Дубинянская Яна

Финал новогодней пьесы

Яна Дубинянская

Финал новогодней пьесы

Журналисточка была весьма и весьма смазливая. Аккуратное овальное личико, атласная каштановая челочка до самых бровей, большие блестящие глаза с длиннющими ресницами и к тому же родинка над четко очерченной верхней губкой. Журналисточка то и дело задумчиво подносила шариковую ручку к маленькому ротику, округляя его буквой «о», и, разумеется, знала, что выглядит в этот момент безумно сексуально.

А вообще-то, честно признала Марша, – она, эта журналисточка, была по-настоящему красивая.

И Франсис, естественно, не мог этого не заметить.

Журналисточка лукаво повела бровями, покусывая ручку, а Франсис небрежно пригладил указательным пальцем усы. Еще неделю назад там было нечего приглаживать, зато кололось более чем чувствительно. Вспомнив об этом, Марша решила улыбнуться и больше не обращать внимания на барышню напротив. И вообще, следовало бы сосредоточиться.

Хотя Три мушкетера по-прежнему молчали, – несмотря на то, что в анонсе пресс-конференции упор делался именно на их имена. Но за длинным столом восседали также директор и главный режиссер театра, оба с юными пресс-секретаршами, тощая пожилая помреж и сценический красавец Артур Кларидж, – в миру, как оказалось, довольно потрепанный жизнью блеклый веснушчатый блондин, едва заметный за пришедшемся напротив него клубком проводов, микрофонов и диктофонов.

И все они с наслаждением разглагольствовали о предстоящей премьере и на смежные темы, греясь в лучах теплого желтого света над столом. В остальной части помещения свет был нормальный, белый, и снующие мимо Марши телеоператоры тихо ругались, поминутно меняя баланс камер. В подобные тонкости ее посвятил Франсис, за три года работы менеджером пресс-центра изучивший всю подноготную таких сборищ, как он это называл. Марша улыбнулась. Франсис сидел рядом, она видела его в профиль. Красивый, энергичный, стремительный. Ее мужчина.

А Три мушкетера молчали – такое чувство, что вся эта пресс-конференция забавляла их не меньше, чем Франсиса. Только в самом начале невысокий квадратный Филип Фальски объявил, что им, драматургам-соавторам, совершенно невыгодно заранее убивать интригу, пересказывая сюжет пьесы. И все. Дальше они не проронили ни слова.

Но Франсис говорил, что с пресс-конференции надо брать абсолютно все, а уже потом разбираться, что из взятого можно использовать. Что ж, Марша пыталась так и делать. С переменным успехом.

– Бен Уэст, Си-Эн-Би. У меня вопрос к господину директору. Прогнозируете ли вы, что новая пьеса даст большие сборы, нежели «Снежинка и Музыкант»? И если да, на чем основаны ваши предположения?

Директор театра говорил так быстро, словно отстреливался из пулемета, и Марша сокращала слова до одной буквы, понимая, что навряд ли потом поймет что-нибудь из этих записей. Она попыталась отыскать взглядом свой диктофон в общей груде звукозаписывающих устройств. Вроде бы удалось, только на нем одном была ярко-зеленая петелька, – но горит ли лампочка, отсюда все равно никак не разглядеть. И Марша – черт его знает, почему, – могла бы поклясться, что не горит.

– Тина Паркинсон, «Театральная жизнь». Когда вы планируете начать репетиции на большой сцене?

Журналисточка изящно перегнулась через стол и шепотом спросила Франсиса:

– Вы из какой газеты?

– «Древняя башня», – он и глазом не моргнул, называя страшно дорогой и элитарный столичный журнал. Барышня изумленно подняла тонкие бровки, и они скрылись за гладенькой, волосок к волоску, челкой. Ну как, скажите, можно уложить волосы настолько ровно? У Марши это никогда не получалось. Никогда.

– А я из «Обозрения», – шепнула журналисточка. – Вы, наверное, не знаете, это небольшая газета.

– Лу Эванс, «Светский вестник». Господин Кларидж, вы не впервые играете главную роль в пьесах, принадлежащих перу этих авторов. Скажите, чем для вас интересен новый образ и будет ли по-прежнему вашей партнершей…

На букве «р» в фамилии «Кларидж» в ручке кончилась паста. А актер, как назло, отвечал пространно, приводя любопытные подробности из собственной и чужой личной жизни. А впрочем, ну его. Ее интересуют прежде всего драматурги. Три мушкетера, и точка. Она прикрыла глаза и попыталась проговорить про себя подготовленный вопрос. «Марша Брассен, свободный журналист…»

– Интересно, должно быть, работать в таком журнале?

Шепот журналисточки звучал мягко, ласково, вкрадчиво. Прилизанная кошечка. Ее тонкие пальчики – естественно, с безупречным маникюром темно-вишневого цвета, – меленько барабанили по столу слишком близко к большой, узкой, благородной руке Франсиса. Ну сколько можно, в конце концов?

Марша протянула руку и положила сверху на его кисть. И с привычным ироническим удовлетворением оглядела на собственные пальцы – вот, как раз такие один писатель-классик называл похожими на сосиски. И маникюр никак не сделать, потому что ногти расходятся вверх в форме трапеции, и нижние фаланги заметно поросли мягкими рыжими волосками…

Зато на безымянном пальце, – или безымянной сосиске, если хотите, – обручальное кольцо.

Журналисточка заметила это и больше не интересовалась преимуществами работы в элитарном журнале «Древняя башня».

– Господа журналисты, время пресс-конференции подходит к концу. Последний вопрос, пожалуйста.

Марша вздрогнула. Как это?! Вопрос, ее вопрос… Тот самый, по которому Три мушкетера запомнят ее, оценят эрудицию и остроумие, и после никак не смогут отказать в эксклюзивном интервью… Интервью драматурги-соавторы давали редко, предпочитая отмалчиваться или отшучиваться на таких вот пресс-конференциях. Это должно было стать совсем неплохим началом журналистской карьеры Марши…

«Не тушуйся, не спи и ломись напролом, – сказал Франсис накануне. – Они все так делают, эти журналюги. Все у тебя получится.»

Она лихорадочно вскинула руку. Вопрос… Надо срочно вспомнить точную, красивую формулировку… «Марша Брассен, свободный жур…»

– Лара Штиль, «Обозрение». У меня вопрос к господам Мушкетерам. Откройте секрет, как это вы пишете втроем?

/…/

– Брысь, – с легким отвращением бросил Филип Фальски.

Неприятно, когда к только что выбравшейся из перчатки руке прикасается гладкий блестящий металл. Неприятно, когда этот металл теплее руки, – насекомообразное сооружение из тонких блестящих планок.

И вообще, неприятно.

Черт бы побрал Ала и все его мальчишеские штучки.

– Фу, Диез! Ко мне!

Голос хозяина донесся чуть ли не с другого конца улицы. Филип никогда и не пытался понять причин, побудивших одинокого мужчину на первые же заработанные им большие деньги – с чьей помощью заработанные, это отдельный разговор, – приобрести эти безразмерные апартаменты в особняке позапрошлого века. Стены поднимались вверх метров на шесть, а комнат было восемь или девять, – может быть, и больше, – каждая площадью с небольшой танцевальный зал. Впрочем, мебель, насколько Филипу было известно, присутствовала только в прихожей, спальне и рабочем кабинете, что значительно облегчало работу двум барышням, которые поддерживали чистоту в этой холостяцкой квартирке. Филип часто сталкивался тут с ними, – одна была совсем молоденькая, а другая, брюнетка, выглядела лет на тридцать пять, – и был уверен, что Ал спит с обеими. Что, разумеется, черт возьми, разумеется, было его личным делом.

Однако «Жизнь и мечта» – общее дело. Res publika, как сказали бы в Древнем Риме. На вчерашней пресс-конференции, а особенно на последующих переговорах с директором театра Фальски чувствовал себя гладиатором на арене. Даже эта пигалица, не то Бетти, не то Пегги, директорская секретарша, зачем-то влезла в разговор и невиннейшим голоском сообщила, что и ей было бы «страх как интересно» почитать новую пьесу. Само собой, девчонку заранее проинструктировали проявить это, прямо скажем, неуместное любопытство. То есть, земля уже начинала потихоньку тлеть под ногами.

Конечно, он не в первый раз заключал договор на постановку еще не написанной вещи. Главное – перетасовать будущих партнеров так, чтобы каждый считал недостаточно информированным только себя и, соответственно, боялся в этом признаться. Актер на главную роль был уверен, что режиссер уже читал пьесу и потому взял на роль именно его, – кого же еще? – а режиссер, слушая разглагольствования звезды о новом образе, молча комплексовал, что какому-то актеру дали текст раньше, чем ему самому. И так далее, и так далее. Администрация же, как правило, и не стремилась ознакомиться с творческой стороной проекта, им хватало громких имен.

Но так далеко, как на этот раз, – с назначением даты премьеры, билетами и пресс-конференцией, – не заходило еще никогда.

Общее дело, как же. Вчера за всех отдувался он один.

– Фил, ну где ты там, проходи! – крикнул Альберт из глубин квартиры.

Филип отряхнул снег с бобровой шапки и повесил ее на разлапистый лосиный рог. Рогами была утыкана вся длинная прихожая: оленьими, буйволиными, антилопьими, вообще непонятно чьими. Еще одно мальчишество Ала. Он завел коллекцию лет десять назад, еще в своей старой чердачной комнате. Они тогда удачно обыграли этот момент в пьесе «Мой милый муж» – спектакль давно сошел со сцены, но тогда это был их первый настоящий успех. А шуточки гостей Ала по поводу рогов не иссякали до сих пор, доставляя ему колоссальное удовольствие.

Филип прошел сквозь две смежные комнаты, абсолютно пустые – огромные коробки, ждущие, когда хозяин соизволит чем-нибудь их заполнить. До блеска натертый паркет и пыльная лепнина потолка, куда не так-то просто добираться уборщицам.

Альберт Сон сидел в кресле у камина, вытянув параллельно огню безразмерные ноги. Между потертыми джинсами и синими носками открывалось сантиметра три белой кожи, густо поросшей рыжими курчавыми волосами. Большой палец левой ноги выглядывал в дырку носка. Клетчатый свитер Ала с растянутым верхом тоже зиял прорехами минимум в двух местах, а лопатообразная рука лежала на блестящем нотном пюпитре.

Вернее, это пюпитр боязливо жался к хозяйской руке, чуть скосив набок тонкую металлическую перекладинку для нот.

– Убери его, – попросил Филип.

– Ты становишься занудой, Фил, – безмятежно сообщил Альберт. – Хуже Шведа.

Но поднял-таки руку и протяжно свистнул.

– На место, Диез!

Пюпитр засучил тремя блестящими ножками, издал пронзительный звук надорванной скрипичной струны и, мелко пританцовывая, засеменил в сторону спальни. У самых дверей он остановился, высоко подпрыгнул, смешно растопырив треножник, выдал длинную музыкальную руладу, несколько раз обернулся вокруг своей оси и боком скользнул в щель приоткрытой двери, которая тотчас захлопнулась за ним.

За этой дверью Филип не был. Никогда.

– Джо еще нет? – поинтересовался он.

– Как видишь, – Ал лениво потянулся. – Он звонил. Заменяет кого-то на уроке, опоздает минут на двадцать, – он зевнул. – Так что не гони лошадей, Фил.

Спокойно, приказал он себе, спокойно, двадцать минут ничего не решают, а умиротворенное выражение физиономии Сона – тем более. Хотя интересно было бы посмотреть, как бы он зевал, если б это ему пришлось вчера мирно беседовать с директором, секретарша которого воспылала интересом к драматургии. Филип незаметно прикусил губу. Спокойно, ты становишься чересчур дерганым, старик. Действительно хуже Сведена – так у того нервная работа и сварливая жена. Он, Фальски, избавлен хотя бы от второго.

– Садись, – предложил Альберт.

Стулья с массивными дубовыми ножками оказались у противоположной стены более чем просторного кабинета. Ал то и дело переставлял мебель с помощью своих девиц. Его личное дело, разумеется, – но мог бы и подумать, что сегодня придется работать, и работать втроем. Филип принес два стула – для себя и Джо, поставил у камина и сел, расправив фалды элегантного пиджака. Собственно, дело даже не в поведении Альберта. Раздражала квартира сама по себе – огромная, пустая, нелогичная, словно бы не имевшая четких границ. И все эти штучки, – Фил покосился в сторону спальни.

– Как оно работает? – спросил он машинально, помимо желания.

Ал приподнял домиком лохматые брови.

– «Оно» не работает. Он живет.

Естественно, не стоило спрашивать. И не в первый раз он в этом убеждался. Квартира, черт бы ее побрал, – но надо же где-то собираться. У Джозефа жена, дети, у него самого гостиничный номер, горничные эти, портье, коридорные. Остается Ал, ничего не поделаешь.

– Что ты вчера наговорил той газетчице? – поинтересовался он, круто меняя тему.

Сон улыбнулся одними прищуренными хитрыми глазами.

– Не переживай, ничего лишнего.

И добавил мечтательно:

– Но какая женщина, Фил!…

Дверь спальни скрипнула, приоткрывшись ровно настолько, чтобы в щель протиснулся боком сложившийся по вертикали пюпитр. Расправив нотную подставку, металлическое создание – аппарат, существо? – поскакало на трех ногах через смежные комнаты к выходу.

Несколько тоненьких никелированных палок. Неприятно.

– Джо пришел, – заметил Ал.

Через пару минут появился Сведен – запыхавшийся, спешащий. На его блекло-соломенных волосах таяли снежинки. Нечувствительный к холоду, Джо никогда не носил шапок и вообще довольно легко одевался всю зиму. Похоже, его предки действительно были северянами – но сам Джозеф если и напоминал шведа, то давно выродившегося и измельчавшего. Невысокий, щуплый, с белесым лицом и водянистыми голубоватыми глазами.

Пюпитр крался за ним, тихонько полязгивая каким-то плохо пригнанным сочленением.

– Диез, – негромко отозвал его Альберт. – Привет, Джо.

– Госпожа Полянски заболела, – пробормотал, не поздоровавшись, Сведен. – Математичка, я ее заменял в седьмом и девятом классах. Пять часов без единого окна.

Фальски поморщился. Было бы слишком большой роскошью выслушивать сейчас бесконечные жалобы Джозефа. Ал понимающе кивнул и достал ноутбук. Не вставая, откуда-то из-за камина. Да, ну и квартирка. Хотя пора бы привыкнуть.

– Значит, так, – начал Филип. Сведен тем временем никак не мог устроиться на стуле, ерзая на сиденье и мучительно вздыхая. – Директор вчера намекнул, что если репетиции не начнутся через неделю, нас не поймут. Так что придется поработать, даже если это кому-то не нравится.

И что за тон я взял, подумал он. Действительно, старик, становишься занудой не хуже Шведа. Гениально создаешь подходящую обстановку для совместного творчества.

Он выдержал паузу, набрал воздуха и заговорил заново:

– Есть потрясающая идея, ребята. Ну, не то чтобы очень… Но вместе мы вытянем! Значит, так. Герой – обычный среднестатистический мужик: работа, жена, дети… Мелкий адвокат или учитель, если ты не против, Джо. Ни денег, ни надежд на будущее. И вот под Новый год…

Ал громко хмыкнул.

– У нас коммерческий проект, – жестко пояснил Филип. – Новогодняя история, в меру фантастическая, в меру сентиментальная. «Жизнь и мечта», одним словом. С названием я помучился дай боже, зато теперь под него можно подогнать все, что угодно. Не понравится – предлагайте свои идеи.

Черта с два они что-нибудь предложат. Идеи всегда принадлежали ему, и никому больше. Сведен был способен только выполнять черную работу, а Сон…

– И вот под Новый год к нему приходит незнакомец и обещает претворить в жизнь все его мечты. Все! А взамен просит…

– Душу, – равнодушно проронил Ал.

Внутри Филипа все взвилось, перевернулось и схватило Сона за горло. Это было уже слишком! Эти двое тянули до последнего, не могли найти времени, чтобы собраться, – с тех пор, как закончили «Снежинку и Музыканта», то есть уже больше полугода! Они, наверное, думают, что торговая марка «Сведен, Сон и Фальски» обеспечит им спокойную жизнь до глубокой старости,

– а между тем, если сорвется «Жизнь и мечта», это будет их последний контракт. Интересно, тогда Альберт тоже будет безмятежно ронять насмешки, протянув ножищи вдоль камина?

Он на мгновение стиснул в ниточку губы, а затем продолжил ровным голосом:

– В литературе не так уж много тем, Ал. Джо тебе скажет, сколько именно. Талант писателя или драматурга в том и заключается, чтобы заставить вечную тему зазвучать по-новому. Значит, так…

– Не психуй, старик, – перебил Альберт. – Меня другое интересует: как это практически?

– Что?

Альберт Сон встал, в одну секунду сделавшись гораздо убедительнее, и еще потянулся всем телом, задрав длинные ручищи.

– Объясни мне, Фил, – он смотрел на него чересчур сверху. – Каким образом этот самый незнакомец собирался исполнять мечты того парня. Чисто технически: как? Прости, но я пока что не понимаю. Я подумаю, конечно…

Филип бессильно застонал сквозь зубы. Это повторялось каждый раз, от «Мужа» до «Снежинки». Как это делается, как практически… пока Альберт не объявлял, что во всем разобрался, пьеса не рождалась. Никогда, даже если Сведен и Фальски за его спиной сговаривались не обращать внимания на эти глупости. Не получалось, не писалось, даже не вымучивалось, – и они покорно ждали результатов эмпирических изысканий Ала. Но тогда было время

– время! – которого теперь катастрофически не хватало…

– Это неважно, Ал, – он старался, чтобы голос звучал безаппеляционно, чего было трудно добиться, находясь где-то внизу. – Театр, как ты знаешь, – условное искусство. Есть масса постановочных фокусов, которые придадут эпизоду сценическую достоверность. Да что я объясняю, ты же у нас заканчивал режиссерские курсы! Кроме того, может, я неясно выразился, но воплощение в жизнь мечты в данном случае не стоит воспринимать конкретно, это просто символ…

Альберт Сон заложил руки за спину и теперь уже беспокойно заходил по комнате, меряя ее из угла в угол гигантскими шагами. Творческий процесс пошел. Только Фальски отнюдь не был уверен, что его это радует.

– Живой пюпитр Музыканта в «Снежинке» – тоже символ, – горячо заговорил Альберт. – Но если бы на самом деле его не было, спектакль получился бы мертвым, можешь мне поверить!

Мерзкая железка высунулась из спальни и тут же юркнула обратно.

Филип передернул плечами. Идея с живым пюпитром, – не рояль, не скрипка и не дирижерская палочка, что было бы банально, а именно пюпитр, – возникла у него, у кого же еще. Разумеется, на сцене бутафорское устройство на шарнирах приводилось в движение с помощью невидимых нитей, как марионетка, что вполне устраивало зрителей. Уже после премьеры, зайдя к Альберту отпраздновать это событие втроем, по-домашнему, они с Джозефом были встречены в дверях этим… аппаратом?… существом?…

– Зрители не полные идиоты, – все больше распаляясь, продолжал Ал. – Они никогда не поверят в то, что в принципе невозможно…

До сих пор молча глядевший в камин Сведен вдруг заерзал и вскинул голову.

– Невозможно, – подтвердил он.

– Что?

Джозеф тоже встал.

– Это невозможно, я заранее предупреждаю, чтобы потом не было претензий. Я не напишу. За неделю… да вы с ума сошли оба. Сейчас такое время… контрольные, сочинения, диктанты… педсоветы постоянные… Конец четверти, вы это понимаете?!

Я кого-нибудь убью, обреченно подумал Фальски. Если не одного, то другого. Если не прямо сейчас, то через несколько минут. Если они и дальше…

Он поднял глаза и пересекся взглядом с Альбертом Соном.

Ал кивнул.

Он подошел к камину и, раскинув длинные руки, обнял обоих соавторов за плечи.

– Мы все вс? понимаем. Так что кончаем болтать и давайте работать, – он сел, открыл ноутбук, взглянул поверх него на стенные часы и добил Филипа лаконичной фразой:

– Потому что в семь часов меня ждут.

* * *

Она так и сказала в лицо Старику: меня ждут. Оделась и ушла под восхищенные взгляды Рокси и Вероники. В конце концов, формально у него не было никаких прав ее задерживать. А неформально… да ну его, не в первый и не в последний раз она портила отношения со Стариком.

Гораздо хуже, что ее никто и нигде не ждал.

Шел снег – не густая горизонтальная метель, как вчера, а мягкий, пушистый, плавно планирующий на замшевую перчатку большими резными снежинками. Сквозь снежную сетку весело светился разноцветными огнями центральный проспект города. Большинство магазинов уже украсили витрины новогодней атрибутикой – на взгляд Лары, рановато, но все равно приятно для глаз. Она подошла к одной витрине, где посыпанный блестками белый зайчик регулярно подавал Снегурочке большой стеклянный шар, но в тот момент, когда Снегурочкина рука соприкасалась с лапкой зайчика, хмурый Дед Мороз поворачивал через плечо бородатую физиономию, и зайчик предусмотрительно отдергивал подарок. А шарик вертелся на серебряной нити, отражая смеющуюся Лару в белой шубке.

Очень даже здорово: вот так гулять под снегом, глазеть на витрины и потихоньку проникаться этим призрачно-радостным новогодним настроением. Когда все вокруг чуть-чуть ненастоящее, сверкают лампочки и гирлянды, а навстречу идут счастливые, поголовно счастливые люди, и все они видят тебя: юную, неотразимую, улыбающуюся, заснеженную и на высоких каблучках. Походка становится легкой-легкой, и можно придумать, что тебя действительно ждут в двух шагах впереди, за прозрачной белой пеленой, а еще вдохновенно нафантазировать, что вот-вот все переменится и станет немыслимо замечательно…

Самый предательский праздник – Новый год.

И самое страшное в такой вечер – возвращаться домой.

На той стороне улицы вывеска кинотеатра «Красное и черное» мигала то красными, то почему-то зелеными лампочками. Чуть ниже светились одновременно и красными, и зелеными огнями четыре огромные цифры Нового года. Но афиш с названиями фильмов отсюда было не разглядеть из-за снега. Лара решила прогуляться до конца проспекта, а потом перейти на противоположную сторону и вернуться к кинотеатру. Если идет что-нибудь стоящее, можно и посмотреть, – в кино она не была года четыре, если не считать постоянных аккредитаций на премьеры. Вот, а потом, после фильма,

– это будет уже часов десять-пол-одиннадцатого, – неплохо бы пойти в ночное кафе, такое, где чашечка кофе стоит, как недорогая шляпка. И закатить феерическую оргию, достойную этого вечера, и вовсе не нужно, чтобы кто-нибудь тебя ждал…

А вдруг? В такой вечер все может быть.

Вернее, в такой вечер кажется, что все может быть.

В конце концов, нужно только пережить этот мимолетный фантасмагорический промежуток времени, оставшийся до Нового года. Потом будет легче. Потом начнется обыкновенная зима.

На пути Лары внезапно возник миражом сказочный теремок театральной кассы. Что ж, посмотрим, что нам предлагают сегодня столичные театры. Это на тот случай, если в «Красном и черном» показывают безнадежную ерунду. Ходить в театр в одиночку – довольно грустное дело. Кассирша и гардеробщик, швейцар и продавщица программок, – все смотрят на тебя с непонятным сочувствием, словно девушка, за спиной которой не маячит джентельменистый пиджак, – существо несчастное и обиженное природой. Передышка на спектакль, – темнота в зрительном зале уравнивает всех, – а потом… антракт. Антракты придумали для тех посетителей, которым театр как вид искусства глубоко безразличен, а нужен мужчинам – как место выгула дам, а дамам – вечерних платьев. Вся эта публика либо устремляется в буфет, либо светски дефилирует по коридорам и лестницам, оживленно болтая и флиртуя, а ты слоняешься между ними, для приличия разглядывая фотографии актеров на стенах. Ты – и еще две-три молодящиеся старушки-театралки. Впору и самой почувствовать себя глубоко старой.

Так что Лара остановилась возле кассы исключительно из любопытства. Снежинки садились на стекло напротив какого-нибудь «Тартюфа» или «Укрощения строптивой» и, чуть помедлив на классике, сползали вниз уже бесформенными мокрыми комочками. А вдруг сейчас за спиной послышится вкрадчивый голос: «Вы любите театр? Разрешите пригласить вас на…» А что, она бы пошла. И не секунды не чувствовала бы себя чем-то обязанной. А дальше… мало ли что могло бы случиться дальше…

– Вы любите театр?

Отражение в стекле было высоким, темным и неясным, и на нем контрастно высветилось белое пятно ее шубки. Не оборачиваться. Потому что, – не в первый же раз! – если обернуться, невероятная сказка тут же исчезнет.

Лара обернулась.

Мальчишка оказался совсем молоденьким, лет семнадцати, длинным, худющим и прыщеватым. Нахальные маленькие глазки, толстые губы в морозных трещинах и дешевая папироска в углу рта.

Лара сузила глаза и ответила холодно и уничижительно:

– Люблю, но к вам это не имеет никакого отношения.

Если немедленно отойти от кассы, пацан мог бы расценить это как бегство и, чего доброго, увязаться следом. Поэтому она только сделала несколько шагов в сторону и завернула за угол театрального теремка. Вот так всегда. Какой-нибудь переросток спугнет романтическое настроение, и огни проспекта начинают светить тусклее, и снег тает, налипая на сапожки, и в кино хочется все меньше и меньше… И вообще: может быть, домой?..

С этой стороны кассы за стеклом висела только одна афиша. Большая, аляповатая, помпезная. «Спешите взять билеты! Новогодняя премьера! Сведен, Сон и Фальски. «Жизнь и мечта».

Еще и это! Вечер безнадежно потерял всякую привлекательность. Мокрый снег сыпал прямо в лицо, размывая тушь на ресницах, порыв промозглого ветра проник в рукава, и Лара со вздохом прикинула расстояние до метро. Все на свете несправедливо, ты чужая на празднике жизни, к тому же и праздника никакого нет и в помине.

Сегодня утром она положила на стол Старика неплохую корреспонденцию на двести полновесных строк, где нашли свое место и шуточки Сона с Фальски, и личные откровения Артура Клариджа, и восторженные, с некоторым рекламным привкусом, эскапады директора театра. Словом, все, что можно было выжать с той проклятой прессухи. Старику материал понравился, – а как же иначе, все-таки она Лара Штиль, и она легла спать в полчетвертого, – Старик поставил его в номер на третью полосу основательным подвалом, и все было бы нормально. Если бы уже вечером только-только заявившаяся в редакцию Вероника не протянула сладким голоском, – в присутствии Старика, конечно: «Лара, дорогая, а я видела тебя по телевизору! Во всех новостях показали, как ты берешь интервью у того высокого… у Альберта Сона!» Перед этим Вероника успела, разумеется, взглянуть одним глазом на гранки уже ушедшего в типографию номера.

Старик ледяным голосом предложил Ларе выйти, – но, как обычно, никуда не пошел, а прямо в отделе сорвался и устроил ей скандал минут на двадцать пять, не меньше. После чего приказал немедленно садиться за компьютер разбирать сообщения информагентств, поскольку ни на что другое она, Штиль, патологически не способна.

Было бесполезно напоминать ему, что она пришла на работу в девять утра, сдала вполне сносный и одобренный материал, написала четыре заметки по агентствам и съездила на заказное интервью к министру культуры. Бесполезно жаловаться на вероломство драматурга, бессонную ночь и металлических мух перед глазами. И выдернуть пару пучков мелированных волос Вероники тоже бесполезно, – а жаль.

Лара подождала, пока словарный запас Старика исчерпается, коротко сказала «меня ждут», оделась и ушла.

Хотя на самом деле никто и нигде ее не ждал.

Становилось все холоднее. Она засунула левую руку за пазуху шубки, а в правой все равно была сумочка, и пальцы уже навряд ли когда-нибудь добровольно разогнутся и отпустят ручку. А метро располагалось в самом конце проспекта, туда еще топать и топать, и было странно вспомнить, как полчаса назад она собиралась запросто прогуляться из конца в конец, чтобы вернуться к кинотеатру. Шарфик сполз, открывая голую шею, поправить его без зеркала вряд ли бы удалось, и Лара, с сожалением вынув из-за пазухи руку, прижала к подбородку меховой воротник. Вид, наверное, как у мокрой ощипанной курицы на снегу.

И наплевать.

Слева вдруг пахнуло теплом с крепким запахом кофе. Лара остановилась. В этих помпезных забегаловках в центре города кофе стоит, как вполне приличные перчатки. В то время как дома она может выпить его совершенно бесплатно… часа через полтора, не раньше.

Ну хорошо. В счет гонорара за ту несчастную корреспонденцию.

И ей было совершенно все равно, как называется это кафе, который теперь час и врал ли ей высокий человек со светлой бородкой и хитро прищуренными глазами, пообещавший, помнится, ждать.

* * *

Он сказал, что придет вовремя, и на том конце провода Марша серьезно пообещала ждать.

Франсис повесил трубку и откинулся в кресле. Собственно, на сегодня работа уже закончилась, и все об этом знали. Кроме Вик, естественно.

Последнюю сегодняшнюю пресс-конференцию давал Склавиньский, известный скандалист, попиратель авторитетов и осквернитель национальных святынь. Накануне Вик страшно переживала, что его очередное шоу для журналистов может выйти за рамки приличий и плавно перетечь в безобразное рукоприкладство. А ей вполне хватило вчерашней давки из-за билетов, – сдержанно повторяла начальница, балансируя на грани срыва и наводя тем самым ужас на сотрудников. Девушку, задержавшуюся вчера с объявлением об аккредитации, Вик чуть было не уволила, – и уволила бы, если б не Франсис. Он единственный в пресс-центре умел находить пути к спрятанному за железной броней нежному женскому сердцу шефини.

Но все прошло нормально. Склавиньский уже порядком поднадоел публике, и на столе перед ним даже через четверть часа после официального начала конференции выстроилось всего три диктофона и один старенький микрофон допотопной телекамеры местного канала. Журналисты тоскливо поглядывали в окно, отчаявшись услышать что-нибудь жареное или хотя бы новое, а телевизионщики вообще смылись через двадцать минут. Чего ж ты хотел, парень, – подумал Франсис, провожая Склавиньского после прессухи к выходу,

– святыни и авторитеты рано или поздно должны были закончиться. Особенно если целых полгода так интенсивно их попирать и осквернять.

Проводив гостя, Франсис позвонил Марше, а затем достал из ящика письменного стола пачку газет. Газеты были вчерашние, но в одной из них он еще утром приглядел большой, на всю последнюю полосу, кроссворд. Сражение с этим монстром должно было с пользой убить оставшиеся полтора часа рабочего времени.

– Господин Брассен, чем это вы тут занимаетесь?

Франсис вскинул голову, – конечно же, над ним стояла незаметно подошедшая

– подкравшаяся? – Вик.

То есть генеральный директор пресс-центра госпожа Викторина Хиггинс.

– Просматриваю прессу, госпожа Хиггинс, – как ни в чем не бывало ответил Франсис, правой рукой виртуозно переворачивая газету первой полосой вверх, а левой неотразимо поглаживая усы. Вик должна растаять, или он теряет квалификацию.

Вик растаяла и даже улыбнулась.

– Шел бы ты домой, Франсис, – внезапно посоветовала она, и девушки за соседними столами резко повернули головы, как если бы в офис вошел одетый в пижаму Артур Кларидж. Франсис и сам крайне удивился, но упускать момент было бы глупо и не по-джентльменски.

– Как скажете, госпожа Хиггинс, – учтиво ответил он, вставая. И добавил негромко и по-человечески:

– Хорошо, что со Склавиньским обошлось.

Начальница кивнула и вышла из офиса. Для ее возраста у нее была очень даже неплохая фигура, особенно ноги. Особенно со спины.

Франсис спустился на улицу и направился к пресс-центровской стоянке. На машину уже навалило толстое одеяло снега, хотя по идее его регулярно счищали подрабатывающие тут мальчишки. Он натянул кожаную перчатку и ладонью смахнул снег с гладкого темно-вишневого корпуса. Машину подарила Марша. Вернее, родители Марши – на свадьбу, – но идея была ее. И теперь все свои карманные деньги она неизменно тратила на подарки мужу, хотя Франсис неоднократно пытался раз и навсегда авторитарно запретить ей это. А теперь вот жена решила устроиться на работу, – так что платиновые авторучки и эксклюзивные галстуки от ведущих модельеров посыплются на него сплошным потоком, хочет он того или нет. Пухленькая глупышка Марша. Франсис улыбнулся. Надо же – если бы он тогда не начал ухаживать за ней назло длинноногой красотке-вамп по имени Линда, редкой, кстати, стерве и шлюхе, – мог бы за здорово живешь пропустить свою женщину. Свою. Единственную.

Снежинки плавно кружились в воздухе, мягко опускаясь на только что очищенный вишневый капот. Франсис уже открыл дверцу и, облокотившись на нее, посмотрел вдаль. Улица, где располагался пресс-центр, перпендикулярно выходила на центральный проспект города, и сквозь снежную сетку просматривался отрезок освещенной разноцветными огнями праздничной жизни вечернего города. Жизни, к которой Франсис со времени женитьбы не имел никакого отношения.

Он взглянул на часы. Было всего лишь половина седьмого.

И в самом деле, – думал Франсис, двигаясь на заснеженный маяк проспекта, – за все это время ему ни разу не пришлось выбраться в город без Марши. Короткие вылазки из пресс-центра по мелким личным поручениям Вик не в счет. Вечерами же он неизменно торопился с работы домой по кратчайшему расстоянию между двумя точками, – это было уже на уровне условного рефлекса, который Марше удалось выработать у мужа в сжатые сроки, – горячими ужинами и тщательно скрываемыми слезами в роли пряника и кнута. Иногда, чаще по выходным, Франсис и Марша отправлялись в центр города вдвоем, гуляли по проспекту, разглядывали витрины, сидели в кафе, изредка ходили в кино или театр. И очень здорово проводили время, – впрочем, с Маршей было здорово всегда и везде, с ней, по большому счету, и выходить никуда не нужно было, с такой теплой, уютной, домашней… На черта ей сдалась эта работа?

Франсис вышел на проспект. Кружились разноцветные снежинки, мигали огни, играла музыка. И в обоих направлениях двигались неторопливо или поспешно, сутулясь или покачивая бедрами, пленительно улыбаясь или внимательно глядя под ноги, – женщины.

Много женщин.

Юных девушек, красавиц, толстушек, натуральных блондинок, топ-моделей, учительниц, крашеных брюнеток, молодых мам, проституток, дам в возрасте, неформалок, спортсменок, бизнес-леди, девчонок, феминисток, снова красавиц…

Черт возьми!

Ладно, – уговаривал себя Франсис, – разумеется, он женатый человек, разумеется, ровно в восемь он будет дома. Раньше просто не имеет смысла, – ведь бедняжка Марша, чего доброго, кинется жарить ему яичницу, не слушая уверений, что муж способен поголодать минут сорок в ожидании какого-нибудь фаршированного судака или кнедликов по-варшавски. Конечно, нужно признать, что и яичница у нее выходит потрясающе вкусная… но зачем такие жертвы? В восемь – значит в восемь. Как раз пройтись туда и обратно по проспекту. Без жены, в чем есть своя ностальгическая прелесть.

Кстати, – пусть вредный комплекс вины спрячется подальше в подсознание и не высовывается, – на том конце проспекта есть ювелирный магазин. Почему бы не купить Марше какую-нибудь безделушку? Не на Новый год, а просто так. На случай, если сегодня молодой жене снова взбредет в голову, что он ее больше не любит. Марше взбредало это в голову довольно часто по самым мелким поводам, а то и вовсе без таковых: не похвалил ужина, забыл позвонить с работы или вот как вчера: не выслушал, отмахнулся, спеша уладить конфликт в конференц-зале. А потом слезы, и хорошо, если в открытую, гораздо хуже заставать жену среди ночи беззвучно плачущей в подушку. Глупенькая. Кого же я, по-твоему, люблю?

Прямо перед Франсисом шла девушка в короткой белой шубке и пушистом ангорском берете, еще более белом. Стройненькая, держится прямо, сапожки с белой оторочкой на высоких каблучках… и ножки! Ножки что надо, не придерешься. Когда-то у Франсиса с Полем была игра: слоняясь по проспекту, высматривать барышень и находить в них недостатки. Один высматривает, другой критикует, и наоборот. Побеждал тот, в чьей даме друг не сумел найти серьезных изъянов… хотя на практике, учитывая острый язык Поля и наметанный глаз Франсиса, никто никогда не побеждал. Просто, когда игра надоедала, оба находили очередных кандидаток безупречными и, согласно правилам, шли к ним знакомиться. Иногда, – не всегда, врать не будем, – вечер заканчивался еще веселее, чем начинался.

И где теперь Поль? Да и не только он, практически все друзья постепенно растворились в пространстве, потеряв интерес к женатому Франсису…

Барышня в белом со спины была очень даже ничего. Конечно, по настоящему оценить фигуру зимой на улице не представляется возможным, но в данном случае потенциальная ошибка держалась в пределах статистической погрешности, как выразился бы Поль. Франсис усмехнулся. Наверное, это старость: играть самому с собой в исконно мужские игры. Ну-ну, старость наступит тогда, когда для игры не будет нужна и женщина. А пока что… Он пригладил усы рукой в перчатке. Надо посмотреть, как у нашей красотки с лицом.

На этот счет тоже были свои правила. Забегать вперед женщины, чтобы взглянуть на ее физиономию, – несколько странно выглядит со стороны да и попросту невежливо. Клиентка должна обернуться сама, уловив затылком мужские флюиды… или по другой причине, не важно. Допускалось использование зеркальных витрин, но сейчас они все, как назло, были увешаны шариками, гирляндами и прочей новогодней атрибутикой. В дробных островках зеркал не получалось даже отыскать объект, не то что по-настоящему разглядеть. Оставалось только следовать за незнакомкой, посылая ей эти самые флюиды, что Франсис и делал более чем старательно. По-человечески интересно: есть ли еще порох в пороховницах?

Внезапно белая шубка резко повернула налево и скрылась за светящейся дверью, – профиль мелькнул слишком быстро, чтобы его рассмотреть. Франсис поднял голову к неоновой вывеске. «Плезир», надо же.

Ностальгические воспоминания нахлынули мутной волной. В этом заведении когда-то мы с Полем и прочими друзьями… Чаще, конечно, не только с друзьями, но Марше он об этом не говорил. Впрочем, ей все равно тут не понравилось: в «Плезире» разрешалось курить, да и официантки то и дело, забываясь, обращались к Франсису на «ты». К тому же «Плезир» без особых усилий мог за один вечер поглотить целиком менеджерскую зарплату. В прежние времена и такое случалось. В прежние времена…

Франсис помедлил перед дверью, восстанавливая в памяти содержимое своего бумажника. Да, положение дел таково: либо подарок Марше, либо коньяк и кофе на двоих в «Плезире». Ведь если барышня окажется выше всякой критики, по правилам игры придется с ней знакомиться, а знакомство в таком месте обязывает…

Выпить кофе с коньяком, взять телефончик, – потом бумажку можно будет ненавязчиво отдать на милость снега, – и ровно к восьми вернуться домой. Последнее Франсис знал абсолютно точно. Уж тут он был в себе уверен.

Кстати, может быть, она не такая уж красавица, – тогда он с чистой совестью повернется и потопает в ювелирный. Риск – неотъемлемый компонент игры.

Мужской игры.

Швейцар в пурпурном мундире с золотыми позументами широко распахнул дверь перед еще сомневающимся Франсисом, и сомнения так или иначе пришлось отбросить. Швейцар был уже другой, помоложе и выше на целую голову. А гардеробщик тот же самый – невысокий пожилой негр со скорбной физиономией.

Когда Франсис вошел, негр как раз принимал белую шубку и еще более белый берет у худенькой старушки в коротком фиолетовом платье, обтягивающем совершенно плоскую, хотя и стройную старушечью фигурку. Волосы у дамы были тоже фиолетовые или, скорее, нежно-сиреневые, под цвет тонких капроновых перчаток. А ножки ведь действительно, черт возьми, ничего!

Пожилая леди заметила внимание Франсиса, – не каждый день, наверное, на нее с идиотским видом пялятся годящиеся во внуки молодые люди, – и одарила его ослепительной улыбкой, сверкнув свежевставленными жемчужными зубами.

Вот тут-то он и расхохотался.

Не в голос, разумеется, и не во весь рот, – снаружи все выглядело вполне невинной улыбкой в глубине усов, – но на самом деле это был хохот, да еще какой! Более чем громовой, более чем саркастический. Мои поздравления, господин Брассен!

Бабулька проскользнула внутрь, напоследок стрельнув в сторону Франсиса ярко-фиолетовыми – какими ж еще? – глазами. Печальный негр за гардеробной стойкой вопросительно уставился на него, и Франсис вдруг обнаружил себя в зеркале напротив стягивающим с плеч замшевую куртку. В конце концов, интересно же, что делать этой древней старушенции в таком месте! Поль, будь он здесь, непременно бы полюбопытствовал. И еще он, вдоволь нахохотавшись, объявил бы во всеуслышание: «Вот что делает с людьми женитьба!» Хорошо хоть, что Поля здесь нет.

Жалко, что Поля здесь нет.

Девушка в серебристом платье пела нежную неаполитанскую песню, и на потолке мягко мерцали крупные неаполитанские звезды. Девушка была уже не Анни, другая, а песня и звезды те же самые. В такое время «Плезир» еще почти пустовал, молодые парочки занимали только два-три столика, а остальные, сервированные бокалами и рюмочками богемского стекла, поблескивая, дожидались посетителей. У самого входа струйка сигаретного дыма очерчивала тонкий луч прожектора, ответственного за звезды на потолке. А старушка словно провалилась, и, оглядывая салон в ее поисках, Франсис автоматически поздоровался с человеком, пускающим дым. В прежние времена само собой разумелось, что он знал в лицо всех завсегдатаев «Плезира», только в лицо, ближе по негласному правилу никто ни с кем не знакомился, – в «Плезире» каждый имел право на уединение. Впрочем, Франсис и в прежние времена искал тут чего угодно, но не одиночества. В прежние вре…

– Господин Брассен, если я не ошибаюсь?

В этот момент звезды мигнули и погасли, серебристая девушка исчезла, вспыхнул горячий красный свет, и под жгучие латиноамериканские ритмы между дальними столиками появилась Анни в черном платье с разрезом от бедра и алыми розами за декольте и в волосах. Франсис помахал ей, хотя певица вряд ли могла это заметить, а потом повернулся к окликнувшему его незнакомцу.

Человек за крайним столиком был узколицый, бородатый, в его прищуренных глазах светились алые отблески, что в сочетании с красноватыми клубами дыма создавало впечатление какой-то мефистофельщины. Он загасил сигарету и поднялся во весь рост.

И тут Франсис его узнал. Альберт Сон, драматург со вчерашней пресс-конференции.

Тридцать три года, – самый молодой из Трех мушкетеров, – холост, родом с Юга, Скорпион по Зодиаку, Дракон по восточному гороскопу, рост два метра пять сантиметров, но в профессиональный баскетбол никогда не играл, интервью дает еще реже, чем Сведен с Фальски. Франсис усмехнулся. Все это рассказала ему Марша, которая целую неделю перед прессухой собирала досье на драматургов и совершенно не могла общаться на какую-либо другую тему.

Сон навряд ли столько о нем знает. Странно, что он вообще его узнал. Да, пресс-конференцию им устраивал Франсис, но все переговоры с ним вел Филип Фальски. Сон мог видеть менеджера только мельком, когда он встречал и провожал их у пресс-центра. Что ж, у мужика хорошая память. Наверное, это профессиональное.

– Не ошибаетесь, господин Сон.

Драматург опустился обратно за столик и указал Франсису на соседний стул.

– Присаживайтесь. Если вас не ждут, конечно.

Франсис вспомнил о старушке и усмехнулся. Потом подумал о Поле, о ребятах, об Анни, поющей теперь не ему, даже о той длинноногой шлюхе Линде, – и вздохнул.

Никто его не ждал. Конечно.

Он присел за столик напротив драматурга.

– Два коньяка, пожалуйста, – бросил Сон официантке. Новенькой, ни за что б не назвавшей Франсиса на «ты». – Здесь хороший коньяк, гораздо лучше, чем виски.

– Я знаю.

Что ж, почти как в прежние времена. Выпьем превосходного фирменного «плезирского» коньяка, – пусть не со старыми друзьями и подругами, так зато с самим Альбертом Соном. Все-таки великий драматург. Тридцать три года. Холост.

Везет же.

И тут Франсис по-настоящему, чуть не до крови прикусил язык, как если бы произнес это вслух. Мысль не прикусить, даже если она такая мелкая, подлая и кощунственная. Счастливая мужская свобода, то есть возможность ежевечерне торчать тут, просаживая деньги на выпивку и баб, – и Марша.

Сравнил. Додумался же сравнить!

Он уже собирался встать и уйти, вежливо поблагодарив драматурга за приглашение, когда Сон поинтересовался, который час. Было всего лишь пятнадцать минут восьмого, и Франсис решил, что уходить прямо сейчас не имеет смысла. Он обещал Марше быть вовремя и сдержит обещание с точностью до минуты. Торчать же почти полчаса на улице или в машине было бы глупо, тем более что…

Альберт Сон!

И Марша, бедняжка, неделю рывшаяся в старых газетах, не спавшая полночи перед той злосчастной прессухой. И в результате так и не задавшая ни единого вопроса театральному светилу, сидящему сейчас с ним за одним столиком.

Если этот Сон нормальный мужик, он должен понять. Если он холост, это еще не значит, что он ни разу в жизни не был готов расшибиться в лепешку ради того, чтобы какая-нибудь глупенькая женщина не плакала втихомолку по ночам. Если они, двое мужчин, посидят полчасика в «Плезире» за бутылочкой фирменного коньяка… А Марше можно будет и не говорить, что интервью уже у нее в кармане, а просто дать какой-нибудь контактный телефон, якобы оставшийся в пресс-центре. Этот материал у нее действительно оторвут с руками где угодно, она вернется домой сияющая и счастливая, пряча в сумочке какую-нибудь безделушку для него, Франсиса, она проникнется уверенностью, что способна сдвигать с места горы… Альберт Сон, ну что тебе стоит?…

Анни допела латиноамериканскую песню, и музыканты после секундной передышки заиграли джаз. Лампы под потолком зажглись холодным синеватым светом.

– Четверть восьмого, – медленно повторил драматург. – Да, сегодня уже навряд ли… Ну что ж. У меня есть не совсем обычное предложение для вас, господин Брассен.

– Франсис, – надо бы поскорее перейти с ним на «ты». Официантка принесла две хрустальные рюмки коньяку, и Франсис хотел попросить всю бутылку… черт, денег может и не хватить, лучше не стоит.

– Только не спеши считать меня сумасшедшим, Франсис, – с готовностью непринужденно отозвался Сон, еще больше прищуривая совершенно синие теперь глаза. – Барышня, это ведь хороший коньяк? Тогда принесите нам всю бутылочку. Даже если я сейчас предложу за здорово живешь купить твою душу.

– За бизнес, – Франсис приподнял рюмку. – И во сколько же ты ее оцениваешь, Альберт?

– Дорого, – серьезно ответил Альберт Сон. Слишком серьезно.

И тем более неожиданной показалась его улыбка, внезапно взорвавшаяся на лице. Искристая и победная, счастливая и смущенная, радостная и усталая. Улыбка девушки, одевающейся на первое свидание, улыбка мальчишки, подстрелившего самую недоступную мишень в тире, улыбка солдата, осознавшего, что война окончена и он жив… Улыбка была направлена поверх головы Франсиса, и он невольно обернулся…

– Познакомьтесь, – раздался из-за спины голос Сона. – Мой друг Франсис Брассен. Госпожа Лара Штиль.

И совсем негромко, – Франсис решил, что можно этого и не слышать:

– Я уже переставал ждать.

* * *

Ждать оставалось совсем чуть-чуть.

Марша потянулась, сладко зевнула и вспрыгнула с ногами в мягкую глубину дивана. Внутри с натугой взвизгнули пружины. Грибной аромат рагу доносился и сюда, хотя она тщательно завернула сотейницу в несколько слоев махрового полотенца и закрыла все это сооружение в еще теплой духовке. Ждать оставалось минут пять-семь, не больше. Марша раскрыла тупую детективную книжку. Прежде чем возвращать этот шедевр Люси, надо хотя бы узнать, кто там убийца.

Под локтем зашуршала газета, и Марша – ну можно быть такой неуклюжей? – вытянула из-под себя смятый листок «Обозрения». Скомкать и выбросить или отнести на кухню и положить в хозяйственную стопку? Для первого варианта не нужно было вставать, и, сформировав из газетной полосы компактный теннисный мячик, Марша запустила его в сторону корзины для бумаг у противоположной стены. И, естественно, не попала.

«Рецепт воплощения жизни в мечту» Лары Штиль, ради которого, собственно, Марша и купила сегодня утром газету, оставил неуловимый неприятный осадок, какое-то гнетущее чувство чуть ли не на целый день. С одной стороны, совершенно ясно, что для написания такой статьи не нужно брать никакого интервью. К тому же было непохоже, чтобы та журналисточка видела хоть один спектакль по пьесе Сведена, Сона и Фальски. И уж конечно Лара Штиль не копалась в старых газетах, выискивая любопытные факты из биографий драматургов. Она всего лишь поприсутствовала на пресс-конференции. Всего лишь!

А получилось у нее так здорово, что Маршу пару раз кинуло в холодный пот при мысли, что она могла не выбросить свои вчерашние художества, а, чего доброго, предложить их в какую-то редакцию. Да если бы им случайно попало в руки «Обозрение», если б они прочитали и сравнили…

А если бы прочитал и сравнил Франсис?!

Франсис, которому эта женщина улыбалась и строила глазки, – она, красивая, стройная, смелая, независимая и, оказывается, по-настоящему талантливая!

Франсис, который женат на толстой, бесцветной, глупой и бездарной неудачнице.

Строчки детектива прыгали и перемешивались перед глазами, а на другом конце комнаты, смутно белея на границе бокового зрения, валялся в полуметре от мусорной корзины теннисный мячик из газетной полосы.

Марша вспорхнула с дивана и пересекла комнату, двигаясь легко и плавно. Статью Лары Штиль надо уничтожить, разорвать на мелкие кусочки, а еще лучше сжечь. На письменном столе лежала, переливаясь, никелированная зажигалка Франсиса в виде чешуйчатой рыбки с зелеными камушками вместо глаз. Марша взяла ее в руки, и вдруг рыбьи глаза с глухим стуком поскакали по столу, один из них скатился на пол, и она нагнулась, пытаясь нащупать его на ворсистом ковре…

И тут в дверь позвонили.

Франсис!

Только почему он звонит, у него же ключ?…

Невесомая и воздушная, Марша метнулась к двери и щелкнула замком. И отпрянула, – прямо под ноги выскочило блестящее сооружение из тонких металлических палочек, пританцовывая на трех растопыренных ножках. Она сразу же узнала его: живой пюпитр из спектакля «Снежинка и Музыкант», на который она ходила дважды. Во второй раз, когда они были в театре с Франсисом, посреди второго акта в пюпитре что-то сломалось, и Музыканту пришлось на руках уносить его со сцены…

Франсис появился следом – румяный, заснеженный. И отступил в сторону, пропуская их.

И они вошли: щуплый и белесый Джозеф Сведен, высоченный бородатый Альберт Сон и черноволосый приземистый Филип Фальски.

На всех рагу не хватит, – лихорадочно пронеслось в голове, – боже мой, Франсис, ну разве так можно, почему ты не предупредил меня, когда звонил?!…

– Познакомьтесь, – сказал Франсис, – это госпожа Марша Брассен, свободный журналист. Господа Сведен, Сон и Фальски, известные также как Три мушкетера.

Он держался строго и официально, как будто пришел с визитом к совершенно чужой женщине. Франсис! На его отросших усах медленно таяли снежинки.

Драматурги молча кивнули и вошли в прихожую. Пюпитр запутался между длинными ногами Сона, тот споткнулся и чуть не потерял равновесия. Сведен и Фальски негромко рассмеялись. А Франсис…

Франсис закрыл входную дверь – с той стороны.

В узкой прихожей стало слишком людно, чтобы быстро пробраться к выходу, да это было и невежливо – вот так стремиться напролом к двери, игнорируя и даже расталкивая знаменитых гостей… но такие мелочи не имели никакого значения…

– Франсис!!!

Он уже спускался по лестнице и остановился с явным неудовольствием.

– Иди к гостям, Марша. Бери интервью.

– Франсис…

Он вздохнул, потрогал пальцем усы, прикусил нижнюю губу, снова вздохнул. Заговорил:

– Ты должна меня понять, Марша. Я встретил другую женщину, – женщину, которая подходит мне гораздо больше, чем ты. Извини. Я сделал для тебя все, что было в моих силах. У тебя впереди блестящая карьера, так что ты вполне можешь обойтись без меня. Прощай.

– Франси-и-и-и-ис!!!

Гулкое эхо лестничного пролета подхватило и умножило ее крик, а из квартиры выскочил металлический треножник и запрыгал по ступенькам, ритмично дребезжа при каждом прыжке…

Марша проснулась и резко села на диване. Телефон звонил уже, наверное, очень долго, и она бросилась в маленькую комнату, спросонья попав ногой только в один тапок. Свет в этой комнате не горел, и в темноте Марша налетела на что-то твердое, опрокинувшееся с раскатистым грохотом. Наверное, этажерка, предположила она, тормозя у телефонной тумбочки и протягивая руку к трубке. Обычно в таких случаях именно этот звонок оказывается последним, и после всех опустошений по дороге в награду достаются только короткие гудки.

– Алло.

– Марша, золотце, привет. Это Люси. Я тебя случайно не разбудила?

А как же! Очень даже случайно. Пожалуй, не стоило так лететь к телефону…

– Нет, что ты. Я очень рада тебя слышать.

И к тому же этот дурацкий сон. На редкость дурацкий.

– У меня потрясающие новости! Мы с Питером не придем к вам на Новый год, и знаешь почему? Мы решили встретить его в Южном полушарии! Скажи, это шикарно: у вас тут снег, холодина, все делают вид, что так и надо, Новый год, то да се, – а у нас лето и пальмы! У Питера выгорело одно денежное дело, а он давно мне обещал… Кстати, мы сегодня отмечали это в «Плезире», и знаешь, кого там видели? Только не говори ему, что это я тебе сказала… В общем, твоего благоверного! И не подумай, что одного – с дамой!

Марша вздохнула. Уже не в первый раз. И как Люси не надоест?

Марша не сомневалась, что подруга в лучшем случае ошиблась, а скорее всего попросту вдохновенно сочиняет. И ответила первое, что пришло в голову:

– Это была его начальница.

Люси на том конце провода была явно разочарована.

– Да? А она у него очень даже ничего, я тебе скажу. Молоденькая, фигурка очень даже, челочка гладенькая и такая родинка пикантная над губой…

И что-то оборвалось, и накатилась неудержимая волна чего-то темного и в то же время издевательски пронзительного и откровенного, как лязг металлического пюпитра в том нелепом жутком сне…

– Я знаю. Пока, Люси, передавай привет Питеру. И счастливого Нового года.

Она повесила трубку и медленно, стараясь не споткнуться об опрокинутую этажерку, добралась до стены. Пошарила ладонью и включила свет.

На стенных часах большая стрелка лихорадочно дернулась, перескакивая к двенадцати, а маленькая мелко завибрировала на десяти.

И Франсиса не было.

/…/

– … Исполняются мечты, – ненавязчиво журчал негромкий голос Сона. – Обычно это представляют себе так: вот человек заключил сделку, – он иронически усмехнулся, – с дьяволом… или с кем-нибудь еще, и все его фантазии начинают сбываться со скоростью автоматной очереди. Или же более плавно, почти естественно, одна за другой… Это детали, а суть одна и та же: у него рано или поздно не остается ни одной мечты. История с предсказуемо грустным концом: глубокая депрессия, полное душевное опустошение и смерть, чаще самоубийство. Без мечты человек не может. Я имею в виду, если всю жизнь до этого они у него были, мечты… Что очень важно, несбыточные мечты.

Брассен недоуменно пожал плечами.

– Что хорошего в несбыточных мечтах?

– Ничего, – согласился Сон. – Но человек так устроен, что сживается с ними, привыкает, словно к сильному наркотику. Безнаказанно сломать эту зависимость невозможно.

Он помолчал. Хорошая пауза, эффектная. Альберт Сон по-прежнему сидел на полу, теперь он перенес тяжесть тела на одну подобранную под себя ногу, а другая, согнутая в колене, выступала вперед, и с нее свободно свисала большая костистая рука. Кончики пальцев насквозь просвечивались красноватым огнем камина. Не хватает лишь рубинового перстня на пальце, – подумала Лара, из последних сил принуждая себя воспринимать все это с ироническим скепсисом. Она перевела взгляд на Брассена – белокурый красавец уже подался вперед, широко раскрыв глаза и на полном серьезе приготовившись слушать продолжение.

– С вами все произойдет совершенно иначе. Я долго думал… путь только один. Диссонанса в психике не будет, если начать с самого начала, с самой первой мечты. Человек, для которого с детства не существует ничего несбыточного, – сильный и счастливый человек. Новые мечты возникают у него естественно и органично, его ничуть не смущает, что они обязательно сбудутся. Я наложу такой фильтр на ваши судьбы в обратной перспективе… если вы согласитесь, конечно.

– Но ведь это, – медленно выговорил Брассен, – это означает… совсем другую жизнь?

Сон не стал спорить.

– Жизнь, основанную на ваших о ней представлениях. Расхождения с оригиналом, так сказать, зависят от того, насколько вы счастливы теперь. Грубо говоря, все хорошее останется с вами, а плохое… Ну, я не предлагаю вам приторную идиллию. Будут и разочарования, и неприятности, и неисполнившиеся желания, как в любой нормальной человеческой жизни. Речь идет только о мечтах, – он улыбнулся. – В четыре года вы могли сколько угодно закатывать истерику на набережной – мама все равно не покупала вам третьего за день мороженого, и это обстоятельство не изменится. А вот велосипед, который с шести до двенадцати лет снился вам каждую ночь…

– У меня был велосипед, – с легким вызовом бросила Лара.

Улыбка пропала с лица Сона.

– Меня не интересует, что вам снилось, – проговорил он неожиданно жестко.

– И вы можете отказаться. Хотите – сейчас. А можно и после того, как попробуете. Ровно через неделю я гарантирую вам возвращение… в теперешнюю жизнь.

– В это же самое место и время? – по-деловому поинтересовался Брассен.

– А было бы неплохо? – драматург довольно зло усмехнулся. – Да нет, при чем тут место и время… Я с ними не работаю. Только мечты.

Скрипнула дубовая спинка стула, качнувшегося под тяжестью навалившейся на нее широкой мужской груди. Лара взглянула на Брассена с почти настоящим сочувствием. Он верил. Верил каждому слову, произнесенному этим глуховатым, проникающим в душу голосом. Дурачок, если б ты действительно писал для «Древней башни» или хотя бы в «Обозрение», если б ты целый вечер потратил на бессмысленную расшифровку кассеты, наговоренной тем же обаятельным голосом и с той же обволакивающей убедительностью…

Кстати! Есть гениальная идея.

Если изощренный план чисто женской мести полетел, пора признаться, ко всем чертям, почему бы не отомстить господину Альберту Сону в лучших традициях одной из древнейших свободных профессий?

Если получится.

А почему бы и нет?

Лара поставила на пол кофейную чашку и громко спросила:

– У меня не размазалась помада?

Брассен даже вздрогнул от неожиданности, а Сон с театральной беспомощностью развел руками. Разумеется, вы мужчины и ничего в этом не понимаете. Лара вздохнула, открыла сумочку, вынула круглое зеркальце и придирчиво изучила вишневый контур четко очерченных губ. Защелкивать сумочку назад она не стала, так и оставила распахнутой на коленях. Не такой уж он мощный, наш старый верный диктофон…

Потом отыскала взглядом прищуренные серые глаза драматурга и громко спросила в упор:

– Скажите, Сон, а вам зачем все это надо?

Он приподнял домиком брови.

– Мне?

– Вам.

Драматург встал. Потянулся, хрустнув сцепленными замком пальцами.

И вдруг заходил по комнате широкими размашистыми шагами. Неторопливо пересек ее по диагонали – от камина к цепочке стульев, постоял у дальней стены, так же неспешно вернулся обратно. Легонько поскрипывали в такт шагам половицы древнего паркета. Зубы Лары медленно впивались изнутри в нижнюю губу.

Он словно издевался. Как будто не только знал о диктофоне в сумочке, но и довольно четко представлял себе радиус его работы. Совсем маленький, несерьезный радиус. Даже если встать вот тут, слева, у каминного изразца, то, учитывая два с лишним метра моего роста, ваша машинка ничего не запишет, не так ли? Я так и думал, госпожа Шторм… то есть Штиль.

Спокойно, как ни в чем не бывало, он произнес:

– Хорошо, я вам отвечу.

Скрипнул стул под напрягшимся Брассеном. Этот звук непременно запишется на пленку. Даже более чем отчетливо.

Ну и наплевать! Выключить диктофон к чертям собачьим, чтобы не позориться, и пусть Сон будет доволен. Только не сейчас, когда в тишине уютно потрескивают огненные язычки. Такого удовольствия, как громкий звук отжимаемой кнопки, я ему не доставлю. Пускай начнет говорить.

И Альберт Сон начал говорить.

Но за секунду до этого неуловимым кошачьим движением он переместился на краешек свободного стула напротив Лары и всем корпусом наклонился вперед, так что задняя пара дубовых ножек оторвалась от пола.

А шевелящиеся губы оказались почти что в полуметре от раскрытой сумочки.

– Дело в том, что я пишу… то есть мы – Сведен, я и Фальски – не так давно написали пьесу, это будет новогодняя премьера Театра на Проспекте. «Жизнь и мечта», вы знаете, мы говорили о ней на пресс-конференции. Эта пьеса – далеко не самое сильное наше произведение. Возможно… я высказываю свое мнение, Джо и Фил могут со мной не согласиться… Словом, откровенно слабая пьеса. Хлипкая, бездоказательная сказка. На Новый год, учитывая средства, затраченные на рекламу, она пойдет и, может, будет иметь какой-никакой успех. Но после, когда зрители оправятся от новогодней эйфории, спектакль скорее всего снимут. Так вот, чтобы этого не случилось…

Лара снова кусала изнутри губы – чтобы не расхохотаться, не взвизгнуть от восторга или хотя бы не расплыться в глупой блаженной улыбке. Браво, Альберт Сон! Такие заявления из ваших уст будут пикантной неожиданностью для читателей «Обозрения». А может…

Действительно, ну его к черту, это «Обозрение», с Рокси, Вероникой и Стариком вместе взятыми! С настолько сногсшибательным материалом вполне реально предложить себя в какую-нибудь лучше финансируемую и менее прогнившую изнутри контору. Почему бы не совместить приятное с полезным? Браво, Сон! Продолжайте.

– Есть немало технологий подогревания интереса публики к провальным пьесам. Например: появление в центре общественного внимания реальных прототипов персонажей вещи. Через пару недель после премьеры в центральных журналах – таких, как «Люкс» или «Древняя башня», – появится интервью с человеком, все мечты которого регулярно сбываются. С неким Франсисом Брассеном, например. Во врезке, да и несколько раз в самом интервью корреспондент ненавязчиво вспомнит, что история господина Брассена послужила толчком к написанию нашумевшей пьесы Сведена, Сона и Фальски «Жизнь и мечта». Тем, кто до сих пор не видел спектакля, станет стыдно перед знакомыми. Или же попросту любопытно. И пьеса будет идти, так как привлечет все новых и новых зрителей. Вот зачем это нужно мне. То есть нам.

Узловатые пальцы Сона копошились в нижней половине его лица, касаясь крыльев носа и перекрывая губы. Врет, скучно подумала Лара. Мог бы удосужиться прочитать хоть одну книжку по практической психологии и языку жестов, все-таки драматург, пригодится… Врет и даже не в состоянии этого скрыть.

Стоп. Так что же, получается, раньше он говорил правду?

Да нет, что за ерунда.

– Я ответил на ваш вопрос, Лара?

Закончить на этом? Или подбить его еще на пару-тройку столь же абсудных откровений? Она откинулась в кресле и скрестила руки на груди. Око за око. Кассету за кассету. Вы наговорите мне на целую полосу, господин Сон.

– Допустим. Но не слишком ли много усилий? Почему бы просто не заплатить какому-нибудь брассену, – так потом и напишем, с маленькой буквы, – заплатить за то, чтобы он дал такое интервью?

Брассен дернулся, чуть не сломав спинку стула.

– Я не…

Как будто кто-то его спрашивал.

– Ну, серьезные дела так не делаются, – Альберт Сон улыбнулся, на секунду убрав руку ото рта. – Да и теперешняя жизнь Франсиса не очень-то отвечает сюжету нашей пьесы.

– А после… будет полностью отвечать?

– Разумеется.

В его голосе прозвучали жесткие нотки, такие неожиданные на фоне обаятельной улыбки. Как и тогда, после реплики Лары про велосипед. Из соседней комнаты донеслось что-то похожее на телефонный звонок, но Сон не обратил на него внимания. Он встал, нагнулся и принялся собирать кофейные принадлежности, недвусмысленно намекая, что разговор окончен. Ну нет, это вы так думаете. Кое-что еще вы должны мне сказать, иначе материал останется без самой вкусной изюминки.

– Господин Сон, – Лара встала и сделала шаг с раскрытой сумочкой в руках, приближаясь к нему на диктофонное расстояние, – а если этот самый прототип… некто брассен… откроет журналистам, что это вы исполнили его мечты?

Драматург прищурился. Руки его были заняты блюдцами и чашками с кофейной гущей.

– А он не будет об этом помнить. И вы тоже, Лара. Вы будете искренне считать, что ваша жизнь всегда была именно такой, с исполняющимися мечтами. Вы, скорее всего, вообще забудете нашу встречу. Впрочем, ровно через неделю я вам о ней напомню, и вы сможете отказаться. Если не откажетесь уже сейчас.

Лара поморщилась. Слишком уж часто он повторял эти слова. Словно старался внушить, вдолбить в сознание: откажись, пока не поздно. Пока я не сел в глубокую лужу со своей сказочкой о сбывающихся мечтах.

Не надейтесь, Альберт Сон. Я не откажусь.

Она широко улыбнулась и хотела было защелкнуть сумочку… Нет, еще чуть-чуть.

– Последний вопрос. Сон – это ваша настоящая фамилия?

Он пожал плечами.

– Разумеется, настоящая.

И зачем-то повторил, словно представлялся кому-то:

– Сон.

/…/

В порту раскатисто выстрелила пушка и тоненько пробили склянки. Полдень.

Солнце жарило напропалую, и футболка Франсиса, белая с полустершейся физиономией когда-то популярной эстрадной дивы, высохла за пять минут. Джинсы оставались сырыми дольше, но снаружи этого не было видно, а палящее светило потихоньку делало свое дело. К половине первого ни одна живая душа на набережной не заподозрит, что сей демократично одетый молодой мужчина только что сделал вплавь несколько километров. Сколько точно, он не знал. Плыть пришлось часа два, не меньше.

Вообще-то корабль уходил из порта не сегодня, а послезавтра, но лейтенант Брассен слишком хорошо знал женщин, чтобы давать Ларе Штиль так непростительно много времени на размышления. Женщины способны на безрассудство только тогда, когда точно знают, что им не представится больше шанса проявить его.

К черной доске подошли мужик со стремянкой и худенькая незаметная барышня. Она влезла вверх по ступенькам, стерла все предыдущие надписи и аккуратным ученическим почерком вывела мелом в графе «температура воздуха» число 32, «температура воды» – 24, а волнение моря, явно прикинув на глаз, оценила в три балла. Тут Франсис бы поспорил. С тремя баллами он бы не наглотался столько воды, пока доплыл.

Но Поль, скотина! Вчера Франсис ждал его с таким нетерпением, что совершенно не следил за картами и в результате проиграл почти двадцать монет матросу Жуку, тоже загулявшему накануне. Лейтенант не сомневался, что Жук передергивал, но какое это имело значение, когда вот-вот должен был вернуться Поль и рассказать… Вернулся. Рассказал, черт возьми!

И сначала Франсис поверил.

Равнодушные глаза из-под гладкой челки. «Как вы сказали? Лейтенант Брассен? Да, что-то припоминаю… но у меня совершенно нет времени разговаривать о таких мелочах. Простите». И узкая рука на локте белого смокинга. И Поль, глупо хлопающий ресницами.

А что, вполне правдоподобная картинка. Это же Лара Штиль, она могла повести себя так. Даже после того вечера в парке и на набережной. Даже после спасения из бушующих волн, честь которого уступил ему по непостижимым мотивам Альберт Сон… А может, она узнала? Может быть, вдоволь нахохотавшись над раскатавшим губу лейтенантом, этот двухметровый столб ненавязчиво нагрянул к ней на следующий день: «А знаете, вчера я пошутил, госпожа Штиль. А тот пацан, как его, Брассен, он даже не нашел в себе смелости признаться…»

И потухшим голосом Франсис скучно спросил:

– А письмо?

Поль усмехнулся.

– Порвала, не читая. В мелкие клочья.

Франсис прикусил губу, примерился и без всякого предупреждения заехал Полю прямо между его честных глаз.

Матрос Жук поспешно собрал карты, укоризненно покачивая головой и цокая языком, а уходя, повертел напоследок пальцем у виска.

Ну и гад же Поль! И последний идиот к тому же. Представить себе Лару, рвущую в мелкие клочья письмо от какого-то лейтенанта Брассена, да еще в присутствии какого-то лейтенанта Риволи… Надо уметь врать, ты, друг называется! Разумеется, Поль сделал это из самых лучших побуждений, спасая его, Франсиса, от необдуманных преступлений перед воинской дисциплиной и маячащего на горизонте трибунала. Разумеется. Постоянные шастанья на премьеры шедевров великого режиссера Витти и с десяток фотографий недосягаемой звезды Лары Штиль на стене в каюте тут совершенно не при чем.

Однако понятия о чести у Поля имелись. Франсис знал об этом и не допускал мысли, что друг вообще не брался за его поручение. Без сомнения, он видел ее и передал письмо. Она взяла, иначе Поль вернул бы его.

Взяла – значит прочитала.

Прочитала – значит, может быть, хоть на одну десятую процента вероятности,

– придет.

И он обязан ее ждать. Слово, данное женщине, нельзя нарушать под страхом смерти, – кроме тех случаев, когда обещаешь провести рядом с этой женщиной остаток жизни. И вероломство лучшего друга, не договорившегося, естественно, насчет лодки к борту, не могло остановить Франсиса. И шторм – четыре-пять баллов, никак не меньше! – тоже не мог.

Вот только плыть в полном обмундировании с кортиком включительно – удовольствие ниже среднего. Да и вид после такого заплыва не ахти.

… Франсис облокотился на чугунную решетку и вытянул ноги, подставляя сырые джинсы жаркому солнцу. Гражданской одежды он не носил уже целую вечность: а что прикажете делать, если женщины всего мира, как известно, предпочитают мундир? Даже в отпуску лейтенант Брассен не был намерен терять столь важную составляющую своей популярности. Так что ему с большим трудом удалось отыскать эти шмотки на самом дне шкафчика. Певица, чьи элементы осыпались с футболки, сошла с эстрады лет семь-восемь назад, а рассчитанные на юношескую талию джинсы слегка жали в поясе. Зато свежий ветерок беспрепятственно обдувал тело, нейтрализуя увековеченные хлипкой барышней тридцать два градуса, ничто не мешало расправить как следует плечи, и вообще, Франсис давно не испытывал настолько фантастического чувства раскованности, всемогущества и не знающей преград свободы!…

Если Лара не придет, он не потащится к ней в коттедж и не будет больше торчать, как дурак, на съемках. Он придумает что-нибудь такое… ну, придумает что-нибудь. В конце концов, ни на одной женщине на свете этот самый свет еще ни разу не сходился клином. К его, лейтенанта… нет, сегодня просто Франсиса Брассена, услугам весь южный, красочный город, который они покидают послезавтра, чтобы уйти на север, к зиме, холоду и снегу. И если уже пришлось сбежать из-под ареста в самоволку, можно найти тысячу способов провести ее так, чтобы запомнилось и самому, и всем, кто ему сегодня повстречается. А ну ее, эту Лару Штиль! Надо было уступить ее Полю.

Он потянулся. Плечи еще болели после плавания.

– Франсис, вы будете богаты. Я не узнала вас.

Он даже вздрогнул. И только потом ослепительно улыбнулся ей навстречу.

На Ларе было простое сине-белое платьице, стилизованное под матроску, и здоровенные темные очки на пол-лица. Честное слово, он бы тоже не узнал ее. Шестнадцатилетняя девчонка, неумело изображающая важную даму, желающую остаться неизвестной. Родинка подрагивала над смеющимися ненакрашенными губами, край челки прятался за оправой очков, отражавших море и всю набережную. Франсис припомнил свои только что оборванные появлением Лары мыслишки. Ну и дурак.

– Думаете, мне было легко вырваться? – тем временем весело щебетала она. – Я провернула операцию, как агент иностранной разведки. С утра мы были на пляже, а потом я отправила Фрэнка домой, чтобы он не сгорел: трогательная забота, правда? Но он действительно сгорает на открытом солнце, – и вы тоже, кстати, у вас уже вся шея малиновая, и руки! – давайте отойдем в тень, Франсис. Так вот, сама я осталась еще на полчасика, а потом пошла к вам. Оставила мужу записку углем на нашем плоском камне, – видите, какая я жестокосердная авантюристка? Не стоило вам связываться с такой женщиной. И все-таки ужасно жаль, что вы уезжаете. Я не могла не попрощаться с вами, а вообще-то в три у меня съемки, да и Фрэнк будет волноваться, вдруг он не найдет мою записку? Там такой шторм, ее может смыть. Так что, Франсис…

Никогда раньше он не слышал, чтобы она вот так болтала без умолку.

Совершенно непредсказуемая женщина.

Он галантно предложил ей руку, но Лара проигнорировала согнутый локоть и по-детски протянула открытую ладонь. И в самом деле, офицерская галантность как-то не шла к старой футболке и просоленным джинсам. И Франсис взял маленькую прохладную ладошку девочки в матроске, и их пальцы переплелись дружески-бесхитростным замком.

– Жарковато, – начал Франсис, кивая на черную доску. – Может, посидим где-нибудь? Я знаю отличное местечко, там есть кондиционер…

Лара замахала руками.

– Ни в коем случае! Вы даже не представляете, как мне надоели все эти «отличные местечки»! Вчера мы с Фрэнком… ну да ваш друг вам, наверное, рассказывал. Вам жарко, Франсис? Мне не очень. Давайте пройдемся вдоль набережной, если вы не возражаете, как тогда…

Что ж, он не возражал.

И они зашагали по ракушечным плитам, держась за руки, словно парочка влюбленных подростков. Лара то и дело пускалась вприпрыжку и даже пританцовывала, и еще он заметил, что она старается не попадать ногой на стыки между плитами. За очками не было видно ее глаз, и все равно ощущалось, что они постоянно улыбаются, даже когда оставались серьезными губы. Девчонка! Через пару десятков метров Франсис предпринял попытку обнять ее за талию и не встретил сопротивления. Более того, он почувствовал, как узкая рука скользнула ему за спину, и большой палец удобства ради зацепился за петлю для пояса на джинсах.

А море было синее-синее, у берега сине-зеленое, почерканное белыми пенными гребнями и сверкающее от бликов на спинах волн. Море пестрело разноцветными парусами прогулочных яхт, нанятых отважными или попросту неопытными и доверчивыми туристами.

– У вас бывает морская болезнь, Франсис?

Лара остановилась, слегка откинувшись на его плечо, и оглядела те яхты, что раскачивались у набережной на приколе, угрожающе кренясь бортами до самой воды.

– Я моряк! – слегка оскорбленно ответил он.

– Моряк! – она заливисто рассмеялась. – А самостоятельно управлять яхтой вы умеете, моряк?

Кстати! Идея просто замечательная, и как он сам не додумался? В море не будет так жарко, ветер позволяет поставить парус, что ужасно романтично и потому должно произвести на нее впечатление, и на яхте, в конце концов, они будут одни… А Лара уже вывернулась из-под его руки, подбежала к самой решетке и перегнулась через нее, высматривая подходящую, по ее мнению, посудину.

– Вот эта, смотрите! Справитесь?

Звонкий голос разлетелся далеко вокруг, и немолодой, сильно потрепанный жизнью хозяин яхты устремился им навстречу.

– Морская прогулка под парусами! Незабываемые ощущения! Путешествие в любой конец побережья по вашему желанию! Доставьте удовольствие госпоже!…

Франсис скептически осмотрел неустойчивую скорлупку, разве что не черпающую бортами воду. «Изольда»! Чем меньше водоизмещение, тем претенциознее название, это неписаный закон. Штурвал нельзя будет отпустить ни на минуту, а если бы и можно, – в каюте наверняка не на что даже присесть, не говоря уже о…

– Боюсь, это не то, что нам нужно, – вежливо сказал он матросу. Тот потух на глазах, но не уходил, просительно глядя на Лару и, похоже, все еще на что-то надеясь.

– А по-моему, то, – капризно заупрямилась она. – Мне очень нравится! Я люблю все маленькое и аккуратное, я сама такая, – она сдвинула на переносицу очки, метнула кокетливый взгляд и вернула непроницаемые стекла на место. – Ну как, берем?

Франсис вздохнул. Если женщина начинает нарочито кокетничать и капризничать, спорить с ней нет никакого смысла.

– Ну что ж, – он жестом подозвал пожилого моряка, под мохнатыми бровями которого словно лампочки включили. – Мы берем вашу яхту. Только я сам поведу ее, это наше условие. В залог оставляю свое личное ору…

Черт! Никакого личного оружия у него с собой не было. И вообще ничего такого, что можно бы оставить в залог.

– Мои часы, – вступила в разговор Лара. – Это раритет, награда Шеррингского кинофестиваля, там на крышке рубинами выложено мое имя. Только не выковыривайте рубины, хорошо? – она ослепительно улыбнулась матросу. – Мы покатаемся где-то час… или полтора максимум, как вы хотите, Франсис?

И вдруг лампочки под бровями хозяина яхты превратились в резкие кинжальные прожекторы. Он разжал пальцы, уже взявшиеся за браслет Лариных часов, так что она едва успела их подхватить. Гневным взглядом моряк насквозь прошил лейтенанта Брассена, затем мимоходом скользнул по Ларе, отвернулся, зашагал назад к яхте…

Что за чертовщина?

… Обернулся через плечо и с невыразимым презрением в голосе хрипло выкрикнул:

– А проваливал бы ты подальше, Франсис!

Кажется, он добавил еще что-то нецензурное, чего Франсис предпочел не слышать, поспешно оттащив Лару за руку подальше от места инцидента. Нет, просто мистика какая-то. С чего бы вдруг этот хмырь так реагировал на его, лейтенанта, имя? Откуда ему вообще знать его?

И странное, неправильное чувство, словно что-то подобное уже было, точно так же необъяснимо, нелепо и некстати. Дежа вю, не иначе…

– Вы знали раньше этого моряка? – безмятежно осведомилась Лара.

Черт возьми, как специально, чтобы все ему испортить. Когда в присутствии женщины тебя посылают в таких выражениях… Попробуй потом выглядеть героем или просто настоящим мужчиной в ее глазах. И ведь неудобно дать по морде пеньку вдвое старше тебя, и единственно возможный ответ не для дамских ушей, так что приходится отступать, очень некрасиво поджимая хвост… Под ее изумленным и насмешливо-снисходительным взглядом.

В прошлый раз, по крайней мере, она уже успела проститься и уйти.

Точно!

Прошлый раз был позавчера, когда его имя орала неизвестно откуда возникшая безумная и бесцветная девица. Они как сговорились все, на этой проклятой набережной!

– Так вы его знаете?

– Нет, конечно, – кажется, его ответ прозвучал торопливо и напряженно. – У старика не все дома, вот и перепутал меня с кем-то.

– Ну, не такой уж он и старый, – голос Лары журчал праздно и равнодушно, но заминать тему она не собиралась. – Мне он даже понравился. Настоящий морской волк! У него, наверное, свои ассоциации с именем Франсис…

– Наверное.

Ну и что теперь делать? Когда ты сам отрезал себе пути для дальнейших маневров, назначив сегодняшнюю встречу прощальной, и когда эту решающую встречу вот так дурацки свел на нет случайно подвернувшийся под ноги старый алкаш? Обломаться? Чинно проводить Лару Штиль на съемочную площадку, где она должна появиться к трем часам?!

– Не расстраивайтесь, Франсис! – весело щебетнула она и, высвободив руку, побежала вперед, все так же старательно избегая стыков между плитами. Стройные загорелые ноги, обнаженные от колен, узкая спина, обтянутая трикотажной матроской. Та самая танцующая спина в обрамлении золотой чешуи в вечерней толпе, когда они с Полем… Черт, тогда он безошибочно высмотрел и назначил себе эту женщину, и теперь… это больше, чем просто желание.

Хотя и несравнимо меньше, чем настоящая мечта.

Так в чем же дело?

Он рванулся вслед за Ларой, догнал ее, обнял за плечи и шутливо развернул в сторону моря.

– Посмотрите, а как вам вон та яхта? Видите, большая, красивая, и называется «Мечта». Давайте прокатимся, вы еще успеете на ваши съемки!

Она пожала плечами.

– Давайте. На съемки можно и опоздать…

Странные обреченные нотки в звонком мажорном голосе. Меньше с тем, показалось. Она согласна!

… Штормовой ветер ударил в лицо, Франсис слегка повернул штурвал, направляя яхту к выходу из залива. Потом повернулся к Ларе, взял ее лицо в ладони и снял с нее, наконец, эти огромные непроницаемые очки. Она сощурилась на ярком солнце, опустила ресницы, слабо улыбнулась.

– А штурвал? Мы же собьемся с курса…

Довольный собой, Франсис расправил грудь и поучительно объявил:

– На нормальных современных яхтах, дорогая Лара, всегда есть автопилот.

* * *

Она и без него знала это.

Именно поэтому – маленькая скорлупка под названием «Изольда», на которой никакого автопилота на было и быть не могло. И они стояли бы на палубе: Франсис у штурвала, а она, Лара, рядом, держась за его локоть, мешая, дурачась, умоляя дать ей порулить, – и чуть не опрокинула бы яхту, добившись своего. Все было бы так весело, беззаботно, не всерьез. Час, максимум полтора, а потом на съемки.

Последний шанс.

Потерянный, как и все предыдущие.

Франсис, он вообще не должен был приходить. Ведь ему же передали, что она не захотела даже слышать о нем, порвала письмо… Не поверил. И она знала, что не поверит, – иначе зачем было обманывать Фрэнка, бежать в жару по парку, щурить глаза, напряженно вглядываясь сквозь темные стекла очков в нечастых прохожих на раскаленной набережной? Просто так, для очистки совести, уговаривала она себя, убивая очередной шанс на спасение.

Лейтенант Брассен спас ей жизнь, твердила она. И было бы несправедливо, чтобы его, уже не поверившего Полю, уже сбежавшего с корабля, уже пошедшего на риск быть разжалованным, – никто не ждал под черной доской на набережной. Если бы он не пришел, она бы вздохнула с облегчением. И она вздохнула с облегчением, не обнаружив вдоль всей чугунной решетки, стрелой уходившей в перспективу, ни одной фигуры в кремовом мундире.

Значит, поверил, не стал рисковать, не пришел. Значит, они не попрощаются… Жаль, конечно. Зато мир не перевернулся, и ее по-прежнему ждет в маленьком коттедже у моря единственный на свете мужчина…

И в этот момент она увидела.

Вы будете богаты, Франсис.

А я пропала.

… – Мы обогнем мыс Эйн, – возбужденно говорил лейтенант Брассен, широким жестом покорителя морей указывая направление. – Вы знаете, что там, дальше? Я – нет. Но не может же быть, чтоб это оказался еще один праздный курортный городишко!

– Ни в коем случае! – с готовностью подыграла она. – Мы откроем новую землю, куда еще не ступала нога человека. Прекрасную лазурную бухту с прозрачной водой и белым песком, окруженную неприступными скалами…

Таковы правила. Ты – безрассудная, взбалмошная красавица, давно привыкшая очертя голову бросаться в любые водовороты, не думая о последствиях, вообще ни о чем не думая, ты ведь живешь одними чувствами, не имея над ними никакой разумной власти. Ты – неуправляемая кареглазая кошка, ты не могла не прочитать письма, не могла не прийти, не могла не оказаться на борту большой белой яхты, уверенно взрезающей волны на автопилоте. Ты с самого начала знала, чем это кончится, и ты мечтала о том, чтобы кончилось именно так и никак иначе…

И он – победительно-красивый, пронзительно-синеглазый, сильный и отважный, он стоит на трепещущей палубе, ни за что не держась, чуть-чуть расставив ноги, почти незаметно покачиваясь. Яркое небо, слепящие блики на волнах, маленькая радуга в россыпи брызг из-под яхты. Все вокруг бушующе-живое и настоящее, и он – неразрывная часть всего этого, без него распалась бы сияющая гармония, он здесь просто необходим, он необходим ей, как только может мужчина быть необходим женщине! – и так должно быть.

Вы безгранично свободны – ты и он – вы молоды и прекрасны, вы созданы друг для друга.

На резком развороте – густое облако морской пыли в лицо, и заразительный хохот, и волосы, облепившие щеки, и поток радостных обвинений, и шутливые удары в широкую грудь, и совершенно мокрое платье, ну разве так можно, Франсис, ну как я теперь, вот простужусь и заболею, а ты будешь виноват, да, конечно, в каюту, конечно, кофе, конечно, это платье надо снять и просушить, конечно, конечно…

Там, за мысом Эйн, похожим на динозавра, есть прекрасная лазоревая бухта, где живут маленькие разноцветные рыбки, а дно выложено самоцветными камешками и перламутровыми раковинами, туда еще не ступала нога человека… И наши с тобой тоже не ступят, для этого надо вернуться на палубу, изменить курс… но ты ведь не уйдешь, Франсис?! Не уходи, зачем тебе видеть еще один праздный, никому не нужный город…

Боже мой, ты весь соленый… Волосы, губы, усы, глаза, ресницы, снова губы, шея, плечи, белый налет на курчавых волосках на груди… Да что ты говоришь? Неужели вплавь?! Только для того, чтобы меня увидеть?… Сумасшедший, безумный, смешной, ненаглядный, любимый… Мальчишка, а если б на тебя акула напала? Нет у тебя никакого кортика, забыл? А мне так даже больше нравится, правда… ты такой молодой в этих джинсах… и всегда тут замок заедает? Ну что ты делаешь, прекрати немедленно, ну разве можно, мы же взрослые люди, перестань сейчас же, Фрэнк!

Ой, прости… Но это ведь то же самое имя, я потому и ошиблась… А давай я так и буду звать тебя: Фрэнк. Тебе пойдет, а я зато не проговорюсь перед мужем… Видишь, какая я коварная, вероломная, страшная женщина, зачем ты связался со мной, Франсис? Может быть, во мне твоя погибель…у-у-у… испугался? Ты ничего не боишься, я знаю… и я тоже ничего не боюсь с тобой…

И больше – ни единого слова, только жаркий полет в раскаленном мареве и горькая соль на губах. Я пропала, я давно пропала… Я растворилась, меня не существует, и некому остановиться, некому повернуть назад, некому, да и незачем в последнюю секунду сказать «нет»… Я люблю его. Я, может быть, любила бы кого-то другого, но больше никого нет и никогда не было во всем мире… Почему я раньше не знала этого? Как я жила раньше?!

… Сине-зеленый, с переплетенными петлями щупальцами осьминог на потолке. Лара положила голову между расслабленным плечом и вздымающейся грудью Франсиса. Осьминог. Можно пересчитать его фиолетовые кружки-присоски. Одна, вторая, третья, четвертая… нет, пятая – это уже на другой ноге, так недолго и сбиться. Сначала: один, два, три…

– Вот ты и опоздала на свои съемки.

Она перекатилась к стене, повернулась на бок, приподнялась на локте.

– Если точнее, я вообще туда не пошла.

Франсис резко встал и тут же взмахнул руками, едва удержав равновесие, когда яхту резко качнуло волной. Негромко выругался сквозь зубы, балансируя совершенно голый на ходящем ходуном полу, и огляделся вокруг в поисках джинсов.

– Вообще-то ты еще можешь успеть, – говорил он, расправляя задубевшие от соли штанины, – если сейчас полным ходом назад… То есть, опоздаешь, конечно, на пару часов, но ты же звезда, тебе простительно. А завтра встретимся с самого утра, чтоб не перебивать тебе работу…

– Завтра?

Но он же писал?!…

Ну да, разумеется. Как всегда. Как и все.

– Нам поменяли дату отплытия, – между тем сбивчиво объяснял Франсис, – что-то там не согласовали с местными властями насчет питьевой воды… Словом, у нас с тобой еще два дня, дорогая!

Лара села, опершись на вздрагивающую стену, обхватив колени руками. Как скучно, когда врут. Особенно – если так неубедительно, коряво, жалко и неумело. Да нет, не то что бы неумело – просто не тот случай, когда нужно стараться, демонстрируя виртуозные навыки. Глупая влюбленная женщина поверит и так.

– Не собираюсь я сегодня работать. Можешь не торопиться.

– Вот и отлично! – он влез, наконец, в штаны и втянул живот, застегивая молнию. – Пройдем вдоль побережья. Кто его знает, может, там и вправду бухта, по ту сторону Эйн, а?

– Может быть.

Она поднялась, придерживаясь за стену, нашла и встряхнула влажное платье-матроску. На теле высохнет быстрее, тем более под солнцем. Франсис уже закончил одеваться, выпрямился, без видимых усилий непринужденно сохраняя равновесие, самодовольно черкнул указательным пальцем над верхней губой. Смешно, безразлично подумала Лара.

– Поднимемся на палубу?

Он подал руку, и Лара взбежала по короткой лесенке, на ходу приглаживая волосы, все равно мгновенно растрепанные ветром. Солнце уже ушло из зенита, а шторм заметно поутих, только кое-где на пологих волнах время от времени вздыблялись квелые пенные всплески. Она посмотрела на берег: совершенно незнакомая изломанная линия голых скал, отвесными уступами обрывающихся в море. Только через пару минут Лара узнала в крайней справа скале мыс Эйн. С этой стороны он не был похож даже на грустного тритона.

Франсис обнял ее за талию и, прищурившись, тоже взглянул на береговые скалы. Присвистнул.

– А мы далековато зашли… и время как-то незаметно прошло, правда?

Она кивнула.

– Незаметно…

Его лицо вдруг напряглось, стало серьезным и озабоченным. Отстранив Лару и сделав ей знак молчать, Франсис прислушался.

– Кажется, что-то не то с мотором. Слышишь? Сейчас сбегаю посмотрю, в чем дело. Не выпади пока за борт!

Он звонко чмокнул ее в щеку и убежал куда-то вниз. Лара выпрямилась у борта, подставляя солнцу мокрое платье. Ветер дул довольно ощутимо, и она почти замерзла. «Не выпади за борт»… а если бы выпала, что тогда?…

Вырывающиеся из-под носа яхты брызги водопадом обрушивались на темно-зеленую колышащуюся глубину. Потом вдруг водопад иссяк, и неожиданно высокая волна с силой ударила в борт. Лару передернуло.

Франсис показался на палубе, запыхавшийся, покрытый бусинками пота.

– Так и есть, перегрелся ко всем чертям, – возвестил он. – С этого идиота, хозяина яхты, надо еще доплату взять за риск: мы же могли и на воздух взлететь! Ну успокойся, не взлетели же… В общем, мотор я отключил, пусть остывает, а пока…

Он сунул в рот палец, пригладив попутно усы, поднял его над головой, с явной рисовкой классически определил направление ветра, затем взялся за мачту и запрокинул голову.

– А пока мы пойдем под парусом!

Надо бы восхититься, вздохнула Лара.

– Под парусом? Какая прелесть! А ты умеешь?

– Я моряк!

Не будем мешать моряку. Покачивая раскинутыми руками, Лара порхнула к самой корме, присела там на корточки, держась за свернутый канат и свободной рукой обхватив колени.

Франсис метался взад-вперед по палубе, подтягивая и отпуская какие-то веревки, развязывая узлы, закрепляя снасти и совершая еще множество совершенно непонятных и потому внешне бессмысленных действий. И все равно она внимательно следила за высокой светловолосой фигурой в растянутой футболке и потертых джинсах, следила до рези в прищуренных глазах, не упуская ни малейшего его движения.

Франсис Брассен. Синие-синие глаза, мягкий вкрадчивый рот, медальонный профиль и тело античной статуи. Красивый, энергичный, стремительный… Ее любовник. Неужели так должно было случиться?…

С оглушительным хлопком небольшого взрыва сорвался вниз огромный грязно-серый парус. Нелепо заполоскал на ветру, игнорируя усилия копошащегося вокруг человечка. И все-таки медленно, неохотно натянулся гигантским косым гамаком, наполнился воздухом, со скрипом развернул поперечную перекладину, – черт знает, как она называется… Франсис ожесточенно тянул на себя толстую веревку, на его малиновых обгоревших руках рельефно выступили клубки мускулов и жил. Скалистый берег вильнул за корму, а потом медленно показался по другому борту…

Франсис закрепил веревку, издал радостный клич, подбежал к Ларе и длинным страстным поцелуем впился в ее губы.

– Ветер почти попутный, так что через час-полтора будем на месте, – он шумно переводил дыхание не то от поцелуя, не то от тяжелой работы. – Правда, придется немного полавировать… Жаль. Черт, до чего ж я люблю автопилот!

Ничего, – она едва не начала его утешать, – мы еще встретимся завтра, с самого утра, чтобы не перебивать мне работу, да, утра нам должно хватить, я придумаю, как нейтрализовать мужа, и мы возьмем яхту с нормальным мотором… Лара больно прикусила язык. Зачем об этом говорить? Разве мало того, что все действительно так и будет? Разве мало сознавать, что она никуда от этого не денется?!…

Слава богу, послезавтра он уплывает. Если опять не врет.

Яхта постепенно набирала скорость, и Лара, сидя на корме, рассматривала то берег, где мыс Эйн, который они плавно огибали, постепенно принимал знакомые очертания, а впереди маячила на берегу залива пестрая подкова города; то море, все более гладкое и все чаще приправленное разноцветными парусами яхт, не рискующих отойти чересчур далеко от набережной. На Франсиса она теперь старалась не смотреть вовсе, а когда все-таки поглядывала искоса и коротко, почему-то всегда напарывалась на его ответный жизнерадостный и откровенный взгляд.

Наконец, они причалили, и Лара получила у хозяина яхты свои часы, оставленные в залог. Тут же вокруг сформировалась небольшая группка мальчишек-матросов, требуя у нее автограф, – видимо, в компании отыскался ценитель кино, успевший заглянуть под крышку приза Шеррингского кинофестиваля. Со всех сторон тянулись грязные и татуированные руки, потрясая какими-то мятыми этикетками, старыми билетами, денежными купюрами… Все поплыло перед глазами, она споткнулась, и сильный рывок извне выдернул ее из плотного кружка юных поклонников.

Она потирала запястье, а Франсис хохотал весело и самозабвенно, откинув назад голову. И что он нашел в этом смешного? Завтра вся набережная будет гудеть о том, что знаменитая актриса Лара Штиль уединялась на яхте с каким-то…

Хоть бы его приняли за ее мужа. Многим кажется, что они похожи…

– Надо бы подбросить пару монет этим ребятам, – Франсис рылся по карманам, то и дело вспыхивая последними отдельными смешками. – Черт, нету мелочи, жалко. Они дали мне понять, что я таки действительно сплю с кинозвездой!

Он шутливо раскинул руки, заключил ее в объятия и стиснул жарко и крепко, до боли. Горячие пальцы мяли тело сквозь платье, к лицу прижалась соленая футболка с шершавой облезающей картинкой, оправа очков вонзилась в переносицу. Ни возмутиться, ни крикнуть, ни вырваться – только застонать в прикушенную губу и ждать, когда он отпустит.

Отпустил. Чуть отстранил, придерживая за плечи, а затем склонился над ней, заранее округляя рот под куцыми усами…

– Ты с ума сошел, – приглушенно бросила она сквозь зубы. – Вокруг масса людей, многие меня знают. Нас не должны вообще видеть вместе, а уж тем более… Ладно, я пошла.

– Подожди, – он поймал ее за руку, – а как мы завтра?…

– Придумай что-нибудь. Ты знаешь, где меня искать.

– Идет.

И все-таки развернул ее к себе, и коротко, звонко поцеловал в губы на прощание.

И она зашагала по набережной, сначала все быстрее, едва не срываясь на бег, а потом, медленнее, еще медленнее… Жара уже спала, и огромные толпы курортников выползли подефилировать к морю, двигаясь навстречу сплошной галдящей стеной. И кто-то постоянно подворачивался под ноги, кто-то толкал в бок, а кого-то толкала она, с кем-то никак не могла разминуться… И у всех у них были плоские, никакие, тупые счастливые физиономии, словно одна уродливая маска, небрежно вылепленная из коричневатого пластилина. А ракушечным плитам под ногами не было конца, и Лара с тоскливым отчаянием уговаривала себя, что дальше, по парку, идти будет намного легче… По парку, где тенистая аллея петляет между пальмами и олеандрами и где только позавчера лейтенант Брассен и Лара Штиль весело смеялись вдвоем…

Нет. Не надо этого, пожалуйста…

Она повернула в сторону, вышла на улочку, перпендикулярную набережной, и поймала такси. Дорога до коттеджа по верхнему шоссе заняла всего пять минут, боже мой, как хорошо…

И еще – господи, какое счастье! – там, в коттедже, не оказалось Фрэнка.

На подлокотнике кресла лежала записка – большая, заметная, размашисто написанная синим маркером: «Лара, мы в заповеднике, приходи как можно скорее. Мы с Винченцо ждали до последнего. Фрэнк, 15.30. P.S. Я тебя люблю».

Рядом огромным нелепым веником торчал букет полностью увядших и осыпавшихся темных роз.

И почему горничная их не выбросила?

Накатила мутная, непреодолимая усталость, смешанная с мелким противным ознобом. Лара прошла в ванную, пустила горячую воду, вернулась, с усилием стащила через голову платье, на синих полосах которого солевой россыпью проступили следы морских брызг. Потом набросила на плечи халат, с минуту постояла над мертвыми цветами, затем, царапая руки шипами, подняла букет вместе с вазой, вышла на порог и выплеснула все содержимое вазы в ближайшие кусты. На полу и крыльце осталась густая дорожка коричневых лепестков… но на нее уже не было сил.

Клубы пара и обжигающая вода. Да, так хорошо… Напрочь выпарить ненужные мысли и лишние чувства. Ничего особенного не произошло, ты просто устала, страшно, смертельно устала… Запрокинуть лицо, коснуться воды волосами, затылком, глубже, глубже, зажмурить глаза… вынырнуть. Прохладная струя воздуха освежает мокрую голову – легонько и приятно. Вот только откуда такая свежесть в сплошном жарком тумане?

– Лара, ты вернулась? Слава богу! Я уже…

Фрэнк.

Даже входную дверь не закрыл…

– … Уже собирался идти заявлять в полицию, заскочил вот за документами. Надо позвонить Винченцо, он совсем места себе не находит. Съемки, конечно, сорвались… ты бы хоть предупредила! Ты в ванной?

Нет никаких сил подняться… но это нужно сделать. Подняться и, подавшись вперед расслабленным телом, с которого стекает на пол вода, защелкнуть изнутри шпингалет.

Прости, Фрэнк, не могу тебя видеть.

Не видеть и не слышать никого…

Долго-долго лежать в постепенно остывающей, теперь просто очень теплой воде и ни о чем, ну, почти ни о чем не думать… В конце концов он закончится, этот сумасшедший, сумбурный, чудовищный и уже неотменимый день.

* * *

Честное слово, денек выдался что надо!

Расставшись с Ларой, Франсис еще немного пошатался по набережной. Предвечернее солнце светило мягкими нежаркими лучами, воздух стал теплым и почти неподвижным, и навстречу попадались одни красавицы, и все они призывно улыбались неотразимому, хоть и одетому в штатское лейтенанту Брассену.

Впрочем, сегодня он уже не желал новых побед. Зачем нивелировать мелочами ту, великую, которую ему удалось-таки одержать! Что не вышло бы ни у кого другого, – вот у Поля, например, ни за что! – потому что никто другой не обладает и половиной его, Франсиса, сокрушительных достоинств. Он даже заглянул мельком в зеркальное окно лотерейного киоска, пригладил пальцем усы и сам же рассмеялся над этим простодушным самолюбованием. Нет, для полного счастья лейтенанту Брассену было мало собственного восхищения собой. О его грандиозной победе непременно должен был узнать еще кто-нибудь.

Поразмыслив, он направился в «свой» публичный дом. Заведение располагалось неблизко, но размять ноги хорошей прогулкой было даже приятно. Давно ему не шагалось так легко и свободно – все-таки мундир имеет свои недостатки. Правда, теперь надо подумать, как не попасться в таком виде на глаза командованию, возвращаясь на борт… меньше с тем, обойдется. Можно перехватить своих перед посадкой в шлюпки и одолжить у кого-то из ребят китель, а джинсов в темноте не будет видно. Главное, чтобы ни одна шестерка не настучала… но Франсис свято верил в мужскую солидарность и офицерскую дружбу.

В борделе его ждало небольшое разочарование. Мадемуазель Аделаида была занята с клиентом, впрочем, если господин согласен подождать… Черта с два. Победители не ждут. Франсис повернул на сто восемьдесят градусов и направился обратно к набережной. Жалко. Он с удовольствием поболтал бы сейчас с Имре, просто поболтал… ну, может, и не просто. Симпатичная девчонка… а он, скорее всего, больше никогда ее не увидит.

Впрочем, в такой вечер неудача с Имре не была способна испортить ему настроение, – радостное, возбужденное и щекотное. В воздухе стремительно темнело, в домах вдоль дороги одно за другим вспыхивали окна, раскрывались и начинали пахнуть ночные цветы, то и дело где-то отзывались гитары, и вообще, это было наилучшее место на земле хотя бы потому, что здесь остановилась самая прекрасная на свете женщина – Лара Штиль. Его победа. Его главный приз.

Франсис вышел на набережную, где уже вовсю горели огни, играла музыка и веселились люди. Толпа слегка раздражала, она не соответствовала его самоощущению. Толпа всасывала, с ней надо было слиться – а он, лейтенант Брассен, был сегодня героем, которому положен постамент или хотя бы триумфальная арка. Желание поведать кому-то – а лучше всему свету – о своих подвигах щипало язык и кружило голову. К тому же Франсис уже давно более чем как следует проголодался.

К пиццериям он всегда относился с подозрением: никогда не знаешь, подадут ли тебе увесистый круг пышного теста с толстым слоем сытной начинки или плоский блин, украшенный несколькими жалкими томатами, оливками или еще черт знает чем. Просто удивительно, насколько разные блюда почему-то объединяют общим понятием «пицца». Так что на сверкающую вывеску «Маре маргарита» он не обратил бы ни малейшего внимания, если бы огромные освещенные окна не позволяли разглядеть почти всю внутренность заведения.

И в том числе скопление кремовых мундиров за двумя крайними столиками.

Свои!

При виде лейтенанта Брассена в штатском приятели испустили изумленные, но радостные клики, и Франсис в наслаждением погрузился в родную стихию. Ему пожимали руки, наливали вино, кто-то орал, призывая официанта, кто-то настырно допытывался о причине маскарада, а Поль почему-то хмурился и гневно сверкал подбитым глазом. Кажется, накануне они малость повздорили с Полем… какая ерунда! Франсис обнял лучшего друга и весело похлопал его по спине. Как здорово, что он здесь. Как здорово, что они все оказались тут!

В дружеской компании Франсис был готов съесть хоть живого осьминога.

– Накидайте всего и побольше, – бросил он официанту, спросившему о начинке для пиццы. – И вина на всех!

Черт, а денег ведь после наема яхты почти не осталось. Ну да ладно, ребята заплатят.

До чего же все-таки замечательно встретить друзей! Которые не только оплатят счет и никогда не напомнят о долге, как никому не напоминал и сам Франсис, но и с удовольствием выслушают сагу о великой победе лейтенанта Брассена. Дав тем самым ему возможность в полной мере насладиться вкусом этой победы.

– … Возьмешь мою фуражку и китель, – Поль между тем оттаял и трогательно заботился о возвращении друга на корабль, – я скажу, что мне жарко, а потом…

– Так какого черта ты смылся, Франсис? – перебили его из-за соседнего стола. И тут же другой голос вырвался из общего гвалта с предположением:

– Баба?

Франсис выдержал паузу, дождался тишины и с возмущением возразил:

– Женщина!

Грянул залп общего хохота, и лейтенант Брассен смеялся вместе со всеми и громче всех, но он же первым и прекратил разгулявшееся веселье, – не совсем, конечно, однако свел гомерический смех до отдельных ухмылок, восстановил тишину и вполголоса, с шутливой конфиденциальностью начал свой рассказ. Она волшебна, она прекрасна, ради такой женщины можно пойти на все, что угодно, не то что сбежать из-под ареста, она… не делай такой физиономии, Поль… Она кинозвезда!

И кто-то не поверил, кто-то покачал головой и повел бровями, но большинство смотрели на него с откровенным восхищением, жадно ожидая подробностей, и лейтенант Брассен заново пережил волнующее приключение последних нескольких дней, со всеми препонами, разочарованиями, маленькими и большими шагами к цели, соперниками, подвигами и, наконец, мигом торжества. Голос рассказчика уже давно не был конфиденциальным, он рос, звучнел и вскоре гремел чуть ли не на всю пиццерию. Нельзя сказать, чтобы Франсис совсем ничего не опустил, не присочинил и не приукрасил, в конце концов, он морской офицер, а не летописец-документалист, и вообще, законы жанра требовали некоторой гиперболизации, как выразился бы Поль. Кстати, он играл в повествовании не последнюю роль, время от времени серьезно кивая в ответ на просьбу Франсиса подтвердить его слова. Все-таки он настоящий друг, лейтенант Риволи, и все вокруг – настоящие друзья, и жизнь продолжается, потому что прекраснейшая женщина в мире принадлежит ему, лейтенанту Брассену, и второе наслаждение после обладания ею – возможность говорить и говорить об этом…

Разумеется, он не назвал ее имени. Офицерская честь не позволяет трепать имя возлюбленной даже в самой лучшей компании… жаль, конечно.

– Это еще что, – заявил по окончании рассказа толстый Брэд, тот, что довольно точно угадал причину побега Франсиса. – Вот я в прошлом году…

Обращение к столь обветшалой древности офицеры встретили дружным смехом, однако в целом моряки были не прочь выслушать еще одну пикантную историю. Брэд говорил громогласно, местами неразборчиво из-за набитого рта, но Франсис и не стремился вникать в детали. Если честно, сейчас его гораздо больше интересовало, как побыстрее уничтожить огромный треугольный сектор пиццы, довольно пышной и густо усеянной всякой всячиной. Голод требовал свое.

– … Ничего так бабенка, и тут мне говорят, что она супруга иностранного посла! Не помню уже, какой страны, но сиськи у нее, я вам скажу…

Франсис залпом выпил бокал белого вина. Конечно, Брэд замечательный парень и тоже имеет право побыть в центре всеобщего внимания, тем более что его эпопея годовалой давности не шла ни в какое сравнение с искрометной героической повестью лейтенанта Брассена. Он не сердился ни на приятелей, позабывших на время о его существовании, ни на Брэда, вдохновенно нагромождавшего одну непристойность на другую…

– … И не снимается! Ни туда, ни сюда: заклинило, к такой-то матери!…

Просто все это было уже не то. Исчезло очарование победного триумфа в кругу товарищей, и на глазах постепенно нивелировалось и сходило на нет ощущение самой победы. Грустно. Он проглотил последний кусок пиццы. Нет, не хотелось бы так быстро расставаться с этим волшебным чувством, завоеванным с таким трудом…

– Куда ты? – спросил Поль. Остальные, увлеченные рассказом Брэда, даже не заметили, как поднялся из-за столика лейтенант Брассен.

– Пойду пройдусь. Встретимся у шлюпок.

Поль тоже встал.

– Я с тобой.

Не понимает.

– Я же сказал: встретимся у шлюпок. Береги фуражку, она мне понадобится.

Толпа на набережной по-прежнему гудела и веселилась. Франсис пересек ее наискось, вышел в темную пальмовую аллею и зашагал в сторону парка. Самое отличное место, чтобы еще раз все вспомнить, прочувствовать, проникнуться ощущением торжества. Оглушительно стрекотали сверчки и цикады, одуряюще пахли ночные растения, громко шептались и звонко целовались взасос парочки между деревьями. Он тоже мог поцеловать Лару тогда, в парке. И, возможно, на этом бы все и кончилось… нет, лейтенант Брассен не новичок в таких делах. Она пришла сама, она не могла не прийти, она сама положила руки ему на плечи, сама приблизила губы к губам на борту яхты «Мечта», в каюте с осьминогом на потолке. Сама Лара Штиль… Пусть он, Франсис, никогда и не слышал о ней раньше, – она чертовски знаменита, тут он верил на слово Полю. Да, собственно, не в том дело. Она красавица, великолепная женщина, горячая и страстная любовница! – и ведь сначала она пробовала отвергать его. Что опять-таки набавляет ей цену, цену его победы.

Внезапно ему остро, до щекотной дрожи в груди захотелось увидеть ее. Просто увидеть, хотя бы издали. Насчет завтрашнего дня он, конечно, погорячился, завтра придется снова отбывать вахту. Встретиться с Ларой получится разве что в день отплытия, когда увольнительную на берег получают все, даже неисправимые штрафники вроде матроса Жука, – и это будет уже точно прощальная встреча. В том, что она состоится, Франсис не сомневался ни на секунду, однако видеть Лару он хотел прямо сейчас. А почему бы и нет? Подойти к ее коттеджу, бросить камешек в окно… она поймет. Покажется на веранде или крыльце, а может быть, даже изыщет способ выйти на несколько минут к лейтенанту Брассену… Несколько минут черной, стрекочущей, ароматной тропической ночи – совсем немало, и при желании многое можно успеть за эти несколько минут…

Да, и он ведь, кажется, забыл ей сказать, что любит ее. Как же так вышло? Обычно он не забывал о таких вещах… Надо исправиться – тем более что, похоже, это правда.

Он услышал за спиной чьи-то торопливые шаги и слегка удивился. Парковая аллея уже давно была совершенно пустынна, даже ищущие уединения парочки безнадежно остались позади. По-видимому, этот кто-то жил в одной из приморских вилл или коттеджей и возвращался сейчас к себе. Франсис посторонился, давая ему дорогу. Узкая темная фигура прошелестела мимо – и вдруг остановилась, широко расставленными худыми ногами перегородив тропу.

– Ну вот мы и встретились, Брассен, – слегка заплетающимся языком зловеще протянула фигура.

Франсис остолбенел.

Ночь была безлунная и чернильная, однако его глаза уже достаточно освоились в темноте, чтобы довольно быстро опознать в нелепом парковом привидении живого классика нео-какого-то-там-изма, – черт, забыл! – в общем, старого знакомого, господина Винченцо Витти.

Этого еще не хватало.

– Вообще-то я спешу, – вежливо сообщил лейтенант Брассен. – Может, дадите пройти?

– Никуда ты не пройдешь.

Классик немного покачивался из стороны в сторону, напоминая останавливающийся метроном, голос его звучал нетвердо, словно смазанно, а ощутимый запах винного перегара оскорблял свежий воздух ночного приморского парка. Франсис вспомнил, – об этом говорила Лара, – что режиссер и в самом деле живет неподалеку, на одной из здешних вилл. Если он думает, что лейтенант Брассен поможет ему добраться до дому, то глубоко ошибается.

– Ты пьян, – уже без церемоний бросил Франсис. – Уйди с дороги.

– Ты тоже пьян, – отозвался Винченцо, – что уравнивает шансы.

Что?

Некоторое время Франсис молча переваривал услышанное: шансы?… какие еще шансы? – и лишь потом, вроде бы сообразив, зашелся в неудержимом раскатистом хохоте. Шансы! Морду он ему бить собирается, что ли, этот хлюпик?

Похоже на то, что Винченцо тоже зависал в той самой пиццерии, когда лейтенант делился с товарищами по оружию впечатлениями от своего победного демарша. Нет, ну надо же: идти следом от самой набережной, забраться в пустынную глушь и там возникнуть темным призраком посреди дороги и объявить, что у них равны шансы! Комедия…

Он продолжал смеяться и тогда, когда режиссер, сунув руку в карман, извлек оттуда нечто, после звонкого щелчка превратившееся в длинный, поблескивающий даже в темноте внушительного бандитского вида нож. Поножовщина еще веселее, чем просто мордобитие, тем более что в первом благородном виде спорта мало кто был равен лейтенанту Брассену. Он пожал плечами и потянулся за кортиком.

Черт!!!

Тощая фигура на тропе все еще выглядела довольно забавно, но смех почему-то застрял в горле.

– А ничего, что я без оружия? – осведомился Франсис. – Или, по твоему, это тоже уравнивает шансы?

Вместо ответа Винченцо ринулся вперед.

Франсис едва успел отпрыгнуть в сторону – реакция ни к черту, он действительно-таки порядочно набрался в пиццерии, – споткнулся, рухнул набок, с треском ломая кусты, откатился от аллеи и вскочил на ноги. Деревья и заросли кустарника спускались по склону к морю, и он уже рванулся было под их прикрытие, когда внезапная, хоть и логичная мысль взяла за шиворот и хорошенько встряхнула. От кого ты улепетываешь? Ты испугался этого лыка не вяжущего недокормыша с иголкой в руке? Да схватить его за грудки, разоружить и еще наподдать пинком под зад, чтобы не лез ни в свое дело. И кто он такой Ларе, в конце концов?!

Царапаясь о ветки, лейтенант Брассен выбрался обратно на тропу. Винченцо нигде не было видно. Что ж, браво. Во всяком случае, в благоразумии ему не откажешь. Вероятно, резкое движение несколько отрезвило режиссера, и он почел за лучшее ненавязчиво покинуть поле боя, не дожидаясь возвращения противника. Хоть бы не заплутал в парке, бедняга.

– Счастливого пути! – крикнул Франсис на случай, если Винченцо сматывался не очень быстро и еще находился в пределах досягаемости голоса. – И не путайся больше у меня под ногами! Свои личные дела я как-нибудь улажу сам, а на крайний случай у Лары, между прочим, имеется муж! А ты…

– А ты – подлец!

Он прыгнул, как кошка, откуда-то сверху, и Франсис почувствовал цепкую тяжесть на плечах, а потом в лицо ударил мелкий острый гравий аллеи, и надо было перевернуться, перевернуться во что бы то ни стало! – и это удалось сделать, стряхнув на секунду худое тело, и тут же перед самыми глазами тускло блеснуло длинное лезвие.

Они катались по земле, и в спину впивались то камни тропы, то колючие ветки кустарника, и Франсис изо всех сил сжимал тощее запястье, однако нож не желал выпадать из крепко стиснутой, словно железной кисти. И еще Винченцо немыслимым образом удерживался сверху, как ни старался лейтенант подмять его под себя, и тремя жуткими ночными светляками сверкали пронзительные черные глаза и металлическое острие.

Мерзавец, а я ведь спас тебя тогда, вытащил из расщелины, хотя мог бы… Очень захотелось озвучить эту мысль, но, высказанная сейчас, она бы очень напоминала просьбу о пощаде. Черт, но откуда столько цепкости и силы в таком хлипком мешке с костями?! И надрался, наверное, для храбрости… на мертвой хватке и молниеносных движениях режиссера выпитое никак не отразилось. Франсис из последних сил отводил от себя руку Винченцо, и кончик ножа завис в нескольких сантиметрах от шеи.

Если б это хоть был ее муж, высокий, здоровый, достойный противник, имеющий на нее права, в конце концов! Так глупо, нелепо умереть от руки жалкого ничтожества, которого Лара даже…

– Она тебя даже знать не желает, – сквозь зубы прохрипел Франсис, и нож вонзился в землю у самого его подбородка. – Ты же чуть не утопил ее тогда, на съемках, ты, гений недорезанный…

Винченцо понадобилось четверть секунды, чтобы опомниться от страшного обвинения и выдернуть нож из земли. Франсис резким рывком откатился в сторону, хотел подняться на ноги и не успел, – режиссер снова кошачьим прыжком оказался над ним, занес лезвие, – но в этот момент отброшенная вбок левая рука лейтенанта нащупала что-то гладкое в переплетении травы и веток.

Да будут благословенны любители выпить на лоне природы и зашвырнуть после бутылку в придорожные кусты!…

Франсис намертво сжал толстое стеклянное горлышко и с размаху саданул бутылкой о ствол дерева за спиной. Приглушенный звон и громкий шелест сыплющихся осколков.

И тут же почувствовал удар в грудь.

Боли не было – просто теперь наверху горели в темноте только два светляка – два черных ненавидящих глаза.

И смутно белела тощая шея с выпуклым вздрагивающим кадыком. Совсем близко.

Боли еще не было, когда он выбросил вперед чугунно-тяжелую, непослушную, чужую левую руку, сосредоточившись на этой шее, не видя и не зная ничего, кроме нее, сведя весь мир до одного огромного, ходящего ходуном кадыка…

И мощный теплый фонтан ударил в лицо, соленые брызги упали на губы, – это волна разбилась о борт яхты на резком повороте, а солнечные блики сверкали по всему безбрежному морю, и укоризненные карие глаза глядели с прекрасного лица, сплошь залепленного волосами, и трепетала в просвете между мокрыми прядями родинка над губой…

А потом и это лицо обмануло, превратившись в чье-то чужое, темное, с нахмуренными густыми бровями и крючковатым носом.

И пришла, наконец, боль.

* * *

Острая боль пронзила все тело, вырвала из сна, сотрясла страшной дрожью, и Марша вскочила было с кровати… Нет!!! Надо лежать, она где-то читала об этом, ни в коем случае нельзя совершать резких движений, только так можно спасти ребенка…

Профессор! Он все знает, он должен помочь…

– Господин профессор, – беззвучно позвала она. И громче, уже овладевая непослушным языком:

– Господин Арриго!

Никто не отвечал. Боль постепенно отпускала, расходясь равномерными пульсирующими волнами. Кажется, она гнездилась не в животе, а где-то выше, в груди… впрочем, определить было трудно. Никогда раньше с Маршей не случалось ничего подобного. Сердечный приступ? Вроде бы они происходят как-то по-другому… Надо спросить у профессора.

Она осторожно повернула голову. Кровать Дейла Арриго была аккуратно застелена. Конечно, он же предупреждал, что сегодняшний семинар может перерасти в стихийную дискуссию и затянуться… еще он просил не запирать изнутри дверь. Днем профессор уже стоял целых четверть часа под собственным номером, тарабаня изо всех сил и ловя насмешливо-сочувственные взгляды коллег. А Марша не слышала, – нет, правда, она совсем ничего не слышала, сидя с ногами на кровати лицом к стене, мучительно пытаясь придумать, что же делать дальше…

Альберт Сон. Он словно специально прятался от нее. В гостинице он ухитрился зарегистрироваться под вымышленным именем рядового солдата из приезжей воинской части, занимая при этом отдельный номер-люкс. Когда Марше удалось, наконец, определить, где именно Сон живет, и как следует выстроить железную цепь аргументов, которыми она собиралась воздействовать на этого страшного непробиваемого человека, уже близился вечер. С отчаянной решимостью она поднялась на четвертый этаж и постучалась к драматургу. Никто не отозвался, и Марша спустилась вниз узнать у портье, уходил ли из гостиницы очень высокий бородатый мужчина в пестрой рубашке.

Не уходил. Более того, портье, проникшийся неожиданной симпатией к молоденькой любовнице профессора Арриго, – а кстати, госпожа Брассен, это правда, что биохимикам платят по две тысячи суточных в валюте?… – любезно сообщил Марше, что на данный момент во всей гостинице и нет никого, кроме нее и того самого человека. Ученые на конгрессе, солдаты в патруле, столовая уже закрыта, даже в баре санитарный день… Если Альберт Сон не лазил по чужим комнатам в отсутствие хозяев, он мог находиться только у себя.

Марша стучала долго, и нарастающее раздражение глушило волны неуверенности и страха. Если бы тогда Сон все-таки открыл дверь, она бы не растерялась. Она во что бы то ни стало заставила бы его вернуть Франсиса. Прежнего Франсиса, жизнь которого не зависит ни от каких пьес. В жизни которого скоро появится красивая синеглазая девочка по имени Изольда, или сын – нет, не Франсис, зачем нам путаница в именах? Он сам придумает имя своему сыну…

А если бы Альберт Сон не смог, – вдруг она требует в принципе невозможного? – или же не захотел этого делать…

Что ж, наверное, она бы его убила.

Но он не открыл. В конце концов, он мог лечь спать или просто задумался, отключившись от всего мира, – Марша поняла бы. Она вернулась к себе, легла пораньше с благословения профессора Арриго, так и не соорудившего ширму, а утром вскочила в пять часов и, превозмогая головокружение и тошноту, встала на страже под Соновой дверью.

В девять утра Маршу нашел там профессор и долго бушевал на радость коллегам и солдатам, безуспешно пытаясь уговорить ее вернуться к себе. А в десять явилась горничная со сменным бельем, постучала, подождала, а затем своим ключом отперла замок.

Марша успела заметить смятую постель на кровати в номере. Но Сона уже не было.

Четвертый этаж. Каким образом?!

Она выслеживала драматурга в столовой, в баре, в вестибюле, она дала взятку портье, а сама отправилась в город, на набережную – разумеется, пустая и безнадежная затея, но вдруг?!… У берега стояли яхты, и Марша вспомнила, что надо вернуть куртку и шляпу тому моряку с «Изольды»… как-нибудь потом, он никуда не денется. А вот военных кораблей в порту стало заметно меньше. Боже мой, в комендатуре ей так и не сказали, когда уходит корабль Франсиса…

Марша возвращалась в гостиницу по прямой, насквозь просматривающейся из конца в конец улице, и внезапно далеко впереди увидела яркое пятно – мужчину в пестрой рубашке. На всякий случай прибавила шагу, хотя мало ли людей в тропиках носят такие гавайки, – и тут мимо прохожего прошествовал патруль, и самый высокий из трех солдат был на голову ниже того человека…

Когда она, задыхаясь, едва держась на ногах, добежала туда, Альберт Сон уже исчез. Вообще исчез.

Словно специально прятался от нее.

… – Марша, ты здесь?

Она села на кровати. Боль уже почти отпустила, только тупо ныло в груди, словно не боль даже, а мучительная тоска. Все равно надо рассказать профессору. Хорошо, что он пришел…

– Отвернись к стене и не смотри, – между тем скомандовал он, приотворяя дверь. – Не смотри, если ты хоть немного думаешь о ребенке!

Голос Дейла Арриго звучал приглушенно и прерывался, дыхание свистело. И еще странный шуршащий звук, словно он волочил за собой какую-то тяжесть. Марша изумленно повела бровями и честно отвернулась. Профессору лучше знать.

Он шумно возился у нее за спиной, тяжело дыша, словно после марафонской пробежки, и тихо приговаривая что-то сквозь зубы на своем языке. Оглушительный визг пружин скрипучей кровати, звучный вздох огромного физического облегчения.

– Значит, так, – снова заговорил он, – надо срочно позвать Анджея. Спустись на второй этаж, номер точно напротив нашего, не дай бог, перепутаешь! Спросишь господина академика Стойчикова, пусть бежит сюда немедленно, чем бы он там не занимался. Скажешь, я зову. И не смотри!

Не отрывая взгляда от стенки, Марша набросила поверх ночной рубашки халат и выскочила за дверь. Второй этаж, номер напротив, академик Стойчиков. Она абсолютно ничего не понимала.

– И пусть возьмет инструменты! – догнал ее голос профессора.

Какие еще инструменты?…

Она сбежала по лестнице, столкнувшись с лысым стариканом-биохимиком из соседнего номера, не преминувшим откровенно заглянуть за глубокий вырез ночнушки, несколько секунд постояла в коридоре на втором этаже – тут двери располагались зеркально по отношению к третьему, и было не так-то просто сориентироваться, – и забарабанила в люкс, хотя в первую же секунду почему-то поняла, что там никого нет.

– Господин Стойчиков!

Тишина.

Она повернулась, взбежала вверх и, влетая в номер, едва не споткнулась о что-то, неожиданно подвернувшееся под ноги.

– Его там не…

Она осеклась.

Это что-то под ногами – была полная миска бледно-красной воды. Полупрозрачными медузами плавали в ней клочья расползшейся ваты, и еще несколько таких тампонов лежали на краю миски, пропитанные темной кровью.

– Я сказал: не смотри! – взвился профессор, метнувшись к Марше и за руку оттащив ее в другой конец комнаты. – Сиди на своей кровати и не оборачивайся, для тебя тут нет ничего интересного! Как его там нет?! Ты хорошо постучала? А-а, да…

Она услышала, как Дейл Арриго заскрежетал зубами и по-южному гортанно выругался.

– У них сегодня закрытие секции с банкетом, – с невыразимой ненавистью в негромком голосе пояснил он. – Все, труба. Не выживет.

Марша широко раскрыла глаза. Не оборачиваться. Но…

– Кто не выживет?!

– Не твое дело!!! – заорал профессор так, что она даже вздрогнула. – У тебя ребенок! Мне кажется, ты все время об этом забываешь! Думай о ребенке и не лезь в чужие дела!

К горлу подступил горький ком, глаза защипало, вновь запульсировал в груди клубок необъяснимой тупой боли. Почему нельзя смотреть?

И почему можно обижать ее?

Беспомощно, глотая слезы, она проговорила:

– Не смейте кричать на меня… Позвонили бы лучше туда, где банкет, пускай позовут вашего Стойчикова…

Резкое порывистое движение за спиной, гулкий лязг сорванной с рычага телефонной трубки. Автоматная очередь набираемого номера.

– Алло? Срочно найдите мне академика Анджея Стойчикова, он среди приглашенных на банкет! Срочно, я сказал! Это профессор Дейл Арриго из института Санта-Альба, и если вы немедленно не… черт, что ж они там копаются… Анджей! Живо в гостиницу, заскочишь к себе за инструментами и сразу в мой номер, помнишь, где? Да, прямо сейчас, да, необходимо!… Не телефонный разговор…

Усталый короткий звон – трубка упала на рычаг.

Глубокий вздох.

Слезы неудержимыми едкими каплями текли по щекам, пока рука профессора не приложила к ее глазам край пододеяльника. Арриго тяжело опустился на кровать рядом с Маршей и обнял ее за плечи. От него сильно пахло потом, чуть-чуть – дорогим одеколоном и еще чем-то густым и неуловимо-знакомым…

– Извини. И не оборачивайся, я тебе и так объясню, – тихо сказал он. – У меня на кровати лежит человек, он тяжело ранен, тебе вредно такое видеть. Ему необходима операция, я надеюсь, что Анджей успеет. Он был когда-то отличным хирургом, доктором без персонального кладбища, и ушел в чистую науку, когда потерял первого пациента…, – профессор оглянулся через плечо. – Если этот думает умирать, хоть бы загнулся до приезда Анджея, он же не выдержит второго раза… Черт, и еще банкет!…

– Кто этот человек? – глядя в стену, спросила Марша. – И почему бы вам не отвезти его в больницу?

Арриго взял ее лицо в руки и резко развернул к себе, широкой коричневой ладонью закрывая боковой обзор. Она видела только его глаза, два пронзительных черных угля под мохнатыми бровями.

– Вот что. Анджей – мой старый друг, ему я доверяю как себе. Тебя я почти не знаю, но раз уж ты здесь оказалась, придется и тебе довериться. Никому не говори, что у нас лежит раненый. Иначе у него будут крупные неприятности, а он… клянусь, он их не заслужил!

Она кивнула, непроизвольно опустив взгляд. Сегодня в обед профессор переоделся в элегантный серый костюм с металлическим блеском, с ослепительно-белой манишкой и стальным галстуком, который Марша уже привычно сама завязывала на нем…

Галстук всего лишь съехал набок. Пятна на манишке были кирпично-бурые, заскорузлые, а по всей правой стороне костюма – просто темные, еще влажные и, наверное, липкие… Марша заметила, что край воротника ее халата тоже окрасился красновато-коричневым, и ее замутило.

Дейл Арриго стремительно встал, дернул ее за руку, увлекая за собой, быстро провел через номер, не давая взглянуть на свою кровать, и чуть ли не впихнул в туалет.

Она еще была там, когда раздался дробный стук в дверь номера, скрип створки и приглушенный голос с легким акцентом:

– Что стряслось, Дейл?

И встречный вопрос вместо ответа:

– Много ты успел выпить на своем банкете?

И уже не совсем вопрос:

– Операция?…

Марша вышла и сразу же лицом к лицу столкнулась с невысоким человеком во фраке, седым и морщинистым, на вид лет на двадцать старше Дейла Арриго, – если бы не совершенно прямая осанка и четкие, безупречно скоординированные движения. И еще круглые прозрачные глаза не то ребенка, не то святого. Академик Стойчиков смущенно кивнул ей и перевел взгляд на профессора.

– Она беременная, – бесцеремонно бросил Арриго. – Ее надо убрать отсюда.

И тут Марша увидела…

В общем-то, почти ничего. Их фигуры закрывали ей обзор, но за ними угадывалось распростертое на постели тело мужчины. И совсем близко – загорелый подъем ноги между кроссовком и штаниной потрепанных джинсов.

Анджей Стойчиков шагнул вперед.

– Вот ключи от моего номера, госпожа, – сдержанно произнес он. – Прошу вас, посидите пока там. Это на втором этаже…

– Она знает, – перебил профессор.

Стойчиков кивнул.

– А ты останься, Дейл, будешь ассистировать.

– Разумеется!

И оба ученых отвернулись, они уже не помнили о ней. Марша вышла из номера и плотно прикрыла за собой дверь, победив неожиданно острое желание все-таки посмотреть, хоть мимолетно взглянуть на того человека на кровати. Если профессор запретил… наверное, он прав, наверное, это действительно может повредить, ей нужно думать о ребенке… Она уже почти спустилась по лестнице, когда все тело снова пронзила электрическим разрядом невыносимая резкая боль.

Это пройдет, это должно пройти, это не страшно, это уже проходило! – лихорадочно уговаривала она себя, двигаясь по стенке сквозь сплошную мглу. Надо вернуться, ей необходима помощь не меньше, чем тому раненому… но для этого нужно подняться по лестнице, что совершенно невыполнимо… Ничего, пройдет, пройдет, должно пройти… А потом они все равно придут к ней… поздно не будет, нет, ни в коем случае не будет поздно! Это не ребенок, это выше, наверное, все-таки сердечный приступ… если бы знать, насколько он опасен для ребенка…

Она добралась до двери номера академика – нет, какие ключи, какая замочная скважина в непроглядном мраке… Но дверь оказалась незаперта, и на последнем усилии Марша вползла в комнату, рухнула на кровать, сотрясаемая новым взрывом боли, и потеряла сознание.

… Когда она пришла в себя, боли не было совсем – только слабость во всем теле и необъяснимая уверенность, что все самое страшное бесповоротно осталось позади. Она осталась жива – хотя могла умереть, в этом тоже не было сомнений, – и теперь всем будет хорошо. И ей, и ребенку, и…

Зажегся свет.

– Ты спишь? – спросил профессор Арриго. – Извини, если разбудил.

– Я не спала, – ответила Марша. – А как там?…

Профессор присел на край кровати. Бледное помятое лицо, смертельно усталые глаза. Вместо окровавленного костюма он набросил махровый банный халат, открывавший коричневую грудь с курчавыми седыми волосами.

– Все нормально. Не настолько тяжелый случай, как мне казалось. Будет жить долго и счастливо, а пока спит, самое малое на ближайшие тридцать шесть часов. Анджей остался с ним, переночует на твоей кровати, если не возражаешь.

Марша села.

– Нет, конечно. А вы… то есть мы – здесь?

И утомленное лицо профессора слегка оживилось, блеснули белые зубы между узкими темными губами.

– А мы, получается, здесь. О чем уже известно госпоже Кригстон, которая совершенно случайно попалась мне сейчас по дороге, а значит – и всей делегации. Представляю, в каком виде эти перемещения будут преподнесены моей жене.

Марша улыбнулась. Ощущение безмятежной защищенности крепло, и она решила, что не стоит рассказывать профессору о тех непонятных приступах. Оконное стекло с противоположной стороны уже облепили москиты и ночные бабочки, и Дейл Арриго выключил верхний свет, оставив только тусклый торшер под теплым оранжевым абажуром.

– Вы женаты? – с небольшим опозданием удивилась Марша.

– А ты думала, почему я к тебе не пристаю? – откликнулся Арриго. – Кстати, я буду спать в кресле, не переживай. Я женат на самой прекрасной женщине в нашей долине… и во всем мире тоже. Сорок лет назад я положил из-за нее двух человек.

Марша приподняла брови.

– Как это «положили»?

Он приглушенно, но самозабвенно расхохотался.

– Дитя скучного серого асфальта! На дуэли положил, на поединке. Что, разумеется, не принято в так называемых цивилизованных странах, – он вздохнул. – Впрочем, и у меня на родине давно приравняли к обычному бытовому убийству… А жаль.

Дейл Арриго помолчал, мечтательно глядя поверх головы Марши, а потом негромко произнес:

– Вот он бы меня понял.

– Кто?

Профессор встал, в одну секунду стряхнув романтическую пелену воспоминаний. Ответил скороговоркой, с пробивающимися командными нотками.

– Тот человек, которого оперировал Анджей. Еще вопросы? Спи давай!

Тот человек… Распростертое на кровати тело, скрытое за спинами двоих ученых. Обожженая солнцем кожа высокого подъема ноги, старые кроссовки, потертые джинсы.

И невыносимая боль, дважды пронзившая грудь. Оба раза, наверное, в тот самый момент, когда…

Тот человек, он бы понял – про поединки и красивых женщин…

Марша поднялась и посмотрела в глаза профессору.

– Я хочу его увидеть. Прямо сейчас.

/…/

Content

Дубинянская Яна Финал новогодней пьесы

Яна Дубинянская Финал новогодней пьесы