Сергей Гайдуков

Великолепная пятерка

Вброс информации

Он не поверил своим глазам. А раз не поверил, то и не отнесся к увиденному с той степенью серьезности, на которую рассчитывали устроители мероприятия. А раз так, то не получилось и ожидаемой реакции. Он просто сидел и смотрел на экран метрового «Сони». Интереса на его гладко выбритом бледном лице было не больше, чем во время просмотра обычного телевизионного выпуска новостей: ну да, в Намибии выпал снег и десять тысяч человек замерзли насмерть, а в Португалии случилось извержение вулкана, а в Калужской губернии пронесся смерч. Только какое отношение это имеет ко мне и к моему бизнесу?

Другие вели себя иначе. Сосед справа нервно ерзал, вертел головой, тщетно пытаясь найти в комнате того человека, который бы все доступно разъяснил. Не было такого человека. Сосед слева, сам того не сознавая, грыз ноготь большого пальца, сплевывая откусанное на лацкан черного пиджака от Валентине (куплен за 780 долларов в бутике на Нахимовском проспекте). Еще один солидно прикинутый товарищ щурился, словно в лицо ему светили слепящим прожектором. Наконец тип, сидевший с краю, не выдержав, вскочил и, тыча пальцем в экран «Сони», громогласно завопил:

— Эй, кто... Что это еще такое, черт вас всех дери?! Что это за...?!

В этот же миг запись на видеокассете закончилась, по экрану прошла горизонтальная белая полоса, а потом сплошным потоком потянулась «пурга», в которую по инерции продолжал тыкать пальцем недоумевающий крупногабаритный мужчина лет сорока с хвостиком.

— Что вы нам тут за цирк устраиваете?!

— Понятия не имею, — невозмутимо ответил вошедший в комнату человек в темно-синей униформе службы безопасности. — Содержание кассеты не находится в моей компетенции. Мне было приказано организовать просмотр, и я это сделал. Сейчас все вы можете вернуться на рабочие места и...

— Какие рабочие места?! После этого?!

Человек из СБ пожал плечами:

— Не в моей компетенции давать вам какие-то объяснения.

— А кто даст нам объяснения?!

— Не в моей компетенции говорить вам это. Если будет принято решение обсудить с вами просмотренную видеозапись, вам сообщат. Больше ничего сказать не могу.

Человек из СБ не врал. То есть было похоже, что он не врал. Он просто впустил пятерых мужчин в небольшую комнату, усадил их перед телевизором, включил воспроизведение кассеты и вышел, тщательно прикрыв за собой дверь.

— Бред какой-то, — продолжал возмущаться мужчина. — Я узнаю, чья это дурацкая инициатива, я выясню...

— Разрешите, — Борис с прежним бесстрастным выражением лица протиснулся между человеком в униформе и человеком, желавшим выяснять. Последнему Борис едва слышно сказал: — Идиот.

— А? — растерянно вылупился любопытный. — Что вы ска...

Тут до него, кажется, стало доходить. Во всяком случае, он заметил, что возмущается и задает глупые вопросы он один, а остальные молча покидают просмотровую комнату. Борис вышел первым и сразу же наткнулся на двух сотрудников СБ. Не встречаясь с Борисом взглядом, они отперли металлическую дверь, отгораживавшую этот закуток от остальной части коридора. Борис зашагал к лифту, унося с собой лишь одно бесспорное заключение: над ним сейчас поставили какой-то хитрый опыт. О его истинных целях он мог догадываться не больше, чем подопытная крыса — о планах лауреата Нобелевской премии по биологии, начинающего новую серию экспериментов. Крыса ни о чем не догадывается, но она и не качает права, как этот идиот. Судя по возрасту, манерам и тону, идиот занимал вполне приличную должность в структуре «Рослав Трейд». Возможно, он даже возглавлял целый отдел. Остальные люди в просмотровой комнате также не выглядели как простые операционисты. То, что Борис их раньше никогда не видел, ничего не значило — масштабы деятельности «Рослав Трейд» и всех дочерних фирм восхищали и ужасали одновременно; штатный персонал составлял несколько тысяч человек одного управленческого состава. И вот всех этих разных высокопоставленных людей вытащили из их кабинетов, затолкали в комнату с телевизором и показали им... Кое-что, наводящее на размышления. Кое-что, способное серьезно шибануть по мозгам. Кое-что, чего Борис раньше никогда не видел. А увидев на экране «Сони», не поверил своим глазам.

Теперь он стоял в ожидании лифта и не знал, как ко всему этому относиться. Ему нужно было время, чтобы все просчитать, время, чтобы прокрутить проблему в голове. И уже потом — решить, куда и откуда дует ветер.

Борис стоял у лифта и чувствовал неприятный зуд в затылке. А еще — в основании шеи, сзади. Борис подумал, что те два охранника пялятся ему в спину. Если они ждали нервного срыва или чего-то в подобном духе, то Борис их продинамил: спокойно сел в лифт и уехал.

Однако парни из СБ и не думали разглядывать его спину. Этим занималась скрытая видеокамера, точно такая же, как и те две, что были установлены в просмотровой комнате для фиксирования уставившихся в телевизор лиц. Отснятые кассеты затем вынимались, регистрировались и сдавались на хранение в большой стальной сейф.

Иногда кассеты вынимались из сейфа для повторного просмотра. Случалось это редко, потому что причина для подобных действий могла быть только одна — чрезвычайная ситуация, ЧС. А ЧС означало, что произошло нечто из ряда вон выходящее, что-то вышло из-под контроля, что-то пошло не так. И это означало, что СБ придется в очередной раз вставать на уши.

Кассеты, на которых, помимо прочего, запечатлелись лицо, спина и прочие ракурсы Бориса Игоревича Романова, были извлечены из сейфа почти полгода спустя после съемки. Их не просто затребовали, их отправили на самый верх, но не в пространственном смысле, а в служебно-иерархическом — к высшему руководству группы компаний «Рослав». В пространственном смысле это, напротив, означало — вниз, под землю, под асфальт. Бывший генерал-ракетчик Стрыгин, председатель совета директоров «Рослава», уютнее чувствовал себя именно там, потому при строительстве двадцатиэтажной корпоративной башни главный офис был упрятан на многие метры вниз.

Туда в конечном итоге и попали видеокассеты, отснятые СБ. Пленку перемотали на то место, что Борис Романов бесстрастно смотрит на экран телевизора. Потом сделали увеличение, чтобы осталось одно лишь лицо Бориса. Потом еще раз увеличили, чтобы крупно взять глаза.

Стрыгин смотрел на это ничего не выражающее лицо, смотрел на эти равнодушные глаза... Потом он достал из нагрудного кармана очки. И снова в течение долгих секунд разглядывал спокойные голубые глаза Бориса Романова.

Затем Стрыгин убрал очки, качнулся вперед верхней частью туловища, выказывая мимикой непонимание и недовольство. Возможно, он ожидал увидеть монстра, чудовище, хитроглазого авантюриста, матерого интригана, коварного комбинатора, нечто среднее между Шамилем Басаевым, Борисом Березовским и штандартенфюрером СС фон Штирлицем.

Вместо этого он увидел лицо Бориса Романова.

— Почему? — спросил Стрыгин. — Почему — он? Почему вдруг он?! Кто-нибудь мне может объяснить?

Никто из присутствующих не рискнул пуститься в объяснения. Никто из присутствующих не знал, где сейчас находится Борис Романов. Никто не знал, что Борис Романов собирается делать.

Зато все знали, что теперь нужно сделать с Борисом Романовым. И чем раньше, тем лучше.

Часть I

Жар горящих мостов

Боярыня Морозова: усталая женщина без бронежилета

Морозова встряхнула кистью, на миг онемевшей от удара, и отступила на шаг, давая телу упасть. В точности и эффективности удара она не сомневалась ни секунды — даже в голову такое не пришло. Нормальная домохозяйка не сомневается, когда ей вытащить из духовки пирог, а Морозова не сомневалась, как ей вырубить здорового мужика. Угрызения совести по поводу содеянного Морозову не посетили. Ее посетил вдруг Валерка Мищенко. Действительно вдруг — ни к месту, ни ко времени он появился перед ее глазами. Мищенко был фактом из прошлого, а Морозова старалась жить только настоящим. Просто слоновья память. Слоны, говорят, вообще ничего не забывают. Вот и Морозова иногда чувствовала себя этаким слоном на двух ногах, с раскалывающейся от кошмаров прошлого головой. Валерка Мищенко также не был Морозовой забыт.

Ему было двадцать восемь, и в этом уже вполне зрелом возрасте он мог гордиться разными своими достижениями — чеканным профилем, накачанным брюшным прессом, неслабым объемом бицепсов, приличным знанием английского языка и отличными показателями в стрельбе с двух рук по движущейся мишени.

Но на самом деле ему стоило гордиться совсем иной вещью. Ему стоило гордиться четырьмя месяцами совместной жизни с Морозовой. Это был абсолютный всероссийский, мировой и межпланетный рекорд.

Ему было двадцать восемь, а двадцать девять ему так никогда и не исполнилось, потому что серым осенним утром в сером городе Екатеринбурге пуля ударила Валерку прямо в горло, чуть выше бронежилета. Не то чтобы стрелок был слишком хорош — скорее наоборот, ведь целил-то он не в Валерку, а в местного металлургического короля, которого Валерка на пару с Морозовой опекали по приказу московского офиса. Автоматная очередь из проезжающей «Волги» предназначалась именно этому борову с глазами-пуговками, однако Валерка забрал одну пулю себе, несколько других свинцовых гостинцев отметились в подъездной двери, а остальные улетели вообще черт знает куда.

— Хорошо, — сказал позже Морозовой Шеф. К этому времени Валерка уже два дня как лежал в морге.

— Что хорошего? — Морозова даже не произнесла это, а просто посмотрела на Шефа, неся в сузившихся злых зрачках свой вопрос.

— Хорошая работа, — сказал Шеф. — Настоящая профи.

Имелось в виду, что в той заварухе Морозова словно и не увидела рухнувшего Валерку, тем более не кинулась к нему, не стала щупать пульс, не стала биться в истерике и воздевать руки к небу... Морозова сначала сбила с ног металлургического гиганта (росту в нем было метр семьдесят от силы), — кашемир в осенней грязи смотрелся авангардным коллажем, — потом в ее руке возникло личное оружие — обойма была расстреляна в секунду, тут же заколочена в рукоять пистолета вторая — скорострельный фейерверк вслед машине...

И все. Морозова сначала стреляла с колена, прикрывая магната, затем вскочила и пробежала метров десять, не переставая палить по «Волге». Морозова знала, что попадает, но ей этого было мало. Ей был нужен в этот миг не пистолет, а гранатомет, а еще лучше ракета «земля — земля». Если бы «Волгу» вместе с пассажирами разнесло на молекулы, это Морозову устроило бы. А так... Машину нашли через час, брошенную во дворе, с продырявленным задним стеклом и следами крови на сиденьях. Морозовой этого было мало.

Шефа в Екатеринбурге не было, но ему изложили всю историю в малейших подробностях. И как Морозова, бросившись за «Волгой», попутно перескочила через тело Мищенко — тоже доложили. Маленькая характерная деталь.

Двадцать восемь лет. Четыре месяца. Одна пуля. Такие вот цифры.

— Настоящая профи, — сказал Шеф.

Тех уродов так и не нашли. В смысле, не нашли исполнителей. Заказчиков вычислили и подвергли зачистке по жесткому варианту. Морозова в этом уже не участвовала. Она вернулась в Москву. На екатеринбургском железнодорожном вокзале ее вдруг пробил дикий голод, Морозова кинулась в буфет, где продавались почему-то одни гамбургеры. Через пятнадцать минут гамбургеры полезли обратно. Неудивительно, что в Москву Морозова вернулась еще более злая и бледная, чем обычно. Слова «Екатеринбург» и «гамбургер» теперь слились для нее в единое понятие — большая вонючая котлета в осенней грязи. Морозова ненавидела эти слова.

— Настоящая профи, — сказал Шеф.

Она никогда не задавалась вопросом — выжил бы Валерка, если бы она тогда кинулась не к металлургическому деятелю, а к обладателю абсолютного рекорда в терпении морозовских заморочек. Этот вопрос был излишним. Потому что все это уже стало прошлым.

Другие тоже не спрашивали Морозову ни о чем. Они не решались спрашивать.

— Настоящая профи, — сказал Шеф, не глядя на Морозову. — Есть какие-то пожелания?

— Никогда больше не поеду в Екатеринбург, — Морозова с трудом выговорила ненавистное слово. Она не просила, она лишь сообщила Шефу то, с чем ему теперь придется смириться, хочет он этого или не хочет.

— Ладно, — сказал Шеф. — Побудь пока в Москве. Приди в себя.

— А я в себе, — немедленно отозвалась Морозова, привычно махнув рукой, где два пальца были выставлены латинской V. — У меня все прекрасно.

— Не сомневаюсь, — сказал Шеф после непродолжительной паузы. Он не сомневался, что перед ним — настоящая профи. А как ведет себя настоящая профи? Она не поддается первому импульсу, она все просчитывает, быстро и наверняка, а уже потом делает свое дело в положенный час и в положенном месте.

Вот почему Морозова не убила Дровосека прямо в вагоне поезда Москва — Санкт-Петербург.

Но когда все уже кончилось, когда они избавились от забрызганной кровью одежды, избавились от использованного оружия, избавились от всего лишнего... Когда им оставалось только сесть в машину и поехать на базу...

Вот тут-то Дровосек и словил свое скромное мужское счастье. У Морозовой даже на миг онемела кисть правой руки.

Борис Романов: мысли о географии

Австралия. Ничего, ничего... Судя по всему — очень хорошая страна.

Австрия. Слишком близко. Найдут.

Азорские острова. Звучит заманчиво. Еще бы знать, где это...

Албания. Ну ее на фиг, эту Албанию.

Алжир. Не фонтан. Хотя, с другой стороны, там и искать особенно не станут.

Ангола. Там вроде бы еще воюют. Пусть воюют без нас.

Андорра. Опять слишком близко. И, кажется, там большие строгости с визами.

Антигуа и Барбуда... Ух ты. Одно только название вставляет не хуже косяка с марихуаной.

Между тем вокруг простиралась Рязань. Интересно, с какой стати Рязань? Наверное, из Александровского сада Рязань видится далекой пыльной периферией, откуда три года скачи, ни до какой границы не доскачешь. Допустим, пыль тут на месте. Но вот что касается дальности... Чуть больше двух часов — и вот она, Рязань. Сидим и дышим свежим воздухом, пополняя свои познания в географии и прочих актуальных науках.

— Ай'м уэйтинг фор май мэн, — негромко произнес Борис. Звучало препогано. Вот что значит перегнуть палку в сторону английского письменного и совсем забить ту же палку на английский устный. Деловое письмо составить — нет проблем, а вот зачитать его вслух... Кажется, даже на первом курсе института у Бориса получалось лучше, чем сейчас. На втором курсе получалось просто отлично, а на третьем снова стало хуже, потому что преподаватели вдруг стали разбегаться с кафедры, как крысы с тонущего корабля. Им на замену мобилизовывались довольно экзотические персонажи, непонятно где выисканные.

Антигуа и Барбуда. Кайф. Но я все еще уэйтинг фор май мэн. Уэйтинг энд уэйтинг.

Кажется, того дикого препода английского, что возник в конце третьего курса, звали Рудик. Он носил длинные свитера ручной вязки и длинные засаленные волосы до плеч. Если он брался что-то объяснять, то быстро заводился и начинал размахивать руками и брызгать слюной на первые парты. Перед началом занятия Рудик обычно долго ковырялся длинным пальцем в ушах, вероятно, чтобы точнее уловить все нюансы произношения студентов. Романова он достал все же не этим, Романова он достал своим авторским методом, который заключался в том, что студентам давалось задание — переводить со слуха всякие англо-американские песенки. На очередной контрольной Романову достался какой-то гнусавый голос с жутким акцентом, и в результате Борис не продвинулся за положенное время дальше первых трех-четырех строчек. Возможно, в этой катастрофе сыграло свою роль и мучившее Романова похмелье — тогда он еще мог пить много и разнообразно.

— Ай'м уэйтинг фор май мэн, — пробубнил Романов, чуть оторвав зад от стула. — Я жду своего мужика. И у меня в кармане двадцать шесть долларов... — на этом русские строчки в его листке заканчивались, и Романов, устав бороться с тягучей головной болью, махнул рукой. — И дальше там такая же фигня...

— Алё, товарищ, — сказал Рудик с таким видом, как будто Романов нанес ему личное оскорбление. — Такая же фигня? Фигня у тебя в башке, это совершенно точно. Что это ты там наплел? «Жду своего мужика»? Это тебе не опера из жизни сексуальных меньшинств...

Группа с удовольствием заржала, а Романову было все равно, из чьей жизни эта опера. Главное было — дожить до конца пары, сбегать в буфет и взять пару пива. Рудик между тем гнул свое:

— Это не опера. Это суровая психологическая драма. «Я жду своего человека». Парень ждет своего человека — человека, который нужен ему позарез. Человека, который принесет что-то важное.

— Ага, — равнодушно сказал Романов, комкая листок с несостоявшимся переводом.

— Для того у парня и двадцать шесть баксов в кармане, — несло Рудика. — Он ждет своего человека. Придет человек и принесет товара на двадцать шесть баксов. Но его еще нужно дождаться, а это — черный район, кругом злобные ниггеры шляются, и, если они узнают, что у парня двадцать шесть баксов в кармане, они его в один момент замочат! Это тебе не фигня, это тебе поэзия! — назидательно произнес Рудик. — Поэзия, вашу маму...

Через три недели после этого достопамятного семинара Рудика с треском выгнали из института за неадекватное поведение на заседании кафедры. В приватных беседах Рудик объяснял инцидент тем, что уж слишком хорошую травку ему достали и ждать до конца рабочего дня не было мочи. Травка была вполне реальная, а не поэтическая.

По прошествии стольких лет все это могло показаться полной ерундой, но — странно — именно это вспоминалось и приобретало новое значение. Романов теперь абсолютно точно знал, что ждать своего человека — это жестокая психологическая драма. Даже если человек должен притаранить не героин, а нечто другое.

Романов сидел в чужом городе и ждал своего человека. Местечко для встречи было выбрано не из самых респектабельных в городе, и хотя злобных ниггеров здесь не наблюдалось, стриженые дебилы отечественного производства в китайских спортивных костюмах периодически курсировали мимо, заставляя Романова напрягаться. Но реальную опасность для Бориса представляла не эта шпана. Тут Борис был уверен на сто процентов.

Он сидел и ждал своего человека. И знал, что двадцатью шестью баксами здесь не обойтись. Когда Романов думал об окончательной сумме, ему становилось не по себе. И понимал, что это значит: «Поставить все на карту».

— Прохладно, — сказал мужчина неопределенного возраста, чье лицо было скрыто в тени козырька большой клетчатой кепки. Он с кряхтением присел на скамейку так, что между ним и Борисом осталось чуть больше метра.

Мужчина не смотрел на Бориса, а Борис не смотрел на мужчину. Он лишь вытащил руку из кармана куртки и как бы невзначай повертел брелоком. Брелок ему передали неделю назад в Александровском саду. Тогда же было названо — время и место. Почему-то была названа Рязань. Почему-то — этот парк почти на самой окраине города. Романов не спрашивал «почему?». Ведь и его не спрашивали.

Мужчина в кепке подтянул к себе полиэтиленовый пакет, вытащил оттуда кефир, надорвал упаковку и сделал пару глотков. Потом он вытер рот и, обращаясь куда-то вверх, в небо, проговорил:

— Ну что же... Стало быть, умирать приехали?

Боярыня Морозова: в северо-западном направлении

Морозова выслушала Шефа, пожала плечами и доброжелательно посоветовала:

— Ну что ж, теперь ищите такую дуру.

— Уже нашли, — сказал Шеф.

— Да? — Морозова вдруг почувствовала, как легкомысленное предотпускное настроение стремительно покидает ее, уходя словно воздух из проколотого воздушного шарика.

— Догадаешься с трех раз, кто это?

— Но я в отпуске, — напомнила Морозова, прекрасно зная, что этим не прикроешься. Шеф в этом вопросе был как Тарас Бульба со своим непутевым сыном — я тебе отпуск подписал, я его у тебя и отберу. Полнейший произвол. Беспредельщина.

— Помню я про твой отпуск, — сказал Шеф с ненормально веселой улыбкой. Морозова знала, что особую радость Шефу доставлял крупномасштабный обман кого-нибудь. И Морозова, кажется, стала понимать, кого обманул Шеф на этот раз. — Мы тут утечку информации сделали. И график отпусков тоже туда попал. Поэтому для всех с завтрашнего дня ты в отпуске.

— А-а-а, — протянула Морозова. Крупномасштабно обули все же не ее. Точнее, не ее одну.

— И ты завтра прокатишься до Шереметьева, потаскаешься с чемоданами по залу, заполнишь какие-нибудь бумажки... Дровосек тебя проводит. Он же тебя и подберет, когда выберешься через... Ну знаешь, там этот коридор.

— Знаю, — сказала Морозова.

— Для всех ты будешь в отпуске, а значит, самое время тебе поработать. Именно в Москве.

— Допустим, отпуск мой коту под хвост, — согласилась Морозова. — Но вот этот весь план... Это не про меня придумано. Ну сами посмотрите! — Она развела руками. Шеф не очень понял, куда он должен смотреть, и тогда Морозова повернулась левым профилем, потом правым, потом встала, прошлась вперед-назад, похлопала себя по бедрам. — Куда это все годится?

— Играть в кино Лолиту тебе поздновато, — оценил Шеф. — А на обложку журнала «Российский воин», или как он там теперь называется, — вполне сгодишься.

— У меня на лице три шрама, — сказала Морозова, решительно закатывая рукава тонкого серого свитера. — И еще здесь... И вообще... Мне тридцать один год. Я этим блядством заниматься не буду. Лучше накрасим Кирсана, сделаем ему силиконовые накладки...

— У Кирсана будет собственный выход, — напомнил Шеф. — У вас у всех будут собственные роли. Как обычно. И твоя не лучше и не хуже, чем обычно.

— Хуже, — упрямствовала Морозова. — Почему не взять какую-нибудь секретаршу, хотя бы из наших, с шестого этажа?

— А что потом? Память ей стереть прикажешь? Или голову отрезать? Нет, я с тобой больше не обсуждаю эти дела, — сказал с решимостью Шеф. — Бери всю свою партизанскую бригаду и вперед, на подвиги. Только, ради бога, — осторожнее.

— С чего это вдруг? — изумилась Морозова. Она впервые слышала от Шефа такое. — С чего это вы забеспокоились о моем здоровье?

— Кто сказан, что я о нем беспокоюсь? Я про объект. Сама понимаешь — перегнете палку, и все это уже не имеет смысла. Система будет работать только в том случае, если объект будет цел, невредим, здоров и счастлив. И если он вовремя прибудет в Питер. Сто процентов, что его будут там встречать. И сто процентов, что его будут провожать. Неявно, из укрытия, но они будут тщательно отслеживать ситуацию.

— Уф, — сказала Морозова. — Черт бы побрал эту работу.

— Как обычно, — без тени сочувствия в голосе сказал Шеф. На панели своего письменного стола он набрал код, стальная дверь отъехала в сторону, и теперь Морозова смогла выйти из кабинета, который по классификации, принятой внутри корпорации «Интерспектр», попадал под уровень АА, то есть под высший уровень. Для того чтобы попасть в обычный коридор этого многоэтажного здания, Морозовой предстояло пройти еще две кодовые стальные двери и два поста охраны, предъявляя везде идентификационную карту. Здесь не действовала мобильная связь, внутренние переговоры осуществлялись исключительно по защищенным кабелям, и каждый понедельник и каждую пятницу проводилась тотальная проверка с целью обнаружения посторонних предметов, могущих нарушить конфиденциальность территории. Самым интересным было то, что при всех мерах безопасности из зоны АА регулярно вытаскивали микропередатчики и тому подобную дрянь. Морозова (тайно) придерживалась мнения, что все это подкидывает сам Шеф, чтобы его люди не расслаблялись. Сама она расслабилась, как только вышла за последний пост охраны — вроде бы у Шефа с кондиционером было все нормально, да и минеральная вода «Перье» стояла на столе... Только душно там было.

Морозова спустилась на лифте во внутренний дворик. Там болталась вся ее команда, «партизанская бригада», как нежно обозвал их Шеф. Монгол дремал, улегшись на идеально выстриженный газон, Карабас читал газету, а Дровосек мучил Кирсана, пытаясь объяснить ему какой-то зубодробительный прием рукопашного боя. Проходящие мимо клерки поглядывали на эту странную компанию со смешанным выражением настороженности и презрения: ни один человек из «партизанской бригады» не носил костюмов, белых рубашек и галстуков. Они стриглись так, как хотели, а иногда не стриглись месяцами. Они вели себя неправильно, не так, как положено вести себя ответственным сотрудникам большой, динамично развивающейся компании, чье значение в экономической и политической жизни страны было огромно. Клерки очень удивились бы, если бы им намекнули, что благосостояние и динамизм компании не в последнюю очередь зависят от деятельности этих странных людей.

Но клеркам никто и никогда не говорил таких вещей. На то они и клерки.

— Привет, мадам... — Дровосек отпустил Кирсана и неторопливо двинулся навстречу Морозовой — здоровенный детина в клетчатой рубахе навыпуск. — Что нового в нашем дурдоме?

— Черт бы побрал эту работу, — сказала Морозова беззлобно и обреченно.

— Как обычно, — кивнул Дровосек.

Борис Романов: смерть по доступным ценам

Согласно инструкциям, полученным в Александровском саду, Борис не должен был поворачиваться и обнаруживать таким образом свой контакт с человеком на скамейке. Однако долгое напряженное ожидание и брошенная незнакомцем невзначай фраза дали в совокупности совсем иной результат — Борис вздрогнул, едва не уронил опознавательный брелок и обернулся.

— Стаю быть, умирать приехали?

— Чего?!

— Из Москвы?

— Ну.

— Следы заметать?

— Допустим, — осторожно сказал Борис, вспомнив все предостережения и запоздало отворачиваясь от мужчины в кепке, пытаясь придать при этом лицу равнодушное выражение.

— Лучший способ замести следы — это помереть, — авторитетно заявил незнакомец, допил кефир и поставил пустой пакет на землю.

— Это что — юмор? — спросил Борис.

— Я сюда не юмор шутить приехал, — неожиданно серьезно ответил ему мужик. — У меня бизнес.

— Да ну? — усмехнулся Борис.

— Не хочешь, не верь. Только я сейчас встану и пойду. Вон туда, направо. Ты за мной не иди. Выжди минут пять и двигай вон по той аллее. Прямо до конца. Там будет беседка. Войдешь в нее и сядешь на скамейку, что посредине. Усек?

— И что будет? — недоверчиво спросил Борис, но мужчина в кепке уже встал и пошел, как и обещал — направо. Попутно заглядывая в урны и иногда выуживая оттуда пустые пивные бутылки.

— Мама моя родная, — в тихом отчаянии прошептал Борис. — Да что ж я такой болван-то?! Да что ж меня обувают как последнего лоха...

Он ущипнул себя за запястье. Жаль, но дивное видение не исчезло — пустой пакет из-под кефира и удаляющийся мужик, исследующий мусорные урны. Чтобы увидеть это, стоило ехать из Москвы черт знает куда, да еще и на общественном транспорте, да еще и с пересадками... Стоп. А в чем смысл? Если все это лажа, то зачем? Зачем было вытаскивать его в эту глушь?

Борис резко вскочил, обернулся, инстинктивно приняв защитную стойку. Нет, показалось. Никто не выскочил из кустов, чтобы оглушить Бориса ударом по черепу и забрать... А что забрать? Деньги? Хм. Тот хмырь по телефону вполне конкретно сказал: «Деньги в Рязань тащить не надо. Позже, когда окончательно все определится, когда станет ясно, сколько вы нам должны, — тогда уже будем заниматься деньгами». Поэтому в карманах у Бориса сейчас было не больше полутора тысяч рублей. Из-за этого тоже убивают, конечно, когда не хватает на бутылку или на дозу героина — но уж слишком все тогда сложно получается. Борис вздохнул и двинулся по аллее. Даже если все это глупость, ее нужно довести до логического конца.

Пол беседки был усеян битым стеклом, обрывками старых газет и окурками. Борис не без опаски уселся, вслушиваясь в тонкий скрип просевших под его телом досок.

— Устраивайтесь поудобнее, — сказали ему любезно. Борис завертел головой, но никого не увидел. Он сидел в глубине беседки, окруженный с трех сторон проволочным каркасом, облепленным пожелтевшими листьями. С четвертой стороны был вход в беседку. Борис сидел к нему лицом и мог отлично наблюдать почти всю аллею, по которой пришел.

— Сидите спокойно, — снова раздался голос. Кажется, говорил тот же самый мужчина, что подсаживался на скамейку, но Борис не был уверен. — Сидите спокойно, смотрите перед собой. Я здесь, рядом. Я буду спрашивать, вы отвечайте, лады?

— Ол райт, — рассеянно сказал Борис. Все это было как-то... Мягко говоря, странновато. Борис почувствовал себя словно в исповедальне — сидишь в полутемном помещении, лица собеседника не видишь, слышишь только голос, и этому незнакомому голосу признаешься в самых своих тайных и сокровенных замыслах. Сам Борис в исповедальнях никогда не был, только в кино видел. Не было ему нужды ходить исповедоваться. У него на работе роль исповедника играла Служба безопасности, СБ. Это они выискивали грешников, заставляли каяться в грехах... Н-да. Много еще чем занималась СБ.

— Обязательно было весь этот цирк устраивать? — спросил Борис, распихивая носками ботинок мусор перед собой.

— Вы сами сказали — стопроцентная конфиденциальность. Вы сами сказали, что за вами возможна слежка, возможно прослушивание телефонов. Вот мы и постарались все сделать по высшему классу. Сейчас в парке еще три моих человека, они полностью контролируют ситуацию.

— А за мной действительно велась слежка? — спросил Борис.

— Это уже неважно — была, не была... Главное, что в данный момент все чисто. Давайте решать наши вопросы. Насколько я знаю, вы хотите исчезнуть. Так?

— Так, — после секундной заминки согласился Борис. Еще один шаг по дороге, которая может привести совсем не туда, куда он замыслил. Еще один шаг. И если Борис принял неверное решение, если...

— Вы хотите исчезнуть из Москвы или вообще из страны? — деловито уточнил некто за желтыми листьями клена и зелеными прутьями беседки.

— Из страны. И чем дальше, тем лучше.

— Со сменой фамилии?

— Да, — решительно кивнул Борис. Он бы и лицо поменял, если бы эта процедура не была такой долгой... А времени у него не было. Так он считал.

— Вы будете один?

— В каком смысле?

— Исчезаете один? С девушкой?

— Э-э... С женой и дочерью, — сказал Борис и по воцарившейся тишине понял: что-то не так.

— Это, конечно, ваше личное дело, — ожил через несколько мгновений голос за листьями. — Но поймите... То, что вы задумали, это хороший шанс изменить свою жизнь.

— Я понимаю, — сказал Борис.

— Совсем ее изменить, — сказал голос тоном змея-искусителя. — Вот вы линяете от бандитов или там от милиции — это неважно. Почему бы заодно не слинять и от жены? Поедете в Бразилию, например, и оцените, насколько верен был мой совет.

Борис в этот момент представил не пляжи Бразилии. Он представил совсем иное. И с невесть откуда взявшейся дрожью в голосе произнес:

— С женой и дочерью. Тебе там что, плохо слышно?

— Слышимость в норме, — чуть удивленно ответил голос. — С женой так с женой. С дочерью так с дочерью. Только ведь у нас не туристическая фирма, скидок на детские путевки у нас не бывает.

— Я догадывался, — сказал Борис.

— Ну и хорошо, — миролюбиво ответил собеседник. — Тогда я снова порекомендую вам в качестве лучшего способа ухода в новую жизнь — смерть. Качественная инсценировка по доступным ценам. Вас больше никто никогда не будет искать. Вас с почестями похоронят... Ну, то есть не вас, а кого-нибудь с вашими документами и зубными протезами.

— Инсценировка для всех троих?

— А что вас смущает? Да хоть для десятерых. Вот мы тут недавно на Пушкинской... Хотя, ладно, не буду хвастаться. Берете этот вариант?

— Хм... — Голос из-за листьев говорил такое, что Борис не мог адекватно это воспринимать. Вместо делового разговора Бориса тянуло куда-то не туда. — А... А откуда вы возьмете трупы для инсценировки? И... Там же труп ребенка будет нужен. Откуда?

— От верблюда. Это уже наша забота. Я же не спрашиваю вас, откуда вы возьмете сто пятьдесят тысяч долларов.

— Сколько?! — Борис вздрогнул.

— Сто пятьдесят. Тысяч. Долларов США. Это за все про все.

Борис посмотрел на пустую аллею перед собой. Он подумал, что голос из-за листьев был очень любезен, когда не спросил его, откуда Борис достанет сто пятьдесят тысяч долларов.

Потому что Борис и сам не знал, откуда он их достанет.

Боярыня Морозова: в темпе вальса

За двадцать минут до отправления поезда Морозова стояла в женском туалете Ленинградского вокзала и с отвращением рассматривала в зеркале собственное отражение. Ей провели «коррекцию визуального образа» — так заковыристо обозвал результат своей работы гример Сева. Теперь Морозова выглядела не то чтобы моложе, не то чтобы обаятельнее или однозначно лучше — теперь она выглядела женщиной иного характера, иного склада ума и иного поведения. Теперь она просто выглядела другим человеком. Настоящая Морозова даже вне работы одевалась преимущественно в черное или темно-синее, простые немаркие цвета, которые помогали затеряться в толпе. Морозова предпочитала носить ботинки, темные джинсы, свитера и мешковатые куртки, скрывавшие силуэт, но зато оснащенные множеством карманов, которые потом можно было набить до отказа хитрыми штуками, необходимыми для работы. Морозова не признавала всяких там кейсов, потому что для их переноски нужно было занять одну или две руки, а свободой рук она весьма и весьма дорожила. Поэтому в ее гардеробе преобладали многокарманные куртки, а из сумок признавались лишь дорожные, на ремне через плечо. А еще у куртки непременно должен быть капюшон, чтобы скрыть со стопроцентной гарантией наушник спецсвязи, ну и лицо — само собой. Морозова уже забыла, когда носила волосы длиннее плеч, а из бижутерии лишь иногда прихватывала небольшой изящный кастет, позаимствованный некогда у невезучего киллера-вьетнамца. Вьетнамец среди своих считался громилой, и его кастет пришелся как раз на морозовские пальцы. Дровосек такую штуку смог бы использовать разве что в качестве брелка для ключей.

То, что Морозова сейчас видела перед собой, было существом совсем иного рода. Женщина в зеркале, без сомнения, была обречена на то, чтобы привлекать к себе внимание в самой густой толпе. Яркие губы, надменно-тяжелые ресницы, тяжелые вычурные серьги, оттягивающие мочки ушей, какая-то ювелирная дрянь на шее... Женщина в зеркале явно напрашивалась на то, чтобы ее заметили, шарахнули по башке и ограбили: так это выглядело с морозов-ской точки зрения. Вероятно, с мужской точки зрения тут открывались иные перспективы.

Не сочетались с обновленным визуальным образом лишь глаза, но Морозова надела темные очки, в оглобельку которых был вмонтирован наушник, и все стало совсем хорошо.

Морозова одернула дурацкий розовый костюмчик и еще раз удивилась собственной невесть откуда агрессивно выпятившейся груди. Со свитерами и куртками наличие этой части тела обычно подзабывалось. Юбка была такой же неприличной и по длине, и по тесноте, с которой она обтягивала бедра. Зрелище для Морозовой было не только неприличное, но еще и непривычное, поскольку юбок последние годы она не носила совершенно и со своими голыми коленками встречалась лишь в душе да сидя на унитазе. Теперь эта интимная часть тела выставлялась на обозрение всему народу. Странно все это было, странно и непривычно. К тому же, когда она с помощью Севы едва натянула малопристойную юбку, обнаружились следы профессиональных травм, под джинсами незаметные — недавние кровоподтеки, старые царапины и прочие детали, несоответствующие облику дорогой и достаточно ухоженной женщины, которая пешком больше ходит по своей квартире, нежели вне квартиры. И уж совершенно точно эта женщина не карабкается через заборы, не лазает по пожарной лестнице, не прыгает из движущегося автомобиля и не ломает позвоночник питбулю, повисшему у нее на икре. И, уж само собой, не берет у киллера-вьетнамца на память кастет ручной работы, предварительно перерезав горло хозяину кастета.

Сева поохал, поохал, но свою часть работы сделал. И притащил еще колготки потемнее. Теперь ноги выглядели более-менее прилично. Чтобы прилично выглядело то, что повыше ног, Сева сделал вставки под юбку, из-за чего у Морозовой не проходило ощущение, что юбка вот-вот треснет.

Но в зеркале все выглядело хорошо. В смысле — так как и должно было выглядеть. «Видела бы меня сейчас моя мама», — без особой радости подумала Морозова, хотя для ее мамы, вероятно, примерно так и представлялось женское счастье, завоеванное в тяжкой борьбе со скупыми и неблагодарными мужиками. Мама, мама. Туфли на высоких каблуках, классный макияж, сумочка из натуральной кожи, а в сумочке чего только нет... Оружия там нет. Оружие — это забота Монгола, это он должен обеспечить наличие оружия в том купе, где поедет Морозова. Хотя в том-то и вся фишка, что оружие сегодня не должно понадобиться.

— Я выхожу, — сказала Морозова негромко, но достаточно, чтобы это услышали четыре человека в разных частях вокзала.

— Выходи, — отозвался в оглобле очков Монгол. — Все спокойно. Объект в поле зрения. Покупает журналы на лотке. Чемодан при нем.

— Отлично, — Морозова бросила последний взгляд на себя в зеркале, скрипнула зубами и подхватила с пола объемистый полиэтиленовый пакет, нагруженный коробками. На коробках красовались фирменные лейблы. Коробки Дровосек собирал по бутикам, а вот содержимым он разжился на ближайшем оптовом рынке, набрав копеечных азиатских подделок. Предполагалось, что Морозова, таща этот пакет по платформе, должна светиться от гордости и свысока поглядывать на окружающее быдло. Морозова сказала тогда, что будет по-настоящему свысока поглядывать на толпу, если вещи будет нести кто-нибудь другой, изображая носильщика, а она гордо и независимо...

— Не будет такого, — мимоходом бросил Шеф. В отличие от Морозовой, он знал начало и конец, а она знала только середину, и наполненный знанием важных вещей Шеф считал уже все решенным и не подлежащим переделке. — Не будет такого. Прогуляешься по платформе одна, так ЕМУ спокойнее будет. Кто знает, как ОН среагирует на носильщика? Представь ЕГО состояние. Ну? ОН же на взводе, ОН же на нервах. Может сорваться. Нам это надо? — спросил сам себя Шеф и сам себе убежденно ответил: — Нет, нам этого не надо. Все делаем мягко и плавно. Как нож в масло.

— Как вилку в розетку, — брякнул технически подкованный Монгол.

— Как хрен в... — начал было грубый Дровосек, но тут Шеф поднял на него усталые, словно инфракрасно просвечивающие зрачки, и Дровосек заткнулся.

— Не надо, — тихо прогнусавил Шеф. — Вот так, как ты сказал, не надо. Это очень чувствительно и негигиенично. Мадам? — Шеф не посмотрел, а просто повернул череп в сторону Морозовой. — Ваше сравнение?

— А, — махнула рукой Морозова. — Пока мы тут сидим, все гладко, а на деле все выйдет как обычно — голым задом по стекловате.

— У мадам, как обычно, оригинальные идеи, — сказал Шеф. Он и сам оригинальничал: называл Морозову «мадам», в то время как все остальные за глаза говорили «Боярыня Морозова». Или просто «боярыня». — Мадам постоянно стремится быть вне коллектива. Мадам в курсе, что индивидуальная деятельность не поощряется?

Шеф, как всегда, тихой сапой перешел от пустяков к разбору полетов. Видать, накопилось. Или он сильно переживал за грядущую операцию.

— Это у меня с детского сада, — сказала Морозова. — Нестыковочки с коллективом. Все спать, а я есть. Все есть, а я на горшок. И ничего с собой не могу поделать. Но я стараюсь.

— За те деньги, что ты получаешь, — сварливо заметил Шеф, — ты просто обязана стараться. Без всякой там стекловаты.

Ну вот она и старалась. Мама, мама, видела бы ты свою дочу... До отправления поезда оставалось пятнадцать минут.

— Объект садится в вагон, — сказал Монгол. Интонация была нейтральной, но Морозова считала подтекст: «Пора».

— Его ведут? — спросила Морозова. На этот запрос ответил уже не Монгол, а Дровосек. Это он отвечал за прикрытие.

— Не-а, — пробасил Дровосек. — Все чисто.

— Плохо смотришь, — процедила Морозова. — Его должны вести. Его не могли пустить просто так, самоходом...

— Я не слепой, — прорвалось напряжение у Дровосе-" ка. — Я все вижу. Его не ведут. Да не боись ты...

— Кирсан? — перебила Морозова.

— Уже в поезде, — снова вступил Монгол. — И вообще. Все идет в ритме вальса. Не психуй.

Морозовой хотелось сказать: «Вот одеть бы тебя в розовый костюмчик с подкладками на заднице — посмотрела бы я на тебя, спокойного и непсихующего! Вот бы...» Но Морозова сдержалась и не стала засорять эфир.

Пять минут спустя Морозова прошла билетный контроль, одарив проводниц сдержанной улыбкой и сиянием превосходных вставных зубов, подошла к своему купе, остановилась и — совершенно естественно — уронила свой грандиозный пакет.

— Ох! — громко сказала Морозова и нагнулась за пакетом, но тут с плеча у нее сорвалась сумочка. — Ох! — снова сказала она. И снова: — Ох!

Морозова успела подумать о деградации современных мужчин, о стремительном вымирании настоящих джентльменов и еще кое о чем, но на четвертом «Ох!» дверь купе плавно — как нож в масле — отъехала в сторону. Появилась пара мужских рук, которые помогли Морозовой разобраться с поклажей.

— Большое спасибо, — сказала Морозова, не поднимая глаз и чувствуя учащенное сердцебиение.

Несколько минут спустя поезд тронулся.

Борис Романов: задолго до часа X

И снова не было ему покоя, хотя вроде бы все складывалось хорошо — на обратном пути улучшилась погода, автобусы ходили точно по расписанию, времени на изъятие машины со стоянки ушло минимум, пробок по дороге домой не было, а дома жена и дочь вели себя на удивление мирно, не пытаясь довести друг друга до нервного срыва. И главное, из-за чего был устроен весь этот турпоход в Рязань, было сделано. И времени еще оставалось достаточно, чтобы отдохнуть, вздремнуть на диване или посражаться в какую-нибудь новую компьютерную игру...

Но покоя не было, потому что покоя не было уже несколько месяцев, а теперь это слово можно было смело вычеркивать из словаря. Все, он сделал ЭТО. Он сжег мосты, перешел Рубикон, назвался груздем, показал свое истинное нутро и... Короче говоря, оказалось, что за прошедшие несколько часов он сделал очень много. Едва ли не больше, чем за последние несколько лет. А самое главное, что сегодняшние часы перечеркивали и уничтожали вчерашние годы.

Сознавать это было тяжко, и вся тяжесть ложилась исключительно на плечи Бориса, он не делился ею ни с кем: ни с женой, ни с дочерью. Это был его выбор, и теперь уже было неважно, верен этот выбор или ложен. Мосты горели, и запах гари чувствовался только Борисом.

Он повесил куртку, снял ботинки и выключил свет в прихожей. Дочь из своей комнаты крикнула «Привет!». Борис ответил.

— Нормально съездил? — спросила жена. Он сказал, что нормально. Других вопросов жена задавать не стала. Борис знал, что так и будет: Марину мало интересовали его родственники, особенно дальние, особенно некстати приболевшие. Именно таким было придуманное им объяснение воскресной поездки за город без жены и дочери — в Можайск, к заболевшему родственнику. Жена, услышав эту ложь, слегка поморщилась, но приняла, даже не уточнив степень родства и не спросив имени заболевшего. Бориса это тогда даже не покоробило — напротив, Марина сократила количество лжи, произносимой им.

— Будешь ужинать?

— Конечно... — сказал он и, следуя железному правилу хорошего вранья, разбавил ложь правдой: — Я заехал там в одно кафе... Перекусил по-быстрому... Но это было слишком давно...

Если бы его спросили, он сказал бы и название кафе, и примерное количество посадочных мест, и вспомнил бы свой заказ и во сколько ему это обошлось... Потому что это было правдой — Борис честно промчался по Можайскому шоссе, пересек МКАД и ехал дальше, пока не наткнулся на это самое кафе. Там он совершил ритуальный прием пищи — ритуальный, потому что целью было не насытиться, а отметиться, запасть в память официанткам. Борис сделал это элементарно просто — он попытался расплатиться пятисотрублевой купюрой, сдачу с которой ему дружно собирали всем коллективом кафе. А вот дальше по Минскому шоссе он не поехал, он свернул влево, доверяясь уже не собственным познаниям в географии Московской области, а сведениям, сообщенным ему на «стрелке» в Александровском саду.

Его не обманули — вскоре Борис въехал в небольшой поселок с бензоколонкой на окраине. Он спросил у человека в лукойловской униформе, может ли он оставить до вечера машину, и ему ответили утвердительно, назвав вполне приемлемую цену. Борис не без сомнений вылез из «Ауди», но взглянул на часы, и сомнения исчезли — время поджимало. Он бросился бежать так, как много лет уже не бегал, он бежал, как будто от результатов этого забега зависела его жизнь... Хотя — почему «как будто»?

Борис выскочил на шоссе как раз в тот момент, когда рейсовый автобус до Рязани с пыхтением тормозил у обочины. Немолодые женщины с ведрами и корзинами долго забирались внутрь, и Борис успел. Он пробрался в конец салона, втиснулся на свободную половинку сиденья и надвинул бейсболку на глаза, изображая глубокий сон. На самом деле он был чертовски далек от того, чтобы отключиться — сердце бухало о грудную клетку, словно кузнечный пресс, спина покрылась липким потом, колени дрожали... До Рязани Борис едва пришел в себя.

А когда пришел в себя, то пора уже было действовать дальше — высаживаться из автобуса на самой окраине Рязани и садиться в другой, уже городской, автобус, чтобы оказаться в конце концов в запущенном старом парке... Чтобы сесть на вторую от начала аллеи скамейку, повернуться в сторону, противоположную входу в парк, и ждать, ждать, ждать... Не забывая при этом поигрывать время от времени брелоком.

— Нормально?

— Что? — запоздало и удивленно поднял он голову.

— Я про мясо, — сказала жена. — Это какой-то корейский рецепт, поэтому много лука и моркови. Я же помню, что ты не любишь, когда слишком много моркови... Просто это такой рецепт.

— Нормально, — сказал Борис, только сейчас уловив вкус поглощаемой пищи. Оказывается, это мясо с перцем, морковью и луком. Оказывается, это корейский рецепт. Надо же... Кто бы мог подумать.

— Выпьешь что-нибудь?

— М-м-м... — Борис задумался. С одной стороны, после всего сегодняшнего безумия лучшим завершением дня было бы хлопнуть сто пятьдесят граммов и уснуть. С другой стороны, ничего теперь Борис не боялся больше, чем потерять контроль над собой. А алкоголь — верная к тому дорога. Можно ведь просто уснуть, а потом разговориться во с не. И говорить он будет наверняка о том, что мучает и волнует его в последние недели. О том, что сводит его с ума. О том, что медленно и подспудно убивает его, заставляет совершать такие поступки, на которые он никогда бы прежде не решился. О хитром звере, который сидит внутри. Выпустить этого зверя наружу?

— Нет, — сказал Борис. — Лучше воздержусь... Не хочу являться завтра на работу с головной болью.

— А если просто красного вина?

— Нет, — решительно сказал он. — Лучше кофе. И покрепче.

Жена не стала настаивать. Она понимала, что Борис вымотан. Она думала, что вымотан он дорогой, но на самом деле дорога была простейшим из всех его испытаний. Физические нагрузки забываются, как только перестают болеть мышцы, а вот страдания моральные если и уходят, то лишь затем, чтобы вернуться в виде ночных кошмаров.

Борис смотрел на черный кружок кофе в своей чашке, и страшная в своей простоте мысль стучалась у него в висках: «Ведь это только начало... Ведь это только начало...»

— У тебя все в порядке? На работе, я имею в виду? — Жена осторожно тронула его за плечо, но Борис вздрогнул, будто она выскочила из-за угла с черным чулком на голове и с топором в руках.

— Все в порядке, — сказал Борис. — Я просто устал.

— Ляжешь пораньше?

— Не знаю...

— Ложись, отдохни. И так угробил выходной этой поездкой...

«Главное, чтобы я не угробил тебя. Тебя и Олеську», — подумал Борис. Себя он почему-то в расчет не брал. Тяжесть, взваленная на плечи, заставляла думать о неизбежных потерях, и Борис заранее наметил на эту вакантную должность себя.

Такая мрачная перспектива явилась к нему не в кошмарном сне и не в результате долгих мучительных размышлений. Она пришла к нему внезапно, с экрана телевизора «Сони».

С чего, собственно, все и началось.

Боярыня Морозова: сосед по купе

Шеф Морозовой знал начало и конец, сама она знала середину, а ОН вообще ничего не знал. Не ведал ни сном ни духом. ОН был морозовским соседом по купе, и Морозову особенно забавляло, что сосед поглядывал на нее с кривой усмешкой, грозившей прорваться убийственной иронией. Морозова знала, на чем основывается такое самоуверенное поведение молодого человека в сливочного цвета пиджаке. Морозова также знала, где и за сколько куплен этот пиджак. Больше молодой человек ничего не успел приобрести и домой отправился в новом пиджаке, старых линялых джинсах и потрепанных жизнью кроссовках. Обновка выглядела на общем фоне чужеродным, словно сворованным предметом, и молодому человеку стало гораздо проще, когда пиджак был повешен на крючок.

Звали молодого человека Тёма, и в данный промежуток времени он был слишком доволен собой и жизнью, чтобы замечать во взглядах своей соседки что-либо еще, кроме игривой легкомысленности. Тём более что эти вторые планы прорывались у Морозовой ультракороткими вспышками, и потом перед Тёмой снова сидела развеселая, хорошо упакованная тетка, хвастающаяся покупками в московских бутиках. Тёма сидел, слушал, кивал головой, усмехался и иногда облизывал губы, будто собирался что-то сказать, но в последний момент сдерживался. Морозова знала, что Тёма держит большую фигу в кармане и что тянет его сказать нечто вроде: «А знаешь, ты, балаболка, что я могу купить тебя с потрохами? И с твоими коробками от Версаче и от Гуччи, и с твоим самоварным золотом в ушах, и с твоими кольцами...» Морозова также знала, что, если бы Тёма такое сказал, это было бы правдой.

Но если Тёма держал в кармане большую фигу, то у Морозовой в кармане была фига размером с атомную подводную лодку. Морозова тоже улыбалась, но во взгляде ее проскальзывало холодное хищное выражение, с которым, должно быть, удав разглядывает намеченного для пищеварения кролика. Морозова знала, что ее сосед по купе — один из ведущих независимых программистов Питера и что он только что поставил пакет защитных программ собственного изготовления людям из компании «Рослав». Тёма возвращался домой и вез с собой в чемодане не облагаемый налогами гонорар за работу. Чемодан лежал в нише под полкой, и, вероятно, Тёму очень прикалывало сидеть на двадцати тысячах долларов (в рублях по курсу ММВБ на день подписания окончательного варианта договора). Морозова знала, сколько Тёме лет, где он живет в Питере, где учился и где работал. Морозова знала его предпочтения в еде, выпивке и сексе. Последнее, между прочим, исчерпывалось пятью-шестью адресами порносайтов в Сети, на большее у Тёмы не хватало времени.

Тёма получил деньги после обеда, поезд на Питер отходил вечером, и в этот отрезок времени удачливый программист успел слегка отметить свой гонорар в баре неподалеку от вокзала, а затем прикупил еще на дорожку литровую бутыль виски «Гринхоллс». Как раз неподалеку маялся Дровосек, прикидываясь скупщиком валюты. Если самого Тёму вел Монгол, то заботой Дровосека были опекуны Тёмы из Службы безопасности «Рослава». Однако Тёма в баре пил коньяк один, виски покупал один, на вокзал прибыл один, и на многих метрах вокруг наметанный глаз Дровосека не узрел ни одной подозрительной морды — кроме своей собственной в стеклянной витрине киоска. Похоже, ребятам из «Рослава» было плевать, что будет с Тёмой после того, как он покинул их офис. А с такими деньгами люди иногда от Ленинградского вокзала до Казанского не доезжают, не то что до Питера. Впрочем, Дровосеку, Морозовой и всем прочим такой расклад был только на руку. В том смысле, что рук пачкать не придется.

Дровосек стоял в тамбуре, привалившись к стене, чтобы не слишком мотало, и слушая через наушник радиопостановку любительского театра «Мы странно встретились и расстанемся тоже не по-людски». Впрочем, любительской в этом спектакле была лишь одна сторона — Тёма. На Морозову Дровосек насмотрелся в разных ситуациях и знал теперь наверняка: если подопрет, то эта баба способна на многое по части драматического искусства. В наушнике сейчас раздавался лишь морозовский голос — она что-то рассказывала, сама себе смеялась, сама себя спрашивала и сама себе отвечала. Программист же отмалчивался, изредка гыкая, хмыкая и хихикая — ну просто как один из тех двух мультипликационных придурков с «MTV». Морозова четко усвоила, что женщин этот Тёма видел по преимуществу на мониторе, и теперь уверенно разводила парня в направлении легкого попутного интима, отчего программист, кажется, окончательно впал в ступор. Дровосек покачал головой: бывают же такие уроды! И им еще платят по двадцать штук гринов за день работы. Ну не за день, но все-таки... От мыслей про двадцать штук гринов Дровосек разволновался и снова закурил.

В наушнике Морозова уламывала Тёму прошвырнуться до поездного ресторана, но парень все-таки еще не совсем раскис, про бабки в чемодане помнил и на морозовские заманивания не реагировал. Ресторан был нужен для того, чтобы запустить в купе Кирсана и прошмонать Тёмины вещи — вдруг там дискетка какая завалялась или еще что ценное. Но Тёма неожиданно проявил твердость и остался в купе.

— А и правда, — ничуть не огорчившись, сказала Морозова. — Чего туда таскаться? Мы сюда все закажем, в купе. Сейчас я проводницу позову...

Она, видимо, вышла из купе — якобы в поисках проводницы. В наушнике на пару секунд стало тихо, а потом Дровосек услышал нечто жуткое — нутряной торжествующий смех богатого и везучего программиста, которому был обещан ужин с ресторанным шиком и халявный секс с опытной и темпераментной женщиной.

Дровосека от услышанного едва не стошнило. Надо же быть таким идиотом! Через тамбур в этот момент проходили какие-то парни — Дровосек сначала встрепенулся, думал — транспортная милиция, но нет — обычные пацаны в спортивных костюмах. Дровосек даже угостил их сигареткой. Они сказали ему: «Спасибо».

Борис Романов: задолго до часа X (2)

Это была внутренняя линия. Борис взял трубку и произнес быстрое «Алло», не отрывая глаз от происходящего на мониторе компьютера.

— Романов? — Незнакомый мужской голос не спрашивал, а скорее утверждал.

— Он самый. Слушаю вас...

— Служба безопасности.

— Всегда к вашим услугам...

— Будьте добры, выключите компьютер. И следуйте в главный корпус. Этаж шестнадцать, сектор "Д". Там вас ожидают.

Борис щелкнул клавишей, подтверждая правильность номера счета, и сто пятьдесят тысяч долларов отправились в какую-то гибралтарскую контору с длинным и маловразумительным даже в переводе названием.

— Когда мне все это сделать? — спросил Борис.

— Сейчас.

— У меня рабочий день, знаете ли...

— Знаем. Это нужно сделать сейчас. Подойдите к своему начальнику и скажите, что вас вызывают в Службу безопасности.

— Вы ему уже звонили?

— В этом нет необходимости. Просто подойдите к нему. Еще раз: шестнадцатый этаж, сектор "Д". Вас там ждут по очень важному делу.

Все это было странно и необычно: посреди рабочего дня, в Службу безопасности, да еще в главный корпус... Борис на всякий случай не стал гасить машину, он толкнулся ногой, отъехал на кресле к двери, щелкнул замком и высунул голову в предбанник:

— Владимир Ашотович!

— Боря, к чему такой официоз? Зови меня просто — мой господин. Что там у тебя? — Дарчиев был в своем репертуаре. Сорокапятилетний седой красавец восседал во главе длинного стола, лишь малая часть которого была видна Борису из его закутка.

— Мне сейчас позвонили из Службы безопасности...

Дарчиев встал из-за стола.

— Ну...

— Просят пройти в главный корпус. Прямо сейчас.

— Иди, раз зовут. Будет хуже, если они сами придут за тобой. Знаешь, как это бывает — на черном «воронке»... — Дарчиев обычно не улыбался, когда шутил. Но тут Борису пришло в голову, что он, возможно, и не шутит.

— То есть вы в курсе, — уточнил Романов, съездил назад к столу и выключил машину. — Вам звонили?

— Мне не звонили, но я в курсе, — сказал Дарчиев, внимательно разглядывая линолеум. — В курсе, что приказы Службы безопасности в этом учреждении не оспариваются. Если они сказали идти, то иди.

— Но я еще не совсем закончил...

— Закончишь потом. Когда-нибудь.

Борис автоматически усмехнулся. Он встал, вышел из своей каморки, запер ее на ключ, установил код на электронном замке. После этого на краткий миг оказался почти вплотную к начальнику отдела. Дарчиев уклонился от его взгляда, но Борису показалось, что в зрачках начальника мелькнула тень беспокойства.

— Что бы это могло быть? — негромко спросил Борис.

— Это может быть все, что угодно, — сказал Дарчиев. — Например, выяснилось, что твой двоюродный дедушка был ЛКН.

— Кто-кто?

— Лицо кавказской национальности. Так они в своих досье отмечают — ЛКН.

— Ну и что?

— Это не очень хорошо. Не рекомендуется допускать на должности вроде твоей лиц с такими родственниками.

— Серьезно? — Борис сначала спросил, а потом понял, что его дурят. — Ну да... А вы сами? Как вы сами-то проскочили?

— А я их купил, — шепотом сообщил Дарчиев. — Купил всю СБ. Честное слово.

Борис посмотрел в его неулыбчивое лицо и почему-то вспомнил, что за седовласым поджарым красавцем числилось два инфаркта. В сорок пять лет. Борис не знал, что за связь между словами Дарчиева и двумя инфарктами, однако интуиция увязала все это в одно.

— Не переживай, — Дарчиев напутственно подтолкнул его к дверям. — Тебя не признали неблагонадежным.

— Откуда вы знаете?

— Если бы тут было что-то серьезное, тебя сегодня с утра не допустили бы к компьютеру. Я уже видел, как это делается...

— Да? А как?

— Тебя ждут, — сказал Дарчиев и вытолкнул Бориса в коридор. Первый шаг в направлении главного корпуса оказался началом пути, который привел Бориса так далеко, что он и представить себе не мог.

Да и не только он. Даже Служба безопасности корпорации «Рослав» не могла себе этого представить.

И не мог представить заместитель начальника СБ Леонид Иванович Сучугов, неофициально также известный как Челюсть.

Хотя именно Леонид Иванович и пригласил Бориса Романова в сектор "Д" шестнадцатого этажа главного корпуса. Пригласил по очень важному и абсолютно конфиденциальному делу. Впрочем, все дела Леонида Ивановича были очень важны и абсолютно конфиденциальны.

А что касается прозвища... Достаточно сказать, что произошло оно не от физических особенностей Леонида Ивановича. Глубже смотрели те, кто выдумал называть Сучугова Челюстью. Гораздо глубже.

Боярыня Морозова: без шампанского

В какой-то момент Тёма повел себя совсем уж отчаянно: он подался вперед, положил руку Морозовой на колено и неуверенно проговорил:

— Давай выпьем. У меня есть...

Но тут то ли запас решимости кончился, то ли вагон качнуло, и Тёма отлетел назад к стенке купе, так и не успев по-настоящему помассировать морозовское колено.

— Виски, — закончил Тёма. Глаза его блестели страхом и напряжением. «Это тебе не с монитором трахаться, — злорадно подумала Морозова. — Это все взаправду». Тёма понимал, что это взаправду, и боялся облажаться. Но бояться ему следовало совсем другого.

— М-м, — Морозова изобразила состояние, близкое к экстазу. — Виски — это здорово. Но виски мы оставим на потом, а начнем с шампанского. Я сказала тебе, что заказала шампанское?

— Э-э, — неопределенно отозвался Тёма.

— И вот, кажется, заказ прибыл, — улыбнулась Морозова. В дверь купе постучали: три раза, а потом еще один. Морозовой на самом деле хотелось улыбаться, потому что постучали именно так, как надо, а значит, половина операции уже пройдена и ее, Морозовой, роль теперь отходит на второй план. Морозова была этаким троянским конем, которого запустили в Тёмино купе, и сейчас, даже если Тёма не захотел бы открывать дверь, Морозова это нехотение должна была жестко пресечь. Вся штука заключалась в том, что до определенной секунды Тёма должен был чувствовать себя в полной безопасности и у него не должно было появиться ни малейшего повода дать сигнал тревоги людям из Службы безопасности «Рослава». Так все придумал Шеф, и единственным, что нарушило его придумки, было отсутствие людей из «Рослава». Но Морозова отдавала себе отчет в том, что, если эти люди не попали в поле зрения Дровосека, это не значит, что их не существует в природе.

— Шампанское, — улыбнулась Морозова.

— Ага, — кивнул Тёма.

Морозова открыла дверь. Глаза ее встретились с глазами человека, стоявшего в коридоре.

— Это шампанское, — сказала она, стоя спиной к Тёме. Потом она повернулась, и это было той последней секундой, когда Тёма чувствовал себя в безопасности. И секунда эта истекла. Следующая секунда ввергла Тёму в состояние животного ужаса и невероятного изумления от происходящего. Падение с тридцатиметровой высоты в воду или ледяной душ посреди жаркого дня едва ли могут сравниться с пережитым Тёмой ощущением.

Близость с Морозовой он получил, но это оказалась близость совсем иного рода. Этой близостью он был ошарашен, напуган и раздавлен. Раздавлен не только морально, но и физически. Как ни тесен был Морозовой злосчастный розовый костюмчик, она превозмогла стеснение и с разворота бешеной кометой влетела в Тёму, подминая его под себя коленями и заламывая тощие руки программиста. Верхом цинизма было бы заткнуть Тёме рот горячим поцелуем, но Морозова на такое зверство не пошла — просто прижала программиста лицом к полке, чтобы не мог шевельнуться. Удержание длилось секунд семь-восемь. Морозова услышала, как закрылась дверь купе и щелкнул замок. Это означало, что Кирсан внутри и что Кирсан действует. С едва слышным треском отделился кусок скотча, Морозова резко оторвала голову Тёмы от полки, и Кирсан наложил на онемевшие губы липкую печать. В результате последующих скорых и отработанных многоразовыми практиками действий Тёма оказался привязанным к столу так, что руки его оказались под столом, а подбородок лежал на столе, и Тёма даже мог слегка подвигать головой — но только слегка.

Между тем Кирсан создавал в купе рабочую обстановку — он опустил светонепроницаемую штору на окно, вытащил из тайника заблаговременно спрятанный там Монголом малокалиберный «ПСМ» и бросил его Морозовой, затем извлек Тёмин чемодан и вскрыл его, чтобы потом внимательно прощупать содержимое длинными чуткими пальцами. Сделав это, он посмотрел на Морозову и разочарованно поджал губы — кроме денег, в чемодане не было ничего ценного. Впрочем, деньги тоже для Морозовой и Кирсана не были ценностью. Их интересовало другое.

— Артемий Николаевич Ловачев, — сказала Морозова, навинчивая глушитель на ствол пистолета прямо перед носом Тёмы. — Шампанского не будет. Будет сугубо деловой разговор.

Глушитель встал на свое место. Тёма смотрел на него, как на змею, изготовившуюся к броску. Кирсан бессловесной тенью стоял у двери. Где-то снаружи курсировал Монгол. Еще в поезде был Дровосек. Все они слушали, что происходит в купе. Все они ждали.

— Мы знаем про тебя все, — сказала Морозова тоном, от которого Тёме совершенно расхотелось сомневаться в правдивости слов своей попутчицы. — Мы знаем, чем ты занимаешься. Мы знаем, где ты живешь в Питере. Мы знаем, что это за деньги. И самое главное, — Морозова осторожно коснулась глушителем кончика Тёминого носа. — Мы знаем, что ты хочешь жить. Но это будет не так просто сделать, потому что уже слишком много сделано, чтобы ты не жил.

Морозова дала Тёме несколько секунд на осознание этого факта. Пистолет с глушителем у носа играл роль решающего доказательства.

— Как ни крути, — продолжила Морозова, — а вариантов у нас всего два. Вариант первый — я пускаю тебе пулю в башку. Вариант второй — ты едешь дальше в Питер. Деньги остаются у тебя.

Она снова сделала паузу. Некоторые особи под дулом пистолета начинают соображать что твой Эйнштейн, но большинство катастрофически тупеет. Им приходится все объяснять медленно и доступно.

— Тебе интересно, в чем же фокус. В чем разница. Фокус в том, что второй вариант ты должен купить. Но не деньгами. Ты покупаешь второй вариант за разговор. Разговаривать будешь с ним, — Морозова кивнула в сторону Кирсана. — А темой разговора будет твоя последняя работа. Та самая, за которую тебе заплатили кучу бабок. Ты расскажешь все, что знаешь. Не соврешь ни словом. И когда разговор закончится, мы уйдем. И ты нас больше никогда не увидишь. И никто никогда не узнает, что такой разговор состоялся. Если, конечно, ты сам не захочешь кому-то разболтать. Но, мне кажется, ты не захочешь.

Левое Тёмино веко стало подергиваться.

— У тебя куча денег, — напомнила Морозова. — Они останутся у тебя. Мы их не тронем. Ты приедешь в Питер и будешь делать то, что захочешь. Будешь жить так, как захочешь. Если наш разговор состоится. Иначе в Питере будут встречать труп. Твоя мама очень огорчится. Все твои друзья очень огорчатся. Особенно огорчится Эдик Будинский, ведь вы с ним собирались делать совместную фирму, а раз не будет тебя и твоего взноса, то не будет и фирмы. Все пойдет прахом. Из-за твоей неразговорчивости.

Снова пауза.

— Хорошо подумай, — сказала Морозова. — Не торопись. Когда тебе снимут ленту со рта — не кричи. Не зови на помощь. Это бесполезно. Это будет означать, что ты выбрал первый вариант. Я выстрелю тебе в голову и уйду. Мне будет жаль тебя, но я это сделаю.

Пауза.

— Соберись с мыслями, Тёма. Когда тебе позволят говорить, будь добр, скажи что-нибудь умное.

Морозова взвела курок, а Кирсан присел рядом с Тёмой, взялся за край липкой ленты и неторопливо отодрал ее от кожи.

— Ну, — сказала Морозова. Кирсан слегка хлопнул Тёму между лопаток, будто это должно было помочь словам легче вылетать наружу.

— Они же меня убьют, — прошептал Тёма.

— Это умно, — согласилась Морозова.

— Они меня убьют, если узнают...

— Может быть, — сказала Морозова. — Тут много слов «может быть». Может быть, они узнают. Может быть, они решат тебя наказать. Может быть, они тебя найдут. Может быть, тебя убьют. А я убью тебя сейчас и совершенно точно. — Голос ее походил на звенящую сталь клинка, изготовленного к схватке с неминуемым кровавым исходом. — Без всяких «может быть».

Лицо Тёмы сморщилось, глаза закрылись, губы сжались в прямую линию, подбородок задрожал. Было странно наблюдать эти метаморфозы человеческой физиономии по соседству с неподвижным лицом Кирсана. Будто бы рядом сидели не два молодых человека примерно одного возраста, а два совершенно разных существа с разной температурой крови и с разной степенью подвижности лицевых мышц.

— Но вы же... — прошлепал непослушным языком Тёма. — Вы же можете меня и сейчас... Когда я все расскажу... Возьмете деньги...

— Не можем, — сказала Морозова. — Нам нужно, чтобы ты приехал обратно в Питер. Нам нужно, чтобы в Москве, в «Рославе», думали, что с тобой все в порядке. Тогда они запустят твою систему в дело.

Это звучало логично, и подбородок Тёмы перестал дрожать. Однако Морозова сказала лишь часть правды. Важно, чтобы поначалу с программистом все было нормально, это заставит «Рослав» думать, будто программу можно запускать. Но ведь и знания, позаимствованные у Тёмы, не будут лежать пустым ненужным грузом, рано или поздно система будет вскрыта, чтобы нанести «Рославу» максимальный вред. Тамошняя Служба безопасности займется расследованием, и первым подозреваемым будет составитель программы. Так что, перечисляя многие «может быть», Морозова врала. Тут будет не «может быть», тут будет «наверняка».

Хорошо, что под дулом пистолета люди туго ворочают мозгами.

— Ну что... — пробормотал Тёма, ерзая подбородком по поверхности стола. — Вот прямо так и рассказывать?

— Кирсан, — сказала Морозова, отодвигаясь в сторону и освобождая место напротив Тёмы. В морозовской команде Кирсан был специалистом по компьютерам, а также обладателем феноменальной памяти, куда можно было загрузить массу всяких данных, а потом получить практически без потерь. Слушать Тёму и задавать тому вопросы должен был именно Кирсан.

— Стоп, — спохватилась Морозова. Одна вещь не давала ей покоя уже несколько часов, и вот теперь дошла очередь до этой вещи. — Тёма, посмотри мне в глаза.

Тёма сначала посмотрел на дуло пистолета, а потом в глаза Морозовой. И то и другое его пугало.

— Тёма, в поезде едут люди из «Рослава»?

— Я не знаю.

— Тёма, они не говорили, что будут тебя сопровождать?

— Нет.

— Они не провожали тебя до вокзала?

— Нет.

— Они вообще что-то говорили тебе после того, как ты сделал свою работу и получил деньги?

— Говорили...

— Что?

— Ну... Счастливо доехать.

Морозова дала понять Кирсану, что он может приступать к работе. То ли паранойя уже стучалась в двери, то ли еще что... Морозовой почему-то казалось, что «счастливо доехать» было сказано людьми из «Рослава» с большой долей цинизма.

Она представила себя на месте людей из «Рослава», мысленно повторяя это «счастливо доехать» будто заклинание, способное открыть некую тайную дверь. Через некоторое время Морозова поняла, как бы она сама поступила на месте людей из «Рослава».

Оставалось только гадать, хватит ли у них хитрости, жестокости и цинизма, чтобы сравняться с Морозовой.

Борис Романов: задолго до часа X (3)

Сектор "Д" начинался с металлической двери и двух стриженых лбов в униформе СБ, которые маячили на фоне этой двери.

— Романов, — сказал Борис. — Кажется, меня здесь ждут.

— Романов, — повторил охранник в микрофон на полукруглой дужке, охватывающей крепкую шею. — Угу, — это уже было сказано напарнику. Напарник набрал код, и дверь плавно отворилась. «Добро пожаловать» Борис от этих ребят не дождался.

За дверью Борис смог пройти по ковровой дорожке метров семь, а потом перед ним снова возникли люди в униформе.

— Моя фамилия Романов, — на ходу начат объясняться Борис. — Меня вызывали, и я уже...

— Карточку, пожалуйста.

Пришлось остановиться, вручить недоверчивым ребятам идентификационную карту и ждать, пока они ее проверят.

— Вам в конец коридора, — было сказано Борису после проверки. Он бросил «спасибо» и торопливо зашагал в указанном направлении, недовольно морщась. Если после всей этой тягомотины выяснится, что ему нужно сдать новую фотографию для личного дела или составить биографическую справку на двоюродного дедушку, что скончался в семьдесят девятом году в Талды-Кургане... Кажется, Борис начинал понимать, как зарабатываются инфаркты в этой системе.

Он дернул на себя дверь в конце коридора, вошел и подумал, что ошибся. Он даже дернулся назад, но в коридоре невесть откуда возник еще один мужик в униформе СБ, и он утвердительно закивал Борису:

— Сюда, сюда...

Сюда — значило в небольшую комнату, которая с первого взгляда не имела ничего общего с обеспечением безопасности корпорации «Рослав». Там были люди, но на них не было униформы. Комната представляла из себя нечто вроде мини-конференц-зала с тремя рядами кресел и видеодвойкой на том месте, где обычно в конференц-залах располагается стол президиума. А люди... Борис вдруг понял, что они имеют к Службе безопасности точно такое же отношение, как и он сам. Их сюда вызвали.

И судя по недоуменным лицам, судя по нервному поглядыванию на часы, судя по рассеянным необязательным движениям, эти люди, так же как и Борис, понятия не имели, зачем их сюда усадили.

Борис занял место в середине первого ряда, мельком пробежался взглядом по лицам собравшихся и понял, что никого из них не знает. Это было неудивительно — в корпорации работали несколько тысяч человек, а Борис в силу особенностей своей должности контактировал лишь с Дарчиевым, другими операционистами и парой-тройкой техников. Сидевшие рядом с ним люди могли годами трудиться на соседних этажах или в соседних корпусах, но Борису их лица были абсолютно внове.

Время между тем тянулось — очевидно, не все приглашенные прибыли. Борис от нечего делать начал разглядывать соседей — краем глаза, исподтишка. Первый вывод, к которому он пришел, — эти люди были одеты куда лучше его. Борис по рассеянности оставил пиджак в своем закутке на спинке кресла, так что пришлось потом уже в лифте застегивать верхнюю пуговицу рубашки и подтягивать узел галстука, чтобы выглядеть поприличнее. Остальные свои пиджаки не забыли, и Борис отметил, что это были весьма недешевые пиджаки. У соседа справа на руке красовался самый натуральный «Ролекс». У соседа слева на указательном пальце правой руки имелся массивный перстень, а булавку на галстуке отягощал явно не простой камушек. Бориса в связи со всеми этими наблюдениями стали посещать мысли — не по ошибке ли он сюда попал? Быть может, здесь намечается нечто вроде заседания совета директоров, а его спутали с высокопоставленным однофамильцем?

— Я уполномочен сказать вам лишь одно...

Борис поднял голову — возле телевизора стоял тот самый мужчина в униформе, который помог ему сориентироваться. В руке он держал видеокассету.

— ...вы должны отнестись к этому со всей серьезностью.

Он включил телевизор и сунул кассету в прорезь магнитофона.

— К чему отнестись? — спросил кто-то, но человек в униформе проигнорировал вопрос и быстро вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

— Ничего толком не объясняют, а говорят про серьезность! — сердито буркнул сосед Бориса справа и покосился на Романова, ожидая поддержки. Но Борис ничего не сказал, он ждал. Сосед поерзал в кресле.

Он не знал, чего именно ждет, однако ожидание это было тревожным, внезапно проявившимся в покалывании сотнями маленьких иголочек в икрах. Борис понял, что это совсем не заседание совета директоров.

Темнота на экране телевизора внезапно сменилась картинкой.

— Ну, — сказал сосед слева, как будто находился в кинотеатре и ему предстояло оценить новый фильм и будто бы он уже заранее был критически настроен по отношению к этому фильму.

Через три минуты этот человек будет, сам того не осознавая, грызть ногти и сплевывать обкусанное на лацканы своего дорогого пиджака. Через три минуты у соседа справа задрожат толстые губы. Кто-то издаст непроизвольный стон.

Так или иначе, но они все досмотрят записанное на кассете до конца. До самого конца.

Боярыня Морозова: сбой в программе

Пистолет она держала на коленях, дулом в сторону программиста Тёмы. Чтобы тот не расслаблялся. Чтобы не подумал, что существуют еще какие-то варианты, кроме тех двух, что железобетонно выстроила перед ним Морозова. И чтобы ни в коем случае не подумал, будто Морозова не сможет нажать курок.

Судя по частым испуганным взглядам, которые Тёма периодически бросал на Морозову, сомнений у него пока не возникло. Он боялся. Причем боялся именно Морозову — женщину в розовом облегающем костюмчике. Женщину, которую он совсем недавно намеревался трахнуть. Это должно было быть весьма унизительно, но Морозова ничего не могла поделать. Она всего лишь делала свою работу. Она всего лишь двигалась запланированным маршрутом, а чувства Тёмы были мусором, машинально сметаемым прочь, при прохождении данного маршрута. Об этом не стоило даже и думать.

А вот Кирсана Тёма не боялся. По крайней мере, так это выглядело со стороны. Да и что было бояться вежливого молодого человека, который, судя по его вопросам, не был «чайником» в компьютерном железе, а значит, был примерно одного с Тёмой уровня, а значит, не был внушающим ужас монстром — в отличие от монстра в розовом костюмчике, насчет которого Тёма уж не знал что и думать. Может, это даже и не женщина?

А Кирсан не грозился пистолетом, не выкручивал руки и — самое главное — не подвергал Тёму жесточайшему в его жизни обману. Кирсан просто спрашивал: спокойным, доброжелательным и чуть ли не ласковым голосом, от которого Тёма потихоньку пришел в себя и даже стал надеяться, что все закончится для него не совсем уж плохо. То есть — не пулей в лоб.

И этому милому парню Тёма поспешно выкладывал все детали своего проекта, сделанного по заказу «Рослава». Когда что-то из услышанного Кирсана удивляло, он чуть наклонял голову в сторону Морозовой и едва заметно поднимал брови. В конце концов Тёма просек эту мимику — он понял, что Кирсан высоко оценивает проделанную им работу, он понял, что заслужил уважение этого незнакомого высоколобого парня с евроазиатским лицом. Тёму это неожиданно вдохновило, ему захотелось сильнее поразить Кирсана, рассказать ему нечто совсем потрясное, нечто совершенно убойное... И он говорил, говорил, говорил. А Кирсан слушал. А его диктофон работал. Иногда Кирсан просил Тёму изобразить что-то на бумаге, и Тёма освобожденной для такого случая левой рукой лихорадочно малевал что-то шариковой ручкой.

Морозова поглядывала на это, не забывая отслеживать ход времени, и думала, неплохо бы порадоваться, что все так гладко выходит. Только радости не было. Морозова смотрела на Тёму, и ей было ясно как божий день, что парень этот не коммерсант, не делец, а натуральный компьютерный псих, которых вокруг тысячи. Для него сейчас важно было выплеснуть на Кирсана во всей красоте созданную им схему, а больше для него вроде ничего и не имело значения. Можно было над этим посмеяться, учитывая беспомощность привязанного к столу Тёминого тела, но Морозовой смеяться не хотелось. Компьютерное помешательство Тёмы было одновременно его проклятием и его даром, а над даром глупо смеяться.

Однако уязвимость Тёмы была настолько очевидна, что Морозова задумалась: ТАМ, в «Рославе», наверняка сделали тот же вывод — парень не имеет деловой хватки. Он просто талантливый программист, способный создать то, что нужно богатой преуспевающей компании. Грех такого не использовать. А потом грех такого — что?

А потом грех такого не кинуть. Но как? Заплатить денег меньше, чем платят в таких случаях?

Нет. Двадцать тысяч баксов — вполне приличная цена в таких случаях. Разве что парня обсчитали при выдаче бабок... Или... Или?

Идея была где-то даже смешная. Морозова изучающе взглянула на Тёму — неужели все настолько запущено? Неужели?

Но идею нельзя было проверить немедленно — Тёма все еще был занят беседой с Кирсаном. Только когда он закончит, можно будет поднять его с места, заглянуть в нишу под полкой, вытащить чемодан, открыть его и узнать правду.

Морозова была готова подождать — вопрос о том, как именно кинули программиста Тёму, был второстепенным. И она ждала, как ждала уже одиннадцать минут, пока длилась душевная беседа двух специалистов по компьютерным защитным системам.

На двенадцатой минуте в дверь купе постучали. Постучали НЕПРАВИЛЬНО.

— Ты закончил? — едва слышно сказала Морозова. Кирсан отрицательно помотал головой. «Плохо», — подумала Морозова. Для того чтобы напомнить Тёме об условиях его выживания, оказалось достаточно взгляда.

Стук повторился.

— Кто это? — будто бы спросонья протянула Морозова.

— Транспортная милиция, — сказали из коридора. — Откройте дверь, пожалуйста.

— А что вам надо?

— Мы хотим убедиться, что у вас все в порядке.

— У нас все в порядке, — засмеялась Морозова. — Это совершенно точно. Мы даже легли спать, так что...

— Откройте дверь, — жестко повторил мужской голос. Кирсан бесшумно приподнялся и залепил скотчем Тёмин рот. Морозова надела очки.

— Вам что-то непонятно?! — За дверью сердились, а Морозова пыталась сосредоточиться. Если это транспортная милиция, то они должны были проверять все купе подряд.

Слышала ли Морозова, как стучались минуту назад в соседнее купе? Она не была уверена.

Кирсан встретился с Морозовой взглядом и развел руками — оружия у него не было. Все правильно, ему и не положено. Кирсан — это контейнер для перемещения информации, прикрытие поручалось другим. Ну и где, спрашивается, эти другие?

— Монгол, — сказала Морозова, надеясь, что ее слышат. — Перед нашим купе пара человек. Вроде бы менты ломятся к нам. Разберись.

Она не услышала ответа и не поняла, ринулся ли Монгол на выручку, потому что в эту секунду дверь купе стала стремительно менять свой внешний вид, деформируясь под воздействием девятимиллиметровых пуль. Горячий свинец и холодный воздух из разбитого окна, глухие удары в дверь и тонкий удивленный стон справа от Морозовой...

Она даже не поняла, от кого исходят эти звуки. Сама она была готова умереть молча.

Борис Романов: задолго до часа X (4)

Вначале, как водится, было слово. И слово это было:

— Все... Можно...

На экране телевизора вдруг возникло бледное лицо незнакомого мужчины. Он испуганно смотрел в камеру, будто впервые видел это чудо техники. Или будто опасался человека, который держал эту камеру в руках.

Когда оператор отошел подальше, то стало понятно, что мужчина сидит на стуле, а его руки заведены за спину и, вероятно, связаны или скованы наручниками. Мужчина дрожал мелкой дрожью — от холода или страха или от того и другого вместе.

— Можно, давай, — повторил кто-то невидимый, возможно, оператор. Мужчина разжал тонкие губы, которые на экране выглядели абсолютно белыми.

— Меня зовут... — прошелестели эти губы, и тут же шелест сменился поросячьим визгом: что-то темное пролетело со стороны камеры и ударило мужчину в грудь. Мужчина моментально сжался, опустил голову, стараясь занимать как можно меньше пространства в жестоком холодном мире, который его окружал со всех сторон.

— Не надо, как тебя зовут, — сказал голос невидимого оператора. — Давай по делу, по делу...

Мужчина, не переставая всхлипывать, выпрямился, камера подъехала ближе, и стали заметны темные пятна кровоподтеков, и можно было заглянуть в пораженные страхом глаза — будто два кровоподтека под бровями.

— Я работаю... — выдавил из себя мужчина. — То есть... Я работал. В региональном отделении компании «Рослав». Я занимаю... То есть, — всхлипнул он жалобно, — занимал... Ответственную должность. У меня была хорошая зарплата. У меня были перспективы продвижения по службе...

Тут раздался какой-то странный звук, и могло показаться, что это нечто вроде сирены или автомобильного гудка, ворвавшегося извне. Но потом стало ясно, что это стонет прикованный к стулу мужчина, стонет не совсем в человеческой тональности, стонет с отчаянием и звериной тоской, которую породили не физические страдания, а воспоминания о том времени, когда все в его жизни было иначе, все было совсем иначе... Должность, зарплата, перспективы... Теперь все это были слова, совершенно не относящиеся к человеческим останкам на скособоченном стуле.

И сам мужчина понимал это яснее и острее, чем кто бы то ни было.

— Хватит сопливить, — холодно сказали ему. — Дальше давай... Пленка на тебя, козла, тратится.

— Я сам виноват, — немедленно выпалил мужчина. Вероятно, эту фразу ему долго и упорно вдалбливали в голову, и она вылетела как хорошо заученный урок, неважно — истина или ложь содержались в нем. — Я сам виноват... Мне однажды предложили сообщать о делах компании... Передавать информацию, которую... Которую я не имел права никому выдавать. Я согласился, хотя не должен был... Деньги они мне предложили, вот я и... Теперь я раскаиваюсь, но уже поздно... Я нанес ущерб своей компании, которая дала мне все... Это была ошибка!

— Кто бы спорил... — сказал голос.

— Теперь я понимаю свою ошибку, — каялся мужчина. — Но тогда... Тогда я передал важную информацию... Чтобы самому не попасться, я посылал жену... Она меняла дискеты на деньги...

И снова этот вой — тонкий, пронзительный, животный. Мужчина выл, как будто его резали по-живому и резали уже так долго, что на проклятия, ругательства и вопли сил не осталось.

Пока шел этот ужасный, словно пилящий нервы тупой пилой, звук, камера будто между прочим скользнула влево, в угол, где сходились две бетонных стены. Задержавшись на три-четыре секунды в этом углу, камера вернулась к главному действующему лицу съемки. Однако этих секунд было достаточно, чтобы сообразить — белый продолговатый предмет, лежащий в углу, — это тело женщины. Больше никаких деталей рассмотреть было невозможно — только разметавшиеся светлые волосы и мелово-бледный оттенок кожи. Невозможно было и определить причину ее смерти — пистолетный выстрел в затылок, удар ножа, укол ядовитого препарата или же просто пара крепких мужских рук на горле.

Иллюстрация к фразе «Чтобы самому не попасться, я посылал жену...» получилась весьма выразительная.

Он все-таки попался, но она — как и должно было получиться — попалась раньше его.

— И я все испортил сам! — прорвалось сквозь вой. — Я сам все загубил! У меня было все для нормальной жизни! Не было ничего такого, ради чего стоило бы... Но я это сделал, и я больше не могу, не могу... Все — исчезло! Все — закончилось... Если бы меня могли простить...

— Слишком поздно, — прозвучал вердикт за кадром. — Ты предал свою компанию, предал своих друзей, предал свою семью... Ты предал самого себя.

Мужчина опустил голову, обмяк — будто бы уже закончил земное существование под градом прозвучавших обвинений. Однако последняя точка еще не была поставлена.

Камера пододвинулась вплотную к лицу мужчины, и поэтому не было видно человека, который подошел и встал за стулом. Были видны лишь его пальцы, жестко вцепившиеся в небритые бледные щеки.

— Посмотри в камеру, — сказал этот кто-то. — Смотри точно в камеру... Ну!

Пальцы дернули голову мужчины, и на миг все сидящие в просмотровом зале ощутили на себе этот жуткий взгляд еще не мертвого, но уже и не живого человека. Затем взгляд пропал, голова ушла вверх, показалась бледная вытянутая шея...

Вылетевшая откуда-то сбоку рука с ножом совершила быстрое движение, ставшее последней точкой в земном существовании исповедовавшегося перед камерой человека. Некоторое время в центре кадра находилось испачканное темной жидкостью лезвие ножа, а потом его поглотила абсолютная темнота.

Монгол: разумное поведение

Металлический вагонный стук еще стоял в ушах Монгола, когда он вошел из тамбура в коридор. Он не спешил, потому что всякая спешка ведет к ошибкам. Монгол тщательно закрыл за собой дверь, но шум в ушах все еще стоял — Монгол удивленно тряхнул головой и лишь секунду спустя понял, что источник этого звука находится не в тамбуре, а в коридоре. Что это за источник — Монголу объяснять не требовалось. Два «Макарова» хором дырявили дверь купе, и, судя по всему, это была та самая дверь, за которой находились Морозова, Кирсан и невезучий питерский программист.

Монгол дождался, пока грохот стихнет и стрелки займутся перезарядкой. Тогда он протянул руку с пистолетом вдоль стены и, когда ствол оказался на прямой линии с основной частью коридора, трижды нажал на спуск, после чего стремительно отдернул руку назад. Кто-то громко чертыхнулся в ответ на слепые пули Монгола, так же наугад Монголу ответили, расколотив бежевую пластиковую панель на стене, но основное внимание по-прежнему уделялось двери купе. Это было странно. Монгол думал, что спугнет налетчиков, но те продолжали делать свое дело. Или они были суперпрофи и не боялись ни черта, или они были суперидиоты. В любом случае их нужно было убрать.

Монгол присел на корточки, положил пистолет на пол и взялся за край ковровой дорожки. После чего дернул что было сил. Миг спустя пистолет снова был у него в руке, Монгол прыгнул из своего закутка вперед, упал и с пола расстрелял потерявших равновесие людей. Один из них был совсем рядом — видимо, отправился разобраться с Монголом. Вместо этого он получил пулю в упор, и его кровь забрызгала рукав куртки Монгола. Второй стрелок после того, как ковровая дорожка пришла в движение, упал и подставился под пулю в живот. Третий человек, страховавший другой конец коридора, бросился бежать, Монгол выстрелил ему вслед, но позорно промазал. Впрочем, легче беглецу от этого не стало, потому что в тамбуре он напоролся на Дровосека, несколько растерянного, а потому особо лютого. Дровосек не любил, когда события выходили за рамки его понимания — столкнувшись лоб в лоб с взлохмаченным бледным чудаком, норовившим заехать Дровосеку «Макаровым» по роже, Дровосек просто взял парня за горло, выволок в тамбур и там один раз ударил левой рукой. Этого было достаточно.

Монгол стоял перед изуродованной дверью морозовского купе и хмуро молчал. Все прочие двери в вагоне были задраены наглухо, как в подводной лодке перед погружением. Никто не интересовался, что случилось. Это было разумное поведение, с точки зрения Монгола.

Сам же он посчитал разумным осторожно постучать по двери купе — так, как было условлено. Три раза, потом еще один. Еще Монгол на всякий случай назвал себя. Пока он ждал ответа, боковым зрением успел заметить, что со стороны противоположного тамбура появился встревоженный Дровосек, разминающий на ходу пальцы рук. Монгол знаком посоветовал ему держаться на дистанции. Дровосек послушался.

Секунд через десять дверь купе неожиданно отъехала в сторону, и Монгола обдало сквозняком из разбитого пулями окна.

— Монгол, — хрипло сказала Морозова, целясь ему в лоб из маленького «ПСМ», который Монгол сам же и закладывал в тайник.

— Да, — сказал Монгол, подумав почему-то в этот момент о том, что его собственный пистолет пуст — он не успел вставить новую обойму. Эта женщина опять его переиграла, возможно, даже сама этого и не заметив. Выглядела Морозова ужасно. Ее розовый костюм был порван в нескольких местах, испачкан кровью и какими-то черными пятнами.

— Вытаскивай его, — сказала Морозова негромко. Она вылезла из купе в коридор, постепенно выпрямляясь и выходя из того скрюченного состояния, в которое загнала себя с началом стрельбы, пытаясь вдавить руки в ребра, ноги в живот, голову в грудь — стать маленьким комком съежившейся материи, в которую невозможно попасть даже очень смышленой пуле... Эти невыносимо долгие полторы-две минуты Морозова словно сидела внутри чемодана, а теперь выбралась наружу и с наслаждением распрямляла конечности. Впрочем, если наслаждение и было, то оно осталось глубоко внутри Морозовой — на лице проявились только озабоченность и тревога.

А Монгол вытаскивал его. Он сразу понял — кого. Вытаскивать программиста смысла не было — тот положил свою невезучую голову на стол, в виске чернело входное отверстие меткой пули. Кирсан же был молчалив и сосредоточен, как обычно, только слишком бледен и совсем беспомощен. Монгол не видел крови, но он чувствовал слабость тела, которое вытаскивал из купе.

— Уходим, — бросила Морозова, держась за поручень и разглядывая два мертвых тела на полу. На Дровосека она не смотрела.

— Уходим, — понимающе кивнул Монгол. Он передал тело Кирсана в мощные руки Дровосека, а сам вернулся назад, чтобы оттащить от купе Морозову: та, несмотря на собственный приказ уходить, меланхолично таращилась на разбросанные коробки со шмотками, на свои раздавленные очки... Во взгляде Морозовой было нечто вроде ностальгии — будто бы она вернулась в места, где когда-то была молода и счастлива.

Она вздрогнула, когда Монгол взял ее за локоть.

— Спасибо, что напомнил, — холодно произнесла Морозова. Монгол не понял, о чем это она.

Морозова вошла в купе, отвязала мертвого Тёму от стола и довольно бесцеремонно перевалила тело на другую полку. Чтобы можно было достать чемодан.

— Время, — сказал Монгол, наблюдая за ее действиями.

— Знаю, — буркнула Морозова. — Мне нужно проверить...

У кого-то нервы все же не выдержали, чья-то рука дернула стоп-кран, и Морозова вместе с чемоданом повалилась на труп Тёмы.

Тут уже не выдержали нервы Монгола — он вытащил Морозову из купе и буквально вытолкал ее в тамбур. Они прыгнули в ночь, гравий зашуршал под ногами, кусты приветственно полезли ветками в глаза. Они уходили все дальше от железнодорожных путей, дальше от встревоженных людских голосов, дальше от огней — все глубже в темноту.

Впереди, прокладывая путь, словно ледокол, пыхтел Дровосек с Кирсаном на руках. Морозова шла следом, глядя Дровосеку в спину и чувствуя неисчезающее свирепое желание убить этого человека.

Борис Романов: задолго до часа X (5)

Он так и не смог до конца просмотра поверить в реальность происходящего. Происходившее на экране «Сони» больше всего напоминало еще одну документальную пленку о мытарствах заложников на Северном Кавказе — абсолютно достоверную, абсолютно жестокую и потому абсолютно невероятную в том смысле, что Борис не мог поверить, что эта запись и он как-то связаны. Поэтому он просмотрел всю пленку от начала до конца, не выказав эмоций.

И лишь потом, когда в телевизоре стало пусто, и это вернуло Бориса к осознанию самого себя в просмотровом зале среди незнакомых людей — лишь тогда он понял: да, это связано с ним. Его и эту видеозапись, их повязали. Только что, в этом самом зале, ткнув Бориса лицом в телевизионный экран. И пока кто-то удивленно надрывался: «Что это еще такое, черт вас всех дери?!», и пока наивные соседи Бориса наседали на человека в униформе СБ, требуя объяснений, Романов сидел и думал.

Дарчиев сказал: «К тебе еще не утратили доверия. Если бы это случилось, тебя бы с утра не пустили за компьютер». Зачем же тогда показывать убийство человека, который из доверия вышел окончательно и бесповоротно? В качестве предупреждения? Они считают, что Борис вот-вот предаст корпорацию? Вот-вот станет болтать на каждом углу о своей работе? Плохо же они его знают... Или наоборот — слишком хорошо?! Или они просчитали поведение Бориса на годы вперед и пытаются предотвратить поступок, о котором сам Романов еще не помышлял? Нет, они не могут быть такими умными. Тогда — что? Тест? Просто — тест? Они смотрят сейчас, как Борис себя поведет? Не впадет ли в истерику? Не забьется ли в падучей с воплями: «Простите, я тоже замышлял, я тоже...»

Не забьется. Не дождетесь. Борис встал и направился к выходу, по пути не удержавшись и прошептав в лицо тому неугомонному типу, все еще требовавшему объяснений и не понимавшему, что скоро объяснения будут требовать у него самого:

— Идиот.

— А? Что вы ска...

«Я сказал правду, — мысленно ответил Борис. — Правду и ничего, кроме правды». Неугомонный тип, наверное, был начальником, приличного масштаба начальником, а потому отвык от мысли, что и над ним есть кто-то большой и по-своему умный. И что этот большой может развлечься проведением эксперимента над своими подчиненными.

Оставалось только непонятным — почему выбрали именно Бориса? Часов «Ролекс» у него не было, личной секретарши тоже, равно как и счета в швейцарском банке. Плохо работает СБ, если не знает о Борисе таких элементарных вещей. Хотя...

Уже в лифте Борис сообразил, что критерий подбора должен быть другим — не уровень служебного положения, не размер зарплаты и не количество личных автомобилей играло решающую роль. Тот бедняга с телеэкрана признавался, что толкал налево какую-то информацию. Стало быть, в просмотровом зале собрали тех, кому было что толкать. В этом смысле организаторы мероприятия не ошиблись.

Или ошиблись? Ведь доступ к информации у него был, но не было мысли о том, что эту информацию можно толкнуть налево. Теперь — пусть чисто теоретически — Борис эту мысль обдумывал. А как же иначе? Это все равно что подробнейшим образом объяснить Еве про грехи, а потом надеяться, что она останется непорочной...

"Надо будет посоветоваться с Дарчиевым, — подумал Борис, выходя из лифта, но уже на следующем шаге сжал кулаки. — Нет, нельзя с ним советоваться. Они ведь теперь будут отслеживать мою реакцию. А какая должна быть реакция у стопроцентно благонадежного сотрудника? Он молча идет выполнять свои служебные обязанности. И никому, ни начальнику, ни жене, ни коллегам, не обмолвится о том, что ему случилось увидеть в секторе "Д" шестнадцатого этажа главного корпуса".

— Ну чем тебя порадовали? — как бы невзначай спросил Дарчиев.

— Да ерунда всякая... — досадливо махнул рукой Борис. — Рассказывали про последние вирусы... И как от них предохраняться. Ничего нового, только зря время потерял.

— Делать им нечего, — осудил СБ Дарчиев. — Как будто им неизвестно, что наш Монстр в вирусах лучше всех разбирается... Хотя... Монстр же спец по защите от вирусов, а в СБ наверняка еще эти вирусы сами и выводят, чтобы потом в какой-нибудь «Интерспектр» их закинуть... Война по полной программе.

Борис был уже у себя. Он плюхнулся в кресло, подъехал к столу, протянул руку и — вспомнил слова Дарчиева: «Если тебя признают неблагонадежным, не допустят до машины». Борис некоторое время испытующе смотрел на монитор, а потом все же щелкнул сначала одной кнопкой, потом другой... Машина заработала, и Борис облегченно вздохнул. Пока ему все еще доверяли. Он успешно прошел тест.

В смысле — он успешно прожил десять минут после окончания просмотра. За эту бездну времени он не совершил ничего предосудительного. А дальше? Сколько будет длиться этот тест? Какие его действия будут считаться теперь нормальными, а какие подозрительными?

Борис снова подумал о Дарчиеве. Если тот дошел до начальника отдела, то наверняка должен был пройти через нечто подобное. Может, посоветует чего? Может, просветит насчет этих тестов?

А может, в телефоне, что стоит у Дарчиева на столе, «жучок». И его, Бориса, расспросы будут расценены как свидетельство неблагонадежности. И это стукнет не только по нему самому, а уже и по Дарчиеву... Нет уж. Лучше помолчим в тряпочку.

Борис взглянул на монитор, и вот теперь-то это и пришло — по полной программе. Вид монитора потянул за собой из памяти недавний телеэкран с его жуткими картинками, и Борис понял: он только что видел реальное убийство реального человека. Ему показали, как человеку перерезают горло. Ему показали, как сталь взрезает артерию. Ему показали смерть, жуткую кровавую смерть. И не просто так. Ему показали смерть как один из вариантов его, Бориса, будущего. Вот что с ним может случиться, если он пойдет по кривой дорожке, если перестанет нравиться Службе безопасности «Рослава»...

И не только с ним. Сильнее, чем образ испачканного кровью ножа, в голову Борису ударил мельком показанный продолговатый сверток — труп женщины, на которую оператор посчитал просто бессмысленным тратить время и пленку. Эта женщина когда-то была женой преуспевающего деятеля из регионального отделения «Рослава». У нее была своя жизнь, и этой жизни наверняка завидовали многие. У нее была своя машина, карманные деньги зеленого цвета, куча свободного времени... У нее были косметические салоны, занятия по фитнесу и поездки на Кипр. У нее было непрошибаемое чувство уверенности в завтрашнем дне. В провинции все эти вещи, наверное, приобретают особое значение — все эти вещи становятся роскошью, достоянием узкого слоя людей, к которому покойная женщина имела счастье принадлежать... Пока муж, ее любящий работящий богатенький муж, не попросил ее кое-куда съездить и кое-что передать. Из рук в руки. Она, само собой, не отказала. И сколько же раз она успела съездить? Один? Два? Это неважно. Потому что потом ее не очень вежливо взяли под руки и вышибли всю информацию про обмен и про мужа. Вышибли вместе с жизнью. Ей даже не дали поплакать перед камерой. Эту роль сыграл ее муж. Это на его отрицательном примере должны были учиться ответственные работники корпорации «Рослав». А жена — жена осталась неподвижным свертком в холодном подвале.

Жена осталась неподвижным свертком. А дети? А если у них были дети? Что с ними сталось? Отправили в детский дом? Борис вспомнил, что корпорация «Рослав» шефствует над несколькими детскими домами в Московской области. Интересно, сколько среди этих детей... Или — все?! Это уже было полное безумие. Борис вцепился в клавиатуру, как будто бы хотел оторвать ее и швырнуть в окно.

Главное — не смотреть в монитор. Потому что вместо колонок цифр, вместо меню, вместо таблиц, вместо всей этой никому не нужной чепухи появлялся запуганный и забитый мужчина, который говорил Борису: «Все — исчезло... Все — закончилось...»

И как монитор превратился вдруг в экран телевизора, так безымянный мужчина вдруг превратился в отражение самого Бориса. Он смотрел сам на себя и слышал свой собственный голос: «Все — исчезло... Все — закончилось...» Волосы на макушке зашевелились от пронзительного ощущения собственной уязвимости. Все — кончилось...

Все — это что же? И Марина? И Олеська? Если Борис выйдет из доверия, то Марину будут допрашивать в СБ?! Будут выяснять, знала ли она о предательских намерениях своего мужа?! А если она их не сможет убедить в своем незнании?!

Стоп, стоп... Борис медленно разжал пальцы и поставил клавиатуру на стол. Стоп. Спокойно. Один, два, три, четыре, пять. Дышим глубоко и размеренно. Потолок вверху, пол внизу. Сегодня двадцать четвертое апреля, вторник. Меня зовут Борис Игоревич Романов. И я не собираюсь совершать ничего, противоречащего интересам корпорации «Рослав». Я же не идиот. Я не буду рубить сук, на котором сижу. Я не буду резать дойную корову. Стоп, сравнение с дойной коровой может показаться оскорбительным... Я не буду кусать руку, которая меня кормит. Вот так лучше. Я не буду неблагодарным животным. Я буду лоялен. Я не заслужу репрессий против меня и моей семьи. Все это совершенно точно. Честное слово. Верьте мне, верьте...

А если они мне не поверят?! А если я завалю этот гребаный тест?! Если они найдут во мне какую-нибудь подозрительную молекулу?! Что, мне перережут глотку в каком-нибудь подвале и будут потом пугать моим примером новое поколение сотрудников?! Что, Олеську сдадут в детдом и будут над ней шефствовать?!

Борис ослабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Потом еще одну. Налил себе стакан минералки. Выпил. Достал носовой платок и вытер пот со лба.

«Я спокоен, — сказал он себе, отвернувшись от монитора. — Я совершенно спокоен. У меня просто тяжелый день. Но я справлюсь. Сегодня двадцать четвертое апреля, а вчера было двадцать третье. Вчера я справился. И сегодня справлюсь... И как это меня угораздило попасть на работу в этот дурдом?!!»

В последующие семь дней он смог понемногу прийти в себя. Он стал меньше спать по ночам, но в целом все было в норме.

На восьмой день ему позвонили и предложили явиться в СБ.

Боярыня Морозова: не привыкать

Еще Морозова подумала: «Мужики все-таки удивительно непрактичные существа. Привыкли, что о мелочах должен думать кто-то другой...» Морозова думала об этом абсолютно спокойно, без ярости и раздражения — как будто речь шла о забытой безделушке типа веера или флакона с туалетной водой. Между тем все обстояло несколько хуже: никто не позаботился, чтобы захватить с собой какие-никакие медикаменты. На Морозовой была не куртка со множеством карманов, а трижды проклятый костюмчик, в карманы которого запихать что-то ценное нельзя было при всем желании. Никто не взял с собой фонарика, чтобы посигналить Карабасу. Дровосек заикнулся, что у него есть зажигалка, но Морозова не удостоила это предложение даже поворотом головы.

Обошлись тем, что перевязали Кирсана разодранной майкой Монгола. Кровь вроде бы пошла медленнее, и оставалось надеяться, что переносчик информации не умрет от болевого шока до приезда Карабаса. Монгол сидел рядом с Кирсаном и осторожно теребил его, не давая потерять сознание.

Морозова молчала, и это всех дико напрягало. Дровосек, известный своей толстокожестью, не почувствовал, что Морозова имеет пару ласковых на его счет. Он просто маялся в томительном ожидании, ходил туда-сюда по поляне, отковыривал кору с деревьев, вздыхал и высказывал вслух предположения о том, сколько времени понадобится Карабасу, чтобы их подобрать. Монгол не стал поддерживать разговор. Он-то все просек. Когда Дровосек ломился через кусты, исполняя обязанности флагмана, Морозова поравнялась с Монголом и негромко спросила:

— Откуда они взялись?

— Через меня они не проходили, — осторожно произнес Монгол.

— Ясно, — кивнула Морозова и больше вопросов не задавала. Больше их и не требовалось. Раз три стрелка в спортивных костюмах не проходили мимо Монгола, значит, они прошли в вагон с другой стороны. Со стороны, которую прикрывал Дровосек.

И тогда, на вокзале: «Я все вижу. Я не слепой. Его не ведут. Да не боись ты...»

Ей стоило бояться. Потому что тот, кто боится, не утрачивает внимания, тот, кто боится, напрягает все свои чувства в стремлении выжить.

Морозова стояла, скрестив руки на груди и чуть дрожа от ночного холода. Она смотрела на уходящие в темную пропасть неба стволы деревьев и думала о том, что очень сложно быть начальником четверых мужиков, будучи одетой в порванный розовый костюм. Возможно, именно отсутствие подходящей одежды и сдержало ее злость.

И это было очень по-женски. Когда Морозова это поняла, добавилась злость и на саму себя.

Короче говоря, она очень весело и комфортно провела те двадцать с лишним минут, пока они ждали машину Карабаса.

Когда стало понятно, что шумят не кроны деревьев, а двигатель «уазика», Дровосек бросился на звук и через пару минут прибежал обратно — за ним медленно ехал невзрачный забрызганный грязью «УАЗ», машина достаточно неприметная как в городе, так и за его пределами. А о наличии укрепленных стальными листами стенок и о защищенном бензобаке догадаться было невозможно.

А Карабаса, похоже, невозможно уже было удивить. Очевидно, сказывался возраст. И опыт — Карабас уже видел все, что можно. А также некоторое из того, что нельзя. Он швырнул на землю сумку с одеждой, сунул Монголу свою аптечку, а сам вооружился лопаткой и отправился копать небольшую яму — для ненужных вещей.

Морозова ушла за кусты, стянула с себя ненавистный костюм и влезла в мешковатые брюки и толстый свитер. Розовый комок отправился в вырытую Карабасом яму и был окроплен на прощание бензином. Монгол посмотрел на свою куртку, повздыхал, повздыхал, но был вынужден признать, что крови на ней слишком много. Куртка отправилась вслед за розовым костюмчиком Морозовой. Дровосек — по иронии судьбы — был совершенно чист. С Кирсана же пришлось снять почти все. Монгол укрыл его двумя шерстяными одеялами, связался по рации с базой и договорился, что машина с врачом выедет навстречу немедленно, чтобы забрать Кирсана еще до въезда в черту города.

Карабас встал над ямой, держа в руках коробок спичек:

— Все? Едем?

— Один момент, — разжала губы Морозова. Дровосек стоял у машины — просто так, ничего не делая, ничего не говоря. Лишь позевывая. Выражение лица Морозовой он понял совсем не так, как следовало бы.

— Устала? — спросил Дровосек. — Да, собачья работа...

— Значит, никто его не вел? — перебила Морозова. — Значит, все было чисто? Значит, мимо тебя никто не проходил в нашу сторону?

Ее голос звучал в ночи как натянутая струна. Карабас убрал спички в карман и поежился — быть может, от холода, быть может, от ударившего по нервам голоса.

— Что за наезды? — пробасил Дровосек. — Я чего-то не понимаю...

— А раз не понимаешь, то молчи в тряпочку!

— Не надо так со мной...

— Правильно, с тобой надо иначе, надо вколачивать в твою тупую башку...

— Не надо так! — предупреждающе выставил руки Дровосек.

— ...что, когда прокалываешься ты, пулю получает другой!

— Я не прокапывался! — рявкнул Дровосек. — И ты на меня не ори! Я ни одной бабе не позволял на себя орать и тебе не позволю! Тоже мне! Раскрыла варежку на весь лес! Прикрой-ка ты лучше е...

Морозова ударила быстро и точно. Потом встряхнула на миг онемевшей ладонью и отошла в сторону, давая телу Дровосека упасть.

— Вот, — задумчиво произнесла она. Под этим подразумевалось: «Вот это мне и хотелось сделать еще полчаса тому назад».

— Дело хозяйское, — откликнулся Карабас, снова берясь за спички. — Но только вот теперь придется ждать, пока он очухается.

— Не придется, — сказала Морозова. — Зажигай свой костерок...

Карабас так и сделал в конце концов. А перед этим он с некоторым трепетом наблюдал, как Морозова, закусив губу, поднимала бессознательную Дровосекову тушу с земли и запихивала ее в машину.

Выпрямившись, отдышавшись и не обнаружив ни словом, ни жестом гнусную боль в пояснице, Морозова бросила в сторону Карабаса:

— Все в порядке... Я привыкла убирать за собой.

Если бы кто-то сейчас сказал ей, что это — тоже очень по-женски, она бы его просто прибила. Не привыкать.

Борис Романов: задолго до часа X (6)

Столы и люди — неплохое название для книги мемуаров о бюрократической карьере. У Бориса такой карьеры не было, но все же людей за столами он повидал достаточно, чтобы сделать кое-какие выводы об этой особой породе человеков — человеков, существующих в плотном сожительстве с канцелярской мебелью. Каждая такая пара не была похожа на другую. Дарчиев и его светлокожий собрат чешского производства составляли весьма легкомысленную компанию, в которой имели место весьма откровенные жесты — как-то ноги Дарчиева на поверхности стола. У мощной дамы из отдела кадров, куда случалось попадать несколько раз Борису, на столе было словно в музее — каждая вещь на своем месте, аккуратно протертая тряпочкой, блестящая, словно образец на выставке. У Монстра, другого операциониста из дарчиевского отдела, стол представлял нечто среднее между хозяйственным магазином и свалкой — масса разнообразных вещей различных степеней разрушенности. Трудно было понять, что связывает их вместе, ну, кроме, разумеется, персоны их хозяина. Для пущей красоты стол Монстра был со всех сторон оклеен разноцветными стикерами с бананов, апельсинов и прочих фруктов, которыми Монстр в основном и питался. Для Дарчиева эта картина была живым кошмаром, однако ценность Монстра как специалиста перевешивала дарчиевский ужас, и данная мебельно-человеческая пара продолжала свое существование.

Борис толкнул дверь, вошел и увидел очередного человека за столом. На что были похожи эти двое? Человек сидел за столом так, будто держал здесь последнюю линию обороны. Борис едва не обернулся, чтобы посмотреть — не ломится ли за ним вооруженная орда каких-нибудь злонамеренных варваров, от которых, собственно, и готовился защищаться вызвавший его человек. Человек из СБ.

— Моя фамилия Романов, — сказал Борис. — Меня просили зайти...

— Да, — сказал человек за столом. Он сидел абсолютно прямо, не касаясь спиной спинки кресла, сложив руки домиком и не отрывая взгляда от Бориса. Он мог бы еще поставить на столе табличку «Здесь ситуацию контролирую я», но Борис и так все понял. Понял и готов был это принять безо всяких отрицательных эмоций. Ему достаточно было того, что вызвавший его в СБ голос в телефонной трубке назвал иной, чем в прошлый раз, адрес — не сектор "Д". Борис, только что напрягшийся как струна, облегченно вздохнул и едва не улыбался. Остатки этого настроения сохранились у него до того момента, когда он вошел в дверь кабинета, где сидел контролирующий ситуацию человек. Тут Борис вспомнил, что пришел он в СБ, а не в столовую и не в комнату психологической разгрузки — так что про улыбки и облегченные вздохи стоило на некоторое время забыть.

— Садитесь, — сказал человек за столом.

— Спасибо, — сказал Борис. Можно было добавить: «Спасибо, что сегодня решили обойтись без киносеанса. Я еще не отошел от прошлого фильма».

— Романов, — лишенным эмоций голосом сказал человек.

— Я, — подтвердил Борис. — Меня вызывали.

— Вы имеете в виду, что по своей воле ни за что бы сюда не пришли, — сказал человек за столом. Это прозвучало не как вопрос, а как произнесенная вслух мысль, в правильности которой собеседник Бориса не сомневался.

— Хм, — сказал Борис. Не то чтобы он в корне не был согласен, просто эта мысль ему в голову не приходила до сегодняшнего дня.

— И зря, — с легкой укоризной сказал человек за столом. — Это же не проклятое место, не лепрозорий какой-нибудь... Это одна из служб нашей компании. Нашей — я имею в виду компании, где вы и я трудимся. И мы работаем ради блага этой компании, вы по-своему, мы по-своему. Так что относитесь к нам спокойно, заходите в случае необходимости...

— Что это значит? — напрягся Борис. — Какая еще необходимость?

— Ну, ведь вы наверняка сообщили бы нам, если бы ваш непосредственный начальник повел себя подозрительно?

— Дарчиев ведет себя абсолютно нормально и...

— Спокойнее, спокойнее, я не хотел сказать, что мы подозреваем вашего Владимира Ашотовича в чем-то нехорошем. Я просто привел вам пример необходимой ситуации.

— А-а-а...

— С Владимиром Ашотовичем все в порядке. Он благополучно прошел последнюю проверку...

— Зачем вы мне это говорите?

— Чтобы вы были уверены в своем начальнике. В свою очередь, если вы пройдете проверку, я сообщу Дарчиеву. Чтобы он доверял вам.

— А я прохожу проверку?

— Мы не говорим людям, проходят они в данный момент проверку или нет. Мы лишь сообщаем результат — положительный или отрицательный.

— Ну а просмотр? На прошлой неделе — там, в секторе "Д"? Это — не проверка? Зачем это?

— Борис Игоревич, вы помните, что вас просили отнестись к этому мероприятию с максимальной серьезностью?

— Помню...

— Вы отнеслись?

— Конечно.

— А раз вы отнеслись серьезно, то наверняка потратили некоторое время на то, чтобы понять — зачем, почему и так далее... По глазам вижу, что потратили. Теперь я хотел бы ознакомиться с выводами, к которым вы пришли.

— Письменно? — попытался острить Романов и этим удержаться от соскальзывания в темные глубины страха и неуверенности — то, что ассоциировалось у него с просмотренным фильмом. Если бы говорить начистоту, то следовало бы так и сказать: «Мне стало страшно, я почувствовал себя неуверенно... И я стал думать, способен ли я торговать важной информацией». Все это было бы правдой, однако Борис догадывался, что СБ — это не то место, где следует выворачивать душу наизнанку. Поэтому Борис приготовился ко лжи. Причем с обеих сторон.

— Устно, — сказал человек из СБ. Он не улыбнулся. Человеческого контакта не складывалось, по-прежнему перед Борисом сидел боец, держащий последнюю линию обороны от всяких подозрительных элементов. И сейчас Борису предстояло доказать, что сам он — отнюдь не подозрительный элемент. Совсем наоборот, он послушный и доверчивый работник на службе корпорации «Рослав».

— Что ж... — Борис гримасой на лице показал, что его слова и впрямь есть плод многочасовых мучительных раздумий. — Я думаю, что это было мероприятие... Оправданное. Оправданное и полезное. Вот.

— В чем же его оправданность и полезность?

— В том... В том, что нам еще раз напомнили о... О нашей ответственности. О необходимости соблюдения конфиденциальности.

— Так, — кивнул человек за столом. Слова «ответственность» и «конфиденциальность» ему определенно понравились.

— А также о том...

О том, что жизнь любого человека и жизни его родных зависят от таких вот жестоких ублюдков, которые по приказу сверху маму родную четвертуют... О том, что уверенность в завтрашнем дне — это миф. Это сон. Нет никакой уверенности. Есть только страх и непроходящая тревога. Есть только точный закон — чем больше ты прогибаешься, тем в большей ты безопасности. Главное — прогнуться достаточно, но не сломать при этом позвоночник. Немногие владеют этим искусством...

— О том, что наказание неотвратимо? — подсказал человек за столом. Ему явно доставляло удовольствие изрекать такие афоризмы.

— Да, — согласился Борис. — У меня мелькнула эта мысль.

— Надо, чтобы она не мелькала, а поселилась у вас в голове навсегда...

— Чтобы бояться наказания, нужно совершить преступление, а я еще ничего подобного не совершал. И не планирую.

— Смешная вещь — все так говорят.

— Больше всего меня в том фильме потрясло то... — медленно проговорил Борис, от волнения путая ложь с правдой. — То, как легко этот человек погубил все, что он сам строил за многие годы. Причем погубил не только свое, но и семейное...

— То есть для вас важны семейные ценности, — быстро среагировал человек за столом. — Входит ли в понятие семейных ценностей понятие верности?

— В девяносто восьмом году я, Дарчиев и Монстр были в Сочи...

— Мы в курсе, — кивнул человек за столом. — Ваш Монстр тогда подхватил какую-то неприятную болезнь...

— Он утверждал, что это модная болезнь.

— Неважно. Нас интересует верность не в аспекте половой жизни, а в качестве базового понятия. Если семейные ценности базируются на понятии «верность», то на том же самом базируется ваше отношение к компании и к ее руководству.

— Тут можете не сомневаться, — сказал Борис.

— Это наша профессия — сомневаться.

— Так это все-таки проверка...

— Не могу сказать ничего определенного.

— Я дал какой-то повод? Или это плановое мероприятие?

— Без комментариев. Одно лишь напоминание напоследок: по-прежнему относитесь ко всему очень серьезно. Это может вам помочь...

— Я постараюсь...

— И не забывайте: Служба безопасности — это место, куда можно заходить и без приглашения. Просто посидеть, поболтать... И не только о Дарчиеве.

Когда Борис Романов вышел из кабинета, человек за столом вытащил из папки лист бумаги и поставил напротив фамилии «Романов» галочку.

Вверху листа стоял длинный и сложный шифр, однако неофициально эта операция Службы безопасности корпорации «Рослав» именовалась «Охота на крыс».

Поставленная галочка означала, что в отношении господина Романова Б.И. мероприятия в рамках данной операции более осуществляться не должны.

Полгода спустя стало совершенно понятно, что такое решение было ошибкой, и эту ошибку тем более было трудно объяснить, потому что беседу с Романовым проводил лично замначальника СБ Сучугов, также известный как Челюсть. А Челюсть никогда не ошибался. Поэтому Борис Романов, сам того не ведая, нанес Челюсти страшное оскорбление.

Несмываемое ничем, кроме единственного известного в таких случаях средства.

Боярыня Морозова: отбросы общества

— Я с ним больше работать не хочу, — сказала Морозова.

— Он с тобой тоже работать не хочет, — сказал Шеф. Он сидел в ногах у Морозовой, а сама она лежала на огромной двуспальной кровати под двумя одеялами, накрывшись по самое горло. Со стороны это выглядело, как будто бы Морозова болела, а Шеф прибыл ее навестить. Только вот ни апельсинов, ни сока, ни каких-либо еще подношений у него в руках не было.

Впрочем, Морозова не считала себя больной. Просто, оказавшись в этой спецквартире и увидев здоровенную кровать, Морозова не могла думать ни о чем другом — она рухнула в нее, как в омут, не раздеваясь. Через семь часов она проснулась, медленно разделась, сходила в душ, вернулась в постель и снова уснула, теперь уже на одиннадцать часов. Это была такая редкость — чтобы ее не дергали, не тормошили, не озадачивали новыми головоломными планами. Это была такая редкость — ей просто дали выспаться вдоволь, без временного лимита. Пожалуй, Восьмое марта случалось чаще, нежели такие вот настоящие праздники.

Но праздники рано или поздно кончаются. Этот кончился резко и сразу.

— Кхм, — сказал Шеф, присаживаясь на стул. Морозова открыла глаза. Еще не припомнив, где она и по какому случаю. Морозова автоматически фиксировала — Шеф в полутора метрах, в костюме, но без галстука, с расстегнутым воротом. Вероятно, таскался на прием к начальству. Лицо озабоченное, но оно всегда у Шефа такое. Значит, ничего слишком плохого не случилось — иначе Шеф излучал бы не только озабоченность, но и более сильные эмоции. Верным признаком наличия таких эмоций служила темная жилка на правом виске, ритмично пульсировавшая в моменты стрессов.

— Добрый вечер, — пробурчал Шеф. В области правого виска все было спокойно. — Что-то заспались вы, мадам...

— Я так понимаю, что отпуска законного мне не светит, — немедленно отозвалась Морозова из-под одеял. — Вот и пользуюсь моментом...

— Пользуйся, — сказал Шеф. — Потому что понимаешь ты правильно.

А понимать тут было нечего. Если вместо гладкого изъятия нужной информации получается внезапная кровавая бойня — готовься к тому, что придется неделями, а то и месяцами исправлять собственные ошибки, зарабатывать каким-то иным образом то, что могло быть легко и просто получено в течение пары часов в купе поезда Москва — Санкт-Петербург. Морозова прекрасно понимала этот расклад, вот почему и торопилась рухнуть в постель, зная — позже времени на это не будет, будет сплошное погонялово... Понимали ли это остальные — Морозова не знала. Их пути разошлись на Ленинградском шоссе, примерно посередине между Зеленоградом и поворотом к Шереметьсву-2. Карабас заметил на обочине микроавтобус, как бы невзначай приткнувшийся на обочине, сбросил скорость и аккуратно подвел машину вплотную к ожидающей «Тойоте». Людей в микроавтобусе, во-первых, интересовал кирсановский диктофон, во-вторых, сам Кирсан, а в-третьих — Морозова. Диктофон вместе с теми помятыми листками, где делал пометки покойный Тёма, аккуратно уложили в кейс, и человек, этот кейс подхвативший, тут же запрыгнул в невесть откуда взявшийся «Форд» и уехал в сторону Москвы. Кирсана осторожно вытащили из «уазика» и перенесли в микроавтобус, где раненого ждали закрепленные носилки, капельница и двое мужчин сосредоточенного вида, от которых пахло медикаментами.

Происходило все это быстро и бессловесно. Монгол и очухавшийся к этому времени Дровосек сгрузили тело Кирсана и вернулись к «уазику», где неподвижной мрачной статуей стояла Морозова. Дровосек исподлобья коротко стрельнул злобным взглядом, но промолчал. Во взгляде читалось: «Позже разберемся...» Морозова в ответ послала ему мысленно сообщение: «Не советую», но, кажется, Дровосек его не понял — слишком темно было.

Непонятливый Дровосек мог начать разборки прямо в машине, и Морозова испытала некоторое облегчение, когда за плечо тронул незнакомый мужчина, из тех, что приехали на «Тойоте», и предложил сесть в другой автомобиль. Вскоре Морозова, будто обычный пассажир обычного таксомотора, сидела на заднем сиденье самой что ни на есть невзрачной «Волги». Через лобовое стекло была видна стремительно растущая россыпь огней, разросшаяся затем на весь горизонт. Морозова будто бы приближалась из глубокого космоса к огромной орбитальной станции, смотрящей в черноту миллионами окон. После пересечения МКАД Морозовой стало поспокойнее на сердце — не из-за положительных эмоций в связи с возвращением домой, а потому, что Москва для Морозовой всегда была гигантским муравейником, затеряться в котором легче легкого. А ей сейчас нужно было именно это.

«Волга» привезла ее в темный дворик где-то в Тушине. Водитель молча дал Морозовой ключи от квартиры, а Морозова молча выскользнула из машины. В каждом из районов Москвы у Службы безопасности корпорации «Интерспектр» имелись такие спецквартиры — для тайных встреч, для укрытия... В этой квартире Морозовой бывать еще не приходилось, но значения это не имело, потому что ко всем этим квартирам Морозова относилась как к номерам одной и той же гостиницы, почему-то раскиданным по разным улицам и переулкам.

Единственное, что бросилось в глаза, что подкупило, — это была та самая двуспальная кровать, на которую Морозова кинулась, как голодный кидается на свежеизжаренный бифштекс.

Спустя почти двое суток после инцидента в поезде Морозова все еще была в этой постели. И Шеф, кажется, отнесся к этому с пониманием.

— Я уже поговорил с мужиками, — сказал Шеф. — С Монголом и Дровосеком.

— Почему с ними, а не со мной? — спросила Морозова. Тут уже было не до сна и не до неги.

— Ты отдыхала...

— Неправда. Не поэтому.

— Ну, — ничуть не смущаясь, сказал Шеф. — Я просто знаю, что твоя версия будет самой убедительной. Поэтому сначала выслушал их. Для равновесия. И ты знаешь, Дровосек...

— Я с ним больше не хочу работать, — сказала Морозова.

Шеф понимающе кивнул:

— Ну да, конечно... Кстати, и он с тобой работать больше не хочет.

— Я счастлива, — с сарказмом бросила в ответ Морозова. С сарказмом и удовлетворением победителя. Если Дровосек больше не хочет с ней работать — ради бога! На все четыре стороны! Можно еще и поддать ногой по заднице для ускорения...

Шеф немедленно распознал нотки удовлетворения в ее голосе и тут же выжег их каленым железом.

— Но ты ведь понимаешь, что я не могу так поступить. Я не могу потакать капризам всех и каждого.

— Это не каприз! — Морозова возмущенно рявкнула и села в постели, сердито сдвинув брови на переносице и сжав кулаки. — Какой, к черту, каприз?! Можно сказать, вся операция завалилась из-за одного придурка, Кирсан пулю словил! А вы — каприз!

Шеф посмотрел на нее укоризненно, как на ребенка. Где-то совсем рядом зазвонил мобильник — Шеф порылся во внутреннем кармане пиджака, извлек телефон и отбросил его назад, за спину. Там вдруг появилась рука, которая этот телефон поймала, и через секунду Морозова услышала за стеной в соседней комнате произнесенное полушепотом: «Занят. Сильно занят. Перезвони...»

— Видишь ли, — Шеф чуть придвинул стул поближе к Морозовой. — Мне Дровосека из твоей группы убирать некуда. Никто его к себе не возьмет. И тебе я новых людей дать не могу. Сама знаешь почему.

Морозова знала. Никто не хотел «ходить под каблуком». Никто не хотел «прогибаться перед бабой». Никто не хотел быть «мамочкиным сынком». Так это называли те мужчины, которые работали в Службе безопасности «Интерспектра». Морозова могла быть рядовым членом любой пятерки — и она была им раньше. Морозова тянула службу наравне со всеми — и это признавалось. Однако когда после трех лет службы она затребовала у Шефа свою личную пятерку — на нее посмотрели как на сумасшедшую. Такого никогда не было и такого не планировалось.

Шеф сказал ей об этом, в глубине души понимая, что Морозова права. Она в предыдущие тысячу дней ежедневно подтверждала свой профессионализм. Профессионал должен двигаться вперед, двигаться по служебной лестнице, расширяя свои возможности. Иначе наступает смерть профессионала.

Эту истину Шеф обдумывал с разных сторон. Смерть профессионала могла быть не только фигурально, и в какой-то миг Шефу показалось, что проще действительно срежиссировать очередную автомобильную катастрофу для Морозовой, чем создавать себе многочисленные проблемы. Не угоди он строптивой бабе, она вполне могла переметнуться в другую структуру, да еще, не дай бог, к извечным врагам из «Рослава»...

С другой стороны, ему было бы жалко потерять Морозову — хоть в автомобильной катастрофе, хоть по-другому. Это был крепкий орешек. Один из ветеранов интерспектровской СБ, убежденный противник использования женщин в их работе, как-то обозвал Морозову «кобылой с яйцами». В его устах это был комплимент — вынужденный. Шеф не стал бы повторять эти грубости, однако в сказанном содержалась весомая доля истины. Морозова была лишена большинства недостатков, из-за которых наличие женщин в охранных структурах обычно не приветствуется. Она мыслила логически, она была вынослива физически, она не позволяла своей личной жизни (если эта жизнь вообще была) хоть как-то влиять на служебные дела. Она не устраивала истерик, и если она и сходила с ума раз в месяц, то делала это исключительно дома, закрывшись в дальней комнате на замок, без свидетелей.

Шеф припомнил и инцидент в Екатеринбурге, когда погиб напарник Морозовой (и вроде бы не только напарник), но Боярыня этого будто не заметила, несясь за машиной с убийцами и паля не переставая... Свидетель этого события впоследствии рассказывал Шефу, нервно куря:

— Это как будто... Это как будто и не баба. Это как будто и вообще не человек. Это — типа машины. В нее заложили программу, вот она и пашет... И ей абсолютно по фигу все остальное.

Шеф посмотрел говорившему в глаза и вдруг понял, что этот здоровенный опытный мужик, сам стреляный и пострелявший немало, — Морозову боится. И Шеф подумал, что это хорошо.

Хорошо не столько в общечеловеческом смысле, сколько хорошо для него самого. «Интерспектр», как любая крупная корпорация, не был лишен внутренних интриг, а с некоторых пор эти интриги пошли, что называется, в полный рост. Кресло под Шефом пока не качалось, но умный человек готовится к неприятностям заранее, и Шеф подумал, что в случае возможных неприятностей ему как раз пригодится машинообразная Морозова. Особенно если она будет чувствовать себя обязанной ему. Лично обязанной. Как японский самурай — своему господину. Ритуального сеппуку Шеф требовать не собирался, но вот что касается более мелких услуг... Такое не исключалось.

Конечно же, он не сказал о мотивах своих действий Морозовой. Ей должно было показаться, что происходит просто акт признательности ее заслуг перед корпорацией. В некотором смысле — премия.

— Ну хорошо, — сказал тогда Шеф. — Ты получишь то, что хочешь. Я только боюсь, что у тебя возникнут кое-какие проблемы с подбором людей...

— Но ведь вы мне поможете, — нагло заявила Морозова.

Шеф подумал с минуту и утвердительно кивнул. Он ей действительно помог, насколько это было возможно. Желающих идти под начало Морозовой, естественно, не нашлось. Даже те, кто имел с ней вполне нормальные отношения, не были готовы Морозовой подчиняться. Заставлять же Шеф никого не хотел. Точнее — почти никого не хотел.

Таких вот «почти» нашлось четыре человека. Им было впрямую сказано: или к Морозовой, или... Четверо выбрали Морозову. Четверых звали — Дровосек, Карабас, Монгол и Кирсан. В некотором смысле все это были «отбросы» Службы безопасности «Интерспектра». Их отбросили отовсюду, и последним шансом задержаться в корпорации в более-менее приличной должности осталась для них формируемая пятерка Морозовой.

Во-первых, это был Дровосек. Своенравный и плохо контролируемый костолом, успевший поменять уже три места работы внутри «Интерспектра» и вылетавший отовсюду с жуткими характеристиками. Споры Дровосека с начальством периодически выливались в натуральный мордобой, Дровосек выпивал, Дровосек не умел вовремя останавливаться. Шеф подумывал о том, чтобы вообще выкинуть этого типа, но тут возникала та же самая проблема, что и со многими — Дровосек слишком долго пробыл внутри «Интерспектра», он слишком много видел и слишком во многом участвовал. Окажись он на «вольных хлебах», моментально попал бы под колпак «Рослава». Дровосека либо перевербовали бы, либо просто вытащили бы из него всю информацию. Поэтому Дровосека можно было либо оставить, либо ликвидировать. Шеф незадолго перед этим санкционировал ликвидацию четверых сотрудников «Интерспектра» разного ранга, ему это не стоило нервного срыва или седины на висках, однако увлекаться одним-единственным методом решения проблем Шеф не хотел, а потому Дровосек оказался не на небесах, а у Морозовой в пятерке. То, что это для него являлось счастьем, Дровосек, кажется, так и не осознал.

Во-вторых, это был Монгол: случай во многом противоположный. Монгол обладал железной выдержкой, чисто восточным безразмерным терпением, а по уровню дисциплинированности его можно было ставить в пример всему личному составу интерспектровской СБ. Но Монгол был Монгол. В том смысле, что он не был русским, украинцем или белорусом. Он также не был поляком, чехом или словаком. Монгол был явлен миру в результате русско-калмыцкого брака, и степная кровь возобладала при формировании его внешности, что и привело в дальнейшем к появлению не совсем верного прозвища. Между тем в официальных правилах несения службы в «Интерспектре» было записано, что сотрудники СБ (отдел внешнего прикрытия) обязаны иметь такой-то рост, такой-то вес и — к несчастью Монгола — славянскую внешность. Это правило перекочевало в интерспектровские документы из практики КГБ, поскольку люди, формировавшие в начале девяностых Службу безопасности корпорации «Интерспектр» пришли именно из Комитета. Монгол проскочил в корпорацию в начале девяносто восьмого, когда «Интерспектр» переживал невиданный подъем, людей не хватало, и о правилах — тем более дурацких — можно было на время забыть. Однако потом был кризис, потом прошло очередное массовое сокращение в армии, желающих поохранять «Интерспектр» было множество, и большинство из них обладали недоступной для Монгола славянской внешностью. Во время очередной чистки внутри СБ Монгола таки убрали из отдела внешнего прикрытия, несмотря на все его заслуги. Поскольку отдел внешнего прикрытия составлял до восьмидесяти процентов от всей СБ, то переходить Монголу было особенно некуда. Он был недостаточно образован для технического отдела, и он был слишком самолюбив, чтобы сидеть на вахте где-нибудь во внутреннем коридоре главного офиса «Интерспектра». Оставался отдел секретных операций, так называемый отдел "А". Документы Монгола попали на стол к Шефу этого отдела как раз в те дни, когда формировалась морозовская пятерка. Монгол занял предложенное ему место и, кажется, даже не догадывался, что получил то, чего не хотели брать другие.

В-третьих, это был Кирсан. В его крови тоже было намешано всякого разного, но бросалось в глаза не это, бросалась в глаза его молодость. У Кирсана была невероятно гладкая кожа, осененная на щеках юношеским румянцем. У Кирсана были густая, идеально ухоженная темная шевелюра, большие грустные глаза и метр восемьдесят пять роста при весе в неполные семьдесят килограммов. В результате все женщины старше тридцати лет при встрече с Кирсаном испытывали плохо скрываемое желание приласкать его, подкормить, обогреть... Кирсан от этого приходил в бешенство, потому что сам себя он считал вполне состоявшимся программистом экстра-класса. Кирсан хотел быть взрослым и серьезным, ему же не верили, когда он говорил о своем возрасте — двадцать четыре года. В техническом отделе ему дружно давали восемнадцать с хвостиком и гоняли за кофе и пирожками в буфет. Кирсан несколько месяцев жил в состоянии прогрессирующего тихого отчаяния, а потом совершенно случайно вылил горячий кофе на брюки начальнику отдела. На следующий день ему предложили перейти в отдел "А". Кирсан едва не бросился на шею невзрачному мужчине с красными усталыми глазами, который оказался шефом отдела секретных операций, но тут молодому человеку пояснили, что руководить им будет женщина по фамилии Морозова. Кирсан представил новую порцию унизительной опеки с подкормкой, обогревом и сюсюканьем — и захотел придушить своего нового начальника. Но тут в кабинете появилась Морозова, и Кирсан вмиг понял, что на сюсюканье здесь рассчитывать не придется.

— Слабак, — холодно сказала Морозова. — Зачем он мне такой? Его отдачей сдует...

— Какой отдачей? — недоуменно спросил наивный Кирсан.

— Когда стреляешь, бывает отдача, — пояснила сурового вида женщина в джинсах и черном свитере.

— А мне что, стрелять придется? — с плохо скрываемым восторгом спросил Кирсан. Морозова фыркнула.

— Берешь мальчика? — спросил Шеф, пряча глаза. Кирсан еще больше захотел сомкнуть руки на его шее из-за этого «мальчика». — Бери, умный мальчик. Тебе пригодится.

— С умными у меня проблема, — согласилась Морозова. — Только... — она озабоченно посмотрела на Кирсана.

— Что — только?

— Ты никак не можешь убрать куда-нибудь вот эти румяна со своих щек? Меня они бесят!

— Меня — тоже! — немедленно заявил Кирсан. Впоследствии, несмотря на все неудобства работы в отделе "А" (выкручивание ушей Дровосеком по случаю хорошего настроения, язвительные замечания Морозовой по случаю плохого настроения), Кирсану это нравилось куда больше, чем беготня за кофе в техническом отделе. Он чувствовал себя на своем месте. И что касается техники — туг он был действительно умнее других членов морозовской пятерки. И умнее самой Морозовой.

И в-четвертых, был Карабас. Тут все было просто. Кара-бас был хорошим водителем, но ему было сорок пять. Ему было сорок пять, но у него имелись хорошие знакомые в верхушке СБ — те, кого он возил в предшествующие десять лет. Компромисс между амбициями Карабаса и его реальными возможностями был наконец найден — его отдали Морозовой. Там он был вроде бы как при деле, а с другой стороны, на это место никто особенно не рвался.

Вот так все и сложилось — сложилось не как кусочки мозаики, один к одному, контур к контуру, а как странная, ни на что не похожая машина, собранная из деталей разных марок. Тём не менее машина заработала, и чем дальше, тем лучше. Впрочем, шеф отдела "А" в этом и не сомневался. Настойчивость и непреклонность в достижении поставленной цели у Морозовой были видны невооруженным глазом. В результате Дровосек слегка поутих, Кирсан не допускал очевидных молодежных глупостей, а Монгол с Карабасом просто делали свое дело.

Пока четверо из пяти не сели в поезд Москва — Санкт-Петербург.

— Так, — Морозова восседала среди подушек и одеял, словно какой-нибудь восточный султан, а Шеф навроде робкого визиря томился рядом, клоня голову и не решаясь подсесть поближе. — Но ведь все равно по-прежнему не получится. Я не хочу работать с ним, он не хочет работать со мной. Кому-то из нас ты должен пойти навстречу, а результат будет один...

— Результат, — сказал Шеф, не поднимая глаз. — Будет такой. Или вы с Дровосеком договариваетесь о мире и дружбе...

— Черта с два, — отчеканила Морозова.

— ...или я тебя перебрасываю в пятерку к Кабанову.

— А Кабанова куда?

— Никуда. Он там останется за старшего. И остальных твоих разбросаю куда-нибудь.

— Так нельзя, — сказала Морозова очень серьезно.

— Очень даже можно, — заявил Шеф совсем не командным тоном, совсем негромко и не пафосно, однако с той долей невеселой обреченности в голосе, что дала Морозовой понять: Шеф говорит правду, и в этой правде он убежден на сто процентов. — И ты подумай, как все теперь будет...

— Ладно, — Морозову стало раздражать, что Шеф разговаривает с ней, не поднимая глаз. Это походило на демонстрацию презрения, и Морозова голосом дала понять, что сдаваться не собирается.

Морозову очень удивило бы, откройся истинная причина внимания Шефа к прикроватному коврику и невнимания к собственно Морозовой. Шеф опасался, что будет слишком долго задерживать свой взгляд на напрягшихся сосках ее грудей под тонкой тканью хлопчатобумажной майки.

— Теперь я хотел бы все же услышать твою версию, — сказал Шеф, по-прежнему сосредоточенно глядя в пол. — С начала и до конца. Хотя я уже догадываюсь кое о чем из того, что ты скажешь. Ты скажешь, что во всем виноват Дровосек...

— Нет, — сказала Морозова. — Я так не скажу. Во всем виновата я.

Шеф так удивился, что поднял голову, потом спохватился, но было уже поздно — Морозова перехватила его взгляд и ехидно усмехнулась краем рта.

— Рассказывай, — морщась, как от зубной боли, проговорил Шеф.

Борис Романов: под колпаком

Борис заметил слежку, когда свернул с Варшавки. Громоздкий темный джип не покатил дальше по шоссе, а последовал за романовским «Ауди» в направлении жилого комплекса «Славянка-2». Отрываться или делать какие-то еще специфические действия было поздновато, да и смысла не было — на проходной в «Славянке» сидели не какие-нибудь бабки-пенсионерки, там сидели вооруженные мужики из СБ, способные моментально разобраться с кем угодно, будь он трижды джипастым и четырежды крутым. При условии, что этот «кто угодно» представляет опасность для компании «Рослав» и ее сотрудников. Поглядывая в зеркало заднего вида, Борис подумал, что СБ — не такая уж и плохая вещь, даже если они там знают все о сочинской оргии девяносто восьмого года...

Борис затормозил перед воротами, опустил левое стекло, ожидая охранника. Джип плавно встал сзади, и Борис, не выдержав, стал говорить человеку в униформе СБ, одновременно протягивая ему идентификационную карту:

— Держите... Там за мной машина, еще с Варшавки... Черт...

— Что-то не так? — поинтересовался охранник. Борис вздохнул, наблюдая в зеркале жизнерадостную морду Монстра, высунувшуюся из джипа.

— Все в порядке...

На парковке Борис подошел к джипу и злобно пнул по тугим покрышкам, мстя за пережитые минуты беспокойства.

— Это же не твоя машина, — сказал он Монстру.

— Моя, — лучась самодовольством, ответил тот. — Ясный пень, моя.

— А где «девятка»?

— Продал. Решил, что хватит ездить как засранец. Купил настоящую мужскую тачку. Ведь правда — солидно смотрится?

— Солидно... — сказал Борис, припоминая чьи-то слова о том, что подобные машины существуют не для езды, а для того, чтобы показывать на них и говорить: «Вот моя тачка...»

— У тебя тоже ничего, — в утешение Борису сказал Монстр. — У тебя машина женатого серьезного человека. А у меня... — он сжал кулак и потряс им в воздухе. Борис не понял, что это значило. Вероятно, что-то приятное для Монстра.

— Такие покупки обычно обмывают, — напомнил Борис. — Или ты решил всех продинамить?

— У меня после покупки бабок не осталось, — пожаловался Монстр. — Причем в полном смысле слова. Сотню не подбросишь?

— Рублей?

— Обхохочешься, — скорчил гримасу Монстр. — Баксов, ясный пень...

— С собой у меня нет, пойдем в квартиру поднимемся...

— Пойдем, — с охотой согласился Монстр.

Это место напоминало какой-нибудь подмосковный санаторий — аккуратные асфальтовые дорожки, много растительности, неторопливо прогуливающиеся люди... Не соответствовали санаторному облику лишь многоэтажные дома и доносившийся шум машин, напоминавший, что это все-таки не Звенигород, а юг Москвы. Земля под жилой комплекс «Славянка-2» была выкуплена корпорацией «Рослав» у московского правительства точно так же, как чуть раньше была выкуплена земля под комплекс «Славянка-1», а чуть позже — под «Славянку-3». Руководство корпорации предпочитало, чтобы сотрудники жили на отделенных от остального мира участках, в комфортабельных квартирах, в домах со своими магазинами, прачечными, парикмахерскими и кафе. На территории каждого жилого комплекса находились детские сады, школы, спортивные комплексы, так что необходимость покидать охраняемую территорию была сведена к минимуму. А у СБ, в свою очередь, меньше болела голова о безопасности семей сотрудников «Рослава». «Славянка-2» занимала несколько гектаров, и вся эта территория была обнесена по периметру трехметровым забором, оснащенным камерами слежения, периметральными ультразвуковыми датчиками и тому подобными устройствами, целью которых было отгородить своих от чужих. Борис и Монстр были своими. Предполагалось, что на территории жилого комплекса им должно быть хорошо и спокойно. Возможно, с Монстром так все и обстояло. Но с Борисом совсем нет. Это заметил даже Монстр, которого трудно было заподозрить в излишней чуткости к ближнему.

— Боб, а Боб... — с какой-то непривычной для себя интонацией произнес Монстр. Как будто он пытался быть деликатным, но не знал, как это делается. — Боб, у тебя все в порядке?

— То есть? — Борис не сбавил шага в направлении лифта, но вопрос ударил его прямо под дых. «У меня не все в порядке, Монстр. У меня офигенно не все в порядке. Мне на прошлой неделе показали, как мужику перерезали горло. И потом мне сказали, что так и надо. А я согласился. Потому что я не хочу, чтобы мне перерезали горло. Я согласился, но легче мне от этого не стало. Так что — не все у меня в порядке, Монстр... И сотней баксов мою проблему не решить». — Ну, мне кажется, будто напряги у тебя в последнее время... — сказал Монстр. — Это чисто мое впечатление... Нервы, да? Пашешь много?

— Нервы... — Борис посмотрел на Монстра сверху вниз. Странно, что это не пришло ему в голову раньше. Монстр по работе имеет доступ к той же информации, что и он, Борис. Стало быть, Монстра тоже должны были подвергнуть проверке.

— Эй, ты чего?

Борис схватил Монстра за грудки, втащил в кабину лифта и прислонил к стене.

— Я тебя спрошу, — прошептал Борис. — А ты мне ответь. Все останется между нами — и мой вопрос, и твой ответ. Ясно?

Монстр на всякий случай кивнул.

— Тебя приглашали в главный корпус? На шестнадцатый этаж? В сектор "Д"? Тебе показывали там фильм?

— Это уже четыре разных вопроса, — сказал Монстр, демонстрируя математическое образование. — Мне на все отвечать?

— Пожалуйста, — прошептал Борис. В этот моменту него было такое выражение лица, что Монстр был готов куда на большее, чем ответ на четыре простых вопроса.

— В главном корпусе я был, — признался Монстр. — Но не на шестнадцатом этаже. И фильмов мне там никто не показывал. Я слышал, там есть зал «Долби-сарраунд», там рекламные ролики прогоняют, прежде чем запустить их на телевидение...

— Какое, к черту, «Долби-сарраунд»?! — Борис недоуменно уставился на коллегу. — Там обычная видеодвойка. Кассету вставляешь, и вот тебе кино...

— Порнушка, что ли?! Ты ходил в главный корпус смотреть порнушку?! А я? А меня почему не взял?

Монстр был безнадежен. Борис отпустил его и нажат кнопку своего этажа. Монстр еще некоторое время трепыхался по поводу порнушки, но Борис успокоил его одной лишь фразой:

— Ты знаешь, оказывается, в СБ в курсе насчет той нашей поездки в Сочи.

— А? — притих и вжался в стену кабины лифта Монстр.

— В деталях, — сказал Борис. — Вплоть до твоих болезней. Кажется, у них даже видеозапись есть.

Монстр гневно шмыгнул носом. Кажется, он был расстроен, но не был изумлен.

— М-да, — сказал он. — Говорили мне умные люди...

— Что именно?

— Что мы тут все под колпаком...

— В смысле?

— В смысле, что вся эта хренотень выстроена не просто так... Это штука навроде того здания американского посольства, что наши строили в семидесятые. Там с фундамента радиозакладки шли, чтобы все здание слушать. Вот и здесь — везде глаза и уши. Везде микрофоны и скрытые камеры. В коридорах, в магазинах, в квартирах. Служба безопасности, понимаешь? Типа они обеспечивают нашу безопасность. А на самом деле они держат нас под колпаком...

— Везде — глаза и уши?

— Везде, ясный пень...

— И в лифте?

— Оп, — сказал Монстр. — Вот это я как-то не подумал... А с другой стороны...

— С другой стороны, это лучший способ проверить — прав ты или нет. Если прав и здесь везде глаза и уши, то завтра тебя вышибут с работы. Ну и меня тоже. А если не вышибут, значит, и нет ничего...

— Боб, все не так просто, — предупредил его Монстр. — Там же не кретины сидят. Они нас не вышибут. Они сделают вид, что ничего не слышали. А ты подумаешь, что никаких микрофонов нет, расслабишься, будешь трепаться... А они будут тебя контролировать. А они будут все про тебя знать.

— Так и с ума сойти можно, — сказал Борис, выходя из лифта.

— Ясный пень, — согласился Монстр. — Только дай мне сотню, прежде чем свихнешься.

Монстр свою сотню получил и даже больше — он получил бесплатный ужин. Марина, жена Бориса, всегда умилялась неприкаянным и неухоженным видом Монстра, лишенного семейного уюта и тепла. Ужин успокоил Монстра в его подозрениях насчет душевного состояния Бориса — человек, которого дома так кормят, не может быть несчастлив.

— Человек, который разъезжает на такой машине, как у тебя, тоже не может быть несчастлив, — заметил Борис.

— А что я? Разве я жалуюсь? У меня все в ажуре! Разве по мне не видно?

— Видно, — кивнул Борис. — Если не считать того, что ты месяца два уже ходишь на работу в одном и том же свитере.

— Тут уж одно из двух, — развел руками Монстр. — Или машина, или свитер. Кстати, это не один и тот же свитер. У меня их... четыре. Все одинаковые.

— Я верю тебе, — сказал Борис, похлопав Монстра по плечу. — Так же как я верю Дарчиеву, когда он рассказывает про свою безумную любовь с Софией Ротару в восемьдесят первом году...

И вроде бы все стало хорошо и спокойно — на то он и дом, чтобы человек там чувствовал себя именно так, чтобы было где человеку укрыться от жестокости и холода окружающего мира. Олеська что-то рассказывала про гимназию, Марина тоже что-то смешное вспомнила, журнал какой-то показывала... Вроде бы мелочи, но Борис отвлекся, забылся, перескочил с волны страха и беспокойства на волну тепла и расслабленности.

Чтобы перед самым сном, в ванной, глядя в зеркало на свое и вправду не пышущее здоровьем лицо, понять простую истину.

Монстр и он имеют доступ к одинаково секретной и ценной информации. Его, Бориса, потянули на проверку. Монстра — нет. Монстр не мог так хорошо прикидываться, это ведь всего лишь Монстр, а не Роберт де Ниро.

И какой отсюда вывод? Вывод получался такой — Монстр у СБ не вызывал подозрений. Может, они считали его за придурка, но подозрений у них он не вызывал.

А вот Борис... Он внезапно задумался — действует ли в СБ презумпция невиновности?

Ответ был скорее отрицательный, чем положительный.

Боярыня Морозова: разбор полетов

— Виновата я, — сказала Морозова. — Потому что мне нужно было передать руководство кому-то другому. Например, Монголу. Я не могла руководить, потому что находилась внутри. У меня не было возможности двигаться, у меня не было маневра, у меня не было всей нужной информации. Руководить должен был человек снаружи. Я это не просекла.

— Понятно, — сказал Шеф. — Давай дальше, — сказано было с легкостью и почти что с равнодушием, как будто Морозова брала на себя кражу гнилого яблока из чужого сада, а не провал важной операции. Эта интонация могла обмануть многих — но не Морозову.

— Все пошло не так, — сказала она. — На вокзале объект был один, без прикрытия. Так мне передал Дровосек, но я ему не поверила. Но в вагоне тоже прикрытия не было. Объект был совершенно один, поэтому весь ваш дурацкий маскарад был излишним, — Морозова не без удовольствия вставила эту шпильку. — Все эти костюмчики, накладные задницы, макияжи... Его никто не прикрывал, и это было настолько неправдоподобно, что я не поверила. Я выждала время, но никто его не проверил. Он был сам по себе. Тогда я запустила в купе Кирсана, и мы стали работать. Тут все вышло без проблем, мы его раскрутили, и Кирсан получил от объекта почти все, что нужно... Нам немного не хватило времени. Я успела задать объекту вопрос: обещали ли ему сопровождение до Питера или что-то в этом духе. Объект ответил отрицательно. Тогда у меня появились подозрения. К сожалению, все происходило слишком быстро, чтобы я пришла к правильному заключению. Это тоже моя вина, — сказала Морозова, едва сдержавшись, чтобы не добавить: «Очень трудно быть умной в дурацком розовом костюмчике!»

— Какого рода подозрения? — задумчиво проговорил Шеф.

— Этот парень был слишком прост. Он классно делал свою работу, иначе бы его не привлекли в «Рослав», но в практической плоскости... У меня появилось ощущение, что парня каким-то образом кинули. Я только не могла понять — как. У меня возникла идея, что ему подсунули чемодан фальшивых денег, но парень сидел на деньгах в буквальном смысле слова, и проверить я не успела...

— Фальшивые деньги? — Шеф пожал плечами. — А в чем смысл? Просто сэкономить? Ну а если бы парень рассердился и рассекретил ту программу, что он сделал для «Рослава»? Кстати, деньги настоящие. Тут ты ткнула пальцем в небо.

— И все равно ощущение у меня было правильное, — гнула свою линию Морозова. — Его решили кинуть. Люди из «Рослава» увидели в нем лоха и обошлись соответственно.

— Но ты не могла понять — как именно его кинули...

— Тём более что никто из «Рослава» в поезд не сел. Я стала думать, что подвох состоится в Питере... А еще я подумала — что бы я сама сделала на месте людей из «Рослава»? У меня есть программист, который сделал очень важную и очень секретную работу. Но это парень со стороны, поэтому ему нельзя верить до конца. Никогда нельзя быть уверенным, что за большие деньги или под угрозами он не раскроется. Как мне обезопасить себя и не потерять отличный пакет защитных программ? Я бы ликвидировала программиста.

— Жаль, что тебя не осенило пораньше... Но это так, пожелание, — поспешно добавил Шеф.

— Меня сбило, что Дровосек не засек сопровождающих из «Рослава», — повторила Морозова, хмуро глядя перед собой. — Я все-таки не считаю Дровосека полным кретином... К тому же там был Монгол. Они оба никого не заметили. И я до сих пор не знаю, откуда взялись те трое. Я только знаю, что они прошли в наш вагон с той стороны, которую прикрывал Дровосек.

— За это ты ему и врезала, — подытожил Шеф, вздохнул, привстал со стула и на мгновение скрылся в соседней комнате. Вернулся он с кипой газет под мышкой. Шеф бросил газеты на постель, выбрал из них одну, развернул перед Морозовой первую страницу. Вверху сияли какие-то губернаторские лысины, а чуть пониже заголовок кричал: «Кровавое путешествие: трое не добрались до северной столицы». Еще ниже размещались три небольшие фотографии, в одной из которых Морозова узнала улыбающегося Тёму. Что-то неприятное кольнуло ее в районе желудка — возможно, легкие угрызения совести, а возможно, она просто хотела есть.

— Знаешь, кто это? — Палец Шефа неласково потыкал в хари на двух остальных фотографиях. — Они не имеют к «Рославу» никакого отношения. Мы прошлись по информационным базам МВД, так вот, там обе эти хари имеются. Это — Слоник, это — Валера Рыжий. Проходили по делам подольской преступной группировки. Третий, кстати, оттуда же. Куцый его звали. В газеты он не попал, потому что его тело мы утащили из поезда. Едва успели. Теперь все выглядит так, будто на твоего программиста напали трое, убили его, деньги забрали. Но ушел из троих только один, этот самый Куцый. Пусть заказчики мероприятия теперь его поищут — время потеряют, да авось и засветятся. А мы пока успеем попользоваться теми сведениями, что Кирсан вытянул из программиста...

— Как он? — спросила Морозова. — Кирсан, я имею в виду...

— А я уж думал, ты не спросишь, — без укоризны в голосе произнес Шеф. Он знал и за собой тот же самый грех — относиться к людям как к носителям определенной функции и интересоваться в первую очередь выполнением функции, а не самочувствием людей. Ему сложно было винить в том же самом Морозову. — С Кирсаном нормально... Но неделю-другую он проваляется. Слава богу, на диктофоне и на тех листках все более-менее разборчиво. Так что можешь себя особенно не терзать — дело-то сделано. Не так гладко, как хотелось бы, но, думаю, на пару суток мы задурили всем головы — выглядит так, будто все сошло по их плану. Программиста замочили, деньги у него взяли, осталось только найти Куцего с чемоданом. А он, может, со страха залег на дно. Пережидает, — усмехнулся Шеф. — И найти его будет нелегко. Тебя в том поезде не было — всю информацию из компьютеров МПС мы стерли.

— Получается, что «Рослав» убрал Тёму руками наемных бандитов? Почему не сам?

— Хороший вопрос. Ответа я не знаю. Хотя... Дровосек ведь отслеживал прикрытие со стороны «Рослава» — и не нашел его. А на подольских бандитов его никто не ориентировал — вот они и прошли мимо него без проблем. Трюк сработал, — признал Шеф. — Но трюк был очень рискованный... Хотел бы я знать, кто там в «Рославе» принимает такие решения. Надо же — связаться с бандитами и сказать им: «Ребята, завалите одного парня в поезде. При нем бабки, это и есть ваш гонорар». Ребята вопросов задавать не будут... И «Рослав» к убийству потом за уши не притянешь.

— Раньше они так не работали, — сказала Морозова.

— Раньше не работали, — согласился Шеф. — Но ведь все меняется, разве нет? И не всегда это перемены к лучшему.

Борис Романов: под колпаком (2)

На следующий день его не потащили в СБ для разбирательств и не вышибли с работы. Отсюда можно было делать взаимоисключающие выводы: то ли никаких микрофонов в лифте не было и в помине, то ли в СБ решили дать Борису с Монстром еще немного порезвиться. Борис не стал ломать над этим голову, он просто поехал на работу, отпахал там положенное количество часов, стараясь общаться только с монитором и не думать ни о чем, кроме длинных строчек с цифрами... А потом он поехал домой, чтобы успеть перекинуться парой фраз с дочерью, прежде чем она пойдет спать, и посидеть минут двадцать с женой у телевизора, прежде чем в сон потянет его самого... А утром снова в машину и снова на работу. А потом — снова вечер. А потом — снова утро. Чрезвычайно интересная и насыщенная жизнь. Борис был бесконечно счастлив, вспоминая похожие одна на одну недели — от января до мая. Потом становилось легче, потому что наступала весна, ощутимая, яркая, палящая радостным солнцем. В мае становилось окончательно ясно, что прожит еще один годичный цикл, и стало быть, скоро будет отпуск, и можно будет на две недели вырваться из утомительной до смерти круговерти...

— Я думала об отпуске... — сказала Марина, поймав тот краткий промежуток времени, когда Борис уже приехал с работы, но еще не завалился спать.

— Знала бы ты, как часто я о нем думаю, — пожаловался Борис. — Иногда мне кажется, что я просто не доживу до июля...

— Случайно зашла в турагентство... Там неплохие туры по Европе. Как ты на это смотришь?

— Мы поедем в Турцию, — сказал Борис, на ощупь отыскивая чашку с кофе. Странно, но его уже не спасали и тонизирующие напитки. То ли он слишком утомился, то ли все дело было в нервах.

— Мы уже были в Турции, — напомнила Марина, и Борис услышал в ее голосе легкое неудовольствие. — Мы там два раза были. Мне кажется, достаточно. Почему бы не съездить в Европу?

— Потому что у нас пансионат в Турции, — пояснил Борис. — А в Европе у нас нет пансионата. Говорят, будто в Испании что-то там затевается, но это все еще вилами на воде писано...

— То есть тебе на работе опять дают путевку в Турцию?

— Угу...

— Ну так откажись.

Борис нахмурился и отлепил спину от мягкой спинки дивана.

— Я не могу отказаться.

— Как это?

— Потому что мне ее не предлагают. Мне ее дают. В данном случае это все равно что командировка. От этого не отказываются.

— Это бред какой-то... Это отпуск, а не командировка!

— Это отпуск с ограничением свободы передвижения. Или мы едем в Турцию, или мы вообще никуда не едем.

— Да кто это придумал?!

— Большие люди, — Борис потыкал пальцем в потолок. — Не переживай, это не только меня касается...

— Я вчера разговаривала с женой Бондаренко, так они едут на Мальту! Они не едут в Турцию!

— Бондаренко? — Борис наморщил лоб. — Ну, значит, у того отдела, где работает Бондаренко, пансионат на Мальте.

— Они сами так решили! Они сами решили поехать на Мальту — и они едут! Почему мы не можем сами решить?!

— Это жена Бондаренко так думает — будто она сама решила... На самом деле за нее все уже давно было спланировано. Или... Это тот Бондаренко, что на третьем этаже? У которого собака?

— Да, это он...

— Ну, — снисходительно усмехнулся Борис. — Его могут отпустить куда угодно. Хоть в Израиль, хоть в Штаты. Потому что он ноль. Потому что он не представляет никакой ценности. О нем не беспокоятся, как обо мне.

— А ты, получается, очень ценный?

— Получается, так.

— Из-за твоей ценности мы будем до конца жизни ездить в один и тот же пансионат?!

— Я же сказал, будет еще в Испании...

— А может, из-за твоей ценности нам с Олеськой скажут сидеть дома и на улице не показываться?! Что это за дурацкие правила?! Кто им дал такое право — лишать людей свободы выбора...

— Фирма обеспечивает нашу безопасность, — скороговоркой, как само собой разумеющееся, проговорил Борис. — В обмен на это мы жертвуем частью своих свобод. Мне кажется, это разумный обмен. В том турецком пансионе ты можешь быть полностью спокойной за Олеську, за себя, за меня...

— То есть для тебя — это нормально?

— Это для меня приемлемо.

— Ты стал просто как зверек какой-то дрессированный... Тебя приручили, раскормили, вот ты больше и не замечаешь, что сидишь в клетке.

— Ты тоже сидишь со мной в клетке, — напомнил Борис. — Эта клетка стоит не меньше трехсот тысяч долларов...

— Квартиры из жилого комплекса не продаются на свободном рынке, — напомнила Марина. — Так что цена ей не триста тысяч баксов. Ее цена — это твоя и моя свобода...

— Ты не в настроении сегодня, — заметил Борис. — Это странно. Ты же специально ушла с работы, чтобы не дергаться, не нервничать...

— Вероятно, я ошиблась. Источник моих стрессов — не в работе, а в доме. Точнее, в осознании того, что я по-прежнему не могу делать то, чего хочу.

— Лично я хочу спать, — признался Борис. — И ты можешь обижаться сколько вздумается, но когда я приползаю с работы, а ты мне начинаешь жаловаться на свои трудности, выдуманные за день... Как-то мне не очень все это нравится. У меня и на работе хватает головной боли.

Только он это сказал, как головная боль действительно пришла. Только он это сказал, Марина и вправду обиделась. И никак не отреагировала на просьбу мужа поискать растворимый аспирин. Борис поворчал и сам пустился на поиски, которые закончились ничем. Борис поворчал чуть погромче, но потом все же накинул куртку, вышел из квартиры, спустился на лифте вниз и двинулся в сторону круглосуточного супермаркета, где работал и аптечный киоск. Идти было всего ничего, к тому же Борис надеялся, что свежий воздух подействует благотворно и изгонит головную боль еще до дверей магазина.

Ему и вправду полегчало, но не настолько, чтобы он забыл о лекарстве. Под мирное тявканье выгуливаемых собак Борис добрел до супермаркета, толкнул дверь и оказался в радостном разноцветном мире сотен совершенно необходимых товаров, замерших на длинных полках в ожидании покупателей. Борис скорым шагом миновал продовольственную секцию, преодолел залежи хозяйственных товаров и уперся в стену — аптечного киоска на прежнем месте не было. Озабоченный, он развернулся и стал прочесывать супермаркет ряд за рядом — как назло, ни одна из болтливых продавщиц-консультантов на пути ему не попадалась: они словно попрятались и ждали, когда перестанут быть Борису нужными.

Наконец Борис вспомнил о существовании подвешенных к потолку указателей — задрав голову, он стал высматривать нужную ему надпись и вроде бы уже высмотрел в дальнем конце торгового зала...

— Здравствуйте.

— А? — Борис оглянулся и не сразу понял, от кого исходит негромкое приветственное слово. Высокорослый прыщавый парень стоял у полки с мужскими дезодорантами, слева от него призывно улыбалась картонная девица с новым шампунем в руках, а еще левее стоял, чуть ссутулившись, немолодой мужчина в расстегнутом длинном плаще, под которым виднелся дорогой костюм. По костюму Борис его и узнал — это был сосед по просмотровому залу. Шестнадцатый этаж главного корпуса, сектор "Д". Мужчина смотрел на Бориса немного смущенно, будто просил о каком-то одолжении.

— Здравствуйте, — сказал Борис. Высокий парень обернулся, убедился, что обращаются не к нему, и удалился в недра парфюмерного отдела.

— Мы виделись, — не очень уверенно сказал немолодой мужчина и сделал шаг навстречу Борису. Это движение пояснило многое — в кейсе, который мужчина держал, зазвенели, столкнувшись, бутылки. От самого держателя кейса повеяло алкоголем, а небольшая коробка, которая была у мужчины в другой руке, судя по надписи, гарантировала избавление от запаха спиртного изо рта.

— Я помню, — ответил Борис, не двигаясь с места и пытаясь сообразить — не допускает ли он ошибки. Должен ли он признавать факт того просмотра? Должен ли он обсуждать тот просмотр, если мужчина начнет такой разговор? Не ошибся ли он, когда сказал человеку с кейсом: «Помню»? И не провокация ли это? Не продолжение ли это проверки со стороны СБ?

Борису захотелось убежать куда-нибудь в сторонку минут на пятнадцать, все хорошо обдумать, а уже затем снова подойти к мужчине, решившему прикинуться трезвенником.

Но бежать было поздно — мужчина сделал еще один шаг и оказался рядом с Борисом. Теперь можно было совершенно точно утверждать, что исходит от человека с кейсом не просто запах спиртного, а запах насыщенный, прочный, стойкий. Немало нужно принять разных напитков, чтобы заработать такой запах. И это тем более было странно, что по всем приметам мужчина занимал высокое положение в корпорации. Такие люди если и пьют, то за плотно закрытыми дверями, чтобы потом личные водители транспортировали тело точно в квартиру — и опять-таки плотно закрыли дверь. Что-то должно было случиться, если люди высокого ранга начинают бегать в супермаркет за бутылками. И Борис, кажется, знал, что случилось.

— Как у тебя со сном? — не слишком внятно выговорил мужчина. Его помятое временем и стрессами лицо сохраняло то же смущенно-растерянное выражение.

— Нормально, — сказал Борис, фиксируя боковым зрением наличие рядом аж двух видеокамер. Они висели абсолютно открыто и предназначались вроде бы не для слежки за сотрудниками «Рослава», а для предотвращения воровства... Но так или иначе факт беседы Бориса с безымянным мужчиной сейчас фиксировался на пленку. Самообладания и хладнокровия Борису это обстоятельство не добавило.

— Хорошо спишь? — с завистью спросил мужчина. — А я — нет...

Борис не знал, что нужно сказать в ответ. Посочувствовать? Пожаловаться на свою головную боль?

— Я нажрусь таблеток, чтобы уснуть, — продолжал негромко говорить мужчина. — А потом все равно просыпаюсь — в три часа, в четыре... Когда темно. Смотрю в потолок. И вижу там того парня... Ну, который тогда в телевизоре...

— Извините, — Борис сделал попытку отойти в сторону, но понял, что мужчина вцепился ему в рукав двумя пальцами, вцепился крепко. Вцепился, чтобы договорить свое до конца. Бориса от его слов прошиб холодный пот.

— Я его вижу на потолке... Вижу весь тот фильм от начала и до конца... Как он говорит... И как его — ножом... И жену его вижу...

— Я не понимаю, о чем вы говорите! — вдруг вырвалось у Бориса. Мужчина недоверчиво посмотрел Борису в глаза, как бы спрашивая — ну и зачем ты мне врешь, парень? «Затем, что я хочу пройти проверку! И я не хочу стать новой жертвой в новом фильме, который будут потом показывать другим людям, чтобы запугать их до полусмерти... Чтобы устроить им проверку...»

Мужчина выпустил рукав Борисовой куртки и отшатнулся, словно увидел в глазах Романова нечто отталкивающее. Нечто столь же страшное, что и картины, появлявшиеся посреди ночи на потолке и превращавшие дорогую, недавно отремонтированную квартиру в ад.

— Это все неправильно, — жалобно сморщившись, сказал мужчина. — Так не надо было делать... Человек же работал, отдавал силы, время... Ну, ошибся, ну наказать его нужно было, но ведь не так же! И жену — зачем жену-то?! Я вот тоже сколько лет уже... И мне — такое показывают! Не надо было так делать... Если предупредить хотели — мол, смотрите у нас... Можно было по-другому, не так...

Борис осторожно качнул головой, что можно было воспринять и как знак согласия, и как просто выражение сочувствия к расстроенному и подавленному человеку. К тому же слегка выпившему.

— И зачем же было того мужика сразу — так... — мужчина говорил все тише, но Борис различал каждое слово, потому что слова эти были о том, что не давало покоя и ему самому. — Ведь и по суду бывают ошибки, когда смертный приговор выносят. Сначала расстреляют, а уже потом выяснят, что не виновен... Так ведь тут тем более может случиться... Выяснят — не виноват был мужик, ошибка вышла... Про жену я не говорю, само собой, не стоило ее... А уже поздно... А уже и не исправишь... А-а-а-а... — он махнул рукой, пошатнулся, вспомнил про оброненный пару минут назад аэрозоль против алкогольного запаха изо рта, нагнулся за ним, снова пошатнулся и едва не упал. Борис инстинктивно протянул руку, чтобы поддержать его, но мужчина устоял, выпрямился, снова посмотрел на Бориса и устало сказал, подводя всему неутешительный итог:

— Вот так...

— Осторожнее... — с запозданием вырвалось у Бориса по поводу опасных наклонов за аэрозолем. Мужчина же понял произнесенное слово как-то по-своему и изменился в лице. Не в лучшую сторону.

— Осторожнее? Так ты... Ха! — выдохнул мужчина, как будто только что совершил крупную и непоправимую ошибку. — Так ты — оттуда...

— Откуда?

— Тогда все понятно. Понятно, почему ты так на меня смотришь. Но я же пьяный. Я просто пьяный. Так что забудь все, что я наболтал, ладно? Ладно?

Борис не мог сопротивляться умоляющему выражению в его глазах и сказал:

— Ладно.

— Вы молодцы, ребята, — сказал мужчина уже громче. — Все правильно вы делаете. Так и надо. Главное — чтобы порядок и дисциплина. А то пораспускаются все... Я полностью поддерживаю... И одобряю. Так Челюсти и скажи...

— Кому?

— Челюсти, — повторил мужчина. — Это ведь наверняка его идея. Это он у вас главный массовик-затейник...

Вот тут она и возникла как из-под земли.

— Лена, — спросил Борис, прочитав надпись на карточке. — Где у вас тут аптечный киоск? Мне аспирин нужен — позарез...

— Я вас провожу, — охотно предложила продавщица и повела Бориса, закладывая отчаянные виражи на поворотах и развивая спринтерскую скорость на прямых дистанциях. Она здесь чувствовала себя как опытный проводник в лабиринте, а мужчина с кейсом остался позади, затерялся в лабиринте, и Борис не испытывал ни малейшего желания его отыскивать. Хватало и собственных кошмаров.

Он купил еще литровую бутылку газированной минералки и пластиковый стакан, тут же растворил в воде две таблетки и выпил, а потом смотрел через окно на башни многоэтажек и желтые кляксы фонарей, смотрел и ждал, пока сдохнет ноющая навязчивая боль в его черепе.

Боль вскоре ушла, Борис побрел домой, отчаянно зевая и поеживаясь от весеннего холода, который воспринимался как досадное недоразумение, в отличие от предзимних ноябрьских холодов.

«Он был просто пьян, — твердил Борис как мантру. — Он был просто пьян... А еще он боялся не пройти проверку. Как и я. Вот отсюда и кошмарные картины на потолке...»

В беспокойных раздумьях он ложился спать, но утренние хлопоты убили страх, убили вчерашние тягостные мысли. Борис добрался до работы, включил компьютер и ушел внутрь носившихся где-то в виртуальном пространстве денежных потоков...

Его больше не вызывали в СБ, и вроде можно было посчитать проверку законченной, можно было расслабиться и жить дальше, вычеркнув ненужное из памяти. Но в начале мая он снова увидел того человека — того, с которым они смотрели фильм, а потом вели странный диалог в супермаркете. Теперь он выглядел куда более серьезно и торжественно. Он был на портрете, который несли впереди гроба. Из тех, кто шел следом, больше всего было сотрудников СБ. Они были в форме.

Борис не стал приближаться, он навел справки некоторое время спустя. Ему назвали официальную версию: выпадение из окна в состоянии алкогольного опьянения. Мужчине было пятьдесят шесть лет, и он занимал пост вице-президента в строительной компании, входившей в систему «Рослава».

Не совсем отдавая себе отчет в своих поступках, Борис отправился в тот самый супермаркет, купил бутылку виски, ушел в дальний конец парка, сел на лавку и стал пить из горлышка.

Вскоре он стал явственно ощущать запах и жар горящих мостов.

Боярыня Морозова: зацепка

В один из дней ранней осени Морозова шла по охраняемой территории между корпусами «Интерспектра» и ела яблоко. Можно было в принципе еще на первом контрольно-пропускном пункте нырнуть под землю в тоннель и пройти в нужное Морозовой место — подземные коммуникации связывали между собой все здания этого комплекса. Но Морозова решила прогуляться по поверхности, благо погода способствовала прогулкам. Стояло так называемое бабье лето — то бишь лето ненастоящее, притворное, обманчивое, как и вся женская сущность. Что ж, Морозова не стала бы открещиваться от этого ярлыка. Ей приходилось и притворяться, и обманывать... В конце концов, за это ей и платили деньги. За это и еще за многое другое, столь же неблаговидное, если мерить мерками христианской морали или Уголовного кодекса Российской Федерации. Но руководству «Интерспектра» было нужно, чтобы это делали. И Морозова делала.

Яблоко закончилось одновременно с длинной линией автомобилей, выстроившихся вдоль стены. Морозова под бдительным оком видеокамеры бросила огрызок в урну и вошла в здание. Лифт поднял ее на третий этаж, а дальше вел длинный переход из одного корпуса в другой, нависавший над землей словно стеклянный мост. Пол перехода был прозрачным, и Морозова смотрела, как ее ботинки ступают почти что по крышам дорогущих иномарок. Это было забавно. Забавно было и то, что по переходу навстречу Морозовой неспешно и размеренно двигался Кабанов.

Двигался не один, за ним вышагивали какие-то парни, но они составляли всего лишь необходимый фон для Кабанова. Фон, на котором все достоинства Кабанова еще более выпячивались.

Морозова отступила чуть в сторону, чтобы пропустить столь блестящую процессию — блестящую во всех смыслах. Кабанов был в черной кожанке, которая поскрипывала при каждом движении и посверкивала, когда кожи касались проникающие через стеклянный потолок лучи осеннего солнца. На голове Кабанова горделиво красовалось кепи военного образца, а чуть ниже козырька значительно поблескивали темные солнцезащитные очки. Блестела пряжка брючного ремня, блестели пряжки на высоких ботинках. Расстегнутая куртка давала оценить миниатюрность мобильника в прозрачном чехле и изящество помещенных на поясе других кожаных футляров, содержавших, по всей видимости, совершенно необходимые Кабанову вещи.

— Собрался на охоту? — невинно поинтересовалась Морозова. — Не иначе на медведя.

Кабанов остановился и поправил очки, чуть повернув голову в сторону источника звука. Морозова еще раз отметила, насколько Кабанов сейчас отличался от самого себя, каким он бывал на операциях. Там это был нормальный — слишком самоуверенный, слишком недоверчивый к другим пятеркам, но в целом вполне нормальный мужик. Сейчас же он представлял собой нечто совершенно особенное. Даже осанка и походка изменились — Кабанов шел, сильно выпятив грудь вперед и прогнувшись в позвоночнике, словно на груди у него висели два ряда медалей, рассмотреть которые предлагалось всем встречным. На самом деле медалей не было, было большое-большое эго, которое Кабанов таскал с собой.

— А, — сказал Кабанов с деланым равнодушием. — Мадам Морозова... Вы все еще трудитесь в нашей конторе?

— Увы, — в тон ему ответила Морозова. — Я пыталась устроиться на курсы водителей троллейбусов, но не прошла по конкурсу. Приходится тянуть лямку до пенсии в нашей богадельне...

— Ну пенсия-то вам вряд ли светит, — Кабанов с кожаным хрустом скрестил руки на груди. — Кажется, имела место неудачная поездка в Питер?

Это уже было настоящее оскорбление. Если бы Кабанов был один, то они могли бы вдосталь попикироваться без запретных тем, но за Кабановым стояли молодые парни, которых Морозова не знала, и они теперь довольно хрюкали в такт своему начальнику. Морозова не любила, когда в ее адрес хрюкали.

— Она неудачная по моим стандартам, — сказала Морозова, отворачиваясь в сторону — играть в гляделки со стеклами очков было бесполезно. — Если бы ты совершил такую поездку, ты бы считал это подвигом, требовал себе орден на грудь и ходил бы по коридорам носом к потолку. Ну вот примерно как ты сейчас ходишь.

— Мадам сердится, — отметил Кабанов. — А это значит, что я прав. Может, правы и те, кто говорит, что мадам больше не командует? У мадам больше нет своей группы?

— Ты явно подобрался к пенсии ближе, чем я, — огрызнулась Морозова в ответ. — Тебя уже занимают сплетни и слухи. У меня нет на это времени. Ты, кажется, вел свой молодняк на прогулку? Так веди его дальше...

Она оторвалась от стены и быстро зашагала по переходу, ставя ботинки на крыши «Ауди», «Фордов», «Тойот» и «Мерседесов». За спиной Кабанов что-то негромко сказал своим парням, и вся компания громко заржала. Морозова, не сбавляя хода, выбросила назад руку с выставленным средним пальцем. Вот и пообщались с коллегой.

Морозова редко сталкивалась с Кабановым в «мирной обстановке». Обычно они встречались на каких-нибудь богом забытых пустырях, в подворотнях, на вокзалах и в аэропортах, на чердаках и в конспиративных квартирах, в гостиницах и в служебных помещениях ночных клубов. Обычно они встречались тогда, когда Шеф ставил новую задачу и эту задачу не под силу было решить одной пятерке. Однажды они даже вместе возвращались из Праги на самолете — и вместе напились, не удержавшись. Слишком уж тяжко было в три предыдущих дня. Потом они еще пили в Норильске, но уже по другой причине — чтобы согреться. Про тамошние металлургические войны можно было снимать боевики не хуже «Звездных войн», и Кабанову эти войны стоили двух человек. Морозовская команда прилетела тогда, чтобы вытаскивать Кабанова из-под удара. Вытащили, отбились, отстрелялись. Вроде бы именно после того случая Кабанову и стрельнуло в голову — не пуля, нет, а идиотская мысль, что у них с Морозовой идет нечто вроде соревнования. Будто бы дерутся они, доказывая друг другу, кто лучше, кто круче, кто удачливее.

Дурацкая, чисто мужская мысль — но в башке Кабанова она прижилась, и он стал пыжиться еще больше, чем раньше. Хотя и до того был о себе мнения высотой с Эверест. Морозова реагировала на все эти кабановские закидоны спокойно, лишь изредка поддразнивала да демонстрировала средний палец. На всех дураков обращать внимание — никаких нервов не хватит. Тут на Дровосека едва этих самых нервов хватило...

— Но все-таки хватило? — У Шефа был такой вид, будто он с минуты на минуту положит голову на поверхность стола и уснет.

— Хватило, — сказала Морозова. Притащиться сюда и лично отрапортовать Шефу о том, что инцидент с Дровосеком исчерпан, было сродни доисторическому школьному садизму: "Напиши пятьсот раз «я больше так не буду».

— Вот и славно, — пробурчал Шеф, уткнувшись в бумаги. То ли его действительно тянуло в сон, то ли шрифт был слишком мелким.

— Я могу идти?

— Куда?

— Домой.

— А работать кто будет?

— Неужели опять я?

— Ну не я же, — хмыкнул Шеф иронически. — Смотри...

Он пододвинул к краю стола лист бумаги. Морозова взялась двумя пальцами за уголок, поднесла к глазам. Распечатка телефонных переговоров. Переговаривались двое мужчин. Точнее — перекрикивались. Это было ясно безо всяких ремарок. Собеседники то и дело посылали друг друга далеко и надолго, а всех третьих лиц без затей именовали «этот м...» или «тот п...». Оставалось лишь непонятным, из-за чего так психуют два этих уважаемых человека.

— Я не поняла, — честно призналась Морозова. — Я не поняла, какой вывод я должна отсюда сделать?

— Главный вывод, — пробурчал Шеф, — это то, что не надо слишком много трепаться по мобильнику. Тём более о важных вещах.

— А где там важные вещи? Они там есть? — Морозова снова пробежала глазами распечатку, но, кроме заковыристых матюгов, ничего особо важного не обнаружила. — И кто это вообще разговаривает?

— Хороший вопрос, — оценил Шеф, взялся за карандаш и написал на листке бумаги короткое слово. Морозова укоризненно покачала головой — и это на шестом этаже, в секторе особой безопасности... Это уже паранойя.

Тём не менее листок она взяла и слово прочитала. Брови удивленно взметнулись вверх, и Шеф, заметив эту реакцию, довольно хихикнул. Это удивило Морозову даже больше, чем слово, написанное карандашом на бумажке.

— Извини, — тут же исправился Шеф.

— Это серьезно? — Морозова вернула ему листок. — Это точно?

— Что значит — точно... Тоноскопию не делали, но дали послушать паре людей, которые знают его лично, слышали его голос, в том числе и по телефону. Они говорят — да.

— Это прокол, — оценила Морозова. — Люди его уровня обычно не допускают таких ошибок. А если — деза? Если — провокация?

— Нет, — Шеф скомкал листок, бросил в пепельницу и поджег. — Все очень натурально... Да и вышли мы на этот разговор чисто случайно. Не через него, а через другого. Его частоту мы давно отслеживали, а вчера вдруг нам такой подарочек подбросили...

— Допустим, — Морозова положила на стол Шефа листок с распечаткой телефонного разговора. — Но здесь ведь нет ничего...

— Информация никогда не приходит сама по себе, — нравоучительно сказал Шеф. — Информация собирается по кусочкам. Кое-что у нас имелось, а этот разговор все поставил на свои места...

Морозова обратилась в слух, но Шеф вдруг заерзал на стуле, будто сомневался, делать ему что-то или не делать... Потом решение все же пришло, Шеф выдвинул скрытую панель и нажал верхнюю кнопку, включив шумовые генераторы, которые должны были подавить все враждебные радиозакладки — если таковые имелись.

— Сегодня же вторник, — сочувственно посмотрела на Шефа Морозова. — Здесь же только вчера чистили...

— На всякий случай, — пробормотал Шеф. Морозова хотела было предложить перенести разговор сразу в кузнечный цех машиностроительного завода, чтобы их уж наверняка никто не услышал... Но тут Шеф стал говорить.

— В пятницу, — сказал он, — во второй половине дня мы зафиксировали повышенную активность в главном офисе «Рослава». Слишком много телефонных переговоров, слишком много перемещений людей и машин. Особенно много для вечера пятницы. К семи часам вечера эта активность распространилась и на структуры СБ. Причина была непонятна. Едем дальше. Совершенно по другому делу мы вели одного товарища из «Рослав-банка». Заместитель начальника отдела. Поставили за ним наружное наблюдение. Так вот, в пятницу вечером он вернулся домой на четыре часа позже обычного. На четыре часа, — со значением повторил Шеф. — Где он был? Что он делал? Дома у него стоит «жучок», само собой... Так вот, жене он сказал, что их задержали на работе. Какое-то срочное дело. Больше он ей ничего не сказал.

— Запарка на работе, — предположила Морозова. — Сверхурочные...

— Ничего подобного. Когда жена стала ему задавать вопросы, что и как, все-таки четыре часа, и не позвонил, не предупредил, то он, во-первых, разнервничался, во-вторых, сказал, что ему не дали позвонить, в-третьих, сказал, что достали уже его сегодня всякими дурацкими вопросами... Жена дома задала ему только два вопроса: «Почему так поздно?» и «Почему не позвонил с работы?». Таким образом, мы сделали вывод — ряд сотрудников «Рослава» были задержаны в пятницу вечером для допроса. Причем достаточно подробного допроса. Четыре часа — это тебе не абы что... А с наступлением темноты стало очевидно, что руководство СБ «Рослава» не покинуло свои кабинеты. Они оставались там до двадцати трех — двадцати четырех часов. Вывод — у них там что-то стряслось. Когда мне положили на стол эту распечатку и я прочитал, как Челюсть только что башкой о стену не колотится...

— У него там серьезная истерика, — согласилась Морозова. — Из-за пустяков он так переживать не будет. Так что — «это ж-ж-ж неспроста».

— Абсолютно согласен, — кивнул Шеф. — Теперь посмотрим, что его беспокоит. Его беспокоит, что «...на меня же потом и все шишки посыплются! Потому что идея была моя!». Что за идея — непонятно.

— Может, это насчет истории с программистом? — вдруг вскинулась Морозова. — Может, это Челюсть подрядил подольских убрать программиста? А санкции сверху ему никто не давал! Теперь он и дергается...

— А при чем тут банковские работники, которых четыре часа кряду допрашивали? Нет, твой программист, мир его праху, тут вроде бы ни при чем. Давай посмотрим еще: «Нормальная идея была, но все должно было пойти по-другому... Если бы не этот...» Н-да, если бы не какой-то нехороший человек, который загубил Челюсти всю идею. А как он мог ее загубить? Что он тут у нас говорит: «Никакая это не случайность... Уже сколько времени прошло!» А говорили они в воскресенье вечером, то есть прошло уже сорок восемь часов после вечера пятницы.

— Идея Челюсти могла быть связана только с безопасностью, — включилась в процесс осмысления телефонных истерик Морозова. — А виновного искали среди банковских работников. Получается, что Челюсть пытался усилить секретность банковских операций «Рослава», но ему помешали, и все пошло по-другому.

— А как ему могли помешать? Завернули идею? Но это могло произойти только на самом верху, а по телефону Челюсть говорит будто о подчиненном, о какой-то мелкой сошке... Его поэтому и колбасит так — от неожиданности.

— Ему могли помешать, выкрав какой-то документ, — предположила Морозова. — Этот документ ищут в пятницу до самой ночи. Не находят.

— Украсть документ? — Шеф скептически поморщился. — Это же наш профиль, а я документы за последние две недели не воровал. Ну а какой смысл кому-то из «Рослава» воровать? Чтобы Челюсть подставить? Может быть, но... У меня такое ощущение, будто здесь что-то более серьезное. Все эти допросы, разъезды на машинах, сидение до полуночи в кабинетах, истерика Челюсти... Тут что-то более крупное.

— Более крупное, чем документ?

— Угу...

— Тогда это человек.

— Что? — Шеф с интересом посмотрел на сидящую перед ним женщину.

— Нехороший человек загубил Челюсти идею тем, что пропал.

— Ты серьезно? Человек? Человек из банковского сектора? И этот человек, чье исчезновение ставит под удар какую-то идею Челюсти? Почему же он так важен? — спросил Шеф и тут же сам себе ответил: — А потому, что он знает столько... что от секретности банковских операций камня на камне не останется. Понятно, почему психует Челюсть... Да ну плевать на него, — неожиданно разволновался Шеф. — Нас тот человек интересует... Куда он мог пропасть? Мы опять-таки людей не воровали. Уже два месяца никого не воровали. Куда он мог пропасть? Несчастный случай?

— Помните, Челюсть уже сказал: «Никакой это не случай...»?

— Помню, помню... А почему он так уверен? Он должен был отработать сначала все версии, в том числе и несчастный случай.

— Значит, он их отработал, — сказала Морозова.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Шеф и тут же понял, что имелось. Он снял трубку внутренней связи. — Алё... Шеф говорит. Нужно сделать сводку за пятницу, субботу и воскресенье. Заявления в милицию о пропаже людей. Чтобы было указано место работы и фамилия заявителя. Ага... Жду...

Минут через сорок запищал монитор на столе Шефа, а потом из принтера полез длинный список имен и фамилий... Морозова никак не проявляла своих эмоций. Чем бы это ни закончилось, налегке из кабинета ей не выйти — обязательно подкинут какую-нибудь работенку.

— Есть, — прошептал Шеф, плотоядно ухмыляясь. — Есть, черт побери... Они подстраховались, подключили ментов... И вот читаем: «Романов Б. И., место работы — „Рослав-банк“, должность — операционист». Так я и поверил... Домашний адрес... С заявлением обратились в семнадцать часов сорок пять минут, в пятницу. Имя заявителя — какой-то Бурмистров, коллега по работе... — Шеф снова заухмылялся. — Обычно о пропаже человека заявляет жена или еще кто-то из родственников. А уж чтобы товарищи по работе так беспокоились... Это что-то невероятное! Это просто какие-то удивительные отношения у них там в «Рославе»! Просто сплошная любовь и дружба! Жить друг" без друга не могут! — Шеф смеялся, но телефонная трубка уже снова была в его руке. На миг Шеф задержал палец над кнопками. Он посмотрел на Морозову:

— Ты соображаешь, на что мы сейчас вышли? Ты соображаешь, во что это может вылиться? Ты соображаешь, как теперь все может повернуться?! — И Шеф яростно махнул свободной рукой, что, вероятно, должно было означать переворот всего сущего с ног на голову.

Морозова равнодушно пожала плечами. Она не ощущала грядущего переворота мироздания. Для нее это была еще одна работа. Очередная работа, не хуже и не лучше других.

Черт бы побрал эту работу.

Борис Романов: мысли о географии (2)

Это было потрясающее чтение. Никогда в своей жизни Борис не читал ничего более захватывающего и более актуального — к тому же изложенного в столь краткой форме.

Электронные часы на холодильнике показывали второй час ночи, а Борис все листал страницы «Справочника делового человека», раздел, содержавший телефонные коды зарубежных стран и городов. Палец медленно скользил по листу сверху вниз, а губы тихо повторяли:

— Австралия... Австрия... Азорские острова... Албания... Алжир... Ангилья... Ангола... Андорра... Антигуа и Барбуда...

В мире было полно свободного пространства. Свободного от безумия, воцарившегося в последнее время в корпорации «Рослав».

— Аргентина... Аруба... Багамские острова... Бангладеш... Барбадос... Бахрейн... Бельгия...

Борис сделал очередной глоток из бутылки — он пил ее уже целый день и никак не мог допить — и зажевал виски лимоном. Странно, но голова оставалась ясной, лишь ноги оказались скованы теплой вяжущей пеленой. Впрочем, ноги не были сейчас нужны Борису, достаточно было глаз, чтобы читать слова, и пальцев, чтобы листать страницы. А внутри головы все вставало на места само собой — вставало так определенно и недвусмысленно, что оставалось только диву даваться, как же Борис не врубился раньше.

— Бенин... Болгария... Боливия... Босния... Ботсвана... Бразилия... Бруней... Буркина-Фасо... Бурунди...

Как там сказала сгоряча Марина? Клетка за триста тысяч баксов? Жалко, что эту клетку не утащишь с собой. И вообще — очень мало что утащишь. Уходить придется налегке. Уходить... Хм. Забавно, а вот если он просто пришел бы в понедельник к Дарчиеву и положил бы на стол заявление об уходе. Об уходе по собственному желанию. Что бы сделал Дарчиев? Покрутил бы пальцем у виска? Разорвал бы бумагу на мелкие кусочки и сжег бы остатки в пепельнице? Попросил бы объясниться? Ну что ж... Борис мог сделать краткий доклад на тему: «Как меня здесь достали». И про просмотр жутковатой хроники на шестнадцатом этаже главного корпуса, и про собеседование в СБ с предложением стучать на всех подряд, и про нежелание жены жить по правилам, которые устанавливала СБ, и про немолодого вице-президента, ставшего после просмотра той хроники налегать на спиртное... И то ли спиртное заставило его выпрыгнуть из окна на еще не совсем прогревшийся асфальт, то ли кто-то еще... Подозрение — так это называлось. СБ по долгу службы подозревала всех, и трюк заключался в том, что СБ заставила подозреваемых почувствовать это. Они восприняли это по-разному: кто-то грыз ногти, кто-то сходил с ума, кто-то раскрывал оконную раму и с трудом заносил колено на подоконник.

Это если дело ограничивалось простым подозрением. А если подозрения подтверждались? Или если СБ КАЗАЛОСЬ, что подозрения подтверждаются? Тогда появлялся материал для съемки еще одного шокирующего документального фильма, где наряду с покаянием виновного — или считаемого виновным — на заднем плане фигурируют похожие на свертки тела членов семьи...

Думать об этом на трезвую голову было невозможно. Борис снова глотнул виски. За стеной спала Марина. В другой комнате Олеська сбила коленками с кровати медведя-панду. Панда недоуменно смотрела черными круглыми глазами в потолок, а Борис недоуменно разглядывал интерьер кухни: ну итальянская, ну по индивидуальному проекту, ну со встроенной посудомоечной машиной... Куплено на деньги, заработанные в «Рославе». Как и почти все в этой квартире. Так что, эти деньги теперь Борис должен будет отрабатывать вечным страхом?! Страхом за себя и за свою семью?! Он должен будет жить так, как будто идет длинная, бесконечная проверка?! Деньги не могут стоить так дорого.

Вануату... Ватикан... Великобритания... Венгрия... Венесуэла... Вьетнам... Габон... Гавайские острова...

Он не пойдет к Дарчиеву с заявлением об уходе. Потому что вопрос о возможности ухода из корпорации уже обсуждался ими — однажды, два года назад.

— В моем отделе у тебя будет хорошая работа, — сказал тогда ухоженный седовласый мужчина Борису. — Не сложнее, чем сейчас, а денег больше.

— В чем фокус? — спросил Борис.

— Фокус в том, что ты будешь как академик Сахаров.

— У меня зарплата будет как Нобелевская премия? — усмехнулся Борис.

— У тебя будет нормальная зарплата. У тебя будет квартира в «Славянке». Тебе дадут ссуду под машину. У тебя будет банковский счет с процентами выше обычных. Учебу твоей дочери оплатят. Ты будешь отдыхать в пансионате фирмы, платя за это копейки. А в обмен только одно — помалкивай.

— Не понял?

— Помалкивай. Ты делаешь то, что я тебе говорю. Ты обсуждаешь эту работу со мной или с человеком, с которым я разрешу ее обсуждать. И все. Ты станешь обладателем секретной информации. От этой информации зависит безопасность нашей корпорации. И если тебя допускают к этой информации, то пути назад быть не может. Ты поднимаешься на такую ступень, откуда уже не спускаются.

И тогда Борис спросил:

— И что, я уже не смогу перевестись на другую работу? Или вообще уйти?

— А зачем уходить с такой хорошей работы? — улыбнулся Дарчиев. — Когда ты поймешь, насколько хороша эта работа, ты перестанешь задавать такие вопросы.

Два года Борис не задавал никаких вопросов. Два года эта работа была так хороша, как это только возможно. Дарчиев ни в чем не обманул — деньги, квартира, машина, отпуск в Турции, ссуда...

Ошейник — вот как это называется. Он сам посадил себя, загнал себя в этот ошейник. Он сам посадил себя на цепь. А когда сидишь на цепи, очень трудно убежать от поднесенной к горлу руки с ножом.

Значит, придется рвать эту цепь. Значит, придется жечь мосты. Значит, придется уносить ноги.

Борис усмехнулся. Думаете, что прикормили, приручили? Думаете, можно теперь делать со мной, что захотите? Думаете, купили меня с потрохами? А вот я как колобок — уйду от бабушки, уйду от дедушки... Сейчас вот посижу, подумаю — и придумаю, как уйти. Мир большой. Где-нибудь найдется место для меня, Марины и Олеськи. Место, чистое от безумия.

И даже после всего выпитого Борис отдавал себе отчет, что уйти из «Рослава» будет дьявольски трудно. Почти невозможно. А неудача будет равняться смерти — причем не только для него самого.

Никогда прежде Борис не ощущал себя таким уязвимым. И никогда прежде не было в нем такой стальной решимости — встать, сцепить зубы и оставить в дураках всю огромную свирепую машину, которая имела наглость считать его своим мелким винтиком.

Никогда прежде он столь остро не чувствовал себя человеком. И этот человек готовился сжечь за собой все мосты.

Боярыня Морозова: проклятая работа

Морозова решила быть умнее Дровосека и сделала примирительный жест. Она взяла в буфете четыре банки пива и поставила на стол перед своей командой — по банке на каждого, включая саму Морозову. Но Дровосек был настолько туп, что жеста не понял. Он решил, что Морозовой просто захотелось побаловаться пивком.

— Мне дали указание, — сказала Морозова, постукивая жестянкой о поверхность стола. — Я должна исправить моральный климат внутри нашего трудового коллектива.

— Ну тогда извинись, — криво усмехнулся Дровосек. Встречаться с Морозовой взглядами он все же не решался.

— В ответ на твое извинение, — холодно ответила Морозова.

— Это же тебе нужно, а не мне... — продолжал кривиться Дровосек. — Тебя снимут, если ты не уладишь ситуацию. Я знаю, я слышал. Да и задание последнее ты завалила. Программу-то в «Рославе» не запустили, напугались того, что вы там наделали в поезде.

— А ты уже на «Рослав» работаешь? — опередил взрывную реакцию Морозовой спокойный Монгол. — Ты говоришь про нас «вы». Тебя там не было, в поезде? Ты не участвовал?

Морозова кивнула Монголу, что означало признательность. Пока он давал отповедь Дровосеку, Морозова собралась, выкинула лишний гнев из головы и сказала с ледяной самоуверенностью:

— Дровосек, это надо тебе так же, как и мне. Если мы не уладим дело, меня просто переведут в другую команду. А тебя выкинут на улицу, потому что никакая другая команда тебя не возьмет. Таких разговоров разве до тебя не доходило?

Судя по лицу Дровосека — не доходило. Морозова внутренне поизумлялась, что в такой структуре, как Служба безопасности, бродит совершенно невообразимое количество слухов, сплетен и домыслов, приличное разве что для восседающих на лавочке возле дома пенсионерок. Она изумлялась и следила за выражением лица Дровосека, а на лице этом отражались умственные процессы, и их результатом стало неуклюжее негромкое:

— Ну ладно...

— Нет претензий? — быстро уточнила Морозова.

— Нет...

— У меня к тебе тоже.

— Ну, слава богу, — облегченно вздохнул Карабас, которого явно тяготили все эти выяснения отношений. Монгол ничего не сказал, он просто одобрительно кивнул Дровосеку, зная, как тяжело давалось ему это «ну ладно».

— Движемся дальше... — деловито произнесла Морозова. — Кстати, что это за треп про незапущенные программы? Откуда ты узнал? — Она вопросительно посмотрела на Дровосека. — Шеф сказал?

— Шеф сказал...

— Это еще ничего не значит. Они не обязаны ставить программу всего через неделю после ее получения. К тому же ее могут поставить на какие-нибудь региональные системы, а не на московские. Главное, что мы ее добыли, эту программу.

— А программиста грохнули, — проворчал Дровосек.

— Его должны были грохнуть. Поэтому для «Рослава» ничего неожиданного не произошло. И разозлиться по поводу тех парней, что положил Монгол, они тоже не должны — это не их люди.

— Я тоже одного упокоил, — напомнил о своих боевых заслугах Дровосек.

— Твой тоже не их человек. «Рослав» нанял людей со стороны, вроде бы из подольских бандитов. Наши закамуфлировали все так, будто при налете на программиста погибли двое, а третий ушел вместе с деньгами.

— Двадцать тысяч баксов, — мечтательно вздохнул Дровосек. — Чтоб я так жил... Нам никакой премии за тот чемодан не будет?

— Не будет, — сказала Морозова.

— Вопрос, — вдруг нарушил молчание Монгол. — Двое погибли в поезде. А кто их убил? Я имею в виду — согласно камуфляжу? Что, тот программист? Но это как-то не очень...

— Неизвестно. Может, программист, а может, эти трое денег не поделили.

— Лучше бы камуфляж был почетче, — высказал пожелание Монгол. — Нам было бы лучше. Не было бы лишних проблем.

— Все, хватит про поезда болтать, — Морозова вдруг поняла, что так и не открыла свою банку с пивом. Подумав, она перебросила ее Дровосеку. Дровосек подарок принял, сразу же дернул пальцем за кольцо. Морозова смотрела, как льется пиво, и думала, что укрепление морального климата в команде обошлось ей в сущие копейки — цену четырех банок пива. Если только все это не было обманом и если за Дровосековым «ну ладно» не стояли какие-то хитрые и злые мысли.

— Хватит про поезда... Если это и проблема для кого-то, то разве что для «Рослава» и подольских бандитов. У нас другое дело. Слушайте...

И они стали слушать. В каком-то смысле это был момент истины, поскольку именно сейчас чувствовалось — сидящие вокруг мужчины знают свое дело, они серьезно к нему относятся, они тащат это дело на своих плечах... Пожалуй, на них можно положиться.

Дровосек забыл про свои обиды, по крайней мере так казалось Морозовой, когда она смотрела в его лицо, сосредоточенное, насколько Дровосек вообще мог сосредотачиваться. Лишь чуть приоткрытый рот создавал слегка недоверчивую гримасу: «Да неужели? А это точно? Это не болтовня?» Впрочем, это была лишь гримаса.

Монгол не строил никаких гримас, он был сосредоточен абсолютно, будто медитировал, а не выслушивал очередную схему грядущих действий, очередной план секретной операции, на которую посылала их родина... В смысле, корпорация «Интерспектр». Через посредничество Морозовой.

Лицо Карабаса было ни скучающим, ни скептическим, а могло бы — все же опыта ему не занимать, и подобных вводных он наверняка вдоволь наслушался за годы, проведенные в «Интерспектре». Но он сидел и слушал не перебивая.

— Вот что нам поручили сделать, — начала Морозова. — «Рослав» в прошлую пятницу потерял одного своего человека. Потерял — в том смысле, что не могут его найти.

Она внезапно замолчала. Три пары глаз выжидающе смотрели на нее. Они терпеливо ждали, ничем не выдавая своих эмоций.

— Я начну с другого, — вновь заговорила Морозова. — Шеф просил вам сказать, хотя сама я не уверена — стоит ли об этом...

— Не говори, — предложил Монгол.

— Я скажу, — она машинально махнула рукой с выставленными буквой V пальцами: на счастье, на победу. — Шеф считает, что это очень важное дело. Важное для всей корпорации. Если мы сможем его правильно раскрутить, то тогда все изменится.

— Что — изменится? — осторожно уточнил Карабас.

— Шеф считает, что таким образом мы сможем вытащить в Москву Лавровского. Мы поставим «Рославу» ультиматум, они продавят Генеральную прокуратуру и МВД, все обвинения будут сняты, и Лавровский вернется домой.

— Ух ты, — качнул головой Дровосек, а Карабас даже вздрогнул, будто бы от нарисованной Морозовой перспективы ему стало немного страшновато.

Борис Романов: задолго до часа X (7)

Он им ничего не сказал. Он ничем не выдач истинную причину своего столь жалкого похмельного состояния. Марина с презрением подобрала с пола пустую бутылку и выбросила ее в мусорное ведро. Потом вернулась в комнату и встала у постели мужа, который лежал неподвижно, закрыв глаза и скрестив руки на животе.

— Ты еще долго будешь валяться?

— Ах-хм, — сказал в ответ Борис.

— Мы с Олеськой через полчаса едем в зоопарк. Поторопись, если хочешь успеть.

Он не хотел успеть, и он не успел. Марина не без раздражения хлопнула дверью — Борис тут же открыл глаза, встал и подошел к окну. Это был один из первых по-настоящему теплых дней, и было приятно смотреть на женщин без пальто и мешковатых курток, тем более если эти две женщины — твоя жена и твоя дочь.

Но он им ничего не сказал. Он просто решил все взять на себя, так было проще и одновременно сложнее.

Борис залез под душ и, тихо подвывая от ужаса, включил холодную воду. За считаные секунды его пробрало до костей, до коры головного мозга — по крайней мере ощущение было именно такое.

Зато мысли потом пошли четкие и ясные, и от этой ясности тоже могло пробрать до костей.

Во-первых, было понятно, что сейчас уходить нельзя. Сейчас — это слишком рано. Слишком мало времени прошло после демонстрации того фильма в главном корпусе. Проверка наверняка еще не закончилась, а если кто-то из СБ дознается о разговоре — если это можно назвать разговором — между Романовым и ныне покойным вице-президентом, то колпак продержится еще какое-то время. Это время нужно будет переждать. Нужно будет стиснуть зубы, обхватить голову руками, чтобы не пухла, и переждать.

Во-вторых, уходить во время отпуска из Турции тоже нельзя. Если у СБ есть хоть малейшие подозрения, то именно в Турции они и будут ожидать от Бориса каких-то резких движений. Они будут пасти его очень плотно. Возможно, это задумано, как последняя решающая стадия проверки. Если Борис не наделает глупостей и спокойно вернется в Москву, это будет означать для СБ, что с ним все в порядке. И он не наделает глупостей, он не станет делать резких движений. Он будет тих и смирен как церковная мышь. Он вернется из отпуска в Москву. Чтобы потом из Москвы исчезнуть.

В-третьих, подготовка должна была начаться заранее. К сентябрю все уже должно быть готово: маршрут, документы, деньги... Все, о чем нужно позаботиться заранее.

В-четвертых, Марина ничего не должна знать до самого последнего момента. Она не была в том просмотровом зале, и она не поймет Бориса. Она не уловит запаха надвигающейся катастрофы. Она не почует безумия, разлитого вокруг. И не удивительно — Марина ведь не ездит на работу в «Рослав», она не сидит часами перед монитором, она не посещает кабинеты СБ. И если ей рассказать, как она отреагирует? Скажет: «Ты преувеличиваешь». Скажет: «Не может такого быть...» Скажет: «Тебе все это показалось...» А потом она непременно где-нибудь кому-нибудь ляпнет: «Знаете, Борька такой нервный стал... Такие вещи говорит...» Микрофоны, камеры, уши — они подберут эти слова. И Марина поймет, что ее муж говорил правду, но будет уже слишком поздно. Слишком поздно для них всех. Марине придется доказывать не нервное расстройство мужа, а свою непричастность к преступной деятельности мужа, направленной на подрыв стабильного развития великой корпорации «Рослав». Ей придется очень постараться, чтобы не стать продолговатым свертком в углу кадра...

Преступная деятельность. Хм. Вообще-то Борис бесспорно замышлял преступление. В его мыслях оно было чем-то сродни ограблению банка. Он ведь и в самом деле грабил банк — он крат у банка самого себя. Ну а поскольку сейчас даже ребенку известно, что ограбление банка — это аристократическое, шикарное преступление, не чета банальному гоп-стопу или рэкету, Борис почувствовал себя увереннее. Он — благородный разбойник. Он — герой-одиночка. Вот именно что одиночка. Никаких оговорок дома.

Никаких намеков. Лучше всего просто оглушить непонятливую болтливую женщину и привести в чувство уже по другую сторону границы. В безопасном месте пусть задает вопросы, пусть возмущается...

Но здесь — здесь будет чрезвычайное положение. Здесь будет молчаливый заговор мужчины против своей семьи. С целью спасения своей семьи. С целью освобождения их всех из золотой клетки, куда все они попали по милости Бориса. Так получилось. Извини, родная, больше таких идиотских ошибок я не допущу.

Борис вытащил из-под подушки «Справочник делового человека» и ласково погладил обложку. Осенью, осенью, когда с деревьев будут облетать листья, когда все будут считать дни до начала отопительного сезона... Когда вся СБ от первого до последнего человека будет уверена в непоколебимой лояльности Бориса Игоревича Романова...

Двенадцатое октября — вдруг понял Борис. Это будет двенадцатого октября.

— Пятница, — прошептал он, отыскав на календаре нужную цифру. — Идеально...

Вообще-то, он собирался сделать то, что среди простых людей было бы оценено как порядочное свинство. Но Борис затевал игру не против простых людей, а стало быть, с него и взятки были гладки.

Теперь, когда он знал месяц и день, можно было начинать отсчет. До часа «икс» оставалось сто пятьдесят шесть суток. И пока об этом знал лишь один человек во всей Вселенной.

Через трое суток после того, как час «икс» состоялся, об этом знали больше сотни людей. В том числе служащая специального отдела Службы безопасности корпорации «Интерспектр», известная под прозвищем Боярыня Морозова.

Часть II

Прыжок в пустоту

Борис Романов: отсчет продолжается

А в июле была Турция: автобус в аэропорт отправлялся от ворот жилого комплекса «Славянка-2», в аэропорту был зафрахтован «Рославом» чартерный рейс, а в Стамбуле их ждал опять-таки специальный автобус, доставивший всех прилетевших на самолете в гостиничный комплекс «Босфор», выстроенный несколько лет назад для сотрудников «Рослава». Как ни странно, нервов на весь двухнедельный отпуск было потрачено не так много, как могло бы — Марина перекипела к июлю в своем негодовании по поводу безальтернативного отпуска и вела себя сдержанно, не выказывая по поводу всего происходящего под жарким азиатским солнцем ни гнева, ни особой радости. Олеське все еще не наскучили всевозможные аквапарки и древние развалины, куда их вывозили с территории «Босфора» — опять-таки организованно. Борис же занимался арифметикой.

Во-первых, он считал дни до двенадцатого октября — не то чтобы сходил с ума от нетерпения, но все же держал эту ежесуточно меняющуюся цифру в уме. Чтобы не расслабляться.

Во-вторых, он считал охрану. Борис хотел еще раз себя проверить, хотя эта проверка была запоздалой — решение уже принято, мосты подожжены, звонки сделаны. Тём не менее Борис, нацепив солнцезащитные очки, внимательным взглядом сканировал территорию «Босфора», выискивая каменные лица сотрудников СБ. Со счета он вскоре сбился, потому что письменных записей не вел — однако одну простую вещь понял: в «Босфоре» охраной были не только те, кто носил на белоснежных рубашках специальные пластиковые карточки. Некоторые каменнолицые люди таких карточек не имели, а некоторые были настолько коварны, что «косили» под рядовых отдыхающих. Борис не поверил им ни на миг. Он лишь подумал: «Если я, не профессионал, просто так, навскидку, насчитал их целую кучу, то сколько же их здесь на самом деле?!»

Вероятно, их здесь было много. Настолько много, что трудно было сообразить, зачем они все здесь. Защищать российских граждан от курдских террористов? Присматривать за самими российскими гражданами? Борис склонялся ко второму варианту. И потому потихоньку пытался решить еще одну задачу — обнаружить знаки внимания со стороны местной СБ к своей скромной персоне.

Сделать это было сложно, потому что слишком много было охранников и невозможно было понять: тот парень в вестибюле наблюдает за Борисом или за рыжим толстяком в шортах защитного цвета? Или за грудастой блондинкой в коротком светлом платье?

Все решилось неожиданно и совершенно случайно — Олеська потеряла одну из своих кассет, тех, что привезла с собой из Москвы и бесконечно крутила в плеере. Она так ныла, что Борис пообещал ей немедленно купить такую же, но выяснилось, что в Турции такой музыки не продают — нечто на редкость однообразно-бухающее и повизгивающее, названия Борис не запомнил. Пришлось ползать по номеру на четвереньках, нюхать пыль и ощупывать темные углы и полки в шкафах. Борис при этом старчески кряхтел и ворчал на непутевую дочь, которая, в свою очередь, не захотела все это слушать и ушла на террасу дожидаться результата.

Борис пропахал по-пластунски всю комнату и заполз под кровать, где немедленно разразился серией громких искренних чихов. Заползти ему удалось лишь по пояс, дальше не пускал отъеденный на рославовских хлебах зад. Пришлось шарить на ощупь, но ничего похожего на аудиокассету не нашлось. Нашлось кое-что другое. Борис совершенно случайно дотронулся до кроватной ножки и ощутил пальцами на уровне примерно пятнадцати сантиметров от пола небольшой шарик, объемом похожий на комок жевательной резинки. Однако это не было резинкой, шарик имел явно металлическую плотность, а поверхность его показалась Борису на ощупь не сплошной, а как бы состоящей из множества мелких отверстий. Лежа на ковре, уткнувшись затылком в провисший матрасный живот и не видя практически дальше собственного носа, Борис задумался: какого хрена делает эта штука на ножке кровати? Каково ее конструктивное назначение? Ничего стоящего придумать не удалось, и Борис сделал вывод: данная штука является чужеродным элементом. Сама она вряд ли могла вскарабкаться на ножку, а значит, кто-то об этой штуке позаботился. Значит, для кого-то она представляет ценность. А в чем ценность такой вот маленькой кругленькой фиговины?

А в том, что это скрытый микрофон. Осознав данную новость, Борис очень осторожно вытащил половину тела из-под кровати, отчихался, отплевался и отдышался. Потом он постарался сосредоточиться и вспомнить, было ли вблизи обнаруженного микрофона произнесено что-то, что могло быть воспринято в СБ как проявление неблагонадежности. Или — что еще хуже — как свидетельство какого-нибудь заговора против корпорации «Ро-слав».

Минут через десять Борис уговорил сам себя, что был достаточно осторожен. Еще через пять минут до него дошла простая истина, что если он нашел один микрофон, то это не значит, что данный микрофон — единственный в номере. Стало быть, все, что было сказано...

Он вспомнил слова Монстра, произнесенные зловещим шепотом в лифте: «Они это все выстроили не просто так, они это выстроили, чтобы держать нас всех под колпаком... Все слышать и все видеть».

Борис теперь мог бы просветить Монстра насчет того, что выстроены таким образом были не только здания «Славянки-2». Интересно, обрадовался ли бы Монстр этому знанию?

А вот Борис обрадовался. Потому что находка подкрепила его уверенность, выморила копошившиеся где-то по темным углам сомнения. Теперь он знал — все, что сделано, сделано было верно.

А сделано к июлю было не так уж и мало. Хотя и не очень много. Монстр как-то брякнул по пьянке китайскую пословицу о том, что путь в тысячу ли начинается с одного шага; так вот Борис и сделал этот первый шаг.

Он не спешил. Он осторожничал, потому что дело его было сродни искусству сапера — одна ошибка, и вы пьете чай у господа бога.

Он не звонил из дома, он не звонил с работы, он не звонил со своего мобильного телефона. Он пользовался исключительно телефонами-автоматами, выбирая такие моменты и такие места, когда вокруг никого не было. Он выходил из кинозала посреди сеанса и успевал позвонить, купить попкорн и вернуться к жене и дочери. Возвращаясь вечером домой, он останавливал машину, чтобы купить какую-то мелочь в небольшом магазинчике, проходил его насквозь, выходил через другую дверь и быстро хватал трубку в автомате за углом. Он говорил быстро, стараясь уложиться в минуту-полторы. Если разговор затягивался, он говорил собеседнику в трубке: «Извините, я перезвоню позже». Борис никогда не перезванивал тут же, он никогда не перезванивал на следующий день. Он держал паузу — три дня, пять, неделю. Он вел себя так, что, будь за ним слежка, последовательности и логики в действиях Бориса нашлось бы немного. В его действиях не должно было выстраиваться системы. Телефонные карты он немедленно рвал и выбрасывал, как выбрасывал он и газеты с объявлениями, откуда брал номера телефонов. Эти номера он не переписывал, не подчеркивал ни ручкой, ни ногтем — он их просто запоминал, а затем выбрасывал из памяти один за другим, потому что долгое время Борису попадались не те номера.

Многочисленные фирмы предлагали свои услуги в ускоренном оформлении документов на выезд из страны, но Борису требовалось не просто скорость в оформлении. Ему требовалось нечто более серьезное. И он искал людей, которые делают такие вещи, искал долго и упорно. Пока в одной из фирм ему не сказали скороговоркой: «Знаете, мы сами такими вещами не занимаемся... Но позвоните им». И были названы семь цифр, которые Борис сразу же запомнил.

Через шесть дней он набрал этот номер и объяснил, что ему нужно.

— Вы уже определились? — деловито спросили там.

— То есть?

— Маршрут? Конечный пункт? Дата выезда?

— Только дата, — проговорил Борис, поглядывая на часы. — Остальное надо будет обсудить... У вас есть офис?

— Конечно, нет, — усмехнулись в трубке, и Борис понял, что попал на нужных ему людей. — Мы с вами встретимся один раз, определимся по маршруту, по цене, по срокам. А потом мы найдем способ вам все передать.

— Без личной встречи не обойтись? — обеспокоенно спросил Борис.

— Слишком серьезное и дорогое дело, — был ответ. — Только одна встреча. Нам тоже светиться ни к чему.

Полторы минуты заканчивались, и Борис торопливо проговорил:

— Ладно, я вам перезвоню...

— Если будете перезванивать, то по другому номеру, — отреагировал голос. Борис запомнил и этот номер. За четыре дня до отъезда в Турцию он позвонил и напомнил о себе.

— Через месяц, — сказала трубка. — Приходите погулять в Александровский сад. Там будет молодой человек, вы обратите на него внимание. Он будет продавать игрушки для благотворительных целей. Очень навязчивый молодой человек, просто кошмар. Вы купите у него игрушку и назовете номер телефона, по которому звонили в прошлый раз. Он объяснит вам, когда и куда ехать.

— Вы же сказали, что будет одна встреча, — встревожился Борис. — А тут еще куда-то ехать...

— Парень с игрушками — это не наш человек, он просто выдаст вам заученный текст, он ничего не будет с вами обсуждать, потому что это вообще никак его не касается.

— Я рискую, — сказал Борис. — Я боюсь, что за мной ведется наблюдение... Или прослушивание. Это не сто процентов, но все-таки...

— Тогда лучше выехать из Москвы, — сказала трубка. — Все «хвосты» обрываются, да и микрофоны так далеко не пашут... Маршрут и время вам скажут в Александровском саду. Мы заинтересованы в вас как в клиенте, поэтому постараемся сделать все по высшему разряду. Нам невыгодно, чтобы вы попались.

«Я не попадусь», — подумал Борис. Как ему и было велено, он купил в Александровском саду игрушку. Маленькую коричневую обезьянку. Подарок самому себе на двенадцатое октября.

Боярыня Морозова: проклятая работа (2)

— Не вижу энтузиазма на ваших лицах, — сказала Морозова, обозрев свою команду. Впрочем, поставь кто-нибудь перед ней зеркало, энтузиазма в нем также не нашлось бы. Но в том-то и заключается почетная обязанность лидера, чтобы сделать в нужный момент из дерьма конфетку и расстрелять всех, с этой трансформацией несогласных. Морозова чуть сползла со стула и кого-то наугад пнула под столом — слегка, чтобы проснулись. Кажется, попало Карабасу — он вздрогнул и изумленно уставился на Морозову.

— Лучше хреновая работа, чем никакой работы, — объявила та ему, но данный афоризм не изменил Карабасова настроения. Первым очнулся от тягостных раздумий Дровосек. Он рассмотрел ситуацию под своим углом зрения.

— Интересно, — сказал он, мечтательно рассматривая датчики пожарной сигнализации в потолке. — А премию нам потом дадут?

— Догонят и еще раз дадут! — съехидничал Карабас.

— Ну как же, мы вытащим Лавровского в Москву — и за бесплатно, что ли?! Он там уже больше года сидит, типа зубы лечит...

Морозова усмехнулась — официальной версией дальнего и долгого отсутствия председателя совета директоров «Интерспектра» действительно было лечение зубов. Пресс-служба корпорации нарочно бросила вопрошающим эту нелепую версию, чтобы подкрепить негласно распространявшееся мнение — Лавровский сидит за границей из-за политики. Сидел он там уже тринадцать месяцев и за это время мог раз десять полностью поменять зубы от первого до последнего.

— И они не могут его вернуть в Москву, — продолжал выступать Дровосек. — Вся их компания, которая тусуется с министрами, с генералами, с прокурорами, — они не могут его вернуть, потому что здесь его сразу посадят. А если мы это сделаем — что же, нам просто «спасибо» скажут?! Нет, я на такое не подписывался...

— Шеф наверняка тоже не из-за премии надрывается, — негромко заметил Монгол.

— Не из-за премии, — согласился Дровосек. — У него ставки повыше. Если Лавровского вытащит именно он, то есть вытащим мы, то Шеф пойдет на повышение. Он сядет возле Лавровского, сядет на бабки и сам начнет себе премии выписывать, сколько вздумается и когда вздумается...

— Лучше, чтобы наверху был Шеф, чем кто-то другой, — подал голос Карабас. — Он наверняка про нас не забудет... А то, я слышал, есть и другие варианты.

— Обалдеть! — сказала Морозова. — Не Служба безопасности, а какой-то базар! Все только и делают, что слушают сплетни и их разносят! То мне Кабанов начинает всякую туфту гнать, потом ты. — Она иронически посмотрела на Дровосека. — А теперь вы все хором! Я уже как-то неудобно себя чувствую — одна я никаких слухов не пересказываю, одна я не в курсе дела! Выходит, одна я не похожа на базарную бабу! Как бы странно это ни звучало.

— Но вопрос о премии ты все же поставь, — упрямо пробубнил Дровосек.

— То, что ты предлагаешь, называется — делить шкуру неубитого медведя, — отрезала Морозова. — Или писать вилами на воде. Вообще, говорить собиралась я, и говорить я хотела, в отличие от вас, по делу. Так что прикусите язычки и уделите мне пять минут своего драгоценного времени...

И они прикусили языки, а Морозова стала говорить, и она поведала им про суету в «Рославе» в пятницу вечером, про перехваченный телефонный разговор Челюсти с другим ответственным чином из рославовской СБ, про поступивший в милицию запрос насчет пропавшего гражданина Романова Б.И.

Больше ей рассказывать было нечего, потому что остальное им нужно было вызнать самим; не просто вызнать, но и вмешаться в ситуацию, а в результате этого вмешательства — согласно странной логике Шефа — «Рослав» должен был оказаться припертым к стенке. А глава «Интерспектра» получить полную свободу в пересечении границ. Когда Морозова мысленно сопоставила то, что у них имелось, и то, что они должны были получить в итоге, ей стало немного не по себе.

— Сколько у нас времени? — поинтересовался Дровосек.

— Времени у нас нет, — сказала Морозова. — Мы и так опаздываем: вся каша заварилась в пятницу вечером, а мы подключаемся только сегодня. Чтобы как-то исправить ситуацию, первое время будем работать поодиночке. У каждого свое направление. Каждый час выходим на связь и обмениваемся информацией.

— Я тоже? — немного удивленно осведомился Карабас, чья работа обычно заключалась в том, чтобы сначала подвозить, а потом вывозить команду Морозовой.

— Тоже, — сказала Морозова непререкаемым тоном. — Кирсан в больнице, так что лишних людей у нас нет. Теперь по направлениям. Ты, — она посмотрела на Карабаса, — останешься на этаже, сядешь за компьютер и вытащишь все, что известно про этого Романова: биография, семья, отдел, в котором он работал. Главное — определить, в чем его ценность для «Рослава». Официально он вроде бы числится простым операционистом, однако из-за простого операциониста не поднимали бы такой шум. — Морозова имела достаточные основания подозревать «Рослав» в неискренности, поскольку сама числилась в штатном расписании «Интерспектра» секретарем-референтом. — Поговори с ребятами, которые отслеживают банковский сектор «Рослава», они тебе подскажут... Дальше. — Она перевела взгляд на Дровосека. — У нас имеется фамилия «Бурмистров». От его имени подали заявление в милицию о пропаже Романова. Ясно, что в «Рославе» работают люди серьезные и назвали они не первую попавшуюся фамилию. Вероятно, существует некто Бурмистров, имеющий близкие отношения с пропавшим Романовым. Сосед, или сослуживец, или родственник. Выясни, постарайся найти этого Бурмистрова и...

— Понятно, — сказал Дровосек.

— ...выясни, что он знает. Не переусердствуй. Лучше всего, если Бурмистров станет нашим осведомителем. «Рослав» будет с ним контактировать, а он будет нам сообщать об их действиях. Монгол, — посмотрела Морозова на самого молчаливого и самого надежного человека из своей команды, — мы пойдем к Романову домой.

— Адрес известен?

— Да. Это в «Славянке». Во второй «Славянке». Поэтому я не пойду туда одна, я возьму тебя с собой.

Монгол понимающе кивнул. Он тоже считал, что жилой комплекс «Славянка-2» — совсем не то место, куда молодой женщине стоит отправляться одной на ночь глядя.

— Прежде чем мы разбежимся, — сказал с необычной для себя рассудительностью Дровосек, — я хотел бы кое-что прояснить...

Морозова подумала, что это снова будет по поводу прошлого задания и ущемленного самолюбия, но она ошиблась.

— Вот мы сейчас будем искать какого-то там мужика из «Рослава»... А это точно, что не мы его украли? Какой-нибудь Кабанов свистнул парня, а мы не в курсе...

— Совершенно точно, — ответила Морозова. — Мы этого парня не крали. Ни Кабанов, ни другие. Шеф мне дал стопроцентные гарантии.

— Ну тогда это вообще дико, — встряхнул головой недоумевающий Дровосек. — Если мы не крали... Кто же тогда на него позарился?!

Борис Романов: за пять дней до часа X

За пять дней до назначенного срока, седьмого октября, в воскресенье, Борис оставил на заднем сиденье своей машины девяносто тысяч долларов. Не то чтобы он рассыпал зеленые купюры по сиденьям, нет, деньги лежали в кейсе, но даже так — при том, что машина была оставлена на охраняемой стоянке, — все это было довольно дико. Потому что Борис оставил кейс незапертым. А кроме того, он совершенно точно знал: когда вместе с женой и дочерью он отсмотрит новейший американский боевик в «Пушкинском» и вернется к машине, денег в кейсе не будет. Это ему гарантировали.

Вместо денег в кейсе должен был появиться пакет с заграничными паспортами. Один паспорт — для мужчины, один — для женщины и один — для девочки тринадцати лет. Только фотографии в этих документах должны были напоминать Борису о прошлом, потому что фотографии эти были настоящими, не поддельными. Все остальные вписанные в паспорта данные имели весьма мало общего с действительностью, но именно за это были заплачены деньги. За это, а также за открытые парагвайские визы. За забронированный номер в Асунсьоне. За авиабилеты, где были пропечатаны уже новые, самому Борису пока неизвестные, фамилии. Этим оплачивались также услуги человека, который должен был их встретить в аэропорту Асунсьона, отвезти в гостиницу и проконсультировать по поводу условий парагвайской жизни. Как объяснили Борису во время рязанских посиделок в уединенной беседке, Парагвай — не самое плохое место на свете, но уж если захочется переместиться поближе к культурным центрам, то оплаченный человек поможет с визами в Европу или Штаты. К тому же чем больше переездов из страны в страну, тем больше запутывается след, тем меньше шансов испытать однажды утром неожиданный и печальный всплеск ностальгии, увидев возле своей кровати людей из Службы безопасности «Рослава».

Абсолютно безопасным уход Бориса мог бы стать, если бы он наскреб сто пятьдесят тысяч долларов. За эти деньги умельцы из рязанского окраинного парка брались устроить инсценировку гибели всей романовской семьи, а также пластическую операцию для самого Бориса и для его жены с последующей выдачей всего комплекта документов уже на новые лица. Ста пятидесяти тысяч долларов у Бориса не было. Даже те девяносто, что с обманчивой беззаботностью были оставлены на заднем сиденье его «Ауди», дались со страшным скрипом — хотя Борис неплохо зарабатывал последние семь лет, а два года, проведенные в отделе Дарчиева, — так вообще превосходно.

Тём не менее денег не хватало. Борис не мог начать распродажу имущества, поскольку это сразу бы вызвало вопросы. Он не мог даже снять деньги со своего банковского счета, потому что это был счет в «Рослав-банке», и все тамошние операции были абсолютно прозрачны для СБ. Борис знал это лучше многих других. Но тут очень кстати пришелся июльский отпуск, и Борис существенно облегчил свой банковский счет, вроде бы для предстоящих отпускных трат — объяснив это сначала кассирше в банке, а затем во время обеденного перерыва — Монстру. Оставалось надеяться, что теперь информация дойдет до СБ и там объяснение денежным изъятиям схавают.

Пришлась кстати и юношеская привычка Бориса не доверять никаким банкам, сберегательным кассам и инвестиционным фондам — пятнадцать тысяч он хранил дома, в лоджии, в металлической коробочке. Изымая их оттуда, Борис испытал горечь утраты, сродни той, которую чувствует ребенок, разбивая копилку, годами заполнявшуюся мелочью. Пятнадцать тысяч тоже копились годами, и об их существовании не знали не только рославская СБ и налоговая инспекция, но также и Марина. Борис мечтал когда-нибудь лихо, по-гусарски пустить эти деньги на ветер в каком-нибудь шикарном казино, весело, с шиком... Скажем, в день своего сорокалетия. Но нет, оказалось, что деньги эти собраны не для праздников, а для черного дня, который постучался в дверь... Постучался так неожиданно и так неотвратимо.

И все равно нужная сумма не набиралась, потому что бежать из страны с пустыми карманами было бы большой глупостью, и Борис не знал, как ему совместить погоню за двумя зайцами — как оплатить уход и притом сохранить пять-десять тысяч для начального обустройства на новом месте. Концы с концами не сходились даже после того, как законспирированные деловые партнеры Бориса согласились принять в счет оплаты его машину — он должен был оставить «Ауди» двенадцатого октября в условленном месте.

Совсем пустым, конечно, Борис не оставался — четвертого октября ожидалась зарплата за сентябрь, но этого было слишком мало, учитывая неопределенную парагвайскую перспективу и неизбежные форс-мажорные затраты.

И тогда он подумал о воровстве. Он уже ехидничал втайне, расценивая свой уход из корпорации как похищение самого себя у «Рослава». Теперь же Борис без всякого ехидства подумал: «А почему только самого себя?» Теперь Борис думал: «А почему бы мне не вознаградить самого себя за ударную работу на „Рослав“? Я пахал на них столько лет, они же изрядно попортили мне нервы, сделали параноиком, напугали до полусмерти... Именно из-за них я ухожу, и именно из-за них я ухожу ТАК. Можно сказать, по-английски. Не прошаясь и не оставляя адреса для писем. Ухожу без выходного пособия, между прочим».

Он стал тщательно обдумывать проблему выходного пособия и пришел к выводу, что некоторая сумма от корпорации на прощание — это было бы весьма кстати.

Он попросил своих законспирированных деловых партнеров совершить еще одно небольшое дельце — открыть на его новое имя счет в небольшом пражском банке. И сообщить Борису номер счета.

Вот теперь финансовые проблемы Борису и его семье в ближайшее время не грозили. Единственное, что вызывало некоторое беспокойство, — это изменение в планах на двенадцатое октября. Теперь у Бориса оставалось чуть меньше времени. Он думал, что эта возникшая разница в часах не сыграет особой роли.

Он ошибся. Это изменило все. Это — а также белые туфли на невысоком каблуке.

Боярыня Морозова: несанкционированное проникновение

За пределами главного офиса «Интерспектра» обнаружилось, что бабье лето внезапно сгинуло, не сдержав розданных обещаний, и теперь всем желающим предлагалось лицезреть тягостно-серое небо, нависшее над городом и вот-вот норовившее разразиться пригоршней холодных и совершенно никому не нужных капель. Морозова немедленно накинула на голову капюшон, не без удовлетворения подумав, что, как бы ни кошмарно было нынешнее задание, влезать в розовый костюмчик и демонстрировать коленки ей не придется. Скорее всего не придется.

Монгол сел за руль, и их машина двинулась в сторону жилого комплекса «Славянка-2». На дорогу ушло минут сорок, затем Монгол сбросил скорость, и они медленно миновали главный въезд в «Славянку», фиксируя двумя парами внимательных глаз все детали — количество людей, ширину проезда, количество видеокамер, высоту забора...

— Если даже у них ничего не изменилось за последние полгода, — подытожила визуальный осмотр Морозова, — то перелезать через забор даже не стоит пытаться.

— Рапорт Кабанова, — сказал Монгол, выворачивая руль вправо. Они по-прежнему ехали параллельно внешней стене жилого комплекса, но не вплотную, а за рядом чахлых тополей, скрывавших полосу газона и узкую асфальтовую дорожку.

— Да, рапорт Кабанова, — кивнула Морозова. — Этот идиот не придумал ничего лучше, как рвануть напролом, покромсав охрану на въезде. Типично мужская логика.

— А как решает эту проблему типично женская логика? — невозмутимо осведомился Монгол.

— Хорошо бы нас сбросили с вертолета, — сказала Морозова без тени улыбки на лице. — Ведь есть же у Шефа вертолеты, так почему бы их не использовать? Ночью все могло бы пройти как по маслу. Если не считать того, что я никогда не прыгала с парашютом.

— Я прыгал, — сказал Монгол. — Но я так понял, что вертолета нам не дадут. Между прочим, никто не пробовал просто войти?

— Извини?

— Как делают обычные люди. Подъехать и сказать: мы к гражданину Романову. Мы его родственники. Пропустите нас, пожалуйста.

— Мне даже нравится такая наглость, — оценила Морозова идею. — Давай представим, что будет дальше. Они звонят в квартиру Романова и говорят, к вам приехали двое. Пускать их или нет? Жена Романова говорит, что знать нас не знает, после чего нас... Стоп. Ага... Сейчас там командует не жена Романова. Сейчас там командуют люди из СБ. И если им скажут, что к Романову кто-то приехал, то... Им станет интересно. Они захотят с нами пообщаться. И они прикажут пропустить нас в «Славянку».

— Но мы не поедем к дому Романова, — продолжил мысль Монгол.

— Они нас не дождутся, — согласилась Морозова. — Мы где-нибудь спрячемся, дождемся ночи, а ночью заберемся в квартиру Романова. И кто бы там ни был — то ли его семья, то ли люди из СБ, — мы с ними побеседуем. Вряд ли они оставят на ночь много людей в его квартире. Пару человек — максимум.

— А нас тоже двое, — напомнил Монгол.

— Зато у нас инициатива, — сказала Морозова. — Мы начинаем и выигрываем. Может быть. Если они не будут проверять наши отпечатки пальцев и если у них нет моей фотографии.

— У них есть твоя фотография?

— Никогда нельзя быть уверенным, что есть у противника и чего нет. Челюсть не знает, что у нас есть перехват его трепотни по мобильнику. Вероятно, Шеф и я тоже чего-то не знаем.

Опасения Морозовой были вполне разумными, да и не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы сообразить — Служба безопасности «Рослава» постарается установить личности сотрудников отдела спецопераций «Интерспектра», заполучить их фотографии, отпечатки пальцев, адреса... Фигуры уровня Лавровского или Шефа засекретить было невозможно, поэтому про них знали все — и потому эти люди находились под круглосуточной непрерывной охраной. Морозову никто не охранял, кроме нее самой, потому что секретари-референты не представляли для «Рослава» серьезной опасности. Все дело заключалось в вопросе — когда в «Рославе» поймут, что Морозова занимается совсем не тем, что формально записано в ее документах? Когда они поймут, что за одиннадцатью операциями, попортившими всей рославской СБ немало крови, стояла именно Морозова? Или они уже поняли?

Вероятно, у «Рослава» уже были отпечатки пальцев Морозовой — оставленные на месте одной из операций, но не идентифицированные. Вероятно, имелись какие-нибудь съемки камерами наружного наблюдения — но издали, без четкой картинки, без лица, которое Морозова прятала под капюшоном или за растопыренными пальцами. Этого было недостаточно, чтобы сложить из крупиц одну совершенно определенную личность.

Морозова надеялась на это, а также на то, что охрана жилого комплекса «Славянка-2» — это даже не то же самое, что охрана «Славянки-1», где появлялся иногда сам генерал Стрыгин, глава «Рослава». И это совсем не то же самое, что охрана главного офиса или какого-нибудь банка в системе «Рослава». Это будет просто. Если...

Если только из-за пропажи Романова всю местную охрану не поставили на уши. Тогда могут возникнуть проблемы.

А с другой стороны — если из-за Романова охрану поставили на уши, значит, Шеф прав, и началась действительно серьезная игра, а Романов действительно ценный кадр для «Рослава»...

— Будет очень смешно, — вдруг сказал Монгол, — если этот парень на самом деле просто упал в открытый канализационный люк. Или пошел к проституткам, а они опоили его клофелином и слегка переборщили.

— Проститутки — это плохо, — строго произнесла Морозова. — Шеф спросит: «А почему это были не НАШИ проститутки?» Мне нечего будет ему сказать.

— И почему это был не наш канализационный люк?

Морозова не без удивления взглянула на коллегу. Чтобы Монгол пытался острить — да еще перед самым началом операции? Это было нечто новое. Ко всему новому Морозова относилась с подозрением.

— Такие люди, — сохраняя серьезный тон, сказала она, — в канализационный люк просто так не падают. Они падают туда, если это кому-то выгодно. Или нам, или им. Или кому-то третьему.

К этому времени они описали полный круг и подъезжали к воротам «Славянки-2». Морозова попросила остановить машину, потому что на связь вышел Карабас, от которого выполнение несвойственных ему обязанностей потребовало нешуточного напряжения сил. В связи с этим Карабас начал с того, что пожаловался на непослушные компьютеры, которые то и дело выдавали ему совершенно не ту информацию. «Уазик», по мнению Карабаса, был гораздо более совершенным произведением техники.

— У меня нет времени, — перебила его Морозова. — Что ты там все-таки нашел про нашего человека?

— Ерунда всякая, — признался Карабас. — Тридцать лет, жена, дочь. Простой операционист, числится в отделе по обслуживанию юридических лиц «Рослав-банка», главный офис. Машина — «Ауди». Адрес вы сами знаете...

— В сферу наших интересов он когда-нибудь попадал?

— Нет.

— Может быть, родственные связи с руководством корпорации?

— Нет.

— И у милиции насчет него никаких новых данных?

— Никаких.

— Это плохо, — сказала Морозова.

— Знаю, — вздохнул Карабас.

В этот миг Морозова с удивлением поняла, что Монгол только что нажал на педаль газа и машина рванулась прямехонько к воротам жилого комплекса «Славянка-2».

Борис Романов: день X

— Все нормально?

Смысл вопроса, который задал Борис, был совсем иным, нежели подумал пожилой хитроглазый человек в темной униформе, в чьи обязанности входило охранять автостоянку. Но с ответом он угадал.

— Да, все в порядке, — сказал он. Через три минуты Борис убедился, что это действительно так: денег в кейсе не было, зато было три комплекта документов. В его, Бориса, новый паспорт был вложен отдельный листок, на котором был напечатан номер банковского счета в Праге, а также указано место, где надлежало оставить «Ауди». Борис закрыл кейс на замки, перебросил его с заднего сиденья вперед, завел мотор и погнал машину на выезд со стоянки, туда, где уже нетерпеливо помахивала рукой замерзшая на осеннем ветру Марина.

Они ехали домой, и все было как обычно — дочка сразу задремала на заднем сиденье, Марина пыталась обсуждать фильм, а Борис отделывался короткими нейтральными фразами — и потому, что фильм пролетел сквозь его голову и вылетел прочь, как поезд через тоннель, и потому, что лишь одна действительно важная мысль билась в этой самой голове: скоро все изменится. Скоро все изменится. Скоро все...

Потому что он, Борис, выбрал другую судьбу, иную, нежели придумали для него в «Рославе». Выбрал для себя и для своей семьи. Скоро все изменится, скоро...

А точнее — в пятницу. В пятницу, которая нагрянет неожиданно, быстро и страшно, потому что именно в пятницу с утра Борис понял — возврата не будет. Это проскочило неясным бликом в его зрачках, когда утром он брился перед зеркалом. Это было сказано в мурашках, вдруг пробежавших по спине от легкого касания свежей рубашки. Это передалось от холодного прикосновения браслета часов.

И, пожалуй, он слишком долго наблюдал в себе эти симптомы, стоя перед зеркалом, потому что Марина заметила, заметила и поинтересовалась:

— Что это с тобой?

— Со мной? Все нормально со мной, — автоматически выдал Борис.

— Как на свидание собираешься...

— На работу я собираюсь, — уточнил он, повернулся к жене и не увидел в ее полусонных глазах ни тревоги, ни подозрительности — как и должно было быть. Марина была такой же, как и в любой обычный день, значит, и к словам Бориса должна была отнестись обычно — услышать и запомнить.

— Во сколько у Олеськи заканчиваются занятия в художественной школе?

— В четыре.

— Ты за ней заедешь?

— Ну а как же.

— В четыре... — Борис еще раз прогнал в мозгу суматошную цепочку мыслей: если сказать «Дождитесь меня, я подъеду к школе ровно в четыре», то Марина дождется, однако сначала заинтересуется — с чего это Борис так рано сорвется с работы? Можно придумать какое-нибудь объяснение, можно даже придумать неглупое объяснение — но где гарантия, что до четырех Марина случайно не проговорится кому-то? Где гарантия, что каким-то образом, через третьи уши, утренние Борисовы слова доберутся до офиса, достигнут Дарчиева или — крайний предел ужаса — людей из СБ? И они спросят сами себя — кто это устроил Романову сокращенный рабочий день? Разве он отпрашивался? Разве он заранее это согласовал? Нет, не было такого...

И вывод — самый безопасный для Бориса — будет такой: а взять этого Романова под колпак. Еще пару месяцев за ним пристально понаблюдать, чтобы окончательно удостовериться в его верности или неверности...

Тогда документы, лежащие в кейсе, станут красивым памятником несбывшейся мечте. А человек в Асунсьоне будет разочарованно изучать цепочку пассажиров, спускающихся с трапа, искать и не находить там мужчину, женщину и девочку, связанных одной вымышленной фамилией и одной запутанной судьбой...

— В четыре... — сказал Борис. — Ну ладно.

— Ладно, — Марина зевнула, повернулась в сторону комнаты дочери. — Олеська, давай скорее...

— В четыре, — повторил Борис. — Смотри, не опоздай.

— Когда это я опаздывала? — удивилась Марина. — Я никогда не опаздывала...

— Вот и сегодня не опоздай.

— А что, сегодня какой-то особенный день? — Это уже Олеська появилась в коридоре. Детский вопрос. Борис вздохнул и сказал своей дочери:

— Сегодня совершенно обычный день.

Не было в его жизни чудовищней и страшней лжи.

Боярыня Морозова: несанкционированное проникновение (2)

— Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь... — сказала Морозова, глядя, как на нее несется железная решетка главного въезда в «Славянку-2». Монгол не ответил, он в последний момент взял левее и резко ударил по тормозам, так что их машина замерла рядом со стоявшей возле ворот «Скорой помощью».

— Интересно, — пробормотала Морозова. Монгол отметил в уме положение видеокамер возле ворот, надел темные очки и вышел из машины, резко хлопнув дверью.

— Что здесь происходит? — громко спросил Монгол, держа руки в карманах куртки. На его голос обернулись трое — двое охранников и врач из «Скорой помощи». До этого они успели перекинуться парой слов, и на лице врача было написано недоумение пополам со злостью. — Что вы здесь делаете? Да, да, вы, — Монгол ткнул пальцем в белый халат, нагло игнорируя охрану. — Что вам нужно?

— Мне? — Врач тяжко вздохнул и покачал головой. — Вот это называется «Скорая помощь». Видите красный крест? Когда-нибудь раньше слышали про такую службу? Если я здесь стою, значит, мне нужно оказать медицинскую помощь больному человеку. Мы приехали по вызову, понимаете? А эти, — он кивнул в сторону охраны, — требуют от меня какой-то пропуск... Вы тут что, с ума все посходили?! Я уже битый час здесь торчу...

— Они все делают правильно, — сказал Монгол. — У нас на территории жилого комплекса имеется собственная медицинская служба. Которая сама приходит на помощь больным. Я думаю, они это делают быстрее вас. Я думаю, они уже оказали необходимую помощь. Так что можете разворачиваться и ехать по другим вызовам.

— Но...

— Разворачивайтесь, — жестко сказал Монгол, строго держась затылком к видеокамере. — Не заставляйте нас разворачивать вашу машину вручную. Здесь никому не нужны ваши услуги...

— Был звонок...

— Я все сказал.

— Черт! — Врач наградил Монгола таким взглядом, от которого тот непременно должен был рухнуть наземь с прожженной дырой в груди и скончаться в страшных муках. Однако Монгол выжил, врач пробормотал себе под нос что-то неприличное и вернулся к машине. Морозова, на которую ни охрана, ни врач внимания не обратили, не спеша записывала номер машины «Скорой помощи». Монгол, расправившись с медицинскими работниками, небрежно махнул охранникам рукой, попятился и юркнул в машину, чтобы через секунду нажать на газ и затем миновать открывшиеся ворота — быстро, молча и нагло, как и положено работнику спецслужбы. Вопрос — КАКОЙ именно спецслужбы, был здесь в данный момент излишним. Охране он, во всяком случае, в голову не пришел.

— Наглость — второе счастье, — приветствовала Морозова успех Монгола, и это прозвучало как объявление благодарности с занесением в личное дело. — Выезжать будем так же?

— Не знаю, — пожал плечами Монгол, на приличной скорости петляя между строениями. — Вот чего не знаю, того не знаю... Я придумал, как войти, ты думай, как выйти...

— Ладно, — согласилась Морозова.

Они проехали мимо дома, где жил Романов, завернули за угол и только здесь остановились — не слишком могучий отвлекающий маневр, но лучше, чем ничего.

— Есть ли смысл ждать ночи? — вслух задумалась Морозова. — Служба безопасности занялась пропажей Романова еще в пятницу вечером. Они его квартиру наверняка уже пропахали вдоль и поперек. Может, они даже никого там и не оставили.

— Ночью — безопаснее, — заметил Монгол, прекрасно зная, что Морозова все решит по-своему.

— Зато время потеряем, — решительно заявила Морозова и открыла дверцу машины. Монгол молча последовал за ней, наспех втискивая пальцы в кожаные перчатки и настороженно поглядывая по сторонам.

— Неплохо, — негромко разговаривала сама с собой Морозова, и Монгол сообразил, что замечания эти следуют по поводу жизненных условий скромного операциониста Романова. — Неплохо, совсем неплохо... Монолитная застройка, подземные гаражи, супермаркет, спортивный комплекс... Неплохо живут простые операционисты в"Рославе", очень даже неплохо. Мне, что ли, в операционистки пойти? Буду обслуживать юридических лиц и жить вот в таких вот хоромах.

Монгол ничего не сказал по поводу юридических лиц, но лишь заметил, когда они приблизились к дому Романова:

— Тут везде электронные замки...

— Хочешь сказать, хрен войдем?

— Кирсана нет на эти замки.

— А ты на что?

— Я могу взорвать что-нибудь.

— А если что-нибудь поизящнее?

Монгол пожал плечами:

— Как обычно.

— Только не здесь, — сказала Морозова и потащила Монгола в сторону въезда в гараж. — Не будем светиться...

Они пешком преодолели метров пятьдесят по уводившему вниз, под землю, съезду, потом остановились. Монгол быстро навинтил глушитель на ствол, отошел от стены на пару шагов и трижды выстрелил в протянутый к замку кабель. Белые искры с шипением вырвались наружу и тут же утихли. Монгол спустился к воротам и осторожно толкнул их носком ботинка.

— Добро пожаловать, мадам, — сказал Монгол и первым подлез под приподнявшийся металлический щит. Через несколько секунд и Морозова оказалась в подземном гараже.

— Грязно работаем, — недовольно проворчала она. — Наследили... Придется не идти, а бежать... Я серьезно, — подтолкнула она Монгола. — Пошли, пошли...

В лифте Монгол снял очки.

— Если грязно начали, — сказал он, глядя, как стремительно меняются цифры в квадратном окошечке под потолком кабины, — то надо и продолжать грязно. В смысле — быстро. Без лишних... Не отвлекаясь на разные там...

— Да, — кивнула Морозова. — Я тебя поняла. Просто берем человека и вышибаем из него информацию. Еще бы найти такого человека...

Ее опасения оказались пророческими. Никто за дверью романовской квартиры не отозвался на звонки, никто не пошевелился, никто не подал звука.

— Жена и дочь, — повторила Морозова слова Карабаса. — Куда они делись? Пошли погулять на ночь глядя? Или их пригласили на допрос в Службу безопасности? Долбить их на допросе имело смысл в пятницу вечером или в субботу, а сегодня что? Вечер вторника. Знаешь, Монгол, у меня нет разумной версии по поводу местонахождения семьи Романова.

— У меня тоже, — сказал Монгол. — Только давай дальше будем мыслить не в коридоре, а... Давай зайдем куда-нибудь.

— В романовской квартире тоже электронный замок. Постреляем?

— Нам ведь нужна не квартира, — напомнил Монгол. — Нам нужен человек, из которого можно вышибить информацию.

— Правильно, — согласилась Морозова и задумчиво посмотрела сначала вправо, а потом влево. Она приняла решение в долю секунды, потому что решение это было абсолютно произвольное, бездумное, легкое. Но эта доля секунды по произволу Морозовой решила судьбу нескольких людей — а Морозова этого даже не заметила. А заметила бы, не стала придавать особого значения. Она привыкла принимать такие решения. Она привыкла делать выбор.

— Сюда, — сказала Морозова и ткнула в сторону квартиры, расположенной справа от романовской. Монгол пожал плечами — ему тоже было абсолютно все равно, из кого вышибать информацию. Он нажал кнопку звонка, и когда из динамика домофона спросили: «Кто?», Монгол железобетонно выдал: «Служба безопасности — откройте». Человек за дверью не рискнул переспросить, не рискнул поинтересоваться, в чем дело. Морозова сделала вывод, что, во-первых, Службу безопасности здесь боялись и уважали; во-вторых, люди из СБ за последние пару дней приучили местных жителей к своим посещениям.

Это был мужчина лет сорока, одетый в синие спортивные штаны и тонкую шерстяную кофту, склонный к полноте и к девушкам значительно моложе себя. Как раз одна такая сидела на диване, одетая, в отличие от хозяина квартиры, совсем не по-домашнему: накрашенная, надушенная и завитая то ли для выхода в свет, то ли для обольщения немолодого холостяка с достатком выше среднего и с комфортабельной квартирой в жилом комплексе «Славянка-2». Появление Монгола и Морозовой, видимо, навело ее на запоздалую мысль о том, что лучше бы было этим вечером выйти в свет — в тот, что подальше от «Славянки-2».

— Ну, я пойду, — сказала она и поднялась было с дивана.

— Посидите, — велел Монгол.

— Да, Лина, это ведь ненадолго, — по-своему понял ситуацию мужчина. Он неправильно ее понял. — Посиди, подожди, пока мы...

— Документы, пожалуйста, — сказала Морозова. Мужчина удивился, но послушно сбегал за паспортом и за служебным удостоверением.

Морозова быстро пролистала страницы — прописка, семейное положение... Действительно, холост. Ни жены, ни детей. Тём лучше.

— Один здесь живете?

— Да... А что?

— Вы, девушка, — кто, зачем, откуда?

— Что значит: «зачем»? — Девушка полыхнула в сторону Морозовой ярко-голубыми глазами. Наверное, решила убить взглядом нелепую женщину в мужской куртке, так некстати прервавшую наметившийся интим. Убить взглядом. Черный юмор, который могла оценить только Морозова, потому что она — знала. Девушка — нет.

— Вот, у меня пропуск есть... — Девушка щелкнула замочком миниатюрной, будто кукольной сумочки, извлекла карточку. Морозова взяла ее из тонких ухоженных пальцев, а девушка даже не поняла, куда делся пропуск. Две эти женщины существовали в разных скоростных режимах, да и в разных мирах. Девушка на диване считала своим призванием обволакивать красотой и завлекать мужчин туда, куда они в здравом уме ни за что бы не сунулись. У Морозовой было совершенно иное призвание.

— Давайте пройдем в другую комнату, — предложила Морозова мужчине. — Нужно задать вам несколько вопросов.

— Да, да, конечно...

— По поводу вашего соседа...

— Конечно, конечно...

— Вас уже допрашивали по этому поводу, — Морозова не то спрашивала, не то утверждала. Мужчина не посмел трактовать фразу как проявление неосведомленности Морозовой, он трактовал ее как проверку его собственной лояльности — признает или не признает случившийся факт.

— Да, — сказал мужчина. — Ко мне приходили ваши коллеги...

Морозова закрыла дверь в комнату, отделив себя и хозяина квартиры от Монгола и сексапильной девицы на диване.

Минут через шесть-семь она вышла из комнаты — одна, тщательно прикрыв за собой дверь, словно стремясь соблюсти покой внезапно сморенного сном хозяина квартиры.

— А Миша? — Снова эти ярко-голубые зрачки с дивана.

— Он пишет письменные показания, — ответила Морозова и посмотрела на Монгола. — А у вас тут что?

— Девушка интересуется работниками Службы безопасности, — сообщил ей Монгол. — Девушка интересуется, выдают ли нам оружие. Я сказал, что выдают. Девушка еще интересовалась, приходилось ли мне стрелять.

— Конечно, ему приходилось стрелять, — сказала Морозова, глядя мимо девушки, которая смущенно ерзала на диване, не предполагая, видимо, что ее наивные вопросы будут немедленно рассекречены.

— Она спрашивала, не приходилось ли мне убивать, — продолжил невозмутимый Монгол.

— И что ты сказал?

— Правду, — ответил Монгол. — Я сказал: нет.

Морозова медленно качнула головой, будто одобряя его ответ. Монгол, подчиняясь этому кивку, сделал быстрое, годами отработанное движение рукой сверху вниз, и этот почти беззвучный жест положил предел наивным вопросам девушки с ярко-голубыми глазами. Они закрылись.

И потом еще несколько секунд стояла абсолютная тишина, в которой, казалось, можно было различить шелест, с которым рассыпались по подушке дивана волосы упавшей девушки.

А затем ушей Монгола и Морозовой достиг звук почти столь же невесомый и нереальный — оттуда, из-за стены. Но не оттуда, где, повалившись щекой на стол, лежал оглушенный Морозовой хозяин квартиры, а из коридора.

Кто-то только что вошел в квартиру, где еще недавно жил человек по фамилии Романов.

Борис Романов: час X (2)

Все когда-нибудь кончается. Кончаются месяцы ожидания. Кончается тайная кипучая деятельность с выездами в Рязань. Кончается страх, точнее, кончается страх одного вида и начинается страх вида другого, сам же страх не уходит никуда и никогда, потому что именно страх — преданный и верный друг человека. Раньше Борис боялся попасть под подозрение, теперь же... Теперь он сбрасывал маску. Теперь он становился честным беглецом, который не скрывает своих планов — послать подальше корпорацию «Рослав» и сбежать от нее куда подальше. Но не только.

Борис не хотел этого делать. Изначально у него не было такой мысли. Просто услуги засекреченных специалистов по исчезновению стоили куда как дорого. Фактически Бориса вынудили пойти на это — пойти на кражу. И украсть он собирался не только себя.

С какого-то момента Борис перестал смотреть на часы в углу монитора, потому что все его тело превратилось в большие живые часы, толчками пульса отсчитывающие секунды и минуты.

В одиннадцать Борис начал проводить двести сорок пять тысяч долларов по сложной цепочке межбанковских каналов.

В одиннадцать сорок был сделан сравнительно легкий переброс семнадцати тысяч, и Борис поежился — слишком уж мизерная была сумма, такая не покрыла бы его расходов. Слава богу, что семнадцать тысяч прошли именно сейчас, а не позже.

В одиннадцать пятьдесят Борис посмотрел на следующую строчку в списке, который выдал ему сегодня утром Дарчиев.

Триста сорок одна тысяча восемьдесят два доллара. Некоторое время Борис молча смотрел на эту строчку, потом взгляд уперся в часы — до обеденного перерыва оставалось всего ничего. Пора было красть.

Борис сглотнул слюну, на всякий случай обернулся — как будто кто-то мог незаметно подкрасться к нему со спины — и отбарабанил на клавиатуре номер банковского счета, открытого на его, Бориса, новое имя в славном городе Прага. Компьютер попросил подтвердить правильность впечатанного счета. Борис нетерпеливо щелкнул клавишей. Компьютер, словно не доверяя Борису, поинтересовался, завершать ли операцию по переводу денег.

— Да, да, — сквозь зубы процедил Борис, клацая мышью. И деньги ушли в Прагу. Хотя ждали их в Швейцарии.

Что ж, в принципе это недалеко друг от друга. Борис быстро стер все следы проведенных переводов, потом взял стоявшую на столе рядышком чашку с кофе, поднял ее, поднес к вентиляционной решетке компьютера, аккуратно наклонил чашку и проследил, как несколько черных капель нырнули в электронные дебри. Сначала ничего не изменилось, и Борис поспешно повторил операцию — тут раздалось тихое шипение, из решетки потянулся дымок, а на мониторе возник предупреждающий знак. Борис тут же выключил машину, отпер замок и выскочил в коридор. Дверь у Дарчиева была открыта, и начальник слегка удивленно уставился на Бориса:

— Так спешишь на обед?

— У меня там машина... — обеспокоенно потирая руки, проговорил Борис.

— Что — машина?

— Накрылась. Паленым пахнет, дым какой-то...

— Черт, — Дарчиев стал набирать номер технической службы. — Как это у тебя не вовремя... Ты успел закончить список?

— Не совсем...

— В Швейцарию отправил? Главное, чтобы в Швейцарию деньги ушли, остальное подождет.

— В Швейцарию? — автоматически переспросил Борис. В воздухе запахло не только паленым. В воздухе запахло ошибкой. Наверное, стоило ему придушить жадность, схватить те жалкие семнадцать штук — и тем ограничиться. Если швейцарский перевод важнее, чем остальные, то и внимания к нему будет больше. А это значит, что быстрее обнаружится, что деньги до адресата не дошли. Может быть, это выяснится уже к концу дня. Может быть, это выяснится уже через пару часов.

— Так отправил или нет? — Дарчиев держал в руке телефонную трубку, и могло показаться, что вопрос, который он задавал Борису, — второстепенный. Но это было не так.

— Отправил, — медленно произнес Борис, прикидывая — сколько часов у него осталось. Если бы не нужно было воровать деньги, у него были бы целые сутки — до вечера субботы, пока встревоженные гости не начнут ломиться в запертую дверь его квартиры. По-настоящему его хватились бы только в понедельник, а к этому времени он бы уже забрал деньги из Праги и грелся на парагвайских пляжах, забив на работу, «Рослав», Дарчиева, банковские переводы и все, связанное с прежней жизнью.

Теперь же у него не было двух дней. Он вообще не знал, сколько времени у него имеется в запасе. Все зависело от бдительности получателей денег в Цюрихе.

— Отправил? Ну и хорошо, — проговорил с деланым равнодушием Дарчиев и стал подгонять техников посредством телефонной трубки. — Сейчас они притащатся... — сообщил он пару минут спустя. — Ты иди пока пообедай.

— Ага, — сказал Борис. — Кстати, Владимир Ашотович, жду вас к себе в субботу вечером...

— Это по какому поводу? — заинтересовался Дарчиев.

— День рождения.

— Точно! — треснул себя по лбу начальник. — Как это я запамятовал... Вот уж — старость не радость...

Он еще некоторое время благодарил Бориса за приглашение и уверял, что обязательно придет и что они отметят это славное событие как полагается... Борис едва вытерпел эти долгие минуты, потом в десятый раз кивнул, подхватил кейс и шагнул к двери.

— Чуть не забыл, — вдруг перестал радоваться по случаю грядущего дня рождения Дарчиев, — вот уж, действительно, память... Звонили из Службы безопасности...

Борис вздрогнул.

— Просили тебя зайти.

— Когда? — спросил он, зная, что сейчас, несмотря ни на какие звонки, пойдет к выходу, и остановит его разве что пуля в лоб.

— После обеда. Все равно здесь тебе делать будет нечего, техники еще не закончат копаться. Ты сходи, Боря, сходи. Не буди лихо, пока оно тихо, — посоветовал Дарчиев.

— Конечно, — сказал Борис и вышел из отдела, чтобы больше никогда сюда не вернуться.

Боярыня Морозова: допустимая самооборона

Они стояли, застыв словно две статуи — не двигаясь и пытаясь не дышать, чтобы было слышно все происходящее за стенами.

— Он вернулся? — прошептала Морозова.

— И не один, — прокомментировал Монгол новый звук.

— С женой и дочерью? — не слишком уверенно предложила свою версию Морозова.

— С бабушкой и дедушкой?

— Четверо, — согласилась Морозова, но все это было еще не страшно. Проблемы начались, когда Монгол вдруг приложил палец к губам и показал стволом пистолета на дверь.

— В коридоре? Еще? — одними губами произнесла Морозова. Монгол кивнул. Больше Морозова вопросов не задавала, поскольку это становилось занятием бессмысленным: одновременное появление с двух сторон примерно шести человек, пытающихся быть такими же тихими, как и Монгол с Морозовой, — это значило только одно. Охрана на въезде в «Славянку», расстрелянный кабель в гараже или что-то еще — неважно что — их выдало. Причем ответная реакция последовала на изумление быстро. Морозова готова даже была зауважать этих людей — но еще более серьезной была ее готовность порвать им всем глотки.

Монгол посмотрел Морозовой в глаза и убрал пистолет. При сложившихся обстоятельствах эта штука была бесполезной.

— И снова нам не хватает вертолета... — Морозова мечтательно посмотрела в окно, за которым высились соседние многоэтажные башни. — Почему бы Шефу не сыграть в доброго волшебника и...

— Стоп, — прошептал Монгол. — Они ушли.

— Не может быть.

— Они ушли туда, по коридору. Несколько человек вошли в романовскую квартиру и несколько прошли дальше. Там, кажется, выход на пожарную лестницу.

— Выходит, это не группа захвата? — озадаченно нахмурила брови Морозова.

— Нет, — сказал Монгол. — Судя по всему, они только что устроили засаду. Они настроились на ожидание.

— Но это глупо. Если они знают, что мы уже проникли в «Славянку» какое-то время назад, то... Стоп.

— Вот именно.

— Они НЕ ЗНАЮТ, что мы здесь? Тогда зачем они сажают здесь засаду? На Романова? Но прошло уже... А если не на Романова, то на кого-то постороннего, то есть на нас. Но с чего они взяли, будто кто-то посторонний в ближайшее время сунется в квартиру Романова... Нет, — сказала Морозова и, чтобы отрицание стало еще сильнее, покачала головой. — Нет, я не думаю.

— Может быть, у них сильно развита интуиция, — предположил Монгол. — Или так, или кто-то им подсказал про наш визит. Они не знают, что мы уже здесь, но они в курсе, что мы должны здесь нарисоваться. Это наводка, мадам.

— Ты будешь смеяться, — прошептала Морозова. — Но меня еще никогда так не подставляли...

— Когда-то надо начинать, — просто сказал Монгол и двинулся к двери, мягко ступая по ковру. Он заглянул в «глазок», увидел пустой коридор и осторожно взялся за дверную ручку.

— Мы просто выйдем и просто побежим, — сказал он, чуть повернув голову к Морозовой. — И побежим мы не в сторону пожарной лестницы. У нас хватит времени.

— Я хочу зайти в его квартиру, — вдруг сказала Морозова. — Хочу зайти и посмотреть. Какого черта мы сюда лезли, если даже не попали в его квартиру?

— Что я должен делать по этому поводу? — бесстрастно спросил Монгол.

— Как ты и планировал: выйти и бежать что есть сил. Только ты будешь делать это в одиночестве. Они рванут за тобой, я выйду отсюда и быстро осмотрю квартиру Романова.

— Бред сивой кобылы, — сказал Монгол.

— Ты назвал меня сивой кобылой? — удивилась Морозова.

— Я назвал твои слова бредом, — уточнил Монгол. — То есть мне придется не просто бежать, а бежать с шумом, грохотом и другими спецэффектами?

— Ты все схватываешь на лету, — кивнула ему Морозова.

— Где мы потом встретимся?

— В кабинете у Шефа, завтра утром.

— Отлично, — сказал Монгол, дважды резко пнул дверь ногой, потом выскочил в коридор и как бы нехотя, вялой трусцой припустил по коридору, потом остановился, удивленно посмотрел через плечо назад...

Тишина была разорвана в один миг громкими криками и топотом множества ног в крепких ботинках, дверь романовской квартиры захлопала, словно ее мотало туда-сюда сильными порывами ветра...

Морозова выждала ровно тридцать секунд, а потом вышла в коридор. Одновременно он вышел из романовской квартиры. Он — рослый парень в униформе рославской СБ. На бедрах у него был широкий ремень, а на ремне — кобура. Однако в руке он держал не пистолет, а рацию. Это его и погубило. Это — а также резкий быстрый удар ногой в солнечное сплетение. Потом был еще удар локтем в лицо и сцепленными ладонями — в висок. Парень уже сидел на полу, широко раскинув ноги и свесив голову на грудь, когда Морозова ухватила его под мышки и отчаянным рывком втащила в квартиру Романова. Затем она подобрала с пола рацию, включила ее на прослушивание и под аккомпанемент невнятных выкриков из динамика лихорадочно оглядела квартиру совершенно незнакомого ей человека, из-за которого... Из-за которого только что пострадали два человека, третий был без сознания, и бог весть, что там сейчас творил Монгол — или бог знает, что творили с ним. Странно все это было.

Первым делом Морозова схватила фотоальбом, вытащила несколько семейных снимков и несколько снимков, видимо относившихся к работе главы семьи: какие-то мужчины за столом, на фоне машин, на природе...

Что еще? Что еще можно успеть? Морозова металась по комнатам, скользя взглядом по стенам, мебели — взгляд именно скользил, ни на чем не задерживаясь, потому что все было слишком стандартно, слишком обыденно. Ничего из ряда вон выходящего, ничего, что бы как-то объясняло продолжающийся с пятницы кавардак внутри «Рослава»...

Морозова влетела в следующую комнату — спальня. Почему-то на полу лежал опрокинутый стул. Морозова осторожно покосилась на него, будто стул мог вскочить и наброситься на нее сзади — стул Морозовой не понравился. Боковым зрением она заметила приоткрытую дверцу платяного шкафа. Морозова раскрыла его настежь — вешалки с одеждой. Несколько пустых вешалок, но это в том конце шкафа, где женская одежда.

Дальше, дальше... Один ящик в другом шкафу не до конца задвинут... Морозова заглянула — женское белье. На всякий случай ладонь скользнула в самый низ, прошлась по дну ящика — нет, никаких секретов. Да и если они были — СБ «Рослава» наверняка о них позаботилась. Поэтому Морозова не полезла в холодильник, не полезла под кровать... Вот только опрокинутый стул не давал ей покоя.

Она выскочила из спальни и в два прыжка оказалась в дверях детской комнаты. Что здесь? Мягкие игрушки, письменный стол, маленький магнитофон, плакаты... Прямо под плакатом группы «Руки вверх» — на глянцевом листе большеглазая японская мультяшка в неприлично короткой юбочке держала в руках флажок с надписью: «Расписание уроков». От руки было дописано: «Олеси Романовой». Морозова почему-то сразу посмотрела на квадратик под заглавием «пятница». И затем содрала со стены расписание уроков романовской дочери — еще один бесполезный трофей.

И уже на пути к выходу Морозова замерла, дернулась назад, к телефонному аппарату на тумбочке, сняла трубку, и на дисплее высветился номер последнего исходящего звонка. Его было очень легко запомнить.

Внезапно рация разразилась на удивление отчетливым матом, и это словно подхлестнуло Морозову — она выскочила из квартиры, пронеслась два этажа по пожарной лестнице, сбросила темп, восстановила дыхание и неспешно подошла к лифту. После чего абсолютно спокойно спустилась вниз. Где и столкнулась нос к носу с вооруженным охранником.

— Что вы здесь делаете?

Этот вопрос не был для Морозовой неожиданностью. Она протянула охраннику пропуск, выписанный на имя той голубоглазой девушки, которой так безжалостно испортили вечер, и Морозова затруднилась бы точно сказать, кто в этом виноват — Монгол, Романов, она сама или же, например, господин Лавровский.

— Были в гостях, — сам сообразил охранник, и Морозова не стала его в этом разубеждать.

— Через две недели пропуск нужно будет обновить, — сказал охранник, изучив печати. — Иначе вас не пропустят... Держите.

— Спасибо, — сказала Морозова. Если бы охранник сосредоточил свое внимание не на печатях, а на фотографии, то он мог бы спросить, почему у Морозовой другой цвет волос, нежели на снимке. Морозова могла бы ответить, что фотографировалась для пропуска крашеной. А если бы охранник спросил, почему Морозова не похожа на сфотографированную девушку, ей пришлось бы его убить. Или покалечить.

Но охранник ничего такого не спросил, вернул Морозовой пропуск и убежал — наверное, ловить Монгола.

Морозова вышла из дома на улицу и размеренным шагом двинулась по освещенной аллее к выходу. Больше никто ее не останавливал, больше никто ей не задавал никаких вопросов, и оставался лишь тот вопрос, который задавала себе сама Морозова:

— Ну и что теперь делать со всей той кучей барахла, которую утащила из квартиры Романова?

Борис Романов: час X (3)

Вот так время стало его врагом. Сначала он отвел себе на уход сутки. Потом, когда Борис вынужденно украл триста с лишним тысяч, сутки съежились до нескольких часов. И вот — словно почуяв неладное, проснулась СБ и отобрала у Бориса то немногое, что еще оставалось. Теперь времени не было совсем, и не было возможности остановиться, переиграть план, перебросить уход на следующую неделю. В СБ явно не посчитают удачной шуткой, если он придет к ним и скажет: «Знаете, ребята, я тут совершенно случайно куда-то не туда отправил кучу ваших денег... Извините, я больше так не буду».

Поэтому Борис продолжал начатое, однако вместо триумфального движения по размеченному и выверенному пути получилось нечто совсем иное. Будто бы прыгал Борис из окна горящего дома, прыгал, видя внизу подставленный брезент, но затем этот брезент куда-то исчез, и получился такой вот дурацкий самоубийственный прыжок в никуда, в пустоту...

Хуже всего было, что прыгал он не один, а в компании с женой и дочкой. Борис посмотрел на часы — еще куча времени до четырех. Время это нужно было использовать не на занятия в художественной школе, а на срочный рывок из Москвы.

Он шел не торопясь, чтобы не вызывать подозрений у встречных сотрудников корпорации, а тем более — у людей из СБ. Он шел спокойной, размеренной походкой человека, у которого чистая совесть, чистые мысли и... И что там еще должно быть чистым у порядочного человека? Он шел, играя в человека, который на сто процентов уверен в завтрашнем дне. На самом деле он не был уверен, что ему удастся дойти до автостоянки.

Однако он дошел, сел в машину и выехал с территории главного офиса «Рослава». Пересечение белой линии на асфальте подействовало на него, как наркотик — Борис перестал дрожать, он расслабленно и негромко рассмеялся, потом посмотрел в зеркало заднего вида на башню «Рослава» и рассмеялся громче:

— Все, ребята, все... Я от вас свалил... — это был торжествующий смех победителя.

Потом улыбка исчезла с его лица — он снова посмотрел на часы и вдавил в пол педаль газа. До заезда в художественную школу нужно было еще многое сделать. Борис промчался до отвращения знакомым маршрутом с такой скоростью, на которую еще не отваживался ни разу. Пропускной пункт «Славянки» он преодолел не без страха, что вот сейчас зазвонит мобильник у кого-нибудь из охраны, его попросят выйти из машины и пройти в офис...

Черта с два. Борис резко затормозил возле своего дома, выскочил из машины, но спохватился — нельзя спешить, нельзя привлекать внимание. Он вошел в подъезд, поднялся на лифте наверх, вошел в квартиру. Жены дома не было, и это было, с одной стороны, хорошо, а с другой, не очень. Хорошо, что в эти нервные минуты не пришлось на ходу объяснять Марине, а что, собственно, происходит и почему она должна немедленно прыгать в машину и ехать с ним черт знает куда... Борис объяснит ей все потом, когда подберет их с Олеськой возле художественной школы — это будет только в четыре, господи, как долго, как долго, они уже могут начать его искать до четырех... Плохо, что Марина не могла помочь ему собирать вещи. Впрочем, много вещей Борис брать и не собирался — выйди он с парой огромных чемоданов, это моментально заметят. Да и кто их потом потащит, потом, когда они бросят машину? Борис взял заранее подготовленную спортивную сумку и стал набивать ее Мариниными и Олеськиными вещами. О себе он не беспокоился, он беспокоился лишь о своих женщинах и о времени. Ну и немного — о деньгах. Борис вытащил из шкатулки в спальне несколько разномастных купюр — Марина думала, что это деньги на текущие расходы, однако на самом деле это были их последние деньги. Плюс тысяча долларов в кармане у Бориса. И плюс триста с лишним тысяч, лежащие в далеком пражском банке.

Все... Борис остановился в прихожей, обвел квартиру прощальным взглядом. Здесь, в отличие от коридоров «Рослава», внутри его шевельнулось нечто щемящее и тоскливое. Жаль уходить отсюда, но уходить необходимо, потому что лишь с виду это место казалось раем, на самом же деле оно было собственностью дьявола, то есть «Рослава».

Борис понимал это, но все стоял и смотрел, смотрел, пока... Пока вдруг не проснулся его мобильник. Это было как звук стартового пистолета — Борис выскочил из квартиры, потом спохватился, остановился, чтобы отключить мобильник... И подумал: «Что значит этот звонок? ОНИ уже в курсе? ОНИ уже знают? Уже ищут?»

Звонок навел его на плохие мысли. Тём не менее Борис сохранял спокойствие, хотя бы внешнее. Он спустился вниз, забросил спортивную сумку на заднее сиденье, завел мотор и медленно выехал с территории «Славянки». Знакомый охранник кивнул ему и махнул рукой. Борис махнул в ответ, вложив в этот жест смысл, о котором охранник совершенно не подозревал.

Примерно на полпути между «Славянкой» и художественной школой Борис остановил машину, вышел и пробежал метров пятьдесят до трансагентства. Здесь он потратил чуть больше десяти минут, после чего вернулся в машину и продолжил путь. Вскоре ему стало понятно, что к школе он подъедет не позже пятнадцати минут четвертого, то есть за сорок пять минут до назначенного им срока. Было бы очень хорошо, если б Марина тоже подъехала туда пораньше — тогда бы они хоть немного отыграли у беспощадного времени...

Но Марина пораньше не подъехала. Борис внимательно оглядел вестибюль художественной школы, заглянул в коридор, потом поднялся на этаж, где занималась Олеська, — Марины не было. «Ничего, ничего, — говорил он себе. — Это еще не страшно...» Даже если его уже хватились по-серьезному, то есть начали отлавливать за пределами главного офиса, то ловить его будут сначала на территории «Славянки». Потом... Потом они станут выяснять, где его жена и дочь. Жену они черта с два найдут, потому что даже Борис иногда не мог разыскать ее посреди дня — уйдя с работы, Марина перестала быть привязанной ко времени и пространству. А дочь они побегут искать в гимназию, которая опять-таки находится на территории «Славянки», однако в гимназии ее не будет — пятница потому и была выбрана, что Олеська естественным путем оказывалась вне охраняемого рославского пространства. В пятницу после обеда она находилась на свободной земле. Именно так — на свободной, потому что с некоторых пор Борис относился к пространству, контролируемому «Рославом», как к оккупированной территории. И первая стадия ухода заключалась в том, чтобы собрать в единой точке свободной земли всех троих — себя, Марину и Олеську. Борис был на месте, Олеська тоже — он проверил это, подглядев в замочную скважину аудитории, — оставалось лишь дождаться Марины.

И оставалось надеяться, что ОНИ вычислят нахождение этой самой точки слишком поздно.

Но Борису было мало надежды, ему нужны были гарантии — потому что слишком многое стояло на кону. «Я никогда не опаздываю», — сказала Марина. Сказала она это про четыре часа, четырех еще не было, и получалось, что Марина не обманула. С другой стороны, Борис маялся уже пятнадцать минут в этом вестибюле, вздрагивая от каждого резкого звука, особенно от стука открывающихся и закрывающихся дверей. Сюда входили женщины, мужчины и дети. Отсюда выходили мужчины, дети и женщины. Кто угодно, но только не Марина. Но и не люди из СБ.

Где-то внутри бывшего Дворца пионеров громыхали ремонтники, откуда-то вдруг внезапно прорывались фортепианные аккорды, звенел детский смех, такой несозвучный настроению Бориса. Он перемещался от одной колонны к другой, переминался с ноги на ногу, смотрел на часы, пугался резких звуков... И внезапно понял, что здесь он как в ловушке. Если ОНИ окажутся быстрее, чем он думал, и войдут через эту не знающую покоя дверь, то куда он денется? Где-то там есть выход во двор, но он захламлен мешками с цементом, стремянками и рабочими в грязных робах. Бежать будет некуда, его возьмут под руки и выволокут на улицу, а там уже будет стоять машина — непременно черная. И дальше — все по сценарию... А в конце этого сценария — холодный подвал, жесткий стул, от которого уже не оторваться, видеокамера, направленная точно в лицо, и настойчивый голос оператора: «Ну, давай, давай...» А наготове уже и палач с ножом, который знает кровь многих и многих... Впрочем, они могут придумать и что-нибудь другое, более современное. Электрический стул, например. Или раствор кислоты. Вот, кстати, способ абсолютно надежно спрятать тело. Тело...

Борис снова увидел экран телевизора и бивший с этого экрана кошмар. Только теперь у мужчины, попавшего под нож, словно ягненок на бойне, было лицо самого Бориса. А что это там в углу? Кто это так неловко изогнулся? Чье это бледное, навсегда замершее лицо?

— Извините, — Борис так толкнул дверь аудитории, что она едва не слетела с петель. — Я отец Олеси Романовой...

— Да? — Молодая преподавательница в круглых очках вопросительно уставилась на него. — Занятия заканчиваются через пятнадцать минут, так что...

— Семейные обстоятельства, — сказал Борис. — У нас срочные семейные обстоятельства. Я не могу ждать пятнадцать минут... Олеся!

Дочь выглядела изумленной не менее, чем преподавательница, когда Борис взял ее за руку и повел к выходу.

— Мне нужно собрать веши, — буркнула Олеська. Борис едва не брякнул сгоряча: «Они тебе больше не понадобятся», но вовремя опомнился, сжал губы и кивнул. Дочь чертовски медленно укладывала рюкзак, и Борис не выдержал:

— Оставь здесь...

Олеська посмотрела на него как на идиота и продолжила неторопливо складывать какие-то баночки, какие-то папочки и альбомы. И все это под любопытствующим взглядом преподавательницы.

Наконец этот кошмар кончился, Борис вытащил дочь в коридор и молча потащил за собой к выходу из здания.

— Мама же должна была меня забрать... — буркнула в спину Олеська.

— Я знаю, — не снижая скорости, ответил Борис. У двери он остановился, осторожно выглянул наружу, не увидел возле своей машины никаких подозрительных личностей и махнул дочери рукой: — Пошли...

— Что там еще за семейные обстоятельства? — бурчала она, пока Борис открывал дверцу. — Что еще за спешка такая?

— Потом узнаешь, — Борис затолкнул ее в машину и обернулся к зданию художественной школы, боясь проморгать момент, когда подойдет Марина. Часы показывали без семи четыре. Часы показывали без шести четыре. Часы показывали без пяти четыре. Борис вдруг осознал, что грызет согнутый указательный палец, оставляя на коже полукруглый след. Марины не было.

Он вздрогнул и обернулся: дочь стучала в стекло.

— Что?

— Твой мобильный звонит.

— Какого черта, ты его включила?!

— Я звонила домой, думала, там мама... Может, случилось чего.

— Случилось! — Борис вырвал у Олеськи телефон, отключил его и швырнул на переднее сиденье. — Случилось, только не с мамой!

— Наверное, с тобой что-то случилось, — обиженно ответила дочь. — Какой-то ты нервный... — Она отодвинулась к противоположной дверце, достала из рюкзака плеер и демонстративно воткнула себе в уши наушники.

Без двух четыре. Пытка ожиданием продолжалась. Борис понял, что еще немного — и он сделает что-то абсолютно безумное. Или начнет биться головой о капот «Ауди», или заорет на всю улицу, перекрывая шум машин, или...

Или просто закроет глаза и перестанет о чем-либо думать.

— Послушайте...

Вахтерша подняла на него глаза — невероятно спокойные, Борис даже не мог представить, что такие где-то существуют, не затронутые всеобщим и его собственным безумием...

— Послушайте, сюда должна подойти моя жена... Романова ее фамилия. Она придет, чтобы забрать нашу дочь после занятий, но я уже ее забрал... Когда она придет, скажите, пусть немедленно уходит отсюда и едет...

— А почему вы не можете подождать ее здесь?

Борис даже не понял этого вопроса и продолжал говорить дальше, делая неосознанные движения руками и тем самым слегка пугая престарелую вахтершу.

— ...пусть она едет в парк Горького, на наше обычное место. Ясно? Просто скажите — на наше обычное место, она поймет. И там я все ей объясню...

— Мне нужно это все записать, — сказала вахтерша и нацепила на нос очки. — Я не запомню...

— Зачем писать?! — взбесился Борис. — Все очень просто: пусть она едет в парк Горького! — Хлопнула входная дверь, Борис резко обернулся и вздохнул, разочарованно и отчаянно. Это была не Марина.

Вахтерша занесла ручку над тетрадным клетчатым листком, но Борис уже шагнул от нее в сторону, умоляюще вытянув руки:

— Все просто! Романова — срочно — в Парк Горького — без всяких вопросов!!

— Я записываю... — отозвалась вахтерша, когда Борис уже пулей вылетал на улицу. Он огляделся с вершины лестницы и в отчаянии сжал кулаки — Марины не было видно. Борис кинулся к машине, запрыгнул на переднее сиденье и услышат сзади:

— А как же мама? Разве мы ее не подождем?

— Маму мы встретим в другом месте, — выдохнул из себя Борис. — А сейчас... Сейчас нам нужно сваливать отсюда... — проговорил он, выруливая на дорогу.

— Сваливать? — нахмурила лоб Олеся.

Борис не ответил — он пытался отыскать среди людей на тротуаре Марину, однако его попытки были тщетны. Семь минут пятого показывали часы, и отсутствие Марины возле здания художественной школы могло означать только одно — что-то случилось. Невероятно, немыслимо, невозможно — но только такое объяснение мог подыскать воспаленный мозг Бориса: это СБ. Дьявол оказался куда быстрее, чем думал о нем Борис. Как они достали Марину, где — это уже второстепенные детали. Главное — уйти сейчас самому и увести Олесю...

Это ему удалось. Олеся бросила какие-то реплики, но Борис не обращал внимания — он следил за зеркалом заднего вида, совершая замысловатые маневры на дороге. Минут через двадцать он решил, что слежки за ним нет. Однако это было слабым утешением, потому что в машине их было всего лишь двое.

Монстр: привет от гадского Боба

«Попал», — это короткое безысходное слово торкнулось в мозгу Монстра сразу же, как только он, отреагировав на прикосновение к плечу, повернулся и увидел мощную фигуру мужчины, чье лицо оставалось в тени. Неизвестный был выше Монстра на голову, и при желании этот человек, вероятно, мог использовать Монстра в качестве баскетбольного мяча — просто взять и закинуть куда-нибудь. По сути дела, это и был настоящий монстр.

— Бурмистров? — низким голосом произнес мужчина, называя настоящую фамилию Монстра. Тот молча кивнул, засунув руки в карманы куртки, чтобы выглядеть поувереннее, и не глядел в лицо великану, чтобы не унижаться на задирание подбородка кверху.

— Это я звонил, — признался неизвестный. — Пошли прогуляемся...

Монстр нахмурился и хотел сказать, что можно прекрасно поговорить и здесь, однако его просто взяли за предплечье и потащили куда-то вперед, мимо светящейся витрины магазина сантехники, мимо пиццерии, мимо рекламных стендов и мимо киоска «Роспечати» — куда-то в сторону. «Славянка» осталась далеко за спиной, и Монстр подумал на ходу, едва успевая перебирать ногами вслед за могучим незнакомцем, что все это было ошибкой, что все это получилось как в сказке про лису и петуха — говорили ему, что такое может случиться, а он не верил, не верил, и вот попал, и вот несут его теперь в какие-то темные закоулки...

Монстра слишком запугали и запутали в последние несколько дней, чтобы он мог хорошо соображать. Его напугали еще в пятницу вечером, когда озабоченный Дарчиев негромко сказал Монстру, собравшемуся домой: «Ты не спеши... Все равно теперь нас долго не выпустят». Пока Монстр тщился переварить эти странные слова, в офисе вдруг появились какие-то люди, деловито и споро перевернувшие все вверх дном. Начали они с рабочего отсека Бориса, причем у Монстра возникло такое ощущение, что романовский компьютер они разобрали на части. Ощущение — потому что Монстр не видел происходящего, он лишь слышал звуки. Звуки были жутковатые, а главное, было непонятно, почему все это вдруг творится и почему Монстр не может слинять домой, как обычно он делал в конце каждого рабочего дня. Только он собрался поинтересоваться об этом у Дарчиева, как начальника увели куда-то все те же неразговорчивые деловые ребята, у которых на лбу было написано «Служба безопасности». Потом очередь дошла и до самого Монстра.

Его завели в дарчиевский кабинет и посадили за стол напротив двух очень мрачных мужчин, которых Монстр видел в первый, но не в последний раз.

— Где Романов? — спросили Монстра.

— Романов? Домой поехал, — ответил Монстр, удивляясь вопросу: он ожидал чего-то более стремного. Неизвестно чего именно, но уж никак не про Боба его должны были спрашивать.

— Откуда вы это знаете?

— Ну как... — задумался Монстр. — Если его нет на работе — значит, поехал домой. Куда же он еще мог поехать?

Мрачные мужчины переглянулись — Монстру показалось, что в их глазах мелькнуло раздражение. Еще ему показалось, что его ответ им не понравился.

— У него же день рождения завтра, — поспешил исправиться Монстр. — Наверное, по магазинам поехал. То, се... — многозначительно добавил он.

— Это он вам сказал, что поедет по магазинам?

— Нет, он мне не говорил про магазины, он просто пригласил меня на день рождения...

— То есть про магазины вы придумали сами?

— Ну... — Монстр смущенно улыбнулся. — Я не придумал, я предположил...

— Я тебе... — один из мужчин вдруг дернулся в направлении Монстра, но в последний миг диким усилием воли сдержался, остался за столом, отвернув лицо от Монстра, чтобы не сорваться снова — однако Монстр успел увидеть его глаза и успел изумиться и поразиться концентрации злобы и ненависти в этих глазах. Монстр не мог понять, почему этот человек, которого он видит впервые в жизни, уже так его ненавидит. Монстр не знал, что все так серьезно.

— То есть, — взял разговор в свои руки второй, более уравновешенный мужчина, — он вам ничего не говорил о своих планах на вторую половину дня? Ничего конкретного?

— Он только про день рождения сказал...

— Ясно.

Эти двое снова переглянулись. Затем они вышли, Монстр облегченно вздохнул, но поспешил — вошли другие люди, и вот теперь-то и начался настоящий кошмар, потому что Монстру устроили настоящий допрос по полной программе — с половины седьмого вечера и до двенадцати ночи вопросы задавались практически без перерыва, Монстра лишь однажды отпустили в туалет (с сопровождающим) и однажды принесли чашку кофе. Монстра гоняли по всей его карьере в «Рославе» и по жизни до «Рослава», его терзали вопросами о родственниках и знакомых, его изводили каверзными закидонами по поводу личной жизни, но самое главное — это был Романов. Из Монстра выжимали все, что он знал о Бобе, о его семье, о его характере, о его привычках, о его знакомых, о его родственниках, о его деньгах, о его тайных склонностях... Все слова Монстра фиксировал диктофон, и хотя фраза «Все сказанное может быть обращено против вас» не была произнесена вслух, она витала в воздухе, и это было понятно даже такому олуху, как Монстр.

Где-то часов в десять вечера Монстр улучил минуту, когда у вопрошающих кончилась кассета в диктофоне, и они отвлеклись на ее замену.

— А что стряслось-то? — спросил Монстр, невинно тараща большие серые глаза. — С чего такой сыр-бор?

— Это не «сыр-бор», — презрительно покосился на Монстра один из двоих. — Это...

Он так и не произнес следующего слова, потому что кассета встала на место и допрос продолжился. Но некоторое время спустя Монстр все же получил исчерпывающий ответ на свой вопрос. В половине двенадцатого в кабинет Дарчиева вошел тот самый нервный мужик из СБ. Он подозвал к себе двоих, что допрашивали Монстра, и все трое некоторое время разговаривали на пониженных тонах, причем нервный то и дело поглядывал в сторону Монстра, а тот старался этих взглядов не замечать или по крайней мере не показывать, что его эти взгляды пугают.

Разговор тех троих завершился внезапно — нервный оттолкнул своего собеседника, шагнул к Монстру и ухватил его пятерней за челюсть. Монстр очень удивился — такого с ним еще никто не делал.

— Слушай, ты, придурок, — прошипел нервный. — Если я узнаю, что ты был в курсе... Я тебя сотру в порошок, понял?! Мокрого места от тебя не останется! А я узнаю — я точно узнаю. Думай, мразь!!!

И Монстр подумал. Он подумал о том, что это очень хорошо — что он не в курсе. О чем бы ни шла речь, но он не в курсе. Совершенно точно. Тём не менее Монстру все равно было страшно. И ему вдруг захотелось в туалет.

Допрос продолжался еще некоторое время, потом Монстру дали поспать пару часов. И принялись за него вновь.

В субботу после обеда, еще не будучи полностью уверенным, что кошмар закончился, Монстр вышел из здания корпорации. Ему хотелось спать, у него болела спина от многочасового сидения на табурете, и еще у него слегка тряслись пальцы — потому что он помнил обещание того нервного мужика, которого, как Монстр потом узнал, звали Челюсть.

Монстр забрался в свой джип, захлопнул дверцу и минут пятнадцать просто сидел не двигаясь. Он пытался ощутить себя в безопасности, но получалось плохо. Даже похожий на танк джип не давал ему чувства уверенности, не давал покоя. Монстр включил радио, побродил по волнам в поисках чего-нибудь успокаивающего, но в эфире грохотала одна сплошная жизнерадостность, в которую Монстру почему-то не верилось. Он выключил радио, подождал, пока пальцы перестанут дрожать, а потом поехал домой.

Переступив порог квартиры, Монстр немедленно рванул к холодильнику, достал бутылку коньяка и, не отвлекаясь на поиск рюмки, сделал пару больших глотков. После чего лег в постель, свернулся калачиком и проспал одиннадцать часов. Затем Монстр встал, проверил, заперта ли входная дверь, и вернулся в постель.

Все воскресенье он просидел дома, никуда не выходя, глядя в телевизор и периодически наведываясь к холодильнику, чтобы достать очередную лепешку пиццы с грибами и разогреть ее в микроволновке. Монстру совершенно не хотелось набрать номер романовской квартиры или же подняться на лифте и позвонить в дверь. Ему не хотелось выяснить, что же случилось с Бобом Романовым. Ему не хотелось быть в курсе, потому что за это его обещали стереть в порошок. И Монстр предпочитал отсиживаться за запертой дверью в компании пиццы, пива и спортивного спутникового канала.

В понедельник он приехал на работу, но оказалось, что все компьютеры в их отделе демонтированы. Дарчиева на месте не было, и Монстр оказался в положении вынужденного бездельника. Никто ничего ему так и не объяснил, а сам Монстр по-прежнему боялся задавать вопросы.

Проболтавшись в офисе до пяти часов, все еще растерянный, но уже не столь запуганный Монстр поехал домой. На этот раз он не сразу шмыгнул в квартиру, а посмотрел с улицы на окна романовской квартиры. Там горел свет. Выходит, Борис был дома? Но тогда почему он не приехал на работу? Впрочем, Дарчиев тоже обретался непонятно где... Все это было странно и непонятно, но Монстр хорошо помнил предупреждение неврастеника из СБ, а потому загнал свое любопытство в глубокий темный подвал и запер там на большой навесной замок.

Дарчиев появился на работе во вторник после обеда, застав утомленного бездельем Монстра за разгадыванием кроссворда.

— Да сиди ты, — махнул он рукой в ответ на поспешное вскакивание с табурета и попытку засунуть газету с кроссвордом в стол. Монстр послушался и сел, разглядывая начальника, который вроде был тем же самым человеком, что и в пятницу утром, даже одет в тот же самый костюм — но это был явно кто-то другой.

Дарчиев стянул с шеи галстук, швырнул его на пол, достал пачку «Парламента» и закурил, присев на край стола.

Раньше он никогда не делал этого в офисе. Во всяком случае, Монстр такого не наблюдал.

— Все правильно, — сказал Дарчиев, обращаясь неизвестно к кому. — Все абсолютно правильно и логично...

Монстр на всякий случай затих и сидел за столом смирно, словно ученик за партой перед строгим учителем. Дарчиев был странен не только в словах и поступках, он и выглядел теперь странновато — не так, как обычно. Обычно он не являлся на работу в мятом пиджаке, небритым, с мешками под глазами, с растрепанными волосами и с отсутствующим взглядом, таким, какой был у него сейчас.

Впрочем, на фоне разгромленного и наполовину опустошенного офиса Дарчиев выглядел довольно гармонично — так же гармонично, как раньше он смотрелся на фоне четко работающего, технически прекрасно оснащенного механизма, каким был его, Дарчиева, отдел. Теперь же что-то сломалось — и в отделе, и в самом Владимире Ашотовиче.

— Все логично, — повторил задумчивый Дарчиев, пребывавший мыслями где-то в ином, более обустроенном и совершенном месте. — Если один раз — это случайность, если два раза — закономерность. А в данном случае, — он кивнул, соглашаясь со своими мыслями, — в данном случае это закономерная ошибка, ставшая закономерным преступлением...

При слове «преступление» Монстру стало не по себе. Дарчиев печально взглянул на подчиненного и развел руками:

— Вот так, мой дорогой...

— Что? — не сдержался Монстр.

— Это уже второй случай, — сказал Дарчиев. — Поэтому они сказали: «Это твоя личная ошибка». Они правы. Хотя... — Дарчиев мечтательно зажмурился. — Несмотря на всю их правоту, я испытываю большое желание засунуть их главному гранату в задницу и выдернуть кольцо. И посмотреть, что получится.

— Они?

— Служба безопасности, — презрительно бросил Дарчиев. — Челюсть, чтоб его...

Монстр моментально поежился. Еще он подумал, что со стороны Дарчиева не совсем разумно высказывать вслух свои планы насчет гранаты и главного человека в СБ, учитывая натыканные повсюду микрофоны — а после недавних событий их наверняка в дарчиевском отделе стало еще больше...

Однако почему-то Монстру показалось, что к такому совету Дарчиев не прислушается.

Негромко, пытаясь таким наивным образом избежать попадания на пленки СБ, Монстр спросил:

— А что это — второй случай?

— Второй — это тот, что идет вслед за первым, — с железной логикой объяснил ему Дарчиев. — Первый случай был у меня пять лет назад. Был такой Вася Задорожный... М-да. Тоже мне крови тогда попортили порядочно. Но раз это был только первый случай, все обошлось. А теперь-то — второй... Тенденция, однако, — заключил Дарчиев и причмокнул.

Монстр не мог больше терпеть. Он вылез из-за стола, подошел к Дарчиеву и, глядя прямо в печальные глаза своего начальника, прошептал:

— Что случилось-то?

— А чего это ты шепотом? — удивился Дарчиев.

Монстр потыкал пальцем в потолок, а потом подергал себя за мочку уха, что должно было означать тотальное прослушивание.

— Не обращай внимания, — легкомысленно махнул рукой Дарчиев. — Все это уже не страшно... Борька-то слинял, — вдруг сказал он с интонацией, с которой говорят «Борька умер». — Взял и слинял.

— Куда? — вырвалось у Монстра.

— А хрен его знает. Стырил триста тысяч баксов и слинял.

— Триста тысяч? — Монстр вдруг почувствовал огромное уважение к бывшему коллеге.

— Люди в Цюрихе ждали эти деньги, а их нет, пропали. Борька их куда-то налево зафигачил. А сам следом испарился... А ведь еще меня на день рождения пригласил, скотина, — горько добавил Дарчиев. — Для отвода глаз, наверное... А я уж и подарок купил.

— Меня он тоже пригласил, — вздохнул Монстр, ностальгически вспомнив о том, как замечательно готовила запеченное в сыре мясо жена Романова. — Свалил, значит... А что — жену с дочкой тут бросил?

— Я понятия не имею, что там с его семьей, забрал он ее с собой или нет... Лучше бы он ее здесь оставил.

— Почему? — не понял Монстр. — На триста тысяч баксов можно и втроем какое-то время пожить...

— Дурак, — ласково сказал Дарчиев. — Его же найдут. Найдут — и все. Как нашли тогда Васю Задорожного.

— Нашли? — проявил Монстр интерес к судьбе некоего Васи, потому что его в данной ситуации интересовало, что значит слово «все».

— Нашли, — подтвердил Дарчиев. — Нашли — и все.

— То есть?

— Все. Я больше Васю не видел и не слышал. И никто его не видел и не слышал.

— Понятно, — сказал подавленный этим сообщением Монстр.

— Они, видимо, его подозревали, держали на крючке, — поделился своими соображениями Дарчиев. — Неспроста они его вызвали в пятницу после обеда. Только Борька к ним не пошел, а свалил... М-да. А мы, дураки, остались. И нам теперь тоже влетит. За то, что не разглядели и не разоблачили...

По виду Дарчиева было ясно, что ему уже влетело. Монстр не стал жаловаться начальнику на свои невзгоды, он просто спросил:

— Ну и что мне теперь делать? Они же все унесли...

— Теперь ты будешь ходить на работу не для того, чтобы сидеть за компьютером, а чтобы отвечать на вопросы. Это я тебе обещаю, — провозгласил Дарчиев. — Служебное расследование, это тебе не шутки.

Однако во вторник никаких вопросов не было — видимо, все силы СБ ушли на Дарчиева. Воспоминания Монстра о неприятных людях из СБ постепенно теряли остроту, и хотя страх внутри оставался, он уже не был таким переполняющим Монстра, как раньше. У Монстра появились другие чувства — например, уважение и отчасти зависть к Борису. Надо же, триста штук баксов... Хотя с другой стороны — хоть миллион у него с собой, но ведь Васю Задорожного поймали... А с третьей стороны — с трехсот штук можно будет отстегнуть тем, кто будет искать. Скажем, штук сто. И еще останется. Лично для себя Монстр решил, что неплохо было бы так вот свалить с корпоративными бабками в кармане... Гадский Боб, не посоветовался с Монстром, не посвятил в свои планы, не предложил свалить вместе. Гадский, гадский Боб...

Монстр едва не ляпнул это в телефонную трубку, когда вечером во вторник ему позвонили.

— Вы Бурмистров? — спросила трубка низким мужским голосом.

— Я Бурмистров.

— Поговорить бы надо, — сказала трубка.

— А кто это?

— Боря Романов просил меня кое-что вам передать... «Гадский Боря! Вспомнил, блин, про меня! — Монстр ухмыльнулся. — Кое-что передать?» Это что же? Может, подарок на память? Может, Боб посчитал, что хапнул слишком много, и захотел поделиться с приятелем? Это было бы как раз кстати — джип, страховка на него... Монстр потратил куда больше денег, чем предполагал, пускаясь в эту авантюру с джипом. Выглядел он теперь круто, зато бабок в кармане почти не водилось.

— Ну тогда давайте встретимся, — быстро предложил Монстр. — Можете зайти ко мне?

— Лучше на нейтральной территории, — сказал голос в трубке. — Я сейчас стою напротив центрального входа в ваш зверинец.

Монстр не сразу понял, при чем тут зверинец, но затем сообразил, что незнакомец имеет в виду железную решетку возле центрального входа, действительно похожую на звериную клетку.

— Через пять минут я буду там, — пообещал Монстр, оделся, выскочил из квартиры и побежал к воротам. Непосредственно возле входа никого не было, да там и не могло никого быть, потому что эту часть улицы постоянно утюжили покрышками въезжающие и выезжающие автомобили. Монстр не спеша перешел улицу и встал возле освещенной витрины магазина сантехники, где сияли неземной красотой унитазы, раковины и биде. Стоял он там недолго, потому что кто-то вдруг тронул его за плечо и назвал фамилию.

А потом Монстра потащили куда-то в сторону от витрин, от людских глаз...

В той детской сказке несчастный петушок, кажется, кричал в аналогичной ситуации: «Котик-братик, выручи меня!» У Монстра не было ни братика, ни котика, и ему оставалось лишь ожесточенно бубнить себе под нос: «Гадский Боб, гадский Боб, гадский Боб...»

Впрочем, ничего страшного пока еще не случилось.

Марина Романова: туфли на низких каблуках

Конечно же, она солгала. Конечно же, ей приходилось опаздывать. И неоднократно. Что удивительно — после ухода с работы она стала опаздывать чаще, чем раньше, когда времени у нее было куда меньше.

Марина была младше своего мужа на два года, и, конечно же, это не было основанием считать себя глупее, неудачливее или просто хуже, чем Борис. Так сложилось — он зарабатывал денег достаточно, чтобы Марина могла сосредоточиться на доме и на детях. Точнее — на одном ребенке, на Олеське. Когда они с Борисом решили, что Марине нужно уйти с работы, подразумевалось, что должен появиться и второй ребенок, сын. Однако как-то все сложилось... Именно — как-то. Марина сейчас не смогла бы вразумительно объяснить, почему у нее до сих пор не появилось второго ребенка. Были какие-то проблемы, какие-то дела, которые заставили отложить это событие... Одно потянуло за собой другое, потом третье — и вот вам результат. Точнее — отсутствие результата. Впрочем, Марина не переживала. Она все еще наслаждалась обилием свободного времени, теперь появившегося у нее. Она могла больше спать, она могла больше ходить по магазинам, больше заниматься в тренажерном зале, чаще бывать в бассейне, чаше заходить к косметологу, чаще ездить к подругам, тем, что жили вне «Славянки»... Все, что ей нравилось, она теперь делала чаще. И если в ее жизни не стало больше секса то, вероятно, только потому, что это не входило в число ее приоритетов. Тём более что Борис продолжал выкладываться на своей работе с утра до вечера. Работа была проклятой, выматывающей, дурацкой, ненормальной — в первую очередь из-за ненормальной заботы о секретности — но именно эта работа давала Борису и Марине все. Деньги, жилье, уверенность в завтрашнем дне, уверенность в Олеськином образовании... Иногда Марина психовала по поводу всяких заморочек, принятых в корпорации «Рослав» за норму жизни, но потом вспоминала полгода, отработанные ею некогда на швейной фабрике в родном Нижнем Новгороде, где не было заморочек, но практически не было и зарплаты, и понимала, что «Рослав» — это счастье, а тщательно охраняемая «Славянка» — нечто вроде рая. Потому и охраняется.

Освобожденная от тяжкой необходимости являться каждый день на работу, Марина постепенно все более расслаблялась в смысле контроля над временем. Гимназия Олеськи была все в том же охраняемом раю, так что не было необходимости провожать и встречать дочь. Исключение составляла лишь пятница, когда нужно было ехать в художественную школу, и с каждым разом Марине все труднее становилось рассчитать свое время так, чтобы попасть туда ровно в четыре. Она опаздывала, а Олеська терпеливо ждала ее, сидя на скамейке в вестибюле. Когда двенадцатого октября Марина поняла, что снова опаздывает, она знала — дочь просто будет сидеть и ждать. Марина была в этом уверена. Она не могла себе представить ничего другого.

И все потому, что это была дважды исключительная пятница. Во-первых, из-за художественной школы. Во-вторых, из-за завтрашнего дня рождения Бориса. Первую половину дня Марина потратила на закупку продуктов для грядущего торжества, причем она не ограничилась местным супермаркетом, а прошлась до ближайшего мини-рынка. Потом она немного отдохнула дома, посмотрела телевизор и собралась было приготовить что-нибудь на обед, но передумана. Вместо этого в начале первого Марина вышла из дома, предварительно пополнив запасы наличности в кошельке. Маршрут Марины должен был завершиться в художественной школе, однако до этого предполагалось успеть многое. Для начала Марина потратила полтора часа на осмотр пяти этажей ЦУМа, потом прошлась по бутикам в подземелье Манежной площади, потом ей вдруг вспомнилось, что совсем недалеко от Олеськиной художественной школы недавно открылся торговый комплекс. Марина взяла такси и поехала туда. Время близилось к трем часам дня.

Новый торговый комплекс глядел на мир огромными окнами темно-зеленого цвета, напоминая огромный изумруд, вкопанный в асфальт. Народу здесь было совсем немного, и исследование содержимого прилавков проходило для Марины в приятной и комфортной атмосфере. Она добралась до самого верха, обнаружила здесь заманчивого вида кафе, взяла салат и чашку кофе с пирожным, посмотрела сверху на ползущие по улицам цветные жуки автомобилей, посмотрела на часы, вздохнула и приступила непосредственно к делу. На втором этаже между орифлеймовской парфюмерией и паркеровскими ручками была зажата книжная лавка, Марина вернулась туда и сняла с полки увесистый альбом в суперобложке «Самолеты Второй мировой». Некогда Борис заставлял все свободные места в их квартире сборными моделями боевых самолетов, пачкал пальцы в клее и ронял на пол мелкие пластмассовые детали, за которыми потом ползал на четвереньках с пинцетом в руках. Пожалуй, этот альбом стал бы неплохим подарком на день рождения. Тогда — в то время. Марина уже забыла, когда Борис в последний раз покупал сборные модели, старые же пылились где-то в лоджии, засунутые в коробки. Марина подумала, почему так случилось, и решила, что во всем виновата треклятая работа, высасывающая из мужа силы почище любого вампира. Быть может, подарок заставит Бориса вернуться к прежнему хобби или хотя бы заставит ностальгически улыбнуться, полистать глянцевые страницы с цветными картинками... И поставить альбом на полку.

Марина некоторое время раздумывала, держа книгу в руках, но потом все же вернула ее продавцу, к немалому огорчению последнего. Марина уже двинулась было в сторону паркеровского прилавка, но тут словно яркую вспышку посреди серого дня ее глаза заметили золоченое тиснение на суперобложке «Путешествие по Европе». Том был примерно такого же объема, что и книга про самолеты, но он вызвал у Марины куда более сильные эмоции. Она знала, что должна купить эту книгу и должна подарить ее мужу завтра, в день его рождения. И она знала, что это будет не просто подарок, это будет символ, это будет намек, это будет напоминание о том их весеннем разговоре, когда выяснилось, что при всем их материальном благополучии туристский летний маршрут для семьи Романовых возможен лишь один — в пансион по выбору Службы безопасности корпорации «Рослав». Марина подарит мужу эту книгу и скажет: «Смотри, чего ты себя лишаешь». Впрочем, можно было сказать почти то же самое, подарив альбом про самолеты: «Смотри, чего ты себя лишил. Ведь это тебе нравилось, ведь от этого ты получал удовольствие... Ты отказался от этого ради своей работы. Ты уверен, что стоило так поступать? Я — не уверена. Может, тебе перевестись на менее доходную должность, но чтобы больше было свободного времени и чтобы больше было свободы вообще...»

— Я возьму, — решительно сказала Марина. — Упакуйте мне ее, пожалуйста...

Десять минут спустя она съезжала на эскалаторе вниз, на первый этаж. Времени оставалось, как раз чтобы не спеша дойти до Олеськиной школы. В этот момент Марина увидела в витрине итальянские белые туфли на низких каблуках. Почти такие же она купила год назад и была ими очень довольна, однако за прошедший срок туфли износились, и им была нужна замена.

Марина встала напротив витрины, и ее интерес не остался незамеченным.

— Очень хорошая модель, — сказала возникшая рядом продавщица. — У нас как раз сейчас скидки...

Марина посмотрела на часы — уделить еще хотя бы пару минут этим туфлям значило опоздать в школу. Встречный аргумент заключался в том, что произойдет это не в первый и не в последний раз. Утренний вопрос Бориса: «А ты не опоздаешь?» — Марина уже успела забыть.

Продавщица заметила на ее лице сомнения и добавила:

— Осталась последняя пара. Кажется...

— Ну, — сказала Марина. — Ну что же... Я бы померила...

Обувь сидела превосходно, Марину лишь смущало небольшое повреждение на декоративной пряжке. Она сказала об этом продавщице, и та немедленно прореагировала:

— Сейчас я принесу другую пару...

— Вы же сказали, что это последняя, — усмехнулась Марина.

— Я сказала — кажется. Сейчас мне кажется, что на складе есть еще одна...

Часы показывали шестнадцать двадцать три, когда Марина подошла к зданию художественной школы. В руке у нее был большой белый пакет, где снизу лежала книга про европейские достопримечательности, а сверху — коробка с туфлями.

Марина вошла в вестибюль и осмотрелась. Олеськи здесь не было. Она удивленно пожала плечами и пошла в аудиторию, где у дочери обычно проходили занятия. Аудитория оказалась закрытой, и тогда Марина, уже с возрастающим чувством беспокойства, двинулась по коридору в сторону комнаты преподавателей.

— Мой муж? Мой муж забрал Олесю? — переспросила она, не веря своим ушам.

— Совершенно верно. Примерно полчаса тому назад. Он сказал, что у вас какие-то семейные обстоятельства...

— Бред какой-то, — вслух вырвалось у Марины. Она увидела на столе телефон. — Можно?

Но мобильный телефон мужа не отзывался, и дома трубку тоже никто не брал.

— Странно, — сказала Марина и вышла из кабинета. У нее было такое выражение лица, что в вестибюле на нее обратила внимание вахтерша.

— Женщина!

— Да? — повернулась Марина.

— Ваша фамилия случайно не Романова?

— Романова, Романова, — закивала Марина, надеясь, что сейчас ей будет дано какое-то объяснение случившемуся.

— Вам просили передать... — начала говорить вахтерша, но вдруг замолчала. Марина неожиданно поняла, что стоит посреди вестибюля не одна, что позади нее находятся двое аккуратно одетых молодых людей, один из которых держит у щеки мобильный телефон.

— Здравствуйте, — вежливо сказал ей второй молодой человек. — Вы Марина Романова?

— Да, — сказала Марина, пугаясь еще больше.

— Мы работаем вместе с вашим мужем, — сказал молодой человек. — Пожалуйста, пройдите вместе с нами...

— Хорошо, — сказала Марина.

Монстр: привет от гадского Боба (2)

Кончилось все тем, что широкоплечий незнакомец взял и зашвырнул Монстра в машину, стоявшую в каком-то темном переулке.

— Чтобы не светиться, — пояснил он. Незнакомец сел на переднее сиденье, но света не включил, так что о его лице Монстр имел по-прежнему самое приблизительное представление. Впрочем, Монстр был доволен тем, что ему пока не сделали ничего плохого, а лицо... Как говорится, с лица воды не пить.

Монстр только собрался с духом, чтобы спросить насчет Бориса, как незнакомец опередил его:

— Ты, значит, с Борисом вместе работал?

— Ага, — сказал Монстр. — А где он сейчас?

— А ты сам не знаешь?

— Нет, — сказал Монстр.

— Ну и правильно, — изрек, чуть подумав, незнакомец. — Тут дело такое... Чем меньше людей знает, тем лучше. Он тебе точно не проговорился, не проболтался?

— Он мне вообще ничего не сказал, — пожаловался Монстр. — Вот прямо до последней минуты мы с ним вместе были, он меня еще на день рождения пригласил на субботу... И ни слова не сказал, что собирается сваливать.

— Так и должно быть, — сказал незнакомец. — А что у тебя за работа в «Рославе»?

— Да то же самое, что и у Боба, — скороговоркой помянул Монстр, торопясь перейти к более интересным вещам. — А что он просил мне передать?

— Что он просил передать? — недоуменно переспросил незнакомец.

— Вы сказали по телефону, что...

— Ах да, он просил передать... Точнее, просил узнать. Ну, как там все... Как все теперь — после того, как он свалил. На работе и вообще...

— На работе? Ну, там круто. Там Служба безопасности вовсю пашет, меня всю ночь донимали, про Боба расспрашивали. Дарчиева прижали, он аж бледный весь ходит.

— А Дарчиев...

— Это наш с Бобом шеф, — охотно пояснил Монстр. — В основном его и трахают за Боба. Он сказал, что вроде был уже такой случай лет пять назад, какой-то Вова точно так же с бабками слинял... И теперь на Дарчиева капитально наехали. Может, выгонят даже к чертовой матери.

— Слинял с бабками, — повторил незнакомец. — Это в Службе безопасности тебе сказали?

— Ну, они сказали Дарчиеву, а Дарчиев сказал мне...

— Вас там двое, в отделе у Дарчиева? — перебил его незнакомец. — Маленький отдел...

— Маленький, да удаленький, — засмеялся Монстр. — Иначе не смог бы Боб эти бабки прикарманить... — помянув деньги, Монстр загрустил. — Ну... Что там еще Боб просил передать? Бабками поделиться не хочет? Триста штук — это ведь много, много...

Незнакомец никак не отреагировал на эту свежую мысль, и Монстр разочарованно вздохнул: Боб явно не собирался подкинуть с барского плеча с десяток зеленых штук. А жаль. Но тогда...

Что же тогда получалось — он послал человека, чтобы тот нашел Монстра и справился о делах на работе? Бред какой-то. Монстр насторожился, но тут незнакомец нарушил молчание:

— Борис попросил меня забрать кое-какие вещи из его квартиры... Не подбросишь?

— Так это вы на машине, не я... — удивился предложению Монстр, однако незнакомец тут же все разъяснил:

— У вас же там на стреме такие ребята стоят... А мне светиться ни к чему, сам понимаешь. Могут через меня и на Бориса выйти. Так что садись за руль — тебя-то они без проблем пропустят. Подвезешь меня к Борькиному дому...

— Ладно, — сказал Монстр, потому что не решился отказать такому громиле и потому что в глубине души у него теплилась надежда: Бобу передадут, что Монстр вел себя молодцом, помогал, содействовал, а стало быть, заслуживает некоторой премии... Десяти тысяч вполне хватит.

Вот так они и въехали на территорию жилого комплекса «Славянка-2»: Монстр за рулем, а большой друг Боба — на полу, под старым чехлом. Возле дома, где проживали и Романов, и сам Монстр, машина остановилась.

— Приехали, — сказал Монстр. Он вышел из машины и задрал голову в вечернее темное небо, отыскивая окна романовской квартиры. Там все так же горел свет. Раз Бориса там не было, то что же, значит, там Марина и Олеська? Или же там просто забыли выключить свет?

Впрочем, приятель Боба все знал наверняка. Монстр обернулся, чтобы задать вопрос, но с изумлением обнаружил, что спрашивать не у кого. Странно, как мог такой большой человек так незаметно исчезнуть, но тем не менее это случилось. Монстр в растерянности постоял у машины, потом отошел подальше от стены дома, чтобы повнимательнее разглядеть окна. Ему показалось, будто он увидел движение теней в квартире Романова, однако определить что-то наверняка на таком расстоянии было невозможно.

Монстр еще немного подождал, но верзила так и не появился. Оставив ключи в замке зажигания, Монстр направился в супермаркет, где пополнил запасы полуфабрикатов, изрядно поистощившиеся за выходные.

На обратном пути, держа в руках несколько коробок с пиццей, Монстр заметил какое-то мельтешение возле машины. Он ускорил шаг, но вдруг события еще более ускорились независимо от воли Монстра: с разных сторон раздался громкий треск, кто-то заорал, кто-то куда-то прыгнул, кто-то замахал руками, а кто-то упал. Монстр застыл на месте, и тут его ударило в грудь нечто. То же самое нечто выбило у Монстра из рук все полуфабрикаты, уронило самого Монстра на пол и изрядно потоптало.

Где-то наверху были еще трески и еще крики, но Монстр на них не реагировал — он лежал на асфальте и тщательно изображал покойника.

Он также не отреагировал на рев двигателя и резкий визг покрышек — с этим звуковым сопровождением стартовала с места машина, на которой Монстр заехал в «Славянку» пятнадцать минут назад. Только теперь за рулем сидел сам Дровосек, а на заднем сиденье валялся запыхавшийся, помятый и поцарапанный, но вполне живой Монгол.

Оба они были слегка удивлены этой встречей. Но лишь слегка.

Марина Романова: семейные обстоятельства

Марина окончательно поняла, что попала в какую-то неприятную историю, когда молодой человеке мобильным телефоном взял у вахтерши листок бумаги, предназначавшийся Марине.

— Это женщине просили передать... Женщине! — вахтерша напрасно тыкала пальцем в сторону Марины. Листок исчез в кармане молодого человека, а Марина почувствовала довольно ощутимое прикосновение на своем предплечье.

— Пойдемте, — сказал второй молодой человек. — У нас там машина стоит.

— Что-то случилось? — уже во второй или третий раз спросила Марина. — Что там в записке? — посмотрела она на парня с мобильным телефоном, но ни на первый, ни на второй вопрос ей не ответили.

На улице она сразу увидела ожидающую ее машину — черный микроавтобус заехал на тротуар и едва ли не на нижнюю ступеньку лестницы.

— Здравствуйте, — сказала Марина, оказавшись внутри машины. Сидевший там мрачного вида мужчина никак не отреагировал, и Марина почувствовала себя полной идиоткой. Вероятно, случилось что-то очень важное, и этим занятым людям не до нее... Тогда зачем они засунули ее в машину? Решали бы сами свои важные дела...

Двое сопровождающих сели рядом, шоферу было сказано «Давай», и микроавтобус тронулся с места.

— Жена, — сказал парень с мобильным телефоном, обращаясь к мрачному мужчине. — Приехала за дочерью.

— Да, — подхватила Марина. — Как обычно, я приехала за Олесей, а ее нет, их преподаватель сказала мне, что дочку забрал Борис, и я удивилась, потому что обычно Борис так рано не заканчивает... Что-то случилось на работе, да?

На нее по-прежнему не обращали никакого внимания. Мрачному сунули записку, которую отдала вахтерша, он внимательно изучал ее минут пять, не меньше, хотя Марине было видно, что строчек там всего три.

Потом мрачный поднял глаза на Марину и тихо спросил:

— Где ваш муж?

— Не знаю, — сказала Марина. — Я думала, вы мне скажете! Я же говорю — приехала за дочерью, а ее нет...

— Он оставил вам записку, — сказал мрачный. — Здесь сказано, что вы должны срочно ехать в Парк Горького на ваше обычное место. Где это?

— Где Парк Горького? — удивилась Марина. — Вы что, не знаете? Это надо на Садовое кольцо, потом через мост...

— Слушай, ты, — с неожиданной злостью процедил мрачный. — Не строй из себя дурочку, не надо. Ты вляпалась в такое дерьмо, какое и представить себе не можешь. В игрушки с тобой никто играть не будет, ясно?!

В голову Марине вдруг пришла неожиданная идея — треснуть этого хама «Европейскими достопримечательностями» по башке и выскочить из машины прямо на ходу. Однако, судя по проносившимся в окне зданиям, скорость была слишком высокой, и Марина рисковала переломать себе ноги, руки и еще что-нибудь, а то и просто попасть под колеса машин, мчащихся в соседнем ряду.

Книга осталась лежать на ее коленях, но гнев Марина все же выпустила наружу:

— Мне ясно, что я не позволю разговаривать с собой в таком тоне! Вот это мне ясно! Кто вы вообще такие?! Что вам от меня нужно?!

Мрачный сверкнул зрачками и раскрыл рот, чтобы извергнуть нечто грубое, но один из двух молодых людей опередил его и сказал ровным спокойным голосом:

— Служба безопасности корпорации «Рослав». Вот удостоверение, — в его руке показалась какая-то книжечка с печатями. — Мы беспокоимся о судьбе вашего мужа.

— Да? — Марина мгновенно забыла про резкости мрачного типа. — А что случилось? И где моя дочь?

— О судьбе вашей дочери мы тоже беспокоимся, — кивнул молодой человек. — И вы должны нам помочь.

— Ну, — с готовностью кивнула Марина.

— Действия вашего мужа могут поставить под удар не только его самого, но и вашу дочь, и вас саму тоже.

— Какие действия?

— Вы сказали — обычно он так рано не уходит с работы, обычно он не заезжает за дочерью. Почему сегодня это случилось?

— Я не знаю...

— О чем вы с ним договорились? Ваш план действий на сегодня?

— Мы ни о чем не договаривались! План... Какой еще план?

— Куда он сейчас едет?

— А он куда-то едет? Домой, наверное... Хотя я звонила ему на мобильный, а он не отозвался... Может, батарейки сели? Давайте позвоним домой, может, они уже приехали?

— Они не приехали, — раздраженно сказал молодой человек. — На въезде в «Славянку» их не видели...

— Тогда я не знаю... Что вообще происходит?!

— Мы пытаемся найти вашего мужа. Он написал в записке, чтобы вы ехали в Парк культуры. Сейчас мы туда приедем, вы выйдете из машины и пойдете одна, чтобы вашего мужа не спу... Чтобы ваш муж чувствовал себя спокойнее. Он увидит вас, подойдет к вам, и вы выясните, в чем дело, почему он себя так ведет...

— Ага, — согласно кивнула Марина. — А вы что будете делать в это время?

— Мы будем ждать, пока вы поговорите. Потом мы отвезем вас домой.

— Боря на машине, — напомнила Марина. — Он сам сможет отвезти нас домой.

— Ну как хотите, — молодой человек попытался радушно улыбнуться, но он слишком волновался, чтобы у него это получилось.

— Что такое ваше обычное место? — Это спросил мрачный тип, но Марина позволила себе проигнорировать существование этого неприятного человека. Она выдержала паузу и лишь минуту спустя сказала, глядя не на мрачного, а на того молодого человека, с которым только что беседовала:

— Обычное место — это просто у входа в парк. Там, где карусель...

— Ясно, — сказал молодой человек. — Мы остановимся чуть в стороне, а вы пройдете пешком. Сумку можете оставить в машине.

— А что у вас в сумке? — Конечно же, это мог спросить только мрачный.

— Не ваше дело, — отчеканила Марина. Мрачный пожал плечами, делая вид, что ему не очень-то и интересно узнать ответ на этот вопрос. Он сложил записку и протянул ее парню, который сидел на переднем сиденье рядом с водителем. Когда он это делал, пола его пиджака слегка оттопырилась, и Марина увидела вещь, которая, кажется, называлась кобурой. Если Марина не ошибалась, обычно в этой штуке таскали пистолет.

Марина поспешно отвела взгляд в сторону и сделала вид, будто ничего такого не видела. Только ее сердце теперь колотилось быстрее, и мысль, одна-единственная, пылающим шаром заполнившая голову, не давала ей покоя: «Этот пистолет — для Бориса?!»

А по мере приближения к Парку Горького эта мысль трансформировалась в другую: «Могу ли я верить людям, что едут в этой машине?»

Взглянув на напряженное, мрачное лицо сидевшего напротив сотрудника Службы безопасности, от которого пахло табаком и каким-то еще очень мужским запахом, Марина вспомнила сообщение о том, что она, оказывается, вляпалась в дерьмо, а потому не должна строить из себя дурочку.

Она решила, что не будет дурочкой.

Боярыня Морозова: разбор полетов (2)

Правая сторона лица Монгола выглядела так, будто по ней хорошенько прошлись наждачной бумагой. Именно этой стороной Монгол сидел к Шефу, и тот периодически морщился, натыкаясь сердитым взглядом на это далеко не симпатичное зрелище.

Сам Шеф тоже не годился на обложку журнала мод, но его страдания, как водится, имели причину не физическую, а моральную — он приехал в офис к восьми, просмотрел последние сводки, пролистал утренние газеты и посмотрел новости по телевизору. Этого уже было достаточно, чтобы слечь в постель до конца недели. Но еще существовало начальство. Кто-то из них позвонил Шефу и высказал все, что думает по поводу последних событий. Шеф терпеливо выслушал словесный поток абсолютно некомпетентного человека и вежливо спросил:

— Ну а я-то тут при чем?

На том конце провода захлебнулись от возмущения, а Шеф не стал дожидаться, пока вице-президент корпорации выплывет, он просто повесил трубку. И подумал: «Интересно, что мне теперь за это будет?» И сам себе ответил: «Ничего мне не будет». Они не посмеют его тронуть, пока ситуация с Лавровским столь неопределенна. Со своей стороны Шеф был готов подбрасывать сколько угодно фактов в доказательство того, что эта ситуация действительно неопределенна, ужасно неопределенна... А шепотом, при включенных генераторах шумоподавления, он был готов заявить и большее: Лавровский еще может вернуться. Паре человек из руководства корпорации он так и заявил. Через три часа об этом знала вся верхушка, и теперь они позволяли Шефу швыряться трубками. Они были готовы потерпеть еще немного. А потом выгнать взашей всех людей Лавровского. И Шефа в том числе. Шеф не боялся остаться без работы — он просто не любил, чтобы из-под него вытаскивали стул. Хороший мягкий импортный стул в кабинете заместителя начальника СБ, куратора спецпроектов.

— Ты что, неудачно побрился? — не выдержал Шеф, забрасывая в рот пару таблеток от головной боли.

— Там проход был узкий, — ровным, безэмоциональным голосом ответил Монгол. — Только боком можно было пролезть. Я пролез.

— Это хорошо, что ты пролез... — вздохнул Шеф. — Меня другое волнует. Мадам, — его хмурый взгляд остановился на Морозовой, которая в данный момент изучала состояние своих ногтей. — Мадам Морозова, я не очень понял смысл вашего вчерашнего налета на жилой комплекс «Славянка»... Я, кажется, поставил вам другую цель, совсем другую. Я не просил устраивать цирковое представление, я не просил мериться силами с тамошней Службой безопасности... — он снова покосился на Монгола. — Я также не просил биться физиономией о стену. Я просил выяснить местонахождение человека — всего лишь...

— Но вы добавили: срочно, — напомнила Морозова. — Потому мы и бросились биться мордами о стену, вместо того чтобы пару недель посидеть, подумать и подготовить такую операцию, при которой нас было бы не видно и не слышно.

— Неправильный ответ, — сварливо заметил Шеф. — Ты должна была просто сказать: «Извините, мы облажались». Ты не умеешь признавать собственные ошибки...

— Извините, мы не облажались, — перебила его Морозова.

— Докажите мне это, — Шеф скрестил руки на груди и откинулся на спинку кресла, весь олицетворение скепсиса и неверия в способности своих подчиненных. Морозова знала, что это лишь игра, своего рода педагогический прием, однако она терпеть не могла таких игр и таких приемов. Не нравится — набери других людей.

— Я скажу о результатах. Работа была поспешная, грязная, но тем не менее... Вот что мы имеем на сегодняшний день. Господин Романов был сотрудником корпорации «Рослав», причем сотрудником настолько непримечательным, что до этой недели он никогда не попадал в поле зрения наших служб. Та открытая информация, что имеется по Романову, очень скупа, и, таким образом, вообще непонятно, из-за чего возник переполох. Немногим лучше известно, что произошло после исчезновения Романова. Искать его начали вечером в пятницу, и скорее всего именно в пятницу он пропал. По свидетельству соседей Романова, примерно в восемнадцать часов к нему домой приехали люди из СБ. В квартире никого не было. Тогда люди из СБ стали опрашивать соседей, а те могли лишь сказать, что утром Романов, как обычно, уехал на работу, дочь, как обычно, ушла в гимназию, которая находится на территории жилого комплекса «Славянка-2». Все как обычно, за исключением того, что вечером домой они не вернулись.

— То есть пропала и дочь Романова? — уточнил Шеф.

— Она не вернулась домой. Служба безопасности задавала соседям вопросы о ней.

— А жена? Я так понимаю, что там еще имелась и жена?

— Насчет нее Служба безопасности вопросов соседям не задавала, а вчера, то есть во вторник, четыре дня спустя после исчезновения Бориса Романова, сосед видел его жену на территории «Славянки» в окружении нескольких мужчин. Соседу показалось, что жена Романова чувствовала себя несколько скованно.

— Ясно, — сказал Шеф. — Жену сразу же взяли под колпак.

— Взяли и не выпустили до сих пор, — добавила Морозова. — Она все еще у них.

— Откуда такие сведения?

— Квартира не производит впечатление жилой. В холодильнике лежат просроченные продукты. Вероятно, ее отвезли в какое-то охраняемое место и там проводят с ней работу. Между прочим, в ванной комнате у них две зубные щетки, а не три. Одна из них — детская. Отсутствует кое-какая женская одежда, в то время как мужская одежда вроде бы вся на месте...

— То есть жене Романова позволили забрать с собой кое-какие вещи, а у самого Романова и его дочери такой возможности не было? Получается, мы говорим о похищении?

— Нет, — сказала Морозова. — Это не похищение, — она посмотрела на Дровосека. — Давай, хвастайся...

— Ну, — сказал Дровосек, пытаясь скрыть самодовольную усмешку. — В общем, такое дело... Мне велели заняться Бурмистровым. Тём типом, который вроде бы подписал заявление о пропаже Романова. Я выяснил, что этот Бурмистров работал вместе с Романовым. И живут они в одном доме. Мелкий такой клоп, спец по компьютерам.

— Что ты с ним сделал? Я помню, последний спец по компьютерам, который попался в руки вашей команде, плохо кончил, — жестоко сострил Шеф, и улыбка Дровосека сошла на нет.

— Я с ним ничего не делал, — буркнул он. — Я с ним поговорил. Сначала я ему позвонил и сказал, будто Романов просил кое-что передать ему. Назначил встречу.

— Он пришел?

— Он прибежал, — не без удовлетворения произнес Дровосек. — Чуть штаны не потерял, вот как он бежал...

— Он подписывал заявление в милицию?

— Он подписал чистый лист, который ему дали в СБ. А так он вообще никуда не выходил из здания «Рослава» аж до субботы. Его допрашивали всю ночь, думали, что он тоже замазан в романовские штучки...

— Это уже какой-то сленг: «Романовские штучки». Проясните для меня, чайника лоханутого, — попросил Шеф, жалобно щурясь.

— Этот Бурмистров сказал мне, что Романов украл триста тысяч. И свалил вместе с ними.

Шеф некоторое время молчал, осмысливая услышанное.

— Триста тысяч американских денег? — уточнил он.

— Их самых.

— Наличными?

— Без понятия.

— Где работал Романов? В каком отделе?

— Названия мне Бурмистров не сказал, сказал только, что начальника зовут Дарчиев и всего их в этом отделе два человека — он и Романов. В смысле, было два человека. Теперь остался один.

— Так, — Шеф неожиданно широко улыбнулся, оглядывая морозовскую команду. — Вот оно и всплыло...

— Что у вас там всплыло? — невинно поинтересовалась Морозова.

— Отдел из двух человек, работая в котором можно легко стащить триста тысяч баксов. Человек из этого отдела — очень ценный человек, если он пропадает, его тут же начинает искать вся рославская Служба безопасности. Это отдел, имеющий отношение к банковской сфере деятельности «Рослава». Последствия исчезновения такого человека могут быть очень серьезными — отчего и беснуется Челюсть.

— Целая куча всего, — подытожила Морозова. — А еще вы сказали, что за эту всплывшую кучу... Извините, но вы сами так сказали. Так вот, за эту внезапно всплывшую кучу «Рослав» должен согласиться на возвращение в Москву Лавровского.

— Кстати, я хотел узнать... — вдруг снова проснулся Дровосек, но Морозова прекрасно понимала, в чем причина этого феномена, и шепотом посоветовала Дровосеку заткнуться.

— Все правильно, — Шеф сиял как начищенный таз. — И про Лавровского — правильно. Мы вышли на человека из отдела, через который происходит нелегальная переброска денег «Рослава» за границу, на тайные счета, в офшоры, еще черт знает куда... Это никогда и нигде не афишируется. Больше того — может быть, вы знаете, что у корпорации «Рослав» имидж компании, которая ни копейки не вывозит за рубеж, а все вкладывает в восстановление отечественной экономики. На этом имидже строится все влияние генерала Стрыгина в правительстве, Думе, министерствах... И все мы находим человека, который перекачивал миллионы стрыгинских денег за кордон, и если этот человек дает нам подробную информацию обо всем процессе — названия банков, номера счетов, суммы, имена, даты... Мы тогда получаем такую дубину! — Шеф потряс в воздухе сжатым кулаком. — И этой дубиной мы сможем так хрястнуть Стрыгина по башке! Они нам не только Лавровского в Москву вернут, они нам еще...

— А премия нам за это будет? — вырвалось у Дровосека накипевшее. — Ведь такое большое дело сделаем...

— Премия? — Шеф, судя по всему пребывал в прекрасном расположении духа и был готов простить Дровосеку все глупости, прошлые, настоящие и будущие. — Да ради бога...

— Ух ты, — сказал довольный Дровосек. — Круто...

Часть III

Охотники на крыс

Марина Романова: наше старое место

Когда вечером в пятницу молодая, красивая, хорошо одетая женщина стоит у входа в Парк культуры, это вызывает у проходящих мимо мужчин вполне определенные предположения на ее счет. Марина больше устала не столько от ожидания, не столько от выхаживания по замкнутому маршруту: пять шагов вперед — пять шагов назад, сколько от бесконечно возникающих самодовольных улыбок и соответствующих предложений. Эти предложения сопровождались небрежным кивком в сторону припаркованной слева от входа в парк иномарки, где-то там же стоял и черный микроавтобус с четырьмя людьми из Службы безопасности «Рослава». Отправив Марину прогуливаться у входа в парк, они прицепили ей рядом с пуговицей пальто черную кнопку микрофона.

— Как в кино, — не удержалась Марина.

— М-да, — пробурчал молодой человек, оснастивший Марину микрофоном. Он волновался, другие трое тоже, волновались, а Марина — нет. Она перестала волноваться, когда ей сказали, что ко входу в парк она пойдет одна, без сопровождающего. Стало быть, она приобретала самостоятельность в действиях. За ней наблюдали из машины, ее слушали через микрофон, но никто не держал ее за руки и за ноги, а стало быть, Марина могла кое-что сделать сама. Нужно только было понять — что. А для понимания ей нужен был Борис. Но вместо Бориса из темнеющего воздуха один за другим возникали какие-то совершенно незнакомые типы, уверенные, что Марина непременно согласится ехать с ними в ресторан, в ночной клуб или даже в сауну.

На седьмом или восьмом человеке Марина почувствовала, что ее терпение заканчивается. Она едва не отправила следующего претендента матом, но сдержалась и неожиданно для самой себя попросила у приставучего парня закурить. Марина бросила это дело, когда забеременела Олеськой, то есть тринадцать с лишним лет назад. Бросила и не жалела, думая, что должно случиться нечто совершенно экстраординарное и вышибающее из колеи, чтобы она снова взялась за сигареты. Вот оно и случилось. Молодой человек в кожаной куртке, ссудивший ей «Мальборо», надеялся на продолжение общения, но Марина, затянувшись, предложила ему пойти погулять на все четыре стороны.

— Вот сучка, — расстроенно сказал несостоявшийся кавалер и зашагал к воротам парка. Марина курила с неожиданным кайфом и думала, что парни в микроавтобусе наверняка издергались, наблюдая, как к ней подваливают один за одним мужики, но ни один из них в результате не оказывается Борисом. Марина решила, что это хорошо. Они устанут дергаться, и когда появится Борис, сообразят не сразу, дадут Марине перекинуться с мужем парой слов. Марине нужно было заранее продумать тот вопрос, который она задаст Борису, потому что именно эти несколько слов — вопрос и ответ — должны были все решить, потому что именно на этом должно быть выстроено решение Марины: что ей делать дальше. То ли вцепиться в Бориса и держать его так, пока не подбегут люди из Службы безопасности, то ли, наоборот, кричать ему: «Беги, это засада!» И самой ринуться вслед за Борисом. Марина представила себе эту сцену, вспомнила про пистолет в кобуре мрачного типа, и вариант с забегом на длинные дистанции показался ей не слишком реальным.

Вообще, все это было странно, непонятно и не ко времени. Завтра — день рождения Бориса, куплены продукты, званы гости... Подарок опять-таки лежит в пакете на сиденье микроавтобуса. И вдруг весь этот цирк. Типичная мужская безответственность. И типичная мужская самоуверенность, что они лучше всех все знают и понимают. Как Борис ни словом не обмолвился о своих планах, так и эти четверо толком и не сказали, что у них там стряслось на работе. Первая версия, пришедшая в голову Марины, не была слишком оригинальной. Марина подумала о другой женщине. Но при чем здесь Служба безопасности? Или они уже контролируют и семейную жизнь своих сотрудников? Полный бред. Ну и даже если Борька собрался к другой женщине, то зачем устраивать такой цирк, зачем вытаскивать Олеську с занятия... Зачем назначать какие-то встречи у Парка культуры? Значит, это не про баб. Значит, это про что-то другое. Другим могла быть только работа, а работа Бориса была для Марины темным лесом. Но что в этом темном лесу могло случиться такого, что за Борькой гоняются вооруженные мужики в количестве четырех? Что он там мог натворить? Марина не знала ответа на эти вопросы.

Она лишь думала, что Борис зря утащил с собой Олеську. Какой бы там ни вышел у него на работе конфликт, нечего было в это вмешивать дочь. Марина с Олеськой переждали бы всю эту заваруху, подождали бы, пока Борис набегается... У девочки переходный возраст, а тут такие моральные потрясения. Напрасно, напрасно. Марина бросила окурок в урну. Она торчала здесь уже битый час, а Борькой и не пахло. Может, та бабка на вахте что-то неправильно поняла? А может, все это вообще одно большое недоразумение, и Борька с Олеськой сейчас сидят дома и недоумевают, куда это запропастилась мама? Надо бы позвонить...

Марина посмотрела в сторону черного микроавтобуса, практически неразличимого в сплошном ряду машин, выстроившихся вдоль проезжей части. Зато чертовски хорошо была различима гигантская фигура пучеглазого императора Петра, наводившая в этот вечер на Марину особенно невеселые мысли навроде «Живешь вот так, живешь, а потом там, наверху, случается какая-нибудь заварушка, и на тебя просто наступают, не заметив, как если бы наступил вот такой вот истукан...»

— Марина?

Она обернулась, смерила мужчину подозрительным взглядом, вздохнула и выдала обычный вердикт:

— Свободны, молодой человек, свободны...

— Но вы же Марина, — упрямо повторил он.

— Даже если мы где-то встречались... — Марина начала эту отповедь, но вдруг поняла, что нигде они с этим парнем не встречались. Ей очень захотелось оглянуться на микроавтобус и посмотреть — выпрыгнули уже эти уроды или нет, но она не стала давать повода для таких прыжков. Она наивно загородила микрофон ладонью и скороговоркой высыпала незнакомцу:

— Быстрее говорите, нас слушают... Вы от Бориса, да? Он вас послал?

— Да-а... — протянул парень. — Кто нас слушает-то?

— Быстрее говори! — взмолилась Марина. — Быстрее!

— Я — там... — Парень махнул рукой в направлении Центрального дома художника. — Там был... Мужчина с дочкой... Попросил сюда подойти, сказал, что вы его жена — Марина... Сказал, что ему сюда опасно идти, а мне ничего не будет. Мне ведь ничего не будет?

«Если умеешь быстро бегать», — подумала Марина, но вслух прошипела:

— Ну!

— Они там вас ждут... Они вас ждали в какой-то там школе, но вы опоздали...

— Я знаю!

— Что?

— Ничего, дальше! — Ей уже слышался топот ног со стороны микроавтобуса.

— Если можете, идите сейчас к ним...

— А если не могу? — Топот ног становился все более реальным.

— Они вас будут ждать... У Парамоныча, что ли... Без вас они никуда не уедут...

— Пошел! — Марина резко толкнула парня от себя. — Пошел, быстро! Беги, придурок, беги!

— А? — Он не сразу понял, почему он придурок, но что нужно бежать — эта команда была выполнена моментально, за несколько секунд до того, как с Мариной поравнялась пара бегунов из микроавтобуса. Марина взяла на себя первого, она врезалась в него грудью, попыталась схватить за руки, истерично выкрикивая:

— Это же не он, не он! Он просто подходил! Это не муж, не муж!

Ее грубо и бесцеремонно отшвырнули в сторону, ногти Марины бесполезно царапнули рукав куртки, а крик нелепым, бессмысленным звуком повис в вечернем воздухе, на секунду заглушив развеселую музыку, что доносилась из парка. На несколько секунд Марина оставалась сама по себе, однако думать в это время она не могла ни о чем другом, кроме как о бегущих в сторону Ленинского проспекта троих мужчинах — один впереди, двое чуть сзади... Марина согнулась, как будто ее мучила боль в позвоночнике, и прищурилась, пытаясь разглядеть спины преследователей и преследуемого, но тут секунды ее свободы закончились, тяжелая рука ухватила Марину за предплечье и потащила в сторону микроавтобуса.

— Куда? Куда вы меня? — играла возмущение Марина. — Ведь я еще мужа не дождалась! Подождем еще немного!

Но никто больше не собирался ждать, и никто не собирался больше с ней церемониться. Мерзнущие продавцы воздушных шаров и мороженого, а также завершающие трудовой день уличные фотографы удостоили равнодушным взглядом рядовую сцену — мужчина тащит женщину к машине, женщина слегка пищит и машет руками. Не было в этой сцене ничего выходящего за рамки обычной вечерней жизни огромного города, никакого криминала, никакой чрезмерной жестокости. Да и Марина, к слову сказать, не слишком напрягала связки и не слишком махала руками — возмущалась больше из игры.

Она воспринимала происходящее слишком легкомысленно — хотя Марина удивилась бы, услышав такое про себя. Она была столь наивна, что не верила, будто с ней может случиться что-то нехорошее. Она не беспокоилась за себя, она беспокоилась за Олеську, за мужа, за парня, пустившегося в забег наперегонки с людьми из Службы безопасности. Она не беспокоилась лишь за себя, и это было ошибкой.

Впрочем, от самой Марины Романовой тут уже очень мало что зависело.

Челюсть: корпоративная безопасность

История вражды всегда интереснее и насыщеннее событиями, нежели история дружбы, а потому история отношений двух корпораций, «Рослав» и «Интерспектр», привлекала внимание как серьезных аналитиков-экономистов, так и журналистов желтоватого оттенка. С настоящим положением дел в этой истории все было более-менее ясно, а вот прошлое было довольно туманно, и истинных причин смертельной вражды вряд ли кто-то помнил, в том числе и многие из руководства двух конкурирующих корпораций. Получались этакие новые Монтекки и Капулетти, однако в связи с серьезной разницей в возрасте между потомками генерала Стрыгина и бизнесмена Лавровского ожидать появления новых Ромео и Джульетты, способных положить конец многолетней вражде, не приходилось.

Публикации по данному вопросу сходились в одном — вражда эта застарелая, уходящая корнями аж в начато девяностых годов двадцатого века, когда отставной генерал-ракетчик и бывший старший научный сотрудник какого-то московского НИИ пустились во все тяжкие российского бизнеса. В один не слишком прекрасный момент их траектории пересеклись.

В некоторых глянцевых журналах, ориентированных на скучающих женщин среднего возраста, излагалась романтическая история о некоей топ-модели, на которую заглядывались и Лавровский, и Стрыгин, и даже после того, как топ-модель затерялась где-то в Европе, чувство соперничества осталось.

Более серьезные издания рассказывали историю борьбы за дворянский особняк девятнадцатого века, который оба бизнесмена хотели сделать своей резиденцией. Первоначально якобы зданием владел Стрыгин, но потом Лавровский подал в суд и выиграл дело, однако вместо здания получил развалины, потому что хитроумный генерал перед тем, как покинуть здание, то ли подготовил взрыв газа, то ли продырявил все водопроводные трубы. Короче говоря, резиденцию Лавровскому пришлось строить совсем в другом месте.

Самые же информированные люди в очень осторожных выражениях сообщали, что некогда эти два человека даже имели совместный бизнес, точнее, Лавровский вел бизнес, а генерал Стрыгин со своей охранной структурой его прикрывал по всем пунктам. Однако затем генерал решил не просто прикрывать бизнес, а руководить им, о чем и было сообщено Лавровскому. Тот на открытый конфликт не пошел, но потихоньку перевел все имущество и все активы под другую вывеску, и в один прекрасный день генерал Стрыгин обнаружил, что руководит и одновременно охраняет пустой офис, в котором даже завалящего компьютера не осталось. На ошибках учатся, и в следующий раз Стрыгин уже не выпустил попавшую под него фирму, а Лавровский обзавелся собственной мощной Службой безопасности, безо всяких посторонних генералов.

Так или иначе, но в итоге родилось состояние перманентной войны, ставшее очевидным, когда обе корпорации распространили свои интересы за пределы Москвы и области, влезли в экспорт металлов и нефтепродуктов, в импорт продовольствия, в игры на рынке ценных бумаг... И в политику, куда уж без нее.

Почему-то всюду выходило так, что интересы Лавровского и Стрыгина без конца сталкивались: в Екатеринбурге и Норильске, в Новороссийске и Якутске, в Липецке и Челябинске. Противостояние приняло такой характер, что лобовые стычки Службы безопасности уже мало что решали, главные битвы разворачивались в пределах Садового кольца, и победителем становился тот из двоих, кто ближе пробирался к первым лицам государства. Стрыгин торжествовал победу на закате правления Коржакова, однако затем наступил неизбежный откат и реванш людей Лавровского, который активно сотрудничал с Чубайсом. Апофеоз этих успехов наступил при премьерстве Кириенко, когда Лавровский провел шестерых своих людей на посты федеральных министров. Потом был август девяносто восьмого, отставка Кириенко и период временного равновесия, когда обе корпорации боролись не друг с другом, а за собственное выживание в рехнувшейся российской экономике. Первым в себя пришел Стрыгин, надежно оседлавший нефтяную трубу. Он снова тихой сапой пролез сначала в Белый дом, а потом и в Кремль, трубя о необходимости поддержки отечественного производителя и имея в виду себя самого. Стрыгина поддержали, а он поддержал тех, кто поддержал его. В результате вдруг откуда ни возьмись всплыли несколько уголовных дел, по которым Лавровский проходил главным фигурантом. Брошенная некогда Лавровским фраза «эта страна слишком мала для нас двоих» вышла теперь ему боком — он срочно отбыл в Англию под предлогом необходимости срочно вылечить зубы, и это лечение затянулось на многие месяцы. В Генеральной прокуратуре недвусмысленно давали понять, что, если Лавровский рискнет пересечь российскую границу, он будет немедленно арестован, потому как доказательств накоплено выше крыши. Лавровский прокуратуре верил и домой не спешил.

В его отсутствие Стрыгин совершенно распоясался, не видя больше себе достойного противника. Внутри «Интерспектра», напротив, царили разброд и уныние. Однако по прошествии шести месяцев изгнания Лавровского вдруг поползли слухи, взбудоражившие и тех, и этих. Слухи состояли в том, что Кремль недоволен чрезмерным усилением корпорации «Рослав» и лично генерала Стрыгина, а потому планирует либо посадить самого генерала, либо вернуть в Москву его заклятого врага, чтобы соблюсти баланс сил. Встревоженный Стрыгин забил тревогу внутри корпорации, объявил чуть ли не военное положение и обязал СБ в лепешку разбиться, но не допустить ничего подобного. После месячного аврала все вроде бы успокоилось, а слухи не подтвердились — тем не менее Стрыгин помнил о пережитом страхе и регулярно проводил в своем подземном офисе совещания с руководством «Рослава» по проблеме «корпоративной безопасности». Эти совещания проходили в обстановке строжайшей секретности, и приглашались туда лишь высшие должностные лица.

Челюсть не был высшим должностным лицом, он был лишь заместителем руководителя СБ. Поэтому приглашение принять участие в подземном совещаний должно было бы его радовать — но не радовало. Оно должно было греть его самолюбие — но не грело.

Потому что звали Челюсть на совещание не для того, чтобы выслушать его компетентное мнение по создавшимся проблемам. Его звали, чтобы посмотреть на человека, который эти проблемы создал.

А в глубине души, на суперсекретном совещании с самим собой, Челюсть молил бога, чтобы ни Стрыгин, ни другие шишки никогда не узнали — проблемы, из-за которых они собрались разделывать Челюсть, — это еще не все.

Было и еще кое-что.

Борис Романов: наше старое место

Он осторожно дотронулся до детской головки и сказал:

— Пора...

Олеся встрепенулась, посмотрела на отца круглыми от непонимания происходящего глазами, затем понемногу восстановила в памяти исходные данные: что, как и почему.

— Пить хочу, — шепотом сказала она.

— Сейчас, — успокаивающе ответил Борис. — Мы уже почти приехали...

Электричка замедляла ход, россыпь огней в черном небе за окном становилась все гуще, и к тамбуру потянулись предусмотрительные бабки с большими хозяйственными сумками. Пятница подходила к концу, и Борис твердо знал, что это был самый тяжелый день в его жизни.

Не спасла многомесячная подготовка, не спасла тысячекратно затвержденная истина, что иного выхода у него просто нет... Борис ехал в электричке, держа в руках Олеськин рюкзак и сжимая ботинками стоящую на полу спортивную сумку. Он чувствовал, как налитое свинцом сердце разрывает его изнутри, разрывает до крови, до слез, до неслышных всхлипов, до дрожи в икрах.

Олеська же проспала большую часть дороги, просто села и уснула, доверчиво положив голову Борису на плечо. Она доверила ему не только свой сон, но и вообще всю свою жизнь, и это приводило Бориса в ужас. Кажется, это было в Центральном доме художника, когда Олеся в последний раз спросила его:

— Ну, ты объяснишь мне, что случилось?

И он в десятый раз ответил ей:

— Да, конечно. Но не сейчас, потому что...

Потому что сейчас нет времени, потому что нет нужных слов, потому что Борис не хотел, чтобы дочь ощутила его страх и его неуверенность...

— Да, конечно. Я объясню, но потом...

— Мама скоро приедет?

— Скоро. Могут возникнуть небольшие проблемы, но... — он просто кивнул. — Все будет нормально.

Олесе этого было достаточно. Она стала пить чай с лимоном и с любопытством разглядывать посетителей здешнего бара. В тринадцать лет это еще интересно и забавно. У Бориса же возникали несколько иные эмоции, особенно когда он заметил двух девиц не намного старше Олеськи, охаживавших толстогубого араба с плотоядным блеском в темных зрачках.

Они приехали сюда в начале шестого. Борис поставил «Ауди» на стоянку, посадил Олеську в фойе, велел смотреть на картины, а сам собрался уже было бежать к входу в Парк культуры, но затем спохватился. Он постепенно начинал думать соответственно своему новому статусу — не как респектабельный гражданин, работник солидной корпорации, а как беглец, изгой, который никому и ничему не доверяет.

Борис смотрел на арку Парка культуры, от которой его отделяло метров двести от силы, и вспоминал совсем недавнее прошлое. Это было пять или шесть лет назад, тогда он только начинал работать в «Рославе», и, как любого новичка, его припахивали на сверхурочную работу, которая выпадала в основном на первую половину субботы. Марина же была в этот день полностью свободна, сидеть дома ей было в тягость, и они договаривались, что Борис, как только закончит работу, сразу подъедет к входу в Парк культуры, где его уже будут ждать Марина и Олеська. А потом они шли в парк, и потом они веселились, веселились так, как вряд ли уже когда-нибудь будут веселиться в будущем. Так казалось Борису, когда он смотрел на «наше старое место».

Асфальтовый пятачок, отделенный от Бориса потоком машин, несущихся по Крымскому валу, действительно был старым местом, то есть местом, принадлежащим прошлому.

Настоящее же заключалось в пристальном до боли взгляде в попытке увидеть Марину, в сжатых в кулаки пальцах, в напряженных нервах, в тяжком кровяном пульсе, бившемся в висках...

Борис не решился выйти наружу — не из-за страха, а из-за более вяжущего чувства, которое называется «ответственность». В данном случае — за тринадцатилетнюю девочку, которая пьет чай с лимоном, которая настолько юна, что ей интересно следить за накрашенными шлюхами и томными богемными мальчиками. Сам бы он мог пуститься на риск прыжка в пустоту, но в паре с дочерью — нет. Больше Борис ошибаться не мог.

— Извините, — подошел он к парню лет двадцати, который бесцельно шатался по вестибюлю. — Вы не очень заняты?

— Да вроде нет, — настороженно ответил парень.

— У меня к вам деловое предложение...

Парень охотно взял двести рублей, застегнул куртку и выскочил на улицу, пустившись скорым шагом в направлении подземного перехода, выводившего к Парку культуры. Борис проследил за ним, пока парень не сбежал по лестнице под землю и пропал из вида. Тогда Борис поднялся на второй этаж ЦДХ и подошел к окну, чтобы видеть площадку перед парком, неравномерно освещенную разнокалиберными фонарями. С этого расстояния сложно было понять, есть ли среди десятков хаотически перемещающихся людей Марина, так что Борис предпочел отслеживать вынырнувшую из подземного перехода темно-зеленую куртку своего посланца. Парень двигался рывками, задерживаясь возле женщин, которые по описанию были похожи на Марину, и тут же стартуя дальше...

А потом — хотя в руках у Бориса и не появилось бинокля, и расстояние оставалось тем же самым — он почувствовал, что парень подошел куда нужно. Две фигуры стояли рядом друг с другом не больше тридцати-сорока секунд, а потом вдруг зеленая точка отскочила от бледно-розового пальто... И Борис увидел ИХ. Они бежали со стороны парковки, их было трое или четверо...

— Черт! — Борис отпрыгнул от окна и ринулся вниз по лестнице, а потом в бар, и в эти мгновения горечи утраты не было места в его сердце, была лишь паника, был лишь страх, что вслед за уже свершившейся потерей жены он потеряет и Олеську — а он непременно ее потеряет, если промедлит. Парня в зеленой куртке сейчас сцапают, врежут ему пару раз по почкам, и он все расскажет. Двести рублей — это не та сумма, из-за которой люди становятся молчаливыми героями, тем более что вторую половину условленной суммы парню уже не получить, так как не увидеть ему уже никогда Бориса. А стало быть, минуты через три-четыре сюда нагрянут люди из СБ, и они уж наверняка продемонстрируют свой профессионализм, чтобы выудить из самых потайных закоулков ЦДХ объект своего преследования...

— Пошли, — Борис вытащил Олеську из-за стола с той же поспешностью, с какой пару часов назад он вытаскивал ее из класса художественной школы. Только теперь Олеська удивилась меньше, можно сказать, она вообще не удивилась, просто с некоторой долей разочарования в голосе произнесла:

— Опять?

Ну конечно, в баре тепло, уютно, играет музыка, подаются напитки... Однако дожидаться появления людей СБ не стоит даже в такой комфортной обстановке. Борис непременно объяснил бы это дочери, если бы у него было на это время, а времени у него опять не было.

Вместо объяснения была яростная гонка от ЦДХ к Зубовскому бульвару, причем Борис даже слегка удивился, что ему под ноги не бросались агенты СБ и никто не стрелял по колесам... Видимо, тот парень неплохо бегал. Точнее, неплохо убегал.

Убежал он в конце концов или нет, было неважно, потому что Борис выскользнул из опасного района, некогда бывшего «нашим старым местом», прокатился по маршруту Зубовский бульвар — Кутузовский проспект — Киевский вокзал, затем вернулся на Садовое кольцо, не забывая поглядывать в зеркало заднего вида, и доехал до места, где должен был оставить «Ауди» в качестве своего последнего платежа за документы. За пропуск в новую жизнь. Только что-то новая эта жизнь начиналась не слишком удачно, и Борис подумал, а не переплатил ли он...

— Мы что, пойдем пешком? — Олеся, позевывая, влезла в лямки рюкзачка.

— Поедем на метро, — сказал Борис.

— Это интересно, — оценила Олеся.

В метро было слишком людно, чтобы дочь возобновила расспросы о причинах сегодняшнего сумасшедшего дня, они ехали молча, а у Бориса наконец появилась возможность пораскинуть мозгами на перспективу. Ясно, что вылет в Парагвай для них пока задерживается. Точно так же ясно, что Марину рано или поздно выпустят, она же ничего не знает... Борис сдержанно улыбнулся — все-таки его тактика тотальной секретности оказалась верной. Весь вопрос только в том, сколько времени понадобится СБ, чтобы убедиться в Марининой непричастности к преступлениям ее мужа. День? Два? Неделя? И где все это время будут обитаться Борис с Олеськой? Парамоныч был бы хорошим вариантом, но если допустить, что парня все-таки догнали, все-таки отметелили, и он выложил им все, что знал... СБ будет знать про Парамоныча. Это плохо. Но только и Марине нового адреса для встречи передать уже не удастся. Что же делать?

Пока электричка тащилась до Балашихи, Борис, кажется, придумал.

Челюсть: мальчик для битья

Один лишь путь к месту совещания — долгий лабиринт извилистых коридоров, где было душно и почему-то пахло резиной, — был способен нагнать тоску, и с этой задачей он блестяще справился. Генералу Стрыгину нужно было лишь завершить начатое.

Сучугов, известный также как Челюсть, изрядно вспотел по дороге, и это тем более ухудшило его настроение. Последний контрольный пункт перед залом совещаний вызвал у Челюсти неприкрытое раздражение — он знал этих людей, он брал их на работу, он неоднократно вправлял им мозги, а теперь эти козлы смотрят на него так, будто видят впервые, изучают его идентификационную карту, как будто это проездной на метро. Уроды, блин.

Начальник СБ прибыл на совещание раньше Сучугова, прибыл самостоятельно, сославшись на необходимость еще до совещания передать генералу кое-какие документы. Черта с два — на самом деле начальник не хотел явиться сюда вместе с Сучуговым, потому что Сучугов на сегодняшний вечер был назначен мальчиком для битья. Случились кое-какие неприятности, и их нужно на кое-кого списать. Теперь откройте двери и впустите господина Сучугова. Оркестр, похоронный марш!

— Долго вы еще будете дурака валять? — злобно осведомился Челюсть у охраны. Ему молча вернули карточку, двери открылись, и Челюсть вошел в святая святых корпорации «Рослав» — место, где он всегда хотел очутиться. Но не при таких обстоятельствах. Сучугов хотел, чтобы лично генерал Стрыгин пригласил его для консультаций по какому-нибудь важному вопросу, чтобы спросил его, Сучугова, мнение, чтобы сидели они вдвоем друг напротив друга...

Это последнее пожелание по-своему сбылось: Сучугова посадили напротив генерала, но поскольку сидели они на торцевых сторонах большого заседательского стола, то разделяло их метров десять, если не больше. К тому же Стрыгин абсолютно не обращал внимания на заместителя начальника СБ, погрузившись в какие-то свои глубокие раздумья о судьбах Родины и корпорации «Рослав», что в понятиях Стрыгина было примерно одно и то же. Холодно посверкивали зеркальные очки, воинственно торчал седой ежик на продолговатом черепе генерала, куртка полувоенного образца и выглядывавшая из-под нее майка цвета хаки подтверждали наблюдение, что генерал постоянно ощущает себя на войне — потому и отсиживается под землей. Здесь безопасней на случай, если противник применит какое-нибудь экстремальное оружие.

— ...вот, собственно, и он, — закончил невесть когда начатую фразу начальник СБ и покосился на Челюсть. — Он вам и доложит более подробно...

Сучугов ждал, что генерал даст какой-нибудь сигнал к началу доклада, типа отмашки для бегунов, но Стрыгин продолжал бесстрастно сидеть на своем месте, поэтому Челюсть просто встал и начал говорить, надеясь, что его слушают.

— Проект «Охота на крыс» был разработан в декабре прошлого года, — сухо сказал Челюсть («И если бы все вышло хорошо, то все вы, суки, кричали бы сейчас, что помогали мне его делать! А теперь вы воротите нос, будто бы вам противно даже само название... Мразь кабинетная. Сдохнете в своих креслах!»). — Основополагающая идея проекта заключалась в следующем. Наибольший процент ущерба деятельности корпорации наносится не внешними враждебными действиями, а действиями внутренними, то есть действиями нелояльных или безответственных сотрудников корпорации. По разным оценкам, эта цифра составляет от 58 до 77%. Таким образом, куда эффективнее не бороться с активностью враждебных спецслужб, в частности с их попытками проникнуть внутрь корпоративных информационных систем, а провести комплексную чистку собственных рядов, исключив из наших служб и отделов тех людей, которые могут стать причиной утечки информации, могут стать объектом шантажа или прямого подкупа. Поэтому операция получила название «Охота на крыс». Была избрана нетрадиционная методика, разработанная нашими штатными психологами. В основе такой методики — получение состояния эмоционального шока у потенциально неблагонадежных лиц. Шок обнажает истинные мотивы действий, и в результате потенциальные вредители будут раскрыты нами еще на ранней стадии. Для осуществления такой шоковой терапии нами был снят видеофильм о якобы имевшей место казни неблагонадежного сотрудника одного из региональных филиалов нашей корпорации. Никакие имена или географические реалии в фильме не назывались, чтобы не допустить оспаривания истинности данного события. Сам фильм был снят с высокой степенью достоверности, был привлечен актер из одного драматического театра...

— Из Москвы? — спросил кто-то из присутствующих.

— Нет, из Белоруссии, — ответил Сучугов. — Так дешевле. В принципе, чтобы вы все могли понять, о чем идет речь, я могу сейчас устроить просмотр того видеофильма...

— Не будем тратить время, — перебил начальник СБ. — Давайте сразу к результатам...

— Ладно, — сказал Сучугов, глядя вниз, чтобы начальник не увидел злости в его зрачках. — Что касается результатов... С марта по май текущего года было проведено сорок два сеанса данного видеофильма. По совету психологов, сеансы проводились не для индивидуалов, а для небольших групп по четыре-шесть человек, где шоково признательная реакция могла стать цепной. Я могу сказать, что данная методика оправдала себя. Всего фильм был показан ста девяноста восьми сотрудникам корпорации, каждый из которых имел доступ либо к конфиденциальной информации, либо к финансовым потокам, либо к принятию важных решений. Перед каждым показом группе сообщалось лишь одно — данный фильм является абсолютно засекреченной информацией, которую они не имеют права обсуждать ни между собой, ни дома с членами семей, ни где бы то ни было еще. Результаты на сегодняшний день следующие. Непосредственно после просмотра было сделано тридцать четыре признания в совершении служебных проступков средней и мелкой степени тяжести. Было написано семь заявлений об увольнении или о переводе на нижестоящую должность. Также... — Сучугов выдержал драматическую паузу. — Было совершено одиннадцать попыток самоубийства, из которых семь завершились летально.

Как он и предполагал, ЭТО произвело впечатление. За столом зашептались, поглядывая на Челюсть то ли с брезгливостью, то ли с ужасом. Но куда более важным было то, что генерал Стрыгин отложил все свои бумажки и СЛУШАЛ. И все видели, что генерал СЛУШАЛ.

— Это еще не все. Помимо непосредственной реакции самих сотрудников, пропущенных через эти просмотры, мы получили дополнительный материал для работы, так как во время просмотров специально установленные видеокамеры снимали лица зрителей, и иногда выражения лиц бывало достаточно красноречивы. По прошествии семи-десяти дней после просмотра мы проводили беседы с участниками просмотра, иногда демонстрируя им эти самые пленки — то есть выражение их собственных лиц. После таких бесед еще восемь человек признались в совершении поступков, нанесших вред корпорации. За пятнадцатью было установлено плотное наблюдение, в результате которого были получены неопровержимые факты контактов этих лиц с конкурирующими фирмами, а также с государственными правоохранительными структурами... В целом операция «Охота на крыс», по-моему, может быть признана успешной, — сказал Сучугов, выделив голосом «по-моему».

Поскольку Стрыгин молчал, слово взял старший вице-президент:

— Начальник Службы безопасности давал санкцию на проведение этой операции?

— Видите ли, — завилял начальник СБ. — Я был знаком с этим планом на стадии проекта... Однако в момент его запуска я находился в отпуске, так что господин Сучугов, по сути дела, исполнял мои обязанности...

— Я тут подсчитал, — вмешался второй вице-президент. — Было сто девяносто восемь человек, которых подвергли испытанию. Тридцать четыре признания, одиннадцать самоубийств, еще восемь признаний... Получается, что из этой группы высокопоставленных сотрудников «Рослава» примерно одна треть оказалась нелояльна! И это верхушка! А что тогда внизу творится?! Если, конечно, все это правда, а не фантазии господина Сучугова для увеличения наших затрат на содержание СБ...

— Внизу все не так страшно, — утешил его Сучугов. — Там людей проще купить, но покупать их никто не будет, потому что они не знают ничего такого, за что стоит платить. А наверху... Треть — это не окончательный результат, у нас еще есть резерв для работы.

— Резерв — это замечательно, — ехидно усмехнулся старший вице-президент. — Это просто счастье, что у вас есть резерв. Но вот то, что назвали операцию успешной...

— Я сказал, что это мое личное мнение, — напомнил Челюсть.

— Вот именно. А мое личное мнение несколько иное. Не говоря уже о том, что в числе одиннадцати самоубийц могли оказаться просто нервные люди... Не говоря об этом, у нас еще есть... Как там его?

— Романов, — без особой радости в голосе подсказал начальник Службы безопасности. — Романов Борис Игоревич.

— Который не вписался ни в одну из ваших категорий, — продолжат праздник ехидства вице-президент. — Он ни в чем не признался, он не покончил жизнь самоубийством... Я так понимаю, что видеосъемка его физиономии тоже не навела вас на какие-то мысли? И беседу с вашими людьми он прошел успешно, не вызвав подозрений?

— Да, — сказал Челюсть. Уточнять, что беседовал тогда с Романовым именно он, Челюсть счел излишней подробностью. — С ним все было нормально. Мы вели за ним наблюдение в течение пары недель после просмотра фильма, но результат был нулевой. Наблюдение было возобновлено потом на период летнего отпуска, когда Романов с семьей выезжал в Турцию. Опять-таки... — Челюсть пожал плечами. — Мы убедились, что Романов абсолютно надежен.

— И ошиблись! — торжествующе заявил вице-президент. Челюсть не стал отпираться, он лишь посмотрел на своего начальника, как бы спрашивая — мне и дальше тащить этот воз в одиночку или мне кто-нибудь поможет?

— Кхм, — сказал начальник. — Насколько я понимаю, тут случай исключительный. Реакция Романова на просмотр того фильма по-своему уникальна. Прошло полгода, прежде чем он решился на побег. Очевидно, что он тщательно готовился... И заслуга Службы безопасности состоит в том, что при всей тщательности подготовки побега планы Романова были нарушены. Он замышлял вывезти всю семью, но жена оказалась у нас в руках, и мы считаем, что это задержит Романова в России. А может быть, он все еще в Москве...

— Если бы я стащил триста с лишним тысяч баксов, я бы плюнул на жену, — проворчал вице-президент.

— У него с собой дочь тринадцати лет. На нее он не плюнул, не плюнет и на жену, — пояснил ход своих мыслей начальник СБ.

— То есть не все еще потеряно, — мрачно сказал вице-президент. — Шанс вернуть его имеется. А если он не попадется? Деньги мы уже не найдем? Куда он их перевел — мы не узнаем? Он же, черт побери, сидел у нас в офисе, работал на нашем компьютере, куда-то захерачил наши бабки... И мы их не найдем?!

— Я вам больше скажу, — горько усмехнулся начальник СБ. — Мы же сами научили Романова, как переводить за рубеж деньги так, чтобы их потом было трудно найти. И он был хорошим учеником, иначе его бы не поставили на эту работу.

— Триста тысяч — это ерунда.

— Ну конечно, триста тысяч туда, триста тысяч сю... — вдруг вице-президент сообразил, что реплику насчет невысокой ценности трехсот тысяч долларов бросил не кто-нибудь, а лично генерал Стрыгин. Вице-президент заткнулся, сел по стойке «смирно», насколько это можно было сделать, и стал ждать дальнейших ценных указаний.

— Хуже всего другое, — неспешно продолжил излагать свои мысли генерал. — Хуже всего, что про исчезновение Романова узнали в «Интерспектре»...

Начальник СБ виновато повесил голову.

— ...узнали и очень заинтересовались. Так сильно заинтересовались, что вчера проникли в жилой комплекс «Сла-вянка-2». Дураку ясно, что им нужны не эти жалкие триста тысяч долларов, им нужен Романов как человек, который очень много знает про наши финансовые операции. Про наши тайные операции. Теперь за Романовым никто не стоит, он сам по себе, он боится нас, он мечется, он суетится и не может свалить за границу, потому что у нас его жена. Я бы так сказал: он — очень уязвимая мишень для «Интерспектра». Я не удивлюсь, если он сам пойдет к ним на поклон и расскажет все на свете в обмен на помощь с вытаскиванием жены из наших жестких лап. Кстати, лапы достаточно жесткие? Жена Романова вдруг не исчезнет, как он сам?

Стрыгин посмотрел на начальника СБ, а тот посмотрел на Сучугова.

— Она не исчезнет, — сказал Сучугов, стараясь, чтобы в его голосе не проскользнуло лишних ноток, стараясь не выдать себя. — С ней все будет в порядке.

— Романова должны найти мы, — сказал Стрыгин, глядя в глаза Челюсти. — Мы, а не «Интерспектр». Это ясно?

— Ясно! — Начальник СБ выкрикнул это слово чуть раньше, Сучугов чуть позже.

— Я знаю, что у вас в Службе безопасности «Интерспектра» есть свой человек. Это он предупредил о вторжении в «Славянку»?

— Он, но...

— Но вы не смогли воспользоваться его информацией. Если бы взяли их людей с поличным на каком-нибудь противоправном действии, они бы заткнулись и перестали искать Романова. Если бы мы взяли их вчера. Или завтра.

— Мы попробуем... — осторожно пообещал Сучугов. — Просто положение нашего человека в «Интерспектре» таково, что... он не может передавать информацию постоянно. Он сориентирован на то, чтобы выступить в какой-то очень важный момент — может быть, выступить в первый и последний раз.

— Сообщил про «Славянку», сообщит еще, — заверил Сучугова генерал. — А расколют этого, так найдете другого. Если у нас тридцать процентов потенциальных предателей, так что, в «Интерспектре» их меньше? Ни в жизнь не поверю!

Челюсть не стал вдаваться в бессмысленные подробности насчет того, что в корпорации тридцать процентов не потенциальных, а реальных предателей. А потенциальных так и все шестьдесят процентов будет... Он промолчал, потому что мальчику для битья положено молчать, а Челюсть и так уже наговорил больше некуда.

Между тем вопрос о Романове как-то сам собой исчерпался, и Сучугов решил, что ему пора потихоньку выметаться в коридор, но генерал неожиданно поднялся с места и поманил Сучугова к себе. Не веря собственному счастью, Челюсть двинулся к худощавому седому мужчине в странной полувоенной форме. Мужчина этот по всем политологическим рейтингам входил в полсотню самых влиятельных людей Российского государства. На карьеру и на жизнь Сучугова он также мог повлиять, причем самым разным образом. И Сучугов напрягся, приготовившись испытать это мощное влияние.

Генерал поманил его в дальний конец зала, где высоченные стеллажи были уставлены томами русских классиков от Пушкина до Алексея Толстого; трудно было сказать, читал ли кто-то когда-то эти книги, но вот что пыль с корешков вытиралась — это было совершенно точно.

— Слушай, — генерал положил руку Челюсти на плечо. — Этот Романов... Неглупый мужик, должно быть, если все так сумел разыграть. Из Турции за кордон не свалил, вернулся в Москву, и уже отсюда... Или только после Турции случилось что-то, заставившее его свалить? Как думаешь? Ладно, — генерал не стал дожидаться ответа Челюсти, он просто подбросил подчиненному идею, а потом его мысли стремительно понеслись дальше. — Ты мне только дай посмотреть этот ваш фильмец... И кассету, где записано, как Романов его смотрит. Хочу на эту рожу поглядеть...

— Хорошо, — послушно кивнул Сучугов. — Мы пришлем эти кассеты.

— И еще, — генерал вдруг перешел на полушепот. — Ты сто девяносто восемь человек отхерачил этим фильмом... А их?

— Что? — растерянно захлопал глазами Сучугов.

— Им ты почему это свое кино не показал? — Генерал едва заметно мотнул подбородком в сторону заседательского стола. — Это было бы очень полезно.

— Но это же...

— Я все думаю — тридцать процентов сволочей среди верхушки компании! Вот их здесь сидит двенадцать человек. Выходит, четверо из них — предатели. Но я не знаю — кто. А ты мне не помог узнать. Это плохо. Это очень плохо...

— Я...

— Когда в следующий раз придумаешь что-нибудь в таком же духе, начни с них, — посоветовал генерал Стрыгин. — Вот тогда я тебе скажу «спасибо за службу». А пока я тебе ничего не скажу.

— Ясно, — прошептал Сучугов, развернулся и вышел из зала заседаний. Если это и не был строевой шаг, то это было нечто максимально к нему приближенное.

Боярыня Морозова: излечение боли

Карабас напрасно скрипел как несмазанная уключина и напоминал, что деньги ему платят за вождение машины и ни за что больше, — это его не спасло. Морозова отправила подчиненного делать ту единственную работу, которая одновременно была ценной и посильной для Карабаса: ему поручили обзванивать художественные школы и выяснять, в которой из них обучалась Олеся Романова. Начинать нужно было от ближайших к «Славянке» и продолжать по расходящемуся радиусу.

Таким образом Морозова избавилась от Карабаса. Монгол сам отошел в дальний конец коридора и изобразил, будто пытается решить какие-то серьезные проблемы посредством мобильного телефона.

Дровосек, позевывая, рассказывал анекдот, но вдруг запнулся, обнаружив, что его слушает лишь Морозова, скрестив руки на груди и понимающе покачивая головой. Морозова уже слышала этот анекдот.

— Чего? — настороженно спросил Дровосек, и Морозова удивилась этой настороженной оборонительной реакции. Когда она взяла Дровосека под руку, тот дернулся, будто бы ожидал удара. Морозова призадумалась — не переборщила ли она с укрощением этого резвого коника? Быть может, за наглой мордой и накачанными мышцами таилась тонкая ранимая душа? Морозова на всякий случай еще раз взглянула снизу вверх на Дровосека и решила, что все-таки никто там не прячется. Просто у Дровосека выработался условный рефлекс на Морозову.

— Без обид? — сказана она для начала.

— Ха, — откликнулся Дровосек. — Это в смысле того, что было? Или на будущее?

— В смысле того, что сейчас скажу.

— Опять какую-нибудь гадость, — скривился Дровосек. — Тебе делать, что ли, нечего? Вон на Монголе отрывайся или на Карабасе...

— Я на Кирсане буду отрываться, — пообещала Морозова. — Как только он из больницы выпишется. Честное слово, отрываться на молодом красивом мальчике куда интереснее, чем на таком мордовороте, у которого было две жены и шесть курсов лечения от триппера.

— Хорошая у тебя память на личные дела, — оценил Дровосек. — Так что ты хотела сказать? Только без наездов, потому что терпение у меня не резиновое...

— Это не наезд, — Морозова вела его под руку как большого неразумного ребенка. У окна, выходившего во внутренний дворик, она остановилась. — Это вопрос. В чем для нас ценность господина Романова?

— Не надо так прикалываться, — обиделся Дровосек. — Я же не дебил все-таки, я же понимаю...

— Ну, — поощряюще пихнула его локтем Морозова. — Давай-давай...

— Ну... Потому что он переводил бабки за границу. Знает всякие там номера счетов во всяких банках, знает, кто куда чего перевел...

— Правильно, — Морозова хлопнула его по плечу, и ладонь заныла. — Все ты говоришь правильно... Ты ведь понимаешь, что гоняемся мы не персонально за Романовым, а за источником информации?

— Ну...

— И премию дадут не за поимку человека по имени Романов, а за информацию, которой можно будет шарахнуть по башке «Рослав», — это понятно?

— Ну, ё...

— Слова на букву "ё" буду говорить я! — Морозова с силой дернула Дровосека за рукав, тот удивленно посмотрел на нее и едва не зажмурился от режущего взгляда. — Если ты все понимаешь, почему ты вчера выпустил этого клопа?!

— Какого клопа?

— Ты сам сказал: Бурмистров — клоп, работал вместе с Романовым...

— Ну...

— Раз он работал с Романовым, — Морозова посмотрела в окно, как бы прикидывая, удастся ли ей скинуть отсюда прямо в зимний сад этого великовозрастного и великорослого придурка, — то он обладает такой же информацией. Раз он работал в том же отделе, что и Романов, он делал то же самое. Мы могли не гоняться за Романовым, а просто сесть в кружок вокруг Бурмистрова и послушать, что он скажет. И сегодня ты бы уже пропивал свою премию. Но ты этого не сделал, ты его отпустил. После вчерашней заварухи черта лысого ты больше сможешь вот так вытащить Бурмистрова на стрелку. Большое тебе спасибо, и пошел с моих глаз!

Она резко крутанулась и услышала произнесенное ей в спину:

— Да ты меня уже задолбала...

— Стараюсь.

— Ты думаешь, что ты умнее всех...

— Мне положено по штату.

— А мне положено дать тебе сдачи за то, что ты себе позволила тогда...

— Рискни здоровьем, — сказала Морозова, по-прежнему стоя к Дровосеку спиной.

— Хватит делать из меня придурка!

— Придурка из себя делаешь ты сам... В частности, сейчас.

Звук, раздавшийся у Морозовой за спиной, заставил ее вздрогнуть и резко обернуться. Монгол так же стремительно среагировал, но остановился на полпути, сокрушенно вздохнул и покачал головой...

— Больно? — сочувственно спросила Морозова, глядя на изрезанный стеклом кулак Дровосека. Кровь забрызгала подоконник, рамы и самого Дровосека, который все еще стоял в боксерской позе и покачивал левым кулаком, стряхивая на ковровую дорожку алые капли.

— Больно — когда с тобой так обращаются, — сказал Дровосек. — Это даже больнее, чем... — Он задумчиво посмотрел на свою руку. — Намного больнее...

— Я не буду извиняться, — ответила ему Морозова. — Я не буду разрывать свое нижнее белье, чтобы перевязать тебе руку. Я скажу тебе только одно. Когда я была в квартире Романовых, я там сделала «закладку». Ее нужно слушать, радиус действия — пятьсот метров. Поезжай к «Славянке», сядь там в какое-нибудь укромное место и слушай. Твою боль можно вылечить только так — если ты понимаешь меня...

— Он понимает? — спросил Монгол пять минут спустя, когда они с Морозовой шагали по коридору, чтобы навестить Карабаса и узнать о результатах его деятельности.

— Не знаю, — ответила Морозова. — В последнее время он производит на меня какое-то странное впечатление...

— У тебя тоже есть свои странности.

— Например?

— Когда мы были у Шефа, ты и словом не обмолвилась насчет «Славянки».

— Как это? — Морозова остановилась и недоуменно посмотрела на Монгола.

— Ты не сказала, что нас подставили. Кто-то навел их Службу безопасности, кто-то сказал им, что мы будем в квартире Романовых.

— А я должна была это сказать?

— Разве это не проблема?

— Это проблема. Но когда я вспоминаю, что о наших планах насчет «Славянки» знали ты, я, Дровосек, Кара-бас...

— И Шеф, — добавил Монгол.

— ...и больше никого. В таком случае наша проблема становится очень деликатной, и ее не решить, если кричать о ней на каждом углу.

— Дровосек показался тебе странным в последнее время...

— Но именно он вытащил тебя из «Славянки».

— И отпустил Бурмистрова, хотя мог получить от него ценную информацию...

— Он просто недотепа.

— Или он хорошо прикидывается недотепой.

— От Бурмистрова он мог и не добиться того, что нам нужно. Бурмистров и Романов — это две разные ситуации, Романов пошел против «Рослава», он морально уже готов к тому, чтобы применить против «Рослава» любое оружие, в том числе свои знания о нелегальных финансовых операциях. А Бурмистров все еще работает на «Рослав», он все еще внутри той системы... Пытать его, что ли, если он не захочет разговаривать?

— Получается, что ты зря устроила Дровосеку выволочку.

— Дровосеку — выволочку — зря? Не смеши меня, Монгол. Это все только ему на пользу.

— Ты считаешь, что умеешь обращаться с людьми?

— Мне платят не за это.

— А за что?

— За то, что я добиваюсь нужного результата. И еще за то, что я — именно тот человек, с которого потом снимут семь шкур, если дело не выгорит. Не с Дровосека же спрашивать, ей-богу...

— Действительно, — согласился Монгол.

Челюсть: охотник на тропе

Начальник СБ выскользнул из зала заседаний вслед за Сучуговым и шепнул:

— Я думал, будет хуже...

— Я тоже так думал, — признался Челюсть.

— О чем с тобой генерал шептался?

«О том, что, если я схвачу за руку кого-то из вице-президентов, быть мне на твоем месте, дурень».

— Просил показать видеоматериалы по Романову. И тот фильм...

— А-а-а, — удовлетворенно протянул начальник СБ. — Значит, ему идея понравилась.

«Ты не представляешь, насколько она ему понравилась».

— Ну, ты тогда прямо сегодня передай генералу эти материалы. Чтобы он не ждал... — И начальник, копируя жест генерала, похлопал Сучугова по плечу: — В целом — молодец, хорошо отбомбился!

Это Челюсть и сам прекрасно знал. У него был еще резерв — тот самый телефонный звонок с приглашением Романову зайти в СБ. Челюсть мог бы представить это как свидетельство своей блестящей интуиции или же как проявление непреходящей бдительности по отношению к Романову. И все же на совещании он не стал упоминать про звонок, потому что и без того все сложилось не худшим образом, а упоминание интуиции или непреходящей бдительности могло вызвать ехидные вопросы: «Что же это у вас интуиции хватило только на телефонный звонок, а чтобы просчитать побег Романова — не хватило?»

На самом деле тот звонок заставил Челюсть поверить в существование неких высших — выше генерала Стрыгина — сил, которые покровительствуют «Рославу». Не позвони он тогда Дарчиеву и не вызови Романова к себе — беглеца хватились бы в лучшем случае вечером, когда Романов успел бы подобрать жену и вместе со всей семьей двинул... Туда, куда собирался.

Но так не вышло, потому что в пятницу, двенадцатого октября, Челюсть еще раз прослушал кассету с записью своего доверительного разговора с Романовым. Он тогда предложил Романову по-дружески заглядывать в СБ и делиться информацией о внутренней жизни отдела. Прошло почти полгода, но Романов так ни разу и не зашел. Может, сказывались интеллигентские предрассудки насчет «стукачества», а может, парень просто не понял, что он может получить, если станет сотрудничать с СБ. Тогда разговор зашел о Дарчиеве, и Романов довольно эмоционально стал доказывать, что Владимир Ашотович ведет себя абсолютно нормально, не вызывает никаких подозрений... «Интересно, — подумал Челюсть. — А если бы Романов знал про Дарчиева все, что знаю я? Про Васю Задорожного, например. Как бы он относился к своему непосредственному начальнику? А главное, наведывался бы Романов в СБ, если бы знал наверняка: в случае компрометации и увольнения Дарчиева его место стопроцентно займет он, Романов Б. И.?» Челюсть подумал и решил, что тогда Романов был бы более разговорчив. И еще Челюсть подумал: «Может, это моя ошибка? Может, мне стоило тогда, в мае, четче расставить акценты? Назвать вещи своими именами? Может, парень плохо читает между строк? Значит, нужно ему помочь с чтением...»

И Челюсть позвонил Романову, но трубку никто не брал, пришлось переадресовать звонок Дарчиеву, что было довольно забавно. Челюсть попросил его передать Романову приглашение навестить Службу безопасности, и вечно вежливый Владимир Ашотович охотно согласился довести информацию до подчиненного, не подозревая, чем все это может обернуться для него самого.

Сучугов ждал звонка Романова до половины третьего, а потом снова позвонил в дарчиевский отдел, где у него состоялся весьма примечательный разговор:

— Владимир Ашотович...

— Да-да, это я...

— А где же ваш Романов? Вы передали ему мое приглашение?

— Хм... Вообще-то передал.

— Результата не видно. Где Романов, почему он до сих пор не у меня?

— Хм... Вообще-то его нет.

— Извините?

— Он еще не пришел после обеденного перерыва.

— Пора бы ему прийти. Как вы считаете? Или у вас в отделе такая дисциплина, что люди приходят и уходят, как им вздумается?

— У него перед обеденным перерывом полетел компьютер...

— Так.

— ...возможно, поэтому он и задерживается.

— Но компьютер уже починили?

— Починили.

— Тогда где ваш человек?

— Хм... Может, это как-то связано с его днем рождения?

У Романова завтра торжество, и, может быть, какие-то хлопоты...

— Он у вас отпрашивался?

— Нет. Вообще-то нет.

— Владимир Ашотович, я знаю, сколько вы получаете. И мне кажется, что за такие деньги ты иногда должен напрягаться!! У тебя человек пропал! И ты забыл, что у тебя в подчинении не дворники, а... — в этот момент Челюсть захлебнулся яростью. Он отключил Дарчиева, вызвал по другой линии пятерых свободных оперативников и швырнул им через стол досье Романова. Потом сообщения стали валиться на голову Сучугову как горный камнепад — тяжело и больно: машины Романова на стоянке нет, его мобильный не отвечает, домашний телефон не отвечает...

Потом зашел Дарчиев. Не позвонил, а именно зашел. Вот тогда Челюсть окончательно понял: все, доигрались.

— Там, — нерешительно проговорил Дарчиев. — Мне из Цюриха факс пришел...

— Неужели?

— Им денежки должны были утром прийти...

— Много?

— Триста с лишним тысяч.

— Кто должен был их перебросить?

Дарчиев замялся, и Челюсть снова взбесился от этого холеного надушенного придурка, который, кажется, еще не понял, что случилось.

— Предлагаешь мне сыграть в угадалку? — прошипел Челюсть. — Мой вариант такой — Романов. Так, бля?!

— Без бля, — Дарчиев неприязненно покосился на Челюсть. — Так...

— Поздравляю, — сказал Челюсть. — Это уже второй. Это уже тенденция.

— Это не то, что... — начал было Дарчиев, но Челюсть уже вышел из-за стола.

— Мне некогда, — бросил он на ходу. — По вашей милости у меня возникли срочные дела... А ты будешь сидеть здесь и ждать меня. Потому что у меня к тебе будет крупный разговор...

Дарчиев тоскливо смотрел в спину выходящему Сучугову, и еще большая тоска появилась в его красивых глазах, когда в кабинет вошли двое сотрудников СБ и сели рядом с Владимиром Ашотовичем.

Долгоиграющий кошмар между тем начался не только для Дарчиева — на голову Сучугова продолжали сыпаться камни, и камнепад этот казался бесконечным.

Люди, отправленные в гимназию за дочерью Романова, вернулись ни с чем, потому что по пятницам Олеся Романова занималась в художественной школе, а та находилась за пределами «Славянки».

Рванувшая в художественную школу группа обнаружила, что за полчаса до их появления Борис Романов выдернул дочь с занятий под предлогом каких-то семейных обстоятельств. Уверенность Челюсти, что он имеет дело с тщательно подготовленным побегом, становилась железобетонной.

Потом на миг ему снова улыбнулась удача — в художественную школу явилась жена Романова, немедленно попав в руки СБ. Тут же выяснилось, что Романов назначил ей встречу у входа в Парк культуры. У Челюсти мелькнула шальная мысль согнать туда человек пятьдесят своих сотрудников и блокировать весь этот район, но потом он понял, что, во-первых, пятидесяти человек не хватит, а во-вторых, Романов заметит эту толпу народа и на контакт с женой не пойдет, а стало быть, пропадет окончательно...

В Парк культуры пошли четверо, но Романов все равно пропал — отправил к жене вместо себя какого-то мужика, который рванул что есть сил при виде людей Челюсти. И затерялся в районе станции метро «Ленинский проспект». Так что осталось неизвестным — был это сообщник Романова или какой-то левый доброхот. От всей операции возле парка осталось лишь одно — запись разговора романовской жены с неизвестным. И еще имя — Парамоныч. На всякий случай присланные два десятка сучуговских людей облазили парк и окрестности, но ни Романова, ни его машины обнаружено не было.

В ход шло все подряд, пошла в ход и родная милиция, куда было отнесено заявление о пропаже гражданина Романова. Родная милиция сработала с той же степенью эффективности, что и Служба безопасности «Рослава». То есть в итоге был ноль.

И уже ближе к полуночи случилось то, что доконало Челюсть. Сначала радостный вопль в телефонной трубке доложил, что при обшаривании содержимого компьютеров Министерства путей сообщения и авиакомпаний был выявлен факт покупки трех железнодорожных билетов на имя Романова Бориса Игоревича, Романовой Марины и Романовой Олеси. Поезд шел на Запад, что в целом выглядело логично. Вдохновленный, Челюсть выбил у начальника СБ вертолет, запихнул туда группу захвата, запрыгнул сам, и вся эта компания вылетела по следу ушедшего поезда, предвкушая заламывание рук сонному Борису Игоревичу Романову. Челюсть даже выпил успокоительного, чтобы не прибить попавшего под горячую руку беглеца...

А он взял и не попался. Ни под горячую руку, ни под холодную. Перепуганная проводница во время стоянки поезда в Смоленске долго убеждала суровых мужчин во главе с Сучуговым, что на эти три места никто не садился ни в Москве, ни позже. А раз не садился, то и не выходил.

— Купили нас как детей, — буркнул кто-то из группы захвата, а Челюсть, несмотря на все свои успокоительные таблетки, выматерился громко и с чувством. Купили?! Да как это могло случиться?! Кто этот Романов — секретный агент, что ли? Что это за трюки? Что это вообще за дела — Служба безопасности корпорации «Рослав» не может взять за жопу какого-то там...

Короче говоря, в Москву Челюсть вернулся не в настроении. Первым это ощутил на себе Дарчиев, потом Монстр, а дальше пошло-поехало... Цепная реакция.

Жену Романова обрабатывали особо тщательно, чередуя кнут, пряник и напоминания о тяжкой участи ее дочери. Помогало все это мало.

Вечером в воскресенье психолог, следивший через одностороннее стекло за допросом Романовой, шепнул Челюсти:

— По-моему, она и в самом деле ничего не знает.

— Не может быть! — проскрипел сквозь нечищеные зубы Челюсть, яростно скребя щетину. — Жена — и не знает! Прикидывается...

— Она прикидывается, когда начинает рассказывать про встречу возле Парка культуры. Там она врет, выкручивается, придумывает, что это якобы был какой-то случайный мужик. А во всем остальном... Вряд ли от нее вы чего-то добьетесь...

Челюсть посмотрел красными от усталости глазами на психолога и подумал, что нужно этому Айболиту тоже устроить тест на лояльность. А то слишком уж он жалостливый. Вряд ли добьетесь... Добьем и добьемся. Вот и все.

Это было в воскресенье, а в среду, после совещания у Стрыгина, Челюсть поеживался, вспоминая тогдашние свои мысли. Как-то уж слишком буквально все вышло.

К среде Челюсть выспался, побрился и заново прогнал в голове все события последних дней. Все это пока не было катастрофой. Все это было лишь кризисом, не более. Если этот кризис не удалось решить с налету, что ж... Попробуем иные методы.

Челюсть выбрался из генеральского подземелья и на лифте поднялся к себе в офис. Секретарша стояла с делано-утомленным выражением лица и держала в руке телефонную трубку:

— Они уже в четвертый раз звонят...

— Для них — меня нет, — бросил Сучугов.

— Они будут звонить в пятый раз.

— Да хоть в сорок пятый, — равнодушно ответил Челюсть.

— Ладно, — подражая интонации начальника, сказала секретарша, — ваше дело...

Челюсть открыл дверь кабинета, огляделся и убедился, что все осталось в том же самом положении, как и в момент его ухода на совещание. «Все» включало в себя усталого замордованного Монстра со следами засохшей крови под носом и двоих охранников. В данный момент Монстр интересовал Сучугова гораздо больше всяких там телефонных звонков.

— Итак, — деловито сказал Челюсть, ставя стул напротив Монстра и садясь верхом. — На чем мы остановились?

Монстр вздрогнул.

Борис Романов: вечер трудного дня

Борис сказал это и тут же пожалел о сказанном — губы Олеськи задрожали, будто отец сказал что-то обидное.

— Папа, ты что, с ума сошел?

Тут уже сам Борис едва не обиделся. Но уж слишком тяжел был этот день, чтобы под конец добивать его своими собственными обидами. Борис лишь прикрыл дверь, чтобы возившийся на кухне Парамоныч не услышал милых бесед отца с любящей дочерью.

— Как это — взяли и уехали насовсем? — продолжала недоумевать Олеська, и по ее голосу было понятно, что с минуты на минуту она разревется. — Я разве тебе не говорила, что в пятницу мы повезем наши работы на выставку во французское посольство? Всего пять человек выбрали от художественной школы, я не могу пропустить это... А в гимназии мы танец репетируем на конкурс талантов! Ты об этом подумал?!

«Нет, об этом я не подумал, — мысленно произнес Борис. — Я думал о другом. Как бы теперь объяснить тебе, что то, другое — в миллион раз важнее...»

— Ты хотя бы с мамой посоветовался?

— Нет, — сказал Борис.

— Это прикол, — вздохнула Олеська. — Это такой прикол, что... Или вы с ней разругались? И ты решил с ней развестись и потому увез меня из Москвы?!

— Последний раз я разговаривал с мамой сегодня утром, — напомнил Борис. — Это было похоже на ссору?

— Вы могли прикидываться, чтобы запудрить мне мозги...

— Ты думаешь про родителей как про каких-то заговорщиков, — укоризненно произнес Борис и тут же понял, что его дочь правильно думает про своих родителей, то есть хотя бы про пятьдесят процентов из них.

— Ну хорошо, если вы не поссорились, то где мама? Почему она не с нами? Почему ты не дождался ее возле школы? Почему ты не дождался ее возле Парка культуры? Если ты действительно хотел, чтобы она была с нами, — почему?

— Потому что... Потому что там было опасно, — Борис произнес эти слова и увидел на лице дочери недоверие. Он и сам бы не поверил, если бы кто-то так оправдывался: вяло, тускло, устало. Но по-другому он просто не мог. Поздним вечером того дня, когда все наконец случилось. Борис чувствовал себя живым покойником, которому нужно только одно — бросить куда-нибудь свои старые кости и забыться. Однако от него по-прежнему ждали объяснений. Ждали не вовремя, но, поразмыслив, Борис решил, что такой разговор всегда будет не вовремя, всегда будет в тягость...

Лучше уж сейчас.

— Нам всем угрожает опасность, — сказал Борис. — В первую очередь мне, но и вам тоже, потому что вы с мамой моя семья. Спастись от этой опасности мы можем, только уехав из Москвы, а потом — из России. Я подготовил все необходимые документы, я вообще все подготовил... И мы уедем, как только мама к нам присоединится. Мама... Ее, видимо, захватили те люди, которые угрожают мне.

— Папа, ты сошел с ума? — тихо спросила Олеська, и Борис неожиданно почувствовал бешеную ярость, пронзившую его от пяток до затылка: ему не верили! Эта малолетняя дура, являющаяся его дочерью, ему не верит, кривит губы и задает идиотские вопросы! Борис едва сдержался от искушения хлопнуть ладонью по надутым губам и крикнуть что-нибудь типа: «Не смей так разговаривать с отцом!»

Но он сдержался. А может быть, опять-таки слишком устал, чтобы заниматься рукоприкладством.

— Нет, — сказал Борис. — Я не сошел с ума. Справки от психиатра у меня нет, так что поверь мне на слово.

— Ты не бизнесмен, чтобы попасть на бабки. Ты не шпион, чтобы за тебя взялась ФСБ. Ты вообще...

У Бориса на языке вдруг завертелось слово «никто», но дочь все же смилостивилась и сказана другое:

— Ты просто работаешь в фирме. Чего-то там делаешь на компьютере. На пару с этим дебильным Монстром, который однажды украл у меня «чупа-чупс». Какая опасность может на тебя свалиться? А? Никакая!

— Ты ошибаешься, — сказал Борис. — Ты же ничего не знаешь про мою работу, про мою фирму...

— Да и ты немного знаешь про мою гимназию и про мою учебу, — передразнила его Олеська. — Ты как-то спросил, дружим ли мы еще с Линой Саркисян, а Лина Саркисян уже три года как не учится в нашем классе, ее отца перевели в Варшаву... А еще ты мне подарил на день рождения Барби, но только я в куклы уже давным-давно не играю, уже целых три месяца, и если хочешь знать, я веду свой дневник в Интернете, у меня там своя страничка есть, и я там пишу про свою жизнь, какие у меня тяжелые родители... И ко мне на страничку в прошлом месяце заходили пять человек, и все они, прочитав мой дневник, согласились, что предки у меня — полный отстой!

— У меня тоже есть страница в Интернете, и я там написал, что моя дочь полная дура, потому что отец пытается говорить с ней о серьезных вещах, а она не нашла лучшего места и времени, чтобы жаловаться по поводу какой-то ерунды!

— Подарки на день рождения — это не ерунда!

— Не ерунда — это когда ты становишься сиротой.

Олеська подумала секунд пять и сказала с ухмылкой:

— А что... Это круто.

— Тогда езжай в Москву, — сказал Борис. — Садись в электричку и поезжай. У нас на квартире сейчас сидят лбы из Службы безопасности нашей корпорации. Они очень обрадуются, когда тебя увидят. Они отвезут тебя к маме, которая сейчас сидит в каком-нибудь подвале на допросе; тебя тоже начнут допрашивать, будут интересоваться, где твой отец, что он делает и что собирается делать. Будут спрашивать, что ты знала о моих планах, и, когда ты будешь говорить, что ничего не знаешь, тебе не поверят. Может, тебя слегка поморят голодом, или не будут давать спать, или будут светить лампой в лицо, или посадят на ночь в комнату с крысами... Может, слегка побьют. Ты, конечно, разревешься и все им выложишь, расскажешь, где твой отец. Тогда сюда, в Балашиху, рванет группа захвата, человек пятнадцать с автоматами. Парамоныча они сразу замочат, чтобы не было свидетелей, меня отметелят и в наручниках повезут в Москву. Кончится тем, что мне перережут горло перед видеокамерой, маму тоже ликвидируют, а тебя... Если повезет, тебя отдадут в интернат, который входит в программу благотворительной деятельности нашей компании. А проще было бы и тебя ликвидировать, чтобы уж совсем не оставлять свидетелей. Вот так. Что ты там говорила про репетицию для Дня талантов? Это важно, это очень важно, да... — он задохнулся и замолчат.

— Упс, — сказала потрясенная Олеся. — Полный упс!

— Я знаю, — кивнул Борис. — Если бы я там остался, я бы сошел с ума или покончил с собой. Я решил сбежать, пока не поздно.

— И за это тебя ищут? За то, что ты ушел без разрешения?

«Ушел без разрешения» звучало абсолютно по-детски. Борис вздохнул:

— Не только. Когда я уходил, я кое-что взял без разрешения.

— Деньги? — догадалась Олеся.

— Да, — признал Борис.

— Много?

— На мороженое хватит.

— Это круто, — Олеся уважительно посмотрела на отца. — Я обязательно напишу в своем дневнике...

— Я тебя тогда убью, — пообещал Борис.

— Я напишу, что мой отец не отстой!

— Я это и так знаю, и ты знаешь, а больше никому знать не надо. Тём более что эти уроды наверняка отслеживают Интернет.

— Точно! — хлопнула себя по коленям Олеся. — Я видела такое кино...

В комнату заглянул Парамоныч. Он был деловит и немногословен.

— Пошли, — сказал он. — Я тут собрал вам кое-чего пожрать... Уж на той квартире перекусите.

И они пошли. Пока двое мужчин и девочка брели по темным улицам, пятница незаметно перешла в субботу, а панельные дома сменились лесом.

— Здесь, — показал Парамоныч.

Это был дом на окраине города, пятиэтажка, граничившая с темным зловещим лесом, линией газопровода и странными продолговатыми постройками, поутру оказавшимися солдатскими казармами.

Парамоныч отдал Борису ключи, развернулся и исчез во мраке.

— У него несколько квартир? — поинтересовалась Олеся.

— Он торгует недвижимостью, — пояснил Борис, дергая на себя скрипучую подъездную дверь.

— У Жоры Любищева папа тоже торгует недвижимостью, так его папа выглядит гораздо круче, чем твой Парамоныч...

— Ты еще не видела ту недвижимость, которой торгует Парамоныч...

Через пару минут Олеся увидела эту недвижимость и брезгливо поморщилась. В двухкомнатной квартире было холодно и неуютно; оторванные куски обоев и кое-где вздувшийся пол, окна без занавесок, потрескавшаяся побелка на потолке и непуганые тараканы.

— Мама, — плаксиво произнесла Олеся по поводу последних.

— Ты их не трогай, и они тебя не тронут, — посоветовал ей Борис, вывесил собранные Парамонычем продукты в сумке за окно, а сам, не раздеваясь, сел на единственную в квартире кровать, покрытую выцветшим покрывалом, и уснул.

Ему всю ночь снились самолеты — они улетали в Парагвай без него.

Боярыня Морозова: что-то случилось

После пережитого во вторник вечером лицо Монгола вряд ли могло у кого-то вызвать доверие и желание пооткровенничать. Поэтому Монгол остался сидеть в машине, а в художественную школу, вычисленную скрипучим Карабасом, отправилась Морозова.

Войдя в здание, она сначала поморщилась, унюхав запах свежей краски, но потом заметила развешанные на большом стенде детские рисунки и перестала обращать внимание на запахи. Морозова подошла к стенду медленно, как бы нехотя — чтобы не торчать посреди вестибюля с любопытствующим видом, но затем она стала разглядывать рисунки и поймала себя на мысли, что ей это занятие нравится. Здесь все было огромное и безумно яркое, причем цвета на рисунках были чистые, несмешанные. Внизу рисунков стояли подписи авторов: «Лена Б., 7 лет», «Дима Ж., 6 лет»... Морозова улыбнулась.

И тут же она подумала: «С чего это я?» Через секунду был готов ответ: «Обычно в такие места меня не заносит. Какие такие? Где есть чистые краски и где улыбка — это нормальная реакция». Обычно все бывает по-другому...

— А вы кто? — смотрела из-за стекол очков молодая женщина.

— Я работаю в частном охранном агентстве. — Морозова достала заранее заготовленную книжечку. — Романовы собираются разводиться, и мне поручено собрать информацию по поводу их отношения к ребенку. Чтобы потом суд решил, с кем из родителей будет жить Олеся.

— Понятно, — кивнула женщина. — А на чьей стороне вы работаете? Я имею в виду, кто обратился в ваше агентство? Отец или мать?

— Мать, — сказала Морозова, зная, что не ошибается. Женщина одобрительно кивнула.

— Олеся сейчас живет с матерью?

— Она временно живет у бабушки. Извините, но я хотела бы услышать ваш рассказ о событиях пятницы.

— В пятницу отец приехал и забрал Олесю с занятия.

— То есть не дожидаясь окончания занятия?

— Да, именно. Примерно минут за пятнадцать до звонка.

— Обычно Олесю забирал из вашей школы он?

— Конечно, нет. Обычно приезжала мать, она, кажется, ушла с работы. А отец у них занятой человек, все время допоздна работает... Так что я удивилась, когда он появился здесь в прошлую пятницу...

— Он чем-то объяснил свое появление?

— Он сказал: «Семейные обстоятельства». И все.

— И они с Олесей ушли?

— Да, именно. Я так понимаю, что отец это сделал по собственной инициативе, мать не была в курсе...

— Почему вы так решили?

— Ну так ведь потом приехала мать и очень удивлялась, что Олесю уже забрали из школы...

— Когда она приехала?

— Примерно минут через сорок после отца. Занятия уже закончились, я собиралась домой, и тут появляется Романова, вся такая, напряженная, удивленная... Я ей объяснила, что могла... Кажется, муж оставил ей записку на вахте.

— Ага, — Морозова усердно строчила в записной книжке. — Все понятно... Он не предупредил ее заранее, а лишь оставил записку... Уже после того, как забрал дочь. И что он там написал в записке?

— Я не знаю... Мне просто потом вахтерша сказала, что была такая записка.

— Покажите мне эту вахтершу, — попросила Морозова, Преподавательница согласилась, и две женщины направились в сторону вестибюля, одна — в длинной юбке с разрезом до бедра, в обтягивающем свитере, с правильно наложенным макияжем на лице, в очках в тонкой изящной оправе; другая — в черных джинсах и куртке стиля «мили-тари», в тяжелых ботинках, с короткой стрижкой и без тени косметики. Первая цокала каблучками, вторая, судя по обуви, должна была громыхать, но почему-то не громыхала, шла мягко и почти не слышно.

— Охранное агентство, — заинтересованно произнесла первая. — Интересная работа?

— Она кажется интересной, пока не начнешь ею заниматься каждый день, — ответила с улыбкой Морозова.

— Хорошо платят?

— Неплохо. Главное — есть страховка на случай вывихов, переломов и других профессиональных травм.

— А оружие вам дают?

— Только если сопровождаем ценный груз. А что, — Морозова взглянула на свою спутницу. — Хотите поменять работу?

— Иногда бывают такие мысли... Но здесь нам по крайней мере не грозят вывихи и переломы.

— Везде свои плюсы, — согласилась Морозова. Она не стала развивать эту мысль и говорить о тех несомненных достоинствах, которыми обладает профессия вахтерши художественной школы. Вахтерша сказала об этом сама.

— Я тут просто сижу для порядка, — сказала она. — Я тут не почтовый ящик... А вообще он записок не писал, он попросил, чтобы я на словах передала... Ну так у меня же память-то — надо думать... Если мне каждый будет поручения давать, я что — всех запоминать должна? Вот я и нацарапала на бумажке, чего он там говорил. А они потом этот листок забрали.

— Кто — они? — уточнила Морозова.

— Они — это те, с кем его жена уехала.

— Ага, — понимающе кивнула Морозова. — А с кем она уехала?

— С какими-то мужиками. Она вышла сюда, а они уже здесь стоят. Я говорю — женщина, вы не Романова, случаем? Она говорит — ага. Я говорю — вам просили передать. Она только за запиской потянулась, как тут эти мужики. Сказали, что они с ее мужем вместе работают. И взяли записку себе.

— Отлично, — пробормотала Морозова. — Товарищи по работе... Если вы сами писали эту записку, вы должны помнить, что в ней было...

— Я ж не девочка, чтоб все помнить, — справедливо заметила вахтерша: за девочку ее принять было практически невозможно. — Там... Там было что-то навроде: давай срочно езжай к Парку культуры, мы тебя будем там ждать.

— Это все?

— Все, что упомнила...

— Значит, друзья мужа забрали записку и вместе с этой женщиной вышли...

— Вышли, сели в машину и уехали. Я так в щелочку между занавесок подглядела, — созналась вахтерша. — И точно могу сказать, что все они сели в машину и укатили. В Парк культуры, наверное. Он же им просил передать — срочно. Чего-то случилось, наверное...

— Абсолютно верно, — согласилась Морозова, закрывая записную книжку и бросая прощальный взгляд на наивные детские рисунки. — Кое-что случилось...

Челюсть: охотник на тропе (2)

— Это уже седьмой раз за сегодня, — сообщила секретарша, кивая в сторону пульсирующей лампочки телефонного аппарата.

— К черту, — ответил Челюсть. — Для них меня нет и не будет. Зато для вас, — он повернулся к Монстру. — Для вас я всегда на месте. И с нетерпением жду вашего звонка.

Монстр обреченно повесил голову, что должно было означать согласие. Сам он выглядел так, будто был пропущен через огромную стиральную машину с центрифугой, отжат, но не выглажен. Монстра слегка пошатывало при ходьбе, лицо было усеяно мелкими царапинами, рукав свитера разорван. Трудно было представить, что все это было результатом каких-то нескольких секунд, когда вечером во вторник Монстр оказался словно в центре циклона и не мог до сих пор окончательно прийти в себя. Вспышки выстрелов, визг автомобильных покрышек, вопли, топот ног — все это закончилось для Монстра могучим ударом в грудь, падением, потерей сознания... Когда потом его подобрали и привели в себя люди из СБ, Монстр ощущал себя так, будто после падения люди бегали и машины ездили прямо по нему, а кричали непосредственно в уши.

Наивный Монстр предполагал, что ему дадут понюхать нашатыря и отпустят домой, однако вместо этого его запихнули в машину и повезли в главный офис, где на Монстра снова напустился тот самый неврастеник.

— Таких совпадений не бывает, — злорадно сказал он. — То ваш коллега сбегает посреди рабочего дня — и вы совершенно об этом ничего не знаете. То вас несет прогуливаться именно в тот момент, когда агенты враждебной спецслужбы пытаются проникнуть в квартиру Романова...

— Враждебной спецслужбы? — переспросил Монстр, чувствуя, как у него кружится голова. — Это что, ЦРУ, что ли?

Монстр сказал это и испугался — потому что нервный никак на это не отреагировал, просто сидел и молчал. Молчал долго, и с каждой минутой Монстру становилось все страшнее и страшнее.

— А шутки-то кончились, — сказал наконец нервный. — Понимаешь? Все, приехали.

— Куда приехали?

Нервный популярно объяснил Монстру, куда он приехал со всеми своими совпадениями, со всеми своими мелкими грешками, накопившимися за последние несколько лет. Когда он закончил говорить, у Монстра исчезли последние сомнения насчет встроенных везде, куда можно, микрофонов: в «Славянке», в офисе, в мужском туалете... Ну и в Сочи, само собой.

— И что теперь со мной будет? — срывающимся голосом спросил измученный морально и физически Монстр. Нервный человек, который в этот раз не был таким уж нервным, подробно объяснил перспективы.

И ушел, оставив Монстра раздумывать о своей тяжкой судьбе. Вернулся он через одиннадцать часов, и к этому времени одуревший Монстр был готов на все, что угодно. На все, что угодно Челюсти.

— Хорошо, — сказал тот. — Тогда расскажите мне все с самого начала. Только теперь — правду. Ничего не добавляя и ничего не пропуская...

Монстр говорил чуть больше часа, и, кажется, на этот раз он угодил Челюсти.

— Это похоже на правду, — услышал Монстр. — Это все плохо, глупо, ты не должен был ничего этого делать... Но это похоже на правду.

Монстр облегченно вздохнул.

— Кто такой Парамоныч? — спросил Челюсть.

— А? — встрепенулся Монстр. — Парамоныч? Без понятия...

— Может быть, Парамонов?

— Не слышал...

— А что-то похожее? Что-то созвучное?

— Н-нет, — замотал головой Монстр, и голова немедленно отозвалась жуткой болью в висках.

— Это кто-то из знакомых Романова, — дал наводящую справку Челюсть. — Ничего не приходит в голову?

Голова Монстра была в таком состоянии, что вряд ли в нее могло прийти что-то толковое. Челюсть снова оставил Монстра на пару часов под присмотром охраны, вернулся вроде бы в хорошем настроении и снова взялся за свое:

— Не вспомнил про Парамоныча?

— Нет, — сказал Монстр, не рискуя двигать черепом. — Наверное, жена Боба знает... — он вспомнил, что так и не выяснил у того таинственного романовского сообщника, где сейчас Марина и Олеська.

— Жена... — Челюсть как-то странно вздохнул. — Да, его жена, наверное, много чего знает...

Это вырвалось у Челюсти утром в среду, к этому времени он был знаком с Мариной Романовой четверо суток. Ее привезли в главный офис СБ в пятницу вечером, но толком побеседовать Челюсти тогда с ней не удалось — он улетел на вертолете вслед за минским поездом, купившись на простейший трюк Марининого мужа. Вернувшись, Челюсть не рискнул начинать ее допрос — боялся не сдержаться...

В субботу он несколько раз прослушал запись разговора Марины Романовой с неизвестным мужчиной возле Парка культуры. Голоса звучали с искажением — очевидно, Марина касалась микрофона пальцами. Как она сама утверждала — случайно, как был уверен Челюсть — чтобы люди СБ не услышали главных слов того разговора.

— Свободны, молодой человек, свободны...

— Но вы же, Марина...

— Даже если мы где-то встречались, это не значит... Быстрее... (треск) слушают. Вы от Бориса (треск) послал...

— Да кто нас слушает-то?

— (треск)... стрее!

— Я там был... Мужчина с дочкой попросил подойти (треск) жена Марина. Сказал, что ему сюда опасно идти, а мне ничего не будет. Мне ведь ничего не будет?

— Ну...

— Они вас (треск) какой-то школе, но вы опоздали...

— Я знаю...

— Что?

— Ничего, дальше...

— Если можете (треск)...

— А если не могу?

— Они вас будут ждать... У Парамоныча, что ли... Без вас они никуда (треск)...

— Пошел! Пошел (треск) быстро! Беги, придурок, беги!

— А?

— Это не он, не он! Он просто подходил! Это не муж, не муж!

Марина заметно волновалась, когда слушала эту запись впервые, заново переживая ту суматошную встречу у Парка культуры. Но когда она заговорила, то слова ее звучали вполне обдуманно и уверенно:

— И где же я вам соврала? Это на самом деле был не мой муж...

— Я не сомневаюсь, — согласился Челюсть. — Вы наверняка никогда раньше не видели этого человека.

— Совершенно верно.

— Но он к вам подошел и стал говорить о вашем муже, о вашей дочери, он назвал вас по имени...

— Это странно, — пожала плечами Марина. — Больше я ничего не могу сказать. Он угадал, как меня зовут. Имен мужа и дочери он не называл, так что...

— Вы сами назвали имя мужа.

— Я волновалась...

— Он упомянул школу, куда вы опоздали, и потому Борис уехал, не дождавшись вас... Это тоже гениальная догадка?

— Вы не представляете, насколько бывают изобретательны мужчины, когда они хотят чего-то добиться от женщины, — улыбнулась Марина. — Например, хотят познакомиться.

— Лично я хочу от вас добиться лояльности, сотрудничества... Правды, наконец. Насколько изобретателен я должен быть, чтобы мы миновали наконец стадию игры в непонимание и перешли к делу? Мне встать на голову или нарядиться в карнавальный костюм? Скажите мне это сразу и...

— А вы вообще имеете право меня здесь держать? Я знаю, милиция может для выяснения личности... А у вас есть такие права? По-моему — нет.

— Я должен вам сообщить по этому поводу одну печальную новость, — усмехнулся Челюсть. — Марина, вы живете в России. И здесь, как всем известно, кроме вас, неформальные контакты играют куда более важную роль, чем формальные законы. У нас сейчас с вами как раз вот такой неформальный контакт. Между корпорацией «Рослав» и вашим мужем произошло недоразумение, нелепый конфликт. Помогите нам разрешить эту ситуацию.

— Что я могу для вас сделать?

— Расскажите мне, кто такой Парамоныч и где он проживает?

— А я должна это знать?

— Да. Иначе вашему мужу не было смысла отправлять такое послание с тем парнем...

— Я уже говорила — вряд ли это был мой муж. Скорее всего, ко мне подвалил просто случайный парень...

— Да, случайный парень с потрясающими телепатическими способностями...

— Спросите у него, кто такой Парамоныч. Вы же поймали того парня?

— Я хочу услышать правду от вас...

— Я никогда не слышала ни о каком Парамоныче. Зато я с удовольствием послушаю про конфликт моего мужа с «Рославом». Это поможет мне разобраться в ситуации...

— В двух словах...

— Я хочу подробно.

— В двух словах, ваш муж подумал, что со стороны корпорации для него исходит какая-то опасность. Типа увольнения. И он пустился в бега.

— Увольнение — это не опасность, это неприятность. Что же тогда опасность?

— Я неточно выразился...

— Как бы не так.

— Он пустился в бега, хотя оснований для этого нет. Вы должны помочь нам найти его...

— Увы, — Марина развела руками. — Я сижу здесь уже вторые сутки — и как я помогу вам? Я бы могла позвонить каким-нибудь знакомым мужа, поспрашивать?

— Дайте нам их адреса и телефоны, — мы сами позвоним...

— Вы приедете к ним на танках, притащите их сюда и станете пытать.

— Вас же никто не пытает, Марина...

— Вы пытаете меня морально.

— А вы не хотите нам помочь.

— Отпустите меня домой, я приму душ, отдохну, поразмыслю на досуге и что-нибудь придумаю...

— Душ есть на этаже. А уж что касается поразмыслить — пожалуйста, я могу даже выйти из кабинета, чтобы вас не смущать...

— Но вы меня не выпустите.

— Я пока не услышал ничего про Парамоныча.

— И не услышите. Я хочу поехать домой.

— У нас нет бензина для служебных машин. Тём более сегодня суббота, все машины в гараже, а гараж закрыт. Подождем до понедельника. Как раз будет время поразмыслить...

— А еще можно меня не кормить, не поить и не пускать в туалет.

— Я подумаю об этих вариантах...

В понедельник Марина разговаривала уже иначе — она не играла, не делала большие удивленные глаза, она не пыталась обаять Сучугова. Марина была сосредоточенна, серьезна и немногословна.

— Кто такой Парамоныч и где он живет? — спросил гладко выбритый и одетый в свежее Сучугов, глядя на Марину, которой пришлось уже три ночи кряду спать на коротком диване в секретарской комнате.

— Я не знаю, — сказала она.

— Почему вы мне лжете?

— Потому что вы лжете мне.

— Интересно, в чем?

— Должно было случиться что-то из ряда вон выходящее, чтобы Борис так поступил. Это не маленький конфликт, как вы сказали. Это что-то другое.

— Другое, третье, четвертое... Я говорю вам, что имею право говорить. Я сам не в восторге от происходящего, но чем раньше вы скажете мне, где нам искать вашего мужа, тем будет лучше для всех.

— Я не уверена. Вы говорите «для всех», подразумевая "для корпорации «Рослав». У нашей семьи могут быть совсем другие интересы...

— Вы не хотите вернуться домой? Вы не хотите, чтобы ваш муж, ваша дочь вернулись домой? Разве не это — интерес вашей семьи? Так начните со мной сотрудничать!

Марина сжала губы, было заметно, что она поглощена какими-то своими мучительными размышлениями. Челюсть решил было, что его аргументы вкупе с тремя ночами на диване взаперти произвели должный результат, но, когда Марина разжала бледные губы, он услышал совсем не то, что ожидал:

— Я подам на вас в суд.

— Что? — Челюсть подумал, что ему послышалось.

— В суд, — повторила Марина. — Незаконное удерживание человека. То есть меня. Я думаю, что у Бориса тоже будет что заявить — иначе бы он не скрывался от вас. А вы бы за ним не гонялись...

— Ну надо же, — с прискорбной гримасой произнес Сучугов. — Ваш муж несколько лет проработал на нашу компанию, вы тоже работали в нашей системе... «Рослав» создал вам такие условия жизни, какие вряд ли дала бы вам любая другая корпорация. И вы в конце концов объявляете себя врагом нашей компании. Не то чтобы мы испугались...

— Когда появляется проблема выбора, — отчеканила Марина, — корпорация или семья, я, безусловно, выбираю семью. И я уж точно вас не испугалась.

На следующий допрос Сучугов привел психолога, тот добросовестно отсидел два часа за стеклом и потом выдал свои соображения:

— Это женщина с характером, но она всего лишь женщина.

— Что это значит? — спросил утомленный Сучугов.

— Если надавить на слабое место, она зарыдает и расскажет все, что вам нужно, и даже больше. И сама притащит этого вашего Романова сюда...

— Вы серьезно? — уставился Сучугов на психолога. — Вы не удивитесь, если я спрошу — а где, черт побери, ее слабое место?

— Насколько я понял из услышанного — семейные ценности. Дом, муж, дочь, стабильность. Нужно дать ей очень хорошо понять, что все это будет ею потеряно, если она пойдет на конфликт с корпорацией. Потеряет квартиру, стабильность, ее дочь потеряет перспективы, которые имеет сейчас... Она должна вспомнить, насколько ценны и значимы эти вещи.

— Кажется, я ей напоминал об этом...

— Вы на нее давили, поэтому она воспринимала вас как врага и все ваши слова воспринимала как вражеские. Она должна все осознать сама. Можно свозить ее домой, на квартиру — чтобы она ощутила контраст между тем, что было в ее жизни до поступка мужа, и тем, что есть сейчас...

— Ага, — сказал Челюсть и сделал пометку в записной книжке.

— Еще можно сыграть на противоречиях внутри семьи, если такие были. Если в семье доминировал муж и жена чувствовала, что ее недооценивают, пренебрегают ее интеллектом, — нужно надавить на это. Нужно убедить жену, что муж принял неправильное решение, а исправить его может только она, потому что она умнее...

— Ага, — сказал Челюсть.

Во вторник во исполнение этого плана Челюсть разрешил Марине Романовой в сопровождении троих сопровождающих съездить домой.

Если бы Челюсть знал, чем это кончится, он бы послал к чертовой матери и этот план, и того психолога, который его навязал.

Но Челюсть не знал.

Марина Романова: шум льющейся воды

«Господи, я, должно быть, выгляжу просто кошмарно», — подумала Марина, вылезая из микроавтобуса, только что пересекшего пропускной пункт «Славянки-2». Это был полдень вторника, но Марина сейчас была не в состоянии подсчитать количество часов и дней, проведенных ею на шестнадцатом этаже главного офиса «Рослава». У нее было лишь самое общее ощущение — ощущение, что это длилось веками. И что теперь из микроавтобуса вываливается постаревшая на столетия женщина.

Под мышкой Марина тащила пакет с книгой и туфлями — нелепое занятие в ее нынешнем положении, когда ни дня рождения мужа, ни прогулки в новых туфлях уже не ожидалось. Навстречу попадались какие-то знакомые, которые удивленно оглядывали Марину, внутренне наверняка изумлялись ее бедственному состоянию, но ближе подходить и задавать вопросы не решались — внимательные взгляды Марининого эскорта отпугивали не хуже предупредительной сирены.

Пока она дошла до дома, ноги изнылись — сказывалось малоподвижное времяпрепровождение в офисе СБ. «Какого черта они не могли довезти меня до подъезда? — мысленно ворчала Марина и отвечала себе: — Из вредности...»

На самом же деле этот пеший путь был задуман в СБ как средство психологического воздействия на Марину — она должна была сталкиваться с благополучными соседями, с женщинами, мужья которых не совершали никаких глупостей... И делать соответствующие выводы.

Вывод Марина сделала только один — она еще больше обозлилась. Трое с лишним суток кошмарных допросов, походы в душ и туалет под конвоем, теперь еще этот турпоход от ворот до подъезда... И впереди никакого просвета.

— Ох! — вырвалось у нее, когда она переступила порог собственной квартиры. Это был вздох радости, и ему не могли помешать даже трое мордоворотов, продолжавших опекать Марину.

Она быстро сняла пальто, сбросила ботинки и босиком пробежала по комнатам, швырнув на диван злосчастный пакет. Это был ее дом — какое счастье... Но теперь в этом доме она была одна, если не считать тех троих конвоиров. Марина решила их не считать.

— Стоп! — немедленно напомнили они о себе. — Куда?

Палец Марины остановился в нескольких сантиметрах от кнопки на телефонном аппарате.

— Я хочу посмотреть звонки, — пояснила она. — Вдруг муж звонил...

— Если бы он звонил, — усмехнулся один из троицы, — мы бы уже давно об этом знали.

— Как это? — не поняла Марина, потом посмотрела на телефон. — Вы в него что-то засунули?

Они не ответили ей, просто снисходительно улыбались.

— Ладно, — сказала Марина. — Сколько у меня времени?

— Пара часов.

«Мне дают два часа на то, чтобы я побыла в своей собственной квартире, — Марина нехорошо посмотрела на свой эскорт, однако те этого взгляда не заметили. — Обалдеть...»

Она несколько раз мысленно повторила это слово, сначала бесцельно перемещаясь из комнаты в комнату, будто восстанавливая в памяти планировку и расположение вещей, а затем остановившись посредине спальни. Остановила ее несколько неожиданная мысль.

«Жаль, что у нас дома нет оружия», — подумала она. Борис как-то раз заговорил об этом, но Марина резко возразила, сказав, что при несовершеннолетнем ребенке никаких пистолетов у них дома не будет. Напрасно она так сказала, сейчас вытащила бы пистолет из-под стопки свежих простыней, взвела бы курок или что там полагается взводить... И сказала бы тем троим: «Господа, ложитесь мордами на пол, пожалуйста...»

Впрочем, если они успели засадить в телефон какой-то «жучок», могли бы и отыскать пистолет. Так или иначе, но под стопкой простыней можно сейчас найти — если очень постараться — две тщательно свернутые стодолларовые купюры. Дурацкая заначка — на случай ссоры с мужем, чтобы можно было уехать к родителям. По прямому назначению эти деньги ей так и не понадобились, крупной ссоры не получилось... Ну а чтобы доехать до Парамоныча, таких денег не нужно, хватит и того, что у Марины осталось после пятничного шопинга. Тём не менее она забрала деньги из шкафа — не оставлять же врагам. Так она теперь к ним относилась, к тем, кто сидел в соседней комнате, — враги. Ну а если они не сидели в соседней комнате, а подглядывали... Марина вынула из шкафа несколько трусов и новый бюстгальтер, положила все это на кровать, пусть видят.

Потом она переоделась в домашний халат и тапочки, пошла на кухню, со вздохом осмотрела набитый под завязку холодильник — теперь всему этому пропадать... Сначала она просто хотела сделать себе кофе, но потом передумала, вытащила упаковку свиных отбивных, поставила в микроволновку и, пока разогревалось мясо, нарезала овощи. Яда или снотворного в доме не имелось, поэтому пришлось подавать еду в натуральном виде.

Враги удивились, но отказываться не стали.

— А что вы скучаете, ребята? — заботливо спросила Марина, слыша звуки работающих челюстей. — Включите телевизор, у нас подключение к тарелке, тридцать шесть каналов...

Она и включила, и нашла пульт дистанционного управления... Она позаботилась о них. Теперь нужно было позаботиться о себе.

Марина выбрала из своих сумочек самую вместительную, выгребла оттуда всю парфюмерию и прочую ерунду, втиснула туда пару белья и деньги. Еще она хотела забрать документы, но паспорта на обычном месте не оказалось, и оставалось только гадать, кто его позаимствовал: Борис или же эти гады... Впрочем, Борис тоже оказался хорош, индивидуалист проклятый! Не мог посоветоваться с женой, не мог предупредить! Записочки в последний момент стал писать, тоже мне писатель... И вот теперь по его милости — такая дурацкая ситуация.

— Я буду в ванной, — оповестила Марина своих стражей. — Большая просьба не стучаться и не подглядывать.

Они похмыкали и вернулись к телевизору — только один из троих поставил кресло так, чтобы оно закрывало проход из спальни в прихожую. «Умный мальчик, — подумала Марина. — Но недостаточно умный для того шизанутого архитектора, что это строил...»

Марина снова вошла в спальню, вытащила из шкафа теплые колготки, джинсы, свитер, добавила к ним сумочку, завернула все это в большое купальное полотенце. Тапочки она к этому времени сменила на старые матерчатые туфли, завалявшиеся в недрах шкафа со времен давней поездки на загородный пикник. Дотронувшись до них, Марина ощутила неуместный в данный миг прилив ностальгии по старым добрым временам, когда сегодняшний кошмар мог привидеться ей разве что во сне...

Марина взяла полотенце в руки и вышла из спальни. Открывая дверь ванной комнаты, она покосилась влево и увидела, что один из сопровождающих, как бы задумавшись, стоит в дальнем конце коридора, лицом в сторону телевизора, но держа в поле зрения и дверь ванной. Марина вошла, закрыла за собой дверь и прислушалась:

— Да, в ванную пошла... — донеслось до нее. Марина удовлетворенно кивнула: да, она пошла в ванную. Пожалуйста, не забудьте об этом. Марина включила воду, села на табурет и стала ждать. Вода шумела, и Марина потихоньку стала переодеваться, и комплект одежды, который она надела, вытащив его из полотенца, совсем не подходил для купания в ванной, он подходил для пробежки, хорошей быстрой пробежки, которая должна будет вывести Марину за пределы «Славянки».

Три человека смотрели телевизор, один из них изредка поглядывал на дверь ванной комнаты, однако он не подозревал, что в ванную ведут две двери. Ванная комната в квартире Романовых была изначально рассчитана на установку там стиральной машины, и та часть комнаты, где эта машина стояла, имела отдельный вход со стороны кухни. Вот к этой-то двери Марина и пошла на цыпочках.

Она могла рассчитывать секунд на пять-десять, не больше. При всем этом камуфляже в виде льющейся воды, при отвлекающих звуках телевизора, при ее появлении с неожиданной стороны, при ее мягких туфлях — все равно остается одна проблема. Ей нужно будет открыть входную дверь. На это уйдет время. Сделать это бесшумно не получится. Но сделать это нужно, потому что другого выхода просто нет. И Марина выскользнет из ванной комнаты, и она прошмыгнет к входной двери, и она откроет ее и выпрыгнет в коридор за несколько мгновений до того, как трио ее стражей треснется лбом в закрытую дверь. Потом уже они потеряют время, пока будут заново отпирать замок... А Марина будет бежать что есть сил.

Шум льющейся воды сыграл с ней злую шутку. Этот отвлекающий звук отвлекал Марину больше, чем тех людей, что находились снаружи. Он заглушил шаги в коридоре, заглушил звук открываемой дверцы настенного шкафа...

Марина открыла дверь и бесшумно выскользнула в коридор.

— Кхе, — услышала она со стороны кухни.

Она, холодея, посмотрела туда: один из охранников, кажется, тот, что пять минут назад смотрел, как она входит в ванную, теперь стоял возле холодильника. В руке у него был вытащенный из шкафа высокий стакан, в стакане была вода. Он пил. Точнее, он пил до той секунды, пока совершенно неожиданно для себя не увидел Марину. С сумочкой в левой руке. Одетую совсем не для купания. Одетую для того, чтобы сбежать из квартиры.

Охраннику понадобилось некоторое время для осмысления этой ситуации. Марина поняла свое поражение быстрее. Она поняла, что уже ничего не успеет, что все это было зря...

И полетевшая в охранника сумочка была скорее выплеском охватившего ее дикого отчаяния, нежели продуманной попыткой устранить преграду на своем пути.

И она так и не поняла: металлический ли уголок сумочки врезался в стакан, мощная ли рука охранника с перепугу слишком сильно сжала стекло...

Так или иначе — на глазах Марины стакан взорвался и рассыпался на множество осколков.

Так или иначе — вслед за россыпью осколков брызнула кровь, много крови из рассеченной стеклом вены на руке, и охранник растерянно махал этой рукой, словно хотел стряхнуть с себя кровь, но та не стряхивалась, а все хлестала и хлестала...

Марина едва сумела оторвать взгляд от этого жуткого зрелища. Она прыгнула к входной двери.

Два других охранника в этот момент уже были в коридоре. Они увидели свою подопечную, пытающуюся покинуть квартиру. И они увидели своего коллегу, залитого кровью. Он еще держался на ногах, но был бледен и продолжал беспомощно взмахивать рукой, разбрызгивая красные капли вокруг себя.

Марина открыла дверь, когда ее схватили за руку и дернули назад. Она издала какой-то звериный рев, поддаваясь силе мужских рук, но одновременно махнула рукой, целясь ногтями в лицо охранника — слишком много всего уже было ею сделано, чтобы теперь останавливаться...

Марина поняла, что ногти ее угодили в верное место, и снова рванулась к двери, рванулась всем телом, лягаясь и снова всаживая ногти в лицо врага, который пытался остановить ее... Врага, который встал на ее пути к своей семье. Врага, который просто не ожидал столь яростной жестокости от утомленной женщины, которую он привез сюда два часа назад.

Он выпустил Марину, отшатнулся назад, морщась от боли, но тут же понял, что выпускать эту женщину нельзя — разум возобладал над физической болью.

— Стоять!

Кричал третий охранник из-за спины второго. Единственный из троих, он был вооружен — и он схватился за свое оружие, как за последний способ остановить эту бешеную суку...

Но он никогда не стрелял в человека, тем более с такого близкого расстояния. Даже при том, что это была бешеная сука, ранившая уже двоих его друзей.

И он собрался выстрелить вверх, чтобы напугать, чтобы остановить страхом, а не пулей...

В этот момент второй охранник, превозмогая боль в расцарапанном лице, ухватил Марину за шею и что было сил рванул на себя.

Сил было так много, что Марина врезалась всем телом охраннику в грудь и опрокинула его назад. «Назад» означало — на третьего охранника, который несколько секунд спустя, сидя на полу, неожиданно понял, что в этой суматохе все-таки умудрился нажать на спуск...

Он встал, огляделся, дрожащей рукой вложил пистолет в кобуру, подошел к телефону и набрал «03».

Что лишний раз доказывает его пребывание в состоянии сильного нервного потрясения.

Боярыня Морозова: что-то случилось (2)

В четверг утром Шеф, как обычно, играл в футбол в компании троих вице-президентов, директора рекламного агентства, президента телекомпании и двоих очень независимых журналистов. Окончательный счет был не в пользу команды Шефа, однако это не испортило ему настроения, потому что в игре был ряд ярких моментов — например, когда пущенный Шефом мяч пушечным ядром влетел в пах одному из вице-президентов. Именно тому, которому, по мнению Шефа, полагалось получить пушечным ядром по яйцам.

— Кровавый спорт! — довольно выкрикнул Шеф, увидев Морозову в коридоре. Он пригладил все еще мокрые после душа волосы, вытащил идентификационную карту, открыл электронный замок и пригласил Боярыню в свой кабинет, одновременно щелкнув кнопкой активизации генераторов шума.

— Кстати, — Шефа все еще не покидало хорошее настроение, но он знал, что после того, как Морозова заговорит, этого настроения больше не будет, а потому нужно подольше чесать языком самому. — Когда ты в следующий раз соберешься выбрасывать Дровосека из окна, делай это у себя дома, а не на работе. Весь ковер был в крови, мне даже из руководства звонили, интересовались — правда ли, что у нас кого-то прямо в коридоре замочили? Я их разочаровал... Вы что, опять с Дровосеком на ножах?

— У нас прекрасные отношения, — сказала Морозова, садясь в кресло.

— А кто окно разбил?

— Он. Мы поспорили, сможет ли он разбить кулаком окно. Он смог.

— Стоимость замены стеклопакета я вычту у тебя из зарплаты, — пообещал Шеф. — Где сейчас этот страшный человек, у которого руки по локоть в крови?

— Они с Карабасом в две смены отслушивают мою закладку в квартире Романовых.

— Что это может дать? Кто туда позвонит — сам Романов?

— Не знаю.

— А как вообще дела на этом фронте? Нам что-нибудь светит?

— Вряд ли.

— Угу, — глубокомысленно сказал Шеф, вспоминая, что когда-то у него было хорошее настроение. — Спасибо, что не врешь. То есть шансы нулевые?

— Я не могу точно оценить шансы, потому что мы занимаемся этой проблемой всего двое суток. Дайте мне еще сорок восемь часов, и я вам скажу совершенно точно: стоит тратить на это время или нет.

— Я дам тебе сорок восемь часов, не волнуйся. Чего-чего, времени у меня навалом, я могу раздавать его даром направо и налево... Что еще?

— Еще нас подставили. Во вторник, когда мы с Монголом были в «Славянке».

— Что значит — подставили?

— Там была куча людей из СБ, которые точно знали, куда мы направимся. Они знали, что мы придем в квартиру Романовых, и устроили там засаду.

— А вы сами не напортачили при входе?

— Даже если бы мы напортачили, мы не стали кричать, куда мы идем. На лице у меня это тоже не было написано. Кто-то знал о нашем плане действий, и кто-то поделился той информацией с «Рославом».

— А знали об этом?..

— Я, Монгол, Дровосек и Карабас. И вы.

— Нет, — покачал головой Шеф. — Я об этом не знал.

Я знал, что твоя банда будет работать по Романову, но я не знал конкретного плана действий.

— А мне кажется, знали, — упрямо повторила Морозова. Шеф упрямо помотал головой:

— Нет... Но я не удивляюсь тому, что такое случилось. Видишь ли, пока Лавровский сидит в Англии, некоторые люди здесь чувствуют себя очень хорошо и комфортно. И возвращение Лавровского им невыгодно. А значит, им невыгоден успех вашей операции.

— Вы имеете в виду «Рослав»? Генерал Стрыгин и компания?

— Нет. Я имею в виду наших. Я имею в виду людей из руководства нашей конторы. Некоторые из них — на самом деле твои враги.

— Я их знаю?

— Нет, ты их не знаешь и вряд ли когда-то встретишься с ними лицом к лицу. Потому что они живут очень высоко и редко спускаются вниз, — Шеф ткнул пальцем вверх. — Однако история с Романовым входит в круг их интересов, а стало быть, к кому-то из твоих людей могли подвалить с выгодным предложением. Не чужие подвалили, свои — тут особенно тяжко отказаться.

— Ясно...

— Вот почему я не хотел, чтобы ты цапалась с Дровосеком. Ты его будешь чморить, а он подумает-подумает, да и согласится на выгодное предложение — и в итоге ты проиграешь.

— У меня тоже были мысли насчет Дровосека... — кивнула Морозова.

— А я не утверждаю, что это он. Я просто говорю, что ты можешь заставить его так поступить. Он здоровый самолюбивый мужик...

— Они у меня все такие, — усмехнулась Морозова.

* * *

Здоровый самолюбивый мужик по имени Монгол поджидал ее в зимнем саду. Его раны поджили, но одна половина лица все равно была больше другой. Это мешало Монголу, вырядившемуся в черный костюм и тонкий свитер под горло, выглядеть до конца джентльменом.

— Знаешь, как называются эти цветы? — спросила недоджентльмена Морозова. — Нет? Я тоже не знаю. А есть, наверное, люди, которые знают названия цветов и считают, что это важно. И считают, что абсолютно неважно — знать про «Рослав», «Интерспектр», радиомаяки, закладки, методы физического воздействия и тому подобное...

— Мир вообще очень странная штука, — согласился Монгол, наблюдая с высоты собственного роста Морозову и желтенькие цветочки. — И в нем возможны странные совпадения...

— О чем ты? — Морозова моментально забыла про флору и вскочила на ноги.

— Я тут побеседовал с Дровосеком. Мы прогнали еще раз весь его разговор с Бурмистровым, во вторник, в машине...

— Я что-то из этого пропустила? — Морозова напряженно сдвинула брови.

— Не ты. Дровосек пропустил. Помнишь, он назвал фамилию начальника отдела, в котором работали Романов и Бурмистров?

— Как-то на "Д".

— Дарчиев его фамилия, — уточнил Монгол. — Так вот... Бурмистров, между прочим, сказал Дровосеку, что у Дарчиева это уже второй случай.

— Уже второй раз у него из отдела сбегает человек?

— Видимо, так.

— И что с того?

— Должно быть нечто особенное в таком человеке, раз у него из-под носа дважды сбегают ответственные сотрудники, да еще с кучей денег...

— Что ты имеешь в виду — особенное?

— Дарчиев мог закрывать глаза на подготовку побега в обмен на процент с уведенной суммы.

— Интересная версия. А почему его не уволили после первого побега? Почему его оставили в той же должности?

— Я и говорю — особенный человек.

— Который, вполне вероятно, тайно поддерживает контакт с Романовым... Будем брать его под колпак?

— А кто этим будет заниматься?

— Правильно, — согласилась Морозова. — Заниматься этим некому. Или мы слушаем телефон Романова — а он должен позвонить и попытаться найти свою жену, или мы беремся за Дарчиева... Что это нам даст — непонятно. По-моему, так.

— Твоя тактика — пассивная, — заявил Монгол. — Сидеть и ждать звонка Романова... А вдруг он плюнул на жену и укатил давным-давно в Америку? Купил новые документы, и как это обычно делается — с тремя пересадками... Долго тогда Дровосек и Карабас будут там сидеть. Нужно действовать, нужно искать какие-то подходы...

— Ты хочешь искать подходы к Романову через его бывшего начальника.

— Мне кажется, в этом есть перспектива.

— Ради бога. Только заниматься этим ты будешь один.

— Я постараюсь справиться. Мне только для начала понадобится твоя помощь...

— Моя? В чем же?

— Я хочу поговорить с Консультантом.

— Ух ты... А кто же это тебе даст с ним поговорить?

— Ты. Ты попросишь Шефа, Шеф устроит мой разговор с Консультантом. Шефу, в конце концов, это нужно даже больше, чем нам с тобой.

— Я не знаю, что ему нужно больше — вернуть Лавровского или сохранить Консультанта.

— У тебя появился случай это узнать...

Борис Романов: день рождения

Борис проснулся перед рассветом — проснулся резко, как будто его окатили ледяной водой с ног до головы. Он смотрел в потолок и не понимал, где находится. Это его пугало. Однако внутри его жило еще и ощущение какой-то важной свершившейся перемены, перемены к лучшему. Борис, правда, не мог вспомнить, в чем именно заключалась эта перемена. Так, в состоянии полуиспуга, полувоспоминания, он пролежал несколько секунд, потом осторожно повернул голову вправо — свернувшись калачиком, рядом с ним лежала, накрывшись курткой, Олеська. Дочь тихонько посвистывала носом во сне. Борис вспомнил. Затем он чуть-чуть приподнял голову, увидел чуть посветлевшее небо в проеме окна без штор и вспомнил все, вплоть до Парамоныча, до вывешенного за окно пакета с едой и собственного замечания насчет тараканов.

При всем том нагромождении ошибок, нелепостей и неудачных совпадений, которые Борису пришлось заново осознать, ему стало легче — он вспомнил свое место во времени и пространстве, вспомнил, на каком этапе своего долгого пути он находится. Ему стало легче, потому что мосты были сожжены, а стало быть, пришел конец сомнениям и путь возможен был лишь один — вперед...

С этим чувством облегчения он и уснул. А проснулся уже от настойчивого прикосновения дочери к своему плечу.

— С днем рождения, папа.

— О господи...

Вот это у него совершенно вылетело из головы. Вот этому он совершенно не придавал значения. В смысле, эта дата годилась лишь для того, чтобы запудрить мозги Дарчиеву и подкрепить общую уверенность в том, что за день до собственного дня рождения человек не может никуда исчезнуть, тем более уже наприглашав гостей...

Между тем, вне зависимости от слов и действий Бориса, этот день наступил, и ему приходилось теперь мириться с тем, что день рождения он встречал в облезлой квартире, которая годилась скорее на слом, чем на продажу, в положении беглеца от своих бывших работодателей, с минимальной суммой денег в кармане... В день рождения Борис проснулся одетым, лежа на кровати с продавленным матрасом и без простыни, и одной из неотступно следовавших за ним с утра мыслей была мысль о жене, находящейся в руках Службы безопасности «Рослава».

Мило начиналось четвертое десятилетие в жизни Бориса Романова, ничего не скажешь.

— Я тут приготовила кое-что, — сказала Олеська, пытаясь навести порядок в собственных спутавшихся волосах. — Что можно было приготовить. Нашла какую-то кастрюлю и пару стаканов...

В этой самой кастрюле на бледно-синем огне газовой плиты они вскипятили воду и залили ею пакетики с чаем. На пару Олеська кое-как разогрела вчерашние бутерброды, состряпанные на скорую руку Парамонычем.

— Извини, но подарок остался в Москве, — призналась Олеська. — Если бы ты меня предупредил заранее...

— Я не расстраиваюсь, — сказал Борис, расправляясь с ветчиной.

— Зато я расстраиваюсь, потому что я лично этот подарок делала, своими собственными руками. И мне жалко бросать его, если он пропадет... Или если его подберут эти, как их... Ты говорил... Лбы из Службы безопасности, вот.

— Что за подарок, если не секрет?

— Твой бюст.

— Что?!

— Твой бюст. Ну знаешь, такой небольшой, его можно поставить на письменный стол... Я слепила из глины, а один знакомый пацан отлил из олова. Я хотела, чтобы из бронзы, но бронзу мы не нашли. Тебе бы понравилось.

— Да уж... — озадаченно произнес Борис. — Могу только сказать, что мне еще никогда не дарили бюстов. И совершенно точно, что лбы из Службы безопасности на этот бюст не позарятся.

— Это хорошо. Может, мы как-нибудь сможем его забрать? Скажем, прокрадемся ночью и...

— Даже и не думай, — строго проговорил Борис, подумал и дополнительно погрозил дочери пальцем. — Сказано раз и навсегда. Мы туда больше не вернемся. Будем здесь вот сидеть, пока маму не выпустят.

— А долго нам еще ждать?

— Понятия не имею. Дня два-три. Они убедятся, что мама здесь ни при чем, что она ничего не знала... И отпустят ее.

— Это если мама их не будет злить.

— Что ты имеешь в виду?

— Если они будут слишком сильно на нее наезжать, она ведь может и распси... То есть разволноваться. И скажет что-нибудь не то. Тогда они ее продержат подольше. Или наоборот — побыстрее отпустят, чтобы не слушать, как она на них ругается...

— Приятно слушать, как ты говоришь о своей матери. Просто уши вянут.

— Но так ведь это правда... Кстати, как она узнает, что ей делать после того, как ее выпустят? Приедет она домой, там никого... Ты же не оставил записку.

— Не оставил...

Борис вспомнил молодого человека в Центральном Доме художника. Интересно, что он успел тогда сказать Марине. Или ничего не успел? Если он не успел рассказать про Парамоныча, это, с одной стороны, хорошо — значит, Марина не проговорится в Службе безопасности и Парамонычу не придется ждать непрошеных гостей. С другой стороны, это не очень хорошо, потому что у Марины и вправду не будет никаких указаний к действию... У нее и так, должно быть, голова пухнет от происходящего — Борис ей ничего не объяснял, а теперь Служба безопасности требует объяснений от самой Марины.

Значит, нужно как-то продублировать сообщение про Парамоныча, причем сообщить это так, чтобы узнала лишь Марина, а ни в коем случае не Служба безопасности. Над этим стоило поломать голову...

— Кстати, — отвлекла его от забот Олеська. — А в какую страну ты собрался нас отвезти?

— Для начала в Парагвай, — сказал Борис как о чем-то абсолютно отвлеченном.

— Ничего поприличнее не нашлось? — возмутилась Олеська. — Я даже не знаю, на каком языке там разговаривают! Небось дыра страшная...

— Это неважно, — сказал Борис. — Это все неважно...

— Для тебя неважно, для меня важно. Но ты решаешь все по-своему, решаешь не только для себя, но и для меня, для мамы...

— Не надо меня критиковать, — попросил Борис. — Во-первых, у меня сегодня день рождения. Во-вторых, уже слишком поздно...

Олеся еще некоторое время ворчала, потом попыталась включить на кухне радио, но потерпела поражение в борьбе с допотопной техникой. Больше никаких развлечений в квартире не нашлось, и Олеся вернулась в комнату, где, погруженный в тяжкие раздумья, сидел отец.

— Ну хорошо, — сказала она. — Будем ждать маму два-три дня. Это что, значит, будем прямо здесь сидеть, в этой квартире, никуда не выходя? Я же тут свихнусь!

— Лучше свихнуться от скуки, чем попасть в интернат, — со значением произнес Борис.

— Какой интернат? А-а... А ты это все не придумал? Или тебе показалось, что все так ужасно...

Борис едва удержался от какого-нибудь яростного вопля. Показалось... Нуда, конечно — показалось. Какой же он все-таки молодец, что не стал ничего рассказывать ни Марине, ни Олеське раньше. Вот и получилось бы: «А ты это не придумал? А тебе не показалось? Ты, наверное, преувеличиваешь... Что ты, куда это мы должны ехать? Зачем это? Все из-за твоих фантазий? Да ну, брось... Ты просто слишком много работаешь».

Самым простым вариантом было бы усыпить двух этих неразумных женщин, чтобы они очнулись уже в Парагвае. Умные люди в Рязани знали, что говорили: «Сейчас у тебя будет такая классная возможность заново начать все — заново родиться с новым именем, в новой стране... С новой семьей или вообще без семьи». Борис захотел потащить с собой в новую жизнь здоровый кусок жизни старой — вот и приходится за это расплачиваться. Но он не жалел. Он не жалел? Утром своего дня рождения, сидя в облезлой квартире на окраине Балашихи и слушая непрекращающуюся болтовню своей дочери, Борис не знал, жалеет он или нет. Со временем он надеялся разобраться.

Сейчас же он разбирался с другим. Он пытался найти среди всех своих московских друзей и знакомых одного человека, которому можно доверять.

Оказалось, что это дико сложная задача.

Монгол: консультация

Шеф смотрел на него недоверчиво.

— Что, она так прямо и сказала: «Посмотрим, что для него важнее — вытащить Лавровского или сохранить Консультанта»?

— Прямо так и сказала, — подтвердил Монгол.

— А ты и рад мне донести?

— Я довел ее мнение до вашего сведения.

— Большое тебе за это спасибо.

— Мне нужен Консультант, — упрямо повторил Монгол.

— Он всем нужен, — вздохнул Шеф. — Ты знаешь, что такое секс по телефону?

— В общих чертах.

— Так вот, Консультант — это совсем по-другому. Секс по телефону — это когда каждая следующая минута дешевле предыдущей, чем дольше разговор, тем выгоднее. А когда говоришь с Консультантом, то каждая следующая минута дороже предыдущей. И вообще, больше одной минуты я тебе с ним разговаривать не дам.

— Минуты мне хватит.

— То есть у тебя имеются четкие конкретные вопросы? Странно, Морозова мне жаловалась, что дело дрянь и перспектив никаких...

— Перспектив никаких, — тут же согласился Монгол. — Есть только вопросы. Четкие и конкретные.

— Отлично, — сказал Шеф. — Выйди, пожалуйста, из кабинета...

Настоящую фамилию человека по прозвищу Консультант не знал никто. Больше того — никто из руководства Службы безопасности «Интерспектра» не видел этого человека в лицо. Лишь некоторые — и Шеф в том числе — слышали голос в телефонной трубке. Некоторые видели составленные им аналитические записки — всегда распечатанные на принтере без единой рукописной пометки. Консультантом он назвал себя сам, а настоящее имя похоронил вместе с прошлой жизнью. В прошлой жизни Консультант работал в Службе безопасности корпорации «Рослав».

В девяносто седьмом году он вышел на контакт с людьми «Интерспектра» и предложил им следующее: любая информация о деятельности «Рослава» в обмен на деньги. В обмен на большие деньги. В качестве пробного шара Консультант передал ксерокопии нескольких оперативных планов рославской СБ и получил за это десять тысяч долларов. Потом он сообщил, что собирается покинуть «Рослав» и провести остаток жизни вдалеке от исторической родины. Это требовало опять-таки денежных вливаний, и «Интерспектр» профинансировал это мероприятие, получив взамен незаменимого Консультанта по всем вопросам, связанным с корпорацией «Рослав». Все наиболее ценное Консультант выдал в первые полтора года после своего ухода, однако этот источник знаний оказался поистине неисчерпаемым, и к нему периодически обращались за советом — но все реже и реже. Во-первых, потому что знания Консультанта относились к прошлому «Рослава», а во-вторых, потому что Служба безопасности «Рослава» развила бешеную деятельность, чтобы отыскать этот источник информации. Консультанту собственная шкура была очень дорога, и поэтому он даже несколько раз отказывался выходить на связь со своими спонсорами. Консультант обретался где-то за границей, предположительно в Южной Европе, он постоянно менял место жительства, перемещаясь из города в город, из страны в страну. Судя по тому, что по прошествии стольких лет Консультант все еще был жив, эта тактика себя оправдала.

На памяти Монгола Шеф обращался к Консультанту лишь дважды — уже не за конкретными сведениями, а за личностными характеристиками того или иного деятеля «Рослава». Консультант таким образом превратился в живой мигрирующий архив по истории «Рослава». Монгол считал, что сюда и нужно обратиться за справкой насчет Дарчиева и того самого первого случая.

— У тебя будет ровно пятьдесят пять секунд, — сказал Шеф, строго глядя на Монгола. — Это не мои закидоны, это его требование. Он боится, что разговор засекут.

— Ясно, — сказал Монгол.

— Если у тебя действительно конкретные четкие вопросы, тебе хватит времени.

— Мне хватит времени.

Некоторое время они просто сидели и молча смотрели на телефонные аппараты, что стояли на столе Шефа. Потом самый древний из всех аппаратов разразился пронзительной трелью. Шеф снял трубку и сунул ее в руку Монголу.

— Это тебя. Время пошло.

— Здравствуйте, — автоматически брякнул Монгол и с ужасом понял, что только что пустил на ветер несколько драгоценных секунд. — Меня интересует человек по фамилии Дарчиев, он сейчас занимается тайными финансовыми переводами денег «Рослава» за рубеж. Какое-то время назад его подчиненный сбежал из корпорации, вероятно прихватив с собой крупную сумму денег... Алло? Вы меня слышите?

— Да, — раздался далекий, словно находящийся за пределами Солнечной системы, голос. — Я вас слышу...

— Ну и? — нетерпеливо проговорил Монгол. Консультант молчал, и Монголу показалось, что молчание это длилось вечность или по крайней мере пятьдесят пять секунд.

Но потом Консультант заговорил. Он говорил медленно, очень четко выговаривая слова, так что у Монгола не возникло нужды переспрашивать.

Потом Консультант оборвал фразу и сказал:

— Время.

И повесил трубку. Монгол несколько секунд спустя сделал то же самое. Потом он посмотрел на Шефа и сказал — не по поводу Шефа, а по поводу услышанного:

— Ух ты.

Челюсть: охотник на тропе (3)

Ничего не происходит просто так, и начальник рославской Службы безопасности не просто так занимал свой пост, не даром ел свой хлеб и не по блату на него прорвался. У него было чутье.

И благодаря этому чутью он понял, что не просто так шептались возле книжных шкафов в подземном зале совещаний генерал Стрыгин и его заместитель Сучугов. Что-то там говорилось такое, о чем начальник Службы безопасности предпочел бы знать, причем дословно...

Но в зале заседаний не было «жучков», поэтому начальник СБ пытался разузнать о случившемся иными методами. Вечером в среду он снова вызвал к себе Сучугова, и говорил с ним, и строго смотрел в глаза, и пытался прочитать в этих глазах ответы на свои незаданные вопросы... У Сучугова же были другие заботы во время этой беседы.

Он думал о суматошном вечере вторника. И о том, что лучше было бы не знать начальнику СБ, что случилось во вторник. А случилось много чего — и все не в пользу Сучугова. Кое-что из этого перечня, с точки зрения Челюсти, не поддавалось логическому объяснению. Сучугов не мог понять.

Сучугов не мог понять, каким образом трое здоровых мужиков не смогли уследить за одной-единственной женщиной внутри запертой квартиры, едва ли не упустили ее, использовав в качестве последнего средства удержания пулю... Теперь некому было задавать вопросы: «Кто такой Парамоныч? Где живет Парамоныч?» Теперь...

— Большая кровопотеря, — сказали Сучугову в телефонной трубке. — Критическое состояние. Все решится в течение суток. Или выживет, или...

Или Сучугов потеряет источник информации. И он потеряет то единственное, что пока удерживает Бориса Романова в пределах Российского государства. А если он все это потеряет, то потеряет и себя. В смысле — себя в качестве заместителя начальника СБ. В смысле — кандидата в начальники СБ. В смысле — человека, которого дружески похлопал по плечу сам генерал Стрыгин. Это будет большая потеря.

Вероятно, из-за того, что Сучугов был так озабочен предчувствием грядущей потери, он слишком медленно отреагировал на сообщение своего информатора внутри «Интерспектра». Информатор позвонил примерно через час после того, как Сучугов узнал о ранении Марины Романовой, и эта первая новость заслонила собой все предыдущие и последующие. Челюсть, конечно же, отправил людей в «Славянку», чтобы они засели на квартире Романова и ждали гостей из «Интерспектра», как пообещал информатор — но... Нехорошая это оказалась квартира, все в тот день шло не так внутри и рядом с этой квартирой. Люди из «Интерспектра» — то ли двое, то ли трое — проскользнули между выставленных засад, ушли, не оставив после себя явных следов, кроме пары оглушенных романовских соседей и одного сучуговского оперативника с сотрясением мозга. Пострадавший утверждал, что отметелила его женщна. Это тоже было Сучугову не совсем понятно.

Непрошеные гости ушли, переполошив напоследок мирное население «Славянки» и потоптав попутно гражданина Бурмистрова, который в последнее время так часто стал попадать в поле зрения СБ, что с ним было решено провести дополнительную работу...

Но все это было ничтожно малым результатом, пригоршней пепла, который годился только на посыпание собственной неумной головы. Не было живого Бориса Романова. Не было мифического Парамоныча. Не было вездесущих агентов «Интерспектра». Не было даже жены Романова, на которую можно было наорать...

И еще были телефонные звонки. Кажется, это уже был пятнадцатый или шестнадцатый. Секретарша куда-то вышла, а Сучугов только что вернулся от начальника, находился в настроении задумчивом, а потому не сообразил вовремя, ЧТО это за звонок и почему ему не стоит снимать трубку.

Но он снял трубку и рассеянно сказал:

— Алло...

— Господин Сучугов?

— Да, я.

— Приятно, что вы наконец уделили нам внимание.

— Кому — вам?

— Бригаде проводников, которая обслуживала поезд Москва — Санкт-Петербург.

— Черт! — сказал Челюсть, но бросать трубку было несолидно, и он продолжил этот бессмысленный и ненужный разговор. — Ну и что вам нужно?

— У нас проблемы с получением заработной платы.

— Это чисто ваши проблемы, — сказал Челюсть. — Деньги были в вагоне, нужно было их просто взять. Если для вас это было так трудно, не стоило подписываться на работу. У меня имелась масса других претендентов... К тому же, как я слышал, деньги стащил один из троих ваших работников. Двоим в поезде стало плохо, а третий слинял вместе с зарплатой. Ищите его, вот и решение вашей проблемы.

— Это устаревшая информация, — сказали в трубке. — По нашим сведениям, приболели все трое, а деньги ушли налево. Или вернулись к вам?

— Что это за намеки?

— В поезде мог ехать ваш человек, который присмотрел за нашими людьми, подсуетился... И забрал деньги, потому что с деньгами всегда трудно расставаться. Я по себе это знаю.

— Не было ничего подобного! — отрезал Челюсть. — Я уговор не нарушал!

— Говорят, там в купе какая-то женщина была... Ее не нашли, когда поезд остановился. Это, случаем, не ваша знакомая?

— Не моя! Слушайте... Решайте свои проблемы сами и не грузите меня. Я ведь не гружу вас своими проблемами!

— Когда пропадает двадцать тысяч баксов, — доверительно прошептал голос в трубке, — это не только наша проблема, потому что мы их ищем. Это еще и ваша проблема, потому что мы очень сердимся, когда не находим денег.

— Ну и успехов в работе, — сказал Челюсть и повесил трубку. Детский сад какой-то... Нет, не стоит больше брать левых чистильщиков. Себе дороже — не в смысле бабок, хотя и это тоже... В смысле нервов.

Сучугов посмотрел на дисплее номер звонившего, переписал его на листок бумаги и велел появившейся секретарше больше на звонки этого кретина не реагировать. Внести в черный список. Нечего валить с больной головы на здоровую.

Дровосек: больше чем премия

Эта была работа не для него. Сидеть в машине, тупо глядя перед собой, слушая тишину в наушнике. Это была просто пытка какая-то.

Сначала Дровосек даже решил, что это очередное издевательство Боярыни над ним. Он решил, что таким макаром Боярыня захотела от него избавиться — усадить Дровосека в машину на веки вечные с наушником в ухе. А может, и закладки-то нет никакой, и тишина эта будет бесконечной...

Но потом на замену приехал мрачный Карабас, и Дровосек понял, что если это и каторга, то не для него одного придуманная. Значит — плевать, переживем...

Он съездил домой, сделал перевязку на порезанной руке, поел, посмотрел телевизор и лег спать, чтобы потом через пять часов проснуться и ехать менять Карабаса.

Но выспаться не удалось, потому что приехал Монгол. Дровосек уважал этого человека, поскольку Монгол обладал такими качествами, которых не было у самого Дровосека: немногословность и сдержанность. Монгол никогда не лез на рожон, он молча выслушивал, кивал и потом делал все по-своему. Дровосек же устраивал скандал, ругался со всеми подряд, а в результате... Ну вот, например, порезанная осколками оконного стекла рука.

Еще Монгол не лизал начальство, вел себя спокойно, с достоинством — Дровосек это ценил, хотя иногда ему хотелось, чтобы Монгол на пару с ним взорвался в ответ на какую-нибудь дурацкую прихоть Шефа или Морозовой...

Плохо в Монголе было то, что с ним нельзя было просто посидеть, просто выпить, просто побазарить за жизнь... Ну, на то он и Монгол.

Вот и в этот раз Монгол сначала сказал пару утешительных фраз, что-то насчет того, что баба, она и есть баба, иногда ее слова нужно пропускать мимо ушей. Судя по всему, Монгол в совершенстве овладел этим искусством.

Но потом Монгол свернул только было наладившийся разговор в сторону работы, будь она неладна... Он заставил Дровосека заново изложить всю историю с Бурмистровым, и Дровосек изложил, только стал нервничать, потому что из-за Бурмистрова все и вышло — последняя стычка с Морозовой, последняя выволочка, которую она ему устроила... Может, и за дело, конечно, только ведь можно было другие слова подобрать, и вообще...

— Я же не пацан, — с горечью говорил Дровосек. — Я же ей не пацан сопливый, чтобы меня так... На мне столько всего, что... Я свою работу знаю, я, может, не всегда хорошо соображаю, но на меня можно положиться. Ведь так, Монгол?

— Конечно, — кивал Монгол. — На кого мне еще положиться, кроме тебя? Не на Карабаса же...

— Да, — захохотал Дровосек. — Насчет Карабаса можно быть уверенным только в одном — в морг он тебя привезет, не откажет... Хотя тоже мужика можно понять, на пенсию ему скоро, зачем ему все эти приключения?

Монгол снова соглашался, даже улыбался — сдержанно, как всегда. Дровосек смотрел на эти сжатые губы и вдруг засомневался в искренности Монгола.

— Ты тоже меня прорабатывать будешь за Бурмистрова? Тоже скажешь, что я облажался?

— Если бы ты тогда занялся Бурмистровым, — медленно произнес Монгол, — некому было бы вытаскивать меня из «Славянки». Меня там едва по стенке не размазали. Я не забыл.

— Хорошо, — кивнул Дровосек. — Хорошо...

— Я спрашиваю про Бурмистрова, — пояснил Монгол. — Потому что мне кажется, тут есть какой-то ход, какая-то скрытая информацию для нас. Я пока еще не врубился, но я постараюсь.

— А-а-а... — протянул Дровосек. — Сам хочешь? Понятно, — он испытующе посмотрел на Монгола, и Монгол не стал отводить глаза. Он кивнул:

— Да, сам хочу. Получится или не получится — не знаю. Но я попробую.

— Боярыня одобрила?

— Она пока не знает.

— Хм, — Дровосек почувствовал, что его симпатии к Монголу увеличиваются.

— Мне кажется, что она делает немного не то...

— Вот-вот, — энергично закивал Дровосек, еще не дослушав фразу до конца.

— Мы и так времени много упустили, только во вторник взялись... А она надеется, что все решится этой ее закладкой в романовской квартире. А если не решится? Надо что-то еще делать, какие-то варианты искать... Вот я и пытаюсь.

— Правильно, — сказал Дровосек. — Правильно... А если выгорит у тебя, а у нее не выгорит...

— Это уже неважно, — скромно сказал Монгол.

— Это важно, — не согласился Дровосек. — Это будет важно, когда вернется Лавровский. Смотри. Шеф наверняка пойдет на повышение. А кто на его место пойдет? Ну не Морозова же... А тебе тут будет чем похвастаться.

Монгол посмотрел на часы и сказал, что ему пора, а Дровосек понимающе покачал головой, думая, что задел Монгола за живое — оттого он и заторопился.

Когда Дровосек снова остался в одиночестве, сон уже не шел, шли горькие мысли о том, что вот люди — Монгол, например, чего-то там делают, чего-то там добиваются... А на него, на Дровосека, только шишки валятся. Не сработался он с этой дурой. Только ведь и Морозова права: в другие команды его не возьмут, потому что такая уж у него репутация...

Выходит, нужно менять репутацию. Нужно что-то делать. Вот Монгол чего-то там задумал... Стоп. А у него же у самого есть наработка. У него же есть Бурмистров. Который сам по себе очень ценный объект. Морозова сказала, что после той заварухи до Бурмистрова ему не достать... А кто это так решил? Кто это может знать? Кто-нибудь это проверял?

— Ха! — обрадованно сказал Дровосек.

Четыре с половиной часа спустя, немногим не доехав до места, где томился от безделья в служебной машине Карабас, Дровосек остановил свою «девятку» и подошел к телефону-автомату.

— Алло, — сказал он в трубку. — Это кто? Это Бурмистров?

— Да, — как-то неуверенно ответили ему.

— Помнишь меня? Я от Бори Романова, мы с тобой встречались во вторник...

— Помню...

— Ну, — сказал приободрившийся Дровосек. — В тот раз у меня не получилось к Борьке в квартиру попасть, там какой-то переполох у вас был... Я просто взял и смотался.

— Да, да, — ответила трубка, непонятно что имея в виду.

— Нам нужно бы еще разок встретиться... Борис тут мне еще кое-что поручил сделать. Ты не против?

— Нет... В принципе — нет...

— Вот и хорошо, — Дровосек едва не рассмеялся в трубку. — Вот и отлично.

В конце концов, почему только Монгол может работать сам? И чем он хуже Монгола?

Да ничем. Дровосек повесил трубку, вытащил телефонную карту и довольно рассмеялся, глядя на освещенные окна домов на территории «Славянки». Морозова очень удивится. Очень удивится, когда он ей притащит в мешке этого Бурмистрова вместе со всеми его знаниями. Морозова удивится, Монгол удивится, Шеф удивится...

Пожалуй, при таком раскладе Дровосек мог рассчитывать не только на премию.

Борис Романов: разговоры о друзьях

Парамоныч, коренастый широкоплечий мужик, густая борода которого делала его еще больше похожим на кондового деревенского обитателя, поставил на стол перед Борисом пару пива и сказал, мечтательно почесывая затылок:

— Ты знаешь, Боб, я хочу, чтобы было, как в той рекламе. Ну, типа — на хер мобилу, на хер бизнес, все на хер, только песочек, пиво и свои пацаны, с которыми уже лет десять не сидели хорошо...

— М-да, — поддержал мечту Борис.

— Но не получается, — вздохнул Парамоныч.

— Моя дочь говорит, что ты не похож на торговца недвижимостью, — усмехнулся Борис. — Говорит, что ты недостаточно крутой.

— Ну надо же, — снова вздохнул Парамоныч. — Я вообще эту современную молодежь слабо понимаю... Мне двенадцать лет было, так я этикетки от жвачек собирал, и счастье немереное было какой-нибудь новый фантик заполучить... А у этих сейчас — жвачек навалом, пепси-кола на каждом углу, и даже кока... Не жизнь, а малина. А они все чего-то на жизнь жалуются, все им не так... Я на твою дочь посмотрел и — только ты не обижайся, Боб, — понял, что правильно сделал, что не женился. Это же твой, так сказать, бывший сперматозоид, а ты смотри — отцу перечит, какие-то замечания делает и думает про себя невесть что... Давай. — Он слегка двинул бутылкой бутылку Бориса. — С нашим обычным тостом: пусть хорошим людям будет хорошо, а хреновым — хреново...

— Одобряю, — сказал Борис. Некоторое время они занимались исключительно пивом и воблой, а потом Парамоныч задал вопрос, который любой нормальный человек задал бы уже давно, однако старый романовский приятель четко держался принципа: не лезь в чужие дела, пока тебя об этом не попросят. Когда Борис вечером в воскресенье пришел к Парамонычу домой, можно было считать, что он попросил слазить в его дела.

— Круто в Москве-то? — спросил Парамоныч, ехидно щурясь. — Столица нашей, трам-тарарам, родины...

— Нормально, — сказал Борис. — Но лучше, чтобы там теперь без меня все это вертелось. Плохие предчувствия у меня стали появляться, Парамоныч, очень плохие. Я уж от греха подальше... — Он решительно махнул рукой, имея в виду направление на Парагвай.

— Но они тебя будут искать? — уточнил Парамоныч. — Это чтобы я знал, на что мне настраиваться... Я ружье племяннику одолжил для охоты — так что, забирать?

— Тут вот какой расклад...

И Борис пустился в долгие объяснения. Раз в субботу никто к Парамонычу не явился, это означает две вещи: Марина находится у Службы безопасности, но Служба безопасности ничего не знает про Парамоныча. Еще нужно было узнать, знает ли сама Марина, что ей нужно будет после освобождения ехать к Парамонычу. Звонить на квартиру опасно, потому что там наверняка поставили прослушку...

— Давай я съезжу, — деловито предложил Парамоныч.

— Спасибо за предложение, — сказал Борис. — Но ведь я не знаю, когда ее выпустят — завтра или через неделю. А ты там будешь болтаться вокруг «Славянки», тебя обязательно засекут.

— Твои предложения?

— У меня есть двое хороших знакомых... Они оба работают в моей фирме и живут рядом. Они сразу узнают про Марину.

— Хочешь им позвонить?

— Их тоже наверняка прослушивают. Я хочу послать им письма.

— Ты им настолько доверяешь?

— Другого выхода просто нет.

— И что ты им напишешь?

— Попрошу их помочь Марине сбежать из Москвы к тебе.

— А если кто-то из них окажется стукачом? Марина будет на него рассчитывать, он ей поможет добраться сюда — а на хвосте у Марины будет висеть армия твоих «друзей»...

— Есть такой вариант, — согласился Борис.

— Надо устроить проверку на вшивость, — предложил Парамоныч.

— Это как?

— Ты пишешь в письме: помоги Марине добраться до Парамоныча. И пишешь там адрес. Одному знакомому один адрес, другому другой. И если скоро на какой-то из адресов нагрянут...

— Мы будем знать, что этот человек стукач. А тот, чей адрес остался нетронутым, — нормальный мужик. Так?

— Примерно. Я дам адреса двух квартир, которые стоят у меня на продаже. Там соседи приглядывают за квартирами, так что они мне сразу же отзвонят, если какая-нибудь банда начнет ломать там двери.

— А если заявятся по обоим адресам?

— Ох... — вздохнул Парамоныч. — Что я могу тебе сказать, Боб? Хреновые у тебя друзья остались в Москве.

Монгол: информированный молодой человек

Рассекая грязные лужи, «Вольво» влетел на площадку перед входом на кладбище и остановился. Из машины вышел статный мужчина лет сорока, в длинном черном пальто, с непокрытыми седыми волосами. Он торопливо направился к административному зданию, взошел на крыльцо, дернул за ручку и очень удивился, когда дверь не открылась. Мужчина несколько раз повторил свою попытку, потом отступил назад, подумал и снова подступил к двери, забарабанив по ней кулаком...

— Они уже закрылись, — сказал Монгол, сочувственно глядя на бесплодные усилия седовласого мужчины.

— Как это они могли закрыться? — недоверчиво пробормотал мужчина, покосившись на Монгола. — Они мне час назад звонили, просили срочно приехать...

— И срочно оплатить задолженность за обслуживание могилы гражданина Задорожного, — бесстрастно произнес Монгол, и на мужчину это произвело шоковое впечатление. Он прислонился спиной к запертой железной двери и уставился на Монгола, как будто это был всезнающий божий ангел, спустившийся только что с неба и несущий в руке огненный меч...

— Я угадал? — спросил Монгол.

— Откуда вы это знаете? Вы здесь работаете?

— Нет, я работаю совсем в другом месте.

— Тогда — откуда?! Откуда вы все это знаете?

— Это я вам звонил, Владимир Ашотович.

— Что?!

— Это я вам звонил. Извините, но я не придумал ничего лучшего, чтобы вытащить вас сюда. Поскольку ваш телефон прослушивают, то сейчас в вашей Службе безопасности твердо знают, куда и зачем вы поехали. Они не поехали за вами, а значит, у нас состоится сугубо доверительный разговор...

— Вы кто? — Взгляд Владимира Ашотовича Дарчиева изменился: теперь он подозревал в ангеле скрытого демона.

— Только не пугайтесь, но я работаю на компанию «Интерспектр». Я же просил не пугаться... А вы на меня смотрите, будто я сказал, что я из гестапо.

— Мне нужно ехать домой, — сказал сам себе Дарчиев, оторвался от двери и спустился по ступенькам вниз.

— А что такого интересного у вас дома? Или вам должен позвонить Борис Романов?

Дарчиев резко обернулся, но на грязи его ботинки заскользили, он потерял равновесие и едва не упал, в последний момент оперевшись на капот «Вольво».

— Слушайте... — прохрипел он. — Что вам нужно?

— Я хотел бы пообщаться с Борисом Романовым. Впрочем, я могу пообщаться и с вами, если вы предоставите мне информацию о зарубежных счетах генерала Стрыгина и компании «Рослав».

— Не понимаю, о чем вы говорите, — нервно дернул подбородком Дарчиев.

— Романова убьют, — сказал Монгол, пиная носком ботинка мелкие камушки. — Убьют, потому что он много знает, и это знание не должно уйти налево. Так думают в «Рославе». Ведь Васю Задорожного убили по той же самой причине?

Дарчиев промолчал. Он держал в кулаке ключи от машины, но садиться за руль не спешил.

— Задорожного вы не смогли спасти, Владимир Ашотович, — напомнил Монгол. — Теперь вот ухаживаете за его могилой. Это все, что вы можете для него сделать. Для Романова вы можете сделать больше.

— Это не ваше собачье дело, — проговорил едва слышно Дарчиев, — за чьими могилами я ухаживаю... Это не ваше собачье дело.

— Не наше, — согласился Монгол. — Просто будет неприятно, если появится еще одна могила, которая тоже будет «не нашим собачьим делом».

— Романова нет в Москве, — буркнул Дарчиев. — Он сбежал, он уехал... Наверное, уехал из страны. Как я вас с ним сведу?

— Он не уехал, — возразил Монгол. — Его жена находится в руках Службы безопасности «Рослава». Вряд ли Борис мог бросить свою жену, мать своего ребенка... Я думаю, что он где-то прячется, может быть, даже в Москве. Прячется и ждет, пока жену выпустят. Вот тогда он ее заберет и свалит за границу. Проблема в том, что ее не выпустят.

— Почему? — угрюмо спросил Дарчиев.

— Потому что даже мне понятна логика действий Романова: его держит в стране только жена. Служба безопасности вашей конторы тоже это прекрасно понимает. Они попытаются использовать жену Романова как приманку, чтобы схватить Бориса. Ну и вы знаете, как они поступают в таких случаях, — Монгол кивнул в сторону ограды кладбища.

— Знаю... — вздохнул Дарчиев. — Васю никто не видел. Он пропал, и никто не знал, что с ним и где он... Только позже стало известно, что он пытался бежать из страны, что у него была дурацкая идея просить политическое убежище во Франции... Когда все это стало мне известно, на этом кладбище уже появилась могила. Без надгробия, без памятника — просто закопанный в землю человек. И железная табличка на холмике земли... Это была такая акция устрашения — мол, вот что бывает... Почему вы решили обратиться ко мне?

— Профессиональная тайна, — сказал Монгол. — Я только хотел бы получить четкий ответ: я не ошибся, что обратился к вам? Вы поможете Романову спастись?

— Как вы это сделаете?

— Мы заключим с ним сделку. Взаимовыгодную. Он сдает нам всю информацию, которую знает, а мы вытаскиваем у «Рослава» его жену. Как мы это сделаем — уже наша забота, еще одна профессиональная тайна. Кстати, сами вы тоже можете...

— Нет, спасибо, — усмехнулся Дарчиев. — Лично мне ничто не угрожает. Я бежать никуда не собираюсь, да и за Борькин побег меня уже поругали, больше ругать не будут.

— Я знаю, — кивнул Монгол.

— Что вы знаете?

— Что ваше положение внутри корпорации «Рослав» очень устойчивое.

— Вы что — действительно это знаете? Или блефуете?

— Я действительно знаю, — сказал Монгол. — Извините, но так получилось.

— Боже... — на лице Дарчиева смешались брезгливость и огорчение. — Какие же вы все страшные люди... Какие же вы все...

Он посмотрел на ключи от машины, зажатые в собственном кулаке, посмотрел на ворота кладбища, засунул ключи в карман и медленно пошел к воротам.

— Романов связывался с вами после прошлой пятницы? — спросил его вдогонку Монгол.

— Да... — ответил Дарчиев, раскрывая бумажник и ища купюры помельче, чтобы заплатить за небольшой букет цветов.

— Он звонил?

— Он прислал мне письмо.

— Что?

— Письмо, — повторил Дарчиев и пожал плечами. — Ну а что я могу поделать? Сейчас все ваши коллеги стремятся прослушивать телефоны, Интернет, еще какие-то современные каналы распространения информации... А про почту никто уже и не вспоминает. Так что Борька поступил разумно.

— Там есть обратный адрес?

— Я же говорю — поступил разумно. Там нет обратного адреса. Там есть штемпель какого-то московского почтового участка. Обратной связи не предусмотрено — к сожалению...

— О чем же тогда он писал?

— Он просил меня помочь его жене, когда ее отпустит Служба безопасности. Помочь ей добраться до Борькиного знакомого, которого зовут Парамоныч. Кто это, где это — он не сообщил. Письмо пришло вчера, отправлено было в понедельник.

— Ясно, — сказал разочарованный Монгол. — Жаль, что вы не сможете с ним связаться...

— Чего мне жаль, — перебил его Дарчиев, — так это того, что вы не возникли в тот момент, когда бежал Вася. Вы бы его прикрыли, и он жил бы долго и счастливо. Пусть даже и с другим мужчиной, там, во Франции...

Он купил букет и медленно пошел к воротам кладбища, высоко держа посеребренную временем и скорбью голову.

Дарчиев: территория скорби

Вася Задорожный улыбался Дарчиеву своей вечной белозубой улыбкой, весь сплошное обаяние и жизнелюбие. Но улыбка была именно что вечной — пойманное фотографом мгновение запечатлелось на десятилетия, однако самому Васе повторить такую улыбку было уже не по силам, разве что где-то там на небесах ему была дана такая возможность... Но не здесь, не здесь. Здесь было только мраморное надгробие, в центре которого, чуть вдавленная в камень, находилась большая Васина фотография. Его родители выбрали изначально другой снимок — Вася в костюме, в галстуке, причесанный и даже пытающийся быть серьезным. Просто удивительно, что такой снимок и такой Вася могли существовать в природе. Дарчиев не вмешивался, он дал родителям проявить свою скорбь. Но когда год спустя стандартный металлический памятник покосился, могила заросла сорной травой, а фотографию загадили птицы, Дарчиев нанял специализированную фирму, и та в течение трех недель привела Васину могилу если не в божеский, то хотя бы в ангельский вид. Появился мрамор, появилась новая — уже самим Дарчиевым избранная фотография, появилась высокая металлическая ограда вокруг могилы. Кроме того, Дарчиев регулярно доплачивал кладбищенской администрации за особый присмотр...

Он не знал, как отнеслись ко всему сделанному им Васины родители, да это его и не особенно волновало. Он сделал то, что считал нужным, и душа его хоть отчасти успокоилась.

Дарчиев отпер замок на ограде, открыл ворота, вошел внутрь и положил букет цветов на мраморную плиту. Вася приветственно улыбался — примерно так, как он улыбался Дарчиеву восемь лет назад на пляже в Испании...

Улыбка — это было то, что удавалось Васе лучше всего. Он был неважным работником, у него была аллергия на дисциплину. Он не мог сосредоточивать свое внимание на одном предмете дольше десяти-пятнадцати минут, он был по-женски капризен... Но это был Вася. И многие сходили от него с ума. Если бы Дарчиев решился быть стопроцентно откровенным, то он должен был признать и за собой некоторый период подобного безумия — месяц или два, или три... Или год. Или больше?

Он сел на лавку рядом с могилой, достал пачку сигарет и закурил. Дым уходил в темнеющее небо, а Дарчиев думал о том, что на одной улыбке нельзя было строить опасные игры с огромной корпорацией. На одной улыбке далеко не убежишь, вот Вася и не убежал. К тому времени их отношения с Дарчиевым испортились, точнее, Вася решил, что Дарчиев ему больше неинтересен, а интересны Васе стали пожилые французские денежные мешки, с одним из которых он как-то познакомился в Питере... Видимо, Вася решил стащить у фирмы пару сотен тысяч, чтобы хватило на первое время во Франции, а там уж развернуться на полную катушку. Он не советовался с Дарчиевым, он просто взял и исчез, чтобы потом вернуться в виде свежего могильного холмика. Вася...

— Убери эту дурацкую улыбку с лица, — сказал Дарчиев. — Ты уже доулыбался, придурок...

Вася ничего не ответил. Дарчиев вспомнил то трудное время после исчезновения и гибели Васи, когда он ожидал репрессий со стороны СБ, но репрессии эти не последовали. Дарчиев предполагал, что в число близких друзей Васи Задорожного входил кто-то из верхушки СБ, оттого-то им и невыгодно было раскручивать этот скандал по полной программе. Так или иначе, все успокоилось, Дарчиев остался на прежней работе. Выводы он сделал, и никаких романов на работе больше не заводил, да и не с кем было — люди попадались то глубоко и безнадежно семейные, как Романов, то лишенные какой-либо привлекательности, как Монстр.

Дарчиев не заводил новых романов, но имелась одна связь, которая завязалась за пару недель до побега Васи, для Дарчиева это, быть может, был шаг отчаяния или безразличия, но в результате получилось то самое особое положение, про которое сейчас внезапно упомянул чертовски информированный молодой человек из «Интерспектра». Дарчиев подумал об этой связи, и уже в который раз он думал о ней с опаской: когда висишь на единственной ниточке, волей-неволей станешь опасаться, что она вдруг порвется. Эта нить запросто могла порваться. И тогда Дарчиеву отольется по полной программе, за все, на что раньше закрывали глаза...

Не то чтобы Дарчиев этого панически боялся, просто это было бы неприятное и несправедливое завершение долгой карьеры на благо «Рослава».

Дарчиев затушил сигарету и поднялся.

— Так...

В Службе безопасности уверены, что он поехал на кладбище плакаться над Васиной могилкой и оплачивать дополнительные услуги. Что ж, так оно и есть. Дарчиев быстро вышел с кладбища. Его машина одиноко белела среди здешней спецтехники — тракторов, небольших грузовичков и пары автобусов с табличкой «Ритуальные услуги» на лобовом стекле. Кажется, никакими «хвостами» тут не пахло. Молодой человек из «Интерспектра» покинул эту территорию скорби. Что ж...

Дарчиев не обманул молодого человека, когда сказал ему, что у письма не было обратного адреса. Адрес был указан не на конверте, а в самом письме.

Дарчиев сел в машину, завел мотор и выехал с кладбища в сторону Балашихи.

Боярыня Морозова: что-то случилось (3)

Ночь со среды на четверг выдалась для Морозовой особенно романтичной. Она провела ее в компании аж троих мужчин. Впрочем, все трое были специалистами-компьютерщиками с многолетним стажем, а стало быть, толку от них (в смысле романтики) не могло быть никакого.

Зато эти трое смогли распотрошить защитную систему «Рослава» — потому что теперь там была выставлена та самая охрана, которую команда Морозовой лихо и кроваво утащила из поезда Москва — Санкт-Петербург. Морозова помогла компьютерщикам, компьютерщики оказали ей ответную любезность, взяв с собой в очередной набег на информационные ресурсы «Рослава».

— Что ищем? — пробубнил один из интерспектровских сетевых асов, склонившись над панелью.

— Недавно открытые файлы на фамилию Романов. Романов Борис Игоревич, — сказала Морозова, помешивая ложечкой кофе. Она сидела за спинами компьютерщиков и не лезла в их дела, потому что все равно не могла им больше ничем помочь. Она предпочитала не мешать, а просто дожидаться результатов.

— По какому ведомству проходят эти файлы?

— Службы безопасности.

— Ну, вы задачи ставите, мадам...

— Мне за это деньги платят, — сказала Морозова. Это была не первая в ее жизни ночь, которую она проводила в офисе СБ. И даже не десятая. Много было таких ночей, чертовски много, иногда они случались по нескольку штук подряд, и это был особенный кошмар, возвращаясь после которого домой Морозова ощущала себя будто поднявшийся из забоя шахтер.

В этот раз особенно тяжким было то, что ни одно из направлений, по которым Морозова напрягала своих людей, не приносило конкретных результатов. Карабас и Дровосек сменяли друг друга в машине, слушая морозовскую закладку, но не услышав до сих пор ничего, кроме ленивой и бестолковой болтовни пары дежурных из рославской Службы безопасности. Монгол надумал раскрутить Консультанта на какую-то конфиденциальную информацию и сгинул. Скорее всего Монгола далеко и надолго послал Шеф, который, как известно, трясся над безопасностью Консультанта, как царь Кощей над своим златом.

Поэтому Морозова не спала, а долбила эту неподдающуюся стену — теперь с помощью компьютерщиков.

Эти трое весело щелкали клавишами, обменивались какими-то странными репликами и малопонятными шутками на своем собственном сленге, так что для Морозовой все это звучало просто как не содержащий никакой полезной информации шум, и этот шум ее к трем часам ночи сморил.

В четыре ее разбудили.

— Мадам, — сказал один из троих. — Кажется, поперло...

— Будете брать? — спросил второй, будто речь шла о покупке не слишком нужной вещи на сезонной распродаже.

— Да! — сказала Морозова спросонья, еще даже и не взглянув на монитор. Просто все было так плохо, и информации было так мало, что она была готова хапать все подряд.

Первый файл назвался «Романов. Работа» и включал в себя сорок три фамилии с указанием домашнего адреса каждого и нынешнего места работы.

Второй файл назывался «Романов. Родня» и включал в себя двадцать семь фамилий и адресов с указанием степени родства означенного индивидуума по отношению к Борису Игоревичу Романову.

В третьем файле были перечислены соученики Романова по университету. В четвертом — по старшим классам школы. Файла по детскому саду не было, вероятно, из-за того, что архивы детских учреждений еще не были компьютеризированы.

Морозова тупо смотрела на десятки скачиваемых фамилий и с ужасом думала о том, что проверить это даже на пятьдесят процентов ей не удастся — нет ни людей, ни времени. Тогда что — пытаться угадать?

— Стоп, — сказал компьютерщик. — Еще одно...

Это был файл, построенный на основе предыдущих четырех. Снова пошли фамилии и адреса, причем Морозова поначалу не могла сообразить, почему сюда отобраны именно эти фамилии, а не другие. Прошло семь фамилий из первого файла, пятнадцать из второго, одиннадцать из третьего...

— Это сборка, — сказал компьютерщик Морозовой. — Сюда собраны люди по определенному признаку.

— И что же это за признак?

— У этих людей в фамилиях присутствуют словосочетания «Парамон», «Ром», «Рам», «Пара»...

— Хм, — сказала Морозова, пощипывая себя за щеки и пытаясь вернуть себе способность соображать.

— В основном получились люди с фамилией «Парамонов» и именем «Роман» и отчеством «Романов...».

— А также с фамилией «Романов», — прочитала с монитора Морозова. — «Карамзин», «Хромов»... Что это за ерунда?

— Понятия не имею, мадам, — рассмеялся компьютерщик. — Вы ставите вопрос, мы вытаскиваем информацию... А уж что все это значит — разбирайтесь сами.

Морозова распечатала себе все пять файлов и ушла в дальний угол комнаты, где обложилась бумажными простынями и попыталась хоть что-то понять. Через пять минут она сбросила на пол четыре файла и оставила перед собой лишь распечатку пятого. Кто-то взял в охапку всех знакомых и родных Романова и попытался найти среди этих людей кого-то одного. Знали про этого человека немногое — какие-то буквы из фамилии. А может, не из фамилии, а из имени. Ни то ни се... То есть — кличка. Они знали его кличку и пытались по кличке определить настоящее имя. А кличка его была... Парамон, Ром, Рам, Пара. Ром и Рам — это явные сокращения, а самое полное из четырех буквосочетаний — Парамон. Что ж, похоже на кличку. Кличка — Парамон. Почему человеку дают такую кличку? Явно не потому, что у него такое имя, сейчас так уже никого не называют. Получается, из-за фамилии. Если фамилия Парамонов, то вполне возможна кличка Парамон. Ну и искали бы тогда только фамилии с этим словосочетанием. Так ведь нет — они выбирали и имена, и отчества... Отчества. Отчество Парамонович. Если у человека родители из села, такое отчество вполне может существовать. И от этого отчества может произойти кличка Парамон или же просто Парамоныч... Что получается? Получается, что ищут человека с кличкой Парамон или Парамоныч. Зачем этот человек нужен СБ? Вспомним, что нужно СБ «Рослава» по большому счету — им нужен Борис Романов. Если ищут человека, который раньше имел какие-то отношения с Романовым, — предполагают, что этот человек знает, где Романов сейчас. «Значит, — подытожила Морозова, — и нам нужно искать этого Парамона». Она взглянула на распечатку пятого файла и вздохнула: там значилось больше двух десятков людей с фамилией Парамонов или с отчеством Парамонович. Некоторые из этих людей проживали, мягко говоря, далековато от Москвы — в Казахстане или на Дальнем Востоке. Против некоторых фамилий стояло указание: «Настоящее место проживания неизвестно».

— Кошмар, — сказала сама себе Морозова. Можно было лишь утешить себя тем, что у людей «Рослава» голова болела от всех этих Парамонов не меньше.

На восемь утра Морозова назначила своей команде рабочее совещание, но прежде чем восемь наступило, настроение у Морозовой стало еще хуже.

— Не может быть, — сказала она, глядя на подергивающегося от возбуждения Карабаса. — Как это?

— А вот так! — Карабас размахивал руками так, что Морозовой пришлось сделать шаг назад. — Я сижу, слушаю... Слушаю — у них там телефон зазвонил. Один там говорит — слушаю. А потом — ой, блин! Спрашивает у трубки — это точно? И потом говорит — ну ладно, сейчас мы тут разберемся... Я думал, это они чего-то про Романова говорят, напрягся, слушаю вовсю... И тут у меня в ушах как затрещит! — Карабаса передернуло при воспоминании о пережитом. — Думал, оглохну! Потом посидел, пришел в себя — а в наушниках пусто. Вообще ни звука. Ни фона, ни шепотов, ни вообще никаких звуков... Я так понял, что нашли они нашу закладку. Я не стал дожидаться, пока они будут искать того, кто эту закладку прослушивает, и дал деру. Вот...

— Нормально, — сказала Морозова. — Нормально... Тебя где носит?!

Попавший под горячую руку, Монгол вздрогнул и застыл на месте как вкопанный:

— Так ведь восьми еще нет...

— Я не спросила, который час, я спросила, где тебя носит! Хм, — Морозова обернулась к Карабасу. — А где носит Дровосека?!

— Не знаю...

— Кто сейчас должен быть на прослушке?

— Я, до десяти часов утра я, потом — Дровосек.

— А почему товарищ не на прослушке? — поинтересовался Монгол, тыча пальцем в Карабаса.

— Потому что нашу закладку нашли и выкинули, — сквозь зубы ответила Морозова. — И мне очень не нравится, что, когда это происходит, Дровосека нет на месте...

Дровосек: все под контролем

Вообще-то Монстр всегда подозревал, что нечто подобное должно с ним обязательно случиться. Не может так быть — ходишь мимо нашпигованных микрофонами и видеокамерами стен, ходишь, ходишь... И ничего. Нет, что-то обязательно случится. Во что-нибудь, связанное с такими микрофонами и видеокамерами, ты обязательно вляпаешься. Вот и вляпался.

— Тебя как зовут-то? — спросил Дровосек напряженно посматривающего по сторонам Монстра. Тот подумал, повспоминал и негромко ответил:

— Антон...

— Понятно. Слушай, Антон... Мне Борька тебе чего передать-то велел... Тебе деньги нужны?

Монстр заинтересованно посмотрел на Дровосека. Цифра «триста тысяч долларов США» немедленно засияла неоновыми огнями в голове Монстра, освещая приятные душе и телу перспективы...

— Вообще-то... — начал Монстр, но сразу спохватился. — А что?

— А то, что Борька хотел тебе подсказать, как ты можешь кучу бабок срубить.

— Подсказать, — разочарованно вздохнул Монстр. — Ну что он там может подсказать? Стащить деньги так, как он стащил? Так все, лавочка закрылась. Я на этой неделе ни единого дня не работал, просто прихожу, сажусь и сижу. Не допускают меня теперь до работы.

— Тём более, — воодушевленно подхватил Дровосек. — Чуешь — на работе больше ловить нечего...

— Это, наверное, временно...

— А если нет? А если тебя бортанули навсегда? Ты вот о чем подумай — это же все очень ценно, то, что ты знаешь по работе...

— Что там ценного?

— Ну, у вас же с Борькой особенный отдел, засекреченный.

— Да, ну и что?

— А секреты всегда стоят дорого. Просто нужно найти того, кто сможет за них заплатить...

— Борька, наверное, нашел такого человека...

— Ты думай не про Борьку, думай про себя. Борька сейчас вообще далеко, и у него уже есть бабки. А у тебя? Это тебе нужно подсуетиться и продать ту информацию, которая пока у тебя еще есть. Ну там номера счетов, названия банков, кто, когда, куда переводил — ты же в курсе?

— Ну... — неопределенно протянул Монстр.

— Вот и хорошо, — по-своему истолковал эти звуки Дровосек. — Ты вот сегодня придешь домой — подумай, повспоминай, запиши на листочек, чего вспомнишь. Может, на дискетках у тебя чего-нибудь завалялось... Все это собери и принеси на нашу следующую встречу. А я постараюсь тебе покупателя найти, щедрого такого покупателя...

— Хорошо бы, — неуверенно улыбнулся Монстр, оглядываясь кругом.

— Да и не вертись ты, я же контролирую ситуацию, — похлопал его по плечу Дровосек. — Все в ажуре, Антоха... В следующий раз другое место выберем для встречи. Нужно же будет не просто потрепаться, нужно будет посмотреть твои материалы, чтобы точно их оценить. Какое-нибудь укромное место есть у тебя на примете? Сам назови, чтобы тебе спокойнее было.

— Я подумаю, — сказал Монстр.

— Отлично, — кивнул Дровосек. — Теперь все, можешь идти. Ты вставай, иди к машине, а я посижу тут и проверю, чтоб за тобой «хвоста» не было. Видишь — я все держу под контролем...

Монстр медленно приподнялся со стула и направился из кафе на первом этаже ЦУМа к выходу. Дровосек с ухмылкой смотрел ему вслед — надо же, такой вот мелкий клоп, а как много всего зависит от этого клопа...

Сам «клоп» своего значения, похоже, не осознавал, он ни разу не сказал «нет» на предложения Дровосека, он молча кивал, будто находился под гипнозом. Что ж, Дровосека все это весьма и весьма устраивало. «Клоп» будет его козырем, его суперпризом, который Дровосек вытащит из мешка к всеобщему изумлению... Они все будут ему обязаны. Начиная с Морозовой и заканчивая Шефом. Все. Да что там Шеф, ведь и Лавровский будет ему обязан по гроб жизни, если из «клопа» удастся надоить действительно ценную информацию. Дровосек представил ситуацию, когда все снизу доверху ему лично обязаны, и от такой дивной картины на сердце у него стало тепло...

И как ледяной душ после милых посиделок в ЦУМе с Антоном, который «клоп», — озверевшая Морозова. Она вытянула Дровосека в офис по пейджеру.

— Где ты был?!

— Ну... У меня же свободное время до десяти. В десять я бы сменил Карабаса.

— Только вот Карабас почему-то уже здесь. И Монгол здесь. А кто же тогда сидит в машине и слушает закладку в романовской квартире?

— А кто в машине-то?

— Хороший вопрос, — жестко улыбнулась Морозова. — Ты, наверное, удивишься, но там никто не сидит. Ты, наверное, удивишься, но кто-то настучал «Рославу», что у Романова в квартире наша закладка. Они ее не искали, они просто узнали, что она там есть! Ты удивлен?!

— Конечно...

Только почему-то Карабас отводит глаза, а Монгол смотрит как-то странно...

— Вы это чего тут? Вы опять мне кости перемывали? Делать вам больше нечего...

— Нам есть что делать, — возразила свирепеющая Морозова. — Но кто-то мешает нам это делать. Кто-то закладывает нас «Рославу», раз за разом...

— А я тут при чем?

— Ах ни при чем?! Ах ты тут вообще случайно проходил?! Ах, значит...

Тут внезапно зазвонил мобильник в кармане Монгола. Он поспешно схватился за трубку, пытаясь абстрагироваться от сердитых воплей Морозовой и Дровосека, а потом Монгол повел себя совсем уж загадочно и нехарактерно для себя самого. Он с размаху треснул кулаком по столу.

— Ну-ка помолчите, — сказал он обычным своим голосом замолкшим от удивления Морозовой и Дровосеку. — Карабас, иди готовь машину... И бегом, если здоровье позволяет.

Озадаченный Карабас вышел, а Морозова, поначалу хотевшая язвительно спросить что-нибудь в духе «А кто это у нас такой командир выискался?», спросила совсем другое:

— Мы что, куда-то едем?

— В Балашиху, — ответил Монгол, убирая мобильник.

Часть IV

Сделка

Борис Романов: гаражные посиделки

Разбуженный полуночным звонком, он слоноподобно рванулся на звук и едва не раздавил телефонный аппарат собственной пяткой — тот стоял на полу, что было вызвано недостатком мебели в квартире. Наконец Борис нашарил трубку, схватил ее и прижал к уху:

— Але...

— Немного поздновато, да? — предположил Парамоныч. — Ну да дело того стоит. Мне тут звякнули с одного из тех двух адресов, которые мы зарядили твоим московским знакомым.

— О господи... — из Бориса сразу же выбило остатки сна. — Что, группа захвата?

— Нет. В том-то и дело — я не знаю, что и думать... Там просто один мужик. Подходит к двери, жмет звонок несколько раз, ждет, потом разворачивается и уходит. Через полчаса возвращается и снова принимается за свое. И так уже часа три продолжается...

— Просто — один?

— Вроде бы так.

— И что это за адрес?

— Вторая Лесная, 13.

— Этот адрес я дал Дарчиеву, — вспомнил Борис. — Это мой начальник. Бывший начальник, я имею в виду.

— Он мог бы тебя заложить?

Борис подумал, что теоретически его мог заложить кто угодно. Даже Парамоныч. Тём более Дарчиев. Скорее даже Дарчиев, чем Монстр, потому что Дарчиев был начальник, а стало быть, принадлежал несколько к другой прослойке, ему было что терять и ему было что спасать, сдавая Бориса Службе безопасности.

— Не знаю, — уклончиво ответил Борис. — Но ты же говоришь, что он там один. С ним нет никаких мордоворотов.

— Это мне так сказали по телефону, — уточнил Парамоныч. — Сам я там не был.

— То есть ты не знаешь и как он выглядит?

— Не знаю. Хочешь, чтобы я сходил и посмотрел?

— Мало ли чего я хочу... Все-таки ночь. Все-таки неизвестно, кто это такой там ломится.

— А может, это покупатель нашелся на мою квартиру? Не хочу терять клиента, — сказал решительно Парамоныч и повесил трубку.

Сон к Борису уже не вернулся. Романов на цыпочках прошел в комнату, укрыл Олесю и сел у окна, глядя на мутно-желтую луну, приклеенную к темному небу. Это продолжалось уже почти целую неделю. Это — жизнь вне корпорации «Рослав». Романов прочувствовал и плюсы, и минусы свершившейся перемены. Он был свободен, он был в относительной безопасности, он обманул всю эту махину под названием «Рослав», однако при этом...

Однако Борис был связан тем обстоятельством, что Марина по-прежнему находилась у рославской Службы безопасности. Борису приходилось вести себя скрытно, будто бы он был диверсантом, сброшенным с самолета на территорию противника. И еще у Бориса кончились деньги.

Это было довольно новое, а точнее, хорошо забытое старое ощущение — такое случалось, пока он не работал на «Рослав», а затем это перестало случаться. В том смысле, что могли закончиться деньги непосредственно в бумажнике, но всегда оставался банковский счет, и нужно было просто прогуляться до ближайшего банкомата... Теперь гулять туда не было смысла: во-первых, потому, что снятие денег со счета «Рослав-банка» было бы немедленно отслежено СБ, а во-вторых, потому, что брать там было особенно нечего. Борис облегчил этот счет до минимума, готовясь к побегу, но он-то думал уже в субботу оказаться в Праге, а в понедельник с открытием банка забрать свои триста штук.

Но и в понедельник, и во вторник, и в среду, и в четверг он продолжал находиться довольно далеко от Праги. Поначалу Борис планировал заплатить Парамонычу за его доброту в виде предоставленного жилья и прочих услуг, но чем дольше тянулось время, тем яснее становилось, что денег на Парамоныча не останется — их едва хватит на продукты и на дорогу в аэропорт. Когда появится Марина. Но Марина не появлялась, и Борис уже не то чтобы нервничал... Он начал дергаться. «Папа, ты что, с ума сошел?» — вспоминал он. «Ты принимаешь решения за нас за всех, но не спрашиваешь нашего совета», — это тоже ударило по его самолюбию. Может, и вправду, он принял неверное решение тогда, когда... Нет-нет, эту мысль нельзя допускать, даже не потому, что она неправильна, а потому, что рассуждать сейчас об этом опасно для жизни. Об этом не рассуждают, когда сожжены мосты, когда открыт специальный счет в пражском банке и когда огромная корпорация поставлена на уши... Надо просто гнуть свою линию. А на пенсии стоит подумать — правильно это было сделано или нет.

— Значит, так...

Это был голос Парамоныча, а часы показывали начало пятого ночи.

— Этот мужик говорит, что его зовут Владимир Ашотович Дарчиев. Высокий, седой, лет сорок пять — пятьдесят. Оружия при нем не было. Приехал он вроде бы один. В кармане у него я нашел твое письмо...

— Погоди, — встревожился Борис. — Ты говоришь: «было», «нашел в кармане»... Что ты с ним сделал?

— Я просто показал ему издали свое охотничье ружье и пригласил для беседы. Он был очень любезен и рассказал все, что я хотел знать. Он утверждает, что приехал, чтобы помочь тебе. Ты веришь?

— Не знаю, — сказал Борис. — А где сейчас он сам?

— Сидит связанный в моей машине. Машина стоит в гараже. А я звоню из дома. Можешь подумать до утра, а я пока посплю. Знаешь, утро вечера мудренее...

— А с Дарчиевым ничего за ночь не случится? Он там не задохнется?

— Я не могу беспокоиться сразу обо всех! Я беспокоюсь о твоей безопасности, Боб, а всякие там... Это уже не моя забота.

— Я понял... А как Дарчиев собирается мне помочь? Чего он конкретно хочет?

— Сходи к нему и спроси. Я буду стоять на стреме, пока вы будете беседовать. Если что — мы его прямо в гараже и успокоим.

— Ты все продумал, — подивился предусмотрительности Парамоныча Борис. Со времен учебы в университете друг сильно изменился, и нельзя было сказать, к лучшему или к худшему. Просто он стал совсем другим.

Романов наспех начеркал записку для дочери, оделся и выскользнул из квартиры. Через двадцать минут он помахал рукой Парамонычу, который стоял у ворот своего гаража, одетый в дутую куртку и старые зимние сапоги. У ноги стояло охотничье ружье, которое Парамоныч все же забрал у племянника, посчитав, что ему самому эта вещь нужна больше.

— Он там, внутри, — сказал Парамоныч. — Иди, только осторожнее...

— А чего бояться? — удивился Борис. — Ты же сказал, что он связан.

— Он может тебя морально поиметь. Помни, что это твой бывший начальник. И не доверяй ему.

Борис кивнул. Его не нужно было учить недоверию. Ему уже сделали однажды прививку, и срок ее действия еще не закончился. И, вероятно, не закончится никогда.

— Здравствуйте, Владимир Ашотович, — сказал Борис, забираясь в машину Парамоныча. — Вас не очень помяли?

— Ты про своего друга или вообще? Все, что могло со мной случиться плохого из-за тебя, уже случилось. Затекшие руки и ноги, а также пара кровоподтеков — сущая ерунда...

— Извините. Мне приходится скрываться...

— Не извиняйся. Я не за этим сюда приехал.

— Тогда скажите — зачем.

— Ты же прислал мне письмо, Боря. Ты просил помочь Марине выбраться из Москвы.

— Ну и...

— Во-первых, ее до сих пор не выпустили. Во-вторых, как мне сказали сведущие люди, ее не выпустят. Потому что в нашей Службе безопасности понимают, что Марина — это то единственное, что еще удерживает тебя поблизости от Москвы. Пока Марина у них, они надеются тебя поймать. Они будут держать ее долго, пока у кого-нибудь не выдержат нервы. Например, у тебя. Ты готов ждать месяц, два, три?

— Что это за сведущие люди?

— О, — Дарчиев улыбнулся, хотя при его положении это было слегка неуместно. — Это очень интересные люди. Они знают очень много про очень многих. Например, про меня. Про тебя, впрочем, тоже. Главное, что они очень хорошо понимают логику действий Службы безопасности, потому что они сами тоже из Службы безопасности. Только из другой.

Борис недоуменно пожал плечами:

— Какое им дело до меня?

— Это Служба безопасности корпорации «Интерспектр», — пояснил Дарчиев. — Если ты не в курсе, то это наши заклятые враги, конкуренты и так далее. Наши — я имею в виду корпорацию «Рослав». Так вот, в «Интерспектре» тебя примут с распростертыми объятиями, при условии, что ты им выложишь все про нашу работу. Дашь им ту информацию, которая им нужна.

— С какой стати я кинусь в их распростертые объятия? — насторожился Борис.

— С такой стати, что взамен они вытащат Марину из «Рослава». Тебе этого хватит?

— Как они это сделают?

— Они сказали, что это уже будет их забота.

— И вы мне советуете согласиться на их предложение?

— Я тебе обрисовал ситуацию такой, как есть. Я ничего не советую, но мне кажется, что другого выхода у тебя нет. Разве что — оставить Марину и уехать без нее.

— Так я не хочу... — Борис вспомнил предупреждение Парамоныча. — Владимир Ашотович, с какой это стати вы вдруг начали работать на конкурирующую фирму? Или вы, как Штирлиц, всегда тайно на нее работали?

— Никакой я не Штирлиц, Боря, и я до сих пор работаю в «Рославе», хотя из-за твоего побега там ко мне относятся гораздо прохладнее. Ты сам мне написал. Ты сам решил, что я могу тебе помочь, и ты не ошибся, потому что, когда передо мной встает выбор — сыграть в пользу здоровенной корпорации или сыграть в пользу моего хорошего знакомого, который попал в сложный переплет, я всегда выберу второй вариант. Корпорация обойдется без моей помощи, а ты. Боря, нет.

— Пожалуй, что так, — согласился Романов. — Давайте-ка я вас распутаю...

— Это будет приятно, — сказал Дарчиев.

— Вы думаете, людям из «Интерспектра» можно доверять? — спросил Борис, подцепляя ногтями затянутые Парамонычем узлы на веревке.

— Я думаю, что им не следует доверять. Ты просто должен все хорошенько продумать... А с другой стороны, больше тебе рассчитывать не на кого. В одиночку ты Марину не вытащишь.

— Но они хотят информацию... Что такого я знаю, чтобы они заинтересовались и остались довольны? Владимир Ашотович... Вы знаете гораздо больше, чем я. Может, вы...

— Боря, — ласково произнес Дарчиев, потирая освобожденные запястья. — Между нами есть принципиальная разница. Ты уходишь, а я остаюсь. И я, в отличие от тебя, еще не хапнул триста штук баксов. Я не хочу пока расплевываться с «Рославом» — еще и потому, что с ними лучше расставаться полюбовно, а не расплевываться. Если к «Интерспектру» попадет то, что знаешь ты, — это будет объяснимо и нормально. Если к «Интерспектру» попадет то, что знаю я, — никто не поверит, что это тоже твоя заслуга. Меня очень крепко возьмут за задницу, на что я не хочу напрашиваться. Я помогаю тебе, но не ценой собственной жизни. Это понятно?

— Это понятно... И это нормально, — согласился Романов. Он сидел за рулем машины, но ключей в замке зажигания не было, и вообще эта машина стояла в закрытом гараже... Все это в точности соответствовало положению, в котором Борис находился с прошлой пятницы. Он должен был двигаться, но он никуда не двигался. Он прыгнул, но он повис в воздухе. И если кто-то мог ему помочь сдвинуться с места — пусть это даже была Служба безопасности «Интерспектра», пусть это даже был черт лысый — попробовать стоило...

Под настороженным взглядом Парамоныча они вышли из гаража, поднялись в квартиру, и Дарчиев позвонил в Москву, своему информированному знакомому из Службы безопасности корпорации «Интерспектр».

— Они приедут примерно через час и заберут вас, — сообщил Дарчиев Борису по завершении разговора.

— Ладно, — сказал Борис. Просто «ладно». Никакой радости, никакого оживления. К пенсии он надеялся разобраться, было ли и это его решение ошибкой.

Минут через двадцать после этого разговора две машины с московскими номерами действительно въехали в Балашиху и остановились возле дома, адрес которого содержался в письме, отправленном в Москву.

Но не Дарчиеву, а Антону Бурмистрову, также известному под прозвищем Монстр.

Челюсть: охотник на тропе (4)

Балашиха встретила Челюсть туманом, и ему это не понравилось. Это показалось ему нехорошим предзнаменованием, и он немедленно схватился за мобильник, чтобы услышать опровержение:

— Все нормально?

— Да, да... Все в норме. Район под наблюдением.

— Ладно. Будем минут через пять.

Две машины въехали в белесую стену тумана и поплыли в нем, словно два корабля, медленно, но неотвратимо идущих к порту своего назначения. Там их ждали. Их ждали там уже несколько часов — как только Монстр явился в Службу безопасности с письмом Романова в руках, Челюсть только во вторую очередь отправился с этим же письмом к начальнику СБ, а в первую — выслал в Балашиху четверых сотрудников с заданием взять под негласное наблюдение указанную в письме квартиру, фиксировать посещения и убытия и любой ценой, если Борис Романов попадет в поле их зрения, капитально сесть ему на хвост. Эти четверо сидели в Балашихе уже несколько часов, регулярно докладывая Челюсти о своих успехах, то есть об отсутствии всяких перемещений вблизи нужной квартиры — что для ночного времени в общем-то было нормально.

Той же ночью Челюсть поднял с постели начальника СБ, зачитал ему романовское письмо и объявил свой план действий, который требовал привлечения двух десятков сотрудников и трех машин. А главное, Челюсти требовалось авансированное отпущение всех грехов, которые он мог совершить в процессе ловли Романова, — грехов типа дорожных происшествий, случайных жертв, нейтрализации особо любопытных милицейских работников... Не говоря уже о выставленных дверях, разбитых окнах и всполошенных соседях. Челюсти нужно было еще раз услышать, что дело Романова является чертовски важным, а следовательно, ловить его можно, не заботясь особо о чистоте рук. Начальник СБ подумал пару секунд и сказал: «Валяй».

Вот теперь Челюсть и валял.

— За время наблюдения в квартиру никто не входил... — отрапортовал ему сотрудник, подскочивший к микроавтобусу, когда тот замер у двери нужного подъезда.

— Так, — сказал Челюсть, натягивая на голову шерстяной шлем с прорезями для глаз и рта.

— И никто не выходил.

— Это хорошо, — сказал Челюсть. — Окна?

— Окна на ту сторону выходят. Люди под окна поставлены.

— Тогда... Тогда пошли.

Две минуты сорок секунд спустя Челюсть стоял посреди квартиры, в которой согласно полученному письму должен был находиться Борис Романов. Но в квартире не было не только Романова, здесь вообще никого не было. Не испытывая особых надежд на результаты обследования чулана и ванной комнаты, Челюсть тем не менее спросил:

— Ну что?

— Пусто, — был ответ.

— Так...

Теперь нужно было быстро оценить произошедшее. Их что, купили? Что, Монстр сыграл роль ложной приманки, направил всю рославскую машину по ложному адресу, в то время как в другом месте... Нет, такие рассуждения не годятся — мы же воюем не с профессионалами, мы просто пытаемся найти одного растерянного беглеца. Челюсть вспомнил запуганного и подавленного Бурмистрова, после чего идея о якобы сыгранной им роли была отброшена как нелепая. Тогда что?

Челюсть осмотрелся. В квартире не просто никого не было, она еще и не производила впечатление жилого помещения. Просто несколько стен, пол и потолок. Здесь Романов не жил, но он упомянул этот адрес как место, куда должна приехать его жена Марина. То есть это место встречи. А со встречами у нас туго... Челюсть вздохнул — надо же, как неудачно вышло с Мариной Романовой. При всем ее упрямстве, при всей ее неразумности, она могла бы пригодиться. Ее можно было выпустить, Монстр передал бы ей письмо, отвез бы ее сюда, в Балашиху... И к своей жене Романов непременно бы явился. Пустую квартиру он посещать, видимо, не хотел.

— Два человека остаются здесь в засаде, — резанул воздух рукой Челюсть. — Остальные — уходим!

Три минуты спустя Сучугов сидел в микроавтобусе, а микроавтобус медленно двигался в упорно не желавшем рассеиваться тумане. Два человека в засаде. А толку в этой засаде? Хм, всякое может выйти. Романов ведь неспроста сюда рванул, у него здесь наверняка есть помощники. Эти помощники узнают от бдительных соседей про утренний налет, и Романов сюда больше не сунется... Или наоборот — посчитает, что раз уже были и не нашли, то теперь это место полностью безопасно. Тут-то и пригодятся двое ребят, засевших в засаде. Знать бы еще, как работают мозги у этого Романова... Сучугов не знал, хотя и беседовал с господином Романовым. Не знал и очень переживал по этому поводу. Еще он переживал, что до сих пор не идентифицировал человека по кличке Парамоныч.

— Возвращаемся в Москву? — спросил водитель.

— Нет, погоди... — задумчиво произнес Челюсть. Значит, так: у нас есть некто Парамоныч, у нас есть адрес в Балашихе. Пересекаются две эти дорожки к Романову или нет — хрен знает. Пока микроавтобус ехал из Москвы в Балашиху, Челюсть дважды просмотрел все распечатки с именами друзей, родственников и соучеников Романова: из более чем сотни человек шестеро имели отношение к Балашихе, но ни один из них не был ни Парамоном, ни Парамоновичем, ни Парамоновым. Получалось, что после неудачного свидания возле Парка культуры Романов все переиграл, забраковал вариант с Парамонычем и нашел новое место для встречи с женой — в Балашихе. Так? Или не так? Чертов туман продолжал действовать на нервы. Рассмотреть что-то в нем было так же сложно, как разобраться в деле Романова.

— Нам нужно сделать вот что... — сказал Сучугов. — Давайте выясним, чья это квартира. Кто хозяин. Если и здесь глухо — разворачиваемся и уезжаем. Вот так...

Два с лишним часа спустя Сучугов прекратил попытки наколоть на зубец пластиковой вилки последнюю зеленую горошину, уцелевшую на его тарелке, и поднял глаза: в кафе вошли двое его сотрудников. «Сейчас допью чай и поеду в Москву, — подумал Челюсть. — Там по крайней мере нет этого дурацкого тумана... Может, и мысли кое-какие в голову придут».

— Квартира выставлена на продажу, — услышал он. — Участковый сказал, что вроде бы старый хозяин ее за долги сдал.

— Как фамилия старого хозяина? — с надеждой поинтересовался Сучугов. В ответе он не услышал буквосочетания «Парамон» и снова загрустил. — А кто продает?

— Какое-то агентство по недвижимости...

— Давайте еще туда прокатимся... Для очистки совести.

Его сотрудники не возражали против очистки совести в агентстве по продаже недвижимости.

Борис Романов: сделка

— Теперь все будет в порядке, — сказал Дарчиев, стараясь быть убедительным. Борис кивнул, однако с каждой последующей минутой совсем другие слова приходили ему на ум и совсем иные чувства завладели им, отнюдь не те, что приходят вместе со словом «порядок». Борис понял, что он проиграл.

Это был проигрыш не того же рода, что у безымянного строительного вице-президента, сиганувшего из окна на весенний асфальт головой вниз. Это не был проигрыш ВСЕГО, но это было поражение в попытке выпутаться самому, без призвания всяких дьявольских сил, какой, несомненно, была та, другая, СБ, которую они сейчас ожидали. Та, другая СБ, несомненно, так же прессовала и гробила собственных людей, и там точно так же люди сходили с ума, выбрасывались из окон или пытались убежать в Парагвай. Несомненно, что внутри корпорации «Интерспектр» жил тот же самый дьявол, что и в «Рославе». Общаться с этим дьяволом было гнусно и противно. Но только так Борис мог довести начатое до конца.

Они стояли возле гаража и ждали. Дарчиев — чуть в стороне, иногда потирая запястья. Парамоныч прогуливался туда-сюда, посматривая на часы и — с сомнением — на Дарчиева. Наконец он не выдержал, подошел к Борису и негромко сказал:

— Ты ему веришь? А то еще не поздно слинять...

Романов посмотрел на Дарчиева, а тот, будто почувствовав на себе этот взгляд, обернулся, встретился глазами с Борисом и грустно улыбнулся. В этой улыбке Борис прочитал не только уже звучавшее «все будет в порядке», но и скрытую печаль — печаль неизвестно по чему... Вполне возможно, что по сказанной Дарчиевым чуть ранее фразе: «Ты уходишь, ну а я-то остаюсь».

— От него еще и одеколоном несет... — пожаловался Парамоныч. — Ну просто как от бабы...

Романову было в этот момент решительно наплевать, чем и в какой степени пахнет от Дарчиева. Он заговорил о другом.

— Я сейчас уеду, — негромко сказал он Парамонычу. — Уеду один, Олеську я с собой не буду брать. Неизвестно, как еще там все повернется...

— Угу, — понимающе кивнул Парамоныч.

— Ты за ней присмотри. Объясни, где я и что я. И не говори никому, что у тебя живет моя дочь. Ни ему, — Борис кивнул на Дарчиева, — ни тем, которые сейчас приедут. Я здесь был один и уезжаю один...

— Угу, — сказал Парамоныч.

— Если у нас там в Москве все получится, мы с Мариной к тебе заедем. Ну а уж если нет... Присматривай за Олеськой.

— Ладно, — сказал Парамоныч. — Может, тебе ружьишко одолжить?

— Да кто же в Москву со своим ружьем ездит? — усмехнулся Борис. — Там этого добра навалом...

— Ну ладно... Оно мне здесь и самому пригодится, — многозначительно произнес Парамоныч и отступил назад, к гаражу, когда из утреннего тумана вылезла широкая морда «уазика» с московскими номерами. Борис тоже шагнул назад, засунув руки в карманы, чтобы никто не видел дрожащих от волнения пальцев. Только Дарчиев не сдвинулся с места, именно к Дарчиеву направился выпрыгнувший из машины молодой парень с немного раскосыми глазами и плоским лицом.

— Владимир Ашотович? — сказал он вполне дружелюбно. — Это мы...

— А это мы, — совсем не весело произнес Дарчиев.

Борис молча наблюдал, как из машины появляются новые люди. Он не сразу сообразил, что в их числе есть женщина — она была одета в темную мешковатую куртку и джинсы. Потом она вышла вперед, и Романов посмотрел в ее серьезные изучающие глаза.

— Борис Игоревич? — спросила она, держа руки в карманах. Борис подумал, что там вполне может находиться пистолет. Или целых два.

— Борис Игоревич, мы представляем Службу безопасности корпорации «Интерспектр», — сказала женщина негромко, но отчетливо и веско. — Я вам гарантирую личную безопасность, а также то, что мы приложим все силы, чтобы вытащить вашу жену. Борис Игоревич, вы с нами?

— Я сам с собой, — пробормотал Романов.

— Извините — не расслышала.

— А разве у меня есть выбор?

— Конечно, — сказала Морозова. — Вы можете повернуться и уйти.

— Неужели?

— Мы не будем вас задерживать насильно. Нам нужно от вас сотрудничество и доверие.

— Хорошо... А как вы собираетесь вытащить Марину, мою жену? Как вы это сделаете, если «Рослав» не собирается ее отпускать? Как вы на них повлияете? Только не говорите мне, что это секрет, что это уже ваша проблема... Я хочу услышать — как вы это сделаете. Конкретный и осуществимый способ.

— Будете слушать прямо здесь и сейчас?

— Да.

— Пожалуйста. Мы войдем в контакт с «Рославом». Нам поможет в этом тот же господин Дарчиев. Он передаст наши условия. Он сообщит «Рославу», что вы, Борис Романов, хотите вернуть свою жену. Ради этого вы готовы вернуть почти все украденные вами деньги «Рослава» и дать письменную расписку о неразглашении той конфиденциальной информации, которой вы обладаете. Вы назначите встречу и потребуете, чтобы на встрече присутствовала ваша жена.

— Минутку, — нахмурился Романов. — Что толку в какой-то письменной расписке? «Рослав» не поверит никаким распискам...

— Правильно, — согласилась Морозова. — Это будет ваше наивное предложение, на которое «Рослав» обязательно согласится, потому что им нужны вы. Они пообещают все, что угодно, приведут вашу жену и хоть папу римского — лишь бы вы вылезли на белый свет. А в момент этой встречи они вас схватят и ликвидируют, потому что — как вы справедливо заметили — письменные расписки никому не нужны. Их единственный просчет будет заключаться в том, что они будут считать, что имеют дело с одиночкой. Но мы вас прикроем, прикроем железно, и встреча закончится тем, что не они вас заберут с собой, а мы заберем вашу жену.

— Вас всего трое... — недоверчиво сказал Романов.

— Нужно было привезти сюда два грузовика вооруженных мужиков?

— А у вас они есть?

— У нас есть все, чтобы хорошенько врезать «Рославу» по рукам. Вы с нами, Борис Игоревич?

— Я... Я просто думаю — они же не захотят выпустить мою жену. Они могут начать стрелять...

— Мы тоже будем стрелять.

— Но Марина...

— У нас будут снайперы.

У этой женщины были ответы на все его вопросы.

— Да, — сказал Борис. — Я поеду с вами... Если по-другому нельзя...

— По-другому можно, — сказала Морозова. — Но по-другому будет хуже. И для вас, и для нас.

Челюсть: охотник на тропе (5)

В агентстве по продаже недвижимости «Марианна» вряд ли когда-то принимали столь специфических клиентов. Четверо рослых мужчин вошли в помещение, которое моментально стало маленьким и тесным. Компьютеры стали гудеть тише, а лица сотрудников стали напряженнее. Отставной военный в камуфляжной форме с табличкой на груди «Охрана» пораскинул мозгами и предпочел заняться разгадыванием кроссворда.

Челюсть вошел пятым, определил взглядом главного среди притихших риелторов — это была худощавая брюнетка лет сорока — и сел перед ней. Женщина, чуя сердцем то ли большие прибыли, то ли еще большие неприятности, нервно улыбнулась.

— Я вас слушаю... — сказала она. — Что мы можем для вас сделать?

— Вы можете рассказать мне вот про эту квартиру, — сказал Челюсть и положил на стол бумажку с адресом.

— Вас интересует цена?

— Меня интересует, кто именно ее продает и кто сейчас имеет ключи от этой квартиры...

Просьба была не совсем обычной, однако женщина не стала об этом говорить, помня о наличии в офисе четверых здоровяков, которые вели себя так, будто пришли не покупать квартиру, а захватывать саму контору «Марианна».

— Что же... — Женщина взялась за «мышь» и вывела на экран компьютера нужный файл. — Эта квартира... А-а-а...

— Что «а-а-а»? — Челюсть начал нервничать.

— Эту квартиру Монин продает.

— Кто?

— Паша Монин. Парамоныч...

Четверо мужчин, стоявших по разным углам офиса, мгновенно повернулись к брюнетке, и та не на шутку испугалась, подумав, что ляпнула что-то опасное для собственного здоровья.

— Еще раз, — попросил Челюсть. — Может, мне послышалось... Кто продает эту квартиру?

— Монин. Паша.

— А кличка у него...

— Парамоныч. Он, что называется, независимый агент, но регистрируется он через нашу контору, чтобы спокойнее было клиентам, и вообще...

— Плевать на клиентов, — сказал Челюсть. — Почему?

— Что «почему»?

— Кличка у него такая почему? Он же не Парамонов, не... Или это из-за отчества?

— Парамоныч и Парамоныч, — пожала плечами брюнетка. — Павел Рэмович Монин, П. Р. Монин. Он же Парамоныч... А на что он вам сдался?

— Он нам пока еще не сдался, — ухмыльнулся Челюсть, чувствуя, как уверенность возвращается к нему. — Но на его месте... Так, сделаем вот что. Дайте мне адрес Павла Рэмовича... И еще распечатайте мне адреса всех квартир, которые он сейчас продает.

— Но это конфиденциальная информация...

— Я знаю. Если бы об этом кричали на каждом углу, я бы сюда не зашел. И действительно конфиденциальная информация — это то, что мы здесь были, и то, о чем мы здесь разговаривали. Это понятно?

Вместо ответа из принтера со стрекотанием пополз лист с распечаткой.

— Это понятно, — с удовлетворением произнес Челюсть. Выйдя из офиса, он заметил, что туман рассеивается, и понял, что сегодняшний день все же не пройдет безрезультатно...

Между тем Парамоныч, распрощавшись с Борисом и приехавшей за ним делегацией из «Интерспектра», поднялся к себе в квартиру и обнаружил на автоответчике звонок от соседей второй квартиры, которая была вписана в романовские письма. Парамоныч перезвонил и выслушал рассказ об имевшем место вторжении неизвестных вооруженных людей в масках. Парамоныч сопоставил события по времени и понял, что вторжение произошло в тот момент, когда он в компании Романова и Дарчиева стоял возле гаража, курил и принюхивался к подозрительному седому москвичу. То есть вел себя довольно беззаботно.

— Повезло, — сказал сам себе Парамоныч и решил в ближайшее время в районе той квартиры не показываться.

Затем он позвонил Олеське и кое-как, пыхтя, путаясь в словах и запинаясь, объяснил, что отца в ближайшее время не будет, потому что у него возникли кое-какие неотложные дела в Москве...

— Я чё-то не пойму, — сказала Олеська. — То он бежит оттуда сломя голову и говорит, что там опасно... А то он туда обратно едет, причем даже слова мне не сказав. Хотя это как раз и неудивительно... В чем дело-то, дядя Паша?

— Ситуация несколько изменилась, — многозначительно объявил Парамоныч.

— И что это значит?

— Ну... — Парамоныч представил себе тринадцатилетнюю девчонку, оставшуюся в чужом городе, в пустой квартире, без отца, без матери и без какого-либо понимания происходящего. Ему стало жалко Олеську, и ему захотелось ее успокоить. — Короче, нашлись кое-какие люди, которые помогут Борьке вытащить твою маму. Вот они вместе и поехали.

— Какие-то люди... — с сомнением произнесла Олеська. — А они не кинут папу?

— Черт его знает... То есть нет, конечно же, не кинут. Все будет в порядке.

— Хорошо, если так... — нехотя согласилась Олеська. — Побыстрее бы все это закончилось...

Парамоныч не мог с ней не согласиться и пообещал, что к обеду заедет к ней, привезет чего-нибудь поесть. До обеда Парамоныч занимался своими делами, ездил по городу — но, памятуя об утреннем налете, ездил не просто так, а с охотничьим ружьем в багажнике. Он посматривал по сторонам, пытаясь узреть на улицах города чужих людей, но так их и не заметил, после чего пришел к выводу, что налетчики убрались туда, откуда прибыли, то есть в столицу нашей родины.

Но когда в начале третьего Парамоныч приехал на квартиру, где отсиживалась Олеська, и открыл дверь своим ключом, он понял, что ошибался.

Это понимание оказалось очень болезненным.

Борис Романов: сделка (2)

Когда разговоры закончились и Борис залез в машину, он тут же очень хорошо прочувствовал, насколько все изменилось. Борис не просто сидел в машине, он сидел, зажатый плечами двух крепких парней, и это двустороннее давление ежесекундно напоминало ему: «Все, парень, кончилось твое вольное житье... Как там дальше будет — неизвестно, а сейчас: шаг влево, шаг вправо считается за побег, прыжок на месте — провокация...»

А напротив сидела эта женщина и довольно бесцеремонно разглядывала Бориса.

— Что? — не выдержал он.

— Да вот гляжу на человека, из-за которого столько шума...

— Много шума?

— Достаточно.

— Я не хотел. Я хотел тихо и спокойно уйти. Не получилось...

— Бывает, — сочувственно качнула головой женщина. — Борис Игоревич, может быть, мы заедем за вашей дочерью?

— Ее здесь нет, — слишком поспешно, а потому подозрительно ответил Борис. — Я ее отправил... К бабушке.

— Тогда ее уже нашли люди «Рослава», потому что у них есть данные на всех ваших родственников. У нас, естественно, тоже такие данные есть.

— Значит, действительно большой шум...

— Большой. Так что насчет вашей дочери? У нас ей будет безопаснее, чем у этого вашего Парамоныча.

Борис вздрогнул:

— Откуда вы знаете, как его зовут?

— Это знают в «Рославе». К счастью, знают только саму кличку и больше ничего. Если бы они знали больше, Парамоныч не гулял бы так спокойно по Балашихе... Да и вас сейчас с нами не было бы. Вы находились бы совсем в другом месте... Парамоныч — это тот бородач, что строил свирепые рожи из-за вашей спины?

— Без комментариев, — пробормотал Борис.

— Не вздумайте так сказать на пресс-конференции...

— Какой еще пресс-конференции?! — Борис изумленно подался вперед, но тут-то и сказалось двустороннее давление: Борис не смог сдвинуться со своего места. Оставалось только сидеть и слушать. А женщина говорила:

— У вас, Борис, свои проблемы, у нас свои. Вы же понимаете, что мы не благотворительная организация, которая оказывает безвозмездную помощь всем несчастным клеркам, которые крадут триста тысяч долларов и пытаются избежать преследования за это. Мы вам поможем, мы вытащим у «Рослава» вашу жену, мы поможем вам с семьей уехать за границу, но взамен...

— Я помню, — сказал Борис. — Я расскажу вам про свою работу.

— Не только нам.

— Как это?

— Когда мы решим вашу проблему и вытащим Марину из «Рослава», мы займемся нашими собственными проблемами. У нас есть кое-какие требования к руководству «Рослава». И мы выдвинем ультиматум — или они выполняют наши требования, или мы начинаем раскручивать вас, Борис.

— Раскручивать? То есть у меня будут брать интервью, показывать по телевизору, фотографировать для журнальных обложек? — криво усмехнулся Борис.

— Насчет обложек не знаю, а вот насчет всего остального — в точку. Вы выступите на пресс-конференции, где расскажете обо всех противозаконных финансовых операциях, которые проводил «Рослав». Вы расскажете все о «Рославе», что может быть обращено против этой корпорации. Весь негатив, который знаете, — а вы должны знать много...

— Допустим, что я знаю много, — сказал Борис, глядя в пол. — Но ведь после этого... Но ведь... Этого они мне точно не простят! Они могут простить триста штук, они могут забыть про побег... Но если я в открытую вякну против них — тут мне уже ничто не поможет. Они найдут меня за границей, и тогда...

— После того как вы выступите, у них будут другие проблемы.

— Но нельзя же просто так облить дерьмом фирму и смотаться! От меня потребуют фактов, доказательств, а у меня их нет! На меня «Рослав» подаст в суд, и что тогда я буду делать?!

— Вы уедете за границу. И вообще — будем надеяться, что до пресс-конференции дело не дойдет. Мы выдвинем ультиматум, мы дадим понять, что вы у нас, что вы даете информацию...

— И они испугаются? Ха!

— Не «ха», а испугаются, — сказала женщина и обернулась к водителю. — Карабас, почему мы еле тащимся?

Борис услышал эту кличку и снова подумал о том, что эта СБ то же самое, что и другая СБ, и что это не больше чем две враждующие банды, оттого они и носят клички вместо имен.

— Давай побыстрее! — скомандовала женщина.

Водитель стал оправдываться:

— Я думал, может, мы перекусить остановимся...

— Остановимся дома, — резко оборвала его женщина. — Жми давай, чтоб не меньше сотни до самой Москвы...

Под ворчание водителя машина стала разгоняться. Женщина больше ни о чем не разговаривала с Борисом, и он стал проваливаться в дремоту. До Москвы он трижды просыпался, вздрагивал, оглядывался по сторонам, обнаруживал себя зажатым все в тех же тисках, видел перед собой все те же внимательные глаза женщины, возглавлявшей эту банду... И снова засыпал.

Потом он проснулся в четвертый раз, увидел слева парк, справа жилые массивы и понял, что они уже в Измайлове. Больше он уже не засыпал.

— И когда мы будем все это делать? — проговорил Борис, обращаясь к женщине, которая все так же сидела напротив, сосредоточенная, погруженная в какие-то свои мысли. — Вот этот обмен, ультиматум... Когда?

— Скоро. Сегодня Драчиев передаст руководству «Рослава» ваше предложение о встрече...

— Дарчиев тоже работает на вас?

— Нет. Как он утверждает, он просто пытается помочь вам, Борис. Сначала он помог нам найти вас, теперь вот устраивает встречу... Мне кажется, он увлекся, — женщина улыбнулась краем рта. — Это же все так затягивает — заговоры, засады, интриги. Особенно если тебя вот-вот снимут с руководства отдела, заняться тебе нечем... Впрочем, возможно, у него есть другая причина делать гадости корпорации «Рослав». Личная причина.

Борис хотел спросить, что же это за личная причина (и подумал про себя: «Надо же, какие информированные, сволочи, я с Дарчиевым сколько лет знаком, ни о каких личных причинах не догадываюсь, а эти все знают...»), но тут машина остановилась, и водитель по прозвищу Карабас сказал:

— Все, приехали...

Это был дворик стандартного панельного дома, и Борис не сразу понял, куда это они приехали и зачем они сюда приехали.

— Ключи у кого? — посмотрела женщина на тех двоих парней, что давили с двух сторон на Бориса.

— У меня, — сказал тот, что слева.

— И у меня, — сказал тот, что справа.

— Вообще-то и у меня есть от этой квартиры, — не отстал от остальных Карабас.

— Отлично, — подвела итог женщина. — Выходим. Дровосек, проверь территорию...

Борису полегчало — парень справа вылез из машины, потянулся и неторопливо направился к подъезду, поглядывая по сторонам.

— Монгол, — сказала женщина, — выводи товарища из машины...

Парень по кличке Монгол слегка двинул Бориса плечом, Романов спрыгнул на асфальт и тут же почувствовал на своем локте хваткое прикосновение Монгола.

— Без резких движений, — прошептал он. — Просто стоим и ждем...

Они стояли и ждали, а женщина повернулась к водителю и сказала:

— Карабас, выходи из машины.

— А я-то зачем?

— Выходи.

— Ну ладно...

— Борис Игоревич...

— Да?

— Садитесь в машину.

Удивился не только Борис, удивился придерживавший его за локоть Монгол, удивился только что выбравшийся из «уазика» Карабас, и даже Дровосек, красовавшийся у подъезда, обернулся, почуяв неладное.

— Зачем ему снова садиться в машину? — спросил Монгол.

— Отпусти его, пусть садится...

— Но...

Борис растерянно уставился на пистолетный ствол, который внезапно возник в руке этой странной женщины. Она целилась в точку посредине между Монголом и Дровосеком, так что оба они предпочли резких движений не делать.

— Отпусти его, — попросила женщина, и Борис почувствовал, как пальцы на его локте разжались. Борис недоуменно хмыкнул и полез в «уазик», стараясь держаться подальше от пистолетного ствола.

— Эй, что за дела? — крикнул Дровосек, а Карабас просто стоял, раскрыв рот.

— Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — спокойно сказал Монгол.

— Тут ты не волнуйся, — сказала женщина. — Теперь все отойдите от машины на десять шагов.

— Ради бога, — сказал Монгол и отошел, а напуганный Карабас отбежал даже не на десять шагов, а на двадцать по крайней мере.

Женщина перелезла на переднее сиденье, включила зажигание и, управляясь одной рукой, вывела машину со двора, после чего выжала педаль газа до отказа.

Борис вытер неожиданно выступивший на висках пот и покачал головой: он ничего не понимал в той игре, в которую ввязался. Впрочем, кажется, теперь он был такой не один: оставшиеся во дворе трое мужчин имели весьма удивленные и озадаченные лица.

И только женщина за рулем «уазика» крепко знала свое дело, гоня машину с собой и Борисом Романовым в одном ей известном направлении.

Дарчиев: посредник

Лицо генерала Стрыгина напоминало Дарчиеву модель из школьного кабинета анатомии, ту модель, где показаны все лицевые мышцы, где все функционально, жутко и совершенно нечеловечески. А еще у Стрыгина были глаза, и сейчас эти глаза неласково смотрели на Дарчиева.

— Я всегда удивлялся, — медленно произнес генерал, — что такие, как ты, доживают до совершеннолетия. И живут дальше. Мне кажется, вас должны убивать в детстве, как только выясняется это ваше отклонение от нормы... Причем убивать должны ваши же собственные родители.

Дарчиев видел генерала раз десять, но лишь дважды видел его так близко и разговаривал с ним. Сейчас был третий раз, четыре года спустя после первого, и Дарчиев увидел абсолютно то же самое, ни на день не состарившееся лицо, с теми же самыми холодными кристаллами зрачков, тот же самый лоб, за напряженными морщинами которого шла безостановочная дьявольская работа... Дарчиев предпочел бы никогда не видеть этого человека, который из своего глубокого подземелья старался влиять на многое и на многих. Однако у Дарчиева было дело.

— И все это тем более отвратительно, — продолжал говорить Стрыгин, — что тебе уже не двадцать и не тридцать. Любая страсть в преклонном возрасте омерзительна, но твоя — в особенности...

У Дарчиева на языке вертелось: «А страсть к власти — тоже? Ну тогда посмотрись в зеркало...» Однако инстинкт самосохранения посоветовал Дарчиеву оставить иронию при себе, чем глубже, тем лучше.

— А мне омерзительно чувствовать себя твоим покровителем... Хотя все имеет границы, и ты должен понимать, что после побега Романова я не могу оставить тебя руководить отделом. Ты хреновый руководитель, и это уже ни у кого не вызывает сомнений. Но тебе подберут должность, достойную и по деньгам, и по положению. Так что твое самолюбие не пострадает. Но ради бога! — Генерал вдруг повысил голос, и Дарчиев, вздрогнув, поднял глаза. — Ради бога, оставь моего сына в покое! Ты слышишь?

Дарчиеву понадобилось некоторое время, чтобы сориентироваться — настолько сказанное генералом было из другой жизни.

— Стоп, — сказал Дарчиев. — При чем здесь это? Что значит — оставь в покое? Я, кажется, свое обещание выполняю...

— Тебя видели! — тоном обвинителя на судебном процессе инквизиции произнес Стрыгин. — Тебя видели две недели назад в этом гребаном театре, ты подстерег там моего сына, ты хочешь, чтобы он снова слетел с катушек, чтобы он снова потерял голову! Ты не знаешь, сколько мне стоило сил и денег, чтобы вырвать из него эту заразу, чтобы вылечить его, чтобы сделать его нормальным человеком, нормальным мужиком!

— Проще и дешевле было бы его сразу убить, — не сдержался Дарчиев. — И это была совершенно случайная встреча. Держите его взаперти тогда уж... Хотя мы говорим не о том, о чем следовало бы...

— Что это значит? — насупился генерал.

— Я пришел говорить не про свою должность и не про вашего сына...

— О чем же ты еще можешь говорить?

— О Романове.

— О Романове поздно говорить, потому что ты проворонил...

— Романов связался со мной вчера.

Стрыгин хотел что-то сказать, раскрыл рот, но потом медленно сомкнул губы и просто покачал головой.

— Он прислал мне письмо, — продолжил Дарчиев. — И он хочет заключить сделку.

— Какую еще сделку?

— Ему нужна его жена. В обмен он возвратит часть денег и даст письменные гарантии того, что никогда и нигде не будет разглашать секретную информацию касательно работы в «Рославе».

— А что уж он там такого секретного может знать? — скептически начал генерал, но затем лицо его помрачнело. — Ах да... «Охота на крыс» и все такое прочее... Ну-ну. И сколько денег он готов вернуть?

— Триста тысяч он вернет, а остаток ему понадобится для обустройства за границей. Там то ли пятьдесят, то ли семьдесят тысяч останется...

— Триста тысяч и молчание в обмен на бабу... Нормально. Я должен обсудить это с начальником Службы безопасности. Посиди, сейчас я его вызову.

— Есть еще два условия, — сказал Дарчиев, когда генерал снял трубку внутренней связи. — Романов лично придет на встречу при условии, что там буду присутствовать я, а от Службы безопасности — Сучугов.

— Это заместитель начальника? Толковый парень, толковый, — одобрительно закивал головой генерал. Особенно толково Сучугов проявил себя в деле Васи Задорожного, однако и об этом Дарчиев не стал упоминать вслух, следуя инстинкту самосохранения.

— Так сам Романов захотел? Странно... С чего это он вдруг воспылал доверием к Сучугову?

— Кажется, они как-то беседовали. Сучугов показался Романову порядочным человеком.

— Ну пожалуйста, пожалуйста...

— Встреча должна произойти на открытом людном месте.

— Это уже третье условие, — проявил математическую хватку генерал. — Впрочем... Это пусть Служба безопасности занимается деталями.

Начальник Службы безопасности выслушал Дарчиева и согласился на все детали. Уже наедине со Стрыгиным начальник СБ позволил себе довольно ухмыльнуться.

— Жену привести... Да хоть Аллу Пугачеву, лишь бы сам Романов показался хотя бы на минуту. Больше нам и не надо. Сучугов обеспечит...

Полчаса спустя Сучугов выслушал начальника СБ.

— Хорошо, — сказал он. — Людное место — не помеха. У нас другая проблема.

— Какая? — нахмурился начальник, только что заверивший Стрыгина, что операция пройдет как по маслу.

— У Романова больше нет жены, — сказал Сучугов и кивком головы подтвердил то, о чем подумал начальник Службы безопасности.

Это было за двадцать часов до назначенной встречи с Борисом Романовым.

Дровосек: все под контролем (2)

И вот тогда он решил: "А ну ее на хер! Раз и навсегда! «Ее» подразумевало и персонально Боярыню Морозову, и работу в команде вообще.

Несколько секунд он обалдело смотрел вслед отъезжающей машине, а потом подбежал к Монголу, который — поистине редкий момент — выглядел растерянным.

— Это, блин, что еще за... Это что еще с ней за загибоны?!

— Наверное, так надо, — подал голос Карабас, но его-то никто не спрашивал, о чем Дровосек тут же и напомнил.

— Ты понимаешь? — продолжал допытываться у Монгола Карабас. — Ты — вот это — понимаешь?! Лично я — ни хера!

— Не буду тебя обманывать, — медленно произнес Монгол. — Но со мной тоже не консультировались. Если тебя утешит — мы оба с тобой в идиотском положении.

— Она сдурела, — сделал единственный возникший в его голове вывод Дровосек. — Она просто рехнулась... Она вытерла об нас ноги. Небось поехала к Шефу хвастаться, что это она все сама провернула! Вот сука! Вот зачем ей и нужна своя команда — чтобы было об кого ноги вытереть, чтобы было на кого все проколы свалить! Если бы она сама по себе пахала, то сваливать было бы не на кого, а тут — как в прошлый раз — если пошло что-то через пень-колоду, то на тебе, Дровосек, по хлебалу! Ты назначаешься сегодня виноватым!

— Как ты много говоришь, — неодобрительно покачал головой Монгол. — И очень громко. А эта квартира у нас считается конспиративной. Какая же это конспирация, если ты стоишь под окнами дома и рассказываешь всем желающим о своих проблемах?

У Дровосека не было сегодня настроения выслушивать поучения от кого бы то ни было, в том числе Монгола.

— А ну вас всех на хер! — с чувством сказал он. — Одна обо всех ноги вытирает, другому, — он покосился на Монгола, — другому это по кайфу, потому что он то ли трахнуть мадам хочет, то ли карьеру делает... Третий...

Про Карабаса он вообще не нашел что сказать, плюнул, сунул руки в карманы куртки и решительным шагом двинулся со двора.

Метров через семь-восемь он остановился, обернулся и сказал, мало заботясь о конспирации:

— Между прочим... Все ломали голову, кто же на нас стучит. А куда вот сейчас Морозова повезла этого гаврика? А вдруг как в «Рослав» прямой дорогой? И отвадят ей там за это кучу бабок, а мы будем ходить как придурки... Вот!

— Ты куда собрался? — Монгол пропустил мимо ушей слова насчет кучи бабок за гаврика и спросил о главном, потому что посетившая Дровосека шиза и вправду могла его завести далеко. Учитывая завтрашний обмен, это было совсем некстати.

— Меня нет! — объявил Дровосек. — Я уехал, так всем и скажи! В Митино уехал, подруга у меня там. Вы меня задол-бали, и я уехал...

Монгол сказал ему в спину что-то успокаивающее и примирительное, однако никакого воздействия эти слова не оказали, и Дровосек скрылся из виду.

— Черт-те что, — сказал Монгол, забираясь в «уазик». Он едва сдерживал обуявшую его злость, но, в отличие от Дровосека, он ее все-таки сдержал.

— Митино, — пожал плечами Карабас. — Далось ему это Митино...

Но поехал Дровосек совсем не в Митино.

Парамоныч: лажа

Он открыл дверь своим ключом и предупредительно крикнул в дверной проем:

— Олеся, это я...

Парамоныч закрыл за собой дверь, разулся и потащил было пакет с продуктами на кухню, но тут навстречу ему вышел коротко стриженный парень в кожаной куртке. «Не местный», — автоматически отметил Парамоныч.

— А это мы, — сказал парень, возникший за спиной Парамоныча. — Проходи, не стесняйся. Чувствуй себя как дома.

— Без проблем, — сказал Парамоныч, отчаянно сожалея об оставленном в машине ружье. — Знаете, ребята, это вообще-то не моя квартира, я ее продаю...

— Мы знаем.

— Так что если есть интерес...

— У нас тут совсем другой интерес, — сказал один из парней. — Ты проходи в комнату, садись...

Парамоныч вздохнул и потащился в комнату, сел на кровать, обняв свой продуктовый набор и настроившись на неприятное развитие событий.

— Где Романов? — спросили его.

— Какой Романов? — прикинулся дурачком Парамоныч. — У меня тут девчонка знакомая жила, это да, а вот Романовых никаких здесь не было...

Парни переглянулись, один из них достал мобильник, набрал номер и пожаловался кому-то далекому:

— Мы тут уже дождались одного... Дурака валяет. Что? А, ну как скажете... А потом? Понятно.

Парамоныч с интересом ждал завершения этого разговора, и парень не замедлил с объявлением результатов:

— Знаешь что? Мне велели из тебя вышибить информацию про Романова...

— Какие вы тут серьезные, — покачал головой Парамоныч. — Чего вышибать-то? Я и так все скажу. Был у меня Романов, просился на квартиру, да только я его не пустил. И он ушел. Куда — не знаю.

После этих слов Парамоныч слетел с кровати, сброшенный ударом ноги в лицо. Лежа на полу, среди высыпавшихся из пакета продуктов, Парамоныч понял, сплевывая кровь из разбитого рта, что эти парни нравятся ему даже меньше, чем он думал вначале.

— Не надо нам мозги трахать, — посоветовал кто-то сверху. — Или скажешь, где сейчас Романов, или будешь летать по квартире как футбольный мячик...

Летать — это была хорошая идея. Парамоныч схватил вылетевшую из пакета консервную банку — «Скумбрия в томатном соусе», — и та полетела в голову одному из парней. На второго Парамоныч полетел сам, сопровождая внезапную атаку диким ревом, похожим как на звук летящей ракеты, так и на боевой клич сарацин.

Примерно через минуту сотруднику рославской СБ удалось скинуть с себя озверевшего Парамоныча, двинув ему ногой в живот. К этому же моменту пострадавший от рыбных консервов пришел наконец в себя, вытер кровь с глаз и схватился за пистолет. Увидев это, Парамоныч окончательно потерял над собой контроль, поскольку ненавидел, когда на него направляли огнестрельное оружие. Последнего человека, который угрожал ему пистолетом, Парамоныч задушил, а потом закатал в асфальт. Борис Романов даже не мог представить себе, насколько изменился в Балашихе его бывший однокурсник.

Парамоныч с блеском использовал знание местности, то есть данной квартиры. Он протянул правую руку, ухватился за дверцу стенного шкафа и с силой дернул ее — дверца оказалась в руках у Парамоныча, а затем она оказалась уже на голове у парня, схватившегося за пистолет. Потом вместе с самим парнем и его пистолетом дверца оказалась на полу, причем она накрывала сверху и парня, и его оружие.

Второй рославец встал напротив Парамоныча в какой-то особо эффектной стойке из восточных единоборств, но этой изощренной технике была противопоставлена гениальная простота — Парамоныч отступил на кухню, где схватил с плиты чайник с водой и запустил им в своего противника. Промахнуться в узком коридоре между кухней и прихожей было невозможно, вот Парамоныч и не промахнулся. Парень с воплем отскочил назад, но вслед за чайником подоспел и Парамоныч со своими кулаками. Пару минут спустя Парамоныч, испытывая легкое головокружение от пропущенного удара в лоб, тем не менее сидел верхом на противнике и ритмично колотил того затылком об пол.

Через какое-то время уши врага выскользнули из пальцев Парамоныча, с глухим стуком голова обидчика упокоилась на паркете. Парамоныч слез с неподвижного тела, кое-как встал на ноги и обхватил неоднократно ушибленную голову руками, чтобы собраться с мыслями...

Мысли все-таки пришли, хотя и не так быстро, как хотелось. И главная была о том, что Парамонычу надо не столько мутузить двоих заезжих козлов, сколько выяснить, куда делась из квартиры Олеся Романова, порученная заботам Парамоныча.

— Ох ты, — сказал себе Парамоныч, анализируя эту мысль. Потом он пнул пару раз того парня, которого недавно бил головой об пол — теперь Парамоныч пинал его не затем, чтобы доставить боль, а затем, чтобы поговорить. Но лежащий на полу на предложение поговорить не отреагировал. Тогда Парамоныч вытащил из-под двери второго непрошеного гостя, предварительно забрав его пистолет себе. Этот парень вроде был покрепче, и на вопросы Парамоныча, подкрепленные тонизирующими пощечинами, он промычал нечто вроде:

— На базу... На базу ее отвезли...

— Да кто ж вас просил ее на базу везти, а? — сокрушенно заметил Парамоныч и хотел было вломить парню промеж глаз, но вовремя спохватился, выспросил у бедняги, где именно находится база, а уж после этого вломил...

Затем Парамоныч подобрал с пола мобильник и позвонил в риелторскую контору, чтобы сообщить — в ближайшие пару дней его в городе не будет, у него возникли срочные дела в Москве. В агентстве выразили неземное сожаление по этому поводу, поскольку именно сегодня заходила группа очень солидного вида клиентов, интересовавшихся всеми парамонычевскими квартирами.

— Неужели? — Парамоныч посмотрел на два тела, валявшихся в квартире. — Ну, кажется, эти клиенты меня уже нашли. Теперь у нас будут долгие и упорные переговоры по поводу цены...

Потом Парамоныч позвонил по другому номеру — на мобильный своему другу Васе. Судя по звону железа, Вася упорно качал мышцы. Это было одно из двух занятий, в которых Вася достиг значительных успехов.

— Вася? — сказал Парамоныч, держа в руках трофейный мобильник. — Вася, ты не прокатишься со мной до Москвы? Да мне тут поручили одно дело, а я лажанулся... Крупно, Вася, крупно. Ну тогда давай часа через три. Я за тобой заеду... Как раз я к этому времени закончу свои дела, — покосился Парамоныч на два тела.

Он отключил мобильник и задумался о том, где ему взять упаковочного материала для двух продолговатых предметов примерно ста восьмидесяти сантиметров в длину... Впрочем, это не было большой проблемой. В компании с Васей вообще больших проблем быть не могло, потому что вторым занятием, в котором Вася сильно преуспел, было делать людей поразительно сговорчивыми.

Или мертвыми.

Дровосек: все под контролем (3)

В этом лесу, глухом и лишенном следов человеческого пребывания, можно было, наверное, при желании запросто отыскать и избушку на курьих ножках, однако Дровосек нашел здесь другое — джип Монстра. Потому что он это искал.

Дровосек старался ступать бесшумно, чтобы нагрянуть внезапно и тем самым еще больше подавить растерянного Бурмистрова, еще больше убедить того в своей силе, в бесполезности всяких уверток и игр в наивных попытках обмануть Дровосека.

— Привет, — сказал Дровосек, возникая возле джипа. Бурмистров, как и ожидалось, испуганно вздрогнул и выронил сигарету. — Что ты так напрягся? Это же я... Как и договаривались.

— Ага, — дернул подбородком Монстр.

— Ты готов? В смысле, принес все, что я просил?

— Д-да, — сказал Монстр.

— И где это?

— Там, в машине...

— Я хочу посмотреть, — сказал Дровосек, снисходительно поглядывая на озабоченного маленького человечка. — Просто посмотрю, что у тебя там. Можно?

— Конечно... — Монстр открыл дверцу джипа и полез внутрь. Сначала он исследовал переднее сиденье, потом виновато оглянулся на Дровосека и перелез назад, что-то бормоча себе под нос и лихорадочно обшаривая салон джипа.

Дровосек, не теряя общего благодушного расположения духа, подумал: «Ну вот еще не хватало, чтобы этот придурок оставил документы дома... Мне они нужны сегодня, потому что сегодня все это сыграет лучше всего. Сегодня эти документы ударят как бомба! Пока там Морозова возится со своим Романовым и пытается что-то из него высосать...»

Тут Дровосек не выдержал и хихикнул, представив неприличную картинку с участием мадам и беглого рославского компьютерщика.

«Это еще бабушка надвое сказала — будет от Романова толк или нет... А тут нате вам — готовые сведения плюс готовый рославский специалист по тайным финансовым операциям, за которым не нужно бегать по Москве, не нужно ездить в Балашиху... Вот он, насмерть перепуганный и готовый разболтать все на свете. Хорошо бы еще посадить его в мешок и вывалить перед изумленным Шефом. Это было бы очень эффектно, но где сейчас взять такой мешок? Да и охрана в офисе не пропустит с мешком на плечах. Так что обойдемся без эффектов, просто умоем Морозову по полной программе. Это будет для нее такой сюрприз, от которого она не скоро оправится...»

Дровосек все рассчитал точно: в девять утра он встречается с Бурмистровым, а в девять пятнадцать, после просмотра привезенных документов, лупит Бурмистрова по кумполу, укладывает его в машину и везет в главный офис «Интерспектра», где сдает пораженному Шефу. Потом Дровосек обговаривает с Шефом условия своей дальнейшей карьеры, размер премии... Тут также светит как минимум своя собственная команда, а может, что и покруче. К одиннадцати это закончится, и втайне торжествующий Дровосек поедет на «Профсоюзную», где намечено проведение обмена романовской жены на подписку о молчании самого Романова. Вся эта затея представлялась Дровосеку весьма сомнительной: «Рослав» наверняка подтянет значительные силы, чтобы захватить Романова, Морозовой придется постараться, чтобы положить рославских боевиков и не зацепить самого Романова с женой... Вилами на воде был писан успех этой операции, даже если для «Рослава» выход Морозовой и компании из-за спины Романова будет неожиданным.

Больше всего светило шансов, что возле «Профсоюзной» в полдень произойдет натуральная бойня, и это будет провал Морозовой, а по контрасту с этим провалом будет еще ярче и сильнее самоличный триумф Дровосека, который он сотворил один... То есть почти уже сотворил. Немного осталось.

— Ну, нашел? — нетерпеливо поглядывая на часы, спросил Дровосек.

— Ага, — раздалось из джипа, и некоторое время спустя Бурмистров пыхтя выбрался наружу, держа в руке зеленую папку. Дровосек едва не выхватил было ее у компьютерщика, но сумел сохранить самообладание и застыл, скрестив руки на груди.

— Вот, — сказал Монстр. — Вот она. Папка...

— Ну, так давай ее сюда...

— Ага, — сказал Монстр, но почему-то не поспешил выполнить просьбу Дровосека. Он как-то странно переминался с ноги на ногу, вертел головой... Дровосек решил, что все это от излишнего волнения.

— Ты давай не напрягайся, — дружелюбно посоветовал он Бурмистрову и выдернул папку у него из пальцев. Бурмистров сморщился, как будто на приеме зубного врача.

— Посмотрим, — сказал Дровосек и раскрыл папку. Бурмистров отступил к джипу, однако Дровосек этого не заметил, так как был поглощен содержанием папки.

— Это... Это что? — Дровосек склонился над листами, не понимая или не веря увиденному. — Это разве то, что я просил?!

Дровосек совершенно точно знал, что это не то. Вместо цифр и названий банков, фамилий и сумм перед ним были какие-то схемы — Дровосек сообразил, что это схемы коммуникаций жилого комплекса «Славянка». Он это не заказывал — абсолютно точно! — но к тому же он не мог понять, как дерганый, напуганный Бурмистров смог раздобыть эти схемы, которые явно в коридорах «Рослава» не валялись... Дровосек только хотел спросить об этом Бурмистрова, но тут за спиной Дровосека щелкнула, обломившись, ветка, Монстр прилип спиной к своему джипу, а потом сполз вниз, оставив на машине темный след.

Задавать вопросы больше было некому. Самое интересное заключалось в том, что Дровосек был уверен — он Бурмистрова не убивал. Кто-то другой это сделал.

Дровосек увидел — кто.

Морозова: четвертый этаж

За двадцать минут до пятничного полудня, стоя на четвертом этаже ремонтируемого здания в полукилометре от станции метро «Профсоюзная», Морозова была спокойна.

Больше это нельзя было сказать ни про кого. Ни про заметно нервничавшего в преддверии встречи с женой Бориса Романова, ни про угрюмого Монгола, еще не забывшего вчерашней выходки мадам, ни про откровенно страдавшего здесь Карабаса — который никогда не забывал напомнить, что он просто водитель, а стало быть, всякие вот такие стрелки-разборки совсем не про него...

— Я совсем не так себе это представлял, — сказал Романов, покачиваясь на носках и пытаясь таким образом все-таки выглянуть в окно: подходить ближе Морозова ему запретила.

— Интересно — как? — спросила невозмутимая Морозова, не потому, что ей это было действительно интересно, а потому, что нужно было разговаривать с человеком, который сейчас пойдет на встречу с Челюстью, нужно было поддерживать в нем душевное равновесие, уверенность в себе и тех людях, что за ним стояли...

— Я думал, будет много людей со всякими приборами... Те же снайперы... Что-то я не вижу снайперов! — критически заметил Романов тоном, каким в ресторане гурман говорит: «Что-то это мясо не слишком хорошо прожарено!»

— В том-то и весь фокус, — сказала Морозова. — Чтобы их не было видно. На фиг нужны такие снайперы, если их все видят. Правда? — посмотрела она на Монгола. Монгол молча кивнул.

— А ОНИ? — продолжал беспокоиться Борис. — ОНИ своих снайперов не приведут?

— Нет, — уверенно ответила Морозова. — Они же не подозревают, с кем имеют дело. Они думают, что на встречу придет просто один издергавшийся, уставший бояться мужик. Они думают, что можно будет просто показать этому мужику ствол и сказать «Пошли!», и тогда мужик пойдет с ними. Ну, там поставить еще пару человек вокруг места встречи, чтобы мужик никуда не дернулся... Вот и все. Подгонят машину, посадят и увезут.

— Ясно, — Борис криво усмехнулся. — Это ОНИ так думают... А на самом деле...

— На самом деле, — Морозова не упустила случая еще раз обрисовать Романову всю стоящую за ним мощь, — на крыше этого дома, там, правее, и на крыше соседнего дома — пятеро снайперов. В квартале отсюда стоит микроавтобус, и там сидит восемь стрелков, обученных ведению боя в городских условиях. В самом кафе, в служебном помещении, сейчас находятся еще трое наших людей, которые выйдут на террасу по моей команде, — Морозова повернулась, и Борис смог еще раз увидеть выступающую из воротника морозовской куртки металлическую дугу, заканчивающуюся микрофоном. — Они выведут вас, вашу жену и Дарчиева через черный ход во двор кафе, где уже стоит другая машина. Если товарищи из «Рослава» попытаются вас задержать, мы откроем огонь. Мы постараемся избежать ненужных жертв, но сами понимаете, Борис, для нас сейчас главное — это вытащить вашу жену. Ваша семья должна воссоединиться, и только тогда, с душевным спокойствием, вы сможете выступить против «Рослава» хоть письменно, хоть устно... Вы будете уверены в безопасности своей семьи. Это ведь так важно.

— Да, — согласился Романов и в десятый раз за последние пять минут посмотрел на часы. — Мне не пора?

— Минутку... — Морозова осторожно приблизилась к окну и взглянула вниз, через дорогу, где на открытой террасе кафе «Зазеркалье» сидели несколько человек. Было довольно странно видеть, что при не слишком теплой погоде эти люди предпочли разместиться не в основном зале, а снаружи. Однако именно таким было условие проведения встречи, выдвинутое Борисом Романовым, а Романову это условие продиктовала Морозова. Так что теперь на террасе сидели...

— Один определенно Дарчиев, — сказала Морозова. — Длинное пальто, седые волосы... Второй... Второй — Челюсть. По крайней мере, похож. Монгол?

Монгол подошел к окну, на секунду поднес к глазам бинокль, тут же опустил и утвердительно кивнул:

— Он...

— Борис Игоревич, — обернулась Морозова к напрягшемуся как струна Романову. — Там с ними сидит какая-то женщина... Но я не могу точно сказать, ваша это жена или нет. Возьмите бинокль и посмотрите, только быстро, чтобы снизу не заметили блики на окулярах...

Романов решительно шагнул к окну, но смотрел он вниз все же не секунду и две, а дольше и опомнился в тот миг, когда Морозова тронула его за плечо.

— А? Ах да... Это она. Это Марина.

— Хм, — Морозова как будто даже удивилась. — Ну что же... Тогда начнем. Ни пуха ни пера, Борис Игоревич...

— К черту! — почти выкрикнул Романов, кинувшись к лестнице. Монгол и Карабас, которые должны были вывести Бориса наружу, едва поспевали за ним.

Пару минут спустя Монгол поднялся к Морозовой. Он встал за ее спиной, ни о чем не говоря и ни о чем не спрашивая, но Морозова и так знала смысл этого молчания.

— Я не знаю, что с Дровосеком, — сказала она, следя за тем, как Романов движется по тротуару и подходит к пешеходному переходу. — Честное слово.

— Ты звонила ему?

— Точно так же, как и тебе. Назвала ему место и время. Я не знаю, почему он не пришел.

— Почему именно здесь?

— Помнишь, две недели назад мы готовились к устранению какого-то деятеля из Пскова? Потом скомандовали отбой, но площадку я уже присмотрела — так не пропадать же добру. Через неделю строители переберутся уже в эту часть здания...

Романов перешел дорогу и приблизился к пятиступенчатой лесенке, которая вела на террасу. Люди за столиком повернулись в его сторону.

— Где Карабас? — спросила Морозова.

— Он караулит вход с нашей стороны... Все идет по плану? Ты меня уже не посвящаешь в план операции, поэтому остается только спрашивать...

— Ты обиделся на вчерашнее? А что остается делать, когда кто-то из четверых стучит в «Рослав»? Я не имела права потерять Романова прошлой ночью, и я могла доверять только себе. И я его не потеряла, как видишь...

— Что у него за сумка на плече? — спросил Монгол, чтобы отвести разговор от своих обид и взаимных подозрений. — Что он там таскает?

— Ну, наверное, зубную щетку, полотенце... Ах да, там у него еще игрушка.

— Какая игрушка? — удивился Монгол.

— Мягкая. Обезьянка. Говорит, это его талисман.

— Детский сад какой-то, — проворчал Монгол. — Между прочим, я тоже снайперов не засек. Здорово они навострились, сволочи...

— Они оценят твой комплимент, — улыбнулась Морозова.

Романов сел за столик. Морозова на миг поднесла бинокль к глазам, и ей показалось, что у Бориса растерянное лицо. А может, ей это только показалось...

— Мне показалось? — Это спросил Монгол, и Морозова отошла от окна.

— Что тебе показалось?

— Снизу — шаги.

— Карабасу надоело торчать там в одиночестве...

— Там как будто несколько человек... Ну точно! — Он удивленно посмотрел на нее. — Кто-то поднимается... Это твои люди? Это так по плану?

— У меня очень приблизительный план, — сказала Морозова, скрестив руки на груди. — Так что я сама не знаю, кто там поднимается. Сейчас увидим.

— Ты сдурела?! — Монгол заглянул ей в глаза и увидел там ледяное спокойствие, от которого ему стало не по себе.

— Сейчас мы все узнаем, — сказала Морозова.

— А Романов?! — Монгол ткнул пальцем в сторону окна. — Он же — там! И жена его — там! Их нужно вытаскивать! Почему ты не даешь команду? В чем дело?!

В этот миг шаги стали совсем близкими, Монгол обернулся в сторону лестницы, поспешно заталкивая правую руку под куртку, к наплечной кобуре...

Их было четверо, и, увидев первого из них, рука Монгола замерла, а потом медленно выскользнула из-под куртки.

— Ты? — недоверчиво разглядывал Монгол вошедшего. — Какого черта ты здесь делаешь?! Или, — он посмотрел на Морозову, — или он с тобой?

— Нет, — сказала Морозова. — Он совсем не со мной...

Челюсть: охотник на тропе (6)

Утром в пятницу ему позвонил генерал Стрыгин, и это само по себе было хорошим предзнаменованием. Это свидетельствовало о внимании с самого верха, так что было бы достаточно и простого пожелания успеха, но Стрыгин этим не ограничился.

— Значит, сегодня в двенадцать часов дня? — спросил генерал.

— Да, — сказал Челюсть, хотя на языке вертелось: «Так точно!» Еще бы щелкнуть каблуками, да только бесполезно — Стрыгин не увидит.

— Ты возьмешь этого Романова?

— Да...

— Тебе ничто не помешает? И никто не помешает?

— Я принял меры.

— Что ты собираешься с ним делать, после того как возьмешь?

— Думаю, что будет несчастный случай. Ему все равно уже невозможно доверять.

— Правильно, — сказал генерал. — А его семья?

— С женой уже произошел несчастный случай... А дочь находится у нас. Думаю, будет разумно определить ее в один из наших интернатов.

— Разумно, — согласился Стрыгин. — И вот еще что... Какую роль там играет господин Дарчиев?

— Романов выбрал его в качестве посредника... Дарчиев также будет присутствовать на встрече. Как бы гарантировать Романову, что все происходит согласно его условиям.

— Хм... Тот факт, что Романов выбрал именно его в посредники... Мне это кажется подозрительным. Во всяком случае, это говорит не в пользу Владимира Ашотовича. К нему уже и раньше были претензии, так что, может быть, наступил подходящий повод, чтобы...

— Еще один несчастный случай? — предположил Челюсть.

— А не слишком много?

— Нормально, — уверенно заявил Челюсть, поскольку в голосе генерала желание устроить несчастный случай с Дарчиевым слышалось даже сильнее, чем когда речь шла об изменнике и дегенерате Романове. — И у нас будет еще один приятный момент...

— Ну-ка...

— В отделе Дарчиева работал еще один специалист, фамилия — Бурмистров. Так вот, этого Бурмистрова взялся шантажировать человек из Службы безопасности «Интерспектра», требовал ни много ни мало схему жизнеобеспечивающих коммуникаций жилого комплекса «Славянка», чтобы провести там какую-то диверсию. То ли пустить газ, то ли устроить взрыв. Бурмистров вовремя обратился к нам, мы взяли операцию под контроль. К сожалению, во время очередной встречи человек из «Интерспектра» застрелил Бурмистрова, видимо, не хотел платить деньги за информацию. Нашим людям пришлось устроить погоню, в результате человек из «Интерспектра» тоже погиб... Я думаю, при соответствующей подаче в средствах массовой информации вся эта история может серьезно прогреметь.

— Верно, — согласился генерал. — Упускать такой мате; риал не стоит. А что... Вся эта история уже случилась или только случится?

Челюсть посмотрел на часы:

— Она происходит буквально сейчас. В эти минуты.

— Когда она произойдет... — сказал генерал вкрадчиво. — И когда произойдут все вот эти несчастные случаи, о которых мы сейчас говорили... Вот тогда заходи ко мне. Поговорим о перспективах. Потому что всегда нужно думать о перспективах. Ты понимаешь?

Челюсть понимал. Он положил трубку, едва не задыхаясь от счастья. Все испортила секретарша, которая подловила его уже в тот момент, когда он выходил из кабинета, чтобы ехать на «Профсоюзную».

— Какой-то странный факс, — сказала она. — Посмотрите сами...

Челюсть взял лист в руки. «Деньги должны быть выплачены нам в течение двадцати четырех часов. Иначе вся ответственность ляжет на вас лично. Больше напоминаний не будет».

Лист был разорван на четыре части и выброшен в мусорную корзину.

— Что-то серьезное? — спросила секретарша.

Вместо ответа Челюсть хлопнул дверью, выходя в коридор. Серьезное... Банда подмосковных дебилов, возомнивших себя невесть кем... Им плакать от счастья нужно, радоваться, что перепала работа от серьезной организации, что появилась возможность быстро и просто заработать деньги. Но они не плачут от счастья, они едва не проваливают все дело, а потом начинают бомбить своего благодетеля наглыми звонками. Деньги... Кто мешал им взять деньги в вагоне? Они лежали там и только ждали, когда их возьмут. Их, наверное, и взяли. А потом, как водится в бандитской среде, поцапались между собой, разбежались, кто-то уволок деньги, остальным они не достались, и теперь эти остальные не нашли ничего умнее, как запросить с «Рослава» еще двадцать штук. Слишком жирно, мальчики. Это просто ваше дебильное счастье, что сейчас голова господина Сучугова занята другими проблемами — Романов, Парамоныч, Дарчиев, светлые перспективы, Бурмистров, неявная тень «Интерспектра» за всем этим... Только это и удерживает господина Сучугова от того, чтобы разозлиться на всю вашу подольскую братию и спустить собак по полной программе, чтобы вы даже забыли, как это произносится: «Двадцать тысяч долларов», чтобы только шепелявили, выплевывая сломанные зубы... Это все равно что забулдыжного слесаря-сантехника из забулдыжного РЭУ позовут в Кремль поменять прокладку на кране, а он потом начнет вопить на весь свет, что его незаменимые услуги недостаточно хорошо оплатили... Заткнись, ублюдок. Двадцать четыре часа... Через двадцать четыре часа тебе будет больно, если ты не заткнешься. Тебе будет больно.

Не мне.

Дарчиев: красота и своевременность

Владимир Ашотович приехал к «Зазеркалью» раньше остальных. Он никогда прежде не бывал в этом заведении, поэтому не отказал себе в удовольствии поначалу просто посидеть в зале, посмотреть меню, попринюхиваться к запахам из кухни, чтобы потом составить мнение: потерял ли он что-то, никогда не заезжая в «Зазеркалье»? Пять минут хватило, чтобы понять — потери составляли ноль целых ноль десятых. «Зазеркалье», судя по всему, являлось обычной забегаловкой, где блюда наскоро разогревали в микроволновке, а кофе — какой ужас — готовили, просто разводя кипятком ложку растворимого «Нескафе». Дарчиев поглядел на все это убожество, поморщился, но потом все же попросил, чтобы на террасу ему вынесли чашку кофе со сливками и вазочку крекеров. Кофе поможет ему согреться, а методичное неторопливое поедание крекеров избавит от излишней нервозности.

Дарчиеву нравилось, как он сидит здесь — закинув ногу на ногу и выставив вперед безупречно начищенный правый ботинок, расстегнув верхнюю пуговицу пальто, чтобы было видно кашне... Дарчиеву нравилась та роль, которую он здесь играл, — независимый посредник, который сводит две стороны для важной встречи. Он не считал себя находящимся на стороне «Рослава» (после всех последних событий и после тягостных воспоминаний о Васе Задорожном ему трудно было ассоциировать себя с этой бандой убийц и тупоголовых генералов). И тем более он не был на стороне «Интерспектра». Отчасти он сочувствовал Борису — парень сделал глупость, но он все равно заслуживал помощи. И уж совсем никуда не годится впутывать в подобные дела женщин. Женщин и детей. Марина должна была вернуться к мужу и к дочери.

Такова была изначальная мотивация Дарчиева, но затем в нее вкрались некоторые поправки.

Он стал задумываться о будущем. Ну хорошо, он сыграет эту безусловно красивую роль, нарушив бессмысленную серость будней, сомкнувшуюся вокруг него в последние дни... А что дальше? Генерал Стрыгин сказал, что ему подыщут приличную должность — чтобы он не проиграл по деньгам. Ему дадут еще одну подачку — словно алименты за давно закончившийся роман... Это унизительно, но выгодно. Это выгодно, но это унизительно. В разные моменты жизни человека важным оказывается то факт выгоды, то факт унижения. И Дарчиев задумался о том, что же важно для него... Что важно для мужчины, вступившего на пятый десяток своего земного существования, у которого, помимо седины, горьких воспоминаний и некоторого количества денег на банковском счете, пожалуй, не было ничего, заслуживающего упоминания... Что важно? И как долго это будет для него важным?

Стрыгин дал это обещание еще до того, как Дарчиев завел разговор о Романове и объявил о своем участии в этой встрече. Как отнесся ко всему этому генерал? Вряд ли с пониманием, вряд ли с благожелательностью. Скорее всего это усилило антипатию Стрыгина к Владимиру Ашотовичу, антипатию многолетнюю, которая базировалась на стойкой неприязни генерала к людям иной сексуальной ориентации и на столь же твердой уверенности, что Дарчиев — опасен. Потому что может снова попытаться подчинить своему влиянию генеральского сына, потому что может разболтать об их связи, потому что может решиться на шантаж... Генерал убрал сына подальше и предотвратил шантаж, держа Дарчиева на достаточно высокой зарплате, не снижая эту зарплату, несмотря ни на что. Несмотря ни на Васю Задорожного, ни на Романова...

Однако все это не могло длиться вечно. Должен был найтись кто-то молодой и жесткий, кто предложил бы генералу просто избавиться от Дарчиева. Банальная автомобильная катастрофа — и нет проблемы. Или — если бы не стало самого генерала, возраст все-таки солидный — тот же молодой и жесткий враз задвинул бы Дарчиева в самый дальний и темный угол служебной лестницы «Рослава». Или выкинул бы на улицу. И это стало бы одновременно унизительным и невыгодным событием.

Обдумав все это, Дарчиев пришел к выводу, что Боря Романов сделал не такую уж глупость — он сбежал из проклятого места. Воровать деньги и связываться с конкурентами было уже излишним, но сама идея взять и уйти... Это было неплохо. В связи с этим Дарчиев даже вспомнил о своей заветной мечте, которую он лелеял до скупых мужских слез по бессонным ночам, зная, что она никогда не сбудется... Или — все-таки?

Он тоже захотел уйти, но не просто уйти, а уйти красиво. И слегка хлопнув при этом дверью.

Поэтому внутренний карман пальто Владимира Ашотовича был оттянут значительной тяжестью лежавшего там предмета.

Поэтому Владимир Ашотович настоял на том, чтобы «Рослав» на встрече представлял некто Сучугов по прозвищу Челюсть.

Красота и своевременность — вот что действительно важно.

Борис Романов: сто пятьдесят метров

— Вперед, — сказал ему парень по прозвищу Монгол и подтолкнул Бориса на улицу. — Все будет в порядке...

Бессмысленно было гадать — верить Монголу или нет, будет все в порядке или не будет: нужно всего лишь пройти вперед метров сто пятьдесят, перейти дорогу, подняться на террасу и сесть за столик, где — это Борис видел даже отсюда — сидели двое мужчин и одна женщина. Нужно просто сделать все это — и там сразу будет понятно, выиграл Борис или проиграл.

Странно, но, несмотря на все разговоры с Морозовой, несмотря на все рассказы о снайперах, тренированных стрелках и спрятанных в укромных местах машинах, у Бориса не было железобетонной уверенности в успехе.

И, преодолевая трудные сто пятьдесят метров, отделявшие его от Марины, отделявшие его от окончательного узнавания своей судьбы, Борис надеялся не только на снайперов, не только на Морозову и ее людей, не только на свою призрачную удачу — на всякий случай, перед тем как перейти дорогу, Борис расстегнул сумку и погладил маленькую коричневую обезьянку, купленную им когда-то в Александровском саду в надежде на светлое будущее.

Борис перешел дорогу, поднялся по лестнице на террасу и подошел к столику. Чуть напряженный элегантный мужчина с седыми волосами — это был Дарчиев. Коротко стриженный человек с тяжелым взглядом — это Сучугов, он же Челюсть. Женщина, сидевшая между ними, — Марина Романова.

Она подняла глаза, посмотрела на Бориса... И не узнала его.

Часть V

Катастрофа

Дровосек: все под контролем (4)

Когда он увидел, что Бурмистров на миг прилип к джипу, а потом сполз вниз, на подмороженную за ночь траву, бледнея лицом и тонко дрожа кончиками пальцев, то однозначно и быстро понял: триумфа не будет. Кто бы ни были те люди, что сходились с разных сторон к джипу, они убили Бурмистрова, убили тот сюрприз, который нужно было вытряхивать из мешка перед лицом удивленного Шефа... Все теперь теряло смысл, и в сердце Дровосека умерла надежда и поселилось черное отчаяние, это отчаяние вбросило в кровь Дровосека злобу, яростную злобу на тех людей, что отняли у него триумф, праздник, победу, надежду на будущее...

Эта злоба швырнула Дровосека на землю в секунду, когда пули, пущенные ему в спину, уже повисли в воздухе, но не достигли еще своей цели. Словно раскаленную колючую проволоку протащили по боку Дровосека, когда он рывком втащил свое тело под джип, левым локтем вгрызаясь в почву и таща себя вперед, а правой рукой вырывая «Макаров» из-за пазухи...

Он выскочил из-под джипа с другой стороны и тут же шарахнулся вбок, уходя от выстрела в упор. На таком расстоянии можно было драться и на ножах, пистолет же становился оружием гарантированного убийства. Дровосек почувствовал горячий удар в правую щеку, сдирающий кожу и выпускающий наружу кровь, однако волновало его не это — он вытянул правую руку и дважды нажал на спуск. Результат заставил Дровосека хрипло рассмеяться — рослый мужик, только что пытавшийся отстрелить Дровосеку ухо, сграбастал две пули в грудь и живот, попятился назад, сел на землю, чтобы вдоволь напитать ее своей кровью.

Стреляли с других направлений, стреляли в джип, по стеклам джипа — но количество пуль не имело значения, имело значение лишь количество людей, жавших на спусковые крючки в попытках завалить Дровосека. Дровосек увидел по другую сторону джипа двоих и выпустил по обоим шесть или семь пуль, веером, скорострелом, чтобы козлы поняли, что он еще в силе, чтобы испугались и попрятались. Пока они пугались, Дровосек поменял обойму.

Ему не впервой было попадать под пули, и он точно знал — чем скорее эту игру свернешь, тем вернее останешься жив. Иначе крови из ран выхлещет слишком много, он ослабеет и не сможет быстро двигаться. Тут-то они его и прищучат.

Дровосек не слишком грациозно прыгнул в сторону, подобрал пистолет убитого им стрелка и лег животом на прохладную землю. Те двое отсиживались за расстрелянным джипом, дорогой игрушкой, из-за которой так переживал Бурмистров. Он очень расстроился бы, увидев, во что превратилась его машина. Но, к счастью, он был мертв и гарантированно избавлен от расстройств. А раз так...

Дровосек задержал дыхание, постарался не сбить прицел — и трижды нажал на курок. Целился он не в людей. А те не поняли его мыслей, принялись палить в ответ, успели выстрелить по разу... А потом взорвался бензобак.

Дровосеку даже показалось, что он увидел две отлетающие от джипа в облаке огня и дыма темные человеческие фигуры... Машина стала совсем черной, и Дровосек отказался от мысли загнать ее какому-нибудь перекупщику. Разве что на металлолом годилась теперь эта воняющая куча горячего металла вкупе с резиной, пластиком и кожзаменителем... Человечиной не пахло, это совершенно точно.

Он поднялся, отмахиваясь рукой от назойливого дыма, вернулся к телу убитого им стрелка и выпотрошил его карманы. «Рослав Трейд Инкорпорейтед. Служба безопасности» — было выдавлено на небольшой книжечке ярко-красного цвета. Дровосек вздохнул. Вот тебе и праздник, вот тебе и победа... Он посмотрел на часы. Что ж, к Морозовой на «Профсоюзную» еще можно успеть, но нужен ли он там такой? И что скажет Морозова? Она ведь непременно скажет что-нибудь такое, после чего Дровосеку останется только пойти и повеситься от чувства собственной неполноценности.

Он рассовал пистолеты по карманам и нетвердой походкой двинулся в обход горящего джипа в сторону своей машины. Взглянув в сторону Бурмистрова, взрывной волной отброшенного от джипа, Дровосек мысленно высказал ему с укоризной: «Эх ты, дурак... Меня подставил и сам подставился. Мне-то не привыкать, а вот тебе это все как нож острый в сердце. Одного раза достаточно».

Бумаги с чертежами разметались по поляне, Дровосек наступал на них, перешагивал, шел по ним, будто по выложенной кем-то специально для него дорожке. Куда она вела? Скорее всего, никуда...

Туда же, в никуда, ушла и первая пуля, которую пустил по Дровосеку обожженный, оглушенный, но еще не успокоившийся стрелок. Он стоял на коленях, страшно тараща воспаленные глаза и тыча в Дровосека стволом пистолета. По его лицу была размазана кровь, текшая из носа и из ушей, так что Дровосеку стало даже немного не по себе, когда он повернулся на звук и увидел такое вот обгорелое чудо.

— Ух ты, — пробормотал Дровосек, ища какой-нибудь из своих пистолетов и понимая, что он делает это слишком медленно, но не чувствуя в себе сил ускориться. Получалось, что он просто стоял и ждал второго выстрела, а тот чумазый погорелец искал в себе силы еще раз нажать на курок.

— Сейчас, — пообещал стрелку Дровосек, хватаясь непослушными пальцами за рукоять «Макарова». Пистолет был почему-то липким, будто бы его измазали в крови. Чуть позже Дровосек сообразил, что так оно на самом деле и есть — и это его собственная кровь.

Дровосек напрягся и вытащил пистолет. В это время погорелец выстрелил во второй раз. Дровосек попытался понять, попали в него или нет, но ничего не понял и на всякий случай улыбнулся. Стрелок все еще держался в своей стойке, хотя и сильно пошатывался.

— Сейчас, — снова сказал Дровосек и вытянул руку с пистолетом, пытаясь совместить обрубок человеческой фигуры с мушкой. Когда ему это почти удалось, погорелец выстрелил в третий раз. Дровосек устало поморщился и сказал стрелку:

— Да заколебал ты, честное слово...

И сам нажал на спуск. Стрелок упал лицом в землю, то ли от пули Дровосека, то ли от собственной усталости.

— Давно бы так, — пробормотал Дровосек и внезапно ощутил, что земля становится все ближе и ближе, буквально встает на дыбы и летит кверху... Еще он почувствовал вкус крови на губах, еще он почувствовал стальной штырь, засевший у него в теле где-то в районе диафрагмы...

«Мне ведь еще нужно на „Профсоюзную“ сгонять», — подумал он, как будто собирался просто лечь и поспать.

Борис Романов: в ожидании снайперов

Марина подняла глаза, скользнула по Борису равнодушным взглядом и снова погрузилась в какие-то свои мысли. Борис замедлил шаг и остановился в паре метров от столика, не решаясь преодолеть это финальное расстояние. Он забыл о том, что на него сейчас смотрят из окна четвертого этажа, о том, что рассевшиеся по крышам снайперы напряженно ждут сигнала, разглядывая сидящих за столиком людей в свои оптические прицелы... Он хотел сейчас знать лишь одно — что эти гады сделали с его женой?!

— Борис Игоревич? — Человек по прозвищу Челюсть широко улыбнулся, как будто он был близким родственником Бориса или старым приятелем. На самом деле он был просто одной из тех сволочей. — Борис Игоревич, присаживайтесь... Мы же здесь как раз для того, чтобы посидеть и поговорить о наших делах. Давайте, не стесняйтесь. Вот и Владимир Ашотович поддержит разговор...

Дарчиев не улыбался, он просто пожал плечами, как бы говоря: «Ну да, я здесь, я поддержу разговор — а что мне остается делать?»

Марина же едва заметно вздрогнула, будто вышла из состояния оцепенения, снова подняла глаза на Бориса и прошептала:

— Привет...

Голос был тоже не ее. Борису захотелось схватить Челюсть за грудки, выволочь из-за стола и, пиная мерзавца в пах коленом, орать ему в лицо: «Что ты с ней сделал?! Что ты сделал с моей женой?!»

Но потом он подумал, что все это можно будет сделать иначе. В конце концов, есть специальные люди — во главе с мадам Морозовой, — которые наверняка смогут отпинать Челюсть куда профессиональнее, а стало быть, больнее. В конце концов, все эти вопросы можно будет задать в другой обстановке, без свидетелей, в закрытом помещении без окон, какие наверняка имеются в распоряжении корпорации «Интерспектр».

Борис сделал эти недостающие два шага, дернул на себя стул, сел и, глядя в глаза Марины — и опять-таки не узнавая их, — сказал, обращаясь только к жене и не видя никого больше:

— Все будет хорошо, все... Ты не волнуйся, сейчас мы уедем отсюда. С Олеськой все нормально, она нас ждет... Сейчас мы уйдем...

Марина неожиданно выдернула свою руку из его пальцев и испуганно взглянула на Челюсть:

— Разве это еще не все? Мне еще нужно будет куда-то ехать?

— Марина, послушай... — начал Борис.

— Нет, вам больше никуда не нужно будет ехать, — перебил его Челюсть. — Вы свою работу сделали, так что...

— Какую работу? Как ты разговариваешь с моей женой, сука?! — Пальцы Бориса сами собой сжались в кулаки. — Ты знаешь, что сейчас с тобой будет?!

— Я знаю, что сейчас со мной будет, — хладнокровно сказал Челюсть. — Я даже знаю, что будет с вами, Борис Игоревич. А вы не знаете. Так что сидите и помалкивайте.

— Марина, — Борис проигнорировал сотрудника СБ, — выходи из-за стола и спускайся вниз, на тротуар...

Женщина недоуменно переводила взгляд с Челюсти на Бориса, в лице ее появилась растерянность, губы дрогнули.

— Это не Марина, — сказал Челюсть, выбивая сигарету из пачки.

— Что? — сказал Борис.

— Извините, — сказала женщина, глядя на Бориса. Челюсть снисходительно фыркнул в ее адрес.

— Что значит — не Марина?

— Это значит, что женщину зовут по-другому. Как-то там... — Челюсть наморщил лоб, вспоминая.

— Вероника, — сказала женщина, до невозможности похожая на Марину Романову.

— Извините? — очнулся Дарчиев, который слушал все это как бредовый радиоспектакль. — Как это?

— А вот так, — усмехнулся Челюсть, которому все это доставляло очевидное и немалое удовольствие. — Используя актерскую картотеку «Мосфильма» и тамошних гримеров, можно сделать и не такое.

Изумленный Дарчиев взял женщину за руку и, глядя ей в глаза, проговорил:

— Это правда? Вы — не...

— Извините, — плачущим голосом сказала женщина. — Извините. Я пойду...

— Сиди, — жестко бросил Челюсть. — Пока сиди. Я скажу, когда можно будет идти.

— Где моя жена? — Борис снова испытал подкатывающую к горлу волну ненависти. — Почему вы ее сюда не привели?! — Он бросил бешеный взгляд и на Дарчиева, подозревая его в каком-то виде измены, и Дарчиев немедленно среагировал:

— Боря, честное слово! Ни сном ни духом! Я же Мариночку последний раз видел очень давно, года два назад... Я же не помню ее хорошо...

— Слушайте, ребята, — перебил их Челюсть. — Кончайте ваш базар, а? Все это уже неважно, потому что...

— Это ты кончай свой базар! — рявкнул Борис. — В игры решил поиграть?

— Это не игры, — тихо сказал Челюсть, крутя сигаретную пачку в руках. — Совсем не игры...

— Если так, то ты, сволочь, сейчас пойдешь со мной, и если твое начальство не привезет мне через два часа мою жену, они получат тебя по частям! — выпалил Борис страшную угрозу, в реальности которой сейчас он ни на миг не сомневался.

— С вами — это куда, Борис Игоревич? — вежливо поинтересовался Челюсть.

— Со мной. Вставай и выходи из-за стола. Сейчас подъедет машина, сядешь в нее и поедешь! И безо всяких фокусов, потому что если ты или твои люди дернутся, то все вы будете трупы! Сейчас за нами следят снайперы, десять человек, и ты, гад, у них первый на прицеле...

— Ух ты, — сказал Челюсть, не подавая явных признаков удивления или испуга. Зато женщина, загримированная под Марину Романову, закатила глаза и как-то нехорошо замерла, откинувшись на спинку пластикового стула.

Не замечая этого и отдавшись во власть какой-то серьезной мысли, которая захватила все его существо, Владимир Ашотович Дарчиев внезапно громко выкрикнул:

— Да, вот именно!

— Что? — покосился на него Челюсть.

— На прицеле, — повторил с наслаждением Дарчиев и не без заминки, слегка запутавшись в недрах пальто, извлек на свет божий небольшой пистолет.

И направил его в голову Челюсти.

— Я очень давно хотел это сделать! — сказал Дарчиев.

— Убить меня? — спросил Сучугов. — Это серьезно?

— Не убить. Увидеть страх на твоей морде, видеть, как ты потеешь от страха...

— Разве я потею?

— Владимир Ашотович, — сказал Борис, — давайте не будем это делать здесь... Мы сейчас заберем его с собой...

— Я не потею, — говорил между тем Челюсть, которого, кажется, и вправду ничуть не смущал направленный ему в голову ствол пистолета. — А вы наверняка потеете... Потеете и вспоминаете незабвенного Васю Задорожного, да?

Ведь это что, месть? Месть за то, что я распорядился его уничтожить? Это еще что, Владимир Ашотович, я еще много о чем распорядился...

— Заткнись, подонок! — Дарчиев вдавил ствол в висок Челюсти.

— Я не подонок... — Голова Челюсти внезапно ушла куда-то в сторону, пистолет повис в воздухе, потом что-то дернуло руку Дарчиева вниз, потом Челюсть сделал еще одно резкое движение рукой, и Дарчиев внезапно оказался на земле, стоя на коленях, болезненно кашляя и держась за живот. Его пистолет теперь был у Сучугова.

— Пустой, — прокомментировал Челюсть, выщелкивая обойму. — Ох уж эти мне гуманисты... — Не вставая со стула, он пнул Дарчиева в бок, и тот повалился наземь, хрипя и беспомощно протягивая руки в сторону Челюсти.

— Вас сейчас убьют, — тихо сказал Борис. — За нами на самом деле наблюдают снайперы. Им достаточно одного лишь знака...

— Да-да, пожалуйста. Делайте свой знак, — отмахнулся Челюсть.

— В этом кафе сейчас сидят вооруженные люди, которые по моему знаку...

— По моему знаку, — не согласился Челюсть. Он протянул руку, трижды стукнул костяшками пальцев по оконному стеклу кафе, потом запустил руку за пазуху и вытащил пистолет, размером побольше, чем у Дарчиева.

— Это на всякий случай, — пояснил Челюсть. — Чтобы вы не вздумали снова пуститься в бега. Поскольку я не гуманист, а практик, этот пистолет — заряжен.

А потом из кафе вышли четверо молодых крепких парней, и почему-то они не скрутили Челюсть и не отняли у него пистолет. Они просто уволокли куда-то Дарчиева, а один из пришедших встал за спиной Бориса.

— Вот и все, — объявил Челюсть.

Борис посмотрел на окна четвертого этажа в доме напротив, но никто и ничто с той стороны улицы не опровергло утверждения Челюсти.

Морозова: четвертый этаж (2)

Сначала на этаж вошло четверо мужчин, потом появился еще и пятый, под мышкой которого была зажата голова Карабаса, издававшая сдавленное беспомощное мычание.

Возглавлявший всю эту компанию мужчина светился самодовольной улыбкой.

— Ты? — Монгол уставился на улыбчивого гостя, не веря своим глазам. — Какого черта ты здесь делаешь? Или он с тобой? — Этот вопрос адресовался Морозовой, но та отрицательно покачала головой.

— Нет, он совсем не со мной...

— Это уже неважно, кто с кем, — сказал Кабанов, но его последние слова заглушило мычание Карабаса, и по недовольной гримасе босса были сделаны необходимые действия, как-то — хороший удар кулаком в темя Карабасу. Посторонние звуки прекратились, Карабас был выпущен из-под мышки и мешком повалился на грязный пол.

— Неважно, кто с кем, — продолжил Кабанов начатую речь. — Важно, что эта ваша сегодняшняя затея отменяется...

— Кто это так решил? — поинтересовался Монгол, пятясь к окну, чтобы посмотреть на Романова.

— Разные большие люди, про которых вам знать не нужно, — пояснил Кабанов.

— Командуй, — одними губами сказал Морозовой Монгол, но Морозова по-прежнему стояла молча, не отвечая Кабанову и не отдавая команд в микрофон, выглядывавший из воротника куртки.

— Вы, ребята, лучше стойте спокойно и не дергайтесь, — предупредил Кабанов, заметив какую-то активность со стороны Монгола. — Так оно лучше будет... Постоим, подождем, пока вашего человека подберут рославские хлопчики...

— Да ты продался, Кабан, — не сдержался Монгол. — Ты просто продался...

— Ничего подобного, — сказал Кабанов. — Просто сейчас у нас и у «Рослава» совпадают интересы. Им нужно вернуть своего беглеца, а нам не нужно всей этой заварухи с ультиматумом...

— Тебе не нужно, чтобы Лавровский вернулся? — угадал Монгол.

— Почему мне? Очень многим не нужно, чтобы Лавровский возвращался. А его возвращение нужно одному только Шефу. Это называется конфликт интересов, Монгол. Поэтому я обеспечиваю свой собственный интерес, когда отменяю эту вашу комбинацию с обменом... Между прочим, ничего личного. Когда вся эта история закончится, у нас снова будут нормальные отношения. Правда, мадам?

— Нет, неправда, — сказала Морозова, по-прежнему держа руки скрещенными на груди. Это были ее первые слова, произнесенные с того момента, когда на этаж вошли люди Кабанова.

— Почему? — удивился Кабанов. — Я же говорю, ничего личного. Просто отменяем эту операцию — и все. Романов отправляется в «Рослав», Лавровский сидит в Лондоне, все остается по-старому...

— Ты занимаешь место Шефа, — добавила Морозова, и Кабанов довольно заухмылялся:

— Ну, про это еще рано говорить...

— Кабан, — сказала Морозова, — ты знаешь, за что мне платят деньги?

— За красивые глазки? — предположил жизнерадостный Кабанов, и его парни поддержали веселье босса.

— Нет. За то, что я всегда довожу начатое дело до конца. А когда у меня на пути появляется препятствие, то я вышибаю из него мозги. Если они там, конечно, есть.

— Ты все слишком близко принимаешь к сердцу, — вздохнул Кабанов. — Что, я для тебя препятствие? Что, ты будешь вышибать из меня мозги? Попробуем выяснить, кто круче?

— Мне кажется, ты всегда этого хотел...

— Эй, — Монгол вытянул руку, пытаясь влезть между ними и остановить этот принимавший опасное направление разговор. — Кончайте вы это...

Кабанов не обратил на Монгола внимание.

— А теперь и ты этого хочешь, — сказал он Морозовой. — Ух ты... Мне трудно удержаться от такого искушения... Укромное местечко, без свидетелей.

— Да, я позаботилась об этом.

— Что?

— Ничего личного, Кабан...

Монгол понял, что Морозова снова опередила — теперь не только его, но и Кабанова со всей его бандой. Она выдернула руки из-под куртки, и в каждой руке было по стволу с глушителем и в следующие несколько секунд эти стволы смачно чавкали, выплевывая пули...

Монгол с первым выстрелом прыгнул на ближайшего к нему кабановского человека, сбил его с ног, саданул локтем в лицо, потом заломил руку за спину и резко дернул вперед и вверх до хруста, вытащил у обмякшего парня из-за пояса пистолет и отбросил в сторону...

— Ты долго тут еще будешь возиться? — спросила Морозова, подходя к нему и держа пистолет на уровне бедер.

— А что? — пропыхтел Монгол, слезая с тела.

— У нас еще куча дел на сегодня...

— Например — Романов, которого уже утащили ребята из «Рослава», а мы его не прикрыли...

— Да, — согласилась Морозова. — Или — предатель, который навел на нас Кабана. Это тоже большая проблема, Монгол...

Борис Романов: катастрофа

Дарчиев все еще корчился на полу, а загримированная под Марину актриса то ли играла обморок, то ли действительно в нем находилась, однако оба они чувствовали себя гораздо лучше Бориса, которого охватило парализующее чувство невероятной катастрофы. Все произошло с точностью до наоборот. Не он вытащил Марину, а его самого заполучил «Рослав». Не было никакой мощи за его спиной, или же эта мощь хладнокровно наблюдала за тем, как Бориса вытаскивали из-за стола и вели под руки к черному микроавтобусу. И где были все эти снайперы, где были все эти тренированные стрелки?! Или не было их вообще? Но Морозова-то ведь была — совершенно точно! Борис проговорил с ней несколько часов прошлой ночью и ничуть не сомневался в ее реальности. Она была, и Монгол был, и Карабас... Все они были там, на четвертом этаже дома через дорогу. И все они сейчас наблюдали за постигшей Бориса катастрофой. Но зачем?! Зачем тогда было устраивать весь этот спектакль?! Почему они тогда просто не треснули его, беспросветного идиота, по башке еще в Балашихе и не отвезли прямо в кабинет к Челюсти?!

Это не поддавалось никакому логическому объяснению, и это лишь усугубило паралич, охвативший Бориса. Он позволил запихнуть себя в микроавтобус, он никак не отреагировал на торжествующие слова Челюсти, которые тот произносил в мобильный телефон, рапортуя начальству об успехе... Рядом сидел бледный как смерть Дарчиев, и во взгляде его, помимо боли, было такое же удивление и неверие в то, что ситуация вышла для него боком.

Какое-то время спустя Борис все же разжал губы и спросил, чтобы поставить последнюю точку:

— Вы убили мою жену?

— Неужели? — Челюсть удивленно поднял брови. — С чего вы это взяли?

— Если бы она была жива, не было бы смысла тащить сюда актрису...

— Ну что ж, — пожал плечами Челюсть. — Ничего не скажешь, логично. Да, Борис Игоревич, вашей жены больше нет в живых. Так сложились обстоятельства. Видите, я честен с вами. Я не виляю, не выдумываю. Потому что нет смысла вас обманывать — вы ведь скоро умрете. И вы сами это знаете. Только не надо предлагать мне номер банковского счета, куда вы переправили деньги — мы его и так вычислим. Деньги не важны, важен факт наказания. Мы как-то уже об этом говорили с вами... Я думал, что вы искренни со мной — но я ошибся. Вы соврати, так что расплачиваться придется и за ложь. Вот и Владимир Ашотович, наверное, сейчас станет говорить, что его выходка с пистолетом была лишь глупой шуткой, но и это будет ложью, потому что если бы Владимир Ашотович был храбрым человеком, то пистолет был бы заряженным. Но Владимир Ашотович струсил, побоялся совершить мужской поступок — и придется ему умирать, расплачиваясь не за выстрел, а всего лишь за глупую шутку...

Дарчиев отрицательно покачал головой:

— Нет... Ты не посмеешь этого сделать... Генерал...

— Он устал от тебя, Вова. Ты его утомил. Генерал попросил меня избавить его от тебя.

— Я хочу позвонить, — быстро сказал Дарчиев. — Дай мне телефон! Дай мне...

Челюсть как бы нехотя ударил Дарчиева кулаком в нос. Борис вздрогнул, хотя ударили и не его. Вздрогнул и понял неотвратимость смерти, которая сейчас была доказана этим простым и безнаказанным актом насилия. Всякие там спасительные Парагвай, «Интерспектры», коричневые обезьянки оказались бестелесным мифом, который заслуживал лишь забвения.

— И еще одно, — сказал Челюсть, потирая кулак. — Чтобы вы уж окончательно все поняли, Борис Игоревич... Олеся не передает вам привет, потому что вы сломали ей жизнь. Вы плохой отец, Борис Игоревич. Слава богу, что у корпорации «Рослав» есть благотворительная программа спонсирования интернатов и детских домов. Скажите нам за это спасибо.

— Нужно было его застрелить, — сказал Борис Дарчиеву и съежился в ожидании удара, но вместо этого он услышан лишь смех, снисходительный смех победителя, особенно гулкий внутри салона микроавтобуса, который вез Бориса Романова умирать.

Боярыня Морозова: четвертый этаж (3)

Она выглянула в окно и увидела пустой столик на террасе кафе «Зазеркалье».

— Его забрали, — сказал Монгол. — Пока мы тут общались с Кабановым... Почему ты не отдала команду?

— Кому я должна была отдавать команду? — усмехнулась Морозова.

— Снайперам... И той группе, которая сидела внутри кафе.

— Монгол, Монгол... — вздохнула Морозова, убирая оружие. — Разве не учили тебя в детстве, что женщинам не всегда можно верить? Я думала, что только Романову можно легко запудрить мозги, а оказывается, тебя тоже припорошило... Мы здесь с тобой одни, Монгол.

— Что?! — не поверил он.

— Нет никаких снайперов. Нет никаких стрелков. Нет никаких машин. Самое смешное, что даже Карабаса нет...

Монгол резко повернулся и уставился в ту часть помещения, где еще пять минут назад валялся бесчувственный Карабас. Теперь там было пусто, и лишь следы на пыльном полу указывали на то, что когда-то там лежал человек.

— Ты, я, Дровосек и Карабас, — сказала Морозова. — Вот кто знал про сегодняшний обмен. Шефу я ничего не говорила, поэтому и не могло быть никаких снайперов и прочих штучек... Кто-то из четверых стукнул про обмен «Рославу», а они связались с теми нашими шишками, которым не нужно возвращение Лавровского. Они послали сюда Кабана навести порядок. Теперь давай разберемся, кто стукнул. Мы с тобой — вот они. Извини, что вчера целилась в тебя из пистолета.

— Дровосек? — предположил Монгол. — Он знал, что сегодня здесь будет Кабан со своими людьми, и поэтому не приехал...

— У меня такое чувство, что он просто обиделся. Он же такой тонкий и ранимый... А вот зачем Карабасу понадобилось давать деру отсюда?

— И он стоял внизу, караулил вход в здание, — напомнил Монгол.

— Ну и черт с ним, — махнула рукой Морозова. — В конце концов, я сама умею водить машину. И ты тоже.

— Было бы куда ехать... Романова с женой увезли, вдвоем мы их не отобьем.

— Монгол, — Морозова сказала это с такой интонацией, будто приглашала его проснуться. — Какая жена? Здесь не было его жены. Она или в больнице, или умерла.

— Как это?

— Помнишь, как ты во вторник запугивал беднягу из «Скорой помощи»?

— Ну...

— Я записала номер машины, позвонила ему потом и все выяснила насчет того вызова. В самом деле, обычно в «Славянку» не вызывают городских врачей. Значит, произошло что-то чрезвычайное. Тот парень из «Скорой» вспомнил, что звонил мужчина, очень взволнованный, он говорил, что нужна помощь раненой женщине... Пока «Скорая» доехала, женщину уже куда-то дели, не хотели ее показывать чужим. Вероятно, рана была из таких, что лучше не показывать. Когда я была в квартире Романова, то посмотрела на телефоне — «Скорую» вызывали оттуда. И врач по журналу вызовов подтвердил мне — вызывали на адрес Романовых.

— Его жену убили или ранили во вторник? А кто же тогда сидел там, в кафе?

— Лично я на месте Челюсти привлекла бы актрису или просто похожую женщину. Главное, чтобы она была похожа издалека, а когда Романов подойдет поближе и увидит подлог, все это будет неважно...

— Ты знала, что там не будет романовской жены, но ты вытолкала Романова в это кафе, чтобы его взяли люди Челюсти и увезли?! Извини, но я не очень понимаю...

— Конечно. Ты же не разговаривал с Романовым четыре часа кряду прошлой ночью.

— А ты разговаривала? Ну и что?

— Он бесполезен для нас. Монгол.

— В каком смысле?

— В таком смысле, что он ни черта не знает. Да, он переводил деньги, он был в том отделе... Но у него нет никаких фактов. Он знает лишь один номер счета — тот, на который он перевел свои триста тысяч. Больше — ничего. Он не накапливал информацию, он не делал никаких записей, он ничего не запоминал... Он не собирался торговать такими сведениями, он просто хотел сбежать со своей семьей из страны. Вытащив Романова на свет, предъявив его прессе или суду, мы получим полный ноль. Там будут просто слова, которые он не сможет доказать.

— То есть, — Монгол с трудом осмысливал услышанное. — Мы его вернули «Рославу» как некачественный товар... И пусть они с ним теперь делают что хотят. Они уже убили его жену, теперь они убьют его... Дочь Романова тоже неизвестно где... Мы вообще правильно поступаем? Мы выяснили, что Кабан и Карабас — вроде как предатели... И вернули Романова, потому что больше он нам не нужен. Так?

— Я тебе напомню нашу задачу, — сказала Морозова, — Наша задача — выставить корпорации «Рослав» такой ультиматум, после которого они согласились бы на возвращение Лавровского в Москву. У нас не было задачи спасать семью Романовых. Мне по-своему их жалко... Но деньги мне платят не за то, чтобы я кого-то жалела.

Монгол ничего ей не ответил, он просто кивнул, признавая своеобразную правоту этой женщины. Своеобразную — но не абсолютную.

— Грош бы была мне цена, — продолжала говорить Морозова, — если бы я каждый раз принималась всех жалеть, распускать нюни, спасать женщин, детей и особенно мужчин, не умеющих за себя постоять... Это было бы уж совсем... Это уже ни в какие ворота...

— Ты словно оправдываешься, — тихо произнес Монгол.

— Черта с два! Еще чего не хватало — оправдываться...

— Ты ведь гарантировала ему безопасность... — напомнил Монгол.

— А Валерка Мищенко гарантирован мне, что мы будем с ним жить долго и счастливо! — выпалила Морозова. — И что с тех гарантий?! Хотя... Зачем это я? Зачем я об этом сказала?! — Она недоуменно пожала плечами и отвернулась от Монгола. — Не понимаю, что на меня нашло...

У Монгола были кое-какие соображения на этот счет, но он предпочел оставить их при себе. Чтобы как-то вернуть Морозову в более безопасное поле, он сочувственно проговорил:

— Что, действительно ничего серьезного не удалось выжать из Романова?

— Ничего, — сердито буркнула Морозова. — Удивительно бестолковая память у человека. Никакой конкретики. Ему убийство человека показывают, а он даже его фамилию не запомнил.

— Какое еще убийство?

— Этот Романов... — Морозова нехотя повернулась к Монголу. — Он рассказал, что мысли о побеге появились у него после того, как ему показали видеокассету, на которой какому-то деятелю «Рослава» перерезали горло. За нелояльность.

— О господи... Ну и нравы у них там... — поморщился Монгол, переступая через тело Кабанова, лежавшее на пути к лестнице.

— Так Романов даже не запомнил фамилию этого человека, не запомнил, когда и где это было...

— Может, на кассете этих сведений просто не было?

— Так нужно было выяснить!

— Он же просто человек, он не как мы с тобой... Он, может, названия цветов знает. Зачем ему про убийства знать?

— Я вот просто подумала вчера ночью...

— Да?

— Если в «Рославе» так поступают с предателями... Они же так и с Романовым теперь поступят?

— Скорее всего.

— Перережут горло перед видеокамерой. Это очень деликатная процедура. Нужно камеру притащить, освещение сделать... И чтобы посторонних не было. Романов сказал, что это был какой-то подвал.

— Ну и...?

— Его, наверное, прямо сейчас туда и повезли. Что с ним церемониться? И вот если бы нам удалось взять того оператора... А еще лучше — накрыть все это сборище в подвале...

— Его увезли почти полчаса назад, — напомнил Монгол. — Где ты теперь его будешь искать?

— Вот об этом я и подумала прошлой ночью. У него там была такая симпатичная обезьянка...

— Что ты с ней сделала?!

— Я вставила туда радиомаяк. И теперь Романова можно отслеживать по всей Москве. Не знаю, что из всего этого выйдет...

Монгол несколько секунд молчал как громом пораженный, а потом сказал Морозовой:

— Знаешь, ты... Ты на самом деле... Ты — страшный человек.

— Вот за это мне и деньги платят, — невесело ответила Морозова.

Дровосек: все под контролем (5)

Возможно, это было самоуверенной глупостью, но поначалу Дровосек на полном серьезе собирался ехать на «Профсоюзную». Он в три приема дополз до своей машины, забрался внутрь и кое-как заткнул те отверстия в своем теле, из которых хлестала кровь. После этого ему стало лучше. То есть он попытался внушить себе, что ему стало лучше, и если еще немного посидеть, то будет просто отлично и можно будет ехать к Морозовой... А то получится полный позор — и собственного сюрприза не притащил, и в общем деле не поучаствовал. Она же его съест, эта стерва...

Дровосек ждал, но лучше не становилось, и он понял, что может просто загнуться в этом лесу, откуда даже по мобильнику дозвониться никуда нельзя. Нужно было выбираться, и Дровосек, бледнея, исходя потом и кровью, завел двигатель, после чего стал медленно выезжать из леса.

На шоссе он разогнался было, но тут подступила вяжущая слабость, Дровосек даже закрыл глаза на несколько секунд, летя наугад, но затем справился с приступом боли, перестроился в правый ряд и поехал так, как никогда не ездил раньше, — медленно и осторожно. Словно катафалк.

За Кольцевой дорогой Дровосек сразу же нырнул в маленькую улочку и дальше такими же закоулками пробрался на одну из конспиративных квартир морозовской команды. Он не чувствовал в себе сил, чтобы добраться до дома, да и ехать через всю Москву с обожженной рожей, в окровавленной ниже груди одежде и с воняющим порохом стволом было не слишком разумно даже для Дровосека. Остановившись у подъезда ничем не примечательного панельного дома, Дровосек поблагодарил господа бога и самого себя за то, что он все-таки доехал. Потом он набрал на мобильном телефоне номер Морозовой, но та не отвечала. «Конечно, — с горечью подумал Дровосек, — она сейчас делом занимается...»

Он выволок свое теряющее подвижность тело из машины и потащил его в подъезд. В квартире Дровосек первым делом зашел в ванную, открыл кран и сделал несколько больших жадных глотков. Однако лучше ему не стало, напротив, было такое впечатление, что выпитая вода тут же превратилась в кровь и с новой силой заструилась из его ран.

Дровосек прошел в одну из комнат, сложил в изголовье подушки одну на другую, чтобы было удобнее, положил свое пульсирующее болью тело и позвонил в главный офис, Шефу.

— Сейчас тебя подберут, — обнадежил его Шеф. — А Морозова в курсе?

— Нет, — ответил Дровосек, удивляясь, какой вдруг тяжелой стала трубка мобильного телефона. — Она сейчас... Меняет Романова...

— Что? — Было такое впечатление, что для Шефа это абсолютная новость. — Романов у нее? А на что она его меняет?

— Ну там... Там жена его и... — Дровосек понял, что больше не хочет разговаривать об этих совершенно неважных для него вещах, и уронил мобильник на кровать.

Минут десять он пролежал неподвижно, смежив веки и вытянув руки вдоль тела, непривычно тихий и смирный. Дровосек давно не видел себя таким. В ушах слышалось низкое гудение, будто рой пчел висел в комнате и пытался психологически давить на Дровосека. Потом гудение было нарушено резким хлопком, будто кто-то невидимый засадил по невидимым пчелам из невидимого ружья. Прошло минуты две, прежде чем Дровосек сообразил — это хлопнула входная дверь.

«Это уже за мной? — подумал Дровосек. — Быстро...» Он хотел позвать или просто издать громкий звук, чтобы приехавшие люди не блуждали по квартире, но тут вдруг понял, что никто не блуждает и никто никого не ищет. Вошедший в квартиру человек не стал проходить вглубь, он стоял в прихожей и набирал номер на телефонном аппарате, причем он так волновался, что в первый раз его палец сорвался с диска, и все пришлось делать заново.

Дровосек насторожился. Насторожился и прислушался.

— Алё... — сказал невидимый человек, наконец дозвонившись. Он сказал «алё», и Дровосек понял, что уже слышал этот голос.

— Алё... Это я... Алё... Возьмите трубку кто-нибудь! Черт! — Звонивший явно был взволнован. Возможно — испуган. Возможно — он куда-то спешил. Но перед этим ему обязательно нужно было сделать один телефонный звонок.

— Алё... Алё... Слушайте, это я, я звоню в последний раз, потому что я больше не могу и я ухожу... Сегодня вообще все пошло не так, не ваши нашим, а наши вашим наваляли, и ваши забыли, кто я... Треснули мне по башке, так что до сих пор болит! Я не мог там больше оставаться, наши наверняка меня уже раскусили! Так что я хочу все свои деньги — и быстро, а потом я сваливаю... Значит, напоследок — я написал все, что смог вспомнить про прошлые дела, про всех наших... И оставил эту папку в обычном месте, в камере хранения. За эту папку я хочу дополнительно двадцать тысяч баксов! И мне все это нужно срочно, потому что...

— Тебе уже ничего не нужно, — хрипло сказал Дровосек, привалившись плечом к дверному косяку. — Баксы покойнику не нужны...

Карабас обернулся.

— Твою мать... — с чувством сказал он, сжимая в руке телефонную трубку. — Как тебя покромсали, однако...

— Тебе хуже придется, — пообещал Дровосек, наводя на Карабаса пистолет. — Предателям всегда хуже... Хуже всех.

— Я ж к пенсии хотел подкопить, — виновато улыбнулся Карабас. — Всего-то навсего... Я никому ничего плохого не хотел. Слушай, давай я тебе «Скорую» вызову?

— Она уже... Уже едет. Такая специальная «Скорая»... Там тебя тоже полечат.

Карабас изменился в лице и повесил трубку.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал он. — С тобой не договоришься по-человечески...

— Не договоришься, — подтвердил Дровосек, стараясь удерживать ствол пистолета в горизонтальном положении. — Стой, скотина, и не шевелись...

— Стою, — грустно пообещал Карабас. — Не шевелюсь...

И в этот же миг он резко сорвался с места. Дровосек инстинктивно нажал на курок.

Карабас взялся за ручку входной двери, потянул ее на себя, и дверь открылась. Однако сил переступить порог у Карабаса уже не было. Он медленно осел на пол, пытаясь зацепиться за что-нибудь, что удержало бы его на ногах; но пальцы стремительно соскальзывали вниз, и Карабас в конце концов просто сел под дверью, устало повесив голову.

Дровосек посмотрел на него и испытал непреодолимое желание вот так же сесть, бросить невыносимо тяжелый пистолет, закрыть глаза и уснуть, отключившись от боли и тяжких мыслей. Так он и сделал. Таким его и нашли.

Челюсть: творец ремейков

Как-то Сучугов видел по телевизору дискуссию насчет того, что первично — кино или реальность. В смысле, то ли кино приспосабливается к реальности, то ли, наоборот, реальность приспосабливается к кино. На своем опыте Сучугов теперь мог бы смело утверждать, что вернее второе утверждение. Сначала появляются инсценировки для видеокамеры с участием дешевых белорусских актеров, а потом...

— Когда придумаешь что-то новое, — сказал тогда генерал Стрыгин, — тогда испытай его на нашей верхушке. Я хочу знать, кто из этих двенадцати — потенциальный предатель. Вот когда ты такое сделаешь, я скажу тебе: «Спасибо за службу...»

Ну что ж, нельзя сказать, что Челюсть изобрел что-то принципиально новое... Скорее это был ремейк. Переделка с новыми актерами. Одного актера звали Борис Романов, другого — Владимир Дарчиев. Нельзя сказать, что это были очень талантливые актеры, но зато они были известны. Ни у кого из тех двенадцати человек, которым адресовался новый фильм, не возникло бы подозрение, что им подсунули инсценировку.

Челюсть стоял чуть в стороне, наблюдая за тем, как этих актеров привязывают к стульям. Актеры были неестественно бледными, но Челюсть решил не прибегать к услугам гримера. Пусть все так и остается...

Сама съемка должна была занять каких-нибудь две-три минуты, но это если все свести к сцене насилия. Челюсть считал, что в хорошем фильме, кроме насилия, должны быть еще и какие-нибудь слова. Например, такие слова, которые заставят вздрогнуть зрителей. Если Романов скажет: «Я должен признаться, что идею воспользоваться помощью людей из „Интерспектра“ мне подал один из вице-президентов нашей корпорации. У него, насколько я знаю, давние контакты со Службой безопасности „Интерспектра“...»

Челюсть представил себе возможную реакцию на эти слова в просмотровом зале и улыбнулся. Это будет шок. Это будет означать успех его нового фильма. Еще бы и Дарчиев что-нибудь брякнул... Скажем, про участие начальника СБ в гомосексуальной оргии на даче, что по Рублевскому шоссе... Это тоже будет иметь успех.

О текстах Челюсть подумал еще заранее, теперь только нужно было уговорить актеров произнести их. Впрочем, если в момент произнесения у актеров будут разбиты лица и окровавлены губы, это лишь подтвердит высокую степень натуральности фильма. Дух исповедальности, так сказать...

Дарчиев неожиданно легко согласился исполнить перед камерой написанный текст, думая, вероятно, что этим он сможет как-то поправить свое положение. Он не понимал, что подобное высокое искусство неизбежно требует жертв, особенно если список жертв утвержден генералом Стрыгиным.

— С какой стати? — сказал Романов.

— Действительно... — согласился Челюсть. — Ну, давайте подумаем, какая могла бы найтись причина, чтобы вы заинтересовались нашим предложением. Может быть, раскаяние? Все-таки вы столько хлопот и неприятностей причинили всем нам, да что нам, своей собственной семье...

Кстати, о семье. Быть может, мысли о будущем дочери заставят вас прочитать эти несчастные пять строчек? Потому что интернат — это не самое худшее, что может с ней случиться. Свою жизнь, Борис Игоревич, вы бездарно загубили, так не делайте то же самое со своей дочерью...

— А я не верю, что она у вас, — сказал Романов. — Вы блефуете.

— Зачем мне такие сложности — блеф, обман... Она была в Балашихе, на квартире вашего приятеля Парамоныча. Одна из тех квартир, которые Парамоныч выставлял на продажу через агентство «Марианна». Уходя к Парамонычу, вы оставили дочери записку: «Олеся, ушел по срочному делу, скоро вернусь. Папа». Потом Парамоныч позвонил ей и сказал, что вы уехали в Москву с какими-то людьми, которые пообещали вам свою помощь. Это что — блеф?

Романов ничего не сказал в ответ.

— Итак, — воодушевился Сучугов. — Давайте начнем... Владимир Ашотович, вам предоставляется право первого выступления...

Зажгли большой переносной фонарь, который направили на Дарчиева. Оператор с видеокамерой на плече приблизился, фиксируя напряженное выражение лица связанного и отчаявшегося мужчины.

— Текст, — скомандовал Сучугов.

— Я, Владимир Ашотович Дарчиев... — Он облизнул пересохшие губы. — Я признаю, что действовал не в интересах корпорации «Рослав»... И еще я принимал участие в оргиях. Где со мной еще принимал участие...

Сучугов одобрительно кивнул головой.

— ...генерал Стрыгин. Это было очень весело, и я навсегда запомню...

— Это точно нужно снимать? — растерянно спросил оператор, а Сучугов почувствовал, что его словно ураганом несет вперед, к беспомощному седовласому мужчине, который с явным удовольствием все говорил и говорил...

Челюсть опомнился, лишь когда его схватили за плечи и оттащили от Дарчиева. Челюсть увидел в своей руке рукоять пистолета, увидел, что седина Дарчиева испачкана чем-то темным, увидел его упавшую на грудь голову, увидел бешеную ярость в глазах Романова, который тщился оторваться от стула...

— Ага, — сказал Челюсть. — Все понятно... Все... Это мы потом сотрем. Это — сотрем.

Он посмотрел на своих людей, молчаливо ждавших указаний в разных концах полутемного подвала, и сделал успокаивающий жест рукой: все нормально, все хорошо, я по-прежнему контролирую себя... И сейчас мы наконец снимем этот гребаный фильм. Он взялся за виски, сосредоточился и понял, что стирать кусок с Дарчиевым вовсе не обязательно. Это уж точно вызовет шок среди двенадцати высокопоставленных деятелей «Рослава». А Стрыгин, несомненно, оценит его, Сучугова, ярость. Ярость в борьбе за честь генеральского имени. Стрыгин поймет степень его, Сучугова, преданности...

— Давайте продолжим... — сказал он, отнимая пальцы от висков. — Что? — Он услышал слова подошедшего сотрудника и поначалу даже не понял их смысла. — Что значит — проблемы? У кого — проблемы?

Проблемы были у него.

Боярыня Морозова: мелкие пакости

Точка на отслеживающем устройстве поскакала-поскакала, да и успокоилась. Монгол облегченно вздохнул — бесконечные петляния по московским окраинам утомили его и породили сомнения в действенности прибора.

Морозова сомневалась не только в приборе, она сомневалась в наличии смысла этой поездки.

— Ну и что? — говорила она, безразлично глядя на лезущие под колеса километры асфальта. — Ну и что мы с этого поимеем? Хорошо, выйдем мы на ту точку, где они будут резать Романова. И что? Какой ультиматум мы из этого слепим? Верните Лавровского, иначе мы всем расскажем, чем вы тут занимаетесь?

— Почему нет?

— Потому что это нужно доказать. А как доказать? Разве что блокировать по периметру тот район, куда мы сейчас приедем, чтобы ни один их человек не выскользнул, чтобы тело Романова никуда не вывезли... Для этого нужно человек пятьдесят. У нас их нет. И то — они скажут: «А мы нашли здесь тело. Его кто-то другой порезал, а мы нашли. Какие к нам претензии?» Нет, Монгол, поворачивай, не получается ультиматума. Данные о переводе миллионных сумм в офшоры — это одно, а убийство клерка — это совсем другое. Тём более он спер у них триста тысяч долларов. Это не та дубина, которой можно бить «Рослав» по голове...

— Но ты же засунула радиомаяк в романовскую игрушку. Ты надеялась что-то с этого получить...

— Монгол, ты когда что-нибудь куда-нибудь засовываешь, всегда отдаешь себе отчет в последствиях? Вот и я — не всегда. Это был просто инстинкт. Не выгорело дельце, поворачивай...

— Кажется, вот оно, — пробормотал Монгол, сличив картину местности с экраном следящего устройства. — Метров триста примерно...

Морозова нехотя подняла глаза — автозаправка, потом ремонтные мастерские...

— Рославская заправка, — механически отметила она.

— Я думаю, что они сейчас в мастерских, — сказал Монгол. — Или в самих мастерских, или там есть подвал...

— Возможно, — пожала плечами Морозова.

— Вот там они сейчас и перережут горло Романову.

— Это их внутреннее дело. Ты же не знаешь, что происходит в подвалах, которые находятся вблизи наших заправок. Они ликвидируют отступника. Когда я найду Карабаса, я тоже его ликвидирую. Все нормально, Монгол, все в порядке вещей. Поехали...

— Погоди. Значит, так... Там в подвале сейчас Челюсть. Это заместитель начальника корпоративной Службы безопасности. Большая шишка. Что он делает там с десятком вооруженных людей, — а они стопроцентно вооружены — и с двумя сотрудниками, не имеющими отношения к СБ? А также с видеокамерой.

— Ты меня спрашиваешь? Я-то знаю...

— Ты знаешь, а вот если, скажем, милиция туда подъедет...

— Что ей там делать?

— Им позвонят и скажут, что там подпольный склад оружия.

— Тогда лучше пусть приедет ФСБ. Склад чеченских террористов.

— Тоже неплохо...

— Они приедут, не найдут там никакого склада, поругаются с Челюстью и отпустят его. Он увезет Романова в другое место и там его зарежет.

— А если они его уже зарезали? А спрятать не успели?

— Хорошо, если так... Знаешь, Монгол, звони. Если уж мы сюда приехали, раз уж я испортила эту бедную обезьянку, засунув ей в пузо радиомаяк... Будем выжимать из ситуации то, что можно. Это не ультиматум... — Она пожала плечами. — Это просто мелкая пакость. А чтобы все это не прошло бесследно — позвони еще в пару телекомпаний. Начни с нашей, потом в ТВ-6, НТВ и так далее... Пакостить так пакостить.

Челюсть: номер не отвечает

Он не поверил своим ушам:

— Что значит — ФСБ? Ты имеешь в виду — Федеральная служба безопасности?

— Она самая.

— И что они тут делают?

— Они проверяют подвалы на предмет наличия оружия и взрывчатых веществ.

— Другого подвала они найти не могли?

— Кхм... Они там собираются дверь ломать, если мы сами не откроем.

— Даже так?

— Их там человек тридцать.

— А запасной выход есть?

— Нету запасного выхода.

— Значит, так. — Челюсть оглядел подвал и своих людей. — Оружие пусть останется только у тех, у кого есть лицензии... У остальных собрать... И выбросите его куда-нибудь на хер!!! Дарчиева... Отвяжите его, быстрее, быстрее!

И того, второго — тоже отвяжите! Позвоните в главный офис, расскажите про ситуацию, пусть нам сюда вышлют адвокатов, кого-нибудь из руководства... Нам надо отмазаться, надо что-то придумать... Так! — Его взгляд снова упал на Романова. — Ты! Иди сюда!

Романова подтащили к нему.

— Ты не вздумай что-нибудь вякнуть, — сказал Челюсть, борясь с желанием выдавить эти наглые смеющиеся глаза, что сейчас в упор смотрели на него. — Ты молчи про все, что было... Ты приехал сюда... Ты приехал сюда, чтобы опознать тело Дарчиева. Мы узнали, что здесь лежит тело нашего работника. Ты приехал его опознать. Все. Слово сверх этого — твоей девчонке не жить. Или жить под капельницей. Въехал?!

— Я хочу с ней поговорить, — нагло сказал Романов.

— Некогда... — отвернулся от него Челюсть. — Так, что еще?! Вытащи кассету из камеры!

— Значит, ее у вас нет, — тихо прозвучал голос Романова, словно выстрел в спину из пистолета с глушителем. Челюсть резко обернулся на этот мерзкий голос.

— Она у нас есть, — отчеканил он. — Я в игрушки с тобой не играю...

— Дайте мне с ней поговорить. Позвоните.

— Шеф, там они двери начинают ломать, — подошли к Челюсти, и он раздраженно махнул рукой. — Открывай, открывай! И никакого сопротивления! Полежите немного на полу, если придется! Сейчас наше начальство примчится, мы эту ФСБ сами поимеем...

— Позвонить, — упрямо повторил Романов. — Или убейте меня. Прямо сейчас.

— Я тебя убью, только попозже, — пообещал Челюсть. — Не можешь подождать пару часов?

— Позвонить.

— Да на, на, успокойся! — Челюсть, слыша краем уха какие-то вопли в дальнем конце подвала, набрал номер и сунул телефон Романову. — Разговаривай...

Судя по приближающимся звукам, люди из ФСБ особенно не церемонились.

— Там никто не отвечает, — сказал Романов.

— Ты не вовремя... Как это не отвечает?! — Челюсть нажат кнопку автодозвона. — Сейчас ответят...

— Там молчат... Там не отвечают... — Романов вдруг начал истерически смеяться. — Там никого нет... Там никого нет...

Черные куртки с желтыми буквами ФСБ появились совсем близко, и Романов вдруг рванулся к ним, поднимая руки вверх и вопя что было сил:

— Заложник — здесь! Я — заложник! Вот он — я! Наконец-то...

Прежде чем лечь лицом на холодный пол подвала, Челюсть проворчал:

— Вот ведь скотина... Вот скотина...

И подумал, что непременно уволит того козла на базе, который поленился снять телефонную трубку.

Парамоныч: лажа (2)

Усадив Олеську в машину, Парамоныч перезарядил ружье и держал его направленным на дверь рославской базы, пока изрядно поцарапанный Вася неторопливо вышагивал по выложенной желтой плиткой дорожке. Потом и Вася поместил свое солидное тело в машину, Парамоныч сел за руль и, выжимая педаль газа, сказал девочке:

— Олеся, у меня к тебе большая просьба... Ты только папе ничего не рассказывай, ладно? Как будто и не было ничего.

— Нопро, — сказала Олеся. — Ноу проблем.

— Вот и славно, — облегченно вздохнул Парамоныч, выводя машину на шоссе. Через некоторое время на базе зазвонил телефон, но снять трубку было некому.

Уничтожение файла

25 октября, в четверг, несмотря на высказанное пожелание следователя не покидать пределы города (а лучше вообще посидеть дома и никуда не высовываться), Борис Романов приехал в аэропорт Шереметьево-2. Он был не один — с дочерью, тринадцатилетней необычно серьезной девочкой, и двумя сопровождающими.

Сопровождающие зорко поглядывали по сторонам, пока Борис оформлял документы. Впрочем, оформлял документы уже не Борис — в его паспорте значилось другое имя. Тринадцать дней спустя эти документы все же пригодились ему. Хотя — и он до сих пор не мог в это поверить — использованы будут только два паспорта из трех. Один так и останется лежать во внутреннем кармане его пиджака. Позже он часто будет смотреть на вклеенную в паспорт фотографию и будет разговаривать с ней, а однажды даже заплачет... Но это будет позже, по другую сторону пограничного и таможенного контроля.

Прежде чем пройти на посадку, Борис обернулся к своим сопровождающим и сказал:

— Ну что ж, спасибо...

— Это еще за что? — спросила Морозова.

— Все-таки спасли мне жизнь...

— Мы не хотели, — сказала Морозова.

— Это вышло случайно, — добавил Монгол. — Побочный эффект.

— Ну и ладно, — не стал спорить Борис, быстро пожал Морозовой и Монголу руки, а потом пошел на посадку.

— Какие-то они странные... — проговорила на ходу Олеська.

— Странные, — согласился Борис и мысленно добавил, что хорошо бы судьба избавила его дочь от знакомств с такими вот странными людьми...

* * *

За шесть дней до этого, 19 октября, в пятницу, после того, как сотрудники ФСБ вместо склада оружия нашли всего лишь один труп, несколько неизвестно кому принадлежащих пистолетов и одного человека, который заявлял о том, что был похищен Службой безопасности корпорации «Рослав», Морозова приехала домой. Она все-таки приехала домой, хотя иногда у нее возникало ощущение, что этого никогда больше не случится и она будет всю жизнь болтаться по конспиративным квартирам, машинам, поездам, офисам, засадам...

Она стащила через голову свитер, скомкала и бросила его на стиральную машину. Потом туда же полетели джинсы. Морозовой хотелось не просто избавиться от этих вещей, в которых она провела весь страшный сегодняшний день, но сжечь их, уничтожить. Некоторое время она сидела, уткнувшись лицом в ладони, и думала, что если что-то и нужно сжечь, так это платье от Донны Каран, купленное Морозовой в состоянии краткого умственного расстройства и очередной депрессии. Выйти куда-то в этом платье было совершенно невозможно, точнее, некуда было в нем выйти. Но оно существовало, и каждый раз, открывая шкаф и натыкаясь взглядом на это платье, Морозова испытывала приступ тихого отчаяния. В этом долгом поединке между нею и платьем кто-то должен был неизбежно пасть жертвой, и Морозова решила, что это будет платье, а не она.

От мыслей об очищающем пламени ее оторвал звонок в дверь. Морозова взяла пистолет и пошла открывать.

— Это я, — раздался из домофона голос Монгола. Морозова не удивилась. Она только лишь с запозданием сообразила, открыв дверь, что стоит перед Монголом в нижнем белье. И с пистолетом.

Впрочем, Монгол не удивился.

— Знаешь, — сказал он, глядя на морозовские коленки. — Я вот тоже не могу дать никаких гарантий...

— И я тоже, — сказала Морозова.

Некоторое время они так стояли друг напротив друга, и у Монгола не хватило решимости переступить порог, а Морозова не смогла сделать шаг назад. Потом она просто закрыла дверь и пошла спать, бросив пистолет на прикроватный столик.

* * *

На следующий день, 20 октября, в субботу, утром Морозова сидела в кабинете Шефа, слушая его совершенно спокойно и расслабленно.

— То есть не выгорело? — хмуро поинтересовался Шеф.

— Не выгорело, — подтвердила Морозова. — Я с самого начала вам говорила — шансы нулевые...

— Уголовное дело по поводу каких-то там внутренних правонарушений в Службе безопасности «Рослава» — это тоже дело... Но это не то, что нам нужно.

— Я знаю, — сказала Морозова.

— У тебя две вакансии в команде...

— Да.

— Кандидатуры есть?

— Нет. А куда спешить? Кирсан из больницы выписался. Пока справимся. А случайных людей нам не нужно...

— Угу, — сказал Шеф. — Про Кабанова слышала? Всю его команду положили. Жалко мужика...

— А уж как мне жаль, — сказала Морозова, рассматривая свои ногти.

— Что-то мне подсказывает, — проворчал Шеф, — что твоя скорбь не совсем искренняя... Впрочем — ладно.

— Ладно, — согласилась Морозова.

26 октября, в пятницу, Леониду Ивановичу Сучугову все-таки была изменена мера пресечения. Он был выпущен под подписку о невыезде и под личное ручательство руководства корпорации «Рослав». Поначалу это событие вдохновило Сучугова, но в ту же пятницу, будучи привезен в кабинет начальника СБ, Сучугов радоваться перестал.

— Административный отпуск? — переспросил он. — На неограниченное время?

— На время следствия, — уточнил начальник. — Сам понимаешь, главное — вывести фирму из-под удара... Ты-то это должен понимать. И вообще — нашел чем человека по черепу лупить — собственным зарегистрированным оружием... Да еще под видеокамерой.

— Они не смогут восстановить пленку, — проворчал Сучугов.

— Поживем — увидим...

Дома Сучугов для успокоения нервов принялся разбирать почту, прослушивать накопившиеся за неделю звонки на автоответчике... Пятый звонок был от Карабаса. Звонок с того света...

Сучугов послушал торопливую скороговорку Карабаса и пожал плечами — никаких денег теперь Карабасу платить было не нужно, папка же, видимо, по-прежнему лежала в ячейке камеры хранения на Павелецком вокзале. Вечером в пятницу Сучугов съездил туда и забрал ее.

В машине он бегло просмотрел содержание исписанных размашистым почерком листов, посмеялся над грамматическими ошибками Карабаса... Потом он смеяться перестал. Если верить карабасовской писанине, то в конце сентября группа спецотдела СБ «Интерспектра», к которой был приписан Карабас, осуществила какую-то операцию в поезде Москва — Санкт-Петербург. Карабас не знал, в чем состояла суть операции, он лишь написал, что центральную роль там играла некая Морозова, которая по такому случаю одевалась в какие-то шикарные тряпки.

Сучугов закрыл папку. Человек из Подольска сказал: там, в купе, была какая-то женщина, которая потом пропала. Не ваша? Сучугов тогда ответил: «Не наша». Потом оглушенный в коридоре «Славянки» парень утверждал, что его приложила какая-то баба. Соседи Романова — они тоже говорили, что к ним приходила женщина. Все та же самая. Она потом вытащила Романова из Балашихи, она потом снова подсунула Романова, а в нагрузку к нему — ФСБ...

— Сука, — изумленно проговорил Челюсть. — Надо же, какая сука...

Он снова раскрыл папку, вытащил последний лист, на котором Карабас перечислял фамилии членов своей пятерки, указывал их адреса и телефоны... Морозову он также не обошел вниманием.

Челюсть усмехнулся. Ты, девочка, не знаешь, на что нарываешься... Он порылся в записной книжке, но не нашел там того телефона, по которому договаривался об устранении программиста в питерском поезде, наверное, остался дома, в другом блокноте. Челюсть, торжествующе улыбаясь, завел двигатель. «Вот так, вот так, — приговаривал он. — Тайное всегда становится явным... Пусть подольские ребята узнают, кто увел у них двадцать штук, кто положил их корешей... Пусть они предъявят девочке счет».

Он отъехал от вокзала и остановился у светофора перед поворотом на Садовое кольцо, когда с ним поравнялась «девятка» с гремящей музыкой. Сучугов неприязненно покосился в сторону машины и вдруг понял, что из «девятки» на него смотрит автоматный ствол.

Сучугов стремительно нагнулся к рулю и ударил ногой по педали газа, успев услышать вместо вдруг умолкшей музыки:

— Двадцать четыре часа прошли неделю назад...

Засыпаемая автоматными пулями, машина Сучугова пролетела на красный свет и врезалась в бок шедшему по кольцу «Мерседесу». Когда зажегся зеленый, к месту столкновения подъехала «девятка», оттуда вышел человек и разрядил еще один рожок в неподвижное тело Сучугова.

Разметавшиеся по салону машины бумажки его совершенно не интересовали. Его интересовали те двадцать тысяч долларов, которые начальник СБ «Рослава» пообещал все-таки выплатить обратившимся к нему подольским специалистам, если, помимо уже проделанной работы в поезде, они сделают еще кое-что.

Стоит ли говорить, что «кое-что» было выполнено с чувством глубокого морального удовлетворения.

Content

Сергей Гайдуков
Великолепная пятерка

Вброс информации

Часть I Жар горящих мостов

Боярыня Морозова: усталая женщина без бронежилета

Борис Романов: мысли о географии

Боярыня Морозова: в северо-западном направлении

Борис Романов: смерть по доступным ценам

Боярыня Морозова: в темпе вальса

Борис Романов: задолго до часа X

Боярыня Морозова: сосед по купе

Борис Романов: задолго до часа X (2)

Боярыня Морозова: без шампанского

Борис Романов: задолго до часа X (3)

Боярыня Морозова: сбой в программе

Борис Романов: задолго до часа X (4)

Монгол: разумное поведение

Борис Романов: задолго до часа X (5)

Боярыня Морозова: не привыкать

Борис Романов: задолго до часа X (6)

Боярыня Морозова: отбросы общества

Борис Романов: под колпаком

Боярыня Морозова: разбор полетов

Борис Романов: под колпаком (2)

Боярыня Морозова: зацепка

Борис Романов: мысли о географии (2)

Боярыня Морозова: проклятая работа

Борис Романов: задолго до часа X (7)

Часть II Прыжок в пустоту

Борис Романов: отсчет продолжается

Боярыня Морозова: проклятая работа (2)

Борис Романов: за пять дней до часа X

Боярыня Морозова: несанкционированное проникновение

Борис Романов: день X

Боярыня Морозова: несанкционированное проникновение (2)

Борис Романов: час X (2)

Боярыня Морозова: допустимая самооборона

Борис Романов: час X (3)

Монстр: привет от гадского Боба

Марина Романова: туфли на низких каблуках

Монстр: привет от гадского Боба (2)

Марина Романова: семейные обстоятельства

Боярыня Морозова: разбор полетов (2)

Часть III Охотники на крыс

Марина Романова: наше старое место

Челюсть: корпоративная безопасность

Борис Романов: наше старое место

Челюсть: мальчик для битья

Боярыня Морозова: излечение боли

Челюсть: охотник на тропе

Борис Романов: вечер трудного дня

Боярыня Морозова: что-то случилось

Челюсть: охотник на тропе (2)

Марина Романова: шум льющейся воды

Боярыня Морозова: что-то случилось (2)

Борис Романов: день рождения

Монгол: консультация

Челюсть: охотник на тропе (3)

Дровосек: больше чем премия

Борис Романов: разговоры о друзьях

Монгол: информированный молодой человек

Дарчиев: территория скорби

Боярыня Морозова: что-то случилось (3)

Дровосек: все под контролем

Часть IV Сделка

Борис Романов: гаражные посиделки

Челюсть: охотник на тропе (4)

Борис Романов: сделка

Челюсть: охотник на тропе (5)

Борис Романов: сделка (2)

Дарчиев: посредник

Дровосек: все под контролем (2)

Парамоныч: лажа

Дровосек: все под контролем (3)

Морозова: четвертый этаж

Челюсть: охотник на тропе (6)

Дарчиев: красота и своевременность

Борис Романов: сто пятьдесят метров

Часть V Катастрофа

Дровосек: все под контролем (4)

Борис Романов: в ожидании снайперов

Морозова: четвертый этаж (2)

Борис Романов: катастрофа

Боярыня Морозова: четвертый этаж (3)

Дровосек: все под контролем (5)

Челюсть: творец ремейков

Боярыня Морозова: мелкие пакости

Челюсть: номер не отвечает

Парамоныч: лажа (2)

Уничтожение файла