Николай Андреевич Черкашин

Унесенные бездной

Предисловие

Опыт моей службы на подводных лодках в годы Великой Отечественной войны на Балтике, опыт командования соединениями подводных лодок в годы Холодной войны, а также опыт командования Северным флотом дает мне право сказать, что гибель ракетного атомного подводного крейсера «Курск» со ста восемнадцатью подводниками на борту – это трагедия не только для нашего Военно-Морского Флота, для военного ведомства, но и для народа всей России.

Это тяжелое происшествие на Северном флоте в мирное время свидетельствует о крайне сложной обстановке и серьезных упущениях в подготовке сил ВМФ в условиях так называемых «реформ». Нет нужды говорить, какой серьезный ущерб нанесен за минувшие годы Вооруженным Силам России вообще и Военно-Морскому Флоту в частности. Но в строю оставались наиболее преданные и стойкие офицеры, такие как командир «Курска» капитан 1-го ранга Геннадий Лячин, капитан-лейтенант Дмитрий Колесников, многие другие моряки…

Трагедия атомного подводного крейсера «Курск», оснащенного современной техникой, это серьезный урок для командования Военно-Морского Флота Российской Федерации и особенно для командования Северного флота и соединения атомных подводных лодок. Это строгое напоминание о том, что море и подводная служба не прощают ошибок, а требуют высочайшего чувства ответственности при решении главной задачи – обороны Родины с морских и океанских направлений.

Сейчас, когда решается многосложная задача подъема подводного крейсера «Курск», очень важно определить истинные причины катастрофы, причины гибели подводников для того, чтобы были сделаны должные выводы и подобные несчастья не повторялись впредь.

Полагаю, что труд писателя, бывшего подводника капитана 1-го ранга Николая Черкашина, послужит этому важному делу и будет полезен для подводных сил ВМФ России.

Герой Советского Союза Адмирал Флота Георгий Егоров

8 июня 2001 года

От автора

Итак, под занавес века, словно в хорошо и жестоко продуманной трагедии, Россия потеряла лучший корабль своего лучшего, Северного, флота – атомный подводный крейсер «Курск». И лучших своих моряков – сто восемнадцать душ…

Но именно в эти горькие дни я говорю: дорогие соотечественники, ну хоть теперь-то вы понимаете, какие великолепные люди служат на флоте?! Где, в какой ещё стране будут выходить в моря, зная: случись беда, спасения не будет? Разве подводники забыли, как спасали ребят с «Комсомольца»? Помнят… И все равно идут под гильотину арктических льдов, и Един Господь ведает: вернутся ли…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПОДВОДНЫЙ КРЕЙСЕР ТЕРПИТ БЕДСТВИЕ

Глава первая

«КУРСК» ЛЕГ НА ГРУНТ…

Позвонила мама:

– Опять на твоем флоте что-то случилось. Какая-то лодка легла на дно, сломались реакторы…

«Твой флот» – это мой Северный флот. Мама у меня «радиоперехватчица» – она слушает радио денно и нощно, а также и телевизор смотрит (я уже не могу), поэтому все важные новости – от нее. Тут же включил радио. От официального сообщения «о неполадках на атомной подводной лодке Северного флота» слегка ёкнуло сердце – вот так же округлыми, ничего не значащими словами читали дикторы сообщения ТАСС об «авариях» на подводных лодках «Комсомолец» и К-219. И какие трагедии открывались потом за всеми этими эвфемизмами…

Я не собирался в этот день в редакцию, но не мешкая отправился на улицу «Правды». Дежурный редактор «Российской газеты» Владислав Фронин обрадовался моему появлению:

– Срочно пиши комментарий в номер!

А чего тут комментировать, когда никакой внятной информации? Но сажусь и пишу, исходя из прошлого опыта. Главное, без паники: лег на грунт – это ещё не катастрофа. Как лег, так и всплывет. В крайнем случае – сами все выйдут, это же полигон, там сейчас, наверное, толпа кораблей…

«Курск» лег на грунт. Но есть шансы всплыть». С таким заголовком и поставили мою заметку на первую полосу. Однако вскоре пришли новые «тассовки», более тревожные, и заголовок пришлось сменить: «Подводный крейсер терпит бедствие». Это было точнее…

О, если бы все было так, как объявили вначале: «Атомная подводная лодка «Курск» вследствие технических неполадок легла на грунт и заглушила реакторы…»

Позже выяснилось, что подводный крейсер «Курск» вовсе не лег на грунт, а упал на склон одного из подводных холмов, «технические неполадки» оказались сокрушительным взрывом торпедного боезапаса, а «авария» обернулась небывалой в истории отечественного подводного плавания катастрофой.

Видно, никогда нам не избавиться от холопской привычки стелить начальству, а заодно и честной публике помягче… Хорошо хоть сразу назвали корабль. Скольких матерей спасли тем от слез; ведь тысячи моряков служат на подводных лодках, поди угадай, с какой именно стряслась беда, если бы объявили, как раньше: «На одной из подводных лодок Северного флота произошла авария…»

На другой день в ленте новостей выловили зловещую информацию корреспондента ИТАР-ТАСС:

«Предварительные результаты внешнего осмотра глубоководным аппаратом корпуса атомной подводной лодки «Курск», потерпевшей аварию в Баренцевом море, не подтверждают её столкновения с неопознанным объектом. Об этом корр. ИТАР-ТАСС сообщил сегодня представитель одного из оборонных предприятий, связанных с разработкой военно-морской техники, принимающий участие в операциях по спасению лодки. Он не исключил, что повреждения носовой части подлодки, в результате которого её торпедный отсек оказался затопленным, произошли в результате произошедшего в этом отсеке взрыва».

Но самое тревожное было не это – огромный подводный крейсер типа «Антей-2» не отвечал на запросы спасателей.

Мифический герой Антей припадал к земле, чтобы обрести новые силы. «Антей» подводный, «Курск», припал к земле в своем смертельном броске. Подводный гигант был убит практически сразу – без вскрика в эфир.

Сначала никто не поверил, что с таким кораблем могло что-то случиться. Один офицер-подводник даже высказал мысль, что «Курск» «лег на грунт в знак протеста против систематической невыплаты жалованья личному составу».

Многое из того, что обрушилось на «Курск» и флот со страниц российской печати, с телеэкранов, из радиоэфира, просто невозможно читать, смотреть и слушать – противно, омерзительно, «выть хочется», как справедливо отметила моя коллега. Как ни странно, но наиболее объективную (хотя и не во всем бесспорную) картину трагедии нарисовал немецкий журнал «Штерн». А впрочем, ничего странного в том нет, ведь Германия – страна, которая потеряла моряков-подводников больше всех в мире…

«ПОСЛЕДНИЙ ПОХОД „КУРСКА“

…Сигнал тревоги пронзительно гремит в переплетении труб, машин и людей. Подводники несутся к своим боевым постам. Каждый уже сотни раз отработал то, что он должен делать. Люки между девятью отсеками задраены. Каждый чувствует напряжение, царящее перед пуском торпеды. Капитан-лейтенант Дмитрий Колесников сосредоточенно следит в седьмом отсеке за показаниями своих приборов. Рядом гудят турбины. Отдачи от выстрела здесь, в кормовой части подводной лодки, он не почувствует.

В носовой части новейшей подлодки российского Северного флота аккуратными рядами лежат торпеды. Это арсенал смерти: торпеды на электрическом ходу диаметром 533 мм, «толстые» на взрывоопасном жидком топливе, калибра 650 мм, и учебные торпеды. В одном из аппаратов находится торпеда – вот-вот она вырвется наружу и, подхваченная гигантской мощью своего двигателя, пронзит Баренцево море.

В центральном посту, во втором отсеке, собираются взволнованные старшие офицеры. На борту находятся представители штаба дивизии, наблюдающие за работой командира и его экипажа. 45-летний капитан Геннадий Лячин – опытный командир. На подводных лодках он служит с 1978 года. В глубинах северных морей он чувствует себя как дома. «Фанат», «трудоголик» – говорят о нём бывшие матросы с «Курска». Жизнь на суше, в семье, говорят они, всегда была для него на втором месте. Он строг, его побаиваются и в то же время им восхищаются, когда он ночью, без посторонней помощи уверенно ведет свою лодку к пирсам в российских фьордах. Эти учения должны стать его последним походом. Вскоре он собирается, как того требует морская традиция, выбросить в море свои бортовые тапочки и навсегда вернуться на сушу. От расставания с «Курском» его отделяет несколько торпедных пусков…

В субботу 12 августа 2000 года, в 11 часов 28 минут 27 секунд по московскому времени компьютер сейсмологической станции Карасёк в Северной Норвегии регистрирует взрыв в районе учений в Баренцевом море. Спустя 2 минуты 15 секунд раздается второй, гораздо более мощный взрыв, эквивалентный по силе небольшому землетрясению. Острые зубцы на диаграмме пугают сотрудников Сейсмологического института в Осло лишь в понедельник. В выходные институт пуст.

Второй взрыв потряс «Курск» с силой, равной почти двум тоннам взрывчатки. В седьмом отсеке падают металлические шкафы, в беспорядке летят ящики, стальной корпус подводной лодки трещит и скрежещет. Колесникова с силой бросает на пульт управления. Первый отсек, торпедное отделение срезало словно гильотиной. Трубы, исковерканные металлические части ведут в никуда. Детонация раздавила переборки…»

Пытаюсь представить, что и как произошло, без помощи немецкого коллеги.

Смерч многоторпедного взрыва в носовом отсеке пронесся в корму, разрывая прочные переборки, как картонки, закручивая толстенную сталь в завитки. Огненный удар уничтожил сразу всех, кто был во втором, самом населенном отсеке, в третьем, четвертом, пятом…

Сила взрыва ослабла только у особо усиленного – шестого – реакторного отсека. Вход в него перекрыт шлюзовой камерой…

Трудно вообразить, что пережили те, кто уцелел за реакторным отсеком. Чудовищной мощи удар, от которого сразу же потемнело в глазах и мозгах – и потому, что вырубилось освещение, и потому, что многих контузило. Все посыпалось и поехало, нещадно давя людей, несших свои вахты среди нагромождения механизмов и агрегатов. Тут же задымили «коротнувшие» электрощиты и контакторные коробки. Снопы фиолетовых искр прожигали кромешную тьму. Повинуясь скорее рефлексам, чем чьим-то приказам, моряки бросились тушить эти коварные пожарчики, пожиравшие драгоценнейший кислород. Возможно, раздавались команды уцелевших офицеров – Аряпова, Колесникова, Митяева, Садиленко, Бражкина… Их крики глохли в яростном шипенье сжатого воздуха. Возможно, лопнули паропроводы и оба турбинных отсека превратились в адские котлы, наполненные раскаленным паром. Оглушенные, искалеченные сдвинутыми механизмами и рухнувшими приборными стойками, обожженные паром и вольтовыми дугами, они уходили в самые дальние кормовые отсеки, унося с собой тех, кто уже не мог держаться на ногах. Все это мы знаем почти доподлинно – из записки капитан-лейтенанта Дмитрия Колесникова, принявшего на себя командование остатками экипажа.

Что творилось в центральном посту, во втором отсеке в отпущенные судьбой 135 секунд после первого – «малого» – взрыва, теперь не скажет никто.

Единственное, что успели в центральном посту, – это продуть балластные цистерны правого борта (левый был поврежден). Но это ничем помочь уже не могло.

Все стихло. Стылая тишина и кромешная тьма… Фосфорически светятся только циферблаты глубиномеров. Черные стрелки застыли на отметке 108 метров.

Посвечивая себе гаснущим аккумуляторным фонарем, капитан-лейтенант Колесников пишет список оставшихся в живых. Пока в живых:

– Старшина 2-й статьи Аникеев.

– Я.

– Матрос Кубиков.

– Я.

– Матрос Некрасов.

– Я…

Глава вторая

В СПИСКАХ ЗНАЧИТСЯ…

Просматриваю скорбный список моряков с «Курска» и безотчетно ищу свою фамилию. «…Цымбал, Чернышев…» Не я… А ведь мог быть в подобном списке. Не в этом, конечно, в другом… Мог бы. Но миновала чаша сия. Пронесло. За нашу подлодку Б-409 молилась моя бабушка в марьинорощинской церкви. И не только за меня – за весь экипаж «воинов, по морю странствующих». Когда вернулся из многомесячной «автономки», нашел за божницей девять церковных квитанций – за молебны во здравие и спасение. Отмолила бабушка. Это в советские-то годы!..

Не могу отделаться от ощущения, что в Страстную неделю 2000 года я снова был во втором отсеке своей родной «Буки»-409. И два офицера, два близнеца ожесточенно спорят во мне. Один – 27-летний капитан-лейтенант Черкашин, другой – вдвое старший – капитан 1-го ранга Черкашин.

Капитан-лейтенант: Какого черта ты защищаешь этих козлов с Большого Козловского? Разве ты сам не клял их, когда в Средиземном море нам доставили бракованные запчасти, когда вместо новостей о том, что творится в мире, нам гнали информацию, сколько га свеклы засеяли в колхозах Украины, когда мешки с долгожданными письмами отправляли на другой корабль? Когда облетавшую штукатурку в казармах прикрывали красными транспарантами. Разве не у тебя замирала душа всякий раз, когда подлодка после километровых глубин пересекала 200-метровую изобату? Там, над бездной, смерть была бы мгновенной, но не приведи Господь упасть на грунт в полигонах с нераздавленным сразу корпусом…

Разве ты забыл, как глушил спирт в Полярном с докторами, которые доставали из отсеков С-80 трупы моряков, отстоявших под водой семилетнюю вахту? Трудно потрясти душу видавшего виды корабельного лекаря, но эти нехилые парни вытравляли из своей памяти спиртом то, что все равно будет стоять перед их глазами до самой смерти…

Капитан 1-го ранга: Я ничего не забыл. Я все помню. И не адмиралов с Большого Козловского защищаю, а честь своего оружия.

Только ленивый не швырнет сегодня камень в Российский флот. В газетах вой, как после Цусимы.

«Все теперь против нас, будто мы и креста не носили…»

Хроника «черной недели»

12 августа 2000 года 11.30 – норвежский Сейсмический институт зарегистрировал два сильных взрыва в Баренцевом море.

23.30 – из-за невыхода на связь в установленное время АПЛ «Курск» считается аварийной, начата операция по поиску и спасению подводной лодки.

13 августа 04.30 – обнаружена АПЛ, лежащая на грунте. Корабли и спасательные суда прибыли в район аварии.

07.00 – об аварии и начале спасательных работ доложено Президенту РФ.

14 августа 11.09 – первое официальное заявление канала РТР о том, что АПЛ «Курск» легла на грунт в Баренцевом море, ядерное оружие на борту лодки отсутствует. Неофициальный запрос со стороны Норвегии о радиационной обстановке и о возможности оказания помощи.

15 августа Официально предложена помощь зарубежными военными атташе Норвегии и Великобритании. Командование флота сообщило о готовности принять любую иностранную помощь.

16 августа Английский глубоководный аппарат LR-5 доставлен в норвежский порт Тронхейм российским самолетом «Ан-124». Из-за необходимости использования судна обеспечения для работы LR-5 и связанной с этим задержкой Норвегия предложила своих глубоководных водолазов. Телефонный разговор президентов США и России.

17 августа По состоянию на 20.00 мск (время московское) в ходе спасательной операции в районе аварии атомной подводной лодки «Курск» попытки присоединить глубоководный аппарат к её корпусу результатов не принесли. «Курск» медленно затягивается в ил, однако этот процесс происходит постепенно и не оказывает существенного влияния на проведение спасательных работ.

Судно обеспечения «Норманд Пионер» с аппаратом LR-5, группой спасателей и представителей ВМС Великобритании убыло из Тронхейма в район аварии. В США подготовлен к отправке глубоководный спасательный аппарат DSRV. Официально предложена помощь со стороны Германии и Нидерландов. В Брюсселе состоялась встреча представителей командования ВМФ России и НАТО.

18 августа Судно «Сивей Игл» с группой водолазов международной компании «Столт Оффшор» и представителями вооруженных сил Норвегии вышло из Тромсе и направилось в район аварии.

19 августа Поздно вечером суда «Норманд Пионер» и «Сивей Игл» прибыли в район аварии. В связи с продолжающейся работой российских глубоководных аппаратов на месте аварии для обеспечения безопасности начало работ запланировано на утро следующего дня.

20 августа Рано утром произведено обследование «Курска» с судна «Сивей Игл» необитаемым аппаратом. Во второй половине дня глубоководные водолазы компании «Столт Оффшор» опустились к подводной лодке, обследовали люк и подавали сигналы, пытаясь узнать, есть ли живые люди на лодке. Ими подтверждено повреждение люка, поэтому использование английского аппарата LR-5 было признано нецелесообразным. Вечером предприняты попытки открыть люк. Водолазы-инструкторы с судна «Сивей Игл» доставлены вертолетом на аналогичную подводную лодку «Орел» в одной из баз Северного флота для изучения конструкции спасательного люка и способов его открытия.

21 августа Утром водолазы открыли верхний аварийный люк шлюзовой камеры, к полудню был открыт нижний люк камеры. Подтверждено, что экипаж подводной лодки погиб. В связи с тем что контракт с компанией «Столт Оффшор» норвежскими ВС заключен на проведение спасательной операции, которая считается законченной после открытия спасательного люка и подтверждения гибели всего экипажа, дальнейшие работы остановлены. Вечером начаты переговоры командования флота с компанией о продолжении работ по эвакуации тел погибших моряков с лодки. Компания отказалась продолжать такие работы.

22 августа Днем, после подтверждения руководством компании отказа продолжать работы на месте аварии, суда «Норманд Пионер» и «Сивей Игл» убыли из района аварии.

Глава третья

ВИЗИТ К «АНТЕЮ»

Я ехал в Североморск и Видяево с надеждой, что все прояснится, что то, о чем не скажут большие начальники, придет по «матросскому телеграфу». Слава богу, на Северном флоте ещё осталось немало моих бывших сослуживцев и добрых знакомых. Однако и «матросский телеграф» давал весьма разноречивые версии. Никто толком ничего не знал… Только предположения, только догадки, только версии… Да и немудрено: более загадочной и тяжелой катастрофы флот ещё не знал.

Права Ирина Лячина: «Россия начинается с Видяева».

Видяево – заколоченные многоэтажки, словно брошенные избы. Засиженные бакланами рубки выведенных в отстой атомарин – жутковатое зрелище плавучего кладбища.

Смотрел и невольно вспоминал стихи Евгения Сигарёва, написанные о Видяеве и видяевских вдовах:

На скалах гарнизона заполярного

Оставил роспись чаячий помет.

Где лодки отдыхают на приколе,

Торить вам три дороги до седин:

Одну – детьми протоптанную к школе,

Вторую – в клуб да третью – в магазин.

Там хлеб да чай подмокший на прилавке.

Там с шиком военторговским рука

Транжирит заполярные надбавки

За баночку сухого молока.

Там живы жестяные рукомойники

И не понять, где лето, где зима.

От ветра воют, словно по покойнику,

Холодные щелястые дома.

Не греет быт паласами неброскими.

От сквозняка оконный переплет

Заклеен впрок бумажными полосками,

Нарезанными из журнала мод.

Проходят годы строевыми песнями.

У мужа в море бесконечен путь.

Уж поскорей бы дослужить до пенсии,

Пожить по-человечески чуть-чуть.

Но вот однажды где-то охнут мамы

И, обронив конверт, заголосят.

В Россию возвратятся телеграммы

С пометками, что выбыл адресат.

Однажды к вам придут однополчане

И виновато поглядят на вас.

И полыхнет полярное сиянье,

Затмив слезой сиянье ваших глаз.

Простите нас, нам не дойти до суши,

Оставшимся на вечном рубеже.

Вы столько раз спасали наши души,

Что нам пора подумать о душе…

Но пуще всего резанул по сердцу белый листок на дверях Дома офицеров флота, извещавший родственников моряков «Курска», где и когда они смогут получить капсулы с водой, взятой с места гибели их мужей, сыновей, братьев… Стеклянная пробирка с морской водой – это все, что увезут они домой. Больше слез пролито, чем той воды увезено.

Музейный работник переснимал фотографии из личных дел погибших моряков – для Книги памяти, которая будет издана в Курске. Раскладываю карточки, вглядываюсь в молодые лица – усатые, чубатые, лысоватые, задорные, грустные, лихие, вдумчивые… Какой страшный пасьянс судьбы. За что? Почему?

«Моряк должен свыкнуться с мыслью умереть в море с честью. Должен полюбить эту честь…» Эти жестокие, но верные слова произнес человек, который подтвердил их правоту собственной жизнью, – адмирал Степан Осипович Макаров.

…Получив все необходимые «добро» на посещение однотипного с «Курском» «Воронежа» – он и стоит-то у того же самого плавпирса, от которого ушел навсегда его атомный собрат, – вступаю на округло-черный, обрезиненный борт. Первым делом иду в корму, туда, где поблескивает широкий круг шлифованной стали – комингс-площадка аварийно-спасательного люка. Именно там на «Курске» и развернулась главная драма спасательной операции. Именно сюда пытались опуститься подводные аппараты, рискуя задеть вертикальный стабилизатор, мощное рубило которого торчит почти у самой площадки. Тем не менее наши «бестеры» и «призы» не раз и не два садились на этот пятачок. Не представляю себе, какая сила заставила треснуть это массивное стальное кольцо. Этого никто не предполагал, в это даже сразу не поверили. Но в цепи роковых обстоятельств было и это звено – трещина в комингс-площадке, не позволившая герметизировать стык спасательного аппарата с лодкой.

А вот и буй, который экипаж «Курска» не смог отдать. Большой поплавок из белого пластика, на нем надпись на двух языках: «Не поднимать. Опасно». Дурацкая надпись. Нашего человека слово «опасно» только раззадорит, и буй он обязательно поднимет, оборвав трос, связующий его с затонувшей субмариной. Не всякий мореход поймет, что нужно делать при встрече с такой находкой, поспешит пройти мимо опасного места. Там другое должно быть – что-то вроде «SOS! Subsunk!» – «Аварийная подводная лодка!».

Самое главное – буй не приварен. Пластик к резине сварка не возьмет. Слава богу, все обвинения экипажа «Курска» в столь распространенном грехе отпадают. А носовой буй?

– А носового нет, – поясняет мне заместитель командира дивизии атомных подводных лодок капитан 1-го ранга Леонид Поведёнок. – Проектом не предусмотрен. Кормовой же можно отдать только из центрального поста, а не из седьмого отсека. Такая вот особинка…

Хреновая особинка. В центральном нажимать на кнопку отдачи буя было уже некому. А вот в седьмом были люди, которые бы могли выпустить буй, будь там соответствующий механизм…

Мы возвращаемся к рубке. Вход в подводный крейсер довольно удобен: обычно в лодку надо спускаться по глубокому стальному колодцу, внутри которого вертикальный трап, здесь же через боковой рубочный люк попадаешь в просторный «тамбур» – в спасательную камеру, которая может вместить сразу весь экипаж и, отделившись от аварийной лодки, всплыть на поверхность. Это своего рода подводная лодка в подводной лодке. Мысленно рассаживаю ребят с «Курска» по окружности капсулы в два яруса. Голубых деревянных рундуков-сидений на всех хватило бы. Но входить в эту спасательную камеру уже было некому…

Такими всплывающими капсулами оснащены подводные лодки третьего поколения, и этот общий шанс на спасение резко снижает ощущение безысходности, которое охватывает всякого, кто спускается в тесный разноярусный лабиринт корабля.

Чтобы попасть, наконец, внутрь самого подводного крейсера, надо спуститься по стальной шахте глубиной в полтора человеческих роста. Снизу она перекрывается такой же литой крышкой люка, как и сверху – в крыше камеры, как и в её боку. Спрыгиваешь с последней перекладины – и сразу же дверь в центральный пост. Овальный зал с множеством пультов, приборов, экранов. У каждого свой «алтарь» – у механика, у ракетчиков, у торпедистов… Все компактно, удобно и даже просторно. Не могу представить, что все это залито водой, мертво, темно… Вот здесь – у перископа – наверняка стоял в тот последний миг командир – капитан 1-го ранга Геннадий Лячин. У него было точно такое же черное кресло с мягким подголовником. В правом углу – «пилотское» кресло, здесь сидел главный боцман «Курска» старший мичман Александр Рузлёв, опытнейший специалист, отучившийся три года в Высшем военно-морском училище подводного плавания…

Теперь в торпедный отсек. Он совсем рядом. Он слишком близок – всего через одну не самую толстую переборку. В классическом варианте центральный пост всегда отделен от торпедного отсека ещё одним. Но… В конструкции «Антея» много других нестандартных решений, поскольку необычно и его назначение – «истребитель авианосцев». Субмарин с такой специализацией не строили нигде и никогда.

Торпедный отсек поражает своим объемом и размером – с баскетбольную площадку. Только вместо корзин – задние крышки торпедных аппаратов, а вместо мячей – округлые «головы» стеллажных (запасных) торпед. Они заполняют все свободное пространство в три яруса. Тяжеленные «сигары» висят над головой, зажатые в струбцины. Так и кажется – рухнут от любого толчка.

– Не рухнут… – усмехается мой провожатый. – А если и рухнут – не взорвутся.

Я ему верил, сам знал случаи, когда при погрузке торпеды падали на причал, и ничего.

– Значит, и те, что были на «Курске», тоже не могли сдетонировать от удара лодки о грунт?

– Что те, что эти – не могли. Однозначно.

С отцом замкомдива, Михаилом Поведёнком, который возглавлял в свое время штаб нашей бригады, мы не раз выходили в этот же самый полигон, где лежит теперь «Курск». Именно поэтому я и спросил его сына:

– Леонид, ты можешь сказать мне, как сказал бы отцу родному, почему там рвануло? Доработчики намудрили?

– Как отцу родному, скажу – доработчики ни в чем не виноваты. Военпред и инженер находились на борту вовсе не из-за того, что, как теперь пишут, испытывалась «сверхмощная ракетоторпеда», а потому, что по долгу службы они были обязаны присутствовать при стрельбе модернизированной торпедой, на которой дорогие по нынешним временам серебряно-цинковые аккумуляторы заменены на более дешевые.

– Вот тут-то домохозяйки и скажут: «Не туда проводочки тыркнули».

– К сведению женщин, занятых домашним хозяйством: все торпеды готовят к применению на береговых торпедно-технических базах, проще говоря в арсеналах. На кораблях никогда ни ракеты, ни торпеды не вскрывали, не вскрывают и вскрывать не будут. Ни один командир не позволит даже главному конструктору «изделия» копаться в оружии на борту лодки. Все данные для стрельбы вводятся в торпеду или ракету дистанционно, минуя человеческое вмешательство извне.

На учениях боевыми торпедами и ракетами никто не стреляет. Это было накладно даже в советские времена, а сегодня особенно: самая простенькая торпеда стоит столько, сколько хороший «джип». Поэтому все «стреляные» торпеды вылавливаются специальными кораблями-торпедоловами, переснаряжаются в арсеналах и снова поступают на лодки. Тем более не поставили бы боевое зарядное отделение на экспериментальную торпеду – она нужна для изучения, а не для подрыва.

Даже если в арсенале неправильно приготовили торпеду – «тыркнули проводки не туда», то взрыв бы произошел на берегу, а не в море. И потом, рванул бы двигатель торпеды, а не её заряд. Мощности взрывов несоизмеримо разные. Стенки торпедных аппаратов на «Курске» толще, чем обычные, – рассчитаны на давление полукилометровой глубины. Они ослабили бы взрыв двигателя…

– Так почему же рвануло?

– Если честно – не знаю…

Я не сомневался в искренности слов капитана 1-го ранга Леонида Поведёнка. Если бы он знал что-то сверх того, что «положено говорить», он бы сказал с оговоркой «не для прессы».

В тот же день мне довелось встретиться с начальником минно-торпедного управления Северного флота и я задал ему тот же вопрос: могли бы сдетонировать торпеды «Курска» от удара о грунт? Он ответил не сразу, видимо решая – говорить, не говорить.

– «Морская смесь», которая используется в боевых зарядных отделениях, достаточно устойчива к ударам. Но в боекомплекте «Курска» была одна торпеда, взрыватель которой мог сработать от удара о грунт. Рванула она – рванули и все остальные… Отсюда такое мощное разрушение первого отсека.

Глупо возмущаться тем, что на подводный крейсер загрузили какую-то одну особо опасную торпеду. В патронташе охотника не все патроны одинаковы – один с дробью, другой с картечью. Так и на лодке – у разных торпед свое предназначение, свой тип взрывателя. Важно понять, что второй взрыв, который-то и погубил корабль, был следствием первого «сейсмического события», как называют ученые первый удар, записанный самописцами приборов. На норвежской сейсмограмме его отметка так и обозначена – «small evеnt» – «малое событие». Между ним и мощным взрывом – 2 минуты 15 секунд. Что инициировало это «малое событие»?

Мы идем в корму через все десять отсеков – туда, где расположен аварийно-спасательный люк, точно такой же, над которым бились и наши, и норвежские спасатели. Пробираемся сквозь бесконечные межпереборочные лазы, коридоры, трапы, шлюзовые камеры, проходы… Пришли. Вот он, самый маленький из всех отсеков. Над головой – нижний обрез выходной шахты. Под ним – вертикальный приставной трап. Поднимаюсь по нему, влезаю в тесную – в рост человека – стальную трубу. Фактически это шлюз. Чтобы выйти в снаряжении на поверхность, надо задраить нижний люк, затопить замкнутое пространство, сравняв в нем давление с забортным, и только тогда откроется верхний люк, если он не заклинен и если не поврежден запор. При стоянке в базе нижний люк всегда открыт и вертикальный трап к нему не пристыкован. В море нижний люк закрыт и трап снят. Если водолазы обнаружат в кормовом отсеке трап пристыкованным, значит, в корме оставались живые люди, которые пытались выйти наверх…

Возвращаемся – через жилой, турбинный, реакторный отсеки. Шарю глазами по подволоку – вот здесь и там могли быть воздушные подушки, в которых укрывались уцелевшие после взрыва подводники. Вот посверкивают «нержавейкой» бачки с аварийным запасом продуктов и пресной воды. Но, похоже, «курянам» не пригодились ни шоколад, ни галеты…

Заглядываем в зону отдыха. Сауна, небольшой бассейн, гостиная с успокаивающими душу сельскими пейзажами на фотослайдах. Птичьи клетки… Здесь птицы не поют.

– Почему птиц нет? – спрашиваю матроса, отвечающего за зону отдыха.

– Сдохли… Хотя, по нормам Министерства обороны, птицы на подводных лодках должны жить не менее двух лет.

– Наверное, они об этом не знают, потому и дохнут…

Не любят птицы жить под водой. Это только человек на все способен.

В кают-компании «Воронежа» на полке стояла стопка «шила» (спирта), прикрытая ржаным ломтиком – в память о товарищах по опустевшему причалу.

Выбираемся на палубу. Боже, как блаженно дышится под небом Заполярья!

Общее впечатление о корабле: ладно скроен и крепко сшит. Надежен. Комфортабелен. Не могу представить его беспомощно лежащим на грунте. Но он лежит именно так…

Почему?

Глава четвертая

«Я НИКОГДА НЕ ВОЗВРАЩАЛСЯ С ПРИСПУЩЕННЫМ ФЛАГОМ!»

Есть только один человек, который знает о трагедии «Курска» больше всех, – это командующий Северным флотом адмирал Вячеслав Попов. Еще до всех этих печальных событий я встречался с ним не один раз. Мы с ним полные ровесники, даже родились в один месяц – в ноябре. К тому же земляки по Вологде, куда уходит один из корней моей отцовской линии.

Командовать самым мощным флотом России – Северным – адмирала назначил Президент и благословил Патриарх Всея Руси.

Попов родился под Ленинградом, в Луге, осенью первого послевоенного года в семье офицера-артиллериста, прошедшего с боями всю войну. Сюда, на Север, Вячеслав Александрович прибыл ещё курсантом и все свои офицерские, адмиральские звезды «срывал» здесь – то в Атлантике, то подо льдом, то под хмурым небом русской Лапландии.

Двадцать пять дальних плаваний совершил Вячеслав Попов на подводных лодках. Последние пятнадцать – в качестве командира корабля и старшего на борту. В общей сложности – восемь лет под водой. Его младшие братья, Владимир и Алексей, – тоже моряки-подводники, откомандовали атомными подводными крейсерами. Такой династии на Северном флоте и не помнят: три брата, три командира, три подводника. Старший – Вячеслав – старший и по званию: трехзвездный адмирал.

Лучшие годы своей жизни адмирал Попов отдал Северному флоту, он подводник до мозга костей. Один только штрих из его командирской биографии: подводный крейсер вышел на ракетные стрельбы. Вдруг во время предстартовой подготовки в прочный корпус стала поступать забортная вода. Сорвать ракетную атаку и объявлять аварийную тревогу? Другой так бы и поступил. Капитан 1-го ранга Попов принял решение сначала дать залп, а потом бороться за живучесть. Именно так бы пришлось действовать на войне. Он успел выпустить ракету и спасти корабль. В память о той «интересной стрельбе в нестандартных условиях» – один из орденов на его черной тужурке.

Юнга может стать адмиралом, но адмирал никогда не станет юнгой. Однако в новом комфлота все ещё живет юнга, который не устает удивляться жизни и жаждать подвигов и приключений. Эдакий поседевший, изрядно тертый льдами, морями и корабельной службой юнга.

В чем тут секрет? Возможно, в том, что детство адмирала прошло на отцовских полигонах и он сызмальства стрелял из всех видов оружия, водил боевые машины, рано познал соль военной жизни.

Ни у кого из больших начальников я не видел более романтического кабинета, чем у него, командующего не просто Северным – Арктическим флотом, Вячеслава Алексеевича Попова. Тут и звездный глобус (память о штурманской профессии), и напольный глобус-гигант со всеми океанами планеты, и портрет Петра, флотоводца и флотостроителя, и икона Николы Морского, покровителя моряков, по всем книжным полкам дрейфуют модели подводных лодок… А в окне – корабли у причалов, хмурый рейд да заснеженные скалы под змеистой лентой полярного сияния…

Не могу не вспомнить одну из наших бесед, состоявшуюся в начале рокового года.

– Первая моя – лейтенантская – автономка, – адмирал заправил в мундштук сигарету «Петр Первый», – прошла в западной Атлантике, в так называемом Бермудском треугольнике. Ходил я туда командиром электронавигационной группы или, говоря по-флотски, штурманенком, младшим штурманом. Первый корабль – атомный подводный ракетный крейсер К-137, первый командир – капитан 2-го ранга Юрий Александрович Федоров, ныне контр-адмирал запаса. Ходили на 80 суток и каждый день готовы были выпустить по приказу Родины все 16 своих баллистических ракет.

Никаких особых загадок Бермудский треугольник нам не подбросил. Но все аномалии поджидали нас на берегу. Дело в том, что лейтенант Попов женился довольно рано на замечательной девушке Елизавете. И та подарила ему дочь. Лиза героически осталась меня ждать на Севере в одной из комнатушек бывшего барака для строителей. Жилье – то еще: в единственном окне стекол не было, и потому я наглухо забил его двумя солдатскими одеялами. Топили железную печурку. Общая параша на три семьи… Но были рады и такому. Хибара эта стояла в Оленьей Губе, а я служил за двенадцать километров в поселке Гаджиево. Как только мне выпадал сход на берег, вешал я на плечо «Спидолу», чтоб не скучно шагать, и полный вперед с песней по жизни. Транспорта никакого. Приходил я домой далеко за полночь, брал кирку и шел вырубать изо льда вмерзший уголь, топил «буржуйку», выносил «парашу», если наша очередь была. На всю любовь оставался час-другой, а в шесть утра – назад, чтобы успеть на подъем флага…

…В общем, отплавали мы без происшествий. Вернулись в Гаджиево. Меня, как семейного, отпустили с корабля в первую очередь. Да ещё с машиной повезло: за уполномоченным особого отдела, ходившим с нами на боевую службу, прислали «газик». А особист у нас был душевным человеком, бывший директор сельской школы, его призвали в органы и направили на флот. В годах уже старший лейтенант, пригласил в машину – подброшу по пути. Едем, все мысли в голове, как обниму сейчас своих да подброшу дочурку… Приезжаем в Оленью Губу, а на месте нашего барака – свежее пепелище. У меня сердце заныло – что с моими, где они? Особист меня утешает: спокойно, сейчас разберемся… И хотя сам торопился, в беде не бросил, стал расспрашивать местных жителей: что да как? Выяснилось: барак сгорел месяц назад от короткого замыкания. По счастью, никто не пострадал. А семью лейтенанта Попова отправили во Вьюжный, там её приютили добрые люди. Через полчаса я, наконец, добрался до своих… Но на этом приключения не кончились. В том же, 1972 году произошла одна из самых страшных трагедий нашего флота: на атомном подводном ракетоносце К-19 вспыхнул жестокий объемный пожар, в котором погибли двадцать восемь моряков. История той аварии ныне хорошо известна, о ней написаны книги и песни…

Спит девятый отсек, спит пока что живой…

Слова и музыка народные, хоть и секретилось все тогда. Впрочем, мы-то знали немало, поскольку были с К-19 в одном походе и вернулись в базу почти одновременно. Я участвовал в обеспечении похорон погибших матросов в Кислой Губе.

Вскоре после этого печального события мы с Лизой улетели в отпуск – домой, в Вологду. Транспорта в город не было, и я позвонил из аэропорта маме…

«Господи, – ахнула она. – Ты где?! Стой на месте, никуда не уходи! Я сейчас приеду!»

Я позвонил Лизиной маме, теще. Реакция та же:

«Слава, ты?! Господи, будьте на месте, я сейчас приеду!»

Мы с Лизой переглянулись: что у них стряслось? Примчались наши мамы в аэропорт, виснут на мне, обе в слезах… Они меня уже похоронили. До них слухи дошли от местных военных летчиков, которые летали в Атлантику на спасательные работы по К-19. Знали, что и я в «автономке», и были уверены, что среди погибших их сын и зять… Самое печальное, что и отец уехал на полигон со своим дивизионом с этой же мыслью. Надо было срочно сообщить ему, что я жив. Но как? Полигон далеко, под Лугой, телеграмму туда не доставят. Надо ехать к нему… Полетел я в Питер, оттуда в Лугу, как говорится, в чем был. А был я, несмотря на ранний март, в щегольских полуботинках, в парадной фуражке, при белом кашне… В таком наряде по весенней распутице далеко не прошагаешь. А полигон огромный. Батя со своими ракетчиками невесть где. Да ещё ночь – глаз коли. В управлении полигона никого, кроме дежурного старшего лейтенанта. На год-другой постарше меня, но службу правит – не подступись. Ну, рассказал я ему вкратце, по каким делам отца ищу.

«Так ты с атомной лодки?!» – Шепотом спрашивает, поскольку вслух тогда такими словами не бросались.

«С атомной…»

Вызывает старлей дежурный ГТС, гусеничный тягач, сажает меня – и полный вперед! Мчимся напрямик, через лес, чтобы сократить путь. Вдруг по глазам – мощный луч. Ослепли. Остановились.

«Стой, кто идет?! Выходи! Документы!» Слышу, как затворы передергивают. Въехали мы в секретную зону, где отец ракеты испытывал. Объясняю, что я сын подполковника Попова.

Старший охранения только охнул: «Давайте к нему быстрее! Батя ваш совсем плох от переживаний!»

Мчимся в расположение дивизиона: палатки в лесу. Вхожу, офицеры на нарах в два яруса спят, у железной печурки отец прикорнул. «Здравствуй, папа, я живой…»

Батя у меня всю войну прошел, артиллерист, танки немецкие жег. Никогда ни одной слезинки у него не видел. А тут глаза заблестели. «Так, – командует он. – Начальнику штаба – спать! Остальным – подъем! Столы накрывать».

Движок запустили, свет дали. На стол из досок – по-фронтовому: тушенку, хлеб режут. «И кружки доставайте!» – «Товарищ командир, так сухой закон же…» – «Знаю я ваш сухой закон! Поскребите по своим сусекам!»

Ну, естественно, что надо нашлось, разлили по кружкам и выпили за мое возвращение из первой моей «автономки»…

– Последнюю, двадцать пятую, наверное, тоже помните?

– Еще как… Это было весной 1989 года. Я выходил в море на борту ракетоносца как заместитель командира дивизии «стратегов» – подстраховывать молодого командира атомохода. Впереди в дальнем охранении шла торпедная подводная лодка К-278…

– Это печально известный «Комсомолец»?

– Он самый… За сутки до гибели этого уникального корабля я переговаривался с его командиром капитаном 1-го ранга Ваниным по ЗПС – звукоподводной связи. Вдруг получаю 7 апреля странное радио с берега – дальнейшие задачи боевой службы выполнять самостоятельно, без боевого охранения. А вернувшись на базу, узнал о трагедии в Норвежском море…

– А самый опасный для вас поход?

– В 1983 году. Я – командир 16-ракетного атомного подводного крейсера. Выполняем стратегическую задачу в западной Атлантике – несем боевое дежурство в кратчайшей готовности к нанесению ответного ракетно-ядерного удара. Вдруг в районе Бермудского треугольника – не зря о нем ходит дурная слава – сработала аварийная защита обоих бортов. Оба реактора заглушились, и мы остались под водой без хода. Перешли на аккумуляторную батарею. Но емкость её на атомоходах невелика. Спасло то, что нашли неподалеку район с «жидким грунтом», то есть более плотный по солености слой воды. На нем и отлежались, пока поднимали компенсирующие решетки, снимали аварийную защиту…

– А если бы не нашли «жидкий грунт»?

– Пришлось бы всплыть на виду у «вероятного противника». В военное время это верная гибель. В мирное – международный скандал. И вечный позор для меня как подводника-профессионала.

Кстати, в этом же районе погибла, спустя три года, небезызвестная К-219. На ней произошел взрыв в ракетной шахте, от ядовитых паров окислителя погибли пять человек. Командир капитан 2-го ранга Игорь Британов вынужден был всплыть…

Мой ракетоносец, совершенно однотипный с К-219, находился на соседней позиции, и я по радиоперехвату понял, что у Британова беда. Ходу до него мне было чуть более двадцати часов. Готовлю аварийные партии, штурманскую прокладку, и не зря – получаю персональное радио: «Следовать в район для оказания помощи К-219. Ясность подтвердить». Ясность подтверждаю. Но квитанцию на свое радио не получаю. Еще раз посылаю подтверждение – квитанции нет. Снова выхожу в эфир – ни ответа, ни привета. Молчит Москва, и все… А я уже больше часа на перископной глубине торчу, вокруг океанские лайнеры ходят – неровен час под киль угодишь. Наконец, приходит распоряжение – оставаться в своем районе. Вроде бы положение К-219 стабилизировалось, помощь не нужна. Стабилизироваться-то оно стабилизировалось, да только на третьи сутки ракетный крейсер затонул. До сих пор корю себя – мог ведь пойти к Британову, не дожидаясь этих треклятых квитанций. Схитрить мог… У меня же и люди подготовленные, и все аварийные материалы на борту… Пришли бы – и все обернулось бы по-другому. Но поверил, что ситуация выправилась. А там окислитель разъедал прочный корпус со скоростью миллиметр в час… О том, что К-219 затонула, узнал уже в родных водах, когда пошли на замер шумности в Мотовский залив. В шоке был…

Вообще, всю мою морскую походную жизнь снаряды падали рядом со мною, осколки мимо виска проносились, но не разу не задело. Это ещё с курсантских времен началось. В 1970 году ходил на стажировку на плавбазе ПБ-82 в Атлантику. А там как раз затонула после пожара атомная подводная лодка К-8, и мы пошли в Бискайский залив ей на помощь. Так что и там по касательной пронесло. Кто-то молился за меня сильно. Везло…

– Суворов бы с вами не согласился. «Раз – везенье, два – везенье… Помилуй Бог, а где же уменье?» Не могло одному человеку повезти двадцать пять раз подряд…

– Опыт, безусловно, накапливался от автономки к автономке. Но все-таки море – это стихия, а у стихии свои законы – вероятностные. У меня ведь как было: 10 боевых служб до командирства, 10 боевых служб командиром подлодки и 5 – замкомдивом отходил, старшим на борту.

– Первый командирский поход, наверное, тоже помните?

– Конечно. Все та же Атлантика. Ракетный крейсер стратегического назначения К-245. К счастью, все обошлось. Зато каждый день гонял свой КБР – корабельный боевой расчет до седьмого пота. Страсти кипели, как на футбольном поле. КБР – боевое ядро экипажа, с которым, собственно, и выходишь в ракетную атаку. А уж когда вернулись, я своих лейтенантов на другие лодки за «шило» – спирт – продавал. Придет иной командир, просит на выход в море штурмана моего или ракетчика. «Так, говорю, этот стоит два литра «шила», а вот за того придется и три отлить».

– Конечно, это шуточные расценки. Но если говорить о цене человеческой жизни на море…

– Это особая тема и, в общем, безбрежная… Много спекуляций и демагогии. Здесь не бывает аксиом и порой все зависит от конкретной ситуации. Вот вам два случая в одном походе. 1985 год. Идем из родного Гаджиева в западную Атлантику – устрашать Америку. Я – старший на борту подводного ракетного крейсера. Обходим Англию с севера, и тут командир сообщает мне, что у матроса Зайцева аппендицит, требуется операция. Доктор получает «добро» и развертывает операционную. И тут сюрприз: вместо заурядного воспаления слепого придатка прободная язва двенадцатиперстной кишки. Операция длится пятый час… Но все безуспешно. Доктор докладывает, что требуется специализированная хирургическая помощь, которую можно оказать лишь в береговых условиях. Что делать? Даю радио в Москву. Разрешают вернуться, благо международная обстановка тому не препятствует.

Доктор обкладывает операционное поле стерильными салфетками, заливает разрез фурацелином, и мы ложимся на обратный курс. Приказываю ввести в действие второй реактор, и атомоход мчится полным ходом через два моря домой. Летим в базу, неся матроса с разрезанным животом. В Гаджиеве нас встречает главный хирург флота чуть ли не в белом халате и стерильных перчатках. Извлекаем матроса через торпедопогрузочный люк. «Жить будет?» – спрашиваю хирурга. «Будет».

Разворачиваемся и снова уходим на боевую службу. С легким сердцем уходим – спасли матроса. Но не зря говорят: возвращаться – пути не будет. Не проходит и недели – мичман во втором отсеке лезет отверткой в необесточенный щит. Конечно же, короткое замыкание – мощная вспышка. Обгорел – страшно смотреть. Лицо черное, руки, грудь… Глаза белые, как яйца вкрутую, – без зрачков. Ясно, ослепнет парень. А что делать? Снова возвращаться? Ну, не поймут нас. У вас, что, спросят, ракетный крейсер или плавучий лазарет? Принимаю решение следовать на позицию. А на душе тошно, ослепнет мичман, инвалида привезем… И вроде как на моей совести все это… Как-то зашел в пятый отсек, где медицинский изолятор. Слышу странный постук – тук-тук, тук-тук-тук… Любой нештатный шум на лодке – это без пяти минут аварийная тревога. Стал вслушиваться… Ага, из-за переборки медблока доносится. Вхожу и столбенею: сидит наш мичман весь в бинтах, повязку на глазах приподнял, спички под распухшие веки вставил и бьет молоточком по чекану – рисунок по латуни выбивает. Ну я, конечно, от радости на него заорал. И такое облегчение испытал. Не ослеп, сукин сын! Будет видеть!

А он через неделю на вахту заступал как миленький.

Одно могу сказать: за все двадцать пять автономок ни разу с приспущенным флагом домой не возвращался…

Мы говорили о цене человеческой жизни… А какова цена человеческой судьбы? Ведь в наших походах решались порой и судьбы моряков. 1987 год. Боевая служба в Атлантике. Я, как замкомдива, подстраховываю молодого командира подводного крейсера капитана 2-го ранга Сергея Симоненко. А у него довольно жесткие отношения с замполитом, и тот приходит ко мне в каюту для разговора с глазу на глаз. Чего я только не услышал о командире: и такой-то он и растакой, и весь экипаж от него стонет, и в море его выпускать нельзя – и ещё много всего. Выслушал я, надо как-то реагировать… «Хорошо, говорю, раз такое дело – проведем закрытый социологический опрос». Написал анкеты, анонимные разумеется, раздал офицерам. Ну и, чтобы командира не ставить в неловкое положение, включил в опросный лист и свою фамилию, и старпома, и механика, и замполита. Обрабатывал анкеты сам. Выяснилась поразительная вещь: командир набрал максимальное число положительных баллов. А самый низкий рейтинг оказался у политработника. О чем я ему конфиденциально и сообщил. И что же? После возвращения в базу этот «комиссар» настрочил на меня в политодел форменный донос: я-де не понимаю кадровую политику партии, подрываю авторитет политработника, и все в таком духе. Дело приняло нешуточный оборот. Моей персоной занялся секретарь парткомиссии флотилии. Стал разъяснять мне, что анкетирование – это прерогатива политотдела, что я превысил свои полномочия. В общем, все шло к тому, чтобы положить партбилет на стол. По счастью, у начальника политотдела хватило ума и совести прекратить «охоту на ведьм». Однажды он вручил мне папку, в которой хранилось досье на меня: «Иди в гальюн, сожги это и пепел в унитаз спусти». Так я и сделал.

– А как сложилась судьба командира?

– Сергей Викторович Симоненко окончил академию, вырос в замечательного флотоначальника, ныне вице-адмирал, возглавляет флотилию атомных подводных лодок. А ведь могли по навету списать на берег.

Я теперь анкетирование систематически провожу. И на кораблях, и в штабах. Служить без этого не могу. Ведь если нет поддержки снизу, нельзя руководить военным коллективом, а подводным в особенности.

– Вячеслав Алексеевич, случались ли на боевых службах подвиги в обычном смысле этого слова?

– Что считать подвигом… Боевое патрулирование у берегов вероятного противника с термоядерным ракетодромом на горбу – само по себе подвиг, коллективный подвиг всего экипажа. Но подвиг, ставший нормой, перестает быть подвигом в глазах общества или большого начальства… Не так ли?

Вам нужны личности… В декабре 1984 года на боевую службу экстренно вышел подводный ракетоносец К-140. Командовать им назначили капитана 1-го ранга Александра Николаевича Козлова, побывавшего в тот год ещё в двух «автономках». И хотя уже был приказ о его переводе в Москву, он вынужден был без отпуска снова идти к берегам Америки, поскольку у молодого командира К-140 не было допуска на управление кораблем такого проекта. Козлов ответил: «Есть!» – и повел крейсер в океан. А через неделю его хватанул инфаркт миокарда. Дать радио и вернуться? Но тогда в стратегической обороне страны возникнет ничем не прикрытая брешь. Козлов принимает решение продолжать поход. На время его заменили капитан 2-го ранга Лашин, выходивший в море на командирскую стажировку, и старпом капитан 3-го ранга Егоров. Известно, как инфарктнику необходим свежий воздух, спокойная обстановка, зелень… Но где все это взять в стальном корпусе под водой? Корабельный врач давал дышать своему пациенту кислородом из баллончиков спасательного снаряжения, выхаживал как мог и как учили. Через несколько недель Козлов, невзирая на боли в груди, заступил на командирскую вахту. Об инфаркте сообщил по радио только за двое суток до возвращения в базу.

На мой взгляд, Александр Козлов совершил подвиг, в должной мере не оцененный. Чтобы не подводить флотских медиков – куда, мол, смотрели?! – наградной лист на Героя Союза в Москву посылать не стали. А зря…

И вот я о чем ещё думаю: Север делает нашу службу чище, чем она могла бы быть в иных климатических условиях…

Нам сегодня многого не хватает, того нет, другого… Но пуще всего не хватает нам гордости и достоинства. Да, мы бедны. Но только не надо винить в том наших стариков. Не надо их топтать. Мне не стыдно, когда мой батя, приняв 9 мая чарку за Победу, марширует на месте и поет: «Артиллеристы, Сталин дал приказ!» Он всю войну жег из пушек немецкие танки – четыре ранения, шесть орденов… Нельзя терять морального права смотреть им в глаза – живым и мертвым. Да, я беден, но я горд. И мне не стыдно смотреть в глаза своему внуку Славке. Ему шесть лет. На парадах мы вместе обходим на катере корабли. Он стоит со мной рядом в форменке с гюйсом, в бескозырке и отдает честь нашему флоту. И как бы ни ругали нынешнюю молодежь, она идет нам на смену и в ней есть свои неизвестные нам пока – до трудного часа – герои. Надо только смотреть, кому ты сдаешь свой пост.

Вся тяжесть ядерного противостояния сверхдержав легла на плечи прежде всего экипажей атомных ракетных подводных крейсеров стратегического назначения. Это явствует и из самого названия этих кораблей, и из сути их боевой службы – быть в постоянной готовности к ракетному залпу, где бы они ни находились.

Поэт из моряков-подводников Борис Орлов сказал об этом так:

За нашей подлодкой – невидимый след.

Не будет ни криков, ни шума.

Возможно, вернемся, а может быть, нет…

Но лучше об этом не думать!

Двадцать пять раз именно так уходил в моря адмирал Вячеслав Попов.

Двадцать пять «автономок».

Двадцать пять разлук.

Двадцать пять затаенных прощаний с миром живых навсегда.

Двадцать пять неведомых миру побед… И в общей сложности – восемь лет под водой.

Года не прошло, как он принял Северный флот. И вот такой удар на пике карьеры, на вершине всей долгой честной и опасной службы…

Еду в штаб Северного флота. Понимаю, что Попову сейчас не до меня, не до бесед. Да и журналисты допекли так, что газетный лист вызывает у него тошноту. Тем не менее адъютант командующего приглашает в кабинет. С трудом узнаю осунувшееся, резко постаревшее лицо, глаза красны от застарелой бессонницы. Адъютант забирает со стола пепельницу, полную окурков. В окне кабинета, как всегда, – корабли у причалов, авианосец на рейдовых бочках да нависший над морем в отлив острый нос мемориальной подводной лодки К-21 – «катюше» фронтовых времен… Но наш разговор о другой «катюше» – о К-141, о «Курске».

– Вячеслав Алексеевич, как вы узнали о том, что случилось с «Курском»?

– Я находился здесь, в своем кабинете в штабе флота, когда мне доложили, что «Курск» не вышел на контрольный сеанс связи. До того он должен был донести о проведении торпедной стрельбы. Обычной стрельбы практической торпедой. Никаких экспериментов с этой лодкой не проводилось…

Стрельба была запланирована на 11.30. В этот момент мы находились на «Петре Великом» в 30 милях севернее этого района, обеспечивая другую АПЛ.

Донесение от Лячина не поступило. Это встревожило… Ну ладно. В полигоне всякое бывает: ну не вышел в позицию стрельбы, не успел определить главную цель, неисправность практической торпеды… Короче, сам факт несостоявшейся атаки ещё не давал повода предполагать самое плохое. В моей командирской практике тоже бывали случаи, когда я по тем или иным причинам не мог передать в эфир сообщение…

Капитан 1-го ранга Лячин должен был выйти на контрольный сеанс связи со штабом флота в 23.00 и донести как положено: «Всплыл, оставил район боевой подготовки». Но он не вышел… Я хорошо знал командира «Курска» – таких нарушений по связи у него быть не могло.

Вот тогда-то – в 23.30 – я и объявил по флоту аварийную тревогу, а сам же вылетел вертолетом на крейсер «Петр Великий», где пробыл потом две недели…

Хочу заметить, что время объявления аварийной тревоги считается началом спасательной операции. Мы не потеряли ни одной минуты. «Курск» был найден через четыре с половиной часа. Его обнаружили с помощью эхолотов «Петра Великого» в точке с координатами: широта 69 градусов 37 минут северная, долгота 37 градусов 35 минут восточная.

– Когда вы прибыли в район аварии, были слышны сигналы с затонувшей подлодки?

– Были. Акустики докладывали о стуках из отсеков. Они были приняты трактом шумопеленгования гидроакустического комплекса «Полином». Но быстро прекратились. Мы надеялись, что, услышав наши винты, подводники поняли, что их нашли, и теперь экономят силы.

Однако сейчас, после тщательного инструментального изучения зафиксированных звуков, после спектрального анализа в лаборатории СФ, возникли большие сомнения, что эти стуки исходили от нашей подводной лодки… И вот почему. Сигналы «SOS» подавались механическим излучателем. Таких приборов на наши подводные лодки не ставят. По всей вероятности, эти сигналы подавались с иностранной подводной лодки, которая находилась неподалеку от «Курска».

Когда мне доложили результаты предварительного осмотра корпуса «Курска», о том, что огромная пробоина находится на стыке носового и второго отсеков, я понял, что большая часть экипажа погибла.

– Почему же об этом сразу не объявили?

– Зачем? Что бы это изменило? Не приехали родственники? Они бы все равно приехали, даже если бы мы объявили, что в отсеках нет ни одной живой души. Не поверили бы. И правильно сделали бы. Потому что знать, подчеркиваю – не предполагать, а знать это, не было дано никому. В кормовых отсеках, по всем прикидкам, должны были оставаться живые люди. Другое дело, сколько они протянули в тех немыслимых условиях…

– Но ведь затянувшаяся спасательная операция, напрасное ожидание перенапрягали нервы не только родственников, но и всех, кто следил за ходом операции…

– По нервам людей били те телевизионные шоумены, которые раскрутили нашу трагедию по всем канонам крутого боевика с непредсказуемым финалом. Родственники погибших, сами того не ожидая, сделались участниками жестокого действа, когда им каждый день внушали с телеэкрана, что их сыновей и мужей не торопятся спасать.

Отец капитан-лейтенанта Бориса Гелетина, оставшегося в отсеках «Курска», капитан 1-го ранга Владимир Иванович Гелетин служит у нас в штабе Северного флота. Когда разворачивалась спасательная операция, он сам, как оператор, находился на посту контроля. За месяц до гибели сына он пережил смерть внука. Это очень мужественный человек. Когда развернулась бешеная, другого слова я не нахожу, травля нашего флота по известным телеканалам, Гелетин рвался на телевидение: «Дайте мне сказать все, как было…» Не дали…

– А как все было? Что он хотел сказать?

– Я думаю, он ещё скажет все, что хотел сказать. А как все было – довольно честно показал телерепортер РТР Аркадий Мамонтов. Хочу лишь отметить, что нашим спасателям была поставлена задача на порядок труднее, чем норвежским водолазам. Нашим акванавтам надо было обеспечить герметичный вход в лодку через кормовой аварийно-спасательный люк, что оказалось невозможным не из-за плохой техники или малоопытности спасателей, а из-за глубокой трещины на комингс-площадке. Этого никто не ожидал. Норвежцы же должны были лишь открыть крышку люка, что они и сделали, спустя сутки с помощью манипуляторов подводного робота.

– Один из главных упреков – почему так поздно пригласили иностранцев и даже почему препятствовали им в работе.

– Последнее обвинение – полная чушь! Все, что им от нас требовалось, мы предоставляли немедленно. Единственное ограничение – работать только в корме. И то по просьбе норвежцев мы пустили их водолазов к шестому – реакторному – отсеку, где они сделали замеры радиоактивности. Их приборы показали: «Ноль. Точка. Ноль». После чего они смогли погружаться, не боясь «схватить дозу».

Почему не пустили их в нос? Потому что никаких дел для спасателей там не было. Тем более что норвежские водолазы были вовсе не спасателями, а монтажниками подводных нефтяных конструкций. Не забывайте, что подводные крейсера, подобные «Курску», находятся на вооружении нашего флота, и уже поэтому он является режимным объектом. Даже в полуразрушенном виде он остается носителем некоторых военных секретов. Поэтому обследовать его должны были только наши специалисты. Знаете, осмотреть носовую оконечность ставшего на ремонт в Бергене «Мемфиса» американцы не дали даже своим союзникам по НАТО. Все недоумения, почему норвежские водолазы, равно как и британская спасательная субмарина, не получили полной свободы действий – просто не корректны.

Что касается «опоздания в приглашении»… На первом этапе спасательных работ никакие иностранцы нам были не нужны. Мы пришли в район не с голыми руками. Нам было чем спасать, и были шансы на успех. И лишь тогда, когда стало ясно, что все попытки состыковать аппарат обречены на провал, вот тогда на месте спасательных работ появились норвежские глубоководники. На этом, втором этапе, когда мы убедились, что живых в корме уже нет, люк можно было открывать любым способом…

Я глубоко признателен норвежским морякам и водолазам за то, что в трудную минуту они оказались рядом.

– Один из московских журналов утверждает: «Отсутствием должной подготовки может объясняться и то, что экипаж «Курска» не воспользовался никакими спасательными средствами»…

– Не знаю, чего больше в этом утверждении – кощунства или глупости… Разве можно упрекать погибших людей в том, что им не хватило умения воспользоваться спасательными средствами? Если речь идет о тех, кто мог оставаться в корме, то им для спасения надо было открыть аварийный люк. То, что им не удалось это сделать, вовсе не говорит об их выучке. Это судьба.

– Ваша версия случившегося?

– Представьте себе, что вам, следователю, сообщают: в джунглях погиб человек. Рядом находились трое недружественных ему охотников. Возможно, человек нечаянно застрелил себя сам, возможно, его случайно подстрелили другие. Вот и вся информация. Осмотреть тело погибшего крайне сложно. Охотники с места гибели ушли, причем один из них сразу же обратился в ближайшую больницу. На просьбу следователя предъявить свое оружие для экспертизы отвечает отказом… Вот и думай что хочешь.

Из всех версий наиболее логичной считаю столкновение с иностранной подводной лодкой. Удар мог деформировать переднюю часть торпедного аппарата, инициировать взрыв торпеды или иную аварию в носовом отсеке «Курска», из-за которой подводный крейсер уткнулся в грунт и произошел второй – главный – взрыв сдетонировавшего боезапаса.

Как бы там ни было, но вопрос ещё и в том: почему в нашем полигоне оказались сразу три иностранные подводные лодки – две американские и одна английская?

В 1987 году, когда группа советских атомных подводных лодок, отклонившись от обычного маршрута, только вошла в западную часть Атлантики, в американском парламенте начались истерические запросы по поводу того, куда смотрит Пентагон и зачем русские подлодки идут к берегам Америки. Замечу, что до тех берегов были ещё тысячи миль. А здесь международная группировка из трех атомоходов рыскает у самой кромки морской госграницы России да ещё в полигоне, где проводятся учения со стрельбой.

А если бы я направил к берегам Америки три атомные подводные лодки с разведывательной целью и в районе их действия погиб по непонятным причинам американский подводный крейсер? И тут же одна из российских подлодок срочно встала на ремонт где-нибудь на Кубе и на все предложения предъявить к осмотру её носовую часть ответил бы категорическим отказом. Какие бы версии стали выдвигать американские журналисты?

Существует международное соглашение о взаимном уведомлении насчет проведения военных учений и маневров. Российская сторона никогда не отказывала американским наблюдателям в их международном праве присутствовать на учениях наших войск или флотов. И в этот раз нашлось бы место на мостике «Петра Великого» американскому адмиралу, если бы тот пожелал. Зачем же надо было тайно пробираться в район учений Северного флота, создавая предпосылки к аварийно-навигационным происшествиям, навлекая на себя подозрения, осложняя и без того непростые российско-американские отношения?

– Против версии столкновения есть вот какое возражение – цитирую популярное издание: «АПЛ К-141 (то есть «Курск». – Н.Ч.) имела подводное водоизмещение более 23 тысяч тонн. У американских АПЛ типа «Лос-Анджелес» и «Сивулф», ведущих наблюдение за российскими подводными лодками, подводное водоизмещение составляет 7-8 тысяч тонн, а запас плавучести вдвое меньше, чем у «Курска». В результате столкновения наиболее тяжелые повреждения получила бы субмарина, имеющая меньшее водоизмещение (для наглядности следует представить столкновение «газели» с КамАЗом)».

– Говорят, все сравнения хромают. А это в особенности. Расспросите любого инспектора ГИБДД, и он расскажет вам множество случаев, которые никак не укладываются в эту схему – «большая машина – малая машина». И потом, не надо забывать, что «газель», которая столкнулась с нашим КамАЗом, обладала прочностью бронетранспортера. Но не в этом дело. Ведь все зависит от угла встречи, взаимного положения кораблей, их скоростей. Безусловно, и вторая лодка получила серьезные повреждения, но не летальные. Она могла уйти с места происшествия своим ходом, как до сих пор уходили и «Батон Руж», и «Грейлинг»… Я не сомневаюсь в прочностных характеристиках «Курска», но ведь и небольшой Давид уложил огромного Голиафа камнем, выпущенным из пращи. Главное – куда пришелся удар. У 949-го проекта, к которому принадлежал «Курск», немаловажная особенность – все его пусковые ракетные установки расположены вне прочного корпуса и потому легко уязвимы при любом таране.

– Но есть ещё и «торпедная версия». Вот как её излагает один довольно знающий автор: «На «Курске» при стрельбе модернизированной торпедой могло произойти следующее: торпеда почему-то застряла в аппарате, не вышла из него. Но пороховой стартовый заряд сработал… Произошел взрыв, который выбил заднюю крышку торпедного аппарата… За две минуты или чуть более того температура в отсеке поднялась на сотни или даже тысячи градусов. Она-то и вызвала детонацию боезапаса…»

– Мы тщательно проработали и торпедную версию. Если бы все было так, как считает «знающий автор», то при открытой передней крышке (а иначе стрелять нельзя) выброс порохового заряда произошел бы вперед, как из ствола обычной пушки. Задняя крышка, как и замок орудия, осталась бы на месте. Даже если бы её вышибло, хлынувшая под давлением вода не позволила бы развиться объемному пожару…

– «Можно предположить и несколько иной вариант развития этого трагического эпизода, – настаивает на своем сторонник торпедной версии. – Специалисты «Дагдизеля» принялись выяснять причины отказа техники. По их просьбе торпедный аппарат осушили и открыли его заднюю крышку. И в этот момент произошел подрыв пиропатронов и взрыв емкости с горючим торпеды».

– Предположить это можно только в страшном сне. В реальности ни один командир, если он не самоубийца, никогда и никому не позволит извлекать «невыстреленную» торпеду из аппарата в отсек, набитый боевыми торпедами, и производить с ней какие-либо манипуляции. Проблемные «изделия» разбирают и изучают причины отказа только на берегу, в торпедно-технических базах. Не могли специалисты «Дагдизеля» попросить об этом командира, иначе бы они не были специалистами. Не мог и капитан 1-го ранга Лячин разрешить им «осушить торпедный аппарат и открыть заднюю крышку», иначе он бы не был командиром.

– Мы живем в такое время, когда никто ничему не верит: не верят официальным сообщениям, и это понятно, в оные годы действительно много врали, не верят зарубежным пророкам, не верят порой самим себе. И вам не поверят… Что вы на это скажете?

– Я верю… Верую в Бога. А он знает, что моей личной вины перед экипажем «Курска» – нет. И сознавать это для меня важнее любого другого доверия.

– Одна из газет назвала подводников «Курска» «ягнятами Северного флота»…

– Это оскорбление памяти погибших. Они не жертвы, принесенные в заклание. Выбирая профессию подводника, эти ребята знали, на что шли, как знал и я, поступая в военно-морское училище. Тем они особенно дороги мне, потому что это были настоящие мужики, которые не прятались от военкоматов и которых не пугал риск подводницкой профессии. Что бы не случилось, они погибли при исполнении воинского долга. Есть один казенный термин, но он очень точно выражает суть того, о чем мы сейчас говорим, – «безвозвратные потери». Ничто не сможет вернуть этих парней, и никто не сможет их заменить. Эта потеря невосполнима. Она воистину безвозвратна. И я сколько буду жить, столько буду искать истину: почему погиб «Курск»?

Скажу ещё вот что: «Курск» торпедировал безразличие российского общества к Военно-морскому флоту вообще и подводному в частности. Подчеркиваю, безразличие не народа, а общества, в чьих руках находится так называемая «четвертая власть». Народ сделал все, чтобы сохранить российские корабли в нынешнее лихолетье. Не случайно наши подводные лодки, да и не только они, носят имена городов, взявших их под свою опеку.

Если отбросить откровенные нападки газет и телеканалов, которые решали на нашей беде политические проблемы своих хозяев, если не принимать всерьез те обвинения, которые идут от непонимания специфики подводной службы и спасательного дела, то я благодарен российской прессе за острые вопросы, поставленные ею перед правительством страны. Особенно по части спасательных средств. Я никогда не был врагом журналистов, врагом свободы слова. Напротив, в прошлом году получил от регионального Союза журналистов диплом «за открытость».

Надеюсь, что многочисленные публикации по «Курску» сделают все же доброе дело…

Когда в этом же полигоне – почти сорок лет тому назад – погибла подводная лодка С-80, тогдашний главком Адмирал Флота Советского Союза Сергей Георгиевич Горшков сумел выбить у Совмина под эту гибель средства на строительство специальных спасателей подводных лодок типа «Карпаты». Надо полагать, и теперь флот получит современные спасательные суда.

В Североморске в штабе Северного флота, что в стороне и над городом, свет в эти тревожные дни горел до поздней ночи.

Главнокомандующего ВМФ России адмирала флота Владимира Куроедова я застал в его здешнем кабинете. Он сидел перед экраном телевизора, вглядываясь в кадры подводной видеозаписи. Он молча кивнул на стул, и мы оба вперились глазами в серый сумрак застекленной глубины. Главком просматривал технические записи, сделанные водолазами. Сидел он, судя по горе окурков в пепельнице, не первый час, всматриваясь в каждый предмет, замеченный камерой на грунте. Резанула по сердцу растерзанная взрывом чья-то тельняшка. Кто носил ее? С кого содрала полосатую «матросскую душу» неумолимая слепая сила?

А это что за обломок? Куроедов нажимает кнопку стоп-кадра, и на мониторе застывает кусок исковерканного металла. Чем он был до взрыва? А главное – чей он? С «Курска»? С другой – чужой – лодки?

Куроедов – приверженец версии столкновения с иностранной субмариной. А для неё нужны вещественные доказательства. Но лучше один раз увидеть (хоть и на экране) своими глазами, чем услышать сто докладов подчиненных.

На его плечи легла вся тяжесть ответственности за трагедию «Курска». Он принял её и за себя, и за своих предшественников. В чем его только не обвиняли в сердцах и запале! Как будто он один мог за год своего флотоначалия восстановить и поправить все, что разрушалось десять лет…

Потом пошли страшные кадры – тела в отсеках. Капитан-лейтенант Колесников – мертвый и обгорелый – сидел в кресле затопленного девятого отсека… Стоп-кадр надолго остановил картину. В этом была своя мистика – погибший капитан-лейтенант и живой адмирал флота сидели друг против друга, разделенные толщей воды и стеклом телеэкрана, в страшном молчании. Казалось, они вышли на связь друг с другом по каким-то внечеловеческим каналам и теперь главком выслушивает последний – беззвучный – доклад своего офицера…

Я прикрыл за собой дверь. Я должен был оставить их наедине…

Через три недели после гибели «Курска» адмирал Попов вышел в море на атомном подводном ракетоносце «Карелия». Был раньше у инженеров такой обычай – становиться под новопостроенный мост, когда по нему проходит первый поезд, жизнью своей гарантируя надежность сооружения. Нечто подобное совершили и командующий Северным флотом вместе с главкомом ВМФ России: они вышли на ракетную стрельбу в Баренцево море. Смотрите все – наши корабли надежны, моряки не потеряли духа, Северный флот, несмотря ни на что, не подведет.

Баллистическая ракета вырвалась из-под воды и ушла через всю Арктику на камчатский полигон. Это был личный салют адмирала Попова экипажу погибшего «Курска».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

В МОРЕ ЧЕРНЫХ ТАЙН

Глава первая

ТРИНАДЦАТЬ ВЕРСИЙ НА ДЕСЯТЬ ОТСЕКОВ

Профессор Военно-морской академии капитан 1-го ранга Виталий Дмитриевич Доценко в своей брошюре «Кто убил «Курск» насчитал тринадцать версий гибели атомного подводного крейсера. Среди них под номерами «6» и «7» две весьма популярные для некоторых газетных расследователей версии о том, что подлодку протаранил тяжелый крейсер «Петр Великий» либо он же подбил её своей противолодочной ракетой.

В первые дни после катастрофы немецкая газета «Берлинер Цайтунг» опубликовала некий доклад, который, как утверждается, ФСБ представила президенту Путину. В докладе говорится, что подводная лодка «Курск» была подбита новой противолодочной ракетой «Гранит» с крейсера «Петр Великий». Авторы статьи заявляют, что комиссию по расследованию возглавлял директор ФСБ Николай Патрушев. Впрочем, сами представители ФСБ наличие подобного доклада отрицают.

Командир крейсера «Петр Великий» капитан 1-го ранга Владимир Касатонов заявляет:

– «Курск» даже теоретически не мог оказаться в зоне запуска ракеты с крейсера.

Так или иначе, но эта версия пошла гулять по страницам и каналам российских и зарубежных СМИ.

Даже если это было так, то ракетоторпеда, пущенная с «Петра Великого», нанесла бы атомарине несущественные повреждения, поскольку никогда при учебных пусках ни торпеды, ни ракеты не снаряжаются боевыми зарядами – дорого и опасно. Допустим наше «извечное головотяпство» – все-таки шарахнули боевой ракетоторпедой. Но тогда бы приборы акустического самонаведения привели бы её в самую шумную часть крейсера – под винты, в корму, а уж никак не в нос, где и обнаружены самые серьезные повреждения.

«Удивляет тот факт, – пишет профессор Доценко, – что председатель правительственной комиссии И. Клебанов только 11 сентября официально заявил, что подводная лодка «Курск» не была потоплена ракетой, выпущенной с крейсера «Петр Великий». Мне кажется, такое заявление надо было сделать немедленно и не давать повода унижать моряков Северного флота и злословить».

«Может быть, тяжелый крейсер или авианосец «Адмирал Кузнецов» проутюжили «Курск» на всплытии?» – вопрошают иные аналитики. Но первым свидетельством такого инцидента были бы погнутые перископ подлодки и выдвижные устройства. А они в идеальном состоянии.

«Протаранить свою лодку и не заметить этого на крейсере не могли, – справедливо замечает Виталий Доценко. – Чтобы получить пробоину в носовой части от столкновения с крейсером (при осадке крейсера около 9 метров), подводная лодка должна была идти в надводном положении или в момент удара всплывать на поверхность. Если бы такое столкновение и произошло, то скрыть это было бы невозможно. Мне пришлось встретиться с несколькими офицерами, находившимися в эти дни на борту крейсера «Петр Великий», и никто эти сведения не подтвердил».

Не может падать тень подозрения и на авианосец «Адмирал Кузнецов». У него есть железное алиби.

Так получилось, что ещё до трагических событий на борту авианосца оказался фоторепортер журнала «Военный парад», прибывший снимать учения Северного флота. На нем он провел и все горячие деньки. В Москве я спросил его:

– Может, вы и в самом деле долбанули «Курск» да не шибко это заметили?

– Это исключено. Когда «Курск» не вышел на связь, «Кузнецов» стоял на рейде Териберки… Мы не были в том районе в день гибели подлодки.

Это же подтвердил мне позже и адмирал Попов.

И ещё одно: предположим все же, что некое надводное судно все же задело своим форштевнем нос подлодки и это вызвало «нештатную ситуацию в первом отсеке», то есть пожар и последовавший за ним через две с лишним минуты взрыв торпед. Неужели взрыв такой мощи остался бы не замеченным для надводного корабля? Ведь за две минуты он далеко бы не ушел, и «матросский телеграф», столь же широковещательный, как и «сарафанное радио», немедленно разнес бы по всем портам и гарнизонам: «Мы напоролись на подлодку, а она как рванула!..» Но «матросский телеграф» молчал. Его функции взяли на себя некоторые газетчики.

«Курск» наскочил на старую мину?

Изучалась поначалу и другая, удобная абсолютно для всех, версия – подрыв «Курска» на мине времен Второй мировой войны. На первый взгляд, она совершенно смехотворна. Но только на первый. Полистайте подшивки газет таких приморских городов, как Мурманск, Владивосток, Севастополь, Одесса, Кронштадт. С периодичностью раз в два (три, четыре) месяца публикуются заметки типа «Эхо минувшей войны» – о том, как рыбаки (или рабочие землечерпалки) обнаружили в своих сетях (или ковшах) плавучую мину времен Второй мировой войны, а то и того ранее. На помощь приходят флотские минеры и уничтожают опасный улов в безопасном месте. В последние годы, когда простои в ожидании подхода минеров обходятся рыбакам в копеечку, капитаны некоторых сейнеров обрезают сеть вокруг «рогатой смерти» и пускают её на волю волн и течений. Не исключено, что именно такую находку с обрывком сети (морской полигон находится в районе интенсивного лова) принесло на беду «Курска». Только математики смогут рассчитать степень вероятности такой встречи. Не думаю, что она будет больше, нежели возможность столкновения с одной из трех находившихся в районе иностранных подводных лодок.

«Минная версия не выдерживает критики, – считает профессор Доценко. – Во-первых, донные неконтактные мины на глубинах 100 метров и более во время Второй мировой войны не ставили; во-вторых, якорные контактные мины за более чем 55-летний срок не могли бы сохраниться и тем более находиться в боевом состоянии. Кроме того, район был давно протрален и освоен силами Северного флота в течение многолетней боевой подготовки.

Если же это была сорванная с якоря мина, то в силу своей положительной плавучести она должна находиться на поверхности моря (или быть чуть притопленной). Лодка же получила повреждения на глубине от 30 до 50 метров (такая глубина хода, по всей видимости, была при выполнении боевого упражнения). Допустим, что подводная лодка все же шла под перископом (командиры подводных лодок проекта 949 утверждают, что из-под перископа они не стреляют), тогда мина должна была столкнуться с лодкой в районе рубки, поскольку её корпус заглублен как минимум на 10 метров.

Известно, что со временем взрывчатое вещество теряет свои свойства. Например, обнаруженную мину 40-х годов пытались ликвидировать с помощью подрывных патронов, но она рассыпалась на мелкие куски, а взрывчатое вещество не детонировало.

Допустим, что такая мина все же оказалась на пути атомохода и даже взорвалась. Одна она не смогла бы причинить лодке такие повреждения! Из опыта Великой Отечественной войны следует, что при подрыве на мине подводные лодки, имевшие в сотни раз меньшее водоизмещение и прочность корпуса, часто оставались на плаву».

– Мина Второй мировой войны? – горько усмехается генеральный конструктор «Курска» Игорь Баранов. – Это просто сказка. Такая мина для моей лодки – комариный укус!

С миной более-менее ясно. В конце концов, правительственная комиссия эту версию исключила из своих рабочих гипотез, отнеся её, как говорят математики, к бесконечно малым величинам или к ничтожно малой вероятности.

Глава вторая

«КУРСК» БЫЛ АТАКОВАН?

Из неподписанного письма в редакцию:

«Уважаемые товарищи! Я – бывший моряк Северного флота (офицер). Знаю ситуацию на кораблях и лодках не понаслышке. Очень переживаю случившуюся трагедию, тем более что на лодке были и мои знакомые. Хочу предоставить в ваше распоряжение информацию, недавно попавшую ко мне в руки. Может, чем-нибудь поможет. Информация получена от источников в российской военной разведке (ГРУ). Источник заслуживает доверия. Так вот: АПЛ «Курск» производила учебные торпедные стрельбы в полигоне практической торпедой, т. е. без боевого заряда. В том же полигоне находилась АПЛ ВМС США «Мемфис». АПЛ «Курск» неправильно классифицировала «Мемфис» как нашу мишень и произвела залп, который закончился попаданием учебной торпеды в «Мемфис». В том же полигоне находилась вторая американская АПЛ, с которой «Мемфис» поддерживал звукоподводную акустическую связь. Эта лодка получила сообщение с «Мемфиса» о произведенной атаке, и командир принял решение об атаке на поражение цели, т. е. АПЛ «Курск». Был произведен боевой залп двумя торпедами, который достиг цели и вызвал детонацию боезапаса «Курска». Дальнейшее известно. После этого «Мемфис» ушел в док в Норвегию заделывать пробоину в легком корпусе.

По сообщению того же источника, Путин знал обо всем этом с самого начала, о чем и имел разговор с Клинтоном. И деньги, после катастрофы, имеют заокеанское происхождение».

Некоторые газеты охотно подхватили этот сногсшибательный сюжет, достойный кинобоевика времен разгара Холодной войны. Однако нет дыма без огня. «Дымом» послужил факт из доклада командования Северного флота, представленного в правительственную комиссию о пробоине в борту «Курска»: «В районе 24-го шпангоута между первым и вторым отсеками. Края пробоины загнуты внутрь лодки и оплавлены».

Этот довольно загадочный факт стал почвой для самых остросюжетных домыслов. Но не все то золото, что блестит, не все то версия, что со знаком вопроса.

Под пером репортера одна пробоина превратилась в две: «Снимали лодку не со спускаемых аппаратов «Бестер» или «Мир», а с тех самых «дроновских» лодок со специальным оборудованием. Что же было на пленке? Были две большие пробоины в корпусе. Одна в районе полуразрушенного первого отсека, другая в районе третьего. Характер пробоин отчетливо говорит, что «Курск» был торпедирован… «Курск» торпедировали американцы двумя торпедами МК-48».

Но зачем?

«Картина получается такая, – поясняет репортер. – Как известно, в зоне учений находились две американские лодки – «Мемфис» и «Толедо». Одна из этих лодок столкнулась с «Курском» и получила серьезные повреждения. «Курск» же, более живучий и более тяжелый, отделался незначительными разрушениями легкого корпуса. Командир американской лодки посчитал, что его атаковали. Сообщил об этом на вторую лодку, и та дала торпедный залп по «Курску».

Теперь все сходится…»

Да ничего не сходится, ибо притянуто за ослиные уши.

Честно говоря, довольно странно было узнать, что авторитетный специалист-историк, столь аргументированно разобравший все тринадцать версий, автор многих замечательных книг Виталий Доценко увлекся самой авантюрной версией, достойной похождений Джеймса Бонда или сочинений Тома Кленси. Вот что он пишет:

«Что же произошло в Баренцевом море 12 августа 2000 года?

Мне кажется, что события могли развиваться по следующему сценарию. Командир американской субмарины «Мемфис» счел выполнение учебной торпедной атаки подводной лодкой «Курск» как атаку и в ответ выпустил по русской лодке боевую торпеду. Поскольку американская подводная лодка находилась на боевом патрулировании (т. е. на боевой службе), её оружие было готово к немедленному применению. Видимо, в результате длительного слежения за русскими надводными кораблями и подводными лодками командир американской субмарины не выдержал психологической нагрузки и в момент выполнения учебной торпедной атаки «Курском» нанес ответно-встречный удар. Вот откуда появилось повреждение с рваными краями, завернутыми внутрь корпуса «Курска». Как следует из доклада командования Северного флота, представленного в Правительственную комиссию по расследованию гибели подводной лодки, пробоина находится «в районе 24-го шпангоута между первым и вторым отсеками. Края пробоины загнуты внутрь лодки и оплавлены». В результате взрыва в первом отсеке «Курска» возник сильный пожар. Командир начал выполнять маневр по срочному всплытию. Вот почему оказался поднятым перископ. В момент всплытия в первом отсеке сдетонировал боезапас (или произошел взрыв в аккумуляторной яме), в результате чего подводная лодка получила такие повреждения, которые привели к потере продольной остойчивости. Лодка камнем ушла на дно, а поскольку она имела ход, при определенной инерции она врезалась в грунт, что ещё больше осложнило обстановку. По всей видимости, в результате сильного удара произошли смещение гребных валов и разгерметизация кормовых отсеков, которые быстро заполнились водой.

Возможен и другой вариант развития событий: американская подводная лодка вслед за торпедой (с интервалом чуть более 2 минут) выполнила ещё и трехторпедный залп.

Попытаюсь обосновать эту версию. Зная конструкцию наших торпед, трудно представить, чтобы они взорвались при нестандартных ситуациях, таких, например, как близкий взрыв или пожар. Если же взорвался двигатель торпеды, то его взрыв не мог достичь мощности двухсот килограммов в тротиловом эквиваленте. Не могли также одновременно сдетонировать 3-4 торпеды (именно таким по мощности был второй взрыв). Если допустить, что от пожара или взрыва все же сдетонировали боевые части торпед первого отсека, то между взрывами появился бы незначительный разнос по времени. Приборы зарегистрировали только два взрыва. Получается, что по «Курску» сначала выпустили одну торпеду, а через две минуты – ещё три или четыре (второй взрыв мог произойти и в аккумуляторной яме).

От близкого взрыва такой мощности и сильного гидродинамического удара могли произойти незначительные повреждения и на американской подводной лодке (какое-то время она была вынуждена лежать на грунте). С помощью выпущенного аварийного буя (который был замечен с крейсера «Петр Великий», а затем поднят на борт одного из судов обеспечения) командир «Мемфиса» донес о выполненной атаке и о полученных повреждениях, после чего получил приказание следовать в ближайший порт союзника по блоку НАТО. Возможно, аварийно-спасательный буй отделился от подводной лодки в результате ударной волны. Во время стоянки в Бергене на подводной лодке «Мемфис» в месте расположения аварийно-спасательного буя зияла пустота.

Эта версия ещё больше закрепилась в моем сознании после того, как командующий Северным флотом адмирал В. Попов заявил: «Я постараюсь все сделать, я буду стремиться к этому всю свою жизнь, чтобы посмотреть в глаза тому человеку, кто эту трагедию организовал». Перед этим Попов сказал о том, что американские подводные лодки буквально «топчутся у нашего порога». При таком толковании событий высоким должностным лицом исключается случайное столкновение, так как «организовать трагедию» можно только при вполне осмысленных действиях: это – или нанесение таранного удара, или выполнение торпедной атаки. Идти на таран «Курска» – равносильно самоубийству, остается атака лодки боевыми торпедами.

Мне кажется, что об этом в высших кругах не то что догадываются, а знают точно. Это подтверждается не только фразой командующего Северным флотом, но и другими фактами, которые я приведу в форме вопросов (ответы на которые очевидны).

1. О чем шел разговор сразу после катастрофы между президентами России и США?

2. Почему после катастрофы с «Курском» американцы отказались от работ по созданию новой системы противоракетной обороны, на которую уже были израсходованы огромные средства?

3. Чем был вызван спешный приезд директора ЦРУ в Москву?

4. Почему после катастрофы с «Курском» Запад списал долги с России в сумме 10 миллиардов долларов?

5. Почему Верховный главнокомандующий не принял отставку министра обороны, главнокомандующего Военно-морским флотом и командующего Северным флотом?

6. Почему Президент Российской Федерации подписал указ о награждении погибшей команды «Курска» до окончания расследования катастрофы?

7. Почему командование Северного флота, говоря о каком-то «фрагменте» от иностранной подводной лодки, не приняло никаких мер по подъему на поверхность этой «улики»?

8. Почему главнокомандующий ВМФ адмирал флота В. Куроедов в первые же дни катастрофы (14 августа) заявил, что надежды на спасение экипажа «Курска» невелики?

9. Почему госпитальное судно «Свирь» во время спасательной операции оставалось в Североморске?

10. Почему руководители «спасательной операции» запретили норвежским водолазам приближаться к носовой части погибшей подводной лодки?

11. Что следует понимать под выражением И. Клебанова: «Весьма странная картина разрушения «Курска»?

12. Чем занимались находившиеся в Баренцевом море ещё две атомные многоцелевые подводные лодки (американская и британская)? Не они ли атаковали «Курск»?

Это лишь часть вопросов, на которые хотелось бы получить правдивые ответы.

Не стала ли подводная лодка разменной монетой? В сложившейся ситуации, как мне кажется, на самом высоком уровне решили скрыть правду о гибели подводной лодки и заодно снять некоторые проблемы. В качестве «компенсации» американцы отказываются от совершенствования своей противоракетной обороны и дают нам миллионы долларов на работы по подъему затонувшей субмарины и развитие спасательных сил и средств, а мы будем молчать».

Прежде всего все эти двенадцать вопросов – один к одному абсолютно применимы и к версии «навигационного происшествия», то есть непреднамеренного столкновения под водой.

Рассмотрим представленные нам умозаключения.

Итак, пробоины от торпед?

Торпеды, в отличие от бронебойных снарядов, не пробивают корабельную броню, они разворачивают её своим взрывом так, что никаких следов, по которым можно определить её калибр, точнее, диаметр, не остается. Это во-первых. Во-вторых, американские торпеды МК-48 самонаводящиеся, то есть их акустические головки наводятся на самую шумную часть корабля – кормовую, где находится наиболее мощный источник шума – гребные винты. Поэтому если бы американцы выпустили свои торпеды, то попали бы они в кормовые отсеки «Курска», но никак не в носовые.

В-третьих, и это, пожалуй, самое важное: американские командиры прекрасно знают, чем таранный удар отличается от торпедного. Поэтому при столкновении американский командир никак не мог «посчитать, что его атаковали», поскольку субмарины не самолеты, которые могут применять таран, когда кончаются боеприпасы; удар корпусом в корпус это не атака, а навигационное происшествие, несчастный случай, но никак не умышленное нападение. А значит, и приказа на открытие огня отдавать нет смысла. Тем более что рядом находится и своя подлодка.

Профессор и сам сознает уязвимость этой версии, задавая ряд контрольных вопросов, в частности почему американская торпеда МК-48 попала в носовую, а не в кормовую часть «Курска». «Был ли произведен пуск учебной торпеды с подводной лодки «Курск» или она выполнила учебную атаку «пузырем», то есть без выстрела торпедой? Когда было передано и какое имело содержание последнее донесение с «Курска»?»

«Зная конструкцию наших торпед, трудно представить, чтобы они взорвались при нестандартных ситуациях, таких, например, как близкий взрыв или пожар».

Но это вовсе не аргумент – «трудно представить». Чего уж тут представлять, когда в 1962 году именно так – после непродолжительного пожара – рванул весь торпедный боезапас на подводной лодке Б-37.

«От близкого взрыва такой мощности и сильного гидродинамического удара могли произойти незначительные (курсив мой. – Н.Ч.) повреждения и на американской подводной лодке (какое-то время она вынуждена лежать на грунте)».

Но от «незначительных повреждений» подводные лодки на грунт не ложатся.

Вспомним, что «Курск» должен был стрелять по «Петру Великому» как по главной цели ОБК – отряда боевых кораблей. Значит, установка глубины хода торпеды была произведена на надводную цель. И торпеда пошла на глубине 10 – 15 метров, гораздо выше, чем могла находиться иностранная подводная лодка. Не забудем при этом, что подлодки-разведчицы иногда применяют режим зависания, то есть могут держаться под водой без хода, а значит, совершенно без шума.

Сомнительно, чтобы американская лодка находилась от «Курска» на носовых курсовых углах, то есть в зоне захвата цели – между стреляющей лодкой и «Петром Великим». Ведь американцы вели слежение за «Курском» именно с кормы, из зоны так называемой «акустической тени». По-другому и быть не могло. А значит, и торпеда не пошла бы сама по себе «из носа в корму», поскольку для неё впереди «маячила» четкая цель – тяжелый крейсер.

Сомнительно, чтобы американские лодки начали активные боевые действия ещё и потому, что они выполняли в первую очередь разведывательные задачи. А главный закон любой разведки – морской, авиационной, сухопутной (кроме разведки боем) – никогда не ввязываться в бой и полная скрытность.

Некорректна эта версия ещё и потому, что даже в самые острые моменты Холодной войны, в дни того же Карибского «ракетного» кризиса, когда американцы вполне безнаказанно могли топить наши подводные лодки, действовавшие в «горячих водах» конфликта, не выпускали своих торпед. Почему же американский командир должен был сделать это в прибрежных водах России, в неконфликтный период? Услышал, как русский командир открывает переднюю крышку торпедного аппарата? Принял это за начало торпедной атаки против «Мемфиса» или «Толедо»? Но с какой стати? Ведь оба американских командира прекрасно сознавали, что находятся в полигоне боевой подготовки российских подводных лодок, а в полигонах принято стрелять…

Отец командира «Курска» Петр Степанович Лячин, бывший сельский механизатор, утверждает:

– Я уверен, лодку американцы потопили! Они ему (сыну, капитану 1-го ранга Геннадию Лячину. – Н.Ч.) не простили, что он все их ловушки обошел в своем дальнем походе.

Однако тесть Геннадия Лячина, бывший подводник-профессионал, задается другими вопросами:

– Трудно поверить, что американские лодки находились вдалеке от наших учений. Но ещё труднее поверить, что было задание избавиться от нашего «Курска». Таким способом? В мирное время?

Нельзя с ним не согласиться.

Настаивая на своей, прямо скажем, полуфантастической версии морского боя российской и двух американских подводных лодок, профессор Доценко не приемлет версию непредумышленного столкновения на том основании, что невозможно себе представить «столкновение легкового автомобиля с грузовым, после которого грузовик остался бы на обочине разбитый вдребезги, а легковой без повреждений. Если в результате столкновения с иностранной подводной лодкой «Курск» получил столь серьезные повреждения, что затонул, то какие же повреждения должна была получить лодка, водоизмещение которой в 3 раза меньше, чем у «Курска»? После такого столкновения иностранная подводная лодка никак не смогла бы самостоятельно покинуть район и уйти в норвежскую базу Берген. К тому же скрыть от посторонних глаз повреждения не удалось бы.

…Известны многочисленные случаи столкновения подводных лодок друг с другом и даже столкновение подводной лодкой со скалой (в Белом море). При столкновении двух подводных лодок их повреждения будут примерно одинаковы».

Последнее утверждение совершенно справедливо, если речь идет о наружных повреждениях. Но ведь все чудовищные разрушения в носу «Курска» произошли вовсе не оттого, что их нанес форштевень чужого корабля, не от механики соудара, а от взрыва многих торпед, который мог быть вызван даже не лобовым столкновением. Что инициировало взрыв – вот в чем вопрос. Если даже малый «запорожец» чиркнет своим бортом о цистерну огромного бензовоза и выбьет при этом роковую искру, то что потом станет с «грузовиком»? А ведь атомарины типа «Лос-Анджелес», даже при самых вольных аналогиях с автотранспортом, это вовсе не «Ока» и не «запорожец».

«Следует также учесть, – продолжает свою аргументацию профессор, – что подозреваемые стороны, то есть и американцы, и англичане, на правительственном уровне заявили о том, что никаких столкновений их субмарины с нашими подводными лодками не имели. Англичане с возмущением потребовали от российской стороны представить доказательства… Замечу, что американская сторона в такой ультимативной форме не протестовала».

К версии профессора Доценко примыкает не менее экстравагантная гипотеза доцента физико-технического института из города Снежинска Кронида Эрглиса:

«Причина гибели атомного подводного крейсера «Курск» может быть значительно серьезнее, чем предполагается (в целом правильно) в публикациях (газеты «Век». – Н.Ч.) «Курск» убит лодкой-киллером» и «Бермудский треугольник военной реформы», а также в интервью с академиком И.Д. Спасским. По моему мнению, весьма вероятно нападение безэкипажной мини-подлодки, автономно управляемой бортовым суперкомпьютером.

Еще осенью 1984 года появились сообщения о начале разработок безэкипажного танка, способного самостоятельно, без радиоуправления, не только передвигаться по пересеченной местности, но и попутно составлять её карту с замеченными объектами.

По программе агентства ARPA в США уже на 1984 год были ассигнованы 50 млн долларов на предварительные изыскания по созданию компьютера с производительностью порядка 100 миллиардов операций в секунду при физическом объеме устройства не более 0, 4 куб. метра и мощности питания не менее 1 кВт. Программой были запланированы разработки аналогичных информационно-управляющих суперкомпьютеров для самолетов и кораблей. Публикации на эту тему прекратились в ноябре того же, 1984 года.

Возможности мощных современных компьютеров значительно превосходят все мыслимые пределы техники пятнадцатилетней давности. Есть все основания полагать, что крылатые ракеты США, в марте 1999 года прицельно разрушавшие жизненно важные объекты в Югославии, автономно управлялись многопроцессорными бортовыми суперкомпьютерами…

Задача постройки небольшой безэкипажной таранной подлодки (с прочными боковыми выступами в носу) значительно более проста, чем разработка крылатой ракеты. Эффективность такой мини-подлодки несомненна, поскольку на большой глубине умеренный удар по внутреннему прочному корпусу смертелен, а внешний корпус проломить несложно…

Если исходить из разумного предположения, что ведущие американские инженеры – настоящие специалисты в своих областях, то со всей определенностью можно утверждать, что США сегодня располагают хотя бы одной таранной подлодкой. А если она имеется, то велик был соблазн её испытать – вспомним Хиросиму и Нагасаки.

Интервью с генеральным конструктором ЦКБ «Рубин» академиком И.Д. Спасским лишь подтвердило мою уверенность в том, что «Курск» был загублен безэкипажной таранной подлодкой, управляемой мощным компьютером».

В Санкт-Петербурге я встретился с известным подводником, возглавлявшим до недавнего времени Военно-морскую академию, адмиралом Валентином Николаевичем Поникоровским. Насколько я понял, именно он главный «вдохновитель» версии «морского боя».

– У командиров американских подводных лодок есть инструкция, утвержденная президентом страны: в случае явного нападения применять оружие для самообороны по своему усмотрению. В свое время мы в академии разработали нечто подобное, передали документ в главкомат ВМФ для утверждения. Однако проект положили под сукно, где он пылится и поныне…

После беседы с адмиралом Поникоровским у меня сложилось впечатление, что версия «морского боя» выдвинута им для того, чтобы привлечь внимание начальства и общественности к затененному факту: у американских подводников есть право применять оружие по своему усмотрению, у российских – не было и нет. Как советским, так и российским командирам подлодок предписывалось и предписывается до сих пор: в случае нападения на корабль всплыть, донести об инциденте и ждать распоряжения из Москвы. Можно себе представить, сколько времени уйдет на «согласование с политбюро» приказа об ответном ударе. Однако у подводной лодки при нападении на неё практически не остается времени ни на всплытие, ни на донесение и уж тем более на ожидание ответа. Это значит, что любая из российских лодок в случае вооруженного конфликта обречена на гибель. Это значит, что российское правительство (в отличие от американского) не доверяет своим командирам-подводникам здраво оценивать обстановку в море и заранее приносит в жертву тот или иной экипаж ради сохранения мира от случайного развязывания войны. Если рассуждать об интересах всего человечества, тогда в подобном связывании рук есть свой благой смысл: кто-то из конфликтующих кораблей должен воздержаться от ответного удара, воздержаться ценой собственной жизни, дабы не ввергнуть мир в глобальный кризис. Кому воздерживаться и кому жертвовать – уже предписано: российским подводникам. Тогда получается, что сегодня мои коллеги, мои товарищи по оружию дважды обречены: они лишены права на превентивную самооборону и они лишены надежды на успешное спасение, поскольку надежной службы подобного рода пока не существует.

Глава третья

«МОГУ ПРЕДПОЛОЖИТЬ…»

Мнения профессионалов

Контр-адмирал Илья Козлов, начальник службы МЧС по проведению поисково-спасательных работ на акваториях. Был командиром одной из первых подводных лодок 949-го проекта. Получил Звезду Героя России за арктический переход подо льдами с Севера на Тихий океан. До недавнего времени командовал дивизией атомных подводных лодок.

– Могу предполагать, что произошел взрыв аккумуляторной батареи…

Капитан 1-го ранга Борис Коляда:

– Почему произошел взрыв, могут быть любые версии – взрыв торпеды и даже атака иностранной подлодки. Подводники разных стран всегда следят за учениями друг друга. Если мы видим лодку противника, мы первым делом её условно атакуем. Потом выходим на позицию слежения, затем опять условная атака. Противник тоже выходит в условную атаку. Но никто не застрахован от ошибок и от боевой торпеды вместо условной. Обследования лодки покажут, куда загнулись края пробоины и откуда был взрыв – изнутри или снаружи.

Капитан 1-го ранга Виктор Рожков, первый командир подводной лодки «Курск»:

– В 1994 году, когда я командовал «Курском», на испытаниях лодка показала себя превосходно, выполнив все мыслимые и немыслимые маневры. И версию столкновения с надводным судном я считаю бредовой. Известно же, что перископ был поднят. Если так, то командир не мог не заметить приближающейся опасности. Что-то произошло внутри: либо взрыв оружия, либо взрыв аккумуляторной батареи…

Бывший командир однотипных «Курску» атомарин «Смоленск» и «Касатка» капитан 1-го ранга Аркадий Ефанов:

– У нас говорят, есть только один способ избежать аварии на лодке – обходить её стороной. А если серьезно, то каждые 10 минут кто-то должен обходить отсеки и проверять, проверять, проверять…

Командир отряда водолазов-глубоководников Герой России Анатолий Храмов:

– Боюсь, установить первопричину трагедии вообще вряд ли удастся. Ясно только одно – в результате происшедшего сдетонировал боезапас. Первого отсека просто нет. Да и от второго мало что осталось. В один из последних дней норвежскому водолазу разрешили войти туда – он пролез через остатки первого отсека почти до конца второго. Там сплошное месиво из кабелей, исковерканного железа, а уж о судовых журналах или каких-то документах говорить не приходится.

Капитан 1-го ранга А. Уваров, профессор Высшего военно-морского инженерного училища, бывший начальник кафедры теории, устройства, управления и живучести подводных лодок, подводник с немалым стажем:

– Характер катастрофы не имеет аналогов. Горько сознавать, что судьба экипажа была предрешена этим её особым характером.

Первопричиной разгерметизации прочного корпуса я склонен считать взрыв двигателя торпеды в момент выхода из торпедного аппарата… При таком взрыве возможно выбивание задней крышки торпедного аппарата и быстрое затопление отсека объемом около 1000 кубометров. Из-за такого количества принятой забортной воды теряется продольная остойчивость, возрастает дифферент на нос. При ходе 5-6 узлов (3-4 метра в секунду) скорость нарастания дифферента составляет 2-3 градуса в секунду, увеличивается скорость ухода лодки на глубину. Простой расчет показывает: имея под килем порядка 80 метров, АПЛ через 25—30 секунд с дифферентом около 60 градусов врезается в грунт. Сила удара при этом носовой оконечностью составляет 50 тысяч тонн. Удар такой силы, по-видимому, вызвал детонацию в первом отсеке, сильное сотрясение и деформацию всего корпуса до самой кормы, что и привело, с моей точки зрения, к повреждениям комингс-площадки, кормового люка…

Капитан 1-го ранга Рудольф Рыжиков:

– Сам я по образованию, как зафиксировано в моем дипломе, торпедист-подводник, начинал службу командиром торпедной группы, а закончил её командиром подводного крейсера. Последние несколько лет перед тем, как уйти в запас, служил в одном из управлений ВМФ, ведающим торпедами, минами, глубинными бомбами и другим подводным оружием. Был автором-исполнителем приказа главкома ВМФ, определявшего до недавней поры загрузку (боекомплект) этого оружия на все корабли нашего флота, в том числе и на такие лодки, как «Курск»…

Лично я придерживаюсь такой версии: гибель корабля от взрыва сдетонировавших в первом отсеке нескольких торпед. Детонация эта в свою очередь могла произойти от взрыва двигателя приготовленной к выстрелу, но не вышедшей из аппарата практической торпеды. Торпеды, по-видимому, с тепловым двигателем, работающим на взрывоопасном топливе, снабженной пороховыми стартовыми двигателями, естественно тоже взрывоопасными…

Случаи невыхода торпед из аппаратов после команды «Пли!» не так уж и редки. Даже у знаменитого подводника А.И. Маринеско в ходе «атаки века» одна из четырех торпед залпа из аппарата не вышла. По всей вероятности, то же произошло и на «Курске». Косвенно это подтверждается и тем, что у лежащей на грунте лодки подняты выдвижные устройства. Вряд ли такой атомоход, как «Курск», атаковал цель в надводном положении. Но факт есть факт – лодка «упала» на грунт из надводного или перископного положения! Значит, перед залпом или после него она всплывала. А для чего? Может быть, для того, чтобы «мазнуть» по цели лучом радиолокатора и определить до неё дистанцию? Подводники знают, когда это делается. Но тогда радиолокационный сигнал лодки неминуемо засекли бы на «цели»… Нам об этом, как и о многом другом, неизвестно. Видимо, характер стрельбы этого не предусматривал. Тогда остается одно: командир всплывал, чтобы осмотреться, разобраться с поломкой и, если понадобится, донести на береговой или корабельный командный пункт о неисправности и срыве атаки. Но не успел…

Прогремели сначала «малый», а потом и «большой» взрывы…

Смогут ли определить истинную причину аварии, а затем и катастрофы, после того как лодку поднимут? Возможно, и смогут… Хотя сомневаюсь.

И последнее. Не стоит обвинять командование флота и ВМФ в том, что все, мол, произошло оттого, что «что-то там испытывали». Даже если и испытывали. Что тут криминального? Нужно же знать, как ведет себя оружие не в условиях промышленных испытаний на Каспии, рядом с заводом «Дагдизель», а в море, в условиях, как говорится, приближенных к боевым. А от аварий, несчастных случаев никто не застрахован. Только вот не надо шарахаться от полного замалчивания катастроф до длительного, в течение нескольких недель, испытания нервов близких подводников да и всех жителей России.

Контр-адмирал запаса Валентин Козлов:

– …Зная высокие возможности наших глубоководных аппаратов «Мир-1» и «Мир-2», показанные при обследовании затонувшей АПЛ «Комсомолец» на глубине 1500 метров и при съемках зарубежного фильма «Титаник», мы ожидали их использования на месте гибели «Курска». Но не оказались они в порту приписки. Вместе со своим судном-носителем занимались чем-то другим у берегов Америки. Как сообщали СМИ, трудились на коммерческой основе, чтобы «выжить». По слухам, спускали за большие деньги толстосумов на место гибели того самого «Титаника».

Прошло сообщение, что они все же направились в Баренцево море. Вот только дорого яичко к празднику…

Глава четвертая

ВЗРЫВ У ПРИЧАЛА

Воистину, сколько голов, столько и мнений. Старейшина российского адмиралитета Николай Николаевич Амелько, только что отметивший свое 85-летие, считает, что никакого столкновения не было, а во всем виновата недоброкачественная торпеда.

Не то что бывший командующий Тихоокеанским флотом не верит в принципиальную возможность рокового столкновения двух подводных лодок. Верит, и даже отстаивает подобную версию, которая связана с гибелью другого нашего подводного крейсера – К-129. Адмирал Амелько просто убежден, что К-129 потоплена в результате тарана американской подводной лодкой «Суордфиш» в 1968 году. А вот «Курску» он отказывает в подобном ходе событий.

– У меня никогда не было сомнений, что К-129 была протаранена американской подводной лодкой «Суордфиш». Но случай с «Курском» иной. Я полагаю, американцы тут ни при чем… Думаю, что причина гибели «Курска» в наших новых ракетоторпедах…

– Но почему, Николай Николаевич? Ведь общеизвестно, что наше торпедное оружие – лучшее в мире. Это даже американцы признают. Ведь просто так, сами по себе, со всеми своими ступенями предохранения торпеды не взрываются.

– А вы о подводной лодке Б-37 слышали?

– Слышал.

– Поговорите с её командиром: почему у него «ни с того ни с сего» взорвался весь торпедный боезапас?

Командир злосчастной Б-37 капитан 1-го ранга Анатолий Степанович Бегеба живет в городе Полярный1, где и случилась сорок лет назад трагедия, подобная «курской». Еду к нему из Видяева, благо тут недалеко.

Анатолий Степанович радушный хозяин: ставит на выбор – чай с брусникой, морошкой, коньяк на рябине.

Шла Холодная – без выстрелов – война. Но скорбные списки на воинских обелисках множились год от года.

Экипаж дизельной подводной лодки Б-37 готовился идти на Новую Землю стрелять в полигон атомной торпедой. А потом – в Карибское море, на Кубу. Но трагический случай перечеркнул все планы вместе с жизнями ста двадцати двух моряков.

Небрежность? Месть? Диверсия?

В лейтенантскую пору обмывали мы новое офицерское звание нашего штурмана. Дело было в «Ягодке» – гарнизонной столовой города Полярного, которая по вечерам работала как ресторан. Играл оркестр, моряки приглашали дам… Я приглядел себе миловидную блондинку за соседним столиком, но старпом остановил:

– Не рвись… Она не танцует.

– Почему?

– Потом узнаешь…

Кто-то из новичков-лейтенантов попытался пригласить девушку, но получил отказ. И только в конце вечера, когда парочки двинулись к выходу, я увидел, что белокурая недотрога заметно прихрамывает. Провожать её никто не пошел…

– Неужели та самая?

– Та самая…

Об этой девушке знали все старожилы Полярного. Знал о ней и я в чьем-то тихом пересказе.

После гибели линкора «Новороссийск» флот семь лет не знал большей беды, чем та, что стряслась в Полярном на дивизии подводных лодок.

Черный день – 11 января 1962 года – начался весьма буднично. Таково уж свойство всех роковых дней – обрушиваться как гром среди ясного неба… Впрочем, стояла темная арктическая ночь…

Большая дизель-электрическая подводная лодка Б-37 ошвартовалась в Екатерининской гавани у 5-го причала. Того самого, у которого и по сию пору грузят на лодки торпеды. Командир – капитан 2-го ранга Анатолий Бегеба – только что вернулся из отпуска – его отозвали досрочно. На политическом и военном горизонтах сгущались тучи – вызревал Карибский «ракетный» кризис. Б-37 стояла в боевом дежурстве в полной готовности немедленно сняться и выйти воевать.

Ранним утром экипаж – семь десятков матросов, старшин и офицеров – встречал командира в строю на причале. Старпом капитан-лейтенант Симонян, не чуя смертного своего часа, бодро доложил о готовности к подъему флага. И тут же под медное курлыканье горна флаг и гюйс подняли на всех кораблях.

– Команде вниз! – приказал Бегеба. Начиналось ежеутреннее проворачивание лодочных машин и механизмов. Командир в таких случаях спускается в лодку последним.

– В 8 часов 20 минут я находился на верхней палубе корабля, – рассказывает Анатолий Степанович, – как вдруг услышал легкий хлопок, палуба вздрогнула под ногами и из верхнего рубочного люка повалил черный дым – сильно, как из трубы паровоза. Первая мысль – замыкание, горят кабельные трассы. Так уже было прошлым летом. Не у нас – на другой лодке. Тогда, чтобы погасить пожар, пришлось открывать концевые люки и тащить баллоны с углекислотой… Бросился на причал к телефону. Доложил о пожаре начальнику штаба контр-адмиралу Юдину и сразу же на лодку. На палубе толклись рулевые, которые следили за проворачиванием рулей глубины. В ограждении рубки мельтешили радисты и метристы, проверявшие выдвижные антенны. Дым валил такой, что нечего было и думать лезть в центральный пост через входную шахту. Я приказал радистам прыгать на палубу, чтобы не отравились ядовитыми газами. А сам побежал в корму, где был аварийно-спасательный люк, по которому можно было проникнуть в седьмой отсек. Не добежал шагов десять – взрыв чудовищной силы швырнул меня в воду. Я не почувствовал ледяного холода. Полуоглохший вылез на привальный брус и с ужасом посмотрел на то, что стало с лодкой. Развороченный нос медленно уходил в дымящуюся воду…

Тяжело контуженного командира увезли в госпиталь с первой же партией раненых.

Город вздрогнул и застонал.

Один из офицеров торпедно-технической базы, у причала которой стояла Б-37, старший лейтенант Валентин Заварин попал в зону взрыва, но остался жив. Я много раз встречался с ним и в Полярном, и в Питере, и в Москве… Покойный ныне Валентин Николаевич оставил свои записи о том дне…

«Взрыв я воспринял как безмолвную вспышку в тот момент, когда перебегал через рельсы узкоколейки, по которой из торпедного склада вывозили на тележках торпеды… Очнулся в сугробе, без шапки и без единой пуговицы на шинели. Было темно. На снегу валялись провода. В нос бил запах сгоревшего тротила, едкий дым застилал глаза.

На причале творилось невообразимое: к торпедному складу, вернее, к тому месту, где стояла снесенная взрывом караулка, сносили тела людей. Нос Б-37 ушел в воду, корма задралась кверху. К изувеченной субмарине бежали по причалу водолазы в гидрокомбинезонах. Кто-то из них уже спустился в отдраенный кормовой люк и вытащил оттуда полуживого моряка. Потом водолаз снова полез в тонущий корабль, долго не появлялся, наконец, из люка высунулась голова в шлеме, но выбраться на палубу парень не смог – зацепился за что-то и на наших глазах ушел с кормой под воду… Берег оцепенел…

На сопке, что возвышалась над Циркульным домом, над подплавом, стояли женщины с детьми. Поднятые грохотом и звоном вылетевших стекол, они бросились туда, где в этот час должны были быть их мужья. Мимо них с воем сирен сновали санитарные машины. Чья душа не вопрошала тогда с горестной тоской – что, если и мой там?!»

Борт о борт с Б-37 стояла подводная лодка С-350. Одновременный взрыв двенадцати торпед разворотил и её.

Город, ещё не пришедший в себя после бесследного исчезновения в море подводной лодки С-80 со всем экипажем, накрыл стальной град обломков и осколков новой катастрофы. Огромные лодочные баллоны со сжатым воздухом разлетелись над гаванью и сопками как ракеты.

Валентин Заварин: «Один из них, проломив крышу и потолок, завис в кухне моей соседки. Чудовищный свист рвущегося наружу воздуха ударил в барабанные перепонки. Обезумев от ужаса, она выскочила с годовалым ребенком на улицу в ожидании конца света… Эхо взрыва докатилось до Североморска и даже до острова Кильдин…»

Анатолий Степанович Бегеба:

– В госпиталь ко мне приехал сам Главнокомандующий ВМФ СССР Адмирал Флота Советского Союза Сергей Горшков, расспрашивал, что и как. Спросил мое мнение о причине взрыва. А потом было заседание ЦК КПСС, на котором министр обороны Малиновский доложил о ЧП в Полярном Хрущеву. Не знаю реакцию генсека, но Малиновский распорядился отдать меня под суд. Видимо, принял такое решение на основании акта государственной комиссии по расследованию. Но акт составили за пять дней до того, как лодку подняли и детально осмотрели… Поспешили маленько. У нас ведь как: на все случаи военной жизни есть универсальная формула – «вследствие низкой организации службы»…

1962 год… Самый расцвет «волюнтаризма» и «субъективизма». Приказ министра обороны – «отдать под суд» был равносилен приговору. Детали – на сколько лет и в какие места – должен был определить военный трибунал. В июне в Полярном начался суд над командиром подводной лодки Б-37. От адвоката Бегеба отказался. Защищал себя сам.

– Почему, Анатолий Степанович?

– Прислали женщину-адвоката… Но что она понимала в нашем деле, в нашей службе, в нашей технике? Обвинитель задает вопрос: «Почему воздушные баллоны ваших торпед просрочены с проверкой на два года?» Отвечаю: «Торпеды принимали на лодку в то время, когда я был в отпуске. Я видел только дубликаты их формуляров. В них сроки проверки не записываются. А заносятся они в подлинники, которые хранятся в арсенале».

Следующий вопрос: «Почему не была объявлена аварийная тревога, все ваши люди бросились в панике в корму?» Отвечаю: «Расположение трупов в отсеках показывает, что каждый из погибших находился там, где обязывала его быть аварийная тревога. Вот акт осмотра корабля водолазами». – «Почему вы, командир, бежали в противоположную от пожара сторону – в корму?» В вопросе ясно слышалось: «Почему вы струсили?» Отвечаю: «Люк в носовой отсек без посторонней помощи изнутри открыть невозможно. А кормовой – аварийный – я открыл бы сам. Попасть в лодку можно было только через него…» Проверили мое заявление на одной из лодок – все точно: следственный эксперимент показал, что носовой – торпедопогрузочный – люк снаружи открыть невозможно.

Бегеба защищал на суде свою честь и честь погибшего экипажа. Он не был юристом, но он был высококлассным профессионалом-подводником. И случилось чудо: подведомственная министру обороны военная Фемида вынесла назначенному свыше «преступнику» оправдательный приговор! Назову имя этого бесстрашного и честного служителя Закона: генерал-майор юстиции Федор Титов. Кажется, ему тогда здорово влетело от начальства. Приговор немедленно опротестовали и направили в Верховный суд. Но и Военная коллегия Верховного суда не смогла ни в чем обвинить командира погибшей лодки. Она отклонила протест прокурора. Бегебе вернули поспешно отобранный партбилет. Но флотская карьера его была сломана.

Говорят, на британском флоте в аттестации офицеров есть графа «везучий-невезучий». Возможно, кто-то и из наших кадровиков посчитал 35-летнего кавторанга «невезучим» и удалил его от боевых кораблей – в Бакинское высшее военно-морское училище. Преподавал он там тактику до самых последних дней своей военной службы. Там же, в Баку, и жену схоронил. А когда начался разгул антирусского шовинизма, вернулся в Полярный к дочери. Бросил в столице солнечного Азербайджана квартиру, мебель, все вещи. Взял с собой лишь ордена, кортик да пачку старых фотографий.

Мы сидим с Анатолием Степановичем среди книг, гравюр и оленьих рогов в тесной комнатке блочного дома, пьем чай с вареньем из морошки. Жестокое это дело – расспрашивать моряка о гибели его корабля… Но Бегеба белорус, мужик крепкий, чего в своей жизни только не испытал…

Между тем попытки выяснить первопричину взрыва торпед продолжались долгие годы. Занимались этим делом не только следователи прокуратуры, но и флотские контрразведчики. И хотя в их распоряжении была сама лодка, точнее, то, что от неё осталось, множество обломков торпед, а также немало очевидцев, тем не менее однозначной причины так и не выявили.

– Анатолий Степанович, ваша версия взрыва торпед?

– Когда я прибыл из отпуска на корабль, мой минер доложил мне: «Товарищ командир, мы приняли не боезапас, а мусор!» Стал разбираться, в чем дело. Оказывается, все лучшее погрузили на лодки, которые ушли в Атлантику под Кубу. А нам – второму эшелону – сбросили просроченное торпедное старье, все, что наскребли в арсеналах. Хотя мы и стояли в боевом дежурстве. Обычно стеллажные торпеды содержатся на лодках с половинным давлением в баллонах. А нам приказали довести его до полного – до двухсот атмосфер. Я отказался это сделать. Но флагманский минер настаивал, ссылаясь на напряженную обстановку в мире. Мол, того и гляди – война. «Хорошо. Приказание исполню только под запись командира бригады в вахтенном журнале». Комбриг и записал: «Иметь давление 200 атмосфер». Вопрос этот потом на суде обошли. К чести комбрига, скажу: он свою запись подтвердил, несмотря на то что вахтенный журнал так и не смогли обнаружить.

Так вот, на мой взгляд, все дело в этом полном давлении в воздушных резервуарах стеллажных торпед. Скорее всего, выбило донышко старого баллона. Я же слышал хлопок перед пожаром! Воздушная струя взрезала обшивку торпеды. Тело её было в смазке. Под стеллажами хранились банки с «кислородными консервами» – пластинами регенерации. Масло в кислороде воспламеняется само по себе. Старшина команды торпедистов мичман Семенов успел только доложить о пожаре и задохнулся в дыму. Это почти как на «Комсомольце»… Скоротечный и мощный разогрев. Потом взрыв. Сдетонировали все двенадцать торпед… Только после этого случая запретили хранить банки с «регенерацией» в торпедных отсеках. А все эти слухи о том, что в носу шли огневые работы, паяли вмятину на зарядном отделении, – полная чушь. Это я вам как командир утверждаю!

Про девочку, которую осколком ранило, слышали? Так вот мы теперь с ней в одних президиумах сидим: я как председатель совета ветеранов, она – как председатель союза инвалидов города Полярного. Вот судьба…

«Мама крикнула: «Война!»

Ту самую блондинку, которую я так и не пригласил на танец, я легко отыскал по адресу, сообщенному Бегебой. Ирина Николаевна Хабарова жила на вершине одной из застроенных городских сопок. Дверь мне открыла энергичная, напористая и все ещё миловидная женщина. В сопровождении собаки и двух кошек, она, прихрамывая, провела меня в комнаты… Достала старые фотографии.

– Вот дом, в котором мы тогда жили. Деревянная одноэтажная постройка, каких много было в Полярном. Я училась в третьем классе, и в тот день мама позволила мне поспать подольше – уроки перенесли во вторую смену. Трехпудовый осколок баллона с легкостью проломил крышу и упал на мою кровать. Спасло меня то, что весь удар пришелся на железную поперечину кровати. Меня задело лишь краем. Я даже сознание не потеряла, хотя был перебит тазобедренный сустав и повреждены внутренние органы. Мама крикнула: «Война!», схватила меня и сестренку и кинулась в бомбоубежище. Потом увидела кровь… Побежала за машиной. Легла на дорогу – остановила самосвал. В госпиталь меня привезли раньше раненых матросов. Сделали все необходимые перевязки и на катере отправили в Североморск, а оттуда самолетом в Москву. Почти год провела в Русаковской больнице в Сокольниках. Врачи там хорошие… Но от хромоты спасти меня не смогли… Вернулась домой. Закончила школу. Пошла работать санитаркой в морской госпиталь…

Тут в комнату вбежал маленький мальчик, а его поймала молодая красивая женщина – дочь Ирины Николаевны – Оля… И понял я, что прихрамывающую блондинку кто-то решился однажды проводить из ресторана. Решился связать с ней судьбу, жениться на ней. Мужем Ирины стал статный моряк-главстаршина. Прожили они несколько лет. Потом развелись. И она, увечная, с ребенком на руках, сумела найти нового мужа, не хуже прежнего. Это даже не судьба, это – характер.

Живет Хабарова, не жалуется, внука растит, за полярнинских инвалидов хлопочет. Пособие от Министерства обороны получает за искалеченную ногу – аж целых 83 рубля 26 копеек.

– Ну а с Анатолием Степановичем и в самом деле на разных мероприятиях встречаемся. Никакой обиды на него не держу. Он с тем взрывом и сам настрадался.

Такая вот история… Кого винить в той давней трагедии? Шла Холодная война… И высшая степень боеготовности оплачивалась порой кровью. Через несколько месяцев после взрыва в Полярном едва не грянул ядерный взрыв в Карибском море, где столкнулись лоб в лоб геополитические интересы двух сверхдержав и куда от забрызганных кровью полярнинских причалов ушли четыре подводные лодки. Такие же, как «Буки-37» – Б-36, Б-4, Б-59 и Б-130. «Живыми не ждали!» – скажут потом их командирам большие начальники, следившие за большой охотой американского флота на «Красные Октябри». Но это другая история…

Нынешний День подводника отмечался в Полярном широко и красиво. Ветераны выходили в море, опускали на воду венки…

Мы сидели с Бегебой за одним накрытым столом. Золото погон его парадной тужурки оттенялось серебром густых ещё волос. Рослый, крепкий морячина, он никак не тянул на свои семьдесят… Потом вдруг куда-то исчез.

– А где Анатолий Степанович?

– К своим пошел…

Я нагнал Бегебу у гарнизонного кладбища. Там почти вровень с сугробами высился серый бетонный обелиск: «Морякам-подводникам, павшим при исполнении воинского долга 11 января 1962 года…»

Я уже знал, что во все праздники капитан 1-го ранга Бегеба приходит к своим морякам. Тяжелая эта участь – быть живым командиром погибшего экипажа. Бегеба снял черную раззолоченную фуражку.

– Подождите, ребята… Я к вам скоро приду.

Рукавом тужурки обметал он снег с выбитых на граните литер: «Симонян, Семенов…»

Теперь новое потрясение – «Курск». Гибель подводного крейсера он принял столь же остро, как и взрыв собственного корабля.

– Так что же по-вашему, Анатолий Степанович, случилось на «Курске»?

– Думаю, случилось то же, что и у меня… Торпеда рванула.

С тем я и уехал…

Глава пятая

ВСЕ ДЕЛО В «ТОЛСТОЙ ТОРПЕДЕ»?

Торпедная версия

Итак, рванула торпеда…

Так считают и американские эксперты. Им так проще – внутренний взрыв, это ваши проблемы. Разбирайтесь со своими конструкторами, инженерами, торпедистами, а не с нашими подводными лодками, которые – этого они не говорят, а подразумевают – как ходили в ваши полигоны, так и будут ходить.

Как всегда, недостаток информации с лихвой покрывается предположениями, догадками, а то и просто слухами, тем более что характера пробоины мы так и не знаем. Бесспорно одно – был сильнейший внутренний взрыв. Но что его инициировало?

Встречаю знакомого флотского офицера (не подводника), вхожего в Главный штаб ВМФ. Под большим секретом выдает «главную причину» гибели «Курска». В носовой-де отсек врезали два торпедных аппарата увеличенного диаметра под сверхмощную торпеду. При стрельбе, чтобы избежать резкого скачка давления в отсеке, открывают переборочные двери аж до пятого отсека. Ну и рвануло при опытовой стрельбе…

Потом прочитал в серьезной газете мнение ещё одного знающего человека: «На «Курске» при стрельбе модернизированной торпедой могло произойти следующее: торпеда почему-то застряла в аппарате, не вышла из него. Но пороховой стартовый заряд сработал… Произошел взрыв, который выбил заднюю крышку торпедного аппарата… За две минуты или чуть более того температура в отсеке поднялась на сотни или даже тысячи градусов. Она-то и вызвала детонацию боезапаса…»

Вначале поверил, но, когда шок прошел, пораскинул, как говорили в старину, «скудным розмыслом»: если бы все было так, как считает знающий автор, то при открытой передней крышке (а иначе стрелять нельзя) выброс порохового заряда произошел бы вперед, как из ствола обычной пушки. Задняя крышка, как и замок орудия, осталась бы на месте. Даже если бы её вышибло, хлынувшая под давлением вода не позволила бы развиться объемному пожару…

Наконец, ни одна приемочная комиссия не даст добро оружию, при стрельбе из которого надо разгерметизировать четыре отсека подряд. Есть и ещё одно давнее правило: никакие стрельбы даже самыми обычными торпедами не проводятся, если поблизости находятся иностранные подводные лодки. А уж секретными – опытовыми – тем более… И потом, если бы стреляли действительно чем-то особенным – суперновыми экспериментальными торпедами, тогда бы на борту была бы куда более представительная комиссия, чем заводской инженер и военпред из Махачкалы. Обычно в такие «звездные походы» набивается немало начальства, в надежде на ордена «за испытание новой военной техники».

«Можно предположить и несколько иной вариант развития этого трагического эпизода, – настаивает на своем сторонник торпедной версии. – Специалисты «Дагдизеля» принялись выяснять причины отказа техники. По их просьбе торпедный аппарат осушили и открыли его заднюю крышку. И в этот момент произошел подрыв пиропатронов и взрыв емкости с горючим торпеды».

«Эту версию я не принимаю, – заявляет капитан 1-го ранга Михаил Тужиков, подводник с 27-летним стажем. – «Курск» лежит на грунте с поднятым перископом, а под перископом никто торпедами со Второй мировой войны не стреляет. Есть мнение, что перископ мог «сам собой» выйти от удара о грунт. Но это невозможно: он поднимается гидравликой с усилием 150 кг на квадратный сантиметр. Значит, лодка зачем-то всплывала на перископную глубину и не совершала пуска торпеды. И если даже был пуск, тогда почему у подлодки повреждены рубка и комингс-площадка аварийно-спасательного люка на корме?»

«За двадцать лет эксплуатации проектов 949 и 949а (вместе с «Курском» их в составе ВМФ РФ было одиннадцать), – утверждает контр-адмирал Валерий Алексин, – при проведении около тысячи торпедных стрельб не было ни одного подобного случая с практическими торпедами».

Так что торпедная версия в таком варианте никак не проходит…

Торпедная версия («ЧП в первом отсеке») – самая простая и самая понятная. Понятная абсолютно всем, даже домохозяйкам – ну, рванула неисправная, неотработанная или новая торпеда и сдетонировали остальные. Мощный взрыв уничтожил носовые отсеки с центральным постом. У нас все время что-то взрывается, это так привычно. Тем более что и американские эксперты тоже так считают (в родном же отечестве, как известно, нет ни пророка, ни эксперта).

Однако не найдено ни одного факта, который бы говорил в её пользу. Есть только одна зацепка – в первом отсеке присутствовали гражданский инженер-наладчик и военный приемщик. А чего им там делать, если не испытывать новую технику?

Отвечает на этот коварный вопрос как раз один из сторонников версии «нештатной ситуации» в торпедном отсеке: «Дагестанские специалисты наблюдали за торпедой, которая была по левому борту. А рвануло в торпедном аппарате по правому.

Дагестанская торпеда была экспериментальная, на аккумуляторах. Спецы из «Дагдизеля» хотели посмотреть, как работает их движок на торпеде с аккумуляторами. Вместо керосина и перекиси водорода в торпеду были помещены аккумуляторы. А боевая часть у неё была инертная – вместо взрывчатых веществ – хлористый калий с парафином. Другими словами, это абсолютно безвредная торпеда, без боевой части. Не могла она ни при каких условиях рвануть».

Это же мнение не раз подтверждали и флотские минеры.

Повторюсь, новую технику испытывают в специальных полигонах, а не на учениях по отработке совместных действий. И контингент «испытателей» на лодке был бы несколько иной – не рядовой инженер с военпредом, а как минимум зам. генерального конструктора.

Однако «бывший командир подводной лодки Александр Никитин, плотно сотрудничающий с норвежской экологической организацией «Беллуна», – сообщает пресса, – заявил, что он почти абсолютно уверен в том, что причиной катастрофы стал случайный взрыв при пуске торпеды».

Вот ведь как – почти абсолютно уверен. Спасибо за оговорку – «почти».

Но я хочу знать точно – что именно сыграло роль запала-детонатора в торпедном отсеке. И я знаю, что ни один академик, ни один генеральный конструктор, ни один супераналитик мне этого не скажет.

Тем не менее некоторые популярные газеты пытаются уверить меня, равно как и миллионы своих читателей, о том, что «тайна гибели «Курска» раскрыта: на борту подлодки взорвалась «толстая торпеда»!» Но почему это нужно утверждать столь броско и безапелляционно? Да потому, что в редакцию позвонил некий аноним, назвавшийся ученым, лауреатом Госпремий, доктором наук и прочая, прочая…

А дальше перлы: «Кто-то из экипажа заметил протечку одной из торпед. Это страшная ситуация, она была немедленно доложена командиру Лячину. Тот быстро оценил, что экипажу грозит смертельная опасность. Мне неизвестно (вот с этого и надо было начинать! Никому ничего не известно, как развивались события в первом отсеке. – Н.Ч.), связывался ли Лячин со штабом Северного флота, но он должен был принять решение о пуске аварийной торпеды за пределы лодки. Так положено по инструкции».

А позвольте спросить: откуда лауреату известно, что «кто-то из экипажа заметил…» и «было доложено Лячину», когда ни этот «кто-то», ни тот, «кому было доложено», в живых не остались?

– Что такое протечка торпеды? – спрашивают его интервьюеры.

– То же самое, что и протечка водопроводной трубы. Только не вода капает.

И далее в таком же духе: «По дифферентной трубе клубок пламени прикатился из первого отсека в девятый. После того как температура стала невыносимой, люди погибли и там».

Труднее всего опровергать бред. Ты стараешься, подбираешь аргументы, переводишь полуграмотные словеса на технический язык, невольно тем самым придаешь бреду статус версии. Ну не мог «клубок пламени прикатиться» по «дифферентной трубе», точнее, по дифферентовочной магистрали и сжечь всех уцелевших в девятом отсеке по той простой причине, что «труба» эта, то есть магистраль, перекрыта в нескольких местах специальными клапанами. К тому же выходит она не прямо в девятый отсек, а в специальные дифферентовочные цистерны, заполненные водой. Но раз анонимный лауреат изрек свою «истину», так её сразу и в номер да под шапку: «Тайна гибели «Курска» раскрыта!» И, конечно же, «только у нас». Газета нагло наживает свой желтый капиталец на крови погибших, а тысячи вольно или невольно одураченных читателей так и будут считать, что «толстая торпеда» потекла, как дырявый унитаз, вызвав своей течью «клубок пламени» в «дифферентной трубе», а та как полыхнула в девятом отсеке, так и сожгла всех к едреной фене.

У нас, в том числе и у телефонного лауреата, нет статистики по аварийным случаям с «толстыми торпедами», и потому мы, а газета тем более, не вправе толковать об этом без оговорок – «может быть», «скорее всего», «по всей вероятности». Даже «по всей вероятности» не имеем права говорить, поскольку её, эту вероятность, никто не исчислял. Для этого опять же статистика нужна.

Разумеется, как гласит один из законов Паркинсона, «все, что может сломаться, – сломается». Однако все, что может взорваться, взрывается не всегда. Парадокс! Даже, когда нужно иногда, не взрывается.

Наверняка были проблемы на испытаниях «толстых торпед». Но голословно, умозрительно утверждать, что именно из-за утечки перекиси водорода и разыгрался роковой пожар, никто не имеет права.

Тем не менее газета «Жизнь» заявляет: «Мы нашли неопровержимые доказательства: подлодку потопили московские ракетчики…

По информации, полученной нами из надежных источников, на подводную лодку перед её выходом на учения была погружена неисправная перекисно-водородная торпеда 65—76.

Это самая большая торпеда в мире – диаметром 65 сантиметров и весом около 2 тонн. И самая дальноходная: её дальность около 70 километров (из-за этой дальности её пока и не сняли с вооружения, несмотря на то что она капризна, сложна и опасна в эксплуатации). Торпеда была учебной – ею лодка «Курск» должна была стрелять на том самом полигоне, где она сейчас лежит на дне. Торпеда травила, то есть из неё выделялся водород. Моряки не хотели принимать её на борт (да это и не положено по всем руководящим документам). Но им сказали, что не в боевой поход идут, а всего лишь до полигона и назад – мол, за такое время ничего не случится.

Как нам сказали специалисты по торпедному оружию, 65—76 требует особого обращения. Во-первых, к ней в придачу идет целая система слежения за состоянием торпеды, включающей устройство, которое позволяет контролировать травление водорода из резервуара. Кроме того, на лодке должна быть система аварийного сброса перекиси водорода за борт. Это делается в экстренном порядке в тех случаях, когда скорость выделения водорода превышает допустимые пределы. Но поскольку торпеда изначально была неисправной, никто, естественно, сбрасывать перекись за борт и не собирался. А водород, смешиваясь с воздухом, образует «гремучую смесь». Достаточно малейшей искры – и происходит взрыв».

Судя по описанию особенностей торпеды 65—76, журналиста консультировали действительно знающие люди. Но ведь и их знания – это всего лишь преамбула к истине, а не сама истина. Это во-первых, а во-вторых, мне не очень верится в заклинания таблоида, в котором «неопровержимые доказательства» идут вперемежку с рассказами о приключениях «снежного человека» в Каргопольском районе.

Ну не верю я бывшим «Московским ведомостям», объявившим себя «Жизнью».

«С этой ракетоторпедой (калибра 650 мм) подводники хорошо знакомы, – анализирует версию профессор Военно-морской академии Виталий Доценко. – Находится она на вооружении с 1976 года. Компонентами топлива турбинного двигателя этой торпеды являются керосин и маловодная перекись водорода. Эти компоненты и могли стать причиной пожара, от которого сначала могли загореться пороховые двигатели хранившихся в первом отсеке ракетоторпед, а затем произошла детонация других боеприпасов. Но при таком развитии событий вряд ли от возгорания и даже взрыва двигателя через 2 минуты 15 секунд мог бы сдетонировать боезапас первого отсека. Если даже взрыв двигателя и произошел бы, то его мощность в тротиловом эквиваленте была бы менее 200 кг. Следовательно, причина детонации боезапаса иная. Кроме того, начальник штаба Северного флота вице-адмирал М. Моцак заявил, что перед выходом «Курска» на учения ракетоторпеды на его борт не загружались, то есть их там не было.

Эта версия бросает тень на экипаж подводной лодки. Если из-за неумелого обращения произошел взрыв двигателя торпеды, то виновны командир корабля и его подчиненные, которые не смогли подготовить экипаж к грамотному обращению с оружием. Но это исключено. Не мог же Президент Российской Федерации, не разобравшись в обстановке, до окончания расследования подписать указ о посмертном награждении капитана 1-го ранга Г. Лячина Золотой Звездой Героя России, а весь экипаж – орденами Мужества! Подписывая указ, президент был уверен в том, что вины экипажа в гибели подводной лодки нет».

Версия «внутреннего взрыва» – одна из главных версий правительственной комиссии. Она удобна тем, что сразу же снимает все внешнеполитические проблемы, связанные с гибелью «Курска». Как поется в старинной песне, «сами взорвали «Корейца», нами потоплен «Варяг»… «Внутренний взрыв» – это наше внутреннее дело, и Пентагон может спать спокойно, равно как и все подводные лодки НАТО могут беспроблемно дежурить в российских полигонах.

Как бы то ни было, но версия «нештатной ситуации в отсеке» имеет серьезных приверженцев как среди бывалых моряков-подводников, так и среди авторитетных специалистов. Однако и лагерь сторонников иной версии (столкновение с иностранной подводной лодкой) полон не менее выдающихся моряков и не менее светлых умов. Впору провести голосование – кто «за» и кто «против». Но ведь истина не определяется числом поднятых рук…

Одно время я и сам верил в чисто «торпедную версию» – вполне допустимо: рванула перекисно-водородная торпеда. Палка и та раз в год стреляет. И тут же вопрос: кто персонально виноват в таком взрыве? Генеральный конструктор, который эту торпеду изобрел и спроектировал? Главный технолог торпедного завода, который где-то как-то упростил, «удешевил» изготовление торпед? Слесарь-монтажник Огурцов, который не довел герметичность внутренних трубопроводов до кондиции? Военный приемщик, который дал «добро» на прием сомнительного оружия? Инженеры и специалисты флотской торпедо-технической базы, которые эту торпеду готовили в своих цехах для погрузки на подводный крейсер? Флагманский минер, который тоже поставил свою подпись на соответствующих бумагах при снаряжении корабля его дивизии? Командир торпедной боевой части (БЧ-3) на «Курске», который лично присутствовал и проверял торпеду при погрузке её в первый отсек? Командир «Курска», который, кстати сказать, ракетчик по образованию, не обратил внимание при осмотре отсека, что торпеда «парит»?

Вглядываюсь в лица матросов-торпедистов на посмертном фотопараде: ну кто из вас недосмотрел, не доложил вовремя, попытался скрыть протечку? Вглядываюсь в эти глаза, погашенные взрывом, и мне становится стыдно за все свои домыслы. На длинном пути от чертежного кульмана до торпедного аппарата к «изделию» (так и хочется сказать – «исчадию») были причастны сотни, если не тысячи людей. Попробуй возложи на кого-нибудь одного из них вину за взрыв на «Курске». Даже если мы и припрем к стенке назначенного «стрелочника» – рабочего-бракодела Огурцова… «А вы мне деньги платили, – спросит он, – в течение полугода за мою работу?» А ведь не платили, а если и платили, то невыносимо мало. И не только ему не платили – и конструкторам, и инженерам, и технологам злосчастной российской «оборонки», да и офицерам флота не платили, мичманам и матросам…

Можно, не заглядывая в формуляр торпеды, сказать, что сработана она, так же как, впрочем, и сам подводный крейсер, в самый разгром оборонной промышленности: в середине – конце 90-х годов. Удивительно, что вообще ещё сработана…

Вот и получается, что вина за взрыв «толстой торпеды» разбрызгана, как кровь, на очень многих людях, а в конечном счете на каждом из нас, крушивших «монстров ВПК» в угаре ультраперестроечной эйфории.

Однако оставим в покое «толстую торпеду». Может быть, она ни в чем не виновата. Может быть, и в самом деле, как считает первый командир «Курска» Виктор Рожков (и не только он один), взорвалась аккумуляторная батарея, которая, как на беду, находилась именно в первом отсеке, куда запрещено заходить даже с зажигалками, спичками, не говоря об огнестрельном оружии? А тут – в трюмах – заложена огромная «химическая бомба», ежеминутно выделяющая взрывоопасный (в определенной смеси с воздухом) водород. Взрывается он только в тех случаях, когда аккумуляторную яму вовремя не вентилируют или не работают специальные водородосжигательные печки, взрывается «гремучая смесь» не сама по себе, а от случайной искры.

Положим, рванула аккумуляторная батарея – это первый, «малый» взрыв, – начался пожар, пришли в опасное состояние «толстые торпеды» и через две минуты – общий мощный взрыв. Теоретически такое могло быть.

Но не могу себе представить, чтобы на «Курске» с его отработанным в дальнем походе экипажем кто-то мог допустить такую вопиющую халатность, как скопление водорода в отсеке. На подобную оплошность надо наложить ещё одну – искру. В торпедных отсеках даже инструмент из специальных сплавов подобран, чтобы не высек при случайном ударе о металл искру, и обезжирен он, чтобы ненароком масло от кислорода не воспламенилось. Торпедисты, как и саперы, ошибаются только один раз…

В заключение – неожиданное письмо в редакцию, которое как бы «примиряет» обе версии – «неисправную торпеду» и «столкновение с чужой субмариной»:

«По данным СМИ, на АПЛ «Курск» собирались испытывать торпеду с жидкостным реактивным двигателем (керосин – перекись водорода).

Концентрированные растворы перекиси водорода с содержанием основного вещества 70 % используются в качестве окислителя в ракетной технике давно. Такие растворы перекиси водорода достаточно устойчивы, сами по себе не разлагаются и не взрываются.

Но для разложения и для мгновенной реакции со взрывом есть ряд катализаторов, одним из которых являются ферменты крови. Когда медицинской перекисью (3 %-й раствор) смазывают кровяную ранку, раствор разлагается с выделением пузырьков. Когда кровь попадает в окислитель жидкостного ракетного топлива (70 %-й раствор), происходит взрыв, по характеру схожий со взрывом нитроглицерина. Такие взрывы – аварии на предприятиях – бывали. В отношении АПЛ «Курск» возможно такое развитие ситуации.

При ударе подводной лодки НАТО в переднюю часть «Курска» лодка ныряет, уходя от удара, но ударяется в дно – оно было слишком близко. При этих ударах, возможно, происходит травмирование членов экипажа и разрушение емкости с окислителем – концентрированной перекисью водорода. Соприкосновения крови с перекисью – именно соприкосновения! – достаточно для мгновенного и весьма мощного взрыва.

Каталитическое действие ферментов крови на концентрированные растворы перекиси водорода и последствия этого хорошо известны и никакого секрета для специалистов не представляют.

М.Т.»

Взрыв на крови…

По-видимому, мы никогда не узнаем, почему рванули торпеды в первом отсеке. Это не укладывается в голове. Это бесит. Это заставляет придумывать все новые и новые версии. Даже специалисты сбиваются в группы по принципу – «верю, не верю».

Как же так, неужели наука не скажет своего слова?

Но наука ещё не научилась вызывать из небытия души тех, кто знает…

Глава шестая

«ЭТО СТОЛКНОВЕНИЕ МОГЛО СТОИТЬ ПЛАНЕТЕ МИРА!»

Телеграмма появилась в ленте новостей на третий день после гибели «Курска»:

«ВАШИНГТОН. 15 августа (Корр. ИТАР-ТАСС). Во время происшествия с российской атомной подводной лодкой «Курск» вблизи от неё находились две подлодки ВМС США, акустики одной из которых в субботу зафиксировали звук взрыва. Об этом сообщил здесь в понедельник поздно вечером представитель американской администрации, просивший не называть его имя в печати. С учетом временной разницы взрыв, судя по всему, произошел утром в воскресенье по московскому времени».

Вскоре выяснилось, что в районе учений Северного флота находились американские подводные лодки «Мемфис» и «Толедо». Кроме них, за российскими кораблями следила и английская субмарина «Сплендид». Никто их туда, разумеется, не приглашал. Все три иностранные атомарины вели электронную разведку, какая осуществлялась в самые напряженные годы Холодной войны. Именно поэтому в числе наиболее вероятных версий катастрофы «Курска» главнокомандующий ВМФ России адмирал флота Владимир Куроедов назвал столкновение с подводным объектом. И очень многие моряки с ним согласились. Даже иностранные.

«ЛОНДОН. 20 августа (ИТАР-ТАСС). Первой реакцией дежурных офицеров штаба ВМС Великобритании в Норвуде (Восточная Англия) на известие об аварии «Курска» стал вывод о столкновении российской подлодки с американской. Об этом сообщил влиятельный британский еженедельник «Санди Таймс».

«Мы думали, что американцы ударили российскую подлодку», – заявил офицер…»

Весьма характерна эта первая реакция.

Через двое суток сообщение из Нью-Йорка:

«НЬЮ-ЙОРК. 22 августа (Корр. ИТАР-ТАСС). «Американские корабли не были причастны к гибели подводной лодки «Курск», – утверждал в понедельник министр обороны США Уильям Коэн. «Россия не является нашим врагом», – заявил он в беседе с журналистами после выступления на съезде ветеранов иностранных войн. По его словам, «эта трагедия напоминает о том, с какими опасностями сталкиваются военные люди, защищающие честь своей страны».

Коэн сказал, что с грустью услышал о катастрофе. После этой трагедии, подчеркнул он, нужно ещё более тщательно подходить к подготовке военных специалистов. По его словам, «причины катастрофы ещё не известны, и нам только предстоит выяснить их».

Американская сторона, заявив о нахождении двух своих атомных подлодок в районе учений Северного флота, тут же поспешила объявить, что ни одна из них в трагедии «Курска» не замешана. Верить на слово? Трудно… Особенно после той хроники подводных столкновений в Баренцевом море, которая уже не раз приводилась в печати.

Об одном из них, пожалуй самом опасном, рассказывает его невольный участник контр-адмирал Владимир Лебедько:

– В ночь с 14 на 15 ноября 1969 года я шел старшим на борту атомного подводного ракетоносца К-19. Мы находились в учебном полигоне неподалеку от того места, где Белое море сливается с Баренцевым. Отрабатывали плановую задачу.

Раннее утро. Первая боевая смена готовится к завтраку. В 7.10 приказываю перейти с глубины 60 метров на 70. Акустик докладывает: «Горизонт чист». А через три минуты страшный удар сотрясает корабль. Люк в носовой отсек был открыт – только что пролез матрос с камбузным чайником, – и я увидел, как вся носовая часть подводной лодки заходила из стороны в сторону. «Сейчас отвалится», – мелькнула мысль. Погас свет, и я с ужасом почувствовал, как быстро нарастает дифферент на корму. С грохотом и звоном посыпалась посуда с накрытого стола, все незакрепленные вещи… Я сидел против глубиномеров. Рядом стоял старшина-трюмный. Даже при скудном свете аварийного освещения было видно, как побледнело его лицо. Лодка стремительно погружалась. Я приказал продуть среднюю цистерну. Тогда ракетоносец стал так же круто валиться на нос. Все-таки нам удалось всплыть. Осмотрел море – вокруг никого. Доложил о происшествии на командный пункт флота. Вернули нас в базу. Там уже с пирса оглядел носовую часть: гигантская вмятина точно копировала очертание корпуса другой лодки. Потом узнали, что это был американский атомоход «Гэтоу». Он держался под водой без хода, почему мы его и не услышали.

– Это столкновение, – свидетельствует американский эксперт, – могло стоить планете мира, так как старший минный офицер «Гэтоу», решив, что «красные» подводники хотят потопить его корабль любой ценой, готов был выпустить противолодочную торпеду «Саброк», а следом ещё три торпеды с ядерными боеголовками. Командир корабля успел остановить своего сверхрешительного подчиненного. Нетрудно домыслить, что бы произошло, если бы торпеды пошли…

– Не так давно, работая в Гатчинском военно-морском архиве, – продолжает рассказ адмирал Лебедько, – я узнал, что от нашего удара «Гэтоу» получил пробоину в прочном корпусе. Американский атомоход лег на грунт, и там шла отчаянная борьба за живучесть. Потом подлодка все же вернулась в свою базу. Ее командир капитан Лоуренс Бурхард был награжден высшим военным орденом. Нас же не наказали, и на том спасибо… И ещё один факт потряс меня до глубины души: оказывается, специалисты установили, что, если бы мы шли со скоростью не 6, а 7 узлов, таранный удар развалил бы «Гэтоу» пополам. Видимо, нечто подобное произошло и годом раньше в Тихом океане в 750 милях к северо-западу от Гавайских островов, когда американская атомарина «Суордфиш» протаранила в подводном положении советский ракетоносец К-129, который затонул на глубине почти пять километров. Честно говоря, мы жалели, что этого не произошло с «Гэтоу». Может быть, тогда до Пентагона дошло бы, что игра в «чей прочный корпус крепче» – опасная игра, и адмиралы с берегов Потомака перестали бы посылать свои атомоходы в территориальные воды России.

С-141 оказалась счастливее К-141

Я попросил проанализировать версию столкновения «Курска» с неизвестной подводной лодкой одного из авторитетнейших ветеранов морской разведки, автора ряда книг по истории подводного флота, контр-адмирала в отставке Анатолия Тихоновича Штырова.

По странному совпадению, подводная лодка С-141, которой командовал в свое время Штыров, имела тот же номер, что и «Курск», – К-141. Но она оказалась более счастливой.

– Анатолий Тихонович, не напоминает ли вам история с «Курском» гибель другой подводной лодки – К-129 в 1968 году?

– Не то что не напоминает, а просто поражает сходством сценариев этих трагедий. Сходством запущенных в оборот версий… Что получается: через несколько суток после бесследного исчезновения в северной части Тихого океана нашей подлодки в японский порт Йокосука заходит атакующая (по классификации ВМС США) американская атомная подводная лодка «Суордфиш» с сильно помятым ограждением рубки. Ей быстро делают косметический ремонт, после чего она возвращается в свою базу и исчезает из нашего поля зрения на полтора года. Столько времени занял более серьезный ремонт. С экипажа взята подписка о неразглашении обстоятельств столкновения. И сразу же версия Пентагона, растиражированная всеми СМИ, в том числе активно поддержанная российским телеобозревателем Киселевым: на советской подлодке произошел взрыв. По всей вероятности, взрыв аккумуляторной батареи. Замечу, что за всю историю подводного плавания ни одна лодка не лишилась герметичности прочного корпуса после взрыва аккумуляторного водорода. Это все же не тротил. К тому же забортное противодавление значительно «смягчает» ударную силу внутреннего взрыва. Это тоже нужно учитывать, говоря о версии «внутреннего» взрыва на «Курске».

Сегодня все то же самое: на грунте поверженный «Курск» с весьма характерной пробоиной… Так же, как и на К-129, поднят перископ и другие выдвижные устройства. Так же, как «Суордфиш», срочно затребовала захода в ближайший норвежский порт американская атомарина – одна из тех, что была в районе учений Северного флота. В 1968 году Пентагон говорил о внутреннем взрыве на советской К-129 («гидроакустические станции Тихого океана зафиксировали хлопок, похожий на звук лопнувшей электролампочки»), так и сегодня его эксперты запустили знакомую до боли версию о внутреннем взрыве на борту «Курска».

– Но «хлопок» гидродинамического удара был зафиксирован и на нашем «Петре Великом»…

– Да ещё двойной – с разносом по времени в две минуты пятнадцать секунд. А разве удар двух махин, одной в 18 тысяч тонн, другой как минимум в восемь тысяч, не зафиксируют гидрофоны? А удар о грунт через две минуты пятнадцать секунд не вызовет сейсмосигнала? Хлопок мог быть усилен и взрывом раздавленного при таране баллона ВВД – воздуха высокого давления, одного из тех, что всегда размещают в междукорпусном пространстве…

Прерву нашу беседу звонком командиру однотипного с «Курском» подводного крейсера «Смоленск» капитану 1-го ранга запаса А. Ефанову:

– Аркадий Петрович, по НТВ передали версию американских экспертов о том, что в трубе торпедного аппарата загорелась не вышедшая до конца торпеда, а от её взрыва сдетонировали спустя две минуты торпеды в соседних аппаратах…

– На учениях никто никогда боевыми торпедами не стреляет – только практическими, такими, у которых в головной части не взрывчатка, а приборы. Это знают и американские эксперты. Но этого не знают домохозяйки, которым очень легко поверить в версию заокеанских экспертов (нет пророков в родном отечестве!): опять у них чего-то взорвалось! Вечно у них чего-то взрывается – то атомные электростанции, то подземные переходы.

Скажу больше, при стрельбе мы всегда вынимаем торпеды из соседних аппаратов – береженого Бог бережет.

И потом, «Курск» нашли с поднятым перископом. Атомные подводные лодки, да и дизельные тоже, из-под перископа сегодня не стреляют. Так было только в годы Второй мировой войны.

Что? По слухам, испытания сверхмощного сверхсекретного оружия? Дорогой вы мой, кто же испытывает такое оружие на обычных полигонах во время обычных учений? Для этого есть специальные полигоны в закрытых – внутренних – водах…

Штыров, прослушав наш разговор, только усмехнулся:

– У каждого слуха и домысла есть свой автор. А уж «версии независимых экспертов» давнее и хорошо проверенное оружие в информационной войне, в войне за умы людей, за их настроение. Версия «внутреннего взрыва» весьма выгодна натовским адмиралам: вы там сами взорвались, сами разбирайтесь и нас не втягивайте в мокрое дело.

– Но ведь США официально подтвердили, что вблизи района учений Северного флота находились по меньшей мере две атомные подводные лодки и одна английская. При этом указали, что они отстояли от места гибели «Курска» на 200 миль…

– Насчет дистанции в 200 миль это они загнули – для простаков. На таком расстоянии они просто не смогли бы делать то, за чем пришли, – вести техническую и прежде всего гидроакустическую разведку, а также «пасти» наши подводные крейсера на расстоянии торпедного выстрела. На самом деле, и этот факт подтвердит любой командир, ходивший в Атлантику, дистанция между выслеживаемой и следящей лодкой составляет под водой иногда менее километра. При этом у некоторых американских командиров считается высшим шиком поднырнуть под лодку-цель. Этот шик мог стоить жизни К-129 и, по всей вероятности, К-219 в 1986 году, когда рядом с советским ракетоносцем в Саргассовом море «резвилась» атакующая атомарина США «Аугуста».

Еще раз прерву нашу беседу. Недавно в США вышла документальная книга – «Hostile wаters» («Враждебные воды»), о трагедии К-219. Написали её морской разведчик ВМС США капитан 1-го ранга Петер Хухтхаузен, американский морской офицер Р. Алан Уайт и командир советского стратегического ракетоносца капитан 1-го ранга Игорь Курдин. В предисловии к книге сказано: «Трагические события на К-219 произошли в то время, когда Холодная война была уже на исходе. Многое в этой истории до сих пор покрыто тайной. В военно-морском ведомстве США не принято разглашать сведения об операциях, в которых принимали участие американские подводные лодки.

Действия американских подводных лодок, принимавших участие в судьбе К-219, и события, происходившие на их борту, реконструированы на основании наблюдений русских моряков, рапортов американской стороны, бесед со многими офицерами и экспертами Военно-морского флота США и богатого личного опыта авторов».

А теперь откроем главу «Американская подводная лодка «Аугуста»:

«Они крались за лодкой русских полдня, соблюдая на этот раз крайнюю осторожность. Вон Сускил (командир. – Н.Ч.) не хотел, чтобы его ещё раз застали врасплох. Но цель двигалась прямиком, не меняя направления, как будто не заботясь о том, что враг может увязаться следом.

Теперь «Аугуста» должна была опасаться не только столкновения, хотя при такой маленькой дистанции и эта опасность была достаточно реальной. Американской лодке необходимо было избежать шума. Им надо было оставаться настолько беззвучными, чтобы пассивные сонары противника не смогли обнаружить их присутствия.

– Сонар?

– Они по-прежнему поворачивают, сэр. – Он (акустик. – Н.Ч.) сделал паузу. – Все ещё разворачиваются к нам. Цель расширяется. – На дисплее акустика подводная лодка отображалась как реальный объект, очертания которого увеличивались с каждой секундой. – Все ещё разворачивается. Она пройдет под нами.

– Надеюсь, что так, – сказал старпом.

– Расстояние пятьдесят ярдов.

– Прекрасно. Мы пропустим её под нами, затем развернемся вслед за ней. Подготовьте активный сонар. Мы дадим один импульс на всю катушку. Пусть они наделают в штаны от страху».

Повторю, это написали американские морские офицеры, среди которых был профессиональный разведчик. Звоню в Екатеринбург бывшему командиру подводного крейсера К-219, того самого, за которым кралась «Аугуста», капитану 1-го ранга Игорю Британову.

– Игорь Анатольевич, насколько можно доверять этому эпизоду?

– На все сто. Так оно и было… Когда мы всплыли, вдоль нашего борта шла полоса свежесодранного металла. Меня бы посадили в тюрьму за гибель подводной лодки, если бы наши эксперты не взяли в расчет то, что крышку ракетной шахты сорвала неосторожно маневрировавшая иностранная субмарина, что и привело к взрыву ракетного топлива.

Возвращаюсь к собеседнику.

– Анатолий Тихонович, предвижу недоуменные вопросы: а что же, наши лодки не слышат тех, кто их «пасет»? Почему они не могут уклониться, увернуться от удара?

– Представьте себе два самолета, в пилотских кабинах которых нет иллюминаторов. Они летят друг за другом вслепую. Пилоты первого самолета лишь предполагают, что им зашел в хвост неслышимый из-за рева турбин противник. Чтобы услышать его, они резко и неожиданно для преследователя делают отворот в сторону. Чем могут кончиться такие маневры?

Все командиры российских да и американских субмарин обязаны время от времени отворачивать в сторону от курса для прослушивания кормового сектора, непрослушиваемого акустиками из-за шума собственных винтов. Следящая лодка предугадать такой поворот не может. Дистанция слежения невелика, скорость порядка 15—20 узлов (около 30—40 километров в час). Тормозов под водой нет. Гидролокаторы не включают ни цель, ни охотник, чтобы не выдавать себя импульсами активного режима. К тому же… Взгляните на эту диаграмму, она показывает так называемый «провал шумности» в акустическом поле подводной лодки: меньше всего субмарина, идущая под водой, «излучает» шум из носовой оконечности, поэтому меньше всего она слышна акустику встречной лодки, если эта встреча происходит на прямом контркурсе, когда лодки идут лоб в лоб. Вот в таких условиях и происходят столкновения.

– Телерепортер РТР Аркадий Мамонтов передал в эфир сообщение, что на борт «Петра Великого» подняты аварийные буи иностранного происхождения…

– Это очень важная информация. Аварийные буи-поплавки носят на своем корпусе все подводные лодки мира. На буе обязательно должен быть бортовой номер лодки или её название, обозначена государственная принадлежность. Номера на буе не обнаружили. Но ведь в разведку с документами не ходят. Поэтому те лодки, которые идут на выполнение рискованного задания опознавательные таблички с аварийных буев снимают. Эти поднятые буи вполне могли выскочить из своих гнезд при сильном ударе.

– Получается, как если бы автомобиль покинул место аварии, оставив на нем номерные знаки. Разве нельзя найти?

– Во-первых, знаки стерты. Во-вторых, попробуйте докажите, что их не принесло в район инцидента морским течением. Вам скажут, буи были потеряны за сто миль отсюда в шторм…

– Ну хорошо, если иностранная лодка долбанула нашу, значит, сама она тоже повреждена.

– Безусловно. И скрыть повреждения невозможно. Но можно заявить о том, что деформация была получена в другом море при ударе о подводную скалу. Не пойман – не вор. Вот если бы мы обнаружили поврежденную иностранную субмарину на грунте неподалеку от «Курска», тогда иной разговор.

– Но почему она уцелела, хоть и едва уползла, а наша – нет?

– Вы когда-нибудь бились пасхальными яйцами? Если ударить оконечностью в бок, то обязательно проломишь скорлупу чужого яйца. Нечто подобное произошло и с лодками. Нос у подводных лодок имеет конструктивное усиление на случай плавания во льдах и прочих ситуаций. Борт менее прочен, чем нос. Удар в борт «Курска» пришелся носовой оконечностью, да еще, как видно, в самом опасном месте – на стыке двух отсеков, где проходит переборка (перегородка) между торпедным и жилым (он же центральный) отсеками. Но я не думаю, что чужая лодка могла проломить прочный корпус «Курска». Хотя важно заметить, что все предыдущие столкновения советско-российских лодок с американскими происходили именно так – таранный удар приходился в борт. Вот как на снимке, где изображена К-407 после встречи с «Грейлингом». Всегда таранили нас. Потому что наши командиры меньше всего стремились лихачить под водой, понимая, что за такие подныривания погоны снимут вместе с головой.

Замечу, что за всю историю подобных столкновений американская сторона ни разу не признала официально свое в них участие, несмотря ни на какие вмятины и даже куски металла, застрявшие в обшивке наших подлодок. На войне, в том числе и Холодной, не принято приносить извинения противнику за причиненный урон. Даже будучи уверенными в том, что после очередного тарана американская атомарина «Тотог» пустила ко дну советскую подводную лодку типа «Эхо», никаких соболезнований и извинений адмиралы из Пентагона нам не принесли.

– Когда и где это было?

– Это было на моей памяти, в июне 1970 года в северной части Тихого океана, когда советская атомная подводная лодка под командованием капитана 1-го ранга Бориса Багдасаряна получила на развороте под водой мощный удар.

Характерна реакция Багдасаряна. Вот что он потом рассказывал: «Всплыли. Отдраили люк. Солнышко светит. Океан – что пруд: полный штиль, блестит как зеркало. Кругом никого и ничего. Мелькнула страшная мысль: «Потопил я брата-подводника».

Кто бы он ни был: свой или чужой, а осознавать это тяжко. Сообщили о происшествии по радио на берег. Тут акустики доложили о шуме винтов неопознанной подводной цели, которая уходила 15-узловой скоростью на юго-восток. Значит, остались живы. И нам настала пора двигаться. Приказал: «Оба малым вперед». Не тут-то было. Заклинило линию правого вала. Так на одном левом винте и добрались до базы».

Но подводники «Тотога» решили, однако, что их советский «брат-подводник» пошел ко дну. Акустики доложили командиру, что слышат за бортом шумы, «похожие на звуки лопающихся при поджаривании зерен кукурузы». Затем – тишина. Вывод о том, что советский атомоход затонул, подтвердили позже и сотрудники военно-морской разведки США. «Гринпис» внес «гибель» советской подводной лодки «Эхо-2» в список тайных ядерных катастроф. Вычеркнули лишь недавно, когда узнали, что Борис Суренович жив. Между прочим, как сообщил контр-адмирал Валерий Алексин, бывший главный штурман ВМФ СССР и РФ, известный аналитик морских катастроф, «терзаемый муками совести командир «Тотога» коммандер (капитан 2-го ранга) Билл Балдерстон после возвращения в Пирл-Харбор ушел в отставку, стал священником, а через семь лет сошел с ума и умер. Американцы не верили в благополучный исход этого столкновения для К-108, пока в 1992 году научного координатора международной организации «Гринпис» Джошуа Хэндлера, очень интересующегося аварийностью на нашем атомном флоте, не привели в Москве в гости к Борису Багдасаряну и не показали обломок американского перископа».

Много шума наделало и относительно недавнее столкновение у берегов Кольского полуострова американской атомной подводной лодки «Батон Руж» с российской ПЛА типа «Сьерра», она же ныне «Кострома».

Морская обстановка 11 февраля 1992 года была непростой. В районе полигона ловили рыбу пять траулеров. Их двигатели и винты создавали значительный шумовой фон с разных курсов. Очевидно, этим обстоятельством и решил воспользоваться командир американской подлодки «Батон Руж». Он пристроился к нашему кораблю на параллельном курсе со стороны зоны акустической тени и пересек вместе с ним границу территориальных вод.

Через некоторое время гидракустики «Костромы» уловили какие-то неясные шумы. Капитан 2-го ранга Локоть (командир «Костромы») начал осуществлять маневр, чтобы дать возможность акустикам более точно определить источник шума. Следствием явилась потеря контакта ПЛА США с нашим атомоходом. «Батон Руж» стала всплывать на перископную глубину и снова вошла в акустическую тень. На «Костроме» в итоге так и не смогли обнаружить подозрительную цель. Было принято решение о всплытии. В 20 часов 16 минут московского времени лодки столкнулись.

Контр-адмирал Валерий Алексин категорически отверг версию, что Игорь Локоть-де умышленно толкнул «Батон Руж», дабы проучить нарушителя.

– Аналогичных обвинений не могу выдвинуть и против командира американской лодки, – заявил тогда Алексин. – Как бывший подводник, смею утверждать, что подобные корабли идут на умышленное столкновение только в кино и приключенческих романах. Ведь каждый член экипажа знает, чем чреваты подводные «абордажные» атаки, – гибелью. Только сумасшедший командир может бросить свой атомоход на чужой. А таких ни мы, ни американцы на постах управления не держим. Столкновение 11 февраля 1992 года не было преднамеренным. Хотя американский командир, безусловно, совершил целую серию нарушений, которые и привели к аварии. В чем же они состояли?

Во-первых, «Батон Руж» зашла в территориальные воды России… Второе грубое нарушение командира «Батон Руж» в том, что он направил корабль в зону полигона боевой подготовки Северного флота. Координаты таких зон доводятся до сведения всех государств. Несомненно, их знал и американский командир. Морская практика и, если угодно, этика запрещают заход без уведомления в такие зоны из-за чрезвычайно высокой степени риска. И наконец, находясь в этой зоне и потеряв контакт с «Сьеррой», командир субмарины США во избежание столкновения обязан был стать на «стоп», а не совершать лихорадочные маневры.

Замечу, что именно в этом полигоне и лежит сейчас протараненный «Курск».

– Как вы думаете, признает ли виновная сторона факт столкновения своей субмарины с «Курском»?

– Думаю, нет. После того как внимание всего мира было приковано к агонии русской подлодки, сознаваться в своей пусть и непреднамеренной вине – это очень смелый шаг. Проще отказаться, как открестились в свое время от К-129.

Хотя поведение американской стороны весьма настораживает. Например, внеплановый 25-минутный разговор Клинтона с Путиным по телефону. Вряд ли американский президент все 25 минут выражал сочувствие Президенту России. Зачем-то вдруг 17 августа, на пятый день катастрофы прилетел в Москву инкогнито – на частном самолете – директор ЦРУ Джордж Тенет. Зачем? Согласовывать версию подводного инцидента? Не исключаю… А бегающие глаза и совершенно растерянный вид министра обороны США Уильяма Коэна, выступавшего с заявлением по телевидению? Обратили внимание на его весьма странную фразу: «Это трагедия не только российских подводников, но и всех профессионалов мира»?

Темна вода в облацех, а в морских глубинах и того пуще.

Оговорюсь, что, пока лодка не поднята, пока досконально не изучен характер пробоины, не подняты вахтенный и аппаратные журналы, пока не проведены трассологическая экспертиза и все прочие следственные действия, делать однозначные выводы даже при очевидных совпадениях – нельзя. Как поучал Мюллер Штирлица, «полная ясность это форма тумана». При той информации, которой мы располагаем ко времени нашей беседы, мы вправе выстроить именно такую логическую цепь. Не исключаю и других версий, в том числе и внутреннего взрыва.

Вихрь мнений, оценок, советов, предположений…

Главный редактор морского журнала, издаваемого наиболее авторитетным в мире военным издательством «Джейн», Ричард Шарп: «Если бы российские подводники не заглушили реактор, то смогли бы попытаться поддерживать аварийное жизнеобеспечение хвостовых отсеков».

«Это было тяжелое решение, однако российские моряки уже не думали о себе, а думали о всех нас, – заявил другой британский эксперт. – Они пошли на подвиг, ясно понимая, что тем самым отрезают себе дорогу к спасению».

Мир уже привык к жертвенности российских моряков, всем памятны старший матрос Сергей Преминин, заглушивший ядерный реактор ценой жизни, или лейтенант Борис Корчилов, принявший со своей аварийной партией смертельную дозу радиации в реакторном отсеке К-19. Спасибо, конечно, уважаемым экспертам за столь лестное мнение о наших моряках. Но даже если бы у членов экипажа «Курска» была возможность следовать этим рекомендациям, они не стали бы запускать ядерные реакторы в полузатопленной субмарине, да и запустить их на обесточенном корабле невозможно – обе аккумуляторные ямы были затоплены во втором отсеке в первые же минуты катастрофы.

И все-таки что же так враз уложило подводный крейсер? Не у меня одного плавятся мозги, разгадывая эту мрачную тайну. Порой задумываешься о мистике этой трагедии. Показали видеофильм: спускают корабль на воду, его первый командир капитан 1-го ранга Рожков, широко перекрестившись, разбивает о борт традиционную бутылку шампанского. Но, по всем морским канонам, это должна была сделать женщина, «мать корабля»… Говорят, когда освящали «Курск», оборвалась цепочка кадила. Тоже дурная примета. Подводники народ более чем суеверный – ибо никто, как они да летчики, не ощущают так остро бренность бытия. Не зря же гласит русская пословица: «Спущен корабль на воду – сдан Богу на руки».

Может, все-таки столкновение? Из головы не выходит рассказ бывшего командующего Тихоокеанским флотом адмирала, увы, ныне покойного, Владимира Васильевича Сидорова. Незадолго перед смертью он рассказывал многое из того, что ему не хотелось уносить с собой навсегда.

…Две атомные подводные лодки: на «хвосте» советской – американская. Пытаясь оторваться, наш командир закладывает крутой вираж, американец в точности повторяет его маневр, затем ещё один – в противоположную сторону. Потом ещё – следящая лодка не отрывается… Таким образом «вальсировали» они несколько часов… Потом на штурманской карте насчитали 182 витка. А ведь гонялись друг за другом не спортивные самолетики – два огромных ядерных корабля, выписывали спирали над океанской бездной. Мир спокойно спал в это время.

Версию столкновения с иностранной подводной лодкой большинство профессионалов признают наиболее вероятной. Но у неё есть слабое звено: по последним сведениям, разрушения корпуса огромны. Могло ли такое быть от соудара с другим кораблем?

Адмирал Чернавин не исключает (с той же степенью вероятности) заклинивание на полном ходу рулей глубины и утыкание атомохода в скалистый грунт. Теоретически может быть и такое.

– Я совершенно не могу понять, что могло случиться с «Курском», – в полном смятении говорит бывший командир однотипного подводного крейсера «Смоленск» капитан 1-го ранга Аркадий Ефанов, – в голову лезут самые невероятные вещи. Я даже начинаю думать, что это диверсия.

Обратимся к мировой статистике. «Пожары и взрывы, несмотря на их достаточную распространенность, никогда не были основной причиной гибели лодок. Их «вклад» в трагическую статистику за весь рассмотренный период (1900 – 1982) не превышает 6%. Основной причиной аварий являются ошибки личного состава – 55%. На долю аварий, вызванных непреодолимыми обстоятельствами, приходится 9% случаев гибели подводных лодок и 21% – на долю аварий по неустановленным причинам». Цифры, приведенные известным аналитиком А. Нарусбаевым, несколько устарели, но порядок их в целом соответствует истине. Гибель «Курска» пока относится к 21 %-му разделу «неустановленные причины».

А пока насчет «черной кошки в темной комнате». «Черная кошка» в темной комнате была, да не одна, а целых три. Две, по крайней мере, известны: многоцелевые, или, по классификации НАТО, атакующие, атомные подводные лодки «Мемфис» и «Толедо». Нам предлагают поверить на слово, что ни одна из них не сталкивалась с «Курском». В это очень трудно поверить после того, как 11 февраля 1992 года в этих же водах американская подлодка «Батон Руж» столкнулась с нашей атомариной «Кострома», а 20 марта 1993 года американская атомная подлодка «Грейлинг» таранила нашу К-407, ныне «Новомосковск», получив при этом такие повреждения, что вскоре была списана, как, впрочем, и «Батон Руж». «Кострома» же и «Новомосковск» по-прежнему в строю. Это, кстати, о прочности «никуда не годных русских атомоходов».

Несостоятелен аргумент и насчет «мелководья», в которое американские лодки не суются. Во-первых, потому, что средние глубины в полигонах Баренцева моря составляют 200 метров – достаточно взглянуть на морскую карту, чтобы в том убедиться; «Курск» же в момент гибели проходил над Мурманской банкой – местным поднятием дна до ста метров. А во-вторых, последнее столкновение российской и американской подлодок произошло вдвое ближе к берегу, чем ныне лежит «Курск». Так что ходят они по «мелководью»!

Глава седьмая

О ЧЕМ ПОВЕДАЛА СЕЙСМОГРАММА

И норвежская сейсмостанция в Оркесе, и наша в поселке Апатиты зафиксировали в момент гибели «Курска» два толчка (на языке профессионалов – два «сейсмических события»). В Апатиты я прилетел из Североморска вместе с членами Правительственной комиссии по расследованию причин гибели подводного крейсера. Ученые сразу же извлекли из памяти компьютеров сейсмограммы обоих толчков, которые произошли с интервалом в 135 секунд. Насчет второго «сейсмического события» сомнений нет – это типичный взрыв, нам показали характерные полосы – страты – на электронной расшифровке сейсмограммы. А вот на «картинке» первого толчка таких страт-полос не оказалось, поэтому никто из кольских ученых не называет это взрывом, а осторожно – «сейсмическим событием». Мощность его они определяют до ста килограммов тротилового эквивалента, но при этом особо оговаривают, что водная среда в 10 (!) раз усиливает воздействие взрыва на грунт, с которого, собственно, и «пишут» датчики информацию о всех сотрясениях земной коры.

Могло ли столкновение двух лодок сопровождаться взрывом небольшой мощности? «Могло», – утверждают подводники, хорошо знающие «антеи», к которым принадлежал «Курск». Во-первых, таранный удар мог прийтись по баллонам воздуха высокого давления, которые находятся в междукорпусном пространстве и могли рвануть во все свои 400 атмосфер не хуже, чем иная глубинная бомба. (Каждый из таких баллонов раза в три больше, чем те, которые мы привыкли видеть на стройках.) Во-вторых, там же, в промежутке между прочным и легко сминаемым внешним корпусом (фактически обтекателем), расположены и ракетные пусковые установки. Удар по снаряженной ракете тоже чреват взрывом. После столкновения и небольшого забортного взрыва, усиленного для сейсмодатчиков стометровой толщей воды, «Курск» резко пошел вниз (не забудем, что оба его гребных винта работали), ударился носовой оконечностью о грунт, после чего произошла детонация всего боевого запаса (общий вес его несколько тонн), находившегося не в трубах торпедных аппаратов, а на трехъярусных стеллажах, занимающих большую часть огромного носового отсека.

«Но тогда и другая лодка должна лежать неподалеку!» – парируют противники этой версии.

Совершенно не обязательно. Сколько ни сталкивались подводные лодки на глубине, а такая статистика довольна обширна, они всегда возвращались в свои базы с теми или иными повреждениями; возвращались! – за исключением тех, кому такой таран причинял повреждения прочного корпуса. Субмарина, ткнувшая своим носом «Курск», за 2 минуты 15 секунд, после которых грянул самый страшный взрыв, вполне могла отойти на более-менее безопасное расстояние. И тут же двинуться в ближайшую свою базу, как это сделала вскоре после гибели «Курска» американская подводная лодка «Мемфис», ушедшая на «плановый ремонт» (с докованием, то есть с осмотром корпуса) в норвежский порт Берген.

В комиссии по расследованию я узнал, что поднятая в воздух пара противолодочных самолетов Ил-38 (командиры экипажей подполковники Дергунов и Довженко) обнаружила, выставив радиогидроакустические буи, иностранную атомную подводную лодку, уходившую на запад со скоростью 5 узлов. Эта скорость усталого велосипедиста совершенно не свойственна атомным субмаринам, которые ходят под водой как минимум вдвое быстрее. Почему так медленно тащилась атомарина из Баренцева моря в Норвежское? Чтобы уточнить этот факт, самолет подполковника Дергунова совершил 18 августа повторный вылет, однако подводная цель была уже надежно прикрыта от гидроакустического барьера мощными помехами.

Из Бергена после «планового» ремонта (можно предположить, косметической заделки внешних повреждений) «Мемфис» ушел в английскую базу Девонпорт (для более серьезного ремонта?).

Есть и другие факты, косвенно подтверждающие версию столкновения. Ее можно «засмеять» в анекдоте о пожаре на Останкинской телебашне, который случился из-за столкновения с иностранной башней, но среди рабочих гипотез комиссии по расследованию именно эта версия не зря проходила под номером один. А уж после того как Пентагон отказался предоставить независимым экспертам подводную лодку «Мемфис» для обследования её корпуса на предмет вмятин и прочих внешних повреждений, она, эта версия, в силу формальной логики, становится неопровержимой. Все четыре звена её не поддаются разрыву.

Звено первое: в районе гибели «Курска» уже случались столкновения с иностранными лодками. И это не предположение, а факт.

Звено второе: в момент гибели «Курска» в полигонах боевой подготовки Северного флота находились сразу три иностранные подводные лодки. И это не предположение, а факт.

Звено третье: сразу же после гибели «Курска» одна из лодок, наблюдавшая за его действиями, ушла в ближайший порт на ремонт. И это не предположение, а факт, зафиксированный космической фоторазведкой.

Газета «Версия» довольно убедительно прокомментировала снимок, сделанный российским разведывательным спутником 19 августа 2000 года с высоты 40 километров: «Норвежская ВМБ Хоконсверн не рассчитана на подводные лодки».

Звено четвертое: натовские власти отказались объективно зафиксировать целостность корпуса «Мемфиса», лишив его алиби раз и навсегда. И это тоже факт.

Есть и пятое звено, правда косвенное, но весьма характерное: объявление о выводах правительственной комиссии было приурочено к дню выборов американского президента – 8 ноября, дабы нечаянно не повлиять на умы и настроения американских избирателей. Когда же американский «избирком» не определился в назначенный день с кандидатурой победителя, сообщение клебановской комиссии перенесли на следующий день, потом и вовсе отложили на неопределенный срок до тех пор, пока не провозгласили новым президентом США Буша-младшего, и только потом, спустя почти месяц после объявленного дня, вице-премьер Клебанов что-то невнятно пробурчал насчет «внештатной ситуации в торпедном отсеке «Курска».

Не слишком ли много совпадений для того, чтобы все эти события выстроились в одну логическую цепь? Неужели только по своей недальновидности адмиралы Пентагона не перенесли «плановый» ремонт «Мемфиса»? Неужели им так безразлично было то, какой небывалый резонанс в мире получила загадочная катастрофа «Курска»?

Глава восьмая

ОБО ЧТО РАЗБИЛА НОС АМЕРИКАНСКАЯ СУБМАРИНА?

Публикация совершенно секретного снимка, сделанного с российского спутника, вызвала скандал на грани шока. Сотрудники ФСБ на две недели парализовали нормальную работу редакции газеты «Версия», перетряхивая компьютеры сотрудников. Надо понимать, они пытались выяснить, по каким электронным каналам попала журналистам эта сногсшибательная фотография, которая предназначалась только для министра обороны и только для Президента России, но никак не для широкой публики.

Возможно, это была классическая игра, которую издавна практикуют все спецслужбы мира, называя её «утечкой информации». И правительству Билла Клинтона, и мировой общественности был сделан более чем прозрачный намек на то, что Россия все же располагает серьезными уликами в отношении американских подлодок. Одна из них – снимок АПЛ типа «Лос-Анджелес» (с весьма характерным повреждением носа), «случайно» попавший в частную газету. И старательное расследование этого случая экспертами из ФСБ, получившее неожиданно громкую огласку в прессе, тоже наводит на мысль о демонстративной «проговорке». Обычно при ведении подобных дел следователи берут подписку «о неразглашении». А тут подробные отчеты-репортажи о визитах «системщиков» в штатском, их действиях и расспросах. Потом старательная дискредитация подлинности скандального снимка в других газетах…

Вот почему я считаю, что из всего водопада газетно-теле-журнальной информации, который обрушился на наши головы после августовской трагедии, публикацию Дмитрия Филимонова (Версия. 2000. 26 сент. № 37) если не ключевой в понимании тайны гибели «Курска», то заслуживающей самого пристального внимания. Привожу её полностью:

«Этот снимок сделан российским разведывательным спутником 19 августа 2000 года с высоты 40 000 метров. Это – норвежская военно-морская база Хоконсверн, расположенная на берегах Гримстад-фиорда в провинции Хордаланн, в 9 километрах к юго-западу от города Берген. Географические координаты базы: 60° 20 20 ' сш, 5° 13 53 ' вд, Н= +20 м. ВМБ Хоконсверн используется для базирования надводных малых и средних кораблей до фрегатов включительно. База не рассчитана на подводные лодки.

19 августа в Хоконсверн вошла атомная субмарина класса «Лос-Анджелес» и стала на ремонт у стенки причала, рядом с фрегатом типа «Осло». Субмарина ошвартовалась у стенки, а не в доке, потому что ремонтные доки Хоконсверна, повторим, не рассчитаны на подводные лодки, тем более атомные. Предположительно название этой лодки «Мемфис» или «Толедо». Обе они относятся к классу «Лос-Анджелес». Субмарины этого типа имеют длину 109, 7 метра, их высота – 10, 1 метра. Ширина – 9, 9 метра. Водоизмещение 6000 тонн.

Зашедшая для ремонта лодка имела значительные повреждения носовой части, что и зафиксировано средствами оптико-электронной разведки. Толстая резино-керамическая обшивка субмарины была содрана, как кожура банана. По всей видимости, стальной, «легкий» корпус был тоже поврежден.

Лодку ремонтировали у стенки восемь дней. 27 августа во второй половине дня она покинула базу и отправилась к берегам Британии. Лодка обогнула с востока Британские острова, вошла в порт Саутгемптон на южном берегу Англии и стала на ремонт в закрытый док.

Катастрофа с «Курском» в Баренцевом море произошла 12 августа. Поврежденная подводная лодка класса «Лос-Анджелес» пришла на базу Хоконсверн 19 августа, то есть через неделю после гибели «Курска». А теперь стоит вспомнить сообщения информационных агентств, которые поступили вскоре после официальной информации о катастрофе в Баренцевом море. На ленте агентства «Интерфакса» промелькнуло и осталось незамеченным сообщение о том, что, по данным российской разведки, некий подводный объект массой до 9000 тонн дрейфует от Баренцева моря к берегам Норвегии. Другое сообщение: директор ЦРУ Джордж Теннет прибыл в Москву. Оба этих факта связаны между собой.

«Курск» и американская подводная лодка класса «Лос-Анджелес» столкнулись 12 августа. От столкновения сдетонировали боеприпасы в носовом отсеке «Курска». Российская лодка затонула. Как известно, рядом с ней на дне наш разведывательный спутник засек объект, напоминающий вторую подводную лодку, водоизмещением поменьше. Вскоре, как передали информационные агентства, этот объект исчез. Придя в себя после столкновения, экипаж американской субмарины сумел вывести лодку из района катастрофы. Повреждения были сильными, лодке требовался срочный ремонт. Было принято решение зайти для оперативного ремонта в норвежскую базу Хоконсверн, несмотря на то что база эта не предназначена для подводных лодок. Однако из-за повреждений скорость лодки была ничтожной. Путь от района катастрофы в Баренцевом море до побережья Норвегии занял семь дней. (В нормальных условиях это расстояние подводная лодка может пройти за два дня.) Американская субмарина была тем самым объектом, который «дрейфовал» в сторону Норвегии. Оперативный ремонт занял восемь дней. После чего субмарина полным ходом ушла в Саутгемптон для капитального ремонта в приспособленном закрытом доке.

Директор ЦРУ прилетел в Москву, чтобы замять конфликт и предотвратить вероятную войну. Ибо российское руководство прекрасно знало об истинной причине катастрофы. 19 августа публикуемый нами фотоснимок со спутника лег на стол министра обороны России и на стол Верховного главнокомандующего, отдыхавшего в Сочи. Россия и США в очередной раз оказались на грани вооруженного конфликта. Соглашение двух сторон о неразглашении истинных причин трагедии предотвратило его.

На фотоснимке, запечатлевшем военно-морскую базу Хоконсверн, поврежденную субмарину у стенки причала, поставили гриф «Сов. секретно».

Конечно, все это только версия. Но, исходя из вышеизложенного, очень серьезная. Мы публикуем снимок убийцы «Курска» вовсе не для того, чтобы разжечь конфликт. Люди должны знать правду и в России, и в Америке».

Да, люди должны знать правду, даже если её не сообщают официально. Только этим могу объяснить «утечку» конфиденциальной информации.

«Ничего, поднимут подводный крейсер, детально осмотрят пробоину или вмятину, и сразу станет ясно – было столкновение или нет», – говорят иные наблюдатели. В том-то и дело, что даже осмотр пробоины не сможет ничего ни доказать, ни опровергнуть, потому что её нет, этой пробоины, нет вмятины, они уничтожены чудовищным взрывом вместе с первым отсеком. Следов столкновения «Курска» с подводным ли объектом, надводным ли не существует. Есть только один след – след взрыва, разметавшего нос корабля. Ясно, что взорвалось. Неясно, что инициировало взрыв.

Роковая ошибка разработчиков торпеды или торпедистов «Курска»? Назовите хоть один факт – кто, когда и в чем ошибся? (У версии столкновения есть по меньшей мере четыре вышеприведенных факта.)

Нет ни одного свидетеля, который наблюдал бы гибель корабля своими глазами. Есть только записи сейсмостанций да фонограммы гидроакустиков, записавших «два хлопка» на магнитную ленту. Надо ли говорить, сколь разной может быть трактовка этих звуков даже при участии специалистов из разных стран? А здесь одна – явно заинтересованная – сторона. Поверим американским экспертам: два взрыва. Но кто ответит теперь: что вызвало первый взрыв?

Любая подводная лодка представляет собой, по сути дела, увеличенную во много раз обитаемую торпеду. Ее носовая часть так же взрывоопасна, как и головная часть торпеды. Не бейте по торпеде кувалдой, она и не взорвется. Не бейте подводную лодку по торпедному отсеку таранным ударом, он тоже не взорвется. И тогда не придется гадать: а что же там так рвануло?

Пока на предъявленном нам конкурсе версий первое место по логической связи, степени вероятности (есть статистика) и внутренней непротиворечивости принадлежит версии столкновения с иностранной подводной лодкой. Она была бы дезавуирована на 99, 9%, если бы миру были своевременно предъявлены результаты осмотра корпуса «Мемфиса» и других атомарин, ходивших в наши полигоны 12 августа. Увы, этого не было сделано.

«Ближайший помощник вице-президента США Альберта Гора Леон Ферт в очередной раз заявил в Вашингтоне, что «ни один из американских кораблей не был причастен к трагедии с «Курском», – сообщал корреспондент «Комсомольской правды» через два с половиной месяца после потрясшей мир катастрофы. – Однако назвал при этом вопрос об инспекции корпусов американских подлодок «слишком чувствительным». Американские комментаторы высказывают предположение, что в случае подобного происшествия с американской лодкой США употребили бы все свое влияние, чтобы добиться от России исчерпывающих объяснений».

Воистину, что позволено Юпитеру, то не позволено быку. Но если Юпитер сердится, то он не прав…

Глава девятая

СЛЕПЫЕ АКУЛЫ?

Вскоре после гибели «Курска» мне выпала командировка от «Российской газеты» в Соединенные Штаты Америки. Летел через океан с мыслью поговорить с американскими подводниками о «Курске». В частных беседах, во флотском трепе тоже могут проблеснуть крупицы истины. Тем более повод для подобных разговоров был более чем подходящий – американская атомарина «Гринвилл» столкнулась с японским траулером…

С бывшим командиром американской атомной подводной лодкой «Боливар» капитаном 1-го ранга Джемсом Бушем мы познакомились в гостях у ветерана американского флота Ричарда Томпсона и потому рассуждали о флотских делах весьма непредвзято. Злобой дня была трагедия японских моряков, потопленных «Гринвиллом».

9 февраля 2001 года многоцелевая (по классификации США – атакующая) подводная лодка «Гринвилл» при всплытии опрокинула японский траулер «Эхину-мару», тот вскоре затонул, унеся с собой жизни девяти японских рыбаков.

Мы сидели перед телеэкраном, и некий комментатор, горестно изумляясь происшествию, вопрошал: как могло такое случиться? Точно такими же вопросами-обвинениями забрасывали публику и наши телекомментаторы, когда речь шла о гибели «Курска». Поразительно, но трагедия в Тихом океане подавалась прессой как некий разоблачительный скандал и делалось это по той же самой схеме, по какой нагнеталась истерия вокруг нашей атомарины. Те же до боли знакомые штампы – военно-морское ведомство США знает, но скрывает истинные причины столкновения, командир «Гринвилла» Скот Ваддл устроил некое подводное шоу для влиятельных гражданских лиц, находившихся на борту подлодки, называли его «техасским ковбоем» и все в том же духе…

Отец Ваддла, отставной пилот американских ВВС, и в самом деле живет в техасском городе Аустин. Правда, сын его, ненароком потопивший японский траулер, родился, по иронии судьбы, именно в Японии, где на одной из воздушных баз США служил его отец. Американские журналисты с той же беззастенчивостью, что и некоторые их российские коллеги, опубликовали частный телефонный разговор между сыном и отцом. Командир «Гринвилла» кричал в трубку: «Папа, я не могу понять, как это произошло! Я лично осмотрел горизонт в перископ. Меня перепроверил старший помощник. Акустик доложил, что горизонт чист. Я все делал по инструкции…»

Однако мало кто верил его словам. Пресса была склонна считать, что все произошло потому, что командир «Гринвилла» решил показать высокопоставленным гостям (в центральном посту находилось несколько гражданских сановников) «виртуозное» всплытие, так называемый «прыжок касатки».

– Я не верю тому, что пишут в газетах о Ваддле, – высказывает свое мнение Джим Буш. – Капитан 3-го ранга Скот Ваддл – один из самых опытных и дисциплинированных командиров в американском флоте. Его образцовый корабль всегда демонстрировали особо важным персонам.

Ваддл не мог нарушить такую азбучную истину, как прослушивание глубины и визуальный осмотр поверхности моря перед всплытием. Не мог потому, что в противном случае рисковал бы и своей жизнью.

Его слова подтверждает и другой подводник, ходивший в море с Ваддлом в июле прошлого года, – доктор Роджер Данэм:

– Он всегда управлял подводной лодкой с особым тщанием. У него была стерильная репутация. Продолжением этой трагедии будет то, что наш флот лишится такого командира как Скот Ваддл…

Здесь, во флоридском Неаполе, злосчастного подводника хорошо помнят – Ваддл кончал в этом городе высшую школу.

– Он всегда был первым во всем, за что ни брался, – говорит бывшая одноклассница виновника скандала Джанет Триколо, – будь то математика или футбол.

Для расследования происшествия в Тихом океане создана авторитетная комиссия. Знатоки морского права говорили: если комиссия признает вину Ваддла, ему грозит тюремное заключение.

То, что произошло 9 февраля, это не просто навигационное происшествие, но и глубокая личная драма для командира.

– Когда я увидел в перископ тонущих рыбаков, во мне что-то умерло, – сетовал Ваддл. – Что бы ни показало расследование, на моей душе до конца жизни будет лежать тяжкий камень.

Между судьбами командира «Гринвилла» и командира «Курска» можно провести некую параллель: у обоих служба шла наилучшим образом, оба командовали престижными, образцовыми кораблями и обоих в одну злосчастную минуту подстерег рок. В море так бывает, как, впрочем, и на берегу. И пусть никто теперь не задает наивных вопросов: как это подводные лодки, оснащенные современнейшей техникой связи и наблюдения, не могут избежать столкновений? Как вообще они могут столкнуться? Могут. Любой бывалый подводник припомнит не одну морскую каверзу. Можно услышать за сотни миль идущий от тебя танкер, и те же самые шумопеленгаторы «не услышат» нависший над головой траулер, поскольку гидрология моря, эта «подводная погода», так же переменчива, как и любая погода.

Пока ещё не созданы ни корабли, ни приборы, которые гарантируют абсолютную безопасность в морской стихии. Видимо, поэтому комиссия по расследованию инцидента с «Эхину-мару» вынесла капитану 3-го ранга Ваддлу весьма мягкий приговор – строгий выговор и лишение месячного оклада.

За полгода до трагедии в Тихом океане на борту «Гринвилла» побывал Джеймс Камерон – режиссер прогремевшего фильма «Титаник». Может, он накликал беду? Говорят, и «Курск» незадолго до гибели тоже участвовал в съемках кинобоевика.

Что касается «Курска», то мнение кептэна Буша не расходится с версией Пентагона: нештатная ситуация в отсеке. Бесполезно было его переубеждать в том, что беспричинная пока «нештатная ситуация» как раз и могла возникнуть вследствие столкновения с «неопознанным подводным объектом». Грудь его куртки украшала надпись «Old navy» – «Старый флот», так что и закалка была старой: приказы не обсуждают. Коль скоро ты причисляешь себя к военному ведомству, то не перечь утверждениям своего верховного вождя. Плюрализм для любой военной системы смертелен. Но поиск истины не остановим никакими запретами и уложениями.

Столкновение американской атомной подводной лодки «Гринвилл» с японским судном, спустя шесть месяцев после загадочной гибели «Курска», вызвала новую волну предположений о судьбе нашей атомарины.

Капитан 1-го ранга Юрий Бекетов вошел в историю отечественного флота как командир атомного ракетного крейсера стратегического назначения, который первым выполнил сложнейший вид стрельбы – залп всеми ракетами одного борта. Небезынтересно его мнение о трагедии «Курска»:

– Американские же подводники, как известно, топят уже второе японское судно за последние 20 лет. В 1981 году ракетная подводная лодка ВМС США «Джордж Вашингтон» в результате столкновения потопила японское судно «Ниссио-мару»…

Столкновение подводной лодки «Гринвилл» с японским судном продемонстрировало, каким запасом прочности обладают корпуса подводных лодок США. Американцы – сторонники однокорпусной конструкции подводных лодок, при которой цистерны главного балласта (основной запас плавучести) помещаются в «легких» оконечностях корпуса подводной лодки и частично – в прочном корпусе. С учетом этого они прочный (непроницаемый) корпус вынуждены создавать из более толстых стальных листов, чем это делается на двухкорпусных подводных лодках. При столкновениях прочный корпус американских лодок менее подвержен разрушению, чем «тонкостенный». Не вдаваясь в преимущества и недостатки тех или иных конструктивных особенностей подводных лодок, можно сделать ещё один важный вывод о постигшей нас трагедии с атомоходом «Курск». Столкновение у Гавайских островов американской подлодки «Гринвилл» с японской шхуной ещё больше укрепило уверенность в том, что «Курск» погиб именно в результате столкновения с иностранной подводной лодкой, которая вела за ним слежение.

Гидрологические условия в летний период на Баренцевом море неблагоприятны для надежного поддержания акустического контакта. При всплытии «Курска» на перископную глубину для поиска объекта учебной торпедной атаки контакт иностранной подлодки с ним был потерян. Хотя современные акустические комплексы имеют отличные характеристики, летний тип гидрологии таков, что на малых глубинах погружения подводные лодки обнаруживают друг друга лишь в нескольких десятках метров, когда избежать столкновения практически невозможно и остается лишь надеяться на счастливый случай.

Так и произошло. Иностранная лодка, очевидно, совершила подскок на хорошем ходу в предполагаемую точку потери контакта и, не обнаружив «Курск», всплыла под перископ для уточнения обстановки. Здесь и произошло столкновение. Удар пришелся, видимо, в самую уязвимую часть корпуса «Курска» – сверху, так как перископная глубина у иностранной лодки на пять-шесть метров меньше, чем у «Курска».

«Штерн» ведет свой репортаж из полигона в роковой день:

«За военными играми внимательно наблюдают суда-шпионы нескольких натовских государств. Норвежский разведчик «Марьята», под завязку начиненный электроникой, занял позицию и изготовился к перехвату радиопереговоров. Американские подводные лодки «Мемфис» и «Толедо» и английский «Сплендид» барражируют в морских глубинах. Западные подлодки часто подходят к российским берегам. У Северного флота не хватает топлива даже на то, чтобы отогнать их из квадрата проведения учений. Позже американцы будут уверять, что они выдерживали безопасную дистанцию, по меньшей мере восемь километров. Но иногда подлодкам удается незаметно присоединиться к эскадре и с помощью эхолотов шпионить за каждым кораблем, прослушивая все: от двигателя до микроволновой печи в камбузе.

Посреди всей этой современной техники след «Курска» скоро теряется…»

Глава десятая

ВЕРСИЯ № 14

Довольно убедительную картину гибели «Курска» нарисовал испытатель подводных лодок капитан 1-го ранга-инженер запаса Михаил Николаевич Волженский. Именно он в свое время испытывал и «Курск» перед сдачей атомарины флоту. Сегодня он работает научным сотрудником в академическом институте машиноведения. Собрав всю доступную по «Курску» информацию, он обработал её на компьютере. И вот что получилось.

«…12 августа 2000 года подводная лодка «Курск» в завершение учений должна была стрелять практической торпедой по главной цели отряда боевых кораблей – крейсеру «Петр Великий». Отряд находился на удалении около 30 миль (55 километров).

Капитан 1-го ранга Лячин подвсплыл на перископную глубину, чтобы донести о готовности к выполнению торпедной атаки. Кроме перископа и антенны, были подняты выдвижные устройства для проведения радиотехнической разведки отряда «противника». Следившая за «Курском» иностранная подводная лодка из-за резкого изменения глубины русского подводного крейсера потеряла гидроакустический контакт с целью и тоже всплыла в приповерхностный слой. Лячин, прослушивая кормовой сектор, начал циркуляцию вправо или влево. Уклоняясь от поворота «Курска», иностранная атомарина неуклонно сближалась с ним, пока её кормовой стабилизатор не задел носовую оконечность русской подводной лодки. Стальное крыло вспороло легкий корпус (наружную обшивку) «Курска», смяло боковой торпедный аппарат с дежурной ракетоторпедой К-84, деформировало её. При ударе произошло срабатывание стартового и маршрутного ракетного двигателя. Форс порохового пламени ударил через поврежденную заднюю крышку торпедного аппарата в отсек. Произошел быстрый разогрев головной части ближайшей стеллажной торпеды, и через 120 секунд она рванула, вызвав детонацию всех остальных боевых торпед, коих немного немало по штату восемнадцать штук. Так что вовсе не обязательно главный взрыв должен был произойти от удара о грунт. Возможно, «Курску» удалось за эти две минуты даже всплыть. Но потушить пожар в носовом отсеке уже не могла никакая сила. Даже если бы его стали затапливать, на это тоже ушло бы время, счет которому шел на секунды. После чудовищного взрыва стеллажного боезапаса русская подлодка рухнула на грунт. При ударе сдвинулись с фундаментов турбины, реакторы и прочие массивные механизмы, лопнули паропроводы, вспыхнуло электрооборудование, находившееся под напряжением (роторы турбогенераторов какое-то время вращались по инерции). Гибель экипажа была столь стремительной, что никто даже не успел выпустить спасательный буй.

А что же иностранная подлодка? Она, несомненно, тоже получила сильные повреждения, причем не обязательно в носовой части. Если её кормовой стабилизатор проехался по «Курску», то основные неисправности надо искать именно в корме. При таком соударе могли быть погнуты лопасти гребного винта, чем и объясним столь малый ход – в 5 узлов, – которым «Мемфис» добирался до норвежского Бергена. Могли быть проблемы с дейдвудными сальниками, и, чтобы заделать течь, иностранной подлодке пришлось застопорить турбины и лечь на грунт неподалеку от «Курска». Именно удары аварийной партии, подбивавшей дейдвуды, и могли быть приняты акустиками «Петра Великого» за призывы о помощи с «Курска». Они же записали и звукоподводные сигналы «SOS» на чужой частоте.

13 августа в район инцидента прилетели вне всякого графика два противолодочных самолета «Орион». Зачем? Чтобы прикрыть переход поврежденного «Мемфиса» в ближайший норвежский порт? Пара российских противолодочных самолетов Ил-38, совершив облет района катастрофы, засекла с помощью радиогидроакустических буев отходившую на запад атомную подводную лодку с нетипично малой скоростью в 5 узлов. При повторном вылете подводная цель была надежно прикрыта радиоэлектронными помехами».

Версия Волженского, отличаясь в деталях, но не в сути от версии Алексина, может быть объединена с последней в весьма целостную и непротиворечивую картину события.

«Столкновение подводных лодок – это не столкновение двух автомобилей, остающихся в изуродованном виде на месте, – весьма справедливо утверждает Алексин. – Оба подводных объекта, один – массой почти 24 тысячи тонн – «Курск», другой – 6900 тонн (АПЛ типа «Лос-Анджелес») или 4500 тонн – «Сплендид», продолжают двигаться с прежней скоростью (в данном случае относительная скорость встречного движения 5, 5 метра в секунду), разрушая и разрывая все на своем пути, в том числе и свои корпуса. И поскольку АПЛ ВМС США и Великобритании по технологической традиции строятся однокорпусными с толщиной корпуса 35—45 мм, а наши – двухкорпусными, где толщина наружного легкого корпуса всего 5 мм, то при прочих равных условиях большие повреждения получают именно наши лодки. Уже через секунду после первого соприкосновения торпедного аппарата правого борта с (торпедой. – Н.Ч.) УСЭТ-80 был смят на половину своей длинны. Это вызвало детонацию и взрыв боеголовки торпеды, где основная энергия пошла по пути наименьшего сопротивления – в сторону задней крышки торпедного аппарата, которая взрывом была вырвана и через дыру более полуметра в диаметра в отсек хлынул поток воды, заполняя его и вызвав короткие замыкания электрических цепей».

Вот и версия столкновения пополнилась ещё одним фактом. Как сообщили хорошо осведомленные источники, во втором отсеке затонувшей атомарины найдена задняя крышка торпедного аппарата, выбитая при взрыве торпеды с такой силой, что она приварилась к прочной межотсечной переборке. При «нештатной ситуации» в трубе торпедного аппарата в первую очередь должна была бы вылететь передняя крышка. Но она, по всей вероятности, была прижата навалом другого «подводного объекта», так что «выстрел», точнее, выброс взорвавшейся торпеды произошел внутрь отсека.

Можно спорить о типе поврежденной торпеды, о том, носом или кормовым стабилизатором иностранной субмарины был задет «Курск», но общий ход катастрофы предстает весьма реалистично.

Еще одно мнение весьма сведущего подводника, бывшего флагманского специалиста по живучести – капитана 1-го ранга Михаила Тужикова:

«Как могла уцелеть чужая подлодка, отправив на дно «Курск» водоизмещением в 24 тысячи тонн? На мой взгляд, помогли два обстоятельства. Во-первых, балластные цистерны у «чужой» были полностью заполнены и, следовательно, она находилась в более устойчивом положении, чем «Курск». Наверняка и она порвала себе носовые цистерны. Но у неё они все равно были заполнены водой, так как чужая и не собиралась всплывать. В результате удара у неё мог быть затоплен и первый отсек, вполне допускаю. Но в нормально устойчивом положении под водой подлодка сохраняет живучесть и при одном затопленном отсеке.

Во-вторых, чужая лодка шла выше «Курска». И ударила его, скорее всего, днищем, то есть килевой коробкой. Это наименее уязвимая часть подлодки, куда для остойчивости кладут чугунные балластные болванки ещё при постройке. Конечно, и «иностранке» мало не показалось после удара. Возможно, и там сработала аварийная защита реактора. Но лодка не ударилась о грунт, «оклемалась» и смогла покинуть район катастрофы. Даже на дизелях на время, пока наши искали «Курск», 4-узловым ходом можно было уйти на 250 километров».

Характерно, что многие американцы, не склонные доверять официальным сообщениям Пентагона, развернули свой собственный поиск атомарины-убийцы. В Интернете были созданы свои независимые комиссии по расследованию обстоятельств гибели «Курска». На сороковой день после трагедии русского флота в редакцию «Российской газеты» пришел факс из США: «Ищите лодку с характерными повреждениями в базе британских ВМС Рингс-Пойнт, расположенной в Шотландии. В её гавань, окруженную скалами, возможен срытый заход субмарин в подводном положении…»

Последняя информация из более надежных источников: после трехнедельного ремонта «Мемфис» вышел из Фаслейна на родину. Однако конгрессмены США подняли скандал, требуя от Пентагона доказательств неучастия американских подводных лодок в трагедии русского подводного крейсера «Курск». «Мемфис» был развернут с полпути и возвращен в один портов Англии… Там конгрессмены до него не доберутся?

Официальный представитель Пентагона Крэг Куигли спустя шесть дней после катастрофы заявил, что нет никаких свидетельств того, что какая-либо из американских субмарин могла быть вовлечена в инцидент с «Курском». При этом он произнес классическую фразу: «Мы не обсуждаем операции наших субмарин».

Как бы там ни было, но однажды обсуждать если не операции, то отдельные маневры субмарин придется. Вот и печальный случай с японским траулером говорит о том, что назрело законодательное решение проблем безопасности подводного плавания в открытых водах. Необходим международный кодекс, подобный уже существующему международному своду правил по предупреждению столкновений надводных кораблей.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

БОЛЬ… БОЛЬ… БОЛЬ…

Глава первая

МИТИНА ЛЮБОВЬ

Femme de marin – femme de chargin.

В свои 26 лет капитан-лейтенант Дмитрий Колесников решил для себя раз и навсегда: жениться не буду. Ни на ком и никогда. Насмотрелся на семейные разлады своих друзей и понял, что хорошее дело браком не назовут. От непрошеных советчиков отделывался чеховской фразой: «В квартире порядочного человека, как на военном корабле, не должно быть ничего лишнего: ни кастрюль, ни тряпок, ни женщин». Квартиры, правда, у него не было, зато был корабль, да ещё какой! Новейший атомный подводный крейсер, ракетная гроза авианосцев. Ход этому подводному гиганту давали две турбины, каждая по 50 тысяч лошадиных сил. И весь этот турбинный ураган направлял, сдерживал или доводил до полной машинной ярости он – командир турбинной группы Дмитрий Колесников, по старому чину – инженер-капитан-лейтенант. Это было наследное, можно сказать, семейное дело, доставшееся ему от отца – офицера-подводника и тоже турбиниста. Да и младший брат Александр «турбинил» на соседней однотипной атомарине.

Что бы там ни говорили, но в наши дни, когда большая часть флота влачит жалкое пристеночное существование, служить на плавающем боевом корабле – это заветное моряцкое счастье. И если раньше нужна была «волосатая рука», чтобы подыскать теплое местечко на берегу, то теперь все переменилось – нужна была солидная протекция, чтобы попасть на плавающий корабль. И хотя никакого блата у 26-летнего офицера не было, тем не менее служил он на одном из лучших кораблей российского флота – «Курске». Порукой были его знания, его характер да доброе имя отца, которого хорошо помнили на Северном флоте как классного специалиста.

Разумеется, Колесников-младший не собирался провести жизнь в седьмом отсеке. Он уже сдал зачеты на самостоятельное управление дивизионом движения, а там маячила и новая ступень – командирство над всей атомной машинерией подводного крейсера. Все это плохо вязалось с береговой семейной жизнью, и Дмитрий с упорством, достойным лучшего применения, пояснял всем, кто брался сватать «старого холостяка», что корабельные офицеры раньше 33 лет никогда не женились, что его невеста ещё не родилась, что, как писал Иван Бунин, «женщина очень похожа на человека, и живет она рядом с нами», что жениться надо за три дня до смерти – вот так наживешься…

Но мама думала иначе. Ей с Романом Дмитриевичем, конечно же, хотелось внуков, и поскорее. Поздние дети, как известно, ранние сироты. Ирина Иннокентьевна всерьез озаботилась личной жизнью старшего сына, тем более что и младший – Саша – во всем следовал брату, не дай бог и он объявит себя вечным холостяком.

Приглядываясь к дочерям друзей и коллег, она обратила внимание на молодую преподавательницу биологии в своей гимназии – Ольгу Борисовну. Миловидная, скромная и в то же время строгая, она умела держать в руках непростые старшие классы, более того – увлекать ребят своим предметом. Именно такой ей и хотелось видеть будущую невестку, и её не смущало, что Ольга уже побывала замужем. Вот ей-то она и стала рассказывать о своем сыне-моряке…

Ольга сразу поняла, к чему клонит Ирина Иннокентьевна. «Связать свою жизнь с офицером? Нет уж, увольте!» – решила она для себя. Студенток пединститута охотно приглашали на вечера в военно-морские училища. Еще тогда у неё составилось весьма определенное мнение о курсантах – и по интеллекту, и по воспитанию им было далеко до гардемарин Морского корпуса, чьи стены и классы они унаследовали. Разумеется, ничего этого она не высказала своей старшей коллеге, но никаких радужных надежд на предстоящее знакомство она не питала.

Дмитрий Колесников прибыл из Видяева домой – в отпуск – перед самым Новым годом. Год был непростой – двухтысячный, в гимназии его отмечали широко и с выдумкой. Затеяли карнавал. И как ни устал после нелегкой дороги капитан-лейтенант Колесников, все же, переодевшись в гражданский костюм, он пришел на новогодний бал с мамой.

Все эти преднамеренные знакомства молодых людей по инициативе родителей почти наверняка обречены на неуспех.

– Когда я впервые его увидела, – рассказывает Ольга, – я с трудом сдержала улыбку. Рослый рыжий парень, в слишком коротких для него брюках и явно выросший из куртки-пуховки, являл презабавное зрелище. Эдакая бесформенная медузка. Влюбиться в него с первого взгляда было совершенно невозможно. Да и со второго – тоже. К тому же он совершенно не умел ухаживать за женщинами. Взять за руку или хотя бы под руку, я не говорю о большем – обнять, поцеловать, – это было ему просто не дано. Когда мы шли рядом, он всегда соблюдал «пионерскую дистанцию». Короче, я даже решила, что у него вообще нет интереса к женщинам. Все нежные чувства приморожены Севером. Прямой, резкий, упрямый…

А тут ещё один случай, после которого я решила раз и навсегда – все, хватит с меня этого «романа»! Мы ехали в метро. Машинист резко затормозил, все полетели вперед, я тоже, и Митя поймал меня за воротник. Он был намного выше меня, и я оказалась в его руке как бы приподнятой за шиворот. И это на глазах у всех пассажиров. Зрелище, должно быть, было прекомичное. Я не смогла ему простить подобного унижения женского достоинства: схватить даму за шкирку, как котенка?! Добро бы за руку, за талию, за плечо… Пережить это было трудно…

По счастью, он уезжал с отцом в Пятигорск, и мы расстались, как мне показалось, без особых сожалений.

А дальше… Прошло какое-то время, и я почувствовала, что мне почему-то не хватает этого, может быть, и нелепого, но очень сильного, а главное – доброго парня, огромного ребенка. Видно, и я ему была небезразлична. Он не выдержал затянувшейся паузы в наших отношениях и позвонил… Потом ещё раз… Еще…

Когда он вернулся, наконец, в Питер, мы встретились как старые добрые друзья, истосковавшиеся друг по другу. Он честно признался, что побаивался меня, потому что видел во мне не столько женщину, сколько «училку». Этот отрицательный рефлекс у многих после школы остается на всю жизнь.

Митя встречал меня после уроков, внимательно всматривался в лицо и говорил:

– Сегодня ты типичная «училка»! Это надо срочно вытравить. Хочу видеть тебя женщиной…

И вел меня в кафе, покупал цветы, заказывал шампанское… У него был какой-то очень длинный отпуск. Мы встречались каждый вечер, бродили по старым питерским улочкам, набережным… Однажды мы гуляли по Черной Речке, там, где погиб на дуэли Пушкин. Место печальное и пустынное. И Митя вдруг набрался смелости и объяснился мне в любви, сделал предложение выйти за него замуж. Я согласилась.

– Поедем к моим и все им скажем! – радостно загорелся он.

– Нет, я не уверена, что они будут в восторге. Давай ты сначала их подготовишь, а потом уж встретимся все вместе.

Так и порешили. Он отправился домой на Богатырку, а я к себе. Жду звонка тревожно и мучительно. Наконец, телефон ожил, хватаю трубку. И не узнаю его голос – поникший, сдержанный:

– Давай приезжай, есть серьезный разговор…

– Может, не надо? И так все ясно…

– Приезжай!

Еду сама не своя… Звоню в дверь… И вдруг все семейство встречает меня с объятиями, с цветами. Роман Дмитриевич сказал в душевном порыве:

– Не было у нас дочки. Теперь будет!

…Мы встретились с Ольгой Колесниковой там, где она когда-то познакомилась с Митей, – в 70-й гимназии, что близ набережной реки Карповки. В кабинете биологии и начался наш непростой разговор. Ольге мучительно хотелось курить, но в школьных стенах это было невозможно, и мы перебрались в другое место, туда, где я остановился, – на борт ледокола «Красин», ставший плавающим музеем. Капитан его, Лев Бурак, предоставил нам кают-компанию и большую пепельницу.

– Сегодня ровно год как мы поженились… – сказала Ольга, резко встала и, пряча навернувшиеся слезы за густым сигаретным дымом, уткнулась лицом в иллюминатор. По Неве плыли последние льдины. Этот медленный и торжественный ход льда по реке успокаивал лучше любого лекарства…

…Свадьбу они сыграли 28 апреля 2000 года. Все было как у всех, и в то же время только как у них двоих, ибо не было в мире более сияющего жениха и более счастливой невесты, уверовавшей, что отныне в её жизни начинается новая – белая – полоса. Белая, как трен её свадебного платья.

Я утонул в тебе,

В твоих глазах и душе,

Как настоящий подводник –

Без пены И даже единого булька!

Отважный капитан Теперь твой вечный пленник,

Свободы не хочет…

– признавался Митя Ольге в стихах.

По питерской традиции ездили к Медному всаднику, потом в Ботанический сад, фотографировались среди цветущих орхидей…

Медовый месяц – он же и свадебное путешествие – провели в Бокситогорске, на даче у Ольгиной мамы, в саду, где росли яблони и вишни.

– Потом я приехала к Мите в Видяево, – вспоминает Ольга. – Выхожу в Мурманске из вагона, а никто не встречает. Что делать, куда ехать, кого спрашивать? Стою на перроне в полной растерянности. Даже начала сердиться. Вот так встреча! Обещал ведь приехать, что бы ни случилось… Хотела взять билет и уехать обратно, но тут вижу – бежит мой Митя с огромным букетом цветов. Из-за них и припоздал…

Приехали в Видяево. Один из друзей уступил ему на время свою однокомнатную квартирку. Стоим перед дверью, а Митя все не решается её открыть. В чем дело?

– Я боюсь, – говорит, – что ты упадешь в обморок. Там дырявый пол, драные обои, продавленный диванчик… Это же не Питер.

– Знаешь, я уже заранее люблю этот дырявый пол, и эти ободранные обои, и этот продавленный диванчик только потому, что это наши стены, что в них живешь ты…

И тогда он решительно распахнул дверь – входи!

Я вошла, и эти действительно жутковатые стены стали нашим первым домом…

Вскоре в нашу квартирку потянулись гости. Они приходили под самыми разными предлогами, и я поняла – весь гарнизон был заинтригован: что за птица покорила сердце «старого холостяка»? Было очень весело. Народ в поселке молодой, почти все ровесники…

У нас с ним не было ни одного несчастливого дня. Мы расстались на таком эмоциональном подъеме!.. Я не могу даже вспомнить ничего плохого. Его просто не было. У нас не было даже быта, который отодвигает любовь на второй план…

Мы жили душа в душу. Только однажды он на меня накричал – я доставала его одним и тем же вопросом: «Во сколько ты вернешься?»

– Да пойми ты, что у меня не работа, это – служба! Море на замок не закроешь.

И я, как многие морские жены, поняла, что у меня есть сильная соперница – подводная лодка. Она все время отнимала его у меня, порой даже посреди ночи. Митя очень любил её и часто повторял: «Пока я служу на «Курске», со мной ничего случиться не может. Это самый надежный корабль в мире».

Однажды он решил познакомить меня со своей «любовницей». Он привел на «Курск» меня вместе с женой капитан-лейтенанта Любушкина. Сергей тоже погиб… Вообще их было трое неразлучных друзей – Колесников, Аряпов и Любушкин. Митя давно дружил с Рашидом Аряповым, своим непосредственным командиром (командир дивизиона движения. – Н.Ч.). Так получилось, что мы даже поженились с Аряповыми в один и тот же день – не сговариваясь.

Я первый раз в жизни спустилась в подводный корабль. Могла ли подумать тогда, что спускаюсь в его будущую камеру смертников? Нас провели по всей лодке – от носового – торпедного – отсека до кормового. Конечно же, Митя показал и свой родной седьмой отсек, пульт управления турбинами. Я была настолько ошеломлена сложностью техники, её нагромождением, вообще всем увиденным, что только и смогла сказать:

– Теперь я буду любить тебя вдвое сильней…

И он поцеловал меня прямо там, у себя в отсеке.

Господи, сколько же мы ждали от этого загадочного 2000 года! И он начался для меня так счастливо и так жестоко…

Пришла весть, что умер мой папа. О том, что вскоре случится, я не ведала ни сном ни духом. Правда, Митя писал стихи. Последнее стихотворение оказалось очень печальным и весьма пророческим. Я не придала этим строчкам никакого мистического значения. Разве может на одного человека свалиться сразу столько потерь в один год?

Я не могу понять: за что на меня вот так вот обрушилось все сразу?..

Как-то в Питере мы заглянули с Митей в Свято-Владимирский собор, что на Петроградской стороне. Мы попросили священника благословить нас. А он отказался. Предложил сразу обвенчаться. Но у Мити кончался отпуск. Мы не успевали. Так и ушли без благословения… Я очень расстроилась. Митя меня утешал:

– А ты видела, какие у него руки?

– Какие?

– Да все в наколках… Разве можно благословение из таких рук получать?

Мы думали, что у нас много времени и мы ещё успеем обвенчаться…

Митя был верующим человеком, православным. Но всегда надеялся больше на себя, чем на Бога.

Почему-то в последний поход он не взял свой «смертный жетон» – опознавательный офицерский знак. Теперь его ношу я…

Ольга сняла цепочку с крестиком и овальной металлической пластинкой:

«Колесников Дмитрий Романович. Православный. ВС СССР»… Личный номер – У-865368, группа крови…

– В августе я гостила у мамы в Бокситогорске. Помогала ей собирать урожай. Мы хотели наготовить натуральный яблочный сок и все гадали, как послать ему банки с его любимым яблочным желе и соком.

Все свои дальние планы мы связывали именно с этим небольшим тихим городом – Бокситогорском, то есть решили перебраться туда сразу, как только Митя закончит свою военную службу, а служить он собирался до самой пенсии. Не было и речи, что он спишется на берег, уволится с флота и займется каким-нибудь более прибыльным делом. Но поскольку у нас не было с ним гарантированного жилья в Петербурге (моя однокомнатная квартирка подлежала размену с первым мужем), то наш выбор и пал на мамин дом. Благо и Питер со всеми своими театрами, галереями, музеями был не за горами.

Перед Митиным днем рождения я отправила в Видяево большую плюшевую куклу, которая была так похожа на Митю, и поздравительную телеграмму. Но через несколько дней телеграмму вернули обратно с пометкой: «Адресат не является за получением». Мне стало как-то не по себе. В душу закралась первая тревога. А потом как гром с ясного неба – сообщение в программе новостей…

Я немедленно собралась в Видяево. Там попала не просто в омут – в черный водоворот человеческого горя…

На их живую любовь судьба не отпустила и полкалендаря, она почти сразу перевела её в иной масштаб – в вечность.

– Скажите, зачем мужчины идут в подводники? – тихо спросила меня Ольга. – Разве вы не знаете, что вы – смертники?

Я не смог ответить ей сразу на этот вопрос. Я и сейчас ещё не могу найти точные слова… Пожалуй, лучше всех объяснил это своим родным Митин сослуживец – командир дивизиона живучести капитан 3-го ранга Андрей Милютин, тоже сложивший голову на «Курске»:

– Вот представьте: ты проснулся, тебе отчего-то муторно, чего-то не хватает, а потом засыпаешь и понимаешь, что без этого не можешь жить. Когда я ступаю на борт лодки, то будто погружаюсь в сладкий сон.

Теперь он погрузился в этот «сладкий сон» навсегда… Кое-что проясняет девиз петербургского клуба моряков-подводников: «Наше дело – это не профессия и не служба. Это – религия».

Потом был страшный август и черная осень. И эта записка, которая пришла к ней с того света, точнее, из черного небытия. Она помнит в ней каждой слово, каждую запятую… «Оленька, я тебя люблю. Не переживай сильно». Он всегда писал ей записки, даже если расставаться приходилось на два часа. Листки с нежными словами Митя засовывал в рукава пальто, в любимую книгу, даже в сахарницу… Это последнее – прощальное – послание уцелело только потому, что и в смертную минуту он думал о ней, прижав руку к сердцу. Там, между сердцем и ладонью, и находился листок, вырванный из служебной записной книжки. Он потому и уцелел, что его прикрывала от огня правая рука капитан-лейтенанта.

– Когда я узнала, что водолазы подняли капитан-лейтенанта Колесникова, я сразу же пришла в североморский госпиталь. Меня уговаривали не ходить в морг, врачи предупредили, что Митя очень страшен, что его в принципе опознали. Я настояла на своем, и меня привели т у д а…

Я узнала его сразу же, хотя он весь обгорел. Целыми оставались только ноги. Голова обуглилась до самого черепа, из которого торчали зубы. Я бросилась к нему и стала целовать его в это страшное, но такое родное лицо. Врачи ужаснулись: «Что вы делаете, ведь это разложившиеся ткани!» Это для них он был разложившейся тканью. А для меня… Я просто встречала его из этого жуткого похода. Это было наше свидание. Последнее. Но самое долгожданное…

Записку ей так и не отдали. Правда, сняли ксерокопию и подарили. Пообещали вернуть подлинник, когда закончится следствие. Объяснили, что записка нужна потому, что на ней остались пятна масла и надо выяснить, какое именно это масло – турбинное, или из системы гидравлики, или тавот… Тип масла специалисты по экспресс-анализу выясняют за несколько часов. Да и что может дать следствию эта совершенно никчемная информация? При таком взрыве, при таком сотрясении корпуса масло могло пролиться из любой разорванной системы, и делать какие-либо выводы о надежности технических устройств при т а к о м внутреннем ударе неправомерно.

Просто эта записка едва ли не единственное документальное свидетельство катастрофы.

Следователь попросил у Ольги «образцы почерка» её мужа – прежние письма или записки. Она не ответила на официальный запрос.

– Пока мне не вернут мое письмо, ничего посылать им не буду, – решила она. Она хранит все, в чем остался хоть какой-нибудь Митин след: флотские тапочки, рубашки, бритву, зубную щетку, даже кусочек мыла, которым он мылся в последний раз… Все, как в грустной песне Новеллы Матвеевой о гвозде, на котором висел плащ исчезнувшего возлюбленного.

Она не верит, что он исчез. На девятый день после гибели Мити вдруг беспричинно – при полном безветрии – хлопнула форточка. Они с мамой насторожились – это Митя подает весть о себе.

– На старой квартире он снился мне постоянно – каждую ночь, – говорит Ольга. – Снился почти до физической осязаемости. А вот с переездом на площадь Мациевича – перестал. Наверное, его дух остался все-таки в старых стенах.

Однако прошло какое-то время, и он приснился ей и в новой квартире.

– Как будто мне сказали, что Митя жив. Что он все-таки спасся и теперь тайно живет в Видяеве, потому что стесняется, что так сильно обгорел…

Она ещё очень молода, хотя и считает, что все уже в её жизни было – и замужество, и счастливая любовь, и все это пронеслось столь стремительно, что иной бы хватило на долгую жизнь. Только в классе среди учеников она порой забывается и превращается на минуту в азартную задорную девчонку. Но я не могу представить, каково ей вечерами в большой и пустой квартире. Как вслушивается она в каждый шорох, в каждый звук – а вдруг это весть оттуда?!

– Я знаю, что меня очень ждут в том мире мои отец и Митя. Иногда хочется к ним побыстрее… Они охраняют меня в этой земной жизни. Ведь это очень сильные имена – Дмитрий, Борис… Борисом звали папу.

Да, сильные имена…

Ольга – тоже сильное имя.

Вот уже год носит Ольга Колесникова черные одежды…

– Мы никогда не называем жен погибших подводников вдовами, – говорит капитан 1-го ранга Игорь Курдин, бывший командир атомного подводного ракетоносца. – Для нас они всегда – жены.

Глава вторая

ПОСЛЕДНИЙ КОМАНДИР «КУРСКА»

Колесниковы… Эта простая русская фамилия трижды занесена в мартиролог послевоенного подводного флота страны. Старший матрос Колесников погиб в 1970 году в первой нашей катастрофе на атомной подводной лодке К-8. Мичман Колесников погиб, спустя тринадцать лет, на атомном подводном крейсере К-429. И вот теперь капитан-лейтенант Колесников. Невезучая фамилия? Нет, я бы сказал – героическая, ибо влекло же всех этих Колесниковых на рисковый подводный флот, и все они до конца оставались верными своему кораблю, своему моряцкому долгу.

Дмитрия нашли и подняли самым первым. В шесть утра российские водолазы-глубоководники прорезали «окно» в крыше восьмого отсека. Затем промыли отсек мощной струей из гидромонитора, чтобы удалить оттуда всю взвесь, которая забивает видимость. Обработали острые края проема, чтобы водолазы-эвакуаторы не порвали свои комбинезоны. Наконец, запустили внутрь бокс с телекамерой, через которую на «Регалии» осмотрели коридор верхней палубы. Вместе со специалистами вглядывались в экраны и жены погибших офицеров – Ирина Шубина и Оксана Силогава, хотя обе прекрасно знали, что их мужья остались во втором отсеке.

Они прилетели на платформу вместе с адмиралом Куроедовым на вертолете и привезли российским и норвежским водолазам домашние пироги. Потом бросили в штормовую кипящую воду красные гвоздики…

«Добро» на вход водолазов в восьмой отсек дал сам главком. Он предупредил их: если продвижение по отсеку станет невозможным, опасным – немедленно на выход. Первым вошел в царство мертвых водолаз-глубоководник Сергей Шмыгин. Преодолев первые пять метров, он остановился перед резким сужением прохода. К тому же воздушный шланг оказался слишком короток для того, чтобы идти дальше. Никаких тел на своем пути он не обнаружил. Тем временем ему нарастили шланг, и он смог добраться до переборки между восьмым и девятым отсеками, отдраил круглую дверь и заглянул внутрь – никого.

Тогда Шмыгин с напарником вернулись в восьмой и спустились на палубу ниже. Вот здесь-то они и наткнулись на тела четырех моряков. Стараясь не смотреть им в лица, водолазы вытащили их к проему, где тела были облачены в специальные баллоны-контейнеры. В них и были подняты на платформу. Самым рослым и тяжелым оказался он – капитан-лейтенант Дмитрий Колесников… В нагрудном кармане его куртки РБ, прикрытом ладонью, и обнаружили обгоревший по краям листок из служебной записной книжки. Из скупых неровных строчек узнали, что все, кто уцелел от взрыва за реакторным отсеком собрались в кормовых отсеках – восьмом и девятом. И хотя там было ещё четыре офицера, возглавил подводников командир седьмого – турбинного – отсека капитан-лейтенант Дмитрий Колесников. Почему именно он?

– Дима всегда, в любой ситуации, брал ответственность на себя, – говорит его бывший однокашник капитан-лейтенант Валерий Андреев. – Даже при грозном окрике училищного начальства: «Кто тут старший?» – из группы проштрафившихся курсантов всегда выходил Колесников и говорил: «Я».

Рослый – под два метра – рыжеголовый Дмитрий Колесников был весьма приметной личностью ещё со школьных времен. Сын моряка-подводника капитана 1-го ранга Романа Дмитриевича Колесникова, он был сполна наделен волевыми командирскими качествами. К тому же веселый жизнерадостный нрав делал его душой любой компании.

– В классе мы звали Митю «Солнышко», – рассказывает преподавательница 66-й школы Наталья Дмитриевна. – От него всегда веяло теплом и уютом. Крепкий от природы, он никогда не злоупотреблял своей силой. Нравился девочкам, к нему, романтику по натуре, тянулись и ребята. С ним было надежно и спокойно.

В наш разговор вступает учительница литературы Галина Аширова:

– Он не был отличником. Но сочинения всегда писал сам, никогда не списывал. Правда, физику любил больше, чем литературу.

– В каждый свой отпуск он приходил в школу, – продолжала Наталья Дмитриевна. – Я его спрашивала: «Но ведь вам же не платят. Может, найдешь себя в гражданской жизни?» Он отвечал: «Служить сейчас очень трудно. Но это – мое!»

Да, это было его дело, его призвание, его судьба… Только такой человек, как он, смог вывести во тьме подводной могилы эти скупые мужественные строки: «12.08.45. Писать здесь темно, но попробую на ощупь. Шансов, похоже, нет – %10—20. Хочется надеяться, что кто-нибудь прочитает. Здесь в списке личный состав отсеков, которые находятся в 8 и 9 и будут пытаться выйти. Всем привет. Отчаиваться не надо. Колесников».

И дальше на обороте подробный список подводников с указанием боевых номеров матросов, с отметками о проведенной перекличке.

– Когда мы нашли записку Димы Колесникова (пусть земля ему будет пухом!), – говорит командир отряда водолазов Герой России Анатолий Храмов, – она нам очень помогла, сузила район поисков, и мы пошли не в шестой и седьмой отсеки, как вначале собирались, а сосредоточились на девятом. Оказалось, не зря – достали больше половины тех, кто там находился…

Капитан-лейтенант Дмитрий Колесников совершил подвиг особого свойства – подвиг веры. В своем безнадежном, преотчаянном положении он уверовал в то, что к ним пробьются спасатели, что, живым или мертвым, он обязательно предстанет перед своими однофлотцами и они прочтут то, что он им написал. И Оля, жена, тоже прочтет: «Оля, я тебя люблю; не сильно переживай. Привет Г.В. (Галине Васильевне, теще. – Н.Ч.) Привет моим».

Здесь уместны громкие слова. Эту записку написали Любовь, Долг и Вера. Любовь спасла это послание, прижав его ладонью к сердцу. Огонь и вода не тронули бумагу. Еще никому, из канувших в бездну на атомных подлодках, не удавалось передать на поверхность письменную весть о себе. Капитан-лейтенант Колесников смог это сделать…

Об этой записке много злословили. Судачили, что её огласили не всю, а самое главное – ту часть, где были якобы названы причины катастрофы, – утаили. На все эти инсинуации отец Мити Роман Дмитриевич Колесников ответил так:

– Записку мне дали в прокуратуре в Североморске, я её держал в руках и потом переписал текст. Единственная просьба была – не называть никаких фамилий, чтобы корреспонденты не мешали работать. Работали криминалисты, профессионалы, они сумели её разгладить и положить в целлофан. Она прекрасно читается, абсолютно все видно, слегка пропитана, видимо, маслом. Края и центр немного обгорели, но текст абсолютно читаемый. Написано карандашом – это мне сказали следователи, – потому и сохранилась.

Меня не интересовала сама записка – её обещали жене передать, так что меня это абсолютно не волновало. Меня волновало только содержание.

Записка состоит из трех частей. Одна адресована жене. Со слов: «Оленька!» – и ей идет… Потом: «привет Г.В.» – это теща Галина Васильевна. Далее – «привет моим». Подпись: «Митя» – потому что мы его все так зовем, и дата – 12-е число.

И ещё одна часть – тот текст, который был выставлен у гроба в Дзержинке. Это часть записки, которая была адресована, по существу, всем. Что там написано – вы знаете: «…возможно, кто-то найдет…» – то есть адресат косвенно просматривается.

А дальше идет то, что написано в темноте. Та часть, где начинается: «Темно, пишу на ощупь…» Разрыв между последним указанным временем – 15.45 – и той частью, что написана в остальной записке, никому не известен. И на обороте – там записаны все двадцать три человека, которые перешли и находились в девятом отсеке. Три графы: номер по порядку, боевой номер и звание, фамилия. Эта часть подписана: «Колесников». И против каждой фамилии им были проставлены плюсы – то есть он осуществлял перекличку. Это говорит, что он был старший, взял на себя командование.

Совершенно очевидно, что они были контужены – от удара, видимо, и я так предполагаю, что состояние у них было тяжелое…

И ещё одно: в какой-то момент они, видимо, поняли, что положение их резко ухудшилось. Он знал наизусть РБЖ (руководство по борьбе за живучесть), знал, что им нельзя резко выходить на поверхность – они бы прожили не больше десяти минут. И то, что он написал в одном месте: «…готовимся к выходу», – означает, что они готовы были умереть, но хотели пожить хотя бы десять минут на поверхности.

Роман Дмитриевич прав: тем, кому удалось бы всплыть на поверхность, продержались бы недолго. Ведь ни один корабль ещё не успел подойти к месту катастрофы, даже тревога-то ещё не была объявлена. Да и люк из своей западни, как позже выяснилось, отдраить они не смогли бы – после мощного сотрясения корпуса его заклинило в своей обойме.

…Дмитрий пришел на флот в тот год, когда ушел с него его отец – корабельный инженер-механик, немало послуживший на дизельных и атомных лодках. Следом за Дмитрием прибыл и младший брат – Саша – на соседний атомный крейсер «Нижний Новгород». Капитан 1-го ранга Лячин сразу же приметил братьев-турбинистов.

– После «автономки» будешь служить у меня на «Курске», – пообещал он младшему – лейтенанту Колесникову.

Слава богу, что в тот роковой поход ушел только один брат, что в эти скорбные дни у Ирины Иннокентьевны и Романа Дмитриевича остался надёжей и опорой младший сын – Саша.

Дмитрия доставили из Североморска на малую родину, в Санкт-Петербург, поздней осенью. Гроб с его телом внесли под шпиль Адмиралтейства, в стены родного Военно-морского инженерного училища, где пять лет назад он получил лейтенантские погоны и офицерский кортик. Многим питомцам этого старейшего инженерного училища пришлось сложить голову в морях, но не многие из них удостоились такой чести. Хоть в этом ему повезло.

Как тут не вспомнить «подвиг трех капитан-лейтенантов», коллег и ровесников капитан-лейтенанта Колесникова? В Атлантическом океане на атомной подводной лодке К-47 вспыхнул пожар. Горел электротехнический отсек, в котором находилась выгородка дистанционного управления реактором. Три вахтенных инженер-капитан-лейтенанта (дежурная смена) натянули дыхательные маски, понимая, что продержаться в них они смогут не более 20 минут. Все это время они управляли реактором, дав экипажу возможность всплыть на поверхность и бороться с огнем. Они погибли на боевом посту – геройски. Но страна о них не узнала – на дворе стоял 1975 год, о пожарах, катастрофах, взрывах в газетах не писали, дабы не омрачать облик страны, строящей коммунизм. Их фамилии, но не имена, впервые были названы в 1996 году в книге адмирала Михайловского «Рабочая глубина»: инженер-капитан-лейтенанты Авдеев, Знахарчук и Кириллов. Кто они, что они, откуда, где их вдовы и матери – Бог веси…

На могилу капитан-лейтенанта Вячеслава Авдеева я случайно наткнулся на Братском кладбище Севастополя. Где же лежат остальные?

Надпись, выбитая на памятнике экипажу броненосной лодки «Русалка», звучит сегодня нам всем укором – «Россияне не забывают своих героев-мучеников». Увы, иногда забывают…

Гроб капитан-лейтенанта Колесникова – огромный, в цинковом футляре о десяти ручках, накрытый синекрестным флагом, стоял посреди бывшей Адмиралтейской топографической церкви, ныне училищном клубе. Он стоял в той самой нулевой топографической точке, от которой по велению Петра все триста с лишним лет шел и по сию пору идет отсчет расстояний от морской столицы России до других городов земного шара. Теперь мы можем вести от постамента колесниковского гроба ещё один отсчет – меру величия человеческих душ, меру мужества и сострадания. У подножия его стоял щит с многократно увеличенной запиской, начертанной в темени стальной могилы: «…Писать здесь темно… Отчаиваться не надо…»

Десятки журналистов – наших и иностранных – старательно переписывали эти слова в свои блокноты. Так школьники переписывают с классной доски азбучные истины.

С капитан-лейтенантом Дмитрием Колесниковым прощался весь Питер, весь Северный флот. Меж мраморных колонн, обвитых черными и красными лентами, мимо портрета командира турбинной группы в парадной форме шли и шли курсанты, нахимовцы, офицеры, адмиралы, друзья, бывшие одноклассники и просто горожане. Из Североморска прилетел на похороны адмирал Вячеслав Попов.

– На примере Дмитрия я буду флот воспитывать! – коротко и четко рубанул он в поминальном тосте. – Пока у России есть такие офицеры, как Колесниковы, можно не тревожиться за судьбу страны.

В траурный караул встали к гробу подводника и мэр Санкт-Петербурга Владимир Яковлев, и генеральный конструктор подводных атомоходов Игорь Спасский…

С залпом полуденной пушки началась панихида. Отпевал Митю настоятель Морского кафедрального Николо-Богоявленского собора отец Богдан. Когда он произнес слова «мы не должны отчаиваться – у Бога нет мертвых, у Бога – все живые», – несколько женщин из числа родственниц погибших подводников зарыдали в голос.

В 13 часов рота почетного караула по команде «Смирно!» застывает перед колоннадой Адмиралтейства. Курсанты выносят гроб, два офицера несут награды капитан-лейтенанта – две медали и орден Мужества.

Потом было ненастное Серафимовское кладбище, подтопленное осенним дождем. На участке, где были похоронены тысячи безымянных жертв Ленинградской блокады, зияла квадратная яма. Совсем недалеко от неё был Митин дом – пешком дойти.

«Место для могилы, – отмечает питерский репортер, – родные Дмитрия выбрали рядом с братскими захоронениями погибших во время блокады Ленинграда.

Первым на траурном митинге выступил адмирал Вячеслав Попов. Он говорил очень тихо, хриплым, дрожащим голосом, едва сдерживая слезы. Во время его речи некоторые молодые матросы из оцепления кусали губы, чтобы не заплакать…»

Я видел, как с гроба сняли намокший Андреевский флаг и передали, как это издавна принято, матери моряка. Затем тело капитан-лейтенант Колесникова было предано родной питерской земле. Тесна ему оказалась могила, и широкий гроб застрял на минуту в проеме – так уж не хотелось покидать 27-летнему офицеру мир живых. Шестеро могильщиков опустили его на дно.

Взвод моряков вскинул в небо стволы автоматов. Три сухих залпа рванули кладбищенскую тишину. Духовой оркестр грянул «Варяга». Взвод курсантов промаршировал мимо свежего холмика.

«Я не знаю, зачем и кому это нужно… – невольно всплыли в памяти строчки Вертинского. – Кто послал их на смерть недрожавшей рукой. Только так безнадежно, так зло и ненужно опустили их в вечный покой…»

Провожавшие молча расселись по автобусам и отправились на Черную Речку, по берегам которой всего лишь полгода назад Митя бродил со своей невестой. Там, над совсем не черной рекой, стоят корпуса Военно-морской академии. В огромном обеденном зале были накрыты длинные поминальные столы.

Надо было видеть, с каким мужеством, с каким достоинством держался Митин отец – Роман Дмитриевич. Не горбясь под бременем горя, он вышел к собравшимся в вестибюле морякам и сказал просто и четко:

– Приглашаю всех в столовую помянуть моего сына.

И несколько сотен человек сели за накрытые столы. Среди них было немало тех, кто воевал на подводных лодках в Великую Отечественную. Седые морские волки горевали о парне, который годился им во внуки, как о своем фронтовом сотоварище.

Капитан-лейтенант Колесников писал стихи. Тут прямая связь душ с лейтенантом-подводником, штурманом-поэтом из другой эпохи – Алексеем Лебедевым, погибшим на подводной лодке Л-2 в 1941 году. Получается так, что это и Колесникову тоже, как, впрочем, и всему экипажу «Курска», адресовал свои провидческие предсмертные строки лейтенант Лебедев:

…И если пенные объятья

Нас захлестнут в урочный час,

И ты в конверте за печатью

Получишь весточку о нас, –

Не плачь, мы жили жизнью смелой,

Умели храбро умирать, –

Ты на штабной бумаге белой

Об этом сможешь прочитать.

И дальше – будто обращение самого Дмитрия Колесникова к своей жене, точнее, вдове, Ольге:

Переживи внезапный холод,

Полгода замуж не спеши,

А я останусь вечно молод

Там, в тайниках твоей души.

И если сын родится вскоре,

Ему одна стезя и цель,

Ему одна дорога – море,

Моя могила и купель.

Эти строки – эпитафия всем погибшим в морях.

Командир, пока он жив, покидает борт своего корабля последним. Мертвый командир покидает отсеки своей подлодки первым – для того, чтобы доложить о случившемся.

Поэт прав: «Бессмертье» – для матери слово пустое». Но мы будем верить в бессмертие таких людей, как Дмитрий Колесников.

По странной прихоти судьбы, траурное прощание с остальными поднятыми подводниками состоялось на главной площади Североморска 29 октября – в день, печально памятный флоту гибелью линкора «Новороссийск». В Москве в храме на Поклонной горе поминали равно и «новороссийцев» и «курян».

Ровно 45 лет тому назад в севастопольской бухте под днищем линкора «Новороссийск» прогремел чудовищной силы взрыв. Он унес свыше шестисот жизней. Огромный корабль, перевернувшись, превратился в гигантскую подводную лодку, внутри которой остались заживо похороненными десятки моряков. Лишь девять человек удалось извлечь на поверхность живыми. Остальных тайно схоронили на Братском кладбище. Только в 1990 году были выбиты на надгробных камнях имена всех шестисот десяти погибших, только в прошлом году вдовам «новороссийцев» были вручены ордена, которыми наградили посмертно их мужей.

«Курян» наградили сразу, и сразу же поставили им памятники, и наделили вдов и сирот подводников деньгами. Как разительно отличаются эти две беды. Неужели только потому, что одна разыгралась под советским серпасто-молоткастым флагом, а другая – под Андреевским стягом?

Однако «Новороссийск» подняли со дна севастопольской бухты без помощи норвежских водолазов. Уникальную судоподъемную операцию провели в течение года силами аварийно-спасательной службы ВМФ под руководством инженер-контр-адмирала Николая Петровича Чикера.

«Новороссийск» и «Курск»… При всей несхожести этих трагедий есть в них нечто общее. Прежде всего – неустановленность причин катастрофы. До сих пор остается в силе официальная, как наиболее вероятная, версия о гибели «Новороссийска» «на мине времен Второй мировой войны». Эта же версия фигурировала и в высказываниях Правительственной комиссии по обстоятельствам гибели «Курска». Недосказанность, неопределенность дает волю фантазиям порой самого нелепого толка. Так появились предположения, что линкор «Новороссийск» был взорван диверсантами из спецназа маршала Жукова, дабы дискредитировать в глазах Хрущева главнокомандующего ВМФ СССР адмирала Кузнецова. При этом авторы этих печатных бредней не дают себе труда задуматься над тем, что адмирал Кузнецов в 1955 году уже и без того был не у дел и что, когда понадобилось снять с должности самого Жукова, фигуру гораздо более весомую в государственно-политическом плане, никто не стал городить огород с инсценировкой диверсий, – героя минувшей войны убрали с политической арены одним росчерком пера. Тем не менее «версии» гибели «Новороссийска» множатся год от года. То же и с «Курском» – чем дальше от печального события, тем больше домыслов.

Это неправда, что мертвые не говорят. Вот «заговорил» извлеченный из девятого отсека командир турбинной группы дивизиона движения капитан-лейтенант Дмитрий Колесников. Его мать просила не поднимать тела подводников. Но именно Дмитрий был поднят самым первым. Видимо, у него было особое предназначение, дарованное ему Словом. Там, в полутьме затопленного отсека, сначала при скудном свете аварийного фонаря, а потом и в кромешной тьме он выводил строки своего донесения о положении в кормовой части подводного крейсера… Дмитрий сполна выполнил и свой офицерский, и свой человеческий, мужской долг. Записка, извлеченная из кармана его робы, во многом помогла выстроить правильную тактику водолазных работ, пролить некий свет на обстановку после взрыва: «13.15. Весь личный состав из 6, 7 и 8 отсеков перешел в 9. Нас здесь 23 человека. Мы приняли это решение в результате аварии. Никто из нас не может подняться наверх… Я пишу на ощупь».

Командующий Северным флотом адмирал Вячеслав Попов прокомментировал эту записку так:

– Точное время гибели подводников, собравшихся в девятом отсеке, будет определено судебно-медицинской экспертизой. Я, как подводник, могу только предполагать, подчеркиваю – предполагать, что личный состав погиб не позже 13-го числа… Чуть более часа после взрыва подводники вели борьбу за живучесть кормовых отсеков. Сделав все возможное, оставшиеся в живых моряки перешли в девятый отсек-убежище. Последняя пометка капитан-лейтенанта Дмитрия Колесникова сделана через 3 часа 15 минут после взрыва…

Записка капитан-лейтенанта Колесникова позволяет надеяться, что ядерный реактор заглушен не только автоматически, но и вручную. У командира дивизиона движения капитан-лейтенанта Аряпова и старшего лейтенанта Митяева было время, чтобы посадить компенсирующую решетку на концевики вручную.

Вице-адмирал Михаил Моцак сказал:

– Кроме того, из этой записки следует, что два или три человека пытались покинуть лодку через аварийно-спасательный люк девятого отсека… Эта попытка не удалась из-за того, что шлюзовая камера люка была заполнена водой.

Почему-то не слышно слов восхищения в адрес наших водолазов, которые впервые в отечественной и мировой практике работали в отсеках затонувшей атомной подводной лодке да ещё на такой глубине. Работали с невероятным риском, мужеством и успехом. Другое дело, что они спускались с норвежской платформы «Регалия», идеально приспособленной для подобных операций. Но где наши подобные суда? Кто и как разбазарил российский спасательный флот? Правоохранительные органы уже взялись ответить на этот вопрос. Доведут ли они следствие до логического конца, то есть до внятного судебного решения?

Изумляет и удручает информационная политика военного ведомства. Подняли первые восемь тел, но сообщили, что «несколько». К чему такая неопределенность в официальных сообщениях? Ведь и без того хватало недомолвок и противоречий в эти скорбные дни. Зачем давать лишний повод швырнуть в себя камень?

Посмертные судьбы погибших всегда в руках живых. Никто не спрашивал согласия капитан-лейтенанта Дмитрия Колесникова на покидание корабля, на расставание со своим экипажем. Но Главковерх приказал оставить отсек, и капитан-лейтенант Колесников приказ выполнил, как будто для того чтобы доставить донесение с борта затонувшей атомарины. Нечто подобное совершил когда-то погибший командир К-8 капитан 2-го ранга Всеволод Бессонов, который успел передать список вахты, зажатый в закостеневшей от холода руке, и навсегда уйти в пучину.

…Ольга выкладывает на стол свадебные альбомы.

Вглядываюсь в фотографии… Дмитрий Романович Колесников. Родом из Питера. Парень с Богатырского проспекта. За два дня до гибели ему исполнилось 27 лет.

Видяево… Их последний дом на Заречной улице. Была такая песня – «Весна на Заречной улице». 12 августа на Заречную улицу в Видяеве пришла жестокая седая зима.

И полетели по России, Белоруссии, Азербайджану и Украине самолеты из Мурмашей – с черным «грузом 200».

Всего было предано земле двенадцать моряков с «Курска».

Глава третья

А ГОРЯ – БОЛЬШЕ МОРЯ…

Листаю «Штерн»… Почему-то наша трагедия, увиденная глазами иностранца, выглядит более пристойно, чем в воплях иных российских журналистов.

«Видяево выглядит так, словно его отгородили от всего остального мира. Тот, кто хочет сюда попасть, должен преодолеть два шлагбаума, колючую проволоку и контрольно-пропускные посты. Местность вокруг пустынная, климат суровый. На холмах растет лишь мелкий кустарник, даже деревьям здесь слишком холодно. Зимой при сорокаградусном морозе ветер иголками впивается в лицо. Последний снег сходит в июне. «Весной моя подружка письмо напишет мне о цветущих сиренях, – говорит Галина Исаенко, – а я в слезах».

Жена специалиста по реакторам Василия Исаенко постигает в Видяеве науку замерзать. Еще при вселении строители предупреждали, что дома вообще-то спроектированы для юга. Почти каждую зиму стена на кухне покрывается льдом. Батареи едва теплятся, часто термометр в комнате показывает лишь два градуса. Против холода её муж приносит домой электрическую печку со старой подводной лодки. Какое-то время она греет, а затем начинает выбивать пробки. «Такое впечатление, что нас тут проверяют постоянно на живучесть: выживем или не выживем», – говорит Галина.

Середина августа обещает выдаться мягкой, предсказывают метеорологи; лишь во второй половине месяца, говорят они, над Баренцевым морем начнутся осенние штормы. В полной уверенности смотрит командование Северного флота на предстоящие учения – крупнейшие за последние десять лет. Авианосец «Адмирал Кузнецов», крейсеры, противолодочные и сторожевые корабли, ракетные катера, три атомные подводные лодки – в общей сложности более 30 кораблей и 7800 военных примут в них участие. «Мы все точно подготовили, – говорит координатор учений Владимир Гелетин. – Учения – это тщательно запланированное мероприятие, все досконально контролируется». Прежде чем стать офицером штаба флота, капитан 1-го ранга многие годы провел в море. Этим летом, 2000 года, ему приходится много работать, несмотря на то что очень устал и у него случилось большое горе: от опухоли мозга умер его четырехлетний внук.

Поэтому теперь Владимира Гелетина тревожит его сын Борис, который, как и отец, служит на флоте. Смерть мальчика стала для Бориса ударом. После похорон он получил отпуск. Родители изо всех сил пытаются ободрить своего 25-летнего сына. «Отвлекись, – советует ему отец. – Сходи на учения».

Его лодка «Курск» пока ещё в море, затем на борт ожидается делегация из города-шефа Курска. У Бориса есть ещё время, чтобы подумать.

Шефы из Курска приезжают в конце июля и чувствуют себя в Видяеве счастливыми, как великовозрастные дети. Ночами – летом на Севере совсем светлыми – они до утра проводят время на природе. День флота им разрешено отметить на подводной лодке. Она раскрывается перед ними во всей своей мощи, как стальная крепость, гордо вздымающаяся над водой. На борту их угощают красным вином, и командир приглашает их в сауну.

Надежда Тылик после Дня флота видела своего сына только два раза. И вот он опять приходит прощаться. К расставаниям она привыкла. Ее муж тоже был офицером-подводником. За 14 лет службы, сосчитала она, дома он провел только два года. Все остальное время он был в море точно так же, как сейчас и Сергей, старший лейтенант на «Курске».

24-летний подводник рассказывает о предстоящих учениях. Говорит, что на борту «Курска» должны испытывать оружие. Надежда пугается. Но Сергей успокаивает ее: «Не волнуйся». Не позднее 15 августа он намерен вернуться на день рождения своей жены Натальи. Прощается с ней утром 10 августа. Сергей уже в военной форме. У Натальи на руках годовалая дочь Лиза. «Мы прощались только на четыре дня, – говорит Наталья, – не на всю жизнь».

Еще нет и семи часов, а уже светло, как днем, когда и остальные члены экипажа «Курска» отправляются в путь. Капитан 2-го ранга Василий Исаенко идет на «Курске» впервые, потому что на борту нужен специалист по реакторам. У мичмана Виктора Кузнецова на уме совсем другие заботы, чем учения. Его мать смертельно больна. Виктор не знает, сможет ли он ещё раз повидаться с ней.

На борту «Курска» должен был быть и сын Ирины Лячиной Глеб, курсант военного училища, чтобы пройти практику у отца. Однако не сложилось, и Глеб до сих пор жалеет об этом. Из окна Ирина в последний раз машет рукой своему мужу».

В разгар горестной страды по «Курску» – 15 августа – родители матроса Николая Павлова получили письмо от сына. Последнее. Больше не будет. Как не разорвались у них сердца, когда они читали эти строки:

«Здравствуйте, родненькие мои папулька, мамулька и сестричка Танюшка. Со здоровьем у меня, мам, все в порядке. Не волнуйтесь за меня. Главное, берегите себя и не болейте…»

Его отец ещё не отошел от похорон своей сестры, как вдруг новая убийственная новость – «ваш сын на «Курске». А ведь он служил на «Воронеже». Рулетка судьбы остановилась на черном секторе. Матрос-ракетчик Николай Павлов погиб в третьем отсеке после второго взрыва.

Одна беда не приходит. Какой-то дьявольский наворот человеческого горя. Чем провинился перед судьбой мичман Андрей Полянский? Мало того что его перевели с «Воронежа» на «Курск», где он и погиб, так через несколько дней – 18 августа – какие-то отморозки убили и восемнадцатилетнюю сестру мичмана. Кто и что сможет объяснить в этой жизни их матери – Галине Ивановне Полянской? Как ей одной теперь выживать?

А каково капитану 1-го ранга Гелетину, похоронившему внука и сына почти в один месяц?

Кто мог придумать такие судьбы?

Снова «Штерн»:

«Политики вовсю стараются использовать выгодный момент. Владимиp Жириновский поражает всех заявлением, будто по «Курску» произвела залп норвежская субмарина. (Только Жириновскому могла прийти в голову такая чушь! – Н.Ч.) Губернатор Руцкой подчеркивает: «Если бы я был президентом, я бы прилетел на истребителе». Путин посылает в Видяево вице-премьера своего правительства – Клебанова.

Там Надежда Тылик почти потеряла сон. Все её мысли – о сыне Сергее. Надежда с подозрением отмечает, что Северный флот внезапно начинает выплачивать свои долги перед моряками. Выплачиваются даже пайковые. При этом флот не платит их уже многие годы. С каждым днем гнев Надежды растет. Она так много принесла в жертву флоту. И вот теперь он забирает у неё сына.

В пятницу вечером Надежда идет вместе с мужем Николаем в Дом офицеров. Зал полон, все ожидают появления вице-премьера. «Мы надеялись на честный разговор, – вспоминает Надежда. – Мы хотели, чтобы нас, наконец, перестали кормить небылицами». Однако Клебанов вновь озвучивает официальную версию. Через несколько минут в зале начинается истерика.

Женщины падают в обморок, по залу спешат врачи, людей выносят наружу. Тогда Надежда вскакивает со своего места. «Сволочи! – кричит она. Ее лицо искажено болью. – Для чего я растила своего сына? Вы там сидите, зажравшиеся! A у нас ничего нет! Мой муж 25 лет служил на флоте! За что? А теперь мой сын похоронен там внизу! Я вам этого не прощу! Сорвите ваши погоны! Лучше сейчас застреливайтесь!» После этого женская рука вонзает ей сзади шприц. Надежда падает.

Это её муж попросил медсестру дать ей успокоительное. Он опасался за её сердце. Однако весь мир сочтет, что людям в России вновь затыкают рты».

Глава четвертая

ОСКОЛКИ СУДЕБ

Сколько имен в скорбном списке, столько и разбитых судеб. Да, пожалуй, побольше будет…

Главный корабельный старшина Вячеслав Майнагашев незадолго до рокового похода женился на 18-летней красавице Иринке. Приехал на побывку в родное село, да и засватал девчонку, с которой давно переписывался и которую давно любил. Правда, свадьбу не успели сыграть, решили отложить торжество до следующего отпуска. Оба уехали из далекого хакасского села на Крайний Север – в Видяево. Слава ушел в море на «Курске» – навсегда, а Иринка стала едва ли не самой молодой вдовой в гарнизоне.

Мать Славы, Галина Петровна, простая крестьянка из села Нижний Курулгаш, что в Таштыпском районе Хакасии, каждый день перечитывает его письма:

– Он у меня парень волевой, немногословный. Я его встречаю – плачу, провожаю – тоже плачу. А он отвернется: ну что ты, мама, не надо. Быстро в машину сядет, махнет рукой из окошка, но я ведь тоже чувствую, что он слезы едва сдерживает…

Весной 2000 года главный корабельный старшина Майнагашев продлил свой служебный контракт ещё на три года. Хотел накопить денег, чтобы купить квартиру в Абакане. Не успел… Судя по всему, он остался живым в своем шестом отсеке, где обслуживал системы ядерного реактора. Перешел вместе с Колесниковым и другими подводниками в корму. Тело его извлекли водолазы. Главный корабельный старшина вернулся в свое село не в дембельском бушлате…

Матрос Максим Боржов принял смерть в первые же секунды беды. Он был торпедистом и находился в первом отсеке. Мама его, Елена Юрьевна, не надеется обрести тело сына – знает, после такого взрыва ничего не осталось. Остались следы его жизни в родном Муроме. Остались девчата, которые хранят его фотографии, – Максим был хорош собой и не одно девичье сердце сохло по чернобровому красавцу. А он хотел быть моряком и наверняка бы подписал контракт после срочной службы. Он и в военкомате просился на флот, и письма с «Курска» писал восторженные. Последнее пришло в августе. На конверте – штемпель «Россия. Муром» и почти детский рисунок, сделанный рукой Максима, – подводная лодка «Курск» под Андреевским флагом и надпись: «ВМФ. У моряка нет ни тяжелого, ни легкого пути. Есть один путь – славный!» В конверте радостно-мальчишечье письмо: «В середине августа идем на третьи стрельбы. За первое и второе задания я получил «пятерки». Если и за третье получу «пять», то мне присвоят специальность «торпедист».

Дорогие мама и папа, я горжусь тем, что стал настоящим моряком. Я счастлив, что попал на такой корабль – это самый лучший корабль на флоте, и у нас самый лучший командир в мире. Мне здесь очень нравится. Порадуйтесь и вы за меня».

У Елены Юрьевны осталась ещё дочь – Наташа.

Любимую девушку Максима звали Марина, что значит Морская.

Главный старшина Роберт Гесслер… Командир отделения турбинистов. Боевой пост в восьмом отсеке. Видимо, он уцелел после взрыва и доживал мучительнейшие часы жизни в корме подводного крейсера. На каком языке возносились молитвы за его спасение? На немецком – отцовском? На башкирском – материнском? Как и многие из его сотоварищей, он тоже гордился службой на новейшем, современнейшем корабле. Последний раз Александр Александрович и Разилья Закировна видели его только в мае, когда сын приезжал домой – в село Западное Благоварского района – в недолгий отпуск. Напрасно мать уговаривала его жениться. «Поплаваю еще, потом и под венец», – улыбался Роберт. Он был средним – после брата и перед сестрой. Теперь он навсегда останется двадцатидвухлетним…

«Все как в Сибири, только солнца мало!» – отшучивался Саша Неустроев, когда друзья спрашивали его о новом житье-бытье на Севере. Старшина 1-й статьи контрактной службы Неустроев давно покинул пригородный томский поселок Лоскутово, решив связать свою жизнь с подводной службой. Даже квартиру – однокомнатную – получил в Видяеве.

Экипаж «Курска» стал для него второй семьей, и это не красивые слова. После того как родной отец Саши трагически погиб в 1998 году, он невольно заменил его для себя командиром – Геннадием Лячиным. Его многие называли «батей», но Саша Неустроев вкладывал в это слово особый смысл. Именно Геннадий Лячин прислал матери Александра – Надежде Александровне благодарственное письмо: «Во время игры в футбол матросы Неустроев и Галанов у причальной стенки услышали крики о помощи. Подбежав к краю причала, они бросились на спасение тонущего 11-летнего мальчика… Спасибо вам за такого сына!»

Но Надежда Александровна спасти своего сына не смогла. Все, что она смогла сделать для него, узнав о бедствии «Курска», – это приехать в Томск и заказать в одной из церквей молебен о здравии воина Александра и всех, кто был рядом с ним.

– Он так верил в надежность своего корабля, – вздыхает сестра Таня. Они остались с мамой вдвоем.

Капитан-лейтенант Сергей Логинов так и не увидел своего ребенка, который родился спустя два месяца после его гибели. Он ждал сына, заранее назвал Ярославом (а если девочка – Ярославой). Даже письма писал ему, не родившемуся, будто предчувствовал, что потом написать не сможет.

– Сережа очень не хотел идти в тот поход, – рассказывает его вдова и несостоявшаяся жена Наташа Касьянникова. – Хоть и уходил на три дня, но почему-то выгреб из альбомов толстую пачку наших с ним фотографий и унес с собой на лодку…

Они жили вместе полтора года. Сергей очень хотел зарегистрировать их фактический брак, но местный загс требовал свидетельство о разводе с прежней женой. Такой документ капитан-лейтенант Логинов мог получить только во Владивостоке. Причем лично. Но откуда у российского офицера деньги на такой перелет – Мурманск – Москва – Владивосток? Все попытки уговорить владивостокских чиновниц выслать такой документ по почте наткнулись на железобетонную стену «хранительниц государственных интересов». Сергею пыталась помочь даже бывшая жена. Командир корабля Геннадий Лячин писал официальные письма во Владивосток с просьбой выслать Логинову необходимый документ, без которого невозможно оформить новый брак, новую жизнь. Все тщетно.

В таком же отчаянном положении оказались и ещё три «неформальные» жены подводников с «Курска». Все они требуют у чиновников поселкового загса зарегистрировать брак с их мертвыми мужьями. Но такого мировая казуистика ещё не знала. Как не знала она и формулировки «признать умершим» в свидетельстве о смерти. Именно такие записи получили вдовы подводников другого ракетного крейсера – К-129, сгинувшего в далеком 1968 году. Их мужья «погибли при исполнении служебных обязанностей». Но, чтобы удостоверить это в документе, вдовам «сто двадцать девятой» пришлось ждать не один год.

Сколько придется ждать невенчаной жене капитан-лейтенанта Логинова?

Она хранит его письма, в них – правда жизни, которой жил экипаж «Курска» на берегу.

«Здавствуй, дорогая моя, любимая, единственная! Вот мы и разъехались по разным городам нашей необъятной и непонятной России.

Поселок Видяево просто «ах!», как взглянешь, так и вздрогнешь. Больше всего меня поразили пустующие дома с заколоченными окнами. Так что, Наташенька, свободных квартир уйма! Шучу».

«…Со сном туговато – 3 часа в сутки. Отдых по субботам и воскресеньям, и то если командир группы не заступит на вахту, потому как всю ночь стою дублером вместе с ним.

Спать ложимся в 5.00 утра, спим до 7.00 (подъем флага). И опять весь день на ногах.

Недавно видел северное сияние – жуткая красота. Жаль, что ты не можешь видеть этого…»

«Здравствуй, дорогая моя Наташенька!

Пишу тебе, находясь в море, на своем горячо любимом АПРК1 «Курск». Роднее этого крейсера у меня в Видяеве никого, к огромному сожалению, нет. Есть ещё моя однокомнатная конура, которая предоставляет мне ночлег, а если очень повезет, ещё и накормит.

Второй раз экипаж выходит в море, а на берегу остаются семьи без единой копейки. Все обещают, но, как только лодка уходит, с облегчением вздыхают. Нет экипажа – нет проблем. Мы материмся, сжимаем зубы и кулаки и уходим в море.

Интересно, насколько способна душа вытерпеть все это и остаться не зверем с единственным инстинктом выжить и прокормиться, а человеком с совестью, способным думать, переживать, любить и ненавидеть? Как же мне надоела вся эта борьба благородства с животноводством…»

«…Я постигаю кулинарные секреты. Когда нет хлеба, пеку лепешки – вода, мука, по чайной ложке соли и соды. Овсянка, гречка, рис, лапша – в данное время для меня это роскошь.

Я тут вспомнил песню с такими словами:

А над городом живет Бог

Сорок тысяч лет, и все сам,

И, конечно, если б он мог,

Он бы нас с тобой отдал нам.

Когда приедешь, я спою её тебе полностью…»

Спел ли? Успел?

Командир боевой части 7 (управления) капитан-лейтенант Александр Садков погиб в возрасте Христа – в 33 года. Жестокость судьбы – он погиб в день 65-летия своей матери.

А мама, Надежда Алексеевна, почуяла это сердцем ещё до всяких официальных сообщений о бедствии «Курска». За тысячи верст, отделяющих Баренцево море от Приамурья, почуяла. И сразу же слегла. Он у неё был младшенький. Его да двух дочерей растила без мужа, на жалованье проводницы вагона дальнего следования. А когда Саша, выбрав после школы море, поступил в Военно-морское училище имени Макарова, что во Владивостоке, она перевелась во владивостокский поезд, чтобы почаще навещать сына. Боялась за него с самого начала, а он успокаивал: «Я тренированный, мам. Я через раз дышать умею. Из любой передряги выплыву!» И она верила ему и гордилась. И старшие сестры, Тамара и Валентина, им гордились: ещё бы – брат флотский офицер, моряк-подводник, умелец на все руки. В отпуска приезжал – и картошку матери сажал, и квартиры сестрам ремонтировал… В этом последнем своем мае тоже успел всем помочь, хотя и сам вот уже больше года как своей семьей обзавелся. Теперь все четыре его женщины – и мать, и сестры, и жена Инна не верят, что никогда больше не увидят Сашу, Александра… Просто он ушел в длинную «автономку» – длиною в жизнь.

Старший мичман Владимир Свечкарев, техник группы ЗАС (засекреченной автоматической связи), принял смерть в третьем отсеке.

В Нижнем Новгороде у него оставались мама Валентина Ивановна и сестра Лена (обе – инвалиды), а в Видяеве его ждала красавица жена Юлия вместе с четырехлетним Ванечкой. Поначалу все они не очень встревожились, поскольку Владимир служил вовсе не на «Курске». Но дурные предчувствия оправдались – в этот роковой поход взяли и его. Вышел, чтобы подменить коллегу.

В Нижнем узнали об этом только 15 августа. Мама бросилась в церковь заказывать молебны во здравие и спасение. А надо было уже – отпевать…

Есть на вологодской земле тихий городок – Вожегод. Но общая беда и туда нашла дорогу. Там живут родители матроса Димы Коткова – Анатолий и Тамара Котковы. Их же сын навсегда остался в третьем отсеке «Курска». Он был едва ли не самый юный член экипажа – ему только-только исполнилось 19 лет…

Во время молебна в импровизированном видяевском храме у Анатолия Сафонова, отца штурмана с «Курска» – капитан-лейтенанта Максима Сафонова, – случилась клиническая смерть. Его едва откачали. Но целых 80 секунд душа отца общалась с душой сына. Хоть так повидались…

«Не везет мне в смерти, повезет в любви…» Когда же старшему лейтенанту Арнольду Борисову повезло, наконец, в любви, её оборвал взрыв…

В Обнинске, в гостях у друга, он встретил девушку, которая с первого же взгляда покорила его сердце. Вскоре ему пришлось вернуться к месту службы – в Каспийск на завод «Дагдизель». Он звонил ей каждую свободную минуту. Но девушка не дождалась его следующего приезда и выскочила замуж за того, кто был ближе.

– Арнольд сильно переживал, – рассказывает его начальник капитан 2-го ранга Вячеслав Лохматов. – Но он не из тех, кто начинает пить или опускает руки. Наоборот, взялся за учебу. Собирался поступать в адъюнктуру при училище подводного плавания. А потом в командировке в Питере познакомился с женщиной, которая на девять лет старше его. Приехал и говорит: «Женюсь! И сына её семилетнего усыновлю». Я отговаривал. Но он все же осенью собирался жениться. Однако судьба распорядился по-своему…

Арнольд Борисов – из многодетной семьи: у него три сестры и два брата. Родители живут в Кронштадте. Он окончил училище подводного плавания. Но служить на подлодках не привелось. Распределили в военную приемку каспийского завода, выпускающего торпеды. Он так радовался возможности сходить в море на современнейшем подводном крейсере. Ведь вместо него в командировку должен был ехать его начальник – военпред капитан 2-го ранга Лохматов. Но в последний момент командировку переиграли. Черная карта выпала Борисову…

Когда адмирал флота Куроедов навестил в Каспийске мать Мамеда Гаджиева, она попросила его только об одном: «Скажите всем, что мой сын ни в чем не виноват». Присутствие на борту «Курска» «лица кавказской национальности» и к тому же специалиста в области торпедостроения вызвало разные толки, точнее, кривотолки. Они черной тенью легли на память начальника КБ «Дагдизеля». Ни у одной матери из погибших на «Курске» сыновей нет ещё и такой нелепой заботы – доказывать, что сын во взрыве не виноват. А он и в самом деле не виноват. Он вообще не должен был выходить в море. Там для него работы не было. Все, что ему полагалось сделать, он выполнил на берегу: выяснил, что аккумуляторы для торпед, с которыми они работали, оказались велики, не вписывались в нужные габариты.

– Мы ждали, что он вернется домой, – говорили коллеги. – Но он почему-то ушел в море. Зачем? За компанию с Борисовым? Не хотел упустить шанс – побывать под водой на борту наисовременнейшей субмарины?

А кто бы отказался от такой возможности? До гибели «Курска», разумеется. Тем паче что Мамед родственник, хоть и дальний, героя-подводника Магомеда Гаджиева, в честь которого назван на Севере целый город? Он и не отказался. Пошел, чтобы потом рассказать своим дочерям – Индиане и Роксане о подводном путешествии. Теперь девочки вместе с мамой, надевшей черный платок, уехали из Каспийска в горное село переживать свое горе с родственниками.

Сестра жены мичмана Сергея Грязных ходила в те сумбурные августовские дни к гадалке. Та обнадежила: «Спасутся – карты показали дорогу домой…» Ошиблась гадалка. Техника вычислительной группы мичмана Грязных уже давно не было в живых. Он погиб в первые же секунды мощного взрыва во втором отсеке, погиб 12 августа – гримаса судьбы – в день рождения Лены, жены.

Они познакомились в Северодвинске, где Сергей учился в школе техников, а Лена жила с родителями. Ее отец строил тогда «Курск».

Сергей не исчез из этой жизни бесследно, он остался в своем сыне, полугодовалом Вадике, Вадиме Сергеевиче Грязных.

Среди стаи посмертных писем, которые прилетели в дома родителей после гибели их сыновей, было и письмо главстаршины Ришата Зубайдуллина. Оно пришло в поселок Межозерный, что в Челябинской области, 17 августа. В нем он повторял то, что всегда говорил матери с сестрой: «Хочу служить на лодке до пенсии». Он так хотел помочь им своими «северными деньгами»…

Мать матроса Руслана Тряничева, Валентина Николаевна, узнав, что единственный сын находится в отсеках «Курска», слегла, и её отвезли в череповецкую больницу. Она взяла с собой календарь за 1999 год, на котором рукой Руслана было написано: «Мама, я вернусь домой!» Это было её единственное утешение до роковой вести – на «Курске» все погибли. Трюмный машинист матрос Тряничев находился во время взрыва в третьем отсеке. В ноябре он должен был вернуться домой в Череповец, где, кроме родителей, его ждала и студентка лесотехнического техникума Марина Хрулева. От двадцатилетнего парня остались только письма и фотографии.

Командир группы радиоразведки старший лейтенант Александр Гудков сам добился перевода на «Курск» с подводной лодки «Даниил Московский».

– Вы не представляете, какая эта подлодка! – говорил он своей бывшей учительнице. – Я хочу служить только на ней!

– Сашенька, – улыбалась Тамара Андреевна, – не забудь привезти мне какую-нибудь ледышку оттуда.

Александр Гудков – из Калининграда, города моряков. Потому и сам пошел на флот, хотя родители, отдавая его в лицей, на изучение сразу двух языков – английского и немецкого, – прочили ему совсем другое будущее. Но парня вела по жизни мечта…

– Мы от мамы, сколько могли, скрывали, что с «Курском» произошла авария, – говорит младший брат капитан-лейтенанта Андрея Васильева. – Я даже телевизор хотел сломать.

Увы, телевизор все-таки принес в крымское село Передовое, что под Севастополем, черную весть – командир группы автоматики дивизиона движения капитан-лейтенант Васильев погиб в пятом отсеке «Курска».

Родители собирались отметить новое звание сына (он только что получил четвертую звездочку) и рождение нового внука. В начале года в семье Андрея родился второй мальчик. Первому – четыре года. Он уже знает – папа навсегда остался в море.

О том, что с «Курском» случилась беда, родители старшего лейтенанта Алексея Иванова-Павлова узнали позже всех. Дело в том, что газетные новости из России – и добрые и печальные – приходит в дунайский поселок Килия на третьи сутки. Телеканалы здесь забиты румынским вещанием, можно поймать украинские передачи, но только не российские. Едва узнали, тут же собрались в Видяево.

Алексей закончил Высшее военно-морское училище с красным дипломом и потому мог сам выбирать место службы. Южанин, он выбрал Северный флот.

– Он был на седьмом небе от счастья, когда узнал, что его назначили на «Курск», – рассказывают его бывшие одноклассники. – Лешка никогда не хвастался, но, когда речь заходила о подводном ракетоносце, говорил, что такой лодки мир ещё не знал. Мы не сомневались, что он станет адмиралом. Для своего небольшого звания он уже занимал должность капитана 2-го ранга.

Командир минно-торпедной боевой части старший лейтенант Иванов-Павлов погиб во втором отсеке.

После свадьбы старший мичман Сергей Калинин хотел увезти свою Любовь на родину – в Ростов-на-Дону. Впрочем, не против был остаться и в доме жены – в селе Леляки, что на Киевщине. Смерть решила эту проблему. Калинин навсегда остался в третьем отсеке «Курска». Ему оставался лишь год до флотской пенсии.

На снимке жена-красавица обнимает Сергея в парадной мичманской форме за плечи – будто пытается удержать его, не отдать неизбежному. Не удержала…

В роду капитан-лейтенанта Олега Насиковского, командира группы засекречивающей аппаратуры связи, не было ни одного военного. Он же в своем сухопутном Каменец-Подольском просто бредил морем, подводными лодками. «Я буду служить. Я дослужу!» – повторял он всегда, когда речь заходила о выборе жизненного пути.

После Балтийского военно-морского института получил направление в Североморск. Говорят, если бы задержался с выездом на пару дней, получил бы назначение на другую лодку. Но он хотел служить на самом лучшем корабле Северного флота. Там он и остался – в третьем отсеке…

Его годовалая дочь Виолетта никогда не сможет вспомнить отца живым. Она вместе с мамой Региной живет в калининградском городе Светлый. Они никогда не поедут в Видяево. Последний раз Олег приезжал к ним своей последней весной. Тогда-то и был для них город по-настоящему Светлым…

Мичман Яков Самоваров в свои 23 года пять лет писал любимой девушке толстенные письма. «Я увезу тебя на подводной лодке на Гавайи… Не думай, что я какой-то пробитый романтик. Но я люблю это море…» Он любил её и море и романтиком был вовсе не «пробитым», а самым что ни на есть настоящим, хотя должность на «Курске» была весьма далекая от какой бы то ни было лирики – начальник секретной части. Тем не менее соль морской службы он впитал ещё от деда, старого моряка, который и сейчас ещё живет в Североморске. На радость ему и уходил в моря.

Яша Самоваров, хоть и родился в далеком лесном поселке, что в Холмогорском районе, на родине великого помора Ломоносова, успел ещё до флота кончить мореходку. А после службы в Северодвинске, где был построен «Курск», подписал контракт на два года. Мама Анна Адамовна и отец Валерий Юрьевич – медицинские работники. Растили, кроме сына, ещё двух дочерей.

Девушка, на которой он не успел жениться, в шоке от его последнего провидческого письма:

– И самое страшное, весной в одном из последних писем (он мог писать не очень часто, примерно раз в месяц) Яша написал мне, как он умирает, – не то шутил, не то фантазировал – на нескольких страницах. Мне было жутко, когда я читала это письмо. А теперь?

Отец матроса-турбиниста Саши Халепо Валерий Иванович, работник совхоза «Северный», что в республике Коми, в августе 2000-го впервые покинул родную Усть-Лыжу, чтобы добраться до неведомого ему поселка Видяево. Инвалид труда, почти 30 лет отпахавший в совхозе (жена – школьная техничка), с огромным трудом наскреб деньги на билеты. При всем при том, что местное начальство задолжало ему огромную по местным масштабам сумму – 9 тысяч рублей. Жена сказала ему: «Привези сына живого или мертвого». Отец не смог сделать ни того ни другого, как не смогли этого сделать и все небесные силы, которых молила мать Саши – Нина Ивановна. У неё остались ещё три дочери – Вика, Валерия и восьмилетняя Танечка. Как их поднимать на ноги? Ведь вся надежда была на старшего сына – отслужит, вернется, поможет сестренкам.

Правда, коллектив одного из предприятий нефтяного Усинска взял шефство над семьей матроса Халепо. Надолго ли хватит энтузиазма? Ведь люди, принявшее столь человечное решение, приходят и уходят, а нужды далекой семьи неизбывны.

Мать старшего помощника командира «Курска» капитана 2-го ранга Сергея Дудко, не дожидаясь никаких разъяснений и дополнительных сообщений, сразу же взяла в дорогу черный платок. Не зря говорят, материнское сердце – вещее. Сразу поняла, даже не представляя себе, где этот второй отсек, в котором находился Сергей, что сына уже нет… А может, и представляла, потому что всю жизнь провела рядом с мужем-подводником. Владимир Сазонович, даром что родом из далекого от морей белорусского города Пинска, с 18 лет начал свою флотскую службу. Мог ли сын стать кем-нибудь еще?

Зоя Петровна ехала в город, который хорошо знала, – в Североморск. Именно там тридцать один год назад родился Сережа. Там, на Севере, родились и его дети: сын Костя и дочурка Соня. Невестка Оксана только что привозила их из Видяева погостить летом у бабушки в Пинске. И вот теперь они, язык не поворачивается произнести это слово, – сироты.

У молодого матроса Сергея Витченко была самая мирная на атомном ракетоносце профессия – кок. Его БППП, как в шутку называют моряки камбуз – «боевой пост приготовления пищи», – в четвертом отсеке, по которому взрывная волна, прорвавшись из первого по вентиляционным магистралям, прошлась мощным прессом.

Быть может, его одного не ждала девушка на берегу; с той, что гулял по родному Шлиссельбургу на «гражданке», расстался перед самым призывом на флот, а с новой подругой ещё не успел познакомиться. Писала ему только сестра Людмила из Кировска – продавщица придорожного магазинчика хозтоваров. Она и слезы проливала – за всех не встреченных братом невест.

Трагедия мичмана Виктора Кузнецова и его матери потрясает даже на фоне общей беды экипажа «Курска». Его тяжело больная мать, Ольга Романовна, до последних дней верила в чудодейственное спасение Виктора. С иконой «Знамение Курская-Коренная» она выжила после сложнейшей хирургической операции. К ней же припадала, когда слушала сводку теленовостей. Потеряла сон, даже успокоительные лекарства не брали. Так гордилась сыном – в числе самых первых курян взяли его на подшефный Курску подводный корабль. Парень честно отслужил свой срок и решил остаться на «Курске» мичманом.

– В ночь на 15 августа, – рассказывает сестра Виктора Лариса, – в гостиной вдруг раздался грохот. Включили свет – глазам не верим: икона Иоанна Крестителя лежит на полу, разбитая вдребезги. Упала со стены, на которой висела много лет. Мама сразу сказала, что это знак, что Виктора нет в живых…

Когда умерла надежда, умерла и Ольга Романовна, пережив сына на несколько недель. Тело мичмана Кузнецова извлекли из восьмого отсека, где он и должен был находиться по боевому расписанию. До того момента, когда опознали её сына, мать не дожила трех часов…

Их хоронили в один день, но на разных кладбищах. Только у подъезда родного дома их гробы стояли рядом. Так они все же встретились – только мертвыми. Плакали все, даже мужчины, даже солдаты почетного караула. Сразу у двух гробов безмолвно стоял Кузнецов-старший, враз овдовевший муж и осиротевший отец. Потом Ольгу Романовну увезли на городское кладбище. А Виктора – в Дом офицеров, где ещё три часа куряне прощались с ним, после чего предали земле на мемориале павших в годы Великой Отечественной войны. Чуть позже рядом с ним положили земляка-сослуживца матроса Романа Кубикова.

Митрополит Курский и Рыльский Ювеналий отслужил панихиду по рабам Божьим воинам Виктору и Роману и по всем морякам подводной лодки «Курск».

Мама матроса Димы Старосельцева надеялась уберечь сына от войны в Чечне на Севере, во чреве стальной рыбины. Увы…

– Это судьба… – смиренно вздыхает Валентина Сергеевна, – значит, так на роду ему написано… А ведь так оба радовались, когда он попал на «Курск». Вроде бы как в родном городе служил.

Говорят, болгарская вещунья Ванга предвидела затопление Курска за несколько лет до беды. Никто не понял её предсказания. Ведь город стоит далеко от морей на берегу не самой полноводной реки. Только в те черные августовские дни раскрылся страшный смысл её пророчества.

И таких судеб, разлетевшихся в то августовское воскресенье вдребезги, было сто восемнадцать… Не считая тех, кто был смертельно ранен этими осколками – отцов, матерей, жен, детей…

Было время, когда корабли были дороже человеческих жизней и их надлежало спасать до последнего дыхания. Так за безуспешную попытку спасти линкор «Новороссийск» пришлось отдать шестьсот десять молодых, преданных флоту, стране, флагу моряков. Теперь осознали – техника дешевле человеческих жизней. Растерзанный взрывом подводный крейсер лежит на грунте, но на стапель-площадке Севмаша стоит уже почти готовый точно такой же корабль. Он заменит «Курск» в боевом строю. Но кто нам заменит таких людей, как Владимир Багрянцев, как Геннадий Лячин, как Дмитрий Колесников?..

Эту молитву я записал в Англии, её продиктовали мне британские подводники. Они просили передать её родителям погибших российских моряков.

Молитва британских подводников

О, Святый Отче,

Услышь нашу молитву к Тебе

От смиренных слуг Твоих, что ниже моря,

Что в глубинах океана.

Там мы сейчас так далеки от светлого дня.

Мы молим Тебя – веди нас к свету сияющему!

Спаси и сохрани нас в этом походе,

И даруй нам терпение,

Чтобы темнота не сделала нас слепыми.

Мы стремимся к Тебе из глубины.

И даруй нам мирный сон.

А о тех, кто остался любить нас вдали,

Мы просим заботиться каждый день,

Пока мы снова не вернемся в мир,

Где пьют воздух и радуются дождю.

Мы молим Тебя – веди нас за руку в этой мгле,

Подвигай нас неспешно и верно.

О, святый всемогущий Боже,

Услышь молитву нашу

От смиренных слуг твоих, что ниже моря!

Глава пятая

КОМАНДИР «КУРСКА»

Моряки всегда знали толк в женщинах, а подводники – особенно. Вот и Геннадий Лячин, и Дмитрий Колесников без труда доказали эту аксиому. Первый уходил в море в день «серебряной свадьбы», другой – в дни затянувшегося «медового месяца»… По странному совпадению, их жены были чуть-чуть старше их.

Море не считается с нашими праздниками. И в день 25-летия свадьбы вместо мужа постучал в дверь «курский» мичман и вручил ей от имени Геннадия большой букет живых цветов.

– Геннадий Петрович просил поздравить вас сегодня с радостной датой… Остальное командир обещал сказать сам, когда вернется…

Свой семейный юбилей они решили отпраздновать после учений, когда Геннадий вернется.

Он не вернулся…

Ирина и так знала все, что Геннадий хотел сказать ей в такой день, да не успел. Они давно уже научились общаться без слов – телепатически. Шутка ли, четверть века – душа в душу. А познакомились и того раньше – на катке, когда Гена учился в седьмом, а Ира в восьмом классе волгоградской школы № 85.

Петр Степанович Лячин, отец командира и сам бывший солдат-фронтовик, живет теперь только воспоминаниями:

– Как-то Гена вернулся с катка взбудораженный. Говорит: «Знаешь, папа, у нас в школе учится одна девчонка. А коса у неё – огромная. Мы тут на коньках катались. Я перепутал наши портфели – они рядом лежали у льда – и полез в её. А она подлетела, вырвала его и как шарахнет меня им с размаху! Классная девчонка!»

Ту классную девчонку звали Ириной Глебовой.

Кто мог подумать тогда, что это забавное недоразумение станет прологом большой любви? Но стало… Более того, знакомство с Ирой определило и будущую профессию паренька, да и всю жизнь, ибо была Ира «капитанской дочкой» – дочерью бывшего офицера-подводника Юрия Николаевича Глебова. С его рассказов о флотском житье-бытье, о подводных походах, о морских приключениях и начался моряк Геннадий Лячин.

В те черные августовские дни ни отец Геннадия, ни его тесть журналистов не принимали. Слишком было все остро и больно. Из всей нашей братии удостоилась беседы лишь моя коллега по «Российской газете» Елена Василькова. Она первой приехала в Волгоград, ей первой, как женщине, все рассказали, в том числе и историю любви командира «Курска».

Впрочем, тогда, в конце шестидесятых, он был просто влюбленным подростком. Влюбленным в «капитанскую дочку»…

– В нашей квартире Гена впервые появился необычно, – вспоминает отец Иры Юрий Николаевич Глебов. – Как-то слышу, кто-то бросает в окошко камешки: один, второй… А ведь третий этаж. Спрашиваю Иру: «Это тебя кто-то вызывает?» Дочка слегка смутилась. Я спустился по лестнице. Вижу, стоят два подростка. Один высокий, стройный, другой ростом пониже. Спрашиваю: «Кто из вас в окно швыряет?» – «Я», – признается высокий. Он мне понравился. Взгляд твердый, но без вызова. «Что ж, – говорю, – идем познакомимся». Пошел.

«Еще я узнала, – делилась своими впечатлениями Василькова, – что Юрий Николаевич весьма строг, воспитывая своих двух дочерей. Его рекомендации звучали для них приказами, которые никогда не обсуждались и выполнялись неукоснительно. Например, дома быть не позже восьми вечера.

Юрий Николаевич и его жена Лидия Васильевна сейчас живут вдвоем в крохотной двухкомнатной «хрущевке». А раньше здесь ютились вчетвером. Да ещё и Гена, провожая после школы Иру, частенько засиживался у них, слушая рассказы из флотской жизни.

А потом в своем дворе звал свою младшую сестру Таню:

– Петро-овна! Домой! – и объяснял ей, что девочке положено быть дома в восемь. Ведь так было заведено в семье Глебовых!»

Бывалый подводник в степном, хоть и приволжском городе был для сына простого экскаваторщика фигурой экзотической и манящей. Стены его комнаты украшали флаги, настоящий штурвал, всюду, где позволяло скудное пространство, чернели макеты подводных лодок… Тут случилось все, как в романе «Два капитана»: море, любимая девушка и её загадочный отец. «Судьбы свершился приговор»: в семье Глебовых стало два капитана – Юрий Николаевич и ступивший на его стезю Геннадий.

Вскоре после выпускного бала паренек покинул родной город – уехал в Ленинград поступать в Высшее военно-морское училище подводного плавания. Родители очень сомневались, что сын туда поступит – уж очень высокий конкурс. А Юрий Николаевич, похоже, переживал больше всех – ведь юноша собирался повторить его судьбу.

– Удачи тебе и семь футов под килем! – напутствовал он Геннадия. – И помни: моряк – это не только красивая форма, города и страны. Это – тяжкий труд и отчаянный риск.

Вступительные экзамены Геннадий сдал на «отлично» и вскоре надел курсантскую бескозырку с золотыми литерами «ВВМУ ПП». Эта черно-золотая ленточка и сейчас хранится у его духовного отца – Юрия Николаевича Глебова…

Вот что писал в своем дневнике 18-летний курсант:

«Можно к старости стать профессором. Но я выбрал профессию – защищать свой народ и Родину. И поэтому говорю всем открыто я: «Подводный флот – мое призвание!!!»

Эти три восклицательных знака многого стоят. Только с таким кредо и можно было стать командиром лучшего в Российском флоте атомного подводного крейсера.

Завидую Елене Васильковой, которая держала в руках курсантский дневник Геннадия Лячина.

«Маленькая толстая тетрадь с нарисованной подводной лодкой на обложке. Гена вел его все пять лет учебы…

Четким убористым почерком намечен по пунктам «Личный план» на день, неделю, месяц. «Подготовиться к собранию». «Налечь на английский»…

И вдруг рядом такие неожиданные, такие романтические строки: «Пусть мы встретимся не скоро, пусть разлука и тоска!..» Это, видимо, он сочинял письмо Ире. Они часто в стихах переписывались.

Расписание экзаменов зимней сессии, а рядом оценки: начертательная геометрия – 5, высшая математика – 5, история КПСС – 4…»

…Судя по дневнику, курсант Лячин весьма тяготел к искусству. Во время увольнительных старательно ходил в театры и музеи – в Волгограде таких нет, надо успеть за пять училищных лет взять от Питера все. В одном только оперном театре (бывшей и снова воскресшей «Мариинке») прослушал едва ли не весь репертуар. И с привитой уже доскональностью помечал в своем «вахтенном журнале»: «Арии, которые особенно тронули – «Скорбит душа» («Борис Годунов»), «Ни сна, ни отдыха измученной душе» («Князь Игорь»), «Мне все здесь на память приводит былое…» («Русалка»)».

«В конце списка, – свидетельствует журналистка, – какая-то странная запись: «Взлетаешь к небу и вдруг неожиданно камнем вниз…» О чем это он?

Не совсем спокойно, чувствуется, было на душе юного морехода. Что беспокоило?

А вот и разгадка на другой странице. Опять строчки в столбик, как заклинание:

Только ты пиши мне чаще,

Только помни обо мне!..

Опять обращение к ней, к светлоглазой девушке Ире, с косой ниже пояса, чья фотография наклеена на первой странице дневника… Спустя много лет Геннадий Лячин признается, чуть смущаясь, одному из журналистов: «Ирина – моя первая и единственная любовь…»

А в это время Ирина Глебова училась в Московском институте стали и сплавов. Они не только переписывались, но и встречались. То она к нему в Ленинград вырывалась, то он к ней в столицу.

А однажды, приехав в Волгоград на каникулы, заявили родителям: «Хотим пожениться». Ему было 20, ей – 21 год.

– Я тогда поставил им два условия: чтоб Гена на свадьбе был в форме и чтоб до окончания учебы у них не появились дети, – сказал Юрий Николаевич.

Приказ был выполнен».

Вот они на свадебном фото двадцатипятилетней давности: он – рослый, худощавый, буйноволосый – в белой форменке (на ней весьма почитаемый моряками жетон «За дальний поход» и знак «Отличник ВМФ»), она – в белом платье с газовой фатой, с букетом роз в левой руке, правая – отдана Геннадию, он надевает обручальное кольцо, то самое, которое Ирина Юрьевна носит и поныне, только теперь уже, увы, по-вдовьи…

Своего первенца лейтенант Лячин назвал в честь тестя – Глебом. Пусть не совсем его именем, но так, чтобы старая моряцкая фамилия, не исчезла, чтобы сын, Глеб Лячин, был не только кровной связью двух семейств, но и духовной. Не зря говорят, что в имени человека заключен и код его судьбы. Глеб Лячин стал моряком-подводником уже в третьем поколении.

В подводники курсанта Глеба Лячина посвящал сам отец да ещё на своем корабле, на «Курске». Редкое ныне отцовское счастье – иметь не просто продолжателя рода, но и наследника дела, преемника. Надо видеть улыбку, с какой он вручает сыну в центральном посту шуточное удостоверение, как по-мужски, по-дружески дает он ему морского «краба» – растопыренную пятерню для настоящего флотского рукопожатия. Потом они сфотографировались наверху – на мостике атомного крейсера – плечом к плечу, оба в черных подводницких пилотках, Глеб – в отцовской куртке-«канадке». За их широкими плечами – Баренцево море. То самое, что станет одному из них могилой, другому – купелью…

Когда я увидел этот фотоснимок, у меня мурашки по коже пробежали. Ведь Глеб в том походе вполне мог быть вместе с отцом. Не зря и слух такой прошел – отец и сын вместе принимают муки в затопленной подводной лодке. Но слух, по счастью, не подтвердился.

И от второго снимка мороз пробрал: Геннадий Лячин полулежит со скрещенными на груди руками, а над головой у него белый нимб, а за спиной – ангельские крылья… Глаза закрыты. Полусидит в командирском кресле «Курска». Сразу не понял в чем дело, решил – экое кощунство! Кто же это так подшутил?

Да свои же офицеры и подстроили. На флоте говорят: «Командир это человек, который мгновенно засыпает от усталости и тут же просыпается от чувства ответственности». Это и о Лячине сказано. Прикорнул он на походе, не вставая с кресла, тут-то его и подловили – быстро вырезали из старой штурманской карты крылья и нимб, пристроили и штурманским же фотоаппаратом, предназначенным для фиксации через перископ торпедированных целей, сняли.

Надо заметить, не каждый командир «термоядерного исполина» позволит такие шуточки. Но у Лячина хватало чувства юмора, и только это подвигло лодочных юмористов на «комбинированную съемку». Проснулся, сам потом немало смеялся над «Спящим ангелом».

Ангелом он, бывший боксер, конечно, не был. И нимб ему – пророчески – был выдан авансом: за великое мученичество…

Он был высоким и весомым – ровно 105 килограммов. В отсеках командира звали «Сто Пятым».

– Полундра, Сто Пятый идет!

Знали, Сто Пятый за небрежность, за упущения спуску не даст – ни командиру отсека, ни последнему трюмному. Но звали его ещё и Батей, а это с давнишних времен наивысший командирский титул. «Слуга царю, отец солдатам…»

У многих из его матросов родных отцов не было, такое уж невезучее поколение, на долю которого досталась совсем не военная волна безотцовщины. Многие из его матросов хотели бы, чтобы у них были такие отцы, как Лячин, – крепкие, надежные, заботливые. Сами видели, с каким старанием искоренял он в экипаже зловредный вирус «годковщины» (она же в армии – «дедовщина»). И письма их матерям не ленился писать, одних хвалил, на других просил воздействовать материнским словом. И краткосрочные матросские отпуска «не зажимал». И за питанием следил, чтоб все по норме в котел закладывалось… Потому и писали домой матросы «Курска»: «Хочу служить на этом корабле до пенсии», потому и офицеры тянулись за Лячиным – на каком бы корабле тот ни служил, так за ним следом на «Курск» и переводились один за другим.

Потому его бывший сослуживец капитан 1-го ранга Виктор Суродин столь категорично заявил:

– Я уверен на все сто: минимальный шанс, и Гена спас бы экипаж. Он не из тех, кто растерялся бы.

В него верили, его уважали, его любили. И не только на корабле, не только на флоте. Город, давший имя его кораблю, всегда привечал «своего» командира, «своих» подводников по-особому тепло. Это бросается в глаза с первых же кадров видеофильма «Курск» встречается с Курском». Шефы вручали женам моряков, в том числе и Ирине Лячиной, придуманные ими ордена «За верность и терпение».

Провожая мужа в тот раз в его последний – роковой – поход, она забыла произнести свою обычную шутку при прощании: «С другими женщинами не заигрывай, и пей только воду».

Капитан 1-го ранга Геннадий Лячин войдет в историю Российского флота вовсе не как командир злосчастной атомарины. Он войдет в боевую летопись ВМФ как командир того «Курска», который – и это без всякой патетики – совершил летом 1999 года поход в Атлантику и Средиземное море.

Не каждого командира корабля и не после каждого похода принимает в Кремле глава страны. Таких за последние полвека можно перечесть по пальцам: первый командир первой советской атомной подлодки – Леонид Осипенко; командир атомохода Лев Жильцов, лодка которого первой всплыла в точке Северного полюса…

Лячин о походе: «… В этом походе было всякое…

Побывали в южных широтах Атлантики, в Средиземном море. Лодка новая, и в первом же её автономном походе наиболее важно было проверить, насколько надежными окажутся её материальная часть, все жизненно важные системы, особенно в сложных условиях большого противостояния противолодочных сил флотов НАТО. А задача была – поиск и слежение за авианосными ударными группировками потенциального противника. Предстояло узнать все: состав его сил, маршруты развертывания, переходов, характер деятельности и многое другое.

И мы не давали спокойной жизни многочисленным силам противника, и к себе ощущали, мягко говоря, повышенное внимание. Нам пытались активно противодействовать в первую очередь патрульная противолодочная авиация, а также надводные корабли и подводные лодки. Мы их своевременно обнаруживали, но случалось, что и они нас засекали. У них задача была – установить за нами длительное устойчивое слежение, что мы им постоянно срывали…»

Запомним эти слова командира «Курска». Именно такая задача стояла и перед американскими подлодками «Мемфис» и «Толедо» в роковой августовский день: длительное и устойчивое слежение.

Глава шестая

«НАД НАМИ «МЕССЕРЫ» КРУЖИЛИ…

…их было видно, словно днем». Над нами кружили «орионы». Их не было видно днем, потому что днем наша подводная лодка Б-409 скрывалась ото всех и вся под толщей лазурных вод Средиземного моря. Зато ночью… Ночью мы всплывали на зарядку аккумуляторной батареи. Порой стоило только выбраться на мостик, как в выносном динамике раздавался не доклад даже – крик вахтенного радиометриста: «Работает самолетный радар! Сила сигнала три балла!!» И тут же заполошное командирское: «Все вниз!!! Срочное погружение!!!» И летишь по стальному шестиметровому колодцу вниз лишь на одних поручнях. Секунда и две её десятые – на сигание с мостика в центральный пост. Это из-за них, «орионов», столь жесткий норматив. А иначе – хана, в военное время так уж точно, а в «мирное» тоже мало не покажется. Засечет крылатый патруль, тут же вызовет и наведет противолодочные корабли, и пойдет метаться обнаруженная «букашка», как зафлаженный волк: вправо, влево, на глубину под слой «скачка»… А сверху те же «орионы» – самолеты базовой патрульной авиации – набросают буев-слухачей, да не просто так, а все по уму – барьерами, отсекающими, упреждающими, черт знает какими еще… Не оторвешься – придется всплывать; на разряженных батареях далеко не рванешь. Всплывешь и тут же угодишь в «коробочку» из чужих кораблей. Да ещё вертолет над местом всплытия уже загодя крутится, а из распахнутой дверцы торчит телекамера. И как ни загораживайся от неё пилотками, все равно не миновать показа в программе теленовостей: вот они, советские подводные пираты, у наших берегов. А то ещё приурочат «премьеру» к визиту в страну большого чина из Москвы, как сделали это французы в приезд Косыгина. «Объясните-ка нам, Алексей Николаевич, что забыла советская подводная лодка неподалеку от нашей мирной военно-морской базы в Тулоне?» И звонит Председатель Совета министров СССР своему министру обороны, а тот главкому ВМФ, а тот командующему Краснознаменным Северным флотом, и летят от незадачливого командира клочки по закоулочкам. Не видать ему ни очередного воинского звания, ни учебы в академии, ни ордера на квартиру… А все они, «орионы» проклятые…

С виду – безобидный рейсовый лайнер о четырех моторах. Внутри – летающая лаборатория, призванная обнаруживать подводные лодки по всем её физическим полям: шумам винтов, электромагнитным излучениям, тепловому следу и даже по запаху дизельных выхлопов – на то смонтирован на борту специальный газоанализатор. Многими часами может кружиться «орион» над океаном, высматривая, выслушивая, вынюхивая морские волны, окрестный радиоэфир, магнитное поле Земли. Конструкция этого поискового самолета оказалась настолько удачной (не наш ли земляк Игорь Сикорский руку к тому приложил?), что «орионы» вот уже сорок с лишним лет состоят на вооружении противолодочной авиации США. Меняется только электронная начинка его фюзеляжа да ещё экипажи…

Когда стараниями главы «шаркхантеров» нас привезли на военно-воздушную базу в Джексонвилле, мы сразу узнали знакомые силуэты с торчащими из-под хвостов длинными штырями магнитных обнаружителей. Ну кто из нас мог подумать, скатываясь по вертикальному трапу от ненавистных «орионов», что шутница-фортуна однажды усадит нас в пилотские кресла этих ищеек, позволит заглянуть во все приборные отсеки, где распинали наши корабли на экранных крестовинах? Не зря на фюзеляжах здешних «орионов» нарисован флоридский пеликан с подводной лодкой в мощном клюве.

Американские летчики искренне рады нашему визиту.

– Без вас не с кем стало работать в океане! Скучно… Возвращайтесь, а то нас уволят за ненадобностью.

И мы обещаем вернуться. Мы обязательно вернемся в океан.

И мы вернулись…

– Я видела по телевизору Ирину Лячину, – говорит её бывшая школьная подруга (за одной партой сидели) Ирина Коробкова. – Она держится очень мужественно. Но я знаю, какой ценой ей это дается. Ведь обычно у неё эмоции выходят слезами…

Контр-адмирал Виталий Федорин, командир дивизии тяжелых атомных подводных крейсеров стратегического назначения, учился вместе с Геннадием Лячиным в училище подплава:

– Геннадий окончил ракетный факультет на год раньше меня – в 1977 году… Море и подводные лодки – это для него было все. Как, наверное, и для большинства выпускников нашего училища. Не из-за денег мы шли в подводники. Да и какие там они, флотские деньги! Для нас, мальчишек, в словах «подводное плавание», «море» было столько романтики! Помню, как мы, ещё будучи курсантами, завидовали по-хорошему, когда сразу три наших выпускника получили звания Героев Советского Союза за испытание новой военной техники. Сто раз смотрели фильм «Командир счастливой «щуки»…

Гена всегда вникал во все проблемы членов экипажа, невзирая на звания – будь то матрос, мичман, офицер. Он всегда всем готов был помочь.

Капитан 1-го ранга Лячин был одним из самых опытных командиров АПЛ в России. Экипаж «Курска» был признан лучшим среди российских подводников.

Почему смерть всегда забирает самых лучших?

Глава седьмая

СЕКРЕТНЫЙ ПОХОД «КУРСКА»

– А дальний поход у них был в прошлом (1999-м. – Н.Ч.) году – это шедевр! – восклицает бывший заместитель командира АПЛ «Псков» капитан 1-го ранга Виктор Суродин. Он знал Лячина ещё с того времени, когда их подводные лодки «Курск» и «Псков» строились в Северодвинске. – Они дошли незамеченными до Средиземного моря – по Баренцеву, потом по Северному, через Фареро-Исландский рубеж с его суперчувствительными гидроакустическими станциями SOSUS, дальше в Атлантику и в Гибралтар. Их засекли уже на пути домой. Российская лодка, тем паче такого класса, в этот район не заходила давно. Когда выяснилось такое, по тревоге поднялся весь 6-й флот США. На контроперацию «противник» потратил десятки миллионов долларов, но «Курск» выполнил ВСЕ (!) боевые задачи и вернулся домой…

Да, поход «Курска» в Средиземное море в 1999 году вызвал глухое раздражение Пентагона. Это был поход особого рода. Помимо демонстрации флага в тех водах, куда Россию традиционно и старательно не допускали все последние двести лет, он давал понять, что Российский флот скорее жив, чем мертв, несмотря на почти десятилетнее систематическое его умерщвление.

«Курск» прошел той самой «тропой Холодной войны, какой почти сорок лет ходили советские подводные лодки – от берегов Кольского полуострова через Норвежское море и далее между Британией и Исландией в Центральную Атлантику со скрытным проходом сквозь гибралтарскую щель в Великое Море Заката, как называли древние лазурный простор меж трех континентов – Европы, Азии и Африки.

Разумеется, это был акт большой политики, поскольку Америка с Англией вели активную воздушную войну против Сербии (не забудем, что в Первую мировую войну Россию заставили вступить именно под флагом защиты сербских братьев от австро-германской экспансии).

Россия, как обессиленная затравленная медведица, смогла лишь оскалить свои ядерные клыки. Клыками были ракеты «Курска», доставленные Лячиным и его экипажем в зону международного конфликта.

Каких-нибудь десять лет назад такие походы – с Севера в Средиземное море через противолодочные рубежи, развернутые НАТО на пути к Гибралтару, – были обыденном делом. Теперь же это стало предприятием особого риска и особой чести. И то, что «Курск» совершил такой поход, или, как говорят военные моряки, боевую службу, говорит и о высокой технической готовности корабля, и о морской выучке экипажа. И то и другое в условиях пристеночного существования флота – весьма и весьма непросто, архисложно, как говаривал один из вождей государства. Вот почему за некогда ординарный поход в «Средиземку» командир «Курска» был представлен к Золотой Звезде Героя России и получил её – увы, посмертно.

«После «автономки» меня принял для доклада Владимир Путин, – рассказывал потом Геннадий Лячин корреспонденту «Курской правды». – Владимир Владимирович внимательно выслушал короткий доклад о походе, задал несколько вопросов и высказал удовлетворение миссией экипажа атомного подводного крейсера «Курск» в Атлантике и Средиземноморье. Высокая оценка дана также главкомом ВМФ и Министерством обороны России.

Главный же вывод был таким: Россия не утратила возможности в целях собственной безопасности и своих национальных интересов обеспечивать свое активное военное присутствие во всех точках Мирового океана и по-прежнему её атомный подводный флот является надежным ракетно-ядерным щитом нашей великой морской державы».

Глава восьмая Из оправданий на Страшном суде президент Я – президент, и ничто человеческое мне не чуждо. А шапка Мономаха и в самом деле – тяжела. Я устал, как трансформатор, на который подали слишком высокое напряжение. Я взял небольшой тайм-аут и позволил себе передышку в Сочи. Когда мне доложили о неполадках с атомной подводной лодкой на Севере, я, конечно же, сразу вспомнил о Чернобыле. Не дай нам бог подобной катастрофы! Но меня уверили, что Чернобыля не будет, что реакторы заглушены. Сразу отлегло от сердца… Да, только потом я спросил о людях… Но ведь никто не произнес слова «катастрофа». Если на корабле – «неполадки», то это технические проблемы. Конечно, и при «неполадках» возможны жертвы. Но мы живем в огромной и обветшавшей стране, каждый день мне докладывают о пожарах, авариях, чрезвычайных происшествиях. К этим скорбным сводкам невольно привыкаешь. Но этот доклад царапнул душу – я только что был на Северном флоте, я выходил в море на атомной подводной лодке и даже рискнул погрузиться на ней. Я сделал это вовсе не из любопытства, хотя, как сыну моряка-подводника, мне было интересно узнать, что ощущал отец, уходя под воду. Я видел, с какой надеждой смотрели на меня моряки; побывать на корабле, сказать воодушевляющие слова и уйти – этого было мало. Они чего только не наслушались за последние десять лет. Нужен был поступок, хоть небольшое, но действие – выйти с ними в море. Меня отговаривали советники и охрана, нельзя рисковать первым лицом государства, ведь любой выход в море, тем более на подводной лодке, – это риск. О, как я сейчас понимаю, сколь правы они были! Но я настоял на своем. Мы вышли и погрузились.

Никто из моих предшественников на высшем посту государства никогда этого не делал. Я обязан был это сделать, ибо вселить веру в этих людей, убедить их в необходимости служения России можно было только таким образом. Они поверили в меня, а я в них… И вдруг как гром среди ясного неба – «Курск»!

Как и все мы, я не хотел верить в самое худшее. Тем более что первые доклады внушали некоторый оптимизм. Теперь мне пеняют, что я должен был немедленно прервать отдых и лететь к месту происшествия. Повторюсь, Россия огромная страна, каждый день в ней происходят какие-то бедствия. Не президентское это дело – срываться с места по каждому, пусть и очень трагичному, случаю и лететь – сегодня на Крайний Север, завтра на юг, послезавтра на Дальний Восток… Для этого есть МЧС и специалисты. Но кто мог подумать, что эта трагедия растянется на томительные недели?! Что она заставит вздрогнуть весь мир?

Я и сейчас убежден, что мне не надо было лететь в Видяево в самые первые дни беды. Там шла напряженнейшая работа специалистов, и мое появление несомненно осложнило бы её, отвлекло от спасательных работ командующего флотом. Другое дело, немедленное возвращение в Москву… Оно вряд ли реально способствовало бы успеху. Это был скорее ритуальный акт, чем деловой шаг. Он уберег бы меня от нападок моих противников. Но я промедлил, ожидая в Сочи хоть каких-нибудь обнадеживающих новостей. Когда я понял, что их не будет, я велел готовить самолет к полету в Москву…

Нечаянное послесловие:

«Капитан 3-го ранга Андрей Милютин (командир дивизиона живучести на «Курске». – Н.Ч.) в свою последнюю весну стоял перед выбором: продлить контракт или распрощаться с флотом, – сообщает питерский собкор «Трибуны» Ирина Кедрова. – Ведь офицерского жалованья еле-еле хватает, чтобы прокормить маленькую дочку. Но когда выбрали нового президента, решил остаться, и не он один. Моряки возлагают на Путина большие надежды, ждут от него «царского благословения». «У государства две руки – флот и армия». За свой выбор Андрей и его друзья заплатили жизнью. За ложь, оскорбившую их гибель, тоже придется платить».

КОМАНДУЮЩИЙ ФЛОТОМ

Знал бы кто, в каком состоянии я принял флот. Но я его принял, потому что надеялся и надеюсь привести его в должный вид.

Я знаю, что такое быть оплаканным своими родителями…

Если бы только удалось осушить шахту аварийного люка! Наши спасатели несомненно бы вошли в отсек и, была бы там хоть одна живая душа, вывели бы её к солнцу.

Но чутьем подводника, интуицией, всем своим корабельным опытом я знал, точнее, догадывался – в живых на третьи, а может, уже и на вторые сутки после такого взрыва никого не было. Но я не имел права руководствоваться этим чутьем. Я положил себе: пока не будут вскрыты люки выходной шахты, не сметь думать и говорить, что живых на «Курске» нет.

Нечаянное послесловие:

«Ну нельзя в самом деле допустить, чтобы наши атомные крейсера и впредь спасали норвежцы, голы за «Спартак» забивали бразильцы, а Кремль ремонтировали албанцы – на том основании, что у них это лучше получается! – восклицает мой коллега Владимир Мамонтов из «Комсомолки». – А в это время наши глубоководные водолазы по контракту чинят арабские нефтяные платформы, хорошие футболисты забивают голы за «Рому», а гениальные программисты штурмуют офис Билла Гейтса… Дело не в том, что у нашей страны нет гаечного ключа, которым можно открыть люк. Дело в том, что у нас нет страны. Одна закончилась, а другая ещё не построена. И её надо строить, несмотря ни на какие испытания, а вернее, как раз смотря, вникая, учась извлекать уроки».

ОТЕЦ ПОДВОДНИКА

Я сам служил на лодках. Мне повезло – я остался жив. Но я бы, не задумываясь, подарил все свое везение сыну. Я бы немедленно поменялся с ним судьбой, если такое было возможным. Я сказал бы Богу: «Дай мне сейчас оказаться там вместо моего сына. Отпусти его. Спаси и сохрани ценой моей жизни». Но я израсходовал весь свой запас счастливых случайностей, да так, что и сыну не осталось.

Мне плевать, что вы городите в свое оправдание. Мой сын погиб не на войне – в полигоне. И вы не смогли его спасти. Я не хуже вас знаю, в каком состоянии теперь флот. Но почему же вы, занимая высокие должности, никак не спасали его? Почему дали довести морскую силу России до такого состояния?

Вы убили моего сына. Вы убили меня. Не только моя жизнь, но и жизнь всего нашего рода оборвана ныне, потеряла всяческий смысл. Не дай вам Бог доживать свой век так, как теперь доживать придется мне…

Нечаянное послесловие:

«Лица поражали. Лицо адмирала Вячеслава Попова. Лицо вице-адмирала Михаила Моцака. Суровые мужики, сами прошедшие через ад подводной службы, – пишет Ольга Кучкина. – Когда они появились на телеэкране (им разрешили появиться!), многое стало понятно поверх псевдокомментариев Дыгало: эти делали и сделали все, что смогли. Почему не смогли?!»

Обращение к президенту РФ В.В. Путину родителей погибших на АПРК «Курск» подводников

Мы, бывшие офицеры-подводники, обращаемся к Вам с просьбой допустить нас к информации, связанной с расследованием обстоятельств гибели АПРК «Курск» и его экипажа.

Сведения, которые мы получаем от официальных лиц в течение всего времени, противоречивы, не основаны на фактах, зачастую указывают на некомпетентность. Они больше похожи на заклинания, внушения и домыслы.

В этих условиях мы не уверены, что когда-нибудь узнаем правду о гибели своих сыновей. Если Вы искренне заинтересованы в беспристрастном и результативном расследовании, просим Вас удовлетворить нашу просьбу и включить нас в состав Правительственной комиссии с правом доступа ко всей информации.

Капитан 1-го ранга запаса Р.Д. Колесников Капитан 1-го ранга запаса В.В. Щавинский Капитан 3-го ранга запаса В.А. Митяев 05.12.2000

Ответа они не получили…

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

КАК СПАСАЛИ…

Глава первая

СКОЛЬКО ОНИ ПРОДЕРЖАЛИСЬ?

Страшное совпадение…

О том, что «Курск» будет затоплен в рамках специальных учений, Агентство военных новостей сообщило ровно за три месяца до катастрофы – 11 мая 2000 года:

«…В июле – августе на Северном флоте пройдет учение аварийно-поисковых сил флота по оказанию помощи «затонувшей» атомной подводной лодке. План учений уже подготовлен и утвержден в Управлении поисковых и спасательных работ ВМФ… В соответствии со сценарием учения, атомная подводная лодка в результате «аварии» должна лечь на грунт, а спасательное судно «Михаил Рудницкий» обеспечит выход на поверхность «пострадавшего экипажа». Подъем людей с глубины свыше ста метров будет произведен с помощью специального спасательного «колокола».

Увы, «Михаилу Рудницкому» и в самом деле пришлось выходить на помощь «Курску», но уже по другому сценарию, который написала Смерть.

Вот самый острый и больной для всех вопрос – как спасали? По мнению людей, не представляющих себе, что такое море, глубина и подводные работы, – спасали из рук вон плохо. Можно понять родственников погибших – им все казалось слишком медленным, порой преступно медлительным и даже нарочно затянутым, чтобы «погубить последних свидетелей». Наверное, и я бы так же считал, если бы не знал, если бы сам не принимал когда-то участие в морских спасательных работах… Но я-то видел, с каким бесстрашием, с каким рвением уходят в глубины, в затопленные корабли наши водолазы-смертолазы…

В отличие от всех прочих подводно-спасательных операций (на «Адмирале Нахимове», на С-178, на К-429), работы на «Курске» во многом носили ритуальный характер. Ибо кто-кто, а профессиональные подводники, поседевшие в своих «прочных корпусах», истершие зубы на лодочных сухарях, знали, чуяли, понимали, что после такого взрыва спасать в отсеках некого. Тут же оговорюсь: знать это на все сто процентов – никто не знал, но интуиция и опыт подсказывали – шансов продержаться в таких условиях, в каких оказались люди на «Курске», ничтожно мало. Адмирал Попов считает, что уцелевшие подводники продержались не дольше 13 августа.

Все эти сообщения вроде итар-тассовских: «Медики и специалисты-подводники выражают надежду на то, что запасов кислорода на подлодке «Курск» хватит до 20 августа и к моменту подхода иностранной помощи члены экипажа ещё смогут передвигаться и будут в состоянии самостоятельно выбраться из лодки» – не более чем самоутешение, самообман. И все подсчеты запасов кислорода, которые и в самом деле внушали оптимизм, справедливы были только для подводной лодки, которая легла на грунт без таких повреждений и пожаров, какие были на «Курске». Но кто мог представить себе, что творилось в кормовых отсеках атомарины? Насколько задымлены они были неизбежными при таком взрыве электрозамыканиями, насколько подтоплены были через разорванные магистрали, загазованы парами масла, выхлестнувшего из поврежденной системы гидравлики, и прочими техническими жидкостями? Так что норма «кубометр воздуха на человека в час» была совершенно неприменима в расчете ресурсов жизни уцелевших подводников. «Кубатуры» в корме огромной атомарины хватало на долго. Но в этом абстрактном «кубометре» кислород был уже частично выжжен вспышками замыканий и пожаров, выдышан десятками ртов, жадно хватающих в тяжелой работе воздух. (Перетаскивать раненых из отсека в отсек для контуженых людей – тяжелая работа.) Да и объем отсеков был уже намного ниже расчетного, поскольку вода постоянно прибывала, сжимая загаженный всевозможными примесями воздух до степени, когда все токсины в нем становятся ядовитей и ядовитей. Правда, в отсеках были и «кислородные консервы» – жестянки с регенерационными пластинами, которые выделяют кислород сами по себе. Но при низких температурах их активность резко снижается. Да и срок действия их невелик.

Капитан 1-го ранга М. Тужиков:

«Вода пошла в девятый отсек. Заодно она выдавила в него весь оставшийся воздух из остальных отсеков. Когда давление в отсеке и давление воды сравнялось – 10 атмосфер, вода остановилась. Образовался воздушный пузырь, в котором моряки ещё некоторое время держались.

Объем девятого отсека на «Курске» – 1070 кубических метров. Судя по тому, что люк аварийного выхода при вскрытии оказался затопленным, вода отсек заполнила процентов на 80, то есть осталось кубов двести, пусть даже триста. При нормальном давлении действует формула: один человек – один куб – один час жизни. При 10 атмосферах – времени для дыхания остается гораздо меньше. Если грубо, раз в десять. Потому что выдыхаемый углекислый газ тут же и вдыхаешь, причем под давлением, следовательно, кровь и легкие им перенасыщаешь в десять раз быстрее. По грубым прикидкам, один человек мог там продержаться часов тридцать, два – пятнадцать».

А подводников было, как мы теперь знаем, больше двадцати. Расчет нетрудно продолжить… Вот почему адмирал Попов, как и другие опытные подводники, на вопрос: «Сколько они могли там продержаться?» – твердо отвечает: «Не больше первых суток». Вспомним – иностранные спасатели пришли и смогли приступить к работам только не ранее двух суток. Да ещё сутки ушли на попытки открыть люк.

Так что наших спасателей совесть может не мучить – подводники погибли вовсе не потому, что запоздала их помощь.

Но тут же другой вопрос: а если бы сумели продержаться ещё двое-трое суток в несколько иных условиях, что же – получается, что спасти не смогли?

Конечно, морская медицина знает примеры поразительной живучести человеческого организма, но это лишь феномены.

Продержаться в таких условиях долго было нельзя. Это хорошо понимали прежде всего те, кто сам уже побывал в подобных переделках. Но понимать и догадываться – одно, а убедиться – другое. Убедиться, выжил ли кто, жива ли хоть одна душа, можно было лишь вскрыв – всухую, герметично – обе крышки аварийной шахты в девятом отсеке. Только тогда можно было говорить – шапки долой! Вот почему спасательные работы Северного флота носили ритуальный характер – вскрыть вход в девятый отсек, чтобы не было сомнений – живых не осталось.

Почему же сразу об этом не сказали всем?

А кто бы посмел такое заявить, когда ещё мог оставаться хоть один шанс из тысячи? Да разве поверило бы хоть одно родительское сердце такому преждевременному заявлению? Разве не посыпались бы обвинения в том, что флот досрочно прекратил спасательные работы, «не захотел никого спасать»? Ведь даже, когда был объявлен траур, родственники требовали отменить его и продолжить спасательные работы.

«Зачем ныряли на «Курск» спасатели, если с самого начало спасать было некого?» – вопрошает газета, а вместе с ней и миллионы читателей.

Попробуй бы они не понырять!.. Пресса, родственники, общественное мнение, в том числе и мировое, никогда бы не простили российскому флоту подобного бездействия. Потому и ныряли, что не нырять не могли. Да, знали, что живых уже нет. Но объявить об этом можно было только тогда, когда бы был вскрыт отсек-убежище, последний приют уцелевших на время.

Однако у газеты свое объяснение: «Наши подводники-спасатели обследовали корпус. Затем стали пытаться (как нам говорят) состыковаться с лодкой. И здесь начинается самое непонятное: можно попытаться сделать три, пять стыковок. На первых же убедиться: нормально сесть на комингс-площадку нельзя, она искорежена. Профессионалы-спасатели высокого класса сразу поняли это. Водолазов-глубоководников даже не вызывали: спасать некого. Но операция по нырянию к мертвой лодки упорно продолжается. Никто не вызывает иностранных водолазов, которые потом спокойно откроют люк, а бесполезные аппараты сутками бьются и бьются, как нам говорят, о стыковочную площадку. Зачем?!

И бились ли они о неё все это время?

В этом, мне кажется, и есть ключевой вопрос. Дай Бог нам ошибиться, но только одно объяснение может хоть как-то пролить свет на всю эту бурную деятельность: что, если глубоководники убирали с лодки (или из её окрестностей) нечто, что легко могли обнаружить прибывшие наконец иностранные специалисты, обследовавшие «Курск»? И что в корне перевернуло бы картину гибели атомохода?»

Глава вторая

«ОТКРЫВ ЛЮК, МЫ БЫ ИХ ПРОСТО УТОПИЛИ…»

Почему автор версии решил, что «только одно объяснение может хоть как-то пролить свет на всю эту бурную деятельность» – именно его объяснение? Тут могут быть десятки толкований. Рассмотрим ещё одно, на мой взгляд, более здравое и логичное. Но сначала об этом «нечто, что легко могли обнаружить иностранные специалисты». Ну не торчало там из пробоины в борту «Курска» оперение «ракетоторпеды, прилетевшей с «Петра Великого», являя собой ту картину, которую никак не должны были увидеть иностранные специалисты. Сверхмощным взрывом, грянувшим в носовом отсеке, разметало по окрестностям все части ракеты (если она была), а также осколки и собственных ракетоторпед, множество ещё всякого разного рваного металла, деталей лодочных механизмов, и лежат они в этих окрестностях вовсе не как на солнечной лесной полянке, а погруженные во мрак глубины, и увидеть их даже с водолазными фонарями совсем не легко.

К тому же никакой водолаз не определит ни на глубине, ни на поверхности, что за кусок железа попался ему в руки – осколок ли это ракеты с «Петра Великого» или это осколок ракетоторпеды с «Курска», кусок ли это «обшивки протаранившего российского надводного корабля» или обломок легкого корпуса подводной лодки. Такие вещи на глазок не определяются. Это устанавливают либо специалисты-ракетчики, либо ученые-металловеды после лабораторных исследований. Да и поднять какой-либо предмет с лодки ли, с грунта, незаметно «сунуть себе в карман», чтобы потом предъявить его независимой комиссии, журналистам, публике или иностранным спецслужбам, водолаз не может. После подъема на поверхность он сразу же поступает в барокамеру, при этом гидрокомбинезон его остается в руках других специалистов. Это как на фабриках, где печатают деньги, – полная смена одежды – так что никто ничего с собой за пазухой не унесет.

Поэтому «коварное флотское начальство, пытавшееся замести следы убийства «Курска» собственным кораблем», могло не опасаться разоблачительных находок «на палубе лодки или из её окрестностей». Да и никто из водолазов-глубоководников просто физически не мог блуждать там, где ему заблагорассудится, – ни «по окрестностям лодки», ни по её палубе, поскольку опускают их на глубину в специальных клетях-беседках и каждый шаг контролируется и направляется сверху.

Если бы адмиралы-виновники так опасались присутствия иностранных водолазов на «Курске», они могли поступить много проще и безопаснее, чем поступили на самом деле: достаточно было бы в первые дни открыть верхний аварийный люк, поступившись последним – одним из тысячи – шансом, что под люками шлюзовой шахты может чудом уцелеть хоть одна живая душа, а потом объявить, что спасать некого и все иностранные спасатели могут возвращаться по домам. И не надо было бы суетиться – прибирать морское дно от тех обломков, что «в корне перевернуло бы картину гибели атомохода». Открыть люк они могли и без помощи норвежцев – самым примитивным, можно сказать варварским, путем: подорвали бы его динамитной шашкой или подцепили бы тросом да и дернули любым кораблем. Норвежцы, например, сделали это с помощью гидравлического робота. Но весь смысл открытия люка состоял в том, чтобы открыть его в герметичных условиях, дабы не затопить десятый отсек сразу – при вскрытии шлюзовой шахты. Отрабатывался именно этот последний – ритуальный – шанс. И отрабатывался для того, чтобы и адмирал Попов, и любой матрос-спасатель могли с чистой совестью сказать – мы сделали все, что можно было сделать. Потому и бились сутками о стыковочную площадку наши «бестеры», рискуя жизнями своих пилотов.

Прежде чем убедиться, что стыковочная комингс-площадка повреждена, на неё надо было опустить многотонный подводный аппарат. Посадить мини-субмарину на кольцо метрового диаметра так же сложно, как посадить вертолет на такой же пятачок высоко в горах. Тем не менее нашим акванавтам это удалось сделать, правда, не с первого и не с пятого раза. Три раза удалось состыковаться с горловиной спасательного шлюза. Три раза пытались откачать воду из шахты, прежде чем убедились в том, во что так не хотелось верить – вода не откачивается, шахта негерметична. Чудовищный взрыв повредил и её, где-то трещина, и сквозь неё приходится откачивать море. Определить место трещины из аппарата невозможно. И только окончательно убедившись, что войти в отсек, не затопив его, нельзя, и пригласили иностранцев: теперь делайте что хотите, вскрывайте как хотите – мертвым это уже все равно. Последний шанс был исчерпан с последней стыковкой «Бестера», когда стало предельно ясно – море из шахты не откачать.

Капитан 1-го ранга Михаил Тужиков: «…К деформированной комингс-площадке не пристыкуешься, хотя снаружи на борту лодки у каждого отсека есть выгородки ЭПРОН. Под крышкой – штуцеры, через которые в отсек можно подавать воздух, электроэнергию и даже горячий кофе. Спустить водолаза, присоединиться…

Впрочем, спасатели уже 14-го, в понедельник, знали – никого в живых нет. И тогда уже столкновение с чужой подводной лодкой стало одной из наиболее вероятных версий. Это значит, что наших моряков убили, пусть не умышленно, но убили. Вспомните слова Попова, командующего Северным флотом, ведь он не просто так сказал: «Я всю жизнь посвящу тому, чтобы взглянуть в глаза человеку, который все это устроил».

На вопрос, почему не воспользовались эпроновскими выгородками, не подсоединили к отсеку воздушные шланги, исчерпывающе ответил пилот «Приза», едва ли не самым первым обследовавший затонувший крейсер, капитан 3-го ранга Андрей Шолохов:

– Эпроновские выгородки – в них клапана для продувания балластных цистерн, штуцера подачи воздуха – были сорваны и валялись рядом с лодкой. Я думаю, они слетели при сильнейшей деформации корпуса после взрыва.

Официальные сообщения из района спасательных работ то и дело «опровергались» журналистами, недопущенными в этот район: «Нам все врут… Не было там никаких подводных течений! Об этом нам говорили и пилоты-акванавты, и сами норвежские глубоководники».

Течения, безусловно, были. Это открытое море, точнее, часть Северного Ледовитого океана. Два раза в сутки приливно-отливные течения весьма заметны над водой (у берега) и весьма ощутимы под водой. Просто первые спуски проводились экстренно – дорог был каждый час. Потом стали учитывать график приливов и отливов, поэтому водолазы смогли спокойно стоять на корпусе и пошли доклады, что «никаких течений» нет.

Читатели газет и телезрители были очень недовольны действиями наших спасателей. Даже некоторые специалисты считали, что попытки стыковок, большей частью неудачных, были сколь трагичны, столь и банальны: «Видимо, экипажи спасательных аппаратов давно не выходили в море, не тренировались. Нет нормальных батарей, на аппаратах – под видом экономии – старые стоят, и прочее. И того навыка, который был у старых членов экипажей – там работали мастера высочайшего класса, – попросту нет. Спасательная служба флота в очень плохом состоянии…»

Все это так. Но даже, несмотря на это, на старые батареи и потерю, быть может, былых навыков, пилоты «бестеров» и «призов» все же сделали то, что от них требовалось – состыковались с аварийно-спасательным люком атомарины. Они бы, безусловно, его открыли и спустились в отсек до прибытия норвежских водолазов, если бы шлюзовая камера этого люка не была затоплена…

Поверим рассказу одного из опытнейших подводных спасателей капитану 3-го ранга Андрею Шолохову. Его «Приз» опустился на «Курск» 17 августа.

– …При первом погружении мы работали чуть больше четырех часов. Восемь раз садились на комингс лодки и последний раз «сидели» на нем больше двадцати минут – четко на посадочной площадке.

Как это происходит? Зависаем и, со всей дури работая винтами, придавливаем аппарат к посадочной площадке.

…У нас есть устройство, захватывающее обух на крышке люка. Обух – обычный металлический выступ. Захватив его, мы стали подтягивать аппарат. Но так называемого присоса не произошло. И обух мы согнули, потом пришлось его переваривать.

Почему не произошло «присоса»? Либо негерметичность стального стакана, в котором находится люк, либо негерметичность присасываемой камеры.

Открывать входной люк при таких обстоятельствах было бессмысленно. Командир «Приза» поясняет это так:

– Наша задача – пристыковаться к комингс-площадке (и они её выполнили! – Н.Ч.). Дальнейшие действия за двумя подводниками (с однотипной «Курску» лодки. – Н.Ч.), которые должны были спуститься в камеру присоса и в стакане комингс-площадки открыть специальный клапан. Открыть и посмотреть: если давление начнет повышаться – значит, в лодке вода.

А поднимать люк было бессмысленно. Если бы в лодке были живые люди, они открыли бы люк сами и вышли на поверхность с индивидуальными спасательными аппаратами. Открыв люк, мы бы их просто утопили.

Заметим, 17 августа российские акванавты установили, что обеспечить герметичный стык между тубусом спасательного аппарата и стаканом аварийного люка – невозможно. Невозможно по причине того, что стакан «не держит вакуум» – где-то трещина, до которой не добраться. С этого момента отпала необходимость в иностранной помощи, поскольку и пилоты английской мини-субмарины столкнулись бы с той же самой безысходной проблемой – трещина, которая возникла при взрыве ли, при ударе о грунт – не давала возможности осушить переходную камеру. Все. Это был приговор тем, кто ещё мог жить в девятом. Специалистам это было ясно как дважды два. Но высокое начальство, но родственники погибших, но читающая и припавшая к телеэкранам публика не хотели верить в такой исход.

Отовсюду понеслись гневные крики: «Вы ничего не можете, у вас допотопная техника, вы растеряли все навыки! Надо было сразу просить иностранной помощи!»

И тем не менее 17 августа полуживая, полуразграбленная, кем только не клятая спасательная служба Российского военно-морского флота в виде обшарпанного и немолодого судна «Михаил Рудницкий» доказала, что она м о г л а без посторонней помощи извлечь подводников из кормового отсека! Восемь раз за одно погружение садился «Приз» на комингс-площадку! Это что – утраченные навыки? Этого мало для того, чтобы убедиться в невозможности присоса к комингс-площадке?

Представим на минуту: роковая трещина не повредила стакан аварийного люка – уже тогда, в то первое погружение «Приза» на его борт смогли бы перейти первые три подводника, если бы они были ещё живы, если бы их отсек был сухим и «держал» давление. Но не было ни того, ни другого, ни третьего…

Право открыть входной люк, когда уже не было никакой опасности затопить уцелевших, предоставили норвежским водолазам, они-то и снискали себе ореол настоящих «профи», истинных спасателей, которых позвали слишком поздно из-за «морских амбиций» и «преступной медлительности» негодяев адмиралов.

Одни комментаторы громко гневались и клеймили всех направо и налево, другие бесстрастно «информировали»: «Рудницкий» продолжает тщетные попытки закрепления спасательного снаряжения на корпусе подводной лодки… Спасатели применяют более совершенный аппарат «Бестер». Но он также оказывается неэффективным».

Да не «Бестер» оказывается неэффективным, а неэффективна шахта выходного люка с трещиной от взрыва. И вовсе не тщетными были попытки «Рудницкого» закрепить спасательное снаряжение, то бишь автономные аппараты, на корпусе лодки. Восемь раз только за одно погружение садился «Приз» Андрея Шолохова на комингс-площадку и закреплялся на ней. Смысл был не в «закреплении спасательного снаряжения», а в невозможности осушить доступ к лодочному люку. И нет в том никакой вины тех, кто это героически пытался осуществить.

Эх, если бы дали капитану 3-го ранга Шолохову сказать об этом перед телекамерой. Но мы узнали его правду только в сентябре, когда уже все вдоволь накричались и наплакались…

Глава третья

А БЫЛИ ЛИ СТУКИ?

Итак, 12 августа в 23 часа 30 минут «Курск» не вышел на очередной сеанс связи. Такое иногда случается, и это ещё не давало повода к самым худшим предположениям.

Спасательная операция началась сразу же, как только по флоту был объявлен поиск не вышедшего на контрольный сеанс связи «Курска». Поиск пропавшей субмарины, её обследование – это все спасательная операция, это её начальный этап. Невозможно спасать подводную лодку без информации о её реальном положение на грунте и техническом состоянии. Все это было проделано в рекордно короткие для таких аварий и таких гидрометеоусловий сроки.

Для сравнения: «Курск» лег на грунт неподалеку от того места, где в 1961 году так же неожиданно и безвестно затонула со всем экипажем дизельная подводная лодка С-80. Ее нашли и подняли лишь спустя семь лет. «Курск» успели найти менее чем за сутки. Он лежал с большим креном и поднятым командирским перископом в 48 милях от берега. Эта важная подробность может сказать о многом. Несчастье произошло на перископной глубине, видимо, при подвсплытии на сеанс связи. Эта глубина для подводников опаснее предельной, так как субмарины всех флотов мира не раз и не два попадали под форштевни надводных судов именно на перископной глубине. Трудно представить, чтобы акустики «Курска» не услышали перед подвсплытием шумы надводного корабля. Трудно надводному кораблю скрыть факт столкновения с подводным объектом.

Когда в Авачинской бухте затонул атомоход К-429, корабля хватились спустя почти сутки. Искать «Курск» адмирал Попов распорядился сразу же, как только ему доложили о невыходе подводного крейсера на связь. Именно он, командующий Северным флотом, провел потом все время в море, на борту «Петра Великого». Он сделал все, что мог, и даже более того. Человек великой отзывчивости, совести и интеллекта, он принял эту трагедию не как флотоначальник, а как истинный подводник, только чудом за тридцать лет подводной службы не разделивший участь своих собратьев по «Курску».

С бортом «Комсомольца» держали довольно устойчивую связь и было ясно с первых часов аварии – пожар… Здесь же лишь невнятные стуки из отсеков… И никакой информации.

Кстати, о стуках… Командующий Северным флотом в личной беседе с автором этих строк подтвердил, что гидроакустики записали их на пленку.

– Но, – заметил при этом адмирал Попов, – тщательный инструментальный анализ этих звуков показал, что исходили они не из прочного корпуса «Курска»…

Но это те стуки, которые записали, а ведь наверняка были и другие – с «Курска», которые, скорее всего, просто не успели услышать.

«Да были ли они?» – сомневаются теперь иные мои коллеги.

Стуки безусловно были, ибо первое, что станет делать подводник, оказавшийся в стальной могиле отсека – это почти рефлекторно бить железом в железо, надеясь, что откликнутся из смежных отсеков или услышат спасатели. Другое дело, как долго эти стуки продолжались. Их не могло не быть, поскольку подводник, оказавшийся в затопленном отсеке, будет подавать о себе весть ударами железа по железу. Впрочем, для этого не надо быть профессиональным подводником. Когда перевернулся линкор «Новороссийск», в его подпалубных помещениях не было подводников. Но моряки несколько суток стучали кувалдами в корпус, призывая помощь…

История спасения с затонувших подводных лодок знает невероятные случаи. В открытом океане шел буксир, матрос вышел выбросить за борт мусор и вдруг услышал телефонный звонок. Ушам не поверил – из-за гребней волн звонил телефон. Доложил капитану. Подошли – увидели буй с мигалкой, выпущенный с затонувшей подводной лодки. Достали из лючка телефонную трубку, связались с экипажем, выяснили в чем дело, дали радио в базу. По счастью, в ней оказался корабль-спасатель. Подводников всех подняли на поверхность. Но бывало и так, что лодка тонула у причала и помощь оказать не удавалось… Англичане не смогли спасти свою подводную лодку «Тетис», у которой корма находилась над водой. Всякое бывало…

Баренцево море… Третья неделя «черного августа». В точке гибели «Курска» собралась целая эскадра. Три тысячи моряков находились над погребенными заживо подводниками – сотни крепких, умелых, готовых пойти на любой риск людей. Их отделяло от подводного крейсера всего сто семь метров глубины и 80 миллиметров стали. Сознавать, что это расстояние непреодолимо, было убийственно и для спасателей, и для родственников погибающих.

Гидрокосмос во сто крат труднодоступнее, чем просторы Вселенной. Когда подводные лодки освоили глубину только в триста метров, человек уже поднялся над землей на сотню километров.

Нет пророка в своем отечестве, поэтому прислушаемся к тому, что говорит английский авторитет – бывший командующий подводными силами королевских ВМС контр-адмирал Б. Тэйлор: «Мы, подводники… отдаем себе отчет в том, что во многих случаях, в особенности с больших глубин, спасение невозможно. Мы сознаем, что нельзя ослаблять боевые возможности наших подводных кораблей, размещая на них слишком сложное и крупногабаритное спасательное оборудование. Короче говоря, мы ясно понимаем, что в нашем деле есть риск, но сознание этого не мешает нам выполнять свой долг».

Понимали это и парни с «Курска», что гарантированного стопроцентного спасения, случись беда, не будет. Но беда случилась такая, что и спасать практически было некого.

Ни один подводный аппарат, ни российский, ни зарубежный, так и не смог надежно пришлюзоваться к аварийно-спасательному люку кормового отсека – оказалось поврежденным зеркало комингс-площадки.

Судя по тому, что подводники не открыли этот люк изнутри сами и не попытались всплыть, крышку люка заклинило от удара о грунт.

Даже в обычных условиях не всегда просто открыть выходной, рубочный, люк – после обжатия корпуса на глубине его приходится иногда подбивать ударами кувалды. Неисправность кремальерного запора на крышке аварийно-спасательного люка на атомной подводной лодке К-8 не позволила открыть его изнутри во время пожара. Это стоило жизни шестнадцати морякам. С большим трудом его удалось открыть снаружи – в надводном положении. Что же говорить о попытках открыть такой люк после мощного удара тысячетонного корабля о скалистый грунт? Даже небольшое смещение крышки в своей обойме приведет к заклиниванию. Тем более что крышек две – нижняя и верхняя.

Норвежские спасатели люк все же открыли, затратив на это более суток. Заметим, что это сделали не руки водолазов-глубоководников, а манипулятор подводного робота.

Сначала был открыт перепускной клапан на крышке люка, чтобы стравить возможное избыточное давление. Мы все видели это, благодаря видеомониторам, укрепленным на их головах. Пузырьки воздуха из девятого отсека все же вырвались, но поднимались они недолго – это стравилась воздушная подушка, почти не содержавшая в себе кислорода… Отсек-убежище был затоплен. Теперь люк можно было вскрывать любым способом…

Не успели закончиться спасательные работы, начались гневные нападки – почему вовремя не истребовали иностранную технику? Да потому, что чужие аппараты так же несовместимы с нашими люками, как не подходят евровилки импортных электрочайников к отечественным розеткам. У нас даже железнодорожная колея другая – на две ладони шире.

Более-менее подошла британская спасательная субмарина… Но пока её доставили к месту работ, надобность в ней отпала – норвежские водолазы уже установили, что спасать некого.

Глава четвертая

ГДЕ СПИТ БЫЛАЯ СЛАВА РОССИЙСКОГО ВОДОЛАЗА?

Итак, кормовой люк открыли норвежские водолазы… А ведь ещё недавно слава российских водолазов гремела по всему миру. Где вы, капитан-лейтенант Виктор Дон, где вы, мичман Валерий Жгун? Это они в лето 1984 года спустились на погибшую у болгарских берегов подводную лодку Щ-204. Они открыли верхний рубочный люк, и из него вырвался воздух сорок первого года… Дон и Жгун спустились внутрь лодки в громоздких медных шлемах-трехболтовках, волоча за собой шланги и страховочные концы. Торпеды на «щуке» были в полном комплекте, но они так прокоррозировали за сорок три года, что могли рвануть от любого сотрясения корпуса. Водолазы проникли в центральный пост, забрали сохранившиеся там корабельные документы, штурманскую карту, дневник и сейф командира – капитан-лейтенанта И. Гриценко, а потом извлекли и его останки, и останки тех, кто был рядом с ним.

Я видел, как работал на затонувшем «Адмирале Нахимове» мой однофамилец Алексей Черкашин, старшина 1-й статьи, водолаз спасательного судна СС-21. Ему было чуть больше двадцати, но он делал то, на что не отважился бы и иной ас. Да он и сам был подводным асом. Он проникал в такие дебри затонувшего парохода, что нам, стоявшим на палубе под ярким солнышком, становилось страшно. Помню его доклад из подпалубного лабиринта пассажирских кают: «Вижу свет! На меня кто-то движется!»

Решили, что парень тронулся, и было отчего… Командир спусков кричал ему в микрофон: «Леша, кроме тебя, там никого нет и быть не может! Спокойнее! Провентилируйся!» – «Он ко мне приближается!» – «Кто он? Осмотрись! Доложи где находишься!» Черкашин доложил, посмотрели на схеме – оказывается, водолаз вплыл в салон судовой парикмахерской и увидел в зеркалах свет своего фонаря… Он вылез из корпуса полуседым. А ночью, после барокамеры, снова ушел под воду. Командующий Черноморским флотом вручил ему потом орден Красной Звезды. После службы Алексей остался работать водолазом в Новороссийске. Его сбил на машине сынок большого начальника. Парень получил травмы, несовместимые с профессией водолаза. Никаких компенсаций он не добился.

В его судьбе – судьба всей нашей Аварийно-спасательной службы. Символична и участь СС-21 – судна, идеально приспособленного для таких работ, какие велись на затопленном «Курске». Его продали то ли болгарам, то ли румынам в качестве буксира. Поднять бы документы да посмотреть, кто же это учинил…

А водолазы у ВМФ были. И какие водолазы!.. Еще в 1937 году водолаз ЭПРОНа Щербаков на состязаниях в Англии погрузился в мягком снаряжении на рекордную глубину 200 метров. Были и другие рекорды, уже в наше время. Была отечественная школа водолазов. Но ведь платить им, глубоководникам, надо было – аж целый червонец за каждый спуск… А экономика должна быть экономной.

Первым начал экономить на спасательной службе Главковерх Вооруженных Сил СССР Михаил Горбачев, который памятен подводникам тем, что, посетив одну из подводных лодок Северного флота, так и не рискнул спуститься внутрь по семиметровому входному колодцу. Под его верховной эгидой за несколько месяцев до трагедии в Норвежском море была расформирована единственная на Северном флоте спасательная эскадрилья гидросамолетов, тех самых, которые могли бы за час достигнуть места аварии «Комсомольца». Но «экономика должна быть экономной», а значит, спасение утопающих подводников должно стать делом самих утопающих. Под этим девизом и дожили до «Курска».

«Раньше и на Северном, и на Тихоокеанском у нас эксплуатировались две спасательные подводные лодки типа «Ленок», – сетуют сотрудники СКБ «Лазурит». – С «Ленком» не страшны никакие штормы: она встает над терпящей бедствие лодкой, и через аппараты типа «Приз» или «Бестер» происходит спасение подводников прямо на эту лодку.

Увы, эти лодки уже списаны».

А ведь всего в трех часах хода от места гибели атомарины стояла в Екатерининской гавани та самая специально оборудованная спасательная подводная лодка типа «Ленок». Она и сейчас там – раскуроченная, обездвиженная, списанная «на иголки». Стоит как надгробный памятник некогда славной АСС – Аварийно-спасательной службе ВМФ.

Ложь во спасение?

Еще одно гневное письмо: «Зачем нам так много врали? – вопрошает читатель из Подмосковья Игорь Лучинников. – Вели спасательные работы, заранее зная, что никого в живых нет. Зачем тогда нужно было ломать комедь с норвежцами? И про эти стуки врали, когда никто уже не стучал…»

Да, с самого начала специалисты предполагали, что живых осталось немного. Но знать, что никого в живых на «Курске» нет, – этого не было дано никому. Несколько моряков могли по стечению счастливейших обстоятельств уцелеть в кормовых отсеках и продержаться там сутки-другие. И вот ради них – возможно живых – спасательные работы надо было вести до последнего шанса. Этот последний шанс был исчерпан, когда открыли кормовой аварийный люк и убедились, что в отсеке вода.

Анализ воздуха, вышедшего из-под крышки люка, показал, что кислорода в нем всего 8%. (Для поддержания жизни необходимо не меньше 19—20%.) Восемь процентов означает, что кислород был не выдышан, а выжжен из атмосферы отсека. Ибо при стремительном затоплении лодки соленая вода вызвала множественные короткие замыкания едва ли не всюду, где находились под напряжением мощные электроагрегаты.

«Сказать правду»? Объявить сразу, что никого в живых нет и что спасать некого? Кому нужна была такая правда? Родственникам погибших? Они бы не поверили ни единому слову и все равно примчались бы в Видяево. И были бы правы, потому эта «правда» была бы неполной.

Смертолазы

Да, смертолазы. По-другому их и не назовешь. Ведь не просто же в воду они лазали; спуститься на глубину более ста метров, войти в искореженный отсек атомной подводной лодки, набитый трупами, и выйти потом в обнимку с мертвецом – тут такое мужество нужно, такая отвага, такое самообладание, что и сравнить-то не с чем, потому что никто никогда в мире такого не делал.

25 октября 2000 года российские водолазы Сергей Шмыгин и Андрей Звягинцев, спустившись через прорезанную брешь в восьмой отсек и перейдя через переборочный люк в девятый, наткнулись на тела троих погибших подводников, затем нашли четвертого. Тела были подняты на «Регалию». В кармане одного из погибших нашли обожженный по краям листок, на нем – карандашные строки, те самые, что облетели теперь весь мир: «Писать здесь темно, но попробую на ощупь. Шансов, похоже, нет…»

Мы знаем автора этой мужественной записки – капитан-лейтенант Дмитрий Колесников. Знаем всех, кого подняли водолазы, но мы не знаем пока имен тех, кто рисковал своими жизнями в подводной преисподней. На вопросы «кто они?» и «почему не называются их имена?» командующий Северным флотом адмирал Вячеслав Попов ответил так:

– Мы обязательно их назовем. Но, пока идет операция, надо думать об их родных и близких. Когда я поехал в Чечню, думаете, жена знала, что я на войне? Я для неё где был? На Новой Земле.

…Эти ребята похожи на тех, кто хорошо знает войну. Как бы уже воевавшие. И все равно идущие на войну. Ну как мои морские пехотинцы, которые прошли Чечню. Неторопливые, скрупулезные, серьезнейшие мужики. Одним словом, профессионалы.

Видеть лица этих людей довелось поначалу лишь одному журналисту – собственному корреспонденту «Красной звезды» по Северному флоту капитан-лейтенанту Роману Фомишенко. Он побывал на «Регалии» во время подводных работ. Вот его рассказ: «…Барокамеры. Их габариты не уступают железнодорожным цистернам. В округлых стенах небольшие иллюминаторы с мощными двойными стеклами. Заглядываю внутрь. С кроватей поднимаются двое рослых мужчин. Они улыбаются, приветливо машут руками. Видно, что с настроением у водолазов все в порядке.

За работой акванавтов больших глубин я наблюдаю с одного из постов. Заместитель руководителя водолазных работ капитан 1-го ранга Василий Бех на правах хозяина терпеливо объясняет мне, что происходит на экране. На одном из них – рука водолаза, сжимающего газовую горелку. «Это норвежский водолаз, заканчивает удаление части шпангоута, мешающего установке на прочном корпусе специального оборудования, – комментирует Василий Федорович. – А на этом мониторе общий план отсека. Здесь хорошо видно технологическое окно в легком корпусе…»

Заметно, как нелегко дается водолазу каждый поворот кисти. Движения замедленны. Виной всему тяжелейшие перегрузки. Тем не менее действия акванавта выверены до миллиметра.

На глубину водолазы уходят тройками: один норвежский оператор водолазного «колокола» и два российских водолаза. Все работы ведутся в три смены по 12 часов. В каждой смене свои командиры спусков, врач-физиолог, контролеры проверки водолазного «колокола», снаряжения и декомпрессионной камеры. Это капитаны 1-го ранга Алексей Пехов, Василий Величко и Анатолий Храмов, полковники медицинской службы Сергей Никонов, Анатолий Дмитрук и подполковник медслужбы Степан Скоц, мичманы Александр Филин, Борис Марков и капитан-лейтенант Ринат Гизатулин. Они круглосуточно следят за безопасностью водолазов-глубоководников, каждый из которых за одно погружение проводит на глубине не менее 6 часов.

Отработав положенное время, водолазы возвращаются в барокамеры, ставшие для них на все время операции домом. Там, как и на глубине, они постоянно находятся под давлением приблизительно в 10 атмосфер. Водолазы как бы постоянно пребывают на глубине. Таковы требования метода «насыщенных погружений», по принципу которого и трудятся акванавты.

Автономный водолазный комплекс «Регалии» имеет три отдельные 6-местные барокамеры, два сообщающихся с ними «колокола» и спасательный катер с барокамерой (для эвакуации водолазов с глубины в экстренных случаях). «Колокол» – своеобразный лифт, доставляющий водолазов из барокамер к месту работ. Этот подводный снаряд оборудован автономной системой жизнеобеспечения, средствами связи и всем необходимым, что требуется для управления действия пары водолазов».

«Регалия» уникальна ещё и тем, что может самопритапливаться, меняя осадку с 11 метров до 21. Это позволяет ей быть устойчивой даже в шестибалльный шторм. Необычна была и резка металла на глубине: мощная струя воды под давлением в тысячу атмосфер, насыщенная железными опилками, вгрызалась в самые прочные сплавы. Там, где дорогу преграждали трубопроводы, в ход шли гидравлические ножницы. Применялась и обычная газовая резка.

– Морская вода хорошо сохраняет останки, – комментирует события старейший водолаз Северного флота Владимир Романюк. – Тела, пролежавшие столько времени в воде, имеют, как мы говорим, «нулевую плавучесть». Это означает, что все они очень легкие на вес, поэтому водолазам, работающим на «Курске», не нужно большой физической силы, чтобы поднять тела в специальный контейнер…

Кстати говоря, на «Регалии» находились шесть врачей-психологов, которые индивидуально работали с каждым, кто побывал в затопленных отсеках. Во избежание «морально-психологических срывов», они не рекомендуют водолазам смотреть на лица погибших и вообще рассматривать их.

Что видели водолазы?

Наверное, самым первым увидел поверженный «Курск» командир подводного аппарата «Приз» капитан 3-го ранга Андрей Шолохов. Вот что он рассказал спустя несколько недель после своего погружения:

– После обследования кормового аварийного люка мы получили задание пройти в нос. Я, как командир, сидел за перископом и видел… Лодка обшита резиновыми листами толщиной 15—20 сантиметров, листы подогнаны друг к другу так, что между ними не просунуть лезвие ножа. Так вот, у меня создалось впечатление, что между этими листами можно было просунуть два-три пальца. Они разошлись…

На борту были ребята с лодки типа «Курск»: они должны были идти внутрь. (Внутрь девятого отсека, если бы удалось осушить входную шахту. – Н.Ч.) Один из них комментировал: проходим такой-то отсек…

И вдруг – лодка кончилась! Представьте пропасть под углом в 90 градусов. Торчат какие-то трубы искореженные, загнутые листы… И парень этот говорит: «Первого отсека не существует!» Как будто его отпилили или отрубили гильотиной.

Мы ещё походили осторожно над грунтом, а потом нам дали команду на всплытие.

Затем в отсеки вошли российские глубоководники, спущенные с норвежской платформы «Регалия».

Из беседы журналистки Наталии Грачевой со старшим инструктором-водолазом мичманом Юрием Гусевым на борту «Регалии»:

«– Тела лежали свободно или их приходилось вытаскивать с трудом?

– Да, приходилось вытаскивать. Тела были завалены, находились в труднодоступных местах.

– Что вы увидели в четвертом отсеке?

– Там все было завалено оборудованием… Мы там кое-какую документацию нашли. Но направлено все было, конечно, на поиски погибших.

– Какую документацию? Вахтенный журнал?

– Я не в курсе всего… Но из четвертого отсека какая-то документация была поднята. Я не знаю, был ли в том числе и вахтенный журнал…»

Можно со всей определенностью сказать, что вахтенного журнала в четвертом отсеке не было и быть не могло. Он мог быть только в центральном посту, во втором отсеке. Бумаги, которые извлекли водолазы из четвертого отсека, скорее всего, были типовой «отсечной документацией», которая никоим образом не могла бы пролить свет на причины взрыва.

«– Тела искали на ощупь? Или что-то видели?

– Было что и на ощупь. А потом, когда девятый отсек уже промыли, появилась кое-какая видимость.

– Вы говорите, что тела в девятом отсеке были завалены. Но при этом люди одеты так, как будто готовились выйти. Выходит, завалило их во время подготовки на поверхность? Или уже после смерти?

– Вообще-то непонятно… Может, их после того уже, как они погибли, завалило. Вода стала поступать – ящики те, которые могли плавать, поднялись, потом воздух из них вышел – они затонули, опустившись на тела… Такая могла ситуация быть. Возможно…»

Рассказ мичмана дополняет командир отряда глубоководников Герой России Анатолий Храмов:

– Нервных срывов у нас не было. Тот период, когда нас в целях психологической подготовки водили по моргам, был куда тяжелее. При погружении самым неожиданным и тягостным оказывалось состоянии отсеков – в одном, жилом, все было завалено кроватями, шинелями, дверьми… В другом – все обгорело и покрылось какими-то жирными хлопьями, вероятно, результат химической реакции…

Мы пошли в четвертый отсек, хотя работать там не было никакого смысла – он тоже был весь забит разрушенными конструкциями, тросами, все перемешано, как будто там прессом прошлись. Мы за полтора дня разгребли три метра прохода (родственники просили хоть что-то оттуда достать) – нашли тужурку с погонами, а в ней ещё документы оказались. Чьи – не знаю.

На борту «Регалии» постоянно находились прокурор и следователь, и если первые записки нам ещё показывали, то последующие уже не стали.

Когда один из водолазов, Сергей Шмыгин, зашел в восьмой отсек, который сохранился гораздо лучше других, то испытал просто-таки потрясение: чисто внутри, приборы на местах, следы пребывания людей видны, а людей нет. Сергей говорит: «Даже жутко стало – как в фильме «Сталкер». А в девятом отсеке как в аду: все обуглено, оплавлено, все в копоти, искали на ощупь…

Мы очень надеялись на четвертый отсек – там могли сохраниться личные вещи, но он оказался очень сильно поврежден. На первый взгляд даже странно – переборка между третьим и четвертым цела, межотсечная дверь задраена, люк на месте, а внутри будто каток прошел. Мы доложили об этом генеральному конструктору «Рубина» Игорю Спасскому. Он сказал, что так и должно быть – взрывная волна прошла по незадраенным магистралям системы вентиляции».

Сегодня мы знаем имена этих людей отчаянной отваги и высочайшего профессионализма: Сергей Шмыгин, Андрей Звягинцев, Юрий Гусев…

Как и все, я с замиранием сердца следил по голубому экрану за работой наших парней и их норвежских коллег. Сердце екало при мысли, что в отсеках «Курска» может случиться то, что дважды стряслось в коридорах затонувшего лайнера «Адмирал Нахимов». Поднимая тела погибших пассажиров, два водолаза заплатили за это жизнью. А ведь пароход лежал на глубине вдвое меньшей, чем подводный крейсер. Тогда я оказался невольным свидетелем гибели опытнейшего черноморского водолаза мичмана Сергея Шардакова. Он проник в одну из самых труднодоступных палуб лежащего на борту парохода. Пробираться приходилось на четвереньках. Когда-то люди проходили, пробегали там, не задумываясь, сколько шагов им приходится делать. Теперь же в расчет брался каждый метр этого перекошенного, враждебного пространства. Мичман прополз под приподнятой и подвязанной пожарной дверью и стал осматривать каюты правого борта – одну, другую.

Он походил на спелеолога, проникшего в разветвленный пещерный ход, чьи стены то, сужаясь, давят на тебя со всех сторон, то неожиданно расходятся, открывая пропасть, бездну. Но спелеологу легче – в пещере, пусть самой глубокой, воздух, а не вода, обжимающая тебя с пятидесятитонной силой.

И в мирное, и в военное время у водолазов те же враги – глубина, холод, «кессонка», удушье…

Осмотрев открытые каюты, Шардаков пробрался в самый конец малого вестибюля, перекрытого второй пожарной дверью. Отсюда уходил вглубь – к правому борту, к каюте № 41, двухметровый коридор-аппендикс. Мичман доложил, что раздвижной упор, который он притащил с собой вместе со светильником и ломиком, упереть не во что и что он попробует выбить дверь ногами. Однако дубовое дверное полотнище не поддавалось.

– Стоп! – остановил его командир спуска Стукалов. – Отдышись. Провентилируйся. Попробуй поддеть петли ломиком.

Офицер пошутил насчет того, что водолазам не помешало бы пройти курсы взломщиков, и все прекрасно поняли, что незамысловатой этой шуткой он попытался скрасить глухое одиночество Шардакова в недрах затонувшего парохода.

Сергей работал рьяно, поддевая ломиком петли неприступной двери. Только тот, кто сам ходил на такую глубину, мог понять, чего стоило Сергею каждое усилие. Он дышал отрывисто, как молотобоец, но орудовал изо всех сил и даже вошел в азарт: колотил ломиком в дверь и после того, как Стукалов велел положить инструмент (для другого водолаза) и выходить. Время пребывания под водой истекло. Шардаков неохотно подчинился и двинулся в обратный путь.

Я уже собрался было отправляться в каюту – самая интересная часть подводной работы закончилась, как вдруг из динамика раздался приглушенный стон.

– Второй, как самочувствие? – всполошился Стукалов.

– Хорошее, – скорее по привычке, чем по правде доложил мичман и тут же поправился: – Плохое…

Он процедил это сквозь зубы, с натугой.

– Сережа! Провентилируйся! – привстал из-за стола Стукалов.

Динамик бесстрастно передавал звуки возни, борьбы, прерывистое дыхание, затем хриплое:

– Не могу… Запутался… Не могу до переключателя дотянуться…

Переключатель, которым водолаз вентилирует дыхательный мешок, висит на груди на трех коротких шлангах. Должно быть, его забросило на спину, а спутанные руки не могли до него дотянуться. Что там случилось, понять было трудно – Шардаков надсадно хрипел… Можно было только догадываться – что-то придавило его там, в темной тесноте подводной катакомбы.

– Перевести Второго на аварийную смесь! – приказал Стукалов, и к задыхающемуся Шардакову пошел по шлангу воздух, обогащенный кислородом. Но и это не привело его в чувство. Шардаков дышал надрывно…

– Сережа, вентилируйся, если можешь, – уговаривал его командир. – Не шевелись, не дергайся. К тебе идет страхующий водолаз. Вентилируйся!

Страхующий водолаз – молодой моряк Сергей Кобзев – изрядно продрог на страховке, закоченел, срок пребывания его на тридцатиметровой глубине тоже подходил к концу, но он, не раздумывая, двинулся на помощь товарищу: бесстрашно спустился в кромешную темень коридора-колодца (светильник остался у Шардакова), на ощупь преодолевал повороты и спуски, перебирая в руках шланг-кабель застрявшего мичмана. Кобзев лез сюда впервые – до этого он всегда стоял на борту, у дверного проема, – и понимал, что тоже рискует зацепиться, ибо одно неосторожное движение – и кабель-шланги его и Шардакова перевьются, словно змеи. И все же он добрался до злополучной двери, вытащил из-под неё товарища, провентилировал его снаряжение.

Их было двое живых в этом царстве мертвых, всего двое в этом огромном, некогда густонаселенном городе-судне, которое уходило теперь в придонный ил, подобно Атлантиде. Над их головами, точнее, над палубами, трубами, мачтами поверженного лайнера покачивалась целая эскадра спасателей, но сотни тысяч лошадиных сил её мощи ничем не могли помочь одному человеку вытащить другого. Едва Кобзев подтянул бесчувственное тело Шардакова к шахте коридора, как шланг мичмана снова за что-то зацепился. Зацепился безнадежно… Кобзев выбился из сил, сорвал дыхание, и Стукалов приказал ему подниматься к выходу, к водолазному «колоколу», висевшему над опрокинутым бортом «Адмирала Нахимова», словно спасительный воздушный шар. Приказ был отдан вовремя: Кобзев едва смог сам выкарабкаться из зева палубной двери. Шел четвертый час ночи…

Я и не заметил, как в рубке собрался целый консилиум из корабельных инженеров, водолазных офицеров и флагманских врачей. Кто-то жадно пил воду из стеклянного кувшина, Стукалов смахивал со лба холодный пот и твердил в микрофон, как заведенный: «Сережа, провентилируйся! Сережа, провентилируйся…» Он повторял это в сотый, а может, в тысячный раз, надеясь только на то, что у Шардакова в мгновенья даже смутного прояснения мог рефлекторно сработать водолазный навык – пальцы сами собой нажмут рычажок переключателя. Так оно и случилось. Вахтенный у щита первым заметил, как дрогнула стрелка манометра, и радостно завопил:

– Второй вентилируется!

Мы все услышали шум воздуха, рвущего воду. Шардаков вентилировался в полузабытьи, подчиняясь настырным просьбам-приказаниям Стукалова. Все повеселели. На шкафуте спасательного судна лихорадочно готовилась к спуску партия новых водолазов. Но им требовалось добрых полчаса, чтобы добраться до Шардакова. Мичман же дышал редко и надрывно, словно легкие его были избиты в кровь… Порой казалось, что все это происходит не на яву, а в некоем страшном радиоспектакле. Увы, к Шардакову не успели. Он задохнулся…

Я рассказываю эту печальную историю для того, чтобы была ясна мера риска тех акванавтов, которые выполнили нечеловечески трудную работу на «Курске». Она продолжалась 19 суток. И не в Черном, а в арктическом штормовом море. И на вдвое большей глубине, и в куда более тесном пространстве. Слава богу, обошлось без новых жертв.

Кстати, командиром одного из спусков на СС-21 был тогда капитан-лейтенант Василий Величко. Именно он возглавил потом отряд российских глубоководников, вошедший в отсеки затопленного «Курска».

Капитан 1-го ранга Василий Васильевич Величко и его группа из 12 специалистов вылетели в Мурманск из питерского аэропорта Левашово 8 сентября 2000 года.

– Мои ребята – уникальные специалисты, – рассказывает он. – Выполняют любые работы на глубине: сварку, резку, взрывные работы. Половина личного состава группы – офицеры, остальные – мичманы.

«328-й аварийно-спасательный отряд существует уже семь лет, – сообщает журналистка Марина Танина. – Создание его – заслуга капитана 1-го ранга Василия Величко, в прошлом главного водолазного специалиста Черноморского флота. Командование ВМФ поручило ему создать аварийно-спасательный отряд, равных которому нет в России. А поскольку водолазов-глубоководников в нашей стране не так много – всего около ста человек, Величко собрал лучших со всего бывшего Союза».

– Почему же их не было в первые дни аварии на «Курске»? – недоуменно спросят многие.

А потому что там были нужны спасатели совсем иного рода – акванавты, пилоты автономных подводных аппаратов, и они там были в самые первые дни. Потому что только на таких мини-субмаринах и можно было поднять на поверхность подводников, если бы они были живы.

Могли ли наши водолазы открыть злополучный входной люк в девятый отсек? Не сомневаюсь, что могли, поскольку выполнили работу во сто крат более сложную – эвакуацию тел погибших из заваленных отсеков. Тогда почему же на позор нам всем люк открывали норвежцы?

Объясняю себе только одним – это военная дипломатия: надо было показать, что мы не чураемся иностранной помощи – раз; надо было показать независимым специалистам, что люк в девятый так просто не открывался, его все-таки заклинило – два; наконец, важно было, чтобы иностранцы сами убедились, что шлюзовая камера и в самом деле оказалась затопленной после взрыва.

Для профессионалов любого флота стало ясно – спасение при таких условиях невозможно. Тем более что и спасать-то уже было некого…

11 ноября водолазы вернулись из Норвегии в Санкт-Петербург. В аэропорту Пулково их встречали с шампанским, обнимали, дарили цветы. Они разъехались по домам и весь день отсыпались. Ночью одному из них стало плохо, его тут же увезли на дополнительную декомпрессию. Остальные прошли полномасштабное медицинское освидетельствование и уехали с семьями на отдых.

Как потом выяснили журналисты, пытавшиеся отыскать героев водолазной эпопеи, ни у одного из питерских «смертолазов», за работой которых следил весь мир, нет домашних телефонов, да и квартиры-то имеют далеко не все.

В России все секрет и ничто не тайна. Водолазов не представили журналистам. А зря.

Глава пятая

ОГНЕННАЯ РАЗВЯЗКА

Одна из разгаданных ныне мрачных загадок «Курска»: почему тела поднятых подводников, в том числе и тех, кто написал после взрыва записки (Колесникова и Аряпова), были обгоревшими, даже частично обугленными? Когда же они успели написать свои записки? Выходит, пожар был уже после того, как они перешли в отсек, слегка отдышались, провели перекличку?

Да, так оно и было.

Но что горело, почему вспыхнуло пламя, когда на лодке все уже было обесточено, все вроде бы стихло?

Самая вероятная причина пожара, погубившего всех, кто пытался спастись в девятом отсеке, – вспыхнули пластины регенерации при попадании на них масла. Судя по тому, что посмертная записка Колесникова была в масляных пятнах, маслом, хлынувшим из лопнувших при взрыве гидравлических систем, было забрызгано все – и сами подводники, и стенки отсеков. При попадании масла, даже одной капли, на пластину химически связанного кислорода – «регенерации», как её называют подводники в обиходе, – происходит бурное горение, которое не останавливает практически ничто – ни вода, ни пена, ни порошок, ни наброшенная противопожарная кошма: горение не нуждается во внешнем кислороде, поскольку пластина содержит его в себе. Иногда вспышку «регенерации» вызывает даже вода, попавшая на пластину. От такого пожара погибла в Бискайском заливе атомная подводная лодка К-8 в 1970 году (первая наша потеря атомарины в море). Одна из металлических коробок, в которых хранятся пластины до применения, потеряла герметичность, в неё проникли вода, или масло, или вода, смешанная с маслом, «регенерация» тут же вспыхнула, и начался неукротимый пожар.

На одной из подводных лодок возгорание «регенерации» случилось и вовсе по причине трагикомического свойства. Молодой матрос укачался во время шторма (был надводный переход) и «скинул харч», как говорят моряки, в пустую коробку из-под кислородных пластин. На беду, это произошло почти сразу после завтрака – флотский завтрак стандартен: чай и хлеб с маслом. На дне коробки оставались крошки от «регенерации», которые, соединившись с бутербродным маслом, сразу же вспыхнули.

Короче, кислород с маслом такое же опасное сочетание, как огонь с порохом.

Теперь представим себе обстановку в девятом отсеке. Подводники, чтобы насытить кислородом свой скудный воздух, вскрыли жестянки с пластинами и снарядили ими регенеративные дыхательные установки (РДУ – «эрдэушки»). Это железные контейнеры вроде тумбочек, в которых пластины устанавливают, как уточняет бывший командир-подводник капитан 1-го ранга Тужиков, «в резиновых перчатках на резиновом коврике, строго в вертикальном положении и желательно сухом отсеке. Потому что, не дай бог, попадет хоть капля масла или жира на такую пластину – огонь вспыхнет, как при аргонодуговой сварке. Использовать их в затопленном отсеке, при крене – нереально».

Да, нереально, но ничего другого не оставалось, как снаряжать РДУ, возможно, в темноте, на ощупь, в отсеке отнюдь не сухом да ещё забрызганном маслом, которого в кормовых отсеках всегда в избытке.

Тужиков: «На «Комсомольце», например, в кормовом отсеке была цистерна для слива грязного масла от главного упорного подшипника. А основные масляные цистерны – в турбинных отсеках, и это масло по трубочке идет туда самотеком…»

Пожар мог вспыхнуть и при снаряжении «эрдээушек», и позже, когда обильно замасленная вода, наполнившая трюм девятого отсека после взрыва и удара лодки о грунт, стала подниматься и добралась через какое-то время до пластин в РДУ, которые и сработали как химический взрыватель замедленного действия. Так срок жизни подводникам в корме, скорее всего, был отмерен не столько наличием кислорода в воздушной подушке, сколько скоростью поступления воды, точнее, тем моментом, когда масло на её поверхности пришло в соприкосновение с кислородовыделяющими пластинами. Как скоро сработали эти клепсидры смерти, как быстро поступала в отсек вода и сколько её уже там было к тому моменту, когда в девятом собрались все, кто уцелел? Теперь уже никто точно не ответит на эти вопросы. Можно только предположить, что сразу же после взрыва в отсек хлынула вода из разорванных вентиляционных магистралей, которые проходят через все отсеки. Насколько быстро удалось перекрыть клинкеты внутрисудовой вентиляции и насколько легко и успешно они сработали после страшного удара, если задраивали их к тому же полуоглушенные матросы, – вопрос. Во всяком случае вода уже подтопила отсек. Но самый главный и самый неукротимый источник забортной воды – это два дейдвудных сальника в кормовой части девятого отсека. Через них уходят за борт гребные валы. Отверстия, проделанные в прочном корпусе под валы, – огромны, каждое размером с добрый бочонок. Их герметичность обеспечивается сальниками, которые вполне могли быть выбиты инерционным сдвигом (при ударе о грунт) самих многотонных валов, увенчанных семитонными гребными винтами. Пойди вода оттуда, остановить её практически невозможно, место труднодоступное да и сил ни у кого почти не оставалось… Море само милосердно ускорило развязку.

Если к началу пожара хоть кто-то ещё и дышал, то огонь избавил всех от дальнейших мук.

Горящая «регенерация» превратила девятый отсек в подобие крематория, пока и его не погасила вода.

Водолаз Сергей Шмыгин, вошедший в девятый отсек, был поражен, помните:

– Там было, как в аду: все обуглено, оплавлено, все в копоти, искали на ощупь. А в смежном – восьмом – все чисто, приборы на местах. Следы пребывания людей видны, а людей нет. Даже жутко стало – как в фильме «Сталкер».

Все объяснимо – люди перешли в отсек-убежище, в девятый, и снарядили РДУ, вскрыв жестянки с «регенерацией»…

Неужели наши химики не могут до сих пор придумать более безопасные способы добывания кислорода?

«Почему так поздно обратились к норвежцам за помощью?!» – этот вопрос задают почти все. Но если бы каждый из гневных вопрошателей поставил себя на место спасателей, возможно, обвинительный тон был бы на градус ниже. Примеряю ситуацию на себя: случилась беда – известно только то, что лодка лежит на грунте и не подает признаков жизни. Задача: открыть кормовой рубочный люк. Действую, как учили, – спускаю спасательный подводный аппарат (батискаф «Бестер» или «Приз») – слава богу, они под рукой и экипажи в строю, дело за малым – сесть на комингс-площадку (которая вовсе не площадка, а широкое плоское кольцо из шлифованной стали), герметизировать место стыка, а потом открыть верхний рубочный люк. Мои люди и моя техника могут все это сделать. С какой стати мне заранее расписываться в собственной немощи, звать весь мир на помощь, если я знаю, что я могу это сделать сам? И мои люди это делают даже с помощью своей не самой новой техники – они стыкуют свои батискафы с кормовым люком и раз, и другой, и третий… Но тут выясняется невероятное: в толстенной стали комингс-площадки – трещина. Присос невозможен, открыть люк из переходной камеры аппарата невозможно, а значит, невозможен и переход подводников, если они живы, из кормового отсека в спасательный аппарат. Я понимаю – это конец. Это приговор тем, кто, может быть, ещё жив. Время вышло… Теперь открывание люка – это не спасательная задача, а техническая. Теперь его можно открывать с помощью водолазов-глубоководников – норвежских ли, китайских, российских.

Российские глубоководники, оказывается, не вывелись на корню, они откликнулись из разных мест страны, куда их позабросила погоня за хлебом насущным. Нет сомнения – они бы открыли люк. Но лучше пригласить норвежцев, чтобы избежать тех обвинений, которые были брошены спасателям «Комсомольца» – вы отказались от иностранной помощи, дабы не раскрывать военных секретов. И я приглашаю норвежцев. А дальше начинается телевизионное шоу, смонтированное так, чтобы побольнее ткнуть и без того обескураженного российского спасателя. Нам показывают чудеса иноземной оперативности: на наших глазах в корабельной мастерской изготавливается «ключ» к люку – обыкновенная «мартышка», которая имеется на любом российском корабле – рычаг-усилитель нажима руки. Потом этот чудо-ключ спускают водолазу и тот открывает злополучный люк. Публика аплодирует норвежцам и клянет Российский флот, что и требовалось режиссерам действа. За кадром же остается то, что заклинивший люк открывает вовсе не рука водолаза, оснащенная ключом-«мартышкой», а стальной манипулятор робота, который распахивает её с усилием в 500 килограммов. Никто не говорит зрителям, что теперь, когда стало предельно ясно – живых в корме нет, люк этот все равно чем открывать – норвежским ли роботом или крюком российского плавкрана. Ибо теперь не страшно затопить затопленный отсек, вскрыв оба люка без герметизации выхода из подводной лодки. Никто не сообщил, что норвежцы бились с крышкой люка почти сутки. На экране все было эффектно и просто: пришли, увидели, победили; спустились, сделали, открыли… Никто не сказал об огромной разнице в задачах, стоявших перед российскими акванавтами и норвежскими водолазами. Первые должны были обеспечить герметичный переход в лодку, вторые – открыть люк любым удобным способом, не заботясь о том, что при открытии его в девятый отсек ворвется вода… Попробуй теперь скажи, что это мы могли сделать и сами, пригласив российских глубоководников из гражданских ведомств – из той же Южморгеологии… Так почему же не пригласили? Да потому что норвежцы оказались ближе, да потому что над командованием флота, как дамоклов меч, висело заклятье – «вы из-за своих секретов побоялись принять иностранную помощь! Вам ваши секреты дороже матросских жизней!».

Однако не флот решал – принимать иностранную помощь или нет и когда её принимать. Решала Москва, и на самом высоком государственном уровне…

Образ российского спасателя отпечатан ныне в общественном сознании в самых черных тонах: беспомощен, неразворотлив, преступно нетороплив… Плохо оснащен – да, все остальное – ложь! Развернулись и вышли в точку работ в рекордные сроки, работали под водой за пределом человеческих возможностей, рискуя собственными жизнями. О какой «преступной неторопливости» можно говорить, если в организации спасательных работ принимал участие офицер оперативного отдела штаба Северного флота капитан 1-го ранга Владимир Гелетин, чей сын, старший лейтенант Борис Гелетин, находился в отсеках «Курска»? Родители погибших подводников создали свою комиссию по оценке спасательных работ, куда вошли три бывших флотских офицера. По распоряжению адмирала Попова они были доставлены на вертолете в район спасательных работ. Вернувшись в Североморск, они поблагодарили комфлота за все то, что было сделано для спасения их сыновей, увы, не увенчавшегося успехом.

Глава шестая

«КУРСК»: ВСПЛЫТИЕ ПОСЛЕ СМЕРТИ

В Баренцевом море вот-вот начнутся судоподъемные работы. О том, надо поднимать «Курск» или не надо, споры ведутся почти весь год, отделяющий нас от трагедии в Баренцевом море.

На моем столе лежит обращение председателя Санкт-Петербургского клуба моряков-подводников Игоря Курдина к Президенту России Владимиру Путину. В обращении – просьба не извлекать тела погибших из отсеков, дабы избежать новых жертв и возможной экологической катастрофы. Этот документ подписали семьдесят восемь родственников погибших подводников, проживающих в Видяеве, Севастополе, Санкт-Петербурге, Курске…

Тем не менее мнения всех причастных к этой проблеме специалистов резко разделились. Одни считают, что останки подводников надо извлекать лишь с подъемом подводного крейсера. Другие утверждают, что лучше не разорять братскую могилу подводников.

– Длительное воздействие морской среды, – говорит начальник 124-й центральной лаборатории медико-клинической идентификации Владимир Щербаков, – стирает значимую для экспертов нашего профиля информацию. Но, несмотря на все это, я уверен, что в 60—70% будет достаточно обычного визуального опознания. И дело даже не столько в работе экспертов: у моряков лучше всех в вооруженных силах развита маркировка одежды и других ориентирующих признаков.

Так-то оно так, на робе каждого матроса нанесен его боевой номер, на куртке каждого офицера или мичмана нанесена аббревиатура его должности. Но… Вспомним взрыв в переходе на Пушкинской площади. Людей, попавших в ударную волну, просто вытряхивало из одежды. Это при трех килограммах тротила, а на «Курске» рванули сотни килограммов взрывчатки… Что толку от маркировки на сорванных робах?

Да, морская вода обладает бальзамирующими свойствами. Когда спустя пять лет со дна Тихого океана были подняты носовые отсеки затонувшей по неизвестной причине советской подводной лодки К-129, в них обнаружили довольно хорошо сохранившиеся тела подводников, по их лицам легко определялся возраст и национальные особенности. Но лодка лежала на глубине в пять с лишним километров. Трупы сохранились, потому что пребывали в анаэробной среде, при довольно низкой температуре, в закрытых отсеках. «Курск» же, по образному выражению одного из водолазов, обследовавших корпус, напоминает стакан – чудовищной силы взрыв продавил прочные переборки едва ли не до самого реакторного отсека. Это значит, что останки подводников доступны всем придонным обитателям моря.

Еду в Мурманск. Там живет один из самых авторитетных специалистов-подводников – контр-адмирал Николай Мормуль, который возглавлял в свое время техническое управление Северного флота, участвовал во многих спасательных операциях. Он тоже обратился с письмом к Президенту и в Правительственную комиссию по расследованию причин гибели «Курска»:

«Я – бывший подводник из первого экипажа первой атомной подводной лодки Советского Союза. За 30 лет морской службы принимал участие в спасении людей и ликвидации шести аварий на подводном флоте и их последствий… Не всем известны сложные детали извлечения погибших из аварийной подводной лодки. В 1972 году мне пришлось заниматься этим, когда после жестокого пожара в девятом отсеке АПЛ К-19 пришла в базу на буксире, имея на борту тридцать два трупа. Операция по извлечению погибших моряков потребовала хирургического вмешательства врачей. Дело в том, что тела их застыли в самых неудобных для вытаскивания через люки позах, в так называемой «крабьей хватке», когда руки погибших обхватывали механизмы, кабельные трассы, агрегаты. Врачам пришлось расчленять тела. Замечу, что все это происходило не на стометровой глубине, а в надводном положении – у причала родной базы. Не представляю, какими нервами должен обладать водолаз, чтобы заниматься «хирургическим вмешательством» в тесноте затопленного отсека.

Мое мнение – коль Судьба, Бог и Природа распорядились их жизнями таким образом, не обернется ли подобная «эвакуация» невольным кощунством над их телами? Как подводник, я предпочел бы себе могилой океан, если бы мне выпал подобный жребий. Думаю, что и все мои коллеги по суровой и опасной профессии придерживаются подобного мнения».

– Николай Григорьевич, а надо ли вообще поднимать «Курск»? Если это делать ради оздоровления радиационно-экологической обстановки в Баренцевом море, то надо сначала поднимать то, что было затоплено там в 60-70-е годы.

– Вы правы, реакторы «Курска» после всего того, что было затоплено возле Новой Земли и в Карском море, не делают особой экологической погоды, тем более что, как уверяют их создатели, они заглушены и фона нет. Правда, трудно представить себе, что после такого взрыва, после удара лодки о грунт 90-тонные махины реакторов не сдвинулись с места, не пришли в непредсказуемое состояние. Теперь они как гранаты на боевом взводе – только тронь…

Кстати говоря, «Курск» не одинок в арктических водах. В Карском море лежит ещё один затопленный атомоход – К-27…

Так я узнал о ещё одной морской трагедии, о которой, если бы не «Курск», наверное, и не вспомнили.

Глава седьмая

«ЗОЛОТАЯ РЫБКА» ПОД МАСКИРОВОЧНОЙ СЕТЬЮ

В Карском море, омывающем скалистые утесы Новой Земли и берега Ямала, лежит в заливе Степового атомная и навечно подводная лодка К-27. Как она там оказалась? Неизвестная миру катастрофа вроде «Комсомольца» или «Курска»? Да, катастрофа, но совсем иного свойства…

В октябре 1963 года была спущена на воду и сдана Богу в руки, а флоту в опытовую эксплуатацию уникальная атомарина. Нарекли её К-27. Литера «К» означала принадлежность её к классу подводных крейсеров. Это была, как утверждают старожилы Северного флота, первая в мире атомная охотница на подводные лодки. Уникальность её определялась тремя буквами – ЖМТ, что в расшифровке обозначает жидкометаллический теплоноситель. Это значит, что в парогенераторы вместо воды, как на других атомаринах, поступала расплавленная жаром реактора свинцово-висмутовая лава.

О первых походах необычного корабля рассказывает старший помощник командира К-27 капитан 2-го ранга Юрий Воробьев:

– В 1964 и 1965 годах К-27 (получившая у моряков на Северном флоте название «Золотой рыбки») совершила два автономных похода. Первая «автономка» по длительности пребывания под водой стала для ВМФ рекордной для того времени и подтвердила высокие эксплуатационные качества корабля. В походе на борт поступило сообщение, что создателям АПЛ (часть из них была на борту) присуждена Ленинская премия. Впоследствии высокие государственные награды получили и члены экипажа.

Огромный интерес проявляла к нам американская военная разведка. Первый выход «Золотой рыбки» в дальние моря осуществлялся в условиях строжайшей секретности. Лодка вышла из базы на Кольском полуострове, погрузилась и после перехода всплыла в Средиземном море, у борта находившейся там плавбазы с заранее натянутым тентом для скрытности. Так вот сразу после всплытия подлетел вертолет американских ВМС, снизился и из него в мегафон на чистом русском языке поздравили командира и экипаж с благополучным прибытием…

О дальнейшей судьбе «Золотой рыбки» поведал Николай Григорьевич Мормуль:

– Вернувшись из Средиземного моря, лодка пришла в Северодвинск на судоверфь, которая её родила, и встала к тому же причалу, от которого её оторвали, словно ребенка от пуповины. Здесь К-27 снова прочно и надолго связали береговыми коммуникациями, обеспечивавшими жизнь реактора. Предстояла перезарядка реакторов, и кульминационным моментом этой операции была выемка из реактора отработанной активной зоны. После этого, длившегося несколько месяцев, первого этапа последовал осмотр внутренностей корпуса реактора и загрузка в расплавленный металл свежей активной зоны.

Хочу пояснить: «активная зона» – это блок, в котором вмонтированы урановые стержни. Забавно вспоминать, но в первые годы обучения экипажей в Обнинске слово «реактор» произносить запрещалось. Это приравнивалось к разглашению государственной тайны. Даже на лекциях перед своими слушателями преподаватели реактор называли «кристаллизатором». Хотя из магазинных очередей в Северодвинске наши жены приносили порой такие тайны, что мы только диву давались…

После перезарядки реакторов надо было вновь смонтировать системы и механизмы, а также провести швартовые и ходовые испытания.

В мае 1968 года субмарина совершила переход из Северодвинска в главную базу и приступила к отработке курсовых задач. За 2-3 дня К-27 должна была провести контрольный выход и развить 100-процентную мощность. Однако парогенераторы на левом борту давали хронические микротечи, и это благоприятствовало образованию окислов и шлаков теплоносителя. Командир БЧ-5 Алексей Анатольевич Иванов давно требовал температурной регенерации сплава. Эту операцию производят при стоянке подлодки у причала, а такую возможность найти было не просто, ведь лодка связана с другими системами флота, зависит от погоды, авиации и прочего. И хотя Иванов записал в журнал: «БЧ-5 к выходу в море не готова», мнение главного инженера корабля попросту проигнорировали. Лодка вышла в полигон боевой подготовки. Кроме 124 человек штатного личного состава, на её борту находились представители главного конструктора по реакторной становке В. Новожилов, И. Тачков и представитель НИИ А. Новосельский.

– И что же потом случилось?

– Вот вам моя только что вышедшая книга «Катастрофы под водой». Читайте!

Читаю: «В 11 часов 35 минут 24 мая 1968 года стрелка прибора, показывающего мощность реактора левого борта, вдруг резко пошла вниз. На пульте управления главной энергоустановки находился в это время и командир БЧ-5. Иванов понял: то, чего он опасался, все-таки случилось… Окислы теплоносителя закупорили урановые каналы в реакторе, как тромбы – кровеносную систему человека. Кроме того, вышел из строя насос, откачивающий конденсат. Тот самый, от которого образовались окислы.

В последующем расчеты показали, что разрушилось до 20 процентов каналов. Из этих разрушенных от температурного перегрева – попросту говоря, сгоревших – каналов реактора теплоноситель разносил высокоактивный уран по первому контуру, создавая опасную для жизни людей радиационную обстановку. Даже во втором отсеке, где расположены кают-компания и каюты офицеров, уровень радиации достиг 5 рентген. В реакторном отсеке он подскакивал до 1000 рентген, в районе парогенераторов – до 500… Напомню, что допустимая для человека норма – 15 микрорентген. Переоблучился весь экипаж, но смертельную дозу получили в первую очередь те, кто работал в аварийной зоне».

– В марте 1998 года, спустя 30 лет после аварии на К-27, – продолжает свой рассказ Николай Мормуль, – я в очередной раз находился на излечении в Научно-лечебном центре ветеранов подразделений особого риска и встретился там со своим сослуживцем по атомным подводным лодкам на Северном флоте контр-адмиралом Валерием Тимофеевичем Поливановым. Рассказал ему, что продолжаю работать над атомной темой о подводниках, и просил поделиться своими воспоминаниями и фотографиями в период службы на 17-й дивизии подводных лодок в Гремихе. Через некоторое время он прислал мне письмо, в котором написал об аварии на К-27. В 1968 году капитан 1-го ранга Поливанов был начальником политотдела дивизии и о событиях на лодке осведомлен был очень хорошо. Вот что он сообщил:

«25 мая 1968 года мы с командиром дивизии контр-адмиралом Михаилом Григорьевичем Проскуновым около шести вечера прибыли на плавпричал – встречать пришедшую с моря подводную лодку К-27. Это была плановая встреча, никаких тревожных сигналов с моря не поступало. После швартовки на пирс вышел командир капитан 1-го ранга Павел Федорович Леонов и доложил:

– Товарищ комдив, лодка прибыла с моря, замечаний нет!

Мы с ним поздоровались, а следом за командиром на причал сошли заместитель командира по политчасти капитан 2-го ранга Владимир Васильевич Анисов и начальник медслужбы майор медицинской службы Борис Иванович Ефремов. Оба, словно в нерешительности, остановились в нескольких шагах от нас. Я подошел к ним, и после приветствий доктор доложил: обстановка на подводной лодке ненормальная… Специалисты и командир реакторного отсека едва ходят, больше лежат, травят. Короче, налицо все признаки острой лучевой болезни. Я подвел их к командиру дивизии и командиру корабля Леонову и попросил доктора повторить то, о чем он только что рассказал мне. Командир корабля Леонов посмотрел в его сторону и произнес:

– Уже, доложились!..

Доклад врача Леонов прерывал комментариями, дескать, личный состав долго не был в море. В море – зыбь, поэтому травят… И не стоит поднимать паники, если моряки укачались.

В это время к нам подошел специалист из береговой службы радиационной безопасности с прибором в руках и заявил:

– Товарищ адмирал, здесь находиться нельзя, опасно!!!

– А что показывает твой прибор? – спросил я. И услышал в ответ:

– У меня прибор зашкаливает.

Оценив обстановку, комдив объявил боевую тревогу. Подводные лодки, стоявшие на соседних причалах, были выведены в точки рассредоточения. Мы с комдивом убыли в штаб дивизии. Командующему Северным флотом доложили о ЧП по «закрытому» телефону и шифровкой. Я доложил в Политуправление флота.

Было принято решение убрать весь личный состав с подводной лодки, кроме необходимых специалистов, которые должны обеспечивать расхолаживание энергоустановки. Я вновь поехал на причал. По пути приказал сажать в автобус в первую очередь спецтрюмных, вышедших с подводной лодки, видел, как вели под руки лейтенанта Офмана. Его держали двое, и он с трудом двигал ногами… Остальные спецтрюмные выглядели не краше. Автобус сделал несколько рейсов до казармы, пятнадцать человек, наиболее тяжелых, сразу же поместили в дивизионную санчасть. Посильную помощь оказывали корабельные врачи, в гарнизонном госпитале спецотделений тогда ещё не было.

Около 23 часов нам стали звонить из Москвы, Обнинска, Северодвинска и других городов, связанных со строительством и созданием этой подводной лодки. Все просили информации о случившемся и давали рекомендации по своей части. Вспомнив о подобной ситуации с К-19, мы с комдивом пошли в госпиталь: надо было поить облученных апельсиновым соком и спиртом. На флоте бытовало мнение, что алкоголь повышает сопротивляемость организма к радиации. На следующий день к нам, в забытый богом край, прилетел вертолет с военным и гражданским медперсоналом. С ними же прибыл главный радиолог Министерства здравоохранения СССР А. Гуськова. Посетив больных, которые ещё не пришли в себя, она пожурила нас за самодеятельность со спиртом. Гуськова безотлучно находилась при больных до самого момента их отправки в первый Военно-морской госпиталь Ленинграда.

Был установлен воздушный мост из вертолетов (аэродрома в Гремихе нет), и в дивизию оперативно доставляли нужных специалистов, материалы, оборудование и медикаменты. 27 мая прибыли академики А.А. Александров и А.И. Лейпунский (он был разработчиком отечественной ЖМТ-установки), заместитель министра судостроительной промышленности Л.Н. Резунов и другие важные персоны.

Командование ВМФ решило отправить весь экипаж в 1-й госпиталь ВМФ в Ленинград. Пробыли больные там до конца июля. В течение первого месяца умерло восемь человек. А остальные были освидетельствованы, признаны годными к службе на атомных лодках и отправлены в отпуск».

Но вернемся за хлебосольный стол старого адмирала:

– Как-то в ноябре 1999 года я, будучи в Питере, зашел в клуб моряков-подводников, что на Васильевском острове, и получил там ксерокопии писем старшины 2-й статьи Мазуренко Вячеслава Николаевича, который служил на К-27 турбогенераторщиком.

«Вот уже более 30 лет, как произошла авария ядерного реактора на К-27, которая повлекла гибель нескольких моих сослуживцев по атомоходу. 28 мая на личном самолете командующего Северным флотом адмирала Лобова, – пишет старшина Мазуренко, – нас, первых десять человек, отправили в Ленинград. Через пару недель пятеро из прибывших умерли. За эти 30 лет жизнь разбросала моих друзей в различные уголки нашей бывшей великой страны. Я стараюсь поддерживать связь, ни на Украине, ни в России никто не получил материальной компенсации ни за потерю кормильца, ни за потерю здоровья».

Увы, но это так…

– Николай Григорьевич, как сложилась судьба самой «Золотой рыбки»?

– Почти пятнадцать лет К-27 простояла в Гремихе. На ней проводили различные технические эксперименты, даже вышли на мощность правым бортом. Потом перебазировали в Северодвинск, чтобы подготовить к затоплению.

В конце 1981 года, будучи начальником технического управления Северного флота, я зашел на стоящую в заводском доке субмарину. Встретил меня капитан 2-го ранга Алексей Иванов. Да-да, тот самый инженер-механик, взявший на себя смелость записать в журнале: «БЧ-5 к выходу в море не готова». Во время аварии Иванов получил более 300 рентген, однако, отлежавшись в госпитале, попросил оставить его на «своей» лодке. Он ведь в состав первого экипажа К-27 вошел ещё в 1958-м. Лейтенантом, командиром турбинной группы принимал подлодку из новостроя и более 20 лет преданно ей служил.

Конечно же, для Иванова не было секретом, что авария навсегда угробила уникальный атомоход. И что выйти в море ему больше не суждено, понимал тоже. Единственное, что светило его кораблю в будущем, – это «саркофаг» для реактора да могила на глубине 4000 метров (такова была рекомендация МАГАТЭ в качестве минимальной глубины захоронения твердых радиоактивных отходов). Однако привязанность моряка к своему кораблю – самая трогательная, самая непостижимая вещь в суровых, порой жестоких буднях военного флота…

Мы прошлись с Ивановым от центрального отсека до кормового. В основном меня интересовал реакторный – там готовили «слоеный пирог» из твердеющей смеси битума и других защитных долговечных материалов. И я, и Иванов знали, что подводную лодку готовят к захоронению, но об этом, не сговариваясь, молчали.

Поразило идеальное содержание отсеков. Чистота там царила такая, что за поручни можно было держаться в белых перчатках. И это – при сокращенном в три раза экипаже. С какой же любовью содержал корабль его последний командир и старожил Иванов!..

Распрощавшись с Мормулем, я отправился в Питер искать теперь уже почти легендарного Иванова.

Последний командир К-27 капитан 1-го ранга в отставке Алексей Анатольевич Иванов живет на Васильевском острове; еду к нему на улицу Кораблестроителей. Встретил меня высокий, сухощавый, очень спокойный и очень грустный человек. Расспрашиваю Алексея Анатольевича, что и как было дальше.

– Стали мы готовить К-27 к её последнему погружению. Сняли турбины, ещё кое-какие агрегаты… Восстановили плавучесть, навели в отсеках такую чистоту, какая и на боевых кораблях не снилась. Все-таки в последний путь голубушку провожали…

– Почему её решили затопить? Ведь столько старых атомарин в отстое ныне…

– Дело было не в возрасте. Дело в том, что после аварии, после мощного перегрева, расплавленный уран вместе с металлом-теплоносителем вымыло в первый контур. При скоплении в системе урана более килограмма могла возникнуть критическая масса со всеми вытекающими из неё в виде цепной реакции последствиями…

– А с реакторами как поступили? Почему их не вырезали?

– Активные зоны в них были новые, невыработанные… И не поддавались выгрузке. Поэтому весь первый контур залили фурфуролом, он кристаллизируется и становится как гранит. Весь реакторный отсек залили битумом. Подгоняли на причал асфальтовозы и через съемный лист в отсек… Говорили, что на сто лет такой защиты хватит.

– Ну вот уже 18 лет прошло, а что будет через оставшиеся 82 года?

– Поднимать её, конечно, надо. Вот на «Курске» новые судоподъемные технологии освоят, и хорошо бы К-27 заняться. Она лежит на недопустимо малой глубине. Все в Арктике почище будет.

– Почему же её затопили всего на 33 метрах?

– Точку затопления определяли в Москве. Со мной, сами понимаете, не советовались.

В сентябре 1982 года лодку отбуксировали в Карское море. Недалеко от северо-восточного берега Новой Земли было намечено место её затопления. Открыли кингстоны, заполнили главную осушительную магистраль. Я поднялся на мостик, снял флаг и положил его за пазуху. Сходил с корабля последним. Вся моя жизнь практически была отдана этой подводной лодке… С буксира торопили криками и жестами, я прыгнул в шлюпку. Стальное тело лодки, каждый сантиметр которого был мне знаком, спокойно колыхалось совсем рядом. Я поцеловал корабельный металл и, не выдержав, заплакал…

Но субмарина не спешила тонуть: она все больше заваливалась на нос и, наконец, застыла с задранным хвостовым оперением. Было ясно, что её нос уперся в грунт: длина лодки составляла всего 109 метров, а топили её, вопреки рекомендациям МАГАТЭ, на глубине 33 метров. Оставить К-27 в таком положении, конечно, было невозможно. Буксир-спасатель «наехал» на хвост, пробив балластные цистерны, и вскоре вода сомкнулась над ней. Это произошло в точке с координатами 72°31 северной широты и 55°30 восточной долготы.

– А как вы себя сегодня чувствуете?

– По врачам не хожу. Курить бросил… Правда, головные боли дают знать, кровь иногда беспричинно из носа идет. Зуб только один остался… А в остальном – держусь.

– А дозу большую схватили?

– Кто же её знает? Нам не объявляли… Думаю, не меньше 400 рентген.

Алексей Анатольевич, слава богу, держится ещё молодцом, чего не скажешь о его сослуживцах, нахватавшихся «бэров». Как и большинство бывших подводников, ударился он в огородничество – огурчики, капуста, все свое, с дачного участочка на Карельском перешейке.

Если бы американские коллеги Иванова, инженеры-механики с таких же «термоядерных исполинов», увидели его дом (по средним питерским меркам вполне нормальное жилище), они бы решили, что это многоэтажный барак для военнопленных, взятых после исхода Холодной войны. Панельные стены, сработанные грубо, зримо, неряшливо если не рабами Рима, то уж наверняка военными строителями со всей пролетарской ненавистью к тем, кто будет жить в этих многоэтажных «хоромах». Как и повсюду у нас, стены лифта исписаны матом и хитом – названиями поп-групп, именами поп-звезд и прочих «поп…». Исполосованные бритвой объявления на стенах… Всюду следы вандализма, бунтующей злобы. Это тоже радиация, не менее зловредная для души, чем жесткие «гаммы» уранового излучения для тела. Среда нашей жизни отравлена точно так же, как воды Северного Ледовитого океана.

С чего мы начнем свое великое очищение? С подъема «Курска»? С подъема К-27? С подъема затопленных ядерных реакторов ледокола «Ленин»?

Глава восьмая

НЕПРОЧНЫЙ КОРПУС…

В сентябре из поселка Видяево разъехались последние родственники погибших подводников. Я возвращался на автобусе, который был подарен курянами экипажу атомного крейсера «Курск». Теперь крейсера нет, а автобус остался. Такие дела… В салоне беседовали военные психологи, врачи-психиатры из Военно-медицинской академии. Они покидали поселок последними из всех, кто прибыл сюда по зову беды. Кстати, вместе с ними работала и дочь министра МЧС Шойгу. Я разговорился с полковником-медиком – доктором наук, питерским психиатром Владиславом Шамреем.

– История отечественной психиатрии не знает ещё столь массированного воздействия средств информации на и без того травмированную психику людей, потерявших своих близких. Некоторые из них были в пограничном состоянии между жизнью и смертью. Многие родственники уже пережили прощание со своими близкими в Видяеве, выдержат ли их нервы ещё одни похороны?

В дни, когда водолазы прорезали в корпусе «Курска» отверстия для того, чтобы извлекать из отсеков тела погибших подводников, молвил свое возмущенное слово один из самых опытных российских судоподъемщиков контр-адмирал-инженер в отставке Юрий Сенатский (на его счету подъем с глубины 200 метров затонувшей подлодки С-80):

«Если бы мне предложили сделать все, чтобы исключить возможность подъема «Курска», я бы поступил так, как сейчас поступает ЦКБ «Рубин» с благословения вице-премьера Клебанова, – заявил Юрий Константинович в «Аргументах и фактах». – А поскольку и академика Спасского, и вице-премьера Клебанова заподозрить в неразумности или злом умысле трудно, то остается думать, что они вполне осознанно и довольно грубо прячут концы в воду…

Мой без малого 40-летний опыт спасательных и судоподъемных работ позволяет делать подобные утверждения… Первостепенной заботой спасателей и судоподъемщиков должно быть сохранение, а может быть, и восстановление утраченной герметичности. В этом свете решение по прорезанию больших отверстий – окон в легком и прочном корпусах – выглядит убийственным.

Во имя чего идет эта лихорадочная бестолковая спешка? То, что сейчас делается, приведет к ещё большим страданиям родственников погибших подводников, а сам «Курск» сохранит тайну своей гибели и останется на дне Баренцева моря».

Того же мнения придерживается и заведующий научно-исследовательской лабораторией повышения эксплуатационных качеств судов и подводных объектов Санкт-Петербургского государственного морского технического университета Владимир Тарадонов. Он говорит о том, что прорезать «окна» в прочном корпусе «Курска» нецелесообразно, так как это резко затруднит подъем субмарины. Ослабленный корпус может переломиться при подъеме, да и невозможно станет нагнетать воздух в отсеки с ненарушенной герметичностью, которые могут с успехом сыграть роль «внутренних понтонов» и значительно облегчить подъем гигантской субмарины.

Оба специалиста, безусловно, правы: огромный подводный крейсер с брешами в прочном корпусе не поднять. Я не думаю, что их будут прорезать для того, чтобы академик Спасский смог «спрятать концы в воду». В подобной ситуации «Рубину» просто нечего прятать, ибо он меньше всего виноват в гибели «Курска». Другое дело – надо ли вообще поднимать атомный ракетоносец?

Если мы хотим поднять «Курск» для того, чтобы оздоровить радиационно-экологическую обстановку в Баренцевом море, то – и тут абсолютно прав контр-адмирал Мормуль – надо сначала поднять те ядерные реакторы, что были затоплены в наших арктических морях в годы советского экологического беспредела.

Если мы хотим поднять «Курск» для того, чтобы понять, что его погубило, то и это не удастся, поскольку первого отсека, где могли бы сохраниться какие-либо следы первопричины взрыва, почти не существует. Аналог того, что произошло на «Курске», – подводная лодка Б-37: в 1962 году при стоянке в базе на ней рванули торпеды. И хотя подводная лодка была полностью предоставлена военным криминалистам, до сих пор нет однозначного мнения о первопричине взрыва, как нет безоговорочных выводов и по большинству подводных катастроф – будь это гибель американской атомарины «Скорпион» или печальной памяти «Комсомольца».

В подводных катастрофах нам становятся известны – в лучшем случае – лишь фатальные следствия роковых первопричин, но никак не сами первопричины.

Наконец, если мы хотим поднимать «Курск» для того, чтобы извлечь из отсеков тела погибших и предать их земле, то и это благое дело обречено на неудачу, поскольку останки далеко не всех подводников отыщутся да и предстанут в целостном виде. Взрыв был колоссальной мощи… А лучшей гробницы, чем та, в которой они сейчас находятся, у них на суше не будет.

Гибель «Курска» всколыхнула все российское общество. Медики спорят с атомщиками; атомщики и медики – с моряками; спасатели и инженеры-судоподъемщики – с теми, и с другими, и с третьими.

Вдруг выяснилось, что одно из самых современных спасательных судов «Анадырь», ходившее под военно-морским флагом России, продано в Турцию, где уникальное оснащение с успехом применяется в нефтяных работах на морском шельфе. «Анадырь» до недавнего времени входил в состав Тихоокеанского флота. «Сделку века» осуществили два тыловых адмирала, которыми весьма заинтересовалась военная прокуратура. Надолго ли хватит этого государственного интереса? Но отрадно и то, что вопиющее положение спасательных служб привлекло к себе внимание властных структур.

Как бы не решилась в спорах специалистов посмертная судьба «Курска», последнее слово остается за Баренцевым морем. А оно пока против подъема всеми своими штормами. Тем не менее, вопреки мнению специалистов и прогнозам синоптиков, Илья Клебанов заявляет, что работы будут начаты, несмотря на погодные условия в Баренцевом море. Такое впечатление, что никто не в силах остановить запущенную машину, несмотря на бессмысленность её трудоемкой работы. Такое впечатление, что все делается для того, чтобы умиротворить обличительную прессу, которая, конечно же, не упустит случая обвинить Путина в том, что он не держит слова. Обещал поднять – поднимай!

«Между тем, – сообщают хорошо осведомленные источники, – субмарину поднимут не всю: решено, что передние отсеки «Курска», разрушенные взрывом, в этом сентябре отрежут и оставят на дне. При этом непонятно, каким образом будет поставлена точка в расследовании причин трагедии: ведь именно исследование передних отсеков могло бы пролить свет на истинные причины аварии…» Ситуацию уточнили: останки носовых отсеков в силу их секретности будут поднимать только российские спасатели.

При самых удачных обстоятельствах из искореженного «Курска» извлекут лишь несколько тел.

Мертвые ни сраму, ни воли не имут, за них отвечают живые. Но имеем ли мы право разлучать тех, кого судьба соединила навечно?

Глава девятая

ШТОРМ В МОРЕ ЗЛОСЛОВИЯ

Информационное сообщение должно было быть таким: «Во время учений Северного флота, на которых негласно присутствовали и три подводные лодки блока НАТО, в носовом отсеке атомной подводной лодки «Курск» произошел взрыв большой мощности, не повредивший ядерные реакторы. Число жертв неизвестно. Подводная лодка лежит на глубине 108 метров там-то и там-то. Принимаются все меры, чтобы выяснить наличие оставшихся в живых подводников и спасти их. Причины взрыва устанавливаются. Поднять субмарину немедленно – невозможно. Но шансы на спасение живых – есть».

Эта горькая правда была известна командованию флота с первых же суток. Такой же она ушла и в высшие – околопрезидентские сферы. Но тут началось «подслащивание пилюли» для народа, как в старые советские времена… Никто из новых «сусловцев» не ожидал, что игра с постепенным дозированием «негативной информации» превратится в глобальное телевизионное шоу и растянется на несколько недель. Но так все и произошло.

То, что пытались если не замолчать, то смикшировать, получило всемирную огласку, как Чернобыль, как гибель «Комсомольца».

Теперь никто не верит никаким сообщениям клебановской комиссии, никаким авторитетам, никаким версиям. «Все все врут!» Этот информационный дефолт пострашнее финансового кризиса в 1998 году, ибо нашей жизнью правят не валютные потоки, а Слово, которое всегда было в начале всех начал.

Хотели обмануть начальство, а обманули народ.

Катастрофа «Курска» ещё раз показала, что ВМФ совершенно не готов к той информационной войне, в которую он уже давно втянут и которая ведется против «военно-морского монстра России» асами средств массовой информации, точнее сказать – средствами формирования общественного сознания. Проигрывать в этой войне так же опасно, как и в реальном сражении.

Уважаемые коллеги, собратья по журналистскому цеху, если б вы только знали, как нас не любят на флоте! Некоторых просто ненавидят. Причем не только адмиралы, а, что обиднее всего, корабельные офицеры, мичманы, матросы. Нелюбовь эта пошла с 1989 года, после гибели «Комсомольца». Потеря корабля, а тем более подводной лодки, воспринимается на флоте чрезвычайно остро и болезненно всеми – от главкома до матроса-свинаря на подсобном хозяйстве. И когда вокруг тел погибших подводников развернулась беспрецедентная вакханалия поспешных дилетантских обвинений, подтасовок, явной лжи, флот обиделся. Весь флот, а не только Главный штаб. Хорошо представляю себе, как и сейчас, едва пришли первые тревожные известия о «Курске», кто-то из московских адмиралов распорядился: «Этих м… – не пускать!» И флот с большой охотой стал исполнять это приказание. А кому понравится, когда на похороны близкого вам человека вдруг ввалится настырная крикливая бесцеремонная толпа да ещё начнет задавать вопросы: признавайтесь, а не вы ли ухайдакали покойничка?!

Приказ – журналистов не пускать – эмоционален и, как все эмоциональное, неразумен. Флот не прав. Ему никогда не удастся вычлениться, отгородиться от того общества, которое его породило и часть которого и составляет-то «личный состав ВМФ». За каждым журналистом, даже самым «длинноволосым и расхристанным, наглым и полузнающим» (именно такой образ нашего брата сложился у моряков), стоят тысячи читателей и миллионы телезрителей, которые жаждут информации о том, что резануло по сердцу всех. Флот обязан был, несмотря на все свои обиды, предоставить журналистам офицера, хорошего знающего морское дело и владеющего правильным русским языком, (а не чудовищным канцеляритом – «личный состав «Курска» пресек критическую границу своего существования»), который бы не дергался в предписанных ему рамках, а внятно объяснил что к чему, да ещё бы провел корреспондентов по отсекам ближайшей подводной лодки, пусть и не самой современной. Многие бы сменили тон своих выступлений. Увы, ничего этого не было сделано. Начальство объявило прессе бойкот и получило мощный удар «информационным бумерангом».

Одна из журналисток подслушала телефонный разговор замначальника пресс-службы Северного флота капитана 2-го ранга Игоря Бабенко со своим отцом. Тот высказал ему свое личное мнение, что в отсеках «Курска» вряд ли кто остался в живых. Фонограмма этого разговора была опубликована в газете чуть ли не как свидетельство «заговора адмиралов» – сами уже все знают, а нам гонят туфту. И никого не смутило, что журналистка вторглась в частную жизнь человека, который делился своими предположениями не как должностное лицо, а как сын, отвечавший на вопросы отца. Имел ли Бабенко на это право? Думаю, что да. Имела ли право журналистка подслушивать частный разговор, записывать его да ещё обнародовать? Насколько это совместимо с журналистской этикой да и с законом о праве на невмешательство в личную жизнь граждан? Предвижу её возмущение – а что же он, начальник пресс-службы, не говорил нам всей правды? А он и не обязан был говорить вам «всей правды», тем более что «вся правда» о том, есть ли жизнь в отсеках «Курска», не была известна никому.

Беда ещё и в том, что нашими и ненашими стараниями сформирован образ подводного флота России. Он определяется одним словом – «катастрофа». «Комсомолец», «Курск»… Неважно, что трагедии этих кораблей разнесены по времени на десять с лишним лет, неважно, что за эти погромные годы наши подводники уходили от своих причалов в глубины арктического океана, обошли его весь по периметру ледовой кромки, всплывали на Северном полюсе, запускали из-под воды спутники в космос… Об этом и многих других достижениях старательно умалчивали. Но уж когда пришла беда, сделали из неё всемирное телевизионное шоу. Разве что гибель принцессы Дианы собрала подобную зрительскую аудиторию. Им бы, ребятам с «Курска», при жизни хоть чуточку такого внимания…

Не думаю, что Пентагон бы в подобной ситуации позволил то, что позволено было российским телерепортерам, – вести прямой репортаж с места гибели атомохода. У адмиралов с берегов Потомака давно заготовлена для настырной прессы универсальная формула: «Мы никогда не комментируем действия своего подводного флота». «Никогда»! – понимаете, это наша традиция, и нет причин нарушать её в данном конкретном случае. Очень удобно – традиция! И никому в голову не приходит мысль возмущаться закрытостью военного ведомства США. Умалчивается даже о том, какие именно подводные лодки находились в российских полигонах в дни учений Северного флота. Верьте нам на слово: «Ни одно военное судно США не было вовлечено в происшествие с «Курском». И верьте нашим сонарам. Что расшифруем и что огласим (официально или неофициально в виде «утечки информации»), в том и будет разгадка гибели русского подводного крейсера. А для тех, кто засомневается – коронная фраза – «мы никогда не комментируем»…

А мы комментируем. Да так, что покойники в затопленных отсеках переворачиваются… Я не удивлюсь, если в следующий раз (не дай бог ничего подобного!), при иной экстремальной ситуации тот же начальник пресс-службы Северного флота заявит наседающим на него журналистам: «Господа, мы не комментируем действия своего флота! Отныне это наша новая традиция».

На международном конгрессе моряков-подводников я подошел к бывшему командиру американской подводной лодки «Халибат» капитану Муру. Эта субмарина тридцать два года назад была направлена на поиски бесследно сгинувшей в Тихом океане советской подлодки К-129. Об этом сообщалось в открытой печати. Мне нужно было кое-что уточнить, но Мур, сказал, что он не уполномочен давать каких-либо сведений о том походе. Прошлым летом я обратился к бывшему командующему подводными силами Израиля контр-адмиралу Микаэлу Кесари с просьбой поделиться своей личной версией гибели израильской подводной лодки «Дакар», останки которой были обнаружены спустя более тридцати лет в восточной части Средиземного моря.

– Я не имею права излагать никаких версий, – ответил израильский адмирал.

А мы трясем за грудки наших адмиралов, возмущаясь тем, что у них могут быть какие-то военные тайны от корреспондента газеты «Московская моська». И вот выводят старательно на чистую воду этих коварных и кровожадных флотоначальников: сенсация за сенсацией – вокруг затонувшего «Курска» шныряют водолазы спецназа, заметают следы, собирая осколки попавшей в подводный крейсер ракеты… Охотно допускаю мысль, что боевые пловцы ГРУ или иного ведомства уже обследовали носовую оконечность «Курска». Они просто обязаны были это сделать, чтобы выяснить размеры разрушения, чтобы найти возможные обломки легкого корпуса иностранной подводной лодки, наконец, попытаться изъять наисекретнейшие шифродокументы, если они сохранились после чудовищного взрыва, блоки секретной электронной аппаратуры, если от них хоть что-то осталось.

«Обломки попавшей в лодку ракеты» навсегда останутся не на морском дне, а на совести ретивых «разоблачителей».

Капитан 1-го ранга запаса Георгий Баутин позвонил из Ульяновска, где он живет, в редакцию:

– Мне непонятно, почему депутаты нашей Госдумы вроде Немцова, столь озабоченные судьбой «Курска», даже не пытаются сделать запрос в американское посольство о состоянии носовой части подводной лодки «Мемфис», на которое пало столь тяжкое подозрение? Это что – очень секретно? Требовать, чтобы британцы или норвежцы обследовали российский корабль из состава стратегических сил – в порядке вещей. Но где же ответный шаг? Где та открытость и то взаимное доверие, о которых прожужжали нам все уши господин Немцов с компанией? Может быть, ему – как-никак бывший физик – доверят посмотреть в щелочку в заборе, ограждающем военно-морскую базу, где стоит «Мемфис»?

Однако посмотреть на «Мемфис» доверили лишь одной норвежской журналистке, которая никаких царапин, вмятин и разрушений на нем не обнаружила.

С «Курском» флот потерпел не одну, а сразу две катастрофы; вторую – информационную. Как флот не был готов к спасательным работам, так же военное ведомство в ещё меньшей мере было готово к информационной обороне, политике, тактике – все едино. А ведь уже был печальный опыт «информационной Цусимы» с «Комсомольцем»!..

Понятно стремление властей «не пугать народ» в первых сообщениях, смягчить их как только можно, заменив слово «катастрофа» на «неполадки» или вместо «упал на грунт» сказав «лег на дно». Но как можно было лепить в официальных заявлениях о том, что с экипажем установлена двусторонняя связь, что на затонувшую подлодку «подается кислород и топливо»?! Какое топливо может подаваться на атомоход? Ядерное? По шлангам? Или, может быть, соляр подавали для успешного всплытия? С этой идиотской лжи началось привычное недоверие народа к «сводкам Информбюро».

Но и это можно было бы пережить. Дальше донельзя обидный – непростительный! – скандал со списком членов экипажа «Курска». Он должен был появиться прежде всего на страницах правительственной «Российской газеты» и главного военного издания – «Красной звезды», но никак, да ещё с такой скандальной подачей – «мы купили его у одного из офицеров флота!», в иных таблоидах.

Потом специалисты информационной службы военного ведомства оправдывались: мы не хотели публиковать список моряков «Курска» до окончательного выяснения их судьбы; если бы мы дали его до завершения спасательных работ, все бы решили, что это – посмертный список и никаких надежд нет.

Жалкий лепет. Имена членов экипажа «Курска» должны были быть обнародованы сразу же, как только прозвучало название аварийного корабля. Никто бы не воспринял его как преждевременный мартиролог, если бы он был предварен хотя бы такой фразой: «Эти люди сейчас борются за живучесть своего корабля, и мы делаем все, чтобы помочь им». По крайней мере матери, чьи сыновья служат на других кораблях, не стали бы хвататься за сердце при словах «авария на подводной лодке».

Думаю, что на самом деле было так: никому из клерков не захотелось лезть к раздраженному начальству с советами «давайте, мол, опубликуем список членов экипажа». Кому хочется нарываться на окрики вроде «не лезьте не в свое дело!». А само начальство, погруженное в транс, сделать этого не догадалось. Пока «ушлые журналисты», как всегда, не нанесли опережающий удар. Только тогда в «Российскую газету» пришли официальные списки подводников со всеми их данными и даже адресами семей. А раньше – до скандала с покупкой «засекреченной информации» – сделать этого было нельзя?

И так во всем, что касалось официальных сообщений, – горькая правда мешалась со сладкой ложью, отчего тошнило всех: и тех, кто сообщал, и тех, кто слушал.

Никогда не забуду пресс-конференцию вице-президента Ильи Клебанова в Белом доме. Она была посвящена проблеме подъема «Курска». Собрались около полусотни журналистов и телерепортеров едва ли не всех аккредитованных в столице информационных агентств. А информации-то из уст председателя правительственной комиссии прозвучало 0, 0001 бита. В моем блокноте осталась единственная запись: из 500 предложенных проектов комиссия остановилась только на одном. Каком именно – секрет. Тогда зачем собирали столь представительную аудиторию? Отрывали стольких людей от более насущных дел? Стало в очередной раз обидно за себя и своих коллег.

Нет, вопросы сыпались градом, но ответы были либо совсем не на тему (попробуй переспроси потом высокого гостя), либо по-горбачевски изворотливые – «процесс пошел, но его надо углубить, держа руку на пульсе и под контролем». Клебанов разительно походил на наглого школьника, который пришел в класс, не выучив урока, зная, что ему за это ничего не будет.

Хотел бы я знать, была ли у этого чиновника возможность отказаться от назначения на пост председателя Комиссии по расследованию обстоятельств гибели «Курска»? Или он ничтоже сумняшеся взялся за совершенно неведомое ему дело только потому, что печальный выбор пал на него?

И последнее. В «Морской газете» очень точная реплика известного подводника контр-адмирала Валентина Козлова:

«Кому-то очень нужен был информационный бум тех августовских дней. И не только ради особых сенсаций. Видна здесь политическая подоплека, попытка приструнить новую власть, наступившую на хвост тем, кто фактически владеет средствами информации в стране. А заодно и побольнее задеть ВМФ с его надеждами на возрождение морской мощи и океанской стратегии».

Глава десятая

БЛЕСК И НИЩЕТА РОССИЙСКОГО ФЛОТА

Ни одна страна в мире не подвергала свой флот такому разорению и разграблению, как послесоветская Россия.

Но именно в эти немыслимо трудные и невероятно обидные для военных моряков годы, когда не выслужившие свой срок российские крейсера продавали под китайские увеселительные центры, когда из российских подводных лодок, распроданных по всей Европе, Америке и даже Австралии, делали плавучие рестораны, выставляя на потеху публике чучела в тужурках наших офицеров. Когда офицеры-подводники в это время, чтобы прокормить семьи, подрабатывали ночными сторожами и ночными таксистами, когда из нетопленых домов офицеры забирали на зиму своих жен и детей в жилые отсеки подводных лодок; даже в эти немилосердные издевательские глумливые годы флот делал свое дело, и как делал! Осваивал подледное пространство Арктики… Ракетами – из-под воды! – выводил в космос спутники, ставил мировые рекорды в точности и дальности стрельбы.

В январе был в родном Полярном. Некий капитан-лейтенант, командир тральщика, не буду называть фамилию, чтоб не взгрели его, пригласил к себе на корабль. Зачуханный, забытый начальством, шефами и богом номерной рейдовый тральщик ютился в дальнем углу гавани. И командир под стать кораблю – щупленький, невзрачный. Сидим в его каюте, пьем чай…

– А знаете, Николай Андреевич, мы сейчас тонем.

– ??!

– У меня в носовом трюме течь. Сейчас мы воду откачиваем насосами с берега, а выйдем в море – будем своими помпами качать. В док нас пятый год не ставят – платить нечем.

– Так вы и в море с течью выходите?

– Так мы ж тральцы… Если мину рыбаки выловят, кто, кроме нас, пойдет…

Я встал и обнял этого парня в обтерханной корабельной тужурке. Ну что я мог ему сказать?

Дай бог тебе, кап-лей, стать однажды главкомом!

Пишу все это, не видя строк из-за слез.

Мой письменный стол превратился в причал погибших кораблей: «Новороссийск» и «Нахимов», С-80 и Б-37, К-129 и К-56… Душа устала стенать. Морские трагедии не повторяют друг друга ни одним мгновением. Всякий раз море принимает в жертву неповторимый венок человеческих судеб, где черные ленты моряцких смертей перевиты цветами счастливых – спасительных! – озарений, вспышек высокого духа…

Вот уж совсем было гиблая ситуация. Атомная подводная лодка К-56 попала под удар надводного судна «Академик Берг». Прочный корпус атомарины, как, надо полагать, и на «Курске», взрезан таранным ударом чужого форштевня. Даже в том же месте – на стыке носовых отсеков. В первом, куда поступала ледяная вода, находилось двадцать два человека. Дыхательных же аппаратов было только семь – столько, сколько подводников расписаны в торпедном отсеке по боевой и аварийной тревогам. Пятнадцать моряков обрекались на гибель от удушья и утопления. Среди них был и лейтенант Кучерявый, взявший на себя командование отсеком. Он не имел права на изолирующий дыхательный аппарат (ИДА), потому что был «чужим», из другого экипажа. Его изолирующий противогаз остался на родной подводной лодке – К-23. Спасительные «идашки» могли надеть только те, чьи имена были написаны на их бирках: семеро из двадцати двух…

В тот день жена лейтенанта рожала первенца. В отсеке об этом знали. И мичман Сергей Гасанов, старшина команды торпедистов, отдал Кучерявому свой аппарат:

– Наденьте, товарищ лейтенант, хоть дите свое увидите…

Лейтенант Кучерявый не стал натягивать маску. В ней трудно было отдавать команды. И тогда остальные – шестеро счастливчиков, которым судьба бросила шанс спастись, сняли дыхательные аппараты:

– Погибать, так всем вместе…

Самому старшему в отсеке – лейтенанту Кучерявому – было двадцать пять; матросам – едва за восемнадцать… Никто не хотел умирать. И потому все рьяно выполняли каждый приказ лейтенанта. Понимали его с полуслова. Все они остались живы.

До сих пор крупнейшая в истории подводного плавания катастрофа приходилась на долю британского флота. В ночь на 31 января 1918 года при выходе из главной базы Розайт из-за неразберихи в походном порядке погибли сразу две новейшие по тем временам подлодки и три получили тяжелые повреждения. Тогда лишились жизни сразу 115 матросов и офицеров. Надо заметить, что британское адмиралтейство скрывало трагедию своего подводного флота от своей общественности 14 лет. Однако никто из англичан не подвергал сомнению необходимость адмиралтейства и флота для Британии. У американцев в 1963 году погибло на канувшем в бездну «Трешере» 129 человек. Это была первая в мире катастрофа атомной подводной лодки, через пять лет грянула вторая: «Скорпион» – 99 жертв. Однако никто не требовал лишить Америку атомного флота.

У нас первая гибель подводного атомохода случилась в апреле 1970 года – Бискайский залив, К-8… Большую часть экипажа удалось спасти. Капитан медслужбы Арсений Соловей в задымленном отсеке надел свой дыхательный аппарат на прооперированного перед пожаром старшину Юрия Ильченко. Знал, что сам погибнет от угарного газа, но отдал свою маску больному, потому что был Врачом, а не начальником медслужбы.

Потом ушли на дно океана К-219, К-278 («Комсомолец»)… На всех них беда начиналась с пожара. Свыклись с мыслью, что самое опасное для подводной лодки – это пожар. Однако смогли справиться и с катастрофой, подобной той, что случилась на «Курске». В 1981 году на траверзе острова Русский затонула взрезанная форштевнем рыбацкого рефрижератора С-178. В носовых отсеках осталось 36 человек. Рядом с затонувшей субмариной легла спасательная подводная лодка «Ленок». Впервые в мире была проведена уникальная спасательная операция: подводники выходили через торпедные аппараты и водолазы помогали перейти им под водой в шлюз спасательной подлодки. Блестяще справились сами. Старпом С-178 капитан-лейтенант Сергей Кубынин сумел вывести своих моряков через трубу торпедного аппарата. Последним вышел сам. Это был подвиг. Однако не нашлось для Сергея Кубынина Звезды Героя ни тогда, ни сейчас, хотя представление к награде было подписано боевыми адмиралами.

Помощь японцев или норвежцев не потребовалась и тогда, когда в 1983 году в Авачинской бухте затонула атомная подлодка К-429. Через торпедные аппараты вышли свыше ста человек, благодаря решительным и мужественным действиям командира корабля капитана 1-го ранга Николая Суворова и старшего на борту Героя Советского Союза капитана 1-го ранга Алексея Гусева. Такого массового исхода из затонувшей субмарины история спасательных работ ещё не знала. Прошло всего семнадцать лет, точнее, десять последних – и на флоте почти не осталось водолазов-глубоководников. Понятно почему – платить им нечем за их сверхтяжелый и опасный труд…

Гибель «Курска» – это не катастрофа, «допущенная по вине личного состава». Это не просчеты конструктора… Нельзя упрекать человека в плохом здоровье, если он скончался от того, что в темном подъезде ему врезали молотком по голове. «Курск» – это убийство. Пусть непреднамеренное, неосторожное, но убийство.

Флот начинается с берега. А берег, обустроенный из рук вон плохо, встречает усталые подлодки щедротами нищей мачехи. Любая насущная забота – от бани до смены перископа – становится делом ловкости и героических усилий всего экипажа. Худосочная инфраструктура ВМФ – гавани, доки, арсеналы, и прежде всего судоремонтная база, – из пятилетки в пятилетку определялась одним и тем же программным принципом: перетерпят, перебьются, пере…

Эти слова были сказаны во времена пятилеток, когда хоть денежное довольствие моряки получали исправно. С тех пор жизнь на флоте стала неизмеримо хуже. А где она стала лучше? Что в стране, то и на флоте…

Воистину, как говорил герой Достоевского, – «сначала накорми, а потом спрашивай». У нас все наоборот. Сначала разорили, а потом спрашивают и удивляются – что это у нас за флот, который сам себя не спасает? Спасает. Но не сам себя, а государство, которому продолжает служить, несмотря ни на что. Флот чудом сохранил пока свое боевое ядро – атомные подводные ракетоносцы. Все остальные «излишества» отмерли, отпали. В том числе и спасательные службы.

Флот – живое существо, срощенное из множества людей, которые погружены в опаснейшую среду опаснейших механизмов (ракет и торпед), находящихся в опаснейшей стихии – океанских глубинах.

Биологи знают – при кислородном голодании в первую очередь гибнут наиболее высокоорганизованные структуры. То же и с флотом. После затяжного финансового голодания погибли, рассеялись, растеклись по другим ведомствам и даже странам многие «мозговые центры» ВМФ, решавшие задачи неимоверной технической и организационной сложности.

Впервые (!) за всю историю подводного флота СССР и России был объявлен траур по погибшему экипажу. Не прошло и ста лет, как нас оценили в общегосударственном масштабе. И град благодеяний просыпался на черные вдовьи платки. Уцелевшие ветераны линкора «Новороссийск», потрясенные трагедией «Курска», прислали свои пенсионерские деньги. «А то как нам сунули по пачке «Беломора», так и им…»

Нет, в этот раз все было иначе. Нет худа без добра: десять дней весь мир не отходил от телеэкранов, весь мир сострадал вдовам и матерям русских подводников. Пожертвования – искренние, от души – пошли отовсюду. Даже наши олигархи поспешили откупиться от той вины, которую каждый за собой знал. Ведь именно тех, нахапанных ими денег, спрятанных в заграничных банках, и не хватило на содержание спасательных сил Военно-морского флота.

Кажется, Россия впервые прочувствовала все величие и проклятье судьбы моряка подводного флота.

В Германии, чьи подводные лодки со времен обеих мировых войн, сотнями лежат на океаническом ложе, умели и умеют чтить своих подводников. Если офицер с эмблемами подводного флота входил в присутственное место, вставали все – даже те, кто был старше по чину, даже дамы… У нас подводника, если только не сверкает на тужурке командирский знак, отличит лишь наметанный глаз – по микроскопической лодочке на жетоне «За дальний поход». «Но моряки об этом не грустят», как поется в песне. Грустят они о другом… Да и как не печалиться, если уничтожен лучший подводный крейсер лучшего нашего флота – Северного. Как это случилось, по чьей вине, кто ответит за гибель ста восемнадцати молодых моряков? Не война ведь унесла их жизни…

Море умеет хранить свои тайны. Прошло восемьдесят пять лет, но мы до сих пор не знаем, что погубило (или кто погубил) лучший дредноут Черноморского флота «Императрица Мария». Нет по-прежнему однозначной версии гибели линкора «Новороссийск». Американцы не смогли установить, почему не вернулась в базу атомная подводная лодка «Скорпион». До сих пор десятки независимейших экспертов не могут назвать точной причины трагедии пассажирского парома «Эстония». Ясно только с одним «Титаником» – айсберг. И то каждый год возникают новые версии – одна фантастичнее другой. Море умеет хранить свои тайны, особенно если заинтересованные лица помогают ему в том…

Для меня сейчас важно другое: вины экипажа «Курска» в гибели своего корабля нет. Об этом прямо и ясно заявил командующий Северным флотом адмирал Вячеслав Попов. Он тоже «заинтересованное лицо». Заинтересованное в том, «чтобы посмотреть в глаза человеку, который организовал эту трагедию». Слова эти толкуют по-всякому – и Попов-де знает, о ком говорит – о создателях нового подводного супероружия, о монстрах из ВПК… Но с таким же успехом можно адресовать эти слова и командиру «иностранной подводной лодки», столкновение с которой могло инициировать взрыв в торпедном отсеке. Американцы и британцы обижаются на такие намеки. Но ведь любой следователь непременно «возьмет в разработку» тех, кто находился в момент убийства рядом с жертвой. Не ходили бы в наши полигоны, не было бы и подозрений. Тем более что по вашей, господа, вине, у берегов Кольского полуострова, а не у берегов Флориды произошло уже не одно столкновение ядерных субмарин.

Глава одиннадцатая

«ПУСТЬ ЭТО ОСТАНЕТСЯ МЕЖДУ НАМИ…»

ПОДВОДНЫЕ ЛОДКИ – ЕДИНСТВЕННЫЙ ВИД ТРАНСПОРТА, ДЛЯ КОТОРОГО НЕ ПИСАНЫ ПРАВИЛА БЕЗОПАСНОГО ДВИЖЕНИЯ.

Вопрос – как сделать так, чтобы они не сталкивались под водой, давно занимает умы моряков, юристов, политиков.

Капитан 1-го ранга Юрий Бекетов – один из опытнейших командиров атомных подводных ракетоносцев стратегического назначения, когда-то он первым в Российском ВМФ произвел ракетный залп всем бортом; вот его мнение по затронутой проблеме:

«За последние три десятка лет инцидентов, связанных со столкновениями под водой с американскими лодками наших лодок, было предостаточно – около двадцати. Из них 11 случаев имели место в наших морских полигонах. На Северном флоте таких случаев было девять. Вот некоторые из них: столкновение АПЛ К-19 с американской АПЛ «Гэтоу» в 1969 году, столкновение АПЛ К-276 с американской АПЛ «Батон Руж» в 1972 году, столкновение ракетной подводной лодки (РПЛ) «Борисоглебск» с американской АПЛ «Грейлинг» в 1993 году.

В результате столкновения под водой погибла в 1968 году вместе с экипажем дизельная РПЛ Тихоокеанского флота К-129. Виновником, видимо, стала американская АПЛ «Суордфиш». Имеются данные, что и РПЛ К-219 в 1986 году погибла не без помощи американской лодки.

И последнее. Советский Союз, а в дальнейшем и Российская Федерация начиная с 1983 года неоднократно предлагали США заключить соглашение о создании зон, свободных от противолодочных действий, а также о предотвращении инцидентов с подводными лодками (о безопасном плавании подводных лодок за пределами территориальных вод). Предлагалось осуществить комплекс мер организационного и технического характера для обеспечения безопасности подводного плавания. Однако, несмотря на обещания руководства США поискать «возможные пути решения этой проблемы», как говорится, воз и ныне там. Американская сторона уклоняется от конструктивного решения этого важного вопроса».

Пожалуй, самый авторитетный специалист по проблеме безопасности подводного плавания – контр-адмирал Валерий Алексин, бывший главный штурман ВМФ. Предысторию вопроса он осветил в «Независимом военном обозрении»:

«Еще в 1992 году, после столкновения АПЛ К-276 и «Батон Руж», нами был подготовлен проект «Соглашения между правительством Российской Федерации и правительством Соединенных Штатов Америки о предотвращении инцидентов с подводными лодками в подводном положении за пределами территориальных вод». Оно включает в себя организационные, технические, навигационные и международно-правовые мероприятия. С осени 1992 года между штабами ВМФ РФ и ВМС США велись переговоры, которыми какое-то время руководил автор. Затем уровень переговоров поднимался все выше. По свидетельству очевидцев, в 1995 году в Вашингтоне министру обороны РФ Павлу Грачеву и первому заместителю главкома ВМФ адмиралу Игорю Касатонову сказали: «Пусть это останется между нами. Подписывать никаких соглашений мы не будем. У вас больше никогда не будет вопросов к нам по этой проблеме».

Однако вскоре после этого тогдашний начальник штаба ВМС США адмирал Бурда застрелился, а АПЛ НАТО продолжают ходить в Баренцево море, как в свой огород, подвергая опасности подводные лодки ВМФ России, жизнь их экипажей и угрожая экологическими катастрофами всей Северной Европе.

Полагаю, что Верховный главнокомандующий Президент России Владимир Путин теперь, после гибели «Курска» и 118 человек его экипажа, обратится сам к президенту США и премьер-министру Великобритании, даст указания главам МИДа, Минобороны РФ, главкому ВМФ, а также порекомендует главам обеих палат Федерального собрания РФ обратиться к их коллегам в Соединенных Штатах и Великобритании с предложением готовить и подписать двусторонние соглашения с Российской Федерацией о предотвращении инцидентов с подводными лодками в подводном положении. Необходимые тексты соглашений имеются в Генеральном штабе ВС РФ, в МИД РФ, в Главном штабе ВМФ… В ином случае работа комиссии Ильи Клебанова в разделе «Предложения по предупреждению подобных происшествий» закончится пустыми разговорами и новыми катастрофами».

Задумаемся над словами командира однотипной «Курску» атомарины капитана 1-го ранга Аркадия Ефанова:

«Я глубоко убежден, что подводная среда Мирового океана должна быть освобождена от любого оружия. Решиться на это трудно, но сказать об этом – значит сделать первый шаг.

Космос свободен от оружия, а чем подводный мир хуже? Представьте себе, что вы ведете машину по дорогам, где правил движения не существует. Под водой именно такая ситуация. В надводном флоте есть международные соглашения, правила по предупреждению столкновения судов. Столкновения разбираются в судебном порядке. А в подводном флоте ничего подобного нет даже близко. Более того, до недавнего времени правила плавания не касались субмарин, даже если они находились в надводном положении. Они не должны были ни поднимать флаг, ни вывешивать бортовой номер».

Услышат ли эти благопожелания государственные лидеры? Но вот обнадеживающий факт, о котором сообщила «Морская газета»:

«28 апреля 2001 года главнокомандующий ВМФ России адмирал флота В. Куроедов впервые в истории двусторонних отношений прибыл в Японию с официальным визитом. Он выступил в Токио с инициативой прекратить ведение разведки подводными лодками у берегов других стран. Он предложил ввести мораторий на действия подводных лодок по разведке у территорий других государств до тех пор, пока не будут выработаны меры доверия в подводной среде. Такой запрет, по мнению адмирала, важен особенно в районах боевой подготовки, на полигонах и в местах отработки подлодками боевых задач.

Владимир Куроедов сообщил, что к этой идее его подтолкнула трагедия с атомной подводной лодкой «Курск». По его словам, планы по подъему «Курска» остаются в силе».

Будем надеяться, что к моменту выхода в свет этой книги подъемные работы на «Курске» уже начнутся, а главное, начнутся и переговоры о предотвращении подобных трагедий. Это будет единственным оправданием (хоть и далеко не полным) тех жертв, которые мы все понесли…

Глава двенадцатая

ПОСЛЕДНИЙ ПАРАД НАСТУПАЕТ?

Вместо послесловия

«Ежели мореходец, находясь на службе, претерпевает кораблекрушение и погибает, то он умирает за Отечество, обороняясь против стихий, и имеет полное право наравне с убиенными воинами на соболезнование и почтение его памяти от соотчичей».

Эти вещие слова были сказаны ещё в XIX веке командиром фрегата «Диана» Василием Михайловичем Головниным.

Все уже было… В октябре 1916 года Черноморский флот понес потерю, сравнимую с той, что претерпел в августе 2000-го Северный флот. По неизвестным до сих пор причинам взорвался, перевернулся и затонул флагманский корабль линкор «Императрица Мария». Внутри его корпуса, как и в отсеках подводной лодки «Курск», находились живые моряки, но спасти их, несмотря на все старания флота, не удалось. Тогда погибло 216 человек. Недавно назначенный командующим флотом вице-адмирал Колчак написал рапорт об уходе с должности. Получил ответ от государя:

«Телеграмма Николая II Колчаку 7 октября 1916 г. 11 час. 30 мин.

«Скорблю о тяжелой потере, но твердо уверен, что Вы и доблестный Черноморский флот мужественно перенесете это испытание. Николай».

Едва ли не впервые после 1917 года такой рапорт написал и командующий Северным флотом адмирал Попов. И получил, слава богу, подобный же отказ. Одна не самая любезная флоту газета заметила сквозь зубы: «Пожалуй, впервые поведение военачальников более или менее ответило чаяниям общественного мнения – ни у кого не поднимется рука теперь кинуть камень в адмиралов Куроедова и Попова…» Зачем же столь усердно кидали эти камни в самые трудные для них дни?

Взыскивать с флота имеет право лишь тот, кто его создавал, кто помогал ему чем мог, кто спасал его в лихую годину, а вовсе не тот, кто платил налоги в Гибралтаре. Я позвонил в Ниццу в самый дорогой на Лазурном берегу отель «Негреско», над которым среди прочих развевается и наш трехцветный флаг в честь многих постояльцев из России. Увы, в день траура по морякам «Курска» никому не пришло в голову приспустить его. Улюлюканье нуворишей, которое несется со страниц их газет, из эфира их телеканалов, позорит не флот и президента, а тех, кто ради красного словца не пожалеет и отца. Тем паче, что слова не красные, а черные, злорадные, лживые.

К сожалению, и голоса некоторых бывших моряков вольно или невольно попали в хор наемных «обличителей» флота. Их легко понять – небывалое горе вызвало в душах прежде всего подводников (о родственниках говорить не приходится) невероятное смятение, горечь, отчаяние: никто не может себе объяснить, как такой корабль, как «Курск», мог рухнуть замертво на дно морское. Так горевали в свое время о «Титанике». Чего не рубанешь в сердцах!…

Смотрю на снимок – моряки «Курска» в парадном строю. Воистину, последний парад наступает… Экипаж в основном офицерский и добровольческий, на подводных лодках по принуждению не служат. Вижу за их спинами тени таких же молодых и преданных отечеству офицеров, что полегли в офицерских шеренгах под Каховкой и Перекопом…

– Мы потеряли лучший экипаж подводной лодки на Северном флоте… – с болью заявил адмирал Вячеслав Попов родственникам погибших. – Это огромное горе для вас, для всех нас, для всего флота и для меня как для командующего… Я буду стремиться к этому всю жизнь, чтобы посмотреть в глаза человеку, кто эту трагедию организовал… Три тысячи моряков Северного флота пытались спасти экипаж… Но обстоятельства оказались сильнее нас. Простите меня за то, что не уберег ваших мужиков…

Я верю адмиралу Попову – вины экипажа «Курска» в своей беде нет. За свои двадцать пять подводных походов Попов как минимум двадцать пять раз мог бы разделить жуткую участь моряков «Курска», «Комсомольца», К-219… Ему выпала другая горькая доля – стоять над стальным гробом своих собратьев по оружию, не в силах помочь тем, кто остался ещё жив после страшного удара.

Верю отцу погибшего старшего лейтенанта Митяева – бывшему флотскому офицеру Владимиру Анатольевичу Митяеву, возглавившему независимую родительскую комиссию по изучению спасательных работ на «Курске». Он сказал, что Северный флот сделал все, что было в его силах, и даже более того, чтобы прийти на помощь узникам затонувшего корабля. Стальная западня оказалась сильнее. Легко теперь утверждать задним числом, что норвежцы или англичане непременно бы спасли.

Помню тост адмирала Попова на праздновании юбилея Третьей флотилии атомных подводных лодок в Гаджиеве. Помню его тост:

– Север делает нашу службу чище, чем она могла бы быть в иных климатических условиях… Нам сегодня многого не хватает, того нет, другого… Но пуще всего не хватает нам гордости и достоинства…

Отец адмирала Попова уже оплакал однажды гибель своего сына-лейтенанта. К счастью, устная «похоронка» не подтвердилась. Но вот теперь адмиралу понадобилось немалое гражданское мужество, чтобы выйти к вдовам и матерям подводников «Курска» и сказать им: «Простите меня…»

До него лишь «выражали соболезнование» и «приносили извинения». «Простите» – смог сказать только он…

В такие дни нужно вспомнить старую воинскую команду «Сомкнуть ряды!».

Когда после Цусимы морские офицеры старались не появляться на Невском в форме, капитан-лейтенант Колчак пришел в Государственную думу и выступил перед кипящими гневом депутатами. Спокойно, доказательно, уверенно он объяснил им всем, что произошло и что надо теперь делать. Офицер, а не вельможный адмирал трижды выступал перед не самой лицеприятной аудиторией. И Дума отпустила деньги на строительство нового флота. Колчака расстреляли в Иркутске. Видимо, такие адмиралы появляются на Российском флоте раз в столетие… Кто убедит нашу Думу отпустить деньги хотя бы на возрождение былой аварийно-спасательной службы?

И кто ответит на вопрос: почему в благополучном и в общем-то сытом советском флоте (жалованье получали день в день) матросы БПК «Сторожевой» поддержали однажды мятежного замполита и помогли ему вывести корабль в открытое море? А сейчас, когда на иных кораблях кормят так, как не снилось матросам «Потемкина» в страшных снах, флот (тьфу, тьфу, тьфу!) молчит. Сам себе отвечаю на этот вопрос так: флот молчит, потому что прекрасно сознает: бунтовать во время аврала – обрекать себя на погибель. Тем более что иные депутаты уже спешат прочитать приговор: «Флот России не нужен». А вот вдова инженер-механика «Курска» Ирина Саблина нашла в себе силы сказать: «Флот России нужен».

И Дума боярская мудрее была – приговорила: «Флоту быть!» Как приговорила, так и стало, так и будет.

Не забудем при этом и слова, которые английский журнал «Гардиан» привел в одном из своих размышлений по поводу «Курска»:

«Россия – главный конкурент Запада на рынке оружия, и западные страны испытывают большое искушение в подрыве российской марки. Их сочувствие к трудностям России, скорее, притворно».

Да, Север делал нашу службу много чище, чем она могла бы быть в иных климатических условиях. Но дело, конечно же, не в метелях и штормах… Не знаю более мужественной профессии, чем профессия командира подводной лодки. Геннадий Лячин, Евгений Ванин, Игорь Британов, Всеволод Бессонов, Владимир Кобзарь, Николай Затеев… Их лица сливаются ныне в одно – с твердо сжатыми губами, с тревожно-взыскующим взглядом: помните ли нас? Пойдете ли снова в моря? Не предадите ли нас?

Слава богу, на российских радиостанциях и телеканалах ещё сохранились люди, которым дорог наш флот. Это они «крутили» в те августовские дни рвавшую душу песню: «Ждет Севастополь, ждет Камчатка, ждет Кронштадт…» В коротком сухом плаче содрогались и Севастополь, и Камчатка, и Кронштадт. Вся Россия обрела себя заново в этих святых слезах.

Мы ждали их живыми. Мы будем ждать их такими, какими они придут к нам из своих отсеков…

В Баренцевом море неуютно и тревожно, как в доме, где стоит гроб. Жутковато даже спускаться в подводную лодку, стоящую у пирса. Моряки повесили головы. Именно поэтому главнокомандующий ВМФ России адмирал флота Владимир Куроедов и командующий Северным флотом адмирал Вячеслав Попов вышли в море на атомном подводном крейсере стратегического назначения «Карелия». Это был первый выход российской подлодки после трагедии «Курска». И он совершенно необходим для поднятия духа североморцев. Оба адмирала – и Куроедов, и Попов – совершили поступок в традициях русского офицерства.

«Карелия» всплыла в районе гибели «Курска» и экипаж отдал воинские почести своим боевым товарищам.

Это неправда, что Россия не может управлять своим атомным флотом. Она создала это самое грозное оружие века без иностранной помощи – сама. И сама решит все его проблемы.

Так получилось, что трагедия подводников разыгралась на фоне архиерейского собора в Первопрестольной. Жутковато при мысли, что эти сто восемнадцать погибших моряков есть некая искупительная жертва вечерняя.

Собор канонизировал Николая II, царственную семью, пятьдесят семь новомучеников. Как бы хотелось сказать патриарху, молившемуся за спасение подводников: «Ваше Святейшество, новомученики «Курска» все до единого достойны причисления к лику святых».

Ищу утешения в стихах замечательного поэта из подводников Владимира Тыцких. Будто о «Курске» написал:

И всем экипажем морскому помолимся богу, хоть знаем, что нам, кроме нас, не поможет никто!

О них ещё скажут возвышенным слогом. А пока реквием им – незамысловатые слова матросской песни, которую яростно отбивают сейчас на гитарах бывалые парни, глотая слезы:

Встаньте все, кто сейчас водку пьет и поет,

Замолчите и выпейте стоя.

Наш подводный, ракетный, наш атомный флот

Отдает честь погибшим героям…

Когда экипаж «Курска», разбившись, как положено по большому сбору, на боевые части и службы, предстанет пред вратами небесного чертога, Привратник увидит на их темно-синих лодочных робах белые буквы «РБ» («Радиоактивная безопасность») и спросит, что сие означает, ему ответят: «Ради Бога»…

Москва – Санкт-Петербург – Североморск – Видяево.

Август 2000 – июль 2001 года

ПРИЛОЖЕНИЯ

«КУРСК» ИЗ СЕМЬИ «АНТЕЕВ»

Ни один вид вооруженной борьбы не отличается такой изощренностью, как поединки «морских охотников» с подводными лодками, ибо ни один из участников «войны антенн и моторов» на земле, в небесах и на море не позаимствовал у живых существ столько жизненно важных уловок для нападения и обороны, сколько применили их конструкторы стальных акул. Все лучшее, что есть у китов, дельфинов, тюленей, скатов и даже летучих мышей в средствах подводного хода и наблюдения – все это так или иначе воплощено в обводах корпусов, электронной оснастке, тактике субмарин. И если раньше они атаковали противника только из глубины, то подводные крейсера третьего поколения, к которым относился и «Курск», могут наносить удары и с воздуха – крылатыми ракетами, находясь при этом на глубине и за линией горизонта. Его сверхзвуковые противокорабельные ракеты «Гранит» могут поражать цели за 550 километров. Это главное, для чего создавались «антеи» – для противодействия океанским корабельным группировкам вероятного противника.

На «антеях» ракетный боекомплект втрое больший, чем на предыдущих проектах. А это дает шанс при многоракетном залпе, что хотя бы одна из них сможет преодолеть даже самую мощную противоракетную оборону. Более того, «антеи» могут наносить удар сразу по нескольким высокозащищенным кораблям – и по главной цели (авианосцу), и по эсминцам охранения.

Кроме противокорабельных ракет, подлодки 949-го проекта оснащены мощным торпедным и торпедно-ракетным вооружением двух калибров, которое размещено в носовом отсеке прочного корпуса, тогда как контейнеры крылатых ракет вынесены в междукорпусное пространство, то есть между прочным корпусом и проницаемым «обтекателем» (легким корпусом). Именно поэтому «антеи» столь широки, что их прозвали «батонами».

Эти лодки приспособлены для действий в Арктике, благодаря раздвоенной форме кормовой оконечности и двум достаточно широко разнесенным гребным валам, что резко повышает маневренность корабля среди льдов, дает большие гарантии по сохранности гребных винтов. Легкие – наружные – корпуса этих лодок имеют специальные подкрепления, а боевая рубка сделана настолько прочно, что позволяет использовать её как таран для пробивания ледяного поля.

Более чем высокая скорость подводного хода – свыше 30 узлов (более 50 километров в час) позволяет «антеям» гоняться за быстроходными авианосцами, отрываться от преследования, оперативно выходить на рубежи развертывания.

Как и суперлайнер «Титаник», как и титановый «Комсомолец» (К-278), «Курск» тоже считался «непотопляемым». Во всяком случае его экипаж даже представить себе не мог, что их корабль может оказаться в столь плачевном состоянии, что все пути выхода из него будут перекрыты.

Вот как характеризовал свой подводный крейсер сам командир «Курска» капитан 1-го ранга Г. Лячин: «Корабль наш вообще, можно сказать, уникальный, имеющий перед подлодками противника целый ряд преимуществ. У нас оружие превосходит их образцы и по мощности, и по дальности радиуса действия, и по спектру своих возможностей, поскольку при необходимости мы имеем возможность одновременно атаковать из глубин океана множество целей: то есть наносить удары по наземным объектам, одиночным кораблям и крупным их соединениям. Кроме того, лодка имеет хорошую маневренность, высокую скорость движения в подводном положении…»

Капитан 1-го ранга Виктор Суродин, зам. командира однотипного «Пскова», не расходится во мнении с погибшим Лячиным: «Это был один из самых удачных проектов даже с точки зрения комфорта. Раньше матросы спали прямо в отсеках, на торпедах. А здесь – одно-, двух – и трехместные каюты, сауна, бассейн, куда, между прочим, воду набирали только с глубины 200 метров, самую что ни на есть чистую. В комнате отдыха можно было классно «разгрузиться» с помощью видеослайдов. Хочешь в Сочи – заряжай картинку и расслабляйся под шум моря, хочешь в лес – на экране лес, а в воздухе запах хвои. Были здесь даже аквариум с рыбками, канарейки, цветы в горшках. Землю для цветов нам выдавали ещё в Северодвинске – специальную, обогащенную кислородом. В обычной-то земле цветы под водой не растут…»

ТАКТИКО-ТЕХНИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ многоцелевой атомной ракетной подводной лодки К-141 проекта 949А («Антей)

Заложена в 1992 году в Северодвинске.

Спущена на воду в мае 1994 года.

Принята в эксплуатацию 30 декабря 1994 года.

Вошла в состав Северного флота в 1995 году.

Водоизмещение: надводное – 14 700 тонн,

Водоизмещение: подводное – 23 860 тонн.

Длина 154 метра.

Ширина 18, 2 метра.

Осадка 9, 2 метра.

Скорость в надводном положении 30 узлов,

Скорость в подводном положении 28 узлов.

Глубина погружения до 600 метров.

Главная энергетическая установка – два ядерных реактора ОК 650-Б, две паровые турбины по 90 л. с. каждая, два семилопастных гребных винта.

Вооружение – 24 крылатые ракеты П-700 («Гранит»), по 12 ракет с каждого борта.

4 торпедных аппарата калибра 533 мм и 2 торпедных аппарата калибра 650 мм. Максимальный боезапас первого отсека – 28 торпед и ракетоторпед.

Автономность – более 120 суток.

Район плавания – неограниченный.

Экипаж – 107 человек, в том числе 52 офицера.

Проект этой серии подводных лодок был разработан в Ленинграде – генеральным конструктором ЦКБ «Рубин» Игорем Барановым. Свою работу в этом качестве он начал в 1977 году. И.Л. Баранов – автор целого ряда оригинальных технических решений по созданию малошумных атомарин. Теоретические разработки и технические решения, выполненные им, обеспечили принципиальный рост боевой эффективности серийных проектов ПЛА – 949 и 949А.

В годы «перековки мечей на орала» Игорь Баранов предлагал переделать именно «антеи» для гражданского назначения – снять ракетно-торпедное оборудование и получить свободное пространство, куда бы вошло до 1000 тонн полезного груза. А если сделать врезку длиной до 30 метров, утверждал он, то на борт подводно-подледного контейнеровоза можно принимать и до 3500 тонн народнохозяйственных грузов… «Антеи» могли бы в кратчайшее время прокладывать торговые пути из Европы в страны Дальнего Востока под ледяным куполом Арктики.

Сегодня в составе ВМФ России находится десять атомных подводных лодок проекта 949А («Антей» или, по классификации НАТО, «Оскар-II»). Пять из них (К-148 «Краснодар», К-119 «Воронеж», К-410 «Смоленск», К-266 «Орел» и К-186 «Омск») приняты в эксплуатацию в период с 1986 по 1993 год и входят в состав Северного флота. К-141 «Курск» была шестой. Еще четыре (атомарины К-132 «Белгород», К-173 «Челябинск», К-442 «Томск» и К-456 «Касатка») несут свою службу на Тихоокеанском флоте1.

Проект 949А оказался настолько удачным, что серийное строительство «антеев» продолжается и в XXI веке.

Испытатель подводных лодок капитан 1-го ранга Михаил Волженский

ПОСЛЕ ВЗРЫВА

Как протекала катастрофа на атомной подводной лодке «Курск»

Частная версия

Прошло почти полгода с момента катастрофы АПЛ «Курск», которая воспринимается российским обществом и нами – бывшими подводниками – как полномасштабная многоплановая национальная трагедия.

Для выяснения обстоятельств и причин катастрофы 16 августа 2000 года была назначена правительственная комиссия.

Ни на секунду нельзя забывать, что работа правительственной комиссии проводится на народные деньги… Народ имеет право спрашивать, а комиссия обязана отчитываться перед народом…

За последние 40 лет в СССР и РФ было построено более 245 атомных подводных лодок. За этот период прошли специальную подготовку и прослужили более чем по пять лет на атомоходах более 200 000 офицеров и мичманов. (Эта цифра не учитывает тех, кто проходил на АПЛ срочную службу.) За этот же период участвовали непосредственно в строительстве и ремонте атомных подводных лодок Родины не менее 700 000 человек. (Эта цифра не учитывает тех, кто трудился на предприятиях, выпускающих для АПЛ комплектующие изделия.) С учетом сказанного можно смело утверждать, что значительная часть населения страны связала свою судьбу с атомным подводным флотом, вполне компетентно способна оценивать информацию, передаваемую СМИ о событиях, происходящих на флотах, и переживает за положение дел на флоте.

К этой части населения причисляю себя и я – автор этих строк.

Считаю, что три основные версии первопричины катастрофы определены правительственной комиссией верно. Столкновение с неопознанным подводным объектом, столкновение с миной, нештатная ситуация в первом отсеке…

Для нынешнего состояния информированности общества об обстоятельствах катастрофы считаю все три версии причин катастрофы равновероятными.

При рассмотрении версии «столкновение» считаю наиболее вероятным вариантом столкновение «Курска» с американской АПЛ.

Если рассматривать версию причины катастрофы – столкновение АПЛ с иностранной АПЛ, то наиболее корректным можно предполагать развитие событий в следующей последовательности.

Перед катастрофой, к 08.00 12 августа 2000 года, «Курск» прибыл в район проведения торпедных стрельб и находился милях в пятидесяти от отряда боевых кораблей (ОБК) – то есть один в большом районе моря, о чем и должен был доложить в очередном, последнем радиодонесении.

Надо полагать, что столкновение могло быть только не «лобовым», при котором столкнувшаяся АПЛ не имела бы шансов уйти с места аварии, а протекало по сценарию, изложенному ниже.

Иностранная АПЛ осуществляла слежение за АПЛ и вела гидроакустическую разведку, или, проще, вела запись подводного шума «Курска» на магнитную ленту. Дело это для американских подводников весьма прибыльное, так как за каждую минуту звукозаписи шумов ПЛ противника экипаж АПЛ получает дополнительное денежное вознаграждение…

Для летнего периода в арктических морях характерно явление, связанное с распространением звука в море, именуемое у гидроакустиков приповерхностным звуковым каналом. То есть в связи с тем, что верхние слои моря хорошо прогреты (до 8 – 10 °С), а нижние сохраняют обычную для Гольфстрима температуру (2 °С), звук от источника распространяется по глубинам слоями. Дистанции, на которые распространяется звук, в различных слоях неодинаковы. У поверхности звук распространяется, как правило, на значительные расстояния, гораздо большие, чем на глубинах среднего слоя (60 – 70 метров), на которых находились «Курск» и противник в момент слежения за «Курском». При переходе источника звука из одного слоя в другой контакт с источником звука теряется, если приемник сохраняет ранее занятую глубину. Все эти особенности распространения звука в море прекрасно знали и на «Курске», и на АПЛ противника.

Возможно, что «Курск» обнаружил следящую за ним АПЛ и решил донести о слежении командующему учениями. Для этого командир «Курска» объявил на борту учебную тревогу и после того, как личный состав разбежался по боевым постам и доложил о готовности, начал поэтапно всплывать на перископную глубину. Сначала АПЛ заняла безопасную глубину от столкновения с надводными кораблями (30 м), прослушала горизонт и кормовые курсовые углы, а потом, возможно, всплыла под перископ, подняла выдвижные устройства и начала описывать циркуляцию для осмотра горизонта визуально, готовясь передать радиодонесение.

Командир иностранной АПЛ в момент, когда «Курск» начал всплытие на безопасную глубину, потерял с ним акустический контакт и решил его восстановить «подскоком в упрежденную» точку. Для этого он развил кратковременно (минут на 20) ход до 12 – 14 узлов на безопасной для этой скорости глубине (60 м) и лег на курс догона. Но при расчете точки американец неправильно оценил последующее возможное маневрирование «Курска» или попросту «пожадничал» и наметил упрежденную точку в опасной, из-за возможности столкновения, зоне. Достигнув намеченной точки, он снизил скорость и всплыл в приповерхностный слой, в котором обнаружил прямо по курсу идущий на него «Курск», который заканчивал циркуляцию…

Интенсивность шума «Курска» на сонаре иностранной АПЛ резко возрастала… Было очевидно, что подводные лодки быстро сближаются…

У командира американской АПЛ складывалось впечатление, что пеленг на «Курск» медленно меняется вправо… Так как времени на определение элементов движения «Курска» не оставалось, он, для того чтобы избежать столкновения, скомандовал по наитию: «Руль лево на борт!..»

Нос АПЛ побежал по дуге циркуляции, корму начало заносить вправо, и в самом начале уклонения произошел удар, от которого АПЛ сильно тряхнуло, – правый горизонтальный стабилизатор, вместе с расположенными на нем перьями правого горизонтального и вертикального рулей, ударил по плоскости носовых торпедных аппаратов «Курска»…

Через мгновение за кормой АПЛ послышался сильный взрыв, от которого АПЛ ещё раз задрожала…

Несмотря на то что лодка стала хуже слушаться рулей, экипажу АПЛ удалось стабилизировать её движение по курсу и глубине (левые горизонтальный кормовой и вертикальный рули остались исправными, а винт АПЛ получил незначительные повреждения (или не получил повреждений)).

АПЛ сохраняет способность управляться по курсу и глубине и сохраняет главное качество подводной лодки – герметичность (плавучесть).

Через 135 секунд после столкновения, находясь в 3-4 кабельтовых от «Курска», на АПЛ услышали мощный взрыв, от которого корпус АПЛ содрогнулся. При этом на корпусе могло оказаться поврежденным как противогидролокационное покрытие, так и антенные клеевые покрытия… АПЛ уходит в ближайшую базу на ремонт…

Как заявили американцы, «даже если что-то и было бы, мы в этом никогда не признаемся».

В момент, предшествующий столкновению, «Курск» всплывал на перископную глубину или находился на перископной глубине, что подтверждается поднятыми на АПЛ выдвижными устройствами и тем, что личный состав находился на своих местах по боевому расписанию (это ясно из найденной записки капитан-лейтенанта Колесникова Д.Р.), а следовательно, скорость АПЛ была 6 – 8 узлов.

От удара стабилизатора горизонтального руля столкнувшейся АПЛ («гигантского молотка» массой 6900 т) по ограждению (щиту волнореза) торпедного аппарата «Курска» щит торпедного аппарата, передняя крышка и носовая часть торпедного аппарата, вместе с торпедой, которая в нем находится, получают значительные деформации – сминаются или расплющиваются.

В торпедном аппарате от полученных деформаций происходит первый взрыв (эквивалентный 100 кг тротила) – взрыв двигателя торпеды. От взрыва: разрушается задняя крышка торпедного аппарата и в торпедный отсек бьет столб огня; в первом отсеке АПЛ возникают короткие замыкания в силовой сети и начинается объемный пожар… Такова версия развития событий, связанная со столкновением АПЛ.

(Последующие рассуждения верны, если мощность первого взрыва оценена сейсмологами правильно и не является дезинформацией…)

Какой бы ни была причина, приведшая к взрыву, очевидно, что взрыв мощностью 100 кг тротила мог произойти на АПЛ только при взрыве двигателя парогазовой торпеды или, скорее всего, твердотопливной ракетоторпеды, размещенной в торпедном аппарате. На АПЛ не было других устройств, авария которых привела бы к взрыву указанной сейсмологами мощности.

Если бы авария двигателя произошла на стеллажах, первого взрыва не было бы – был бы объемный пожар. Как показывают практика и предварительные расчеты, в этом случае экипаж «Курска» имел бы достаточное количество возможностей предотвратить взрыв боезапаса…

Анализируя информацию правительственных СМИ, служившие на атомных подводных лодках специалисты могут нарисовать для себя картину развития катастрофы на «Курске»…

С вероятностью 0, 9 можно полагать, что после первого взрыва, вне зависимости от причин его происхождения, события на АПЛ развивались в следующей последовательности:

• личный состав 1-го отсека мгновенно погиб в результате взрыва;

• в отсек бьет раскаленная газовая струя из аварийного торпедного аппарата (ТА). По отсеку, с высокой кинетической энергией, разлетаются обломки оборудования, разнообразных «дельных вещей». Отбиваемые со штатных мест крепления струей газов, эти обломки рикошетируют от переборок и корпусных конструкций. (Возможно, через 135 секунд после первого взрыва удар рикошетом одного из таких обломков по разогретому пожаром боевому зарядному отделению (БЗО) боевой торпеды, хранящейся на стеллажах, и вызвал взрыв торпеды в отсеке, с одновременной детонацией всех стеллажных, боевых торпед…);

• выведены из строя системы аварийного орошения и затопления торпедного отсека, носовая станция и трубопроводы системы химического пожаротушения торпедного отсека или системы дистанционного управления ими;

• вероятно, разрушена или выведена из строя аккумуляторная батарея и носовая станция пенной системы пожаротушения (ВПЛ);

• в 1-м отсеке нарастают температура и давление (разрастается объемный пожар), в результате чего забортная вода не поступает в отсек и АПЛ сохраняет плавучесть;

• на АПЛ объявлена аварийная тревога (возможно, по аварийному телефону, так как водолазами установлено, что трубки аварийных телефонов вынуты из гнезд и висят на проводах), одновременно начато всплытие в позиционное, а, может быть, и в крейсерское положение. (В СМИ сообщалось о том, что 13 августа АПЛ обнаружена на грунте, с дифферентом 20 градусов на нос. Следовательно, как минимум концевые группы цистерн главного балласта в момент второго взрыва были продуты воздухом.);

• АПЛ обесточилась, сработала аварийная защита реакторов, из-за срабатывания аварийной защиты автономного турбогенератора от коротких замыканий в основной силовой сети при взрыве и пожаре в 1-м отсеке и аварии аккумуляторной батареи. По той же причине в кормовых отсеках, на шинах АТГ и щитах не отключаемой нагрузки могли начаться пожары (об этом говорят найденные в кормовых отсеках размотанные шланги катушки ВПЛ)…

В течение этих роковых 135 секунд экипаж АПЛ оценивал повреждения, готовился к всплытию и, возможно, всплыл в надводное положение, готовил донесение об аварии, начинал борьбу с пожаром в аварийных помещениях… Времени не хватает…

Через 135 секунд после столкновения происходит второй взрыв – взрыв стеллажных торпед (торпедного боезапаса), по мощности эквивалентный 5-7 тоннам тротила.

Первые три-четыре отсека разрушаются полностью. Прочные межотсечные переборки носового блока разрушены (до 4-го отсека) и теряют герметичность (вероятно, до 5-го отсека включительно), носовая часть прочного корпуса раскалывается как орех.

Вероятно, от ударной волны, распространяющейся по корпусу (или от сотрясения корпуса при взрыве), мгновенно погибает командование АПЛ и часть экипажа, находившаяся в 1 – 5-м отсеках (приблизительно 94 человека)… Разрушенная, потерявшая плавучесть АПЛ с инерцией переднего хода падает со 110-метровой высоты на дно Баренцева моря.

Возможно, что при третьем ударе, потрясшем АПЛ (на этот раз о дно), уцелевшее при первых двух взрывах крупногабаритное оборудование (прежде всего реакторы и все навешанное на них оборудование: парогенераторы; блоки очистки воды первого контура и расхолаживания реакторов; компенсаторы объемов первого контура паропроизводительной установки; а также наиболее крупные механизмы и оборудование паротурбинной установки: главные турбозубчатые агрегаты с линиями валов; автономные турбогенераторы; пароэжекторные холодильные машины; ионообменные фильтры; баллоны системы воздуха высокого давления (ВВД) в междукорпусном пространстве и баллоны ГВД ППУ, многочисленные насосы различного назначения) смещается со штатных мест, на которых оно было смонтировано, загромождает проходы, превращает кормовые отсеки АПЛ в хаотическое нагромождение оборудования и искореженного металла.

Легкий корпус АПЛ деформируется от удара, и при этом выходит из строя система шлюзования аварийно-спасательного люка 9-го отсека.

Об объеме повреждений легкого корпуса свидетельствуют результаты обследования комингс-площадки аварийно-спасательного люка (АСЛ) 9-го отсека норвежскими водолазами в августе 2000 года. Эта толстая, монолитная стальная отливка, находящаяся на расстоянии около 130 метров от центра взрыва, в результате катастрофы получила повреждения (оказалась расколотой).

Все это подтверждает выводы о том, что легкий корпус АПЛ, даже в кормовой части, получил деформации (повреждения).

Второй взрыв и последующее падение на грунт уничтожают на АПЛ практически все первопричины, вызвавшие первый взрыв, равно как и последствия первого взрыва.

Личный состав кормовых отсеков, уцелевший в первые минуты катастрофы, оказывается замурованным в корпусе погибшего корабля, но не знает об этом…

При разрушениях такого масштаба никто не может оказать помощь подводникам, попавшим в беду. Как было показано выше, главная надежда на спасение – шлюзовое устройство АСЛ 9-го отсека – вышла из строя. Но никто из уцелевших на борту АПЛ подводников, ни спасатели СФ ещё не знают об истинных масштабах разрушений и повреждений (они будут установлены 20 августа норвежцами с «Seawаy Igl»)…

Из разрушенных паропроводов в машинные отделения турбинных отсеков поступают остатки пара.

Вероятно, большинство личного состава кормовых отсеков, находившегося в начальный период катастрофы, по боевому расписанию, в нижних помещениях турбинных отсеков, получило тяжелые тепловые и сочетанные травмы.

Безусловно, весь личный состав кормовых отсеков контужен от сотрясения при взрыве и ударе корабля о грунт.

При борьбе с пожаром в кормовых отсеках личным составом частично израсходованы объемы газовой смеси в индивидуальных аппаратах ИДА-59.

Сумки ИДА-59 с карабинами и брасовыми ремнями остались на местах хранения аппаратов, там, где личный состав включался в них при объявлении аварийной тревоги при первом взрыве. Костюмы СГП также остались на штатных местах хранения. После разрушений, образовавшихся внутри корабля, личный состав лишен возможности их отыскать и воспользоваться ими.

В помещениях АПЛ полная темнота, но переносные, аварийные фонари ещё работают.

Помещения кормовых отсеков загазованы. Повышенная концентрация угарного газа, возникшая при пожарах в момент первого взрыва, приводит к частичному отравлению личного состава.

Уцелевший, но травмированный и израненный за эти роковые минуты личный состав кормовых отсеков с 5-го бис по 9-й (23 человека) переходит в 9-й отсек к люку АСЛ. Возможно, что тяжелораненых вытащили с боевых постов и перенесли в 9-й отсек их товарищи. Эвакуация личного состава из 5-го бис, 7, 8-го отсеков в 9-й длилась больше двух часов.

В этот же период личным составом реакторного отсека (в случае, если ему удалось проникнуть в аппаратные выгородки – люки могли быть деформированы, а сами выгородки могли находиться под давлением или быть «запаренными») были вручную опущены на нижние концевики компенсирующие решетки обоих реакторов…

Люди собрались в 9-м отсеке. Оценена обстановка.

Через систему вентиляции, дифферентовочную систему, систему гидравлики, через трещины в переборках, поврежденные дейдвудные и переборочные сальники в кормовые отсеки поступает морская вода. Давление в отсеках медленно растет.

Слышны взрывы – это рвутся внутри корпуса цистерны вспомогательного балласта в заполняемых водой отсеках, прочность которых меньше забортного давления.

Морская вода заполняет бесчисленные искореженные трубопроводы систем, дросселируется в арматуре и при этом издает разнообразные кавитационные шумы, которые схожи с теми, что мы слышим в водопроводе при неисправных кранах. Разбитый корабль стонет, как издыхающий зверь.

Эта какофония звуков могла продолжаться несколько суток.

(Пеленга на звуки, исходящие от разрушающейся в глубине АПЛ, менялись, потому что корабли адмирала Попова не держали своего места на якорях. Глубина места в районе катастрофы – 110 м – больше, чем допустимая глубина места стоянки любого боевого корабля (менее 90 м); точность удержания места в открытом море – несколько километров. Корабли вместе с якорями таскало течением и… пеленга на звуки менялись!)

Уровень свободной поверхности жидкости в отсеках, за которым наблюдают подводники, неумолимо поднимается, и приостановить этот процесс заполнения корпуса водой (нарастания давления в отсеках), при имеемых разрушениях, имеемыми силами, невозможно.

Поверхность жидкости, поднимающейся из трюмов отсеков, покрыта маслом, поступившим из разрушенных баков гидравлики и масляных цистерн (расходных, запасной, цистерны «грязного» масла).

Растет процентное содержание СО2. Подводники вооружают аварийную регенерационную установку РДУ. Запасы регенерации воздуха (патронов В-64), имеемые в 9-м отсеке, рассчитаны на штатную численность личного состава – 3 человека. Они тают на глазах..

Установить соответствующий давлению в отсеке парциальный (процентный) газовый состав воздуха, из-за нарастания давления в отсеках, личный состав возможности не имеет.

Начать самостоятельный выход из затонувшей подводной лодки в таких условиях равноценно самоубийству. На требуемый режим декомпрессии (выполнение установленных задержек по глубинам при подъеме на поверхность) в аппаратах не хватит газовой смеси. Нарушить режим декомпрессии при выходе на поверхность – значит погибнуть от кессонной болезни, да и на поверхности моря ещё никого нет…

Попытка личного состава отдать кормовой аварийно-спасательный буй (АСБ) к успеху не привела. Вероятно, АСБ «закусило» при деформации легкого корпуса.

В этих условиях Д. Р. Колесников пишет свою первую записку: «Отчаиваться не надо…» – и вторую… При этом вторая записка вполне может быть текстом телеграммы, которую надо будет отстучать кувалдой по таблице перестукивания (азбукой Морзе) с подходом поисковой группы.

Подводники были уверены, что их будут искать и найдут!

Текст телеграммы передан тому, кто будет стучать, например Р. Аряпову… Возможно, тот, кому было поручено стучать (Аряпов), записал телеграмму под диктовку Колесникова собственноручно.

Поражает мужество этих людей и справедливая уверенность Д. Р. Колесникова в том, что рано или поздно записку его найдут, прочтут и огласят…

В корпусе АПЛ начинает быстро снижаться температура воздуха. Температура морской воды на глубине – 2 градуса Цельсия.

Начинают погибать наиболее ослабевшие от полученных травм подводники. Тела погибших убирают подальше от проходов в бесчисленные «щели» между оборудованием (туда впоследствии не смогли проникнуть водолазы)…

Аварийные фонари разряжены. Отсеки АПЛ погружаются в полную темноту.

К моменту, когда АПЛ была объявлена аварийной (около 23.30 12 августа 2000 года. Время и дата из заявления И. Клебанова 19 ноября 2000 года. ОРТ), оставшийся в живых личный состав кормовых отсеков находился за пределами возможных психических и физиологических напряжений…

Но когда их нашел ОБК СФ (по сообщениям вице-адмирала М. Моцака 04.00 13 августа, 19 августа. РТР), они стучали…

Никто не имеет права обвинять этих мужественных людей в том, что текст записок недостаточно четок, а качество передаваемых ими стуков не было разборчивым.

Начнем с того, что для создания отчетливых стуков, а точнее, временных пауз между стуками нужно было знать правила связи: знак начала связи, знак паузы между словами, знак конца предложения, знак разборчивого приема (или не приема) информации, знак конца связи…

Задача передать на поверхность телеграмму значительного объема по таблице перестукивания под силу только хорошо подготовленным связистам. Связистов в корме не было – они погибли при втором взрыве в носовых отсеках.

Послание Колесникова было длинным, необходимо было «махать» кувалдой несколько часов подряд… Нужны были силы, чтобы бить кувалдой по переборке или по крышке люка, а их не было… Нужен был свет, чтобы видеть текст и таблицу перестукивания, а его (света), скорее всего, уже не было…

Вероятно, по названным причинам попытка отстучать текст «второй записки» не удалась. И тогда стали стучать то, что могли – «SOS – вода».

Не надо забывать, что прием-передача этих сообщений происходила на фоне вышеописанной какофонии кавитирующих корабельных систем, шумов, издаваемых более чем 20 кораблями, сгрудившимися у места катастрофы… Добавим к этим сложностям все сказанное ранее о распространении звука в море в летний период…

Объективно распознать сигналы личного состава было чрезвычайно трудно (13 августа 13.00. Контр-адмирал Верич. 19 ноября 2000 года. ОРТ.) Подошел спасательный отряд. Спущены на воду глубоководные спасательные аппараты «Приз» и «Бестер» (после 15 августа). Подводники в 9-м отсеке слышат их работу и попытки пристыковаться к комингс-площадке АСЛ.

Возможно, что подводники «Курска» делают вывод, что посадке на АПЛ мешает дифферент АПЛ на нос… Для обеспечения посадки спасательного аппарата Колесников и два его товарища снова перешли в 8-й отсек и вручную открыли клапана вентиляции кормовых цистерн главного балласта для спрямления дифферента АПЛ, а возможно, что АПЛ заполнилась водой сама.

Когда дифферент выровнялся и корма села на грунт, давление в кормовых отсеках возросло ещё на 1, 5 атмосферы (до 10, 5 атм). При таком давлении человек не может прожить без специальной гелиевой смеси более 3-4 часов. Начинается азотный наркоз…

Мне кажется, подводники погибли после того, как АПЛ полностью легла на грунт, от азотного отравления, при давлении близком к 10 кг/см2. Спасательные аппараты, как мы теперь знаем, пристыковаться не могли.

Как сообщалось пресс-центром ВМФ 13, 14, 15 сентября, личный состав стуками подавал сигналы спасателям. (16 сентября РТР было сообщено, что стуки прекратились, дифферент АПЛ выпрямился…)

Вечная память и слава подводникам, погибшим на АПЛ «Курск» при исполнении своего воинского долга!

Слава спасателям-североморцам, сделавшим все возможное для спасения жизней погибающих товарищей!..

Еще раз повторю, что, по моему мнению, спасти уцелевший при взрывах и затоплении носовой части АПЛ личный состав кормовых отсеков, даже объединенными усилиями всех флотов мира с имеемыми у них спасательными средствами, было невозможно…

Даже после смерти подводников погибший корабль не хотел открывать тайн катастрофы… Как только вода, поверхность которой была покрыта маслом, достигла РДУ, в отсеке раздался взрыв и начался пожар. Пожар продолжался недолго и затих, когда кислород в отсеке окончательно выгорел. Однако его было достаточно для того, чтобы тела погибших, которые плавали по поверхности, сильно обгорели…

Все изложенное было бы абсолютно справедливым, если бы эта информация была оглашена устами председателя правительственной комиссии, которая, работая над изучением обстоятельств и причин катастрофы в течение четырех месяцев, не удосужилась обобщить и доложить народу, что же собственно удалось установить наверняка.

Наблюдаются явные нелогичности, непоследовательности и недосказанности, возникающие, к глубокому сожалению, в большинстве случаев с подачи самих же членов правительственной комиссии.

Необходимо отметить, что катастрофа АПЛ «Курск» – не первая катастрофа в истории отечественного подводного флота. Три предыдущие катастрофы (К-429 – 83-й год, К-219 – 86-й год, К-278 – 89-й год), по убеждению большей части специалистов, были «организованы» командованием различных степеней, а точнее, сложившейся в Вооруженных силах кадровой политикой, ущербной организацией эксплуатации кораблей и боевой подготовки экипажей.

Наличие целого ряда предшествующих морских катастроф, которых, по здравому разумению, можно было достаточно легко избежать, как никогда, требует от руководства страны говорить народу правду, так как трагедия с «Курском» требует восстановления доверия не только к флотскому командованию, но и к руководителям государства.

Неумение или боязнь говорить народу правду, а попросту полный провал в организации информационной кампании в освещении происходящих событий и деятельности правительственной комиссии, породили в обществе волну возмущения и протеста.

Тезисно напомню, что передавалось о событиях на море в средствах массовой информации. Сообщения:

• о том, что на АПЛ «Курск» в ходе учений СФ 12 августа случились «неполадки» и он лег на грунт (14 августа 10.55. Маяк) (АПЛ была обследована поисково-спасательным аппаратом 13 августа к 16.00);

• о том, что реакторы заглушены всеми штатными поглотителями (14 августа 10.55. Маяк);

• об установлении связи с экипажем подводной лодки, легшей на дно Баренцева моря (14 августа) и впоследствии (после 19 августа) отказ от факта связи с экипажем (стуков экипажа);

• сообщения о подаче на АПЛ электроэнергии, топлива и кислорода 15 августа;

• плавающие, притопленные иностранные спасательные буи в районе аварии (почему-то не поднятые кораблями);

• иностранная АПЛ, перемещающаяся по дну, дающая сигналы «SOS» и тональные сигналы, восстанавливающая свою непотопляемость и устраняющая полученные при столкновении повреждения под носом отряда противолодочных кораблей (последний раз 19 ноября. ОРТ; РТР – повторялось многократно) и т. д и т. п.

Основная часть дезинформации носит явно провокационный, демонстративно отвлекающий общественное мнение от основных проблем флота характер.

Самое поразительное, что в большей своей части она (дезинформация) абсурдна – то есть наглая ложь! Но этот яд облит был сладким сиропом надежды и заставил впоследствии ещё больше страдать родственников погибших моряков.

Непонятно, кто и зачем организовал сбор в Видяеве обезумевших от горя родственников членов экипажа в дни, когда исход спасательной операции был ещё неизвестен… Чтобы подставить в глазах общественности президента?!

Независимые СМИ выдвигают гипотезы причин первого взрыва:

• испытание новой торпеды на АПЛ;

• диверсия, учиненная на борту «Курска» чеченскими боевиками в лице представителей завода «Дагдизель»;

• поражение «Курска» ракетой, выпущенной кораблями СФ в ходе учения.

Практически вся эта болтовня бездарна. Если не все, то большинство этих версий имеют целью усугубить и без того сложное положение в Российском подводном флоте и, вполне возможно, выдвигаются на деньги конкретных заказчиков…

В 1824 году один из исследователей обстоятельств смерти Амадея Моцарта, юрист и журналист Джузеппе Антонио Карпани, убедившись в непричастности известного Сальери к смерти великого композитора, писал в миланском ежеквартальном журнале «Библиотека Итальяна»:

«Многоуважаемый господин редактор!

Столь велика сила заблуждения нашего жалкого рода человеческого, что, ежели его, заблуждение, не вырвать с корнем при первом же всходе, оно становится сильно и скрепляется с почвой…»

Прошло четыре месяца с начала работы правительственной комиссии, однако основные вопросы об обстоятельствах, при которых произошла катастрофа, не требующие глубокого технического анализа, до сих пор остаются без ответа. Это порождает множество слухов и версий, подрывающих веру людей в возможность объективного расследования причин катастрофы.

Наши замечательные современники – соотечественники, трагически погибшие в море при исполнении своего воинского долга, дали всем нам подлинный урок мужества. Однако никто из членов правительственной комиссии не захотел по крупицам воссоздать происходящее на аварийном крейсере, дабы воздать должное погибшим и рассказать народу правду.

Убежден, что аспект трагедии «Люди – море – техника» является важнейшим в этих страшных событиях и не должен оставаться в тени. Как ни ужасна была гибель этих людей, её нельзя не признать славной. Но об этом должно правдиво рассказать! На этих примерах должно воспитывать!

По результатам расследования катастрофы АПЛ «Курск» гражданское общество, Государственная дума должны будут:

• оценить истинное отношение власти к гражданам своего государства и увидеть лицо власти;

• создать программу совершенствования информационного поля в РФ.

В результате разбора обстоятельств и причин катастрофы правительству и ВМФ предстоит:

• определить комплекс мероприятий по предотвращению повторения катастроф с ПЛ в будущем;

• создать программу по улучшению положения дел на флотах;

• создать комплекс требований к облику АПЛ XXI века, действующих только как оружие устрашения и сдерживания – то есть в мирной обстановке.

Последствия деятельности правительственной комиссии поистине государственной важности. Следовательно, единственно правильный и посильный путь – детальное и гласное изучение обстоятельств катастрофы.

Таким образом, корректно будет утверждать, что правительственная комиссия обязана просто и убедительно рассказать обществу обо всем, что творилось в Баренцевом море в трагические дни августа 2000 года. На вопросы об обстоятельствах случившейся катастрофы гражданское общество должно получить связные и понятные ответы (в официальном издании и за подписью председателя комиссии).

Прилагаю перечень вопросов, на которые либо нет никаких ответов, либо нет убедительных ответов…

Одновременно полагаю, что единственно правильный в нынешних экономических обстоятельствах путь поиска причин катастрофы – не менее детальное изучение того, что осталось лежать на морском дне в районе предполагаемого столкновения с неопознанным объектом или на месте первого взрыва.

Расследование причин катастрофы АПК «Курск».

Состав и работа комиссии.

Обстоятельства катастрофы.

Проблемы подъема.

I. Вопросы к Правительству РФ и к Генеральной прокуратуре РФ:

После гибели (за последние 14 лет: К-219, К-278, К-241) трех атомных подводных лодок, спроектированных в этом ЦКБ и эксплуатировавшихся на Северном флоте, доверие народа к названным структурам потенциально подорвано.

1. Почему правительственная комиссия формировалась без учета складывающегося в обществе недоверия к деятельности ЦКБ «Рубин» и командования Северного флота?

2. Почему во главе комиссии был поставлен руководитель, никогда прежде не решавший вопросы, связанные с атомным подводным кораблестроением и авариями АПЛ, а ему в заместители определены должностные лица, которые по характеру катастрофы обязаны отвечать на вопросы правительственной комиссии?

3. Почему следствие, ведущееся прокуратурой, не потребовало вывести из состава правительственной комиссии командование Северного флота и руководство ЦКБ «Рубин», которые должны относиться к кругу лиц, подозреваемых в причастности к гибели атомной подводной лодки с крылатыми ракетами (АПК) «Курск» и которые благополучно продолжают руководить секциями государственной комиссии?

4. Почему следствие не настояло перед Правительством РФ на формировании независимой экспертизы (или не потребовало включить в состав госкомиссии специалистов ЦКБ «Малахит» и группы из специалистов-подводников, находящихся в запасе, не причастных к созданию АПК «Антей», но служивших на них и не запятнавших себя ошибками в море?

5. Кто готовил текст сообщений, переданных в СМИ, и санкционировал распространение этой информации о том, что:

• на АПК в ходе маневров произошли неполадки и он лег на грунт;

• с личным составом АПК установлена двухсторонняя связь;

• реакторы АПК заглушены всеми штатными поглотителями, о крене и дифференте подводной лодки;

• о том, что на подводную лодку подается электроэнергия и кислород.

6. Кто принял решение собирать родственников подводников в Видяеве, до того как стало известно об окончательной судьбе экипажа АПК?

II. Невыясненные вопросы или вопросы об обстоятельствах катастрофы, на которые правительственной комиссией не дано убедительных, официальных ответов.

Общий блок вопросов:

1. были ли на «Курске отклонения от нормального состояния технических средств и вооружения перед выходом в море, которые потенциально могли способствовать возникновению и развитию аварии? (Нет полной оценки. Что было с волнорезными щитами торпедных аппаратов «Курска» перед выходом?)

2. Имелся ли опыт проведения стрельб тем комплектом практических (учебных) торпед, которые были загружены на «Курск»? (Нет оценки.)

3. Какими практическими торпедами планировалась стрельба, электрическими или парогазовыми? (Нет оценки.)

4. Чем занимались на АПК представители завода «Дагдизель»? С какой целью они вышли в море на учения? (Менять аккумуляторы на торпедах?!. Неубедительно!)

5. Если на АПК производили какие-то действия с учебными торпедами в море, то тогда почему с «Курска» не был выгружен торпедный боезапас? (Непонятно.)

6. Когда, откуда и куда производились стрельбы ракетами ОБК СФ 12 августа? Где находился «Курск» в момент стрельб? (Нет информации.)

7. Зафиксированы попадания ракет в цели или координаты их подрывов? (Нет информации.)

8. Когда зафиксированы взрывы, которые мы связываем с катастрофой «Курска», и интервал между ними? (12 августа 11.30; 11.32 или в 09.30, 09.32 по московскому времени, как следует из сообщения европейских агентств – 07.30, 07.32 ОЕВ?)

9. Где находился ОБК СФ в момент катастрофы (по сообщениям, в 30—50 милях от «Курска») и кто им командовал? (Предположительно, командир эскадры! Почему не сообщается?)

10. Где находились командующий СФ и начальник штаба СФ в момент катастрофы?

11. Велось ли постоянное слежение за иностранными ПЛ, действующими в районе учения? (Противоречивая информация.)

12. Предпринимались ли попытки вытеснения иностранных ПЛ из района учений? (Противоречивая информация.)

13. Назначенный «Курску» режим связи? (Предположительно 1 раз в 4 часа). Время последнего полученного и ожидаемого РДО с АПК «Курск» – 08.00 или позже?)

14. Что сообщил «Курск» в последнем своем РДО? (Нет информации.)

15. На какое время была запланирована торпедная стрельба «Курска» по ОБК СФ? (Из пресс-конференции начальника штаба СФ от 19 августа: 12 августа с. г. 14—16 часов или на 11—12 часов?)

16. Когда и во сколько в район проведения торпедных стрельб АПК «Курск» прибыл торпедолов? (Нет информации.)

17. Выходил ли «Курск» на связь с торпедоловом? Что наблюдал торпедолов? (Нет информации.)

18. Во сколько командир отряда боевых кораблей понял, что торпедная стрельба не состоялась, а «Курск» на запросы по радио и по зпс не отвечает (предположительно в 12.00)? (Нет информации.)

19. Чем занимался ОБК СФ с момента прибытия в район проведения торпедной стрельбы «Курска», после того как стало ясно, что торпедная стрельба не состоялась? (Нет информации.)

20. Когда на ОБК прибыл командующий СФ (предположительно в 22.00)? (Нет информации.)

21. Означает ли объявление «Курска» аварийной подводной лодкой в 23.00 как начало операции поиска АПК или под этим следует понимать объявление Готовности № 1 силам АСС, а собственно поиск был начат ранее? (Непонятно.)

22. В какой готовности находились силы АСС флота в период учений (предположительно в четырехчасовой)? (Нет информации.)

23. Когда была объявлена Готовность № 1 силами АСС СФ? (12 августа 23.00?)

24. Когда и какими силами начался поиск «Курска» (12 августа 23.00?) (Нет информации.)

25. Какой корабль, когда и во сколько, какими средствами обнаружил лежащий на грунте «Курск» («Петр Великий». ГЛС. 13 августа 04.00)? (Нечеткая информация.)

26. Производилось ли обследование района катастрофы (хотя бы 10 х 10 миль) активными гидроакустическими станциями противолодочных кораблей и если нет, то что этому мешало?

27. Когда к месту катастрофы и в каком составе прибыли спасатели (13 августа 13.00)? (Нечеткая информация.)

28. Какой корабль или спасательный аппарат, когда, во сколько и каким образом определили положение (посадку) «Курска» на грунте (по СМИ от 14 августа: дифферент 20 градусов на нос, крен 5 градусов на правый борт)? (Нечеткая информация.)

29. Когда и во сколько «Курск» был полностью осмотрен и получена общая картина положения АПК и имеемых на нем разрушений? (13 августа 16.00?)

30. Велся ли контроль за посадкой АПК на грунте в период спасательной операции? (Нет информации.)

31. Когда к месту катастрофы был доставлен «Бестер»? (Нечеткая информация.)

32. Когда «Курск» лег на ровный киль (по СМИ 16 августа)? (Нечеткая информация.)

33. Когда и какие запросы передавались по звукоподводной связи (ЗПС) в режиме зас и открытым текстом кораблями СФ на «Курск»? (Нет информации.)

34. Производились ли записи стуков с «Курска» на магнитную ленту? Какими силами она производилась? (Нет информации.)

35. Есть ли примерная расшифровка стуков по времени? (Нет информации.)

36. Передавались ли на «Курск» указания «уменьшить дифферент» для подстыковки спасательного аппарата открытым текстом по зпс? Была ли реакция АПК «Курск» на эти указания? (Нет информации.)

37. Когда в последний раз зафиксированы стуки личного состава?

38. Каково полное содержание записок, поднятых с «Курска» (за исключением личных посланий). В чем тайна записок?

39. Почему не опубликован список личного состава «Курска», собравшегося в 9-м отсеке в соответствии с текстом записки Колесникова?

III. «Курск» погиб! Что же дальше?

Работы по разборке «Курска» не смогут открыть тайны катастрофы, так как (второй) взрыв боезапаса уничтожил следы, по которым можно было бы установить причины первого взрыва!

1. Почему решение о расходовании огромных денежных сумм, при нашей бедности, келейно принимается группой чиновников, называющих себя правительственной комиссией?

2. Подъем и утилизацию «Курска» планируется проводить по отдельным калькуляциям?

3. Что мы собираемся делать с «Курском» после подъема? Где мы собираемся разбирать его?..

4. Не будет ли утилизация «Курска» по стоимости сопоставима с постройкой нового корабля?

5. Не будет ли утилизация «Курска» по степени риска сопоставима с ликвидацией последствий чернобыльской аварии?

6. Есть ли смысл вкладывать огромные народные деньги в заведомо безнадежное дело с подъемом и утилизацией АПК? Не проще ли забетонировать реакторный отсек «Курска» на месте катастрофы, без подъема корабля?

7. Почему молчит генеральный конструктор АПК «Антей» – И.Л. Баранов?

Убежден, что, разбирая по фрагментам останки (обломки) АПК, установить первопричину трагедии и ход развития событий практически невозможно. Я уже высказывал предположение, что «второй» взрыв (взрыв торпедного боезапаса) и последующее падение на грунт уничтожает на АПК практически все первопричины, вызвавшие первый взрыв, равно как и последствия первого взрыва.

Для установления причины катастрофы путем разборки останков АПК на детали нужны будут гигантские затраты, сопоставимые с затратами на постройку нового корабля или финансированием боевой подготовки флота в течение года.

«Курск» в перспективе можно и нужно поднять. Но! Сначала нужно поднять экономику, а потом уже затопленный «Курск».

Уроки трагедии «Курска»

По долгу службы с 1990 по 1996 год включительно мне, в качестве уполномоченного Постоянной комиссии государственной приемки кораблей ВМФ (ПК ГПК ВМФ), довелось принимать участие в работе государственных комиссий при проведении испытаний всех кораблей этого проекта, построенных за эти годы. В декабре 1994 года я координировал работу кораблестроительной и электроэнергетической секций Государственной комиссии по проведению испытаний АПК «Курск» и участвовал в испытаниях АПК в Белом море. Могучий, надежный корабль ХХ века…

Гибель «Курска» – не только многоплановая национальная трагедия, но и кровавый урок, последнее, грозное предупреждение на море, преподанное провидением человечеству на рубеже веков…

Совершенно очевидно, что многие аспекты урока трагедии «Курска» до конца не поняты нашими современниками, в том числе и соотечественниками, до настоящего времени. Большинство из них (наших современников) сконцентрировалось на сострадании родственникам погибшим, переживаниях по поводу безвременной гибели 118 молодых и красивых мужчин – генофонда России, переживаниях о падении престижа нации, её военной и военно-морской мощи, и это совершенно справедливо, но, к сожалению, является лишь одной стороной трагедии. Другие стороны её (трагедии) не менее важны и страшны и побуждают меня обратить на них внимание читателей.

15 декабря 2000 года, находясь в Париже, председатель Правительственной комиссии по расследованию причин катастрофы АПК «Курск» – И.Клебанов, выступая перед журналистами, заявил, что «истинные причины гибели АПК, скорее всего, никогда не будут установлены, как это наблюдалось в большинстве случаев катастроф АПЛ».

Нельзя не согласиться с Клебановым. Шансов найти вещественные доказательства причины, вызвавшей первый взрыв на АПК, чрезвычайно мало. В самом деле:

• на борту «Курска» (в обломках АПК) второй взрыв и последующее падение АПК на грунт уничтожает практически все первопричины, вызвавшие первый взрыв, равно как и последствия первого взрыва. Подъем АПК на поверхность не сможет до конца прояснить ситуацию;

• обломки, вызвавшие первый взрыв, и следы первого взрыва на месте этого события упали на дно и ушли глубоко в ил. Найти их чрезвычайно трудно, и успех поисков маловероятен;

• в документах по проведению учений СФ, в результате напряженной работы правительственной комиссии, наведен соответствующий порядок и устранены досадные ошибки.

• в ходе визита директора ЦРУ в РФ и неоднократных встреч между главами государств на высшем уровне «достигнуты договоренности и взаимопонимание по поводу случившегося».

• сформированы многомиллионные международные фонды по оказанию помощи родственникам погибших и подъему утопленного АПК.

На этом этапе рассуждений надо задать вопрос. А надо ли нам закапываться так мелко в «гайки и детали» произошедшего? Не посмотреть ли на проблему в целом, не пытаясь воссоздавать по искореженным обломкам чертежи разбитого корабля?

О чем говорит опыт расследований морских катастроф с АПЛ?

Посмотрим на зарубежный и отечественный опыт.

Когда в 1963 году погибла АПЛ «Трешер», а в 1969-м – АПЛ «Скорпион», не было и речи о подъеме этих кораблей с огромных глубин для расследования обстоятельств. Однако соответствующими комиссиями:

• был проведен анализ положения дел со строительством и эксплуатацией атомных подводных лодок;

• были разработаны наиболее вероятные гипотезы причин гибели обеих АПЛ, которые были восприняты американским обществом априори (не требовали дальнейших доказательств);

• были приняты меры, позволившие эксплуатировать атомные подводные флоты НАТО на протяжении последующих лет практически без потерь…

По оценкам американских специалистов, только стоимость эксплуатации систем обеспечения боеготовности атомной подводной лодки в течении пяти лет приблизительно равна стоимости постройки самой АПЛ.

Создавая АПЛ, страна, претендующая на обладание атомоходом, вынуждена создавать не только собственно саму подводную лодку (которая, как известно, – средоточие последних достижений научно-технической мысли), но и создавать весь комплекс сооружений и систем, обеспечивающих её полноценное функционирование. Иными словами, любая АПЛ – не что иное, как основная составляющая, но только часть комплекса морского оружия. Этот комплекс высокоэффективен и чрезвычайно дорогостоящ…

В России, как всегда, шли своим путем.

Создавая в большом количестве АПЛ, в СССР, а тем более в РФ, никогда не выделялось достаточных средств на поддержание их технической готовности и боеготовности в целом. Этих средств просто не было, деньги эти постоянно растаскивались враждующими между собой лоббистами различных систем вооружения в Министерстве обороны и правительстве.

Между собой боролись «танкисты», «летчики», «космонавты» и «моряки». Выдвигались тезисы: «Россия великая сухопутная держава, на море никогда серьезно не воевала и потому большой флот ей не нужен!»

В «верхах» шло постоянное проталкивание выгодных заказов на оружие. Об эффективности и достаточности имеемого вооружения мало кто думал. Никто не думал, что делать с горой оружия, после того как оно выслужит установленные сроки!

Необходимо признать, что наша страна никогда не имела четкой концепции обороны и, как результат, полноценных сбалансированных систем вооружения. Одновременно это совсем не значит, что страна не имела боеготовых и оснащенных современным оружием соединений и объединений в войсках и на флотах. Они, эти боеготовые соединения, безусловно, были и свою задачу по предотвращению новой мировой войны выполнили. Однако это означает, что народные деньги, выделяемые на оборону, в большинстве случаев бездарно разбазаривались.

В годы разгара Холодной войны (первая половина 80-х годов), когда АПЛ первой линии выполняли более чем по два выхода на боевую службу в год, максимальный достигнутый уровень технического обеспечения этих кораблей при проведении профилактических и ремонтно-восстановительных работ составлял около 40% от потребных норм…

Результатом подобной деятельности явились: тяжелая авария на К-429 (1983); катастрофа К-219 (1986); катастрофа К-278 (1989).

Причины катастроф К-219 и К-278 перекликаются с приказом главнокомандующего ВМФ 1983 года «О тяжелой аварии на К-429 и наказании виновных».

Потеряв с 1986 года три атомные подводные лодки, правительство и командование ВМФ продолжают уверять нас в «неизбежных на море случайностях».

Примечание. Я не разделяю в этих вопросах СССР и Российскую Федерацию, так как полагаю, что политики, кораблестроители и моряки СССР не улетели с развалом СССР на Луну. В СССР и в РФ это одни и те же люди. При этом к сегодняшнему дню в РФ сформировались касты, которые действуют обособленно, в кастовых интересах, приспосабливаясь к современным обстоятельствам.

• Идет упорное легендирование причин аварии на К-219. Появляются версии о взрыве ракеты в шахте в результате столкновения с АПЛ США «Огаста». А ведь причины гибели АПЛ доподлинно известны. Вся бортовая документация с борта погибающего корабля была выгружена. Практически весь экипаж АПЛ (то есть свидетели и участники катастрофы) дал показания. Комиссия Л.М.Зайкова определила причины и назвала имена истинных виновников катастрофы…

• Затушеваны и искажены причины гибели К-278 («Комсомолец»). Однако, очевидно, что АПЛ была погублена системой эксплуатации и боевой подготовки экипажей АПЛ, действующей в отечественном ВМФ.

Основной вывод, который нужно сделать, знакомясь с материалами комиссии Зайкова по гибели К-219 и достоверной информацией, предоставляемой Романовым (зам. генерального конструктора АПЛ – член Правительственной комиссии по расследованию причин гибели АПЛ К-278), прост: «Системы эксплуатации АПЛ, комплектования и боевой подготовки их экипажей не соответствуют уровню сложности собственно самих современных атомных подводных лодок и, как результат, не обеспечивают надежности их действия и безопасность применения».

Однако наша страна, а точнее, управляющие страной чиновники не сделали глобальных выводов из морских трагедий. Безусловно, во всех вопросах, связанных с поддержанием боеготовности (читаем – «безопасности эксплуатации») АПЛ, положение продолжало ухудшаться.

После горбачево-ельцинского разгрома отечественной экономики процент обеспеченности средствами на поддержание боеспособности флота снизился до смехотворных цифр…

Руководство страны и ВМФ продолжали делать вид, что ничего не происходит. Заказные борзописцы в середине 90-х годов наводнили страницы печати заявлениями о том, что аварийность на флоте, благодаря внедрению разработанного командованием ВМФ комплекса мероприятий, заметно снизилась!

Она, аварийность, не могла не снизиться – корабли постоянно стояли у причалов!

Находясь в этой «страусиной позиции», руководство страны и ВМФ пришли к гибели «Курска».

Что показала катастрофа «Курска»?

Должно сетовать, что Правительство РФ, образованная правительством комиссия по расследованию причин гибели АПК, командование ВМФ не хотят говорить народу правду о случившемся…

Можно говорить о 40 вопросах (минимум) по обстоятельствам катастрофы, на которые обществу не дано понятных, однозначных ответов…

Однако наличие этих вопросов (или отсутствие ответов на поставленные вопросы) не мешает произвести анализ ситуации, в котором оказалось российское общество.

1. Оценка положения дел в ВМФ России.

Оценку положения дел на флоте можно провести с достаточной точностью по переданной СМИ картине происходящего в дни катастрофы и операции по спасению экипажа «Курска». За основу анализа примем распространенную СМИ информацию о том, что:

• представители завода «Дагдизель» отправились в море на АПК «для обслуживания торпедной аккумуляторной батареи». Торпедный боезапас, как выяснилось позднее, с борта АПК выгружен не был;

• в районе учения постоянно находились минимум три иностранные подводные лодки;

• три сеанса связи (на которых «Курск» молчал) потребовалось командованию для того, чтобы принять решение о начале его поиска;

• в районе катастрофы обнаружены притопленные буи, иностранного производства. Обнаруженные буи не подняты на борт ни одним из кораблей;

• группа, состоящая более чем из 20 разнородных кораблей и судов, поставлена на якоря в районе катастрофы, при глубине моря 110—120 м;

• в районе катастрофы отрядом противолодочных кораблей на дне обнаружены две цели. Одна из них «Курск». Вторая цель не осмотрена, не классифицирована. Издавала механические стуки, перемещалась по дну, потом исчезла;

• в течение трех дней, с момента когда было объявлено об аварии, командованием не был подготовлен список личного состава вышедшего в море на АПК. И т. д. и т. п.

Все эти объявленные СМИ, озвученные пресс-службой ВМФ и командованием СФ «чудеса на водах» корректно будет классифицировать как состояние клинической смерти российской морской школы. Той самой школы, для создания которой Петр выписывал из-за границы «немцев» и на создание которой потратил 20 лет своей жизни. Петровской морской школы, которой было провозглашено правило – «в море – дома». За существование морской школы (или дееспособного флота) нашим народом были заплачены гигантские деньги и принесены огромные жертвы.

Здесь я должен пояснить сухопутному читателю, что такое морская школа.

Морская школа это система подготовки кадров флота (и флота в целом) к выполнению обязанностей по занимаемым должностям, связанная с управлением корабельным вооружением и техникой, собственно кораблями, соединениями и объединениями кораблей, флотами непосредственно в море. Она представляет конгломерат специальных знаний и практического опыта, вырабатываемых, получаемых в процессе плавания кораблей.

Никакие компьютеры и учебные кабинеты не в состоянии воспроизвести постоянно меняющуюся в море обстановку, привить навыки преодоления воздействия стихии и реального противодействия оказываемого флотами иностранных государств…

Основным принципом морской школы является непрерывность обучения всех категорий моряков для обеспечения преемственности. Срок службы морского офицера на кораблях ограничен 12 – 15 годами. За эти годы офицер должен пройти все этапы службы на основных корабельных должностях: как минимум командир боевой части, помощник или старший помощник командира корабля и, собственно, командир корабля. Для полноценного овладения обязанностями по занимаемой должности моряк современного корабля должен находиться в море 90-120 суток в год. В этом случае по истечении установленных сроков, при переводе с корабля «на берег» он сможет продолжить службу и полноценно служить как флагманский специалист штаба или как командир соединения, и так до командующего флотом включительно, или быть преподавателем во ВМУЗ или научным сотрудником в НИИ.

Но и для «береговых офицеров флота» – командиров и командующих соединениями, начальников штабов и офицеров штабов сил флота всех уровней, преподавателей, ученых – обязательным условием глубоких знаний и умения руководить действиями сил флота в море, в сложной обстановке, является постоянное нахождение кораблей флота в море.

Естественно, что поддержание морской школы современного флота – дело безумно дорогое, так как требует полноценного обеспечения и проведения своевременного судоремонта.

Морская школа Российского ВМФ выродилась через триста лет после её создания, за десять лет постоянной стоянки флота в базах, после обвального, бездумного сокращения флота в целом и корабельного состава в частности, после замалчивания и вымарывания опыта предыдущих катастроф.

В период катастрофы и спасательной операции в августе 2000 года штабы (а штабов на месте катастрофы было минимум три: штаб объединения надводных кораблей, штаб объединения подводных лодок, штаб АСС флота) показали полное неумение не только руководить подчиненными им силами, но, прежде всего, анализировать обстановку и обеспечивать командующего флотом достоверной информацией.

Моряки боевых кораблей продемонстрировали всему миру полную неспособность и неумение выполнять на море элементарные действия (например, поднять на борт притопленный буй или классифицировать контакт с подводной целью и следить за обнаруженной целью). Зато они (наши моряки) показали опасную привычку действовать в условиях постоянных отказов и сбоев по различным причинам – так как иначе нельзя объяснить их действия, а, точнее, бездействие при потере радиосвязи с «Курском» в течение 12 часов.

Полагаю, что при таком положении дел любые комплексные учения на флоте превращаются в опасную игру со смертью.

Положение дел настолько тревожно, что даже если через месяц-другой вдруг найдутся куски руля от «Лос-Анджелеса», с которым столкнулся «Курск», непринятие экстренных мер по устранению названных выше недостатков может привести нас к очередной катастрофе.

Полагаю также, что в такой обстановке у командования флота есть два пути чести:

1-й – признать перечисленную выше информацию злокозненным обманом народа, после чего уйти в отставку и далее под суд и в тюрьму;

2-й – определиться с тем, что необходимо сделать для реанимации морской школы, гласно потребовать необходимое обеспечение и приступить к устранению имеемых на флоте диспропорций и обучению личного состава флота всех категорий. В случае же, если требуемое обеспечение для поддержания боеготовности флота выделено не будет, – гласно подать в отставку.

2. Маневрирование перед вселенской катастрофой.

Еще одна сторона айсберга катастрофы АПК «Курск» – постоянная близость к катастрофе всеобщего, мирового масштаба, перед лицом которой весь род наш человеческий постоянно маневрирует.

А ну как, если бы наш 23 000-тонный «Курск» ткнулся бы своим носом в американскую АПЛ и попал бы не в перо руля, как можно предполагать в случае, если было столкновение, а в реакторный отсек? Что было бы с американской АПЛ, если бы в районе реактора (в 3-м отсеке) прозвучал взрыв 100 кг тротила? На какие бы площади распространилось радиоактивное заражение Мирового океана? И ели бы рыбу и другие морепродукты не только в Норвегии и Европе, но и на Атлантическом побережье США?! Ведь Гренландское течение возвращает туда все, что в Баренцево море нагнал Гольфстрим!

Вспоминается столкновение «Касатки» с «Батон Руж» (1992). «Батон Руж» после столкновения разобрали на лом, так как устранить полученные американской АПЛ повреждения оказалось невозможным! Что было бы с морепродуктами Атлантики (и теми, у которых они – морепродукты – заполняют треть обеденного стола) в случае, если бы реакторный отсек «Батон Руж» был разбит на месте столкновения?!

Вспоминается и столкновение «Борисоглебска» с «Грейлингом» (1994). Что было бы с миром, если бы нос «Грейлинга» ударил «Борисоглебск» на 30 метров ближе к корме, в ракетный отсек, в шахты РСМ-54, стоящие в два ряда по восемь? Кто может гарантировать последствия такого столкновения и определить суммарный тротиловый эквивалент возможного взрыва? При таком событии судьбы экипажей столкнувшихся АПЛ исчезают за малозначительностью. Тут надо подумать о всеобщей «ядерной зиме»!

Человечество, а точнее, Российское правительство, равно как и правительства всех стран, имеющих на вооружении атомные подводные лодки, обязаны были сделать выводы из этих, внешне незаметных событий. Куда там!..

Учения СФ в августе 2000 года. Опять в районе учений действуют иностранные АПЛ, ведущие разведку. Опять учения «идут по плану»…

Гибель «Курска» – последнее предупреждение от Создателя: «Люди! Примите срочные меры!»

Для того чтобы быть понятым, далее я должен сделать ещё одно маленькое отступление и дать необходимые пояснения.

АПЛ – оружие ядерного сдерживания и внезапного нападения.

После размещения на АПЛ межконтинентальных баллистических ракет (в США в 1961 году – «Джордж Вашингтон»; в СССР в 1967 году – «Ленинец») обеими сверхдержавами были приложены поистине титанические усилия для превращения этого вида вооружений в системы стратегического сдерживания противоборствующей стороны.

Современная атомная подводная лодка с баллистическими ракетами (ПЛАРБ) типа «Огайо» в состоянии поразить 144—240 целей на удалении 8000 – 11 000 км. При этом одной ракетой может быть поражено 6-10 целей, находящихся на площади до 2500 кв. км, с отклонением эпицентра взрыва от точки прицеливания менее 100 м. Таких ПЛАРБ у США 12. Аналоги имеются и в ВМФ РФ.

В настоящее время более 50 % ядерных боеголовок баллистических ракет размещено на АПЛ. Большая дальность стрельбы и высокая скрытность АПЛ позволяют им находиться вне зоны действий противолодочных сил противника и, таким образом, обеспечивают высокую защищенность транспортируемого АПЛ потенциального ракетного залпа.

Здесь речь идет о ядерной войне, а она, как известно, самоубийство человечества… Поэтому ПЛАРБ – оружие ядерного сдерживания.

Естественно, выявление районов патрулирования ПЛАРБ, проникновение в эти районы, обнаружение и слежение за ПЛАРБ является прямым подтверждением агрессивности в намерениях противной стороны…

С появлением высокоточных крылатых ракет, способных транспортировать заряд обычного ВВ массой более 350 кг на расстояние более 1500 км при точности подрыва заряда менее 5 метров от цели, при нападении на противника, неизбежность ядерной войны отодвинулась. Современные крылатые ракеты обладают малозаметностью, летят на высотах 10—50 м и практически не сбиваемы ПВО противника.

С принятием крылатых ракет (КР) «Томагавк» на вооружение у США появилась возможность развязывания так называемой «обычной войны» с любым противником, так как гарантировалось уничтожение его систем управления, ПВО и ракетно-ядерных вооружений, способных к ответному удару, до приведения их в действие. То есть у США появилась реальная возможность диктовать свою волю, не опасаясь использования ядерного оружия по американской территории в качестве ответных действий.

После размещения этих КР на АПЛ так называемые многоцелевые (большей частью противолодочные) АПЛ изменили свой статут и превратились в вид стратегического оружия нападения.

Например, группировка из 20 АПЛ типа «Лос-Анджелес» (а группировка АПЛ на Атлантике может быть большей по численности), каждая из которых имеет на борту 12 крылатых ракет «томагавк», способна с акваторий Баренцева и Норвежского морей поразить 240 целей (системы ПВО, пусковые позиции МБР, аэродромы стратегической авиации, командные пункты, узлы связи, телерадиокоммуникации) на территории европейской части РФ. Аналогичная по составу группировка АПЛ может действовать со стороны Тихого океана…

Как проходила отработка применения этих АПЛ, мы видели в 1990 году в Ираке и в 1999 году в Югославии…

Этот краткий обзор содержит в себе ответ на вопрос, который постоянно задают приверженцы «танковой» стратегии: зачем флот России?!

Последние 10 лет мы прожили под завывания доморощенных шаманов о миролюбии мировой цивилизации, под бездумно безудержное разоружение и криминально организованную конверсию. Однако никто не спросил: а зачем, собственно, бомбили Югославию? Для чего был развязан в Косово албанский (читай, мусульманский) геноцид? Для чего рассыпали над Косово обедненный уран?

Не наивно ли путать мировую культуру, цивилизацию и действующих американских политиков и военных (да и европейских тоже)?.. Но об этом отдельный разговор.

Почему никто не спрашивает, что делают в Баренцевом море постоянно 2-3 АПЛ «Лос-Анджелес»? Сейчас, в данный момент, там находятся, когда Россия никому не угрожает и угрожать не может?!

Все сказанное выше только подтверждает мысль о том, что от заявлений о миролюбии до цивилизованного миролюбия большие дистанции…

Один из уроков трагедии «Курска» состоит в том, что наглядно продемонстрировано несоответствие действующих международно-правовых норм – границ правового поля – реальной опасности для человечества, возникающей из-за используемых способов применения АПЛ.

Это несоответствие активно поддерживается теми, кто хочет разговаривать со всем миром, и в том числе с Россией, с позиции силы.

В самом деле. Международные правила предупреждения столкновений судов МППСС-72 существуют и совершенствуются в течение как минимум пяти десятилетий. Ими пользуются на море все корабли и суда, всех стран… однако относительно ПЛ они распространяются только в период их плавания в надводном положении.

Тогда, очевидно, требуется выработать и установить новые международные нормы! В эти нормы, по направлению «Безопасность АПЛ», было бы целесообразно внести три-четыре пункта:

• подводные лодки всех стран в мирное время были бы обязаны совершать только надводные переходы в районы боевой подготовки и патрулирования с обязательным эскортированием (сопровождением);

• районы боевой подготовки и патрулирования подводных лодок выбирались бы на континентальном шельфе с глубинами менее предельных глубин погружения ПЛ; такие районы должны прилегать к территориальным водам государства флага ПЛ;

• в районах боевой подготовки и патрулирования ПЛ было бы запрещено свободное мореплавание, рыболовство, добыча полезных ископаемых и морепродуктов;

• при столкновении с другой АПЛ или любом другом навигационном происшествии, связанном со столкновениями, навалами, попаданием АПЛ в орудия лова рыбы… участники происшествия обязаны всплыть в надводное положение с последующим обязательным разбором случившегося и оформлением установленных международных процедур.

При такой постановке вопросов, были бы исключены: подводные столкновения и столкновения ПЛ с рыболовными судами и морскими промышленными объектами; провалы ПЛ на глубины более чем предельные; внезапное нападение и всяческое пиратство с применением ПЛ; одновременно АПЛ сохраняли бы свое основное качество – «скрытность» – как оружие ядерного сдерживания на период патрулирования; в миролюбивость подписантов такого соглашения можно было бы верить и наоборот…

Еще один аспект урока трагедии «Курска».

3. Недостатки нынешних АПЛ. Облик АПЛ XXI века.

За полвека атомного подводного кораблестроения в истекшем столетии все 50 лет АПЛ проектировалась как корабль, который должен был вести морской подводный бой с ПЛ противника. Основным оружием, которым может быть поражена АПЛ, считалась торпеда (управляемая по проводам (управление торпедой по данным шумопеленгования АПЛ) и самонаводящаяся (на шумы АПЛ) на последнем участке траектории) или мина (в состав которой входит та же торпеда).

Проектанту было очевидно, что взрыв торпеды, в случае неблагополучного развития боя, произойдет в районе гребных винтов или кормовых отсеков. В результате взрыва АПЛ останется без хода. Погибнет личный состав кормовых отсеков. Но большая часть экипажа (более 85%, если АПЛ не провалится на глубину более предельной) уцелеет и сможет спастись, используя всплывающую камеру…

Исходя из этой схемы, организовывалось размещение боевых постов по отсекам, формировались места проживания и общего пользования личного состава, определялась требуемая эффективность и организовывалось размещение коллективных и индивидуальных средств спасения…

Однако, к счастью для нас, живущих, ни одна АПЛ за всю историю ХХ века в подобном морском бою не оказалась.

Опыт эксплуатации АПЛ в ХХ веке показал, что основную угрозу для них представляют столкновения с ПЛ, столкновения с надводными кораблями (НК), навигационные аварии, пожары, аварии технических средств, аварии с оружием.

Следовательно, необходимо кардинально пересмотреть подходы к проектированию АПЛ и в дальнейшем рассматривать этот процесс как проектирование оружия сдерживания, обеспечивая безопасность АПЛ адекватно имеемым угрозам мирного времени.

При этом, с учетом высокой опасности для человечества в целом, которую представляют катастрофы АПЛ, требования к проектированию и эксплуатации АПЛ также было бы целесообразно согласовать и утвердить на международном уровне.

Можно попытаться сформулировать предварительный эскиз таких требований. Например:

3.1. Каждая АПЛ должна иметь три отсека убежища, равномерно разнесенных по длине АПЛ, рассчитанных на давление, соответствующее предельной глубине погружения ПЛ. Каждый отсек – убежище:

А) Должен быть оборудован:

• КСВ (камерой спасательной всплывающей);

• АСБ (аварийно-сигнальным буем);

• АСЛ (аварийно-спасательным люком);

• выгородками ЭПРОН (системами для подачи на подводную лодку от спасательных средств воздуха для дыхания и воздуха для продувания балластных цистерн и создания противодавления в аварийных отсеках, то есть для проведения работ по подъему затонувшей ПЛ экспедицией подводных работ особого назначения);

• системами ЗПС (звукоподводной связи);

• аварийно-сигнальной гидроакустической станцией для наведения сил поиска на затонувшую ПЛ;

• системой автономного электроснабжения (АБ + ДГ – аккумуляторная батарея и дизель-генератор);

• системами электрохимической регенерации воздуха;

• системами создания требуемого парциального газового состава воздуха;

• системами контроля газового состава воздуха;

• автономным блоком системы вентиляции и очистки воздуха.

Б) Должен обеспечить возможность хранения в нем:

• комплектов индивидуальных спасательных средств – аптечки, водолазного белья, гидрокомбинезонов, индивидуальных спасательных аппаратов, переносных аккумуляторных фонарей как минимум на 2/3 от общей численности личного состава экипажа;

• аварийных запасов продовольствия и воды из расчета на 10 суток на 2/3 численности экипажа.

В) Должны обеспечить возможности размещения в них запасных командных пунктов – как минимум по одному ЗКП для командных пунктов, перечисленных ниже:

• центральный пост – ГКП ПЛ (главный командный пункт подводной лодки);

• КП связи;

• ПУ ГЭУ (пульт управления главной энергетической установки);

• КП/ХС (командный пункт химической службы).

Запасные командные пункты, размещенные в отсеках-убежищах, должны быть оборудованы всеми средствами отображения информации о состоянии общекорабельных систем и средств борьбы за живучесть и системами управления ими.

Г) Должны предусматривать возможность размещения в них групп АБ сети постоянного тока и преобразователей электроэнергии (из постоянного тока в переменный) для основных потребителей отсеков-убежищ.

Иными словами, отсек-убежище должен быть совершенно автономен.

3.2. Только в отсеках-убежищах должны размещаться каюты и кубрики личного состава.

3.3. Должны размещаться в отдельных боевых модулях и иметь дополнительную защиту от столкновений и навигационных повреждений:

• торпедное оружие (при этом недопустимо размещение торпедных аппаратов в носовой сферической переборке);

• шахты и пусковые установки ракетного оружия;

• реактор и вспомогательное оборудование реактора.

3.4. Системы дистанционного и автоматического управления общекорабельными системами и ГЭУ, а также системы связи, как внутрикорабельные, так и радиопереговорные устройства, должны иметь автономные средства питания и не зависеть от работы источников электроэнергии основной силовой сети.

3.5. Все аварийно-спасательные устройства ПЛ должны соответствовать международным стандартам. При этом:

А) КСВ должны иметь отличительную опознавательную маркировку. КСВ должны быть оборудованы:

• автономными источниками питания;

• аварийными и сигнально-отличительными огнями;

• средствами подачи световых и звуковых сигналов;

• средствами радиосвязи;

• средствами и устройствами, обеспечивающими буксировку КСВ;

• надувными спасательными плотами.

Б) АСБ должен обеспечивать возможность:

• радиосвязи по линии «аварийная АПЛ – силы поиска и спасения» и обратно, в том числе и на международных частотах;

• размещения на АСБ аппаратуры «Черный ящик», на которой бы фиксировались изменения параметров движения ПЛ, работы и состояния ГЭУ АПЛ, состояния отсеков в момент, предшествующий аварии и выпуску АСБ на поверхность;

• выпуска любого АСБ из любого отсека убежища.

Г) Конструкция АСЛ и ИДА подводников должны обеспечить:

• посадку спасательных аппаратов любой морской державы на аварийную АПЛ, во всем диапазоне глубин;

• шлюзование и выход на поверхность по буйрепу личного состава затонувшей АПЛ с глубин до 150 м и т. д. и т. п.

Безусловно, это первая прикидка, и очевидно, что выработка полного объема требований к облику АПЛ должна явиться результатом труда больших коллективов НИИ и КБ, но это перспективное направление, над которым надо думать и в котором необходимо работать немедленно, если мы (человечество) не хотим повторения катастроф более тяжелых, чем пережитая. Если мы действительно не собираемся, в дальнейшем, терять своих сыновей.

После того как международным сообществом такие требования были бы рассмотрены и приняты, должно будет ставить вопрос о выводе из боевого состава флотов стран всего мира атомных подводных лодок, не отвечающих названным международным требованиям (а это решительно все действующие ныне АПЛ).

Вот тогда к 2020 году можно будет поставить дилемму: «Хотите иметь в своем арсенале АПЛ – выполняйте требования международного сообщества!»

Главный урок трагедии «Курска» в том, что время безнаказанных игр безответственных политиков и флотоводцев с атомными подводными лодками закончилось! Следующей катастрофы не должно быть!

Если человечество сможет этот урок правильно понять, это будет лучшей памятью морякам-подводникам «Курска» и многочисленным другим погибшим подводникам атомоходов, «живот свой положившим за други своя» и за нас с вами, дорогие читатели, тоже. Вечная им память и слава!

г. Москва 10 января 2001 года

ВЕНОК НА ВОДЕ

В те и эти дни люди не только молились или проклинали, они ещё и писали стихи, давая чувствам вырваться из души. Писали – маститые поэты и безусые матросы, вдовы и старики-ветераны, слагали горькие и молитвенные строки в России и Англии, в Америке и Австралии… Стихи приходили в редакции в письмах и по электронной почте, их читали по телефону и перед микрофонами телеканалов…

Эта скромная подборка – лишь малая часть из того, что вошло в поэтический венок, который предан не морю, но волнам нашей памяти.

Андрей Вознесенский

* * *

Мертвецы стучат – живые! – по железному нутру.

Офицеры, рядовые бьются, как стенокардия, помнят дочь, жену, сестру…

Времена глухонемые.

Господи, уйми стихию!

Дай надежду, хоть искру…

Куда держишь путь, Россия?

WWW. «Курск».ru

Евгений Евтушенко

* * *

Пуповина в селе Константиново тоньше, чем птицы, в есенинском доме поют половицы, а в землю под ними, ни в чем не повинна, зарыта родными его пуповина.

Но это не древнее наказанье – а очень завидное предсказанье, что вечно на запах родного овина притягивать будет домой пуповина.

Она, поманив его лаской, побаской, вытаскивала его из гулянки кабацкой и не отдавала Москве и Нью-Йорку, хотя обещала лишь черствую корку.

Она его выволокла и вытянула, его из петли в «Англетере» выдернула и сделала так, чтоб его долгожданно не смерть обнимала, а Снегина Анна!

Над морем, как будто над вспененной пашней, звучало недавно про «клен мой опавший».

За что эти волны придумали кару, вам, певшим Есенина под гитару?

Военные тайны на свете не вечны.

Есть высшая тайна – душа человечья…

Бессмертье – для матери слово пустое.

Что сделать, над плещущим кладбищем стоя?

Неужто подлодкой на дно вся страна и ей никогда не подняться со дна?

Но вытянет каждого, словно сына, зарытая в русской земле пуповина.

Что нас дотащило сквозь кровь до Берлина?

Последний спасательный трос – пуповина.

Владимир Тыцких, капитан 1-го ранга, моряк-подводник

* * *

Капитан-лейтенант, вы слегка очумели

От земли и гуляете вновь от рубля:

Океан раскачал штормовые качели

И сегодня на них укачалась земля!

Капитан-лейтенант, мы едва ли знакомы.

Только я вашу песню давно уже спел.

Вы когда-нибудь сами кому-то другому

Так же скажете и – отойдете от дел.

Дай вам Боже, чтоб это случилось не скоро!

Жить с землею в разлуке – тяжелый талант.

Завтра вновь уходить в голубые просторы,

А пока вы гуляйте, капитан-лейтенант!

Пойте песню, покуда она не допета,

Пейте ром или что там в бокале у вас!

Приглашайте на танец вон ту или эту –

Вам, надеюсь, никто не откажет сейчас.

Вон смотрите: красавица прямо по курсу.

Шар – на «полный»! Считайте, что ей повезло…

Капитан-лейтенант записками с «Курска»

Вам напомнит, какое у вас ремесло…

ОФИЦЕРЫ ИЗ ПОДПЛАВА

Не стали мы в отсеках субмарин

Любимцами известности и славы,

Богами нами пройденных глубин, –

Мы просто офицеры из подплава.

Мы в океан ныряли, как в окоп,

Но никакие тучи не мешали

Заглядывать ночами в перископ

Созвездиям обоих полушарий.

Мы жили от тревог и до тревог,

Зато была спокойною держава.

Увы, мы не всесильны, видит Бог, –

Мы просто офицеры из подплава.

Наш тост за тех, кто нынче среди нас,

Кто держится на нашем точном курсе,

И тех, кто в море уходил сто раз

И только раз однажды не вернулся.

Пусть за слезы и водочку

На земле не корят.

Пусть родные подлодочки

Возле пирса стоят

И, форштевнями черными,

Разрезая волну,

Пусть уходят за молами

В глубину, в глубину…

Лес Парсонс (Англия) В авторизованном переводе

* * *

Он уходил в поход морской,

А я его ждала.

И дома нашего покой

Для мужа берегла.

Я не могла ему писать

В его морскую даль,

И приходилось мне скрывать

И слезы, и печаль…

Он должен был идти в поход,

Тревоги не тая,

Хранить покой глубоких вод,

Ради таких, как я.

Ему надежный экипаж

Надолго стал семьей,

И только с ним мой муж и страж

Придет назад, домой.

Давно вестей из моря нет,

И молчалива даль.

В записках шлю ему привет,

Ни слова про печаль.

Я с нетерпеньем жду теперь

Шагов знакомый звук,

Когда откроется вдруг дверь

Напором сильных рук.

Мир куплен дорогой ценой,

И он приобретен

Разлуки долгой тишиной

Подводников и жен.

Виктор Черкашин, полковник ВМФ, флотский врач

* * *

Вечная слава погибшим героям

Нашей раздрызганной в корень страны…

Пред памятью их не посмеем, не скроем

Нашей невольной, но общей вины.

Словно для вас экономя дыханье,

Мы были готовы на ваши страданья,

Не веря ни лжи, ни надежде своей,

Умирали с вами все сорок дней

Ваши отцы, мореходы России –

Чудовищной смертью от асфиксии…

Вдруг объявился в Питере всклоченный седой человек с баяном, приехавший откуда-то с Волги. Он назвался Евгением Поповым, развернул меха и запел хрипловато, пронзительно, как пели раньше разве что былинные сказители, тем более что слова и мелодию этого матросского плача сочинил сам:

Земля наша жуткая

Размахом и тьмой.

У лодки в желудке я,

Но флаг надо мной!

«Спасите, товарищи…»

Последнее SOS.

«У нас не авария!»

Чиновник, ты врешь!

Как ад испытания,

И лодка внаклон…

Спасибо, Британия!

Норвегии тоже

Мой низкий поклон!

Россия отдышится,

Но песнь моя слышится,

Хоть я и на дне.

Ну как вам там дышится?!

За ваши «старания»

Гореть вам в огне!

Земля наша жуткая

Размахом и тьмой.

У лодки в желудке я…

Но Бог улыбается,

Врата надо мной.

СТРАНИЦА ПАМЯТИ

Погибли на атомном ракетном подводном крейсере К-141 («Курск») в Баренцевом море 12 августа 2000 года:

I отсек

Старший мичман Ильдаров Абдулкадыр Мирзоевич – старшина команды торпедистов.

Мичман Зубов Алексей Викторович – техник гидроакустической группы.

Матрос Нефедков Иван Николаевич – командир отделения торпедистов.

Матрос Боржов Максим Николаевич – торпедист.

Матрос Шульгин Алексей Владимирович – машинист трюмный.

Старший лейтенант Борисов Арнольд Юрьевич – военпред завода «Дагдизель».

Инженер Гаджиев Мамед Исмаилович.

II отсек Штаб 7-й дивизии атомных подводных лодок:

Капитан 1-го ранга Багрянцев Владимир Тихонович – начальник штаба 7-й дивизии подводных лодок.

Капитан 2-го ранга Щепетнов Юрий Тихонович – флагманский ракетчик.

Капитан 2-го ранга Белогунь Виктор Михайлович – зам. начальника электромеханической службы дивизии.

Капитан 2-го ранга Исаенко Василий Сергеевич – помощник начальника электромеханической службы дивизии.

Капитан 3-го ранга Байгарин Мурат Ихтиярович – врио флагманского минера.

Экипаж К-141:

Капитан 1-го ранга Лячин Геннадий Петрович – командир подводной лодки.

Капитан 2-го ранга Дудко Сергей Владимирович – старший помощник командира.

Капитан 3-го ранга Шубин Александр Анатольевич – заместитель командира по воспитательной работе.

Капитан-лейтенант Сафонов Максим Анатольевич – командир штурманской боевой части (БЧ-1).

Старший лейтенант Тылик Сергей Николаевич – командир электронавигационной группы.

Старший лейтенант Бубнив Вадим Ярославович – инженер электронавигационной группы.

Капитан 3-го ранга Силогава Андрей Борисович – командир ракетной боевой части (БЧ-2).

Капитан-лейтенант Шевчук Алексей Владимирович – командир группы управления ракетной боевой части.

Старший лейтенант Панарин Андрей Владимирович – инженер группы управления ракетной боевой части.

Капитан-лейтенант Гелетин Борис Владимирович – командир группы старта БЧ-2.

Старший лейтенант Узкий Сергей Васильевич – командир группы целеуказания БЧ-2.

Капитан 2-го ранга Саблин Юрий Борисович – командир электромеханической боевой части (БЧ-5).

Капитан 3-го ранга Милютин Андрей Валентинович – командир дивизиона живучести.

Капитан-лейтенант Кокурин Сергей Сергеевич – командир трюмной группы дивизиона живучести.

Мичман Хивук Владимир Валерьевич – техник-поверитель.

Капитан-лейтенант Садков Александр Евгеньевич – командир боевой части управления (БЧ-7).

Капитан-лейтенант Родионов Михаил Олегович – командир вычислительной группы.

Старший лейтенант Ерахтин Сергей Николаевич – инженер вычислительной группы.

Мичман Самоваров Яков Валерьевич – начальник секретной части.

Старший мичман Рузлёв Александр Владимирович – главный боцман.

Мичман Козырев Константин Владимирович – техник электронавигационной группы.

Старший мичман Фесак Владимир Васильевич – второй техник электронавигационной группы.

Мичман Полянский Андрей Николаевич – третий техник электронавигационной группы.

Мичман Кислинский Сергей Александрович – техник группы старта (БЧ-2).

Мичман Грязных Сергей Викторович – техник вычислительной группы.

Матрос Миртов Дмитрий Сергеевич – рулевой-сигнальщик.

Старшина 2-й статьи к/с Леонов Дмитрий Анатольевич – командир отделения рулевых-сигнальщиков.

Старший лейтенант Рванин Максим Анатольевич – инженер электротехнической группы.

Матрос Дрюченко Андрей Николаевич – электрик.

Старший лейтенант Иванов-Павлов Алексей Александрович – командир минно-торпедной боевой части (БЧ-3).

Мичман Парамоненко Виктор Александрович – техник гидроакустической группы.

III отсек

Капитан-лейтенант Репников Дмитрий Алексеевич – помощник командира.

Капитан 3-го ранга Рудаков Андрей Анатольевич – командир боевой части связи (БЧ-4).

Капитан-лейтенант Насиковский Олег Иосифович – командир группы засекреченной связи.

Капитан-лейтенант Солорев Виталий Михайлович – командир группы автоматики дивизиона живучести.

Капитан-лейтенант Логинов Сергей Николаевич – командир гидроакустической группы.

Старший лейтенант Фитерер Сергей Геннадьевич – командир группы космической связи.

Старший лейтенант Коровяков Андрей Владимирович – первый инженер гидроакустической группы.

Старший лейтенант Коробков Алексей Владимирович – второй инженер гидроакустической группы.

Старший лейтенант Гудков Александр Валентинович – командир группы радиоразведки.

Капитан 3-го ранга Безсокирный Вячеслав Алексеевич – начальник химической службы.

Старший мичман Ерасов Игорь Владимирович – шифровальщик.

Старший мичман Свечкарев Владимир Владимирович – техник группы засекреченной связи.

Старший мичман Калинин Сергей Алексеевич – второй техник группы засекреченной связи.

Старший мичман Федоричев Игорь Владимирович – техник боевой части управления.

Мичман Вишняков Максим Игоревич – техник группы целеуказания.

Старший мичман Чернышев Сергей Серафимович – техник группы космической связи.

Мичман Белов Михаил Александрович – техник гидроакустической группы.

Мичман Таволжанский Павел Викторович – техник гидроакустической группы.

Старший мичман Власов Сергей Борисович – техник группы радиоразведки.

Мичман Рычков Сергей Анатольевич – техник химической службы.

Старшина 2-й статьи к/с Анненков Юрий Анатольевич – механик БЧ-2.

Матрос Котков Дмитрий Анатольевич – механик БЧ-2.

Матрос Павлов Николай Владимирович – механик БЧ-2.

Матрос Тряничев Руслан Вячеславович – машинист трюмный.

IV отсек

Старший лейтенант Кириченко Денис Станиславович – инженер дивизиона живучести.

Капитан медицинской службы Станкевич Алексей Борисович – начальник медицинской службы.

Мичман Романюк Виталий Федорович – фельдшер.

Старший мичман Кичкирук Василий Васильевич – старшина команды снабжения.

Старший мичман Беляев Анатолий Николаевич – старший кок-инструктор.

Главный старшина Янсапов Соловат Валерьевич – кок-инструктор.

Матрос Витченко Сергей Алексеевич – кок.

Матрос Евдокимов Олег Владимирович – кок.

Матрос Старосельцев Дмитрий Вячеславович – трюмный.

Матрос Халепо Александр Валерьевич – турбинист (дублер).

Матрос Коломийцев Алексей Юрьевич – турбинист (дублер).

Матрос Логинов Игорь Васильевич – турбинист (дублер).

V отсек

Капитан 3-го ранга Мурачев Дмитрий Борисович – командир группы дивизиона движения.

Капитан-лейтенант Пшеничников Денис Станиславович – командир группы дистанционного управления (первый).

Капитан-лейтенант Любушкин Сергей Николаевич – техник группы дистанционного управления (второй).

Капитан 3-го ранга Щавинский Илья Вячеславович – командир электротехнического дивизиона.

Капитан-лейтенант Васильев Андрей Евгеньевич – командир группы автоматики дивизиона движения.

Капитан 3-го ранга Белозоров Николай Анатольевич – командир электротехнической группы.

Старший мичман Цымбал Иван Иванович – техник-электрик.

Мичман Троян Олег Васильевич – техник химической службы.

Старшина 1-й статьи Неустроев Александр Валентинович – электрик.

Матрос Ларионов Алексей Александрович – трюмный.

Мичман Шаблатов Владимир Геннадьевич – техник-электрик.

V-бис отсек

Старший лейтенант Кузнецов Виталий Евгеньевич – инженер электротехнической группы.

Старший мичман Хафизов Наиль Хасанович – старший инструктор химической службы.

Старший мичман Горбунов Евгений Юрьевич – техник-дизелист.

Мичман Байбарин Валерий Анатольевич – старшина команды трюмных дивизиона живучести.

VI отсек

Капитан-лейтенант Аряпов Рашид Рамисович – командир дивизиона живучести. Предан земле.

Мичман Баланов Алексей Геннадьевич – старшина команды трюмных дивизиона движения.

Старший лейтенант Митяев Алексей Владимирович – инженер группы автоматики дивизиона движения.

Главный корабельный старшина Майнагашев Вячеслав Виссарионович – спецтрюмный. Предан земле.

Матрос Коркин Алексей Алексеевич – спецтрюмный. Предан земле.

VII отсек

Капитан-лейтенант Колесников Дмитрий Романович – командир турбинной группы дивизиона движения. Предан земле.

Мичман Ишмуратов Фанис Маликович – техник турбинной группы дивизиона движения.

Старшина 2-й статьи Садовой Владимир Сергеевич – командир отделения турбинистов.

Старшина 2-й статьи Аникиев Роман Владимирович – турбинист.

Матрос Кубиков Роман Владимирович – турбинист. Предан земле.

Матрос Некрасов Алексей Николаевич – турбинист.

Главный старшина Зубайдуллин Ришат Рашитович – электрик.

Матрос Налетов Илья Евгеньевич – турбинист.

Старший мичман Козадеров Владимир Алексеевич – техник-турбинист.

VIII отсек

Капитан-лейтенант Садиленко Сергей Владимирович – инженер группы дистанционного управления (первый). Предан земле.

Мичман Кузнецов Виктор Викторович – старшина команды турбинистов. Предан земле.

Главный старшина Гесслер Роберт Александрович – командир отделения турбинистов.

Старший мичман Борисов Андрей Михайлович – техник группы автоматики дивизиона движения. Предан земле.

Матрос Мартынов Роман Вячеславович – турбинист. Предан земле.

Матрос Сидюхин Виктор Юрьевич – турбинист.

Матрос Борисов Юрий Александрович – турбинист. Предан земле.

IX отсек

Старший лейтенант Бражкин Александр Владимирович – инженер группы дистанционного управления (второй). Предан земле.

Мичман Иванов Василий Эльмарович – старшина команды электриков.

Мичман Бочков Михаил Александрович – техник трюмной группы дивизиона живучести. Предан земле.

Вечная слава героям подводного флота России!

Content

Николай Андреевич Черкашин
Унесенные бездной

Предисловие

От автора

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПОДВОДНЫЙ КРЕЙСЕР ТЕРПИТ БЕДСТВИЕ

Глава первая «КУРСК» ЛЕГ НА ГРУНТ…

Глава вторая В СПИСКАХ ЗНАЧИТСЯ…

Глава третья ВИЗИТ К «АНТЕЮ»

Глава четвертая «Я НИКОГДА НЕ ВОЗВРАЩАЛСЯ С ПРИСПУЩЕННЫМ ФЛАГОМ!»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ В МОРЕ ЧЕРНЫХ ТАЙН

Глава первая ТРИНАДЦАТЬ ВЕРСИЙ НА ДЕСЯТЬ ОТСЕКОВ

Глава вторая «КУРСК» БЫЛ АТАКОВАН?

Глава третья «МОГУ ПРЕДПОЛОЖИТЬ…»

Глава четвертая ВЗРЫВ У ПРИЧАЛА

Глава пятая ВСЕ ДЕЛО В «ТОЛСТОЙ ТОРПЕДЕ»?

Глава шестая «ЭТО СТОЛКНОВЕНИЕ МОГЛО СТОИТЬ ПЛАНЕТЕ МИРА!»

Глава седьмая О ЧЕМ ПОВЕДАЛА СЕЙСМОГРАММА

Глава восьмая ОБО ЧТО РАЗБИЛА НОС АМЕРИКАНСКАЯ СУБМАРИНА?

Глава девятая СЛЕПЫЕ АКУЛЫ?

Глава десятая ВЕРСИЯ № 14

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ БОЛЬ… БОЛЬ… БОЛЬ…

Глава первая МИТИНА ЛЮБОВЬ

Глава вторая ПОСЛЕДНИЙ КОМАНДИР «КУРСКА»

Глава третья А ГОРЯ – БОЛЬШЕ МОРЯ…

Глава четвертая ОСКОЛКИ СУДЕБ

Глава пятая КОМАНДИР «КУРСКА»

Глава шестая «НАД НАМИ «МЕССЕРЫ» КРУЖИЛИ…

Глава седьмая СЕКРЕТНЫЙ ПОХОД «КУРСКА»

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ КАК СПАСАЛИ…

Глава первая СКОЛЬКО ОНИ ПРОДЕРЖАЛИСЬ?

Глава вторая «ОТКРЫВ ЛЮК, МЫ БЫ ИХ ПРОСТО УТОПИЛИ…»

Глава третья А БЫЛИ ЛИ СТУКИ?

Глава четвертая ГДЕ СПИТ БЫЛАЯ СЛАВА РОССИЙСКОГО ВОДОЛАЗА?

Глава пятая ОГНЕННАЯ РАЗВЯЗКА

Глава шестая «КУРСК»: ВСПЛЫТИЕ ПОСЛЕ СМЕРТИ

Глава седьмая «ЗОЛОТАЯ РЫБКА» ПОД МАСКИРОВОЧНОЙ СЕТЬЮ

Глава восьмая НЕПРОЧНЫЙ КОРПУС…

Глава девятая ШТОРМ В МОРЕ ЗЛОСЛОВИЯ

Глава десятая БЛЕСК И НИЩЕТА РОССИЙСКОГО ФЛОТА

Глава одиннадцатая «ПУСТЬ ЭТО ОСТАНЕТСЯ МЕЖДУ НАМИ…»

Глава двенадцатая ПОСЛЕДНИЙ ПАРАД НАСТУПАЕТ? Вместо послесловия

ПРИЛОЖЕНИЯ «КУРСК» ИЗ СЕМЬИ «АНТЕЕВ»

ТАКТИКО-ТЕХНИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ многоцелевой атомной ракетной подводной лодки К-141 проекта 949А («Антей)

ПОСЛЕ ВЗРЫВА

ВЕНОК НА ВОДЕ

СТРАНИЦА ПАМЯТИ