паровозов? А это эмигрантские подрывные центры засылают людей, они и взрывают.

Несколько секунд трубка молчала. Простатитов, наверное, включался в привычную, до мозга костей понятную ему схему. А Чижиков усугублял, ковал железо, пока горячо:

— У вас на кого подозрения, Иван Валерьевич?

— Да есть тут у нас один такой… — прозвучал голос Простатитова задумчиво, почти мечтательно. И Чижиков продолжил ковку такого размягченного железа.

— Ага, и у нас тоже есть. Он один такой тут.

— Не случайно же его и использовали… — Ваня Простатитов все еще был задумчив. — Сами же сто раз говорили про него, просили помочь!

— Вот и помогли бы! — взвизгнул Чижиков голосом флейты. — Я вам и тысячу раз скажу — непозволительный! Опасный! Гад ползучий!

— А я вам, почтенный, сколько раз говорил — помирись ты с ним, а? Говорил? Говорил, Николаша, говорил. Говорил тебе, что ты сам виноват во всем. А ты мне что отвечал, а?!

Чижиков захлебнулся — и возмущением, и тем, как ловко Простатитов на него же перевернул ситуацию. С полминуты висело зловещее, нехорошее молчание. Молчание нарушил Простатитов:

— Что, будем еще ждать связи?

— По-моему, нет.

— Могли твои ребята позабыть?

— Ну что вы! Не те люди!

— А перепутать что-нибудь могли?

— Обидеть меня хотите? Да и видели вы их, этих людей.

— Тогда что? Что вообще могло случиться с группой?

И Чижиков выдохнул всем духом, всей накопившейся злобой:

— Пропала! Погибли ребята! И это происки Михалыча!

Опять настала тишина — уже ненамного, секунд на десять. И опять ее нарушил Простатитов:

— Ладно. Будем считать — аварийный вариант. Посылаем группу Красножопова. Но я тебе так скажу, Николай: если они сами виноваты, твои охламоны, — лучше бы тебе на свет не родиться, точно тебе говорю.

В трубке коротко запищало. Несколько секунд Чижиков слушал писк, потом, всхлипнув от ярости, запустил трубкой в стенку. Трубка потянула за собой, сорвала весь аппарат. Грохот в пустоте помещения немного отрезвил Чижикова. Несколько минут надежда мировой науки стояла с бухающим сердцем, опустив голову между опертых о столешницу рук, переживала унижение, мысленно грозила Простатитову, прекрасно зная, что ничего ему не сделает. Потом Чижиков, сопя, начал стелить на диване. Он еще надеялся, что рация заговорит.

А Простатитов звонил Вороватых и Асанову. Следствием этих звонков стало передвижение множества людей. Целый автобус курсировал по городу, собирал их, увозил на аэродром. Эти люди прощались с семьями, здоровались друг с другом, готовились к выполнению задания, подгоняли амуницию, получали пайки. Шло деловое мельтешение, в которое, считая членов семей, в считанные минуты оказалось вовлечено несколько десятков человек.

И все это наделали они — те, что вовремя не вышел на связь. Все это было из-за них, из-за нескольких пьяных балбесов. Но Миша, конечно же, всего этого вовсе не знал. Он тихо лежал под брезентовой крышей палатки и сам не заметил, как уснул, потому что никто его не трогал и не мешал тихо лежать на спальнике. Вопли бандитов касались только их, а к Мише они ведь не обращались. Было тепло, руки связаны были не сильно, бок почти что перестал болеть; к тому же Михаил сытно поел.

Первый раз Миша проснулся очень быстро, от страшного шума. Все в палатке говорили разом. Один молодой Сашка пел фронтовые песни, но никто его не слушал. Вовка рассказывал сначала Леньке, а потом Юрке про свою плохую жену, а Юрка ему рассказывал, причем одновременно, как он в армии чуть не попал под танк. А потом он стал зачем-то плакать. И пока он плакал, Сашка Тарасюк тоже стал рассказывать, как он служил в армии, но непонятно, потому что матерщины в его рассказе было куда больше, чем слов русского языка.

Поддерживая друг друга, ввалились Витька и старший Сашка, в руках у Витьки была пластмассовая канистра. Их встретили криком «ура!» и стали разливать то, что было в канистре. Толстый Борька Вислогузов повернулся к Мише, обдавая мерзким запахом изо рта, стал ему рассказывать, что он очень любит пиво и что гадом будет, но добудет. При этом он странно смеялся, а потом упал и вдруг заснул. Сашка Карев вдруг быстро вышел наружу, послышались отвратительные звуки. И тут же, словно под аккомпанемент блевотины, все стали петь песни, но что характерно, все разные.

Шум был сильный, противный, но однообразный, и Михаил опять заснул.

Потом Миша опять проснулся, рывком вскинулся. Прошло, наверное, часа четыре. Три неподвижных тела валялись под стенками палатки в неспокойном наркотическом забытьи. Витька и старший Сашка еще сидели, издавали какие-то звуки. Судя по выражениям лиц, они говорили о чем-то, но звуки были нечленораздельные.

Они смеялись странным смехом, все время падали в самых разных местах и вообще вели себя довольно странно. На глазах Миши Витька свалился, увлекая за собой загремевший посудой, загрохотавший стол. Но никто и не думал проснуться. Сам же Витька лежал неподвижно и на том же месте, где упал.

Старший Сашка раскачивался все сильнее, все с большим трудом удерживаясь на месте, и свалился, наконец, поперек Витьки. Кто-то что-то забормотал под просевшей стенкой, но это он не просыпался. Это он просто беседовал с кем-то во сне, быть может, и с самим собой.

До рези в глазах всматривался Миша во все, что находилось внутри палатки. Было это непросто, потому что Витька сшиб последнюю свечу, и было почти что темно. За стеной продолжался тихий, ласковый шорох, и Миша помнил, как в свете свечки просели брезентовые стены. И еще он помнил, что в палатке было пять человек. Наверное, двое ушли спать в другую палатку, здесь им стало тесно или они уже захотели спать, а народ еще не мог допить…

Медленно-медленно Миша подвел под себя ноги. Пошевелил кистями рук. Во всяком случае, пальцами он владел, кисти чувствовал. Еще минуты три Миша подводил ноги, садился, судорожно вслушиваясь в звенящую тишину, прерывавшуюся вздохами, утробными звуками, иканием, невнятным бормотанием пьянчуг. Никто на него не обращал внимания.

Миша встал, сделал пару шагов. Ноги затекли, но идти, в общем, получалось. Возле полога было светлее, он увидел, что валяется на полу. Миша встал на колени, прилег набок, захватил связанными руками охотничий нож в кожаных, расшитых бисером ножнах. Никто не пошевелился, не крикнул. До этого момента он легко мог сказать, мол, шел пописать. Теперь все было ясно, разве что он успеет уронить нож в снег, если поймают. Все, что он делал, выглядело просто, заурядно, как-то очень обыденно, только очень колотилось сердце.

Вроде бы снаружи оставалось двое сторожить? Оборванный тяжестью, тент валялся на снегу, придавленный целым сугробом. Ясно было, что на тенте накапливался снег, его никто не сбрасывал, и сооружение рухнуло.

Мишке стало жалко тента, словно пострадал кто-то близкий ему: совсем недавно Миша сам же ставил тент. Ясно, двое из-под тента ушли. Вопрос, в какую из маленьких палаток? Желтые потеки на сугробах были у ближайшей к шестиместке. Вроде бы залезть в хозпалатку было безопасно. В самом деле, трудно было себе представить, чтобы полевики залезли спать в хозпалатку. Так же трудно представить, как хозяев дома, затеявших спать в кабинете или обедать в уборной.

Миша нырнул в полузасыпанный снегом вход, под провисшую крышу палатки. Теперь он был скрыт от любых взглядов, и плохо было только то, что времени у него было мало и что снегопад прекратился. Любой легко увидел бы, что кто-то протопал и залез в хозпалатку, потревожил возле входа свежий снег.

Миша лег набок, стал перехватывать руками лезвие. Раза три задел лезвием за руки. Боли не было — так, какое-то щекотание. Но он понимал, что может сильно пораниться. Трудно сказать, сколько времени прошло, пока Михаил смог разрезать путы. Три минуты? Пять минут? Нож был как бритва, и времени ушло немного. Гораздо больше времени ушло на то, чтобы руки начали работать. Стараясь не кричать от боли, Миша много раз сжимал и разжимал кулаки, напрягал бицепсы, сгибал руки в локтях, вращал обеими руками — все это в тесном пространстве. Не меньше получаса ушло на то, чтобы руки снова стали его руками, пусть с ломотой в мышцах, с горящей кожей, с распухшими кистями. На них и правда было несколько порезов, но не сильных. Миша приложил снега, кровить почти сразу перестало.

Миша в это время усиленно думал. Часть продуктов была в рюкзаках, просто чтобы удобней носить и чтобы отделять одно от другого. Задача была в том, чтобы выбрать получше рюкзак, набить его необходимым. Разрезая ножом картонные коробки, Миша удивлялся, какой он ладный в руке, какой острый! Здесь же, в хозпалатке, лежал и его полушубок, им он накрыл часть продуктов. Труднее было решить, куда бежать.

Миша понимал, что банда проспится и будет здесь сидеть, пока не стает снег. А после этого пойдет искать его друзей. Уходить на Исвиркет он не хотел, сразу станет понятно, что он сбежал к друзьям. Лучше пускай ждут, сколько смогут, людей с верховьев Коттуяха.

Уходить на юг, к эвенкам? Миша не знал, как к нему отнесутся эвенки. И кроме того он боялся, может, там уже тоже… эти. Вот к западу, откуда бежал Коттуях, простирались пока что не захваченные неприятелем области. Сотни, тысячи километров, где нет и не будет людей.

Миша помнил только часть карты. От излучины Коттуяха, километрах в двадцати, — истоки другой реки, Келамы. По Келаме километров через семьдесят начинаются жилые места. Всего пути километров сто тридцать. Со спальником, оружием и запасом еды, пожалуй, есть шанс дойти, если не пойдет опять снег. Из всего нужного у Миши не было только оружия. Разве нож… Узкое обтекаемое лезвие, сантиметров двадцать пять, обоюдоострое, с кровоспуском.

Миша поднырнул под полог входа, выпрямился уже на снегу, и его глаза встретились с глазами всклоченного, сонного Юрки. Юрка стоял по колено в снегу, в одном свитере, с расстегнутой ширинкой.

Теоретически Миша знал, что делать. Нож превосходно лег ему в полусогнутую, расслабленно опущенную руку, удобно опираясь на кость. Неопытные люди, грубая уличная шпана, стискивают нож, охватывают рукоятку. Миша держал нож расслабленно, почти как врачи держат шприц.

Много позже Миша осуждал себя за промедление. Он просто должен был сразу же прыгнуть вперед, и, одновременно с ударом, левой рукой зажать противнику рот. Все это Миша превосходно знал, конечно, но опыта у него не было, и он тянул, как будто у него был выход.

Юрка открыл и закрыл рот. Побледнел. Расставив руки, сделал шаг назад, второй. И Миша, ловкий и сильный боец, много раз научаемый этими самыми… опытными людьми, словно прилип к Юрке и танцующей походкой сделал такой же шаг, второй.

— Ты что? Ты что? — повторял Юрка с самым растерянным видом.

Он тоже был неопытный, он не стал кричать, не побежал сразу, как только увидел Мишу и в руке его — сверкнувший нож. И Миша повторял:

— Ты что? Ты что, Юрка, ты что?

Словно века прошли, пока были сделаны эти несколько коротеньких шагов.

Самое жуткое было, что оба они говорили вполголоса, почти шепотом. Юрка делал назад шаг за шагом. А потом он споткнулся обо что-то, стал терять равновесие и резко метнулся влево. И тут Миша сделал то, что был должен с самого начала: бросился вперед и выбросил руку с ножом. Это вовсе не было случайностью, Миша вполне знал, как убивают. Он и читал, и слышал, ему и показывали, как надо. Он мог никогда и не применить этих познаний, но времена его пришли, и вот он делал то, чему учился. Так милый, теоретический юноша знает, что ему делать, и, лишаясь невинности сам, вполне может лишить невинности подругу. А его невинная подруга тоже знает, что ей делать, и вполне может помочь парню.

Нож вошел в тело так же, как только что в картонную коробку. Миша даже не почувствовал толчка, сильного сопротивления. Лезвие мягко замедлило движение и остановилось.

Юрка замер в странной, напряженной позе, мучительно и дико раскрыв рот.

«Сейчас заорет», — подумал Миша. Но Юрка уже не мог крикнуть.

Миша потянул к себе нож, и тот легко вышел из тела. Юрка сделал еще шаг назад, опять споткнулся и стал падать навзничь. Его ноги несколько раз дернулись в воздухе, откуда-то из снежного сияния донесся мучительный выдох, почти хрипение. И это было все.

Теперь было видно, что Юрка зацепил натяжку палатки, почти оторвал ее, что, падая, он проехался по заснеженному боку и перекосил ее, почти смял один из углов. Несколько мгновений Миша перебарывал себя, чтобы подойти к ЭТОМУ, к тому, что лежало за растяжкой. И не сразу заметил, что палатка шевелится.

Да, палатка вовсю шевелилась. Послышалось кряхтение, сопение. И точно так же, как сам Миша только что оказался лицом к лицу с Юркой, выпрямился покинувший палатку Ленька, уперся зрачками в зрачки.

Ленька стоял в длинном тулупе, и в одной руке он держал что-то прямоугольное, в мешке с лямками. А другой рукой Ленька держал карабин. Раздумывать времени не было, и Мишу вел инстинкт, вело учение, вело знание на словах, как надо. И он сделал шаг вперед, повел лезвием ножа, сипло, совсем не по-своему, прохрипел:

— Тихо, падла!

Ленька часто-часто закивал, из обеих рук предметы выпали в снег, и вот он уже стоял, подняв руки над головой, хотя его об этом не просили. Самое простое было бы сделать как раз то, что нужно: левой рукой зажать рот, а правой вогнать нож, впрочем, вогнать нож можно было в несколько мест, на выбор. Зажать рот было куда важнее. Но очень не хотелось убивать. И Миша только повторил:

— Молчи, если хочешь жить!

Ленька кивал — часто-часто. Одна штанина его потемнела от жидкости, обильно выпускаемой Ленькой от переживаемого страха. Миша указал ему на вход. Почему-то было совершенно не страшно нырнуть туда же вместе с Ленькой, положить нож и деловито скрутить его руки-ноги растяжкой от палатки. Нашелся и кляп, потому что на растяжках палатки кто-то (скорее всего, тот же Ленька) развесил просохнуть носки.

— Будешь орать — первая пуля тебе, — уронил Миша вполголоса. Мог принять угрозу, исходящую от парня с чистым, добрым лицом, всерьез только Ленька Бренис, боявшийся даже мышей.

А Миша уже выкатился из палатки, уже прилаживал карабин поверх полушубка, уже затягивал рюкзак, проглотивший еще и спальный мешок. Проверил, что это у Леньки было в мешке? И очень обрадовался, потому что была это рация, и тут же — ракетница с патронами в брезентовой сумке.

И торопился, очень торопился Миша, считая, что и так потратил слишком много времени. Даже сразу не переложил ракетницу в рюкзак, а какое-то время так и тащил в руке. Миша уходил по глубокому снегу, тепло одетый, с рюкзаком, набитым пищей, и со спальником.

Местность поднималась. Километра через два Миша оглянулся и убедился, что лагеря почти не видно, он терялся, еле угадывался за стволами лиственниц. Между ними вихляла цепочка Мишиных следов. Уже хотелось скинуть рюкзак, упасть лицом на снег, хватать ртом эту жгучую взвесь. Пришлось снять полушубок, от свитера пар валил. Снег намокал, оседал, становился плотнее, и идти становилось совсем плохо. Тут Миша вынул рацию из брезента, осмотрел и аккуратно уложил на снег, в нескольких шагах от протоптанного им пути. Это место ничем не отличалось от других — везде была одинаковая снежная целина. Но Мише казалось, что он кладет рацию в стороне от направления, в котором хотел идти дальше, вроде бы в стороне от тропинки. Потом Миша несколько раз шарахнул прибор прикладом карабина. С хрустом лопнул корпус, полетели в стороны какие-то мелкие пружинки, винтики и болтики, резиновые прокладки, эбонитовые наконечники. Хрустело стекло, звонко лопались лампочки. Миша постарался разбросать остатки рации как можно дальше друг от друга, чтобы уже никто не нашел и не собрал.

Постоял, переводя дыхание, собрался, засунул ракетницу с патронами поглубже и двинулся дальше. Впереди лежали сотни верст пути. Такие же лиственницы, камни, такие же подъемы и спуски. И первые версты — такой же снег по колено, такая же смертная истома от ходьбы. У Миши был шанс их пройти, если не будет второго снегопада. Если не ушибет, не сломает, не натрет до мозолей ногу. Если не встретится на пути очень голодный медведь. Если не выкатится солнце и он не ослепнет от сияния снегов. Если не грянут морозы под тридцать. Не перечислить всех этих «если».

ГЛАВА 9

Побочный сын комсомола

Зима и весна 1998 года

Ваня Простатитов гордился своим успехом — как-никак, в сорок с небольшим лет он сделался губернатором огромной Карской области, со всеми ее реками, лесами, сказочными рудными богатствами. Бывшие товарищи по советской брежневюгенд торговали окорочками, тихо спивались на третьих ролях в фирмах, которые не они основали, становились политическими шестерками. А он, Ваня Простатитов, невероятно возвысился над всей этой серой публикой и достиг по-настоящему многого.

Так человек может быть подхвачен цунами и взлететь на высоту тридцать метров, с невероятной скоростью пронестись в глубь заливаемой суши… И лететь ему, и лететь, и, может быть, по слепоте своей даже гордиться собой, что вот, возвысился он над остальными, мчит его несказанная силища, ломающая бетонные причалы, скручивающая фонарные столбы. Мчит со скоростью поезда, расчищая путь для его триумфального шествия! Так и будет он, глупый, гордиться, пока не спадет несущая его волна, не шарахнет обо что-нибудь, не потащит обратно в океан уже бесчувственное тело.

Это ведь только сильный человек добивается успеха так, как это нужно ему, на своих условиях, и подчиняет себе жизнь. Слабый человек не владеет успехом, это успех владеет слабаком.

Трагедия Вани Простатитова была даже слишком типична, и состояла она в таком распространенном грехе, как полное отсутствие характера. Вроде бы он хотел быть губернатором и стал! Но, во-первых, не столько он стал, сколько его сделали. Сделали люди, к которым он был почтителен и считал своим начальством и до губернаторства, и после. А во-вторых, чем дальше, тем меньше понимал Ваня Простатитов, на кой черт ему надо быть губернатором.

В молодости работать по четырнадцать-пятнадцать часов в сутки было как бы даже признаком полноценности. Симптомом избранничества. Чертой принадлежности к знати. Простолюдины набивались в автобусы, отстаивали свое в очередях и разбегались по своим стойлам-домам. А Простатитов принадлежал к тем, окно в кабинете которых горит и вечером, в назидание серому люду. Но за сорок, за сорок стал уставать Простатитов. Уставать даже чисто физически. Слишком часто он уже и просыпался с ощущением усталости, могучее, зрелое, но утратившее выносливость тело не успевало отдохнуть.

Еще больше Ваня устал, потому что совсем перестал успевать… Раньше все-таки он успевал и прочитать новый детектив, и попасть на выставку, и поговорить о постмодернизме, и пообщаться с женой, и поиграть с сыном.

А теперь он ничего не успевал. Шестой год Ваня Простатитов не успевал ничего читать, кроме циркуляров и докладных. Ему рассказывали, что открылась интересная выставка. «А-ааа…», — тянул Ваня, заранее зная, если он и будет на выставке, то на пятнадцать минут, произносить речь на открытии. И тот же шестой год Ваня жил практически без семьи. Это у американских губернаторов жена — чуть ли не первый помощник. Такое может быть и в России — но не в политических кругах, не у крутых предпринимателей, культура которых густо замешана на традициях блатного мира.

Семейная идиллия не принята в среде новых русских. И ведение любых дел, даже вполне доступных и не тайных, ведется исключительно без женщин. А уж тем более в «Кедрах», в других местах увеселений. Прийти туда с женой — это даже как-то неприлично. В героической комсомолии было не так — пусть даже жены там ходили по кругу и три, четыре развода было, в общем-то, делом житейским. Но что поделать! Даже комсомольские традиции были меньше сформированы уголовниками, нежели новорусские.

Можно было, конечно, и плюнуть на эту традицию. Например, ходить на развлекаловки с женой, ставя в идиотское положение и ее, и всех вокруг, снимающих баб почем зря или приходящих с кем угодно, но не с женами. Можно и вообще не ходить никуда развлекаться — тем более, Простатитову от всего этого не так уж много было удовольствия. Но плюнуть, пойти вразрез всегда, во все социально-экономические формации мог только тот, кто обладал некоторой волей и характером. Кто мог взять и наплевать на двусмысленные улыбки, пожимания плеч, недоумевающие взгляды, на репутацию импотента или подкаблучника. Словом, сделать это мог сильный, уверенный в себе мужик. Ваня имел множество достоинств — но все же мужиком он никак не был.

Еще до первой избирательной кампании Простатитов начал работать часов по восемнадцать в сутки, постепенно отдаляясь от семьи. С одной стороны, жена и дети даже гордились. Что называется, не все могут стать губернаторами Карской области! С другой — он все меньше и реже их видел. Дочка окончила школу, поступила в МГУ и теперь бывала дома не чаще двух раз в год. Сыну было всего 4 года. Маленький, на него просто нет времени. Даже если Простатитов приходил домой, не было времени и сил на кудряшки, игрушки, штанишки. Так же не было времени на первые учебники, не хватило сил на домашние задания, на первые серьезные разговоры о жизни, о мироустройстве. Сын превращался в подростка, и гораздо большее место, чем отец, в его жизни занимали друзья и компьютер с программами. А папа сам не знал, чем живет и о чем думает мальчик, и даже Галина перестала просить его пообщаться с сыном, повлиять, рассказать.

Но еще хуже было другое — с самого начала жена не была вхожа в его мир. Рассказывать ей про то, как объединились с одними, чтобы завалить на выборах других, как получали деньги на свой проект, как давили конкурентов, Ваня Простатитов не решался. Он чувствовал, что жена не вполне оценит этот аспект его действий. В жизни, которую он строил, жене отводилась одна роль — стоять в стороне и оттуда восхищаться и гордиться. Или не восхищаться… главное, чтоб стояла в стороне.

А в жизни, из которой вышли они оба и в которой осталась Галина, все меньше оставалось интересного для Простатитова. Лекции, семинары, преподаватели, курсовые… Что все это значило в сравнении с проблемами, которые он решал! Подхваченный цунами, несся Простатитов на ее гребне, с презрением поглядывая на оставшихся в университете, — на жалких, считавших гроши, погрязших в смешных мелочах.

Галина оставалась позади, и все больше они жили совсем разными интересами. Если супруги и встречались, говорить им становилось особенно и не о чем. После нескольких фраз повисало напряженное молчание, и Галина была уже рада, если надо было бежать заканчивать стирку, если зуммерил в кармане мужа телефон. Да и тела их встречались все реже и реже. Не было времени, не было общности, с отсутствием общности куда-то исчезало и желание.

Вообще-то, ничего нового в положении Простатитова не было. Американцы еще в пятидесятые годы уронили новое слово — «синдром менеджера», то есть синдром человека, у которого не хватает времени и сил на жену и детей. Который покупает успех ценой фактического превращения в холостяка. Проблема была в том, что Ваня вовсе не утратил стремления к любовным и семейным радостям. Скорее наоборот… Как большинство слабых людей, Ваня скорее слишком уж зависел от женского внимания, понимания и ласки. Все, что он имел, обесценивалось для Вани, если этого не оценивали, не признавали дамы. Ваня мог смеяться над американскими психиатрами с их формулой: «все, что делают мужчины, они делают только ради женщин». Но жил-то он именно так.

Заводить любовниц? Как большинство мужчин, Простатитов презирал проституток. Как-то раз Ваня рискнул и попробовал. Плюс ко всему, было интересно, а как это, эскорт-услуги? А было скучно и противно; и чем честнее отрабатывала деньги женщина, тем становилось гаже и противнее. Простатитова не задевало, не трогало это бьющееся, выгибающееся под ним тело, при бегающих глазах, при откровенно лживой мимике лица. Его женщины могли мучить его, выдумывать невероятные глупости, впадать в дурную бабью агрессию, они порой были невыносимы, что говорить, но они его любили. Он им был нужен, он сам зависел от них, он позволял им увидеть маленького мальчика, жившего в нем — в большом и сильном; и женщины шумели, глупили, ломали его жизнь потому, что он был им нужен, а они не могли его никак поделить. А тут… тут женщина работала, поднимая таз и заводя глаза, отрабатывала его доллары. И только.

В кругу, куда попал Простатитов, было немало свободных деловых дам… и вот они-то были Простатитову особенно неприятны.

Деловые стервочки пытались презирать всякую сентиментальную чушь про любовь, семьи и детей, вести самостоятельную жизнь. Это были не совсем шлюхи… Скорее какое-то совсем новое племя женщин, Простатитову непонятное, а пожалуй что и неприятное. Дамы этого типа особо и не рвались заводить семьи, не пытались из них уводить и были как любовницы удобны. Они были всегда страшно заняты, наворачивая миллион на миллион, и пресловутый «синдром менеджера» их самих отнюдь не миновал. Встречаясь раз в две недели, они и не хотели от Вани больше решительно ничего. Гостиничные номера и чужие квартиры устраивали их вполне, и были они техничны и деловиты.

Удобно, просто и… безвкусно. Самому Ване от них как раз и было нужно много больше. Или нужно, чтоб им было нужно…

В числе деловых женщин был типаж, очень ревностно относившийся ко всякому вообще потреблению, — в том числе и к потреблению мужчин. Дамы, жадно хватавшие все знаки внимания, денежные перспективы, машины, пропуска, сотовые телефоны… одним словом, решительно все. И почему-то были уверены, что мужики обязаны их жаждать и соответственно оплачивать свои неудержимые хотения. Где-то у Чехова Простатитов прочитал, что кружева на их белье казались главному герою чешуей, и у него был схожий синдром.

Одна из этих дам любила развивать тему о том, что мужчина должен быть ее достоин. Положение мальчика, сдающего экзамен любимой женщине, казалось Простатитову необычайно унизительным.

— Скажите, а верно ли обратное? Насчет того, что дама сердца должна быть меня достойна?

Дама тупо уставилась на Ваню.

— Не понимаете?.. А вот если женщина меня хочет и при этом меня недостойна. Ни внешность, ни личные качества у нее не дотягивают? Тогда как?

Ах, ей никогда и в голову не приходили такие глупости. От попытки обсуждать такие непристойные темы дама впадала во все большее раздражение, а Простатитов паскудно наслаждался.

Парадокс был в том, что на самом деле больше всего приятны и интересны ему были женщины типа его жены: интеллигентные семейные дамы, склонные равным образом к семейной жизни и к интеллектуальным делам.

Может, в производстве они не достигали особых высот (молчаливо отдавая пальму первенства мужикам), но уж, во всяком случае, они имели привычку читать, думать и рассуждать о чем-то, выходящем за пределы рублей, карьеры и цен на петрушку. Цинично говоря, с ними можно было еще и разговаривать. Такие дамы стремились заботиться, давать, любить, быть удобными. Им было приятно вкусно накормить Ваню, заштопать ему носки или пришить пуговицу. Вообще надо сказать, что у большинства женщин Ваня Простатитов вызывал материнские чувства, и поскольку ему это нравилось, удовольствие бывало обоюдным.

Раза два у Простатитова происходили романы с женами своих сослуживцев. Но вести себя с ними приходилось с такой осторожностью, что больше сил уходило на конспирацию, нежели на сам роман. А в самом романе девяносто процентов всех сил уходило на ухаживание, уговаривание. Женщина с трудом отлеплялась от мужа, мучительно соглашалась на свидание.

А главное — проблема с ними была та же, что и с женой, с Галиной. Они могли дать больше, чем кто-либо… но исключительно вместе с бурей эмоций, с романтическими ожиданиями. От него и требовалось то, чего не дал им обрастающий рогами муж, — они хотели внимания, привязанности к ним Простатитова… Всего, на что у него не было ни времени, ни сил и недостаток чего уводил его прочь от жены.

Оставались девочки, попадавшие в «Кедры». Проститутками они не были, хотя что-то дарить за доставленное удовольствие им полагалось. Дарить можно было и деньги. Они не претендовали на время любовника, а многие из них были достаточно душевными, тонкими и ласковыми. О том же, как они сюда попали и у кого именно эта дева сидела вчера на коленях, можно ведь и не думать.

Сначала Женя понравилась, нет, он не смог бы объяснить, чем она ему понравилась. Если можешь точно сказать, что именно нравится, чем привлекает тебя женщина, — стоит ли вообще роман труда? Она ему понравилась, и все. Девчушка с милым свежим личиком, крепким развитым телом и ненормальным опытом, не по годам. Захотелось встретиться еще раз, что тоже довольно обычно. В «Кедрах» вокруг «контингента» всегда царила обстановка ярмарки невест, бурлила кафешантанная игра в любовь. Простатитов попросил телефон. Девчушка замотала головой.

— Нет у меня телефона.

— Ты вообще знаешь, кто я?

— Знаю…

— Тогда проси у меня, чего хочешь!

Простатитов мог ожидать многого, но меньше всего — такой просьбы.

— Иван Валерьевич… Вы мне можете объяснить, что такое «экзистенциальный»?

— Ты хочешь знать, что такое «экзистенциальный»?!

— Ага. А то все, у кого спрошу, разное говорят, а препы у нас в техане и слова такого не знают.

И Ваня Простатитов, самое первое лицо во всей Карской области и в городе Карске, с полчаса лежал в постели, уже утром, рассказывая юной шлюшке, что такое «экзистенциальный». А договариваясь о свидании, Простатитов очень веселился, становясь чем-то вроде студента младших курсов: потому что звонить надо было подружке, Маринке, и Маринка передавала Жене, куда ей и когда приходить. А если не может, то куда и когда позвонить.

Беда была с зависимостью от свиданий. Потому что если Простатитов не видел ее хотя бы два-три раза в неделю, ему буквально становилось плохо и все начинало валиться из рук. А пребывая в состоянии истинного безумия, Ваня рвался нести в массы такое же восторженное счастье, лишь бы брали. Как-то Евгения пропала на неделю, по ее словам, сдавала сессию. Простатитов маялся как-то особенно сильно, деловая активность понизилась, даже переключиться было не на что.

В кои веки Ваня лег в спальне жены, и сравнительно рано, не прокрадываясь глухой ночью. О чем-то они говорили, вроде бы жена расспрашивала, а он отвечал, потом сам начал рассказывать о каких-то губернских делах. И все это время ему оставалось далеким это матерое, пожилое тело с высокой грудью взрослой женщины под полотном ночной рубашки. Пока он не стал думать о Женьке. Он говорил что-то совершенно автоматически и сам не заметил, как нахлынуло вдруг сильное, почти болезненное напряжение, как подвело вдруг мышцы живота, пресеклось дыхание, вспотели руки.

Трудно даже описать, как удивилась Галина, ведь уже давно ничего не было. Потом стала отвечать, стала помогать ему. И Простатитова удивил и огорошил ее ответный взрыв.

Приводя в порядок дыхание, Ваня не мог не признать — ему понравилось, и очень. Конечно, Женька была гибче, стройнее, фигуристее и несравненно опытнее Галины, тут просто и сравнивать нечего. Но у жены был опыт жизни именно с ним. И еще — в любую минуту она оставалась воспитанной, интеллигентной женщиной. Соответствующей своему статусу первой леди, пусть даже первой леди Карской области, не велик свет. Было, было у нее, некуда правды деть, было у нее воспитание и был стиль. Ни того, ни другого у Женьки не было и в помине.

И тут прозвучал голос жены, вполголоса, интимный и уютный:

— Ваня, ты сейчас со мной был?

Он притворился, что не слышит, что уже засыпает. Но Галина, конечно же, знала, что он не спит. А он знал, что она знает. А она знала, что он знает, что она знает. И так они еще долго лежали, не решаясь пошевелиться, боясь привлечь к себе внимание движением.

Так Женька странно сблизила супругов. Но и это была еще не настоящая беда. Беда началась, когда Женька начала ему сниться, и отнюдь не в эротических снах. А снилось, как они гуляют, взявшись за руки (отродясь так они не гуляли), или как Женька сидит, внимательно слушает его, подперев рукой голову, закинув ногу на ногу.

Да, это уже была беда. Потому что всякий человек прекрасно знает, что если у тебя к женщине так, ты уже из чувства самосохранения должен ее добиться, надолго, только для себя, и очень может быть, что навсегда. Потому что если ты ее не добьешься, что бы не было в твоей жизни дальше — обесценится, не даст утоления, отравленное горечью несбывшегося. А он был губернатор, ему было за сорок (значит, давно пора прекратить все эти безумства и сны), а Женька была распутной девкой, ровесницей его дочери.

Если бы еще это безумие было ее и к нему… Но влюблялись в него как раз семейные дамы средних лет, которые и ему самому больше всего нравились. А Евгения, и он это прекрасно понимал, была к нему совершенно равнодушна. Губернатор? А плевать ей было, губернатор он или не губернатор. Богатый любовник, подцепленный в «Кедрах», и только. Женька пользовалась его деньгами, позволяя покупать себе приятные вещички, мило краснела от подарков. Пользовалась его знаниями, образованностью, расспрашивая о том, что мало кто хорошо знал. И надо ей отдать должное, щедро платила за все.

Не только в темпераменте было дело, не только в простеньком желании заработать. Простатитов чувствовал, что нежное безумие ночей, эта судорожная пляска крутившихся, выворачивавшихся из-под него, вращавшихся, ритмично колыхавшихся бедер связано не только с этим. Иван Валерьевич чувствовал, что девочке приятно дарить. Приятно доставлять удовольствие, радовать, вызывать эмоции. Чувствуя себя растлителем малолеток, Простатитов пытался беречь Женьку от своего опыта. Но растлевала его Женька. Именно она предложила ему коленно-локтевую позу, и долго, технично вращала напружиненными ягодицами, доведя губернатора до сдавленных утробных стонов. Она начинала ласкать его в промежности, а потом лихо надевалась на него, показывая то, что китайцы называли «пляской коня».

Была во всем этом совсем не только техника, не только опыт, и уж, конечно, не только трудовая деятельность. Надо было видеть ее вдохновенное лицо — лицо мастера, ваяющего статую, лицо жреца, вершащего ритуал. Женьке нравилось давать самой. Хотелось быть значимой, важной и давать, давать, давать…

Не сразу обнаружил доктор наук и губернатор Ваня Простатитов, что Евгения тоже берегла его, жалела и применила все свои возможности не раньше, чем убедилась — здоров, выдержит… и, кроме того, хочет и оценит. И тогда стала давать то, что хотела, и сколько полагала нужным.

Трудно описать, до какой степени все это меняло Простатитова — даже внешне. Как-то через час после свидания Простатитов посмотрел на себя в зеркало у себя в кабинете — раскрасневшаяся физиономия, совершенно ошалевшие глаза. А надо было принимать главу Макакинского района, господина Говновозова, вести с ним долгие переговоры…

Были мысли о том, что все это страшно унизительно и что давным-давно пора порвать.

Были мысли и о том, чтобы просто-напросто сбежать с Женькой в Аргентину, благо, был у Вани валютный счет, о котором решительно никто не знал. Почему именно в Аргентину? А потому что ничего, расположенного дальше, Простатитов был не в силах придумать. Он не отказался бы улететь на Марс или вообще в другую галактику, но в этом столетии приходилось ограничиваться Аргентиной.

Женя, впрочем, на идею сбежать только покрутила у виска: «Совсем ошалел…». Но трудно было не заметить, что в этот раз ублажала она Простатитова куда активнее, чем даже обычно, крутила не только пальцем, и не только у виска. И вообще была нежнее и внимательней обычного, хотя пожаловаться было грех.

С тех пор Простатитов начал замечать у Женьки какой-то хмурый и в то же время очень внимательный, протыкающий насквозь какой-то взгляд. Девочка явно ждала, а что еще отчебучит этот непонятный, не по делу влюбившийся дядечка? Чего еще он может отколоть?

Лето и осень они еще встречались в «Кедрах». С ноября, как выпал снег, он стал встречаться с Женей на даче у приятеля, художника Лоха. Федька Лох работал еще при первом секретаре Карского обкома, товарище Дрянных. Потрудившись несколько лет в Карске, товарищ Дрянных перебрался в Москву, увезя с собой, как говорили не боящиеся КГБ остряки, «карский миллиард».

А Федька Лох сменил старого покровителя на нового, тоже первого секретаря, товарища Дырку, и вовсю отражал в своих монументальных полотнах красоты Карской области, и показывал, каких успехов достигли трудящиеся, строящие здесь социализм. Верный ученик Абрахама Циммермана, он получил полное одобрение Карского обкома своими творениями «Покорение Кары товарищем нашей партии Дыркой» и «Борьба партячейки Козлодоевского райкома с самогоноварением». Многие его полотна были куплены для украшения стен этого богоспасаемого заведения. Самое монументальное полотно, 9 на 6 метров, «Трудящиеся пишут письмо поджигателям войны и китайским ревизионистам», получило даже Государственную премию и было приобретено уже ЦК для украшения Дома Советов.

Впрочем, Федька Лох писал и портреты. Лирические, задушевные портреты самих строителей и созидателей: колхозного пасечника деда Агафона, знатного свиновода Козолупова и, конечно же, создал серию портретов самых строительных строителей — товарищей Дрянных, Дырки и их приближенных.

Он много ездил по области, выступал перед трудящимися и постепенно сделал превосходное состояние пушниной и золотом. И еще при Дырке, среди прочего, построил эту дачу, — в общем-то, ему практически не нужную.

Ване нравилась эта обстановка тайны. Как человек наивный и крайне далекий от тайн разведки и контрразведки, он даже думал, что об этой его тайне никто ничего толком не знает. Федька Лох знал, конечно, что Простатитов встречается с кем-то на его даче. Могли догадываться приближенные — зачем пропадает их шеф. Но и только.

Простатитов созванивался с ним, уточнял, когда на даче никого не будет. Звонил Женькиной подружке, передавал сроки. Федьке Лоху даже лестно было, что его дачей для свиданий пользуется сам губернатор. Но Простатитов был уверен — он не знает ничего. Был уверен, что и подружка Евгении, Маринка, тоже не знает, с кем встречается Женька. Вообще-то, трудно себе представить, чтобы девушка не похвасталась. Но что-то подсказывало Простатитову, что и в этом отношении Женька не слишком обычна.

На дачу он приезжал всегда один, меняя машины. За город он ехал на «Жигулях». Мотор «шестерки» заводится даже в двадцать пять градусов мороза, это раз. Такая машина в дачном поселке неприметна — это два! Поселок-то был огромный, на несколько тысяч участков. В конце 70 — начале 80-х годов получить участок, построить или купить дачу стало несложно. Вдоль полотна железной дороги выросли целые дачные городки, и по воскресеньям с мая по сентябрь человеческий фактор стоя ломился в битком набитые вагоны. На каждой станции с электричек стекали ручейки людей, несших лопаты, корзины с провизией, домашних собачек, детей, доски и обшивку для халупок. Но, конечно же, зимой в будние дни все было не так, и часами можно было бродить меж дач, не встречая ни одной души.

Последние годы стали по дачам шалить, и садоводства нанимали сторожей. Сторожа жили всю зиму, приходили смотреть на приехавших. Один из них запился так, что сам себя уже не узнавал, куда ему было узнать губернатора. Сказали ему, чтобы не трогал этого мужика, приезжающего на дачу, он и не трогал, разве что клянчил на выпивку. Другой был молодой, из литераторов. Сидел здесь и от нечего делать писал какой-то бесконечный роман, современный вариант то ли «Войны и мира», то ли «Архипелага ГУЛАГ». Этот напрашивался на знакомство, лез общаться, но приструнить его было несложно.

Простатитов любил приезжать первым. Он даже изучил расписание электричек, чтобы знать, на какой из них может приехать Женя, и опередить. Было что-то необычное в том, чтобы войти в этот пустой дом, затопить печь, пройтись по комнатам, пока не запотеют стекла и можно будет снять пальто, потом пиджак, сесть в еще совсем холодное кресло. Было во всем этом что-то пришедшее из совсем другого века.

И обстановка тишины и пустоты; этого дома, зимнего покоя и отрешенности, долгого заката за окном. И возможность вырваться из круговерти — пусть ненадолго. И само свидание. Целоваться с этой совсем молодой девочкой, с детскими перетяжечками, на фоне лимонно-желтого февральского заката, когда с картин смотрят приятели Федьки Лоха, — это все составляло словно бы букет благородного старого вина.

Бывало, он приезжал позже, чем Женька. И, справедливости ради, никаких проблем с растапливанием печи, с отпиранием скрипучего замка никогда не возникало у девицы. Обычно Женька привозила с собой что-то поесть, и он входил в уже теплый дом, с сервированной едой на столе. Как он ни пытался отучать Евгению от лишних трат, ко всяческой твердой колбаске и копченой рыбке она обязательно добавляла маринованные огурчики, соленое сало и бифштексы с кровью. Иван Валерьевич чуть не упал от изумления, узнав, что все это готовила она сама: его Галина даже яичницу превратила бы в нечто принципиально несъедобное.

Судьба позаботилась, чтобы Простатитов особенно запомнил два таких свидания. Одно — в самом конце февраля, когда он еще раз спросил, а если они все-таки убегут? И Женя, покрутив в руке хрустальную ножку бокала, тихо спросила, как он хочет убежать? И когда?

Ответ был готов, и давно. Счет, о котором шла речь, в Англии. Женя едет в Москву, приходит по адресу, который дает Простатитов. Там выправляют документы на Ваню Передонта, едущего в Британию отдыхать, и узнает, когда надо его ждать. Там же делают документы и на нее, и сама Женя едет себе в Лондон, по своему настоящему имени и по почти настоящим документам. В Москве ему бывать приходится часто, и он скажет, когда его ждать. А уж как ему исчезнуть в одном месте и появиться в другом, это уж он решит сам.

— А почему в Аргентину?

— А потому что дальше всего, милая. И наши дела их не интересуют.

— Ага… Как и нас ихние.

— Примерно.

С тех пор прошли два свидания, во время которых Ваня приезжал на дачу первым. И во время этих свиданий идея обретала плоть и обрастала множеством деталей. Ум у Женьки был цепкий, практичный. Для Вани, хоть он сам это все придумал, до последних свиданий было так, словно убежит и начнет новую жизнь в Аргентине вовсе не он, а какой-то совсем другой человек, пусть на него очень похожий. Теперь, обсуждая детали, он вдруг почувствовал, что игры кончились, это он убежит, он!

Это он будет рассекать широченные авеню на спортивной открытой машине; это он будет держать контору в небоскребах цвета слоновой кости. Это у него будет эстансия в плоской, как стол, ровной пампе, заросшей по пояс ломкой желтоватой травой. Он, он — вот этот, лежащий на кровати возле тронутого изморозью окна, немолодой и некрасивый, будет сидеть у тихой речки под незнакомыми деревьями.

А потом было свидание, на которое он должен был приехать почти что на час позже Женьки, и, уже разворачивая машину, он удивлялся, что совсем не запотели стекла. И дом не был открыт. Длиннющий ключ, вроде гаражного, лежал на обычном месте, под стрехой крыши. Свежий снежок запорошил крыльцо, на котором не было следов. И на этом же снежке были видны следы, ведущие за дом. Следы не одного, а двух людей. Глубоко вдавленные в снег следы с упором на пятку, наверное, тащили что-то тяжелое. Иван Валерьевич двинулся по следу. Расчищенная тропинка возле дома, сугробы, в которые сгребли лопатой снег… А чуть в стороне, в сугробе, знакомая коричневая ткань. «Это пальто», — мелькнула догадка в голове Простатитова. Ваня уже знал, что он увидит, и порадовался — лицо мертвой Женьки было спокойным, немного насмешливым. Было видно, что умерла она сразу, без страданий, наверное, даже не очень понимая, что случилось. Налетел порыв ветра, намел снежка на ее лицо, лег на открытые глаза. Ваня ждал, что стает снег, а он не таял.

Тишина просто давила на уши, эта невероятная тишина раннего вечера в марте. Тихо, звонко капало с сосулек. Закат начинался летучий, тревожный и прозрачный, как это бывает только весной. Небо было бледно-сиреневое, с розовыми и желтыми разводами, там, где упирались в облака лучи заходящего солнца. Сверхзвуковой самолет рисовал белый перистый след, и след этот на глазах расплывался, становился все шире и все розовел, розовел… Далеко-далеко, за заснеженными дачами, за шапками снега на кронах, замирал шум электрички. Тихий, очень милый сердцу звук, вовсе не мешавший тишине.

Ваня сунул в рот сигарету. Странный контраст составил привычный горьковатый вкус с только что протаявшей ледяной влагой, носившейся в воздухе, с начавшим таять снегом, ароматом ранней весны. С замирающим шумом, очень тревожащим душу. С тем, что лежало в сугробе. Почему-то подумалось глупое: с ним так и должно было случиться. Не будет у него эстансии. Не будет у него жены на двадцать семь лет его моложе. Не ему жить в Буэнос-Айресе.

Ваня прошелся до ворот. Не надо быть Чингачгуком, чтобы прочесть по следам: двое вошли в ворота, встали за домом. Вышли, чтобы встретиться с третьим, который подошел к крыльцу, но на крыльцо не взошел. Отсюда и шел новый след, как будто двое волокли тяжелое. В городе снежок падал только утром… Но как знать, падал ли он здесь? И когда?

Это было глупо до предела. То же самое, что прощаться с портретом или целовать медальон. Но Ваня знал, что последний раз видит Женьку вот так — один на один, без свидетелей, когда не надо ничего изображать. И нагнулся, поцеловал ледяной лоб. Смысла в этом не было никакого, он сам это понимал.

А потом губернатор Карской области завел машину и направил ее тупую морду на город. Нет, домой он не собирался и в краевую управу тоже. Но за первым же поворотом ему пришлось притормозить: очень знакомая машина приткнулась у обочины проселка. Чувство презрения ко всему на свете всколыхнулось у него в голове. Презрения к себе, дураку: вообразил, что и правда никто и ничего не знает! К службе безопасности как таковой; ко всему этому зловонному миру, отнявшему у него Женьку; к этим, следящим за ним (обеспечивающим безопасность) мальчикам.

Ваня Простатитов решительно направился к машине. Глядя поверх голов, не встречаясь с растерянными глазами, бросил в пространство:

— В «Кедры»! Эту машину, — кивок на «Жигули», — в город, адрес знаете!

— Мы выполняем приказы… — начал было мальчик из машины. И замолчал, уперевшись в налитые бешенством глаза губернатора.

— В «Кедры», — тихо повторил Простатитов. — Мы едем. Вернее, вы меня везете в «Кедры». «Жигуль» прикажите отогнать на Каратанова, вы наверняка знаете, куда.

А в «Кедрах» Иван Валерьевич велел подать ужин в номер и всем оставить его в покое. Выпив первый стакан коньяку, он позвонил одному нужному человеку и попросил привезти ему в «Кедры» все данные о Евгении Шашкиной, студентке кисломолочного техана, и обо всех ее близких. А потом он позвонил другому, тоже нужному человеку, и сообщил, где лежит труп студентки Евгении Шашкиной, и попросил начать официальное расследование.

После чего Иван Валерьевич выпил еще один стакан коньяку. Ожог в горле, тепло в желудке и никакой сдвинутости сознания. Женька не увидит Аргентины. И никаких других городов, кроме Карска, она увидеть в своей жизни не успела.

За окошком угасал закат, оставив густую лимонную полосу над острыми верхушками берез. Ночной ветер срывался с сопок, шумел соснами. Где-то в других номерах раздавались уханье, грохот посуды об пол, блядский визг — там что-то праздновали. Ваня вышел на балкон без шапки, постоял на ледяном ветру. Ветер крепчал к ночи, шумел кронами, задувал лимонные краски заката. Еле видны были бурые склоны, снежно-черные сопки за Карой. Мир, из которого изгнали Женьку.

Через сорок минут пришлось попросить новую бутылку. Через час привезли документы. Впервые Простатитов хотя бы на фотографиях видел людей, о которых Женька упоминала только мимоходом, вскользь. Упоминала так, словно они и не были основными людьми в ее жизни. И теперь сделалось ясно, почему…

Досье мамы, Розы Шашкиной, начиналось историей 1970-х годов, и фигурировали в этой истории изнасилования как семнадцатилетней Розы, так и ее подружек по ее наводке, и поножовщина, и воровство. И далее — смена мужей, среди которых мелькнул отец Женьки, аборты, судебные процессы и прочая пакость, вплоть до нынешнего хахаля, до Стасика. С появлением Стасика Роза если и совокуплялась с кем-то левым — то только в его отсутствие, старалась скрывать. А муж стал ей до такой степени немил, что вскоре они со Стасиком сбежали и начали совместную жизнь. Попутно Розочка отбросила и все возможности заниматься чем бы то ни было, кроме ублажения Стасика, — и научную работу, и карьеру, начинавшуюся в общем-то неплохо.

Формально Стасик Стянутый отбил законную жену у мужа. В действительности он если и отбил, то скорее у небольшого эскадрона, в котором муж занимал положение в лучшем случае подхорунжего. Справедливости ради, был Шашкин личностью совершенно невыразительной, и непонятно почему за него вышла Розочка — женщина видная и имевшая выбор. Скорее всего, двадцатитрехлетний дурачок был единственным, кто все-таки решил на ней жениться.

А Стасик Стянутый был мальчик пятидесяти лет, без определенных занятий и без четко обозначенной профессии; сменил он до тридцати мест работы и нигде не задержался надолго. Когда-то мог защитить кандидатскую, лет пять был зав. лабораторией. Мог много, а не сделал ничего. Простатитов хорошо знал таких и называл их людьми без будущего. То ли нехватка энергии, то ли изъяны воспитания делали их способности чем-то совершенно неважным, не подлежащим реализации. А сейчас Стасик жил тем, что ремонтировал машины новым русским да криминалитету. Вроде неплохой автомеханик.

А жили они в однокомнатной квартире, полученной когда-то Розочкой в ученом городке, будучи еще научным сотрудником Института густых лесов. Долго всматривался Простатитов в это лицо, похожее и не похожее на лицо Женьки. Лицо женщины, которой было наплевать на все (в том числе и на дочь), лишь бы трахаться со Стасиком. Женщина, фактически сама выпихнувшая дочь на панель. Нет, не как Сонечку Мармеладову, не потому, что в доме нечего есть. А своим патологическим равнодушием к дочери, да и к себе тоже. Потому что даже к самой себе Роза Шашкина оказалась совершенно равнодушна: к своим способностям, возможностям. Ко всему, что она умела и что могла делать в жизни, кроме возможности жить половой жизнью.

Было в этом что-то неподвластное его уму. Открывалась какая-то бездна, которой Простатитов не был в состоянии понять. Удивляться ли, что девочка, не нужная никому, пошла на панель? Что с такой рьяностью искала она хоть какой-то любви и тепла? Хоть у кого-нибудь? Во всяком случае, многое в Женьке стало несравненно понятнее, ближе, и это позднее понимание отдавалось глухой болью в душе. Знать бы, пока девочка еще жила, еще дышала, встречалась с ним, вечно занятым. Зная, он дал бы ей больше. Он смог бы, он наполнил бы ее жизнь смыслом. Он согрел бы эту по-дурацки начавшуюся, наперекос пошедшую судьбу.

Взрослый, сильный мужик совал в ладони мясистую, тяжелую физиономию, растирал ее почти до боли, тихо стонал. Знать бы… Знать бы то, что раньше он только смутно чувствовал.

Впрочем, раскисать совсем не время, и Простатитов занимался делом: например, смотрел видеосъемку похорон Женьки, где падала в обморок Розочка, деловито режиссировал Стасик. Донесли, что Стасик собирается искать и ловить убийц.

Не поднимая волны, Простатитов постарался увидеться со Стасиком. Стасика привезли на всю ту же дачу Федьки Лоха, и они вместе попили кофе. Губернатор лично подливал коньяку в его стакан, и Стасик невероятно воспрял от такого внимания. Он вообще считал себя личностью незаурядной, несправедливо обойденной коварной судьбой-индейкой, и был убежден, что мироздание ему что-то должно.

Под влиянием коньяка и внимания губернатора он долго вопил, что он еще найдет убийцу, он еще рассчитается, они его еще не знают! Но все было предельно ясно: ничего-то сделать Стасик не способен. Наверное, они как раз хорошо его знали — потому что никаких препятствий кому-кому, а Стасику отродясь не чинили.

И официальное расследование тоже ни к чему не приводило. Девица вот взяла и померла от остановки дыхания и от прекращения сердечной деятельности. Никаких следов уколов, в желудке — никаких признаков яда. Единственное, что может быть, — это отравляющее вещество в виде аэрозоля. Есть такие вещества. Но кто же будет его использовать на такую вот девчушку? Кому надо?

А может, ждали вовсе не ее, а губернатора? Очень может быть, что и так… Даже наверное так! Евгения пришла раньше, ее и пришлось убрать, а охотились-то вовсе не за ней. Тогда почему убийцы не дождались Простатитова? Наверное, испугались и убежали… Гм… А вы можете предложить более убедительную версию?

А может быть, это маньяки? Такие вот маньяки, со спецподготовкой, сбежавшие из органов с бутылочкой аэрозоля? Бред? Ну конечно бред, но ведь надо рассмотреть все версии.

Но не могла же она помереть сама? Нет, почему же, запросто могла! Такое редко, но бывает, тем более — весна, авитаминоз. Шла быстро, торопилась, волновалась, ну и не выдержало сердце. А следы, а труп, положенный в сугроб? Ну… Шли добрые люди, увидели, что падает, и положили в сугроб. Такие вот странные немного, может, невменяемые люди…

Круг явственно замыкался. Становилось ясно, что от официального следствия толку не больше, чем от Стасика и чем от козла молока.

И получается, что оставалось единственное возможное средство. Прямо скажем — средство последнее, страшное. На которое приходилось идти только потому, что не было другого выхода.

И Простатитов пригласил в «Кедры» еще одного нужного человека — Ли Феня. Отдаленный потомок корейцев, Ли Фень сумел стать директором, а потом и владельцем телестудии «Фенькино», не без помощи Карской управы. Должен он был управе ни много, ни мало, а 600 тысяч рублей и на крючке сидел прочно.

И для реализации задуманного оставалось только пригласить его к обеду и как можно дольше вести светскую беседу. Говорить о последних новостях, о смысле жизни и об НЛО над Карском. Говорить и наблюдать, как вертится Ли Фень, как вскидывает глаза, сопит, теряется в недоумении.

Ладно, пора и кончать…

— Ли Фень, у меня к вам предложение, — светски улыбнулся Простатитов.

— Я вас внимательно слушаю.

— Достаточно внимательно?

— Разумеется.

— Вы помните условие 11.4 в договоре?

Лицо Ли Феня погасло. Так гаснет фасад дома, если внезапно отключили электричество.

— Конечно. Немедленные выплаты.

— Нет, не совсем так. Вы не припомните формулировки?

— К чему это, Иван Валерьевич? Я помню главное. Деньги даются на три месяца. Управа имеет право продлить сроки, а может их не продлевать. Управа может меня разорить, если захочет. Вы хотите этого?

Ли Фень в первый раз поднял глаза от пола.

— Не прибедняйтесь, Ли, у вас совсем неплохие доходы… с нашей помощью.

— Неплохие. Но отдать долга я не смогу. Разве что постепенно.

— А почему бы вам не занять? У вас же есть богатые друзья.

— Кого вы имеете в виду, Иван Валерьевич?

— Того же Фрола.

Ли Фень подавился мороженым, замахал руками, замотал головой; он надрывался от кашля. Влетевшая прислуга била его по спине, махала полотенцами. Иван Валерьевич светски улыбался, помешивая кофе-гляссе.

Не без труда восстановилась тишина, прислуга заменила скатерть, и эту тишину нарушил именно Ли Фень:

— У вас, Иван Валерьевич, и шутки!

— А я вовсе не шутил. Есть мнение, что управе пора потребовать свои деньги. Я непременно к этому мнению присоединюсь, потому что деньги управе необходимы, уж простите, позарез. Но я к этому мнению не стану присоединяться, если вы устроите мне с Фролом свидание. Где, в какое время суток — безразлично. Если в течение недели вы устроите, я мнения не поддержу. Думайте сами.

— А если я откажусь?

— Тогда я разорю вас, чтобы прочим было неповадно. И начну искать другого человека, который выведет меня на Фрола.

Ли Фень кинул на него мгновенный взгляд. Моментальный пристрелочный взгляд, снизу вверх. С ним говорил какой-то совсем другой губернатор. Совсем не та размазня из «доблестной» комсомолии, которую несколько лет назад велено было выбрать в губернаторы.

Ли Фень позвонил через два дня.

— Иван Валерьевич? Это Ли Фень… Бога ради, нас никто не слушает?

— Конечно, нет. Да не тряситесь вы! Как не стыдно.

— В общем, я хочу взять у вас интервью. Согласны? Например, завтра в восемь? Время просто идеальное.

— Прямой эфир?

— Да. А потом…

— Я понял. Вроде бы ничего нет… Ну давайте, в восемь так в восемь.

— Вы согласны?

— Ну вы же специалист! Раз считаете, что в восемь лучше всего, так что мне остается делать?

И Ли Фень услышал в трубке серию коротеньких гудков. А что он запустил трубкой в стену и свалил весь аппарат на пол — так ведь этого никто не видел.

Здание телестудии «Фенькино» как будто специально предназначено для того, чтобы запутывать и сбивать с толку людей. Какие-то коридоры, комнаты с дырками в потолке и в стенах и без них, круговые переходы вокруг комнат, змеятся толстые кабели на полу и висят в комнатах, выходят из стен и уходят в стены.

И везде люди. Деловитые, активные, что-то тащат, везут на специально проложенных рельсах, ругаются, чинят, ломают. Трудно понять, куда надо идти, даже трудно понять, где находишься.

После интервью Простатитова повели куда-то вниз, по железной винтовой лестнице. Потом — в дверной проем без двери, через захламленную кабелями, каким-то железом комнату, в какую-то низкую металлическую дверцу, по темному коридору, снова через освещенную комнату, и он оказался в комнатке без окон, обставленной приятно и просто: круглый низкий стол, плафон дневного света сверху, мягкие низкие кресла.

— Прошу…

Простатитов остался один. Хмыкнул. Отступать, во всяком случае, поздно. Простатитов уселся в кресло, сунул сигарету в рот. И почти тут же в дверь вошел еще один. Вошел и остался стоять. Маленький, плотный, в кожаной кепке с помпончиком.

Несомненно, Фрол сто раз мог видеть Ивана Валерьевича по телевизору, его портреты в газетах и в книгах. Но вот так, вживе, видел впервые. А уж он-то про Фрола слышал куда как немало, но сам Фрол был и оставался для него смутной легендой. Человеком, о котором говорилось даже то, что никакого Фрола и в помине не существует. Фрол — выдумка, блеф, сказочный персонаж.

Два губернатора с интересом рассматривали друг друга — официальный и теневой. Они были очень различны, даже чисто анатомически. Плотный, маленький Фрол, коротко стриженый, в свитере, в старых ботинках. Крупный, холеный губернатор, с ухоженным мясистым лицом, в дорогом новом костюме.

— Желали видеть, ваше превосходительство?

— Желал, желал, Фрол Тимофеевич… Да вы присели бы, в ногах-то правды нет.

— Спасибо. — Фрол усмехнулся, аккуратно сел. — И не страшно вам со мною так встречаться?

— Представьте себе, нет. Последнее время мне гораздо страшнее в управе.

Фрол изобразил внимание и удивление.

— Вы ведь, наверное, знаете, недавно убили девушку, с которой я встречался?..

Голос Простатитова прервался на вопросительной ноте.

Фрол противно усмехнулся.

— Я, начальник, девок отродясь не резал. Если на меня повесить хотите, то зря.

— Фрол, вы зря пытаетесь говорить на жаргоне блатных. По всем отзывам, вы русской речью владеете не хуже меня. А встретиться я с вами хотел не для того, чтобы «повесить». Я надеялся, вы мне сможете помочь?..

Речь Простатитова опять закончилась вопросительной интонацией. Фрол метнул взгляд исподлобья, мгновенный, как выстрел.

— Чем? — тоже мгновенно, как выстрел.

Ваня набрал побольше воздуху. Ну вот и все. Уголовник не помог начать. Не дал красиво попросить, стал ломать, чтобы Простатитов унизился, просил в открытую. И теперь — все просто, все понятно. Сейчас ему или откажут, или… Вот сейчас. Прямо сейчас.

И как в омут головой:

— Я не знаю, кто убил мою девушку. Не знаю, зачем. Я прошу вас… Может быть, вы это знаете? Или вы можете узнать? — не выдержал, поторопился Ваня.

— Я не знаю, потому что мне не интересно. Девок много, случается, что убивают. Вы не знаете, потому что вам и не положено. Не для того убили, чтоб вы знали. А я узнать могу, тот, кому положено, всегда узнает. Что, начальник, сильно узнать надо?

— Оставьте вы «начальника», Фрол! Да, я прошу вас узнать. Если узнаете, вы можете просить все, что угодно. Абсолютно все, что у меня есть. Возьметесь?

Последнее слово Простатитов пытался произнести деловито, решительно, а получилась опять просьба. Фрол растопырил пальцы, с усмешкой рассматривал собственную руку.

— Говорите, все что угодно? А если я выполню, а вы — нет?

— Проверяйте.

— А если мне такое нужно, что трудно проверить, тогда как?

— Проверяйте, как сумеете, всеми средствами.

— А если на это время нужно?

— Тогда сделайте и подождите.

Фрол рассматривал ногти, усмехался. Повисла давящая тишина.

— По-моему, лучше не так. Лучше я вас попрошу, вы исполните. Тогда и я исполню — хорошо?

— А что вам надо?

— Не спрашиваете, что попрошу?

— Не спрашиваю. Буду в силах — выполню.

— Тогда так.

Неуловимо быстрым движением Фрол повернулся к Простатитову лицом, придвинулся, аккуратно положил руки на стол. Исчез его акцент полублатного уголовника, исчезли попытки играть то ли Ивана-дурака, то ли мужика, позванного к барину. Теперь Фрол говорил убедительно, просто, для доходчивости делал паузы.

— Вы должны проиграть предвыборную кампанию. Выиграть должен Нанду. Вы должны вести кампанию как можно более равнодушно и постепенно сдавать позиции. Это нетрудно, но делать надо так, чтобы никто вашей игры не понял. Как вести кампанию, какие силы привлекать — ваше дело. Но если вы проиграете, я найду убийцу вашей девушки. — Здесь Фрол сделал паузу подлиннее. — Если согласны, напишите вот тут ее имя, фамилию, отчество. И все, что о ней знаете.

Повисла тишина, но уже не страшная, не пугающая ничуть. И в этой тишине раздался негромкий, твердый голос Простатитова. И на этот раз Фрол не мог скрыть удивления. Ваня сказал:

— Вы мало просите, Фрол. Я сам собирался в отставку. Может, возьмете еще миллион долларов?

ГЛАВА 10

Побочный сын Карской управы

Апрель и май 1998 года

С тех пор Ваня Простатитов начал жить совсем иначе. Нет, он в отставку не ушел. Потому что тогда, в комнатке без окон, забитой старыми кабелями и сломанными штативами, если Фрол и понял, что ему вернули все сторицей, если и был разочарован, он и глазом не моргнул в ответ. Фрол прокашлялся и произнес так же внятно:

— Мне не нужна ваша отставка. И не нужны ваши деньги, сколько бы их ни было. Мне нужно, чтобы вы проиграли борьбу. Проиграете? Тогда пишите все, что надо знать про девку.

— Сроки исполнения?

— Вашего?

— Нет, Фрол, конечно же, вашего.

— Давайте так… Как только вы проиграете первый тур выборов, к вам придет человек… Я пока не могу сказать, кто. И твердо обещаю вам, кто бы ни был убийца, я вам выдам его головой. Что называется, со всеми потрохами.

— Не совсем хорошо, Фрол… Я вынужден сделать дело, полагаясь только на ваше слово. Кто мне гарантирует, что вы сдержите свое?

Несколько секунд Фрол внимательно смотрел в глаза губернатору. Зрачки в зрачки.

— Я понимаю, почему вам страшно бывает в управе… Мне вот тоже стало страшно с вами, Иван Валерьевич. Видите ли, до сих пор никто не мог поймать меня на том, что я не сдержал данного слова. Такого просто не случается. Но если вы хотите, мы напишем контракт и заверим его у нотариуса. Устраивает?

— Не обижайтесь, Фрол. Просто обманывали меня очень много, что поделать…

— К тому же, уж простите, у вас нет выбора. Другого варианта я вам не предоставлю, и если вы не выполните моей просьбы, убийцы вам не получить. А выборы вы все равно проиграете, — ввернул Фрол.

— Если проиграю, зачем вам…

— Для надежности.

— Хорошо, Фрол, вот, я пишу данные…

На самом деле сведения о Женьке были записаны давно, на отдельной бумажке.

Фрол усмехнулся, сунул бумагу в карман, молча прикоснулся кончиками пальцев к кепке. Простатитов и не заметил, как в комнате не стало Фрола. Вроде только что он шел еще к двери, еще как будто не дошел… И вот его уже не было, и не было даже звука шагов в коридоре, словно он растаял в воздухе.

Ваня был один. Стало слышно, как шипит лампа дневного света, стало заметно, как сгущаются тени в углу. Стало неприятно и почему-то даже жутко в этой душной комнатке без окон. И он еще несколько минут выбирался по везде одинаковым сводчатым коридорам, грязным, с какими-то кабелями и ломаной мебелью, гулко звеневшим под его шагами. Пока вдруг, совершенно неожиданно, не выломился в полную людей, ярко освещенную комнату, где приятные молодые люди пылко обсуждали что-то, а хорошо одетые девушки обносили их кофе.

И с этого времени для Простатитова началась совсем другая, непривычная жизнь. Стало ненужным куда-то рваться, что-то делать. Вроде бы он хотел бежать, действовать, руководить, поднимать и агитировать. Он сам понимал, что сказывается многолетняя привычка, что организм требует привычных нагрузок. И стал сознательно переключаться — на чтение литературы. На то, чтобы выехать за город, потрогать рукой лунки у деревьев, мокрый, слежавшийся снег.

— Что с вами?! Может быть, надо помочь? — спрашивали в управе.

Ваня пожимал плечами. Он понимал, что и правда стал равнодушен ко всему.

Слухом земля полнится. Сам всенародно избранный Папа всего послесоветского народа потребовал его к себе в Москву.

— Мы тут, понимашь, не для себя тут, понимашь, делаем! Ты не один тут, понимашь, живешь! Ты давай думай, как тебе против этого дебила, понимашь! Тебя губернатором сделали, — не без труда выговорил Папа трудное слово. — Так ты давай тоже для обчества!

Прооравшись, Папа тяжело задышал, замотал косматой головой. И подошел к Ване, обнял за плечи подагрическими руками, обдал смрадом перегара.

— Ну что, что с тобой делается, а?! Ведь в законе был…

Он и правда был у Папы «в законе». Месяц назад он приложил бы все усилия, чтобы соответствовать. Месяц назад его задел бы разнос. Показалось бы унизительным, что на него публично орут. Было бы важным сделать так, чтобы им были довольны. Сейчас он только соглашается:

— Да… да…

Заранее зная, что не будет делать ничего. В Москве некуда было уехать. Читать в номере тоже было нечего. В гостинице «Октябрьская» было все необходимое для специфического новорусского счастья: девки, педики на любой вкус, препараты на такой же любой, разливанное море напитков. Вернувшись, Простатитов попросил в номер коньяку, тихо выпил два, потом три стакана и провалился, рухнув на кровать в полном беспамятстве.

Под утро он проснулся (или очнулся?) одетый, с невероятно тяжелой головой. Во всем номере горел свет — везде, где только мог гореть. Валялись какие-то объедки на столике, грустила недопитая бутылка. Ваня пытался набрать номер, сделать заказ… из горла вылетало только какое-то прерывистое сиплое хрипение. Ваня сам стал с интересом слушать, что у него получается, но заказ-то сделать не получилось. Пришлось встать, несколько раз пролетев через весь номер и чувствительно впечатываясь в стены. Как был в чудовищно помятых брюках, с распухшей физиономией, спустился в бар и сразу же засадил двести граммов коньяку. А вернувшись в номер с бутылкой, часть благородного напитка выпил, а часть вылил на брюки.

В Министерство финансов предстояло пойти к десяти, к Рыжей Лисе — к двенадцати, а Папа звал к двум, к обеду. Нужно ли говорить, что никуда Ваня не попал? Встречи вроде бы перенесли, но Ваня тут же принял меры — чудовищно нализался уже с вечера и хорошо добавил утром. Было тяжело и гадко; болели и желудок, и печенка, болела и кружилась голова, координации движений не стало никакой, а немолодое сердце отзывалось сериями перебоев. Больше всего Ваня боялся, что все это безобразие затянется, но к вечеру второго дня его погрузили в самолет и отправили в родной Карск.

С тех пор его особенно не трогали, только Папа разражался руганью, чем дальше, тем все больше ритуальной, да плыл слух по всей управе — мол, Ваня очень изменился… И еще слух, что же с нами всеми теперь будет?!

А Ваня начал находить вкус в этом своем новом положении. Внезапно, впервые за годы, у него вдруг появилось время: например, для того, чтобы прочитать последний роман. А читать удобнее всего было дома, и Простатитов, к своему удивлению, начал проводить дома все больше времени. Хотя бы часть почти каждого вечера он был дома. А в доме была жена, и стало казаться важным, что Галина его ждет, что ей хочется, чтобы он бывал дома. Он, как и сказано, был очень зависим от женщин, но, как и большинство записных бабников, очень плохо женщин понимал. Ему казалось, после всего бывшего, что он жену уже мало интересует. А ей так вовсе не казалось.

Он все больше говорил с Галиной… И о делах, и о прочитанном. И о том, что начало мучить его в последние недели, — о жизни, о Боге, о смысле всего происходящего. Простатитов рассказывал ей многое и о себе: что происходило с ним за последние годы; кроме, конечно, романов. И уж тем более ничто не смогло бы заставить его рассказать о Женьке. И он видел, как тянется к нему эта умная, образованная женщина. Они снова все больше сближались, и Простатитов находил в этом свою изысканную прелестью В конце концов, когда под ним со стоном выгибалось сильное, гибкое тело — это было то же тело, которое он брал двадцать лет назад, когда был молодым… без спасительного слова «относительно». И она, и он стали другими, но тело было то же самое. С теми же родинками в тех же местах, с теми же приметными чертами. Из соска, который он брал в рот, несколько месяцев подряд питались его Мария, его Валера. Его семя выбрасывалось в женщину, из которой вышли его дети.

Появлялась даже дикая мысль — может быть, с Галиной и сбежать в Аргентину? Здесь ведь, если он проиграет выборы (а он проиграет!), никакой жизни все равно не будет. Опять всплывал образ тихой эстансии в пампе. Чтобы далеко от дорог, чтобы никакого шума… Уже по этим мечтам Простатитов понимал, до какой степени устал.

А одновременно шла незаметная, кропотливая работа, о которой Простатитов не имел ни малейшего представления.

Назавтра же после его встречи с Фролом двое мальчиков попросили сесть в свою машину побледневшую, икавшую от страха Маринку и внимательно расспросили ее. Маринке несколько раз пришлось повторить, что самой ей бояться решительно нечего. И пришлось даже повысить голос, чтобы привести в себя ошалевшую от страха девицу. На точных ответах эти двое решительно настаивали, и все сказанное Маринкой было записано на магнитофон, но ей действительно ничего плохого не сделали, наоборот. Ее довезли до самого дома, а когда ноги перестали подламываться, а губы — прыгать, Маринка обнаружила у себя в кармане пальто довольно увесистую пачку ассигнаций.

На другой день те же самые мальчики уже присматривали себе дачу и поставили выпивку двум сторожам в двух соседних кооперативах. Добрые мальчики внимательно следили за тем, чтобы водка пилась бы до дна, и в необходимый момент проявили интерес не только к стоимости дач.

Тут выяснились обстоятельства, совершенно ускользнувшие от официального следствия. Например то, что один из сторожей, который помоложе, — так сказать, будущий писатель, кое-что все-таки видел. Двое мужчин шли к дому от станции, за полчаса до электрички. Он и запомнил потому, что было странно: поезда не было, машина не проезжала, а люди идут.

— А в той стороне что?

— Садоводство «Родничок», но это по ту сторону от рельсов.

Дяденьку снабдили еще выпивкой и пошли немного погулять. Может, в «Родничке» дачи дешевле?

А в садоводстве «Родничок» был свой сторож. Владелец едва ли не лучшей из дач, отставной полковник Онанищенко, взял на себя труд охранять садоводство зимой. Трудно сказать, как распространяется информация среди мелких наркоманов и разного вокзального люда. Но, во всяком случае, это садоводство среди них пользовалось очень плохой славой, хотя Федор Тимофеевич Онанищенко не сделал ничего особенно плохого. Поймав двух бродяг, забравшихся в садовый домик, Онанищенко только одного из них подвесил на забор за член, да и то временно: только на то время, пока второй жулик делал пятьдесят отжиманий и слушал рассказ Онанищенко о том, как надо себя вести и почему нельзя похищать и тайно пожирать чужих солений и мочений.

Примерно на сороковом отжимании бродяга свалился со стоном, а Онанищенко прочитал ему лекцию о вреде курения, употребления спиртных напитков и ведения нездорового образа жизни. После чего объяснил, что сделать пятьдесят отжиманий ему все-таки придется, потому что только после этого Федор Тимофеевич снимет его висящего за письку товарища.

— Да отжимайся ты, идиот! Ой-ой-ой!! Слезу, самому яйца все пооторву, козел!!! — раздавалось с забора, и захлебывающийся воздухом бич снова делал отжимания, пока не простонал, что «пятьдесят!».

После чего жуликам дали передохнуть несколько минут, заставили вынести, вымести и вымыть все, что они напакостили в домике, прослушать еще одну лекцию о пользе здорового образа жизни, закалки и самосовершенствования, о преимуществах владения собственностью и семейного образа жизни и пинками выгнали долой.

Эта история, кстати, по крайней мере, задокументирована и подтверждена свидетельствами очевидцев. Но трудно сказать, справедливы ли слухи об одной паре, затеявшей устроить себе домик любви в одной из дач и которую Онанищенко под дулом пулемета заставлял заниматься любовью, пока оба не упали замертво.

А что само название «Родничок» происходило от названия проруби, в которой Онанищенко топил пойманных бичей, — это уже явная чушь.

Но еще с той, с первой истории редкий бич рисковал приближаться к «Родничку», и даже на Карском вокзале при одном появлении вдали долговязой фигуры Ф.Т.Онанищенко шпана ударялась в бегство, как степная живность перед пожаром.

Если бы молодые люди вращались в этих кругах, они были, по крайней мере, предупреждены. Но, ничего такого не ведая, они мирно шли по тропке между огромных, слегка подтаявших сугробов. Дачи стояли пустые, мертвые, и даже попасть в них было бы трудно, потому что никакие тропинки к дачам не вели.

Только возле одной забор был виден из-за сугроба, участок имел жилой вид и поднимался из трубы дымок.

— Руки вверх! — прозвучал скрипучий, жесткий голос. Над сугробом поднималась лысая, как колено, черепашья голова на длинной морщинистой шее. Сходство с черепахой придавали и совершенно круглые глазищи почти без бровей, и почему-то свернутый набок длиннющий нос. Над сугробом торчал ствол, и держал его старик очень ухватисто. Было нечто в его ладной, откинувшейся назад фигуре, по чему можно безошибочно и сразу определить отставного военного.

— Дедушка, мы дачу приехали смотреть! Уберите обрез!

— Я не дедушка, я товарищ полковник запаса! А для вас я гражданин полковник! Поняли?!

— Так точно, мы…

— Лечь! Ах, вы так!!! Я вам приказываю — лечь!

Ствол дернулся, плюнул огнем, и фонтанчик снега взметнулся в опасной близости.

— Юра, кажется…

— Отставить разговоры! Руки вверх! Лежать! — Фонтанчик снега заставил шарахнуться. — Ну?! — Парни плюхнулись в снег. — Вста-ать! Лечь! Вста-ать! Ле-ечь! Вста-ать! Ле-ечь! Встать! Ну, так кто я такой, не забыли?

— Никак нет, гражданин полковник! Только мы же дачу хотим посмотреть!

— Хе-хе… — скрипуче порадовался дед. — Это в марте? Что, присматриваете дачку? Под снегом? Эт-то вы, конечно, молодцы. Люди-то думают, надо начинать ходить в апреле, когда снег начнет стаивать. Тогда и люди тут появятся, и участок будет видно. А вы, какие молодцы, на месяц раньше! Говорите правду, кто такие?!

— Нам не сад покупать… Может, мы с вами вина выпьем?

— Вино пейте сами… Я и вижу, совсем не те вы люди, не садоводы. Я вот понятно, как вышел в отставку, так только садом занимаюсь. Только так и можно, вы как думали… Если наездами, как эти, — он презрительно махнул рукой в сторону тех, кто возделывал сады наездами, — тогда ничего толком не будет.

— Да нам нужно просто расспросить вас… Не сердитесь, ради Бога, мы вас не задержим… Буквально несколько вопросов!

— Про что вопросов? Имейте в виду, я вам что-то и сейчас еще не верю.

— Видите ли… Мы ведем расследование. Служба безопасности молибденового завода. Мы можем документы показать. И посудите сами, вы что, много видели жуликов, которые по дачам лазят в таких шапках, в таких дубленках? Много видели?

— Гм… Документы положите вот сюда. И не вздумайте резко дергаться, когда за пазуху полезете. Карабин у меня многозарядный.

Тут имеет смысл отметить, что ствол не опускался ни на секунду, и его круглый черный зрачок внимательно следил за движениями парней.

— Гм… Ну-с, я вас старше на полвека. Полковник в отставке, Онанищенко Федор Тимофеевич… Позволите вас — Юрой и Володей?

— Конечно, позволим.

— Тогда слушай мою команду: забирай документы и шагом марш за мной, в тепло!

В доме было тепло, очень чисто, пахло травами из связок по стенам. Юра имел глупость назвать связки вениками и тут же выслушал лекцию про то, какие «веники» полезны и от чего используются.

— Федор Тимофеевич, а вот приезжают к вам сюда зимой?

— Ну кто же может приезжать? Сын в службе, дочь замужем, внуки учатся…

— Я имею в виду, на дачи люди приезжают?

— По субботам-воскресеньям, иногда.

— А вот четвертого числа, не припомните?

— А могу я спросить, зачем вам весь этот спрос? Или военная тайна?

— Вообще-то тайна… Но вы же знаете, убийство случилось четвертого.

— Теперь понятно, кого ищите… А то заладили, что «дачу»! А у самих и вид не дачный…

— Так не видели в тот день никого?

— Почему не видел? Видел. Два человека приезжали. Они вышли из серой машины и потом сели в серую машину. Машина стояла вон там.

— Простите, Федор Тимофеевич… Было это неделю назад… Вы точно помните?

— Обижаете, молодые люди. В армейской разведке учат на совесть. И учат замечать детали. Знаете, как меня учили? Разжимается кулак, и на ладони лежит несколько предметов: пуговицы, коробки спичек, обрывки бумаги. Предметы надо описать. А потом, часа через три, тебя вдруг спрашивают: а какого цвета была пуговица, которая лежала ближе всех к большому пальцу? Отвечаешь… Спрашивают: а она по цвету была больше похожа на эту или на эту? Вот так. Что-что, а наблюдательность нам все же развивали. Так что я вам точно докладываю: останавливалась машина! В это время ходит мало машин, я уж, наверное, запомнил! — почему-то рассердился вдруг старик.

— Так, может, вы и номер помните? — пошутил Юра.

— Записывайте номер. А 30 85. Серый «москвич».

Почти минуту парни сидели неподвижно, частью переваривали услышанное, частью просто обалдели.

— Что, не верите?!

— Федор Тимофеевич, ну как вы…

— Как, как… Армейская разведка, вам это ясно?! Вот, смотрите…

И старец мгновенно извлек из ящика старомодного, 50-х годов, комода огромный армейский бинокль.

— А ну, наводи! Во-он туда, на ту сосну! Навел? Докладывай, какие зарубки видишь!

— Пять зарубок вижу… Вон шестая, буквой «вэ» латинской…

— Номер машины сможешь прочитать?

— Простите, Федор Тимофеевич, номер прочитать смогу.

— Ну то-то… Да вы пейте чай, ребята, пейте! Службу свою вы, думаю, пока справили.

— Ф-фу-у… Вот не ожидали, честное слово… Федор Тимофеевич, а что делали эти двое? Куда пошли?

— В шестнадцать пятнадцать прошли во-он туда… Откуда вы сами пришли, к тем садоводствам. В шестнадцать тридцать пять прошла электричка. В семнадцать двое вернулись. В машине сидел третий, никуда не уходил. Сели они и сразу укатили.

— Узнать вы их можете, этих трех?

— Двоих точно могу. Который в машине сидел, не знаю, врать не хочу.

И с этого момента Володя и Юра исчезают со страниц нашей правдивой повести. Исчезают потому, что дальше начинают действовать совсем другие люди, идет игра совсем других масштабов. Вот Федор Тимофеевич еще понадобится нам, ох как понадобится…

Во-первых, серый «москвич» с номером… Легко узнать, что такой «москвич» есть и что он принадлежит одной почтенной организации… Настолько почтенной, что узнать, кто пользовался этим «москвичом», реально может только член той же почтенной организации, и то далеко не любой.

Во-вторых, люди, которых можно и опознать. Но опознать можно только по фотографиям, а достать фотографии может тоже только член этой весьма почтенной и по заслугам «уважаемой» организации.

Переходя по цепочке, вся информация достигла ушей Фрола, и тот вскоре уже беседовал с одним человеком, как раз имеющим в этой организации доступ ко многому.

Илларион Мутовкин был трусом, но фотографию достал. После чего Онанищенко рассказал посланцам Фрола про то, как надо выращивать ранние помидоры, и опознал людей на фото.

А Илларион Мутовкин, приседая и икая от страха, узнал, кто планировал операцию по устранению, такого-то числа, с использованием такой-то машины. И хоть немалая фигура Илларион Мутовкин… был. Был, пока не пришел к власти Нанду и не послал его, по здоровой генеральской привычке, то ли чистить сортиры, то ли мести улицы, а может быть, и просто на х… Но хоть и был Илларион фигурой крупной, но и он исчезает из нашего повествования.

И даже капитан почтенной организации пидорасиков появляется на страницах нашей повести исключительно для того, чтобы однажды на трассе его машину зажали между двумя другими, самого капитана скрутили и повели погулять в лес, и там он, приседая, ляская зубами и пуская под себя струйку, назвал несколько фамилий. Капитану посоветовали не делиться впечатлениями об этом случае; он последовал совету и потому прожил по понятиям людей его круга довольно долго, может быть, даже еще несколько лет.

На этом, собственно, и завершилась тихая, непыльная работа вокруг Женьки, дачи Лоха, серого «москвича» и прочих сущностей этого рода. Потому что всем, кому надо знать, знали, что полковник почтенной организации Миловзоров — человек Асанова. И что деться Миловзорову некуда, потому что он и в доле по прииску, и подельник по копям драгоценных камней в Саянах и на Алатырском хребте.

Веревочка начала виться ранним вечером в дачном массиве и свилась в петлю для заместителя губернатора Сергея Асанова.

ГЛАВА 11

О пользе деревянных избушек

28 — 29 мая 1998 года

Там, где шел Михалыч с людьми, снег начал падать почти ночью. Но стало страшно уже ранним вечером. Низкие тучи почти что касались верхушек лиственниц, и лиственницы шелестели и гудели. Слабо шелестели, однообразно, потому что не было на них еще ни хвоинки, но уж как получалось… Люди шли словно в узком промежутке между одинаково мощными, одинаково тяжелыми слоями тверди. Совершенно исчезли не только зайцы, но и вездесущие, буквально кишащие лемминги. Очень чувствовалось, что неизбежно ненастье, — вопрос только, как скоро нагрянет.

Недалеко от устья Исвиркета сделали привал. Погода действовала на людей, не раздавалось шуток, смеха. Разговоры все велись степенные и, пожалуй, даже напряженные.

После привала стало еще темнее, глуше. В воздухе висела какая-то неясная тревога, какое-то ожидание… знать бы, ожидание чего. А живность вся окончательно куда-то попряталась: не было ни птиц, ни зверей.

Срывались отдельные снежинки, таяли в воздухе или только коснувшись земли, и не хотелось ночевать под открытым небом. Миша Теплов предлагал всерьез дойти за день до зимовья. Сергей Будкин был не против и даже высчитывал, когда можно туда прийти, если «вчистить как следует». Паша был не против, да как все… Все ли смогут так идти, намекал Паша, поглядывая в сторону Михалыча.

— Э-ге-гей! Э-ззй!

— Ну кто там сзади орет?!

— Михалыч, не сердитесь, эвенки это… И вообще — не сердитесь.

— Как не сердиться, Игорь? Непогодь, понесло нас… А тут еще и эти на нашу голову.

— А может, как раз и помогут?

— И такое тоже может быть…

Два всадника на оленях догоняли идущих. Взрослый парень и мальчик лет двенадцати, еще один олень на поводке. На головах оленей, на шапках, на оленьих дошках таял снег.

— Что, снег уже идет?!

— Здравствуй, насяльник.

— Здравствуйте, здравствуйте! Ловко вы нас догнали! Вы наш лагерь видели?

— Видел видели… Плохо, насяльник, шибко плохо.

— Что «плохо»? Я вот думаю, погода плохая, снег может быть. Это плохо. Правда, Сергей?

— Э, насяльник, ты меня забыл совсем. Меня Николаем зовут, а это Афоня… Афанасий. Что плохо — снег совсем сильный ходи. Такой снег скоро здесь тоже будя. Мы думай, лючи здесь такой снег жить не могут. Тебе, насяльник, надо дальши ходи, где зимовье…

— А если в лагерь вернуться? Вы позволите рюкзаки загрузить на оленей? Тогда мы быстро дойдем…

— Не, насяльник, быстро не дойдем. Целый день надо ходи, а ты и так день ходи, отдыхай надо. А снег уже идет, там ты без лыжев не ходи. В такой снег лючи должен на месте сиди, не ходи.

— А потом, — перебил вдруг подросток, — Николай пока не говори, я говори — тебя предупредить надо. У тебя в лагере — совсем плохой люди есть. Они у Чижика раньше бывали. Теперь непонятно кто…

— А что они в лагере делают?

— Не знаем что. Там парень был, его связали, однако.

— Потом что?

— Потом спирт пить стали, шуметь стали. Мы поехал… Тут пока снега нету, сюда поехал. Там (взмах руки на юг) давно много снега лежи… Нам туда ходи пока не надо.

Все давно уже побросали рюкзаки, сгрудились вокруг Михалыча и эвенков. Снежинки таяли на красных лицах.

— Ну, что будем делать, мужики?

— Прорываться к зимовью надо, вот что…

— Да, лучше бы туда. А дойдем ли?

— Ходу туда… Ну, скажем, шесть часов. Дойдем!

— Мы уже на ногах восемь часов. И если прямо туда — это же пятьдесят шесть километров…

— По прямой?

— Нет, всего пути. Но все-таки…

— Не дойдем — погибнем, Михалыч. Выход один — идти надо.

— Перекур сделаем, Игорь?

— Не, Михалыч… Мы и так рискуем.

Будкин дико озирал стоявших, словно бы незнакомых.

— Мужики, а с Мишкой как же?! Бросим?!

— Нет, Сережа, не бросим. Но сейчас, перед большим снегом, ничего мы не сделаем, пойми. И сами пропадем, и Михаилу не поможем.

— А когда?!

— Я так понимаю, когда кончится непогода. Ну что, мужики, как решать будем?

— Надо идти… — решил Теплов.

— Надо идти к зимовью… Назад пойдем — только хуже.

— Восемь часов хода — а там уже снег. Вон, эвенки все в снегу.

— Значит, общее решение? И привала не делаем?

— Жить важнее, Михалыч…

— Тогда вперед!

Эвенки взяли на оленей рюкзаки, стало все же легче, прибавился темп. А снег все не падал и не падал. Срывались все те же отдельные снежинки, словно людей пугали — вот как еще может быть. Но только за устьем Исвиркета воздух вдруг как будто потемнел, с каким-то неожиданным шуршанием. Шуршание шло словно бы ниоткуда, одновременно со всех сторон… а так оно и было, потому что это сталкивались друг с другом, падали на землю снежинки и уже целые хлопья.

Алеша Теплов подставил ладошку, лизнул холодную белую пирамидку, зачем-то сказал:

— Пошел снег…

Очень скоро смертельно уставшие люди шли среди крутящихся в воздухе, мягко шелестящих хлопьев. Облепленные хлопьями снега, все стали похожи на снеговиков. Становилось все труднее идти, потому что и снега становилось все выше, и люди все сильнее уставали. Михалычу приходилось хуже всех, вот тут-то сказывались годы. Он все чаще останавливался отдохнуть и сразу же пропадал в крутящихся снежных пространствах. Женя останавливался, поджидал отца и тоже начал отставать. Отряд растянулся, задние не видели передних. Следы были, конечно, видны, но при таком снеге держаться они долго не могли. Пространство сузилось, исчезли горы по краям долины Исвиркета. Даже шум реки доносился глуше, временами надо было изрядно напрягаться, чтобы услышать гул реки сквозь неостановимый мягкий шорох.

Появилась реальная опасность не найти зимовья — так как стояло оно в стороне, очень может быть — вне видимости с тропы. И была опасность растерять друг друга по дороге. Только эвенки исчезли куда-то, увезя почти все имущество идущих. Для эвенков везде был «трахт».

Михалыч продышался, подготовился… И побежал в голову колонны, обгоняя по снегу идущих. Обогнал Серегу Будкина, Алешку с Андреем, Андронова.

— Куда вы, шеф?!

— Погодите, ребятки…

Вроде бы все были позади, да вот цепочка следов не кончалась. Мало того, что следы нескольких оленей — тут все ясно. Но еще и человек здесь шел, вот следы — явно свежее, чем оленьи.

— Парни, там кто впереди?

— Как будто Пашка Бродов… Больше не может быть никого.

— Ну ладно… Подождем отстающих?

— Подождем… А что? Михалыч, вы всех хотите вместе согнать? А все равно люди идут с разной скоростью.

— Я, мужики, и имею в виду, что с разной скоростью… Кто замыкает, а?

— Обычно вы и замыкаете…

— Народ, давайте так… Ведь главное — чтобы все дошли, верно? А когда именно дойти — не так важно?

— Михалыч, не надо слов, все понятно. Мы пойдем вперед, сделаем тепло, чай сварим. Но тут потеряться — делать нечего, вы же видите…

— Вижу, парни, а что делать? Я так понимаю, что надо с часок ждать нас, отставших, а потом палить из карабинов и костер жечь у входа в зимовье.

— Костер не получится, завалит его снегом во мгновение. А вот оленей у эвенков взять и пойти встречать — это мы можем. Тогда уж лучше послать самих эвенков, они все в сто раз лучше сделают.

— Давайте так… Значит, Андрей, Алеша, Сережа — давайте в первом эшелоне. Друг друга не теряйте, а мы отстаем.

И еще две геологические эпохи двигались они через снег. Снег был уже до щиколоток, потом нога уходила в него сантиметров на тридцать. Сгущалась тьма, словно должна наступить настоящая ночь, как в тысячах километров южнее. Видимость была метров десять, не больше. Игорю казалось, что они идут уже века, что мир свелся к этому снегу, крохотному серому пространству, необходимости переставлять ноги, выдирая их из снега.

Склон пошел вверх, шум реки вроде приблизился. Река ворчала, как что-то живое, так, что Михалыч невольно положил руку на карабин. И усмехнулся, проследив за Игорем, который сделал то же самое.

— Смотрите, шеф!

За пеленой снега, в грязно-серых потемках, вроде бы заблестел огонек.

— Пап, это волчьи глаза!

— Красные? Один такой огромный глаз? То втрое меньше, то в три раза больше?

— Я смеюсь, папа! Мы дошли…

— Да, с чувством юмора у меня уже плохо. Но ты прав, сынок, мы, кажется, уже дошли…

Михалыч поднес к самому носу руку с часами. Было уже двадцать девятое мая, два часа ночи, а вышли они двадцать восьмого мая, в девять часов утра. За это время был один привал — обеденный, а вообще они прошли почти шестнадцать часов, сделав пятьдесят шесть километров по звериной тропке, а последние двадцать километров — по снегу.

Эвенки пришли к зимовью примерно пять часов назад, их застал Паша Бродов. Но эвенки в зимовье делать ничего не стали и вообще жить в зимовье им совершенно не хотелось. Они достали из вьюков палатку, поставили ее возле зимовья и стали на костре, прямо в этой палатке, варить чай. Парни позвали Бродова пить чай, и он пошел, но с некоторой опаской. Но и Пашка не мог не согласиться, что в поставленной эвенками палатке есть своего рода первобытный уют.

Но, разумеется, сам Бродов начал с того, что растопил печку, — дров пока хватало, перенес в зимовье рюкзаки, стал греть в чугунке воду для еды, в огромном чайнике — для чая.

Через полчаса он вышел за дверь, вгляделся в снег и, не увидев ничего, выпалил в воздух. Ответа не было.

— Почто палишь? — высунулся из палатки Афоня.

— Товарищей жду. Вдруг заблудятся?

— Почто могут заблудиться? Трахт, — убежденно пожал плечами эвенк.

Паша понимал, как дика для эвенков мысль, что кто-то может потеряться, заблудиться, не выйти к людям, не найти нужного места. Но он-то жил в других реалиях и через полчаса выпалил еще раз. И трудно описать радость Павла при звуке ответного выстрела.

Первые десять минут Андрей, Алеша и Сережа не пытались даже снять одежду. Так и сидели в полушубках, только отряхнувшись кое-как. Снег стаивал, у ног тупо сидящих на лавках образовывались лужицы.

— Ребята, чай будете?

— Будем…

Но Алексей так и заснул, пока Павел наливал им чай, а Андрей и Серега были ненамного лучше.

— За остальными когда пойдем?

— Ох, Паша, подожди…

Но через несколько минут они пошли. Остался Сергей, спящий Алешка. Парни боялись отойти уж очень далеко и прошли километра два. Не было в этих пределах Михалыча с Пашей и Игорем. Или шли медленнее, чем думалось, или попросту сбились с пути.

— Через полчаса пойдем надолго…

— Может, оленя возьмем?

— Зачем?

— А если совсем дело плохо?

— Ну давай. А пока давай нальем солярки, сделаем маяк. Серега последит.

— Дело!

Афанасий не хотел просыпаться, а проснувшись, не хотел давать оленя. Он все говорил про тракт, про то, что нужно подождать. В конце концов сам стал собираться, страшно недовольный всем на свете. И тут шарахнул выстрел — совсем недалеко, метрах в двухстах.

Высыпали на улицу, Андрей пальнул ответно, пошли навстречу по своим следам. Только Афоня пробормотал «ну вот…» и пошел спать. Михалыч ухитрялся улыбаться, хотя похоже это было на то, что человека посадили на раскаленную плиту, а он и улыбается — исключительно назло врагам. У Игоря лицо было черное. Не в смысле обмороженное — на легком морозе, без ветра, не обморозился никто. А черное от усталости. Женя тоже едва держался на ногах.

Повторилась сцена с сидящими на лавках, засыпающими, не донеся чай до рта ребятами. Михалыч каркающим голосом велел всем ложиться спать.

— Не советую есть, даже чай, если горячий, нельзя много… Может быть обморок. А завтра будет ломота. Сильная боль во всем теле, вот увидите…

В зимовье было тепло и сухо. Там, за дверью, все шептало, шелестело. Иногда сильно шелестело по крыше: накапливался снег, под собственной тяжестью съезжал. В зимовье было почти темно. Слабый-слабый свет падал из окна, еле-еле — от открытой печки.

— Жень… Привали дверь… — донесся сонный голос Михалыча из недр спального мешка.

Шеф помнил о безопасности, но сил у него уже не было. И сунуть в скобы брус он попросил того, кто еще держался на ногах.

Проспали почти десять часов, не сговариваясь, не планируя. Михалыч оказался прав — у всех страшно ломило все тело, и двадцать девятого мая отряд вставал очень тяжело.

Сергей пытался выйти из зимовья. Что-то не пускало дверь. Парень навалился посильнее… дверь подалась — хорошо, если на десять сантиметров. В щель хлынул свежий, чистый воздух, до этого Сергей не чувствовал, какой спертый воздух в зимовье, там, где спали вповалку целых семь здоровых мужиков. В щель хлынул ясный, чистый свет и всыпалось немного снега. Всю ночь шел снег, засыпая избушку, да и вчера снегу было уже по колено, только что от двери отгребли. Сергей навалился во всю свою немалую силу, щель увеличилась, но ненамного. Снег продолжался всю ночь, и сегодня, чтобы открыть дверь, надо было отгрести ее снаружи, что поделаешь!

— Что, Сережа, очень надо? Может, тебе пока пописать в уголок?

— Зачем в уголок? Вот тебе окошко, оно же бойница, струей можно попасть!

— Серый, тебе по большому? Тогда, конечно, открывай! — резвился народ непосредственно из спальников, причем одни резвились, а другие, закусивши губы, охали.

— Нет, а правда, мы что, так и будем тут сидеть?!

— Может, и не будем… Если навалимся хорошо.

— Народ, а там же снаружи у нас эвенки!

— Точно! Их и позвать!

— Коля! Афанасий!

Сергею на подмогу пришел Бродов, потом и Алеша Теплов. Втроем они рявкнули так, что снег живее пополз с крыши. Но эвенки не поднимались. Из дверной щели была превосходно видна опушенная снегом крыша палатки. Эвенки спали метрах в четырех от двери.

— Может быть, все разом?! А?! Как заорем! Все семеро?!

— Ребята, да кончайте вы балдеть, — раздался тихий голос Игоря Андронова и мгновенно устыдил разбушевавшихся. — Ваши вопли все равно на девяносто процентов не выйдут из избушки. У вас, балбесов, что в школе по физике было?

— У меня «пятерка», — из спальника похвастался Лисицын.

— Ты потому и не орешь?

— А может быть, еще и потому…

— А все-таки, будем мы двери открывать? — проявлял Алеша здоровую озабоченность.

— Ну, елки… Давайте дружно…

— Подождите, мужики! Тогда уж все.

Все, кроме Михалыча и Андронова, сгрудились у двери, приплясывая на ледяном полу. Навалились.

— Давай-давай, мужики! Ыть!!!

— А!

— Что такое?!

— Ногу!

— Что с ногой?!

— Ногу отдавили!

— Ну, разом, на выдохе! Ы-ыыыттть!!!

По шуму, по веселому ору было видно, что народ поспал, сколько хотел, доволен и счастлив и жаждет великих дел. Дверь отодвинулась еще немного, и тощий Серега даже просочился наружу и теперь приплясывал на снегу: в пылу великих дел как-то позабыл обуться…

— Лопату! Где лопата?

— Да нет здесь никакой лопаты!

— А у шефа? Складная такая?

— А она где?

— В рюкзаке, — подал голос, наконец, Михалыч. — А еще лучше — доску дайте. И заодно сапоги…

— А сапоги зачем?!

— А чтоб обулся.

Производя невероятно много шума, посиневшему Сереге передали кусок доски, складную, почти детскую лопатку, два сапога от разных пар, полушубок (одеться он тоже забыл, и, может, это даже к лучшему, потому что в полушубке он бы в щелку просто не пролез).

— Ну, елки…

Рыхлый снег разлетался фонтаном. Через несколько минут дверь под крики «ура!» сумели окончательно открыть.

— Ну, навоевались?! Давай мыться! Михалыч, вы сегодня за дежурного?!

— Сегодня я готовлю завтрак, Игорь поможет.

— Ура! Вот теперь я вижу, что такое застоявшийся народ…

— Не застоявшийся, а отдохнувший! А вообще, надо думать, что делать…

— Это, Андрюша, смотря что будет на улице, если снег, то сидим здесь, хочешь не хочешь.

— Не, Михалыч, надо нам теперь на них напасть, на тех, кто наш лагерь захватил!

— Алеша, ты себе это как представляешь?

— А это… Ой, давайте помогу!

— Давай, Алешенька, наполни это ведро снегом…

— Вы кашу варить будете?

— А есть альтернатива, Павел?

— Ну… К примеру, вареные рожки.

— Та-ак… Народ, кто за рожки? Нет, ну нельзя ж с такими лицами! А кто за гречку с тушенкой? Единогласно!

Шумно, весело валил народ на речку, кое-кто умывался и снегом. Снег на глазах терял прежнюю рассыпчатость и легкость, насыщался водой и темнел. В ладонях этот снег легко превращался в чудно пахнущую талую воду, начинал протекать между пальцами.

Так же шумно, весело усаживались за еду. Лисицын с Алешей и с Женей расстелили на полу брезент, полушубки, стали резать хлеб для завтрака. Аккуратный Игорь определил подле избушки место, в котором опорожнение кишечника не будет рассматриваться, как преступление перед общественностью, так он выразился. Он выкопал там снежную ямку, сделал отгораживающий от домика вал и воткнул в вал старую лыжную палку, валявшуюся здесь же.

Но и обильная еда не пресекла активности хорошо выспавшихся масс. Народ собирался прямо сейчас идти отвоевывать Мишу Будкина, пусть по колена в снегу, ворваться в собственный лагерь и отбить его у супостатов. Особо сокрушался Алеша:

— Эх, до чего жалко, что ушли!

— Ну и что было бы? — спросил Андронов.

— Как что? Они бы сунулись, а мы бы их!

— А они нас! — тут же вмешался Лисицын. — Ты давай не хорохорься, Алешка! Они же в лагерь почему полезли?

— А потому, — подхватил Паша Бродов, — что там был один только Мишка! А в лагерь, где все, они бы не полезли. Они бы нас из-за деревьев, из-за склонов бы и перебили.

— Или вошли бы в лагерь рано утром, — подхватил Андронов, — и открыли бы огонь по низу палаток, где лежат спящие. Мы ж не думали ни о чем таком, нас же голыми руками можно было… И такое же безумие — сейчас идти атаковать.

— Ну, елки… Мы тут треплемся, а Мишка?!

— А насчет Мишки надо послать парламентеров, — предложил Андрей Лисицын. — Например, наших милых эвенков. Передать с ними письмо и на словах, что считаем нужным.

— Дело! — загорелся чем-то новым Алеша. — Давайте им письмо писать!

— Уж ты напишешь…

— А что ты такой хмурый, Павел? Мишку правда надо выручать!

— Алеша, а почему ты думаешь, что выручить можем только мы сами?

— А кто еще? — обалдел Алешка.

И тут опять заговорил Андрей Лисицын, как всегда мудрый не по годам:

— Я не понимаю, о чем речь? Конечно, мы сидим тут, куда же мы пойдем по снегу? Там по колено… Надо позвонить этому японцу, как его… А, Ямиками Тоекуда! Ну вот, ему и позвонить. Михалыч, да чего вы тянете?! Звоните сейчас и расскажите, что здесь происходит.

И вот тут всем предстала редкая и поучительная картина — зрелище смущенного Михалыча.

Потому что это и правда было самое простое и своевременное — позвонить Ямиками Тоекуде и вызвать подмогу. Сделать нужно было именно это… но произвести такое простое, своевременное действие оказалось уже невозможно, и виноват был исключительно Михалыч. Потому что вчера, еще в первые часы хода от лагеря, Михалыч поотстал покакать. А какать по-таежному, едва приспустив штаны, с как можно большей скоростью, он, хоть убейте, не умел. Этот процесс для Михалыча всегда был продолжительным и сложным и даже отчасти торжественным, и десятки экспедиций перевоспитать его были не в силах. Вот и вчера Михалыч, как обычно, развесил на деревьях полушубок, рюкзак, полевую сумку и оружие, а заодно и теплые штаны. И сидел, размышляя то ли об организации еще одной Академии наук, то ли о своей новой книге про то, как строились курганы во втором веке до Рождества Христова.

Во всяком случае, рассуждения и размышления Михалыча были продолжительны и сложны, и собирался он, пребывая в состоянии некой элегической отрешенности. Ну и забыл на ветке сотовый телефон. Вот и вся история, ребята…

Все сидели, потупив очи в некотором смущении духа. Из-за привычки торжественно какать и из-за дурости Михалыча дело оборачивалось худо — не будет помощи, все надо делать только самим. И выручать Мишку, и доводить до конца экспедицию, и возвращаться домой.

Никому нельзя послать весточку, что происходит с отрядом. Даже если все полягут, никто и ничего не узнает. Они пропадут, как экспедиция барона де Толля, о которой до сих пор толком ничего не известно, что вообще произошло. Барон со своими людьми ушел куда-то в снежную пустыню и не вернулся. Только и всего.

— Ну, ведь до Карска пешком идти не надо… — задумчиво сказал Лисицын. — Нам бы только до ближайшего телефона…

— Да, верно! — оживился Михалыч. — Может, я как раз и схожу? Мы с Женей и сходим, разведаем…

— Вы вчера уже «сходили», не позорьтесь.

Игорь произнес это спокойно, без малейшего неуважения, но Михалыч мгновенно зарделся, опустил голову, словно хотел изучить собственные ступни.

— Ну, а кто?

Вопрос Павла упал словно маленький, но громко стукнувший камушек.

— Значит, придется разделяться?

В словах Андрея были и вопрос, и утверждение.

— Получается, что так. Дело в другом: где здесь вообще есть телефон? — поинтересовался Алеша.

— Михалыч, доставайте карту, — почти скомандовал Андронов.

Неузнаваемый Михалыч кротко достал карту; сопя и вздыхая, стал показывать на ней места, где есть телефонная связь. Вроде бы есть в Бриндаките. Это ближайший поселок, фактория. Это сто пятьдесят километров, в долине Келамы. Это по ту сторону хребта. Есть военная база, Хабатай, — это триста километров на север, уже в тундре. Есть Голамда, но это на восток, и все-таки далеко, километров четыреста.

С полминуты царило молчание: народ переваривал информацию. И тут раздался уверенный, веселый голос:

— Сто, совсем подымался ест? Сяй пить будем? Кушить будем?

Обдавая всех запахом прелых тряпок и табака, в зимовье ввалились эвенки. Мало того, что над их ушами орали и вопили так, что самим становилось страшно. К ним в палатку забирались и таскали, трясли их за руки и за ноги, специально, чтобы разбудить.

— Будем кушать, Афанасий! Будем кушать, Николай! Давайте миски.

У эвенков была одна деревянная миска. Судя по ее виду и запаху, из этой миски ели еще предки эвенкийского народа во время всего своего нескончаемо долгого пути от озера Байкал к нынешним местам расселения. А вот на что не нашлось времени за все эти тысячелетия — так это чтобы помыть миску.

— Мужики, кто доел? Давайте быстренько помоем, — снова начинал командовать Михалыч.

Эвенки не очень понимали, зачем нужно мыть миску и зачем их должно быть целых две, но Алешка сбегал и свою миску помыл. Остальные продолжали спорить. Вроде бы ясно, что идти надо было на Кемалу, к Бриндакиту. С другой стороны — а как идти? Всем колхозом? А кто же тогда будет мамонтов стеречь? А если разделяться — то кто остается? И кто уходит, чтобы позвонить?

Дымился невероятной крепости чай, хрустел на крепких желтых зубах сахар, и Лисицын с его опытом таежника угадал нужный момент и начал расспрашивать эвенков.

— Как думаешь, Николай, доберемся мы до Бриндакита?

— Почему не доберемся? Доберемся. Три… лучше четыре дня ходи, и доберемся.

— А может, лучше на оленях? По снегу?

— Не, по снегу не пойдем. Сейчас зачем ходи? Сейчас сиди надо. День сиди, снег. Два день сиди, потом снега нету, потом ходи.

— Понимаешь, Николай, мне сейчас в Бриндакит надо. Я не могу никак ждать, а по снегу идти боюсь. — Лицо Николая отразило стоическое отношение к его непроходимой тупости. Молодой, неопытный Афанасий хохотал так, что свалился навзничь на спину, стал перекатываться с места на место.

Николай пихнул ногой Афанасия, спросил все с тем же стоицизмом:

— Зачем бояться идти по снегу? Надо лижи брать и не бояться…

— А у тебя есть лыжи, Николай?

— Путилька путет?

— Будет, будет! А сколько у тебя лыж, Николай?

— Две… — страшно удивился Николай.

— Двое лыж или две лыжины?

Почти минуту Николай тупо всматривался в Андрея. Потом решительно поднялся.

— Я сисяс.

И вернулся, неся в каждой руке по такой плетеной штуке, вроде теннисной ракетки, но длиннее. Такая очень вытянутая ракетка, длиной больше полуметра.

— Один лижа, — сказал Николай, взмахнув одной ракеткой под самым носом у Андрея. — Два лижа, — продолжил он, взмахивая второй: — Вот.

— Ты не дашь лыжи?

— Обе? — уточнил Николай.

— Конечно, обе.

— Тогда две путилька давай.

— Бери. Только расскажи, как надо идти в Бриндакит?

— Совсем просто ходи… Трахт!

— Это тебе просто, Николай! Ты мне расскажи, как бы ты шел?

— Как, как… Ходи и ходи…

— Исвиркет надо переходить?

— У тебя глаза есть?! Можно через хребет ходи, а через река не ходи?!

— А где через нее лучше ходи?

— Ну где… Ходи туда… Там видишь — камни, камни, а вода широко, шумит, ревет, а ничего не может. Там ходи. — Николай глубоко задумался, и все-таки добавил: — Там лижи надо снимай.

Афанасий опять зашелся от восторга. Разговор был мучителен для Николая — это понимал Андрей, понимали и Андронов с Михалычем. Николай не привык думать о дорогах, воспринимая их как данность. Знание, как «ходи», давалось не объяснением, не думанием, а только опытом и ничем больше. Не знать, как пройти из долины Исвиркета в долину Кемалы, мог только маленький ребенок или пускающий пузыри идиот. Николай искренне не знал, как объяснить, путал важные приметы с чепухой, страдал, потел, кряхтел, но трудился искренне и честно — вспоминал приметы, рисовал, объяснял, что и на что похоже.

Постепенно накапливались расстояния и приметы, карту уснащало все больше надписей и рисунков, нанесенных карандашом. Все больше записей делалось в блокнот. Через час почти все, наверное, смогли бы дойти до Бриндакита.

— Ну что, народ, надо всем идти или…

— Нет, Михалыч, всем идти нельзя, надо мамонтов стеречь и надо врагов одолеть, Мишку отнять.

— Для спасения Мишки надо посылать парламентеров… эвенков, мы же говорили.

— Насяльник, а путилька путет? — непосредственно вмешался Николай.

— Будет, Коля, будет… Одна — прямо сейчас, за лыжи и за помощь. Вторая — потом, если врагам письмо отнесете.

— Я не Коля, насяльник… Я — Николай!

— Ну, будет бутылка, Николай.

— Так что, Михалыч, идти придется одному, вот что совсем нехорошо…

— Потому что лыж на одного, Павел?

— Именно…

— А мы все, получается, останемся и будем тут сидеть, пока стает снег?

— Так ведь не просто так сидеть, Михалыч. Стает снег — и начнем операции, к своему лагерю пойдем.

— Алеша, а если снег еще неделю не стает?

И опять вмешался Николай:

— Такой снег быстро уходи…

— А стает снег — и займемся лагерем, который захватили чижиковцы.

— А кто пойдет, Михалыч?

— Я, — спокойно обронил Андрей.

Михалыч кивнул, соглашаясь. Закивали и Андронов, и Сергей. И Алексей ничего не имел против. И высказался только Павел Бродов:

— Да понимаешь, Андрюша… Думаю, идти надо мне.

Не один Андрей Лисицын, все набившиеся в зимовье выпучили глаза на Павла. Заявление, что и говорить, было уж очень нестандартное.

— А давай-ка проверим, как ты пойдешь на этих лыжах?! — нашелся, наконец, Андрей: — Я на зимних лыжах с пяти лет стоял!

— А нас и этому учили, парень. Не с пяти лет, конечно… Но давай мне лыжи, пробегу.

И правда, Павел лихо побежал, сделал на лыжах круг.

— Что, съели?! А идти надо мне, у меня документ есть, что я из угрозыска. Мне телефон точно дадут.

ГЛАВА 12

Себе на уме

28 — 31 мая 1998 года

Не только Чижиков и Простатитов не получили своевременных известий. Точно так же молчал и сотовый телефон Ямиками Тоекуды. Неудивительно, ведь сотовый телефон Михалыча так и остался висеть на лиственнице где-то между устьями речек Коттуях и Исвиркет. А вернуться за ним и поискать Михалыч при всем желании не мог, потому что в то самое время, когда надо было выходить на связь, Михалыч как раз брел, сцепив зубы, под хлопьями падающего снега и сам очень походил на снеговика.

В этот вечер Ямиками Тоекуда тоже долго гулял, но только по набережной Кары. Мобильный телефон молчал. Ямиками Тоекуда был спокоен и тих, как всегда, разве что слегка задумчив. Наблюдательный человек мог бы и заметить, что задумчивость японца как-то связана с его мобильником. Потому что он не раз обращал к мобильнику задумчивый, вопрошающий взгляд. И, даже ложась спать, положил мобильник совсем близко, в полуметре от головы. Но мобильный телефон молчал.

А назавтра Ямиками Тоекуда опять отправился гулять, заходя то в один «комок», то в другой. Из «комков» он выходил с цветастой сумкой, и сумка становилась все объемнее.

Где-то часов в двенадцать дня Ямиками Тоекуда вошел в один «комок», но никто не видел, чтобы он оттуда вышел… С четверть часа наблюдатели благодушествовали, уверенные сверх меры, что вполне контролируют ситуацию. Через полчаса возникла необходимость обревизовать внутреннее пространство «комка». Продавец скучал в углу, читал «Войну и мир», искоса наблюдал за вошедшими. А больше в «комке» не было, уж извиняйте, никого… Еще через пять минут пришлось спросить у продавца:

— Где же японец?

— Какой еще японец?!

— К вам сюда заходил японец!

— Ну, заходил… и ушел давным-давно.

— Как ушел?!

— Ну как? Нормально… Ногами ушел.

Уже не заботясь о сохранении инкогнито и конспирации, оттеснили продавца, вломились в подсобку. И там тоже не было никого и ничего. Не только что японца, но не было даже малейшего признака, который бы указывал бы на японца.

Ямиками Тоекуда не пытался сбежать, не совершал никаких подозрительных действий. Когда ему стало нужно, он просто взял и ушел. И это было самое унизительное для всех, кто его упустил.

А пока во множестве кабинетов по этому поводу гоношились, шестерили, шныряли, снимали ответственность, возлагали ответственность, а также спускали полкана, собирали ибун-траву, громыхали громами, вламывали, мылили шеи, наказывали кого не надо, Ямиками Тоекуда был уже далеко и не имел никакого отношения к творящемуся безобразию.

Ямиками попросту вошел в нужный ему «комок», сказал несколько слов хозяину и спустя три минуты кто-то привез товар на такой специальной машинке: два сиденья спереди, закрытый кузов открывается сзади. Машинка так и подъехала, чтобы можно было легче выгружать товар. Какое-то время Ямиками трясся в темноте и духоте, но во дворе-колодце, где смотреть на него было некому, пересел в совсем другую машину, уже просто на заднее сиденье. А еще через несколько минут он уже поднимался по загаженной кошками лестнице, обгоняя почтительно сопящих охранников. Как раз в это время топтуны в первый раз полезли в «комок».

Еще через несколько минут в комнату вошел-вбежал Фрол. Как раз в это время «комок» начали вовсю шерстить.

— Моя группа пропала, — просто сказал Ямиками после обычных приветствий. — Я прошу вас начать операцию Ч. Если окажется, что я побеспокоил вас напрасно, мы оплатим вам любые хлопоты.

— Как я понимаю, вас тоже начали беспокоить?

— И даже сильно. Хорошо, что меня не будет в городе.

— Конечно, мы отправим вас на базу.

— Надеюсь, вы готовы начать операцию немедленно?

— Да, я сейчас распоряжусь.

— Тогда зачем же беспокоиться? Я просто исчезаю вместе с группой.

— Вы?! Простите, ваши люди хорошо разбираются в мамонтах? А внешность посланных мной людей они знают? А если… Там же Север, господин Тоекуда… Там Север. Там сейчас мороз, ураганные ветры, огромные расстояния. Не обижайтесь, но нужна подготовка.

По лицу тихого господина Тоекуды разлилась голубиная кротость:

— А соо дэс нее… Господин Фрол, сколько из ваших людей в группе имеют звание международного мастера спорта по спортивной ходьбе? И мастера спорта по пулевой стрельбе?

— Гм… А у вас, я так понимаю, такие звания есть?

— Есть, господин Фрол, есть, — часто, мелко кланялся Тоекуда. — Должен с сожалением сообщить, что и на такое ничтожество, как я, находятся такие важные, такие солидные награды. В последние годы вообще уровень требований везде значительно упал, что поделаешь. Так что я охотно уступлю место всем, кто представит лучшее, чем эти ничтожные результаты, совершенно недостойные настоящего мужчины…

Уже в середине сей речи Фрол откровенно ухмылялся.

— Вот что интересно, господин Тоекуда: так это умеете ли вы проигрывать?!

— В каком смысле — проигрывать?

— Ну-у… Скажем, не получить того, на что рассчитываешь? Или не достигнуть того, что вам хочется?

— Мне это совсем не интересно! — решительно отрезал Тоекуда. — Я не буду этим заниматься!

— Но вы все равно не можете лететь на Север… у вас же совсем нет снаряжения.

— Как это нет? А что я покупал все это утро?! — изумился Ямиками Тоекуда, поднимая огромную сумку, распухшую, как аэростат.

— Вы невероятно упрямы, господин Ямиками… Вы просто настоящая пиявка!

— Почему пиявка?! — очень удивился Тоекуда. — Тогда уж настоящий карп…

— Карп? Ну это же… Его же того, с картошкой? — до предела изумился Фрол.

— Можно и с картошкой, — непреклонно возгласил Тоекуда. — Но, по-моему, лучше с бататом. Но я карп не потому, что очень вкусный. В карпе главное — он очень упорен. Весной карпы идут на нерест, преодолевая течение. Течение сильное, потому что речки горные. А карпы поднимаются и поднимаются… В Японии карп — это символ упрямства. Того самого упрямства, за которое вы меня сейчас похвалили. Очень сильная, мужественная рыба, с прекрасными, очень мужскими чертами характера.

Фрол безнадежно махнул рукой:

— Давайте лучше я отдам приказание, подниму группу, а потом мы с вами пообедаем.

Обедал Ямиками с аппетитом, так что Фрол смотрел на него с завистью. Сам-то Фрол последнее время только терял аппетит, и не без самых разных оснований. Самому Фролу ехать в аэропорт было совсем не обязательно, по-английски разумели двое его мальчиков, Миша Шнобельман и Вася Иванов. Они тоже были на обеде, и в его процессе Ямиками изо всех сил старался познакомиться с молодыми людьми. Увы! Они оба еле отвечали на вопросы, потели и краснели, едва прикасаясь к еде из-за невероятного почтения к шефу.

Ямиками торопился, потому что видел парней в первый раз в жизни, а в аэропорт ехал он в качестве некого груза, закрытый наглухо в контейнере. И он, и Фрол рассудили, что незачем давать возможность перехватить Ямиками по дороге в аэропорт.

И только в частном самолетике, древнем, списанном на сто рядов ИЛ-14, Миша и Вася представили Ямиками отряду как главного, как того, кто поведет туда, куда надо… Так выразился Миша, и так было точнее всего.

Четыре часа летели до столицы Эвенкии. Под крылом было зелено, если и не лето, то весна. Но было в общем-то прохладно, намного холоднее, чем в Карске. Здесь Ямиками переоделся в свитер и в яркий анорак поверх. Ямиками отметил, что все двадцать головорезов Фрола не страдают от полетов на самолете, ни одного не вырвало ни разу.

Миша читал наизусть Киплинга по-английски, временами наводя порядок, если очень уж орали разбойнички, оклемавшись после раннего подъема.

Потом летели еще шесть часов, и теперь под крылом появился снег… И чем дальше на север, тем больше там, на земле, было снега. Миша оторался и заснул. Часть ребят Фрола притихла, вроде бы тоже спала, часть упоенно дулась в карты. Ямиками тоже спал, запрограммировав себя проснуться, если самолет начнет садиться. И часа три спал.

Показались какие-то домишки, мачта… Самолет сделал круг, у Ямиками заложило уши, зато он ясно рассмотрел эти несколько жалких домишек — темные пятна среди сплошной снежной пустыни.

Аэродром Хабатай. Здесь стояла военная часть, и был у нее аэродром. Зачем нужно было отражать здесь врага, кто был этот потенциальный враг, неплохо бы спросить у генералов, сидящих сейчас в Москве на очень даже неплохой пенсии. А здесь, посреди лесотундры, спивались несколько десятков человек, гробя свои жизни ни за понюх табаку, на какую-то полнейшую бессмыслицу, на сюрреалистическую картину отражения американской агрессии через Ледовитый океан. Сами солдатики ржали, представляя себе, как плывут американцы, отпихивая моржей от самых подходящих льдин. А мудрое руководство в своей отеческой заботе об обороне страны вбухивало фантастические деньги в строительство, в ремонт аэродрома, в завоз бензина и всего, что нужно для жизни пятидесяти или семидесяти человек.

Теперь, конечно же, поселок являл миру все признаки умирания и развала, поскольку уже при своем основании он никому не был нужен.

Бетон рассохся и потрескался, плиты опасно разошлись на неспокойной вечной мерзлоте. Бараки покосились и осели. Не приторговывай пушниной двенадцать оставшихся военных летчиков и обслуживающий персонал, они бы, наверное, попросту бы умерли с голоду. Потому что солдат сюда третий год не присылали, но аэродром вроде бы где-то еще числился, по каким-то штабным документам он вроде бы проходил, и смертники еще вроде как бы продолжали службу, и если бы они уехали, то стали бы дезертирами и подлежали бы смертной казни, как нарушители священной присяги. А забросить им сюда еды, починить здания, создать хотя бы видимость несения службы никто не мог и не хотел.

Один, правда, все же дезертировал после того, как в полярную зиму простудилась и умерла его трехлетняя дочка (медикаментов тоже не было). И офицер, которому Родина и партия доверили высокий долг армейской службы, попрал ногами свой священный патриотический долг. Предатель вместе с женой и пока живой второй дочкой сбежал, бросив свой боевой пост, но остальные-то остались и сейчас бесцельно слонялись вокруг севшего в кои веки самолета. Ямиками поражался, какие они все оборванные, истощенные, грустные.

Ямиками не стал смотреть в сторону, где раздавались восторженные вопли, уханье, где выгружали привезенную бандитами еду, ящик спирта. Вокруг аэродрома, впрочем, тоже была тоска — сплошное снежное поле, над которым проносился ледяной ветер, пробиравший даже под анораком. Хорошо хоть покрывшийся коркой плотный снег, весь в острых, как нож, застругах, ветер поднять был не в силах. Но и пойти гулять в тундру тоже было невозможно.

Над летным полем по ветру металась странная конструкция, похожая на гигантский носок или сачок для бабочек. Этот «носок» показывал направление и силу ветра и был незаменим вот так, на местности, когда нет времени уже ни на что, а надо садиться и лететь. Почему-то Ямиками становилось особенно тоскливо от этой хлопающей под непрекращающимся ветром штуки. Может быть потому, что с уходом в дома людей под нависшим серым небом двигалась только она да еще дым из трубы. Ямиками невольно подумал, что даже в индейских резервациях не встречал ничего отвратительнее и тоскливее.

В Хабатае отдыхали час, дальше лететь надо было на вертолетах. Два часа летного времени, и если самолет сравнительно комфортен, то полет на вертолете — скорее незабываемое приключение. Было два часа дикой тряски, жары, вдыхания взвеси распыленного масла.

Дико завывая, разбрасывая облачность винтами, вертолеты шли вниз, пробивали слои серых туч, и всем закладывало уши и тошнило. За летящими полосами разных оттенков серо-белой и серой палитры открывалась заснеженная лесотундра. Метрах в тридцати, а то и буквально в пятнадцати проплывали голые стволы и ветки, плотно облепленные снегом, белым-белая, тускло освещенная земля. Машины снова уходили вверх, в облачный слой, к иллюминаторам лепилась серая мгла и вдруг рывком ударяло в глаза солнце.

Бандиты пытались спать, насколько вообще возможно спать в вибрирующем вертолете. Пробные посадки их будили, заставляя упираться ногами в пол, балансировать всем телом, удерживая равновесие. Было, прямо скажем, тяжело, тем более после десяти летных часов.

Ямиками Тоекуда пытался продолжать беседовать о творчестве Киплинга. Миша Шнобельман пытался поддерживать разговор — с округлившимися глазами, обалделым выражением лица. Было видно, что желудок отделяется от Миши и парит где-то в нескольких метрах, слабо соединяясь с самим Мишей, и меньше всего Мише нужны обсуждения проблем островов Матсмай и Рюкю, а больше всего — очень обширный авиационный пакет.

На третий час лета при очередной пробной посадке вдалеке открылась голая снежная равнина, без единой лиственницы. От такой же снежной, но увалистой, неровной равнины с растущими лиственницами эту ровную поверхность отделяла свинцово-серая полоса. Вертолеты накренялись, разворачивались юго-западнее, становилось видно, какая она неровная, сморщенная ветром, эта свинцовая поверхность отражавшей облака воды. Скоро вертолеты уже шли над этой ледяной, неспокойной водой к невысоким горам западного побережья. Там, на горах, местами крутизна мешала снегу, открывались бурые, темно-серые скалы совсем не прикрытые почвой. Впрочем, видно было невысоко, метров на семьдесят от силы. Выше горы скрывались в грязно-белой, сероватой мгле. Тоекуда не решился бы утверждать, что он узнает формы гор. В фильме они были без снега, видны до самого верха. Впрочем, без надежных примет и при ярком освещении горы легко можно и спутать. А примет в фильме совсем не было.

Будь все южнее, можно было бы сказать, что солнце всходило… Там, над пологом туч, солнце поднялось чуть повыше, чем стояло «ночью». И что даже здесь, под тучами, стало немного светлее.

Вертолет пошел совсем над озером — к берегу стали выходить холмы, уходящие в покров туч. Перелететь их — означало уйти в тучи, лучше было огибать. Вот речка, совсем ручеек, какие-то рыжие овраги, — уже места, которые надо смотреть. Ямиками обернулся к Мише… Увы, Миша окончательно сломался, полностью зарылся лицом в пакет. Пожав плечами, Ямиками сам стал отдавать приказы, раз уж Миша стал совершенно неспособен к делу. Летчик вздрогнул, услышав вежливое:

— Уважаемый, почтенны водира! Пора садисса, с вашего пожволення-я!

— Садиться?! — выговорил он, боясь скосить взгляд на маслено улыбавшегося японца.

— А соо дес ка… Вот садисса… садиру… Как будет по-русси садиру?! Вот-вот, в распадок!

Ямиками так помогал себе руками, что и глухой бы все отлично понял.

Да еще и Миша, охваченный чувством долга, все-таки продышался, стал что-то хрипеть сквозь стоны и слезы. Вертолеты прижимались к берегу, уже под ними замелькали лиственницы, уходящие в туман склоны, промоины, беснующаяся в камнях речушка, ее летящая по наледям вода.

Вот вроде бы надежная площадка — ровная, достаточно пологая. Вертолет пошел вниз, покачивался, и Ямиками с интересом наблюдал, как лицо Миши окончательно приобрело салатно-зеленый оттенок. Толчок, взвыли двигатели, и навалилась тишина. Только еще свистели-шуршали по инерции лопасти винтов. Шисс-шисс-шиссс… — раздавалось откуда-то сверху. Не было тряски и шума. Не было вибрации, мелькания чего-то за окном, чувства, что ты перемещаешься куда-то. Стабильность. Состояние покоя. И чей-то голос неожиданно громко, слишком громко спросил:

— Что, приехали?!

Наверное, человек с заложенными ушами не мог рассчитать громкости звука.

Ямиками прикинул по карте. Ручей — это или Исвиркет, или Келама. Вертолетчики склонялись, что скорее Келама — Исвиркет был восточнее, а один из них лет пять назад был на Исвиркете и помнил, что вроде бы Исвиркет еще и крупнее.

А место было очень похоже на место действия фильма… только снег бы все-таки убрать, сделать небо высоким и синим да еще добавить чуть-чуть зелени на лиственницах.

Миша, скорчившись, командовал по-русски, отряд начал выгружать снаряжение. Василий ругался с вертолетчиками. Может, все-таки полетаем над озером, над впадающими речками? Нет, не полетаем — нет бензина. Да оплатят вам бензин! Зальетесь вы своим бензином! А если мы его сейчас сожжем, то на чем вернемся? Верхом на палочке? Тогда почему не взяли запас? А потому, что и так перегруз. И вообще про «полетать» только сейчас заговорили, в Хабатае такого разговора не было. А если сейчас вернуться и взять с собой сюда бензина? А потом полетать? Нет, вертолетчики сначала подождут, вроде бы погоду обещали, а чем лучше развиднеет, тем лучше лететь. Кроме того, им нужно отдохнуть. Ну а если прилететь через несколько часов? Прилететь с тем, чтобы тут поработать? Нет, нельзя, сюда когда долетишь, бензина остается только чтобы вернуться. А если взять с собой много бензина? Запас? Отделить для возвращения, а на остальном летать? Так можно? Так, само собой, очень даже можно. Только бензин дорогой, в Хабатае его мало. А водить вертолеты по таким местам очень трудно и опасно, а у вертолетчиков семьи.

Ямиками слушал этот содержательный многоголосый диалог, мысленно отделяя знакомые русские слова от множества тех, которыми, как он уже знал, ругаются. Он видел, как переходят из рук в руки зелено-серые бумажки, как размахивают руками, улыбаются друг другу, расходятся вертолетчики и Василий. Ямиками не понимал русских. По его мнению, договориться надо было заранее. А еще лучше, если бы господин Фрол еще в Карске дал бы указания всем, например, распорядился бы насчет вертолетов.

Общение с русскими будило в памяти Ямиками одну старинную картину…

Каждый раз, когда маленький Ямиками ложился в постель или вставал, перед его глазами оказывалась одна нехорошая, идеологически неправильная и, вероятно, вредная для его развития картина. Эта картина была написана в середине прошлого века и отражала представления давно умерших людей, представления, сурово осужденные в 1945 и 1946 годах на Токийском и Хабаровском процессах над японскими военными преступниками.

На этой картине был берег моря, и прибой отбрасывал от берега лодки. На берегу бесновались огромные мохнатые люди с безобразными круглыми глазами, как у сов, и с отвратительными длинными носами; люди были одеты в медвежьи шкуры, а в руках держали дубинки и длинные прямые мечи. Рожи чудовищ были тупыми и гнусными, казалось, вот сейчас они вцепятся в горло клыками. А с лодок прямо в волны и на берег прыгали люди в шелковых кимоно и в блестящих железных доспехах, с красивыми широкими лицами и волосами черного цвета. Эти люди размахивали кривыми мечами, и многие чудовища уже были ранены или корчились на земле, а в одном месте отходящая от берега волна несла с собой бурую пену. Один из нападавших неподвижно и красиво лежал на носу лодки, и кровь стекала в воды океана. Эта кровь даже выглядела и была другого оттенка — красного, чем гнусная кровь чудищ с противными волосами цвета рисовой соломы, длиннющими носами и гадкими огромными глазами.

С какой стороны ни посмотри, с точки ли зрения художника или с точки зрения современных японцев, осуждающих крайности предков, а это была очень, очень назидательная картина.

Ямиками расистом не был, а к воинственным предкам относился сложно — со смесью восхищения, гордости и некоторого негодования. Само слово, которым предки называли этих чудовищ — людей племени айну, — эбису, было несколько предосудительно… Потому что было в этом слове не только название само по себе, но и некое пренебрежение. Слово звучало примерно как «жид», «армяшка» или «итальяшка».

Словом «эбису» в VII — VIII веках назывались истребляемые, оттесняемые на север племена загадочного народа айну. Первобытное племя уже тогда ничего не могло противопоставить железным мечам, доспехам, железной организации феодального войска. Целый город, Акита, возвели японцы для того, чтобы ограждать уже колонизированные земли от набегов с севера, и к XIX веку ни одного айну уже не было на главном острове Японии, Хонсю. В конце XIX и в XX веке поток переселенцев хлынул и на Хоккайдо, и к середине XX века айну не стало и там.

Айну вымерли, но слово, обозначающее их, не исчезло — ведь европейцы внешне очень похожи на айну (по крайней мере для японцев), и их тоже стали называть эбису. А так как японцы не были уверены в цивилизованности европейцев, пренебрежительный оттенок слова тоже сохранился.

Да, Ямиками Тоекуда был кто угодно, но не расист! Он был ученый, прагматик, материалист; он не разделял предрассудков дедов-прадедов. Но в Сибири он часто, слишком часто ощущал, что находится среди эбису.

С интересом человека, спрыгивающего из лодки на дикий, пустынный берег Сахалина, Ямиками наблюдал, как блатные выволакивают снаряжение, ставят лагерь под руководством Миши Шнобельмана. Он убеждался в том, что работники они никакие, и очень опасался за успех предстоящих маршрутов, а быть может, и предстоящего боя. Если все же будет бой.

Отойдя на несколько шагов, Ямиками взял в руки пригоршню влажного, тут же пустившего воду снега. Снег был зернистый, набухший водой, сверху покрытый корочкой. Сразу видно — уже раз подтаял, потом снова замерз, наверное, ночью, недавно. Было совсем тепло, от силы градуса три ниже нуля. Ямиками был уверен, что днем температура будет плюсовая и снег опять начнет таять. Но снег был мягким, не держал тяжести человека. Он не успел слежаться до того, как уже начал таять.

— Миса… — позвал Ямиками по-русски. Он считал, что часть людей пора послать в маршруты.

— Посылать некого, господин Ямиками. В каждый маршрут должен идти кто-то, кто знает смысл экспедиции, кто умеет работать с компасом и картой…

— А мы с вами разве не умеем?

— Я не уверен, что в силах идти, — уныло сознался Миша. — Может быть, вообще дождаться, когда снег растает? Может, завтра облака рассеются, можно будет подниматься на холмы и далеко смотреть оттуда?

Ямиками покачал головой, заулыбался:

— Не полуссися… надо сисяс.

И, перейдя на английский:

— Терять времени нельзя категорически. Возможно, здесь гибнет моя первая группа. Вы позволите мне собрать группу и выйти с ней в маршрут?

— Вы сумеете поднять людей в маршрут?

Ямиками молча пожал плечами.

— Вы здесь начальник, господин Тоекуда, я только помогаю вам. И ваши приказы не обсуждаются, как и приказы господина Фрола.

Тоекуда окинул взором лагерь. Несколько человек таскали палатки и снаряжение в разные стороны. Сначала относили их на один конец площадки, подальше от вертолетов, словно их почему-то боялись. Сбросив груз на землю, о чем-то пылко говорили, размахивая руками, и потом тащили все обратно. Еще трое или четверо просто двигались кругами, не зная, где что положить. Двое отошли к реке, о чем-то тихо беседовали, сидя на камушках. Один сидел на груде снаряжения и, кажется, мирно спал. Только пятеро мужиков ставили палатки, и вокруг них царил какой-никакой, а порядок. Ямиками заметил, что руки у них были менее татуированы, а в издаваемых звуках было меньше матерщины, чем у прочих.

Подбежал Василий, запыхавшийся от крика, потирая отбитую руку.

— Ну что делать с этой бестолочью?!

— Миша, что такое «бестолочь»? — заинтересовался Тоекуда.

Впрочем, Тоекуде было не до лингвистических тонкостей.

— Миша, вам придется строить лагерь и сделать маршрут вдоль ручья. Коротенький, километров десять. Половины людей вам вполне хватит. А вторая половина людей разделится на отряды. Один отряд пойдет на восток, другой — на запад. Как вы считаете, разумное решение?

— А как вы заставите людей выйти в маршруты? Они же устали…

Ямиками пожал плечами.

Василий задает тот же вопрос.

Ямиками подумал, что приходится слишком часто пожимать плечами.

— Соберите людей. Будете переводить.

Неохотно, кое-как собирался горе-отряд. Пять минут по часам прошло, пока подтянулись все, кроме сидевших на камушках. Те делали вид, что ничего и не слыхали. Ладно…

— Мы прилетели сюда, чтобы найти пропавших людей. Наша цель — сделать маршруты и найти их. Сегодня, сейчас, часть людей выйдет в маршрут — половина отряда. Эти люди поедят, попьют горячего чаю и пойдут. Один отряд — с господином Василием, другой — со мной во главе. Эти отряды уйдут на десять часов. За это время оставшиеся поставят лагерь, осмотрят его окрестности, приготовят еду для всех.

Ямиками сделал паузу, дал Михаилу перевести до конца. Повисла тишина, как показалось японцу — недоумевающая тишина. И в эту тишину Ямиками бросил:

— Это понятно? Вопросы есть?

На него смотрели — кто с интересом, кто с откровенной иронией.

Ямиками выждал и продолжил:

— Я вызываю добровольцев. Тех, кто пойдет в составе отрядов. Если не хватит добровольцев, я сам назначу людей в отряды.

Опять повисла тишина. И нарушил ее первым тот, кто смотрел глумливее остальных:

— Да мы, начальничек, не разумеем, что за такое дело — «маршруты»… Мы кто? Мы мальчики фартовые, мы что? Мы порезать можем, мы на дело ходим, а что еще за «маршруты»? В них, начальничек, мужики ходят, мы так понимаем!

Мужичонка частил еле понятной Тоекуде скороговоркой, кривлялся, разводя руками. И Тоекуда видел, что на одних физиономиях расплывается или готова расплыться такая же глумливая ухмылка. Другие смотрели строго, серьезно, и Тоекуда понимал по их лицам, что подвергается испытанию. Провалиться было нельзя — это он тоже понимал.

И он сказал без переводчика, уже зная, что у эбису полагается говорить «ты» равным или тем, кто ниже:

— Ти будесс меня подчинясся, понятно… Не будесс — тебя, к созалению, ты меня извиняла, не будессс… Понимала?!

Мужичонка ухмылялся в лицо. Тоекуда шагнул вперед, и рука собеседника мгновенным движением нырнула в карман полушубка. Не меняя выражения лица, Тоекуда ударил ногой в тяжелом, зашнурованном до колена ботинке. Анорак не мешал ему двигаться, практически не сковывал движений. Бил он левой ногой, безошибочно угодив как раз по кистевому суставу правой, опущенной в карман, руки. Послышался явственный хруст. Мужичонка выдернул повисшую, странно торчащую руку, секунду смотрел на выступивший из прорванной кожи розовато-желтый разлом кости. Потом взвыл, попятился, заорал, дико распялив рот. Тоекуда понимал, что так просто он теперь не замолчит, и ударил еще раз, ребром правой руки, в голову. Удар нужен был только для одного, чтобы прервался мешавший Тоекуце крик. И так уже поднимался ропот, слышались выкрики, в поднимавшейся сумятице легко можно было утратить контроль над ситуацией. Крик моментально прервался, мужичонка рухнул, словно кегля. Одновременно Василий выпалил в воздух из карабина. Ударило очень громко, рвануло уши, словно взрыв, отразили звук и холмы, оградившие тесную долинку, и тучи. И много раз отдавалось эхо, затихая в отдалении.

— А ну тихо, варнаки! Бунтовать?! Слушать командира, сволочи!

— Ух ты!

На лицах расцветали улыбки. Многие мужики-эбису явно были очарованы. Тоекуда испытал мгновенный приступ острого презрения к болванам. Словно животные, они всерьез уважали только того, кто лучше умеет драться. Но момент необходимо было использовать.

Тоекуда щелкнул Мише пальцами, заторопился:

— Я повторяю еще раз… Есть добровольцы для участия в маршрутах? Вы прекрасно понимаете, это будет все оплачено.

Тоекуда видел, что несколько человек выйти готовы, в том числе и те, кто не слонялся без дела по будущему лагерю, а ставил палатки. Но им надо было помочь.

— По-моему, ты хочешь быть добровольцем? — безошибочно ткнул Ямиками в одного из тех, кого присмотрел. Мужик, похоже, колебался.

— Не бойся отказаться, за это не наказывают. Но быть добровольцем выгоднее.

— А я, я и без выгоды, — тихо, без бравады, отвечал ему мужик из толпы.

— Как зовут?

— Сергей…

— Ты пойдешь со мной и получишь на четверть больше условленного, от меня лично.

Второй вызвался без колебаний. Тоекуда отобрал еще пятерых, но прибавки больше не давал. Двоих добровольцев он взял себе, прибавив к ним еще трех, которые не вызывались добровольцами. Как раз тех, кто сидели на камушках у реки, и уснувшего посреди лагеря на груде снаряжения. Один пытался рассказывать, что стер ноги. Тоекуда велел снять сапоги и показать мозоли. Тот замотал головой, и Ямиками сделал шаг к нему. Мужичонка тупо стоял на месте, не пытаясь ни бежать, ни извиниться за нелепейшую попытку вранья. Подивившись тупости эбису, Тоекуда сбил его с ног пощечиной, велел идти в отряд.

Со всеми остальными, впрочем, он познакомился, пожал руку, раз уж у них так положено, назначил добровольца Сергея главным после самого себя.

Василий уже тоже начал собирать свой отряд, так же перемежая добровольцев с самым ненадежным контингентом. Ямиками почти не помогал ему. Он также отметил, что молодой парнишка-врач взял в лубки сломанную руку ершистого мужика и привел в чувство оглушенного. Перед внутренним взором Ямиками мелькала кружка с дымящимся кофе, аккуратно отгрызаемые маленькие кусочки бутерброда с ветчиной. Но он только и позволил себе, что торопливо проглотить бутерброд, без кофе и без отдыха в покое. Пока люди ели и подгоняли снаряжение, надо было еще сказать несколько слов Мише.

— Миша, у вас восемь человек, без раненого и врача, так?

— Так. Только я думаю, раненого мы сейчас отправим. Вот вертолетчики полетят, и мы отправим.

— Правильное решение. Как думаете, когда они вернуться?

— Часов через двенадцать.

— Почему так поздно?

— Потому что прилетят домой… Часа два будут лететь до Хабатая. Там часов семь-восемь — заливать бензин, спать, есть, отдыхать, разговаривать. Два часа лететь…

Ямиками оставил при себе комментарии.

— Я бы на вашем месте прямо сейчас послал бы Анатолия с двумя людьми вверх по реке. А с остальными немедленно — ставить лагерь. Немедленно. Не давайте им передышки, пусть будут все время заняты.

Весь этот адски тяжелый, мучительно долгий маршрут Ямиками пытался соотносится с материалами фильма… Сейчас казалось, что показали ему до обидного, просто до смешного мало, а везде все было одинаково: одни и те же распадки, склоны, снег, лиственницы. Ямиками совсем не был уверен, что сумеет узнать и найти то, что видел в Токио на экране. А где-то здесь в одинаковых, словно скопированных распадках таилась тайна живых мамонтов. И тайна исчезнувшей экспедиции.

Днем было плюс два, если верить портативному термометру. Снег темнел и набухал водой, в сторону озера текли ручейки под плотной корочкой наста. Ходьба на лыжах была истинным мучением, тем более для нетренированных людей. Раскраснелись лица, затрудненное дыхание со свистом шло из раскрытых ртов. Ямиками с беспокойством наблюдал, как выдыхаются участники похода. Вот один стал сильно отставать. Остальные невольно тоже задерживали шаг, не хотели оставлять его. Ямиками раза два останавливал отряд, ждал приближения все сильнее покачивающегося силуэта. Дыхание было слышно уже метров за двадцать.

Ладно…

— Сисас так будем дерасссь… Ты и ты — с вашего пожволения, необходимо пойдес назад, рагер.

— В смысле… прошу извинения… в лагерь?

Это уточнял как раз доброволец, Сережа, по виду из числа самых надежных.

— Верно понимаессс. В рагер.

Ничего не было опасного в том, чтобы люди отдохнули и потихоньку вернулись бы в лагерь по уже проторенной тропе. Страшно было оставаться здесь одним, среди снежных склонов и равнин, под нависающим небом. Люди могли бояться, могли не любить Ямиками, но невольно жались к нему — уверенному, сильному. Остаться без него значило почувствовать себя детьми, брошенными в лесу отцом. В культуре людей, воспитанных на чтении многозначных иероглифов, на традиции не договаривать, умалчивать, усложнять, интуиция всегда играла исключительную роль. Ямиками прекрасно чувствовал, как относятся к нему эбису, и усмехался их инфантильности.

Остались позади хрипящие, еле стоящие на ногах люди, привалившиеся к стволам. Ямиками даже пожалел их, но выхода не было. Вчетвером шли по той же удивительно безжизненной, тоскливой равнине, между горами и озером. Местами серая вода была совсем недалеко, шли почти по кромке берегового припая. Местами в озеро обрушивались рыже-серые склоны со словно бы налипшими пятнами снега. Приходилось далеко обходить крутизну, карабкаясь на холмы, заходя в полосу сплошных туч. Там было еще страшнее — в толще липко-холодного, движущегося, огромного. Словно что-то живое, неимоверно громадное, несопоставимое с человеком по размеру колыхалось и текло вокруг, оставляло капельки воды на лицах, промачивало полушубки. Из промозглого брюха тучи приятно было вывалиться вниз.

Пожалуй, эта безжизненность была самым неприятным. Ни разу не встретилось им ни одного живого существа. И ни следа, ни движения, ни звука. Только раз вдруг в напряженной тишине, в полутьме-полусвете полярного полудня, в стороне захлопали вдруг крылья. Так неожиданно, так жутко, что все схватились за оружие. Ворон каркнул — всем показалось, что жутко, зловеще… Наверное, только Ямиками понимал, что играют напряженные нервы, усталость, что нет в вороньем оре никакого скрытого смысла, нет даже особенной злобы. Просто вот заорала ворона, как умеет, так и орет. Птица снялась с ветки, улетела между стволами лиственниц.

И больше никого и ничего за несколько часов ходьбы. В два часа дня Ямиками остановил отряд. Разбойнички, возможно, и были неплохими бойцами, хотя Ямиками в этом сильно сомневался. Скорее всего, и вояками они были, когда надо навалиться впятером на одного, порвать рот, выдавить глаз, ударить ботинком в промежность, а еще лучше — напугать до полусмерти жену, ребенка должника. Возможно, тут они и были молодцы. Но Ямиками сильно сомневался, что люди Фрола так уж способны идти с оружием против равного оружия, когда задача — трусить меньше, действовать быстрее и точнее. Но уж выносливости у них точно не было никакой. И умения работать — никакого. Даже старательный Сергей, в сравнении с прочими — сильный и умный, безвольно привалился к стволику лиственницы, не в силах совладать с дыханием. Ямиками помог ему стащить свитер, объяснил, что надо его выжать. Потом сам ушел рубить дрова, вроде по забывчивости не сняв карабин.

С первой порцией дров у посидевших несколько минут, восстановивших дыхание разбойничков дела пошли все-таки веселее. Побежали еще за дровами, стали вешать котелок для супа, для кофе. Сергей набивал в котелок снег, и Ямиками смог подняться на склон, пока почти не уперся головой в клубящееся, текучее, скрывающее расстояние облако. Нет, нигде ничего не было по-прежнему, совсем ничего. Ямиками напрасно ловил хоть что-то окулярами бинокля. Ни следа, ни движения, ни дымка.

Вроде бы имело смысл стрелять — судя по эху, звук уходил на многие километры. Но тоже — ни ответа, ни привета; сумрачная даль молчала.

Сидя на собственном рюкзаке, наконец-то прихлебывая огненный кофе (словно сама жизнь втекала в Ямиками), он расстелил на снегу карту. Если и правда вертолеты приземлились в устье речки Келама, они находились в крайнем северо-западном углу озера Пессей, километрах в двадцати от устья речки Исвиркет. Вроде бы в нескольких километрах, насколько хватало бинокля, берег начинал уходить на юг. Ямиками не взялся бы определиться с полной точностью; ему было трудно оценить скорость движения, приметы местности. Но по всему выходило — примерно вот здесь. Прилежно сопел склонившийся над картой Сергей, старался понять, о чем речь.

А в стороне эбису пытались понять корни поведения начальника.

— Здоровые они, японцы…

— Мне тоже дед рассказывал — мол, маленький, а все визжит, саблей машет. Они его поймают, и на спор — с которой пули помрет. Так с десятой, говорил, не меньше.

— Ты ж погляди — весь день на ногах, больше всех делает — и ничего. Рубахи выжимали, а у него почти и пара нет…

(Ямиками изумлялся еще больше, слушая их бормотание: неужели они не понимают, что, чтобы не выжимать рубаху после пробежки на лыжах, надо больше двигаться и меньше жрать; от расовых признаков это совершенно не зависит.)

— Самурай…

— Ессе полсяса… Вот-вот, стрелка будет сдесся… И гоу-гоу, пойдем туда, рагер, — прервал Тоекуда обсуждавших его разбойников.

— Скажите… а потом что надо делать?

— Потом отдыхать. Спассь надо. Прилетят верр… Эти — кррррр, — Ямиками показал рукой, как крутятся пропеллеры. Его поняли, вовсю стали кивать.

— Дальше будем на вертолетах?

— Конесно, конесно… Ретассь будем. Туда полетим, — показал Ямиками в сторону западного берега озера, потом ткнул рукой в карту.

— Эк! — две руки разом полезли в затылок.

— Скажите… Скажите, а если все равно на вертолетах — туда… Так чего мы сегодня мучимся?! Чего мы на лыжах — по снегу?

Ямиками внимательно разглядывал этих троих, — может быть, все-таки издеваются? Нет, взгляды ясные, незамутненные, они и впрямь не понимают. Ямиками глубоко вздохнул, задерживая дыхание, мысленно досчитал до десяти.

— Ты как думаесс, наса экспедиссия, она могра тут бысь? Эта реська, эта распадка?

— Ну, могла…

— Могра экспедиссия нуздасся… ну, еда, орузия, кофа… Могра?

— Наверное, могла…

— Наверно… Тогда хороссо, сто мы сесяс приходира? А сто мы не завтра приходира?

— А… ну мы разве против… Мы только потому, что тяжело, а так мы что? Мы только за то, чтобы…

Ямиками опять мысленно считал до десяти.

— А есри ты ходира месссносссь, ногу ромара и режара… тогда к ты тозе торописся не надо? Так тебе тогда и нада — режара и будессс ожидара, а другая будет водка пивать и мяся дома жрал.

На физиономии Сергея вроде появилось какое-то подобие краски. Остальные прятали глаза, но видно было, что не убедил. Уж больно поганые были усмешечки, из серии «мели Емеля», а «все так делают», и мы тоже будем «так делать», и все. И уж, конечно, Тоекуда это понял.

Впрочем, отповедь в чем-то даже укрепила авторитет командира — непостижимого, неведомого, не от мира сего. И половину времени пути назад они еще обсуждали неутомимость командира, его удивительные качества.

На самом деле устал Ямиками невероятно и держался только усилием воли. Скорее всего, устал он не меньше, а сильнее большинства — и годы сказывались, и напряжение: страна, в конце концов, чужая, местность совершенно незнакомая. А что не развалился, не раскис… В конце концов, все происходящее надо было, главным образом, ему самому. Работать на результат Ямиками, худо-бедно, научили. Да и воспитан он был вполне определенным образом. Воспитан на неком примере, и не забыл этот пример.

Дед Ямиками Тоекуды, старый самурай Есицу, имел множество причин после войны поселиться в тихих горах, не мозолить глаза оккупантам и делать вид, что он и не очень представляет себе, что это вообще такое — императорская армия. Он и через тридцать лет после Хиросимы, бомбежек Токио и позорной капитуляции был уверен в том, что придет день, и поверженная страна еще поднимется. Настанет день, и зарево чудовищных пожаров заставит забыть Пёрл-Харбор и атолл Мидуэй. Оглашая Сан-Франциско и Чикаго диким ревом, желтолицые свирепые человечки будут рубить саблями длинноносых безобразных чертей-эбису с отвратительными огромными глазами, предавать огню их поганые машины и дома.

Старика не пугала собственная немочь, он понимал, что сам не сможет отомстить за однополчан, доказать всему миру, кто здесь главный и чей император должен командовать во всех уголках мира, собранных под одной крышей. Старик ждал, когда подрастет новое поколение. Поколение, которое возьмет у американцев все, что нужно, и сможет обрушиться на них, как цунами.

Ямиками говорил Есицу тысячу раз, что это никому давно не нужно. Дед слушал с усмешкой, не верил. У молодежи всегда вольнодумство, всегда глупости, но потом-то юноши взрослеют…

В то, что эпоха кончилась, Есицу поверил тогда, когда юный Ямиками привел домой толпу своих однокурсников. Дед пытался прощупать парней, как они насчет реванша за позорный 1945? Что, ребята, выпустим кишки эбису? Парни веселились от души, дружно рассказывали деду примерно то же самое, что уже сто раз пытался говорить его внук. Про свои планы учиться, работать в фирмах, зарабатывать деньги. И что старая дребедень в виде императорских знамен интересует их не больше прошлогоднего снега.

Дед был как будто рад, он все беседовал с ребятами, внимательно их слушал и кивал. Он весело пел вместе со всеми и махал руками ребятам, провожая. А под утро дед аккуратно вскрыл себе живот и умер без единого звука в своей комнате. Створки были распахнуты в сад, и что-то символическое легко было усмотреть в том, что лепестки сакуры ветер занес на труп, приклеил везде, где растеклась страшная багрово-черная лужа.

«Все кончается, и в этом мудрость богов», — было написано на листе рисовой бумаги каллиграфическим почерком деда. Кстати, все финансовые дела деда оказались в идеальном порядке. Дед не допустил, чтобы его смерть вызвала ссоры родственников или чтобы его воля оказалась бы выражена недостаточно ясно.

Сначала Ямиками почувствовал, что дед его как будто обманул, из-за какой-то допотопной блажи отнял у него близкого человека. А потом, с ходом лет, научился даже в смерти деда находить для себя некоторый урок. Вообще-то, дед дал ему великое множество уроков, но главный урок деда был уроком невероятного, неприличного упрямства.

Конечно же, дед был удручающе несовременен. Этот его медный чайник, доисторическое кимоно, книги в кожаных переплетах, старинные свитки, поклонение Будде, святым местам и императору… Дед спрашивал кукушку, сколько лет ему осталось, каждое утро кланялся собственному мечу, здоровался с ним, как с верным слугой, и очень просил внука никогда не жениться на девушке, которая носит брюки.

Дед пришел из другой эпохи и навсегда остался ее символом. Но чем дальше, тем больше многие черты, многие качества деда казались Ямиками не просто чем-то старинным, а проявлениями национального духа. Чем-то вроде пришельца из мира, где десять лет человек учился лакировать деревянную посуду, пятнадцать лет — играть женские роли в театре Бунраку, а двадцать лет — полировать лезвия мечей. Мира, в котором маниакально упорный труд превращал склоны горы в террасы полей, мелководья — в рисовые садки, а само море — почти что в пахотное поле.

Это был мир, в котором его народ за века неимоверного труда сделал его родину такой, какую получил Ямиками просто за то, что родился. Ямиками был достаточно хорошо воспитан, чтобы оценить подарок, и достаточно умен, чтобы усвоить урок.

Трудиться — стоило. В том числе и над самим собой.

ГЛАВА 13

Чудовища

28 мая 1998 года

Вряд ли Миша делал в час больше двух — двух с половиной километров. Значит, это было километрах в пяти от останков злополучной рации, когда Миша услышал самолет, прошедший над ним в тумане. Было почти темно от низких, грозящих новым снегом туч, слабый звук приближался с разных сторон и удалялся, почти исчезал. Миша воспользовался предлогом, сбросил рюкзак, полушубок и стоял в одном свитере, слушая мотор самолета.

Гул мотора приблизился с востока, со стороны оставленного Мишей озера, и медленно затихал на северо-западе. Приблизился с севера, одно время Мише показалось, что летчик пытается снизиться и не решается войти в низкие тучи. Он почти зрительно видел машину, которая идет над клубящейся темной поверхностью, выискивает «окно», в котором нет облаков, не находит, двигается вверх. Миша подумал, что летчик прав, не входя в облака, потому что выйти из туч он смог бы только над самой землей, буквально в считанных метрах.

Самолет сделал круг, словно бы знал о существовании Миши, его гул начал затихать на юге или юго-востоке. Мише несколько раз казалось, что он снова усиливается, но нет, это только казалось.

Миша и представить себе не мог, как близко от него были хорошо известные ему люди.

Буквально в двухстах метрах над ним, над плотным слоем облаков, в небе проплывал полковник Красножопов, великий борец за чистоту социалистических идеалов, брежневский сокол начала 1980-х, искоренитель гадов-диссидентов, смевших посягнуть на чистоту одежд великой идеи и ее отцов-основателей. Это было великое время, и время величия самого Красножопова! Время, когда он мог вершить судьбы, вмешиваться в частные дела, гадить и подличать елико возможно. И все — от имени великой империи. Не сам, а как бы во имя, на благо, несмотря!

После 1991 Святослав Дружинович Красножопов остался в рядах почтенной организации… Эта контора вечно меняет названия, и трудно припомнить последнее. Во всяком случае, он там остался. Но степень его величия была несравненно меньше прежнего, и простить этого он был решительно не в силах.

А кроме того, Красножопов презирал штафирок, совков, рядовых, эмигрантов, иностранцев, дураков, умников — словом, всех, кроме подобных себе. Презрение было слишком важной частью его жизни, чтобы он мог уйти из органов и потерять возможность так безопасно, так удобно все и всех вокруг презирать.

Проносясь в небе над Мишей, Красножопов тряс холеным мясистым лицом, брезгливо спрашивая у летчика, почему он не может сесть, где ему сказано?! Тучи, тучи… А вот они, когда было приказано, не рассуждали про тучи, они выполняли! И все должны не рассуждать, а выполнять!

Летчик пожимал плечами, предлагал посмотреть самому. Полковник не хотел смотреть, ему было все это неинтересно, и вообще у него было другое задание.

— Что скажете, орлы? Наше дело выполнять, верно ведь?!

«Орлы»-спецназовцы молчали, скорее всего — равнодушно. Красножопову даже казалось, что молчат нехорошо, враждебно, и что спецназовцы вообще ненадежны. Скорее всего, разыгрывались нервы.

Только лейтенант Крагов понимал полковника и вообще относился к нему более-менее нормально. У Красножопова тоже только один Крагов вызывал доверие и уважение. Папа у Андрея Крагова был генералом КГБ СССР. Серьезный человек, из старых кадров. Без всякого этого новомодного либерализма там и логики. А сам Андрюша в свои двадцать четыре года имел биографию одинаково богатую и яркую. Для его лет число судимостей достигло вполне солидной цифры — целых три. За разбойное нападение, за грабеж, за причинение тяжких телесных повреждений, повлекших утрату трудоспособности. Три дела были заведены на него и ни по одному не был зачитан приговор. Андрюша олицетворял собой новое поколение — меньше приверженное высоким идеалам, это Красножопов с прискорбием отмечал. Вот его папа, Крагов-старший, начал заговариваться и трясти головой еще в эпоху ранней перестройки. Даже разоблачения «неоправданных репрессий» идейный старичок перенести был совершенно не в силах, а к 1991 году сбрендил с ума окончательно. Красножопов точно знал, Андрюша не сойдет с ума от разоблачения идеи.

Но было в этом поколении и что-то очень хорошее, например, такой практический подход, очень такое непринужденное отношение к возможностям, вид на которые открывается из окон почтенной конторы. «Мы ждали, когда нам дадут, — думал Красножопов. — А эти берут сами и не спрашивают».

Белозубый веселый парень, Крагов не давал себе труда скрывать, как он презирает спецназовцев за их низкий умственный и культурный уровень. Красножопов осуждал молодого коллегу за излишнюю прямолинейность, но не сомневался: повзрослеет парень, обтешется, научится вести себя умнее.

Вот и сейчас летит, делать нечего. Андрею, само собой, скучно. Делает вид, будто решает кроссворд, кричит:

— Эй, ребята, а столица Коста-Рики?

Само собой, никто не отвечает. Андрей лихо комментирует, вспоминает Петра с его указом — не венчать неграмотных…

Пока Андрей резвился, становилось окончательно ясно — в нужном квадрате они не сядут. Самолет уходил к югу, все круче забирая на восток. Временами снижались, если летчикам почудилось «окно».

У самолета был свой путь. Перестав его слышать, Миша попросту продолжил свой. В середине дня, между часом и тремя, он сделал длинный перерыв. Расстелил спальник, полежал на снегу и поел. Есть не хотелось, но Миша знал, что есть совершенно необходимо. От страшной усталости тошнило, темнело в глазах. Поднимались клубы пара от одежды. Свитер Миша снял и натурально выжал. Интересно, сколько влаги он уже потерял? Он жадно хватал снег и уже по этому чувствовал, как не хватает организму влаги.

И снова Миша шел по снегу весь световой день, пока совсем не начало смеркаться. Не было сил развести костер, но он знал, что это тоже надо сделать. Надо поесть, попить горячего, надо высушить одежду. Морозец был пустяковый, от силы градуса два-три, и Михаил разделся до трусов, стал сушить рубашку, трико, свитер, штаны, обе пары теплых носков. От всего валили клубы пара, остро пахло мужским едким потом.

Миша знал, что в спальнике спать надо голым. Тогда пространство спальника согревается теплом человеческого тела. Как не одежда греет нас, а скорее мы греем ее, так же мы греем и постель.

Миша проснулся с ломотой во всем теле, с ясным ощущением, что в мире что-то изменилось. Он только не сразу понял — что. Не сразу Миша уловил, что облака над ним не черно-серые, а скорее серо-белые и даже видно голубое небо. Подморозило. Вылезая из спальника, Миша прикинул, что сейчас не меньше минус пяти.

Радостно было вылезать из спальника под почти ясным небом. Ломило бицепсы и плечи, дергало мышцы спины, ноги сводило судорогой у сухожилий под коленками, у икр. Чтобы избавиться от ломоты, Миша, еще не одевшись, сделал гимнастику и только потом побежал за дровами.

Какое-то движение привлекло внимание Михаила. До сих пор снежная пустыня была безжизненна; ни единое живое существо не появлялось между лиственницами. Он уже не раз задумывался, куда девались все лемминги, зайцы, песцы, лисицы, турухтаны, куропатки? Неужели все они залезли под снег и там сидят тихо, словно впали в спячку?

А тут кто-то пробирался в его сторону. Кто-то крупный осыпал снег с лиственницы, когда ее сильно тряхнул. До сих пор внимательно наблюдавший, Миша стал пробираться ближе к спальнику, костру, а главное — к висящему на ветке карабину. Но это бежало быстрее. Миша заметил движение далеко, метров за сто. А теперь это, рыже-бурое, лохматое, было уже метрах в тридцати, отрезая Мишу от костра. Медведь?! В голове мгновенно всплыли все страшные истории про шатунов. Миша выронил подобранный хворост, метнулся к дереву с оружием. Но это или этот стремительно двигался, делая шаги метра по полтора. От дерева с карабином Мишу отрезал великан. На полторы головы крупнее совсем не маленького Миши, много шире в плечах, а покрытые рыжим волосом руки опускались куда ниже колен, значит, длиннее Мишиных раза в два. Огромное лицо было невыразимо страшным — не человеческое, но и не звериное, почти без волос, с серо-черной шелушащейся кожей, с почти безгубым, серо-красным ртом почти во всю ширину лица.

Наверное, можно было еще добежать, сорвать ружье… Но Миша, прямо скажем, струсил бежать почти что навстречу великану. Несравненно легче было стоять и ждать, покуда он сам подойдет. И не скроем — диким голосом вскрикнул Миша, закусил собственную руку, когда великан встал в трех шагах, упер в Мишино лицо маленькие желто-красные глазки с каким-то безумным, непередаваемым выражением.

Не человек, не обезьяна, он поражал превосходством во всем — в физической силе, в размерах, в стремительности. Рядом с ним совсем не слабый Миша, хорошо умевший и ходить, и стрелять, и работать, чувствовал себя, как шестилетний мальчик в компании дворового хулигана лет пятнадцати.

Только огромным усилием воли удержался Миша от безумного крика, от панического бегства в никуда, когда без малейшего усилия, без малейших изменений на лице голова чудовища как будто увеличилась сантиметров на пятнадцать за счет толчками выраставшего на ней конического продолжения.

Существо оскалилось, обнажив сахарно-белые, влажные от слюны клыки длиной сантиметров по пять.

— Уа-аррр… У-ууу… — сказало существо, протянув в сторону Миши руку. При всем желании Миша не смог бы назвать это лапой — с почти человеческой мускулатурой, с огромной, раза в четыре больше его, кистью. Рука ладонью вверх, с длиннющими коричневыми пальцами, оказалась в нескольких сантиметрах от Мишиного носа.

Миша перевел взгляд на эту руку, счастливый тем, что можно оторваться от этих красных безумных глазок. Ладонь опускалась, и Миша тоже наклонился вперед, рассматривая и ладонь, и сухую ступню, словно перевитую веревкой под серо-коричневой, сразу видно, очень толстой кожей.

— Уа-арр… у-уу-ууу…

Миша вскрикнул, чуть не рухнул на колени — на него, стоящего согнувшись, обрушилась вторая рука чудовища. Он вскинул взгляд и вздрогнул, ужасаясь еще более широкому оскалу. Ему хватило ума понять, что великан не нападает, а просто улыбнулся и хлопнул его по плечам, очень может быть, что дружески. Миша не стал выпрямляться, он инстинктивно чувствовал, что должен оставаться в такой полусогнутой позе, что так безопаснее всего.

— Ааа-аа… Уар… уаар…

Великан взял Мишу за руку. Не совсем так, как берут папы детей — ладонь в ладонь, а сгреб за кисть руки — причем все пять пальцев оказались на одной стороне захвата. Но смысл жеста был очень понятен. И Миша, против своей воли, сделал первые шаги пути вдвоем. Впрочем, вели его к собственному спальнику и рюкзаку. Великан снял карабин с сучка, повертел его, как легкую тростинку. С чувством жути следил Миша, как словно уменьшается в исполинских руках, легко порхает смертоносное ружье весом почти в пять килограммов. Великан попытался разломать оружие, как палку, не получилось.

— Уу-уууу…

Исполинские руки взялись за ствол — под одной исчезла мушка, под другой — цевьё. С чувством нереальности происходящего следил Миша, как изгибается ствол. Этого никак не могло быть, потому что не могло быть никогда, но таких великанов тоже никак не могло быть, это факт. А они были, по крайней мере, этот вот один.

Великан давно выпустил его руку, но Миша и не думал убегать. Великан догнал бы его, почти не ускоряя шага. Миша только воспользовался ситуацией, чтобы собраться, стремительно свернул, засунул спальный мешок в рюкзак. Впрочем, пришлось вытащить из рюкзака хотя бы несколько вещей, дать великану осмотреть, попробовать на зуб.

Кострище тоже было осмотрено с пристрастием, что называется, на сто рядов.

Миша не то чтобы перестал бояться великана. Он просто как-то начал привыкать к мысли, что тот существует на самом деле, и начал наблюдать за ним. Великан оглянулся, и Мишины зрачки опять уперлись в желто-красное мерцание жутких глазок существа.

— Уарр… уу-ууу…

Великан шагнул в сторону Миши, конус на голове снова начал подниматься. Миша сразу же отступил в сторону — чисто инстинктивно, чтобы увеличить дистанцию, так же инстинктивно ссутулился, присел.

— Ууу…

Когда Миша решился поднять взгляд, великан обнюхивал его шерстяные носки. И Миша радовался, что ему дали время надеть рюкзак со всем барахлом, какое только он успел запихать. И пошел за ручку с великаном, сам вспоминая, как почти двадцать пять лет назад ходил с папой на демонстрацию. Идти стало особенно трудно, потому что двигаться со скоростью великана Миша ну никак не мог, а когда он отставал, тот раздражался, сильно дергал его за руку. От каждого рывка Миша вылетал из снега и его проносило с полметра.

Впрочем, шли они недолго. Впереди кто-то передвигался по снегу: какие-то огромные, мохнатые, рыже-серого, бурого цвета. Огромное, еще больше приведшего Мишу, существо с седыми волосками по всему телу сидело прямо в снегу, водило вокруг себя руками. И про его размерам, и по седине, а главное — по властной, решительной повадке Миша сразу угадал в нем самого главного, старого самца, которому все подчиняются.

Две здоровенные самки с отвисшими грудными железами, с длинными волосами, падавшими ниже плеч, тоже что-то искали в снегу, разгребая его ладонями. У обеих было по детенышу. Один детеныш был грудной, раза в два больше человеческого годовичка. Другой, размером с пятилетнего ребенка, сам лихо носился по снегу и на двух ногах, и на четырех. Но, скорее всего, был гораздо младше, чем пять лет, что-то в его повадке заставило Мишу вспомнить двухлетнюю сестренку у приятеля.

Было еще одно существо, крупнее детенышей, но гораздо меньше взрослых, с подростка лет четырнадцати. Оно само искало в снегу и вело себя самостоятельно. По мягкой округлости лица, большим глазам, робкому поведению Миша догадался — это девочка.

Его вели прямо к старому самцу, и Миша старался на него прямо не смотреть. Частично он действовал инстинктивно, частью он успел понять, что волосатые великаны почему-то этого не любят.

— Уаааа… Ух-ууу… Ууммм… — примерно так высказался великан, который привел Мишу сюда.

— Уааа… Уп-уп… Уа-арр…

В каскаде горловых свирепых звуков трудно было уловить, что хочет сидящий великан. Мишу толкнули прямо к нему. В нос ему ударила смесь ароматов — сильнее всего пахло зверем, псиной, влажной шерстью и еще чем-то невкусным, кислым. Еще был запах мочи, нечищенных зубов и почему-то нагретого камня.

Миша понял, что надо принять уже знакомую позу, напоминавшую поклон.

— Уууу…

Мише показалось, что это сказано ему. Интонации были мирные, удовлетворенные какие-то.

— Уууу… уаа… уу-ух… — раздалось вокруг, и Миша поразился, что совсем не было слышно шагов. А судя по звукам, вокруг уже стояли все. Не без труда Миша не отреагировал, когда его ткнули пальцем в бок, потянули за штанину. Он чувствовал — лучше молчать.

— Уаррр-уа-ааррр…

Миша издал писклявый, короткий звук, упал на колени, когда огромное создание шлепнуло его ладонью по спине чуть ниже плеч. Но это было уже все. Стадо еще постояло вместе, поиздавало какие-то звуки — Миша не мог понять, беседуют они, отвечают друг другу или же каждый говорит без всякой связи с остальными. Но старый самец уже переместился в сторону от места, где он беседовал с Мишей, опять опустил руки в снег. Самки разошлись, как это делают грибники, чтобы не мешать друг другу. Малыш бегал вокруг матери, высоко, на собственный рост прыгал, кувыркался и, видимо, ей сильно мешал.

Великан, приведший Мишу в стадо, снова куда-то ушел, скрылся за лиственницами.

Только маленькое существо-подросток еще стояло совсем рядом, засунув палец в рот, и с интересом смотрело на Мишу. Теперь было хорошо видно, что это действительно девочка. Он показал ей язык, и девочка засмеялась, обнажая страшные клыки.

Миша сделал пару шагов в сторону, он совершенно не представлял себе, что должен теперь делать. От людей Чижикова он убежал. Но позволят ли мохнатые люди ему двигаться дальше — он совсем не был уверен. Он что, теперь будет с ними жить? Но как?

Миша начал понимать, что делают эти создания в снегу. Вот в одном месте вспыхнул чей-то писк. Великанша сунула в рот это маленькое, пищащее, хрустели чьи-то косточки, по физиономии самки расплывалось явное блаженство. Самец урчал, тоже отправляя что-то в рот. Из его железных пальцев не доносилось даже писка. Но сам-то Миша что будет здесь есть?! Перспектива мышковать, ловить леммингов вызывала у него некоторую тоску. Он, конечно, тысячу раз слышал в своей «фирме» про спецподготовку, когда люди должны за неделю пройти двести километров по незнакомой местности, в условленных местах построить пять земляных крепостей с системой траншей полного профиля (потом начальство прилетит на вертолетах, проверит) — и это все без всякого пайка, питаясь тем, что найдут в пути. Историй про поедание змей, червяков, пауков, личинок майского хруща или куколок бабочек ходила уйма. Бывалые люди сравнивали эти яства, делились опытом, вызывая у салаг смесь восторга с отвращением. Что ж, вот теперь у Миши появлялся шанс попробовать самому. Только вот беда, ни малейшего энтузиазма не испытывал он по поводу этой возможности. Желудок его болезненно сжимался, так, что пришлось глубоко подышать ртом, а в голове стремительно проносились расчеты — на сколько хватит того, что у него в рюкзаке?

Стараясь не привлекать внимания, Миша отрезал добрый ломоть хлеба, прикинул, что если три раза в день, да такой, да с консервами, то протянет он дней восемь. А может, что-то и еще отыщется…

Тучи редели, сверкало ярко-синее небо. Становилось совсем тепло, и снег стал все заметнее оседать, набух, начал таять. Под снегом потекли ручейки, местами обнажилась земля, и лемминги забегали активнее — их пробитые в снегу норы обрушивались, бедных мышек заливало, и они особенно легко попадались мохнатым страшным людям. Со всех сторон несся жалостный писк, хруст, чавканье, утробные стоны полного пищевого наслаждения.

Одна из самок вдруг стала водить себя по животу со странными звуками, что-то вроде «ньма», или «ням-ням». Она еще поймала лемминга, подержала его в черной руке и задумчиво направилась в сторону Миши. Тот, скажем честно, снова несколько струхнул. Не было ничего угрожающего в движениях самки, и все же Миша на сто рядов предпочел бы, чтобы держалось существо подальше. А самка уже протягивала ему лемминга. Придушенного, еле сучащего лапками в последних конвульсиях.

— Аааа… Уу-ууу…

— Спасибо, — только и нашелся Миша. А самка все смотрела на него с каким-то странным выражением. Может быть, вечером удастся сделать костер, а на нем поджарить части зверька? Это решило бы многие вопросы… Миша засунул дохлого лемминга в рюкзак и еще раз сказал «спасибо». Самка побрела, что-то ворча про себя.

А кстати, не попробовать ли самому тоже поймать лемминга? В кожаных рукавицах разгребать снег вполне даже получалось. Вот мышь метнулась из-под руки… Миша промедлил, и зверек успел сбежать. В другой раз он ударил ножом, и угодил довольно метко, едва не рассек зверька пополам. Третий лемминг тоже сбежал, но четвертый пал жертвой Мишиной меткости и остроты его ножа. За время, пока Миша ловил одного лемминга, самки съедали их по три или по четыре. Но Мише и надо было не так много. Он начинал думать, что если сумеет развести огонь и ему позволят это сделать, он сумеет прокормиться, даже не научившись ничему другому.

А вокруг творилось бурное, торопливое чудо поздней северной весны. Миша первый раз вздрогнул, когда запели птицы на ветвях. Он не разбирался, как называются виды, но видел, что токуют несколько очень разных — и по размерам, и по расцветке. В стороне доносился вороний грай, должно быть, у ворон тоже свадьбы. Курлыкало где-то там, высоко… И Миша буквально обомлел, потому что низко, метрах в двухстах, над ними прошел большой, птиц на тридцать, клин журавлей. Потом на север плыли в синеве, красиво замирали в небе лебеди, торопливо проносились утки, судорожно вытянув шеи.

Стало тепло, сильно пахло весной, журчали ручейки, и все живое мгновенно выходило из своих укрытий, торопилось впитывать тепло, бегать, шуметь, размножаться. Так было, наверно, везде, но тут, за полярным кругом, как-то особенно жадно, судорожно и откровенно. Настолько, что Мише становилось почему-то неловко, он все же привык к детальности, многоплановости более низких широт — в том числе даже и в природе.

Миша и сам пьянел от весеннего воздуха, ветерок стягивал раскрасневшиеся щеки.

Появился великан, поймавший и приведший в стадо Мишу. Встретили его хором выкриков, диким хохотом: в руках великан тащил нескольких куропаток со свернутыми шеями. И не просто так себе тащил! Великан стал раздавать этих куропаток всем, начав со старого самца, а закончив Мишей и подростком-девочкой.

Миша понял, что с ним обращаются, как с крупным, но еще не совсем взрослым детенышем, раз кормят и самцы, и взрослые самки. А вот интересно, если он сделает так… Миша подошел к девочке, протянул ей лемминга. И девочка жадно схватила мышь, сунула в рот, зачавкала-захлюпала, вызвав у Миши спазм в желудке. Ну вот, здесь тот, кто кормит — тот главнее и старше. Впрочем, разве у людей это иначе?

Вдруг резко закричал вожак, указал рукой куда-то. И сердце у Миши упало почти так же, как утром, когда он увидел, кто к нему движется. Потому что по склону, тяжело наклонив торс, помогая себе взмахами руки, поднимался Володька Акулов.

…Седьмой час гнался Акулов за Мишей. С того момента, когда он выполз из палатки, заметил ноги, странно торчащие над растяжками, и почти уткнулся лицом в труп Юрки, не было у него большего желания, чем поймать сбежавшего Будкина. А до того, как броситься ловить, надо было еще долго растирать снегом физиономию, принимать еще граммов сто, чтобы выговаривались слова и двигались конечности, приходилось помахать руками-ногами, попрыгать, чтобы рассеялась похмельная зелень перед налитыми кровью глазами, хоть немного восстановилось дыхание, а сердце перестало бы крутиться, как бараний хвост.

И подкатывала к сердцу, стягивала горло ненависть к этому сбежавшему гаду — и за Юрку, и за свои утренние страдания. Если бы Мишка не сбежал, если бы тихо лежал бы себе в углу палатки, не надо было бы сейчас преодолевать себя, мучиться. Можно было бы тихо поглотать снежку, похмелиться, а потом выйти с шефом на связь, наврать с три короба, почему припозднились. Шеф будет недоволен — это ясно. Но он всегда недоволен. За годы у Вовки сложился прочнейший комплекс неполноценности и комплекс вины, которые Чижиков поддерживал сознательно и со вкусом. Чтобы Акулов ни делал, он всегда делал не так и всегда был во всем виноват, а раз так, то что поделаешь? Ну, опять будет орать, как всегда.

Вовка мог бы сутки, а то и больше с чистой совестью валяться в палатке, потягивать спиртик, ожидая, пока то ли снег стает, то ли Михалыч сам придет сдаваться, то ли когда (черт бы ее побрал!) установится погода и придется делать то, зачем приехали.

А тут приходилось срочно приводить себя в форму, разгребать ненаучную фантастику в речах развязанного Леньки, и все это — преодолевая дикое похмелье.

Ненавидя себя (за страдания, за похмельный синдром, за слабость тела, за то, что не убил Мишу или не связал его покрепче, за собственное убожество, запойность и ничтожность), все остальных (за то же самое) и Чижикова (за то же самое и плюс еще за право придираться, требовать, ворчать и ругаться), Вовка особенно сильно ненавидел Мишу — первоисточник происшедших неприятностей.

Глядя поверх голов «чижиков», Акулов скомандовал — ждать его сутки, после чего уходить на Исвиркет, доводить приказанное до конца. И ушел на лыжах, ненавидя оставшихся за то, что они еще сутки будут отдыхать и развлекаться, а снег за то, что он слежавшийся и по нему трудно бежать. И только на третий час бега Акулов начал входить в форму. Снег таял, и лыжи пришлось снять. Акулов поставил лыжи к стволу лиственницы и постарался запомнить место. Впрочем, больше они не были нужны, можно и не забирать.

Теперь он бежал, разбрызгивая воду сапогами, тяжело дыша на склонах. Следы Миши стали нечеткими, но можно было найти то вдавленный каблук, то неясную ямку оплывшего от влаги, нечеткого огромного следа. Интересно, отчего это так увеличились его следы? Может, это от того, что верхний слой почвы так напитался водой?

Остановившись на считанные минуты, Акулов съел банку консервов с хлебом и продолжал свой бег за Мишей. «Хоть за хребтом, а отыщу и кишки выну!» — мстительно думал Акулов.

Ага, вот и он, этот самый Миша… или, может быть, еще совсем не Миша?! Может, и про имя он соврал?! Щас разберемся! Его, Мишу, окружают мужики в шубах, наверное, местные, вроде прошлогодних эвенков. Небось поймали дурака и держат, и правильно, сейчас уж он ему покажет… Акулов перевел дыхание, выпрямился во весь рост. Ему сверху что-то кричали, он ответно помахал рукой.

— Здорово, мужики!

— Уаааррр…

Вот тут-то и встал Вовка Акулов, уперся зрачками в зрачки, словно влетел с размаху в бетонную плиту. Не будем врать, будто оказался Вовка таким дураком и уж настолько ничего не понимал, чтобы совсем не испугаться. Но и не таким человеком он был, не доводить дело до конца или чтобы, попав в непонятную ситуацию, начать не действовать, а думать. Как раз думание-то он и презирал изо всех своих немалых сил.

— А ну пусти!

Вовка отпихнул молодого самца, чтобы добраться до Миши. Напор был страшен, самец потерял равновесие и отлетел на полметра. Вовка кинулся к обалдело таращившемуся Мише.

Самец легко признал в Мише своего сородича — пускай странного, быть может, и больного. Но Миша и вел себя, как полагается: слушался старших, принимал позу подчинения, почему и был легко посвящен в члены стада — и младшим самцом, и позже старшим.

Акулов тоже был вроде своим, по крайней мере, был похож на такого же гораздо больше, чем все остальные животные. Но это влекло за собой очень четкие следствия, о которых самец не мог бы нам рассказать, но которые тем не менее коренились в тысячелетних инстинктах. Например, Акулов должен был занять свое место в иерархии самцов. Миша сразу стал подростком и самец начал его даже опекать. А этот смотрел нагло, в глаза, позы подчинения не принимал и, кажется, собрался драться… А! Необходимо выяснить, кто главный!!!

Если бы великан ударил Акулова кулаком, он наверняка его бы убил. Но самец бил открытой ладонью, он еще проверял, надо ли драться. Если бы Акулов оказался гораздо сильнее его, самец тут же признал бы его главным и встал бы в позу подчинения. Акулову повезло — он только полетел спиной вперед, перекувыркнувшись несколько раз.

— Уа-ааррр…

Ага! Этот все-таки слабее! Самец поднял Акулова, поставил его на землю, тот падал. Самец еще два раза поднимал и ставил тело, и Вовка рушился на землю. Раз самец поставил Акулова на голову, и тот тем более упал.

Великан присел рядышком, с интересом рассматривая этого странного, необычно хилого самца. Что-то здесь было не так…

Акулов приходил в себя… и опять уткнулся зрачками в зрачки жуткой получеловеческой морды. Немели мышцы лица, саднило в ушибленном боку. Не отводя взгляда, Акулов вскочил, изо всех сил двинул в челюсть этого в меховой шубе. Дернулась огромная морда, отброшенная кулаком. И второй раз повезло Акулову — самец уже понял, что отвечать Вовке с полной выкладкой нельзя — убьешь. И потому двинул ногой даже лениво, с развальцой.

— Уааа-ррр… Ууууу…

Великан с интересом наблюдал, как Вовка судорожно перекатывается на земле, хватает воздух. Миша был единственным, кто сочувствовал Акулову. Все стадо от души веселилось.

— Ух! Ух! Ух! — смеялся старый, седеющий самец, тыча в сторону Акулова рукой.

— Ха-а-ха-ха! — почти по-человечески смеялись самки, растягивая рты на пол-лица.

— Хи-ха-ха-хи-хт-хт-хи-хи-хи! — противно хихикала девчонка-подросток, выглядывая из-за лиственницы.

— Ууууу, — миролюбиво сказал великан. Он даже поднял Акулова, сам поставил его в позу подчинения. Акулов, может быть, и остался бы стоять, но испугался. Страх был сильнее инстинкта, и он шарахнулся, опять пытался убежать, упираясь руками в самца.

— Ухм!

У самца кончилось терпение, он дал Акулову еще несколько оплеух, звук которых разнесся окрест, к восторгу ликующего стада.

Акулов истекал слезами, соплями, кровью из разбитого носа, он почти не мог дышать и тем более не смог бы говорить. Если он и встал в позу подчинения, то только по одной причине: он уже не мог сопротивляться. Но и стоял он, согнувшись, опустив голову, не совсем так, как стоят самцы. Раскачиваться из стороны в сторону, дрожать верхними и нижними конечностями при этом было совершенно необязательно. Нет, все же было, было в этом странном приблудном самце что-то необычное.

А кроме того, возня возбудила самца. До старших самок вожак его не допускал, девчонка была еще маленькая, от нее еще не пахло самкой, а других таких же стад он, в которых самки могли быть, как ни искал, найти нигде не мог. Самец-великан был в постоянном напряжении, и вот возня, прикосновения к волосатому, в свитере, телу, манипуляция с приданием Акулову нужной позы вызвали понятную реакцию. И самец понял, чем интересен ему этот новенький! Новенький, сочетавший признаки и самочки, и самца.

Для начала Акулова положили лицом в снег, стерли с него смесь трех разнородных жидкостей. Потом снова поставили в позу. Акулов пытался распрямится — на его затылок легла огромная рука, привела в нужное самцу положение. Но и за краткий миг Акулов успел заметить и оценить задумчиво-сладострастное выражение на морде у самца и нечто огромное, толще самого массивного шланга… Самец задумчиво чесал член со стеблем длиной сантиметров тридцать, с головкой — с кулак. И, задохнувшись от ужаса, Акулов снова ринулся… но теперь совсем не на самца. Боевой дух его погас, от желания драться его отучили надолго. Не разбирая дороги, ринулся Акулов прочь от самца. Опять же отдадим должное этому человеку вполне сравнимому с гориллой по физическим данным, а интеллектуально даже несколько выше. Даже избитый, измученный, после тяжелого похмелья, он успел пронестись три огромные прыжка, когда самец его поймал. Поймал и даже не стал бить, просто с полминуты тряс, как грушу. А потом схватил за ногу и описал Акуловым несколько кругов над головой.

В ушах Акулова все усиливался звон, голова болела и кружилась, он уже не очень понимал, где вообще верх, а где низ. А самец уже ставил его в ту же самую славную позу и придвигался к нему с выражением уже не элегической задумчивости, а скорее жадного нетерпения.

В следующую секунду Акулов полетел головой вниз и вперед, брошенный с невероятной силой… А самец задумчиво рассматривал свой детородный член, потом поднял и осмотрел заднюю часть Акулова. И удовлетворенно хмыкнул — все правильно, дело не в нем! Это у странного самца-самки там, где надо, нет необходимой дырки! Самец проверил, тыкая своим огромным пальцем. Брезентовые штаны, одетые на теплые трусы и трико, вибрировали, пружинили. Удостоверившись, что дырки нет, самец положил Акулова на землю, сел сам, прижал Акулова ногами. Размышлял. Потом схватил Вовку за руку, — как он недавно держал Мишу, — и направился с ним к ближайшей лиственнице. Сорвал ветку… не понравилась. Сорвал вторую — не понравилась. С третьей ветки самец, довольно ухая, сорвал все почки и отростки, пропустив ее через сложенные кольцом пальцы. Все это Вовка еще был в силах перенести — но не последующие действия.

Потому что самец положил Вовку поперек колен, задом кверху, сам стал палочкой пробивать отверстие в нужном месте. Трудно описать страдания бедного Акулова — тем более, что самец делал дырку в очень произвольном месте, сантиметрах в трех от нужного. На вопли извивавшегося Вовки самец только рявкнул, да так страшно, что Вовка на мгновение притих. Какое-то время он пытался лежать тихо и только дергался и вздрагивал, пока самец делал в нем необходимую дыру. А потом Вовка стал сам распускать пояс, стаскивать изодранные штаны. Сначала самец воспринял это как очередную возмутительную попытку неподчинения и двинул Вовку по башке. Тот охнул и обвис; самец поставил его вертикально, чтобы проверить, не убил ли. Штаны стали спадать дальше, и самец заинтересовался уже другим — смотри-ка, шкура сама сползала с этого удивительного самца-самки! Раз сползает — можно и помочь! Самец яростно рванул штаны вниз, стал тыкать пальцем, изучая. Пришедший в себя Вовка потащил вниз трико и трусы, и самец крайне заинтересовался его гениталиями, потом повернул к себе задом и так же внимательно обследовал, даже понюхал… Ага! Самец разразился радостным уханьем — он же знал, что дырка должна быть! И его старания расковырять дали превосходный результат!

Опять толчками пошло вверх, росло до невероятных размеров то, что Акулову больше всего напоминало кишку пожарного шланга. Вовка отталкивался руками, пытался освободиться… ох, не стоило! Вкрадчивое рычание перешло в утробный рык, страшные клыки обнажились возле Вовкиного горла, и он уже ничему не препятствовал.

Следующие несколько минут были не простыми для обоих. Самец наконец-то дорвался до увлекательного занятия, которого ему давно не давали, и теперь вовсю осваивал премудрость. А Вовка издал дикий вопль уже в самый первый момент, когда живое бревно вошло внутрь. И дальше было только хуже. Вовка корчился, стонал, вскрикивал при каждом движении самца, заливался слезами. И все его стоны и вопли перекрывались низким, удовлетворенным ворчанием, довольными стонами и уханьем уэллсовского марсианина.

Здесь надо отметить, что мучился Вовка практически в полном одиночестве. Стадо могло заинтересоваться сценой усмирения непокорного новичка: для стада было крайне важно, кто из двух самцов главнее. Но сексуальные сцены не волновали совершенно никого.

Первое время старый самец задумчиво смотрел, как молодой прилаживает Вовку, а потом рявкнул что-то самке… она покорно приняла позу, и самец начал ее, сопя от напряжения, тулить. Самка, не теряя времени, кормила малыша. Самец старался какое-то время, вытащил член и задумчиво его осмотрел и даже трогал в разных местах пальцами, а потом эти пальцы обнюхивал. Выражение на его физиономии было такое, словно он проверяет букет редкого и ценного вина. Трудно сказать, что он увидел интересного, но он хлопнул самку по заду, и она зарысила по склону. Седой самец рявкнул другой самке, и сцена повторилась — только подросший детеныш сидел в стороне, на земле, и с интересом наблюдал.

Но это было давно и кончилось, еще когда самец искал подходящую палочку. Стадо ушло заниматься более важным делом — искать пищу. Только девчонка еще стояла, засунув палец в рот, и наблюдала. Потом и она побрела — наверное, ловить леммингов.

Миша был единственным, кто остался и кто очень сочувствовал Вовке.

Самец довольно отвалился, какое-то время сонно созерцал красоты природы. Потом вскочил, явно готовый идти за остальными, искать пищу. Вовка не был в силах следовать за повелителем. Уткнувшись лицом в мокрый ягель, Вовка Акулов стонал, мелко вздрагивая всем телом. Самец молча наблюдал за ним.

Сейчас Миша жалел, что у него нет ни грамма спиртного. Вот, есть хотя бы шоколадка… Каким врагом не был бы ему Вовка, добрый семейный мальчик Миша не мог не жалеть бедолагу. Миша двинулся к лежащему, прикидывая, какие есть с собой медикаменты… И тут самец рявкнул по-настоящему, что-то вроде:

— Вуххх!!

И страшно оскалил клыки. Миша почувствовал, что вот сейчас он в настоящей ярости, и конфликт может кончиться плохо. Младший по рангу самец приближался к тому, что самец считал своей неотъемлемой собственностью… И самец был готов раз и навсегда объяснить Мише, кто тут в стаде главнее и чей это пидор стонет рядышком в ягеле. Миша отвел взгляд, наклонился, ссутулившись, двинулся обратно, и самец заметно успокоился.

Пока самец объяснял Мише, кто он такой, Акулов дополз до одного из последних пятнышек ноздреватого, грязного снега, стал пригоршнями таскать к больному месту.

Самец посмотрел вслед стаду… на Акулова, на Мишу. Схватил Акулова за руку, потащил. Выпустив запятнанный кровью бурый снег, тот сделал пару шагов и снова сел, плача от боли. Тогда самец подхватил Акулова на плечо, Мишу взял за руку и потащил обоих к стаду.

— Мням! — примерно так сказал самец, оставляя Мишу с остальными.

А сам огромными шагами ушел дальше, унося с собой Акулова. И весь оставшийся день, пока солнце совершало свой неспешный северный круг, пока еще не замерзли ручейки, которыми стекали остатки снега, пока не исчезли лемминги, Миша ходил вслед за всеми. Самки считали его неразумным, не вполне приспособленным для жизни существом и следили за ним, чтобы он не отбился от стада. Иногда они дарили ему леммингов, а он часть передавал девчонке, и она жадно их съедала. Иногда самкам удавалось поймать куропатку, и Мише было неприятно слышать хруст костей вперемежку с утробным ворчанием, видеть стекавшую из хлюпающей пасти кровь. Может быть потому, что легко угадывал свою собственную судьбу, не признай они его своим.

Вечером стадо собралось вместе, между корней трех лиственниц: жалких по понятиям юга, огромных для лесотундры. Самки искали в шерсти старого самца, отправляли насекомых в рот. Девочка пыталась искать насекомых у Миши, тот отстранялся, вызывая явное недоумение. Пришел и молодой самец, так и таскавший на плече Вовку. Сам Вовка держал в руках трех зайцев с оторванными головами. Миша испытывал сложный комплекс восхищения и ужаса, прикидывая, какую надо иметь силищу, чтобы одной рукой ловить зайцев с Акуловым на плече?!

Настало время произвести опыт. Миша отошел, нарубил дров. Странно отдавались удары топора в ледяных сумерках этих безлюдных арктических гор. Далеко летели звуки, символ власти человека над металлами, дровами и огнем. И лопотало, и ворчало стадо.

Миша нащепал стружки, не поленился мелко наколоть дрова. Зато и пламя рванулось к небу, загудело. Одна из самок тоненько повизгивала, наверное, все же боялась. Но вообще стадо вскоре потянулось к огню.

Может быть потому, что уж очень смело, с откровенным удовольствием сидел у костра сам Миша.

Потянулись. Молодой самец, потом старый, потом самки. Молодой сунул палец в огонь, взвизгнул, все взволнованно залопотали. Старый самец первым, пожалуй, нашел удобное расстояние, чтобы было тепло, но не обжигало. Самки следовали примеру господина и повелителя. Девочка долго боялась. Подходила, выглядывала из-за спин старших самок, протискивалась. Костер вспыхивал, лиственница сильно трещала, разбрасывая искры, и девочка отскакивала прочь. Постепенно стадо осваивало костер, рассаживалось, и притом в строгом соответствии с рангами.

И что интересно — Миша вдруг почувствовал, что стал занимать совсем другое место в стаде. Он по-прежнему отводил взгляды от прямых взглядов старших самцов, но видел, что воспринимают его совершенно иначе, чем днем.

Молодой самец опять осмотрел все, что сумел вытащить из рюкзака, но уже совершенно иначе. Не как никчемную ерунду, которую таскает с собой полусумасшедший одиночка, найденный им и спасенный. Теперь те же вещи и предметы были атрибутами этого удивительного молодого самца, умеющего делать огонь, и кто его знает, что еще умеющего делать. Самец брал их теперь осторожно, с уважительным тихим урчанием, и, посмотрев, не швырял, а на ладони подавал обратно Мише.

Девочка-подросток смотрела на Мишу с совершенно откровенным обожанием и все пыталась его потрогать или прикоснуться к рюкзаку, спальнику, ножу… чему-нибудь, что было атрибутом, как бы частью Миши. Самки, может быть, тоже бы потрогали, заинтересовались, но выйти из-под власти старого самца было выше их сил. А уж он-то их внимания к кому-либо постороннему никак не был бы в состоянии одобрить.

Только Акулов торчал где-то на границе освещенного круга, не решаясь сесть с остальными. Неприятно и жалко было Мише смотреть на эту покарябанную, посиневшую физиономию, всю покрытую ссадинами и синяками. Акулов дрожал в своем подранном свитере, пытался подойти к костру, старший самец рявкнул так, что горы затряслись. А молодой, что характерно, и не подумал вступиться. Помочь ему? Молодой самец и близко не подпустит его к своему сексуальному объекту и любые попытки опекать и кормить будет считать покушениями. А при мысли о драке с молодым самцом Миша только внутренне поежился.

Вот кое-что еще можно было сделать… Миша выстругал палку-вертел, рогульки. Стадо опять сопровождало его действия ворчанием и лопотанием, самцы потрогали и топор, и обработанное дерево. Миша насадил остатки зайца, ощипал куропатку, вырезал ляжки, грудки леммингов. Восхитительный запах жареного мяса поплыл в тихом морозном воздухе. Это можно было есть и не угощая никого, ведь это была не та еда, которую он добыл на охоте…

Впрочем, здесь он, кажется, как раз мог помочь глотающему голодную слюну Акулову! Ведь старший может давать еду младшим! Миша дал поджаренный кусочек девочке-подростку. Та приняла в подставленные чашечкой ладошки, издавая благодарное скуление. И тогда Миша, не глядя в глаза, быстро сунул Акулову кусок куропатки. Все же жалко было идиота.

Миша забрался в спальник с приятной тяжестью в желудке, положив рюкзак с едой под голову. Подумав, топор сунул в спальник, а нож положил под рукой. Гоминоидов он больше не боялся, но что придет в голову Вовке…

Миша проснулся мгновенно, когда кто-то тяжелый опустился в двух шагах от его головы. Медленно-медленно сидящий начал совать ноги в спальник. Так вот кто это! Явственно лязгнули зубы, потом тихий стон… Было жалко Акулова, но поддаваться было никак нельзя. Во-первых, Миша продолжал его бояться, а вместе в спальнике он мог оказаться в полной власти неумного и злого человека. Миша прекрасно понимал, что даже попытки делиться едой не располагают к нему Акулова. Скорее наоборот, прибавят ненависти к свидетелю того, что дикий мужичонка считал бы своим унижением.

Во-вторых, Миша прекрасно понимал, что он много потеряет в глазах зверолюдей, если станет дружить с Акуловым. Во всяком случае, он потеряет все завоевания сегодняшнего дня, а быть может, даже станет с ним на одну ступеньку в иерархии. И, припомнив весь лагерный репертуар, все читанное и слышанное, Миша процедил как только мог презрительней:

— А ну дергай отсюда, пидор вонючий!

И Акулов молча дернул. Миша слышал, как он ляскает зубами, тихо стонет где-то выше по склону.

Следующий день прошел в скитаниях по везде одинаковым, покрытым лиственницами склонам. Миша понимал, что впереди таких дней будет много. За вчерашний день он окончательно потерял направление и долго сидел, определяясь по карте. Вроде бы излучина Келамы была километрах в двадцати… или в тридцати? Он не был уверен. Направление еще можно было определить по солнцу, звездам и по компасу, а расстояние, свое положение на местности — только примерно.

Единственно, на что можно было рассчитывать, это что стадо будет постепенно двигаться к Келаме (пока вроде так и получалось) и за несколько дней попадет в ее долину. Кроме того, если снег растает до конца, стаду все равно придется искать воду… А маленькие реки все равно впадают в большие; надо идти по долинам к устью больших, и там всегда стоят поселки, живут какие-нибудь люди. Миша был уверен, что сумеет убежать, если определится на местности. Теперь, после костра, он мог бы бесконтрольно уходить и приходить, как это делал молодой самец. Акулова он твердо решил оставить со своим хозяином. Сегодня этот последний не носил на себе Вовку, и тот передвигался сам, еле переставляя параллельно ноги, наклонившись вперед, морщась и охая. Если даже бы за ним и не следили, бежать он был не в состоянии. Кормили Вовку все, включая девочку, но кормили сырыми леммингами, как и следовало ожидать. А что к костру его не пустят и поджарить леммингов он не сможет, Миша был совершенно уверен. Может, сделать ему отдельный костер?

Мише уже не давали еды, он мог рассчитывать только на большую добычу, из которой ему достанется куропатка или заяц. Но ему ведь и не надо было больше. И запасов в рюкзаке было дней на восемь, а если экономить, то и больше. Миша решил экономить и пока занялся ловлей леммингов — все равно заниматься было решительно нечем. К его собственному удивлению, скоро Миша стал обладателем пяти дохлых леммингов и мог делать с ними, что угодно.

Неторопливо перемещаясь вместе со стадом, Миша сам не замечал прелести своего положения. Насколько безопасно он чувствовал себя в компании этих невероятно сильных, приспособленных существ, дошло до него только тогда, когда на стадо наскочил медведь и одна из самок что-то неразборчиво рявкнула в его сторону. Старый самец помчался разбираться, ударяя себя в грудь кулаками, отчего грудь гудела, как пустая бочка, издавая самые зловещие и очень громкие «Уаррр»… Миша помчался на эти звуки, на треск в кустах — и правильно сделал, так и должен был вести себя взрослый самец. Но бежал-то он совсем не чтобы сразиться с медведем, он и понятия не имел, что происходит, и примчался-то он уже к шапочному разбору, когда наваливший зловонную кучу медведь, ухая от ужаса, несся уже в полукилометре от места происшествия, а главный самец урчал и выл ему вслед, а самки подвывали и урчали, соглашаясь с господином и повелителем.

Только после этой истории Миша сообразил, что со зверолюдьми не боится никого — ни волков, ни медведей, ни каких-нибудь залетных бродяг. Хотел бы он посмотреть, как драпает бич, столкнувшийся в кустах с милой, почти безобидной девочкой зверочеловека!

Девочка вообще старалась держаться к нему поближе, а теперь решительно приближалась к нему, издавая жалостное «Уууу…». Миша дал ей лемминга, и девчонка моментально его съела. Тогда он достал миску из рюкзака, выпотрошил леммингов, отрезал голову, оставив только то, что будет жарить. И отвернулся, чтобы не глядеть, как девчонка поедает ливер леммингов.

Девочка не отставала, все ходила, вздыхала вокруг. Нет уж, тушки Миша не отдаст! Это у него здесь ужин, и предстоит еще собрать на завтрак!

— Ну чего тебе?!

— Уууу… аууу…

Девочка дернула его за куртку, отбежала, оглянулась. Миша сделал пару шагов за ней. Девочка просияла во всю клыкастую пасть, пробежала еще несколько метров. Стало очевидно, что ведет. Вопрос, конечно же, куда? Миша пошел, потому что не боялся девочки, и ему было интересно. Стадо исчезло за склоном, стихли ворчание и урчание. Миша обогнул лиственничный выворотень и почти наткнулся на девочку. Девочка стояла в какой-то очень покорной позе, опустив руки ниже колен, и с очень странным выражением лица — лукавым и ласковым одновременно.

И тут же изменила позу — встала, выставив в сторону Миши волосатый мускулистый зад, уперев в щиколотки длиннющие руки.

— Уааар…

Наверное, это была во всех отношениях неправильная реакция, с чьей точки зрения ни посмотри. Но Миша начал дико хохотать. Смех буквально раздувал его изнутри, рвал ему внутренности, выплескивался из него судорожными, неудержимыми спазмами. Такими, что он упал, перекатываясь с боку на бок, задрыгал в воздухе ногами. Слезы текли по щекам, бока и живот начали болеть. А что хуже всего, мохнатая соблазнительница присела тут же и тыльной стороной ладошки стала стирать слезы с Мишиных щек. И трогательно, и жаль ничего не понимающего существа, действующего в меру своего, уж какое есть, сознания. Хохот Миши на выдохе вдруг перешел в судорожные рыдания, стало невыносимо жаль их всех — его самого, Акулова, невесть где бродящих ребят, эту девочку-получеловека, даже без имени, без речи, впервые увидевшую огонь, даже главного самца, который скоро, наверное, одряхлеет и его убьет молодой. Миша понял, что стоит на пороге нешуточной, бурной истерики. Усилием воли он остановил сотрясавший грудь приступ, вцепился зубами в рукав. Но слезы еще лились, тело дрожало, и надо было напрягаться, чтобы подчинить себя себе.

А девочка сидела здесь, на корточках. И дождалась, пока он встал и пошел, поплелась в двух шагах от него. По ним, вернувшимся, скользнули взглядом обе самки, а девочка все бродила за Мишей, как тень.

— Ну что тебе? Как я тебя звать-то буду? Хочешь, будешь Машенькой?

Девочка слушала, склонив голову набок. Миша хорошо умел общаться с собаками, с лошадьми и понимал, что для нее важнее интонации. За день он поймал еще несколько леммингов и одного отдал целиком, а остальных выпотрошил, и, отдавая девочке еду, всякий раз называл ее Машей.

Пришел молодой самец и кинул несколько зайцев для всех (наверное, нескольких еще съел сам, в своем путешествии), потащил в кусты Акулова. Под стоны, оханье, поросячий визг из-за кустов, удовлетворенное сытое уханье, Миша выпотрошил еще и своего зайца, чтобы приготовить вечером. Позвал:

— Маша! Машенька!

— Уууу…

Откликнулась! И Миша с радостью отдал весь ливер зайца, его голову.

Вечером опять был костер, и опять все сидели строго по рангам. Только Машенька подошла на этот раз к Мише сзади и тихо стояла, дыша в затылок. Было все понятно — хочет быть его самкой и он вроде бы не против — как-то назвал, ласков, дает еду. А с другой стороны — не взял он Машу там, за выворотнем, и чувствует она себя неуверенно. А может, она не нужна? А может, прогонит?

Миша подвинулся, взял за руку Машу, подтянул к костру. Поймал взгляд и улыбнулся. Зверолюди улыбку понимали и сами умели улыбаться почти по-человечески. Маша гордо огляделась, обхватив руками коленки. Мише было и смешно, и трогательно. Это было так по-женски! И правда, разве женщины поступают иначе? В том числе цивилизованные и безволосые?

— Уааар… Уааррр…

Главный самец впился в Мишины глаза своими зрачками. Но Миша уже умел понимать и быстро отвел глаза, попытался ответить, как надо:

— Уууу… Уаа-ууу…

— Уааа! — страшно изумился, чуть не упал в костер самец.

Мише стало смешно — самец заметил, что он выбрал самку, продемонстрировал свой новый ранг. И проверил, намерен ли Миша знать свое место? А Миша подтвердил, что собирается.

В этот вечер произошли события, после которых Миша твердо понял, что, чтобы быть уголовником, нужно родиться с особым устройством психики. А человек, который не родился, никогда не превзойдет родившегося. Дело в том, что Миша занимался Машей, главным самцом, наблюдениями за стадом и думать забыл про топор. Уголовник бы никогда не забыл, а вот он, что поделать, не принял опасности во внимание, то было очень неразумно, вне сомнения.

Потому что за спиной опять хромал Акулов, не в силах распрямиться и свести вместе ноги, не смел подойти к костру. И если бы Маша не уставилась на что-то за его спиной и Миша бы не оглянулся, Акулов смог бы подойти вплотную и наверняка зарубил бы его. Позже, думая об этом, он стал считать, что Маша отреагировала на выражение лица Акулова. В конце концов, что такое топор и чем он опасен, Маша и понятия не имела.

Миша мог бы, наверное, отнять у Вовки топор, но он сделал все проще и без риска, он перекатился в сторону, почти под ноги главного самца, и отбежал. Со перекошенным лицом, почти с рыданием, Акулов бросил топор наземь. Так и стоял, глядя на Мишу в упор. У Будкина не было зла, разве что на себя, что сделал несусветную глупость. Убить его? Он бы мог, и стадо вряд ли возмутилось бы. Но убивать, тем паче убивать вот этого, всего в синяках, с разорванным, кровящим анусом? Миша чувствовал, что не сможет прикончить ничтожного. Пес с ним…

Совсем иначе мыслил молодой самец. Его пидор что-то сделал не так, нанес ущерб самцу близкого ранга. Какой ущерб, еще не ясно, но вот самцу пришлось вовсю спасаться! И это требовало вмешательства. Разумеется, убивать Акулова он и не подумал, тут нет слов. Но самец поймал Вовку, со зловещим «уаа-аррр…» некоторое время таскал за собой, не зная толком, что делать. И наконец положил трепещущего Акулова поперек колен и начал методично шлепать могучими ладонями по измученному заду пидораса. Акулов взвыл дурным голосом, пытался закрываться руками, вызывая новые приступы восторга у зверолюдей.

Стадо опять веселилось, кроме Миши. Маша ржала вместе со всеми, в ее пасти жутко отсвечивали клыки. Постепенно, впрочем, Маша притихла, потому что поглядывала на Мишу, старалась копировать его поведение.

Ложась спать, в этот вечер Миша принял меры предосторожности. Можно, конечно, было бы и уйти со спальником подальше, но уж очень не хотелось показывать Акулову, что он его боится. Миша решил использовать сторожа, заманив Машу в свой спальник. Тем более, что в этом не было для Маши никакого человеческого смысла.

Но Маша в спальник не пошла, отказываясь самым решительным образом. Миша засовывал в спальник ее руки и ноги, показывая, как тепло. Похлопывал возле себя с самыми лучезарными улыбками, сворачивался в самые привлекательные позы. Истощив терпение, просто потащил Машу к себе, но чтобы совершить насилие над этим существом, требовался не крепкий, тренированный парень, а горилла или лучше всего слон. Маша была сильнее его раза в четыре и если не хотела идти, значит не хотела, оставаясь наверху с жалобным выражением глаз и с таким же жалобным попискиванием.

Впрочем, Маша и не уходила. В сумерках арктической полуночи мохнатое существо сидело здесь же, на спальнике, пряло ушами. Получается, что сторожило. И спала Маша здесь же, почти на спальнике, и в странной позе, вниз животом, на локтях и коленях, попа кверху. Но Миша убедился, что спала она очень чутко, постоянно просьшаясь, поднимая голову и осматриваясь. А уши и во сне все время шевелились, описывая чуть ли не полные круги. Подойти к Маше незаметно не смог бы не только что Вовка Акулов, но даже и полярный волк.

И следующий день был такой же, только теперь Миша везде ходил вместе с Машей, а ночью она опять пристроилась на его спальнике. Он с вечера наготовил еды, чтобы позавтракать пусть холодным, но жареным и вкусным, не тратя консервов и хлеба.

ГЛАВА 14

Идущие на смерть приветствуют себя

28 — 31 мая 1998 года

Трудно сказать, как реагировали бы Красножопов и Крагов, узнай они — в двухстах метрах ниже, под ними, отделенный пеленою туч, по снегу идет Миша Будкин? Во всяком случае, сесть там они все равно бы не могли.

Самолет гэбульников ушел на запад… именно туда и гнало тучи. На востоке пелена кончалась только километрах в двухстах, это было известно. Самолет все больше забирал на юг, и все большее расстояние отделяло самолет от Миши.

Но и там, где в другую погоду открылся бы им берег озера, сейчас под крылом спецсамолета плыли все такие же тучи. Альтиметр показывал двести метров, сто пятьдесят… Машина входила в туман, видимость нулевая, летчик выходил из облаков.

Километрах в пятидесяти летчик доложил, наконец, что может попытаться сесть, к страшному негодованию начальства.

— Вы понимаете, что саботируете исполнение задания?!

— Я саботирую или туман?!

— Вы военный летчик! Вы должны соответствовать! Я поставлю вопрос!

— Садиться в том квадрате я не буду! Это верный конец, как вы этого не понимаете!

— Я на вас напишу докладную!

— А я на вас! Вы пытаетесь провалить задание, поставив принципиально невыполнимые условия!

И Красножопов предпочел заткнуться. Чего-чего, а докладных в «фирме» боялись.

Машина вывалилась в узенькую щель между землей и облаками, почти над вершинами лиственниц. И деревья, и сама земля — все было под таким же мокрым снегом. Это предусмотрели — самолет был, как-никак, на лыжах. Вот как будто подходящая равнинка…

Натужный, прерывистый рев. Заход на посадку сквозь серые полосы, уходящие к земле от туч, неровная поверхность снега, лиственницы — все это стремительно неслось на людей.

— Держись!!!

Сильный толчок, еще один, бешеная тряска под натужный, тяжкий рев моторов. Людей швыряет друг на друга, почти выбрасывает из сидений. Вроде бы тряска поменьше. Толчком, внезапно, самолет остановился. Моторы взвыли и замолчали.

Красножопов с удовольствием отметил, что первым с кресла вскочил Крагов.

— Подвигать конечностями! Отстегнуть ремни, встать! Ну что, ребята, есть живые? Тогда — слушай мою команду!

Спустя час на снегу высилась груда снаряжения, а Красножопов доругивался с летчиком.

— Никакого снаряжения не оставляю! Снаряжение — для спецзадания! Оружие — для спецзадания! Продовольствие — для спецзадания! Для чрезвычайных случаев есть свой спальник, есть неприкосновенный запас!

— НЗ рассчитан на три дня! Сколько мне тут сидеть, неизвестно!

Летчик со злостью пинал треснувшую, почти расколотую повдоль лыжу.

— Вам же ясно сказано, к вам вылетят сразу же!

— А когда оно настанет, ваше «сразу же»?! Вот это, — летчик тыкал в низкие тучи, — это все недели на три! И передавали же!

— Пр-рекратить панику! Истерика при исполнении задания! Вы не взяли запасные лыжи — это преступление! Вы несете ответственность!

— Пятый раз вам сказано — в инструкциях…

— Ма-алчать! Летишь над снегом — должен быть запас лыж! Сколько надо — такой и запас!

— Да мне же велели убрать, чтоб ваше все вошло! Тонна перевеса! Все забито!

— Ма-алчать! Не ра-ассуждать!

— Да оставьте вы нам тушенки! Мы хоть на макаронах просидим!

— Эт-то что такое?! Вы опять?! Тушенка выполняет спецзадание! Макароны идут на спецзадание!

— Да хоть концентратов оставьте!

— Концентраты нужны выполняющим спецзадание!

— Мой НЗ рассчитан на три дня, на одного!

— Выполняйте приказ! Тут условия военного времени! Не рассуждать! Исполнять!

Летчик был какой-то не такой… Будь он такой, не пожалел бы ему Красножопов ни тушенки, ни другой еды, получше. А этот… глаза какие-то блудливые, никакой выправки, все мысли — только про жратву. Тоже мне — лучший летчик управления! А там говорят — на задание только его! Его, мол, надо ценить!

И с удовольствием перевел Красножопов глаза на Андрея Крагова: вот уж этот — соответствовал! Сам подтянутый и бравый, вид лихой, с рюкзаком и оружием, и отряд уже построен весь.

Святослав Дружинович даже нос наморщил, так приятно было видеть Крагова. Остальные — эти здоровенные парни в камуфляже — это все-таки было не то. И биографии у них какие-то… Простые рабочие, что взять, а у этого, у Косорылова, так и вовсе мать — учительница литературы! Сидит, дура, в своей сельской школе и учит местных дураков глупостям про Наташу Ростову за триста рублей, которые к тому же и не выплатят ей никогда. Этот дурак, ее сын, тоже нес чего-то про служение Отечеству… как будто может понимать!

Эти семеро, что? А ничего! Говорящие орудия — так, кажется? Это — способ сделать то, что нужно, вот кто они, эти люди. А Крагов… Нет, Крагов — другое!

Снаряжение несли все. И вооружены были все, и в бронежилетах. До двух пудов нес каждый из людей в отряде. Но не это была беда, и не расстояние тоже — за двое суток дойдут! Беда была в том, что нет лыж. Но что прикажете — хныкать и раскисать?! Мало ли, чего у кого нет! Если есть приказ — уже можно считать, что все есть! Надо идти? И пойдем! Тяжело без лыж по снегу? Тяжело! Так ведь и Дзержинскому было тяжело — огненным мечом выжигать скверну контрреволюции! И Сталину было тяжело! А ничего — выдержали и нам пример показали! Вперед!

…Пожилой летчик знал службу, ничем не показал, что ему очень жаль парней. Сидел в кресле, слушал треск остывающего металла, пока отряд исчезал за лиственницами. Долго исчезал — лес-то прозрачный…

— Что же с нами будет, Алексеич?

Долго смотрел старый летчик на пока не старого механика. И не выдержал, заулыбался. Тихо спрашивал Гриша, тревожно смотрел на старшего — и по годам, и по званию. Знать — все-таки боялся — что же будет?! Даже не ответил на улыбку… так, краешком рта ухмыльнулся.

— Пойдем, Гриша, посмотрим, что будет. Спальник у тебя же вроде есть?

— Взял…

— Ну вот и хорошо, что взял. А теперь открой-ка эту канистру…

Гриша взглянул недоуменно, приняв на колени большущую металлическую канистру с надписью «масло». Алексеич повелительно махнул, и парень отвернул пробку. Несколько секунд он обалдело таращился, потом только и выдавил:

— Не масло…

— И не было тут никогда. Сколько летаю, в канистре этой рис вожу. В ее соседке — ячную крупу. Люблю я ячную кашу; говорят, она полезная от печени, потому ее вожу. А в полевухе у меня что? А в полевухе у меня консервы. Ты какие любишь, Гриша? А я вот рыбные любить стал, под старость. Тут у меня пять сортов. И растительного масла пол-литра. Тебе бы животного, Гриша, это мне лучше подсолнечного… Да понимаешь, не взял я его, не знал, что с тобой полечу. А вот тут… — и Алексеевич, наслаждаясь обалдением Гриши, откинул спинку сиденья, вытащил оттуда кожаный чехол и патронташ. — Дробовик тут, шешнадцатый калибр. Никакая зверюга не страшна. Ну что, Гриша, переживем?

— Ну ты и подготовился… Тебе ж зимовка не страшна, Лексеич!

— Зимовка — это сильно сказано. Но даже без дичи мы с тобой неделю просидим, а никаких НЗ не надо.

— Так и не тронем?!

— Непременно тронем, Гриша. Все слопаем, потому как про мои запасы я как-то объяснять не собираюсь. И вкусный он, НЗ, — шоколад, и консервы хорошие.

— А хлеба мало…

— Мука есть, Гришенька, переживем… Печь хлеб умеешь?

— Не-а…

— А надо бы уметь, родимый… Я в полярке уже двадцать лет, спишут скоро. Всему я, Гриша, научился. Как поголодал разок попервости, как от медведей побегал, так запомнил…

— Где ж все это было то, Алексеич?!

— В разных местах… Вот придет вечер, разведем мы с тобой костер, хлебнем кое-чего, есть у меня немного, и расскажу. Ты, я вижу, парень понимающий, учись… А то вот сели тоже, по аварии, и ничего! Медведи здоровенные, Камчатка, их пистолетом не отгонишь. Еды на сутки, по уставу, люди — триста километров, а рация, когда садились, вдребезги. На таких делах и учишься…

— А этому начальнику тогда… зачем ты жалился?

— Эх, Гриша, рано я тебя хвалил! Ну вот не стал бы я канючить… Сразу бы он подумал, а чего это вдруг старый хрыч так спокойно на смерть остается? Значит, что-то здесь нечисто! Он же хотел, чтоб я пропал, а может, и чтоб оба мы пропали. Ну и пусть получит то, что хочет. Не на самом деле пропадать, а пыль с коленок отряхнуть нетрудно…

Помолчали. И весело вскинул голову Гриша:

— Ну что, Алексеич, пошли костерок разводить?

— Не-е… Пусть подальше уйдут, чтоб уж наверняка не вернулись.

— А что может с ними случиться?!

— А что угодно и может. Медведь из берлоги вылез. Ноги кто-то поломал. Приступ болезненный. Какая разница?! Сейчас выжидать надо, Гриша, чтобы уж наверняка. Тогда и костер будет, и рюмашечка. Нам тут неделю сидеть, пока растает да пока ремонт…

А спецгруппа уходила по снегам, и как ни тяжко было двигаться — все удалялась от самолета. Во время разговора — километра на два. К середине дня морковно-красный, огромный диск солнца встал высоко — градусов пятнадцать над горизонтом. Снег окончательно стал влажным, зернистым, со слежавшейся плотной коркой сверху. А группа была от самолета уже километрах в пятнадцати.

И ничего живого не было вокруг, все, что могло, попряталось от снега. Наверное, и было самое тяжелое в пути — это отсутствие жизни. Невольно становилось жутко в том мертвом полулесу, в видном на километры вокруг мертвом пространстве без движения.

В первый день шли свежими, прямо с отдыха, и за дневной марш-бросок сделали больше тридцати километров. Красножопов превосходно знал, что завтра так они идти не смогут.

Может быть, сможет Костя Коровин. Наверняка — Андрей Крагов. Крагов вообще молодец, весь день задавал темп, показывал этим ребяткам, как надо ходить без лыж по снегу, что такое спортивная форма. И вообще гонял, не давал валять дурака, побуждал работать над собой. Все правильно, не должен застаиваться народ, не должен считать, что все уже сделано. Над собой должны люди работать! Постоянно над собой работать!

Заводя с людьми разговоры, Крагов показывал, какие возможности таятся в самообразовании, какие они все еще глупые, значит, не давал молодым облениться, зарасти самодовольством и в этом был глубоко прав.

Фому Косорылова уличил в том, что тот не читал книги «Далеко от Москвы», даром у него мать учительница литературы!

Игоря Дементьева — в том, что тот не знает, что евражки — это такое название сусликов. А когда куда-то летишь, об этом месте надо узнать побольше…

Гарик Иванов понятия не имел о рок-группе «Маринованные уши»… А в каком же мире он живет?! Имеет ли вообще право работать на почтенную контору такой невежественный тип?!

Вадик Валуевский слыхом не слыхал про указ о репрессированных национальностях и был тоже уличен и высмеян.

Антон Козлов и Вася Дряхин мало того, что были интеллектуально плохо развиты и довольно некрепки умом, к тому же и физически не дотягивали.

— Что, подмогнуть? — спрашивал Крагов, обгоняя жадно хватающего холодный воздух, нетвердо стоящего на ногах мужичонку, и при том делал такое лицо, что принимать помощи никто не стал бы.

— Смотри-ка, твердый попался! — комментировал Крагов, когда Костя Коровин никак не мог разрубить звеневшего под топором комля. Под градом советов и костер не разжегся у Кости.

— А давай-ка я! А то обожжешься еще, — полез было Крагов к поленьям. Костя оттолкнул его так, что Крагов едва не упал.

Красножопов утихомирил возможную драку задолго до ее начала, но Костя при этом тяжело дышал, скрипя зубами, а Крагов только улыбался преехидно, кривил губы от презрения. И Красножопов убеждался: Крагов — это да! Крагов — человек своего круга!

Измученные люди заканчивали переход, наступало время чая, горячей еды и вроде вели себя неплохо… Но Красножопов знал прекрасно — все это еще никакие не великие дела! Это все так, подготовка…

Строго говоря, его поколение уже опоздало вершить истинно великие дела, не говоря про этих сопляков. Вот его отец делал дело истинно великое! После его работы на юге Эстонии в некоторых деревнях не оставалось взрослых мужчин — вот это дело! Были районы Литвы, где исчезла половина населения! Вот это серьезные дела, дела строителей Империи!

Такого не досталось даже ему, а ведь с каждым поколением люди становятся все жиже и жиже. Все глуше звучит для них зов великой идеи, все тише стучит в их сердца призыв строить Империю, хорошо бы на весь земной шар, но уж хотя бы от Тихого океана до Германии. Этот так, для начала…

Красножопов не был уверен, что истинно великие дела способно творить это жалкое поколение времен перестройки и гласности. Великие люди проплывали перед внутренним взором уже лежащего в спальнике Красножопова. Капитан гвардии Марьясов лично задушил и загрыз больше сотни контрреволюционных латышских детишек. Майор почтенной конторы Кудимов расстрелял все враждебное советской власти население в тридцати городах поголовно. Полковника Фридыщенко настигла вражеская подлая пуля в момент, когда он улучшал расу на тридцатой монахине из католического монастыря под Львовом, — явного рассадника клерикализма и контрреволюции.

Кто из ныне живущих, тем более кто из молодых мог сравниться с ними — строителями великой сталинской Империи?! Разве что Крагов из всех…

Утром выяснилось плохое — двое совсем разболелись. Воздух с трудом, через стоны, шел в болящие, сожженные бронхи. Температура, кашель, слезящиеся глаза. Ясное дело, с маршрута их надо было снимать.

— Маменькины сынки! — буркнул Крагов. — Щенки хилые!

По одному из заболевших Красножопов с ним бы согласился. Какой-то он был не такой, этот Василий Дряхин, вот и не подвела интуиция, заболел Василий Дряхин, ненадежным человеком оказался.

Вот Антон Козлов был как будто понадежнее — опытный, матерый боевик, и жаль, что он тоже выбыл.

Время не военное, и пристрелить этих двоих было необязательно. Больных оставили в снегу, прямо в спальниках, оставили пайки на три дня, медикаменты, оружие. Если смогут, пусть выходят сами. Если нет, пусть ожидают помощи (которая, конечно, не придет).

Оставляемые восприняли все это спокойно, уходящие прощались с ними, как будто уходили из казармы. Происходящее не было для боевиков ни преступлением, ни предательством. Спецназ не предназначен для возвращения. Идущие на задание могут и вернуться, но это вовсе и необязательно.

— Ну чего, от балласта избавились? — скалил зубы Крагов на маршруте, радовался, что вроде идут быстрее вчерашнего.

Мрачно смотрели на него прочие, наверное, учились, как надо жить.

Озеро открылось часа через три хода.

— Шли бы нормально, без квелых, ночевали бы на берегу! — резонно заметил Андрей Крагов, и был, как почти всегда, прав. Он же первым заприметил дым.

— Здорово, дед! — кричал спустя еще три часа Крагов, белозубо сияя Лелеко.

Были здесь люди? Были, ушли. Куда ушли? Кто его знает… А где жили, пока не ушли? Во-он там, три часа ходу. А почему ушли? Нам не докладывают… А как звали тех, кто тут жил? Ну как… Разные жили… Чижик жил, его люди жили, Михалыч жил, и тоже его люди жили… В одном лагере жили? Вроде в одном.

Видно было, что старик недоговаривает, а возиться с ним времени не было.

— Развязать им языки? Позволите, товарищ полковник, развязать?

— Нет, много времени уйдет. Ну их к черту.

— Так и хочется гранату кинуть. Нелояльны они нам, вот увидите…

— А пусть они нас в лагерь проведут — где раньше люди жили. Так и проверим, врут нам или нет.

На место лагеря Михалыча группу привели без разговоров. И не было там ничего. Все ценное унесли «чижики», остались брошенные палатки, обрывки брезента, рваная бумага, старая подошва сапога. И никаких зацепок, кто ушел отсюда и когда. Вроде бы совсем недавно ушли, да вот подижь ты…

Но куда надо идти — известно! Можно — вдоль озера, до устья Исвиркета. А можно — через горы, без тропы. Красножопов всмотрелся в отряд… Вроде бы все втянулись в поход, обветренные лица стали суше, другое выражение глаз, устают меньше, новых заболевших не должно быть. И снег стаивает на глазах.

— Значит, так… Слушай приказ. Пойдем по азимуту через горы.

В четыре часа утра вышли по азимуту. В десять часов утра нашли остатки свежего костра, и среди пепла — остатки прогоревшей консервной банки. Красножопов кивнул в ответ на вопросительные взгляды. И Крагов первым выстрелил в воздух, оповещая, что в горах есть люди. Впрочем, нашлась и тропинка, вернее — слабый след тех, кто шел от утреннего костра.

— Оружие к бою! Если это люди Чижикова — их надо найти, чтобы помочь. Если Михалыча — уничтожить. Вперед!

Фотографии тех и других лежали у Красножопова в нагрудном кармане.

Все было понятно, односмысленно, решено однажды и на века.

ГЛАВА 15

О пользе благ цивилизации

29 мая — 1 июня 1998 года

Сгущались серые, какие-то неопределенные сумерки, когда Паша Бродов вышел из зимовья и зашагал на лыжах вверх по долине Исвиркета. Первый раз он обернулся через несколько минут. В огромном белом мире, под грязно-белым, сплошным пологом туч, торчало зимовье. Еле поднимались от снежной белизны бурые бревенчатые стены, тянулся серо-желтый шлейф дыма. И еще восемь вертикальных фигурок насчитал Павел возле зимовья и остро осознал, что от них-то как раз и уходит.

Второй раз Павел оглянулся через двадцать минут. Зимовье давно скрылось за лиственницами, за переломами местности. Было так же пустынно, холодно и одиноко. Мир был прост, покрытый снегом мир, в котором не двигалось ничего.

Возможно, Павлу стало бы легче, узнай он, что примерно вот в это самое время Миша Будкин окончательно выбился из сил и начал готовиться к ночи, там, по ту сторону хребта. Но, конечно же, Павел этого никак не мог узнать.

Примерно в двадцать часов вечера, когда вроде стало чуть сумрачнее, Павел перешел Исвиркет. Николай описал очень точно — в этом месте река уходила под завал из глыб, разбивалась на множество ручейков. Павел без труда шагал с глыбы на глыбу. Наверное, здесь когда-то в реку обрушился склон и вода пробила себе путь, обтекая эти камни. Плохо было только одно — шум от воды стоял такой, что к переходящему реку можно было подойти чуть не вплотную. Павел перебросил карабин на грудь и снял его с предохранителя. Что-то у него разгулялись нервы, и скоро он убедился, что дело действительно в нервах. Потому что стоило уйти подальше от шума, как исчезло напряжение, не стало больше ощущения взгляда в затылок, чувства, что за тобой наблюдает кто-то, притаившийся за выворотнем, камнем…

Николай объяснял, что пока снег — неопасны ни медведи, ни волки. Почему, он объяснить уже не мог. Сам он это знал совершенно точно, но объяснить, откуда это знание, было выше его скромных сил. А Павел верил в опыт Николая.

Примерно в одиннадцать часов вечера (стало еще сумрачнее, но очень, очень ненамного) Павел увидел сопку с двойной вершиной. Часа три Павел добирался до сопки, все время поднимаясь вверх и вверх, и невыносимо устал. Можно было бы пойти и дальше, но тут было очень удобное место… Узкий, очень узкий лаз, расщелина в скале с удобным, плотным снежным дном. В этой узости было место для спального мешка и рюкзака, но залезть туда никто более крупный, больше Павла, не смог бы.

Утром Павел потратил часа полтора на то, чтобы сварить чай и приготовить завтрак — пресловутые рожки с тушенкой. Есть хотелось безумно, он даже немного недоспал, потому что не ужинал и рано проснулся от голода. И еще три часа Павел бежал на лыжах, все дальше от зимовья. За эти три часа он до конца перевалил через сопку с двумя вершинами и шел уже в долине Кемалы, спускаясь все ниже и ниже.

Снег становился все плотнее и все больше сочился водой. И к тому же он стал более низким. Из снега порой торчали камни, ветки, мешали Павлу Бродову идти. Он пытался было снять лыжи… Но снег плохо держал человека, он стал проваливаться на несколько сантиметров при каждом шаге. И ему пришлось идти на лыжах еще два часа, пока снег вдруг неожиданно не кончился. То есть не было, конечно, четкой границы — до нее есть снег, после нее снега нет. Но снега стало так мало и был он такой низкий, плотный, что уже совсем и не мешал. А на небе покров туч почти полностью разошелся, проглянуло синее небо.

Павел снял лыжи и сунул их к себе в рюкзак, пусть потертые, с царапинами, вдруг все же еще пригодятся? И дальше он просто ступал по твердой земле, безо всяких лыж.

А потом Павел вдруг услышал глухое «ко-о» — и среди стволиков осин появилось первое живое существо за сутки волчьего пути: белая, как сам снег, куропатка с мохнатыми широкими лапами. Вид у куропатки был идиотический и почему-то страшно недовольный. «Ко-о…», — говорила куропатка, склоняя голову к плечу, и перебегала на несколько шагов словно бы приставным шагом. Павел не стал охотиться на нее, но сердце стукнуло: он уже шел по земле, где была живность, была жизнь. Он вышел из безжизненной пустыни, где был только белый цвет, и на земле и на небе, и разве только камни — черные, а стволы лиственниц черные с бурым.

Кто-то маленький перебежал дорогу в нескольких десятках метров. По размерам, наверное, песец, но Павел не успел точно заметить. Вспорхнула стайка пестрых птиц с суетливым, нервным рисунком полета. Наверное, кулики.

В середине дня Павел нарезал хлеба, вскрыл банку тушенки, сходил к реке за водой. Садиться возле самой речки не хотелось. Кемала была потише Исвиркета, но таянье снегов еще далеко не окончилось. Речка тоже текла среди камней, шумела и булькала. К сидевшему на берегу можно было подойти вплотную, он бы ничего и не услышал. Павел предпочел сесть подальше, где рев реки становился звуковым фоном, далеким бормотанием и уже не мешал слышать.

Пока он бегал с чайником к воде, кто-то уже пытался распорядиться его перекусом. От еды метнулись в кусты какие-то совсем мелкие зверушки, кажется, крупные мыши… Или крысы? Он не рассмотрел.

А вот то было много хуже, что, едва отобедав, Павел уловил какой-то не особенно приятный запах: то ли несусветной кислятины, то ли падали. Запах становился все плотнее, и если ветерок с низовьев реки, накатывало уже сильно. Запах уже откровенно был запахом падали, и получалось, что Павел идет как раз туда, где лежит и гниет какой-то немаленький труп. А труп должен привлекать животных. Павел проверил карабин. Возникло даже желание выстрелить в воздух, предупредить того, кто вполне может прийти к падали, а теперь захочет поохотиться на него.

Но никого опасного Павел так и не встретил. И никакой живности. Странно, но чем ближе к падали, тем меньше всякой живности встречалось. Вплоть до того, что как будто и в небе стало меньше птиц. Павел шел по пустеющей земле, почти как в первый день, только по дернине и по мху, а не по снегу. Он, конечно же, слыхал о разного рода дурных местах, где выходят из-под земли углекислый газ или какая-то иная пакость, а то и вообще никто не в состоянии объяснить, почему место стало дурным. Такое место он видел своими глазами несколько лет назад — проплешина черной земли, даже без травы и кочек. Черный круг диаметром метров пятьдесят, и только. Собаки ворчали, не хотели приближаться к кругу, ходили оскаленные, со вставшей дыбом на загривках шерстью. И в пределах этого круга — несколько мертвых животных: лиса, домашняя корова, вроде бы олень (уже трудно было рассмотреть). Что принесло туда животных? Зачем они вошли в круг и умерли там? Вполне можно было войти в круг и не умирать. Проводники из местных заходили, и Павел тоже, стиснув зубы, вошел. И ничего не было. А с другой стороны, эти трупы в кругу черной земли — их ведь никто так и не съел. Все, кто мог бы поживиться мертвечиной, не захотели войти в круг.

Павел подозревал, что он идет к такому месту, и заранее решил для себя, что соваться в такое дурное место второй раз, в здешнем безлюдье, ему совершенно необязательно.

Что-то необычное зачернело на лиственнице. Словно ветки двух деревьев соединялись и в этом месте сильно переплелись. Или нет… Или на дереве все же было что-то чужеродное… Вот непонятно только, что? Павел приник к окулярам. Да, между двух лиственниц стоял сделанный человеком настил. Кажется, это называется лабаз? Неужели в таком месте кто-то хранит охотничьи припасы или саму охотничью добычу? Но Павел видел лабазы русских охотников, и это были как бы маленькие избушки, поставленные на стволы деревьев со спиленными вершинами. Высоко — не достанут росомаха и волк, они не умеют лазить по деревьям. Лабаз делают очень массивным. Таким прочным, чтобы не мог разломать даже медведь. А тут стоял простой настил, без всякого домика, и на настиле что-то лежало.

Павел свернул к настилу, от которого понесло таким зловонием, что он еле удерживал рвоту. Странно: северяне, казалось бы, не должны оставлять еды. И что еще более странно, ну не хотелось Павлу сделать ни одного шага в сторону лабаза. И потому, что воняло, это факт. Но были и еще какие-то причины, о которых он судить не брался. Ну вот не хотелось — и все тут! А когда живешь в лесу, когда идешь по безлюдной местности, весьма разумно прислушиваться к своим неясным желаниям и страхам. Что называется — включать интуицию.

Если лабаз и есть источник всего трупного зловония, тем более странно, почему никто этого мяса не ест? Может быть, зверюшки испытывают то же, что и Павел? Они ведь могут испытывать ощущения даже более тонкие…

Павел снова вытащил бинокль. Видна была только масса неопределенных продолговатых очертаний, лежащая повдоль лабаза. Перемещаясь вдоль лабаза, Паша еще несколько раз приложился к биноклю. И дождался: стал виден полураспавшийся, не сохранивший облик лица череп. Хорошо хоть, он ждал чего-то подобного.

Свело спазмами желудок, в сто раз сильнее, чем раньше. Павел не стал больше удерживать внутри свой обеденный перекус. Пришла в голову глупая мысль, что здесь, поблизости от лабаза, никто не слопает его рвоту, как это непременно произошло бы в любом другом месте.

Павел не мог не думать, с чем он все-таки столкнулся? Было ясно, что труп на лабаз положили сознательно. Или человек сам туда заполз и умер? Здесь были сплошные загадки. Что это был за человек? Похоронили или сам? А самое главное — что же удержало зверей? Что отталкивало его самого? В конце концов, это был не первый покойник в его жизни… Даже не первый с таким запахом.

Павел превосходно понимал, что с этим трупом на лабазе что-то очень и очень нечисто. Но разбираться со всем этим у него не было ни малейшего соблазна. Разве что когда-нибудь потом, когда он сможет вернуться сюда во главе хорошей опергруппы. Паша не исключал, что трупом он еще займется. Но понимал он и природу облегчения при мысли, что займется он когда-нибудь, а пока надо идти себе и выбросить труп из головы… Павел понимал, что это действует скелет. В смысле, действует непонятное силовое поле, окружающее этот странный труп.

Везде, где припекало солнце, торчали кустики травы. Маленькие, чахлые, но это была трава. Не мох, не ягель, а настоящая зеленая травка, пусть маленькая и убогая.

Снова везде была живность, и стало привычным видеть столбиками вставших сусликов, слышать шуршание леммингов в стороне от тропы.

Под вечер небо стало почти чистым, ярко-синим, с отдельными облачными разводами, и в этом небе над Павлом прошел с гомоном большой косяк гусей.

Потом был еще косяк, и еще. И хорошо знакомых Павлу гусей, уток, и каких-то неизвестных маленьких птиц.

Орлы чертили ставшее высоким, ясным небо. А когда Павел готовился спать, его несколько раз будил гомон пролетающих гусей и лебедей. Неразумно было устраиваться на ночь, не найдя какого-то убежища. Вчера, в снежной пустыне, судя по всему, оно было нужно куда меньше, а он все же забрался в расщелину. А здесь ведь и жизнь уже была, и если появилась всякая мелкая живность, значит, должны быть и те, кто их ест. Вот орлы же появились, чертят небо…

Но в этот день он прошел не меньше полусотни километров и невероятно устал, до черных кругов перед глазами и до тошноты.

Настолько, что опять лег без ужина, физически не было сил не то что готовить… Сил не было даже жевать.

На другое утро, удивительно ясное для этих широт, еще лежа в спальном мешке, Павел увидел здоровенного белого зайца. Заяц сидел метрах в пятнадцати, шевелил ушами и усами. Павел потянулся за карабином, боясь вспугнуть зайца резким движением, но зайцу было наплевать, он даже не смотрел туда, где передвигался зловещий металлический предмет. Лежа на боку, почти в позе спящего, Павел поднял к плечу карабин. Он решил стрелять только в голову, если промахнется, то не страшно, еда есть. А если попадет, у него будет тушка зайца, а не ее обрывки после пули из карабина.

Павел потянул спуск, и заяц мгновенно исчез. Раз мгновенно, значит, он попал. Проснувшись от этой охоты, Павел резко полез прочь из спальника… И ломота во всем теле жестоко схватила его. При каждом движении приходилось ее преодолевать — въедливую, злую боль в каждом сухожилии, в каждой мышце. Боль была даже не сильная, но резкая и постоянная. Невозможно было двигаться так, чтобы не было больно, и, даже стоя неподвижно, не получалось найти такой позы.

Вспыхнул испуг — неужто заболел?! Но не было озноба или кашля. И сам испуг был глупым. Просто реакция горожанина, тело которого вдруг взяло и разладилось далеко в безлюдье, где полагаться можно только на себя.

К счастью, Павел знал, что надо делать, и начал он с серии наклонов. После пятого или шестого поясницу вроде отпустило. Ага! Павел сделал несколько приседаний. Свело икры ног, Паша испугался судороги, но пронесло. Он честно сделал полный комплекс упражнений, и ломота исчезала во всякой мышце, которую ему удавалось напрячь несколько раз подряд. Павел знал, так будет несколько дней подряд, пока тело не привыкнет к перегрузкам. Так, пора делать отжимания… Это было самое трудное, но теперь ломота отступила.

Боль еще таилась в теле, но уже не мешала, не мучила, и можно было преспокойно искать зайца. Деятельная натура мента Бродова нуждалась в каком-то еще расходе энергии, тем паче, что небо было ясное, высокое, в сияющей дали проплывали какие-то точки, доносилось неясное бормотание, Павел не мог понять, лебеди это или журавли?

Сырая тяжесть сапога

Роса на карабине.

Кругом тайга, одна тайга,

А мы посередине!!!

Павел понятия не имел, кто сочинил эту песню. «Слова народные, автора скоро выпустят» — примерно так полагалось объяснять у экспедиционных костров, если кто-то интересовался.

Песня соответствовала духу приключения, месту действия и обстоятельствам. И позволяла двигаться в маршевом, бодром и в то же время элегическом ритме.

Вот и кровь на траве, по направлению мазка понятно, куда унесло зайца. Ага! Под кустиком ягеля торчал серый зад с характерным хвостишкой-помпончиком, выставленная нога, и оставалось ее только потянуть. Пришла идиотская, вполне мальчишеская гордость — вот, ухитрился выстрелом оторвать голову, как и задумывал!

Письма не жди, письма не жди…

Дороги отсырели.

Идут дожди, одни дожди

Четвертую неделю!

А вот это — враки! Снега, случается, идут, а дождей пока ни одного. Да и не будут они здесь сидеть четыре недели. И Павел тут не будет сидеть столько. Вот наберет только воды, сварит зайца и пойдет себе дальше!

И десять лет, и двадцать лет,

Нет ни конца, ни краю.

Олений след, медвежий след,

Вдоль берега петляют!

Смотри-ка!.. И правда петляет. На берегу Келамы явственно виднелся след. Зверь перешел реку и пошел по своим делам дальше, уже по этому берегу.

Прошел он метрах в ста от Павла всего лишь несколько часов назад. Наверное, он не смог его учуять, потому что с вечера парень не жег огня, не готовил пищу, не спускался к воде, вообще не оставлял следов и запахов, а сразу завалился спать в том месте, где остановился. Будь иначе, медведь непременно явился бы — уже для того, чтобы посмотреть. Павел не боялся зверя, тем более — вооруженный. Но любопытство могло до многого довести зверя. Он мог схватить спальный мешок, потащить его с собой куда-то. Мог просто потрогать спящего лапой. Беспомощный, в спальнике, Павел мог и запаниковать. А судорожные движения человека, который никак не может вылезти, его животный страх — это очень уж напоминает добычу. В общем, хорошо, что не пришел.

Страшнее Павлу Бродову не стало, но он еще раз мысленно погладил себя по головке, что с оружием не расстается.

Опять в небе проплывали огромные косяки разных птиц. Кто-то даже начал петь в кустах у реки. Павел в птицах плохо разбирался, не знал, как называется поющая птица — крупная, с розово-сизой грудкой. Других певуний он не видел, но с другой стороны раздавались совсем иные трели. И еще…

Паша поел зайца, когда пошел, начал петь песни, пел, покуда не осип. Здесь было много троп, вдоль Келамы, и он все не мог понять — звериные они или людские? Вдоль рек обычно ведут тропы людей, зверям такие тропы не нужны; они приходят к воде, пьют и уходят от реки подальше. Эта тропа вела вдоль, но была еле-еле намечена. То ли люди ее совсем забросили, то ли очень редко здесь бывали.

Странный звук в стороне от тропы привлек внимание, словно кто-то тоненько визжал. На поросенка было не похоже — звук куда более густой, мощный. Но — высокий, пронзительный визг. Кто-то шел по другому берегу реки, но достаточно близко от Павла, от силы в километре или двух.

Что-то крупное зашевелилось впереди. С перепугу Павлу показалось, что земля вспучивается, порождая какое-то животное. Потом сообразил — медведь лежал, а при его приближении встал. Очень крупный, очень темный зверь стоял мордой в сторону Келамы, боком к идущему Павлу, и повернул только морду. Был он совсем близко, метрах в семидесяти.

Павел понимал, медведь на него не охотится, он сам шел прямо к медведю и даже не подозревал о его существовании. Медведю оставалось только лежать и ждать Павла. Наоборот, зверь не хотел драки и потому предупреждал — я здесь! И уж, конечно, не было у него никаких черт уютного плюшевого мишки или медведя из мультфильма. Морда у него была вовсе не приплюснутая, короткая и добрая, а длинная, злая и хищная. И поза не спокойная, как у домашней коровы, а напряженная и мощная. И даже уши, вроде бы округлые, как у игрушки, производили совсем другое впечатление, потому что были меньше, казались маленькими рядом с головой и сидели по краям, а не сверху.

Медведь повернул голову, опять посмотрел в сторону визга. Приземистый массивный силуэт с расставленными круглыми ушами. Потом снова стал смотреть на Павла.

Павлу не хотелось убивать. Еще меньше хотелось ранить зверя и выяснять, кто сильнее. Он как встал, так и стоял истуканом, не двигаясь. Сердце колотилось, но не очень, скорее от внезапности, чем от присутствия зверя. Тем более, медведь был настроен вполне мирно.

Так они стояли с полминуты, потом зверь повернулся и пошел в сторону визга. А визг вроде приближался, и родилась невольно мысль, а может, медведь и лежал, ждал этого… визга? В смысле — того, кто визжит?

Павлу вовсе не хотелось никого догонять. Он благоразумно сел на собственный рюкзак, поставил карабин между ног и решил подождать с полчаса. Таинственный визг приближался. Вибрирующий, тоненький, он то стихал, то раздавался еще громче.

Глухое ворчание, словно исходящее из недр необъятной косматой туши, там, на левом берегу реки. Что это с ними сегодня? И этот медведь тоже не скрывался. Он шел по левому берегу Келамы по каким-то своим делам и задумчиво ворчал про себя. Хруст, топот, шумное дыхание, этот утробный разговор сам с собой — за километр слышно зверя! А ведь Павел наблюдал не раз — медведь может двигаться тихо, как в страшном сне. Значит, ему это не надо. А что надо?

Закачался тальник, раза два мелькнула коричневая туша в кустах, и зверь тоже ушел туда, в низовья Келамы (куда неплохо бы идти было и Павлу). Туда, откуда раздавался визг. И только те же звуки доносились, постепенно слабели — хруст веток от продиравшейся сквозь заросли туши, задумчивое жуткое ворчание.

Какая муха их сегодня укусила? И какая связь медведей — с визгом?

У Павла была с собой пачка «L&M», но курить до сих пор не хотелось: очень уж напряженно он шел, слишком много сил все время тратил. А тут что-то захотелось закурить. Впрочем, Павел удержался, при таком изобилии медведей вокруг не стоило себя обнаруживать. Но все-таки что происходит?

Ну что, пора и двигаться? Павел прошел лежку того, первого медведя и убедился — зверь лежал недолго. И был он и правда громадным.

Сзади снова нарастали звуки, кто-то догонял Павла, но, к счастью, не по тропе, а мчался параллельно ей. Большая туша ритмично, мягко ударяла об землю, и земля отвечала так, что гул передавался даже Павлу. Сразу было видно, что зверь мчался прыжками. И этот медведь летел куда-то, не разбирая дороги. Если Павел ясно видел его, маленького, всего раза в два больше человека, светлого, если уловил даже загнанное выражение на морде, то ведь и медведь вполне мог видеть человека. Но зверь промчался в ту же сторону, пролетел под углом Келаму, подняв фонтаны брызг, создавая шумное плюханье. Ухнул, тоненько подвыл дальнему визгу, скрылся в зарослях.

Павлу было очень неуютно. А визг, кстати, все приближался, и теперь слышно было куда лучше. А к визгу присоединялись какие-то утробные звуки, вроде этого медвежьего ворчания, и еще что-то непонятное. Павел больше не хотел идти вперед и только нервно озирался. Тот, первый медведь, его особенно пугал спокойной и уверенной повадкой. Павлу очень не хотелось, чтобы такой умный, рассудительный медведь бесшумно подошел бы к нему сзади.

А визг все приближался. Конкретизировались звуки, кроме визга — шум движения и топот, ворчание, повизгивание. Внезапно кто-то рявкнул так, что лиственницы зашатались. На мгновение повисла тишина, а потом опять взорвалась звуками.

Уже можно было понять, куда движутся все, кто эти звуки издает, и получалось, что встреча была почти неминуема. Тем более, что шли ОНИ к реке. Что такое?! Ведь медведи не любят друг друга. С тех пор, как медведица начинает бить смертным боем, прогоняет двухгодовалого подростка, всю остальную жизнь проводят они в одиночестве. Бывает, что едят друг друга. А вот так, чтобы по доброй воле сгрудиться небольшой толпой…

Лиственницы еще не покрылись листвой, и видно было далеко. Задолго до того, как стало видно хорошо, из-за деревьев что-то мельтешило: то, что двигалось, ни минуты не было в покое. Вибрирующий вой теперь прозвучал так, что у Павла заломило зубы. Компания вывалилась на прогалину, и стало видно, кто издает вой. Это был передний медведь — коричневый, большущий, с белой грудью. Этот медведь неторопливо брел впереди, это был самый спокойный медведь, но все происходило только вокруг него.

Остальные медведи суетились, все время бегали вокруг, набрасывались друг на друга. Они порой обегали вокруг этого первого и главного медведя, но далеко, в нескольких метрах перед мордой. Раз один такой медведь почти что помешал этому главному, тот тут же, оскалив клыки, чуть ускорил движение с нехорошим вкрадчивым ворчанием. И неглавный медведь даже ухнул от ужаса, припустил с дороги главного, хотя главный и был меньше удиравшего. Главный медведь остановился, поднял голову, в очередной раз испустил вой — вибрирующий, тонкий, казалось бы, совсем несвойственный медведю.

Словно подстегнутые воем, остальные медведи забегали, засуетились сильнее, а один из них вдруг рявкнул и, круто свернув, вцепился пастью в бок соседнего. И тот, темно-бурый гигант, в котором Паша признал сегодняшнего первого, который показался ему молча… Этот зверь ответил жутким рыком и мгновенно прянул на обидчика.

Павел не уловил мгновения, когда массивный, очень крупный зверь успел оказаться на втором — поменьше и посветлее и уже держал его за горло. Если первый и хотел только подраться — этот, большой и темный, не тратил времени и сил на разборки. Он убивал. Жуткий вой схваченного за горло переходил в тоскливый громкий хрип, прекрасно слышный на другом берегу, сквозь плеск и журчанье реки, победитель издавал низкое, утробное ворчание; звук удивительной мощности, перекрывавший и реку, и жертву драки.

Хрип поверженного затихал. Победивший зверь расставил лапы пошире, стал трепать лежащего, и туша слабо стала отбиваться. Ворчание стало сильнее, зверь еще сильнее стал трепать из стороны в сторону лежащего. Трудно было понять, что это — последнее сопротивление или уже только конвульсивные движения? Победитель рванул еще раз. Поднял голову, и Павел в который раз удивился зверям — медведь легко приподнял зажатую в пасти тушу — весом килограммов под двести. Сдавленно рявкнул, выпустил безжизненную тушу, зарысил, догоняя кортеж. Победа не далась так уж и даром — медведь сильно припадал на обе лапы правой стороны, той стороны, куда вцепился враг.

А главный медведь все рысил, не задержавшись ни на мгновение, и так же точно рысили вокруг, забегали вперед, издавали какие-то звуки остальные три зверя вокруг. Один из них сунулся было вперед, ткнулся носом в огузок бегущего. И бегущий остановился, рявкнул так, что Павел присел от силы звука, и, присев, двинул сразу обеими лапами. Ушибленный ухнул, метнулся в сторону, остановившись только метров через двадцать. Павел удивился, тем более — после последней жуткой сцены.

Перед тем, как звери вошли в воду, стало видно, что впереди главного медведя прыгает еще что-то маленькое. Это маленькое заорало, и тут словно пелена спала с глаз Павла Бродова.

Впереди всех бежала медведица. Вокруг медведицы прыгал и орал совсем маленький, еще ничего толком не понимающий медвежонок. Медведица и испускала визг и вой, чтобы привлекать самцов-медведей. А те, заслышав визг, сбегались, возбуждаясь все сильнее.

Самка остановилась на ровной лужайке, отряхнула шкуру от воды — целая радуга заиграла в поднятых на воздух капельках.

— Хух! — сказала самка, малыш снова завопил, а самцы остановились и уставились на даму сердца. А самка встала, припадая на передние лапы и высоко поднявши зад. Хвостишко-помпончик смешно задрался прямо к небу. Самка не адресовалась к конкретному самцу и никого она не выбрала. Наверное, она сама, наконец, захотела того же самого. Или просто ей наскучило бежать.

Все трое самцов двинулись вперед, но осторожно, внимательно наблюдая друг за другом. А прибежавший от реки, вышедший только что из боя был гораздо решительнее. Рысью он двигался к даме, издавая нехорошее ворчание, и никто не смел его остановить.

Неуклюже-грациозный, источающий вокруг ощущение опасности и силы, он какое-то время обнюхивал заднюю часть самки, потом взгромоздился на нее — мгновенным, очень точным движением.

Самка подставлялась все активнее, и вдруг взвыла, пытаясь вырваться из-под самца. А тот навалился, сунул к ее морде свою, тоже оскаленную морду. Павел невольно вспомнил, что пенис медведя-самца держится на специальной пенисовой кости и достигает в диаметре порядка 15 сантиметров. Павел впервые подумал, что у медведиц могут быть свои, весьма своеобразные проблемы.

И дальнейшие движения самца нельзя было назвать ни ласковыми, ни нежными… впрочем, и грубыми тоже. Медведь действовал так, словно никакой самки вообще здесь не было; урчал, подвывал и посапывал, оскаля жуткие клыки. Морда у него приобретала какое-то неописуемое выражение.

Медведица рявкала, сопела, урчала — но тоже совершенно не соотносилась с самцом — ни малейшего контакта, никакой заботы друг о друге у них не было.

Трое медведей поменьше пришли в невероятное возбуждение и двигались втрое быстрее. Один из них сунулся мордой прямо в морду даме сердца — и та ухитрилась рявкнуть и дать ему такую оплеуху, что звон и гул пошел по лесу. Впрочем, на этот раз обиженный оскалился, прорычал что-то в ответ.

Одновременно другой зверь, почти такой же крупный и могучий, как оседлавший общую самку, вдруг рявкнул, и стал лапой подцеплять бедро соперника, наверное, хотел скинуть его с медведицы. Тот уже прижал уши, и морда его сразу стала еще злее и свирепее обычного. Но получивший оплеуху нашел хороший объект для разрядки и кинулся как раз на этого, на подцепившего бедро. Тот тоже рявкнул, разевая пасть, уставив страшные клыки. Первый с воем врезался в него, и огромные звери покатились кубарем к реке. Ни у одного из дерущихся не было большого превосходства, и вреда друг другу они тоже не причинили, разве что чуть не зашибли бедного медвежонка. Тот снова дико завопил, и мать, мгновенно переключившись, ответила грозным рычанием, наверное, сочла, что ее младенца обижают.

Медведи с шумом свалились в реку и долго там гонялись друг за другом, рычали и плескались.

Третий же совершенно по-собачьи сел на зад и с интересом наблюдал за происходящим.

Павел еще раз навел бинокль на лежащего в ягеле, на другом берегу Келамы. Бурое пятно не шевелилось. Когда медведи уйдут, надо будет вырезать кусок поосновательнее. Бродов не очень хорошо представлял, где находится, и не знал, надо ли будет ночевать еще раз, пока он не придет в Бриндакит.

Медвежонок успокоился и начал бегать вокруг, нюхать, копаться в земле, и это было самое опасное. Павел понимал, что сейчас медведям совершенно не до него, и искать его никто не будет. Но если его найдет медвежонок, испугается и заорет — на Павла тут же кинется мать. А за самкой пойдут и все четверо.

Прошло минут пятнадцать, пока медведь слез, нет, у Павла не повернулся бы язык сказать — «со своей подруги» — поскольку уж кем-кем, а друзьями они точно не были. Но он слез, уселся на зад, тяжело дыша. И больше медведица его не интересовала — впрочем, как и он ее.

Медведица уже не испускала этот вибрирующий высокий вой. Она постояла несколько секунд, вздрагивая всей шкурой, от шеи до хвоста, потом устало побрела куда-то в лес. Самцы направились за ней, кроме темного и крупного, который только что достиг своего. Он шумно, с выдохом уселся и начал вылизывать шерсть — и на боку, где его помял убитый конкурент, и на препуции. Медведь вылизывался минут десять. Потом он отряхнулся и внимательно уставился почти туда, где лежал Павел. Бродов не мог отделаться от мысли, что медведь прекрасно помнит, где он недавно видел человека, что он понимает, что человек не мог никуда деться, что он должен быть где-то здесь.

С чего началось, тем и кончилось — этим огромным медведем, одиноко стоящим у реки. Массивным, почти черным силуэтом, с округлыми подвижными ушами.

Потом зверь шумно вошел в реку и какое-то время стоял в самой сильной струе. Павла там наверняка бы унесло, а медведь стоял так, словно еще одна скала вдруг выросла из щебнистого дна. Потом он вышел на другой берег, нашел тушу и еще немного потрепал. А потом зверь взял лежащего в пасть и понес-потащил, высоко поднимая огромную голову.

Вот теперь Павел с наслаждением закурил. Он лежал сначала не меняя позы, потом повернулся на спину. Над ним шел журавлиный клин, а Павел все курил, все пускал дым и не стал напрягаться, брать себя в руки. Ну, дрожат руки и ноги, и пусть себе пока дрожат. Жалко только было, что у него с собой только «L&M». Сейчас бы не «L&M», а «Приму» или «Астру», которые курил Михалыч в сложные минуты своей жизни. Выкурилось сигарет пять, пока не успокоился.

Километрах в трех от того места медвежьего скопища тропинка стала вроде бы шире. И Павел бы не смог сказать почему, но тропинка казалась… ну, более человеческой, что ли. Стало видно, что тропинкой пользуются люди, хотя и непонятно, с чего видно.

Солнце уже опускалось вниз, ноги у Павла гудели, когда тропинка вдруг еще расширилась, распалась на две, сошлась, и Павел увидел пенек. Возле пенька были следы, много следов раздвоенных копыт и следы сапога, подбитого снизу гвоздями. Следы были совсем свежими, от силы вчерашними, и появились, уж конечно, после снега.

Павел сел на пенек, доел зайца и почувствовал, что сильно устал. Сегодня он прошел меньше вчерашнего, но тоже много. Да еще и приключения всякие.

И здесь Павел все-таки заночевал, потому что сил идти больше не было.

Утро оказалось еще лучше, яснее прежнего, и, еще лежа в спальнике, Павел смотрел на плывущие в небе армады птиц.

Тропинка была широкая и становилась все проторенней и шире. А через час Павел увидел и факторию. Фактория, конечно, была еще местечком очень даже тем. Три деревянных дома — два из лиственницы, один — Пашка разбирался в этих делах и был уверен — из осинового бруса. Здесь таких осинок не найти, чтобы сделать брус в пятнадцать сантиметров, и, значит, везли этот брус за тридевять земель, страшно подумать, с какими усилиями и расходами… Домики стояли прямо среди лесотундры, без палисадников, только вокруг было вытоптано, вырублено все и очень уныло и голо. Вид у самих домов тоже был на удивление унылый. И ни одной живой души. Разве только олень поднял голову, с интересом посмотрел на Павла. А так — ни души, никого.

Павел шел уже совсем близко от домиков, а все — ну никакой реакции. Ни собачьего лая, ни «здравствуйте», ни хотя бы «кого здесь несет». Павел мог ожидать чего угодно, только не такого равнодушия. Вот из одного из домиков вышла женщина. Судя по лицу — русская с примесью эвенкийской или ненецкой крови. Полурасстегнутый халат был когда-то красным с золотом, сейчас его цвет определить он не взялся бы. Нечесаная женщина и не подумала застегнуть халат, убрать свисающие космы. Так и стояла с ведром в руках, не реагируя на Пашину улыбку. Без лифчика, без прически, без малейшего желания понравиться.

Но Паша готов был обнять любое человеческое существо.

— Здравствуйте!

— Спирта нет, — ответила женщина, — спирта нет, тебе говорю. Зря пришел.

— Я пришел с той стороны гор, там экспедиция.

Паша был готов ей рассказать, но женщина не слушала его. Неверной походкой направлялась она к речке, наверное, набрать воды. Догнать ее, помочь? Павел не был уверен, что его правильно поймут. Только сейчас дошло, что ему еще, чего доброго, придется доказывать, кто он такой и откуда.

У брусового домика, из осины, была завалинка, и Павел присел на нее. Как бы там ни было, а путь его закончился, он здесь. Пригревало солнышко, поднималась марь над речкой, колыхалась над сырой поймой. С устатку тянуло на сон, и он чуть не задремал.

Полузабытый, очень милый сердцу звук будил его, не давал провалиться в сон — жужжали какие-то крупные насекомые, типа шмелей или майских жуков.

И еще один звук привлек внимание Павла — в домике кто-то ходил. Тогда он преодолел себя (отдыхать будем потом!), обогнул домик — там с торца была дощатая дверь и крыльцо, и Павел вошел. Обычнейшие сени, двери в комнату. Обычная конторская комната, как в правлении любого колхоза или автохозяйства в райцентре: два стола, стулья, засиженная мухами картина, шкафы с полками, а на полках — конторские книги, нормативные книги и, конечно, папки с документами.

А вот от чего стукнуло сердце у Павла — это при виде телефонного аппарата.

Мужик, сидевший за одним из столов, был тоже типичен просто до смешного, но увидеть такого мужика можно было лишь в трех тысячах километров южнее, там, где есть колхозы и лесхозы. Типичный деревенский конторский мужик — сытый, наживший нездоровое брюхо — не столько от хорошей еды, сколько от сидения за столом. Чрезмерно округлое тельце, всаженное в тесные штаны, в несвежую рубаху навыпуск, мясистое, невыразительное лицо с колючими цепкими глазками, не глупое, но и без искры интеллекта, был бы совсем дурак — валил бы лес, была бы искра — не сидел в конторе. Мужик что-то писал в конторской книге.

— Спирта нет, — бросил мужик, и не думая поднять глаза.

— Мне спирт не нужен.

— И водки тоже нет.

— И водка не нужна. Мне телефон нужен. У вас с какими пунктами есть связь?

— А вы кто вообще…

И тут дядя осекся, наверное, вполне непроизвольно. Потому что поднял взгляд на Павла. Перед ним стоял изможденный и небритый молодой мужик в оборванной, прокопченной одежде, с рюкзаком, с карабином за плечами.

— Откуда… — не закончив фразы, он поморщился, этот гладко выбритый, щекастый, потому что Павел был грязен, прокопчен у костра, сильно небрит. А дядька сегодня плотно позавтракал, выбрился до синевы и, судя по всему, гораздо лучше устроился в жизни, чем этот дикий и оборванный.

— С той стороны хребта, с Исвиркета.

— С Исвиркета нет дороги! — с торжеством уличил собеседник, ехидно заулыбался. Павел подивился отсутствию элементарного инстинкта самосохранения. В конце концов, он стоял здесь вооруженный, только что пришедший из тайги, и хозяин дома не мог знать, что у него на уме. В положении этого дядьки раздражать пришельца было глупо.

— А я шел без дороги. Мне эвенки показали, где перевал. И два дня я шел вдоль Кемалы. Мне надо позвонить в Карск, начальству. Звонок вам оплатят.

— Два дня ты… вы… ты не мог идти два дня, — сказал мужик уже без улыбки, не зная, как обращаться. — Снег стаял сутки назад!

— Снег стаял полтора суток. А я шел на лыжах. Вот! — сказал Павел и выбросил на стол с бумагами грязную, набухшую от влаги и рваную плетенку лыж.

И зря, потому что пришлось присесть, развязывать рюкзак, доставать лыжи, а мужичонка за это время достал из ящика стола оружие: серо-голубой, жуткого вида ТТ смотрел прямо в грудь Павлу с расстояния в полтора метра. Злобное торжество читалось на морде мужичонки.

— Спирт пришел воровать?! Я т-тебе…

— Ну раз вы так, то давайте уже на «вы». Простите, как вас зовут? Меня — Павел Владимирович. Я — старший инспектор уголовного розыска. А с кем имею честь?

Сложная смесь эмоций пробежала по лицу у мужичонки. Изумление, что бич, ничтожество, убогий человечек не бросается прочь из конторы, не падает на колени, не лязгает зубами (потому что сам бы он на месте Павла непременно убегал бы, падал бы и лязгал).

Гнев, что его план не удается. Разочарование, потому что не удавалось потешиться своей властью, подчеркнуть свою значительность. Страх, потому что кто его знает, а вдруг этот бич-бичом и правда окажется инспектором угрозыска и мужику за это что-то будет?

— Ну-у… Петр Филиппович Янкелев, вот кто я. Заготконторы я хозяин.

Судя по выражению лица, сейчас-то и должна была последовать сентенция, что защищать заготконтору и все ее несметные сокровища Петр Филиппович готов до самой последней капли крови. И Павел опередил:

— Пистолет где покупали, Петр Филиппович? Уверены, что он не «мокрый»? А то недавно одного я загорать лет на десять отправил, а он клянется и божится, что «машинку» у бича купил. Вы его как, в упаковке брали или стреляный уже?

И Петр Филиппович, полуоткрыв рот, опустил ствол, и теперь он смотрел уже не Павлу в грудь, а куда-то в угол заготконторы. А потом Петр Филиппович зачем-то заглянул в ствол собственного оружия, ухмыльнулся и пожал плечами.

— Так, значит, «грязное» оружие? Понятно. На вашем месте я завел бы официальное, по лицензии, а то ведь не ровён час… У меня вот есть знакомый завмаг, он завел, знаете, «беретту». Не видали?

Ствол пистолета прочно уставился вбок, Петр Филиппович полуоткрыл рот, и Павел сделал большой шаг вперед и не то чтобы схватил, то будет сильно сказано, а просто взял левой рукой за ствол ТТ, а правой размахнулся и даже без особого усилия двинул Янкелева по башке, ребром ладони выше уха.

ТТ успел с диким грохотом выпалить, выстрел снес угол стола, а потом Павел рванул его на себя, и Янкелев свалился.

— А ты не обижай проезжих, дядя!

Павел положил пистолет в карман, вытащил из рюкзака веревку и аккуратно связал дурака, прикручивая его к собственному стулу. К концу процесса Петр Филиппович оклемался и что-то, кажется, забормотал. Будучи гуманен и от радости, что просто отделался, Павел даже насадил ему очки на нос.

А Бродов, говоря откровенно, был способен его придушить. И не потому, что если бы не кое-какие навыки, он сейчас валялся бы на давно не мытом полу этой долбаной заготконторы с дыркой в грудной клетке или в черепе.

Но он же двое суток спешил к людям! Он боялся медведей, волков, он боялся потеряться, сломать ногу, сгинуть в мире, где нет человека. А мир людей встречал его… кем? Этим скучным, нелепым болваном и его неряхой-женушкой. И чем? Необходимостью дать по башке своему собрату-человеку. Как увидеть, так сразу и дать! К тому же даже дал по башке он как-то очень неудачно — сгибать руку стало больно, в тыльной стороне ладони нарастала пульсирующая боль, и его раздражения это не уменьшало.

Обидно было пройти столько таежных километров, добраться до людей и, получается, только для того, чтобы отбить руку об этого поганца.

Паша поднял трубку телефона, аппарат отозвался чудным, радующим душу звонком. И в тот же момент словно бы желчь разлилась во рту у Павла или как будто во рту у него оказался огромный лимон без сахара.

Самое обидное, оказывается, было не в отбитии руки… Самое обидное было совершенно в другом. Павел только сейчас сообразил, что его победа — чистейшей воды фикция, и только. Он все равно не может позвонить, потому что он не знает местных кодов. Иногда, конечно, райцентр, а то и сам Карск отзывается на «22», но этот вот не отзывался. А Павлу нужен был Карск и только Карск.

Самое красивое, конечно, было бы оставить Петра Филипповича посидеть немного одного, чтобы поразмыслил о смысле жизни. Наверное, даже не надо было бы оставлять этого говнюка надолго, наверное, хватило бы часа или двух, чтобы он предался размышлениям и постиг бы смысл прихода Бодхисатва с юга, а также глубокий смысл и несомненную пользу взаимной помощи людей. Но не было у Паши даже часа. Даже на такое душеполезное дело, как помощь Петру Филипповичу в делах самоусовершенствования. Потому что совершенно неизвестно, что происходило сейчас возле маленького зимовья по ту сторону перевала.

И потому Павел тяжело вздохнул, покачал головой и вытащил из засаленного кармана еще один предмет из старой, полузабытой жизни, удостоверение лейтенанта угрозыска.

— В общем, давайте, Петр Филиппович, без ненужных осложнений, ладно? Я не буду вспоминать, как вы пытались убить должностное лицо при исполнении. Меня то есть, — при этих словах Павел выразительно скосил глаза в сторону, где пуля снесла угол стола и разворотила угол комнаты.

— А ежели ты этот… беглый? Кто тогда будет отвечать?

— Давай так, Петр Филиппович. Сейчас я поговорю с начальством, а потом трубку дам вам. Годится? А номер телефона можете проверить. Если есть где. Это личный телефон главы угрозыска Карской области, и выполняю я его задание. А если я наврал, оплачу разговор до копеечки. Идет?

— Ты, ты тоже — на должностное лицо…

Наезжать на Павла Петр Филиппович явно боялся, но уж очень грызли его сомнения. Бродов долго, тягостно вздохнул. Так горестно, тягуче, чтобы даже идиота проняло. И долго смотрел на Петра Филипповича в упор. И еще раз тяжело, длинно вздохнул.

— Ну, значит так, Петр Филиппович… Если вы мне помочь не хотите, звоню я в уголовный розыск. Там, как я понимаю, с нетерпением дожидаются как раз вот этого оружия. Того самого, с которым вы соизволили напасть на должностное лицо. Решайте сами. Если вы мне такой малостью помочь не хотите, так что ж…

И, быстро подойдя вплотную, приставив к жирной груди Петра палец:

— Ну, решайте!

— Да что там… решайте, решайте, — плаксиво заныл Петр Филиппович. — Что вам надо-то? Ну что?!

— Значит, мы звоним не по вашему поводу, верно? А по моему, так? Петр Филиппович, я и правда пришел с Исвиркета. Там и правда погибает несколько человек, выполняющих важное правительственное задание.

Павел снял телефонную трубку. Между прочим, продолжая рассказывать:

— Код Карска от вас какой?

— От нас в Карск не позвоните… нужно в Туорманск, это 60 — 12… А оттуда уже заказ.

— Так вот, Петр Филиппович, враги уничтожили нашу рацию — прямое попадание, представляете? И мы оказались без связи.

Рассказывая всю эту чушь, Павел набирал код, и трудно описать его восторг при звуках недовольного девичьего голоска:

— Алло… вас слушают, да говорите же…

Впрочем, крик радости Павел Бродов сдержал без особенного труда — уроком послужила эйфория, пережитая перед факторией.

— Девушка, можно Карск?

— А вы откуда?

— Из Бриндакита! Можно? Поскорее бы!

— Да можно… В Карске номер? Ожидайте.

— А вы… Вам номер Бриндакита нужен? Знаете?

— Не болтайте, конечно же знаю.

— А как вас зовут?

— А, много вас таких. Олей зовут. Ожидайте.

Можно было, конечно, и развязать Петра Филипповича, да не хотелось. Пусть сидит и самоусовершенствуется, рефлексирует. А то руку об него отбивай, об засранца.

— Так представляете себе, Петр Филиппович! Пуля-то в рацию срикошетила и в лоб!

Здесь Павел от души шарахнул по крышке стола — левой, здоровой рукой, и Петр Филиппович, к его радости, нервно вздрогнул.

— И представляете что, Петр Филиппович? Пуля-то — сплющилась! Сплющилась, Петр Филиппович! А лоб? — Павел бросился к Петру Филипповичу, и тот, как сумел, отшатнулся. — Представляете, лоб — хоть бы что! Вот если бы мы, скажем, попали бы из карабина вам в лоб, Петр Филиппович… Представляете?

И чтобы тот лучше представил, Павел вскинул карабин, поставленный было в сенях.

— Как думаете, если сразу в лоб, то что скорее сплющится, почтеннейший Петр Филиппович, а? Что подсказывает ваша интуиция?

— Развяжите меня лучше, — тихо проскулил перековавшийся Филиппыч. — Вы же уже позвонили. И я больше, я больше не буду…

Вообще-то, развязать было пора, но Павла уже понесло. В конце концов, надо же было и правда проучить этого убогого. Может, правда самоусовершенствуется?

— Не-ет, почтеннейший Петр Филиппович, не-ет! Совсем даже не время вас развязывать, уж поверьте! Оч-чень! Оч-чень уж вы тут у нас загадочная личность, Петр Филиппович! На работников угрозыска бросаетесь, сидите тут один черт знает сколько времени, а чем занимаетесь, кто знает? Кто знает, я вас спрашиваю, Петр Филиппович? А может, и не Филиппович? — шагнул к привязанному Павел, обвиняющим перстом ткнул в очкастую физиономию. — А может быть, вовсе не Петр?!

— А-ва-ва-аааа…

То ли Петр Филиппович лишился дара членораздельной речи от удивления и ужаса, то ли он просто не успел произнести нечто имеющее смысл, но Павел не дал продолжать.

— А?! Что?! Непонятно! Не слышу! — начальственно окликал Павел, прогуливаясь по кабинету. Физиономия Петра Филипповича приобретала помидорный оттенок.

И тут раздался телефонный звонок… Такой родной, знакомый зуммер, многократный, короткий клич межгорода; зуммер, зовущий так ко многому, так многое обещающий, что Павел с придушенным воплем ринулся к телефонному аппарату и уже плевать хотел на трусливое сипение Филиппыча.

— Карск заказывали?

— Да!

— Говорите.

— Евгений Михайлович?! Вы?!

Мгновение стояла тишина, а потом раздался голос Бортко. Нельзя сказать, что звучный и красивый, нет. И очень многие дали бы немало, чтобы больше никогда его не слышать. Но для Павла этот голос был таким родным, таким милым, что буквально вышибал слезу.

— Куда ты девался, сынок?!

— Долго рассказывать… Докладываю по порядку. Целью экспедиции было найти живых мамонтов. Вернее, проверить, есть они или нет. Лагерь стоял возле озера Пессей, в устье реки Коттуях, там мы и прочитали письмо Тоекуды.

А сейчас мы на Исвиркете, в зимовье, в двадцати километрах от устья. На нас напали. Мы потеряли телефон. Я пешком шел два дня, пришел в Бриндакит. Звоню вам из Бриндакита.

И вот тут-то Павел растерялся. До сих пор ему казалось, что достаточно позвонить, и все решится само собой. Все станет ясно, толково и никаких проблем уже не будет. А теперь встал простейший вопрос — что, просить Ведмедя прилететь сюда самому? Или просить выслать отряд?

И Павел закончил вяло, без конкретики:

— Жду ваших указаний.

— Все целы?

— Мишу Будкина взяли в плен.

— Противник известен?

— Люди Чижикова.

— А ну-ка, расскажи подробнее. На вас там, говоришь, напали?

— Да. Наш лагерь на Коттуяхе захватили, когда мы были на маршруте. Лагерь взяли и Мишу Будкина в плен. Он оставался стеречь. Снег запер нас в зимовье на Исвиркете.

— Почему всех понесло на Исвиркет? Мамонтов нашли?

— Нашли, но не живых, два трупа.

— Настоящих трупа, как березовский?

Павел мог и ошибаться, но в этот момент в голосе Бортко впервые прозвучала нотка самого неподдельного, самого живого интереса. И кому же, как не Павлу Бродову, можно было все это понять. Трупы, преступления, нападения, сотовые телефоны — все это, в конце концов, бытовщина, не более. А тут — мамонты! Самые настоящие, хотя, к сожалению, мертвые… Тут не эта скукотища, с трупами бичей или бомжей или в лучшем случае с опознанными, с заказными.

— Самые настоящие, Евгений Михайлович! Сам видел! — Тут Павел вдруг представил, что Бортко окончит разговор, и заторопился, заспешил: — Так что мне делать, Евгений Михайлович?! И как можно помочь экспедиции?!

— А что тебе понимать, Паша? Тут вроде ты сидеть немного можешь? В Бриндаките?

— Могу, а…

— Подожди, не пыли… Провести до Исверкета сможешь?

— Обижаете… Конечно, проведу.

— Ну вот сиди и жди. Часа через четыре буду.

В трубке зазвенела тишина…

Дело было сделано. Приказ получен. И даже издеваться над Филиппычем уже не было моральных сил. Петр Филиппович молча и преданно смотрел на Павла, сидя почти по стойке «смирно», насколько позволяла веревка.

— Петр Филиппович, — серьезно сказал Павел, — на первый раз я вас отпущу. Но имейте в виду, что через несколько часов здесь будет половина всего Карского ОМОНа.

Интересно, что подлянок больше не было. Филиппыч повел кормить, и оказалось, что даже водка есть. Жена — та сама странная дама в полузастегнутом халате — собирала на стол. У нее здесь гостила сестра, с еще более северной внешностью. Еда была местная, а русских блюд типа грибков или моченой ягоды не было совершенно. Дамы не общались с гостем, подавали строганину и резали ее ужасно ловко. Передвигались они с легкостью привычных к пересеченной местности, а застегнуться и не подумали с наивностью детей природы.

И при этом в речи сестер было что-то ужасно знакомое… то-то знакомое с детства, полузабытое, и уж, конечно, не отсюда. Интонации, акцент — все было местное. Но вот слова… Где-то Павел слышал такие. И стоило ему, чокнувшись с Филиппычем, засосать свою первую водку, как вдруг все встало на свои места!

— Was ist das «Messer»? — выплеснул Павел свои школьные познания немецкого. Словно выдохнул выхлоп от водки.

— Das ist ein Messer, — показала нож одна из женщин.

— Ой, девочки, так вы из немцев! То-то я слышу знакомое.

— Мы не из немцефф… Мы это… Мы есть рода Дучьцынтыр…

Но «лампочка» все еще горела в голове у Павла, и он делал правильные выводы.

— А отец у вас был немец?

— Нейн…

— А дед?

— У нас деты… У всех в роду деты — да, немьец. Немьец в тундре жил, олешка заводил — получился род Дучьцынтыр.

Становилось относительно понятно. Павел не первый раз сталкивался с отголосками этой старой и страшной истории. В Российской империи жили немцы… Много немцев, больше двух миллионов человек. Предки части из них переселились в Россию еще при Екатерине II, им давали землю по Волге, на Алтае. Другие жили в Прибалтике со времен завоевания земель эстов и ливов Тевтонским и Ливонским орденами; эти земли вошли в состав Российской империи в XVIII веке, после Петра I.

В XX веке СССР начал войну с Германией. И немцев — миллионы ни в чем не повинных, чаще всего — вполне лояльных России людей, готовых даже воевать с нацистами, ссылали сюда, в тундру. «Ссылали» — это не совсем точно, потому что людей, набитых в трюмы барж, «сбрасывали» вниз по сибирским рекам. «Сбрасывали», кстати, это официальный термин тех времен. Так и писали тогда — «за навигацию сброшено столько-то барж с таким-то количеством врагов народа».

Сбрасывать старались под осень, прямо на обледенелые берега, без всяких средств к существованию, без продуктов — умирать. К весне из сотен людей выживало несколько сильнейших мужиков. У большинства и могил не было — зимой хоронить невозможно, а весной начиналось гниение сотен трупов, и похоронить их оставшиеся все равно не смогли бы. И эти… «счастливчики», дожившие до весны живые скелеты, разбегались от несущих заразу трупов близких и родных. Они пристраивались в заготконторы, на валку леса, становились чернорабочими. А кто-то прибивался к ненцам жить, бежал из обернувшегося адом «цивилизованного» мира; эти учились разводить оленей, охотиться на дикого зверя.

Из смеси немцев и тундровых жителей возник целый оленеводческий род. Языком его стал немецкий — все же более гибкий и сложный. Слова, отражавшие охоту, оленеводство, вошли в язык от ненецкого, и только. И в наше время под сполохами северного сияния вполне можно услышать беглую немецкую речь от людей в меховых одеждах, с широкими монголоидными лицами.

Сестры были из этого рода. Шумело в голове от водки, немного смещался вокруг мир, а Павел налил вторую стопку — за помин души неведомых ему людей, имена которых только Ты, Господи, веси.

ГЛАВА 16

Идиллия в разбойничьих тонах

29 мая 1998 года

Женька резко повернула попку, задвигала мышцами в промежности, и Ваня Простатитов мучительно, протяжно застонал, стараясь удержать оргазм. Стало трудно дышать, восторг как будто распирал, рвался наружу.

В полутьме Женька оперлась на руку, повернула к губернатору лицо, совсем белое в этой полутьме.

— Резче, господин губернатор! Ну, еще резче, еще… Господин губернатор…

Ваня собирался ей сказать: с каких это пор он ей господин и губернатор? Но, подхваченный потоком оргазма, смог только второй раз простонать, почти не в силах говорить или дышать.

— Господин губернатор, вам письмо…

Простатитов слышал голос, словно бы с другой планеты. И вообще — свет, кресло, зеркало, очки… Ох… Оказывается, это Ваня спал в кресле, в собственном кабинете. Будь прокляты эти дурацкие необходимости — например, работать по ночам. Когда же все кончится! Когда же — в задницу все это, в задницу!

Референт подавал ему папку. Как всегда — аккуратный, тихий, чисто одетый. Сердиться на него было бессмысленно. Павлик — такая же часть интерьера, как диваны и кресла. Пришел, разбудил, подал. Ваня взял, и живой робот сверкнул огромными круглыми очками, неслышно выскользнул из кабинета.

А в папке-то было всего несколько листочков. И главным из них был самый первый — записка о том, какие розыскные меры были приняты и какие результаты они дали. И эти результаты оказались настолько невероятны, так фантастичны в самом главном, что Простатитов удивился им еще сильнее того, что от Фрола пришел к нему Павлик. Всегда аккуратный и тихий, осторожный и дипломатичный, он как будто родился чиновником.

Порой Ваня развлекался, представляя, кто же к нему подойдет и каким образом, откуда. Десятки разных вариантов он представил себе, физиономии почти всех сотрудников управы подставил на роль связных Фрола. Может быть, Муталлимов? С Фролом он связан, это известно. А случаем, это не Сикоров? Он подозрительно себя сегодня вел — вроде хотел остаться один на один. Подозревать были основания даже секретаря, Анну Сергеевну, она на письмах, всегда и всех знает, а подозрительное поведение… Было бы желание, а истолковать поступки всегда можно. Но этот! Павлик был последним, на кого могло пасть подозрение. Вот уж кто-кто, а Павлик сильно удивлял.

Но документы в папке были еще более странными. Меньше всего мог бы связать губернатор смерть Жени и деловые интересы этого человека. Но все тут было доказуемо, на все приведены справки, выписки и ксерокопии. А в конце стоял простейший деловой вопрос — как, мол, хочешь, хозяин? Отдать тебе нехорошего человека или пусть себе живет? Простатитов как-то не верил, что можно вот так взять и написать, подставляясь всем, кому не лень. Он не мог допустить, чтобы подставился Фрол, который и жив-то был до сих пор только потому, что невероятно проницателен и хитер.

Интуиция подсказывала губернатору, что с документиком что-то нечисто. Чем больше на него смотрел Простатитов, тем сильнее было у него желание отксерокопировать документ. Благо, ксерокс стоял тут же, в приемной. А? И Павлик тут, никуда и не думал уйти! А ведь, наверное, он ждет ответа, Павлик, вот оно что! Фрол продемонстрировал силу, длину своих рук и теперь спокойно ждет ответа. И уж, конечно, вокруг него, Простатитова, есть еще куча таких же, и куда важнее Павлика. Вряд ли Фрол стал рисковать самым ценным из своих агентов…

…Все это думал Простатитов, подходя к включенному ксероксу, проверяя, заряжен ли он бумагой. И уже намеревался вынуть первую бумажку из папки, как почувствовал, что папочку явственно тянут из рук. Повернувшись, губернатор встретился со стальным взглядом собственного референта.

— Позвольте… Не надо ничего ксерокопировать, — тихо, непреклонно сказал Павлик.

Простатитов рванул на себя папку. Он был сильнее Павлика и потянул парня за собой, потому что тот вцепился в папку с отчаянием голодной пиявки. Он даже выронил из-под мышки другую папку и вцепился обеими руками в эту, жизненно необходимую; он даже пошире расставил ноги, чтобы лучше получалось… Не его это была вина, что Простатитов так и тащил его, делая круг за кругом вокруг ксерокса.

— Не надо. Не надо, — постанывал Павлик сквозь стиснутые зубы, словно он был юной красоткой, влекомой Простатитовым на диван. А тот только злобно сопел, раздувая крылья носа от бешенства. И мысли неслись вихрем в бедной головушке горе-губернатора, что у Павлика вполне может быть оружие, что нельзя позвать на помощь, что как раз Павлик вполне может и позвать на помощь, что здесь еще и Анна Сергеевна, и черт ее знает, что она подумает и сделает…

Павлик впал в полное отчаяние, видя, что он не в силах отобрать заветную папочку. Продолжая приговаривать «Не надо…», он ловко лягнул Простатитова, ухитрившись попасть ему очень высоко, в середину бедра. Ваня взвыл; папочку он с самого начала держал и тащил только одной рукой. И теперь он быстро сменил руку (Павлик успел пнуть еще три раза) и с правого плеча двинул противника уже в полную мужскую силу и не размышляя о последствиях. Что называется, на полную катушку. Что-то лязгнуло в мгновенно захлопнувшемся рту бедного Павлика. Издав какое-то уханье, он улетел в противоположный угол. Простатитов еще раз убедился, что на связь Фрол не послал своих самых ценных боевиков.

— Ох, что же это… Иван Валерьевич… Павлик… Ой… «Скорая»… Может быть, йодом… — лепетала Анна Сергеевна, всплескивая пухлыми руками, закатывая томные глаза. «Да она же наслаждается всем этим…», — дошло до Простатитова, и он грозно рявкнул:

— Сидеть! — И тоном ниже: — Запереть дверь. Никому не открывать.

Ваня вложил бумагу в ксерокс, нажал кнопку, аппарат тихо запел. И он еще раз кинул через плечо Анне Сергеевне:

— И чтобы тихо мне! Хватит тут скулеж разводить!

Павлик поднимался, как сомнамбула или как зомби, рывками, тряся головой. Изо рта у него текло, пиджак был заляпан отвратительными бурыми пятнами. Павлик, слегка покачиваясь, двинулся к Ване, выбросив вперед руку с загнутыми, предназначенными царапать пальцами.

Ваня быстро сменил бумагу, снова нажал кнопку. Было весело, просто и ясно. Павлик двигался вперед, вдруг остановился, порыскал глазами вокруг и внезапно вцепился в спинку стула. Взвизгнул, завертел стул над собой, снова двинулся, оскалившись, к Ване. Тот ухитрился сунуть последний, третий листок, нажать на кнопку, и сразу же пришлось реагировать совсем на другое. С уханьем уэллсовского марсианина Павлик обрушил на него свой стул. Ваня шарахнулся, удар пришелся по ксероксу. Простатитов двинул сбоку, целясь в ухо, и Павлик опять сполз на пол, хотя стул не отпустил. Ксерокс, к удивлению Простатитова, выплюнул и третью копию. Павлик нежно прижал к груди стул и стал подтягивать под себя ноги, собирался, видно, встать. Ваня ударил ногой, целясь Павлику в голову. Тот заслонился стулом и опять упал навзничь, Простатитов скорее толкнул его, чем ударил.

Ваня наскоро собрал бумаги, сунул в папку, и вдруг его поразило зрелище как раз того, о чем он смутно подозревал. Бумага-подлинник, который принес Павлик, стала какой-то странной, вроде склизкой. Она буквально расползалась на глазах, превращалась в отдельные обрывки, и эти обрывки скукоживались, заворачивались, растекались жирными гнусными пятнами. И скоро вообще их не было, ни одной бумажки из принесенных референтом Павликом. Правда, были ксерокопии.

Но и это не самое главное. В конце концов, зачем ему бумажки? Главное он и так помнит. Хорошо, что подтвердилась сама по себе его интуиция. Теперь он будет верить себе куда больше. И в сто раз важней всяких копий получить у Фрола скальп обозначенного им человека.

Анна Сергеевна сидела, засунув пальцы себе в рот, и тихо, сладострастно попискивала. Только теперь Ваня оценил, до какой степени она упивается происходящим. И велел:

— Никому. Ни слова. Нигде. Понятно? Произойдет утечка — зашибу.

Анна Сергеевна часто, мелко затрясла головой, расширяя глаза до самой полной невозможности, на пол-лица.

— Павлик, пройди в мой кабинет.

Тот явственно вздрогнул, глаза его забегали, и Простатитов не удержался:

— Не бойся, бить больше не буду.

А в кабинете кинул Павлику носовой платок:

— Останови кровь!

— Там щека прокушена и зубов нет! — провыл бедный Павлик, и Простатитов понял, что не отделается платком, который было жалко гниде.

Ваня шарахнул по столу, рявкнул:

— Сам виноват. И не зли меня больше, ну!

Павлик замер по стойке «смирно», зажав в зубах набухающий кровью платок.

— Значит, так. Ксерокопии я, брат, пока придержу. На тот случай, если меня кое-кто обидеть захочет. Ясно?! — не выдержал и снова рявкнул всегда тихий до убожества Ваня. — И нужен мне скальп. Ясно?! Скальп нужен.

Простатитов достал нужную ксерокопию, помахал перед носом референта Павлика с напрочь утраченной фамилией. Ксерокопию той самой бумажки, где ему задавали вопрос, а как тут насчет нехорошего человека, будем брать или не будем? Павлик смотрел преданно и тупо. Но Простатитов не выдержал, написал Фролу письмецо. Не преминул заметить, кстати, что пишет на обычной бумаге, и просил довести дело до конца. Тогда будет полный расчет.

Спустя двое суток один очень богатый, крайне влиятельный человек поехал смотреть, как идет строительство дачи. Это была очень хорошая, трехэтажная дача из красного кирпича, и занималась ею очень солидная фирма.

Каждый вечер, часов около пяти, во двор въезжали два автомобиля. Из первого выходили, занимали стратегически важные позиции сразу несколько охранников. Из второго выходил только сам важный, очень почтенный человек. Бригадир — почтенный, седоусый, всю жизнь строивший дома начальству, выходил навстречу такому уважаемому гостю, вел его показывать, что сделал. Гость хотел убедиться, что не зря платит хорошие деньги, и, право же, он мог себе это позволить. Деньги были уж очень хорошие.

И на этот раз во двор так же въехали две машины. Но только на этот раз не вышел бригадир навстречу гостю. И не было в доме ни одного каменщика, укладчика и штукатура. Совсем другие люди выступили вдруг из дверных и оконных проемов. Они не делали решительно ничего, только стояли, сунув руки в карманы кожаных курток с поднятыми воротниками. Но высокий гость почему-то сразу дернулся в сторону своей второй машины.

Однако в этот день все было не так и не как надо. Из машины, всегда въезжавшей первой, на этот раз никто не вышел. И эта машина вдруг сделала большой круг по двору и выехала за ворота, вон со стройки. А другая машина вдруг полувъехала в ворота и встала так, что нельзя было ни выехать, ни въехать, и из нее вышли еще несколько таких же «кожаных» ребят.

Двое из них подошли к машине приехавшего, что-то сказали шоферу. Мужик затравленно уставился на них, потом на своего хозяина.

— Я вам честно служил, Анатолич, — просипел шофер, развел руками с жалким видом. После чего вышел из машины, нетвердой походкой направился в сторону трассы. Не надо думать, что с шофером случилось что-то нехорошее. Уже за воротами его догнал «кожаный» мальчик, остановил жестом и протянул толстую пачку.

— За что?!

Мальчик молча приложил палец к губам. А хозяин недостроенной дачи остался там, внутри двора, и уже совсем собрался задать естественнейший вопрос, что, собственно, происходит, как из дверей его же собственной стройки вышел еще один человек, и вот уж его-то хозяин дачи никак не ожидал здесь видеть, это точно.

Простатитов долго смотрел на человека, которого вытащил из полного ничтожества. Который благодаря ему и только ему мог сейчас построить эту дачу. С которым они вместе шли ко всему, что имели сейчас. О котором он, как ему казалось еще неделю назад, знал больше, чем жена или любовница.

И задал вопрос, который Асанов ожидал еще меньше его появления:

— А помнишь, как ты поддержал меня… Когда я пришел?

И у Асанова отхлынуло от сердца. Потому что действительно именно он первым принял нового губернатора, а положение у этого новичка было непростым, повернуться все могло очень по-разному.

И было очень хорошим признаком, что Простатитов спросил именно про это, хотя и держится отрешенно, и смотрит, словно на чужого.

— Помню, Ваня, — разлепил губы Сергей Асанов, когда-то неплохой поэт, геодезист и кандидат наук, поднявшийся на волне экологических митингов. В областной управе он со страшной силой боролся за экологию, то есть выяснял обстоятельства захоронения ядерных отходов, степень чистоты всех предприятий и производств по добыче полезных ископаемых, а особенно золота и драгоценных камней. Ядерные отходы, само собой, как ввозились в Карскую область, так и продолжали себе ввозиться. И добыча золота и драгоценных камней не стала намного экологичнее. Разве что изменился реестр акционеров и список собственников этих предприятий.

— А помнишь, как валили Дедушку? — так же тихо продолжал Простатитов.

Дедушкой звали директора совхоза Кабанова, которого Ельцин лично назначил главой Карской области. При нем в неустойчивом 1991 в управу просочились и Асанов, и Простатитов под общим псевдонимом «демократов». Потом, естественно, выжимали, выживали Кабанова, ставили своего человека, и им оказался Простатитов.

Удивительно, что Ваня Простатитов вспомнил именно про это: потому что именно Сергей Асанов очень помогал ему тогда.

— Помню… Ваня, а ты помнишь, как не пустили «Зеленый мир» в Карск-15?

Асанов вспомнил это не случайно. Если бы «Гринпис» — «Зеленый мир» попал бы в атомный городок Карск-15, особенно сделал бы там снимки, наверняка полетел бы Ваня Простатитов из губернаторов. А кто не пустил-то? Он, Сергей Асанов, не пустил.

— Я помню, Сергей. Я все помню. Это и странно — мы с тобой… — Голос Простатитова прервался на какой-то тоскливой ноте. — Ты только скажи мне… Скажи честно, Сергей, перед смертью врать нехорошо. Ты мне скажи, зачем ее убил?

— Кого, Ваня? Я много кого убил, и ты тоже многих убил. И мы вместе многих убивали. В смысле, не сами, конечно. — Тут Асанов криво усмехнулся, признавая, что сам, своими руками, очень может быть, убить бы и не смог. И еще в этой наглой улыбке было признание себя человеком совсем иного круга. Теми, кто сам не убивает, зачем?! Есть исполнители, и люди этого круга только отдают распоряжения.

И еще тоньше — был в улыбке намек, что убивают, не только всаживая пули. И правда, отстраненный от власти, раздавленный Кабанов умер сам. Убивать его было бы лишней тратой времени, сил, боеприпасов, а все-таки главное — денег.

Строго, непонятно смотрел на Асанова Ваня Простатитов.

— Ты Женю Шашкину помнишь? — все так же строго, без улыбки спросил он.

— Это кто?

Асанов спрашивал всерьез. Простатитов смотрел на человека, с которым он работал много лет. Иван Валерьевич не верил, что тот может ему врать. Слишком уж он хорошо знал Асанова, слишком…

— Ты сделал на нее заказ Миловзорову. Дал двадцать тысяч долларов. Ты можешь толком объяснить, зачем?

Он объяснил, назвав имя значимого человека, сумму, и прояснилось лицо у Сергея Асанова. Простатитов видел — он не лицемерит, он не врет. Про Женьку он действительно забыл. Другое дело — двадцать тысяч долларов.

— Ваня, я и правда виноват… Но к чему вся эта канитель, а?! — звонко, весело говорил, широким жестом показывал на вооруженных людей Асанов. — Я бы тебе про все и сам рассказал…

И Сергей Асанов широко шагнул, улыбаясь старому коллеге, другу, протягивая руку с такой же широкой улыбкой. И остановился. Потому что, не меняясь в лице, так же серьезно и холодно Ваня вынул из кармана пистолет.

— Не подходи. Я должен знать, зачем ты ее убил. Отвечай.

Асанов долго вглядывался в отталкивающее, серьезное, холодное лицо. Потряс головой. Постоял. Происходило то, чего не могло быть. Не мог себя так вести губернатор… и вообще деловой человек. Так просто не бывает никогда.

— Ваня, ты же сам хотел бежать… Подумай, что было бы со мной, и не только со мной, между прочим. Ты несостоявшийся предатель, Ваня. Ты это понимаешь? Ты просто не успел нас всех предать. И многие прикончили бы тебя, в том числе и в Аргентине. Ты хоть понимаешь, Ваня?

Асанов начал волноваться. То беспокойство отхлынуло от него, он стал вести себя уверенней. А тут опять стало страшно, потому что совершенно непонятно. Ну не вынимают из кармана револьвер из-за шлюшек из «Кедров». Так просто не бывает никогда. И Асанов опять начал нервничать.

— Ты имеешь в виду прииск «Лунный»? Гранильные мастерские, россыпи по Урюпу? Ты боялся, что не станет крыши?

— На прииске и ты — в акционерах. Ты не забыл это, Ваня? А ты совсем ослаб, совсем не борешься… А если правда выиграет Нанду?! — Тут на физиономии Асанова промелькнул самый настоящий, совершенно неподдельный ужас. — Тут ведь не тюрьмой пахнет, Ваня…

— Давай к делу, Сережа. Значит, ты боялся, что я убегу в Аргентину?

— Ну да… Сбежишь и бросишь нас. А как же мы без тебя, Ваня? И как же ты без нас? — опять пытался улыбаться Асанов, стараясь выйти из неприятного, а главное, из непонятного положения, пытался свести все к шутке, к дружескому похлопыванию, чтобы стало просто, хорошо и не опасно.

— А откуда ты узнал, что я сбегу?

Ваня спрашивал так же спокойно, уверенно. Но тут-то было самое тревожное и для него — самое главное. Потому что вот как раз этим вопросом люди Фрола совершенно не занимались. Асанов сделал заказ. Такие-то люди исполнили. Вот и все, что их интересовало, а не мотивы, не причины и тем более — не каналы, по которым кто-то и что-то узнал.

— Слухом земля полнится, Ваня, — заулыбался Асанов. Улыбка была задумана как дружеская и широкая, а получилась жалкой и испуганной. А главное, хитрой и подлой. И вдруг до Вани дошло. О, мой Бог, ну до чего же просто! Он ведь всегда это знал. Они даже внешне были похожи, эти женщины. Они трудились вместе, в одном институте Невероятно Развитой Науки, пока не стала рушиться система. Ну конечно…

— Жена рассказала?

— Нет, проще… Ты уходить куда-то стал, Ваня. Тормозить стал и весь неуправляемый какой-то сделался. Я сделал заказ Миловзорову — ты знаешь, его аналитикам. Они нашли два возможных варианта: что ты стал с попами болтать и что постоянная у тебя появилась. Рекомендовали оторвать, какую-то другую подсунуть или уж эту убрать.

— А про Аргентину ты откуда?

— А это и правда «оттуда», — засмеялся Асанов, теперь уже и вовсе неуверенно. И замолчал, глядя на лицо друга Вани. — Твоя, твоя любовница матери как-то кричала, мол, вы тут валяйте дурака, как хотите, а я скоро в Аргентине буду и плевать на вас тут всех хотела. Ее мамашу с хахалем прижали на чем-то, не помню, хоть убей, Ваня. Скорее всего, на деньгах. Но прижали, это совершенно точно, она и начала орать.

— А Шашкина сказала все твоей…

— Ну ты же знаешь, они дружат.

Ну вот, и все стало понятно. Ваня был сам виноват, потому что отходил от дел. Становился равнодушен к интересам людей, стоявших вокруг его кресла и посадивших, кстати говоря, его в это губернаторское кресло. Асанов испугался, и весь круг испугался, вся кодла, и стала искать — почему?!

А тут еще девочка не выдержала, заорала на случайно родившую ее шлюху и ее сто тридцатого трахаря, а мамаша — бывает же такое! — работала в одной лаборатории с женой главаря кодлы, заместителя губернатора. И дала информацию, где искать и в каком направлении. И девочка была обречена. Чтобы не с кем было бежать в Аргентину и не побежал бы человек, уж очень нужный им самим. А сама Женька… Асанов искренне ее забыл. Он и имя подружки жены не очень помнил. Так, болтается там кто-то, временами мельтешит по телефону. Он решал совсем другие проблемы.

Случайность? Нет, не совсем. Потому что не будь дамской дружбы, тогда было бы что-то другое. Вкололи бы «сыворотку правды». Схватили бы, подвергли спецобработке Маринку. Установили бы «клопы» на даче Лоха… Решив выйти из игры вместе с Женькой, Простатитов убивал этим ее. Женьку стало необходимо убить, чтобы Простатитов не сбежал и мог бы и дальше прикрывать торговлишку золотом и драгоценными камнями.

— Кстати, Сережа, — вскинул голову Простатитов. — А на даче у Лоха стояли…

— Ваня, этот вопрос мне бы очень не хотелось обсуждать, — негромко, уже без улыбки, серьезно ответил Асанов. — Принимал решения не я, мне давали только результат.

Ну вот теперь ясно, почему так долго они ждали. Пока прошло свидание, второе, пока они старались все проверить. Он думал, что живет. Что это его жизнь делается им, и что он решает, куда идти, как далеко, в какой компании. А эти люди думали иначе. И оказалось, они были правы. Они, а вовсе не он, Ваня Простатитов, доктор экономических наук и губернатор. И это было самое печальное. Почти такое же печальное, как сама смерть милой девочки.

Простатитов покивал головой. Ну что ж, пора было кончать.

— Отойдите в стороны, ребята.

Ему показалось, что он сказал это громко. На самом деле он только что-то хрипло каркнул, и пришлось откашляться и повторить. Боевики двинулись в стороны, и Асанов остался один у глухого участка стены.

Не было никого между Асановым и Простатитовым. Ваня шел к нему сутулясь, и лицо его было отнюдь не ликом победителя, скорее было оно тяжелым и скорбным.

Асанов не улыбался, смотрел напряженно, тревожно. Но, похоже, что он все-таки не верил. Не допускал, что Ваня все-таки сделает ЭТО. Старый приятель Ваня. Подельник Ваня, сам по уши в том же дерьме. Член той же команды Ваня. Человек своего круга Ваня.

Между ними было метра три, и тогда Простатитов стал стрелять. Пистолет был тяжелый, отдача сильная, а опыта он не имел. Стрелял он очень плохо, почти не целился, и с трех раз попал в стену строения, и по разу в бедро и в живот. Асанова отбросило, крутануло ударами. Зазвенели гильзы по двору. Отвратительно воняло порохом.

Мальчики Фрола завопили, особенно стоящие поближе:

— Давайте мы сами все сделаем! А то вы нас самих постреляете!

— Нет, ребята, это мое дело.

Может быть, это и странно, но прозвучало громко и решительно. И так же решительно он шагнул еще и еще, и теперь с убийцей его женщины их разделяло уже не более полутора метров, примерно как при разговоре.

Асанов сидел на земле, мученически разинув рот. Наверное, хотел что-то сказать, но только выстонал без слов, протянул к убийце руку раскрытой ладонью вверх. Между пальцев стекала алая густая кровь, гулко ударялась отдельными каплями в пыль. Простатитов понимал — он действительно не помнит Женьки. И не раскаивается. И совсем не понимает, чего взъелся Простатитов. У него просто нет нужных органов, чтобы понять, что и зачем сделал губернатор Простатитов.

Ваня слыхал, что есть такие люди, живущие по ту сторону добра и зла, просто не понимающие, о чем идет речь. Оказывается, существо этой новой формации жило у него под боком. И пока он действовал ему на пользу, Простатитов как-то и не замечал, что же это за создание.

Сергей Асанов снова издал какой-то неопределенный звук. Широко раскрытые глаза смотрели с мольбой, он просил пощады. Не прощения. Он и сейчас не понимал.

И Простатитов сделал еще один шаг, почти приставил дуло к переносице между побелевшими от ужаса глазами Асанова и снова нажал на курок.

Наверное, он сам не ждал, что так получится. Он привык жить в мире бумаг, теорий и слов. Даже деньги не были бумажками. Они были маленькими цифрами в маленьких книжечках и переходили из одной книжки в другую, когда заключались сделки или выплачивались дивиденды. Договоры тоже были бумагами, а не реальным алюминием и никелем. Американцы привозили цифры в книжечках, а увозили тоже цифры, только леса.

А здесь все было очень уж по-настоящему. Пистолет отбрасывало, выворачивая руку. Воняло кислятиной, со звоном катились гильзы. Асанова швыряло от ударов. Вот и сейчас отшвырнуло на спину, он лежал, раскинув руки, запрокинув голову назад. Как будто мельчайшая розоватая взвесь коснулась лица Простатитова. Он облизал губы и почувствовал, что эта взвесь — соленая. Он сделал шаг, чтобы вглядеться в лицо. Самое обычное лицо. Асанова он видел сотню раз. Ну увидел еще раз, с дырой во лбу. С аккуратной, маленькой дырой, немного опаленной по краям.

Припомнив, чему учили, что читал в детективах, Ваня бросил револьвер на землю. Тяжелая железяка подпрыгнула, проехалась по земле, и Ваня испугался: «Выстрелит!» Не выстрелила.

Ссутулившись, уходил Простатитов, молча садился в машину.

— В управу?

— Домой.

Было только полседьмого вечера. Сын, само собой, был у приятелей. Галина, видимо, смотрела телевизор: из гостиной раздавался голос диктора.

Губернатор сменил рубашку, все казалось, что на манжетах — брызги крови, пороховая гарь. Долго мыл руки с сульсеновым мылом, с шампунем, так же изо всех сил умывался. Розовая взвесь как бы въелась в кожу, на губах была все та же соль.

В огромном двухтумбовом столе всегда водилось все необходимое решительно на все случаи жизни. Ваня Простатитов налил стакан коньяку и задумчиво выцедил его. Сперва испугался — не возьмет! Но опьянение пошло мгновенно, почти сразу с горячей волной.

На стене, между шкафами, улыбались с фотографий Маша и Валера. На одной из фотографий Машке было года три, и походила она больше всего на плюшевого медвежонка. На другой был он сам и Галина — совсем молодые, родители одной только Машки, когда она была только чуть старше, чем на фотографии. А вот Машка уже прошлогодняя — совсем взрослая девица, улыбаться пытается так, как, по ее мнению, должна взрослая женщина. Пороть некому… И правда, кстати, совершенно некому, он ведь занят, постоянно занят. Вечно занят всякой ерундой — кредитами, управленческими проектами, воровством, животрепещущей проблемой, кто должен сажать директора железной дороги. И не знает, какое мороженое больше всего любит дочь. И что вообще она любит. Да чем он лучше этой проститутки, беспутной мамаши втуне сгинувшей Женьки?!

Сознание сдвигалось, мысли прыгали, и пришлось выпить еще коньяку. Странно… Вроде бы он был гораздо счастливее молодым. Когда Машка была маленькой, когда Валерки еще не было, и если он и изменял Галине, то тайком и очень этим почему-то мучился. Но тогда он не мельчил, вот ведь в чем дело. И делал то, что он хотел. Он сам, а не его команда. И не его подчиненные, мать их…

Разбирало даже сильнее, чем Ваня Простатитов хотел бы. Захотелось пройтись колесом, попросить слова в Кремле, на совещании, с трибуны закричать «Кукареку!» — и снова сесть. Быть самим собой, а не таким, каким хотят видеть тебя другие. Делать то, что хочется самому, а не что надо для подельников Асанова. Быть непредсказуемым, таким, что нельзя просчитать. Несистемным человеком. Некомандным.

Теледиктор перестал базлать. Застучали каблуки по коридору, и Простатитов крикнул туда:

— Галя, зайди!

Вот и Галя — в красивом халате, с новой книгой Бушкова под мышкой. Да, в этой женщине был стиль! Не в том даже дело, что халат красивый, из дорогой ткани. А в том, что сшит он хорошо. И Ваня понимал, что даже если Галя будет жить в деревне и каждый день вставать в пять часов, чтобы доить коров на ферме, — халат на ней будет хорошо сшитый. И чистый. Не наденет она рваный и грязный. И не в том дело, что волосы уложены в прическу. Если надо будет причесаться ладошкой, она причешется ладошкой и все равно будет аккуратной. И лицо останется умным, значительным, чуть насмешливым, если даже не хватит средств на макияж, на массажиста, на притирания и маски.

Простатитов откровенно любовался женой. Пришла простейшая, в общем-то, мысль: а почему не сделать так, как он поступал только с другими? Почему все, что бывает с Галиной, должно быть ночью, в темноте, словно бы скрытно? Снять этот милый халат, стянуть вниз кружевные штанишки, прямо вот тут, на диване? Ну, не сейчас, тут скоро Валерка придет. А вот, скажем, завтра утром, а?

Он пытался убежать, найти свое не здесь. Могло бы повезти… Но для чего? Вот женщина, с которой он уже двадцать лет. Мать его детей. И женщина, которой позавидуют многие. Жизнь многого лишила, но ведь есть еще… То, чего он не лишен.

Брови Галины взлетели: Простатитов лихо наливал себе третий стакан коньяку. Раньше такого не водилось! Но не сказала ничего — отучена. Уже годы пошли, как у Вани своя жизнь.

— Ты меня звал, Ваня?

— Звал…

И Ваня, отхлебнув янтарной жидкости, начал становиться, наконец, нестандартным и просто неприлично несистемным.

— Галя, — сказал он задумчиво, — тебе здесь, в Карске, не скучно? Галя… Хочешь, сбежим в Аргентину?

ГЛАВА 17

Идиллия в коньячных тонах

29 мая — 1 июня 1998 года

В тот же самый день, когда ушел из мира матерый ворюга Асанов, господин Чижиков окончательно взбесился от волнения. Девятым валом накатывала настоящая тяжелая ненависть: эти засранцы там наверняка пьянствуют на лоне природы! Рады, что избавились от его догляда, сволочи! Другой причины невыхода на связь Чижиков как ни старался, не был в силах предположить. А зная своих милых мальчиков, не сомневался в том, что его догадка верна абсолютно. И не могло быть ничего другого.

Одной из причин происшедшего была заурядная зависть, это факт. Но только одной и не главной. И даже напряжение было лишь очень частичной причиной. Главной причиной было то, что опять позвонил Простатитов. «Опять» — потому что звонил он, в общем-то, довольно часто. Губернатор не мог не понимать, что, появись его группа на горизонте, выйди на связь, Чижиков тут же кинулся бы сообщать. Так что был, был некоторый садизм в этих постоянных звонках. Простатитов не позволял Чижикову забывать — «все происходит сикось-накось, и все из-за тебя, скотина».

Звонил и Вороватых, по полчаса шелестел пустыми разговорами, боялся спрашивать конкретнее. Надоедал он просто невыносимо, но пугали больше звонки Хасановича — верный сын партии, убежденный материалист Чижиков панически боялся, что научный психолог напустит на него порчу. Справедливости ради, о своей способности напускать порчу неоднократно распространялся сам Хасанович. Хотя вид это имело, конечно же, более современный — Хасанович пугал, что умеет изменять ментальную картину человека и опускать его фрустральную ауру до состояния дискриминаторных вибраций… Что это такое, никто не знал, но на всякий случай опасались.

А вот на этот раз Простатитов позвонил уж очень нехорошо… Не укорял, не пугал, даже не спрашивал про группу. Посопел в трубку, весело спросил, не хочется ли Чижикову иногда уехать за тридевять земель. Сказал, что, может быть, они скоро расстанутся, и навсегда. В общем, ни о чем получился разговор, то есть буквально ни о чем, но очень страшный. Уже непонятностью страшный!

В уголовном мире чуть ли не самым страшным считается, как они говорят, «попасть в непонятное». Совки, которых пока еще не посадили, обычно так не говорят, но по своей психической структуре от зеков мало отличаются. Попав в непонятное, Чижиков не мог найти себе места. Может быть, Простатитов посоветовал — пока не поздно, беги и спасайся? Или предупредил: мочить будем, скоро расставаться, будь готов? К страху присоединялось возмущение: как смеют так вот обращаться с ним?! Недополучивший своего, зверь опять вцепился в его душу. Опять вспоминалось, как его всю жизнь обижали, унижали, гнали, не допускали, опять он бежал по этому кругу…

Измученный Чижиков был вынужден опять глотать янтарную жидкость из кружки. Страх, конечно же, не отступал, но уже был не так грозен, и напряжение спадало. Ну конечно, они не посмеют. Простатитов еще позвонит, и все прояснится, он ему еще нужен. Само собой, найдется выход, а может быть, найдется группа. Все становилось не так страшно, не так плохо и даже весело. Хотелось двигаться, смеяться, курить, танцевать.

Чижиков глотал пахучее вещество, и постепенно отходила злоба, меньше мучило, как с ним обращаются все эти… Оглушенный алкоголем, зверь уже не вцеплялся, не рвал, а только показывал зубы. Он им всем еще покажет! Они еще узнают, с кем они так плохо обращались!

У янтарной жидкости было одно плохое качество — она очень быстро кончалась. Благо, была еще и другая жидкость — прозрачная. Она не имела вкуса и была не ароматной, а только жгучей. Вначале это имело значение, и потому пилась янтарная жидкость. А после двух бутылок вкус не имел уже значения, и пить прозрачную жидкость становилось очень даже можно. Жгучие глотки тревожили, возникало ощущение движения, перехода в совсем иной мир… Мир по эту сторону жидкостей был сделан для каких-то совсем других людей, не для него. А используя разные жидкости, Чижиков перемещался в мир, устроенный специально для него. В мир, где и он сам, и все другие были такими, как он хочет. В этом мире он был всегда большой и сильный, уважаемый и умный, все его уважали, и не было ужасного Михалыча…

Для таких путешествий не очень подходила квартира, потому что родным Чижикова такие путешествия не нравились. Мало того, что будут нудить, мешать путешествовать туда, где ему хорошо, там еще к тому же будут выдергивать, прерывать путешествие. От супруги Чижиков вполне мог схлопотать по морде в аранжировке уханья, рыданий и истеричного битья посуды и панически боялся всего этого. А сын, хуже того, все начинал пугать разными капельницами, нашатырным спиртом и прочей дурно пахнущей, противной химией. Страшно подумать, во что вылилось бы путешествие, примени Антон всю эту гадость, да еще во всем ассортименте!

Поэтому путешествовать надо было в экспедиции, но ведь экспедиция — только летом. А в зимнее время для путешествий вполне подходила и лаборатория. Проснувшись в ней, Чижиков некоторое время готов был заплакать от жалости к себе — выпитого вчера не хватало, чтобы проснуться и уже быть в своем, уютном, родном мире. Пришлось сразу же начать пить прозрачную жидкость, и только через полчаса все стало, каким должно быть.

Вроде бы на улице зачем-то ездили машины, куда-то семенили люди, много раз трезвонил телефон. Все это происходило в том, ненужном Чижикову мире, отделенном от него жидкостями, и он не обращал внимания. В его мире, куда он ушел, таких гадостей не происходило. Здесь ему улыбался Простатитов и все спрашивали его мнения по самым различным предметам; здесь он был автором многих книг, и эти книги читали и обсуждали огромные толпы людей. Здесь Михалыч то бесследно исчезал навеки, то униженно просил прощения.

Мир несколько ослабевал, истончался, и Чижиков вливал в себя еще прозрачной жидкости, призрачный мир наливался плотью, становился прочным, непрозрачным, и Чижиков в него уходил.

Неприятно, что несколько раз появлялись какие-то совсем ужасные создания. Одно такое, человекоподобное, мохнатое, с рогами, вертикальным кошачьим зрачком и с коническими длинными зубами, как у хищного динозавра, долго сидело, скалилось в лицо Чижикову, обдавая его своим смрадом. А то вдруг начинали звучать где-то далеко колокола, словно бы какие-то люди в черном проходили через комнату, почему-то направляясь снизу вверх, и на речитатив литургии звучало знакомое с детства:

— Пей, и дьявол тебя доведет до конца…

Хорошо, что это быстро проходило. И еще были минуты, когда приходилось принимать совсем отчаянные меры. Когда Чижиков лежал спросонья, не зная толком, день сейчас или ночь, и постепенно приходил в тот мир… Так само получалось — в полузабытьи начинало думаться о жене, сыне, об унитазах в общежитии — не успел досчитать унитазы! Мир тянул его к себе, и приходилось делать усилие. Нет-нет! Там, на краю выхода, стерегли Вороватых, Хасанович, Простатитов. Стерегли невыполненные обязательства, всяческие долги, пропавшая группа… А где-то за всем этим улыбался Михалыч, и туда было уж лучше не смотреть.

И каждый раз Чижиков, отплевываясь, кашляя и чихая, вливал в себя стакан прозрачной жидкости. Сделав один краткий перерыв — второй, и вскоре достигал блаженства.

ГЛАВА 18

Возвращение домой

31 мая — 1 июня 1998 года

На третий день жизни со зверолюдьми Миша сел смотреть карту, отправляя в рот заячью ляжку, как вдалеке раздался выстрел, как раз примерно там, где остались следы вчерашнего костра. С бешено заколотившимся сердцем Миша кинулся к рюкзаку. Вот, вот она, заветная ракетница! Миша выпалил в воздух, проследил, как падает ракета, вызывая недовольный рев самца, лопотание и урчание остального стада. Ответный выстрел, уже ближе! Миша ухватился за бинокль, перезарядил ракетницу, кто его знает, что за люди…

Прошли, казалось, целые геологические эпохи, а в общем-то не больше получаса, когда в лиственницах мелькнули какие-то цветные пятна. Камуфляжные цвета казались слишком яркими для еще голых, еле начавших опушаться лиственниц, для серой поверхности ягеля. Такую форму, впрочем, могли носить очень разные люди, в том числе и никак не связанные с органами. Кто же это?!

Встав за лиственницу покоренастее, Миша ловил лица в окуляры бинокля. Уже можно было разглядеть лица — изможденные, обмороженные. Вроде знакомый… Да! Этого мужика он точно помнил! Он охранял то же самое здание, где не раз сменял Мишу на суточном дежурстве! Миша даже помнил, как его зовут, — Валера. И еще одно знакомое лицо понравилось Мише много меньше, потому что трудно было найти среди его знакомых более неприятного и внутренне гнилого человека, нежели полковник Красножопов. А уж он-то здесь наверняка самый главный.

С той стороны шарахнули в воздух еще раз. Начавшее было разбредаться, занявшееся другими делами стадо опять залопотало и завыло. Снизу раздавались крики — это показалась между лиственниц одна из самок, она бежала к стаду, люди спугнули ее на месте кормежки. Миша не хотел бы верить в это, но слишком уж он хорошо знал место своей трудовой деятельности, и сердце у него упало.

— Не стреляйте! — дико завопил Миша, бросаясь в сторону людей. И опоздал. Глухие удары карабинов снова разбудили многократное эхо. Самка словно бы споткнулась и упала. Какое-то мгновение стояла полнейшая тишина. Потом заурчали самцы — и молодой, и старый. Старый неуверенно ударил себя в грудь, явно не зная, что делать.

Что-то упало внутри у Михаила, смертная тоска вцепилась в сердце — он видел, как встала, пошла на подламывающихся ногах самка с вопящим, обезумевшим малышом за спиной. Кто-то азартно вопил, кто-то сообщал остальным:

— Гляди, там еще!

Мише казалось, что он вопит громче всех, мчится со скоростью автомобиля… Позже Миша не смог бы так размахивать своим рюкзаком, ведь в нем же было больше пуда. Но он опять опоздал.

Самка еще шла, и кровь стекала по шерсти на ее груди и спине. Особенно по груди, где, выходя, пуля вырвала огромный кусок живой плоти. Полуживотное издавало жалобные звуки, выдавив молока из груди, протягивала испачканную ладонь к людям в камуфляжной форме.

Громыхнуло еще раз. Самка вздрогнула, дернулась от удара пронизавшего ее свинца. Она больше не могла держаться вертикально, не могла сопротивляться ни притяжению земли, ни удару. Ее тело словно бы поднялось над землей, и самка рухнула навзничь, издавая горловые и утробные звуки. Умирающая мать ушибла замолчавшего было малыша. Тот завопил злобно и жалобно, выскочив из-под матери, он разразился слезами и криками, дергая ее за руку.

Стадо всполошилось, самец взревел, сделал шаг вперед, ударил себя в грудь. Молодой шагнул за ним.

И только тут на гэбульников набежал Миша, встал перед ними, раскинул руки:

— Да не стреляйте же, мать вашу!

Ему и в голову не приходило, что его могут убить, попросту пристрелить. Действительно, по склону с диким топотом мчался человек с перекошенной, орущей физиономией, размахивая огромным станковым рюкзаком. Уже поворачивались в его сторону стволы, и счастье Миши, что никому и в голову не могло прийти связать его появление с застреленным страшным чудовищем. И неизвестно, как бы еще повернулось дело, если бы не раздался вдруг удивленный и радостный в то же время вопль:

— Да это же Мишка!

Но Мишка повел себя странно. Не кинулся обнять товарищей и сослуживцев, не зачастил с рассказом о себе, даже не принял участия в боевых действиях. Он моментально кинулся на линию огня, заслоняя собой пляшущих вдали на склоне чудищ.

— Уходите! Немедленно уходите!

Миша махал руками, делая совершенно несомненный, всем одинаково понятный жест. Он готов был на что угодно, лишь бы прогнать их, прогнать как можно быстрее.

И старый самец послушался, начал уводить остатки стада. Может быть, помог тому и Миша… Хотя, скорее всего, помог он только в том, что не дал перебить стадо своим сослуживцам-гэбульникам. Главное, наверно, было в том, что старый самец никогда не видел таких людей, как эти, похожих на приблудившихся недавно. Он не понимал смерти, приходящей за десятки шагов, и теперь просто не знал, что делать. А инстинкт властно требовал: если происходит непонятное и если не знаешь, что нужно делать здесь и сейчас, надо убегать и даже поспешать при этом, чтобы как можно скорее между тобой и непонятным оказалось расстояние побольше.

Самки тоже бежали за ним. Старшая без каких-либо сомнений. Подросток, которого Миша сам назвал Машенькой, оглядывалась несколько раз, издавала жалобные звуки. Наверное, ждала, что Миша тоже побежит за стадом. Акулов рассчитывал, наверное, что про него забудут, но напрасно. Молодой самец двинулся в его сторону, он никак не собирался расставаться со своим любимым пидором. С жалобным блеяньем рванулся Акулов в сторону вооруженных. В рваном, торчащем клочьями от грязи буром свитере, в серо-рыжих, тоже очень грязных штанах, штанины поверх голенищ, он был неотличим от зверолюдей. Самец вцепился в его руку, потащил, и Вовка стал с криками упираться, приседать на зад, — очень может быть, и непритворно.

Молодой самец рявкнул так, что затряслись лиственницы вокруг, а гэбульники схватились за карабины. Мгновенным движением, почти не совершив усилия, забросил самец Акулова к себе на плечо. Голова и руки несчастного болтались позади самца, жалко стучали по плечам. Замирал вдали жалобный крик. Мише почудилось даже, что можно было различить слова:

— Спасите! Това-арищи!

Но кроме него, никто ничего не слышал. И теперь стал слышен только безумный, разрывающий душу вопль малыша. Самка, наконец, умерла. Из дыры в груди, выше соска, торчали обрывки чего-то розово-голубого, нежных тонов. Над мертвой самкой уже стояли двое, внимательно рассматривали ее, продолжая держать карабины наготове. Детеныш сидел на земле, заливался слезами, разинув рот, что было сил. Так кричит и плачет, задирая голову, человеческий ребенок и в два, и в три года. Малыш кинулся, схватил сапог одного из стоящих, со всхлипами обхватил его, сунулся головой. Он не мог понять, надо ли ему бояться этих существ, таких похожих и не похожих на мать. И что вообще можно ожидать от них.

«Схваченный» перевел взгляд на начальника, беспомощно усмехнулся…

— Да пристрели ты его! — распорядился Красножопов.

Миша вскинулся, протянул руку… Он не говорил ничего, не зная толком, что сказать. Но весь вид его выражал протест, защиту малыша. Трудно было не отреагировать.

— А если мы его оставим, зачем он? — Красножопов говорил тихо, задумчиво. — Нам еще идти да идти, а кто им будет заниматься? Даже если он сможет, у нас каждый ствол на счету, никого нельзя отвлекать. Что, по-твоему, важнее: этот звереныш или служение Родине… (Тут Красножопов едва успел остановиться и словно бы поперхнулся, чтобы не закончить привычного «…и партии». А как тут не привыкнуть, если еще твой дед просидел всю жизнь под портретом создателя ВЧК?)

Костя шевельнулся, и малыш заскулил, теснее прижался к сапогу мордой (или все-таки лицом?). Красножопов с усмешкой кивнул, и тот, как исправный солдат, опустил ствол карабина, направил под углом, чтобы не угодить себе в ногу, и потянул курок.

Происходи все это в городе, Миша, по своей привычке подчиняться, по привычке полагаться на начальство, не только признал бы его правоту, но и нашел бы множество причин, по которым Красножопов прав, — от прагматических до романтических. Но как ни наивен был Миша, как ни плохо он понимал людей и жизнь, как ни был по-детски зависим от всякого, кому только не придет в голову объявить себя начальством, но за последние несколько суток Миша попал в плен, бежал, убил человека ножом, распорядился жизнью еще двоих, попал в стадо зверолюдей и уже готов был с ними кочевать, пока не найдет способа для бегства.

И этот сильно повзрослевший Миша видел, что Святослав Дружинович не размышляет решительно ни о чем, что вовсе он не пытается ему ничего доказать, ни даже смягчить ситуацию. Что полковник просто наслаждается своей властью — и над зверьком, и над своими подчиненными, и над Мишей.

Так что не было у Миши инфантильного утешения — веры в правоту начальства, веры в осмысленность насилия и смерти. Утешало единственное, что полузверек умер мгновенно.

Наступила полная тишина, стихло эхо, и Миша остался один на один со своими сослуживцами. Красножопов не спешил, внимательно, даже с явным удовольствием рассматривал труп. Миша понимал, что начальничек наслаждается, специально делает так, чтобы Мише было неприятно, даже мучительно.

— Так ты, значит, у таких и жил? Долго?

— С двадцать восьмого. Лагерь захватили люди Чижикова, и я убежал от них.

— Чей лагерь захватили?! Кто?!

— Люди Чижикова захватили… Там главным был Вовка Акулов.

Совсем недавно Миша обязательно рассказал бы, что Акулова унесли на плече практически на глазах Красножопова, рассказал бы и о бегстве, и о всем, что предшествовало бегству.

Теперь же Миша только удержался от жеста в сторону исчезнувшего стада, вот, мол, куда унесли Акулова! А в своем рассказе, прямо скажем, проявил большую сдержанность. Трудно сказать, насколько верил ему Красножопов, похлопывавший веточкой по голенищу.

— Так ты, значит, был в лагере Андреева… — уронил он полувопросительно, продолжая созерцать пространство. И только тут Миша окончательно понял, что подвергается нешуточной опасности.

— Был, меня Михалыч позвал. Он мой учитель, я у него в экспедициях…

— Это я знаю… А вот как же ты Юрика убил?

— Как учили, товарищ полковник. Удар вот сюда, вот так… — Миша показал, как. — А Ленькина связал, оставил, — добавил Миша и, уже произнося это, понял, в какой переплет угодил. Убивать Юрика было нельзя, потому что он был свой — выполнял то же задание, что и гэбульники. Убить его и убежать значило идти против своих. Но и щадить Ленькина тоже было нельзя. Вовсе не был поддержкой своих этот поступок, как обольщался было Миша. Потому что нигде не сказано было, что люди Чижикова — хоть в каком-то смысле, а свои. Если это и было так, то Миша-то про это не знал и оставлял в живых врага. А оставлять в живых врага — это очень опасный поступок! Тот, кто может убить, но оставляет в живых врага, совершает непонятный поступок. Такой человек — непонятен и непредсказуем. А Система относилась к непонятному гораздо хуже, чем главный самец стада зверолюдей, и бежала от него еще быстрее и всегда совершенно неукоснительно избавлялась от непонятных и непредсказуемых.

И тут Красножопов внезапно кинул якорек спасения:

— А бежал куда?

— На Кемалу. Я ведь не знал, кто с кем воюет… Меня Андреев позвал, я и… Я думал по Кемале спуститься, найти телефон, вам позвонить…

— Мне?

— В «фирму». Чтобы получить инструкции.

— А эти? Волосатые?

— Они меня поймали, не пускали. Но не обижали, и я их использовать думал.

— Как?

— Как проводников. По компасу берешь только направление, а как пройти, часто не знаешь. Я хотел изучить их язык, научиться говорить, чтобы они рассказывали, как пройти и чтобы были проводниками.

— А платить как?

— Едой… Они весь день тратят на поиски еды. Дать им целого оленя или там корову. И пусть проведут, куда нам надо.

Красножопов впервые посмотрел в глаза Михаилу. Верил или нет — трудно сказать. Но, во всяком случае, уставился! ТАКОЕ поведение, такие мотивы еще были худо-бедно, но понятны. Конечно, опытный человек действовал бы правильнее. Например, убил бы Ленькина. Не стал бы защищать малыша (попытки прекратить огонь гэбульников были еще понятны, раз эти волосатые полезны, могут быть проводниками). От зверолюдей тоже сбежал бы, не останавливаясь перед убийством, потому что донести в «фирму» было в сто раз важнее, чем изучить их язык. Тем паче, что изучать язык было чисто Мишиной выдумкой, а вот доносить в «фирму» обо всем — это уже было обязанностью! Священной обязанностью доложить начальству о том, что знаешь сам! Но все же это было поведение своего человека, понятного, предсказуемого, полезного…

— А что, у них и язык есть?

— Простой, но есть. Вот…

И Миша не без труда издал целую серию звуков, давая комментарии, как это «переводится» на русский.

— Гм… Зачисляю тебя в свой отряд. Между прочим, мы идем против Михалыча. Да-да, твоего ненаглядного. Он, Михалыч, ухитрился людей Чижикова то ли перебить, то ли что-то еще… В общем, на связь они не вышли. Так что — зачислять в отряд или проводить до Кемалы?

Здесь тоже была явная ловушка. Каждый, кто хоть немного знал органы, эту ловушку сразу же заметил бы. Для своего «фирма» должна быть важнее всего. Важнее отца и матери, важнее жены и детей, важнее всех других людей. Свой человек не может даже выбирать. Он предает близких не задумываясь, не оценивая, как предательство. Свой должен даже не знать, не понимать, свой должен чувствовать кишками, костным мозгом: если есть почтенная контора, есть «фирма», то и у него будет все. В том числе и семья, и друзья. А без «фирмы» не будет ничего. Ни семьи, ни друзей, ни его самого. И потому свой всегда не задумываясь расскажет «фирме» обо всем, что знает о других. И всегда встанет на сторону почтенной конторы, если она работает против других.

И потому для Миши было бы страшной ошибкой впасть в задумчивость, и только потом, размыслив, выбрать «фирму». Это была бы верная смерть. И Миша сделал правильно: тут же вскинул глаза на начальника, щелкнул каблуками, уж как получилось посреди мокрой тундры, и вытянулся по стойке «смирно». Трудно сказать, поверил ли ему полковник… Но на этот раз как будто пронесло, Красножопов просто кивнул: «В строй!».

Впрочем, Миша был единственным, кто шел дальше через горы без оружия.

Весь день они поднимались все выше и выше, и лиственницы на глазах все уменьшались в размерах. Было странно, непривычно идти там, где деревья достигают примерно роста человека. А к концу дня пошли практически голые, продуваемые ветрами пологие вершины, где совсем не было деревьев. По крайней мере таких, к каким привыкли на юге. Лиственницы и березки здесь были высотой по колено, а то и еще ниже.

Шли молча, только Крагов не мог не подзуживать остальных, не демонстрировать своего превосходства и в выносливости, и в силе, и, конечно, в умственных способностях.

Даже Мишу это страшно раздражало, хотя он слышал его считанные часы. Тем более — болтать и не хотелось. Вокруг расстилалась удивительная, почти никогда не посещаемая людьми страна. Мало кто из живущих на Земле пил этот удивительный воздух, чистый и свежий. Мало кто видел голубо-синие дали сквозь этот удивительно прозрачный воздух. Такой прозрачный, что и за пять, и за десять километров все было видно так, словно до них — километр.

Ничто не закрывало горизонт. Под ногами лежал Путоран, а над ними, не заслоняемое ничем, пронзительно-синее, холодное небо. Почему-то у неба здесь даже вид был холодный, а падавший оттуда, приносившийся из пространства ветер просто резал, как ледяной кинжал. Почти повсюду лежал снег — целые снежные поля, особенно в складках местности, в понижениях. А прямо на краю снежных полей качались под ветром удивительные по красоте, поражавшие нежными красками, огромные, чудные цветы. Миша не знал их названий.

Весь день над головой летели гуси, какие-то мелкие птички, а уже под вечер на фоне пастельных красок заката прошло большое стадо, до двадцати горных баранов — свидетелей Великого оледенения.

— Ух какие, — выдохнул Костя над ухом.

— Фотоаппарат бы, — в тон ему поддакнул Миша.

От выстрела все вздрогнули, Миша чуть не схватился за сердце. Стадо рванулось, мгновение спустя доносился только стук копыт, словно стадо всем привиделось. Один баран вскинул голову, замер, видно было, как все его тело пронизало страшное напряжение. Потом копыта животного начали отделяться от земли. Не группируясь, не делая вообще никаких движений, свойственных живому существу, баран упал набок, подскочил, замер в расслабленной позе.

В тишине раздались аплодисменты: Красножопов приветствовал выстрел. Крагов замер в картинной позе с дымящимся карабином. Мише было приятно, что больше никто не радуется.

— Бе-эээ…

В горной пронзительной тишине было особенно слышно, как плачет совсем маленький баран. Угрюмо смотрели боевики, как звереныш подбегал к мертвой матери, пинал ее в бок тонкой ножкой, отбегал, оглядывался через плечо. Народ грубый, они видели смерть много раз. Может быть, потому и относились к ней серьезно, не как к спортивному достижению.

— А теперь пристрели малыша, — бросил Крагову Костя Коровин. Интонация была понятная — дерьмо ты, и давай продолжай, покажи еще раз нам всем, какое ты дерьмо.

— А пускай этот… новенький пристрелит. Заодно посмотрим, как стреляет.

Крагов смотрел откровенно глумливо, мол, я, может, и подонок, но зато какой решительный и сильный! И захочу, любого приспособлю!

— И то. — Красножопов снял с плеча Фомы карабин, протянул Мише. — Только он не новенький, ты не прав, Андрей. Это наш старый сотрудник, выполнял тут задание.

Миша пожал плечами, прекрасно понимая, что подвергается проверке. Не было сил притворяться, что ему все это очень нравится. Да и неохота.

— А я тут его подстрахую, — сказал Красножопов, держа свой карабин так, что дуло почти уперлось в Мишин бок, и было ясно, что он намерен страховать.

Миша навел карабин на животное. Ужасно не хотелось убивать, но и правда, что будет делать здесь этот малыш, один в горах? Ягненок, появившийся на свет несколько дней назад, с огромными наивными глазами? Пуля выбила пыль из камней, с воем метнулась неизвестно куда. Ягненок в панике шарахнулся, и тут же громыхнул карабин Крагова. Несведущего человека удивило бы, что малыш моментально исчез. А знающего карабин не удивило бы, а только показало — Крагов, как всегда, попал. Есть такой классический фокус, когда новичок стреляет в летящую ворону, а если попал, все начинают его расспрашивать: «Куда ты ворону-то дел?!» А он и сам не понимает, куда исчезла птица. Он еще не знает, что удар пули из карабина отбрасывает ворону на несколько метров.

Ягненок был если и тяжелее вороны, то ненамного.

— Куда он девался, а, парень? — нехорошо ухмыляясь, в упор на Мишу смотрел Крагов. — Может, к лучшему, что исчез, а? А то бы ты у нас заплакал. Я же вижу по глазам, сейчас заплачешь!

Крагов склонил голову на плечо, оскалил зубы в издевательской улыбке.

— Ты хоть крови-то не испугаешься, новичок? Пойдем, тушу поможешь разделать.

Миша опять пожал плечами. Отказываться было нельзя, он понимал. Отряд разлегся прямо на камнях, лицом к панораме гор, задымил сигаретами. И на глазах отряда Крагов потряс ронявшим молоко на камни выменем, выдавил целую струйку:

— Вот тебе что лопать, новичок. Мясо тебе рано, как я вижу! У тебя глазки-то на мокром месте, сосунок.

Миша в любом случае не начал бы затеваемую Краговым драку, даже если бы вздумал обидеться. Но дурак его не задевал, было только интересно — всегда ли он такой? И отчего он сделался таким? «Надо спросить у Михалыча», — думал Миша. И чувствовал, Крагов еще больше бесится от его спокойствия.

Ночевка была холодная. Ветер все усиливался к ночи. Хорошо, попался распадок и в нем удобная площадка для ночлега.

Утром Миша никак не мог понять, чем белым так запорошило лежащих? И сами спальные мешки, и лица были одного белоснежного цвета. Не без труда он сообразил, что люди все покрыты изморосью.

Только один спальник был пуст, и Миша обнаружил его обитателя, только когда вылез из мешка. Полковник Красножопов сидел довольно далеко по склону, держал карабин на коленях. Его спальник тоже был весь в измороси, скомканное полотенце казалось заиндевевшим лицом. Значит, встал не меньше часа назад и сел неподвижно в стороне.

Цель начальника была прозрачна: проверить, что будет делать Миша, когда сочтет, что встал раньше всех и что лагерь в его власти. Опять нахлынуло чувство опасности, напряжение, чувство, что все время находишься под контролем. Миша понимал, что и эта проверка — не последняя.

Весь этот день шли все вниз и вниз, скользя на пологих склонах. Опять лиственницы стали похожи на деревья и подрастали с каждым километром. Ветер стал значительно слабее.

К полудню внизу, между холмами, мелькнула мчащаяся вода, в порывах ветра доносило рев порогов. И после обеда шли уже по долине реки Исвиркет. Как ухитрялся определяться на местности Красножопов, Миша понять не мог. Но он вполне серьезно ткнул пальцем в точку на карте:

— Мы здесь!

«Здесь» было выше того места, где были трупы мамонтов, километрах примерно в восьми. Вспугнули медведя, впервые за все время пути. Зверь с перепугу переметнулся через реку, ломанулся через чащу с диким треском.

А еще через три километра они услышали звуки стрельбы. Там, впереди, шла вялая перестрелка. Бу-буххх! — глухо лупил карабин. Ба-бах! — звонко било гладкоствольное ружье, выбрасывая сноп картечи. Бум! Бум-Бум! — вставляла свой голос винтовка.

Повеселели. Теперь все становилось много проще и понятнее. Надо было дойти и вступить в бой, поддерживая своих. А если обе стороны чужие, подождать чьей-то победы и уничтожить победителя. Да, все повеселели. Конец изнурительного пути, конец неопределенности.

Если представить себе стаю обладающих рассудком хищных зверей, они вели бы себя точно так же, подкрадываясь к желанной добыче. Все осторожнее, все внимательнее двигались люди, приближаясь туда, где какие-то люди пытались уничтожить друг друга, еще не зная о своей судьбе.

Долина Исвиркета расширилась, и наконец-то стало что-то видно. Деревянная изба жуткого вида на левом берегу реки. Несколько оврагов — на правом. Из оврагов палят по избе. Оттуда палят по оврагам.

— Косорылов! Дементьев! Вам задание — взять языка!

Начальник, несомненно, прав, языка взять ну самое время. Но почему так сжимается сердце?! Неужели потому, что в первый раз? Там, в километре, все продолжался чужой бой, вялая, непонятно зачем нужная перестрелка. С другой стороны и понятно, что наступать по открытой местности не хотели ни те, ни другие.

Сдавать документы Игорю с Фомой не пришлось: все давно у Красножопова, а смертных медальонов спецназовцам не полагается. Если что, так и сгинут безвестными, во славу Отечества, надо полагать.

А сгинет сам Красножопов, не вернется никто из группы, и тем паче никто ничего… Даже те, кто наклонится над трупами побежденных, никогда не узнают имен валяющихся на земле. В тундре прибавится пищи для песцов и леммингов. А когда-нибудь, возможно, кто-то отыщет вылизанный пургой белый улыбающийся череп. Чей? А мало ли валяется по тундре!

У подростков не всегда появляются такие мысли. Не стискивает сердце тоской, пока то ли в голове, то ли в жопе колобродит романтика уголовщины, культа силы, спецназа. В России эта дурная романтика будоражит миллионы идиотиков — в том числе и внешне взрослых, с бородами, лысинами и усами. Но если пришли они в голову хоть раз, эти невеселые мысли, если защемило сердце от бессмысленности этих смертей, значит, умнеем, взрослеем… Примерно так, как сегодня Миша.

Двое скользнули в пространство между залегшим отрядом и боем, растворились между лиственниц, в кустах тальника.

Остальные лежали, молчали, все решали двое из восьми. Прошли две геологические эпохи, а по часам — порядка получаса, и возникло шевеление в лишайнике. Фома с Игорем тащили что-то длинное, замотанное в чехол от спальника, только ноги в сапогах торчали. Они и чехол были в отваливающихся на глазах ломтях, в подсыхающих разводах грязи.

— Ну-ну, давай, давай, давай…

Лежавший, спеленутый в спальнике, еще дышал, хотя уже довольно слабо. Хоть убейте, а где-то Миша уже видел это бледное, окаймленное черной бородкой лицо с застывшим выражением скуки и смертной обиды на жизнь.

Кляп вынули, из кожаного ведра плеснули водой с осколками льда, и лежащий шумно задышал. С четверть минуты человек рассматривал склонившихся и наконец несмело произнес:

— А где Михалыч?

Красножопов знал, как надо допрашивать языка, он уже почти раскрыл рот, чтобы рявкнуть полагающееся, но вопрос его как-то смутил, и он переиграл начало.

— А он что, должен быть здесь, твой Михалыч?

— А он не должен?

— У вас главный кто?

— А вы кто?

— Отвечать! — сел Красножопов на любимого конька. — Где Акулов?

— А вы знаете Акулова?

— Отвечать! Где Акулов, я тебя спрашиваю?!

— Ушел…

— Куда ушел?!

— Не знаю…

— Фамилия!

— Его? Акулов…

— Нет, твоя!

— Ленькин я…

— Документы!

Ленькин сунул руку в нагрудный карман. Там было, конечно же, пусто. Коровин протянул шефу давно заначенные документы.

— Ага! Значит, и правда Ленькин?! Виктор Иммануилович, значит?! Ну и как вы думаете, Виктор Иммануилович, что будет, если мы вас сейчас будем судить? А?! По законам военного времени?

Ленькин долго моргал длинными девичьими ресницами, беззвучно открывал и закрывал припухший после кляпа рот. И задал естественный вопрос:

— А за что?

— А ты не знаешь, за что?! Нет, вы посмотрите! — Святослав Дружинович даже хлопнул себя по бедрам от полноты чувств. — Он не знает! Значит так, даю последний шанс! Последний шанс, ты понял?!

На что Ленькин, так же моргая и охая, тоже резонно заметил:

— Так и первого шанса ведь не было…

От злости Красножопов чуть не засадил ему пинка под ребра, тем более, что на физиономиях спецназовцев расцветали откровенные улыбки. Но сдержался в пользу худшего. Склонясь над Ленькиным, Красножопов склонял голову к одному плечу… к другому… сопел и сверлил своим взглядом Витины глаза, пока не почувствовал: хватит! И тогда сказал с расстановкой, веско и определенно:

— И не будет. Ни первого, ни последнего. Рассказывай.

С четверть минуты стояла тишина, потом губы Ленькина дрогнули:

— Что рассказывать?!

— Все!

— Ну давайте, я с конца…

— Нет, с начала!

— Ну тогда так. — Ленькину неудобно было говорить, лежа на мокром чехле, продолжавшем впитывать влагу с ягеля. Он стал озираться, потом сел. — Прилетели мы сюда… сколько же дней назад? Мы сразу вышли на кочевье.

— Случайно?

— Нет, мы его с прошлого года знаем.

— Что здесь делали в прошлом году?

— Раскопки вели.

— Дальше!

— Ну что «дальше»? Стоял туман, в тумане подошли к их лагерю, залегли в распадке. А они из лагеря ушли.

— Все?

— Нет, оставили одного.

— Они — это люди Чижикова?

Ленькин страшно удивился.

— Нет, что вы… Это мы — люди Чижикова. Нас так и называют — «чижики»…

— А они — это кто? Чей лагерь вы брали, а?!

— Они… ну, Михалыч, его люди…

— Та-ак… А почему ты, как очнулся, сразу спрашивать: «где Михалыч, да где Михалыч»?! Приставал тут ко всем со своим Михалычем, сил нет!

— Я не приставал… Я думал…

— Что ты думал?!

— Что меня люди Михалыча украли…

— Что сделали?!

— Ну, это… Я стоял, меня раз! — Ленькин сделал выразительный сгребающий жест обеими руками.

— Думал, от Михалыча подошли?

— Ну да…

— А дальше что было?

— Что? Ну, очнулся…

— Что было, когда лагерь захватили! Вы почему на связь не вышли?!

— А потому, что у нас рацию украли. Тот парень, которого мы взяли, он рацию стащил.

И тут глаза у Ленькина расширились так, что в каждый могла въехать телега.

— Вот же он! Тот, кто сбежал, кто Юрку убил! — По апатичной физиономии Ленькина не без труда расползалось выражение ярости. — Отвечай, куда дел Вовку Акулова?!

Ленькин даже попытался кинуться на Мишу, но был удержан Фомой и Гариком. Красножопов откровенно ухмылялся. А что? Он классно прокачал языка, получил картину происшедшего. Кстати, подтвердился рассказ Миши, и это тоже хорошо. Получается, что он, Красножопов, правильно не велел резать парня. Он, Миша, и правда никакой не враг, а просто идеалист и болван. Ничего, обтешется, научится и людей резать, и идти с конторой до конца! Еще будет полезным, животное!

И Красножопов благосклонно покивал Мише.

— Куда Вовку дел?! — не успокаивался Ленькин. — Чего стоите?! Берите его, пусть расскажет!

— Тише, тише, — успокоил его Красножопов. — Он уже все рассказал. Имей в виду, это наш человек. И вот что, Витя… Ты бы лучше пошел сейчас к своим… У вас после Акулова кто главный?

— Саша Ермолов.

— Ну вот к нему и подойди. Вы, я вижу, эту хибару никак взять не можете. Давно штурмуете?

— Мы не штурмуем… А пули их там не берут, стены толстые.

— От неумения и не берут. От вашего неумения. Да ладно, значит, объясни своим, помощь идет.

Не прошло и получаса, как жизнь пошла совсем другая. Боевики старательно лежали, по уставу: раскинув ноги и положив карабин так, чтобы стрелять с положения «упор лежа». Боевики работали, как и положено, не задавая вопросов. Вместо непрофессиональной пальбы вразнобой по зимовью они стреляли точно и красиво, заставляя сотрясаться стены. Прошивать стены насквозь вроде не получалось, но и в бойницы все же залетало, и однажды кто-то зашелся криком внутри, а боевики захохотали. Шла налаженная, четкая стрельба, в которой все знали, что делать.

Красножопов проходил между лежащими и стреляющими, порой поднимался в полный рост. Он слишком презирал их всех — и этих смешных штафирок в зимовье, вообразивших про себя чего-то там, и таких же дураков Чижикова, до седых волос занимающихся раскопками и прочей бабской чепухой. «Чижики» они, придумать же!

Презирал, впрочем, и японцев, которые сидели себе дома, доллары только что не жевали, а понесло их, дураков, куда-то. Презирал своих боевиков, скотину, карабинное мясо, тоже дураки, дохнущие не за себя, а за тех, кто им приказывает.

Крагов, улыбаясь, рассказывал Мише, что он сделает с его друзьями, когда войдет в зимовье.

— Скажи лучше, сколько времени провозимся? Как думаешь? — Красножопов сам не выдержал, заулыбался в ответ, но Крагова от Миши отвлекал. Этих двух он не презирал — Крагова как человека своего круга, Мишу как сосунка, подлежащего перевоспитанию.

— Часа два, думаю, протянут.

Крагов был подтянут, деловит. И Красножопов согласно кивнул своему любимому помощнику.

ГЛАВА 19

Сами по себе

30 — 31 мая 1998 года

…Антону Козлову повезло, — простуда у него быстро прошла. Помог то ли бициллин, то ли собственный могучий организм. Стоило выспаться, поесть, и уже днем тридцатого он смог встать и развести костер. Снег стаивал. Ставили лагерь в снежной пустыне, в болезненно-ярком сверкании свежего снега. Теперь тундра была пестрая, в ней буро-рыжая поверхность земли, стальные оттенки ягеля перемежались с грязно-белым снегом.

Кашель не прошел, но уже не так разрывал грудь, вполне можно было ходить, тем более, не надо было продираться сквозь снег. Боевик сделал несколько упражнений, и вроде полегчало до конца. Хуже всего было с глазами, болели не только глаза, боль от них передавалась куда-то в голову, и стоило долго смотреть на что-то, как начинала раскалываться голова.

Но Васе было много хуже. Наверное, он обжег не только бронхи, но и легкие. А может быть, на него не действовал антибиотик. Днем Вася еще улыбался, пытался шутить, мол, Дряхин, он и в Африке Дряхин, ничего с этим нельзя поделать. К вечеру снег стаял почти совсем, и стали петь и свистеть невидимые птицы. А Вася Дряхин впал в забытье и начал с кем-то громко разговаривать. Антон склонился над товарищем, пытался понять, о чем бред, и почувствовал, как из спальника пахнуло страшным жаром, какой-то особенной вонью, как пахнет только от больных.

Впрочем, и Антону было не то чтобы совсем худо, а так. Делать ему ничего не хотелось. Ни чистить амуницию, ни петь песни, ни хотя бы пройтись посмотреть, что здесь за места и что тут есть. Антон просто нахохлившись сидел, пил чай, вяло думал, как разумней поступить. Было ясно, что за ними не вернутся, а если и вернутся, то не скоро. Дня два еще идти до места. Антон не знал, что за место и куда они идут, но что из-за снега отклонились далеко и примерно откуда уклонились (а значит, и куда примерно двигаться), было ясно всякому, кто хоть раз ходил по местности. Да еще выполнение задания. Плюс дорога обратно. И только тогда настанет их очередь, если группа вообще вернется.

Еды же у них на двое суток у каждого и всего два выхода: охотиться, стараясь выжить самим, или попытаться выйти к людям. Вроде бы какие-то животные начали появляться и можно попытаться их ловить. Антон из ниток сделал пару силков, пошел искать тропки зверья. Но то ли дело было в глазах, то ли он просто не прошел курса выживания именно в таких местах. Антон видел множество маленьких тварей, больше всего похожих на мышей. Бить их можно было просто сапогом, и боевик пришиб несколько штук, пока не свалился от острой рези в глазах и над ними. То, что он взял, годилось даже не на обед — на перекус, и только ему одному. А в силки никто не попадался.

Антон слышал крики птиц над головой и понимал, что где-то над облаками проплывают неисчислимые стаи гусей, уток, журавлей, других вполне съедобных птиц. Расходилась пелена размазанных по небу облаков, и становились видны эти стаи. Но при попытках смотреть вверх глаза мгновенно заломило. «Вот дожил — небо, солнышко мне запрещено!», — невесело думал Антон.

Эти птицы летели, наверное, на берег океана или какого-то большого озера. Вроде бы выполнять задание надо было на берегу озера. Очень может быть, там Антон смог бы охотиться. Но здесь все эти птицы вряд ли сядут — тут, где нет ни ручейка, ни озерца.

Отдохнув, Антон сходил еще, вроде бы невдалеке слышалось какое-то «ко-ко-ко»… Да, там были куропатки, это точно. Но близко они не подпускали, наверное, на них уже охотились. Бить из карабина? Тогда от куропатки останется только несколько испачканных кровью перьев. А дробовика у него не было. Можно было бы смастерить лук, но уже сейчас глаза опять стали болеть. Антон не был уверен, что сможет кормиться охотой. И даже если сможет кое-как, нет уверенности, что их здесь найдут.

К тому же вместе с остальной живностью в тундре появились комары, мошка. Пока немного, но Антон уже представлял, какой ужас начнется здесь спустя всего несколько дней.

И нужна была помощь Василию. К вечеру Антон снова напоил его чаем, дал таблетку и с ужасом убедился, что Василий не видит его. В широко открытых глазах Васи Дряхина отражались какие-то внутренние события, не имевшие никакого отношения ни к тундре, ни к заданию, ни к Антону, ни к положению, в котором они очутились. Василий тихо, почти ласково беседовал с кем-то, улыбался обросшей физиономией. Попытки потрясти его, крикнуть, привести его в себя не приводили ни к чему. И этот жар, кислый запах тяжелобольного вперемешку со смрадом мочи (Вася начал ходить под себя)… Антон понимал, что Василий может умереть в самые ближайшие часы. И наверняка умрет через день-два, если не попадет к врачу.

Нести Василия он тоже не мог. В общем, надо было уходить самому. Солнце вроде встало немного ниже, двумя часами раньше. Шло к тому, что называлось в этих краях вечером. Вообще-то, правила, по которым жили Антон и Василий, допускали и такой вариант — пристрелить беднягу, чтобы зря не мучился. Можно было, конечно, этого и не делать, ведь Василий никак не мог бы попасть в руки к врагам, они бы не выведали у него каких-то очень важных тайн — ни паролей, ни планов советского завода.

И Антон дал Васе еще шанс. Что-то помешало и взять с собой его неприкосновенный запас, хотя было очевидно, что Васе он совсем не нужен. Это же «что-то» заставило его расстелить кусок брезента, положить карабин так, чтобы можно было его взять, не вылезая из мешка.

Двигаться можно было, собственно, в любую сторону света. Можно — назад, к самолету. Антон выбрал путь на север — туда, куда ушла вся группа. У самолета, он помнил, нет ни еды, ни медикаментов. А на севере могут быть люди. Он, может быть, догонит группу. На севере к тому же — озеро. А озеро — это рыба. Это птицы, пролетавшие над ним весь день.

— До свидания, Вася. Живой буду — обязательно вернусь.

Вася не слышал. Он разговаривал с кем-то, он смеялся обметанным ртом, поводил блестящими, красными от жара глазами. Антон быстро уходил на север. Вот только идти быстро не стоило — очень скоро начался сильнейший кашель. Пришлось постоять, привалившись к стволу лиственницы, слушая чавканье болотины, примятой сапогом, тихое зуденье мошкары.

Час за часом Антон Козлов брел на север, вроде бы туда ушла группа? Взять ее след было невозможно — группа уходила по снегу, а снег стаял бесследно. Везде все было одинаковым. Одни и те же лиственницы, похожие друг на друга, как детали из-под штамповки. Одинаковый мох, одинаковые тропинки этих маленьких, мышеподобных тварей. Зверья и правда стало много. Так много, что Антон забеспокоился. В царстве счастливой охоты проще было подстрелить кого-то — даже и с его глазами. Но там, где много живности, там вполне хватает и охотников. А опять же, с его-то глазами…

А вокруг разворачивалась полуночная жизнь лесотундры. В короткое лето она не прекращалась на ночь, эта круглосуточная жизнь. Промчался заяц в стороне. Похоже, что за зайцем кто-то гнался, но Антон так и не понял, кто. Впереди был какой-то треск, двигалось что-то большое. Опять же не было видно, кто это. А через несколько минут Антон набрел на круглые углубления во мху. Он знал, что это — лежки лосей. Или оленей? Кто из них должен водиться здесь?

В середине ночи, когда стало совсем сумеречно, Антон посидел у костра, поджарил и съел нескольких леммингов. Его опять знобило, мучил кашель. И он устал. Очень сильно устал, хотя прошел совсем немного. Пройдя с полкилометра, Антон вспомнил — у костра остался пакетик с солью. Теперь-то Антон помнил точно — он солил лемминга и положил пакетик налево, на поваленный ствол. И забыл. Скинув рюкзак (казалось, что очень тяжелый), Антон проверил. Соли не было. Было разумнее вернуться.

Но самое неприятное открытие ожидало его на месте остановки. Соль-то оказалась на месте, пришедшие только обнюхали пакет. Неприятность была в том, что за ним шло несколько волков, а он совсем и не заметил этого. Вся земля вокруг костра была испещрена следами, почему он и решил, что зверей было несколько. Правда, потом он сумел отследить только двух и начал думать, что у страха глаза велики и что никакой стаи и не было, все следы оставили два волка.

Впрочем, несколько раз Антон неожиданно оборачивался или останавливался, делая корпусом разворот, и ясно видел неприятно бесшумный высокий силуэт, скрывавшийся среди стволов. Однажды он увидел с одной стороны один силуэт, а с другой стороны — другой. Причем первый силуэт он разглядел получше — это был странный зверь, с клочками торчащей зимней шкуры, — наверное, волк линял. Другой силуэт был приземистее и темнее. Антон решил, что это волчица, но догадка осталась догадкой. Было странно и, пожалуй, страшно наблюдать, как бесшумны эти огромные и, как он знал, невероятно сильные звери. Антон понимал, что волки могли напасть много раз и совершенно неожиданно.

Он не заметил, когда отстали волки. Часа через два после отдыха у костра Антон прошел мимо развалин каких-то дощатых бараков, сгрудившихся вокруг бетонного бункера. Колючая проволока обвивала столбы, тянулась между вертикально врытых бревен, окружая что-то по периметру, скорее всего какую-то «запретку». Вид у построек был такой, словно они сделаны вчера. Но Антон знал — на Севере все стоит долго, возраст у них мог быть и довольно почтенный. А еще спустя километр Антон обогнул неожиданно высокий, возвышавшийся на ровной тундре холм, и перед ним открылось озеро. Свежий ветер шелестел ветками лиственниц с уже проявившимся нежнейшим пушком, нес влажный запах огромного водного зеркала.

Лиственницы кончались только у самого уреза воды, дополнялись там ивовым тальником, но через редкий лес была прекрасно видна узкая, метров сто, полоса чистой воды, огромное снежное поле, чуть ли не до горизонта. Антон вышел из-под сени лиственниц, и все озеро открылось ему, до сопок противоположного берега. Сопки еле угадывались под мглистым небом, но было видно, где кончается водная гладь.

Конец пути?! Боевик ощутил приступ энергии, даже озноб. Совсем не болезненный, не неприятный, но он знал — у здорового такого озноба не возникает, даже и от сильного волнения. Антон скинул рюкзак, схватился за бинокль. Прибор приплясывал в руках, пришлось сосчитать до десяти, взять себя в руки.

На берегу не было ни дымка, ни движения. Разве что движение птичьей стаи там, далеко. Ладно, потом он посмотрит еще, в конце концов, в четыре часа утра люди могли и не встать.

Недалеко от места, где он вышел к воде, в озеро отходила длинная каменная коса. И там возле берега, метрах в трех, в пяти, покачивались на воде… А! Это же спящие птицы! Судя по размерам — гуси. Отплыли подальше и чувствуют себя в безопасности, с берега зверь не достанет. Время от времени какой-то гусь поднимал голову, осматривал берег, снова совал голову под крыло. А ведь он знает, что делать, уж этому-то их учили…

Антон быстро вырубил длинную тонкую лозу метра в три — тальника росло полным-полно. В рюкзаке, конечно, была леска, припас на случай рыбной ловли. И на конце лозы-удилища Антон привязал кусок лески в полметра длиной, приготовил затяжную петлю-удавку.

Тихо-тихо двинулся Антон, простирая свою примитивную, но совсем не безнадежную снарягу. Войти в воду и плеснуть он не решался, но, даже присев на корточки у самой воды, Антон мог достать двух гусей, на выбор, а сделав три шага вдоль берега, мог охотиться еще на одного.

Ну вот, снасть как раз и достает. Только как прикажете зацепить гуся, если он и не думает вынуть голову из-под крыла?! Ждать Антону не хотелось, могла устать, затечь рука, мог поднять голову совсем другой гусь, недосягаемый для его петли. И тогда охотник просто толкнул гуся снастью: буквально пхнул его под бок. Мгновенно взлетела голова с возмущенным гоготанием, и тут же гоготание совершенно изменило тональность, гусь начал вставать на хвосте, поднимая грудь и разворачивая крылья. Но петля уже была на шее, Антон рванул, как дергает рыбак удилище, птица бешено забилась под гогот и крики всей стаи. Гуси уходили от берега, за каждым из них тянулся красивый треугольник расходящейся воды. Напряженно вытягивая шеи, судорожно работая крыльями, птицы начали взлетать. Перебирая удилище, Антон подтягивал гуся к себе. И в момент, когда первый гусь уже оторвался от воды, позвонки добычи хрустнули в его руках.

Антон перерезал гусю горло, подождал, пока он совсем умрет, и зашагал от берега туда, где он скинул рюкзак. Пока разгорался огонь, выбрасывая в небо тонкую белую струйку, пока грелась вода в котелке, боевик выпотрошил птицу, начал разделывать жирную, плотную тушку. Можно было есть и с потрохами, можно было выпить кровь — этому его учили (и научили). Но необходимости-то не было, а пацанские демонстрации самому себе: «Это мы могём!» Антон уже давненько пережил.

Парень не успел даже толком ощипать птицу, когда услышал совершенно удивительный звук. Его невозможно было ни с чем спутать — работал двигатель вертолета, и звук этот все приближался. Вертолет шел с северо-восточной стороны озера и должен был быть уже близко. Странно, что Антон слышал, но не видел его. Вероятно, Антон тоже не был им виден, потому что стоял за лиственницами. Впрочем, вот же он, дым от костра! Спотыкаясь об кочки, Антон ринулся к берегу, вылетел на косу, замахал в воздухе курткой.

— Э-ге-ге-гей!!! Я здесь!! Возьмите меня!

Позже он не мог припомнить, что именно орал он вертолету, приплясывая на косе, размахивая курткой. Он был уверен, что оттуда был замечен: вертолет держался как раз над самым берегом озера, осматривал берега, почти над Антоном вертолет сделал круг, так, чтобы можно было рассмотреть. И ушел, стал подниматься и уплывать в сторону озера, постепенно растворяясь в сером предутреннем небе.

Это было глупо, но Антон не уходил с косы, пока точка не растаяла в пространстве. И только тогда вернулся, готовить злосчастного гуся. Мысли его были заняты чем угодно, только не окружающим. То есть появись вблизи кто-то большой и опасный, возникни странный, непривычный шум, Антон бы, конечно, заметил. Но пока на какое-то время вся голова Антона оказалась занята исключительно вертолетом, Василием, собой, людьми на озере и огорчением. А его руки, независимо от головы, были заняты разделкой и ощипыванием гуся, рубкой дров, костром и рогульками, чтобы положить на них вертел с тушкой гуся.

Не меньше часа прошло, прежде чем Антон опять включился в окружающее, и тут только он заметил, в каком необычном месте находится. Тут везде когда-то потрудились, и потрудились очень много. Холм был рассечен узкой, позже забросанной щелью.

Щель была… ну просто щель, непонятно с какой целью уводящая в недра земли. Ход шириной порядка полутора метров, высотой около двух наклонно уходил куда-то вниз. Глина сильно размокла, стенки хода потеряли форму, и видны были большие куски глины, свалившиеся с потолка.

А главное, щель, кажется, специально забрасывали или даже взорвали в ней что-то в нескольких метрах от входа. И только талые воды, работая каждый год, промыли завал, сделали ход между грудами мокрой глины.

Антон миновал этот завал через узкий лаз, проделанный в глине водой. Здесь под ногами везде хлюпало, в глине стояли озерца воды, и эхо гулко отдавалось в лазе. Дальше, в кромешной тьме, тоже что-то хлюпало и булькало — далеко, наверное, в нескольких десятках метров. Скорее всего, падала с потолка глина или отдавались эхом его же шаги. Но дальше идти очень не хотелось.

Антон обернулся, убедился, что до входа далеко, и начал отступать бочком, а перебравшись через завал, повернулся и пошел, приговаривая, что лучше в эти разработки не лезть, а то ведь может запросто и завалить…

Антон не мог не связать эту щель в глубине холма и странную «запретку» неподалеку. Но разгадки там не находилось. Бетонный короб был просто бетонным коробом, на несколько комнат-клетушек. Дощатые развалины — остатками бараков с толщиной стен в одну доску, в которых нельзя жить зимой. Наверное, тут поставили пост, чтобы копаться в горе.

Что-то блеснуло в свете раннего утра, уже за прямоугольником проволоки, вроде бы беленькое, но вовсе не похожее на снег. Странно… На довольно большой площади все было завалено костями. Ребра, длинные трубчатые кости, куски позвоночников. Кухонная яма тех, кто жил на «запретке»? Какое-то время сознание Антона еще сопротивлялось истине, не позволяло сделать выводы из длины и формы этих трубчатых костей рук и ног, восстановить вид полураспавшихся, обгрызенных зверьем грудных клеток, отметить, что такой таз могут иметь только двуногие.

Странное, острое чувство испытал Антон, стоя на завале из человеческих костей. Долгое время он не мог даже понять, откуда взялись все эти кости. Что, покойников просто разбросали по тундре? Или свалили их в кучу? Не было здесь ни одного целого черепа, почти не было сочлененных друг с другом костей, лежащих в анатомическом порядке. И не было костей без погрызов, а многие кости зверье покрупнее вообще раздробило на части.

Чуть в стороне от основной россыпи лежал череп, но не совсем чистый, до конца не обглоданный и со следами зубов на черепной крышке. Песцы счищали, до конца так и не смогли счистить мясо и кожу с костяной коробки, вмещавшей человеческий мозг. Полуголова и получереп. Были и еще кости с дурно пахнущими обрывками, какие-то куски, о происхождении которых не хотелось особенно думать.

Дальнейшие шаги Антон сделал безошибочно — на запах. Вот он, почти вытаявший человек. Начал вытаивать, и уже появился запах. А еще дня два теплой погоды — и толпы песцов сбегутся, начнут пир. Ничто не отмечало узкого, мелкого рва, в который были вколочены трупы. Часть рва оказалась на пригорке, и там ров протаял, его содержимое начало размывать талыми водами. Зверье опустошало ров, и в следующие годы он протаивал немного дальше, уже в низинке. Там, где не протаял бы без этого. Вроде бы Антон мог угадать направление еще не протаявшего рва, но не был до конца уверен, сможет ли отличить набросанный людьми земляной вал от бесчисленных тундровых кочек.

Ну что ж… Нового ведь нет ничего. Значит, именно так копали этот холм на берегу… Интересно, зачем копали, что извлекали наверх. Интересно знать, в какие годы. А узнать во всем этом что-то принципиально новое… Все знают, что на костях Сибирь стоит. Все знают, что на костях бесчисленных зеков стоят Норильск и Игарка. Все знают. И в России знают, и не только. В том числе иностранные гости, скупающие русский лес и никель.

Мысли у Антона прыгали, метались и были очень, очень разные. От того, что интересно было бы узнать, а где были старшие люди их «фирмы» — Красножопов, папа Крагова, которым он прожужжал все уши? Где они были в годы, когда образовывались по всей Сибири завалы из человеческих костей? Была мысль, что неплохо бы пригласить священника, захоронить всех этих по-людски. Была о том, что, наверное, о месте смерти многих, вытаявших здесь костьми, не знает никто и нигде. Вспомнилась соседская бабулька: «Я им говорю, не надо мне вашей справки, для меня Иван как был, так и остался реабилитированный. Вы мне скажите, в какую сторону кланяться, мужа покойного поминать. А они мне: не можем, говорят, сказать, архивы, мол, все уничтожены».

А была мысль, и очень простая, что пора бы пойти снова посмотреть, нет ли на озере людей. И если нет, то пора выбрать, в какую сторону идти.

И тут он снова услышал звуки приближающегося вертолета.

ГЛАВА 20

На востоке и на западе от озера

31 мая — 1 июня 1998 года

Тоекуда изо всех сил старался стоически переносить дикость эбису, в том числе их неспособность помнить о данных обязательствах и хоть немножечко учитывать ход времени.

Только поздним вечером тридцатого наконец-то прилетели вертолеты. Тоекуде дали до полусотни объяснений, почему появились так поздно и почему никак нельзя было иначе. Все объяснения были совершенно неубедительны и дико противоречили друг другу. Тоекуда махнул рукой. Труднее было принять попытки обманывать его, пользуясь тем, что он иностранец и может не знать местных условий. Ловя усмешечку превосходства и зная, что эбису нагло врет, Тоекуда не мог не задумываться: неужели это потому, что он японец?! Может быть, будь он американцем или немцем, с ним вели бы себя приличнее?! Или жители этой страны окончательно стали подобны белым медведям, прикормленным на свалках и помойках?!

Тоекуда помнил трогательные, веселые на первый взгляд, по существу — жуткие фотографии: цари Арктики, громадные хищные звери весом в полтонны, превращались в приблудных попрошаек, разучаются охотиться, становятся зависимы от того, сколько бифштексов не доедят туристы.

Умея управлять своей психикой, японец специально вспоминал умное, аскетичное лицо Савела Печенюшкина, приятное лицо его жены, долгие разговоры с Михалычем и Игорем Андроновым в роще ученого городка. Нет-нет! Эта страна пережила тяжкую болезнь, и многих еще лихорадит. Тем более, что Тоекуда помнил, с кем он имеет дело и кто послал сюда всех этих людей. И даже среди этих дефективных, не вполне нормальных созданий (что вменяемый человек в уголовники не пойдет, Тоекуда был совершенно уверен) попадались сравнительно полноценные экземпляры. С Толиком, Серегой, Валькой Тоекуда быстро сблизился и, начиная дальние маршруты, полагался на них почти как на Мишу с Васей.

Он заранее разделил на секторы все окрестности озера. Задание у каждой группы — обследовать сектор, постоянно выходя на связь. Первое сообщение о людях поступило к утру тридцать первого, и оттуда, где результатов Тоекуда почти не ожидал, — с юго-восточного берега озера, и из группы, которую вел Миша. Там с вертолета видели одиноко бредущего человека, и этот человек выбежал на самый берег и махал вертолету рукой.

Проглотив почти кипящего чаю, на ходу перехватив черствого хлеба, Тоекуда вылетел туда, велев Мише брать соседний сектор.

Вот, значит, здесь был человек… А вот и он! Бегает, прыгает, махает курткой, а вот и костер, на нем что-то… Оружия у него нет, видно, что рад, но пусть уж его держат на прицеле. Так, на всякий случай, так вернее.

Сразу бежит к севшему вертолету. Вид не очень здоровый, усталый. Но видно, что тренированный и сильный человек.

И первое, едва выключили двигатели и открыли люк:

— Там товарищ, совсем больной, несколько километров…

Миша беседует сам, Тоекуда только пытается понять. И перед началом разговора тихо мотает головой: этого человека он не нанимал и кто такой, совсем не знает. Миша понимающе кивнул, перед тем, как приступить к общению:

— Хоть бы поздоровался, братан! Ты из экспедиции? А где все остальные?

Не понимает, и заводит снова:

— Здравствуйте… Там товарищ, совсем больной, надо к врачу…

— Ты из отряда? Чижикова знаешь?

— Мы с товарищем тут заблудились… Снег выпал, он заболел, я пошел…

— А что вы делали-то здесь с товарищем?!

И глупая улыбка освещает небритую физиономию:

— Ну чо? Отдыхали мы тут…

И тут Антон изобразил лицом нечто, одновременно делая лукавые глаза и весело ухмыляясь с эдаким алкашеским «Хе-хе…».

— Неужто этим делом в поселке нельзя заниматься?!

— Мужики знакомые на вертолете забросили, а назад не прилетели больше.

— Что же они так?!

— А хер их знает…

Даже Миша отметил умные, цепкие глазки, контрастирующие с обликом залитого водярой побродяжки. Мужики с такими глазами и с такой мускулатурой не слоняются без дела, влетая в идиотские истории, не заболевают посреди тундры, не учиняют алкашеских эпопей на болотных кочках, не носят с собой карабины, а если носят, то не так ухватисто. Тем более, отметил Тоекуда, и каждый подумал, хоть и на разных языках: «Ох, что-то здесь нечисто!»

— Ну, садись, полетели к товарищу!

Но Тоекуда замахал рукой:

— Миша, спроси, далеко ли до товарища?

— Что случилось?

— Да эти строения… Я хотел бы осмотреть.

— Давайте на обратном пути?

— Так до товарища-то сколько?!

— Говорит, километров пятнадцать.

— Тогда — на обратном пути.

…Вася не заметил, как и куда ушел Антон. Страдания тела смешивались у него с необходимостью договорить. Наташа звала его, она вдруг начинала им интересоваться. Почему-то он вдруг перестал быть для нее дурной горой мяса без мозгов, и они шли через рощу к ученому городку, и говорили, говорили, говорили… Иногда Василий вдруг словно уплывал куда-то, растворялась в ничто эта роща, уходило вдаль недоуменное лицо Наташи, и тогда он опять оказывался здесь, лежащим в спальнике в тундре. А иногда он уходил в полное черное ничто, где не было ничего: ни Наташи, ни мешка, ни тундры. В эти минуты он лежал, закинув почерневшее лицо с заострившимся носом, с опухшими бесформенными губами, и больше всего походил на собственный труп. Но всякий раз он возвращался — или туда, или сюда.

Очередной раз очнувшись, Василий вдруг заметил волка. Он сразу понял, что это волк, а никакая не собака, хотя и не смог бы толком объяснить, почему. Волк сидел совершенно по-собачьи, серо-седая зимняя шкура клочьями торчала из буро-серой, летней — волк линял. Желтые глаза с коричневой сеткой, сменяющим форму тоже коричневым зрачком внимательно следили за Василием. Он взялся за карабин, но подняться и сесть не сумел и навести карабин лежа — тоже. Карабин стал ужасно тяжелым, совершенно неподъемным для него, и дуло плясало, описывая в воздухе круги. А волк исчез, и Вася даже не мог бы сказать, в какую сторону он убежал… или ушел?

С тех пор всякий раз, возвращаясь сюда от Наташи, Василий видел здесь волков. Волки стали частью этого мира, совершенно неотъемлемой частью. Он открывал глаза, и волки сразу исчезали. Они исчезали бесшумно, совершенно неясно, куда. Просто растворялись в одно мгновение, и все. И никогда ничего не делали, только сидели и смотрели. Василий даже начал думать, что волки ему померещились, но однажды он открыл глаза, потому что кто-то тянул его спальник Вася поднял голову, а это был волк, и он тянул спальник и одновременно наблюдал одним глазом за ним. Вася крикнул, вернее, он думал, что крикнул, из обметанного рта раздалось разве что сиплое карканье. Но волк моментально исчез.

В другой раз Васе почудился запах. Не то чтобы совсем уж неприятный, так пахнет изо рта большой собаки. Волк сидел совсем рядом, в изголовье, но так, что Васе не был сразу виден. Он успел рассмотреть волка, потому что когда он закинул голову, волк не растворился, а убежал довольно медленно. Он был почти без седой зимней шерсти, меньше и темнее первого. Вася не был уверен, что успел заметить отвисшие соски, но не сомневался — это самка.

Это было в самое темное время. Вернувшись в следующий раз, Василий опять увидел волков и улыбнулся им, как старым знакомым. Волки сидели в ногах, совсем рядом от него, касаясь плечами. Была в их поведении какая-то обоюдная теплота, интимность — спокойная, привычная, и Василий убедился — это супружеская пара. Но больше всего поразили его волчьи морды. И раньше не было в них ненависти или злобы. Но была напряженность, готовность сразу раствориться. Сейчас волки сидели расслабленно, с добродушными, вполне собачьими мордами. И вот тут Василий испугался, он понял, что волки больше не охотятся. Волки больше не боялись его, даже не проверяли, годится ли он, как добыча. Они просто пришли пообедать.

Василий ощупал оружие. Карабин лежал на месте. Уцепив под замок, Вася пытался поднять, но убедился, что не может. Волки насторожились. Василий положил на ноги ствол, потянул вверх ружье за замок. Пронзила мысль, что он не сможет и спустить курок. Стало горько, что вот так умирает — в полном сознании, понимая, что происходит. Волки сидели, насторожив острые уши, внимательно наблюдая, с напряженной мускулатурой.

Вася положил на спуск два пальца, поместилось даже три. Неприжатое ружье отлетело, сильно ударило в челюсть. Волки исчезли. Вася тоже исчез и пошел гулять в роще с Наташей.

Открыв глаза в этом мире, с тундрой и с волками, он сразу стал искать волков. Их не было, и Вася даже почувствовал разочарование, как же так? Вместо волков над ним наклонились какие-то чужие люди, и только одно лицо этих стоящих вокруг он знал — Антона.

Человек с плоским, незнакомым лицом наклонился ниже, чем-то уколол его в предплечье. Вася понял — этому смуглому, непривычному человеку задавали вопрос, выживет ли он, Вася. Человек отвечал невнятно, но понять было можно, что жить он будет, но надо быстрее. Он не понял, что надо быстрее.

Его вынимали из спальника, клали на что-то, он качался, поднимался над землей, двигался к вертолету. Откуда же здесь взялся вертолет?! Василий пытался сказать, что надо взять с собой волков, но мир померк, и он снова ушел в никуда.

— Что вы ему? — тихо спросил Миша Тоекуду.

— Антибиотик и снотворное. А теперь, — повернулся он к Антону, — не могри ри вы, с насим увазением, показара, откуда приходира?

Антон обалдело молчал, Мише пришлось перевести.

— Да мы… да нас…

— Здесь никогда не садился вертолет, не проезжал вездеход, а самолет здесь не сядет. Так откуда вы пришли с товарищем?

Антон заковырял в носу.

— Антон, мы можем сделать просто, будем летать кругами, все сильнее расширяя круги от этого места. Но тогда может стать хуже Василию. Решайте.

Антон безнадежно махнул рукой, окончательно нарушив священные основы спецназа.

— Только, ну, как бы это… В общем, никому не надо сообщать, рассказывать, что кто сказал. И про задание я ничего рассказывать не буду…

И снова шел вертолет, рассекали воздух сверкающие лопасти винта. А в нескольких километрах к югу мудрый старый Алексеевич услышал двигатель и громко крикнул послушному, неузнаваемому Грише:

— А ну прячь все это дело!

И знающий, о чем идет речь, Гриша моментально кинулся ховать на «нужные» места крупу, спиртное и оружие. Так что вышедшие из вертолета застали только то, что им положено: костерок, и над ним — тушка зайца (поймали силками, конечно), чайник, небритый измученный Алексеич, озабоченный, как дальше жить, Гриша.

— Здравствуйте, у вас хлебушка нет? — такими словами встретил Алексеич вышедших из вертолета.

— Хлебушек есть… Есть и мясо. Ну что, можем вас отсюда снять, увезти в город. Собирайтесь! — вновь выступил в роли переводчика Миша.

— Нет, уходить нам никак нельзя…

— Почему нельзя?

— Нам надо технику стеречь. Начальство про нас в курсе дела, когда надо будет, тогда и снимет.

— А если у вас еды нет? Тогда как?

— Задание выполняют любой ценой… В том числе и ценой жизни. У вас что, в Японии не так?

— Было так, теперь все совсем не так.

— Какая странная страна.

— Ну, собираетесь?!

— Нет, мы не можем… Вот если вы нам хлебушка подкинете, тогда спасибо…

— Подкинем и хлеба, и другой еды.

Тоекуда не мог не заметить, что Алексеич вовсе не истощен, и сделал весьма правильный вывод, что не так плохо они с Гришей и устроились. Но почему это страшная тайна?!

— Ладно… Вот хлеб, крупа, консервы. Вам вдвоем хватит надолго. А теперь скажите, почтенные, вы должны были садиться не здесь, верно?

— Не здесь…

— А где?

— Не… Не могу вам сказать…

Бочком, бочком, морским крабиком стал пятиться бедняга Алексеич.

— Стояра! — рявкнул Ямиками «по-русски» и добавил с самым грозным видом: — Вы могра не говорира… Тогда мы будет рассифровывать яссик… Но тогда вы нам узе совсем не будете нузьны…

И попросил Мишу перевести, вдруг он упустил что-то важное. Вряд ли Ямиками собирался прикончить бедного старого Алексеича.

Собственно, прямых угроз и не было… Но такой кровожадностью отдавал оскал интеллигентного, милого Тоекуды, столько страшных сказок стояло за ним, за его улыбкой, за самой Японией — про зверства садистов-самураев (право, уж кому бы рассказывать), что Алексеич сломался, и сразу. И просил только того же, что и Антон, чтобы никак не стало известно, что они что-то сказали… Тоекуда отметил это, заверяя Алексеича во всем, что только можно.

Тоекуда вышел на связь.

Нет, никого не отыскали.

— Василий, выйдете в северо-западный угол озера.

— Вы же там были, шеф?

— По-видимому, надо забираться дальше, подниматься по течению рек. Но помните — задача остается: зафиксировать и сообщить. Исключение — бедственное положение найденных.

— Слушаю, шеф, выхожу на северо-запад.

— Жду сообщения с северо-запада.

— Знаете, Миша, — задумчиво сказал Ямиками, когда вертолет шел обратно, к загадочным развалинам у озера, — все это мне очень напоминает один детский рассказик про мальчика, которого во время игры поставили на пост. И этот мальчик чуть не простудился в вечернем холодном саду, но отказался уйти, пока его не снимет с поста настоящий капитан или майор. Но с одной поправкой… Все эти люди ведут себя, как этот глупый мальчик, но одновременно хорошо умеют заботиться о себе. Причем заботиться, обманывая своих начальников и командиров.

— Если они расскажут, как заботятся о себе, их могут наказать, — уточнил Миша.

— Вот это-то как раз и странно… Совершенно необъяснимая система взаимного вранья. Какой в ней смысл? — продолжал удивляться Ямиками. — И, кстати, Миша. А это что за место, куда мы летим? Кто здесь строил и зачем?

И Тоекуда удивился: какое торжественно-скорбное выражение приобрели сразу лица эбису.

— Наверное, это лагерь… Тут много строили… Добывали руды и плавили из них металлы… Но все силами заключенных, понимаете?

— Силами рабов? Из лагерей?

— Их никто не называет рабами.

— А в чем разница? — заинтересовался Тоекуда. — Чем ваши заключенные отличаются от рабов?

Эбису хмыкали, прятали глаза, пожимали плечами. Тоекуда понял, что нащупал какую-то неизвестную до сих пор больную точку в их психике.

Осмотр лагеря был короток — слишком уж все было ясно. Тем более, Тоекуда читал и «Архипелаг ГУЛАГ», и прочую литературу. Только одно вызвало у него вопросы — странное сооружение из лиственничных бревен высотой примерно в метр с небольшим, шириной в метр и длиной в два. Бревна в перекрытии плотно не смыкались, оставляя щели сантиметров по пятнадцать.

Разбойнички пожимали плечами, хмыкали. Даже всеведущий Миша не смог ничего объяснить. Выручил Валька, которого Тоекуда считал больше пригодным к лесоповалу и тасканию тяжестей.

— А это, понимаете… ну, наказание такое. Сажают туда человека, а холод — понятно какой. Или, скажем, летом комары. Опять же холод и мошка, если осень.

— Откуда ты знаешь про это, Валя?

— Дед рассказывал. Он в те годы лагеря прошел, все видел.

Хотелось отойти подальше от этого тяжелого места. Так и мерещился скорчившийся, умирающий человек в этом полугробу из ошкуренных лиственничных бревен.

За оградой мерзкого места все было точно такое же — лиственницы на фоне синего неба, мягкая салатная хвоя, коричневые стволики, ягель, местами пробивалась и трава.

Сели на том месте, где несколькими часами раньше Антон намеревался жарить гуся.

— А вот что мне непонятно, Миша… Ну вот, были эти лагеря. У нас ведь тоже много чего было, вплоть до лагерей, где ставили медицинские опыты на людях. Но у нас прах этих вот людей… жертв, их прах давным-давно перезахоронен. У вас, по-моему, до сих пор говорить о сталинских лагерях считается чем-то почти неприличным. А останки жертв попросту валяются в тайге и в тундре. Почему? Ведь политический строй сменился?

— Наверное, просто трудно кого-то перезахоронить. Представляете себе масштабы?! Тут же миллионы скелетов… Да еще на огромной территории. Да еще расходы…

— Если провести операцию умело и задействовать организации, которые практически без дела, — ту же армию, гарнизоны, тогда, наверное, стоимость будет не такая большая.

— К тому же документов нет. Документы сознательно уничтожались. Вот хотя бы эти… Кто здесь лежит, про них очень трудно узнать — кто они, откуда, как звали… Тогда — какой смысл?

— Нет, я не согласен с вами, Миша… Допустим, трудно захоронить людей на их родине, но можно же просто положить их в землю по-человечески? Я в России в последние приезды вижу просто всплеск религиозности, ну так хотя бы отпеть их, этих несчастных!

— А смысл? Они и так лежат…

— Сейчас лежат, как животные, как падаль. Я спрашиваю, что мешает положить их в землю, как людей? Как граждан своей страны?

— По-моему, перед страной стоят такие проблемы, что это просто неактуально. Не этим надо заниматься.

— А кто-нибудь спрашивал у людей, чем сейчас надо заниматься? Я что-то не слышал.

Миша выразительно пожал плечами.

— А давайте спросим остальных? Переведите им! Почему, по их мнению, до сих пор не перезахоронены останки жертв концентрационных лагерей?

И опять положение спас Валентин:

— А что изменилось-то?! У власти те же самые… те, кто лагеря и строил.

— Но ведь политический строй изменился? Даже страны новые появились — вместо Советского Союза — Украина, Российская Федерация…

— Эх, господин хороший… Я вам про Фому, вы мне про Ерему. Я же не про строй говорю, я про людей говорю. Люди-то у власти кто? Те же люди у власти. У кого дед лагеря строил, у кого — дядя, у кого еще кто-то. Вот господин Ельцин — вроде демократ демократом. А кто в Екатеринбурге дом купца Ипатьева взорвал? А Ельцин и взорвал, когда секретарем обкома был. Не сам, конечно… А почему взорвал? Потому что ЦК приказал, а он взял под козырек да и выполнил. Так и эти…

— Но ведь в Германии иначе! И у нас в Японии — иначе!

— Так там и люди другие пришли. Не те, кто лагеря строил, вот и все.

— Миша, вам не кажется, что Валентин все объяснил, и сделал это очень хорошо?

— Гм…

— И вы можете спорить, если хотите, но я вижу четкую связь между тем, что говорит Валентин, и поведением Антона или того хитрого летчика возле сломанного самолета. Это психология рабов.

— Я же вам объясняю — избегайте слова «раб»! Лучше уж тогда слово «зек», заключенный… При слове «раб» все будут возражать против всего, что вы скажете, независимо от всего остального.

— Миша, вы возражаете против слова «раб» или против того, что психологию современных русских людей сформировала лагерная система?

— Про психологию… не знаю. Не моего ума это дело. А про слово «раб» — это точно.

— Понятно… — И Ямиками завершил этот разговор по-русски: — Русски сограсны быть раб, но не сограсны говорить.

Никакие впечатления от лагеря не мешали Тоекуде разливать кофе из термоса, время протекало в беседе, пока около двух часов дня не запищал сотовый телефон. Василий сообщал, что еще в одном месте, на северо-западе озера, нашли следы людей. Следы раскопок, следы лагеря. Тоекуда засопел и сразу вздохнул. Миша уже научился определять его настроение по мельчайшим признакам и понял: сопит от удовольствия — еще что-то все же нашли. Очень может быть и то, что надо. А вздыхает, потому что опять не будет никакого отдыха, нечего на это и рассчитывать.

А через полтора часа Тоекуда стоял на месте лагеря Чижикова и смотрел то на оплывшие раскопы, то на силуэты гор, и сердце его радостно колотилось. Да, эти места он видел в фильме! Та же ширина долины, та же река, те же очертания гор, те же раскопы — того же размера и там же.

И еще — по этой тропинке ходили, и последний раз совсем недавно. Тропа вела вверх по реке, и Тоекуда велел готовить отряд. Сам не зная почему, он был уверен, что драки ну никак не избежать. Двигаясь по тропе во главе двенадцати боевиков, Тоекуда уже через полчаса уловил впереди явственные звуки активнейшей ружейной перестрелки.

ГЛАВА 21

Закон джунглей — каждый за себя!

30 мая — 1 июня 1998 года

Тридцатого мая снег стаял, и эвенки засобирались к себе. По их словам, пора было откочевывать со стадом, думать об охоте и вообще пожить дома. На роль парламентеров они согласились охотно, и Афанасий, и Николай, который Коля, а не Николай.

А кроме того, Михалыч попросил отправить письма. Благо, в полевухе у него нашлись и конверты, и бумага, и даже деньги, чтобы письма послать заказными. Вопрос, правда, насколько поняли эвенки, что от них требуется и когда они смогут отправить письма? Специально ехать на почту за двести-триста километров никто из них не собирался. А кочевье могло пройти возле почты и через неделю, и через месяц.

Ребята на оленях двинулись через Исвиркет и прямо в гору, по крутому склону, с лихостью застоявшихся. Не их вина, что выполнить оба поручения они не смогли. Людей Чижикова в лагере Михалыча они не нашли, потому что пришли туда только вечером. А еще днем, как только стало меньше снега, те двинулись на север, к хорошо им знакомым местам.

А встретиться они никак не могли, потому что эвенки шли прямо через горы, по бездорожью, а «чижики» — вдоль озера, по натоптанной тропке.

Что же до писем, то общение с Красножоповым и его ребятами оказало очень уж сильное впечатление на Николая Лелеко и его старшего сына. Кочевать они решили на восток, как можно дальше от озера Пессей и в как можно более глухие места. Конечно же, никому из эвенков и в голову не пришло, что можно не выполнить просьбы, но письма так и провалялись до августа во вьючных сумках. И только тогда на фактории Козелкит они эти письма отправили. Михалыч испытал истинное умиление, получив одно из этих писем в сентябре, вернувшись со сбора грибов.

Но тогда, конечно, никто ничего не знал, и отъезд эвенков казался началом более продуктивного периода экспедиции и вселял неясные надежды.

Тридцать первого было так же тепло и без снега. Развиднелось, и в синем небе плыли мириады разных птиц.

Несмотря на зловоние, начали расчищать тушу мамонта. Все равно экспедиция из зимовья решила не уходить, пока не придет помощь, и пока стеречь мамонтов от всех, кто за ними, кажется, собирается явиться. Ну а пока надо расчистить его, удалить гнилые части туши, чтобы гниение не шло дальше, и осмотреть, изучить труп, насколько это возможно. И наметить все, что следует сделать в городе.

Жаль, лопата в зимовье была одна. Пришлось копать всем поочередно, получасовыми вахтами, чтобы не одуреть от вони разлагающейся туши. Пока один копал, остальные пили чай, вели беседы, задумчиво готовили еду. Как ни странно, работа продвигалась, потому что в свои полчаса каждый выкладывался до предела. Но и более комфортной работы, в более приятной обстановке, никто тоже не мог припомнить. К вечеру туша уже была совсем неплохо видна, а зловоние стало таким, что песцов появилось вокруг сущая прорва и прилетали полярные совы: огромные, белые, превосходно видящие днем (иначе что делали бы они полярным летом?).

В свои два часа без лопаты Андрей отошел от лагеря на километр с дробовиком и вернулся с двумя зайцами. Безделье способствует культивированию плотских радостей: народ еще часа два обсуждал, что надо делать с зайцами, и множество людей помогали их свежевать, разделывать, укладывать в кастрюлю и варить.

Ужинали возле зимовья: вынесли скамейку, сидели у живого огня. Спустя месяц пребывание под открытым небом уже не будет доставлять такого удовольствия, пока же насекомых не так много, чтобы в первую очередь спасаться, и можно было посидеть у костра. Это был второй спокойный вечер за всю эту экспедицию, когда можно было вот так сойтись, спокойно посидеть не в экстремальных условиях, поговорить друг с другом не о деле.

Андрей спорил с Игорем про устройство хобота мамонта, Сергей с Женей слушали историю про то, как Михалыч участвовал в раскопках где-то на Волге. Алексей старался слушать и про хобот, и про погребения в песчаных откосах.

Этим прозрачным, тихим вечером звуки разносились далеко, Исвиркет звенел, словно протекал под стенами избушки, а Алеше даже показалось, что он слышит какое-то бормотание, кроме звуков реки.

— Ух ты!

Этим не очень членораздельным воплем Алеша обратил внимание на каких-то незнакомцев, появившихся с низовьев Исвиркета. Ажиотаж вышел нешуточный. Игорь задумчиво говорил что-то про третью силу, Михалыч благодушно прикидывал, что за пришельцы могли бы залететь в эти окаянные места, а парни просто очень веселились.

Сергей веселился спокойно, а Алеша экспансивно завопил и стал приплясывать, как дикий.

Там, в полутора километрах, блеснули линзы бинокля: их тоже рассматривали, эти незнакомцы.

— Э-ге-гей, люди! — истошно вопил Андрей, приплясывая. Так, что наверняка даже этим пришельцам и то должно было быть слышно.

Игорь явственно видел, как один из шедших вскидывает карабин. «Не может быть!» — подумалось по-глупому.

Мелькнула вспышка, звук выстрела долетел много позже. Идущие переговаривались, один из них скинул рюкзак, встал на колено и стал целиться. Тут возникла уже настоящая паника, и, как всегда при панике, возникли дикая неразбериха и суета.

— Живо в зимовье! — орал всем Михалыч, размахивая руками.

Наверное, он пытался показать этими взмахами, как быстро надо прятаться.

— Чего ж они, не видят, что ли… — обижался Алеша.

Мысль о том, что его хотят убить, была непонятна мальчику с его доброй, семейной философией. Откуда было знать Мише, как подействовало на Саньку Ермолова зрелище Михалыча, сидящего у зимовья и довольно ухмылявшегося в пространство?

— К оружию! — вопил Андронов, оставаясь при этом на стадии чистой теории, руками махал и кулаки сжимал, но за оружием так и не пошел.

Женя помчался, хотел принести карабин, но притащил зачем-то дробовик и теперь не знал, что с ним делать.

Только Сергей исполнил призыв шефа и высовывался теперь из двери да Андрей выполнил собственный маневр: встал с карабином за угол зимовья, наблюдая за идущими.

В стену зимовья ударило так, что отдалось по всему строению, загудело. Полетели щепки — темные сверху, светлые из середины бревна. Меньше шума, разумеется, не стало.

Наконец-то народ сообразил: убивать собираются совершенно всерьез, и никаких сомнений быть не может. Люди судорожно кинулись спасаться, и каждый действовал по-своему, в соответствии со своей натурой. Алеша и Женя кинулись внутрь, чуть не сбив с ног заоравшего Сергея.

Андрей приладился стрелять в ответ и орал, чтобы ему не мешали, ушли бы с линии огня.

Игорь Андронов на секунду замер, тупо хлопая глазами, словно ошалев от этого зрелища, потом кинулся в зимовье. Куча мала на пороге ему страшно мешала, и он просто разбросал сгрудившихся и высунулся уже с карабином.

Еще одна пуля ударила в стену, теперь почти возле самой двери, и отколола длинную щепу.

— Шеф, да уйдите вы к черту!

Тот и правда мешал — он оказался единственным, кто еще стоял на линии огня. Михалыч затравленно обернулся, сунулся туда-сюда, явно не зная, что делать, задержался на мгновение, хищно вцепился в котелок, полный зайчатины с кашей, и утащил его с собой в зимовье.

Грянули выстрелы Андрея с Игорем, и тут же загрохотали пули о зимовье. Ко всеобщему удивлению, нападавшие тут же плюхнулись прямо в грязь тундры. Это было тем более странно, что все убедились только что, как трудно попасть в человека на таком расстоянии.

Михалыч горестно стонал, припав к биноклю. Все они были тут как тут, все они сейчас ползали по тундре, прилаживая карабины: Санька Ермолов, явно за главного, Витька Ленькин, Ленька, двое Санек с разными фамилиями… Почти вся королевская рать! Не было только Акулова, и Михалыч удивился, обычно Чижиков его-то и оставлял за главного. Не было и еще одного, молодого, имени которого Михалыч был не в силах вспомнить.

И было горькое недоумение, ну что они попадали на тундру?! Чего палят с расстояния в километр, из такой невыгодной позиции?! Михалыч, разумеется, не знал, что их пребывание в зимовье было для «юных чижиков» величайшей неожиданностью. Для «чижиков» все они находились где-то в верховьях Коттуяха, не случайно же в ту сторону бежал пленный Мишка и не зря в той стороне сгинул Акулов, наверняка и его взяли в плен, а очень может быть, что и убили. Атака была не продуманным действием, а совершенно случайным. И теперь, лежа на мокром лишайнике, «чижики» не знали, что и делать. Только что они прямо с марша нападали на беззаботных людей, а спустя несколько минут уже лежали в топкой тундре, а по ним стреляли из укрытия.

И не было у них лидера. Кроме самого Чижикова, только Акулов имел такой авторитет, что действительно мог управлять отрядом. Тот, обнаружив в зимовье людей Михалыча, мог отойти и потом напасть внезапно. А если и атаковать, то уж не по открытому пространству. Сашке Ермолову не хватило ума даже для этого. Его агрессивности и злобности хватило ровно на то, чтобы ввязаться в бой, неважно как, лишь бы ввязаться. А вот что делать дальше, он не знал.

— Вперед!

«Чижики» недружно, вразнобой стали подниматься, перебегать. Свистели пули, они падали физиономиями в ягель.

— Сань, может, сейчас отойти?

Санька только сопел, потел, не зная сам, что решить. Со стороны, наверное, это выглядело даже весело — гулкие выстрелы, относимые ветром дымки, хищные движения осторожно перебегающих, падения в ягель, как на исторической картине. Только тут все было очень уж серьезно, вот беда.

Борька Вислогузов присел, открывая замок карабина, и вдруг опрокинулся навзничь. Никто сперва не понял, что случилось, Санька Харев даже засмеялся. А Борька вдруг взвыл нехорошим, смертным голосом, забулькал, словно чем-то захлебнулся, и снова дико заорал.

— Бе-ей! — агрессивная, примитивная натура Ермолова требовала только таких действий, но никто его не поддержал. Да и сам Саня, вскинувшись было, быстро плюхнулся обратно, пуля Игоря прошла уж совсем рядышком.

Не сговариваясь, «чижики» начали отползать. Саня Тарасюк и Витька Ленькин подползли к лежащему Борьке, потащили его сперва волоком. Борька заорал еще сильнее. Пуля взвыла рядом, сшибая с ягеля верхушки. И тогда Ленька Бренис с каким-то блеяньем вскочил, замахал над головою белой байковой портянкой.

Стрельба из зимовья затихла. Саня с Витькой подхватили завопившего в голос Борьку, подняли его и, продолжая на всякий случай сгибаться, поволокли прочь от зимовья, за перелом местности, к выходу из Долины мамонтов. Ненужный карабин колотил по спине Витьки. Не вскакивая в рост, полусогнувшись, отступали и все остальные, пока понижение местности не скрыло от них зимовья (и их самих от стрелявших).

— Ну, молодец Ленька, что удумал! — хлопали его по плечу. — Всех спас, считай!

Ленька сидел с перекошенным, оцепеневшим лицом и не очень хорошо понимал происходящее. Витька вздохнул, вытащил белую тряпку из окостеневшей руки, тихо сказал:

— Давай, Леня, дуй к реке… штаны перемени.

А в это же время Андрей вышел из-за сруба, постоял, прислушиваясь к тишине.

— Эх, может быть, зря мы их отпустили…

— А ты стрелял бы под белый флаг?! — вскинулся Алеша.

— Я сперва думал, они переговоры начнут.

— Я тоже… — Андронов был скорее задумчив, и его сдержанность гасила энтузиазм «победителей» — Алеши с Женей. — А как думаете, шеф, будут они еще воевать?

— Думаю, обязательно будут. Разве у них есть другой выход?

Но Андрей был сторонником согласования интересов и дипломатии, он плохо понимал другую логику.

— Не, Михалыч, они же договариваться могут. Мы что, мамонта у них крадем?

— Не крадем мы у них ничего, но ведь мы теперь знаем — не живые они, ихние мамонты… А Тоекуда нас для этого и послал.

— Ну вот, и мамонта не докопали.

Вздох Алеши ясно показывал, сколь он безутешен.

— Самое худшее, если кончик хобота сгниет, — ответил Андрей.

— Так думаете, нас попытаются убить? — гнул свою линию Андронов.

— Уверен, что будут. Другое дело, осуществить это не очень просто.

— Папа, ты считаешь — отстреляемся?

— От этих само собой отстреляемся. Кстати, Андрюша, вроде ранили одного у них… твоя работа?

— Не уверен… Мы в него вместе сажали, я и Серега. Ты в него попал, Сергей?

— Ну вроде, — выразительно пожал плечами Сергей.

Через полчаса человеческие фигурки опять замаячили в поле видимости, на этот раз возле мамонтов. Оттуда они выстрелили раза два, но на выстрелы никто не стал отвечать.

— А если полезут?

— Тогда и будем. А пока задача — держаться и ждать помощи. Дай бог, Пашка приведет…

— Михалыч, давайте разделимся на вахты!

— Отлично, Андрюша, ты и решай, кто на какой будет вахте.

Там, над мамонтом, раздалась серия возмущенных воплей, «чижики» приплясывали, показывали кулаки. Как видно, возмущались, что кто-то закопал, потом стал откапывать «ихнего» мамонта.

Одновременно над чахлыми лиственницами лесотундры поднялся беленький дымок, горел костер, наверно, готовилась пища.

…Борю ранило не столько опасно, сколько болезненно и с очень большим кровотечением — пуля на излете вырвала ему клок из бока, почти под мышкой. Получив укол морфина и засосав стакан сивухи, он блаженно дремал под навесом. Единственный раненый, самый пострадавший, он полною чашей испил внимание и сочувствие всего отряда. Долгие совместные экспедиции сплотили старых неудачников.

В остальном дела были невеселы. После пропажи Акулова, без него и без шефа никто не хотел и почесаться. Еду готовили кое-как, тратя два часа на то, что требовало получаса, в боевое охранение никто особенно не хотел, про новую атаку смешно было и думать, и все шло спустя рукава. Хоть какие-то эмоции вызывал, конечно, мамонт: нашли, понимаешь, нашего мамонта и ведут себя, будто он ихний!

Ненависть вызвал и сам Михалыч, но как-то уже слабее, неопределенно. Пожалуй, раздражал он даже не сам по себе, а как представитель непьющих, благополучных, обеспеченных. «Негры» Чижикова, загубленные во имя процветания одного человека, они не могли не ненавидеть того, кто сделал в археологии имя, карьеру, состояние. Но и этого было мало, не хватало злости идти в бой, рискуя самим пострадать.

Весь вечер и полночи они вяло постреливали по зимовью. Так, больше от привычки делать вид, что выполняют задание. Вот они и делали вид, отбывая свои сроки дежурства.

Встали поздно, часов с десяти снова начали палить по зимовью. Все понимали, что без толку, что зимовья никак не взять и что Михалыч с людьми в зимовье — это патовая ситуация.

Из зимовья не отвечали, что лишний раз подтверждало — да, ситуация совершенно патовая.

Все изменилось поздним утром, когда Сергей позвал Игоря, которого вовсю зауважал:

— Посмотрите-ка. Там вроде какие-то новые.

И правда, среди вялых фигур еле двигавшихся «чижиков» мелькали ладные, крепко сбитые фигуры в камуфляже.

— Михалыч, к ним, кажется, подмога пришла…

— Ага, — подтвердил Лисицын, глянув в бинокль, — какие-то новые там. И непонятные…

Характер боя сразу изменился. Много профессионально сделанных выстрелов обрушились на зимовье. Пробить бревна пули, конечно, не могли, но в бойницы стали часто залетать. Получаса не прошло, как, отброшенный страшным ударом, отлетел от бойницы Сергей. Пуля разнесла приклад, ударила в плечо, как раз где кость. Андронов сделал перевязку, наложил шины, как смог.

Женя лежал у своей бойницы, вел прицелом карабина над речными откосами Исвиркета. Было весело и жутко сразу. Весело, потому что никогда не было с ним ничего более серьезного и более увлекательного. Потому что наравне со всеми Женя держал сейчас в руках боевое оружие.

Жутко, потому что был Женя очень неглуп и обладал воображением. И осознавал, что в любую секунду в него или в любого другого может попасть пуля. И он очень хорошо понимал, что в этом случае будет. Слишком уж тут все было всерьез, чуть-чуть бы «понарошку», да куда там!

В тот день, когда они остались вместе с папой и папа учил его стрелять из карабина, консервная банка только на пятый раз исчезла с камня. Женя обрадовался было, а папа качал головой: надо, чтобы банка исчезала бы не каждый пятый раз, а постоянно. Чтобы банок на тебя напастись было невозможно, сынок… И Женя исправно учился прижимать поплотнее приклад (иначе било очень сильно), задерживать дыхание, тянуть двумя пальцами спуск.

Вчера и сегодня он тоже стрелял, и страшно было бить по человеку. Каждый раз, выпуская пулю в залегший в тундре силуэт, Женя преодолевал очень сильный внутренний запрет. Но и нарушение запрета было частью приключения — войны. Было страшно, потому что приключение могло кончиться плохо, еще страшнее, что оно и кончалось на глазах хуже и хуже. Но было и весело — приключение!

— Андрюша, Игорь, вам не кажется, что положение у нас аховое?

— Очень даже кажется, Михалыч. Рано или поздно они подавят наш огонь у бойниц и смогут подойти вплотную, а тогда всем конец, без вопросов.

— Игорь, думаешь, сколько продержимся?

— Если так пойдет, то часа три.

— Андрюша, твое мнение?

— Даже меньше. Может, вступим в переговоры?

— Не вижу смысла, ребята…

— Думаете, всех убьют?

— А зачем им свидетели, парни? Но если хотите, откроем двери, и идите.

— Не болтайте, Михалыч, как не стыдно…

— Тогда простите, ребята, коли обидел вас и если сам того сдуру не заметил.

— Простите, Михалыч, если что… С вами работать было, как у Христа за пазухой. Дай бог всем бы такого начальника.

— Спасибо, ребята, спасибо… Только слезы вытирать не время. К бойницам, мужики!

— А вы заметили, они и правда чаще попадают? Весь сруб ходуном ходит…

А Михалыч обратился к сыну:

— Сынок, должен тебя огорчить… Кажется, мы влипли очень крупно…

Подбородок у мальчика дрогнул:

— Папа, думаешь, конец?!

— Уверен, милый… Не был бы уверен, не говорил бы. Ты прости, сынок, что я в такое тебя втравил… Я ведь думал — увидишь новые места, отдохнешь…

И снова что-то изменилось в лице подростка и голос откровенно дрогнул:

— Жаль, что мы оба влетели… Сразу двое мужчин в семье…

— Да, это и правда грустно… А все равно есть еще и Павел, и Полина… Получается, кто-то остается! А сдаваться, видишь ли, ну никак нельзя… Ты это понимаешь, милый? Помнишь, я тебе говорил, что если надо будет кланяться кому-то, чтобы тебя спасти, тебе придется умереть? Потому что кланяться им я не пойду.

— Конечно, понимаю, — ответил Женя, и озорная улыбка сразу изменила лицо. — Я твой сын!

Несколько минут Михалыч тихо раскачивался, прижав к себе мальчика, терся головой о его голову. Рядом грохотал карабин Андрея, рявкнула винтовка Алеши. С другой стороны часто забахали выстрелы, зимовье задрожало от пуль.

— А знаешь, — неожиданно продолжил Михалыч, — ведь и для нас не все кончено. Жаль, там мы уже не будем папой и сыном, а я как-то рассчитывал дольше общаться с тобой в этом качестве…

— Как ты думаешь, а как там будет?

— Ну, если там не женятся и замуж не идут, то, наверное, и отцовство особенного смысла не имеет. Но как именно, прости, тут уж я… — беспомощно развел руками Михалыч.

— Скоро увидим, — тихо обронил Женя.

— Увидим. Ты знаешь, во всем самом плохом есть хоть что-то хорошее, сынок. Например, мы с тобой уже сегодня увидим прадедов. И того, который умер в Женеве. И лежащего на Байковом, в Киеве.

— А вы уверены, что их увидите? — Андронов не мог не влезть в разговор, шедший в крохотной комнатушке, поневоле на глазах у всех. — Откуда вы знаете, куда они попали?

— Кто?! Люди, пострадавшие от безбожников?! Игорь, думай ты, что говоришь!

— Да нет, Михалыч, а кто вам сказал, что вы попадете туда же?

Михалыч задумался и сразу явственно напрягся.

— Ну, допустим, мне и правда там не место… А Евгений? У него грехов не так уж много…

Андронов посмотрел на него с интересом и, пожалуй, с откровенной завистью. Сам он, убежденный естествоиспытатель, искренне считал веру таким средневековым предрассудком. И теперь для него все кончалось, а вот для Михалыча и сама смерть, похоже, была еще одним приключением, после которого ничто не кончится, а будет продолжаться вечно, и вопрос еще, где интереснее…

Люди вели бой и понимали, что постепенно его проигрывают. Все и в самом деле было очень ясно. Труднее всего было вынести даже не беспрерывную стрельбу, не ощущение опасности и не понимание, что влипли. Труднее всего было вынести то, что Михалыч начал громко петь. Искренняя вера и ожидание конца активизировали в нем желание чего-то торжественного и высшего. Не петь стало выше его сил, и мучения окружающих уже не принимались во внимание.

— Славлю Тебя, необорный Господь!!! — надсадно ревел Михалыч, компенсируя отсутствие голоса и слуха мощью профессорского рыка, способного без микрофона покрыть зал на пять сотен слушателей.

Женя вел карабином. Он пытался применять уроки, полученные в памятный день на Коттуяхе, когда они с папой ждали возвращения обеих групп, а тумана еще не было.

В прорези прицела ясно показался человек, с отвращением глядящий в сторону зимовья. Кажется, он что-то говорил, этот начавший седеть человек с крупными чертами неприятного, неумного лица, указывал рукой кому-то отсюда невидному. Женя посмотрел на него через прорезь, поставил планку прицела чуть повыше — учел расстояние, у этого карабина была особенность — пуля из него отклонялась влево. Женя взял чуть правее, чем полагалось по инструкциям, а потом он задержал дыхание и мягко потянул на спуск. Он не знал, почему исчез человек, в которого он целился, может быть, просто присел. Женя снова вел стволом вдоль склона. Вот как будто отсюда стреляют — торчит ствол, вот он плюнул огнем… Женя стал выцеливать врагов и стрелял еще несколько раз.

— Приближусь ли к Тебе, Господь!!! — жутко, надсадно выл Михалыч, сотрясая стены избушки, выдержавшие сотни зим и весен, груз снега, пурги, метели и множество ударов пуль. — Укажешь ли к Тебе дорогу?!

Господь не торопился отвечать на вопросы старого греховодника, бродяги и многоженца. Что было, может быть, еще и к лучшему.

ГЛАВА 22

Куча мала

1 июня 1998 года

Нет никакого сомнения — все и было бы так, как обсуждали Михалыч с Игорем и с умным не по летам Андреем Лисицыным. Несомненно, гэбульники приспособились бы стрелять так, что из зимовья и носа нельзя было бы высунуть. А потом можно было зайти с тыла, пробираясь между лиственницами, или даже просто подойти вплотную, подавив своим огнем сопротивление. А подойдя, можно было без труда бросить гранату в окно или просто поджечь зимовье. Нет никаких сомнений, что к вечеру этого дня Михалыч и Женя встретились бы со своими предками, а у остальных если и был бы выбор, то не особенно завидный.

Так думали не только они, но и Саня Ермолов, и Андрей Крагов. Они даже пришли к выводу, что огибать зимовье нет никакой необходимости. Нужна была лишь группа добровольцев, и Саня Ермолов, Витька Ленькин, Санька Тарасюк, Фома Косорылов и Костя Коровин должны были спуститься по склону и продвинуться к зимовью на расстояние рывка. После чего, естественно, осуществить этот рывок, подойти вплотную к зимовью и поджечь его (для чего — щепа, бумага, спички) или бросить дымовую шашку в щель-бойницу.

С каким удовольствием пошел бы сам Крагов бросать в бойницу дымовую шашку, с каким наслаждением он бы лично всаживал бы пули, бил бы ножом и прикладом! Но не судьба, не судьба. Потому что приходилось принимать командование над обоими отрядами. Потому что полковник Красножопов лежал, прикрытый собственной шинелью. В горле у полковника зияла сквозная дыра, а на лице смешались выражения гнева, испуга, презрения… Впрочем, я не берусь описать выражение, застывающее на морде загнанной крысы, тем более крысы, которая к тому же считает, что загнали ее в высшей степени нечестно. Тут и ненависть к тем, кто убил, и ко всем, незаслуженно остающимся в мире. И презрение, по сути дела, ко всему. Потому что ведь и убили Красножопова неправильно — убили люди, которых он особенно сильно презирал всю свою жизнь.

И счастье еще, не знал он, что пуля послана шестнадцатилетним мальчиком, еле научившимся стрелять. В смысле — счастье для Красножопова.

Но и без него все было решено и согласовано, и все было бы, как решено, с продвижением отряда, с броском шашки, с пальбой в упор по выскакивающим из зимовья, захлебывающимся от удушья людям.

Все это непременно было бы, не умей Ямиками Тоекуда выяснять все, что его интересовало, в том числе и у эбису, и не узнай он места, где снимался памятный ему фильм, где делались фотографии, развешанные по стенам в лаборатории Чижикова.

И в тот самый момент, когда уже шли бросать шашку и поджигать, когда никто не рисковал появиться у простреливаемых бойниц, отряд Ямиками Тоекуды вышел на звуки стрельбы, и перед ними открылась Долина мамонтов, непонятная бревенчатая штука и откосы, рассеченные оврагами.

Диспозиция была в общем понятна: одни сидели в этой бревенчатой штуке и отстреливались сквозь бойницы. Другие обстреливали бревенчатое сооружение с террасы, а несколько человек уже спускались по склону, и было ясно — направляются к избушке. Диспозиция была ясна, неясен был другой важнейший вопрос: кто здесь кто?!

Вроде бы на террасе реки сгрудилось больше людей, чем было в группе Михалыча. И таких вот, в камуфляже, в группе не было ни одного. И все-таки не сразу же нападать. Тоекуда навел бинокль на переходящих реку и явственно увидел — первым шел один из «чижиков», кажется, его зовут Витька-Ленька. Как-то в этом духе, одним словом. И второй тоже из «чижиков».

Ну вот, хоть с этим разобрались…

— Ну, Миса, начинара говорира…

— Эй! Братва! Вы зачем наших друзей обижаете?!

Недоуменная тишина. Высунулись притаившиеся в ягеле, за стволами чахлых лиственниц. Остановилась группа на склоне, постояла, повернула наверх.

— А вы кто такие? Чего тут командуете?

— Мужики, вам не кажется, что нам делить тут нечего? Сколько нас, вы видите, но это ничего… Мы вас отпустим, только вы наших друзей не обижайте!..

— Они наше имущество украли!

— Ну?

— Баранки гну! Вы кто такие?

— Нам Фрол поручил, господа!

Такое «толковище» могло длиться хренову кучу времени. И продолжалось бы, наверное, если бы не Андрей Крагов. Мира допустить он не мог, разговоры вести смысла не видел.

Люди расслабились, стали видны за кочками, за стволами деревьев. Крагов поймал на мушку первого, кого смог разглядеть, — поторопился. Кто-то из уголовничков поймал его пулю и, дико крича, скорчился на земле.

Грянули ответные выстрелы. Ленька Бренис снова обмочился. Витя Ленькин дисциплинированно лежал в углублении, положив голову на руки.

— Ранен?!

— Нет, отдыхаю.

Санька Харев дико уставился на Витьку, пробежал куда-то, встал за лиственницу.

Здесь же, рядом с Ленькиным, лежали и Миша, и Борька. Мише не дали оружия, но и охранять пленного было решительно некому.

— Бей! — пронзительно орал Санька Ермолов.

— Бе-ей! Присягу помни! — вторил ему Андрей Крагов: он совершенно упивался ситуацией.

На первый взгляд, перевес у Тоекуды был полнейший, что бы ни орали Крагов с Санькой, и победа становилась делом времени. Но здесь была одна проблема, и Ямиками-сан давно предчувствовал ее, эту проблему. Под рукой у него было до двадцати стволов, это факт.

Вопрос был, для чего готовили эти стволы и что они умели делать. Ямиками не нужно было пытать должника, запугивать его семью или собирать дань с ларечников; будь в этом нужда, никого лучше не нашел бы Тоекуда для свершения всех этих дел, достойных настоящего мужчины.

Ему нужно было, чтобы эти стволы пошли в бой… и не против одного и связанного, а против группы сильных и вооруженных, да еще и неплохо обученных. И будут ли тогда его стволы стоить хоть ломаный грош, Тоекуда вовсе не был уверен.

Действительность же оказалась еще хуже, чем думалось мудрому Ямиками. Нелегко давать оценку, насколько хорошими солдатами были спецназовцы. Но в любом случае они были какие-никакие, а солдаты.

Будем считать, что мальчики Фрола были превосходные бандиты, но это были все-таки бандиты.

А солдаты Крагова были, может быть, и плохие, но солдаты. Присягали они, вообще-то, совсем не Крагову и его подельникам, но это уже второй вопрос… Не в первый раз в истории России ее солдат использовали черт-те его знает для чего. Современники Суворова всего-навсего гоняли солдат на покосы и на строительство домов. В XX веке на костях российского солдата научились делать бизнес уже совсем иного масштаба, наваривая не какие-то там стога сена, а миллиарды в швейцарских банках. И не в первый раз, оказавшись подножием чужой игры, российские солдаты выполняли свой долг вопреки всему — в том числе и собственному разуму.

Даже под руководством Крагова спецназовцы воевали так, словно за ними стояла Россия, они попросту иначе не умели. Бандиты тоже исправно стреляли, перебегали, что-то орали друг другу, но почему-то получалось так, что расстояние между ними и спецназовцами все увеличивалось и увеличивалось. Не говоря уже о том, что стреляли-то все, а вот попадали — не все. Были ли потери в спецназе и среди «чижиков», Тоекуда не знал, а вот что у него трое вышли из строя за самый короткий период — это он знал совершенно точно.

Тоекуда с самого начала отделил пятерых разбойников в качестве своей личной гвардии: у них и умственные реакции были поживее, и полагаться на них было хоть и в слабой степени, но можно. И теперь, кусая губы, он прикидывал, когда ввести в дело самый последний резерв.

Трудно сказать, чем могло бы завершиться дело, если бы не два события.

Во-первых, зимовье снова плюнуло огнем. До сих пор в зимовье было видно одно — появился еще кто-то третий… И какое-то время молчали, осваивая новую ситуацию. Увидев, что этот «кто-то», совершенно неизвестный, напал на «чижиков» и гэбульников и начинает их теснить, люди Михалыча оценили свалившийся на них шанс и стали вовсю использовать.

А во-вторых, Серега, старый бандит и лицо, приближенное к Тоекуде, в порыве вдохновения начал орать, мол, вы за кого воюете, ребята?! Я в войсках двадцать лет прослужил, и гэть-гэть, ай-лю-лю! и без выходного пособия! Ребята, вы идите к нам, тут хорошо!

Трудно сказать, действительно ли спецназ проявил некоторое колебание. Если и проявил, то никак не потому, что на него подействовала пропаганда. Скорее всего, народ начал прислушиваться, потому что было интересно: кто здесь и зачем орет?!

Решающую роль тут сыграл Крагов, хотя и не такую, как ему хотелось бы. Начал сбываться его кошмар — слабаки могли все завалить. А с другой стороны, худшие стороны личности Крагова получили подпитку, и он был в совершеннейшем восторге.

— Вперед! Живо вперед, твари трусливые! — взвизгнул он.

Удар сапога пришелся Леньке Бренису по почкам. Взвизгнув, Бренис вжался в олений мох.

— Вперед, скотина!

Такой же удар достался тихому Фоме.

И тут, ко всеобщему изумлению, Андрей Крагов, содрогнувшись всем телом, пришел в движение и пролетел метра два, едва цепляясь ногами за землю, явно не в силах остановиться. И так же безвольно, лицом вперед, повалился, разбрасывая руки. Стреляли много и со всех сторон, но откуда прилетело Крагову, было совершенно непонятно даже опытным боевикам.

Какое-то мгновение никто не стрелял, только далеко, из зимовья, в тишине были хорошо слышны истошные вопли: продолжал надсаживаться Серега:

— Ребята, вас надули! Парни, вы за говнюков воюете!

И раздался встречный голос:

— А гарантии?

— Да какие тебе еще гарантии?! На меня посмотри! Если хошь — в заложники возьми!

И тут включился Миша, переводя Тоекуде:

— Ребята! Нам вашей крови не надо! Нам надо взять тех, кто прячется от вас в избушке! Сдайте оружие, и никто вас не тронет!

— Ага, «сдайте оружие»! А какие гарантии, что вам правда крови не надо?!

Все орали, но больше никто не стрелял.

Перед Тоекудой засветила перспектива окончить дело, не проливая больше крови, и он спешил ею воспользоваться.

Только всеобщим ором и можно было объяснить, что вертолеты подошли так близко, а их никто и не заметил.

Четыре вертолета делали круг над долиной. И зазвучал механический голос:

— Всем бросить оружие! Лечь на землю лицом вниз! При сопротивлении огонь открываем без предупреждения! Что, непонятно?! Повторяю для особо одаренных: всем бросить оружие! Лечь! Сопротивление бесполезно! Открываем огонь!

Позже, конечно, его имя уже стало известно, а в тот момент ни Тоекуда, ни Миша не поняли, у кого это не выдержали нервы. Один из разбойничков вдруг судорожно кинулся бежать. Было что-то невыносимо страшное в этом бессмысленном броске по чавкающей тундре, между жалкими редкими лиственницами. Что стояло за этим бегом? Чего так испугался этот несчастный? Что в его прошлом заставляло выбрать бег в безлюдье, бездорожье, на почти верную гибель?

— Стоять! Открываем огонь! — ревел механический голос.

Вертолет прошел немного дальше остальных, на нем словно заработала турбина. Видно было, как железная метла мела за беглецом, как приближались к нему отрубленные сучья, дернувшиеся от удара стволы, разлетевшиеся кочки — траектория пулеметного огня. Все, кто могли следить, затаили дыхание, и именно в этот момент человек словно споткнулся и упал. И тут же кончила реветь турбина, а вертолет зашел на посадку.

И опять в уши ворвался механический, железный голос:

— Всем бросить оружие! Лечь на землю! Сопротивление бесполезно!

И машины начали садиться, кроме одной, которая широкими кругами барражировала над долиной. Из вертолетов высыпали парни ростом в среднем под два метра, лица их были закрыты вязаными шапочками с прорезями для глаз. Парни явно были готовы обижать кого угодно и даже специально искать, кого бы здесь можно обидеть. Никого не били, ни в кого не стреляли, и более того — раненым сразу же стали оказывать помощь. Но сопротивление и правда было не особенно осмысленным.

Спецназовцы сдавались без проблем. «Зарплата хреновая, годичные контракты эти…», — примерно так бормотали, пока ловкие руки охлопывали, проверяли, доставали, сносили ближе к вертолетам.

Спецназ вел себя как военнопленные, уголовники же, по укоренившейся привычке, как задержанные: сдавались, швыряя оружие под ноги победителям, ощеривая пасти, с агрессивными и одновременно трусливыми взглядами, жестами. Именно они ухитрились вызвать массу негативных эмоций, которых изначально вовсе не было у победителей.

Суматоха, мельтешение боя сменились налаженным процессом капитуляции, и Тоекуда начал наблюдать, благо оружия у него не было и он мало у кого вызывал интерес.

Один из вертолетов сел вблизи зимовья. Дверь избушки распахнулась, и Михалыч вышел с поднятыми руками. Высокий парень без камуфляжа мчался прямо на него, и Михалыч не успел посторониться. Парень сшиб его навзничь, не удержавшись, сам плюхнулся на лежащего, и короткие кривые ноги Михалыча как будто в диком танце задрыгали в воздухе. Тоекуда сразу не понял, что вопли, поднявшиеся в избушке, издают не в пылу драки, не от страха. В избушке вопили от восторга. И тогда Тоекуда стал действовать:

— Граздане! Я иносранес, из Япан… Вот документа… Где я могу говорир гравным?

Обалдевший мальчик из ОМОНа искренне считал Тоекуду братом своим меньшим из южной солнечной республики бывшего Советского Союза. Тупо уставившись в паспорт, он лишь очень постепенно проникался ощущением своей неправоты.

— Вон главный… Возле вертолета.

Там, куда показал мальчик, между зимовьем и вертолетом, клубилась небольшая толпа. Тоекуде показалось, что люди в толпе словно бы движутся по сложным орбитам вокруг двоих, стоящих в центре. Один был огромного роста мужик в камуфляже, второй, к его облегчению, был Михалыч. Кажется, дела шли к лучшему.

И подойдя к группе (мальчик бесшумно топал следом), Тоекуда сразу же обнялся с Михалычем, вызывая радостные вопли экспедиции, веселое оживление Бортко.

— Господа, господа, объятия и все личные дела, пожалуйста, потом. Сейчас я обращу ваше драгоценное внимание вот на что: только тут, — Бортко обвел рукой некий круг, очерчивая пространство, в котором велся бой, — находится трое покойников, те, о которых мы точно знаем, очень может быть, есть и еще. И раненых с огнестрельными ранениями, числом до пяти. Давайте разберемся с этим, если вы не возражаете.

Тоекуде вновь пришлось прибегнуть к помощи переводчика — Миши.

— Один из этих покойников — ваша работа, — бесстрастно сказал Тоекуда. — Уже одним меньше, верно? Остальные убиты бандитами, напавшими на лагерь экспедиции.

— Заявления мы вам напишем, — подхватил Михалыч, — без сомнения.

— А вы, значит, никакие не бандиты?

— Я командирован Токийским университетом и председателем национальной программы «Серое вещество». А это, — Тоекуда положил руку на плечо Михалыча, — начальник моей экспедиции, посланной на поиски реликтовых животных.

— Да, я уже слышал, мамонтов.

— Не только мамонтов…

— Есть и мамонты — два ископаемых трупа, вон там, — вмешался в разговор Андронов, — а есть и медведи, и что-то еще непонятное…

— Что значит — непонятное?

— Не понять: не зверь, не человек… На Коттуяхе видели следы.

— А документы у вас есть?

— Простите, на что документы? На зверолюдей? На них нет.

— Вы в командировке? Вы командировали этого человека?

— А-ааа… Конечно, вот!

Тоекуда мгновенно извлек из кейса какие-то усеянные печатями, жуткого вида документы на бланках.

— Ага… А с другими членами экспедиции вы заключали договор?

— Я заключал, — вставил Михалыч. — Это уже моя задача.

— И эти договоры уже составлены? Их можно посмотреть?

— Можно, в Карске…

Не округли Михалыч глаза так честно — Ведмедь наверняка поверил бы.

— Ну и какие у вас планы?

— В зависимости от результатов экспедиции…

— Кроме следов — есть результаты? — повернулся к Михалычу Бортко.

— Вам же говорили — вон, две туши мамонтов ледникового периода…

— А я думал, преувеличивает мой сотрудничек, — протянул Бортко, указывая на Павла.

— Нет, скорее преуменьшил. Мамонтов точно два, и один начал изрядно разлагаться. А может быть, есть и еще. Ну, и что будете делать?

— Зависит от воли начальства…

Поощряемый кивком Бортко, Тоекуда заметил солидно:

— Необходимо извлечь хотя бы того мамонта, который начал разлагаться.

— И хотите увезти его в Японию… Я правильно понимаю?

— Совершенно неправильно. Мамонт — достояние международной общественности. Когда его извлекут и удалят сгнившие части, его будут изучать люди из дюжины стран. А чучело мы потом выставим в нескольких крупнейших музеях мира.

— Ну хорошо… А вся эта частная война, как ее прикажете понимать?!

— Оружие у нас или свое, или куплено официально. И документы на него есть. А насчет тех, кто на нас напал, тот пускай и отвечает сам.

— Резонно. А как насчет тех, кто здесь воевал с этими, с людьми Чижикова?

— Вы имеете в виду Агентство космических дел? Простите, вот еще один договор. — И Тоекуда действительно извлек из кейса и передал Бортко бланк договора. — То, как они решают вопросы приобретения и ношения оружия и прочие, согласитесь, не мои проблемы. Но я прошу вас поговорить с руководителем агентства.

— А вам, — очень официально обратился Тоекуда к Михалычу, — вам надлежит немедленно приступить к раскопкам и подготовке мамонта к транспортировке.

— Слушаюсь, — так же сухо ответил Михалыч.

— То есть вы предлагаете своих наемников из этого агентства так сказать, в качестве вершителей правосудия? Я правильно вас понимаю? — проявил Бортко редкое умение говорить о том, о чем совсем не хочет собеседник.

— Не в качестве вершителей, — мягко поправил Тоекуда, — а в качестве помощников правосудия. В конце концов, эти люди могут дать показания о том, что видели и слышали…

— И что делали, как я понимаю? — проявлял Бортко все те же качества.

— Несомненно, и что делали, — кротко согласился Тоекуда.

— А рассказанное вашими людьми, — веско закончил Бортко, — мы сравним с тем, что нам расскажут, например, эти два молодых человека. Судя по всему, они как раз идут, чтобы давать показания.

Действительно, Саня Ермолов и Саня Харев шли давать показания, сопровождаемые почти двухметровым мальчиком. А Витька Ленькин загребал сапогами землю и вид имел такой, словно не он шел, а его вели или даже, может быть, тащили.

— Господин майор! Прошу вас арестовать этого сомнительного человека и этого иностранца!

Ведмедю явно стало интересно:

— А на каком основании?

— Как присвоивших труп мамонта и… — тут Ермолов изрядно потужился, даже немного покряхтел от интеллектуального усилия, — как стремящихся нанести ущерб государственным интересам Российской Федерации.

Михалыч раскрыл было рот… Бортко сделал неуловимо быстрый жест, и Михалыч, как ни странно, заткнулся.

Бортко повернулся к Ермолову, и его лик выразил такое сочувствие, такое проникновенное желание помочь, что у людей поумнее одно это вызвало бы желание немедленно убежать подальше.

— Ага, ага, присвоение, да?! Так это, значит, ваш мамонт, я правильно понял?

— Да, его нашла наша экспедиция. Мы имеем на него право!

— Ага. Вы разводили мамонтов?

— Нет же, их живых больше нет, мы нашли…

— Ага… Вы застрелили мамонта? Нашли мамонта? Заполевали? Как будет точнее?

— Мы нашли…

Харев высказывался точнее Ермолова:

— Экспедиция Школьного университета нашла ископаемый труп мамонта. Мы хотели использовать его для нужд учебного процесса, но отсутствие средств заставило нас привлечь японский капитал.

— Ага, — развлекался Бортко. — А вы, значит, — обернулся он к Тоекуде, — вы и есть японский капитал?

— Я и есть. И я хотел бы сделать вам официальное заявление…

— Сейчас и сделаете. Так, значит, вы привлекли господина Тоекуду. Простите, а контракт у вас с ним подписан?

— Контракт у Чижикова, в Карске. Этот контракт был нарушен господином Тоекудой, который вошел в преступные отношения с господином Андреевым с целью попытки похищения мамонта. Я прошу еще раз арестовать этих преступников.

Лик Бортко излучал почти небесную кротость.

— Простите, а когда вы отыскали этого мамонта? Судя по запаху, давненько.

— Мамонта нашли в прошлом году. Сейчас мы были должны…

— Ага, ага! Скажите, а почему не было нигде и никакого сообщения о том, что была сделана такая находка?

— Ну-у. Ажиотаж, понимаете, нежелание привлекать внимание разного рода авантюристов, в том числе международных.

И при последних словах Саня Харев неодобрительно покосился в сторону Михалыча. Тот гадостно, ехидно ухмылялся, но не произносил ни слова.

— Ага. Но вы ведь не известили и никакие научные учреждения, ни в России, ни за рубежом. Никто не слышал об этом мамонте. Или вы считаете, что руководство Академии наук — это тоже шайка аферистов?

— Но ведь есть же такая вещь, как приоритет! Мы сделали уникальное открытие! Так почему мы должны были кому-то его отдавать!

— Ага, ага. То есть вы считали, что мамонта должны извлечь именно вы сами? Ваша фирма?

— Что вы имеете в виду под фирмой? — позеленел Харев от бешенства.

— Как отвечает на такие вопросы мой старинный приятель из Одесского угрозыска, «что имею, то и введу» (физиономия Харева приобрела свекольный оттенок). А имел я ввиду экспедицию Школьного университета. Я не ошибся? Все верно?

Харев кивнул.

— Ну так, значит, вы полагали, что именно вы должны извлечь из земли мамонта?

— А разве это нарушение закона?!

— Ну что вы. До нарушения закона мы еще дойдем, уверяю вас. А пока я хотел бы кое-что понять. Вот ваша экспедиция оставила этот труп мамонта на месте находки. Вы просто не смогли его вынуть отсюда, изучить и вывезти? Я правильно понимаю?

— Пока правильно.

— А если бы ваша экспедиция обратилась к властям и в ту же Академию наук, как вы полагаете, нашлись бы средства для извлечения и для транспортировки?

Харев как воды в рот набрал.

— То есть вы, чтобы сохранить этот самый… этот… — Бортко защелкал в воздухе пальцами.

— При-о-ри-тет, — по слогам подсказал Михалыч самым шелковым голосом. Харев и Ермолов кинули на него злобные взгляды.

— Во-во… Приоритет. Чтоб сохранить приоритет, вы согласны были, чтобы уникальный труп валялся и разлагался. Чтобы вам сохранить приоритет, то ничего страшного, пусть себе мамонт здесь валяется и воняет?! Я правильно излагаю?

— Вы извращаете наши слова, — твердо заявил вдруг Харев.

— Все это решал Чижиков! — брякнул вдруг Ермолов сплеча.

— Кстати, а разве приоритет зависит от того, кто привезет труп мамонта в город? — внезапно спросил Бортко, повернувшись к Михалычу.

— Разумеется, нет, — поморщился тот. — Приоритет — это сведения о том, кто нашел и кто первым изучил. И все.

— Ага… Значит, сокрытие находки могло иметь другие цели? — задушевно спросил Бортко.

Оставалось еще раз удивиться его незаурядному умению вести беседу — Бортко ухитрился обратиться как бы одновременно и к Хареву, и к Михалычу. Михалыч не произнес ни звука, но улыбался так, что даже Витьке Ленькину захотелось его задушить.

— Ни слова больше не скажу без своего адвоката, — так же твердо заявил Харев.

— Все это решал Чижиков! — сказал, как отрезал, Ермолов. — Вот ему и задавайте все вопросы! А мы что? Мы кто? Мы — подай-принеси, мальчики на побегушках…

— Ага, ага. Я бы охотно спросил кое о чем господина Чижикова, определенно спросил бы. Но вот, к сожалению, сделать этого я никак не могу. Никак. Потому что господин Чижиков третий день пребывает в жесточайшем запое. В таком, что вопросов моих он просто-напросто не в силах будет понять. Вы знаете, что такое запой? — обратился к Ермолову Бортко.

Ермолов оскорбленно промолчал.

— Тогда вопросы надо задавать господину Акулову! Он заместитель по всем вопросам!

— Но его, как я заметил, здесь нет? А где он, господин Акулов? Вы не могли бы подсказать?

— Акулов пропал во время преследования Миши, — оживился Харев, мгновенно забыв обещание — ни слова не сказать вне общества адвоката. — Этот человек убил нашего товарища, и этому есть множество свидетелей! Акулов побежал за ним и пропал! Наверное, Миша его тоже убил!

— А кто этот Миша, простите?

— Я же вам… — влез было Павел в беседу, но Бортко пресек его буквально одним жестом.

— Павел, лучше б ты сейчас сходил… Ага. Он и сам сюда идет, что характерно. Простите, вы и есть Миша Будкин? Оч-чень, оч-чень интересно! Скажите, а зачем вы убили Вовку Акулова, а? Убивать нехорошо.

Миша издал неопределенный звук и начал на глазах синеть. Бортко наблюдал с любопытством.

— Я вовсе…

— Ну, ну… Так где Акулов, говорите?

Бортко поощрил его жестом, и Миша, к удивлению собравшихся, вдруг очень густо покраснел.

— Акулов работает. То есть живет. В общем, он стал женой… ну то есть пидором…

Ермолов двинулся на него с оскаленным лицом, вытянув руку со скрюченными пальцами. Наткнулся на взгляд Бортко и остановился, переводя дыхание.

— Так-так, Миша, можно подробнее?

— Нас захватили зверолюди. Такие дикие, мохнатые. Вот их ребята все видели — и Костя, и Фома, и Гарик, и Вадим. И товарищ полковник с товарищем старшим лейтенантом. Ну вот, один самец — такой большой, мохнатый. Он и того…

— В смысле, вступил с Акуловым…

— И еще как вступил…

— И Акулов там до сих пор?

— А тот его не отпускает.

Покой нарушили совсем уж непристойные звуки, невозможные для хода следствия, — Михалыч дико, заливисто ржал, топая ногами о землю, приплясывая и ухая. Глядя на него, улыбнулся даже Тоекуда.

— Так, значит, для подтверждения ваших слов мне надо снять показания у алкоголика на второй стадии и у пассивного педераста из племени человекообезьян? — уточнил Бортко у Харева. — Ну спасибо вам, спасибо…

— Этот человек еще в лагере экспедиции зарезал Юру.

— Зарезал, было дело?

— Было. Когда я караулил лагерь, а они лагерь захватили, меня связали и держали сутки связанным. Пришлось убить при побеге.

— Миша, тебя там били? — сразу вмешался Михалыч.

— Конечно.

— Медицинский осмотр ты пройдешь, и свидетельство изволь выписать.

— Да уже сколько времени…

— Сильно избит! — рявкнул Михалыч. — Остались на тебе следы, запомни это!

— Ладно, все это потом. — Бортко повернулся к Тоекуде: — Вы готовы сделать заявление?

— Конесно… Но луссе я буду агрисски…

— Ну давайте по-английски.

— Делаю официальное заявление. Господин Чижиков обещал продать мне живого мамонта. Подчеркиваю — живого. Он уверял меня, что знает место, где живут такие мамонты. Вот контракт.

Тоекуда мгновенно извлек бумагу и подал ее Ведмедю.

— Но это же ксерокс!

— Конечно. В дороге могли быть какие угодно случайности. В Карске вы увидите и подлинник.

— А значит, такие вот трупы для вас не представляют интереса?

— Нет, очень даже представляют. Настолько, что я даже готов купить этот труп и заплатить за него миллион долларов. — При переводе этих слов все «чижики» синхронно вскинули головы, а в глазах у Харева с Ермоловым словно бы полыхнул желтый, несколько безумный огонь. — Причем я берусь организовать изучение трупа и привлеку к этому нескольких российских ученых, которых я очень уважаю. И я обязуюсь подписать контракт на изучение второго трупа и на организацию серьезной международной экспедиции.

— Вы готовы подписать договор с властями?

— Да, готов. Но не со всякими властями. С Простатитовом я буду подписывать разве что рождественские открытки. А на извлечение именно этого слона есть начальник моей экспедиции, вот его люди. Контракт мы сейчас перепишем. Что еще нужно, простите?

— Это незаконно! — вякнул было Санька Харев.

— Хм… А Чижиков поступил законно? — повернулся к нему Бортко.

Харев замер со злой мордой.

— Кстати… Не мог бы я арендовать у вас один вертолет? Он нужен мне под вывоз мамонта.

— А вертолет не провоняет?

— Не провоняет, все гнилое мы отделим. А провоняет — оплачу ремонт.

— Гм… Это похоже на подкуп должностного лица.

— Еще больше это похоже на решение транспортной проблемы. А подписать контракт можно сейчас.

— У вас с собой что, канцелярия?!

— Конечно.

С улыбкой Тоекуда поднял кейс. Содержимого кейса не видели ни Михалыч, ни Бортко, но что там канцелярия, никто особенно не усомнился.

— Вы будете иметь неприятности, я вам это гарантирую, — отрывисто, зло заговорил вдруг Харев, трясясь, как в приступе падучей. — Вы нарушаете права государственного учреждения и интересы подданных России. Кроме того, вы коррумпированный тип, предоставляя государственный вертолет…

— Простите, а какую государственную… э-ээ… какую фирму представляете здесь вы? — задушевно спросил Бортко.

Михалыч захрюкал от радости, а Харев злобно замолчал.

— Вы готовы оформить документы на ведение работ, на организацию экспедиции от вашей ээ-эээ… фирмы? А провести экспедицию вы можете?

— Я не закончил официального сообщения, — мягко продолжил Ямиками. — Я сообщаю, что мне подсунули подложные документы, в том числе смонтированный видеофильм, с целью ввести меня в заблуждение. То есть совершен факт мошенничества, и я намерен подать в суд по этому факту. Если, конечно, Чижиков выйдет из запоя.

Тут уместно сообщить, что господин Тоекуда был убежден — в России алкоголиков к ответственности не привлекают, а запой смягчает обстоятельства даже предумышленного убийства.

— То есть вы просите о задержании преступников, я правильно вас понял? — поинтересовался Евгений Михайлович настолько мягко и вежливо, что это просто пугало.

— Если это находится в вашей компетенции, то да.

— По факту мошенничества сделать ничего не могу. А вот разбойное нападение — это, знаете ли, факт, — развел руками Бортко с какой-то даже виноватой улыбкой. — Разбойное нападение, как я понимаю, должно было уничтожить лиц, посланных для проверки сообщения, и обеспечить возможность обмануть господина Тоекуду. Я правильно излагаю?

— Я тоже хочу сделать официальное заявление, — вмешался Михалыч.

— А почему это только вы?! — Такой прыти от Миши никто не ждал. — Тут всем есть что рассказать. Хотя бы как меня Акулов убивал и убить случайно не сумел.

— Это верно. Заодно дадите показания, как зарезали этого парня… Как его… И, кстати, господин Тоекуда, я ни одному человеку из агентства не дам никуда улететь, пока не получу полностью оформленного документа. Что же касается этих господ, посланных Чижиковым, и их… гм… гм… скажем, их коллег со спецподготовкой… Вот эти господа уж точно покинут сии места только в сопровождении моих людей и на моих вертолетах.

(К чести «чижиков» надо заметить, особого сопротивления они и не думали оказывать. Ермолов и Тарасюк пытались лягаться, скорее по природной тупости, чем рассчитывая отбиться, но их мгновенно усмирили.)

— А теперь покажите мне мамонта. — Бортко широко улыбнулся и стал сразу же лет на десять моложе и несравненно симпатичнее. — А то разговоров-то, разговоров… «Мамонты! Экспедиция!» А где они — мамонты да экспедиции?

— Экспедиция, по-моему, уже работает… — с улыбкой сообщил Тоекуда. — По крайней мере, судя по запаху, — добавил он.

Игорь и Андрей давно уже вскрыли мамонта практически наполовину. И теперь под их руководством трое парней кидали, найденными на чердаке зимовья лопатами грунт оформляя правильно раскоп.

Сами же ученые, заткнув носы клочьями ваты, измеряли мамонта и даже взрезали его громадное брюхо, стремясь дойти до внутренностей и подготовить их для изучения. Они были заняты, увлечены и деловиты.

— Да посторонитесь вы, — проворчал Игорь и тыльной стороной ладони как будто отмахнулся от Бортко с его людьми, и, что характерно, они послушно сделали шаг назад, пропустили Андронова.

— Господин Андронов, вас нельзя на минутку отвлечь?

Голос Бортко звучал необычно просительно.

Тот на мгновение остановился. Видно было, что в нем борются два чувства долга — члена экспедиции, который просто должен доводить до конца общее дело, и ученого, который тоже никак не может бросить начатое.

— Евгений Михайлович, я охотно вам дам показания, но если можно — попозже. Он ведь уже начинает гибнуть, вы же чувствуете, — выразительно потрогал Андронов свой собственный нос.

— Я улечу через два часа, — тихо напомнил Бортко.

— Тогда посмотрите на мамонта, каков он сейчас, — заулыбался Игорь. — Хотите фотографию на память — вы на фоне раскопки?

Бортко хотел, и Женя побежал за аппаратом.

— Это раз вы уже улетаете. А показания, если можно, я вам и в Карске дам. Договорились?

— Неужели вам не хочется ну хотя бы рассчитаться за все? Хотя бы за то, как вы сутки сидели в осаде? Вы ж, наверное, и выйти-то не чаяли.

— Не чаяли. И хуже всего были… Уж вы не обижайтесь, шеф, но хуже всего были псалмы, которые распевал Михалыч. А с жуликами вы уж сами возитесь, раз за это получаете жалованье. И вы тоже не обижайтесь: то, что мы здесь делаем сейчас, в сто раз важнее, право слово…

И действительно, кого могли волновать политические страсти 1901 года, когда был найден березовский мамонт? Был ли увлечен Кшесинской Николай II, когда кости и шкуру везли на санях из Якутска? Какой кабинет, сформированный какой партией был у власти в Англии 1909 года, когда в Британию пришел слух о затерянном мире, населенном динозаврами? Какой придворный интриговал против какого, с какой из фавориток спал какой король, когда яблоко упало на череп Ньютону? Яблоко мы помним, а вот как насчет королей? И фавориток, кстати говоря…

— Между прочим, Евгений Михайлович, если захотите тут у нас покопать, рабочие руки всегда нужны…

Бортко ухмыльнулся, задумчиво почесал голову:

— Вряд ли…

— Кстати, Михалыч, для вас поганое известие, кажется, кончик хобота уже подгнил. Не успели мы…

И тогда присутствующим был явлен еще один из многих образов Михалыча: перекошенный от ярости.

— Ну, если они думают, что это им пройдет даром…

— Вот чтобы не прошло, со мной надо дружить, между прочим!

— Вот мы вас и приглашаем! — тут же нашелся Андрей.

Шла рутина крупного задержания, сразу со многими фигурантами. Кого-то вели, а кого-то и тащили к вертолету.

Сотрудники «охранного агентства», осчастливленные, что пойдут свидетелями, собирались восвояси и дружно давали показания. Тоекуда за руку попрощался с Мишей и Васей. Миша почти всплакнул от умиления. Тоекуда знал цену воровской сентиментальности и как-то не очень вдохновился.

И занялся делом, волновавшим его больше всего последние недели: отвел в сторону Витьку Ленькина, а Мишу попросил быть переводчиком.

— Простите, Витька. Мамонт, которого я видел в фильме, — это он, я уже вижу. Но как же все-таки он шел? Я догадываюсь, но хотел бы услышать от вас.

С полминуты Ленькин переминался с ноги на ногу, сопел, стреляя глазками по сторонам. И наконец решился:

— Я расскажу. Но за это вы исполните одну мою просьбу. Идет?

— Если смогу.

— Вам это совсем даже нетрудно. А мне очень важно.

— Ну так что вы сделали с мамонтом?

— С самим мамонтом — ничего. Мы его сняли на видеопленку и поместили в компьютер.

— В смысле, поместили данные?

— Ну да. И стали оживлять. Что надо — я дорисовал.

— Применялись аниматоры?

— Конечно, и они. Но главное — я рисовал. Месяца два ничем другим не занимался. Всякие мелочи. Например, ну нет у него хвоста. То есть хвост есть, конечно, но он же под землей, не видно. Его надо рисовать. Потом я же не видел, как он ходит. Ну, смотрел фильмы про слонов и рисовал — как ногу сгибает, как ставит…

— Но я совсем не замечал, что фильм рисованный!

— Это и было самое трудное. Главная цель и была, чтоб ничего не заметно…

— Не сохранилось никаких материалов?

— Если и сохранились, только у шефа. Чижиков меня в подвале усаживал, в полной секретности. У меня даже ключа своего не было, он только сам меня приводил, сам уводил.

— Удивительно. Вы же очень талантливы, Витька. А работаете у Чижикова, чем-то совершенно несерьезным занимаетесь… Чуть ли не портфель за ним носите. Ваше место — в художественном кино, в документальном, в видеосъемках. Вам же везде будут рады, и будете иметь вы длинный рубль и длинный доллар. Чего вы у него сидите?

— Ну как же. Наука. Он обещал, кандидатом наук сделает…

— Если бы вы от него ушли, давно бы были кандидатом и кем вообще захотите. А что он сдержит обещание, вы верите?

— Не знаю. Но вы тоже обещали. Пожалуйста, возьмите меня отсюда!

Пожилой пацан даже ручки сложил молитвенно.

— Отсюда — это в Карск? Вы и так туда попадете.

— Нет, вы меня в Японию возьмите!

— Простите, но там много людей работают в цветном кино и, честное слово, не хуже…

— Ну так возьмите экспонатом!

— Кем-кем?!

— Ну вы же выставку делать будете. Про Сибирь. Ну так давайте, я у вас буду человек, которого зверолюди у себя держали… Как жену…

Пару минут Тоекуда обалдело таращился на Витьку: предложение было из тех, которые запоминаются.

— Уважаемый господин Витька. В этом предложении я не заинтересован: мне нужны подлинные экземпляры. Вот если поймаете Акулова, милости просим, и не сомневайтесь, я хорошо заплачу. Но в Карск вы полетите в вертолете со мной и с уважаемым господином Бортко. И если постараетесь, то можете пойти свидетелем.

— А я и есть свидетель, я и не стрелял даже.

— Почему?

— Не хотелось. Не тот человек Чижиков, чтобы кровь за него проливать — и свою, и чужую. Меня Михалыч лет двадцать назад предупреждал, говорил что-то про Чижикова. Зря не слушал, честное слово.

Ленькин грустно засопел, от безнадежности махнул рукой.

— Вот в этом вы и попытайтесь убедить господина Бортко.

Тоскливо сопя, Витька Ленькин занялся привычным делом — копал в носу с отсутствующим видом.

А Тоекуда был уже занят совсем другими вопросами, подводил к Михалычу Анатолия, Серегу, других разбойников поприличнее. Михалыч как раз бегал с Бортко по раскопу, смотрели и второго мамонта.

— Михалыч, прошу вас взять еще пятерых моих людей…

— Вообще-то, люди не помешают, — протянул Михалыч нерешительно.

— Им нужно скрыться из города? — мимоходом уточнил Бортко.

— Вступили на путь исправления, — решительно ответил Тоекуда. — А расходы на людей — помимо наградных. Вот только мой совет: слетайте-ка вы сегодня на вертолете!

— Зачем?!

— А затем, — внушительно ответил Тоекуда, — что я не хотел бы вычитать из вашего гонорара стоимость сотового телефона, — и не выдержал — расплылся в радостной улыбке до ушей.

Михалыч бледно усмехнулся. А к нему уже шли спецназовцы — как ни странно, с Мишей во главе.

— Михалыч… Тут ребята просятся…

— Куда просятся? На горшок?

— Ну зачем вы. На работу просятся.

— Гм… Им что, очень уж в город не хочется?

— По правде говоря, совсем не хочется…

— Миша, спроси Тоекуду. Скажи, я не против, но деньги дает только он.

— А вообще люди нужны?

— Ты же сам видишь — копать не перекопать, да и зверье появилось.

— В тот раз шли — еще не то делалось!

— В тот раз вокруг людей не было, ни одного человека. Сейчас все пуганые стали, но ведь что будет — неизвестно. Охотиться — надо, отгонять зверье — тоже надо…

— В общем, берете?!

— К Тоекуде иди, к Тоекуде…

Сгущались сумерки, заменяющие северную ночь, выкатывались солнце и луна, одновременно в разных концах неба. Стало прохладнее, даже Андрей надел куртку.

На раскопе шевелился целый муравейник, и ученые предупреждали честно — отдых будет, когда удалят и выкинут последний кусок тухлого мяса. А до того будет аврал и аврал.

— В три смены?

— Будет надо, и в четыре.

Алеша с Женей тянули веревку, вбивали колышки через метр — делать метровую сетку. Андрей с самыми крепкими ребятами раскапывал рыхлую землю, отбрасывал ее подальше.

Игорь с Михалычем рубили, резали, выбрасывали на-гора протухшие куски древнего слона. Слышалось чвяканье топора о метровые пласты мяса, они выбрасывали огромные куски, переносили их ниже по реке.

Согласный общий труд, с понятной целью. Тем ведь и привлекает экспедиция, тем и интересна была она всем, кто сейчас рвался в нее попасть. Уже сейчас виден был этот совместный труд и уже заметен результат.

Совсем была бы экспедиционная идиллия, если бы не страшный смрад.

Дольше часа в раскопе не выдерживал никто. Одурев от чудовищной вони, люди шли к Исвиркету, смывая усталость в прозрачных ледяных струях реки.

ГЛАВА 23

Сны

Весна и лето 1998 года

Весной, ранним летом, пока прибывает день, в конце первой половины года людям снятся странные, необычные сны. Весна идет на север, день прибывает, и ночи светлые, короткие, а человек спит немного и высыпается легко и быстро. Закаты в это время прозрачные, их краски легкие, летучие и нежные. Есть что-то нереальное в этих закатах, и людям снятся после них такие же прозрачные, нереальные сны, такие же летучие и нежные.

В начале этого пронизанного светом, золотым светом прибывающего солнца лета Жене Андрееву снилось, как он играет в компьютерные игры в Японии, и почему-то именно на острове Шикотан. Женя просыпался и никак не мог понять, почему именно Шикотан?! Но засыпал, и все повторялось, а почему — он не знал.

Печенюшкину снился мамонтятник. Что он разводит мамонтов и построил мамонтятник — огромный, голов на пятьдесят. Снилось, как на конгрессе в Зимбабве его венчают лаврами нового Галилея и Коперника, вместе взятых, а мамонты сопят в соседнем зале.

Лидии тоже снились мамонты, но в более реальной ситуации. Ей снилось, как она выгребает навоз огромной железной лопатой. И как она ни старалась во сне, навоз прибывал куда быстрее, чем она выбрасывала его через железный забор. А с другой стороны стояли Печенюшкин и Ямиками Тоекуда и подбадривали ее громкими криками. Лидия разозлилась так, что встала, опершись на лопату и подбоченившись другой рукой… Но только она собралась высказать мужчинам, какого она о них мнения, как оказывалась заваленной навозом с головой и просыпалась в холодном поту.

В комнате было прохладно, струился летучий, прозрачный свет июньской ночи из окна, а Савел блаженно улыбался, его как раз венчали лаврами.

Акулову снилось кофе, бутерброд с ветчиной и даже нечто особенно лучезарное, симпатичное: что у него в руках вдруг сам собой образовался автомат ППШ, и его хозяин, самец зверочеловека, умирает в луже крови, а Вовка Акулов поливает автоматным огнем визжащее, лопочущее стадо. В этом сне Акулов был в состоянии стоять вполне вертикально, мог даже идти не морщась и не издавая стонов.

Михалычу снилось, что он дописал книгу «Почему советские ученые проявляют различные стадии дегенерации?», что эта книга вышла большим тиражом и продается на всех перекрестках. И что из-за этой книги на него уже было три покушения, а на задворках ученого городка академик Горбашка, выгнанные из краевой управы отставные прихвостни Простатитова и прочая, извините за выражение, интеллигенция сжигают его, Михалыча, чучело. Он блаженно улыбался и похрюкивал во сне от удовольствия.

К сожалению, мы не знаем, что снилось годовалой дочке Михалыча, она еще не может рассказать.

А еще одной девочке уже ничего не могло присниться. Там, куда она ушла, никому не нужная здесь, убитая подонками ради душного «счастья» подонков, есть много чего… Но снов, скорее всего, нет.

Но были люди, которым и в эти летучие, прозрачные ночи дивного северного июня снилось что-то не очень хорошее.

Крагову, например, опять снился отец. Он, Андрюша Крагов, еще маленький, и все взрослые кажутся огромными и возвышаются, как башни. И драгоценный родитель говорит презрительно, улыбаясь своей любимой улыбкой (которую с ходом лет позаимствовал у него сам Андрюша):

— Ну что, опять трусишь, любезный? В штаны-то хоть не навалил?

Образ отца, папули, папочки заволокся розово-кровавой дымкой, и вот Андрюша Крагов уже стоял посреди большой комнаты, и часть гостей покатывалась со смеху, а часть посматривала сочувственно, а папа, возвышаясь над семилетним Андрюшей, как боевой слон или как танк, громко им всем сообщал:

— Вчера соседская болонка гавкнула, мой засранец чуть на стол не залез. Поджилки тряслись у ублюдка.

Сон тут же перешел на другое, приятное, как Андрей Крагов пинает в лицо кого-то лежащего на земле, а избиваемый кричит и стонет. Между избиваемым и отцом не было ничего общего внешне, но между ними возникала какая-то неясная связь, и это было особенно приятно.

Ленькину снилось, что он защищает кандидатскую. Защититься он мечтал уже лет двадцать, но сон был вовсе не о приятном. Работа оказалась безобразная, ученый совет прятал неясные улыбки, сам Ленькин не мог вымолвить членораздельного слова.

Во сне Ленькин утирал раскрасневшиеся, залитые потом щеки, пытался тыкать указкой в диаграммы и схемы, но все время попадал не в те, а нужные куда-то потерялись.

Дамы бросали особенно соболезнующие взоры, члены совета переглядывались, пожимали плечами, плыл шепот:

— Почти пятьдесят… Последний шанс… Двое детей… Да черт с ним… Бросаем белые шары…

А в разгар этого позорища со стуком распахнулась дверь, с топотом вломился Чижиков и завопил:

— Отменить! Не заслужил!

И ученый совет в панике ринулся прочь, сшибая стулья, опрокинув ящик для бюллетеней.

Трудно сказать, что именно снилось Чижикову, потому что он был способен рассказать еще меньше, чем годовалая дочка Михалыча. Возвращаясь в Карск, Ямиками очень хотел немного пообщаться с Чижиковым…

По словам всех домашних, Чижиков «болел» уже несколько дней и из комнаты не выходил. Ямиками надолго запомнил жутко грязное, косматое существо, вокруг лысины которого дыбом стояли слипшиеся, засаленные до вертикального стояния грязные космы.

Существо три дня подряд валило в одни и те же штаны и теперь сидело посреди пропитанной тошнотными запахами комнаты, глядя безумными глазами.

Громко сопя, оно тянуло что-то маленькое за ниточку. Ямиками наклонился и увидел, к своему изумлению, таракана. Обычнейшего рыжего таракана, каких сколько угодно и в Японии. Таракан был ниткой привязан за лапку, и Чижиков его вытаскивал из-под кровати. Таракан оказался поблизости, и существо, расплескивая жидкость, налило в заляпанный стакан.

— С приездом! — сипло вякнуло существо, вылило водку в распухший, бесформенный рот.

Таракан, естественно, дал деру, сколько позволяла намотанная на палец Чижикова нитка.

— С отъездом! — наливало, снова вякало существо с почти неузнаваемым, опухшим лицом, с обезумевшими, заплывшими глазами. Ямиками на цыпочках удалился и уже в прихожей слышал страшный рев и вой:

— Во-оон!!! Воо-он стоит!!! А-аа-ааа!!! Не трогайте!! Не трогайте меня!!! Синие!!! Зеленые!!! Не трогайте!!! Уууу!!! — уже не голосом Чижикова вопило оно.

«Кажется, delirium tremens[2] и порный распад ричности», — подумал Ямиками-сан, как ему казалось, по-русски.

Но судя по последнему вою, бред Чижикова был ужасен и ничуть не соответствовал трепетному свету весны.

И Фролу снилось что-то страшное. Снился ему суд, и на этом суде вдруг оказывались живы все те, кто знал, как именно исчезли все его конкуренты. Все, кто занимался торговлей алюминием до того, как в этом деле появился Фрол.

Вот он сидел на скамье подсудимых, а свидетельские места заполняли какие-то странные люди. Фрол пригляделся, узнавая своих связных, подельников, членов воровского толковища, выносивших приговоры, членов своей шайки, узнавших уж очень много, — словом, всех, кого в разное время и по разным причинам ему пришлось убрать. Он точно знал, что все они покойники, что никак к нему не подкопаешься, что все, чьи показания могли быть для него опасны, давно закатаны в асфальт, вмешаны в бетон, скормлены свиньям… Но все они сидели здесь и все внимательно смотрели на него: в разодранных, запятнанных кровью костюмах, с дырами от пуль, с торчащими рукоятками финок, с пустыми, мертвыми глазами.

Фрол перевел взгляд на зал. Зал был полон, и все передние ряды молча смотрели на него. Все они тоже были в запачканной, простреленной одежде, с отверстиями от пуль, с неживым выражением лиц. И все это были люди, которых он убивал. Многих из которых убили те, кто сидел сейчас в креслах свидетелей.

Покойники ловили взгляд Фрола и приходили в возбуждение.

— К нам, к нам! Иди к нам!! — завыли, вскакивая, мертвецы.

И вдруг, как по команде, замолчали. Хлопнула дверь, и в зал вошел, почти вбежал и сел на место прокурора вполне живой человек, но при виде его совсем упало сердце у Фрола. Нанду сидел на прокурорском месте, глядя на него, как на помойку.

А все покойники смотрели на него.

— Взять его! — властно повел Нанду рукой от первых рядов к клетке Фрола, как Вий в одноименном фильме. И словно волна затопила пространство перед клеткой, и Фрол понял, что никакая решетка не удержит эти распяленные рты, простертые руки, скрюченные пальцы. Бежать!!! В панике метнулся было Фрол, но был пригвожден к месту вцепившимися в плечи костяными руками. Вскрикнув, метнулся, поднял лицо уголовник. Полураспавшееся, но странно знакомое даже таким, с отвалившимися кусками плоти, с обнажившимся черепом лицо…

Кантонов!!! Второй конвоир был Яфетов. Те, кого он убивал еще первыми, еще не королем карского алюминия, а главарем обычной шайки. Потом покойников было не счесть, но эти, эти были первыми, и Фрол рванулся с болезненным криком. Костяные пальцы впились крепче.

— Тихо, тихо, Фрол Тихомирович, скоро приедем…

Машина мягко шелестела и шумела по шоссе, вскочить не давал ремень безопасности, а рев толпы раздавался из радиоприемника — транслировали матч по футболу.

Ну конечно, он ехал в родные места, в схорон. Скоро, скоро он засядет на глубину нескольких метров, под слой металла и бетона. Ни Гитлер, ни Борман не имели такого совершенства, как его бункер, и скоро-скоро он станет недоступен для всяких Нанду и прочих мужиков и лохов.

Опять дремал Фрол и зря боялся снова заснуть, потому что теперь ему снилось хорошее, как он отнимает копейки у малышей возле кинотеатра. Фрол даже всхлипывал во сне и улыбался, так приятно было вспоминать, как в золотые, невозвратные четырнадцать лет пинал в промежность первоклассников, не дававших выворачивать карманы.

И секретарю Простатитова, Анне Сергеевне, тоже снилось хорошее, что ее переводят в начальники общего отдела. Причем снилось прямо в рабочее время, потому что губернатор позорно продул перевыборы и тут же бесследно пропал. Делать Анне Сергеевне было решительно нечего, погода была тихая и теплая, и детективный роман — ах! — сам выскальзывал из пухлой руки Анны Сергеевны. Содержание сна странно диктовалось и весной с ее прозрачностью и дивностью, и, так сказать, местом протекания сна. Потому что в этом сне перечислялись пайки, виды услуг, доступ в спецраспределители и другая благодать, которая должна была излиться на Анну Сергеевну с получением этого места.

Но как это случается во сне, приятное сменилось кошмаром. Вместо пайка и парикмахерской стал сниться еще без следа пропавший Простатитов. И во сне хныкала, плакала Анна Сергеевна, постепенно доходя до крика уже распяленным, потерявшим всякую форму ртом.

Что-то похожее на рычание вырвало Анну Сергеевну из сладких объятий Морфея. Над ней наклонялся верзила со страшным, обожженным лицом, и хоть убейте, где-то Анна Сергеевна это лицо уже видела…

Но как ни страшен был этот где-то уже виденный ею человек, но и выражение лица было самое приятное и милое, и голос его, подобный реву боевого быка, оказался ласков и заботлив.

— Девушка, да что случилось?! Кто вас обидел, девушка? Юбку оборвал? Жениться не хочет, поганец? Так вы только скажите, мы его и пригласим, и побеседуем…

И страшный человек сделал выразительное движение раскрытой ладонью, словно сгребал что-то висящее сверху.

— Да губернатор тут пропал! — не думая, выпалила Анна Сергеевна, и тут горе-злосчастье снова навалилось на нее, и не выдержала девушка, в голос зарыдала, распяливая рот, утирая слезы кулаками. — Пропа-ал!

— Я разве пропал?! — очень удивился вошедший, и тут только Анна Сергеевна начала приходить в себя.

А Нанду прошел в кабинет, и вслед за ним колыхнулась, стала втекать в кабинет губернатора свита.

— Гм, — произнес Нанду, задумчиво рассматривая кабинет, постепенно сосредотачиваясь на картинах.

— Интересно, а так это было или все-таки не совсем так, а Михалыч? — обратился он к пожилому, седеющему мужику с красной рожей. И ткнул в картину, на которой, ангельски улыбаясь, казаки копьями протыкали на стенах Карска невыразимо отвратительных маньчжур.

— Категорически не так, — решительно ответил Михалыч, и Нанду кивнул головой.

— А это еще что? — ткнул он пальцем в назидательную картину, где враги перестройки зашибали танковым люком защитника ельцинизма Илью Рохлина. И веселое изумление все яснее пробивалось на его физиономии по мере получения объяснений.

— Может, в сортир перевесим? — деловито спросил Нанду свиту.

— Завтра… Поработать надо… Вот по алюминию… Вот… — все задвигались, заговорили.

— Ну, значит, завтра… Девушка, — обратился к Анне Сергеевне этот странный, непонятный человек, и Анна Сергеевна испугалась и даже схватилась за сердце. — Да что вы так меня боитесь?! Честное слово, не кусаюсь. Даже Ельцина и то не покусал… И не бойтесь, я вас не уволю. Вы бы лучше нам чайку, а?

Анна Сергеевна сделала понимающее лицо и пошла выполнять свои обязанности.

Пройдет не так уж много времени, и закаты нальются красками — густыми, зрелыми, тяжелыми. Не будет в них трепетности, юности, незавершенности. Закаты будут начинаться раньше, листва станет не салатной, а густо-зеленой, и в кронах, как ранняя проседь, нет-нет, да и мелькнет желтый лист. День пойдет на убыль, солнце заходить будет в туманы, станет грустно и легко по вечерам, и тогда уже сны будут сниться не легкие, волшебные, а солидные, серьезные сны-снищи. И страшно подумать, что будет сниться в августе тем, кому плохо спалось в конце мая.

Впрочем, для одного героя нашей повести осень уже наступила. В южном полушарии середина зимы — наше лето. Весна наступает в сентябре, а осень, соответственно, в апреле. И Ване Простатитову снился вполне солидный, по-осеннему основательный сон. И снился ему как раз кабинет губернатора в здании Карской областной управы. Снился разговор с Фролом, и как он отдает ему на откуп весь карский алюминий. И неудивительно, потому что эта эстансия в пампе куплена была как раз на эти деньги… так сказать, не без помощи Фрола.

На эстансии не было еще никакой обстановки, не было почти ничего, необходимого для жизни. И беглый губернатор спал, чтобы назавтра вить свое гнездо. Он спал деятельно, как спят очень маленькие дети, чтобы завтра начать жить сначала.

Начать сначала, начать с нуля — это стало его идеей фикс. А что он, собственно, мог еще?

Политическая карьера завершилась.

Предприниматель? Но он понятия не имел, как вообще ведутся дела. Он никогда и ничего не создал. Он был не предприниматель, а примитивный коммерсант… Почти что как торгующий с лотка. Торговавший тем, что создали другие. И даже не сам торговал, а делал крышу от администрации.

Преподаватель? Ученый? Он никогда толком не занимался наукой. Он хотел «руководить», получая кресла и должности. Это ему было интереснее.

Ему часто казалось, что он тоже может, что у него получится внести серьезный вклад в науку, сделать нечто существенное, важное, что заметят и потомки через много веков после нас… Если это и так, то уже было поздно, за годы творческого безделья давно и прочно выработалась некая леность ума.

Жить преподавателем дико провинциального Карского университета? Простатитов помнил, как пришел искать своего верного клеврета, автора всех его речей мадам Карлинову. Странным был для него сам облик университета — все эти юноши, а больше девушки в не очень чистых коридорах, лекции, звонки, собрания кафедры…

— Где тут искусствоведы?

— Вон в той аудитории, у них лекция кончается.

— Девушки, где мне искать товарища Карлинову?

— В тринадцать ноль пять.

Но что это такое, это тринадцать ноль пять?! Наверное, это что-то такое, что все университетские понимают сразу?! Но он-то этого не понимает…

— Это вы про время, да? — от напряжения скривился Простатитов.

А оказалось, это номер комнаты… Нет, и этим он не мог заняться.

И вот теперь он крепко спал, в новой стране, с новым именем. Спал в своей последней обители, чтобы жить на последние деньги, а рядом с ним сопела его последняя ставка и его последняя надежда.

А Галине Тимофеевне не спалось. Тихо-тихо, чтобы не будить мужа, она встала с постели. Накинула халат, вышла из комнаты, неся с собой в руках туфли. Женщина прошла анфиладой комнат, здесь любили строить комнаты смежные, а не чтобы дверь из коридора. Прошла прихожую — большой холл, в американском духе. Тоже необставленный, только заваленный привезенной мебелью. Из холла дверь вела прямо на крыльцо, без веранды. Веранда была с другой стороны дома и выходила прямо в сад, но женщине было неприятно идти по этим гулким темным комнатам одной.

Здесь, в южном полушарии, царила осень. Ступив с крыльца на кирпичи дорожки, Галина Тимофеевна тут же обула туфли: все-таки было прохладно, примерно как у нас в сентябре. Звезды, созвездия заполнили все небо, почти без туч. Все совершенно незнакомые. Тихо шагая по дорожке, Галина Тимофеевна жмурилась на эти созвездия. Когда-то маленькая девочка шагала под другими звездами, совсем другого полушария. Трудно поверить, что этот ребенок, гулявший с папой за ручку, и была она… Вот эта самая она… А было это под Иркутском? Или уже под Карском?

— Смотри, доченька, звездочка падает! — тогда сказали ей.

И она впервые стала смотреть на небо, на эти странные миры, чужие солнца. И много раз поднимала к ним голову, все думая, что пора бы всем этим заняться — созвездиями, звездами, их местом на небосклоне. А время, ну конечно, не настало. Она училась, работала, бегала на вечеринки, занималась общественной работой, целовалась с парнями, готовила обеды, рожала детей… Для чего? Вместе с юностью из ее жизни ушло и звездное небо, и постепенно она забыла и то немногое, что успела о нем узнать.

А потом она надеялась, что еще будет когда-нибудь время… И тогда она перечитает всего Пушкина, выучит польский язык, изучит звезды и созвездия. И вот теперь это время настало. Она может потратить много времени, чтобы изучить это чужое небо. Вот сейчас и выяснится — действительно хотела она, ждала она… или только хотела хотеть? Или смысл был в том, чтобы обманывать себя и ждать того, что и не должно наступить? Она не знала.

«Бойтесь своих желаний, они сбываются», — невольно усмехнулась женщина.

Налетал теплый ночной ветер, и чужие, незнакомые деревья шумели вокруг, и тоже очень незнакомо. К деревьям придется привыкать. И к птице с таким скрипучим, незнакомым голосом… Нельзя сказать, что с неприятным голосом, но с очень, с очень незнакомым.

Галина Тимофеевна остановилась у речки, куда привела ее тропка. Вода в речке еле двигалась, отражая деревья и звезды. Здесь ветер пролетал порывами, не сильно, и трепал только кроны деревьев. На дереве что-то говорила птица, а внизу кто-то тихо пищал. Галина Тимофеевна склонилась над цветком, откуда вроде бы шел писк. Маленькая черно-красная бабочка с мясистым оранжевым тельцем ползла по лепесткам цветка, тельце бабочки сокращалось, и она явственно попискивала.

Галина Тимофеевна невольно разулыбалась незнакомым птицам, деревьям, насекомым. Все здесь было незнакомым, чужим, но потому и страшно интересным. И теперь можно все это посмотреть! Например, посмотреть на кондора, как он описывает круги в дымном небе над Кордильерами. Мелькнула картинка из детской книжки, из Жюля Верна — кондор уносит в когтях…

Наверное, здесь нет кондоров, в смысле, их нет тут, в плоской, везде одинаковой пампе. Там, где стоит их эстансия. Тут красиво и удобно жить, но тут везде только равнина. А кондоры водятся, где горы. Кордильеры — это где-то тысяча, полторы тысячи километров на запад. Но ведь она может и проехать эти километры! Здесь везде отличные дороги и прекрасные, дешевые машины. Через неделю, две, когда все немного устроится… Взять машину, и через два дня она будет уже в Кордильерах. А здесь, наверное, есть и туристские маршруты? И которые с комфортом, и для любителей палаток и костров? Надо будет узнать, потому что надо же освоить эту чужую, незнакомую страну, раз уж в ней жить.

Она теперь все может. И изучать небо, и ездить. Не надо ни преподавать, ни играть светскую даму, а готовить и убирать будет прислуга. Валерка живет своей жизнью. Даже Валерка! А Мария давно сама по себе. Вроде собирается замуж… За кого? Она толком и не сказала. Надо будет позвонить…

И не может она ничего. Не может вернуть ту девчонку с длиннющими косами, бегущую по берегу Байкала. Вставало солнце где-то там, за горами, за долами, где за хребтами — Япония. Разливался рассвет по байкальской удивительной воде, розовел, золотились облака. Все было впереди — и день, и жизнь. И казалось: розовым и золотым будет то, что начинается с рассветом.

Да ведь и было это! Было! Было! Вон сколько было всего… И дел, и приключений, и романов. Почему же вспоминается так остро, как шла с отцом вдоль воды вечером, как он показал ей на небо? Потому ли, что вспоминается вся жизнь под старость? И душным ужасом окатило Галину Тимофеевну от этого простого слова «старость».

Нет-нет, старость еще далеко! Еще несколько лет… О Господи, несколько лет…

А может, вспоминается потому, что главного-то в жизни так и не было. Давай, звезда моя, не будем врать самой себе. Много что с тобой случилось в жизни. Много чего еще будет. Но ведь не было того, что для тебя главное. Для тебя, как для любой нормальной бабы.

Никто не любил так, как отец. Любили парни, потом любили мужчины… И как любили!.. С ума сходили, землю целовали, все сокровища Земли сулили! Куда там строгому, разумному отцу. Но любили, чтобы им самим было хорошо, получается, свое же удовольствие. Любили то, что доставляет радость, приятно возбуждает и волнует. Но не любил никто за то просто, что вот есть она такая на свете. А отец любил именно так.

И не было того, кем ей гордиться. На кого смотреть бы снизу вверх. Кого обожать, чувствуя себя слабой и маленькой. Она же видела, какими глазами смотрели иногда из зала женщины на выступавшего мужа. На такого жалкого порой! А ей часто было завидно, потому что у них это было — смотреть на него такими глазами, а у нее, что тут поделать, — не было.

Тот первый мальчик? Как его хоть звали, того мальчика? Ну вот, забыла… И, скорее всего, навсегда. Ах, право, жаль! Этого мальчика она потеряла, и потеряла по дурости. Была и его дурость, и ее. Девки вообще страшные дуры, задирают пятачок, вот как она. А ведь на этого мальчика она могла бы так смотреть из зала.

А на Ваню Простатитова — не могла. Хоть Ваня и стал губернатором, а тот мальчик образовался, кажется, только в простого доцента. Или максимум — в профессора, и где-то там, далеко, на Байкале.

Но на того мальчика, а как же его звали, черт возьми! — на того мальчика она могла бы так смотреть, а вот на Ваню — не могла. И никто не мог бы, если хорошо бы его знал.

И получается, что жизнь в юности поднесла к ее лицу что-то вкусное, дала понюхать, облизать, почувствовать вкус — и обделила этим навсегда. В точности, как в случае со звездами.

Галина Тимофеевна вздохнула. Может быть, Ваня «потерял нерв»? Это выражение Галина Тимофеевна вычитала у Дика Френсиса, и оно ей понравилось. Но если по чести и совести, а был ли он вообще, «нерв» у Ивана Простатитова? Ничуть он не изменился за последние годы, всегда он был такой же, как и в юности. Зависимый, мнительный, неуверенный в себе, трусливый. Последние годы Галина сдерживала себя, помятуя пословицу: «Нет несправедливее судьи, чем разлюбившая женщина». Но любила ли она его… Может, только хотела любить? Вот оклемается он, придет в себя после той девки… и что? Не будет ведь человека, за которым, как за каменной стеной. На которого вот так смотреть бы…

«Опять сопли ему вытирать?» — с раздражением подумалось Галине.

И еще подумалось, что она ведь обычная женщина. И, как всякая женщина, охотно будет вытирать сопли тому, кого любит. И просто привычному, родному, отцу детей. Но при условии, что он сильнее. Ну что она может поделать, если это — главное условие?!

«А кто мне-то самой сопли вытрет?» — невольно подумала женщина. Всегда вытирала Ване сопли она. Рассказывала ему, какой он хороший и умный, как он все сумеет сделать правильно, как все еще будет прекрасно. Рассказывала, пока он не ушел от нее. Нет, это не просто вспышка ревности! Его бабы ее не волнуют. Действительно не волнуют. Как ни странно, ревнует она только к той девочке, из-за которой Ваня сбежал в Аргентину. Ревнует потому, что Ваня впустил ее в свою жизнь… Пусть это звучит высокопарно, но впустил в свое сердце.

Ох, да пусть бы переспал, с кем ему нравится! Только бы ее любил, интересовался бы, а что у нее на душе? О чем думает? Что чувствует? А не только ее платья, ее внешность на приемах, ее умение давать, давать, давать! Кстати о платьях: вот вернется в дом, не забыть сменить рубашку. Лучше всего на ту, розовую, Ваня ее очень любит. Тем более, будет свежая. Ваня проснется под утро, у него последние месяцы появилась такая привычка. Надо быть в удобном… для него. Ох, надоело! Когда он ее держал на руках последний раз? Когда последний раз спрашивал, ну, хотя бы, не жмут ли ей туфли? Или говорил с ней про звезды и про кондоров? Вот то-то и оно…

Так, может быть, имеет смысл поискать того, кто захочет ей вытереть сопли? Пока она еще нужна кому-то? Найти сильного человека, которому она станет нужна. Здесь они все такие… нормальные такие, раскованные, разумные. Вот такого бы… немолодого, но ведь и она уже не девочка. А главное, чтобы нормального и сильного. Вот завтра надо ехать, договариваться про мебель… Потом будут еще деловые встречи всякие, главное — от них не уклоняться. И культурная программа — поездка на запад, смотреть кондоров; вечеринки, музеи, библиотеки. И не надо никакой пошлятины с курортами и ресторанами. Есть вот такие ночи, когда можно гулять, и необязательно в халате поверх фланелевой ночной рубашки.

Шумели незнакомые деревья. Пищала бабочка в цветках, кричала птица. Спал огромный чужой континент.

Последняя надежда, последняя жизненная ставка Простатитова напряженно размышляла, когда и как его удобнее предать.

ЭПИЛОГ

Опять булькал «Хенесси» в стаканах. Как и месяц назад, звукам льющегося коньяка отвечало бульканье, какие-то загадочные звуки из автоклавов во всем Институте биофизики. Опять перед Ямиками маячили не рыла подопечных Фрола, не лощеные морды гэбульников, а нормальные человеческие лица. А лица Савела Печенюшкина и его жены Лидии были к тому же приятными.

— Итак, мой друг, я пришел предложить вам работу. Изучение этой туши, во всех возможных ракурсах.

— Вы имеете в виду биохимию, содержимое желудка и так далее?

— Ну да, и это все тоже.

— А разве у вас нельзя сделать анализы? И разве там аппаратура не лучше?

— Не все и так уж намного лучше. И везти уже нет времени: пока Чижиков пытался подгрести его под себя, мамонт изрядно протух. Тут получается целый коллектив ученых, а в следующем году будет еще больше — будем брать вторую тушу мамонта. Тут и вам будет работа, и Морошкину, и еще многим другим. Принимаете участие?

— Принимаю, и в экспедицию поеду. Из Японии ученые будут?

— И из Японии, и из Европы. Я думаю, результаты исследований следует опубликовать и представить на конгрессе в Зимбабве, в 2001 году. Надеюсь, вы будете?

— Не сомневайтесь!

— А вообще-то, мой друг, я пришел попрощаться. Наверное, мы увидимся следующим летом, в экспедиции. Ну, и на конгрессе в 2001, в Зимбабве.

— Ну вы хоть получили, что хотели?

— Вообще-то, получил. Я ведь должен был только проверить, возможны ли живые мамонты в Сибири. Чижиков наболтал об этом в Японии, даже показал какой-то фильм, и мы, можно сказать, что поверили.

— Так вы, получается, сюда только ради мамонтов и прилетели?!

— Можете смеяться, мой друг. Я понимаю, это очень забавно. Я ведь правда почти поверил в живого мамонта. И не только я один… Много людей поверило, и людей далеко не тупых, уверяю вас. Наверное, это от просторов вашей потрясающей страны. Тут так много места, она так удивительна, что здесь может быть все, что угодно. Вот люди и покупаются, самым глупейшим образом.

— Вам Чижиков сказал, что он нашел живого мамонта? И вы послали Михалыча, чтобы он проверил?! Так?

— Примерно так. И не могу сказать, чтобы все было так уж бесплодно. Все же трупы мамонтов мы нашли, а это в наше время тоже редкость, и немалая. Есть и какие-то странные медведи, очень уж похожи на пещерных. А зверолюди… Про них разговоров ведется невероятное количество, а мы все же зафиксировали целое стадо и знаем, где оно живет. Это немало.

— Да, немало. Но ваш успех только доказывает, как велика Сибирь. У нас тут самые невероятные истории могут оказаться чистой правдой, а самые реальные — враньем. А вот что мамонты все только мертвые, вы в этом твердо уверены?

Тоекуде хотелось ответить резкостью — Савел, по его мнению, заслуживал. Но сдержался, бросил сухо:

— Да, уверен.

— Будь по-вашему. А теперь давайте я вам покажу кое-что… Я вам давно хотел это показать, да у вас там все дела, дела… Много времени это не займет. Пойдемте?

— Ну пойдемте.

— Давайте-ка это с собой, — произнес Савел и с невероятной ловкостью подхватил бутылку коньяка, а Лидия — стаканы и закуску.

И они пошли через все здание, куда-то на задворки института. Здесь, на задворках Института биофизики, стоял загон из толстенных прутьев. Очень большой… неудобно большой загон. И какое-то животное бегало по этому загону. Животное размером с крупного теленка, пожалуй. Это животное носилось лихо, с неуемной энергией, но что-то детское сквозило в его движениях. Что-то неуверенное, а главное — неумелое. Это животное совсем не умело точно координировать себя и все свои движения.

Зверь заметил людей, подбежал ближе, и сразу стало видно, что это и правда детеныш. С непропорциональной головой, с большими глазами, с трогательным частоколом волосков по высокому горбу на холке. Уши были у него заметно меньше, чем у взрослых.

Ямиками Тоекуда даже как-то и не представлял себе, что с ним вообще может такое случиться. А тут ноги ослабли, словно ватные, голоса людей начали звучать издалека.

— И молока ему, паршивцу, нужно, вы себе представить не можете, сколько, — задумчиво сказал Савел. — Весь институт разорил!

Но тут он, наконец, заметил, что происходит с Тоекудой.

— Девочки! — рявкнул Савел, подхватывая Ямиками.

Ямиками усадили на скамейку. Ямиками растирали виски. Ямиками совали под нос какую-то вонючую дрянь. В Ямиками вливали его же собственный коньяк. Перед Ямиками только что не танцевали ритуальные танцы. Постепенно стихал звон в ушах, и ноги перестали подгибаться. Опять заорали кузнечики, зашелестел ветер в листве.

И все это время мамонтенок лихо носился, играл, разбрасывал хоботом траву, надевал на себя старую автомобильную покрышку буквально в нескольких шагах от него.

— Савел, где вы их все-таки нашли?! Ведь на Таймыре их нет…

— А их нигде нет. Разве вы не знаете, что в современной Сибири нет и не может быть мамонтов?

Тоекуда безнадежно махнул рукой.

— Я знаю, что не может. Мне на сто рядов объяснили, что не может. А вон… бегает! — и Тоекуда почти с ненавистью ткнул пальцем в резвое животное. Мамонтенок трубно завопил, помчался, смешно взбрыкивая задними ногами.

Печенюшкин изучал его задумчиво.

— А знаете, Ямиками, в чем ваша главная ошибка?

Тоекуда изобразил внимание.

— В том, что вы пытаетесь найти мамонтов так, как это делали сто лет назад… Найти их в природе, в еще неисследованных местах. Это экстенсивный путь, он в наше время ненадежен.

— Но ведь кое-что я же нашел!

— Да, в Сибири кое-что еще возможно… Но именно что «кое-что» и даже здесь — очень немногое… Идти надо интенсивным путем! Надо не искать, а делать самим! Между прочим, у меня там, наверху, еще один… Хотите посмотреть?

Тоекуда достиг стадии, когда ничто уже не удивляет.

— Зачем же вы его держите наверху? Он же вам разнесет всю лабораторию…

— Не разнесет. Он в автоклаве. Видите ли, этот уже родился, а тот, который наверху, еще не родился, вот в чем дело. Ну что, пойдем его смотреть?

Только тут до Тоекуды начало всерьез доходить. С четверть минуты он думал, посасывая мундштук «Беломора».

— Возьмите, возьмите! — засуетилась Лидия, сунула ему пачку «L&M». Тоекуда бледно улыбнулся, отодвинул руку милой дамы.

— «Беломор» намного лучше… Ну, допустим, яйцеклетки мамонтих находили уже давно…

Савел согласно склонил голову.

— Наверное, вы нашли способ их активизировать…

Савел опять наклонил голову.

— И, конечно же, нашли способ сделать так, чтобы ваше открытие было непросто присвоить…

Савел опять наклонил голову и явственно хрюкнул при этом.

— Но вот чего я не в силах понять, так это где вы достали половые клетки мамонта? Насколько мне известно, их никогда не находили… Была, конечно, идея взять половые клетки современного индийского слона… Виды как будто бы довольно близкие, могло получиться. Но я же вижу — это мамонт.

Тоекуда ткнул рукой в веселое животное в загоне. И, подняв голову, погромче:

— Ведь это мамонт?

— Ну конечно, это мамонт, Ямиками-сан… Не сомневайтесь, это самый чистокровный мамонт. А история половых клеток… О, это особая история… У вас есть немножечко времени?

Времени у Ямиками теперь было в избытке, и Савел рассказал ему эту старую, запутанную историю. Дело в том, что половые клетки мамонта действительно нашли случайно, и виноват во всем был, конечно же, опять Михалыч…

Дело в том, что когда-то, как это ни трудно представить, Михалыч был еще вовсе не Михалычем, а маленьким мальчиком Мишей. И этого, тогда еще маленького и милого мальчика, бабушка привезла в Петербург и повела в Зоологический музей. А там, в Зоологическом музее, сидело чучело знаменитого на весь мир березовского мамонта. Того самого мамонта, который тридцать тысяч лет назад сорвался в овраг, сломал бедренные кости и погиб, а потом был найден охотниками на реке Березовке, в современной Якутии. Экспедиция Императорской Академии наук изучила вытаявший из оврага труп, очистила кости и шкуру, и в Петербурге из них сделали чучело.

А сын старшей сестры несчастной мамы Михалыча, Алешка Семенов, был сыном большого ученого, написавшего много книг про то, как насекомые совокупляются на цветочках и стебельках ядовитых растений с Кавказа, и что получается вследствие всех этих насекомых и растительных безобразий. Этот большой человек был совершенно уверен, что его сын тоже должен окончить университет и потом стать большим ученым. А гадкий Алешка, старший брат Михалыча, имел натуру низменную и порочную и сильно сомневался в словах папы, и чем больше он сомневался, тем больше впадал в тоску. А чем больше он впадал в тоску, тем больше употреблял содержащих спирт напитков. А поскольку употреблением напитков он занимался долго и с энтузиазмом, то и оказался, в конечном счете, полностью потерян и для науки, и для всего позитивно мыслящего человечества.

Этот гадкий и порочный брат оказывал прямо-таки чарующее воздействие на маленького Мишу Андреева. Наверное, это происходило от плохой наследственности, потому что происходил Михалыч, как это не неприлично, от мужчины. Бабушка Михалыча знала совершенно точно, что женщины высоконравственны, фригидны, трудолюбивы и ответственны, а тем самым и несравненно лучше и приличнее мужчин, совершеннее их и угоднее Богу. И что мужчины порочны, похотливы, скотски эгоистичны и что у них не физиология, а патология. С точки зрения бабушки Михалыча, быть мужчиной означало дикое нарушение приличий и сознательный отказ от должного. Она очень хотела оградить милого маленького Мишу от тлетворного влияния мужчин.

Но хотя совсем маленьким Миша и был необычайно мил, но когда вырос — совершенно испортился. К ужасу своей мудрой, всегда все точно знавшей бабушки, этот гаденыш сам стал превращаться в мужчину!

И тогда, в Петербурге, маленький Миша уже переставал слушаться свою замечательную бабушку, становился наглым, порочным мальчишкой и уже любил плохие слова, экспедиции и своего гадкого брата.

Но особенно сильно он любил науку и все, связанное с наукой. Вероятно, это тоже сказывалась наследственность, потому что не одно поколение предков Михалыча занималось разными науками и имело, смеем полагать, некоторые заслуги. Эти… одним словом, мужчины, с первым же теплом уезжали в какие-то дурацкие экспедиции, совершенно не думая о том, что должны заниматься вовсе не этим, а холить своих обожаемых жен и создавать им всяческие положительные эмоции. Михалыч был просто генетически обречен на занятие наукой, и ничего с этим нельзя было поделать.

Маленький Миша был совершенно очарован мамонтом. Он ходил вокруг мамонта, он любовался колоссальной грязно-бурой тушей, он сравнивал ее с другими известными ему животными. Только два существа во всем музее вызывали у него сравнимый восторг, и это были лисий кузу и пятнистый кускус из Австралии. Почему именно они, наверное, не смог бы рассказать и сам Миша.

Он поверг в ужас и отчаяние свою замечательную бабушку, отказавшись смотреть Аничков мост, картины Ренуара, творения Фаберже и другие предметы, жизненно необходимые десятилетнему ребенку. Он хотел смотреть только на мамонта.

А когда через месяц рыдающего Мишу Андреева повезли обратно в Карск, где не было ни мамонта, ни брата Ли Феня, его порочный, вечно пьяный брат совершил страшное должностное преступление: он кощунственно проник в стеклянный колпак, под которым стояло чучело, и вырвал у мамонта здоровенный клок волос. И Михалыч всю жизнь хранил их вместе с благодарностью к брату, его рисунками и прочими реликвиями, вроде фотографии с надписью «с приветом от лисьего кузу».

Конечно же, Печенюшкин был не в силах не изучить эти волосы, и тут его ждало действительно великое открытие! Такое великое, что он сразу не поверил собственным глазам… Дело в том, что брат Михалыча, непристойный Алешка Семенов, волосы вырвал не где-нибудь, а между ног сидящего мамонта. То ли он нарочно издевался, то ли так уж получилось… Но волосы он рванул почти там, где десятки тысяч лет назад покачивался исполинский, подобный толстому шлангу, половой член древнего слона.

…Наверное, древний слон нашел себе подругу незадолго до того, как снежный мост рухнул, увлекая его с огромной высоты в темные недра оврага. А может быть, в последний момент, уже при гибели животного, темные силы природы вызвали оргазм у погибавшего слона… кто знает!

— Во всяком случае, результат перед вами, — закончил свой рассказ Савел Печенюшкин и ткнул пальцем в загон. Туда, где Лидия в компании четырех других дам поила мамонтенка молоком из здоровенной клизмы. Одна дама, не обиженная ростом, держала клизму на вытянутых руках, две дамы стискивали мамонтенка, тумаками не давая ему прыгать и играть. Одна держала длинный гибкий шланг. Лидия вводила его в пасть. Мамонтенок фыркал и чихал, временами все-таки ухитрялся подпрыгивать, крутил хвостом и очень громко чавкал. Все пятеро были в молоке с головы до ног. Ямиками опять схватился за сердце, судорожно глотнул побольше воздуху.

Нет, все-таки… Ямиками Тоекуда нажал на глазное яблоко пальцем, отпустил. Мамонтенок и дамы словно бы раздвоились. Как видно, мамонтенок существовал не только в мозгу Тоекуды. И был реален в той же степени, что и эти все русские дамы.

Ямиками сделал несколько шагов. Его ноздри впустили незнакомый, странный, но несомненно звериный запах. Нога поскользнулась на слоновьей лепешке, и запах тоже был довольно характерный. Трудно было представить себе такую многофакторную галлюцинацию.

Ямиками повернулся к Савелу, потянул чековую книжку.

— Я дам вам этот миллион.

— Десять миллионов, — мягко уточнил Савел. — И имейте в виду, что метода я вам не продам. И никому не продам. Я его опубликую, тогда пользуйтесь. А вот этого… забирайте его хоть сегодня!

— Вы говорили, есть еще один?

— Да, пока что в автоклаве. Забираете?

— Такими суммами я распоряжаюсь не один…

— Ну так звоните, говорите. Я и этого продаю только с одной целью — надо же организовывать правильное производство, мамонтятник. Яйцеклетки ведь еще наверняка найдут, верно ведь?

— Постоянно находят…

— Ну вот и милости прошу. Все предложения рассмотрим, не сомневайтесь. А яйцеклетки или купим, или давайте на процентах работать, как вам удобнее.

— Насчет мамонтятника… Вы это серьезно?

— Ну вы же видите. Вот же она, первая продукция.

— Тогда, может… Может, будем делать мамонтятник вместе?

— Это прекрасная идея. Пойдем обсудим?

— Обсудим. Но окончательные решения все равно принимаю не я. Вам придется приехать в Японию…

— Ну что ж, значит, мы встретимся и до 2001 года. Я этим не огорчен, а только доволен.

— Я тоже.

Савел стоял широко расставив ноги, подставив ветру грудь в расстегнутой рубахе, с удовольствием вдыхая запах зелени. Маленький, спокойный, упрямый. Недавний потомок людей, сосланных в Сибирь за веру и превративших Сибирь в какую-никакую, а часть цивилизованного мира. Ученый международного класса, прочно стоящий на земле. И на планете Земля.

Примечания

1

НТС — Народно-трудовой союз, организация, возникшая в 1930 году в г.Белграде. Организация ставила цель не вернуться в потерянную царскую Российскую империю, а поднять народную революцию в СССР и построить в России нормальное национальное государство. НТС вызывал особенную ненависть КПСС и КГБ. Именно его имели в виду Ильф и Петров в «Двенадцати стульях», выводя в виде карикатурного «Союза меча и орала». Еще в 1970-е годы НТС поливали грязью все официозные советские писаки в «Правде». НТС издавал журналы «Посев» и «Грани», широко известные в кругах подсоветской интеллигенции. С 1992 года НТС функционирует на Родине, на «Посев» можно подписаться на почте.

2

«Delirium tremens» по-латыни значит «белая горячка».

Content

Андрей Михайлович БУРОВСКИЙ
НЕ БУДИТЕ СПЯЩУЮ ТАЙГУ

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1 Сыны центра Сибири

ГЛАВА 2 Герой событий

ГЛАВА 3 Дикий Михалыч и сотоварищи

ГЛАВА 4 Бойтесь начальственных лиц!

ГЛАВА 5 Реликтовые горы

ГЛАВА 6 Река Коттуях

ГЛАВА 7 Долина мамонтов

ГЛАВА 8 Незваный гость хуже татарина

ГЛАВА 9 Побочный сын комсомола

ГЛАВА 10 Побочный сын Карской управы

ГЛАВА 11 О пользе деревянных избушек

ГЛАВА 12 Себе на уме

ГЛАВА 13 Чудовища

ГЛАВА 14 Идущие на смерть приветствуют себя

ГЛАВА 15 О пользе благ цивилизации

ГЛАВА 16 Идиллия в разбойничьих тонах

ГЛАВА 17 Идиллия в коньячных тонах

ГЛАВА 18 Возвращение домой

ГЛАВА 19 Сами по себе

ГЛАВА 20 На востоке и на западе от озера

ГЛАВА 21 Закон джунглей — каждый за себя!

ГЛАВА 22 Куча мала

ГЛАВА 23 Сны

ЭПИЛОГ

Примечания