Диана Гэблдон

Чужестранец. Запах серы

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЗАПАХ СЕРЫ

Глава 24

Уколотый палец

Суматоха, поднявшаяся из-за нашего неожиданного прибытия и объявления о свадьбе, почти сразу омрачилась более важным событием. Мы ужинали в большом зале, слушая тосты в нашу честь и поздравления.

— Buidheachas, то caraid. — Джейми изящно поклонился тому, кто провозгласил очередной тост, и сел. Деревянная скамья прогнулась под его весом. В зале начали хлопать. Джейми закрыл глаза.

— Похоже, это для тебя уже чересчур? — шепнула я. Он взял основную тяжесть на себя, осушая кубок после каждого тоста, а я ограничивалась символическими глотками и сияла улыбками, хотя и не понимала гаэльских речей.

Он открыл глаза и посмотрел на меня, улыбаясь себе под нос.

— Хочешь сказать, что я напился? Не-а, я могу пить эту гадость хоть всю ночь.

— Собственно, ты именно это и делаешь. — Я посмотрела на множество пустых винных бутылок и каменных кувшинов из-под эля, которые выстроились перед нами на столе. — Уже поздно.

Свечи на столе Каллума почти догорели, потеки воска сверкали золотом. Свет отбрасывал на лица братьев Маккензи причудливые тени. Братья склонили друг к другу головы и о чем-то вполголоса беседовали. Они могли бы присоединиться к компании резных голов гномов, украшавших огромный камин, и мне невольно стало интересно: сколько этих карикатурных фигур было скопировано с прежних лэрдов Маккензи. Возможно, резчик обладал чувством юмора… или был сильно привязан к семейству.

Джейми потянулся и скорчил недовольную гримасу.

— С другой стороны, — добавил он, — еще немного, и мой мочевой пузырь просто лопнет. Я скоро вернусь. — Он уперся руками в скамью, легко перепрыгнул через нее и скрылся в низкой арке.

Я повернулась в другую сторону, где рядом со мной сидела Гейлис Дункан, скромно отхлебывая эль из серебряного кубка.

Ее муж Артур сидел за следующим столом, с Каллумом, как подобало судье округа, а Гейли настояла на том, что сядет со мной, заявив, что не намерена в течение всего ужина слушать мужские разговоры.

Артур прикрыл глубоко посаженные глаза, ввалившиеся от усталости и выпитого. Под глазами набрякли мешки. Он тяжело опирался на локти, лицо его расслабилось, и он совершенно не слушал, о чем говорят братья Маккензи. Отблески огня превращали резкие черты лэрда и его брата в горельефы, а вот Артур Дункан казался толстым и больным.

— Твой муж не очень хорошо выглядит, — заметила я. — Что, желудок болит сильнее? — Его симптомы озадачивали: не язва, как мне казалось, и не рак — для этого он был слишком упитанным; возможно, просто хронический гастрит, как утверждала Гейли.

Она мельком посмотрела на супруга и снова повернулась ко мне.

— О, он чувствует себя неплохо. Во всяком случае, не хуже, чем обычно. А вот как насчет твоего мужа?

— А что с ним такое? — осторожно поинтересовалась я.

Гейли бесцеремонно ткнула меня в бок весьма острым локотком, и я поняла, что перед ней тоже стоит немало пустых бутылок.

— Ну, а сама-то ты как думаешь? Слушай, он без одежды так же хорош, как и в ней?

— Гм-м… — Я судорожно подыскивала ответ, пока она всматривалась в арку.

— А еще утверждаешь, что тебе на него наплевать! Умница-разумница. Да половина девиц в замке с радостью выдрала бы тебе волосы с корнем. Будь я на твоем месте, я бы повнимательнее относилась к тому, что ем.

— К тому, что я ем? — Я озадаченно посмотрела на свою опустевшую засаленную деревянную тарелку, на которой валялась одинокая вареная луковка.

— Яд, — драматически прошипела она мне в ухо, обдав меня парами бренди.

— Вздор, — холодно заявила я, отодвигаясь подальше. — Никому и в голову не придет отравить меня просто потому, что я… ну, потому что… — Я запуталась в словах, и мне пришло в голову, что я пьяна сильнее, чем думала до сих пор.

— Нет, ну в самом деле, Гейли. Этот брак… Понимаешь, я его не планировала. Я его не хотела — В общем-то, это не ложь. — Это просто… что-то вроде… ну, делового соглашения. — Я надеялась, что неверный свет спрячет мои вспыхнувшие щеки.

— Ха! — цинично воскликнула она. — Уж я-то знаю, как выглядит девушка, которую хорошенько ублажили в постели! — Она бросила взгляд на арку, за которой скрылся Джейми. — И будь я проклята, если подумаю, что следы на шее у парня оставлены комарами. — Она вскинула серебристую бровь. — Если это и вправду деловое соглашение, я бы сказала, что твои денежки окупились.

Гейли придвинулась ко мне.

— Это что, правда? — прошептала она — Про большие пальцы?

— Большие пальцы? Гейли, ради Бога, что ты несешь?

Она вздернула свой маленький, прямой носик и сосредоточенно нахмурилась. Взгляд красивых зеленых глаз поплыл, и я искренне понадеялась, что она не упадет со скамьи.

— Уж наверное ты об этом знаешь. Все знают! По большим пальцам мужчины можно узнать, какой величины его штука По большим пальцам ног тоже, конечно, — рассудительно добавила она, — но это труднее, из-за обуви и все такое. Твой маленький лисенок, — она кивнула на арку, где только что появился Джейми, — он может обхватить руками большой кабачок. Или большую задницу, а? — добавила она, снова ткнув меня локтем.

— Гейлис Дункан, заткнись… сейчас же! — прошипела я с пылающим лицом. — Тебя могут услышать!

— О, никто не… — начала она и замолкла, глядя вперед. Мимо нашего стола, словно не заметив нас, прошел Джейми с бледным лицом и плотно сжатыми губами, словно ему предстояло нечто неприятное.

— Что это с ним? — спросила Гейли. — Он похож на Артура, когда тот обожрался незрелыми яблоками.

— Не знаю. — Я отодвинула скамью и застыла в раздумье. Джейми шел к столу Каллума. Нужно ли идти за ним? Определенно что-то произошло.

Гейли, оглядев комнату, дернула меня за рукав и показала в ту сторону, откуда появился Джейми.

Под аркой стоял человек… гонец. Еще что-то от герцога? После того, как мы спешно кинулись обратно в Леох, нас обрадовали известием, что герцог задерживается и прибудет лишь через несколько недель. Может, он передумал или вовсе отменил путешествие? Что бы там ни было, известие передали Джейми, и прямо сейчас он стоял, наклонившись, и шептал что-то на ухо Каллуму.

Нет, не Каллуму. Дугалу. Рыжая голова низко склонилась между двумя черноволосыми. В свете умирающих свечей крупные привлекательные черты обоих лиц казались мистически похожими. Я смотрела и понимала, что сходство это возникло не из-за унаследованного строения костей черепа, а из-за потрясения и скорби на их лицах.

Гейли все сильнее вцеплялась мне в руку.

— Плохие новости, — зачем-то сказала она.

— Двадцать четыре года, — тихо произнесла я. — Долгое супружество.

— Это верно, — согласился Джейми. Теплый ветерок шелестел в ветвях у нас над головой, сдувал мои волосы с плеч, и они щекотали лицо. — Дольше, чем я живу на свете.

Я посмотрела на него. Он стоял, прислонившись к ограде загона, такой худощавый, изящный и крепкий. В последнее время я забывала, насколько он молод, таким он был уверенным в себе и надежным.

— И все-таки, — выплюнул он соломинку в грязь, — я сомневаюсь, что Дугал провел с ней в общей сложности больше трех лет. Ты же понимаешь, в основном он был здесь, в замке. Или ездил по окрестностям, занимался делами Каллума.

Жена Дугала, Маура, умерла в их поместье в Биннахде. Внезапная лихорадка.

Дугал уехал на рассвете, чтобы организовать похороны и распорядиться собственностью жены, вместе с Недом Гованом и гонцом, который привез вчера вечером скорбную весть.

— Не очень близкие отношения? — с любопытством спросила я.

Джейми пожал плечами.

— Вероятно, такие же, как и у большинства из них. У нее были дети, которыми она занималась, и я, занимавшийся домом. Не думаю, чтобы она очень скучала по мужу, хотя радовалась, когда он приезжал домой.

— Да, верно, ты ведь жил с ними какое-то время. — Я задумалась. Интересно, может, Джейми так и представляет себе супружество — у каждого своя жизнь, и редкие встречи, чтобы зачать детей? Хотя из его рассказов я поняла, что его родители любили друг друга и были очень близки.

Он снова проделал этот свой сверхъестественный трюк — прочитал мои мысли, и сказал:

— С моими стариками все было по-другому, ты же знаешь. Дугал женился по сговору, и Каллум тоже, тут дело не столько в любви, сколько в землях и прочих делах. А вот мои родители… они повенчались по любви, против воли своих семей, поэтому мы были… не то, что отрезаны от всех, но все — таки жили в Лаллиброхе сами по себе. Мои родители не часто ездили навещать родственников или выезжали по делам, и мне кажется, потому они и были ближе друг к другу, чем обычно бывают муж с женой.

Он обхватил меня за талию и привлек к себе, наклонил голову и скользнул губами по моему уху.

— Мы с тобой заключили договор, — тихонько произнес он. — И все же я надеюсь… может быть, однажды… — Он неуклюже отшатнулся, криво усмехнувшись и махнув рукой.

Не желая поощрять его, я улыбнулась в ответ как можно нейтральнее и повернулась к загону. Я ощущала, как он стоит рядом, не прикасаясь ко мне, вцепившись большими руками в изгородь. Я и сама в нее вцепилась, чтобы удержаться и не взять его за руку. Больше всего на свете мне хотелось повернуться к нему, утешить его, заверить его и телом, и словами, что произошедшее между нами было гораздо большим, чем деловое соглашение. И останавливало меня только то, что это — правда.

Что же это между нами, сказал он. Когда я лежу рядом с тобой, когда ты касаешься меня. Нет, это не было чем-то обыкновенным. Не было это и страстным увлечением, как мне сначала показалось. Как это было бы просто!

Нельзя забывать, что я была связана — обетами, преданностью и законом — с другим мужчиной. И любовью тоже.

Я не могла, просто не могла сказать Джейми, что я к нему чувствую. Сделать это, а потом покинуть его, как я должна была, стало бы вершиной жестокости. Не могла я и солгать ему.

— Клэр. — Он повернулся и посмотрел на меня, я это чувствовала. Я ничего не сказала, просто подняла лицо, когда он наклонился, чтобы поцеловать меня. Я не могла солгать и в этом, поэтому не солгала. В конце концов, смутно подумалось мне, я обещала быть с ним честной.

Нас прервали громким «кхм», раздавшимся за изгородью. Джейми вздрогнул и резко повернулся на звук, инстинктивно толкнув меня за спину. И тут же ухмыльнулся, увидев Аулда Элика. Одетый в грязные узкие штаны, тот стоял и язвительно смотрел на нас своим единственным ярко-синим глазом.

В руках старик держал отвратительные ножницы для кастрации, которые и поднял в ироническом приветствии.

— Я нес их для Магомета, — бросил он. — А может, им найдется лучшее применение здесь, а? — И приглашающе пощелкал толстыми лезвиями. — Тогда ты будешь думать о работе, а не о своем стручке, парнишка.

— Даже не шути на эту тему, приятель, — ухмыльнулся Джейми. — Я тебе что, нужен?

Элик подвигал бровью, похожей на мохнатую гусеницу.

— Да нет, с чего ты так решил? Я думаю, мне больше понравится кастрировать породистого двухлетка самому, просто чтобы позабавиться. — Он хрипло хихикнул над своей шуткой и махнул ножницами в сторону замка. — А ты свободна, девушка. Получишь его обратно к ужину — хотя какой тогда с него будет толк?

Определенно не доверяя этому последнему замечанию, Джейми протянул длинную руку и аккуратно перехватил ножницы.

— Я почувствую себя спокойнее, если они будут у меня, — сказал он старику, подняв бровь. — Шагай, Сасснек. Сделаю за Элика всю его работу и найду тебя.

Он наклонился, чмокнул меня в щеку и шепнул:

— На конюшне. В полдень.

Конюшни замка Леох были построены лучше, чем многие коттеджи, которые я видела во время путешествия с Дугалом: с каменными полами и каменными стенами, с узкими окнами в одном конце, дверью — в противоположном, с прорезями под крытой соломой крышей — чтобы совам было удобнее ловить в сене мышей. Воздуха в конюшнях хватало, и света тоже — внутри было не мрачно, а приятно сумрачно.

Вверху, на сеновале, под самой крышей, свет был особенно ярким. Он раскрасил желтыми полосами тюки сена, а пылинки, плясавшие в воздухе, казались золотистым дождем.

Воздух проникал внутрь сквозь щели и разгуливал по сеновалу теплыми сквозняками. Он пах скотом, хреном и чесноком с огорода, а снизу приятно пахло лошадьми и пони. Мы с Джейми встречались здесь в тихие послеобеденные часы.

Джейми пошевелился у меня под рукой и сел. Его голова из тени попала в солнечный луч, и словно вспыхнула свеча.

— Что там? — сонно спросила я, повернув голову.

— Малыш Хеймиш, — тихо ответил он, глядя вниз, в конюшню. — Думаю, хочет взять своего пони.

Я неуклюже перекатилась на живот, ради приличия прикрывшись платьем; глупо, конечно, потому что снизу все равно ничего не видно, кроме моей макушки.

Сын Каллума Хеймиш медленно шел по проходу между стойлами. Он приостанавливался возле некоторых стойл, однако не обратил внимания ни на гнедого, ни на каракового, которые с любопытством высунули головы, чтобы посмотреть на него. Похоже, он искал какую-то определенную лошадь, а вовсе не своего упитанного пони, безмятежно жующего сено в стойле у двери.

— Господи помилуй, он собирается взять Донаса! — Джейми схватил килт, быстро натянул его и метнулся к краю сеновала. Не утруждаясь поисками лестницы, он просто повис на руках и спрыгнул на пол. Джейми легко приземлился на присыпанные соломой камни, но Хеймиш услышал глухой стук и, испуганно ахнув, резко повернулся.

Маленькое веснушчатое личико слегка расслабилось, когда мальчик понял, кто это, но глаза смотрели по-прежнему настороженно.

— Нужна помощь, сынок? — ласково осведомился Джейми. Он прошел к стойлам и прислонился к одному из них справа, сумев встать между Хеймишем и тем стойлом, куда направлялся мальчик.

Хеймиш поколебался, потом выпрямился и вздернул маленький подбородок.

— Я собираюсь покататься на Донасе, — заявил он, пытаясь говорить решительно, только у него это не получилось.

Донас — чье имя означало «демон», и это никоим образом не было комплиментом — стоял в стойле один, в дальнем конце конюшни, и между ним и ближайшим конем предусмотрительно оставили пустое стойло. На этом огромном жеребце со злобным характером верхом не ездил никто, и только Элик и Джейми осмеливались подходить к нему. Из затененного стойла раздался раздраженный визг и резко вынырнула большая голова медного цвета. Огромные желтые зубы лязгнули — жеребец тщетно попытался укусить обнаженное плечо, находившееся так соблазнительно близко.

Джейми не шевельнулся, понимая, что жеребец до него не дотянется. Хеймиш пискнул и отскочил, откровенно испугавшись неожиданного появления этой чудовищной головы с вращающимися, налитыми кровью глазами и раздувающимися ноздрями.

— Нет, я так не думаю, — спокойно заметил Джейми, взял своего маленького кузена за плечо и повел прочь от коня, яростно лягавшего стойло.

Хеймиш вздрагивал всякий раз, как смертоносные копыта ударяли в деревянные стенки.

Джейми повернул мальчика лицом к себе и посмотрел на него, упершись руками в бока.

— Ну, — решительно сказал он, — в чем дело? С чего это ты собрался к Донасу?

Хеймиш упрямо сжал челюсти, но лицо Джейми было одновременно ободряющим и непреклонным. Он ласково ткнул мальчика в плечо, и тот в ответ слабо улыбнулся.

— Ну, говори, парнишка, — мягко ободрил его Джейми. — Ты же знаешь, я никому не скажу. Сделал какую-нибудь глупость?

Бледное лицо мальчика слегка порозовело.

— Нет. Во всяком случае… нет. Ну, может, это немного и глупо.

Наконец он начал рассказывать, сначала скованно, но потом слова полились сплошным потоком.

Накануне он с другими мальчиками катался на пони. Мальчики начали состязаться: чья лошадь перепрыгнет через самое высокое препятствие. Хеймиш наблюдал за ними, терзаемый восхищением и завистью, и наконец бравада перевесила, и он попытался заставить своего маленького жирного пони перепрыгнуть через каменную изгородь.

Пони, не имевший к этому ни способностей, ни желания, намертво встал перед изгородью, перекинул Хеймиша через холку, и мальчик рухнул прямо в крапиву по ту сторону стены. Страдая от унижения, терзаясь от укусов крапивы и издевок товарищей, Хеймиш твердо решил прискакать сегодня на «настоящей лошади», как он выразился.

— Они не станут надо мной смеяться, если я буду на Донасе, — заявил он, с мрачным удовольствием представляя себе эту сцену.

— Нет, смеяться они не станут, — согласился Джейми. — Они будут слишком заняты, собирая то, что от тебя останется. — Он посмотрел на кузена, покачивая головой. — Я тебе вот что скажу, парень. Чтобы стать хорошим наездником, нужна храбрость и здравый смысл. Храбрости у тебя хоть отбавляй, а вот здравого смысла маленько не хватает. — Он обнял Хеймиша за плечи и повел его к выходу. — Пошли со мной, приятель. Поможешь мне сгребать сено, а потом я познакомлю тебя с Кобхэром. Ты прав — тебе уже нужна лошадь получше, но вовсе ни к чему убивать себя, чтобы доказать это.

Проходя мимо, он глянул вверх, на сеновал, поднял брови и беспомощно пожал плечами. Я улыбнулась и помахала ему, чтобы он шел дальше, все в порядке. Я увидела, как он взял яблоко из корзинки, стоявшей у двери, подхватил вилы и вернулся вместе с Хеймишем к центральным стойлам.

— Здесь, дружок, — остановился Джейми. Он тихонько посвистел, и гнедой пони высунул голову из стойла, раздувая ноздри.

Темные глаза были большими и добрыми, а уши чуть загибались вперед, придавая лошади выражение дружелюбной настороженности.

— А ну-ка, Кобхэр, ciamar a tha tbu, — Джейми потрепал пони по лоснящейся шее и почесал его загнутые уши.

— Подойди, — поманил он маленького кузена. — Так, встань рядом со мной. Поближе, чтобы он тебя учуял. Лошади любят нас обнюхивать.

— Я знаю. — Высокий голосок Хеймиша звучал пренебрежительно, но он все же протянул руку и потрепал пони, не сдвинувшись с места, когда большая голова потянулась к нему и стала обнюхивать ухо, выдыхая прямо в волосы мальчику.

— Дай мне яблоко, — попросил он Джейми.

Мягкие бархатные губы деликатно взяли фрукт с ладони Хеймиша, большие зубы сжались, и яблоко с сочным хрустом исчезло. Джейми с одобрением наблюдал.

— Ага. Отлично справляешься. Ну, вперед, подружись с ним, а когда я накормлю остальных, можешь на нем прокатиться верхом.

— Один? — с нетерпением спросил Хеймиш. Кобхэр, чье имя означало «пена», обладал хорошим характером, но все же был большой лошадью и сильно отличался от его маленького пони.

— Два раза объедешь загон, а я посмотрю, и если не упадешь и не будешь резко дергать удила, он твой. Только смотри, не прыгай на нем, пока не разрешу. — Его спина согнулась, блеснув в теплом полумраке конюшни — Джейми подхватил на вилы охапку сена из угла и понес в стойло.

Вдруг он выпрямился и улыбнулся кузену.

— Дай мне яблоко, хорошо? — Он прислонил вилы к стойлу и вонзил зубы в предложенный фрукт. Они дружно ели, прислонившись к стенке стойла. Потом Джейми протянул огрызок толкающему его носом пони и снова взялся за вилы. Хеймиш, медленно жуя, шел за ним следом по проходу.

— Я слыхал, что мой отец был хорошим наездником, — кинул пробный шар Хеймиш, немного помолчав. — Пока… пока не мог больше…

Джейми коротко взглянул на кузена, бросил в стойло к пони еще охапку сена и только потом заговорил. Мне показалось, что он отвечал не столько на слова, сколько на невысказанную мысль мальчика.

— Я никогда не видел его верхом, но кое-что скажу тебе, парень. Надеюсь, мне никогда не понадобится столько отваги, сколько было у Каллума.

Взгляд Хеймиша с любопытством остановился на покрытой шрамами спине Джейми, но мальчик ничего не сказал. Он взял еще одно яблоко, и мысли его перескочили на другую тему.

— Руперт говорит, тебе пришлось жениться, — пробормотал он с полным ртом.

— Я хотел жениться, — твердо заявил Джейми, прислонив вилы к стене.

— О. Ну… хорошо, — неуверенно произнес Хеймиш, обескураженный таким поворотом. — Я только хотел узнать… ты не против?

— Против чего? — Понимая, что разговор затягивается, Джейми уселся на тюк сена. Хеймиш сел рядом.

— Ну… ты не против того, что женат? — спросил он, уставившись на кузена. — В смысле — нужно же каждую ночь ложиться в постель с леди.

— Нет, — ответил Джейми. — По правде сказать, это даже очень приятно.

Хеймиш, похоже, сомневался.

— Не думаю, что мне бы это сильно понравилось. Хотя… все девчонки, кого я знаю, тощие, как палки, и от них воняет ячменным отваром. Леди Клэр… ну, в смысле, твоя жена, — торопливо добавил он, словно желая избежать путаницы, — она… э-э-э… ну, она выглядит так, будто с ней спать получше. В смысле, она мягкая.

Джейми кивнул.

— Ага, верно. И пахнет приятно, — подчеркнул он. Даже в полумраке я видела, что уголок его рта слегка подергивается, и понимала, что он не решается поднять глаза на сеновал.

Они долго молчали.

— А как понять? — снова заговорил Хеймиш.

— Понять что?

— Ну, на какой леди можно жениться, — нетерпеливо пояснил мальчик.

— А-а. — Джейми качнулся назад, оперся о каменную стену и закинул руки за голову. — Я как-то спросил об этом же своего папу, — протянул он. — А он сказал — ты ее просто узнаешь. А если не узнаешь, стало быть, это не та девушка.

— Ммм. — Судя по выражению веснушчатого лица, объяснение было недостаточным. Хеймиш откинулся назад, старательно копируя позу Джейми. Хоть он и малыш, но крепкое сложение обещало, что когда-нибудь он станет походить на кузена. Квадратные плечи и наклон красивой головы были очень похожими.

— Джон… — снова заговорил он, нахмурив песочного цвета брови, — Джон говорит…

— Джон из конюшни, Джон-поваренок или Джон Камерон? — уточнил Джейми.

— Из конюшни, — отмахнулся Хеймиш. — Он говорит… ну, про женитьбу…

— Ну? — поощрил его Джейми, тактично отвернувшись. Он поднял глаза, я встретилась с ним взглядом и ухмыльнулась. Джейми пришлось прикусить губу, чтобы не ухмыльнуться в ответ.

Хеймиш втянул в себя побольше воздуха и выпалил на одном дыхании:

— Он сказал, что нужно обслуживать девчонку, как жеребец кобылу, но я ему не поверил! Неужели все это правда?

Я сильно прикусила палец, чтобы не расхохотаться в полный голос. Джейми, находившийся в худшем положении, впился пальцами в ногу и покраснел так же густо, как и Хеймиш. Теперь они походили на два помидора, оказавшихся рядышком на овощном прилавке.

— Э-э-э… ага… ну… вроде того… — задушенным голосом бормотал он, потом взял себя в руки. — Да, — решительно заявил Джейми, — да, нужно.

Хеймиш с ужасом глянул на ближайшее стойло, где отдыхал гнедой жеребец. Его детородный орган чуть не на фут торчал из своего укрытия. Потом мальчик с сомнением покосился на свои колени, и мне пришлось заткнуть рот платьем.

— Понимаешь, тут есть отличия, — продолжал Джейми. Багровый румянец потихоньку покидал его лицо, но губы все еще подрагивали. — Во-первых, это гораздо-нежнее.

— Что ли за шею их кусать не надо? — Хеймиш смотрел на него с серьезным, напряженным выражением, как человек, который старается все тщательно запомнить. — Ну, чтобы они не дергались?

— Э-э-э… нет. Во всяком случае, это не обязательно. — Джейми мужественно отнесся к своей просветительской миссии, заодно упражняя и так не слабую волю.

— Кроме того, есть еще одно отличие, — он старательно избегал взглядов в мою сторону. — Можно делать это лицом к лицу, а не только со спины. Как предпочтет леди.

— Леди? — Похоже, Хеймиш засомневался. — Мне кажется, я бы лучше делал это сзади. Не думаю, что мне бы захотелось, чтоб кто-нибудь на меня смотрел, пока я чего-нибудь такое делаю. А трудно, — спросил вдруг он, — трудно при этом не смеяться?

Укладываясь тем вечером спать, я все еще думала о Джейми и Хеймише. Улыбаясь, откинула стеганое одеяло. Из окна тянуло холодом, и я предвкушала, как скользну под одеяло и прильну к теплому Джейми. Казалось, что в нем, невосприимчивом к холоду, внутри есть печка, и кожа его всегда была теплой, иногда просто горячей, словно в ответ на прикосновение моих холодных рук его внутренняя печь горела еще жарче.

В этом замке я все еще была чужой, незнакомкой, но уже не гостьей. Замужние женщины теперь, когда я стала одной из них, сделались дружелюбнее, а юные девушки, похоже, негодовали из-за того, что я отняла у них молодого холостяка. Честно говоря, замечая холодные взгляды и слыша за спиной язвительные замечания, я гадала, сколько местных девушек успели пробраться на уединенное ложе Джейми Мактавиша за его недолгую жизнь в замке.

Конечно, больше не Мактавиша. Большинство обитателей замка всегда знали, кто он такой, а теперь в силу необходимости об этом знала и я, хоть и не была английской шпионкой. Поэтому он открыто стал Фрэзером, и я тоже. Именно как мистрисс Фрэзер меня приветствовали в комнате над кухнями, где замужние женщины занимались шитьем и укачивали своих младенцев, обмениваясь познаниями о материнстве и откровенно оценивая мою талию.

Поскольку раньше я испытывала сложности с зачатием, мне и в голову не пришло подумать о возможной беременности, когда я соглашалась выйти замуж за Джейми, и я с опасением ожидала месячных. Они пришли в срок, и никакой грусти, как бывало раньше, я не ощутила, только облегчение.

Моя жизнь и так здорово осложнилась, не хватало только ребенка. Мне думалось, что Джейми все же немного сожалел, хотя вслух сказал, что тоже рад. Отцовство — это роскошь, которую в сложившейся ситуации он себе позволить не мог.

Открылась дверь, и он вошел в комнату, вытирая голову льняным полотенцем. На рубашке темнели капли воды.

— Где ты был? — изумилась я. Конечно, Леох казался роскошным местом по сравнению с деревенскими и фермерскими домами, но в нем не было никаких купальных приспособлений, за исключением медной ванночки, в которой Каллум парил больные ноги, и еще одной, чуть побольше, которой пользовались дамы, считавшие, что уединение стоит трудов по ее наполнению.

Остальные мылись либо с помощью тазика и кувшина, либо в озере, либо в маленькой комнатенке с каменным полом. Она находилась в саду, и молодые женщины стояли в ней обнаженными, а подруги выплескивали на них воду из ведерок.

— В озере, — ответил он, аккуратно вешая полотенце на подоконник. — Кто-то, — угрюмо добавил он, — оставил дверь в стойле нараспашку, и в конюшне тоже, так что в сумерки Кобхэр немного поплавал.

— А, вот почему ты не пришел на ужин! — догадалась я. — Но ведь пони не любят плавать, правда?

Он помотал головой, пальцами расчесывая волосы, чтобы просушить их.

— Нет, не любят. Но они в точности, как люди — все разные. А Кобхэр помешан на молодых водных растениях. Он щипал их у края воды, тут из деревни примчалась свора собак и загнала его в озеро. Мне пришлось сперва прогнать их, а уж потом нырять за ним. Погоди, я еще доберусь до малыша Хеймиша, — с мрачной решимостью пообещал Джейми. — Попомнит он у меня, как оставлять двери открытыми.

— Скажешь об этом Каллуму? — поинтересовалась я, искренне сочувствуя жертве.

Джейми помотал головой, взял свою сумку и вытащил из нее пресную лепешку и кусок сыра, которые захватил с кухни, поднимаясь наверх, в комнату.

— Нет, — отозвался он. — Каллум к парнишке очень уж строг. Если он услышит о такой беспечности, запретит ему месяц ездить верхом — хотя вряд ли Хеймиш это сможет после доброй трепки. Господи, я умираю с голоду! — И он жадно набросился на лепешку, рассыпая вокруг крошки.

— Не вздумай ложиться с этим в постель, — предупредила я, ныряя под одеяло. — А как же ты собираешься наказать Хеймиша?

Он проглотил остаток лепешки и улыбнулся мне.

— Не волнуйся. Я посажу мальчишку в лодку, выгребу на середину озера и брошу его в воду. К тому времени, как он доберется до берега и высохнет, ужин закончится. — Он быстро доел сыр и бессовестно облизал пальцы. — Пусть он отправится в постель мокрым и голодным, а я посмотрю, как ему это понравится, — мрачно заключил Джейми.

Он быстро разделся и, дрожа, нырнул ко мне. Из-за купания в ледяном озере ноги у него замерзли, но само тело было по-прежнему блаженно теплым.

— Ммм, с тобой так приятно поворковать, — забормотал он. Видимо, то, что он делал, считалось у него воркованием. — И пахнешь ты по-другому. Что, выкапывала сегодня растения?

— Нет, — удивленно ответила я. — Я думала, это ты — ну, в смысле запах.

Резко пахло травами, не то, что бы неприятно, но не — знакомо.

— От меня воняет рыбой, — заметил Джейми, понюхав ладонь. — И мокрой лошадью. Нет… — Он придвинулся ближе и принюхался. — Нет, это не от тебя. Но где-то рядом.

Он выскользнул из постели и откинул одеяло. Мы нашли это под моей подушкой.

— Что за… ? — Я вытащила это и тут же бросила. — Ой! Колется!

Это был небольшой пучок растений, грубо выдранных из земли вместе с корнями и перевязанный разноцветными нитками. Растения уже завяли, но от поникших листьев по-прежнему исходил резкий запах. В пучке был один цветок — измятый цветок костяники. Именно его шипы прокололи мне большой палец.

Я посасывала уколотый палец, а другой рукой осторожно вертела пучок. Джейми стоял молча, глядя на растения. Неожиданно он схватил их, в два шага подскочил к открытому окну и швырнул пучок в ночь. Вернулся к кровати, энергично смел оставшуюся от корней землю в ладонь и вытряхнул вслед за растениями. Потом захлопнул окно и пошел ко мне, отряхивая руки.

— Его больше нет, — зачем-то сказал он и лег в постель. — Ложись, Сасснек.

— А что это было? — спросила я, укладываясь рядом.

— Может, шутка, — ответил Джейми. — Дурацкая, конечно, но шутка. — Он приподнялся на локте и задул свечу. — Иди ко мне, то duinne. Я замерз.

Несмотря ни на что, под двойной защитой запертой двери и объятий Джейми спалось мне хорошо. Ближе к рассвету мне приснились покрытые травой луга со множеством бабочек. Желтые, коричневые, белые и оранжевые, они кружили вокруг меня, как осенние листья, садились на голову и плечи, скользили по телу, как струи дождя. Крохотные лапки щекотали мне кожу, бархатные крылышки хлопали, как слабое эхо биения моего собственного сердца.

Я нежно выплыла на поверхность действительности и поняла, что лапки бабочек на плечах — это пылающие завитки мягкой рыжей шевелюры Джейми, а крылышки на коже — его пальцы.

— Ммм… — промурлыкала я через некоторое время. — Что ж, мне все это очень нравится, а как насчет тебя?

— Если будешь продолжать в том же духе, еще три четверти минуты — и все, — пробормотал он, с ухмылкой отстраняя мою руку. — Но мне, пожалуй, потребуется больше времени; я мужчина медлительный и хитрый. Могу я попросить вас о любезности составить мне вечером компанию, мистрисс?

— Проси, — откликнулась я. Потом закинула руки за голову и, прищурившись, с вызовом уставилась на него. — Не хочешь ли ты сказать, что так ослабел, что больше одного раза в день уже не можешь?

Он пристально посмотрел на меня со своей половины кровати, потом сделал стремительный рывок, и я оказалась глубоко вдавленной в перину.

— Ну что ж, — прорычал он мне в волосы, — не говори, что я тебя не предупреждал.

Через две с половиной минуты он застонал и открыл глаза, поте

р лицо и почесал голову, так что волосы встали дыбом, потом, приглушенно выругавшись по-гаэльски, неохотно выбрался из-под одеяла и начал одеваться, дрожа в холодном утреннем воздухе.

— Я не думаю, — с надеждой начала я, — что ты можешь сказаться Элику больным и опять вернуться в постель?

Он засмеялся, нагнулся и поцеловал меня, а потом начал шарить под кроватью в поисках чулок.

— Если б мог, так бы и сделал, Сасснек. Только сомневаюсь я, чтобы что-то, кроме оспы, чумы или тяжелого увечья сошло за оправдание. Если я не буду истекать кровью, Аулд Элик в один миг окажется здесь и сдернет меня со смертного одра, чтобы я помог ему гнать у лошадей глистов.

Покуда он аккуратно натягивал чулок и подворачивал его, я внимательно рассматривала его длинные, изящные икры.

— Тяжелые увечья, вот как? Думаю, тут я смогу помочь, — мрачно заявила я.

Он потянулся за вторым чулком и проворчал:

— Главное, смотри, куда будешь метать дротики, Сасснек. — Джейми попытался похотливо подмигнуть, но вместо этого просто скосил глаза. — Прицелишься чуть выше — и ничего хорошего для тебя не получится.

Я выгнула бровь и снова зарылась под одеяло.

— Бояться нечего. Обещаю, не выше колена.

Он потрепал меня по щеке и пошел в конюшни, довольно громко распевая «Среди вереска». Уже с лестницы до меня донесся припев:

Сидел с моей малышкой, державшей меня за коленку,

И тут меня кусает шмель, прямо над колееееенкой.

Там, среди вереска, у самой Бендикии!

Я решила, что он прав — у него и вправду нет слуха.

Я еще немного полежала и сладко подремала, но вскоре встала и спустилась вниз на завтрак. Почти все обитатели замка уже поели и разошлись по своим делам. Оставшиеся довольно приветливо поздоровались со мной. Я не заметила ни косых взглядов, ни скрытой враждебности. Вроде бы никто не пытался понять, как на меня подействовала маленькая глупая шутка. Но я все равно внимательно всматривалась в лица.

Все утро я провела в одиночестве, в саду и в полях, с корзинкой и лопаткой. У меня заканчивались самые расхожие травы. Обычно деревенский люд обращался за помощью к Гейлис Дункан, но в последнее время стали приходить и в мою больничку, и снадобий требовалось много. Возможно, болезнь мужа отнимала у Гейлис много времени, и ей стало некогда пользовать постоянных пациентов.

Оставшееся время я провела в больничке. Пациентов было немного: случай длительной экземы, выбитый большой палец и поваренок, опрокинувший себе на ногу горшок с горячим супом. Я сделала мазь из айвы, вправила и забинтовала палец и стала растирать ягоды можжевельника в одной из небольших ступок Битона.

Занятие нудное, но вполне подходящее для такого ленивого дня. Стояла ясная погода. Когда я забралась на стол, чтобы выглянуть наружу, то увидела синие тени деревьев, протянувшиеся на запад.

В больничке ровными рядами сверкали стеклянные бутылочки, рядом с ними в шкафчиках лежали аккуратные стопки повязок и компрессов. Аптека была тщательно вымыта и продезинфицирована, и в ней хранились сухие листья, корешки и древесные грибы, аккуратно упакованные в марлевые мешки. Я глубоко вдохнула резкие, острые запахи своей «святая святых» и удовлетворенно выдохнула.

Потом прекратила толочь ягоды и положила пестик. Я действительно довольна, потрясенно сообразила я. Несмотря на неисчислимые неясности здешней жизни, несмотря на неприятную попытку сглаза, несмотря на постоянную, ноющую боль от тоски по Фрэнку, я вовсе не была несчастлива. Совсем наоборот.

Мне тут же стало стыдно, и я почувствовала себя изменницей. Как могла я быть счастливой, если Фрэнк сходит с ума от тревоги?

Если считать, что время и там движется вперед — а почему нет? — меня нет уже больше четырех месяцев, и август уже заканчивается. Я представила себе, как он обшаривает Шотландию, обращается в полицию, ждет от меня хоть какого-то знака или словечка… Должно быть, он уже утратил почти всякую надежду и теперь ждет, когда найдут мое тело…

Я поставила ступку и, вытирая руки о передник, заметалась по узкой комнате в остром приступе вины и сожаления. Я должна была быстрее убраться отсюда. Я должна была сильнее постараться, чтобы вернуться. Но я старалась, напомнила я себе. Я все время пыталась. И посмотри, что из этого вышло?

Да-да, посмотри. Я вышла замуж за шотландца-изгоя, на нас охотится драгунский садист-капитан, мы живем среди варваров, которые убьют Джейми в тот самый миг, как решат, что он угрожает наследственному праву их драгоценного клана. А хуже всего то, что я счастлива…

Я села, беспомощно глядя на кувшины и бутылки. После нашего возвращения в Леох я день за днем сознательно подавляю воспоминания о своей прежней жизни. В глубине души я знала, что должна принять какое-то решение, но все откладывала и отодвигала эту необходимость, день за днем, час за часом, прятала свои сомнения в обществе Джейми — и в его объятиях.

Неожиданно из коридора послышался грохот и проклятья, я быстро вскочила на ноги и подошла к двери в тот самый миг, когда в нее, спотыкаясь, вошел Джейми. С одной стороны его поддерживал согнувшийся в три погибели Аулд Элик, с другой — старательно, но неумело — один из мальчиков-грумов.

Джейми рухнул на табурет, вытянул левую ногу и, поморщившись, посмотрел на нее. Похоже, дело было не столько в боли, сколько в раздражении, поэтому я встала на колени, чтобы осмотреть поврежденную конечность, не особенно беспокоясь.

— Небольшое растяжение, — объявила я после беглого осмотра. — Что ты натворил?

— Упал, — лаконично пояснил Джейми.

— Со стены? — поддразнила я. Он сердито уставился на меня.

— Нет. С Донаса.

— Ты ездил верхом на этом создании? — недоверчиво спросила я. — Что ж, тебе крупно повезло, раз ты отделался растяжением лодыжки. — Я вытащила повязку и начала бинтовать сустав.

— Ну, не так уж все и страшно, — рассудительно заметил Элик. — В общем-то, парень, сперва ты справлялся с ним довольно неплохо.

— Знаю, — огрызнулся Джейми и стиснул зубы, потому что я туго затянула бинт. — Его укусила оса.

Мохнатые брови поползли вверх.

— Ах, вот оно что! Зверь повел себя так, будто в него попала стрела, — сообщил он мне. — Взлетел в воздух со всех четырех сразу, а потом бухнулся на землю, взгляд безумный, и давай метаться по всему загону, как шмель в кувшине. Твой парнишка-то на нем держался, — добавил он, кивнув на Джейми, который в ответ скорчил неприятную гримасу, — пока большой желтый дружок не скакнул через стенку.

— Через стену? А где он сейчас? — полюбопытствовала я, вставая на ноги и отряхивая руки.

— Думаю, на полпути в ад, — отозвался Джейми, поставив ногу и осторожно пробуя встать. — И пусть бы там и оставался. — Он поморщился и снова сел.

— Сомневаюсь я, что дьяволу сильно нужен получокнутый жеребец, — заметил Элик. — Если что, он и сам может перекинуться в коня.

— Может, Донас на самом деле — именно он? — весело предположила я.

— Я бы не удивился, — буркнул Джейми. Он еще злился, но постепенно обретал свое обычное хорошее настроение. — Только дьявол обычно становится вороным жеребцом, разве нет?

— О, точно, — согласился Элик. — Здоровый вороной жеребец, который быстро, как мысль, мечется между парнем и девчонкой.

Он добродушно усмехнулся, глядя на Джейми, и собрался уходить.

— Кстати об этом, — и он подмигнул мне. — Я тебя завтра в конюшнях не жду. Оставайся в постели, парень, и… гм-м.. отдохни хорошенько.

— Почему это, — возмутилась я, глядя вслед грубияну-конюху, — все, кажется, считают, что у нас и на уме-то ничего больше нет, кроме как скорее оказаться в постели?

Джейми еще раз попытался встать на больную ногу.

— Во-первых, мы женаты совсем недавно, — заметил он. — А во-вторых, — тут он ухмыльнулся и покачал головой, — я уже говорил тебе, Сасснек. Все, о чем ты думаешь, написано у тебя на лице.

— Чтоб их всех черти драли, — заключила я.

Я ненадолго сходила в больничку, чтобы посмотреть, нет ли чего срочного, а все остальное утро провела, способствуя удовлетворению неотложных потребностей своего единственного пациента

— Предполагалось, что ты будешь отдыхать, — упрекнула я его.

— Я и отдыхаю. Во всяком случае, щиколотка отдыхает. Видишь?

В воздух взметнулась тонкая голая нога, и Джейми покачал костлявой ступней. Впрочем, ступня тут же замерла, и раздалось приглушенное «ох». Он опустил ногу и нежно помассировал все еще распухшую щиколотку.

— Это будет тебе уроком, — сказала я, вытаскивая ноги из-под одеяла. — Вставай. Ты уже достаточно повалялся в постели. Тебе нужен свежий воздух.

Он сел, на лицо упали волосы.

— Вроде ты говорила, что мне нужен отдых?

— Отдыхать можно и на свежем воздухе. Вставай. Я заправлю постель.

Жалуясь на мою бесчувственность вообще и отсутствие жалости к тяжело пострадавшему мужу, он оделся и дал мне забинтовать лодыжку.

— Там так здорово, — сказал Джейми, посмотрев в окно. Мелкий дождик только что решил по-настоящему взяться за дело и превратился в ливень. — Давай поднимемся на крышу?

— На крышу? О, разумеется. Трудно придумать более подходящий рецепт для растянутой лодыжки, чем подъем на шесть пролетов лестницы.

— Пять. И у меня есть палка. — И он с торжеством вытащил из-за двери эту самую палку: старую трость из боярышника.

— Где ты ее раздобыл? — поинтересовалась я, разглядывая ее.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что она еще старше, чем я думала, длиной в три фута, ставшая от возраста твердой, как алмаз.

— Элик дал. Он пользуется ею для коней: лупит их между глаз, чтобы они его слушались.

— Действенный способ, — сказала я, рассматривая потертое дерево. — Надо самой попробовать. На тебе.

Мы добрались до укрытого места, сразу под свесом сланцевой крыши. Низкий парапет огораживал эту крохотную смотровую площадку.

— О, какая красота! — Несмотря на сильный дождь, вид с площадки был потрясающим. Мы видели широкий серебристый изгиб озера и возвышающиеся за ним скалы. Они врезались в серое небо, как заостренные черные кулаки.

Джейми оперся на парапет, перенеся тяжесть тела с больной ноги на здоровую.

— Ага, красиво. Когда я бывал в замке раньше, иногда приходил сюда.

Он показал за озеро, покрытое рябью из-за дождя.

— Видишь щель там, между двумя craigs?

— В горах? Да.

— Это дорога в Лаллиброх. Когда я начинал тосковать по дому, иногда поднимался сюда и смотрел в ту сторону. Воображал, что пролетаю там, как ворон, и вижу землю по ту сторону гор, и весь путь в Лаллиброх.

Я ласково прикоснулась к его руке.

— Ты хочешь вернуться, Джейми?

Он повернул голову и улыбнулся мне.

— Ну, я подумывал об этом. Не знаю, хочу ли я этого, но думаю, мы должны. Только не знаю, что мы там обнаружим, Сасснек. Но… да. Ты — леди Броха Туарах. Хоть я и вне закона, все равно должен вернуться, хотя бы на то время, чтобы все уладить.

Я ощутила трепет — облегчение, смешанное с опасением, при мысли о том, что мы оставим Леох и все здешние тайные происки.

— А когда отправимся?

Он нахмурился и забарабанил пальцами по парапету. Камень потемнел от дождя и стал скользким.

— Думаю, надо дождаться прибытия герцога. Возможно, он захочет оказать Каллуму услугу, рассмотрев мое дело. Если он не сумеет меня оправдать, может, сумеет устроить помилование. Тогда будет не так опасно возвращаться в Лаллиброх.

— Да, конечно, но…

Он остро взглянул на меня, когда я замолчала,

— Что такое, Сасснек?

Я глубоко вздохнула.

— Джейми… если я тебе кое-что скажу, обещаешь, что не будешь выспрашивать меня, откуда я это знаю?

Он взял меня за руки, глядя в лицо. Дождь увлажнил его волосы, по лицу бежали мелкие капли. Он улыбнулся мне.

— Я уже говорил, что не буду спрашивать ни о чем, если ты не захочешь рассказать. Да, обещаю.

— Тогда давай сядем. Тебе нельзя долго стоять на больной ноге.

Мы прошли вдоль стены, пока не добрались до сухого места, и удобно устроились там, прислонившись спинами к стене.

— Отлично, Сасснек. Так в чем дело? — снова спросил Джейми.

— Герцог Сэндрингэм. — Я прикусила губу. — Джейми, не доверяй ему. Я и сама про него не все знаю, но все же знаю — в нем кое-что есть. Что-то плохое.

— Ты об этом знаешь? — Он выглядел удивленным. Наступила моя очередь изумленно уставиться на него.

— Ты хочешь сказать, тебе это уже известно? Ты встретил…? — Я испытала облегчение. Возможно, таинственная связь между Сэндрингэмом и якобитами была известна лучше, чем представляли себе Фрэнк и священник.

— Ага. Он приезжал сюда, когда мне было шестнадцать. Когда я… ушел.

— А почему ты ушел?

Мне стало любопытно, потому что я внезапно вспомнила, что рассказала мне Гейлис Дункан, когда я впервые встретила ее в лесу. Странную сплетню о том, что Джейми был настоящим отцом Хеймиша, сына Каллума. Я-то знала, что это не так, просто не могло быть так, но, вероятнее всего, я была единственным человеком в замке, кто это знал. Подозрения такого рода запросто могли привести к тому, что Дугал покушался на жизнь Джейми — если, конечно, то нападение с топором действительно произошло.

— Не из-за… леди Летиции? — осторожно спросила я.

— Летиции? — Он настолько искренне удивился, что внутреннее напряжение, о котором я до сих пор и не догадывалась, вдруг ослабло.

Я не верила по-настоящему, что за подозрениями Гейлис что-то стояло, но все же…

— А с чего это ты вдруг заговорила про Летицию? — с любопытством спросил Джейми. — Я год прожил в замке, а разговаривал с ней всего лишь однажды. Она позвала меня в свою комнату и здорово отругала за то, что я играл в мяч в ее розовом саду.

Я передала ему слова Гейлис, и он расхохотался.

— Господи! — произнес он. — Как будто бы я на такое решился!

— Ты не думаешь, что Каллум тебя подозревает, нет? — спросила я.

Он решительно помотал головой.

— Нет, не думаю, Сасснек. Если б ему такое хоть раз в голову пришло, я б не дожил и до семнадцати, не только что до такой старости — двадцать три!

Это более или менее подтверждало мои впечатления от Каллума, но я все равно почувствовала облегчение. Джейми вдруг задумался, взгляд стал отсутствующим.

— Если хорошенько подумать, я ведь понятия не имею, знает ли Каллум, почему я так внезапно покинул замок. А раз Гейлис Дункан ходит тут и распускает сплетни… Эта женщина — ходячий источник неприятностей, Сасснек, люди говорят — сплетница и скандалистка, если и вовсе не колдунья… Пожалуй, лучше проследить, чтобы он узнал правду, вот что.

Он посмотрел на пелену воды, падающую с карниза.

— Наверное, лучше спуститься вниз, Сасснек. Здесь становится довольно мокро.

Вниз мы спустились другим путем — пересекли крышу и пошли по наружной лестнице, которая вела в огород. Я хотела нарвать огуречника, если ливень позволит. Мы спрятались от дождя у стены замка — выступающий оконный карниз защищал нас.

— А что ты собираешься делать с огуречником, Сасснек? — с интересом спросил Джейми, глядя на растрепанные лозы и на растения, прибитые дождем к земле.

— Ничего, пока он зеленый. Сначала его нужно высушить, а потом…

Меня прервал дикий шум — крики и собачий лай — донесшийся из-за стены огорода. Наплевав на дождь, я помчалась к стене, следом хромал Джейми.

Отец Бэйн, сельский священник, бежал по дорожке, шлепая прямо по лужам, а за ним с яростным лаем неслась собачья свора. Запутавшись в широкой сутане, священник оступился и упал, разбрызгивая вокруг грязь. Псы тут же накинулись на него, рыча и кусая.

Над стеной взлетел вихрь из шотландки, и Джейми оказался среди псов, размахивая палкой и крича что-то по-гаэльски.

Крики и проклятия помогали не очень, зато трость оказалась к месту. Она опускалась на мохнатые тела, раздавался визг, и очень скоро свора отступила. Собаки побежали обратно в деревню.

Джейми, задыхаясь, откинул волосы с глаз.

— Злющие, как волки, — сказал он. — Я уже говорил Каллуму про эту свору — это они загнали Кобхэра в озеро. Лучше бы ему их перестрелять, пока они кого-нибудь не загрызли. — Он посмотрел на меня — я как раз опустилась рядом со священником на колени и осматривала его. С моих волос капала вода, шаль тоже промокла.

— Пока не загрызли, — сказала я. — Отметины от зубов остались, но в остальном все в порядке.

Сутана отца Бэйна с одной стороны порвалась, обнажив гладкое белое бедро, рваную рану, из которой сочилась кровь, и следы зубов. Священник, совершенно белый от пережитого потрясения, пытался подняться на ноги. Похоже, пострадал он не очень сильно.

— Если вы пойдете со мной в больничку, отец, — я промою вам раны, — предложила я, подавив улыбку — очень уж забавное зрелище представлял собой толстенький священник в порванной сутане, из-под которой виднелись цветные чулки.

В лучшие времена лицо отца Бэйна напоминало сжатый кулак. Схожесть усиливалась красными пятнами, покрывавшими щеки, и подчеркивала складки между щеками и ртом. Он посмотрел на меня так, словно я предложила ему публично совершить непристойность.

Видимо, именно это я и сделала, потому что он произнес следующее:

— Что? Божий человек будет обнажать интимные части тела перед женщиной? Так я скажу вам, мадам: уж не знаю, какая безнравственность принята в кругах, где вы вращались, но запомните — здесь подобного не потерпят, пока я пекусь о душах в этом приходе!

И он повернулся и затопал прочь, довольно сильно хромая и безуспешно пытаясь удержать порванную полу своей рясы.

— Да подумайте только! — крикнула я вслед. — Если вы не дадите мне промыть раны, они загноятся!

Священник ничего не ответил, только ссутулился и заковылял вверх по садовой лестнице.

— Этот человек не очень высокого мнения о женщинах, верно? — повернулась я к Джейми.

— Учитывая его должность, думаю, так оно и есть, — отозвался он. — Пошли поедим.

После обеда я отправила своего пациента в постель — на этот раз одного, как он ни протестовал — и спустилась в больничку. Похоже, из-за дождя дела застопорились; люди предпочитали сидеть по домам, вместо того, чтобы ранить ноги плугом или падать с крыш.

Я неплохо провела время, заполняя книгу Дэйви Битона. Только закончила — дверной проем перекрыл посетитель. Буквально перекрыл, потому что его массивная фигура полностью заполнила проход. Щурясь в полумраке, я разглядела Аулда Элика, закутанного в неимоверное количество пальто, шалей и обрывков конских попон.

Он двинулся вперед с медлительностью, напомнившей мне первое посещение больнички Каллумом, и я догадалась.

— Ревматизм, верно? — спросила я сочувственно, пока он, постанывая, с трудом усаживался в единственное кресло.

— Ага. Сырость проникает в кости, — отозвался он. — Надо с этим что-то делать. — И положил на стол свои большие, скрюченные кисти рук, расслабляя пальцы. Кисти открывались медленно, как ночные цветы, и я увидела загрубелые ладони.

Я взяла одну узловатую кисть и начала ласково поворачивать ее в разные стороны, распрямляя пальцы и массируя ороговевшую ладонь. Морщинистое старческое лицо на миг исказилось, но после первых приступов боли Аулд расслабился.

— Как деревяшка, — сказала я. — Лучшее, что могу посоветовать — добрый глоток виски и глубокий массаж. Березовый чай тоже поможет, но не так хорошо.

Он рассмеялся, и шали соскользнули с плеч.

— Виски, вот как? А я-то сомневался, девочка, но теперь вижу, что из тебя получился хороший доктор.

Я залезла в шкафчик с лекарствами и вытащила оттуда коричневую бутылку без этикетки, в которой хранился мой запас спиртного, со стуком поставила ее на стол и достала роговой кубок.

— Выпей, — предложила я, — а потом разденься настолько, насколько это, по-твоему, прилично, и ложись на стол. Я пока разожгу камин, чтобы стало тепло.

Синий глаз одобрительно осмотрел бутылку, скрюченная рука медленно потянулась к горлышку.

— Ты и сама глотни, девочка, — посоветовал он. — Работа уж очень тяжелая.

Он застонал сразу и от боли, и от удовольствия, когда я начала сильно растирать ему левое плечо, потом подсунула руку и стала вращать чуть не четверть туловища.

— Жена гладила мне спину утюгом, — заметил он, — от прострела. Но так даже лучше. У тебя сильные руки, девочка. Из тебя бы получился хороший грум, точно-точно.

— Будем считать это комплиментом, — сухо бросила я, наливая на руку еще немного смеси из подогретого растительного масла и сала и растирая ее по широкой белой спине. На обветренных, пятнистых загорелых руках была четкая разделительная линия — руки, прятавшиеся под рубаху с закатанными рукавами, плечи и спина были молочно-белыми.

— Когда-то ты был красивым светленьким пареньком, — заметила я. — Кожа у тебя на спине белая, как у меня.

Он хрипло захихикал, и плоть у меня под руками заколыхалась.

— Сейчас ни за что не скажешь, да? Ага, Эллен Маккензи раз увидала меня без рубахи, я тогда принимал жеребенка, и сказала, что Господь ошибся и дал моему телу не ту голову; говорит, на этих плечах должен сидеть молочный пудинг, а не лицо с алтаря.

Я решила, что речь идет о покрове с алтаря в часовне, на котором были изображены исключительно непривлекательные демоны, пытающие грешников.

— Эллен Макензи, похоже, была очень вольной в своих суждениях, — заметила я. Меня глодало любопытство в отношении матери Джейми. Из того немногого, что он время от времени говорил, я составила некоторое представление об его отце, Брайане, но о матери не знала совершенно ничего, кроме того, что она умерла молодой, родами.

— О, у нее был острый язычок, у Эллен, и она умела им пользоваться. — Я развязала завязки на его штанах, подвернула их и стала массировать икры. — Но делала это так мило, что на нее не особо обижались, разве что ее братья. А она не сильно-то считалась с Каллумом или Дугалом.

— Ммм. Я тоже об этом слышала. Сбежала с любимым, да? — Я нажала большими пальцами на сухожилия под коленями, и Элик издал звук, который у менее достойного человека можно было бы счесть за визг.

— Ага. Эллен была старшенькой из пяти детишек Маккензи — на год или два старше Каллума, и старик Джейкоб берег ее, как зеницу ока. Поэтому она так долго и не выходила замуж: не хотела никаких дел иметь ни с Джоном Мунро, ни с Малькольмом Грантом, ни с другими, а папаша ее не принуждал.

Когда старый Джейкоб умер, рассказал мне Элик, Каллум не пожелал быть таким же снисходительным к капризам сестры. Он отчаянно боролся за укрепление своей шаткой власти в клане, почему и захотел союза с Мунро на севере и с Грантом на юге. В обоих кланах имелись молодые вожди, которые могли стать очень полезными зятьями. Юная пятнадцатилетняя Йокаста безропотно согласилась выйти за Джона Мунро и отправилась на север. Эллен, считавшаяся в свои двадцать два едва ли не старой девой, была совсем не склонна к согласию.

— Надо полагать, она решительно отказалась от брака с Малькольмом Грантом, если судить по его июньскому нападению на наш лагерь, — предположила я.

Аулд Элик засмеялся.

Смех перешел в довольное постанывание, когда я надавила сильнее.

— Ага. Я, конечно, не знаю точно, что она ему сказала, но думаю, чего-нибудь ядовитое. Они, знаешь, встретились во время Большого Сбора и пошли в розовый сад, вечером, а все остальные ждали, примет она его предложение или нет. И вот уж темнеть стало, а они все ждут. И уж совсем темно, и фонари все позажигали, и петь начали, а ни Эллен, ни Малькольма Гранта все нет как нет.

— Господи. Ничего себе разговорчик! — Я добавила еще немного мази между лопатками, и он закряхтел, ощутив приятное тепло.

— Так всем и показалось. Но время все шло, а они не возвращались, и Каллум испугался, не сбежал ли Грант с Эллен; понимаешь, не увез ли он ее силой. И казалось, что так оно и есть, потому что в розовом саду никого не было. А когда он примчался ко мне в конюшни, я, понятное дело, сказал, что люди Гранта забрали своих коней, и вся их банда уехала, даже не попрощавшись!

Разъяренный восемнадцатилетний Дугал тут же вскочил в седло и помчался за Малькольмом Грантом, не дожидаясь остальных и не посоветовавшись с Каллумом.

— Когда Каллум услыхал, что Дугал погнался за Грантом, он послал меня и еще кой-кого за ними следом. Каллум-то хорошо знал, какой у Дугала характер, и не хотел, чтоб его новоиспеченного зятя убили на дороге до оглашения в церкви. Он решил, что Малькольм Грант не сумел уговорить Эллен выйти за него и увез ее, чтобы заставить таким способом.

Элик задумчиво помолчал.

— Дугал-то, понятное дело, разглядел только оскорбление. А вот я, по правде сказать, не думаю, что Каллум сильно расстроился, хоть бы и оскорбление. Это бы решило все вопросы, а Гранту пришлось бы брать Эллен без приданого, да еще и заплатить Каллуму возмещение. — Он цинично фыркнул. — Каллум не тот человек, что упустит такую возможность. — Единственный синий глаз закатился вверх, чтобы посмотреть на меня через сутулое плечо. — Будет умно, если ты запомнишь это, девочка.

— Вряд ли я это забуду, — мрачно заверила я, вспомнив рассказ Джейми о том, как его наказали по распоряжению Каллума, и подумала, не было ли это отчасти местью за бунт Эллен.

Однако Каллуму не удалось воспользоваться своим шансом и выдать сестру за вождя клана Гранта. На рассвете Дугал нагнал Малькольма — те расположились лагерем рядом с дорогой, и сам Малькольм спал под кустом утесника, завернувшись в плед.

И когда Элик и остальные немного позднее в бешенстве скакали по дороге, они остановились при виде Дугала Маккензи и Малькольма Гранта, обнаженных по пояс, покрытых ранами от сражения. Оба шатались и спотыкались, но продолжали обмениваться редкими ударами, когда могли дотянуться один до другого. На обочине, подобно совам, расположились слуги Гранта. Они поворачивали головы то в одну, то в другую сторону, а жалкая битва все тянулась в разгорающемся свете зари.

Оба дышали, как загнанные лошади, и от обоих тел шел пар. Нос Гранта распух раза в два, а Дугал одним глазом едва видел. Оба были покрыты кровью, которая уже подсыхала на груди.

Завидев людей Каллума, арендаторы Гранта повскакивали на ноги, схватившись за мечи, и встреча могла закончиться серьезным побоищем, если бы один востроглазый парнишка из Маккензи не заметил весьма важной вещи — среди Грантов не было Эллен Маккензи.

— Ну, после того, как они облили водой Малькольма Гранта и привели его в чувство, он сумел рассказать то, чего не пожелал слушать Дугал. Эллен провела с ним в розовом саду не больше четверти часа. Он не сказал, что между ними произошло, но что бы это ни было, он настолько оскорбился, что уехал сразу же, даже не заглянув в зал. И оставил ее в саду, и больше не видел, и слышать имени Эллен Маккензи тоже больше никогда не хотел. И на этом он сел в седло — весьма неуверенно — и ускакал прочь. И с тех пор не дружит ни с кем из клана Маккензи.

Я зачарованно слушала.

— А где же все это время была сама Эллен?

Аулд Элик рассмеялся. Его смех весьма походил на скрип двери в конюшне.

— За горами, очень далеко. Но ее какое-то время не могли найти. Мы помчались обратно домой и обнаружили, что Эллен все еще нет, а Каллум с белым лицом ждет во дворе, опираясь на Ангуса Мора.

Неразбериха продолжалась еще некоторое время, потому что в замке было полно гостей, которые заняли все комнаты.

Сеновалы, укромные местечки, кухни и гардеробные тоже были полны народа, поэтому сказать, кого в замке не хватает, долго не могли. Но Каллум собрал всех слуг и дотошно проверил список приглашенных. Он спрашивал, кого из них видели вчера вечером, где и когда. В конце концов отыскали девчонку с кухни, и она припомнила, что вечером, как раз перед ужином, видела в заднем коридоре мужчину.

Она его заметила только потому, что он был красавчик: высокий и крепкий, сказала девчонка, с волосами, как у черного тюлика, и глазами, как у кота. Она глядела на него в восторге, пока он шел по коридору, и кто-то ждал его у выхода — женщина, вся в черном с головы до пят, в плаще с капюшоном.

— Что такое тюлик? — заинтересовалась я. Элик перевел на меня взгляд.

— В Англии вы зовете их тюленями. И после этого, даже когда все уже знали правду, люди в деревне рассказывали, что Эллен Маккензи забрали в море, и она будет жить там с тюленями. Ты знала, что тюлики снимают шкуру, когда выходят на берег, и могут ходить, как люди? А если найдешь шкуру тюлика и спрячешь ее, он… или она, — добавил он ради справедливости, — не могут уж вернуться в море, а должны остаться с тобой на земле. Говорят, очень хорошо брать так в жены женщину-тюленя, они отличные поварихи и очень преданные мамаши.

— Ну и вот, — рассудительно продолжал он. — Каллум, само собой, не собирался верить, что его сестра сбежала с тюленем, и прямо так и заявил. Так что он позвал гостей вниз, одного за другим, и всех спрашивал, кто знает такого мужчину. И наконец выяснили, что зовут его Брайан, но никто не знал ни его клана, ни прозвища. Он был на Играх, но его называли там Брайан Дабх.

Все опять остановилось, потому что никто не знал, где искать. Но даже самым лучшим охотникам время от времени приходится заглядывать в дома, чтобы попросить щепотку соли или кружку молока. И наконец до Леоха дошло известие о парочке, потому что Эллен Маккензи была женщиной незаурядной внешности.

— Волосы как огонь, — мечтательно протянул Элик, наслаждаясь теплом мази на спине. — А глаза, как у Каллума — серые, с чернущими ресницами — ужасно красивые, но пронзают тебя насквозь, как стрелой. Высокая, даже выше тебя. По правде сказать, просто глазам было больно на нее смотреть.

— Я слышал позже, рассказывали, что они встретились на Сборе, глянули друг на друга и тут же поняли, что жить друг без друга не смогут. И они придумали план и сбежали прямо из-под носа Каллума Маккензи и его трех сотен гостей. — Тут он что-то вспомнил и рассмеялся. — Дугал-то их в конце концов нашел, они жили в домишке на краю Исчезающих Земель. Они решили, что единственный выход — это прятаться, пока у Эллен не родится ребенок и вырастет достаточно большим, чтоб не было сомнений, чей он. Тогда Каллум благословит их брак, хочет он этого или нет. А он не хотел.

Элик ухмыльнулся.

— Вот когда вы были на дороге — видела ты у Дугала шрам на груди?

Я его видела: тонкий белый рубец от плеча до ребер, пересекающий сердце.

— Это что, Брайан ему оставил? — спросила я.

— Не, Эллен, — ответил он, ухмыляясь над моим выражением лица. — Чтобы не дать ему перерезать Брайна глотку: он как раз собирался. Будь я на твоем месте, я бы с Дугалом об этом не говорил.

— Не думаю, что мне захочется.

К счастью, план сработал, так что Эллен была на пятом месяце беременности, когда Дугал их нашел.

— Шуму было! И куча угрожающих писем между Леохом и Лаллиброхом, но в конце концов все решилось, и Эллен с Брайаном поселились в доме в Лаллиброхе за неделю до рождения ребенка. Они поженились прямо во дворе перед домом, — добавил он, немного подумав, — и он в первый раз смог перенести ее через порог, как жену. Он потом говорил, что чуть грыжу не нажил, когда поднимал ее.

— Ты так рассказываешь, словно очень хорошо их знаешь, — заметила я, закончив массаж и вытирая полотенцем липкую мазь с рук.

— Так, немного, — отозвался Элик, согревшийся и сонный. Веко на единственном глазу закрылось, черты старческого лица расслабились и потеряли выражение постоянного недовольства, из-за которого он обычно выглядел таким свирепым.

— Я, конечно, Эллен хорошо знал. А Брайана встретил уже через несколько лет, когда он привез сюда парнишку… ну, мы и поладили. Хорошо управляется с конем. — Голос его замер, глаз окончательно закрылся.

Я прикрыла старика одеялом и на цыпочках вышла из комнаты, оставив его подремать у огня.

Оставив Элика поспать, я поднялась в нашу комнату, где то же самое делал Джейми. В темный, дождливый день не так уж много в помещении занятий. Поскольку мне не хотелось ни будить Джейми, ни присоединяться к нему, оставалось либо чтение, либо шитье. Шила я более чем посредственно, поэтому решила взять книгу в библиотеке Каллума.

В соответствии с причудливыми архитектурными принципами, определяющими всю конструкцию Леоха — основанными на общей неприязни к прямым линиям — на лестнице, ведущей в покои Каллума, было два поворота, и на каждом из них — небольшая лестничная площадка. На второй обычно стоял слуга, готовый сбегать с поручением или выполнить требование лэрда, но сегодня его там не было. Я слышала сверху голоса — возможно, слуга находился у Каллума. У двери я помедлила, не решаясь помешать.

— Я всегда знал, что ты глупец, Дугал, но никогда не думал, что ты такой идиот.

С юности привыкнув к обществу наставников и не имея необходимости постоянно утверждать себя, как приходилось его брату среди воинов и простолюдинов, Каллум обычно разговаривал без резкого шотландского акцента, характерного для речи Дугала. Однако на этот раз налет культуры с него слетел. Оба голоса, хриплые от гнева, были почти неотличимы друг от друга.

— Я бы мог ожидать от тебя подобных поступков в двадцать лет, но, ради Бога, парень, тебе уже сорок пять!

— Ну, в этом деле ты не особенно разбираешься, точно? — в голосе Дугала прозвучала язвительная насмешка.

— Нет, — отрезал Каллум. — И поскольку я редко нарывался на такие неприятности, благодарение Господу, может, он отнесся ко мне лучше, чем я до сих пор думал. Я нередко слышал, что мужчина перестает пользоваться мозгами, когда у него встает, а теперь мне кажется, что в это стоит поверить. — Он оттолкнул стул, и его ножки резко царапнули каменный пол. — Если у братьев Маккензи на двоих один стручок и одни мозги, я очень рад той половине, что досталась мне!

Я решила, что третий участник подобного разговора определенно нежелателен и тихо отошла от двери, повернувшись к лестнице.

Меня остановило шуршанье юбок на первой лестничной площадке.

Мне вовсе не хотелось, чтобы меня застали за подслушиваньем, поэтому я решительно повернула назад. Площадка была довольно просторной, и одну стену почти полностью закрывал гобелен. Конечно, ноги будет видно, но тут уж ничего не поделаешь.

Притаившись, как крыса, за гобеленом, я услышала шаги. Приближаясь к двери, они становились все медленнее. Невидимая посетительница остановилась на дальнем конце лестничной площадки, поняв, как и я, что разговор между братьями был очень личным.

— Нет, — уже спокойнее говорил Каллум, — разумеется, нет. Эта женщина — ведьма, или почти ведьма.

— Ага, но…

Тут брат нетерпеливым тоном прервал Дугала.

— Я сказал, что позабочусь об этом, парень. И не тревожься об этом, братишка. Я прослежу, чтобы с ней обошлись, как положено. — В голосе Каллума послышались неприязненные нотки. — И скажу тебе вот что. Я уже написал герцогу, что он может поохотиться в угодьях за Эрликом — он любит пострелять там оленей. Я собираюсь послать с ним Джейми, может, у него еще осталась привязанность к мальчишке…

Дугал прервал его по-гаэльски, очевидно, каким-то язвительным замечанием, потому что Каллум засмеялся и сказал:

— Не-а, я думаю, Джейми достаточно большой, чтобы позаботиться о себе. Но если герцог намерен вступиться за него перед его величеством, это шанс для парня получить помилование. Если хочешь, я скажу его светлости, что ты тоже поедешь с ним. Можешь поддержать Джейми, если получится, и не будешь путаться у меня под ногами, пока я улаживаю все здесь.

На площадке послышался глухой удар, и я решилась выглянуть. Там стояла девушка, Лири, белая, как оштукатуренная стена у нее за спиной. Она держала поднос с кувшином. С подноса на ковер свалился оловянный кубок — именно этот звук я и услышала.

— Что там такое? — раздался из кабинета резкий голос Каллума. Лири бросила поднос на стол у двери, едва не перевернув в спешке кувшин, и стремительно кинулась вниз по лестнице.

Послышались приближающиеся к двери шаги Дугала, и я сообразила, что не смогу спуститься вниз незамеченной. Мне едва хватило времени, чтобы выскользнуть из своего укрытия и поднять упавший кубок. Дверь распахнулась.

— А, это ты? — слегка удивленно произнес Дугал. — Это, что ли, мистрисс Фитц прислала Каллуму для больного горла?

— Да, — бойко ответила я. — Она говорит, что надеется, он скоро почувствует себя лучше.

— Почувствую. — Каллум, который передвигался значительно медленнее, тоже показался в дверном проеме. Он улыбнулся мне. — Поблагодари мистрисс Фитц от меня. И тебе большое спасибо, дорогая, за то, что принесла. Не хочешь присесть на минутку, пока я выпью это?

Подслушанный разговор заставил меня забыть о том, зачем я сюда шла, но теперь я вспомнила, что хотела попросить книгу. Дугал извинился и ушел, а я медленно прошла вслед за Каллумом в библиотеку, где он показал мне на полки.

На лице у Каллума еще пылали красные пятна, ссора с братом продолжала занимать его мысли, но он отвечал на мои вопросы о книгах с присущей ему уравновешенностью. Только блеск глаз и некоторое напряжение выдавали его мысли.

Я нашла две книги о травах, показавшиеся мне интересными, и отложила их в сторону, подыскивая себе роман.

Каллум подошел к птичьей клетке, вне сомнения, в надежде успокоиться, наблюдая за красивыми маленькими, поглощенными собой созданиями, которые прыгали по веткам; каждая птичка — целый закрытый мир.

Тут снаружи раздались крики, которые отвлекли меня. Отсюда, с верхотуры, я хорошо видела поля за замком до самого озера. Оттуда скакала небольшая группа всадников, они возбужденно кричали, улепетывая от дождя.

Всадники приближались, и я разглядела, что это не взрослые мужчины, а мальчишки, в большинстве своем подростки, но среди них были и младшие, изо всех сил старавшиеся не отстать от старших. Я подумала, нет ли среди них Хеймиша, и быстро нашла предательски яркие волосы, блестевшие, несмотря на дождь. Мальчик сидел верхом на Кобхэре.

Вся компания стремилась к замку, направляясь к одной из бесчисленного множества каменных стен, отделявших поля друг от друга. Один, два, три, четыре — старшие мальчики верхом на своих пони перепрыгивали через стену с беспечной легкостью, приходящей с опытом.

Несомненно, гнедой притормозил на мгновенье только в моем воображении, потому что Кобхэр следовал за другими очень охотно. Он доскакал до ограды, собрался, напрягся и прыгнул.

Он делал все так же, как и остальные, но все же что-то пошло не так. Возможно, всадник заколебался, или слишком сильно натянул поводья, или не очень устойчиво сидел… Только передние копыта ударились о стену, и лошадь вместе со всадником кувыркнулась через стену по самой эффектной дуге, какую я когда-либо видела.

— О!

Каллум, привлеченный моим восклицанием, повернул голову к окну как раз в тот момент, когда Кобхэр тяжело упал на бок, прижав к земле маленькую фигурку Хеймиша. Несмотря на свою хромоту, передвигался Каллум очень быстро. Он подбежал ко мне и высунулся из окна еще до того, как пони попытался встать на ноги.

В комнату ворвался ветер, дождь тут же промочил бархатный камзол Каллума. С волнением глядя поверх его плеча, я увидела мальчишек, толкавших друг друга в стремлении помочь. Мне показалось, что прошло много времени, прежде, чем толпа распалась, и мы увидели маленькую, крепкую фигурку, выбирающуюся из толчеи, держась за живот. Он помотал головой, отказываясь от помощи, и заковылял к стене, перегнулся через нее, и тут его вырвало. Потом мальчик скользнул вниз по стене и сел на мокрую траву, раскинув ноги и подняв лицо к дождю. Когда я увидела, что он высунул язык и ловит им капли дождя, то положила руку на плечо Каллума.

— С ним все в порядке, — сказала я. — Только дух вышибло.

Каллум закрыл глаза и перевел дыхание. Напряжение отпустило его, и он будто обмяк. Я сочувственно смотрела на него.

— Вы заботитесь о нем, как будто он ваш собственный сын, правда?

Внезапно в серых глазах, смотрящих на меня, сверкнуло крайне необычное выражение тревоги. Какое-то время в комнате не раздавалось ни звука, только тикали позолоченные часы на полке. Потом по носу Каллума скатилась дождевая капля и повисла на самом кончике. Я невольно потянулась, чтобы промокнуть ее носовым платком, и напряжение в его лице исчезло.

— Да, — просто ответил он.

В конце концов я рассказала Джейми только о планах Каллума отправить его на охоту с герцогом. К этому времени я уже убедилась, что его чувства к Лири были ничем иным, как рыцарской дружбой, но все равно не знала, как он поступит, если узнает, что его дядюшка соблазнил девушку, и она забеременела. Совершенно очевидно, что Каллум не собирался обращаться за помощью к Гейли Дункан. Я гадала, обвенчают ли девушку с Дугалом или же Каллум подыщет для нее другого мужа до того, как беременность станет заметной. В любом случае, раз уж Джейми и Дугалу предстояло на некоторое время оказаться вместе в охотничьей хижине, решила я, не стоит присоединять к ним тень Лири.

— Хм-м, — задумчиво протянул Джейми. — Попытаться стоит. Когда целый день охотишься, а потом вместе пьешь виски у очага, можно очень сдружиться. — Он закончил застегивать мне платье на спине и наклонился, чтобы поцеловать меня в плечо.

— Мне очень жаль оставлять тебя, Сасснек, но это, пожалуй, лучше всего.

— Не думай обо мне, — откликнулась я. До сих пор я как-то не понимала, что после его отъезда останусь в замке одна, и при этой мысли заметно занервничала. И все же я была полна решимости справиться, если только это поможет ему.

— Ты готов идти на ужин? — поинтересовалась я. Рука Джейми задержалась на моей талии, и я повернулась к нему лицом.

— Ммгм, — произнес он несколько мгновений спустя. — Я готов остаться голодным.

— Ну, а я — нет, — отрезала я. — Тебе придется немного подождать.

Сев за стол, я осмотрела комнату. Почти все были мне уже знакомы, некоторые довольно близко. Довольно пестрая компания, отметила я. Фрэнка бы такое сборище очаровало — столько разных типов лиц!

Мысли о Фрэнке походили на прикосновение к больному зубу — сразу захотелось переключиться на что-нибудь другое. Но приближалось время, когда откладывать дальше будет невозможно, и я заставила себя думать о нем, стала представлять себе его лицо, мысленно проводить пальцами по длинным, гладким дугам бровей, как делала это когда-то. И неважно, что в пальцах тотчас же возникло ощущение других, грубоватых густых бровей над глубокой синевой глаз.

Я поспешно переключилась на другое лицо — противоядие от тревожащих мыслей. Это оказался Муртаг. Ну, во всяком случае он не походит ни на одного из двух мужчин, завладевших моими мыслями.

Коротышка, худощавый, но жилистый, как гиббон, с длинными, как у обезьяны, руками, с низкими бровями и узкой челюстью, он почему-то заставлял меня вспоминать пещерных жителей или рисунки древнего человека в некоторых книгах Фрэнка. Только не неандертальца. Пикта, вот кого. В маленьком члене клана было что-то очень прочное, напоминавшее мне выветрившиеся фигурные камни, древние уже сейчас, сурово несущие свою стражу на перекрестках дорог и на кладбищах.

Эта мысль меня развеселила, и я стала разглядывать остальных ужинающих, пытаясь определить их этнические типы. Скажем, человек у очага по имени Джон Камерон был нормандцем, если бы я такового когда-нибудь видела (хотя такого не случалось) — высокие скулы, узкие брови, длинная верхняя губа, смуглая кожа галла.

Там и здесь странные светловолосые саксы… о, Лири — совершенный экземпляр. Бледная кожа, голубые глаза, и совсем чуть-чуть полноватая… Я прекратила жестокое наблюдение. Она старательно избегала смотреть на меня и Джейми, оживленно болтая со своими друзьями.

Я посмотрела в противоположную сторону, на стол, за которым сидел Дугал Маккензи, на этот раз отдельно от Каллума. Кровавый викинг, вот он кто. Впечатляющий рост, широкие, плоские скулы — я легко представила его командующим драккаром: глубоко посаженные глаза блестят алчностью и похотью, а он всматривается сквозь туман в скалистую прибрежную деревушку.

Мимо меня к подносу за овсяным хлебцем протянулась крупная кисть, на запястье — волоски медного цвета. Еще один скандинав, Джейми. Он напоминал мне легенды мистрисс Бэрд о расе великанов, которые когда-то явились в Шотландию и чьи длинные кости похоронены в северной земле.

Как всегда, разговаривали ни о чем, маленькие группки болтали между собой с набитыми ртами. Но тут мои уши уловили знакомое имя, произнесенное за соседним столом. Сэндрингэм. Мне показалось, что голос принадлежал Муртагу, и я обернулась, чтобы посмотреть. Он сидел рядом с Недом Гованом, усердно жуя.

— Сэндрингэм? А, старина Вилли, большой охотник внаглую попользоваться чужой задницей, — задумчиво произнес Нед.

— Что? — подавился элем один из юношей.

— Насколько я в этом разбираюсь, наш досточтимый герцог имеет слабость к мальчикам, — пояснил Нед.

— Угу. — согласился Руперт с полным ртом. Проглотил и добавил: — Если я ничего не путаю, в прошлый раз, когда он приезжал в наши места, то немного заглядывался на юного Джейми. Это когда было, Дугал? В тридцать восьмом? Тридцать девятом?

— В тридцать шестом, — ответил Дугал из-за соседнего стола и, прищурившись, посмотрел на племянника. — в шестнадцать лет был очень хорошеньким парнишкой, Джейми.

Джейми, жуя, кивнул.

— Ага. И быстрым.

Когда все отсмеялись, Дугал начал дразнить Джейми.

— Я и не знал, что ты стал любимчиком, малыш-Джейми. У герцога есть несколько таких, которые задницей заработали себе земли и должности.

— А ты не заметил, что у меня нет ни того, ни другого? — ухмыльнулся Джейми, вызвав новый взрыв хохота.

— Что? Даже близко не подобрался? — поинтересовался шумно жующий Руперт.

— Если хочешь знать, так намного ближе, чем хотелось бы.

— Ага, а насколько близко тебя бы устроило, парень? — крикнул с другого конца стола высокий мужчина с каштановой бородой, которого я не узнала, и все снова захохотали, обмениваясь непристойными шутками. Джейми невозмутимо улыбнулся и потянулся за другим хлебцем, не обращая внимания на насмешки.

— Ты поэтому так неожиданно уехал из замка к отцу? — спросил Руперт.

— Ага.

— Так что же ты, надо было сказать мне, что у тебя неприятности, малыш, — произнес Дугал с насмешливой озабоченностью. Джейми издал низкий горловой шотландский клекот.

— Скажи я тебе, старый мошенник, и ты бы вечерком добавил мне в эль макового сока и оставил бы меня вместо подарочка в постели у герцога.

За столом взвыли, и Джейми пригнулся, потому что Дугал швырнул в него луковицей.

Руперт прищурился, глядя на Джейми.

— Сдается мне, парень, я видел тебя прямо перед твоим отъездом, ты заходил в покои герцога, как раз в сумерки. Ты уверен, что ничего от нас не скрываешь?

Джейми тоже схватил луковицу и бросил ее в Руперта, но промахнулся, и она покатилась в солому.

— Не-а, — захохотал Джейми. — Я еще девица — во всяком случае, с этой стороны. Но уж если тебе так хочется все знать, Руперт, я расскажу, пожалуй.

Раздались крики «рассказывай, рассказывай!». Джейми, не торопясь, налил себе полную кружку эля и откинулся на стуле в классической позе рассказчика. Я заметила, что Каллум за главным столом вытянул вперед шею и прислушивался так же внимательно, как конюхи и воины за нашим.

— Ну, — начал Джейми, — Нед правду говорит. Его светлость и вправду положил на меня глаз, хотя в шестнадцать лет я еще был совсем невинным… — Его прервали циничными замечаниями, так что Джейми пришлось повысить голос. — Был, как я уже сказал, совсем невинным в таких делах, и понятия не имел, чего он хочет, хотя мне казалось странным, что его светлость все время меня поглаживает, как щенка, и все интересовался, что у меня в сумке. — (Или под ней! — выкрикнул чей-то пьяный голос.)

— Я подумал, что уж и вовсе странно, — продолжал Джейми, — когда он увидел, как я моюсь на речке, и захотел потереть мне спинку. Ну, потер он спинку и начал мыть все остальное, а я, конечно, задергался, а уж когда он запустил руку мне под килт, до меня стало доходить. Я, конечно, был невинным, но уж не полным дураком, вы сами знаете. Ну, в тот раз я выпутался — нырнул в воду, в килте и во всем, и поплыл на ту сторону, а его светлость не стал пачкать дорогую одежду грязной водой. Ну и вот, а после этого я уже остерегался оставаться с ним наедине. Он меня раза два поймал в саду и во дворе, но там было, куда убежать, так что он мне большого вреда не нанес, только в ухо поцеловал. Мне сильно не повезло еще один раз, когда он пошел со мной в конюшни.

— В мои конюшни? — Аулд Элик выглядел потрясенным. Он привстал и крикнул через комнату: — Каллум, проследи, чтобы этот человек держался подальше от моих сараев! Не хватало еще, чтобы он перепугал мне лошадей, пусть он хоть сто раз герцог! Или втягивал в неприятности мальчишек! — добавил он, немного подумав.

Джейми продолжал рассказ, не рассердившись, что его перебили. Две дочери-подростка Дугала жадно слушали, приоткрыв рты.

— Ну, и зашел в стойло, так что места увернуться не было. Я только наклонился (снова непристойные замечания), наклонился над кормушкой, говорю, выгребая снизу мусор, как слышу за спиной какие-то звуки, и не успел я выпрямиться, как мой килт уже задран на спину, а к заднице прижимается что-то твердое. — Он помахал рукой, чтобы утих поднявшийся гвалт. — Ну, мне не особо хотелось, чтобы меня употребили прямо в стойле, а как увернуться, я тоже не знал. Так что я стиснул зубы и понадеялся, что будет не очень больно, и тут конь — тот здоровый вороной жеребец, Нед, которого ты раздобыл в Броклбери, ну, ты знаешь, тот самый, которого Каллум продал Бредалбейну — да, так коню не понравился голос его светлости. Кони обычно любят, когда с ними разговаривают, и этот тоже любил, но у него была странная неприязнь к высоким голосам. Я даже не мог вывести его во двор, если там гуляли маленькие дети, потому что от их писка он начинал нервничать и бить копытами. А у его светлости, если вы помните, голос прямо очень высокий, а в тот раз — даже выше, чем обычно, от возбуждения. Ну и, как я сказал, коню это не понравилось — да и мне тоже — и он давай бить копытом, и фыркать, и метаться, и прижал его светлость к стенке стойла. И только герцог меня отпустил, я сразу прыгнул в ясли и перекатился за коня, думаю, пусть его светлость сам выпутывается, как может.

Джейми замолчал, чтобы перевести дыхание и отхлебнуть эля. Теперь его слушала вся комната, все лица, блестевшие в свете факелов, повернулись в его сторону.

Кое-кто хмурился, слушая эти откровения о весьма влиятельном аристократе, но большинство было просто в восторге от скандальной истории. Мне пришло в голову, что герцог был не самой популярной личностью в замке Леох.

— Подобравшись ко мне так близко, по вашим словам, герцог решил, что все равно меня поимеет, а уж там как получится. И вот на следующий день он сообщает, что его мальчик-слуга заболел, и пусть пришлют меня, помочь ему умыться и одеться.

Каллум в притворном ужасе прикрыл лицо руками, чем очень повеселил толпу. Джейми кивнул Руперту.

— Вот почему тем вечером ты видел, как я входил в комнату его светлости. Как говорится, по принуждению.

— Нужно было сказать мне, Джейми. Я бы не позволил тебе идти, — крикнул Каллум с упреком.

Джейми пожал плечами и ухмыльнулся.

— Мне помешала моя природная скромность, дядя. И потом — я ведь знал, что ты хочешь вести с ним дела, и подумал: если тебе придется сказать его светлости, чтобы он держал руки подальше от твоего племянника, это помешает вашим переговорам.

— Очень чутко с твоей стороны, Джейми, — сухо произнес Каллум. — Значит, ты пожертвовал собой в моих интересах, так получается?

Джейми насмешливо поднял кружку.

— Твои интересы для меня важнее всего, дядя, — заявил он, а я подумала, что, несмотря на насмешливый тон, в его словах содержится правда, и Каллум тоже осознает это.

Джейми осушил кружку и поставил на стол.

— Но нет, — сказал он, утирая рот, — в тот раз я не считал, что семейный долг требует от меня таких жертв. Я пошел в покои герцога, потому что ты так велел, но это и все.

— И вышел оттуда с нерастянутой дырой в заднице? — голос Руперта звучал скептически.

Джейми ухмыльнулся.

— Ага, так и было. Понимаете, я как об этом услышал, так пошел к мистрисс Фитц и сказал, что мне позарез нужен глоток сиропа из инжира. И подглядел, куда она прячет бутылку. А попозже вернулся и выпил все до дна.

Комната взорвалась смехом, включая мистрисс Фитц, которая так покраснела, что я побоялась — не случился бы у нее припадок. Она церемонно поднялась с места, своей утиной походкой обошла стол и добродушно хлопнула Джейми по уху.

— Так вот что случилось с моим слабительным, юный негодяй! — Упершись руками в бока, она качала головой, и зеленые кисточки у нее на ушах метались, как стрекозы. — Самым лучшим, что я когда-либо делала!

— О, оно здорово подействовало, — с хохотом заверил Джейми толстушку.

— Я думаю! Стоит представить себе, что это слабительное сотворило с твоими кишками, парень, так остается только надеяться, что оно того стоило. Наверное, ты еще немало дней приходил в себя.

Он покачал головой, все еще смеясь.

— Нет, но вот для того, что задумал его светлость, я не очень подошел. Он, похоже, ничуть не был против, когда я начал умолять его отпустить меня. Но понятно, что дважды это не прошло бы, так что, как только мне полегчало, я взял в конюшне лошадь и удрал.

Дугал сделал знак, чтобы принесли еще кувшин эля, и передал его Джейми.

— Ага, а твой отец прислал известие, мол, он считает, что тебе пока вполне достаточно знаний о жизни в замке, — уныло сказал он. — Мне сразу показалось, что в этом письме что-то не ладно, только я не понял, в чем дело.

— Ну, надеюсь, вы сделали достаточно инжирового сиропа, мистрисс Фитц, — вмешался Руперт, бесцеремонно ткнув ее в бок. — Его светлость прибудет через день-два. Или ты рассчитываешь, что теперь тебя будет охранять жена, Джейми? — Он с вожделением посмотрел на меня. — Судя по всему, это тебе придется охранять ее. Я слышал, что слуга герцога не разделяет предпочтений его светлости, но тоже очень активный парень.

Джейми оттолкнул скамью и встал, подняв за руку и меня.

Он обнял меня за плечи и улыбнулся Руперту.

— Что ж, в таком случае, думаю, нам придется просто сражаться спина к спине.

Руперт в ужасе широко раскрыл глаза.

— Спина к спине? — воскликнул он. — Я так и знал, что мы забыли о чем-то рассказать тебе перед свадьбой, парень! Ничего удивительного, что она до сих пор не забеременела!

Рука Джейми на моем плече напряглась, он повернул меня к арке, и мы быстро сбежали. Нас подгоняли взрывы хохота и непристойные советы.

В темном коридоре Джейми прислонился к стене, согнувшись пополам. Я, не в силах стоять, опустилась к его ногам, беспомощно хихикая.

— Но ты ему не сказала, нет? — выдохнул, наконец, Джейми.

Я помотала головой.

— Нет, разумеется, нет.

Все еще с трудом дыша, я схватила Джейми за руку, и он поднял меня на ноги. Я упала ему на грудь.

— Дай-ка проверю, правильно ли я, наконец, понял. — Он обхватил мое лицо обеими руками и прижался лбом к моему лбу. Наши лица оказались так близко, что его глаза расплылись в единую голубую сферу, а дыхание согревало мне подбородок.

— Лицом к лицу. Так? — Возбуждение, вызванное смехом, таяло в моих жилах и заменялось чем-то иным, таким же сильнодействующим. Я прикоснулась языком к его губам, а руки действовали ниже.

— Лицо — не главная часть. Но ты быстро учишься.

На следующий день я сидела в больничке, терпеливо слушая пожилую леди из деревни, какую-то родственницу повара по супам, которая очень многословно и подробно описывала мне боли в желудке у своей невестки, которые теоретически имели какое-то отношение к ее собственным жалобам на больное горло, только я никак не могла уловить эту связь.

На дверной проем легла тень, прервав перечисление симптомов старой леди.

Я, вздрогнув, подняла глаза и увидела, что в комнату ворвался Джейми, за ним по пятам шел Аулд Элик, и оба выглядели встревоженными и возбужденными. Джейми бесцеремонно вырвал у меня из рук самодельный шпатель и рывком поднял меня на ноги, сжав своими руками обе мои.

— Что… — начала я, но меня прервал Элик, который смотрел через плечо Джейми на мои кисти рук.

— Ага, это все замечательно, парень, а руки? Руки у нее для этого имеются?

Джейми схватил одну мою руку и вытянул ее, сравнивая со своей.

— Ну-у… — протянул Элик, с сомнением изучая ее, — может получиться… Ага, может.

— Может, вы сочтете возможным объяснить мне, что, по-вашему, вы делаете? — вопросила я, но не успела закончить предложение, как меня потянули вниз по лестнице, зажав между двумя мужчинами, а престарелая пациентка осталась сидеть, недоуменно глядя нам вслед.

Через несколько мгновений я нерешительно обозревала большую, коричневую, блестящую заднюю часть лошади, расположенную в шести дюймах от моего лица. Проблема стала понятной по дороге в конюшни. Джейми объяснял, а Аулд Элик вставлял свои замечания, проклятия и восклицания.

У Лозганн, обычно хорошо жеребившейся призовой кобылы из конюшен Каллума, возникли сложности. Это я видела и сама: кобыла лежала на боку, иногда ее лоснящиеся бока вздымались, и все огромное тело начинало дрожать. Стоя на четвереньках позади лошади, я видела, что края влагалища с каждой схваткой слегка расходились, но больше ничего не происходило, в отверстии не появлялось ни крохотное копытце, ни мокрый нежный нос. Жеребенок явно шел боком или спиной. Элик считал, что боком, Джейми настаивал, что спиной, и они начали по этому поводу спор, но я нетерпеливо призвала их к порядку и спросила, чего от меня ожидают.

Джейми посмотрел на меня, как на умственно отсталую.

— Повернуть жеребенка, конечно, — терпеливо сказал он. — Развернуть передние ноги, чтобы он смог выйти.

— О, и это все? — Я посмотрела на лошадь. Лозганн, чье элегантное имя на самом деле означало «лягушка», была очень изящно сложена для лошади, но чертовски велика для такой работы.

— Э-э… вы имеете в виду, влезть внутрь? — Я украдкой посмотрела себе на руку. Возможно, она и пролезет — отверстие было достаточно велико — но дальше-то что?

Руки обоих мужчин были откровенно велики для такой работы. А Родерик, грум, которого обычно привлекали в таких щекотливых случаях, был, разумеется, не в состоянии, потому что на его правую руку я сама наложила лубок и повязку — он два дня назад ее сломал. Вилли, второй грум, все равно пошел за Родериком, чтобы получить от него совет и моральную поддержку. Как раз в этот момент он и пришел, одетый только в потрепанные бриджи, тощая грудь белела в полумраке конюшни.

— Дело трудное, — с сомнением сказал он, когда ему поведали о ситуации и о том, что его буду заменять я. — Мудреное, понимаете? Надо уметь, да еще и сила требуется.

— Не волнуйся, — самонадеянно заявил Джейми. — Клэр всяко сильнее, чем ты, жалкий сопляк. Ты будешь ей говорить, что нужно нащупать и что делать, и она в момент справится.

Я оценила этот вотум доверия, но никак не могла так же оптимистически настроиться. Твердо сказав себе, что это не труднее, чем ассистировать при полостной операции, я зашла в стойло, чтобы сменить платье на бриджи и грубую рабочую рубаху, а потом намылила руку до плеча жирным сальным мылом.

— Ну, в бой! — пробормотала я себе под нос и скользнула рукой внутрь. Места для маневров почти не было, и сначала я не могла понять, что чувствую. Я закрыла глаза, чтобы как следует сосредоточиться, и стала аккуратно щупать. Были участки гладкие и неровные. Гладкие, должно быть, туловище, а шишковатые — ноги или голова. Мне нужны были ноги, еще точнее — передние ноги. Я постепенно привыкала к ощущениям и к тому, что во время схватки нужно не двигать рукой. Поразительно сильные мышцы матки сжимали руку, как в тисках, мои собственные кости очень болели, потом схватка прекращалась, и я могла возобновлять поиски.

Наконец ищущие пальцы наткнулись на то, в чем я была уверена.

— Я нащупала нос! — ликующе закричала я. — Я нашла голову!

— Хорошо, девочка, хорошо! — Элик с волнением нагнулся, ободряюще поглаживая кобылу, когда начиналась очередная схватка. Я стиснула зубы и уперлась лбом в лоснящийся крестец, пока могучая сила выворачивала мне запястье. Потом все прекратилось, и я продолжила поиски. Осторожно щупая, я нашла изгиб глазницы и брови, и маленькое свернутое ухо. Переждав очередную схватку, я провела рукой по шее до плеча.

— У него голова прижата к шее, — сообщила я. — Во всяком случае, голова указывает верное направление.

— Отлично. — Джейми, стоявший у головы лошади, ласково погладил потную гнедую шею. — Если повезет, ноги будут подвернуты под грудь, и ты сможешь взяться рукой за колено.

Это все продолжалось и продолжалось, я ощупывала, погрузив руку по самое плечо в теплую темноту лошади, ощущая ужасную силу родовых схваток и благодарные передышки, вслепую борясь, чтобы достичь своей цели.

Мне казалось, что я сама рожаю, и это было чертовски трудное дело.

Наконец я ухватилась за копыто. Я чувствовала круглую поверхность и острый край. Следуя взволнованным, зачастую противоречивым указаниям своих советчиков, я то тянула, то толкала, вытягивала одну ногу вперед и заталкивала другую назад, потела и стонала вместе с кобылой.

И вдруг все заработало. Схватка прекратилась, и внезапно все гладко скользнуло на место. Я, не двигаясь, ждала следующей схватки. Она началась, и вдруг маленький мокрый носик выскочил наружу, вытолкнув мою руку. Крохотные ноздри раздувались, словно заинтересовавшись новыми ощущениями, и тут нос исчез.

— Со следующей все закончится! — Элик едва не плясал в экстазе, его скрюченная ревматизмом фигура подпрыгивала на сене вверх-вниз. — Давай, Лозганн! Давай, сладкая моя лягушонка!

Словно в ответ кобыла судорожно замычала. Ее задняя часть резко изогнулась, и жеребенок легко выскользнул на чистую солому со своими шишковатыми ногами и большими ушами.

Я плюхнулась на солому, глупо ухмыляясь. Я была покрыта мылом, слизью, кровью, я вымучилась, у меня все болело, от меня сильно воняло самыми неприятными конскими запахами. Я была в эйфории.

Я сидела и смотрела, как Вилли и однорукий Родерик обихаживают новорожденного, обтирая его пучками соломы. И радовалась вместе со всеми, когда Лозганн повернулась и лизнула его, а потом нежно подтолкнула головой и потерлась носом, заставляя его встать на непомерно длинные, дрожащие ноги.

— Чертовски хорошая работа, девочка! Чертовски хорошая!

Элик, переполненный эмоциями, тряс мою неиспачканную слизью руку. Внезапно до него дошло, что я пошатываюсь и чувствую себя ужасно, поэтому он повернулся к мальчишкам и рявкнул на них, чтобы они принесли воды. Потом обошел вокруг меня и положил загрубевшие старческие руки мне на плечи. Прикасаясь поразительно ловко и нежно, он мял и похлопывал, снимая напряжение в мышцах.

— Ну вот, девочка, — сказал он наконец. — Тяжелое дело, верно? — Он улыбнулся мне и с обожанием уставился на новорожденного жеребенка.

— Крепкий мальчишка, — прогудел он. — Кто тут у нас такой славный паренек, а?

Джейми помог мне помыться и переодеться. Пальцы мои онемели, и я не могла справиться с пуговицами на платье.

Понимала я и то, что вся рука утром будет черной от синяков, но все равно испытывала умиротворение и удовлетворение.

Казалось, что дождь будет лить вечно, и когда все же распогодилось, я сощурилась на солнечный свет, как впервые вылезший на поверхность крот.

— У тебя такая нежная кожа, что я вижу, как кровь течет по жилам, — произнес Джейми, ведя пальцем по моему обнаженному животу вслед за солнечным лучом. — Могу проследить все вены от руки до сердца. — Он нежно провел пальцем от запястья до локтя, поднялся по внутренней поверхности руки до плеча и спустился на ключицу.

— Это называется подключичная вена, — заметила я, скосив глаза и глядя за движением его пальца.

— Правда? О, точно, потому что она под твоей ключицей. Расскажи еще что-нибудь. — Палец медленно двигался вниз. — Мне нравится слышать латинские названия. Я и не думал никогда, что будет так приятно заниматься любовью с доктором.

— Это, — с некоторым напряжением сказала я, — называется околососковый кружок, и ты это знаешь, я на прошлой неделе уже говорила.

— Говорила, — пробормотал он. — А вот еще один, представляешь? — Яркая голова нагнулась, и язык, сменивший палец, продолжил путешествие вниз.

— Пупок, — задохнувшись, выговорила я.

— Угу, — приглушенно отозвался он, и губы растянулись в улыбке, не отрываясь от моей просвечивающей кожи. — А вот это что?

— Это ты скажи, — прижала я его голову. Но он уже не мог говорить.

Потом я сидела в приемной, мечтательно плавая в воспоминаниях о своем пробуждении в постели, залитой солнечным светом, среди мятых простыней, ослепительно белых, как песок на пляже. Одна рука лежала на груди, и я лениво играла соском, наслаждаясь ощущением того, как он твердеет под тонкой тканью платья и упирается в ладонь…

— Ублажаешь себя?

Саркастический голос раздался от двери, и я подскочила, сильно ударившись головой о полку.

— О, — угрюмо буркнула я. — Гейли. Кто же еще? Что ты здесь делаешь?

Она вплыла в приемную, словно передвигалась на колесиках. Я точно знала, что у нее есть ноги, я их видела. Чего я никак не могла понять — это куда же она их девает, когда ходит.

— Я принесла мистрисс Фитц немного шафрана из Испании. Она хотела его получить перед приездом герцога.

— Опять пряности? — полюбопытствовала я, постепенно вновь обретая хорошее настроение. — Если он съест хотя бы половину того, что она для него готовит, домой его придется катить.

— Это можно сделать прямо сейчас. Я слышала, что он напоминает мячик.

Выбросив из головы герцога, Гейлис предложила мне сходить вместе с ней в предгорье.

— Мне нужен мох, — объяснила она, изящно помахивая длинной, словно бескостной рукой. — Из него получается превосходный лосьон для рук, если вскипятить его в молоке с добавлением овечьей шерсти.

Я бросила взгляд в узкое окно, где пылинки в золотом свете просто обезумели. В воздухе плыл слабый аромат спелых фруктов и свежескошенного сена.

— Почему бы и нет?

Дожидаясь, пока я соберу корзинки и бутылки, Гейли бродила по приемной, поднимая и ставя на место разные предметы. Она остановилась перед маленьким столиком и, нахмурившись, взяла что-то в руки.

— Это еще что такое?

Я оставила свое занятие и подошла к ней. Она держала в руках небольшой пучок высохших растений, перевязанный тремя скрученными нитками — черной, белой и красной.

— Джейми говорит, это сглаз.

— И он прав. Где ты это взяла?

Я рассказала, как нашла этот пучок в собственной постели.

— На следующий день я нашла его под окном, куда Джейми его выбросил. Я собиралась показать его тебе и спросить, может, ты об этом что-нибудь знаешь, но забыла.

Она задумчиво постукивала ногтем по передним зубам, покачивая головой.

— Нет, я об этом ничего не знаю. Но можно попробовать выяснить, кто его тебе подкинул.

— Правда?

— Ага. Приходи ко мне завтра утром, и я скажу.

Отказавшись добавить что-нибудь еще, она повернулась, взметнув зеленым плащом, и мне пришлось просто пойти следом.

Мы забрались довольно высоко в предгорья, причем Гейлис пускала коня в галоп везде, где позволяла дорога, и ехала шагом все остальное время. Через час после того, как мы покинули деревню, она остановилась у небольшого ручья, над которым свешивали свои ветви ивы.

Мы перешли ручей вброд и пошли дальше, собирая поздние летние травы, зреющие осенние ягоды и толстые желтые древесные губки, которые росли на стволах деревьев в небольших тенистых узких гленах.

Гейлис скрылась в папоротниках, пока я складывала в корзинку осиновую кору.

Капли засохшего сока на казавшейся бумажной коре походили на замерзшие капли крови — темно-красные, сверкающие изнутри пойманным в ловушку солнечным светом.

Меня испугал какой-то звук, и я посмотрела вверх, на холм, откуда он вроде бы донесся.

Потом звук раздался снова — высокий, мяукающий плач. Казалось, он исходил из скалистой расщелины рядом с гребнем холма. Я поставила корзинку и полезла наверх.

— Гейли! — крикнула я. — Иди сюда! Кто-то оставил здесь ребенка!

Сначала послышался хруст веток и шорох, потом приглушенные ругательства, и наконец из зарослей кустарника на склоне холма появилась Гейли. Ее обычно бледное лицо раскраснелось и было сердитым, в волосах запутались веточки.

— Что, во имя Господа… — начала она и внезапно ринулась вперед. — Кровь Христова! Положи его обратно!

Она поспешно выхватила младенца у меня из рук и положила на то же место, где я его нашла — в небольшое углубление в скале. Сбоку стояла деревянная миска, до половины наполненная свежим молоком, а у ног младенца лежал маленький букетик полевых цветов, перевязанный красным шнурком.

— Но он болен! — возмутилась я, вновь наклоняясь над ребенком. — Кто мог оставить здесь больного младенца, совершенно одного?

Ребенок был явно очень болен: маленькое узкое личико было зеленоватым, под глазами лежали темные круги, крошечные кулачки еле двигались под одеяльцем. Когда я подняла младенца, он безвольно обвис в моих руках, и я невольно подумала, в состоянии ли он плакать.

— Его родители, — коротко бросила Гейлис, удерживая меня. — Оставь его. Давай убираться отсюда.

— Родители? — негодующе воскликнула я. — Но…

— Это подменыш, — нетерпеливо сказала она. — Оставь его и пошли. Быстро!

Потащив меня за собой, Гейли нырнула в подлесок. Протестуя, я вынуждена была идти следом. Мы спустились к подножью холма, обе раскрасневшиеся и запыхавшиеся, и тут я заставила ее остановиться.

— Да что же это такое? — потребовала я объяснений. — Мы не можем просто так бросить здесь больного ребенка. И что ты имеешь в виду — «подменыш»?

— Подменыш, — нетерпеливо ответила она. — Уж наверное, ты знаешь, кто такие подменыши? Когда феи крадут человеческого детеныша, они вместо него оставляют своего. Понятно, что это подменыш, потому что он все время кричит, и все время возбужден, и не растет.

— Конечно, я об этом слышала, — сказала я. — Но ведь ты не веришь в эту чушь, верно?

Она кинула на меня странный взгляд, полный подозрения. Потом черты ее лица расслабились и снова приняли обычное выражения веселого цинизма.

— Нет, не верю, — согласилась она. — Зато здешние люди верят. — Она нервно оглянулась на холм, но из скалистой расщелины больше ничего не было слышно. — Семья, должно быть, где-то рядом. Пошли отсюда.

Я неохотно позволила ей увлечь себя в сторону деревни.

— А зачем они положили его там? — поинтересовалась я, сев на камень, чтобы снять чулки; мы собрались переходить вброд ручей. — Они что, надеются, что Маленький Народец вернется и вылечит его? — Я все еще беспокоилась о ребенке — он выглядел таким больным. Не знаю, что с ним было, но я, возможно, могла бы ему помочь.

Наверное, можно оставить Гейли в деревне и вернуться за младенцем. Только придется сделать это как можно скорее; я посмотрела на небо, где на востоке мягкие серые дождевые тучи быстро темнели, наливаясь темным пурпуром. На западе еще оставалось розовое свечение, но светло будет не больше получаса

Гейли зацепила изогнутую ручку корзинки за шею, подобрала юбку и ступила в ручей, вздрогнув от холодной воды.

— Нет, — ответила она — Точнее, да Это холмы фей, и спать в них очень опасно. Если оставить подменыша на ночь в таком месте, Народец придет и заберет его, а на его место положит украденного человеческого ребенка.

— Но этого не произойдет, потому что это не подменыш. — У меня захватило дух от ледяной воды. — Это просто больное дитя. И он может не пережить эту ночь под открытым небом!

— И не переживет, — коротко ответила она. — К утру умрет. И я возлагаю надежды на Господа, что нас возле него никто не заметил.

Я замерла, перестав обуваться.

— Умрет? Гейли, я возвращаюсь за ним. Я не могу его там оставить! — Я повернулась и снова ступила в ручей.

Она догнала меня и так сильно толкнула в спину, что я упала в воду лицом вниз.

Барахтаясь и захлебываясь, я все же сумела встать на колени, разбрызгивая во все стороны воду. Гейли в мокрой юбке стояла почти по колено в воде и внимательно смотрела на меня сверху вниз.

— Ты, проклятая свиноголовая английская задница! — заорала она. — Ты ничего не можешь сделать! Слышишь меня? Ничего! Считай, что этот младенец уже умер! И я не позволю тебе рисковать нашими жизнями из-за твоих полоумных идей! — Фыркая и бурча что-то себе под нос, она наклонилась, подхватила меня подмышки и подняла на ноги.

— Клэр, — настойчиво сказала она, тряся меня за плечи. — Выслушай меня. Если ты подойдешь к ребенку, а он умрет — а он умрет, поверь мне, я уже такого насмотрелась — в его смерти семья обвинит тебя. Понимаешь, как это опасно? Ты что, не знаешь, что про тебя говорят в деревне?

Я стояла и дрожала под холодным закатным ветром. Меня разрывали противоречивые чувства — страх за свою жизнь и мысли о несчастном беспомощном младенце, медленно умирающем сейчас в темноте, с букетиком полевых цветов у ножек.

— Нет, — произнесла я, откидывая с лица мокрые волосы. — Гейли, нет, не могу. Обещаю, я буду осторожна, но я должна туда пойти. — Я вырвалась из ее рук и повернула к противоположному берегу, спотыкаясь на неясных тенях на дне ручья.

За спиной послышался приглушенный гневный возглас, и Гейли, с бешенством разбрызгивая воду, пошла в обратную сторону. Вот и хорошо, по крайней мере, не будет мне больше мешать.

Быстро темнело, и я продиралась сквозь кусты как можно быстрее. Я боялась, что не найду в темноте нужный холм — их было несколько, и все примерно одной высоты. Есть там феи или их нет, но мысль о том, что придется одной бродить здесь впотьмах, меня совсем не радовала. Как я буду возвращаться в замок с больным младенцем на руках, придется решать потом.

В конце концов я все же нашла холм, заметив молодые деревья у его подножья. К этому времени совсем стемнело, ночь была безлунной, и я часто спотыкалась и падала. Деревья росли почти вплотную друг к другу и тихонько разговаривали между собой под дуновением ночного ветерка — они щелкали, и скрипели, и вздыхали…

Проклятое место, зачарованное, подумала я, прислушиваясь к разговорам листвы над головой и прокладывая себе путь между стройными стволами. Не удивлюсь, если у следующего дерева мне встретится привидение.

Однако я удивилась. Честно сказать, я просто перепугалась до смерти, когда из-за дерева выскользнула неясная фигура и схватила меня. Я пронзительно закричала и стала вырываться…

— Иисус, — воскликнула я, — что ты здесь делаешь?! — и на мгновение прижалась к груди Джейми. Несмотря на то, что он меня напугал, я успокоилась, увидев его рядом.

Он взял меня за руку и повлек прочь из леса.

— Пришел за тобой, — тихо произнес он. — Я шел встречать тебя, потому что уже темнело, а встретил Гейлис Дункан, и она рассказала мне, где ты.

— Но дитя… — начала я, поворачивая обратно к холму.

— Дитя уже умерло, — коротко ответил он и потянул меня прочь. — Я сначала поднялся туда.

Я пошла за ним без возражений, расстроившись из-за смерти младенца, но при этом чувствуя облегчение, потому что мне все же не придется взбираться на холм фей и в одиночестве проделывать долгий путь домой. Подавленная темнотой и шепотом деревьев, я молчала, пока мы не перешли ручей. Поскольку я промокла, упав в воду, то не стала утруждать себя, снимая чулки. Джейми перепрыгнул с берега на валун посреди ручья, а с него перелетел на наш берег, как прыгун в длину. Он не промок.

— Ты вообще представляешь себе, как опасно ходить в одиночестве в такую ночь, Сасснек? — спросил он, но не рассерженно, а с любопытством.

— Нет… в смысле — да. Прости, если я встревожила тебя. Но я не могла оставить младенца там, просто не могла.

— Ага, я понимаю. — Он быстро обнял меня. — У тебя доброе сердечко, Сасснек. Но ты представления не имеешь, с чем тебе приходится иметь здесь дело.

— Феи, что ли? — Я устала и расстроилась, но скрывала это под легкомысленным тоном. — Я не боюсь предрассудков. — И тут меня словно стукнуло. — Ты что, веришь в фей, и подменышей, и всякое такое?

Он немного помолчал, прежде, чем ответить.

— Нет. Нет, я в такое не верю, но будь я проклят, если решусь переночевать на холмах фей, вот так-то. Но я образованный человек, Сасснек. У меня был учитель-немец, хороший, он учил меня латыни и греческому и всякому такому, а в восемнадцать лет я ездил во Францию. Ну, изучал историю, и философию, и узнал, что в мире еще много всего, кроме горных долин, и вересковых пустошей, и водяных коней в озерах. Но эти люди… — Он махнул рукой в темноту. — Они никогда не отходили от своих домов дальше, чем на день пути, разве только по такому случаю, как Сбор клана, а он случался, может, дважды за их жизнь. Они живут среди гленов и озер, и знают о мире только то, что рассказывает им отец Бэйн по воскресеньям в часовне. Это — и старые сказки.

Он отодвинул в сторону ветку ольхи, и я прошла под ней. Мы были на тропинке, по которой шли с Гейлис днем, и сердце мое согревала мысль, что Джейми даже в темноте может отыскать дорогу.

Здесь, вдали от холмов фей, он разговаривал нормальным голосом, иногда замолкая, чтобы убрать с тропинки ветку или сучок.

— Эти сказки становятся обычным развлечением Гвиллина, когда сидишь в зале и попиваешь рейнское вино. — Он шел по тропинке впереди меня, и его голос словно плыл ко мне, тихий и выразительный в холодном ночном воздухе. — А вот здесь, или даже в деревне — нет, там это совсем другое. Люди ими живут. Мне кажется, в некоторых из них содержится доля правды.

Я вспомнила янтарные глаза водяного коня и подумала, какие еще сказки окажутся правдивы.

— А другие… что ж, — голос Джейми сделался еще тише, и мне пришлось напрягаться, чтобы расслышать его. — Скажем, родителям этого ребенка, наверное, проще думать, что умер подменыш, а их собственное дитя, живое и здоровое, будет вечно жить среди фей.

Мы уже дошли до места, где оставили пони, и через час огни замка Леох приветливо засветились сквозь тьму. Никогда не предполагала, что смогу считать это унылое сооружение представительством развитой цивилизации, но именно сейчас эти огни показались мне маяком просвещения.

Только когда мы подъехали ближе, я поняла, что впереди столько света, потому что вдоль перил моста были развешаны фонари.

— Что-то случилось, — обернулась я к Джейми, увидела его при свете и сообразила, что он одет не в свою обычную поношенную рубашку и грубый килт. Белоснежный лен сиял в свете фонарей, а его лучший — и единственный — бархатный камзол лежал на седле.

— Ага, — кивнул он. — Поэтому я за тобой и пошел. Герцог, наконец, прибыл.

Герцог меня поразил. Не знаю точно, чего я ожидала, но уж никак не грубоватого, сердечного, краснолицего спортивного вида мужчину, которого увидела в зале Леоха. У него было приятно-грубое, обветренное лицо и светло-голубые глаза, постоянно прищуренные, словно он вглядывался против солнца в летящего фазана.

Я задумалась, не преувеличены ли все эти рассказы, но оглядела зал и поняла, что каждый мальчик младше восемнадцати не отрывает настороженного взгляда от герцога, который смеялся и оживленно разговаривал с Каллумом и Дугалом. Похоже, не преувеличены. Более того, их всех предупредили.

Когда меня представили герцогу, я с трудом сохранила серьезное лицо. Он был крупным мужчиной, крепким и основательным, из тех, что настойчиво доказывают в пабах свое мнение, подавляя собеседника громким голосом и постоянными повторами реплик. Конечно, я помнила рассказ Джейми, но внешний вид герцога так на меня подействовал, что, когда он низко склонился над моей рукой и сказал: «Как очаровательно обнаружить соотечественницу в этом глухом захолустье, миссис» голоском возбужденной мыши, мне пришлось закусить щеку изнутри, чтобы не опозориться публично.

Герцог и его свита, уставшие с дороги, рано отправились спать. Однако на следующий вечер после ужина была музыка и беседа, и мы с Джейми присоединились к Каллуму, Дугалу и герцогу.

Сэндрингэм очень невоздержанно потреблял рейнское вино Каллума и говорил многословно, подробно рассказывая как об ужасах путешествия в горах, так и о красотах местности. Мы вежливо слушали, и я старалась не встречаться взглядом с Джейми, когда герцог пищал о своих мучениях.

— Сломали ось за Стирлингом и застряли на три дня — под проливным дождем, заметьте, пока лакей не отыскал кузнеца и не заставил его починить чертову штуку. Но не прошло и половины дня, как мы попали в самую огромную выбоину, какую я когда-либо видел, и снова сломали проклятую ось! Потом одна лошадь потеряла подкову, и пришлось разгружать карету и идти рядом с ней — по грязи — и вести хромого коня. А потом…

Рассказ тянулся от одного бедствия к другому, и мне все сильнее хотелось захихикать, и я пыталась утопить это желание в вине — вероятно, это было ошибочным решением.

— Но дичь, Маккензи, дичь! — воскликнул вдруг герцог, закатывая в экстазе глаза. — Я просто не мог поверить! Не удивительно, что вы накрыли такой стол. — И он ласково погладил свой большой живот. — Клянусь, я готов отдать зуб за возможность поохотиться на оленя вроде того, что мы видели два дня назад. Восхитительный зверюга, просто восхитительный! Выскочил из кустов прямо перед каретой, моя дорогая, — обратился он ко мне. — Так напугал лошадей, что мы едва-едва не перевернулись опять!

Каллум поднял красивой формы графин, вопросительно изогнув темную бровь. Наливая вино в протянутые бокалы, он произнес:

— Ну, возможно, мы сумеем устроить для вас охоту, ваша светлость. Мой племянник — отличный охотник. — И кинул на Джейми острый взгляд исподлобья, получив в ответ едва заметный кивок.

Каллум сел, поставил графин на место и небрежно сказал:

— Да, можно устроить, ребята. Может, в начале той недели. Увидите много фазанов, и на оленя поохотиться тоже неплохо. — Он повернулся к Дугалу, сидевшему рядом на мягком стуле. — Мой брат тоже может поехать. Если намереваетесь отправиться на север, он покажет вам все те земли, о которых мы говорили раньше.

— Превосходно, превосходно! — герцог был в восторге. Он потрепал Джейми по ноге. Я заметила, что Джейми напрягся, но не сдвинулся с места. Он безмятежно улыбнулся и позволил руке герцога задержаться несколько дольше, чем следует. Потом его светлость перехватил мой взгляд, игриво улыбнулся мне с выражением «попытаться-то стоит?». Я улыбнулась ему в ответ. К моему большому удивлению, этот человек мне нравился.

В возбуждении от прибытия герцога я совершенно забыла, что Гейли предложила мне свою помощь в поисках того, кто подкинул мне сглаз. А после неприятной сцены с подменышем на холме фей я не была уверена, что мне хочется принимать ее помощь.

И все же любопытство победило подозрительность. Через два дня Каллум попросил Джейми поехать и сопроводить Дунканов в замок на банкет в честь герцога, и я поехала с ним.

Именно поэтому в четверг мы с Джейми оказались в гостиной Дунканов, и судья неуклюже развлекал нас дружеской беседой, пока его жена завершала наверху туалет. Почти совсем оправившись после сильного приступа гастрита, Артур все же не выглядел здоровым. Как и многие другие резко потерявшие вес толстые мужчины, он похудел больше лицом, чем телом. Брюшко по-прежнему выпирало из-под зеленого шелкового жилета, а вот кожа на лице обвисла дряблыми складками.

— Может, мне стоит пойти наверх и помочь Гейли с прической? — предложила я. — Я привезла ей новую ленту.

Чтобы иметь предлог для разговора с Гейлис наедине, я захватила с собой небольшой сверток. Показав его, я быстро выскользнула за дверь и побежала вверх по лестнице, пока Артур не начал протестовать.

Она меня ждала.

— Быстро, — сказала Гейли, — для этого нам нужно пойти в мой личный кабинет. Только надо поспешить, но это много времени не займет.

Я последовала за ней по узкой винтовой лестнице. Ступени были разной высоты, некоторые оказались настолько высокими, что мне приходилось поднимать юбки, чтобы не наступить на подол. Я пришла к выводу, что у плотников восемнадцатого столетия либо были неверные методы измерения, либо хорошее чувство юмора.

Личный кабинет Гейлис был под крышей, на одном из уединенных чердаков над комнатами прислуги. В него вела запертая дверь, которая открывалась просто чудовищным ключом не меньше шести дюймов в длину, с широкой, украшенной резьбой (виноградные лозы и цветы) головкой. Гейли извлекла его из кармана своего передника. Должно быть, он весил не меньше фунта и мог послужить неплохим оружием. Замок и петли были обильно смазаны маслом, так что толстая дверь открылась вовнутрь бесшумно.

Чердачная комнатка оказалась небольшой, свет в нее попадал из стрельчатых слуховых окон, прорезанных со стороны фасада. Каждый дюйм стен был занят полками, на которых выстроились кувшины, склянки, банки, флаконы, пузырьки и мензурки. Пучки высушенных трав, аккуратно перевязанные разноцветными нитками, свисали со стропил ровными рядами. Когда мы проходили под ними, они припудривали мне волосы ароматной пылью.

Эта комната, заставленная, буквально забитая вещами, темная, несмотря на окна, не имела ничего общего с чистой, деловой комнатой травницы внизу.

На одной полке стояли книги, в основном старые и потрепанные, без надписей на корешках. Я с любопытством провела пальцем по переплетам. Большинство из телячьей кожи, но две или три переплетены чем-то другим, чем-то мягким, но неприятно маслянистым. А еще у одной переплет больше всего походил на рыбью чешую. Я вытащила томик и осторожно его открыла. Текст написан от руки на смеси архаического французского и еще более устаревшей латыни, но я разобрала название: «Колдовская книга графа Сен-Жермена».

Я закрыла книгу и потрясенно поставила ее обратно на полку. Колдовская книга. Руководство по магии. Тут я почувствовала, как взгляд Гейлис буквально сверлит мне спину, и повернулась. На ее лице играло смешанное выражение озорства и настороженности. Что я буду делать теперь, узнав?

— Так это не пустые домыслы? — улыбнулась я. — Ты и вправду ведьма?

Интересно, как далеко все зашло, гадала я, и верит ли она в это сама или же просто попалась в ловушку собственных фантазий, которыми спасалась от скучного супружества с Артуром? А еще интересно узнать, какой магией она занимается — или думает, что занимается.

— О, белой, — ухмыльнулась она. — Только белой магией.

Я уныло подумала, что Джейми не ошибался насчет моего лица — похоже, кто угодно может угадать мои мысли.

— Что ж, хорошо, — произнесла я вслух. — Но лично я не из тех, кто будет плясать в полночь вокруг костра и летать на метле, уж не говоря о том, чтобы поцеловать задницу дьяволу.

Гейли тряхнула волосами и восхищенно расхохоталась.

— Насколько я понимаю, ты вообще не стремишься целоваться, — сказала она. — Да и я тоже. Хотя, если бы в моей постели лежал такой сладкий и пылкий дьявол, как в твоей, я бы, пожалуй, ложилась в нее вовремя.

— Кстати… — начала было я, но она уже отвернулась и занялась своими приготовлениями, что-то бормоча себе под нос.

Прежде всего проверив, надежно ли заперта дверь, Гейли подошла к сундуку под окном, порылась в нем и вытащила невысокую посудину и длинную белую свечу, вставленную в керамический подсвечник. Еще раз нырнула в сундук и отыскала потрепанное стеганое одеяло, которое расстелила на полу, чтобы уберечься от пыли и заноз.

— Что ты, собственно, собираешься делать, Гейли? — спросила я, с подозрением наблюдая за приготовлениями. Пока ничего особенно зловещего ни в посудине, ни в свече, ни в одеяле я не видела, но все-таки я совсем начинающая чародейка, чтобы не сказать больше.

— Призывать, — ответила она, подворачивая уголки одеяла, чтобы оно ровно лежало на досках пола.

— Призывать кого? — уточнила я. — Или что?

Она встала и откинула назад волосы. Тонкие, как у ребенка, и довольно непослушные, они выбивались из — под заколок. Продолжая бормотать, Гейли выдернула заколки, и волосы упали ровной, блестящей волной цвета густых сливок.

— О, призраков, духов, видения. Все, что может потребоваться, — небрежно бросила она. — Начинается всегда одинаково, а вот травы и слова разные для разных случаев. Нам сейчас требуется видение — посмотреть, кто хотел тебя сглазить. Тогда мы сможем обратить сглаз на них.

— Э-э-э… ладно… — мне вовсе не хотелось быть мстительной, но было очень любопытно — посмотреть, что такое «призывать» и выяснить, кто же собирался меня сглазить.

Поставив посудину в центр одеяла, Гейли плеснула в нее воды из кувшина, пояснив:

— Можно использовать любой сосуд, достаточно большой, чтобы получить хорошее отражение, хотя в колдовской книге говорится, что нужна серебряная чаша. Иногда, чтобы призвать, подходит даже пруд или лужа, но они должны находиться в укромном месте. Для этого требуется покой и тишина.

Она быстро шла от окна к окну, опуская тяжелые черные занавески, пока в комнате практически не осталось света. Я едва различала изящную фигуру Гейлис, скользящую в полумраке, пока она не зажгла свечу. Колеблющееся пламя освещало ее лицо, когда она несла свечу к одеялу, и отбрасывало резко очерченные тени на изящный подбородок.

Гейли поставила свечу рядом с посудиной, на противоположной от меня стороне. Очень осторожно добавила в нее еще воды, так что теперь та выпукло поднялась над посудиной, но не выливалась за счет силы натяжения поверхности. Я наклонилась и увидела, что на поверхности воды возникает превосходное отражение, гораздо лучше, чем в зеркалах замка. Словно опять прочитав мои мысли, Гейли объяснила, что такая штука не только помогает призывать духов; перед ней очень удобно причесываться.

— Только не шлепнись в нее, промокнешь, — предупредила она. Что-то в практичном тоне ее замечания, таком прозаичном среди всех этих таинственных приготовлений, напомнило мне кого-то. Я смотрела на стройную, бледную фигурку, и никак не могла понять, кого она мне напоминает. Ох, ну конечно же! Меньше всего она походила на невзрачную фигуру, склонившуюся над чайником в кухне преподобного мистера Вэйкфильда, но интонации, безусловно, были теми же, что и у миссис Грэхем.

Возможно, все дело было в одинаковом отношении — эдакий прагматизм, считающий оккультизм просто совокупностью явлений, как погода. Нечто, к чему, разумеется, следует относиться с осторожным уважением — так пользуются острым кухонным ножом — но чего вовсе не нужно избегать или бояться.

Или дело в аромате лавандовой воды? Свободные, летящие одеяния Гейлис всегда пахли растениями, которыми она пользовалась: ноготками, ромашкой, лавровым листом, укропом, мятой, майораном. Сегодня складки белого платья благоухали лавандой. Этот же запах пропитал практичное синее хлопчатобумажное платье миссис Грэхем, лавандой пахло и от ее костлявой груди.

Если грудь Гейли подобный скелет и поддерживал, на него не было и намека, хотя она надела платье с глубоким вырезом.

Я впервые видела Гейлис Дункан en deshabille; как правило, она носила строгие пышные наряды, застегнутые до шеи, подобающие жене судьи. Роскошное тело, выставленное напоказ сегодня, оказалось для меня сюрпризом — кремового цвета, почти того же оттенка, что и платье, частично объясняло, почему такой человек, как Артур Дункан, женился на девчонке-сироте без единого пенни в кармане.

Гейли выбрала с полки три банки и налила из каждой по чуть-чуть в миску тонкого металла, стоявшую на жаровне. Потом подожгла уголь свечкой и подула на огонь, чтобы он разгорелся быстрее. Потянуло ароматным дымком. Воздух на чердаке был настолько неподвижен, что сероватый дымок тянулся вверх, никуда не рассеиваясь, и образовывал колонну, повторявшую форму высокой белой свечи. Гейли села между двумя колоннами, изящно скрестив ноги, как жрица в храме.

— Ну вот, думаю, это прекрасно сработает. — Гейли с удовлетворением осмотрела сцену, стряхивая с пальцев остатки розмарина.

Черные драпировки с мистическими символами закрывали доступ солнечным лучам, и свеча оставалась единственным источником света. Пламя отражалось и рассеивалось в воде, и она, казалась, тоже светилась, как источник, а не отражение света.

— А теперь что? — спросила я.

Большие зеленые глаза светились, как вода, сияя предвкушением. Она помахала руками над поверхностью воды, потом скрестила руки между ног.

— Просто посиди немного молча, — сказала Гей-лис. — Прислушайся к биению сердца. Ты слышишь его? Дыши легко, медленно и глубоко.

Несмотря на живость в выражении лица, голос ее звучал тихо и медленно, создавая контраст с обычной бойкой речью.

Я послушалась и почувствовала, что биение моего сердца замедляется по мере того, как дыхание выравнивается и становится ритмичным.

Дымок пах розмарином, но еще два запаха я не узнавала; может, это наперстянка или лапчатка? Мне показалось, что пурпурные цветы — это белладонна, но уж конечно этого не может быть. Но чем бы они ни были, замедленное дыхание нельзя отнести только на счет могущества Гейли.

Я чувствовала себя так, словно на грудную клетку давил тяжелый вес, который и замедлял дыхание против моей воли.

Гейли по-прежнему сидела совершенно неподвижно, наблюдая за мной немигающими глазами. Она один раз кивнула, и я послушно опустила взгляд на недвижимую поверхность воды.

Гейли заговорила в том размеренном стиле, что опять напомнил мне миссис Грэхем, призывавшую солнце в круг из камней.

Слова были не английскими, но при этом не совсем не английскими. Какой-то странный язык, но мне казалось, что я должна его понимать, будто слова произносятся ниже уровня слуха.

Руки начали неметь, я попыталась изменить их положение, но они не слушались. Размеренная речь текла, тихая и настойчивая. Теперь я знала, что понимаю сказанное, но не могла извлечь слова на поверхность сознания.

Я смутно понимала, что нахожусь под воздействием то ли гипноза, то ли какого-то наркотика, и сознание изо всех сил цеплялось за эту осознанную мысль, сопротивляясь действию сладко пахнущего дымка. Я видела свое отражение в воде, зрачки, сузившиеся до точки, радужную оболочку, расширившуюся, как у ослепленной солнцем совы. Сквозь мои исчезающие мысли все тек словесный опиум.

— Кто ты? — Не знаю, кто из нас задал этот вопрос, но почувствовала, что мои губы шевельнулись, когда я ответила:

— Клэр.

— Кто послал тебя сюда?

— Я пришла.

— Зачем ты пришла?

— Не могу сказать.

— Почему не можешь?

— Потому что мне никто не поверит.

— Я тебе поверю. Доверься мне. Кто ты?

— Клэр.

Неожиданный громкий звук разрушил чары. Гейли вздрогнула, задев коленом миску, и отражение в воде разбилось.

— Гейлис? Дорогая моя! — из-за двери раздавался вопросительный, но все же настойчивый, голос. — Пора идти, дорогая. Лошади готовы, а ты все еще не одета.

Бормоча вполголоса какие-то грубые ругательства, Гейли встала и распахнула окно. Меня обдало свежим воздухом, я заморгала, и туман в голове начал рассеиваться.

Гейли испытующе смотрела на меня сверху вниз, потом наклонилась и помогла мне подняться на ноги.

— Ну, давай, — сказала она. — Чувствуешь себя немного странно, да? Иногда это так действует на людей. Тебе бы полежать на моей кровати, пока я одеваюсь.

Я распласталась на покрывале в ее спальне, закрыв глаза, прислушиваясь к шорохам, которые раздавались из личной гардеробной Гейли, и гадая, что все это была за чертовщина.

Понятное дело, никакого отношения к сглазу или его отправителю это не имело. Только лично ко мне. Возвращалась ясность сознания, а с ней пришла мысль: может, Гейли шпионила для Каллума? На своем месте она слышала о делах и тайнах всей округи. А кто, кроме Каллума, будет так интересоваться моим происхождением?

Что же могло произойти, думала я, не прерви нас Артур? Возможно, где-нибудь в ароматизированном тумане я бы услышала обычный гипнотический приказ — «когда проснешься, ты ничего не будешь помнить»? Но я помнила и пыталась понять.

Однако спросить Гейли не представлялось возможным.

Тут дверь спальни распахнулась, и в комнату вошел Артур Дункан. Он пересек спальню, подошел к двери в гардеробную, коротко постучал и вошел.

Изнутри раздался испуганный вскрик, и наступила мертвая тишина.

Артур Дункан вновь появился в дверях с расширенными глазами, слепым взглядом и так сильно побелевший, что я испугалась, не начался ли у него приступ. Он тяжело прислонился к дверному косяку, а я вскочила на ноги и поспешила к нему. Но тут он оторвался от двери и пошел прочь из комнаты, слегка пошатываясь. Мимо меня он прошел, словно не заметив.

Я тут же постучала в дверь.

— Гейли! С тобой все в порядке?

Мгновение тишины, потом совершенно невозмутимый голос ответил:

— Да, разумеется. Я через минуту выйду.

Когда мы в конце концов спустились вниз, Артур, уже пришедший в себя, пил вместе с Джейми бренди. Он выглядел несколько рассеянным, словно о чем-то думал, но жену приветствовал комплиментом и отправил грума за лошадьми.

Когда мы прибыли, банкет только начинался. Судью с женой проводили на почетные места за главным столом, а мы с Джейми, будучи ниже статусом, сели за стол рядом с Недом Гованом и Рупертом.

Мистрисс Фитц превзошла саму себя и просто сияла, наслаждаясь похвалами еде, напиткам и всему прочему.

Все и правда было очень вкусно. Я еще никогда не пробовала фазана, начиненного каштанами в меду, и угощалась уже третьим куском, когда Нед Гован, с некоторым изумлением следивший за моим аппетитом, спросил, попробовала ли я уже молочного поросенка.

Ответить мне помешало некоторое волнение на другом конце зала. Каллум встал из-за стола и направлялся ко мне в сопровождении Аулда Элика.

— Я вижу, что нет предела вашим талантам, мистрисс Фрэзер, — заметил Каллум, слегка поклонившись. Он широко улыбался. — Мало того, что вы перевязываете раны и исцеляете больных, вы еще принимаете жеребят! Думаю, скоро мы будем просить вас воскрешать мертвых!

Раздались смешки, но я заметила, что несколько человек тревожно покосились на отца Бэйна, который, сидя в углу, методично набивал себе желудок жареной бараниной.

— Как бы там ни было, — продолжил Каллум, опуская руку в карман, — вы просто обязаны позволить мне преподнести вам в знак благодарности маленькую безделушку. — Он протянул мне небольшую деревянную шкатулку, на крышке которой был вырезан герб Маккензи. До сих пор я не осознавала, насколько ценной лошадью была Лозганн, и мысленно возблагодарила тех милостивых духов, которые руководили подобными делами, что все прошло как надо.

— Ерунда, — ответила я, пытаясь вернуть подарок. — Ничего особенного я не сделала. Просто повезло, что у меня маленькие руки.

— И все-таки. — Каллум настаивал. — Если хотите, считайте, что это свадебный подарок, но я хочу, чтобы вы его приняли.

Джейми кивнул. Я неохотно взяла шкатулку и открыла ее. В ней лежали четки из черного янтаря с замысловатой резьбой на каждой бусине и крест, инкрустированный серебром.

— Это восхитительно, — искренне сказала я. В самом деле восхитительно, вот только я понятия не имела, что с ними делать. Хоть я и считалась католичкой, но меня вырастил дядя Лэмб, совершеннейший агностик, поэтому я очень смутно представляла себе значимость четок. И все же я тепло поблагодарила Каллума и отдала четки Джейми, чтобы он спрятал их в сумку.

Потом присела перед Каллумом в реверансе, радуясь, что уже могу делать это, не ударив в грязь лицом. Он открыл было рот, чтобы любезно попрощаться и покинуть меня, но его прервал неожиданный грохот из-за моей спины. Я повернулась, но увидела лишь спины и головы — люди вскакивали со своих скамей, чтобы понять, чем вызван шум. Каллум с трудом обогнул стол, нетерпеливо помахивая рукой, чтобы разогнать толпу. Люди уважительно расступались перед ним, и я увидела тучную фигуру Артура Дункана. Он лежал на полу, руки и ноги конвульсивно дергались, отталкивая добровольных помощников. Его жена, протолкавшись сквозь собравшихся, бросилась на пол рядом с ним и попыталась положить его голову себе на колени. Артур уперся пятками в пол, и тело его выгнулось дугой. Он издавал клокочущие, сдавленные звуки.

Зеленые глаза Гейлис тревожно обвели толпу, словно она кого-то искала. Я решила, что ищет она именно меня, и, выбрав самый простой путь, нырнула под стол и поползла на четвереньках.

Добравшись до Гейли, я обхватила лицо ее мужа ладонями и попыталась открыть ему рот. Судя по звукам, он, возможно, подавился куском мяса, и тот до сих пор находился в его дыхательном горле.

Однако челюсти Артура были сжаты и неподатливы, губы посинели и покрылись пеной, а это не согласовывалось с тем, что он подавился. И все же он задыхался — пухлая грудь вздымалась, борясь за глоток воздуха. — Скорее, поверните его набок, — потребовала я. Сразу несколько рук протянулись, чтобы помочь, тяжелое тело проворно повернули, передо мной оказалась широкая спина, обтянутая черной саржей. Я начала хлопать его между лопатками, раздавался глухой звук ударов. Массивная спина слегка подрагивала, но судорожного рывка, означающего, что препятствие исчезло, не было.

Я ухватилась за мясистое плечо и повернула Артура обратно на спину. Гейли низко склонилась над его лицом, звала его по имени, массировала горло. Глаза закатились, каблуки все слабее ударяли в пол. Руки, сжатые в агонии, неожиданно раскинулись в стороны, ударив кого-то, тревожно склонившегося над ним, в лицо.

Бессвязные звуки резко прекратились, и могучее тело обмякло. Теперь Артур лежал на каменных плитах, как мешок ячменя. Я отчаянно стала нащупывать пульс на безвольно обвисшем запястье, краем глаза заметив, что Гейли делает то же самое, приподняв подбородок и сильно прижимая пальцы в поисках сонной артерии.

Все было напрасно. Сердце Артура Дункана, уже истощенное необходимостью столько лет гнать кровь по этому массивному телу, отказалось от борьбы.

Я воспользовалась всеми известными мне способами оживления, хотя и знала, что это бессмысленно: раскачивала руки, делала грудной массаж, даже дыхание рот-в-рот, хотя это было очень противно — но все с ожидаемым результатом.

Артур Дункан не подавал признаков жизни.

Я устало выпрямилась и отошла назад, а отец Бэйн, кинув на меня взгляд отвращения, упал на колени перед поверенным и поспешно начал проводить последний ритуал. Спина и руки болели, лицо онемело. Суета вокруг неожиданно отступила, словно кто-то задернул занавеску, отделив меня от переполненного зала. Я закрыла глаза и потерла пощипывающие губы, пытаясь стереть с них вкус смерти.

Несмотря на смерть судьи и последующие формальности и хлопоты с погребением, охоту герцога отложили всего на неделю.

То, что Джейми неизбежно уедет, повергало меня в глубокую депрессию; я внезапно поняла, как сильно ждала встречи с ним за ужином после рабочего дня, как подпрыгивало мое сердце, если я неожиданно сталкивалась с ним днем, как сильно я зависела от него и от его надежного, ободряющего присутствия в нелегкой, запутанной жизни замка. И, если говорить всю правду, как сильно я любила его надежную, теплую силу в постели, как славно было просыпаться утром под его поцелуи и улыбку, видеть его взъерошенную голову. Перспектива его отсутствия была безрадостной.

Он привлек меня к себе, моя голова уютно устроилась у него под подбородком.

— Я буду скучать по тебе, Джейми, — тихо произнесла я.

Он еще крепче обнял меня и невесело рассмеялся.

— Я тоже, Сасснек. Честно сказать, я этого не ожидал — но мне по-настоящему больно покидать тебя. — Он нежно погладил меня по голове и провел пальцами по спине.

— Джейми… ты будешь осторожен?

У него в груди заклокотал смех.

— Это ты про герцога или про коня?

К моему великому неудовольствию, он собирался отправиться на охоту верхом на Донасе. Я уже представляла себе, как могучий жеребец по своей бесшабашности перепрыгивает через большой валун или топчет Джейми смертоносными копытами.

— Про обоих, — сухо сказала я. — Если конь тебя сбросит и ты сломаешь ногу, придется отдаться на милость герцога.

— Верно. Но ведь там будет и Дугал.

Я фыркнула.

— Он сломает тебе другую ногу.

Джейми рассмеялся и поцеловал меня.

— Я буду осторожен, то duinne. Пообещаешь мне то же самое?

— Да, — сказала я с уверенностью. — Ты имеешь в виду того, кто подкинул мне сглаз?

Веселье как рукой сняло.

— Возможно. Я не думаю, что тебе угрожает опасность, иначе я бы не уехал. Но все же… а, и держись подальше от Гейлис Дункан.

— Что? Почему? — я слегка отодвинулась, чтобы посмотреть на него. Ночь была темной, и я почти не видела его лица, но прозвучало это вполне серьезно.

— Эту женщину считают ведьмой, и все эти рассказы про нее… они стали еще ужаснее после смерти ее мужа. Я не хочу, чтобы ты близко подходила к ней, Сасснек.

— Ты честно думаешь, что она колдунья? — сердито спросила я. Он обхватил меня сильными руками за ягодицы и тесно прижал к себе. Я обняла его, наслаждаясь ощущением крепкого, надежного тела.

— Нет, — ответил он. — Но мне не потому кажется, что она может быть для тебя опасной. Обещаешь?

— Хорошо. — По правде, я довольно охотно дала это обещание; после того случая с призыванием духов я не испытывала большого желания навещать Гейлис. Я накрыла губами сосок Джейми и стала шевелить его языком. Он издал глубокий горловой звук и прижал меня еще сильнее.

— Раздвинь ноги, — прошептал он. — Я хочу быть уверенным, что ты не забудешь меня, пока меня не будет рядом.

Немного позже я проснулась от холода. Сонно шаря рукой, я никак не могла найти одеяло. Внезапно оно само накрыло меня. Я удивилась и приподнялась на локте.

— Прости, — сказал Джейми. — Я не хотел будить тебя, девочка.

— А что ты делаешь? И почему не спишь? — прищурившись, я посмотрела на него. Было еще темно, но глаза уже привыкли к темноте, и я разглядела глуповатое выражение на его лице. Джейми не спал. Он сидел на табуретке у кровати, укутавшись в плед.

— Просто… ну, мне приснилось, что ты потерялась, и я никак не мог тебя найти. Поэтому я проснулся и… ну, решил на тебя посмотреть. Чтобы запечатлеть тебя в памяти и не забыть, когда уеду. Я уже накрыл тебя одеялом. Прости, что замерзла.

— Все нормально. — Ночь была холодной и очень тихой, словно только наши две души остались в мире. — Ложись в постель. Ты, верно, тоже замерз.

Он скользнул под одеяло и свернулся калачиком у меня за спиной. Его руки гладили меня от шеи к плечам, от талии к бедрам, обводили изгибы моего тела…

— Mo duinne, — нежно произнес он. — Нет, сейчас лучше сказать то airgeadach. Моя серебряная. У тебя волосы серебристо-золотые, а кожа, как белый бархат. Caiman geal. Белая голубка.

Я призывно прижалась к нему бедрами и глубоко вздохнула, когда его твердая плоть наполнила меня. Он прижимал меня к груди и двигался в одном ритме со мной, медленно, глубоко. Я слегка задохнулась, и он ослабил хватку.

— Прости, — пробормотал Джейми. — Я не хотел делать тебе больно. Но я так хочу быть в тебе, остаться в тебе, там, глубоко. Я хочу оставить в тебе свое семя. Я хочу вот так держать тебя, и остаться с тобой до зари, и оставить тебя, спящую, и уйти, сохранив в руках твое тепло.

Я сильнее прижалась к нему.

— Ты не делаешь мне больно.

После отъезда Джейми я бродила по замку и хандрила. Я принимала в больничке пациентов, много работала в саду и пыталась отвлечься, роясь в библиотеке Каллума, но время все равно тянулось бесконечно.

Уже почти две недели провела я в одиночестве, когда встретила Лири около кухни. Увидев ее на площадке у кабинета Каллума, я с тех пор украдкой наблюдала за ней.

Похоже, она неплохо себя чувствовала, но все же в ней ощущалось напряжение. Ничего удивительного, бедняжка, доброжелательно подумала я.

Однако сегодня она выглядела несколько возбужденной.

— Мистрисс Фрэзер! — сказала девушка. — У меня есть для вас известие!

И сообщила, что вдова Дункан заболела и просит меня прийти поухаживать за ней.

Я засомневалась, вспомнив требование Джейми, но сострадания и скуки оказалось достаточно, чтобы уже через час я скакала к деревне, привязав к седлу свою аптечку.

Дом Дунканов выглядел заброшенным, ощущение запустения и беспорядка словно сочилось из самого здания. На мой стук никто не ответил. Я толкнула дверь и увидела, что прихожая и гостиная завалены книгами и грязными стаканами, циновки сбиты, а мебель покрыта толстым слоем пыли. Ни одна служанка не явилась на мой зов, кухня тоже пустовала и была в таком же беспорядке, как и весь дом.

Со все возрастающей тревогой я поднялась наверх. В передней спальне пусто, но тут я услышала тихий шорох из буфетной на той стороне лестничной площадки.

Я толкнула дверь и обнаружила Гейлис. Она сидела в удобном кресле, положив ноги на буфетную стойку. Она выпивала — на стойке остались стакан и графин, а в комнате сильно пахло бренди.

Гейлис вздрогнула, увидев меня, потом, улыбаясь, с трудом поднялась на ноги. Взгляд у нее поплыл, но в остальном она выглядела совершенно нормально.

— В чем дело? — спросила я. — Ты не больна?

Гейлис изумленно вытаращилась на меня.

— Больна? Я? Нет. Все слуги ушли, и в доме не осталось никакой еды, зато бренди полно. Хочешь глоток? — Она повернулась к графину, но я схватила ее за рукав.

— Ты что, не посылала за мной?

— Нет. — Она расширившимися глазами смотрела на меня.

— Так почему… — меня прервал на полуслове раздавшийся с улицы шум. Он раздавался издалека, рокочущий шум, который мне уже доводилось слышать раньше, из этой самой комнаты, и ладони мои вспотели при мысли, что придется противостоять толпе.

Я вытерла руки о юбку. Шум приближался, и не было времени, да и нужды, задавать вопросы.

Глава 25

Ворожеи не оставляй в живых

Чьи-то обтянутые темно-коричневым плечи разорвали тьму. Меня грубо швырнули через какой-то порог, я ударилась локтем обо что-то деревянное, причем кость сразу онемела, и полетела головой вперед в черное зловоние, живое, в котором шевелилось что-то невидимое. Я пронзительно закричала и начала лупить руками, чтобы стряхнуть с себя бесчисленные царапающиеся маленькие лапки и что-то более крупное, которое с писком напало на меня, сильно стукнув по бедру.

Я сумела откатиться в сторону, но всего на пару футов, потому что ударилась о земляную стену, и меня засыпало пылью. Я скорчилась, как можно ближе прижавшись к стене, и попыталась выровнять дыхание, чтобы слышать то, что оказалось вместе со мной в этой зловонной яме. Что бы это ни было, оно было большим и хрипло дышало, но не рычало. Может, свинья?

— Кто здесь? — послышался из черной, как воды Стикса, тьмы голос, испуганный, но довольно громкий. — Клэр, ты?

— Гейли! — ахнула я и метнулась к ней, наощупь отыскивая ее руки. Мы крепко вцепились друг в друга, слегка покачиваясь.

— Здесь есть еще что-нибудь? — спросила я, осторожно оглядываясь. Глаза уже немного привыкли к темноте, но я все равно почти ничего не видела. Откуда-то сверху проникали слабые полоски света, но мрачные тени начинались уже на высоте плеч, и даже лица Гейли, всего в нескольких дюймах от моего, я почти не различала. Она засмеялась, но голос ее дрожал.

— Думаю, несколько мышей и другие паразиты. И запах, который и хорька собьет с ног.

— Запах я заметила. Но где мы, во имя Господа?

— В яме для воров. Отойди назад!

Над головой что-то заскрежетало, и внезапно возник столп света.

Я прижалась к стене как раз вовремя, чтобы уклониться от потока грязи, который обрушился на нас из маленького отверстия в потолке этой тюрьмы. Следом что-то шлепнулось.

Гейли наклонилась и подняла это. Отверстие осталось открытым, так что я разглядела, что она держит в руках небольшой хлебец, черствый и перемазанный грязью. Гейли предусмотрительно обтерла его подолом.

— Обед, — сказала она. — Есть хочешь?

Отверстие наверху так и не закрыли, но в нем никто не показывался, так что, к счастью, случайные прохожие не бросали в нас всякой дрянью. В яму попадал моросящий дождик и дул пронизывающий ветер. Было холодно, сыро и невыразимо тяжело на сердце. Вполне подходящее место, подумала я, для тех злоумышленников, кому и предназначалась эта яма. Для воров, бродяг, богохульников, прелюбодеев и… ведьм.

Мы с Гейли прижались друг другу у стены, чтобы было теплее, но почти не разговаривали. Говорить нам, в сущности, было не о чем, и сделать мы тоже ничего не могли, только терпеливо сберегать свои души.

В отверстии наверху темнело, наступала ночь, и наконец все погрузилось во тьму.

— Как по-твоему, долго нас будут здесь держать?

Гейлис пошевелилась, вытянув ноги, и солнечный луч наступившего утра осветил полоски на ее юбке, когда-то розовые и белые, а теперь непристойно грязные.

— Недолго, — ответила она. — Они ждут инквизиторов. В прошлом месяце Артур писал письма — занимался подготовкой. Вторая неделя октября. Они прибудут в любой момент.

Она потерла руки, согревая их, и положила их на колени, в маленький квадратик солнечного света.

— Расскажи мне об инквизиции, — попросила я. — Что должно произойти?

— Я толком и сама не знаю. Я никогда не видела, как судят ведьм, хотя, конечно, слышала об этом. — Она задумалась. — Вообще они не готовились к процессу над ведьмами, потому что собирались разрешать какие-то земельные разногласия. Так что по крайней мере шипов для ведьм у них не будет.

— Чего не будет?

— Ведьмы не испытывают боли, — объяснила Гейли. — А когда их прокалывают иглой, кровь не течет.

Шипы для ведьм со множеством иголок, ланцетов и других острых приспособлений, использовались для подобной проверки.

Я смутно припомнила, что об этом говорилось в книгах Фрэнка, но была уверена, что они применялись в семнадцатом веке, а не в этом. С другой стороны, подумала я с кривой усмешкой, нельзя считать Крэйнсмир очагом цивилизации.

— Очень плохо, что у них не будет этой штуки, — сказала я, хотя и похолодела при мысли о том, что меня будут прокалывать иголками. — Мы бы запросто прошли это испытание. Во всяком случае, я, — язвительно добавила я. — Подозреваю, что из тебя потечет не кровь, а ледяная вода.

— А вот я в этом не уверена, — задумчиво протянула Гейли, не обратив внимания на оскорбление. — Я слышала о шипах для ведьм с особыми иголками, которые складываются, когда их прижимают к телу. Кажется, что они втыкаются внутрь, а на самом деле — нет.

— Но почему? Зачем нарочно доказывать, что кто-то — ведьма?

Солнце уже садилось, но предвечерний свет еще наполнял наше узилище тусклым сиянием. На изящном лице Гейлис отражалась только жалость к моей наивности.

— Ты что, до сих пор не поняла? — спросила она. — Они собираются нас убить. И не имеет никакого значения, по какому обвинению или что покажут свидетели. Нас все равно сожгут.

Прошлой ночью меня слишком потрясло нападение толпы и убожество ямы, в которую мы попали, поэтому я только и могла, что прижиматься к Гейлис и ждать рассвета. Теперь остатки моего духа потихоньку начали просыпаться.

— Почему, Гейли? — затаив дыхание, спросила я. — Ты сама-то знаешь?

Воздух в яме казался густым от запахов гниения, грязи и сырой почвы, и я чувствовала себя так, словно земляные стены готовы сомкнуться и погрести меня под собой, как стены плохо вырытой могилы.

Я скорее ощутила, чем увидела, что Гейлис пожала плечами: солнечные лучи передвинулись, и теперь освещали стены нашей темницы высоко вверху, оставив нас в сырой тьме.

— Если это тебя утешит, — сухо произнесла она, — я сомневаюсь, что тебя тоже собирались схватить. Это дело между мной и Каллумом; тебе просто не повезло, что ты оказалась со мной, когда явились горожане. Останься ты у Каллума — и все было бы в порядке, хоть ты и сасснек — англичанка.

Слово «сасснек», произнесенное в своем обычном, уничижительном смысле, неожиданно потрясло меня, наполнив душу отчаянным стремлением к человеку, который называл меня так с любовью. Я обхватила себя руками, обняла себя, чтобы обуздать панику, готовую меня поглотить.

— Зачем ты пришла в мой дом? — с любопытством поинтересовалась Гейлис.

— Я думала, что ты послала за мной. Одна из девушек в замке передала весть, сказала, что от тебя.

— Ага, — задумчиво протянула Гейлис. — Лири, надо полагать?

Я оперлась на земляную стену, невзирая на отвращение к грязи и вони. Гейлис почувствовала мое движение и подвинулась ближе. Были мы друзьями или врагами, но в этой яме нас было только двое, и мы волей-неволей тесно прижались друг к другу, чтобы хоть немного согреться.

— Откуда ты знаешь, что Лири? — дрожа, спросила я.

— Потому что она оставила в твоей постели сглаз, — откликнулась Гейли. — Я тебе тогда еще говорила, что в замке полно девиц, которые злятся на тебя из-за твоего рыжеволосого красавца. Думаю, она решила — если тебя не станет, у нее снова появится шанс.

Я онемела и обрела голос лишь через некоторое время.

— Но она не могла!…

Гейлис засмеялась. Голос ее стал сиплым из-за сырости и жажды, но в нем все равно слышались прежние серебристые нотки.

— Любой, кто видел, как парень на тебя смотрит, сразу поймет. Хотя не думаю, что у нее достаточно опыта, чтобы это понять. Вот ляжет разок-другой с мужчиной, тогда начнет разбираться, но не сейчас.

— Да я не об этом! — выпалила я. — Она хочет вовсе не Джейми! Девчонка беременна от Дугала Маккензи!

— Что?! — Гейлис была искренне потрясена, и ее пальцы впились мне в руку. — А ты откуда знаешь?

Я рассказала, что видела Лири на лестничной площадке у кабинета Каллума, и поделилась своими выводами. Гейлис фыркнула.

— Тьфу ты! Она слышала, как Дугал и Каллум говорят обо мне; а испугалась, потому что решила: Каллум узнал, что она ходила ко мне за сглазом. Он бы выпорол ее за это до крови. Он таких шуток не допускает.

— Кто дал ей сглаз? — она меня ошеломила. Гейлис резко отодвинулась.

— Я его не давала. Я его продала.

Я уставилась на нее, пытаясь поймать ее взгляд в сгущающейся темноте.

— А что, есть разница?

— Ну разумеется, есть, — нетерпеливо заявила она. — Это просто сделка, вот и все. И я никогда не выдаю секретов своих клиентов. И потом, она же не говорила, что это для тебя! А тебя я предупреждала, если ты помнишь.

— Спасибо, — саркастически отозвалась я. — Но… — Мозг пылал, пытаясь переварить полученную информацию. — Раз она подкинула сглаз мне, значит, ей нужен Джейми. Тогда понятно, почему она отправила меня к тебе. А как же Дугал?

Гейли замялась, но через несколько минут пришла к какому-то решению.

— Девчонка беременна от Дугала Маккензи не больше, чем ты.

— Да почему ты так уверена?

Гейлис пошарила в темноте, нашла мою руку, потянула ее к себе и положила на свой увеличенный живот.

— Потому что от него беременна я, — сказала она.

— Так это не Лири, — ахнула я. — Ты!

— Я. — Она говорила совсем просто, без своей обычной манерности. — Что там Каллум пообещал: «Я прослежу, чтобы с ней обошлись, как положено?» Думаю, именно так он и представляет себе подходящее избавление от проблемы.

Я долго молчала, обдумывая все это.

— Гейли, — решилась я, наконец, — а боли в желудке у твоего мужа…

Она вздохнула.

— Белый мышьяк. Я надеялась, что это прикончит его до того, как беременность станет заметной, но он продержался дольше, чем я рассчитывала.

Я вспомнила на лице Артура Дункана взгляд, исполненный ужаса и понимания, когда он ворвался в гардеробную жены в последний день своей жизни.

— Понятно, — произнесла я. — Он не знал, что ты беременна, пока не увидел тебя полураздетой в день банкета. А когда понял… Полагаю, у него были основания считать, что отец — не он?

Из дальнего угла раздался слабый смешок.

— Бромид, который я добавляла ему в чай, обошелся мне дорого, но это стоило каждого фартинга.

Я вздрогнула и прижалась к стене.

— Поэтому ты и решилась убить его прилюдно, на банкете. Он бы заявил, что ты прелюбодейка… и отравительница. Как по-твоему, он понял про мышьяк?

— О, Артур знал, — заверила она меня. — Конечно, он бы в этом не признался даже самому себе, но он знал. Мы сидели за ужином, и я предлагала: «Не хочешь еще немного бульона, дорогой?» или «Глоток эля, мой родной?» А он смотрел на меня — глаза, как вареные яйца, и говорил, мол, нет, не хочу, что-то аппетита нет. И отодвигал тарелку, а потом я слышала, как он тайком идет в кухню и обжирается там, и думает, что так он в безопасности, потому что эта еда не из моих рук.

Она говорила легким и веселым тоном, словно пересказывала мне пикантную сплетню. Я снова вздрогнула и отодвинулась подальше от существа, с которым оказалась во тьме.

— Он и не догадывался, что мышьяк — в его тонизирующем средстве. Он не принимал никаких лекарств, которые приготовляла я. Заказывал патентованное тонизирующее средство в Лондоне — отдавал целое состояние! — В ее голосе звучало возмущение таким мотовством — В его состав входит мышьяк, и он не заметил никакой разницы, когда я добавила туда еще немного.

Я и раньше слышала, что тщеславие — главная слабость всех убийц. Похоже, это правда, потому что Гейлис продолжала свой рассказ, забыв о нашем положении, так она гордилась своим успехом.

— Конечно, убивать его прилюдно было немного рискованно, но мне пришлось срочно что-то предпринять.

Понятное дело, не мышьяк. Я вспомнила твердые синие губы судьи и то, как онемели мои собственные, когда прикоснулись к его. Быстрый и смертельный яд.

А я-то думала, что Дугал признавался в любовной интрижке с Лири! Но ведь тогда, несмотря на неодобрение Каллума, ничто не могло помешать Дугалу жениться на девушке! Он был вдовцом.

А вот прелюбодеяние, да еще и с женой судьи? Совсем другое дело для всех, вовлеченных в него. Насколько я помнила, наказание за измену было жестоким. Каллум вряд ли смог бы замять такое значимое дело, но что-то мне плохо представлялось, чтобы он присудил брата к публичной порке или изгнанию. А Гейлис запросто могла предпочесть убийство тому, что ей прижгут каленым железом лицо и на несколько лет запрут в тюрьму, трепать пеньку по двенадцать часов в день. Так что она приняла свои предупредительные меры, а Каллум — свои. А между ними оказалась пойманной в ловушку я.

— А как же дитя? — спросила я. — Уж наверное…

Из темноты раздался мрачный смешок.

— Случается и непредвиденное, подруга. Даже с лучшими из нас. А уж раз это случилось… — Я скорее почувствовала, чем увидела, что она пожала плечами. — Я сначала собиралась от него избавиться, а потом решила, что с его помощью можно заставить Дугала жениться на мне, когда Артур умрет.

Тут у меня возникло страшное подозрение.

— Но ведь жена Дугала тогда еще была жива! Гейлис, ты что… ?

Она покачала головой, ее платье зашуршало, и я уловила слабый блеск ее волос.

— Я собиралась, — ответила она. — Но Господь избавил меня от этой неприятности. Понимаешь, я сразу решила, что это знак свыше. И все бы отлично сработало, если бы не Каллум Маккензи.

Я обхватила себя за локти, очень уж стало холодно, и продолжала разговаривать с ней, чтобы хоть немного отвлечься.

— Так ты хотела самого Дугала или же его положения и денег?

— О, денег у меня полно, — в ответе послышалась нотка удовлетворения. — Я же знала, где Артур хранил ключ от всех своих бумаг и записей. А почерк у него был очень четкий, надо признать, так что подделать его подпись оказалось довольно просто. За последние два года я сумела забрать у него почти десять тысяч фунтов.

— Да зачем? — я совершенно ничего не понимала.

— Для Шотландии.

— Что? — на какой-то миг мне показалось, что я ослышалась. Потом я решила, что одна из нас потихоньку сходит с ума, и похоже, не я.

— Что ты имеешь в виду — для Шотландии? — осторожно поинтересовалась я, еще немного отодвигаясь. Кто его знает, насколько она психически неуравновешенна. Может, беременность повредила что-то в ее сознании.

— Да не бойся, я не сумасшедшая. — Бесстыдное веселье в ее голосе заставило меня вспыхнуть, и я очень порадовалась, что здесь темно.

— Нет? — уязвлено переспросила я. — По твоему собственному признанию, ты совершила подлог, воровство и убийство. Возможно, милосерднее считать тебя сумасшедшей, потому что если это не так…

— И не сумасшедшая, и не растленная, — решительно заявила она. — Я патриотка.

Забрезжило понимание. Я выдохнула воздух, который задерживала, ожидая нападения безумной.

— Якобитка, — произнесла я. — Святой Иисус, ты — чертова якобитка?

Так оно и оказалось. И это многое объясняло. Почему Дугал, обычно, как зеркало, отражавший мнение своего брата, вдруг проявил такую инициативу, собирая деньги для Дома Стюартов?

И с чего бы Гейлис Дункан, которая могла привести к алтарю любого мужчину, которого пожелает, выбрала двух таких непохожих типов, как Артур Дункан и Дугал Маккензи? У одного были деньги и положение, у другого — власть и возможность влиять на общественное мнение.

— Каллум подошел бы лучше, — продолжала она. — Такая жалость! Его беда стала моей. Именно он был тем самым, который подошел бы мне больше всего, единственный мужчина, бывший мне ровней. Вместе мы бы смогли… а, что ж поделаешь. Единственный мужчина, которого я хотела получить, и он же — единственный мужчина в мире, которого я не могла зацепить своим оружием.

— Значит, вместо него ты выбрала Дугала?

— О, да, — пробормотала она, погрузившись в свои мысли. — Сильный мужчина, и обладает кое-какой властью. Немного собственности. Люди его уважают. Но на самом деле он всего лишь ноги и член, — она коротко хохотнула, — Каллума Маккензи. Сила вся у Каллума. Почти столько же, сколько у меня.

Ее хвастливый тон привел меня в раздражение.

— Насколько я в этом разбираюсь, у Каллума есть кое-что, чего нет у тебя. Например, сострадание.

— О, да! Внутренности, набитые милосердием и состраданием, так, что ли? — она заговорила иронично. — Много пользы это ему принесло. Смерть уже устроилась у него на плече, это видно с первого взгляда. Он проживет еще года два после новогодней ночи, не дольше.

— А ты сколько проживешь? — не выдержала я. Ирония пропала, но серебристый голосок не дрогнул.

— Думаю, немного меньше. Неважно. За то время, что мне было отпущено, я многое успела: десять тысяч фунтов, переведенных во Францию, и целый округ, пробудившийся от спячки, для принца Чарльза. Когда восстание начнется, я буду знать, что помогла. Если доживу, конечно.

Она остановилась прямо под отверстием над головой. Мои глаза уже привыкли к темноте, и я неплохо различала бледные очертания Гейлис, похожей на неурочное привидение.

— Что бы ни решили инквизиторы, я не сожалею, Клэр.

— Я сожалею только, что у меня всего одна жизнь, которую я могу отдать за свою страну? — съязвила я.

— Хорошо сказано, — согласилась она.

— Да что ты?

Мы замолчали. Тьма сгущалась. Чернота ямы казалась мне осязаемой силой, которая холодно и тяжело давила на грудь, наполняя легкие дыханием смерти. В конце концов я свернулась в комок, опустив голову на колени, и сдалась, погрузившись в неспокойную дрему на грани между замерзанием и паникой.

— Так ты любишь этого мужчину? — неожиданно спросила Гейлис.

Я вздрогнула и подняла голову с колен.

— Кого, Джейми?

— А кого еще? — сухо осведомилась она. — Во сне ты зовешь именно его.

— Я не знала, что зову его.

— Теперь знаешь.

Холод призывал к своего рода смертельному сну, но настырный голос Гейлис частично вывел меня из оцепенения.

Я обняла колени, тихонько раскачиваясь взад-вперед. Свет из отверстия наверху угас, сменившись мягкой темнотой ранней ночи. Инквизиторы могут прибыть даже на следующий день. Уже поздно лицемерить, и перед собой, и перед другими. Хотя мне еще трудно было признать, что я оказалась в смертельной опасности, я все же начала понимать тех узников, что ищут исповеди в канун казни.

— Я имею в виду, по-настоящему любишь, — настаивала Гейлис. — Не просто хочешь делить с ним постель — я знаю, тебе этого хочется, и ему тоже. Всем мужчинам хочется. Но — ты любишь его?

Любила ли я его? Если не думать о зове плоти? Яму заполняла анонимная темнота исповедальни, а у души на краю смерти нет времени на ложь.

— Да, — ответила я и уронила голову на колени. Снова стало тихо, и я уже опять засыпала, как вдруг

Гейлис заговорила снова, словно сама с собой.

— Значит, это возможно, — задумчиво произнесла она.

Инквизиторы прибыли через день. Из темноты ямы для воров мы слышали суматоху, поднятую их появлением: крики селян и грохот конских копыт по булыжникам Хай-стрит. Шум затихал по мере того, как процессия шла вдоль улицы.

— Они прибыли, — сказала Гейлис, прислушиваясь к волнению над нашими головами.

Мы невольно схватили друг друга за руки, похоронив вражду в общем страхе.

— Ну, — произнесла я с напускной бравадой, — уж лучше сгореть, чем замерзнуть до смерти.

Однако мы продолжали мерзнуть. Только к полудню следующего дня дверь нашей темницы резко распахнулась, и нас выволокли из ямы, чтобы отвести на судилище.

Несомненно, для того, чтобы вместить всех зрителей, суд устроили на площади перед домом Дунканов. Я увидела, как Гейлис бросила взгляд на окна гостиной и отвернулась с ничего не выражающим лицом.

За столом, установленным на площади, сидели два инквизитора на мягких табуретах. Один судья был неестественно высоким и худым, второй — низеньким и полным. Они невольно напомнили мне американскую юмористическую газету, которую я как-то видела. Поскольку их имен я не знала, то нарекла про себя высокого Маттом, а второго — Джеффом.

Здесь собралась почти вся деревня. Я огляделась и увидела довольно много своих пациентов, а вот обитатели замка практически отсутствовали.

Джон Макрэй, тюремщик деревни Крэйнсмир, зачитал обвинение против некоей Гейлис Дункан и некоей Клэр Фрэзер, обе обвиняются перед Судом Церкви в колдовстве.

— Подтверждается свидетелями, что обвиняемые вызвали смерть Артура Дункана средствами колдовства, — читал Макрэй твердым, уверенным голосом. — И принимая во внимание, что они послужили причиной смерти нерожденного ребенка Джанет Робинсон, заставили утонуть лодку Томаса Маккензи, призвали на деревню Крэйнсмир изнурительную болезнь внутренностей…

Это тянулось долго. Каллум здорово подготовился.

После чтения обвинительного акта вызвали свидетелей. В основном это были жители деревни, которых я не знала. Среди них не оказалось моих пациентов, чему я была очень благодарна.

Часть свидетельских показаний была совершенно нелепой, некоторым людям, очевидно, просто заплатили за грязную работу, но в некоторых содержалось зерно истины. К примеру, Джанет Робинсон притащил на суд отец.

Она была бледной и дрожала, на щеке пылал пурпурный синяк, и Джанет призналась, что зачала ребенка от женатого мужчины и избавилась от него с помощью Гейлис Дункан.

— Она дала мне какое-то питье и велела три раза сказать заклинание, когда восходит луна, — бормотала девушка, переводя испуганный взгляд с Гейлис на отца, не зная, кто из них представляет для нее большую угрозу. — Она сказала, что после этого у меня снова начнутся месячные.

— Начались? — заинтересованно спросил Джефф.

— Не сразу, ваша честь, — ответила девушка, нервно дергая головой. — Но я снова выпила снадобье, на ущербной луне, вот тогда и начались.

— Начались?! Да девчонка едва не истекла кровью! — вмешалась пожилая леди, очевидно, мать девушки. — Только потому, что она решила, мол, помирает, так и сказала мне правду. — Похоже, мистрисс Робинсон просто жаждала добавить чудовищных подробностей, и ее с большим трудом удалось заставить замолчать, чтобы вызвать следующих свидетелей.

Казалось, что никому из них нечего было рассказать обо мне, за исключением расплывчатого обвинения в том, что я присутствовала при смерти Артура Дункана и прикасалась к нему перед тем, как он умер, стало быть, имела к этой смерти какое-то отношение. Я уже начала думать, что Гейлис не ошиблась — не я была целью Каллума. Если так, у меня еще есть шансы. Во всяком случае, я так думала до тех пор, пока не появилась та женщина.

Когда она, кланяясь, вышла вперед, худая женщина в желтой шали, я почувствовала, что мы серьезно влипли. Она не из деревни, я никогда ее не видела. Она была босой, и ноги ее испачкались, пока она шла сюда.

— У тебя есть обвинение против любой из этих женщин? — спросил высокий и худой судья.

Женщина была напугана. Она не поднимала на судей глаз, только коротко кивнула, и в толпе замолчали, чтобы слышать ее.

Говорила она тихо, и Матт велел ей повторить.

У нее с мужем было хворое дитя. Оно родилось здоровым, а потом начало слабеть. Они решили, что это подменыш фей, и отнесли его на Волшебное Место, на холме в Кройч Горме.

Они ждали, когда феи вернут им их ребенка, и увидели двух леди, которые теперь стоят здесь. Леди поднялись на Волшебное Место, взяли ребенка и стали произносить над ним странные заклинания.

Женщина ломала под фартуком руки.

— Мы наблюдали весь вечер, сэр. Когда стемнело, появился демон, огромная черная тень. Он пришел беззвучно и наклонился над тем местом, где мы оставили дитя.

В толпе раздались благоговейные бормотания, а я почувствовала, как волосы у меня на шее встали дыбом, хотя и знала, что «огромным демоном» был Джейми, смотревший, жив ли еще младенец. Я взяла себя в руки, понимая, что последует дальше.

— А когда солнце взошло, мой муж и я пошли посмотреть. И мы нашли ребенка-подменыша мертвым на холме, а нашего малыша так и не увидели. — Она не выдержала и заплакала, закрыв лицо фартуком.

Словно история матери подменыша послужила каким-то сигналом, толпа раздалась, и из нее вышел гуртовщик Питер. Я внутренне застонала, увидев его. Я уже ощутила, что толпа настроилась против меня, когда слушала рассказ той женщины. Мне как раз не хватало, чтобы этот человек поведал суду о водяном коне.

Наслаждаясь своей временной славой, гуртовщик выпрямился и мелодраматически указал на меня пальцем.

— Это верно, что вы ее ведьмой кличете, мои господа! Я своими собственными глазами видал, как она вызвала водяную лошадь из Ивл Лоха, чтобы та выполняла ейные поручения! Здоровое ужасное создание, сэр, высоченное, как сосна, а шея, как у большой синей змеи, а глазищи — как яблоки, а смотрит, будто хочет у человека душу украсть!

Похоже, судей впечатлили эти показания. Они шептались несколько минут, а Питер вызывающе уставился на меня, словно говоря: «а теперь я тебе покажу, как надо смотреть!»

Наконец толстый судья прекратил совещание и властно поманил к себе Джона Макрэя, стоявшего в сторонке и готового к любым неприятностям.

— Тюремщик! — воскликнул судья, повернулся и указал на гуртовщика. — Забери этого человека и поставь его к позорному столбу за пьянство на людях! Мы — серьезные представители закона и не можем позволить себе тратить время суда на легкомысленные обвинения со стороны пьянчуги, который до того перепил виски, что увидел водяную лошадь!

Питер-гуртовщик был так потрясен, что даже не стал сопротивляться тюремщику, решительно подошедшему к нему и ухватившему его за локоть.

Когда его уводили, он диким взором смотрел на меня, разинув рот. Я не удержалась и приветственно помахала ему пальцами.

После этого короткого перерыва дела обернулись совсем плохо. Прошла целая процессия женщин и девушек, поклявшихся, что покупали заклятия и приворотные зелья у Гейлис Дункан, чтобы вызвать болезни, избавиться от нежеланного ребенка или привлечь к себе любовь мужчины. Все без исключения клялись, что чары подействовали — завидный результат для практикующего врача, цинично подумала я. Никто не говорил, что такие же результаты были у меня, зато несколько человек сообщили — чистую правду — что видели меня в комнате у мистрисс Дункан, где я смешивала снадобья и растирала травы.

Но и это все же не было роковым: примерно столько же человек заявили, что я вылечила их, пользуясь обычными лекарствами, безо всяких там заклинаний, чар и прочих фокусов. Учитывая силу общественного мнения, этим людям потребовалось мужество, чтобы выступить вперед и свидетельствовать в мою пользу, и я была им искренне благодарна.

От долгого стояния ноги мои начали ныть. Судьи сидели довольно удобно, узницам же табуретки не полагались. Но тут появился следующий свидетель, и я забыла про боль в ногах.

Преисполненный драматизма, могущего посоперничать с Каллумом, отец Бэйн распахнул дверь церкви и вышел на площадь, хромая и тяжело опираясь на деревянную трость. Он медленно приблизился к центру площади, склонил голову перед судьями, потом повернулся и внимательно оглядел толпу.

Под его стальным взглядом шум стих, перейдя в тихое, тревожное бормотание. Он заговорил, и его голос хлестнул, как удар плетью.

— Это Суд Божий над вами, жители Крэйнсмира! «Пред лицем его идет язва, а по стопам его — жгучий ветер». Увы, вы сами допустили, чтобы вас ввергли в соблазн свернуть с праведного пути! Вы посеяли бурю, и теперь этот смерч среди вас!

Я уставилась на него, ошеломленная этим неожиданным талантом к ораторскому искусству. Возможно, он становился способен к такому полету красноречия только во время кризисов. Напыщенный голос продолжал громыхать.

— На вас падет чума, и вы погибнете под тяжестью собственных грехов, если не успеете искупить свою вину! Вы радостно приняли к себе вавилонскую блудницу! — Судя по взгляду, которым он в меня выстрелил, имелась в виду я. — Да, вы продали свои души врагу, вы пригрели на груди английскую гадюку, и на вас падет отмщение Господа Бога Всемогущего! «Избавьтесь от чужой, которая умягчает речи свои! Ибо дом ее ведет к смерти, и стези ее — к мертвецам»! Покайтесь, люди, пока не стало слишком поздно! Падите на колени, говорю я вам, и молите о прощении! Изгоните английскую блудницу и отрекитесь от сделки с порождением Сатаны! — Он схватил с пояса четки и замахал в мою сторону большим деревянным распятьем.

Все это было довольно забавно, но я заметила, что Матт сильно напрягся. Скорее всего, профессиональная зависть.

— Э-э-э… отче, — сказал судья, слегка поклонившись в направлении отца Бэйна, — вы можете предоставить нам свидетельства, обвиняющие этих женщин?

— Могу. — Маленький священник, красноречиво выплеснув негодование, успокоился. Он направил на меня угрожающий палец, и мне пришлось собрать все силы, чтобы не шагнуть назад.

— В полдень вторника, несколько недель назад, я встретил эту женщину в садах замка Леох. Воспользовавшись противоестественными силами, она натравила на меня свору псов, и я упал к ее ногам, и оказался в смертельной опасности. Будучи серьезно ранен в ногу, я попытался покинуть эту женщину, но она хотела соблазнить меня своей греховностью и звала уединиться с ней. Я сопротивлялся ее уловкам, и тогда она сотворила надо мной проклятье!

— Да что за отвратительный вздор! — возмутилась я. — Это самое нелепое обвинение, которое я когда-либо слышала!

Взгляд отца Бэйна, мрачный и сверкающий, словно в лихорадке, оторвался от инквизиторов и остановился на мне.

— Ты что, отрицаешь, женщина, что сказала мне эти слова? «Пошли со мной, священник, а не то твоя рана загноится»?

— Немного поспокойнее, но что-то в этом роде, — признала я.

Триумфально стиснув зубы, священник откинул полу сутаны. На его бедре была повязка, вся в пятнах засохшей крови и влажная от желтого гноя. Бледная плоть ноги со зловещими красными полосами раздулась как над бинтами, так и под ними.

— Господи, приятель! — потрясение воскликнула я. — У вас началось заражение крови! Это необходимо лечить, причем немедленно, или вы умрете!

В толпе глухо забормотали. Даже Матт и Джефф выглядели ошеломленными.

Отец Бэйн медленно покачал головой.

— Вы слышите? — требовательно спросил он. — Безрассудство этой женщины не имеет пределов. Она проклинает меня, служителя Господа, и грозит мне смертью перед судом самой Церкви!

Возбужденное бормотание толпы сделалось громче. Бэйн снова заговорил, на этот раз немного громче, чтобы его услышали.

— Я оставляю вас, джентльмены, и судите сами свои чувства, и исполните слова Господа нашего: «Ворожеи не оставляй в живых»!

На драматических показаниях отца Бэйна свидетельства кончились. Очевидно, никто не был готов перещеголять подобное представление. Судьи объявили короткий перерыв, с постоялого двора для них принесли освежающие напитки. Для обвиняемых таких любезностей не предусмотрели.

Я собралась с силами и попробовала потянуть путы. Кожаные полоски заскрипели, но не подались ни на дюйм. Именно сейчас, цинично подумала я, пытаясь подавить зарождающуюся панику, тот самый момент, когда сквозь толпу должен промчаться юный герой на лихом коне, разметав раболепных горожан, и подхватить теряющую сознание героиню на седло.

Но мой лихой герой сейчас обретался где-то в лесу, наливаясь элем в обществе стареющего содомита благородных кровей и убивая невинных оленей. И очень маловероятно, думала я, стиснув зубы, что Джейми успеет вернуться, чтобы собрать оставшийся от меня пепел для ритуального погребения до того, как меня развеют по четырем ветрам.

Погрузившись во все возрастающий страх, я сначала не услышала топота копыт. Мое внимание привлекло негромкое бормотание и повернувшиеся головы, и только тогда я расслышала ритмичное цоканье по булыжникам Хай-стрит.

Удивленные шепотки становились все громче, толпа расступалась, чтобы пропустить всадника, которого я все еще не видела. Несмотря на отчаяние, я ощутила слабое трепыхание нелогичной надежды. А вдруг Джейми вернулся раньше? Может, приставания герцога сделались слишком настойчивыми, или оленей было мало? Что бы там ни было, я поднялась на цыпочки, желая разглядеть лицо приближающегося всадника.

Толпа расступалась неохотно. Конь, сильный гнедой, просунул морду между чьими-то плечами. Перед удивленными взглядами всех — включая меня — проворно спешивался жердеобразный Нед Гован.

Джефф с некоторым удивлением обозрел тощую фигуру.

— И вы, сэр?… — Он говорил вынужденно любезным тоном, увидев серебряные пряжки на башмаках и бархатный камзол — работа на лэрда Леоха неплохо оплачивалась.

— Меня зовут Эдвард Гован, ваша светлость, — строго ответил тот. — Стряпчий.

Матт ссутулил плечи и поморщился. На табурете не было спинки, и его спина, без сомнения, уже устала от напряжения. Я уставилась на него тяжелым взглядом, от души желая ему ущемления межпозвоночного диска. Если уж меня сожгут за дурной глаз, думала я, пусть хоть будет за что.

— Стряпчий? — пробурчал Матт. — И что же привело вас сюда?

Голова Неда Гована в седом парике склонилась в идеальном официальном поклоне.

— Я прибыл, чтобы смиренно предложить свои услуги в поддержку мистрисс Фрэзер, господа, — ответил он, — самой милосердной из всех леди на свете, которая известна мне лично не только как весьма доброжелательная в искусстве исцеления, но и весьма знающая в его применении.

Отлично, одобрительно подумала я. Получите удар с нашей стороны! Окинула взглядом площадь и увидела, что губы Гейлис изогнулись в полувосхищенной, полуязвительной улыбке. Пусть не все выберут Неда Гована Принцем Очарование, я сейчас не собиралась становиться очень уж капризной. Буду принимать защитников по мере их появления.

Поклонившись судьям и не менее официально — мне, мистер Гован выпрямился еще сильнее, чем обычно, зацепил большие пальцы за пояс бриджей и со всем романтизмом, присущим его немолодому, отважному сердцу, приготовился к битве, избрав оружием присущую закону мучительную скуку.

О, он, безусловно, был скучным. С неумолимой точностью механической мясорубки он подверг каждое обвинение тщательному исследованию и безжалостно порубил их на мельчайшие кусочки клинком закона и секачом прецедента. Это было внушительное представление. Он говорил. И говорил. И опять говорил, иногда вроде бы уважительно замолкая в ожидании указаний от судей, но на самом деле просто набирая воздуха перед очередным многословным натиском.

Учитывая, что моя жизнь и будущее полностью зависели от ораторского искусства этого костлявого человека, мне следовало сосредоточенно внимать каждому его слову. Но вместо этого я ужасно зевала, не успевая прикрыть разинутый рот, и переминалась с одной ноющей ноги на другую, пламенно мечтая, чтобы меня просто сожгли, прекратив эту пытку.

Похоже, толпа испытывала те же чувства. Сильное утреннее возбуждение угасло, сменившись апатией, а несильный, чистенький голосок мистера Гована все звучал и звучал. Люди начали расходиться, внезапно вспомнив о коровах, ждущих дойки, и полах, ждущих метлы, совершенно уверенные, что не может произойти ничего интересного, пока бубнит этот непреклонный голос. Когда мистер Гован закончил первоначальную защитную речь, наступил вечер, и приземистый судья, которого я нарекла Джеффом, объявил, что суд будет продолжен утром. После короткого совещания вполголоса между Недом Гованом, Джеффом и тюремщиком Джоном Макрэем два дородных горожанина повели меня к постоялому двору. Я кинула взгляд через плечо и увидела, что Гейлис ведут в другую сторону, обратно в яму, причем она не спешит и не выражает по этому поводу никакой признательности.

В темной задней комнате постоялого двора с меня, наконец, сняли путы и принесли свечу. Затем появился Нед Гован с бутылкой эля и тарелкой мяса и хлеба.

— Я побуду с тобой всего несколько минут, дорогая, и то вырвал их с трудом, так что слушай внимательно. — Маленький человечек наклонился ко мне, и выглядел он при этом в мерцающем свете настоящим заговорщиком. Глаза у него сверкали, и он не выказывал никаких признаков усталости или утомления, за исключением некоторой небрежности в парике.

— Мистер Гован, я так рада видеть вас! — искренне сказала я.

— Да, да, моя дорогая, — ответил он, — но на это у нас нет времени. — И потрепал меня по руке, дружески, но весьма небрежно.

— Я сумел убедить их рассматривать твой случай отдельно от мистрисс Дункан, и это может помочь. Выяснилось, что поначалу тебя арестовывать никто не собирался, тебя взяли только из-за того, что ты общалась с ве… с мистрисс Дункан.

— И все же, — торопливо продолжал он, — существует опасность и для тебя, и я не буду этого скрывать. В настоящий момент общественное мнение в деревне складывается не в твою пользу. Что заставило тебя, — с несвойственной ему горячностью воскликнул он, — трогать этого младенца?!

Я открыла рот, чтобы ответить, но Нед нетерпеливо отмахнулся.

— А, ладно, теперь это не имеет значения. Вот что мы должны сделать: будем давить на то, что ты англичанка — а отсюда твое невежество, заметь, а не чудаковатость — и оттягивать решение как можно дольше. Время на нашей стороне, потому что наихудшие из подобных процессов происходят в атмосфере всеобщей истерии, когда разумностью свидетельских показаний пренебрегают ради удовлетворения жажды крови.

Жажда крови. Именно это чувство я ощущала, именно его излучали лица в толпе. Кое-где появлялись следы сомнения или сочувствия, но только у тех редких душ, что стояли поодаль от толпы, а таких личностей в Крэйнсмире маловато.

О нет, поправила я себя. Одна точно есть — этот маленький сухой эдинбургский юрист, негнущийся, как старый башмак, который он так сильно напоминает.

— Чем дольше мы продержимся, — продолжал мистер Гован само собой разумеющимся тоном, — тем меньше люди будут склонны к поспешным действиям.

— Поэтому, — положил он руки на колени, — твоя роль завтра — просто молчать. Говорить буду я — и моли Бога, чтобы это подействовало.

— Что ж, это звучит достаточно разумно, — я с трудом попыталась улыбнуться, глянув на парадную дверь, где раздавались громкие голоса.

Мистер Гован перехватил мой взгляд и кивнул.

— Ну, я должен тебя покинуть. Я договорился, что ночь ты проведешь здесь. — Он с сомнением огляделся. Пристроенный к постоялому двору небольшой сарай, в котором в основном хранили всякую старую утварь и припасы, был холодным и темным, но куда лучше, чем яма для воров.

Дверь открылась, и на пороге замаячила фигура хозяина Тот всматривался в сумрак сарая поверх бледного колеблющегося пламени свечи. Мистер Гован встал, но я схватила его за рукав. Мне необходимо было узнать одну вещь.

— Мистер Гован… вас послал Каллум, чтобы помочь мне?

Нед замялся, но все же он был человеком безукоризненной честности.

— Нет, — последовал прямой ответ. На морщинистом лице промелькнуло смущение, и он добавил: — Я пришел… сам.

Нед нахлобучил шляпу и повернулся к двери, коротко пожелав мне «доброго вечера» перед тем, как скрыться в светлом и шумном постоялом дворе.

Для моего устройства потребовалось немного хлопот, но все же на большую бочку поставили маленький кувшин вина и положили хлебец — на этот раз чистый, а на пол бросили свернутое старое одеяло.

Я завернулась в одеяло и села на небольшой бочонок, размышляя во время скудного ужина.

Значит, Каллум не посылал адвоката. Да знал ли он вообще, что мистер Гован намеревался прийти? Все говорило за то, что Каллум вообще запретил кому бы то ни было появляться в деревне из опасения, что их поймают во время охоты на ведьм. Волны страха и истерии, захлестнувшие деревню, были осязаемы, я буквально ощущала, как они бьются о стены моего ненадежного убежища.

От этих мыслей меня отвлек шум из пивной. Может, это просто мой часовой с кем-нибудь? Но на краю смерти каждый лишний час становился поводом для благодарности. Я закуталась в одеяло, натянула его на голову, чтобы не слышать шума, и изо всех сил постаралась не ощущать ничего, кроме благодарности.

После исключительно беспокойной ночи меня подняли на рассвете и снова отвели на площадь, хотя судьи появились только через час.

Отдохнувшие, довольные и сытые после обильного завтрака, они тут же приступили к делу. Джефф повернулся к Джону Макрэю, который занял свое место за спинами обвиняемых.

— Мы не смогли установить виновность, опираясь только на представленные доказательства.

Вновь собравшаяся толпа, уже вынесшая нам приговор, взорвалась воплями возмущения, но Матт подавил мятеж, переведя пронзительный взгляд на молодых рабочих впереди, и те заткнулись, как облитые холодной водой псы. Восстановив порядок, он повернул костлявое лицо к тюремщику.

— Сопроводи узниц к озеру, будь любезен.

Благодарный шепоток ожидания разбудил мои худшие подозрения. Джон Макрэй ухватил одной рукой меня, другой — Гейлис, и повел вперед, но у него появилось множество помощников.

Злобные руки рвали мое платье, щипали меня и толкали, пока тюремщик тащил нас к озеру. Какой-то идиот приволок барабан и теперь выбивал на нем рваную дробь. Толпа что-то распевала под грубый ритм барабанной дроби, но я не улавливала слов среди воплей и выкриков. Сомневаюсь, чтобы мне очень хотелось узнать, что именно они орали.

Процессия затопила луг на берегу озера, где в воду выдавались небольшие деревянные мостки. Нас приволокли на самый их край, и оба инквизитора заняли свои места на обоих концах мостков. Джефф повернулся к толпе, ожидающей на берегу.

— Принесите веревку!

В толпе забормотали, выжидательно оглядываясь друг на друга. Наконец кто-то торопливо подбежал с мотком длинной тонкой бечевки. Макрэй взял ее и с заметным колебанием подошел ко мне, потом кинул вороватый взгляд на инквизиторов, и это, похоже, укрепило его решимость.

— Пожалуйста, будьте так добры, снимите туфли, мэм, — велел он.

— Какого чер… зачем это? — возмутилась я, скрещивая руки.

Он моргнул, определенно не готовый к сопротивлению, но тут один из судей опередил его с ответом.

— Это обычная процедура для испытания водой. Подозреваемой ведьме привязывают пеньковой веревкой большой палец правой руки к большому пальцу левой ноги. Соответственно, большой палец левой руки привязывается к большому пальцу правой ноги. А потом… — И он бросил красноречивый взгляд на воды озера. Два босых рыбака стояли на илистом берегу, закатав выше колен узкие штаны и подвязав их бечевкой. Вкрадчиво улыбнувшись мне, один из них поднял камешек и швырнул его в стального цвета воду. Камешек подпрыгнул и утонул.

— Оказавшись в воде, — бубнил инквизитор-коротышка, — виновная в колдовстве всплывет, ибо непорочность воды отвергнет порочную душу. А невинная женщина утонет.

— То есть у меня есть выбор — быть осужденной, как ведьма, или оказаться невинной, но утонуть, так, что ли? — рявкнула я. — Нет, благодарю вас! — И крепче обхватила себя за локти, пытаясь успокоить дрожь, которая, казалось, стала неотъемлемой частью моей плоти. Коротышка надулся, как перепуганная жаба.

— Ты не смеешь обращаться к суду без дозволения, женщина! Ты что, осмеливаешься отказаться от законного испытания?

— Осмеливаюсь ли я отказаться быть утопленной? Совершенно верно, осмеливаюсь! — Я слишком поздно заметила, что Гейлис отчаянно машет головой, разметав светлые волосы.

Судья обернулся к Макрэю.

— Разденьте ее и выпорите, — решительно приказал он. Сквозь недоверчивое изумление я услышала общий вздох, как бы от потрясенного смятения, но на деле — от предвкушения развлечения. И поняла, что такое ненависть. Не их. Моя.

Они не стали утруждаться и тащить меня обратно на деревенскую площадь. Ну, а мне уже все равно нечего было терять, и я не стала облегчать им работу.

Грубые руки вцепились в меня, дергая за юбку и лиф.

— Прочь от меня, чертовы деревенщины! — заорала я и сильно пнула одного из помощников. Он со стоном согнулся и тут же затерялся в кипящей массе орущих, плюющихся, свирепых лиц. Меня схватили другие руки и поволокли вперед, перетаскивая через поверженные в давке тела, проталкивая в открывшиеся просветы, слишком узкие, чтобы пройти сквозь них.

Кто-то ударил меня в живот, и я задохнулась. К этому времени лиф разодрали в клочки, поэтому сорвать остатки не составляло труда. Я никогда не страдала от излишней скромности, но стоять полуголой перед орущей враждебной толпой, с залапанной потными руками обнаженной грудью… Это было так унизительно и наполняло меня такой ненавистью, какой я не могла себе даже представить.

Джон Макрэй связал мне впереди руки, накинув на запястья скрученную веревку длиной в несколько футов. Ему хватило приличия выглядеть при этом пристыженным, но глаз он не поднимал, и я поняла, что отсюда не приходится ждать ни помощи, ни снисхождения: он точно так же зависел от милосердия толпы, как и я.

Гейлис была неподалеку, и обращались с ней, без сомнения, как и со мной — я мельком увидела ее платиновые волосы, спутанные ветром.

Мои руки вытянулись над головой, когда веревку набросили на ветку большой сосны и сильно дернули. Я стиснула зубы и погрузилась в собственную ярость — только так можно было побороть страх. Наступило затаившее дыхание ожидание, перемежающееся возбужденным бормотанием и отдельными выкриками из толпы наблюдателей.

— Задай ей, Джон! — заорал кто-то. — Начинай давай!

Джон Макрэй, очень чувствительный к показной стороне своей профессии, помедлил, держа плеть на уровне пояса, и оглядел толпу. Потом шагнул вперед и мягко развернул меня, так что теперь я находилась лицом к стволу дерева, почти уткнувшись носом в грубую кору. Потом он отступил на два шага, поднял плеть и ударил.

Потрясение оказалось страшнее боли. Честно говоря, только после нескольких ударов я осознала, что тюремщик делает все возможное, чтобы пощадить меня. Но все же один-два удара оказались достаточно сильными и рассекли кожу: я ощутила острую боль одновременно с ударом.

Я зажмурилась и прижалась щекой к дереву, изо всех сил стараясь оказаться где-нибудь в другом месте. И тут услышала нечто, тотчас же вернувшее меня в «здесь и сейчас».

— Клэр!

Веревка, связавшая запястья, слегка ослабла. Этого мне хватило, чтобы сделать хороший рывок и повернуться лицом к толпе.

Это сбило с толку тюремщика, который хлестнул плетью воздух, потерял равновесие и боднул головой ствол. Это здорово повеселило толпу, посыпались оскорбления и насмешки.

Волосы, мокрые от пота, слез и грязи, залепили мне глаза и облепили лицо. Я хорошенько потрясла головой и смогла, наконец, воочию убедиться в том, что слух меня не обманул.

Джейми пробивался сквозь толпу с грозным лицом, безжалостно используя преимущество своих мускулов и роста.

Я почувствовала себя, как генерал Маколиф в Бастони по время Арденнской битвы, увидевший третью армию Паттона. Невзирая на смертельную опасность, угрожающую Гейлис, мне, а теперь и Джейми, я еще никогда не была так счастлива.

— Мужик ведьмы!

— Точно, ее муж!

— Вонючка Фрэзер! Хвастливый петух! — и другие похожие эпитеты так и сыпались среди оскорблений, направленных на меня и Гейлис — Хватайте и его! Сжечь их! Сжечь их всех!

Истерия толпы, временно утихшая из-за неприятности, постигшей тюремщика, вновь взвилась до верхней точки.

Зажатый вцепившимися в него помощниками тюремщика, Джейми остановился. На каждой его руке висело по человеку, и он пытался поднять руку хотя бы до пояса. Решив, что он тянется к ножу, один из державших его сильно ударил Джейми в живот.

Джейми на мгновение засомневался, затем сильно саданул локтем по носу ударившему его человеку, освободил руку и, не обращая внимания на второго, цеплявшегося за него с другой стороны, опустил руку в сумку, вытащил что-то оттуда и бросил. В тот же миг, как это «что-то» вылетело из его руки, он крикнул:

— Клэр! Стой на месте!

Можно подумать, мне есть куда идти, оцепенело подумала я. Прямо в лицо летело что-то темное, я хотела отступить, но вовремя остановилась. Темное пятно больно ударило меня в лицо, и на плечи опустились черные бусины — четки черного янтаря аккуратно легли мне на шею.

Нет, не совсем аккуратно — нитка зацепилась за правое ухо. Глаза от удара заслезились, я потрясла головой, и четки легли на место, а распятие небрежно закачалось между обнаженными грудями.

Лица в передних рядах толпы уставились на него с ужасом и смущением. Внезапное молчание подействовало и на тех, кто стоял дальше, и кипящий рев затих. Голос Джейми, обычно мягкий и спокойный даже в гневе, зазвучал в полной тишине. Теперь в нем не было и намека на умеренность.

— Перережьте веревку!

Висевшие на нем отошли, и толпа расступилась перед Джейми. Он быстро пошел вперед. Тюремщик смотрел на него, оцепенев с разинутым ртом.

— Я сказал, режь веревку! Немедленно!

Тюремщик, выведенный из транса апокалиптическим видением нависающей над ним рыжеволосой смерти, дернулся и начал поспешно нащупывать кинжал. Веревка лопнула, и мои руки упали, как плети, резко заболев от облегчения. Я споткнулась и едва не упала, но сильная, знакомая рука подхватила меня под локоть и помогла устоять на ногах. Потом я прижала лицо к груди Джейми, и все остальное перестало существовать.

Должно быть, я на несколько мгновений потеряла сознание, а может, мне это показалось, потому что облегчение переполняло меня. Рука Джейми надежно держала меня за талию, а его плед укрывал меня, скрывая от жадных взглядов селян. Вокруг гудели голоса, но это уже не было безумной, ликующей жаждой крови.

Голос Матта — или Джеффа? — прорезал гул.

— Кто вы такой? Как посмели вы вмешиваться в суд инквизиции?

Я скорее ощутила, чем увидела, как толпа подалась вперед. Джейми был сильным и вооруженным, но он был один. Я съежилась под складками пледа. Его правая рука прижала меня сильнее, а левая потянулась к ножнам. Серебристо-синее лезвие злобно зашипело, наполовину обнажившись, и толпа резко остановилась.

Инквизиторы были сделаны из более прочной материи. Высунув нос из своего укрытия, я увидела, как Джефф уставился на Джейми. Матт выглядел скорее смущенным, чем раздраженным неожиданным вмешательством.

— Ты осмеливаешься угрожать оружием судьям Господа? — рявкнул пузатый коротышка.

Джейми полностью обнажил меч, сверкнула сталь. Он воткнул острие в землю, и эфес задрожал от силы удара.

— Я обнажил оружие в защиту этих женщин и истины, — парировал он. — Если против них и есть что-нибудь, они ответят мне, а затем Богу. Именно в таком порядке.

Инквизитор дважды мигнул, словно не в силах поверить в подобное поведение, и снова ринулся в нападение.

— Вам нет места в работе этого суда, сэр! Я требую, чтобы вы тотчас же отпустили узницу! А с вашим поведением мы разберемся чуть позже!

Джейми холодно осмотрел инквизиторов. Я прижималась к нему и слышала, как сильно колотится его сердце у моей щеки, но руки его были тверды, как камень, одна на эфесе меча, вторая на кинжале.

— Что до этого, сэр, так я на алтаре Господнем дал клятву защищать эту женщину. И если вы пытаетесь сказать мне, что считаете вашу власть сильнее, чем власть Всемогущего, должен сообщить вам, что я подобного мнения не придерживаюсь.

Наступившую тишину нарушило чье-то хихиканье, которому тут и там вторили нервные смешки. Пусть симпатии толпы не качнулись в нашу сторону, все же напряжение, готовое ввергнуть нас в катастрофу, ослабло.

Джейми положил мне руку на плечо и повернул меня. Я не могла смотреть в глаза толпе, но понимала, что это необходимо. Я вздернула подбородок как можно выше, устремила взгляд поверх голов на маленькую лодку в озере и смотрела на нее, пока не заслезились глаза.

Джейми отвернул плед, придерживая его на мне, но открыв шею и плечи. Он прикоснулся к черным четкам, нежно качнув их.

— Черный янтарь должен прожечь кожу ведьмы, верно? — требовательно обратился он к судьям. — Еще сильнее, думается мне, действует крест нашего Господа. Посмотрите! — Он подсунул палец под бусины и поднял распятие. Кожа под ним оставалась девственно белой, хотя немного испачканной после темницы, и в толпе ахнули и забормотали.

Неукротимая отвага, хладнокровное сознание и природное умение произвести эффект. Каллум Маккензи не ошибался, опасаясь честолюбия Джейми. А учитывая страх Каллума, что я открою происхождение Хеймиша или то, что, по его мнению, мне было об этом известно, можно было понять, что он и пальцем не пошевелил, чтобы помочь мне.

Понять, но не простить…

Настроение толпы колебалось. Жажда крови, двигавшая ею раньше, рассеивалась, но в любой момент могла взметнуться, как волна, и раздавить нас. Матт и Джефф неуверенно смотрели друг на друга. Джейми застал инквизиторов врасплох, и они на время утратили контроль над ситуацией.

Вперед шагнула Гейлис Дункан. Не знаю, надеялась она до этого на что-то или нет. Как бы там ни было, она вызывающе тряхнула светлыми волосами и… ринулась в объятия смерти.

— Эта женщина не ведьма, — просто сказала она. — Ведьма — я.

Как ни прекрасно было представление Джейми, оно ни в какое сравнение не шло с этим. В поднявшемся вое утонули вопрошающие голоса инквизиторов.

Не было никаких намеков на то, что она при этом думала или чувствовала.

Высокие светлые брови оставались четкими, огромные зеленые глаза светились чем-то, похожим на веселье. Она стояла, выпрямившись в разорванном, перепачканном грязью одеянии, и смотрела на своих обвинителей сверху вниз. Когда шум и крики немного утихли, Гейлис заговорила. Она не снизошла до того, чтобы повысить голос, и этим заставила их замолчать, чтобы услышать ее.

— Я, Гейлис Дункан, сознаюсь, что я ведьма и возлюбленная Сатаны. — Это вызвало новый взрыв, и она опять с необыкновенным терпением ждала, пока они успокоятся.

— В покорности своему господину сознаюсь, что убила своего мужа, Артура Дункана, с помощью колдовства. — Тут она покосилась в сторону, поймала мой взгляд, и ее губы тронула едва заметная улыбка. Потом взгляд остановился на женщине в желтой шали, но голос не смягчился. — По злобе я наложила заклятье на младенца-подменыша, дабы он умер, а человеческое дитя осталось бы с феями.

Тут она повернулась и указала на меня.

— Я воспользовалась невежеством Клэр Фрэзер и использовала ее в своих целях. Но она не участвовала в моих деяниях и не знала о них, и она не служит моему господину.

В толпе снова забормотали, началась давка, люди отпихивали друг друга, проталкиваясь вперед. Гейлис протянула к ним обе руки ладонями наружу.

— Стоять на месте! — Ясный голос хлестнул, как; плетью, и произвел такой же эффект.

Она откинула голову назад, глядя в небо, и замерла, словно прислушиваясь.

— Слушайте! — возвестила она. — Слушайте ветер, с которым он прибудет! Берегитесь, вы, люди Крэйнсмира! Ибо мой господин летит сюда на крыльях ветра!

Гейлис опустила голову и пронзительно вскрикнула — высокий, зловещий крик ликования. Большие зеленые глаза смотрели неподвижно, как в трансе.

Ветер действительно усиливался. Я видела грозовые облака, которые катились к нам с дальнего берега озера. Люди начали беспокойно озираться, несколько человек выскользнули из толпы.

Гейли начала кружиться на месте, все сильнее и сильнее, волосы развевались на ветру, руки изящно изогнуты над головой, как у танцорки возле майского шеста. Я смотрела на нее пораженно и недоверчиво.

Она кружилась, волосы хлестали ее по лицу. Повернувшись еще раз, она мотнула головой, светлая грива упала на одно плечо, и я отчетливо увидела ее лицо — она смотрела на меня. Маска транса куда-то испарилась, и губы произнесли одно слово. Потом Гейлис снова повернулась к толпе и жутко закричала.

Это было слово «бегите!».

Гейлис внезапно прекратила свое стремительное вращение, с видом безумного ликования схватилась обеими руками за остатки лифа и разорвала его. Разорвала достаточно, чтобы толпа увидела ее тайну, ставшую известной мне, когда я прижималась к ней в холодной и грязной яме для воров. Тайну, которую узнал Артур Дункан за час до своей смерти. Тайну, из-за которой он умер. Клочки свободного платья упали на землю, явив миру шестимесячную беременность.

Я все стояла неподвижно, как скала, и смотрела на нее. Джейми, однако, не колебался. Он схватил одной рукой меня, другой — меч, и кинулся в толпу, сбивая людей локтями, коленями и эфесом меча, пробивая нам путь к озеру. Сквозь зубы он громко свистнул.

Поглощенные представлением под сосной, люди не сразу поняли, что происходит. Но едва некоторые из них с криками попытались схватить нас, раздался конский топот.

Донас по-прежнему был невысокого мнения о людях и с удовольствием показывал им это. Он укусил первую же руку, потянувшуюся к уздечке, и человек отшатнулся назад, крича и разбрызгивая кровь. Конь встал на дыбы, визжа и молотя передними копытами воздух, и те несколько человек, что желали его остановить, внезапно потеряли к нему всякий интерес.

Джейми перекинул меня через седло, как мешок муки, и одним плавным движением взлетел в седло сам. Расчищая путь резкими взмахами меча, он повернул Донаса в толпу. Люди падали под бешеным натиском зубов, копыт и стали. Мы набрали скорость и оставили позади озеро, деревню и Леох. От ударов из меня вышибало дух, но я пыталась говорить, нет — докричаться до Джейми.

Потому что застыла я не из-за того, что Гейлис показала свою беременность. Я увидела совсем другое, от чего меня пробрало холодом до мозга костей. Когда Гейли кружилась, она раскинула руки, и я увидела то же самое, что увидела она, когда с меня сорвали одежду. Отметину на руке, такую же, как и у меня. Здесь, в этом времени, это считалось меткой колдовства, меткой магов. Маленький, знакомый шрамик — прививка оспы.

Дождь барабанил по воде, облегчал боль в распухшем лице и в запястьях, горевших от веревок. Я зачерпнула ладонью воды из ручья и выпила ее медленно, с благодарностью ощущая, как холодная жидкость струится по горлу.

Джейми на несколько минут исчез. Он вернулся, что-то жуя, с охапкой стелющихся зеленых растений, выплюнул на ладонь зеленую кашицу, закинул в рот очередную порцию побегов и повернул меня к себе спиной. Джейми нежно размазывал разжеванные листья по моей спине, и жжение значительно уменьшилось.

— Что это? — спросила я, делая над собой усилие и пытаясь взять себя в руки. Я все еще дрожала и гнусавила, но беспомощные слезы уже почти прекратились.

— Мокричник, — отозвался он приглушенным из-за листьев во рту голосом, выплюнул их на ладонь и размазал мне по спине. — Не одна ты разбираешься в лечении травами, Сасснек, — произнес он значительно яснее.

— А как… каков он на вкус? — поинтересовалась я, подавив рыдание.

— Не так плохо, — лаконично ответил Джейми. Он закончил свое лечение и теперь аккуратно пристраивал мне на плечи плед. — Это не… — начал он, потом замялся. — В смысле, раны неглубокие. Я… я думаю, на тебе не останется… следов. — Он говорил грубовато, но прикосновения были очень нежными, и на глаза снова навернулись слезы.

— Прости, — пробормотала я, вытирая нос уголком пледа. — Я… я не знаю, что со мной. Не знаю, почему я никак не могу перестать плакать.

Джейми пожал плечами.

— Не думаю, что кто-то раньше пытался специально сделать тебе больно, Сасснек, — произнес он. — Вероятно, здесь не только боль, но и потрясение. — Он замолчал и подобрал концы пледа. — Со мной было то же самое, — сказал он совершенно естественным тоном. — После всего меня вырвало, а потом я плакал, когда мне промывали раны. А потом дрожал.

Он аккуратно вытер мне лицо пледом, потом взял меня за подбородок и поднял вверх мое лицо.

— А когда я перестал дрожать, Сасснек, — тихо договорил он, — то возблагодарил Бога за боль, потому что она означала, что я все еще жив. — Он кивнул и отпустил меня. — Когда доберешься до этого места, голубка, скажи мне, потому что тогда я смогу тебе еще кое-что рассказать.

Он встал и пошел к ручейку, чтобы выстирать в холодной воде испачканный кровью платок.

— А почему ты вернулся? — спросила я. Мне уже удалось перестать плакать, но я по-прежнему дрожала и куталась в плед.

— Аулд Элик, — улыбнулся Джейми. — Я попросил его приглядывать за тобой, пока меня не будет. Когда селяне схватили тебя и мистрисс Дункан, он скакал всю ночь и весь следующий день, чтобы найти меня. А потом я мчался назад, как сам дьявол. Господи, это отличная лошадь! — Он одобрительно посмотрел на Донаса, привязанного к дереву на берегу. Его влажная шкура сверкала, как медная.

— Надо увести его отсюда, — задумчиво произнес Джейми. — Сомневаюсь, что нас будут преследовать, но мы не так далеко от Крэйнсмира. Ты можешь идти?

Я с некоторым трудом поднялась вслед за ним по крутому берегу. Маленькие камешки выкатывались из-под ног, а папоротник и ежевика цеплялись за платье. Наверху росла ольховая рощица, деревья стояли вплотную друг к другу, и нижние ветви переплелись, образов над папоротниками зеленую крышу. Джейми отодвинул ветви так, чтобы я смогла проползти в это убежище, и тщательно расправил папоротники. Потом отступил назад и внимательно осмотрел мое убежище, удовлетворенно кивая.

— Ага, хорошо. Здесь тебя никто не найдет. — Он пошел было прочь, но тут же вернулся. — Постарайся уснуть, если сможешь, и не волнуйся, если я не сразу вернусь. Я немного поохочусь на обратной дороге — еды у нас нет, и я не хочу привлекать внимание, заходя в кабак. Натяни плед на голову, но смотри, чтобы он закрывал рубашку — белое видно издалека.

Мысль о еде показалась неуместной. Я чувствовала себя так, словно больше никогда в жизни не захочу есть. Да и спать тоже. Спина и руки все еще болели, ссадины от веревок на запястьях горели, и я вся была больной и избитой. Однако, измученная страхом, болью и просто усталостью, я заснула почти мгновенно, и резкий запах папоротников напоминал мне ладан.

Проснулась я оттого, что кто-то схватил меня за пятку. Испугавшись, я села, ломая пружинистые ветви. На меня дождем посыпались листья и веточки, и я отчаянно замахала руками, пытаясь выпутать из волос застрявшие там сучки. Исцарапанная, растрепанная и сердитая, я выползла из убежища и увидела веселого Джейми, сидящего рядом на корточках и наблюдающего за моим появлением. Наступил час заката; солнце опустилось совсем низко к ручью, и долина покрылась тенями.

От маленького костерка, горевшего среди камней у ручья, исходил запах жареного мяса — на самодельных вертелах, сделанных из заостренных зеленых веток, подрумянивались два кролика.

Джейми протянул мне руку, чтобы помочь спуститься вниз по берегу. Я надменно отказалась и гордо спустилась сама, только один раз споткнувшись о волочившиеся концы пледа. Тошнота прошла, и я жадно набросилась на мясо.

— После ужина пойдем глубже в лес, Сасснек, — предупредил Джейми, отрывая от кролика кусок. — Не хочу ночевать у ручья — вода шумит, и я не услышу, если кто подойдет.

Мы почти не разговаривали, пока ели. Нас обоих угнетал ужас прошедшего утра и мысли о том, что осталось позади. А я к тому же глубоко скорбела об утрате. Я утратила не только шанс выяснить, почему и для чего я здесь, я утратила еще и подругу. Единственную подругу. Я часто сомневалась в том, что движет Гейлис, но ни на миг не сомневалась, что этим утром она спасла мне жизнь. Она знала, что обречена, и сделала все, что могла, чтобы я сумела бежать. Костер разгорался все ярче, пока темнота наполняла долину. Я смотрела в языки пламени, видела хрустящую кожицу и коричневые кости кроликов на вертелах. В огонь упала капля крови из треснувшей кости, зашипела и испарилась. Мясо вдруг встало поперек горла. Я быстро положила кусок и отвернулась — меня вырвало.

Все еще почти не разговаривая, мы выбрались из долины и нашли удобное место на лесной поляне. Вокруг вздымались холмы, но Джейми выбрал высокое место с хорошим видом на дорогу, ведущую в деревню. Сумерки мгновенно сделали все краски более яркими, расцветив землю драгоценными камнями — мерцающий изумруд в ложбинах, дивно затененный аметист среди вереска, горящие рубины на рябинах, венчавших холмы. Ягоды рябины, специальное средство против колдовства… Издалека, у подножья Бен Адена, все еще виднелись очертания замка Леох, но быстро таяли, потому что свет угасал.

Джейми развел костер в укрытом месте и сел рядом. Слабый дождик застлал туманом воздух и украсил мне ресницы радугами, когда я посмотрела на языки пламени.

Джейми долго сидел и смотрел в огонь. Наконец поднял на меня глаза, обхватив руками колени.

— Я говорил тебе раньше, что не буду спрашивать тебя о том, чего ты не хочешь мне рассказывать. Я бы и сейчас не спросил, но я должен узнать, и для твоей безопасности, и для своей. — Он нерешительно замолчал. — Клэр, если ты до сих пор не была со мной честна, стань сейчас, потому что я должен знать правду. Клэр, ты ведьма?

Я уставилась на него.

— Ведьма? Ты… ты в самом деле можешь такое спросить? — Я решила, что он шутит. Но он не шутил.

Он взял меня за плечи и стиснул их, глядя мне прямо в глаза, словно требуя, чтобы я ответила.

— Я должен спросить, Клэр! А ты должна ответить!

— А если да? — спросила я пересохшими губами. — Если бы ты думал, что я ведьма? Ты бы все равно боролся за меня?

— Да я бы пошел с тобой к столбу! — неистово воскликнул он. — И потом в ад, если бы пришлось! Но пусть Господь наш Иисус смилостивится над нашими душами: скажи мне правду!

Напряжение всего происходящего оказалось мне не по силам. Я вырвалась из его рук и помчалась через поляну. Недалеко, до деревьев, просто я не могла больше находиться на открытом пространстве. Я вцепилась в дерево, потом обхватила его руками и с силой впилась пальцами в твердую кору, прижалась к ней лицом и истерически захохотала.

Лицо Джейми, белое и потрясенное, замаячило с другой стороны дерева. Смутно сознавая, что мой хохот больше всего походит на расслабленное кудахтанье, я сделала отчаянное усилие и замолчала. Тяжело дыша, я какое-то время просто смотрела на Джейми.

— Да, — твердо заявила я, отступая назад и сдерживая приступы дурацкого хохота. — Да, я ведьма! Для тебя — я просто не могу не быть ведьмой. Я никогда не болела оспой, но могу пройти через комнату, полную умирающих, и не заразиться. Я могу ухаживать за больными, и дышать с ними одним воздухом, и прикасаться к ним, но болезнь меня не затронет. Я не могу заразиться холерой, или столбняком, или дифтеритом. А ты, должно быть, думаешь, что это заклятье, потому что никогда не слышал о вакцинах, а по-другому ты этого объяснить не можешь.

— Но что мне известно… — я перестала пятиться и остановилась на месте, тяжело дыша и пытаясь держать себя в руках. — Я знаю про Джонатана Рэндалла, потому что мне о нем рассказывали. Я знаю, когда он родился и когда умрет, я знаю, что он сделал и что он сделает, я знаю о Сэндрингэме, потому что мне рассказал Фрэнк. Он знает о Рэндалле, потому что он… он… о Боже! — Меня опять затошнило, и я закрыла глаза, чтобы звезды над головой перестали вращаться. — А Каллум… он подозревает меня, потому что я знаю, что Хеймиш — не его сын. Я знаю… он не может зачать. Только он думает, что мне известно, кто отец Хеймиша… я считала, что это можешь быть ты, но теперь я знаю, что это невозможно, и… — я говорила все быстрее и быстрее, стараясь звуками собственного голоса унять головокружение. — Все, что я рассказывала тебе о себе — чистая правда, — я безумно закивала, словно уверяя в этом саму себя. — Все. У меня нет родственников, у меня нет истории, потому что я еще не родилась.

— Знаешь, когда я родилась? — подняла я вверх голову. Я знала, что волосы растрепались, а глаза широко распахнуты, но мне было все равно. — Двадцатого октября, в году от Рождества Христова тысяча девятьсот восемнадцатом. Ты слышишь меня? — требовательно спросила я, потому что он не шевелился и только моргал, словно не обращая внимания на мои слова. — Я сказала «тысяча девятьсот восемнадцатом»! Почти через двести лет от сегодняшнего дня! Ты слышишь?

Я уже орала, и Джейми медленно кивнул.

— Я слышу, — мягко сказал он.

— Да, ты слышишь! — кипела я от гнева. — И думаешь, что у меня буйное помешательство! Да? Признайся! Именно так ты и думаешь. Ты должен так думать, потому что объяснить это по-другому ты не можешь! Ты не можешь мне поверить, ты не смеешь мне поверить! Ох, Джейми… — мое лицо искривилось. Все это время я скрывала правду, понимая, что не могу никому рассказать, а теперь поняла, что могу рассказать Джейми, моему возлюбленному супругу, человеку, которому доверяю больше всех на свете, и он тоже не поверит мне — он не может мне поверить.

— Это случилось в горах — на холме фей. Торчащие камни. Камни Мерлина. Через них я и провалилась сюда. — Я задыхалась, всхлипывала и с каждой секундой говорила все более бессвязно. — Когда-то, давным-давно… Но и вправду — двести лет… Во всех историях двести лет… Но в историях люди обязательно возвращаются. А я не смогла вернуться. — Я отвернулась, пошатываясь и пытаясь нащупать, за что ухватиться. Я упала на камень, ссутулив плечи, и закрыла лицо руками. В лесу наступила тишина. Прошло много времени, прежде чем ночные птички снова отважились подать голос, перекликаясь друг с другом тоненькими, высокими «зик-зик». Они ловили последних осенних насекомых.

Наконец я подняла глаза, думая, что Джейми давно встал и покинул меня, переполненный моими откровениями. Но он был здесь, все еще сидел, охватив руками колени и задумчиво склонив голову.

Волосы у него на руках сверкали в отблесках огня, как медные проволочки, и до меня дошло, что они стоят дыбом, как шерсть у собаки. Он боялся меня!

— Джейми, — позвала я, чувствуя, что сердце мое разрывается от невыразимого одиночества. — О, Джейми!

Я села на землю и свернулась клубочком, стараясь спрятать боль внутри. Долгое время ничего не происходило, и я выплакала все сердце.

Его руки взяли меня за плечи и приподняли, так что я увидела его лицо. Сквозь пелену слез я разглядела выражение его лица, такое же, как в битве. В нем происходила борьба, но она прошла пик напряжения и перешла в спокойную уверенность.

— Я верю тебе, — твердо сказал он. — Я ничего не понял — пока еще нет — но я верю тебе. Клэр, я верю тебе! Послушай! Между нами только правда — между мной и тобой, и что бы ты ни сказала, я в это поверю. — Он легонько встряхнул меня.

— Неважно, в чем там дело. Ты мне рассказала. Пока этого достаточно. Успокойся, tо duinne. Положи головку и отдохни. Остальное расскажешь потом. И я тебе поверю.

Я все еще всхлипывала, не в состоянии понять, что он говорит. Я боролась, пытаясь оттолкнуть его, но он поднял меня и крепко прижал к себе, укутывая пледом и повторяя снова и снова:

— Я верю тебе.

Наконец, окончательно измучившись, я достаточно успокоилась, чтобы посмотреть на него и сказать:

— Но ты не можешь мне поверить.

Он улыбнулся. Губы его слегка дрожали, но он улыбался.

— Не указывай мне, чего я не могу сделать, Сасснек. — Он помолчал. — Сколько тебе лет? — В его голосе звучало любопытство. — Мне и в голову не приходило спросить.

Вопрос показался таким нелепым, что мне пришлось подумать.

— Двадцать семь., или двадцать восемь, — добавила я.

Это снова его озадачило. В двадцать восемь женщины в этом времени приближались к среднему возрасту.

— О, — сказал он. И глубоко вздохнул. — Я думал, мы с тобой ровесники. Или даже ты младше.

Джейми какое-то время не шевелился. Потом посмотрел на меня и слабо улыбнулся.

— С днем рождения, Сасснек, — сказал он.

Это застало меня врасплох, и я просто глупо уставилась на него.

— Что? — выдавила я наконец.

— Я сказал — с днем рожденья. Сегодня двадцатое октября.

— Разве? — тупо переспросила я. — Я… запуталась во времени. — Меня снова трясло, от холода, потрясения и накала своего откровения. Он крепко прижал меня к себе и покачивал так, нежно поглаживая по голове. Я снова заплакала, но на этот раз от облегчения. Во мне все как будто сдвинулось, и почему-то казалось логичным, что, раз Джейми знает мой настоящий возраст, но по-прежнему хочет меня, значит, все будет в порядке.

Джейми поднял меня на руки и, бережно прижимая к себе, отнес туда, где лежало его седло. Там он сел и оперся на седло, продолжая нежно покачивать меня.

Прошло много времени, прежде чем он снова заговорил.

— Ну, хорошо. Рассказывай.

И я рассказала. Рассказала все, сбивчиво, но вразумительно. Я оцепенела от изнеможения, но была довольна, как кролик, убежавший от лисицы и спрятавшийся под бревно. Это, конечно, не убежище, но все — таки передышка. Рассказала я и о Фрэнке.

— Фрэнк, — мягко повторил Джейми. — Стало быть, он все же не умер.

— Он еще не родился. — Новая небольшая волна истерики толкнула меня под ребра, но я сумела удержать себя в руках. — И я тоже.

Он гладил и похлопывал меня по спине, что-то тихонько бормоча по-гаэльски.

— Когда я увез тебя от Рэндалла из форта Вильям, — произнес Джейми внезапно, — ты пыталась вернуться. Вернуться к камням. И… Фрэнку. Потому-то и ушла из рощи.

— Да.

— А я тебя за это побил. — Голос исполнился огорчения.

— Но ты же не знал. А я не могла тебе объяснить. — На меня напала сонливость.

— Да, не думаю, что могла. — Он закутал меня пледом и нежно подоткнул его. — Поспи немного, tо duinne. Никто не тронет тебя. Я с тобой.

Я удобно устроилась у него на плече и позволила измученному сознанию погрузиться в забвение, но все же заставила себя на миг вынырнуть на поверхность, чтобы спросить:

— Ты в самом деле веришь мне, Джейми?

Он вздохнул и печально улыбнулся.

— Ага, я верю тебе, Сасснек. Но все было бы куда проще, окажись ты просто ведьмой.

Я спала, как мертвая, и проснулась на рассвете с ужасной головной болью. Все мышцы одеревенели. У Джейми в сумке было немного овсянки, и он заставил меня поесть, смешав ее с холодной водой. Она застревала в горле, но я все проглотила.

Он не торопил меня и был очень нежен, но разговаривал мало. После завтрака он быстро свернул наш маленький лагерь и оседлал Донаса.

Все еще не придя в себя после всех событий, я даже не спросила, куда мы направляемся. Усевшись в седло позади Джейми, я прижалась лицом к его широкой спине, и мерное покачивание погрузило меня в бездумный транс. Мы спустились вниз с холма к одинокому озеру, пробравшись сквозь зябкий утренний туман к самому краю неподвижной серой водной пелены. Из камышей беспорядочными стайками взлетали дикие утки, они кружили над топью, крякали и будили заспавшихся. Над нами пролетел ровный гусиный клин, крича о разбитом сердце и одиночестве.

Серый туман рассеялся только к полудню, и бледное солнце озарило луга, заросшие вереском и желтым утесником. Отъехав на несколько миль от озера, мы набрели на узкую тропинку, которая снова повела нас вверх, поднимаясь к гряде низких холмов, то и дело сменявшихся скалистыми вершинами и утесами. По дороге мы встретили нескольких путников и предусмотрительно сворачивали с тропы, заслышав топот копыт.

Кусты и подлесок сменились сосновым лесом. Я глубоко дышала, наслаждаясь живительным смолистым воздухом, хотя к сумеркам становилось все прохладнее. На ночь мы остановились на небольшой полянке, свернув с тропы, устроили себе гнездышко из сосновых иголок и одеял и крепко прижались друг к другу, укрывшись пледом Джейми.

Он разбудил меня в темноте и занялся со мной любовью, медленно, нежно и молча. Я смотрела на звезды, подмигивающие мне сквозь черные ветки деревьев над головой, и заснула, все еще ощущая на себе его успокаивающее тепло.

Утром Джейми выглядел веселее, во всяком случае, более умиротворенным, словно принял какое-то трудное решение. Он пообещал мне на ужин горячего чая, что в этом ледяном воздухе казалось слабым утешением. Я сонно потопала за ним к тропе, отряхивая с юбки иголки и маленьких паучков. Узкая тропа постепенно превратилась в едва заметную стежку в вереске и овсянице, зигзагом вьющуюся между больших камней.

Я не обращала внимания на окрестности, сонно наслаждаясь усиливающимся солнечным теплом, как вдруг взгляд наткнулся на знакомое нагромождение камней, и я вышла из апатии. Я поняла, где мы. И зачем.

— Джейми!

Он повернулся.

— Ты что, не знала? — с любопытством спросил он.

— Что мы идем сюда? Конечно, нет. — Меня замутило. До холма Крэйг на Дун оставалось не больше мили. Я уже различала его горбатые очертания сквозь остатки утреннего тумана.

Я с трудом сглотнула. Почти шесть месяцев стремилась я к этому месту, а теперь, добравшись, наконец, до него, хотела оказаться где-нибудь не здесь.

Торчащие камни на вершине холма снизу были не видны, но казалось, что они излучали тихий ужас, настигший меня.

Задолго до того, как мы добрались до вершины, тропа сделалась ненадежной для Донаса. Мы спешились, привязали его к низкорослой сосенке и пошли дальше пешком.

К тому времени, как мы добрались до верха, я вспотела и задыхалась. Джейми не выказывал никаких признаков усталости, разве что слегка покраснел.

Здесь, над соснами, было так тихо, лишь ветер завывал в расщелинах.

Джейми взял меня за руку и втащил на самый верх. Руку он не отпустил, притянул меня к себе и все всматривался в лицо, словно стараясь запомнить мой облик.

— Почему?.. — начала я, хватая ртом воздух.

— Это твое место, — грубовато ответил он. — Разве не так?

— Да. — Как загипнотизированная, я уставилась на круг из камней. — Выглядит точно так же.

Джейми вошел в кольцо вслед за мной, взял меня за руку и решительно зашагал к расколотому камню.

— Этот? — требовательно спросил он.

— Да. — Я пыталась оттащить его в сторону. — Осторожно! Не приближайся к нему! — Он перевел откровенно скептический взгляд с меня на камень. Может, он прав? Неожиданно я сама начала сомневаться в правдивости собственной истории.

— Я… я ничего об этом не знаю. Может, оно… что бы это ни было… закрылось за мной. Может, оно действует только в какие-то определенные дни года. Когда я сквозь него прошла, был Белтэйн, праздник костров, первое мая.

Джейми взглянул через плечо на солнце, плоский диск, висящий в середине неба за небольшим облаком.

— Сейчас почти Самхэйн, — сказал он. — День Всех Святых. Кажется подходящим, верно? — Он непроизвольно вздрогнул, несмотря на шутку. — Когда ты… прошла сквозь него… Что ты делала?

Я попыталась вспомнить. Внезапно мне стало ужасно холодно, и я засунула руки подмышки.

— Я шла вокруг, все рассматривая. Ну, так, иногда — там нет никакого узора. А потом приблизилась к расколотому камню и услышала жужжание… ну, как пчелы…

…Там по-прежнему слышалось жужжание. Я отпрянула, словно услышала шипенье змеи.

— Оно еще здесь! — Я в панике бросилась назад и вцепилась в Джейми, но он, с белым лицом, твердо отодвинул меня и снова развернул к камню.

— Что потом? — Воющий ветер резко свистел в ушах, но его голос был еще более резким.

— Я положила руку на камень.

— Сделай это. — Он подтолкнул меня к камню. Я не шевельнулась, Джейми схватил меня за запястье и решительно положил мою руку на пятнистую поверхность.

Хаос охватил меня и повлек куда-то…

…Наконец-то солнце прекратило свое вращение, и пронзительный крик делался все тише. Тут я услышала еще один настойчивый звук. Джейми все звал и звал меня по имени…

Я чувствовала невыразимую слабость, не могла ни сесть, ни открыть глаза, но все же слегка пошевелила рукой, чтобы он понял, что я жива.

— Все в порядке, — пробормотала я.

— Точно? О Боже, Клэр! — Он крепко прижал меня к груди. — Иисусе, Клэр, я думал, ты умерла. Ты… ты начала куда-то… как-то пошла… А на лице было такое ужасное выражение, словно ты перепугалась до смерти. Я… я оттащил тебя от камня. Я тебя остановил. Я не должен был этого делать… Прости меня, девочка.

Я приоткрыла глаза и разглядела склонившееся надо мной лицо, потрясенное и испуганное.

— Все в порядке. — Говорила я еще с трудом и соображала плохо, но видела уже отчетливей. Я попыталась улыбнуться, но только слегка скривила губы.

— По крайней мере… мы знаем… что оно еще действует.

— О Боже! Да, оно действует. — Он с ужасом и отвращением покосился на камень.

Джейми оставил меня на какое-то время, чтобы намочить платок в лужице дождевой воды, оставшейся в углублении камня. Потом смочил мне лицо, все еще бормоча слова утешения и извинения. Наконец мне стало лучше, и я смогла сесть.

— Значит, ты все-таки не поверил мне, точно? — Хоть меня еще пошатывало, я все же чувствовала, что должна каким-то образом оправдаться. — Однако это правда.

— Ага, правда. — Он сидел рядом, глядя на камень. Я потерла мокрой тканью лицо, все еще испытывая слабость и головокружение. Внезапно Джейми вскочил на ноги, подошел к камню и прижал к нему руку.

Ничего не произошло. Его плечи опустились, и он вернулся ко мне.

— Может, оно действует только на женщин, — как в тумане произнесла я. — В легендах всегда говорится о женщинах. А может, только на меня.

— Ну, во всяком случае, не на меня, — ответил он. — Однако лучше убедиться.

— Джейми! Осторожно! — закричала я, но напрасно.

Он снова подошел к камню, хлопнул по нему, полежал на нем, прошел в расщелину и обратно, но камень по-прежнему оставался просто каменной глыбой.

Что касается меня, то при одной мысли о том, чтобы хотя бы приблизиться к этой двери в безумие, меня затрясло.

И все же… Все же, когда я начала погружаться в хаос, я думала о Фрэнке. И я его чувствовала, в этом я была уверена. Где-то в пустоте виднелась крошечная точка света, и он был в ней. Но я знала, что была и другая световая точка, у меня за спиной, со щеками, блестевшими от пота, несмотря на холодный день, и смотревшая на камень.

Наконец Джейми повернулся ко мне и взял обе мои руки в свои, поднес их к губам и поцеловал каждую по очереди.

— Моя госпожа, — мягко произнес он. — Моя… Клэр. Нет смысла ждать. Я должен проститься с тобой прямо сейчас.

Мои губы онемели и не могли произнести ни звука, но выражение на лице, должно быть, читалось так же легко, как обычно.

— Клэр, — настойчиво сказал он. — На той стороне этой… штуки — твое собственное время. Там ты дома. Там все, к чему ты привыкла. И… Фрэнк.

— Да, — повторила я. — Там Фрэнк.

Джейми взял меня за плечи, поставил на ноги и легонько потряс.

— С этой стороны для тебя ничего нет, девочка! Ничего, кроме жестокости и опасности. Иди! — Он слегка подтолкнул меня, поворачивая к камню. Я снова повернулась к нему и взяла его за руки.

— Разве здесь действительно нет ничего моего, Джейми? — Я поймала его взгляд, не позволяя ему отвернуться от меня.

Он, ничего не ответив, нежно высвободил руки и отступил назад, вдруг став фигурой из другого времени, рельефно видимой на фоне подернутых дымкой холмов. Жизнь в ею лице казалась теперь просто игрой теней, словно оно сделалось плоским под слоями краски — воспоминание художника о забытых местах и страстях, превратившихся в прах…

Я посмотрела в его глаза, полные боли и острой тоски, и он вновь стал плотью и кровью, настоящим и близким, любовником, мужем, мужчиной…

Должно быть, на моем лице отразилось отчаяние, потому что он помедлил, потом повернулся на восток и показал вниз, на склон.

— Видишь там, за соснами? Где-то на середине склона?

Я увидела сосны и сообразила, на что он показывает — полуразрушенную хижину, покинутую на этом зачарованном холме.

— Я пойду в нее и останусь там до вечера. Чтобы убедиться… убедиться, что ты в безопасности. — Он взглянул на меня, но не сделал никаких попыток прикоснуться. Потом закрыл глаза, словно больше не мог на меня смотреть.

— Прощай, — сказал Джейми, и повернулся, чтобы уйти.

Оцепенев, я смотрела ему вслед, и вдруг вспомнила. Я должна была кое-что ему сказать! И я закричала:

— Джейми!

Он остановился и какое-то мгновенье постоял неподвижно, борясь с чувствами, написанными на лице, потом обернулся ко мне. Лицо было белым и напряженным, с бескровными губами.

— Да?

— Есть кое-что… в смысле, я должна тебе кое-что сказать прежде… прежде, чем уйду.

Он на миг прикрыл глаза, и мне показалось, что он покачнулся, но, видимо, просто ветер потянул его за килт.

— Ни к чему, — произнес Джейми. — Нет. Иди, девочка. Не мешкай. Иди. — Он снова повернулся, но я вцепилась ему в рукав.

— Джейми, выслушай меня! Ты должен! — Он беспомощно покачал головой и поднял руку, словно желая оттолкнуть меня.

— Клэр… нет. Не могу я. — От ветра у него заслезились глаза.

— Мятеж, — настойчиво сказала я, дергая его за руку. — Джейми, слушай! Принц Чарли… его армия. Каллум прав! Ты слышишь меня, Джейми? Прав Каллум, а не Дугал!

— А? Что ты имеешь в виду, девочка? — Наконец я добилась его внимания. Он потер рукавом лицо, а глаза, смотревшие на меня сверху вниз, были внимательными и ясными. Ветер пел у меня в ушах.

— Принц Чарли. Будет мятеж, Дугал прав, только ничего не выйдет. Армия Чарли некоторое время будет побеждать, но все кончится резней. У Каллодена, вот где все закончится. Кланы… — Перед внутренним взором возникли камни кланов — серые валуны, разбросанные по полю, и на каждом написано имя клана, к которому принадлежали безжалостно убитые люди, лежащие под ним.

Я глубоко вздохнула и схватилась за руку Джейми, чтобы удержаться на ногах. Она была холодной, как у трупа. Я вздрогнула и закрыла глаза, чтобы сосредоточиться на своих словах.

— Горцы — все кланы, которые последуют за Чарли — будут стерты с липа земли. Сотни и сотни кланов погибнут у Каллодена, а тех, кто останется в живых, выследят и убьют. Кланы будут уничтожены… и никогда не возродятся. Ни в твое время… ни даже в мое.

Я открыла глаза и увидела, что он смотрит на меня ничего не выражающим взглядом.

— Джейми, держись от этого подальше! — молила я. — Удержи своих людей, если сможешь, но ради Бога… Джейми, если ты… — я замолчала. Я хотела сказать «Джейми, если ты любишь меня», но не смогла. Я навеки теряла его, и уж если не сказала раньше о своей к нему любви, не скажу и сейчас.

— Не езди во Францию, — тихо произнесла я. — Поезжай в Америку, или в Испанию, или в Италию. Но ради тех, кто любит тебя, не ступай на поле у Каллодена.

Он по-прежнему смотрел на меня. Интересно, он вообще слышал?

— Джейми? Ты слышал меня? Ты понял?

Через мгновенье он кивнул.

— Да, — тихо произнес он, так тихо, что я едва расслышала его из-за воя ветра. — Да, я услышал. — И отпустил мою руку.

— Иди с Богом… tо duinne.

Шагнул вниз с вершины и пошел по склону, ставя ноги на пучки травы, хватаясь за ветви, чтобы удержать равновесие, и не оглядываясь. Я смотрела вслед, пока он не исчез за соснами, шагая медленно, как раненый, который знает, что должен двигаться, но чувствует, как жизнь медленно вытекает сквозь пальцы, прижатые к ране.

Колени мои тряслись. Я очень медленно опустилась на землю и села, скрестив ноги. Отсюда хорошо была видна крыша хижины, в которой находилось мое прошлое. За спиной нависал расщепленный камень. И мое будущее.

Я неподвижно просидела весь день, пытаясь силой изгнать все эмоции и воспользоваться здравым смыслом. Джейми, несомненно, рассуждал логично, утверждая, что я должна вернуться: дом, безопасность, Фрэнк; да просто те маленькие жизненные удовольствия, которых мне так не хватало — горячая ванна, водопровод в доме, не говоря уже о больших удобствах, таких, как хорошая медицинская помощь и приятные, безопасные путешествия.

И все же, безусловно соглашаясь с неудобствами и прямыми опасностями здешней жизни, я должна была признать, что многие ее стороны мне нравились. Да, путешествия были трудными, зато не было дорожного полотна, покрывшего землю вдоль и поперек, не было шумных, вонючих машин — опасное изобретение, напомнила я себе. Жизнь была проще, и люди тоже. Они не глупее, зато намного более непосредственные — за некоторыми исключениями вроде Каллума Макгиббона Маккензи, угрюмо подумала я.

Из-за работы дяди Лэмба мне пришлось жить в очень многих местах, куда суровее, чем это, и с еще меньшим количеством удобств. Я легко приспосабливалась к тяжелым условиям и не особенно страдала от отсутствия «цивилизации», находясь вдали от нее, хотя не менее легко приспосабливалась и к удобствам, таким, как электрические плиты и водонагреватели. Я задрожала под холодным ветром и обхватила себя руками, продолжая смотреть на камень.

Рациональность не помогает. Что ж, придется вернуться к чувствам — и я начала воссоздавать подробности семейной жизни, сперва с Фрэнком, потом с Джейми. В результате окончательно расстроилась и заплакала. Слезы замерзали на лице, образуя ледяные дорожки.

Если не здравый смысл и не чувства, как насчет долга? Я давала Фрэнку обеты, причем от всего сердца. Давала те же обеты и Джейми, намереваясь предать их как можно скорее. И кого из них я предаю сейчас? Солнце опускалось все ниже, а я все сидела.

Когда между черными ветвями сосны засияла вечерняя звезда, я пришла к выводу, что здравый смысл в этой ситуации не помощник. Нужно опираться на что-нибудь другое, только вот непонятно, на что именно. Я повернулась к расколотому камню, сделала шаг, потом другой, потом еще. Остановилась, повернулась в другую сторону, сделала шаг, еще, еще, и даже не поняв, что именно я решила, оказалась на полпути вниз по склону, отчаянно хватаясь за траву, оскальзываясь и падая на осыпях.

Добравшись до хижины, не дыша от страха, что Джейми уже ушел, я увидела, что стреноженный Донас щиплет рядом траву, и успокоилась. Конь поднял голову и недовольно посмотрел на меня. Бесшумно шагая, я толкнула дверь.

Джейми был в передней комнате, спал на узкой деревянной скамье. Он спал, как всегда, на спине, скрестив руки на животе и слегка приоткрыв рот. Последний дневной свет, падавший из окна за моей спиной, сделал его лицо похожим на металлическую маску: на золотистой коже блестели серебряные дорожки высохших слез и тускло светилась медная щетина.

Я несколько мгновений постояла, глядя на него, и меня заполнила невыразимая нежность. Двигаясь как можно тише, я легла рядом с Джейми на деревянную скамью и тесно прижалась к нему. Во сне он повернулся ко мне, как делал это обычно, притиснул меня к груди и прижался щекой к волосам. Бессознательно протянул руку, чтобы отвести мои волосы от носа. Я почувствовала внезапный рывок — сообразил, что я рядом — мы потеряли равновесие и рухнули со скамьи на пол, причем Джейми упал на меня.

Не было никаких сомнений, что он из плоти и крови. Я ткнула его коленом в живот и забурчала:

— Слезай! Мне нечем дышать!

Вместо этого он ухудшил мое положение, начав меня целовать. Пришлось смириться с нехваткой воздуха, чтобы сосредоточиться на более важных вещах.

Мы долго лежали в объятиях друг друга и молчали. Наконец Джейми приглушенно пробормотал мне в волосы:

— Почему?

Я поцеловала его в щеку, мокрую и соленую. Его сердце билось в мои ребра, и я хотела только одного — остаться здесь навеки. Не двигаться, не заниматься любовью — просто дышать одним с ним воздухом.

— Так было надо, — сказала я и нервно засмеялась. — Ты даже не представляешь, как все было близко. Плохие парни едва не победили. — И заплакала, и задрожала, потому что выбор был сделан только что, и моя радость от того, что я обнимаю этого мужчину, смешивалась с рвущей сердце скорбью по тому мужчине, которого я больше никогда не увижу.

Джейми крепко обнимал меня, прижимая своим весом к полу, словно пытаясь защитить меня, не дать ревущей тяге каменного круга увлечь меня отсюда. Наконец я выплакала все слезы и лежала в изнеможении, прижавшись головой к его надежной груди. К этому времени совсем стемнело, но он все держал меня, тихо бормоча что-то, будто я была ребенком, который боится ночи. Мы прижались друг к другу, не желая расставаться даже для того, чтобы разжечь очаг.

В конце концов Джейми встал, поднял меня на руки, подошел к скамье и сел, качая меня на коленях. Дверь все еще оставалась открытой, и мы видели, как над долиной загорались звезды.

— А ты знаешь, — сонно сказала я, — что свету звезды требуются тысячи тысяч лет, чтобы достичь нас? На самом деле многие из звезд, которые мы видим сейчас, уже могли умереть, а мы об этом не знаем, потому что видим их свет.

— Правда? — спросил он, гладя меня по спине. — Я этого не знал.

Должно быть, я уснула, лежа головой на его плече, и ненадолго проснулась, когда Джейми перекладывал меня на пол, на постель из одеял. Сам лег рядом и снова привлек меня к себе.

— Положи головку девочка, — шепнул он. — Утром я отвезу тебя домой.

Мы проснулись до рассвета. Когда солнце встало, мы уже ехали вниз по тропе, стремясь скорее покинуть Крэйг на Дун.

— Куда мы едем, Джейми? — спросила я, радуясь, что нас ожидает общее будущее, хотя и оставила позади последнюю возможность вернуться к мужчине, который любил — и продолжал бы любить меня.

Джейми осадил коня и обернулся, чтобы посмотреть назад. Отсюда зловещего каменного кольца не было видно, а каменистый склон казался непроходимым, ощетинившись валунами и кустами утесника. Разваливающийся остов хижины казался еще одним утесом, костлявым суставом каменного кулака горы.

— Мне бы хотелось сразиться с ним за тебя, — отрывисто бросил Джейми, оглянувшись на меня. Его синие глаза потемнели и были серьезными.

Я улыбнулась и прикоснулась к нему.

— Это была не твоя, а моя битва. Но в любом случае выиграл ее ты. — Я протянула ему руку, и он сжал ее.

— Ага, но я не это имею в виду. Я бы сразился с ним один на один и победил, чтобы тебе не пришлось потом сожалеть. — Он помедлил. — Если когда-нибудь…

— Больше никаких «если», — решительно отрезала я. — Я передумала их все вчера, и вот она я — здесь.

— Слава Богу, — улыбнулся Джейми, — и да поможет тебе Бог. — И добавил: — Хотя я вряд ли пойму когда-нибудь, почему.

Я обвила его талию руками и держала так, пока конь спускался с последнего склона.

— Потому что, — произнесла я, — я, черт возьми, не могу без тебя, Джейми Фрэзер, и хватит об этом. Да, так куда ты меня везешь?

— Вчера всю дорогу вверх по этой горе я молился, — тихо сказал он. — Не о том, чтобы ты осталась, я не думал, что это будет правильно. Я молил Бога послать мне достаточно сил, чтобы суметь отправить тебя обратно. — Он покачал головой, все еще глядя вверх, на гору, отсутствующим взглядом. — Я говорил: «Боже, если больше никогда в жизни не суждено мне обрести мужество, дай мне его сейчас. Пусть мне хватит сил не упасть на колени и не молить ее остаться». — Он отвел взгляд от хижины и коротко улыбнулся мне. — Это самое сложное, что я когда-либо совершал, Сасснек, — повернулся в седле и повернул коня на запад.

Стояло на редкость ясное утро, раннее солнце позолотило все вокруг, начертив тонкую огненную кайму вдоль поводьев, по изгибу лошадиной шеи, вокруг лица и плеч Джейми.

Он глубоко вздохнул и кивнул в сторону вересковых пустошей, на далекий перевал между двумя скалами.

— Поэтому теперь мне кажется, что я смогу совершить и второй по сложности поступок. — Он мягко пришпорил коня и прищелкнул языком. — Мы едем домой, Сасснек. В Лаллиброх.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ЛАЛЛИБРОХ

Глава 26

Возвращение лэрда

Поначалу мы были так счастливы от того, что снова вместе и далеко от Леоха, что почти не разговаривали. Донас без натуги вез нас обоих по ровной вересковой пустоши, я обнимала Джейми за пояс, наслаждаясь ощущением нагретых солнцем мышц под щекой. Неважно, какие трудности ждали нас впереди — я понимала, что их очень много — мы вместе. Навсегда. И этого было достаточно.

Когда первое потрясение от счастья переплавилось в горячность товарищества, мы опять начали разговаривать. О местах, которые проезжали. Потом, осторожно, обо мне, о том, откуда я. Его приводили в восторг мои описания жизни в двадцатом веке, хотя понятно было, что многое из рассказанного мною казалось ему волшебными сказками. Особенно Джейми нравились описания автомобилей, танков и аэропланов, он заставлял меня рассказывать о них снова и снова, как можно подробнее. По молчаливому соглашению мы избегали упоминаний о Фрэнке.

Шли дни, мы ехали все дальше, и беседы вернулись к нашему сегодня: Каллум, замок, охота на оленей и герцог.

— Он кажется славным малым, — заметил Джейми. Дорога сделалась хуже, он спешился и теперь шел рядом.

Беседовать так оказалось проще.

— Мне тоже так показалось, — ответила я. — Но…

— О да, в наши дни нельзя придавать большого значения тому, каким человек кажется, — согласился Джейми. — И все-таки мы поладили, он и я. Вечерами мы сидели и разговаривали у очага в охотничьей хижине. Он намного умнее, чем кажется. Он понимает, какое впечатление производит его голос, и, по-моему, пользуется этим, чтобы выглядеть немного дураком, в то время как ум-то никуда не девается, работает.

— Хм-м. Этого-то я и боялась. Ты… рассказал ему?

Он пожал плечами.

— Кое-что. Разумеется, он знает, как меня зовут, еще по прошлому разу в замке.

Я расхохоталась, вспомнив, что тогда произошло.

— А ты… э-э… напомнил ему об этом?

Джейми ухмыльнулся. Осенний ветер трепал его волосы.

— Ну, чуть-чуть. Он один раз спросил, страдаю ли я все еще животом Я сделал серьезное лицо и ответил, что обычно нет, но мне показалось, что вот прямо сейчас начинаются спазмы. Он засмеялся и говорит, мол, он надеется, что это не причиняет неудобств моей красавице-жене.

Я тоже засмеялась. В данный момент не имело большого значения, что герцог может или не может сделать. Но все же в один прекрасный день он может оказаться полезным.

— Я рассказал ему немного, — продолжал Джейми. — Что я вне закона, но не виновен, хотя шансов доказать это у меня почти нет. Мне показалось, что он посочувствовал, но я на всякий случай не делился обстоятельствами, и уж конечно не сообщил, что за мою голову назначена цена. Я еще не решил, можно ли ему все это доверить, как тут… ну, как раз в лагерь ворвался Элик, как будто у него на хвосте висел сам дьявол, и мы с Муртагом точно так же помчались прочь.

Я тут же вспомнила.

— А где Муртаг? — спросила я. — Он отправился с тобой в Леох? — Я очень надеялась, что этот маленький член клана не ввязался в ссору ни с Каллумом, ни с жителями Крэйнсмира.

— Выехал со мной, да только его конь — не ровня Донасу. Эй, Донас, то buidheag, ты ведь у меня крепкий малыш? — Он похлопал по сияющей шее гнедого, и Донас зафыркал и встряхнул гривой. Джейми посмотрел на меня и улыбнулся.

— Не тревожься о Муртаге. Эта веселая птичка не пропадет.

— Веселый? Муртаг? — Это слово казалось весьма неподходящим. — Не думаю, чтобы я хоть раз видела его улыбку. А ты?

— О да. Уж не меньше, чем дважды.

— А сколько лет ты его знаешь?

— Двадцать три. Он мой крестный.

— О. Что ж, это кое-что объясняет. Мне бы и в голову не пришло, что он начнет беспокоиться из-за меня.

Джейми потрепал меня по ноге.

— Конечно, он беспокоился. Он тебя любит.

— Поверю на слово.

Добравшись таким образом до недавних событий, я втянула в себя побольше воздуха и спросила о том, о чем ужасно хотела узнать.

— Джейми?

— Да?

— Гейлис Дункан. Они… они ее в самом деле сожгут?

Он посмотрел на меня, слегка нахмурился и кивнул.

— Думаю, да. Хотя не раньше, чем родится ребенок. Это тебя и тревожит?

— И это тоже. Джейми, посмотри вот на это.

Я попыталась подтянуть пышный рукав, но ничего не получилось, и тогда я просто спустила рубашку с плеча, чтобы показать ему след от прививки.

— Боже праведный, — протянул Джейми, когда я все объяснила, и остро взглянул на меня. — Вот почему… она что, тоже из твоего времени?

Я беспомощно пожала плечами.

— Не знаю. Все, что можно сказать — она, вероятно, родилась после 1920 года Тогда стали прививать всех. — Я обернулась назад, но низко висящие тучи скрыли скалы, которые теперь отделяли нас от Леоха. — Думаю, никогда уже не узнаю… теперь.

Джейми взял Донаса под уздцы и повел в сторону, в небольшую сосновую рощицу, к берегу небольшой речушки. Там он взял меня за талию и аккуратно поставил на землю.

— Не горюй по ней, — твердо сказал он, обнимая меня. — Она порочная женщина. Пусть и не ведьма, зато убийца. Она убила своего мужа, так?

— Да, — содрогнулась я, вспомнив остекленевший взгляд Артура Дункана.

— Хотя я не понимаю, зачем она его убила, — изумленно покачал головой Джейми. — У него были деньги и хорошая должность. И я сомневаюсь, что он бил ее.

Я уставилась на него в гневном изумлении.

— Это в твоем понимании и есть хороший муж?

— Ну… да, — нахмурился он. — чего еще она могла хотеть?

— Чего еще?.. — Он меня так потряс, что некоторое время я только молча пялилась на него, потом соскользнула на траву и захохотала.

— Да что смешного? Я так понял, что это было убийство?

Он все же улыбнулся и обнял меня.

— Я просто подумала, — опять фыркнула я, — если, по-твоему, хороший муж — это человек с хорошей должностью и деньгами, который не бьет свою жену… какой тогда муж ты?.

О, — ухмыльнулся он. — Ну, Сасснек, я никогда и не говорил, что я хороший муж. Да и ты тоже, между прочим. Помнится мне, ты называла меня садистом и другими словами, которых я не буду повторять приличия ради. Только не хорошим мужем.

— Ну и ладно. Тогда я не буду чувствовать себя обязанной травить тебя цианидом.

— Цианидом? — с любопытством посмотрел он на меня. — А это еще что такое?

— То, что убило Артура Дункана. Чертовски быстрый и сильный яд. Весьма распространен в моем времени, но не здесь. — Я задумчиво облизала губы. — Я ощутила его вкус на губах, и этого хватило, чтобы все лицо онемело. Он действует почти мгновенно, как ты сам видел. Я должна была понять еще тогда — в смысле, про Гейлис. Думаю, она сделала его из персиковых или вишневых косточек, хотя это дьявольская работа.

— Она хоть объяснила тебе, почему убила его?

Я вздохнула и потерла ногу. Башмаки я потеряла еще во время битвы на озере. Мои ступни не были такими затвердевшими, как у Джейми, поэтому в них постоянно впивались колючки.

— И это, и многое другое. Если в твоих седельных сумках есть что-нибудь перекусить, вытаскивай, и я тебе все расскажу.

Мы въехали в долину Броха Туарах на следующий день. Пока спускались, внизу, у подножья горы, я заметила одинокого всадника, скачущего вроде бы в нашу сторону. Это был первый человек, которого мы увидели, покинув Крэйнсмир. Всадник был коренаст и выглядел зажиточным, одет в прочный сюртук из серой саржи, оставлявший на виду не больше пары дюймов бриджей, на шее — длинный белоснежный шарф.

Мы добирались сюда почти целую неделю, ночевали под открытым небом, умывались холодной водой из ручьев и питались только кроликами и рыбой, если Джейми их ловил, и съедобными растениями и ягодами, если я их находила. Наша еда оказалась лучше, чем в замке — свежее и значительно разнообразнее, хотя и была непредсказуемой.

Но хотя жизнь под открытым небом благотворно сказалась на нашем питании, внешний вид — это совсем другое дело, и я торопливо попыталась привести одежду в порядок.

Джентльмен на пони остановился, нахмурился и медленно потрусил к нам, чтобы выяснить, кто мы такие.

Джейми, прошедший пешком почти весь путь, жалея коня, выглядел и в самом деле подозрительно: заляпанные красной глиной до колен штаны, рубашка порвана ежевичными колючками, недельная щетина свирепо топорщится.

Волосы его за последние месяцы отросли и теперь достигали плеч. Обычно он связывал их в хвост, но сейчас они были распущенными, густыми и взъерошенными, в медных локонах запутались листья и сучки. Лицо покрылось бронзовым загаром, башмаки потрескались от долгой ходьбы, на поясе — меч и кинжал; в общем, он выглядел истинным горцем.

Я вряд ли выглядела лучше: скромно закутанная в огромную парадную рубашку Джейми и остатки своего платья, босиком, в пледе — настоящий оборвыш. Волосы из-за тумана и влажности, а также отсутствия расчески или щетки торчали во все стороны. Они тоже здорово отросли за время, проведенное в замке, так что спутанные пряди падали на плечи и лезли в глаза, если ветер дул сзади, а именно так он сейчас и дул.

Откидывая упрямые локоны с глаз, я смотрела, как джентльмен в сером осторожно приближается к нам. Заметив его, Джейми остановил Донаса и теперь ждал, пока тот подойдет поближе.

— Это Джок Грэхем, — пояснил он мне, — сверху, из Морх Нардаха.

Человек осадил пони, не дойдя нескольких ярдов, и теперь внимательно рассматривал нас. Его заплывшие жиром глазки сощурились, остановились на Джейми и внезапно широко распахнулись.

— Лаллиброх? — спросил он, не веря свои глазам.

Джейми милостиво кивнул. С абсолютно безосновательным видом гордого собственника он положил руку мне на бедро и объявил:

— И миледи Лаллиброх.

Челюсть Джока Грэхема отвисла на пару дюймов, но он поспешно закрыл рот, изобразив на лице трепетное уважение.

— А… да… миледи… — бормотал он, с запозданием сдергивая шляпу и кланяясь мне. — Так вы… э-э-э… направляетесь домой, верно? — продолжал он, изо всех сил стараясь не смотреть на мою голую по колено, заляпанную соком бузины ногу в прорехе платья.

— Ага. — Джейми посмотрел поверх его плеча на расщелину в горе, которая, по его словам, служила входом в Брох Туарах. — Ты туда заезжал, Джок?

Грэхем с трудом отвел от меня взгляд и посмотрел на Джейми.

— А? А, да. Ага, заезжал. У них все хорошо. Думаю, они обрадуются, когда вас увидят. Доброго пути, Фрэзер. — Он торопливо ткнул пятками в бока пони, повернул и направился в долину.

Мы смотрели вслед.

Отъехав ярдов на сто, он неожиданно остановился, повернулся в седле, приподнялся в стременах, приложив руки ко рту, закричал:

— Добро пожаловать домой! — и исчез за холмом.

Брох Туарах означает «башня, смотрящая на север». Если смотреть сверху с горы, брох, давший название всему поместью, был ничем иным, как очередным нагромождением камней, очень похожим на те, что лежали у подножья гор, через которые мы проезжали.

Мы въехали в узкий, каменистый просвет между двумя скалами, ведя коня между валунами под уздцы. Дальше путь стал проще, местность понижалась плавно, дорога шла через поля, мимо редких коттеджей, и, наконец, мы добрались до узкой извилистой тропы, которая вела к дому.

Он оказался больше, чем я ожидала — красивый трехэтажный дом из обработанного камня, окна окаймлены естественным серым камнем, высокая сланцевая крыша со множеством труб, и несколько небольших, побеленных известкой строений, сгрудившихся вокруг, как цыплята вокруг наседки. Старый каменный брох, построенный на небольшом пригорке позади дома, возвышался над землей футов на шестьдесят, с верхушкой конусом, как шляпа колдуньи, опоясанный тремя рядами бойниц для лучников.

Мы почти подъехали, как вдруг от строений раздался ужасный шум, Донас рванулся и встал на дыбы. Не будучи искусной наездницей, я тут же слетела с него, постыдно приземлившись на пыльную дорогу. Джейми, знающий толк в том, что действительно важно, схватился за уздечку, бросив меня на произвол судьбы.

К тому времени, как я поднялась на ноги, собаки уже почти добрались до меня, рыча и лая. На мой перепуганный взгляд их было не меньше дюжины, все с оскаленными зубами и очень злобные.

Тут раздался крик Джейми.

— Бран! Льюк! Seasl

Обескураженные псы затормозили буквально в нескольких футах от меня. Они кружили на месте и неуверенно порыкивали, и тут Джейми снова подал голос.

— Seas, то maisel Стойте на месте, вы, неучи! — Они повиновались. Самый большой пес вопросительно вильнул хвостом, раз, другой…

— Клэр. Иди, возьми коня за уздечку. Он не подпустит их близко. Им нужен я. Иди медленно, они не тронут тебя. — Он говорил небрежным тоном, стараясь не потревожить ни коня, ни собак. Я была настроена не так оптимистически, но все же осторожно приблизилась. Донас дернул головой и завращал глазами, когда я взялась за уздечку, но у меня не было настроения терпеть его припадки, поэтому я решительно дернула поводья и схватила его за холку.

Толстые бархатные губы раздвинулись, обнажив зубы, но я дернула еще сильнее, приблизила лицо к большому золотистому глазу и уставилась в него.

— Даже и не пытайся! — прошипела я. — Или закончишь свои дни мясом для собак, а я и пальцем не шевельну, чтобы тебя спасти!

Тем временем Джейми медленно шел к собакам, показывая им кулак. То, что показалось мне огромной сворой, на деле оказалось лишь четырьмя псами: небольшой коричневатый терьер-крысолов, две курчавых пятнистых пастушьих собаки и огромный черно-коричневый монстр, который запросто мог оказаться собакой Баскервилей.

Этот подхалим вытянул шею (толще, чем моя талия) и осторожно принюхался к предложенному кулачищу. Хвост, похожий на корабельный канат, лупил во все стороны все усерднее. Потом пес откинул назад огромную голову, радостно залаял и прыгнул на хозяина, уронив его на землю.

— …В которой Одиссей возвращается с Троянской войны, и верный пес узнает его, — заметила я Донасу, который фыркнул, высказывая свое мнение то ли о Гомере, то ли о недостойном выражении чувств, происходящем на дороге.

Джейми, смеясь, ерошил собакам шерсть и тянул их за уши, а они все одновременно пытались лизнуть его в лицо. Наконец он успешно отбился от них и поднялся, с трудом удерживаясь на ногах из-за исступленного восторга псов.

— Ну, во всяком случае, кто-то рад меня видеть, — ухмыльнулся он, потрепав зверюгу по голове. — Это Льюк, — показал он на терьера, — а это — Эльфин и Марс. Они братья и отличные пастушьи собаки. А это, — тут Джейми с любовью положил руку на огромный черный загривок, и пес его тут же обмусолил, — это Бран.

— Поверю тебе на слово, — я осторожно протянула кулачок, чтобы пес его понюхал. — А что он такое?

— Борзая. — Джейми почесал заостренные уши и процитировал: — Фингал так выбирает своих псов: глаз, как терновая ягода, ухо, как лист, грудь, как у коня, сухожилия, как серп, а хвост — далеко от головы.

— Если условия таковы, ты прав, — сказала я, рассматривая Брана. — Если бы его хвост был чуть дальше от головы, ты бы мог ездить на нем верхом.

— Я так и делал, когда был маленьким. Понятное дело, не на Бране, а на его дедушке — Нэйрне.

Он в последний раз погладил пса и распрямился, глядя на дом. Потом перехватил уздечку упрямца Донаса и повернул его к склону холма.

— В которой Одиссей возвращается домой, переодетый в нищего… — Джейми цитировал по-гречески, подхватив мое предыдущее замечание. — А теперь, — произнес он, с довольно мрачным видом поправляя воротничок, — мне кажется, самое время пойти и предстать перед Пенелопой и ее поклонниками.

Мы подошли к двойным дверям, причем тяжело дышащие псы бежали за нами по пятам, и Джейми остановился.

— Постучим? — нервно спросила я. Он с изумлением посмотрел на меня.

— Это мой дом, — ответил Джейми и толкнул дверь.

Он провел меня по дому, не обращая внимания на испуганных слуг, через холл и небольшую оружейную прямо в гостиную.

В ней имелся широкий камин с отполированной каминной доской. Серебро и стекло сверкало под закатными лучами солнца. В первый момент мне показалось, что в комнате пусто. Потом я заметила какое-то движение в углу у камина.

Она была меньше, чем я ожидала. Имея такого брата, как Джейми, представляла я, она должна быть не ниже меня, а то и выше, но женщина у огня была ростом не больше пяти футов. Она стояла к нам спиной и доставала что-то с полки китайского шкафчика. Концы ее кушака почти подметали пол.

Джейми замер, увидев ее.

— Дженни, — позвал он.

Женщина обернулась, и я успела заметить черные, как чернила, брови и широко раскрытые синие глаза на белом лице. Потом она кинулась к брату.

— Джейми! — Хоть и маленькая, она едва не уронила его, обнимая. Он невольно схватил ее за плечи, и они на мгновение застыли — она, прижавшись лицом к его рубашке, он — нежно обнимая ее за шею. На лице Джейми появилось такое необычное выражение — смесь неуверенности и восторженной радости — что я почувствовала себя почти незваным гостем.

Она прижалась к нему еще крепче и забормотала что-то по-гаэльски, и выражение его лица сделалось потрясенным. Он схватил ее за руки и отодвинул от себя, глядя вниз.

Лица были очень похожи: одинаковые чуть раскосые темно-синие глаза и широкие скулы. Одинаковые тонкие носы с узкой переносицей, чуть длинноватые. Только она была темноволосой, с каскадом черных кудрей, перевязанных зеленой лентой, а Джейми рыжим.

Она была красавицей, с правильными чертами лица и алебастровой кожей. И на приличном сроке беременности.

У Джейми побелели губы.

— Дженни, — шептал он, качая головой. — О, Дженни. Mo cridh.

Тут ее внимание привлек маленький ребенок, возникший в дверях. Она оторвалась от брата, не замечая его замешательства, взяла мальчика за ручку и ввела в комнату, бормоча слова ободрения. Он попятился назад, засунув в рот большой палец, и стал вглядываться в незнакомцев из-за материнских юбок.

Потому что она, без сомнения, была его матерью. У него тоже была копна черных кудряшек и ее квадратные плечи, только лицо не ее.

— Это малыш Джейми, — сказала она, гордо глядя на мальчика. — А это твой дядюшка Джейми, то cridh, тот самый, в чью честь тебя назвали.

— В мою честь? Ты назвала его в мою честь?

Джейми выглядел, как боксер, которого сильно ударили в солнечное сплетение. Он начал отступать от матери и ребенка, пока не наткнулся на кресло, в которое упал, словно ноги его больше не держали, и закрыл лицо руками.

К этому моменту его сестра сообразила: что-то идет не так. Она вопросительно тронула его за плечо.

— Джейми? В чем дело, дорогой мой? Ты болен?

Он посмотрел на них, и в его глазах стояли слезы.

— Тебе пришлось сделать это, Дженни? Неужели ты думаешь, что я недостаточно страдал из-за того, что случилось… из-за того, что я допустил… что должна была назвать ублюдка Рэндалла в мою честь, чтобы он стал для меня укором на всю жизнь?

Лицо Дженни, и так бледное, полностью утратило все краски.

— Ублюдок Рэндалла? — тупо переспросила она. — Ты имеешь в виду Джонатана Рэндалла? Англичанина, капитана красных мундиров?

— Да, капитана красных мундиров. Кого еще я могу иметь в виду, ради Бога? Полагаю, ты его помнишь? — Джейми уже достаточно пришел в себя, чтобы начать язвить.

Дженни пристально смотрела на брата, с подозрением изогнув бровь.

— Ты что, выжил из ума, парень? — вопросила она. — Или выпил лишнего по дороге?

— Не нужно мне было возвращаться, — пробормотал Джейми. Он встал, споткнулся и постарался пройти мимо сестры, не прикасаясь к ней. Она не сдвинулась с места, схватив его за рукав.

— Поправь меня, братец, если я ошибаюсь, — медленно произнесла Дженни, — но у меня сложилось стойкое впечатление, что ты сказал, будто я выполняла при капитане Рэндалле роль шлюхи, и я спрашиваю себя — какие черви завелись у тебя в мозгу, если ты такое говоришь?

— Черви, говоришь? — Джейми повернулся к ней, его губы горько скривились. — Хотел бы я, чтобы это было так. Уж лучше бы мне умереть и лежать в могиле, чем видеть, что моя сестра пошла по такой дорожке! — Он схватил ее за плечи и тряхнул, выкрикнув: — Почему, Дженни, почему? Погубить себя ради меня — этого позора достаточно, чтобы убить меня. Но это… — Он опустил руки и жестом отчаяния показал на ее выпуклый живот, выпирающий из-под светлой блузы.

Он резко повернулся к двери, и пожилая женщина с ребенком, приклеившимся к ее юбкам, которая жадно слушала его, тревожно отпрянула.

— Не должен я был возвращаться. Я ухожу.

— Ты не сделаешь этого, Джейми Фрэзер, — резко возразила его сестра. — Не раньше, чем выслушаешь меня. Сядь, и я расскажу тебе про капитана Рэндалла, раз ты так хочешь об этом узнать.

— Я не хочу знать! Я не хочу об этом слышать! — Но она надвигалась на него, и Джейми сердито отвернулся к окну, выходившему во двор.

Она снова подошла, сказав:

— Джейми… — но он гневно оттолкнул ее.

— Нет! Не смей говорить со мной! Я уже сказал, что не в состоянии слышать об этом!

— О, в самом деле? — Она смерила взглядом брата, упрямо стоявшего у окна к ней спиной, широко расставив ноги и упершись руками в подоконник, закусила губу, и на лице ее возникло оценивающее выражение.

Быстрая, как молния, Дженни наклонилась, и ее рука, метнувшись, как жалящая змея, нырнула под килт брата.

Джейми испустил яростный вопль и потрясенно замер, потом попытался повернуться, но снова застыл. Очевидно, Дженни усилила хватку.

— Бывают разумные мужчины, — хулигански улыбнулась она мне, — и покорные животные. А с другими ничего нельзя поделать, пока не схватишь их за яйца. Ну, выслушаешь меня мирно, — обратилась она к брату, — или мне придется слегка крутануть? А?

Он стоял смирно, с багровым лицом, и тяжело дышал сквозь стиснутые зубы.

— Я выслушаю, — произнес он. — А потом сверну твою маленькую шейку, Дженни! Отпусти меня!

И она не повиновалась, и он на нее не кинулся.

— Какого черта, по-твоему, ты делаешь? — прошипел он. — Стараешься опозорить меня перед женой?

Похоже, его гнев ни капли не испугал Дженни. Она покачалась на каблуках, язвительно оглядывая брата и меня.

— Ну-у-у, если она твоя жена, думаю, она еще лучше знакома с твоими яйцами, чем я. Я-то их не видела с тех пор, как ты вырос и стал мыться отдельно. Подросли немного, а?

На лице Джейми происходили тревожные изменения. Правила цивилизованного поведения боролись в нем с примитивным желанием младшего брата дать сестре хорошую затрещину. Наконец цивилизованность победила, и он сказал сквозь зубы, собрав все возможное в данной ситуации достоинство:

— Отпусти мои яйца. А потом, раз уж ты не можешь успокоиться, пока не заставишь меня выслушать, расскажи мне про Рэндалла. Расскажи, почему ты не послушалась моего приказа и решила обесчестить себя и семью.

Дженни уперлась руками в бока и выпрямилась во весь рост, готовая к схватке. Хотя она выходила из себя медленнее, чем он, характер у нее, несомненно, имелся.

— О, не послушалась твоего приказа, вот как? Вот что тебя гложет, Джейми, точно? Ты все знаешь лучше всех, и мы все должны делать так, как ты скажешь, или же нас ждет полное разорение, без всяких сомнений. — Она сердито дернулась. — А если б я в тот день сделала так, как ты сказал, ты бы лежал мертвым во дворе, отца повесили бы в тюрьме за убийство Рэндалла, а наши земли отошли бы короне. Уж не говорю о себе — если бы моя семья и дом пропали, мне бы пришлось нищенствовать на дорогах.

И так не бледный, Джейми вспыхнул от гнева.

— Ага, и ты предпочла продать себя, чтобы не попрошайничать! Да я бы скорее захлебнулся собственной кровью, и пусть отец и земли отправились бы со мной прямиком в ад, и ты это отлично знаешь!

— Ага, знаю! Ты дурачок, Джейми, и всегда им был! — гневно парировала сестра.

— Только тебе это и говорить! Тебе недостаточно обесчестить свое доброе имя, и мое заодно, тебе еще нужно устроить скандал и выставлять свой позор напоказ перед всеми соседями!

— Ты не будешь со мной так разговаривать, Джейми Фрэзер, хоть ты мне и брат! Что ты хочешь сказать — «мой позор»? Ты такой дурак, ты…

— Что я хочу сказать? Это когда ты ходишь тут, раздувшись, как сумасшедшая жаба? — Он изобразил ее живот, презрительно махнув рукой.

Дженни шагнула назад, размахнулась и влепила ему пощечину изо всей силы. От удара голова Джейми дернулась назад, а на щеке остался белый отпечаток пятерни. Он медленно поднес к щеке руку, уставившись на сестру.

Ее глаза опасно сверкали, а грудь тяжело вздымалась. Сквозь стиснутые белые зубы потоком полились слова.

— Жаба, вот как? Трус ты вонючий! У тебя только и есть храбрости, что бросить меня здесь. Я-то думаю, что ты убит или в тюрьме, и от тебя ни словечка, и вдруг — нате вам! В один прекрасный день ты заявляешься ни много ни мало с женой, и сидишь в моей гостиной, и обзываешь меня жабой и шлюхой и…

— Я не называл тебя шлюхой, а следовало бы! Как ты могла…

Несмотря на разницу в росте, брат с сестрой стояли нос к носу и шипели друг на друга, пытаясь приглушить голоса, чтобы крики не разносились по всему дому. Попытка провалилась, судя по любопытным лицам, выглядывавшим из кухни, холла и окна. Да уж, возвращение домой лэрда Броха Туарах оказалось очень интересным.

Я решила, что они могут продолжать и без меня, поэтому тихонько вышла в холл, с неловкостью кивнув пожилой женщине, а оттуда — во двор. Там стояла небольшая беседка со скамейкой, на которую я и села, с интересом оглядываясь.

За беседкой находился небольшой, огороженный стенами сад, в котором цвели последние летние розы. Дальше было то, что Джейми называл «голубятней» — по крайней мере, я решила именно так, потому что через отверстие на крыше влетали и вылетали голуби разных пород.

Я знала, что имеется еще конюшня и сарай для силоса. Должно быть, это они по другую сторону дома, а также амбар, курятник, огород и часовня, которой никто не пользуется. Оставалось еще одно непонятное небольшое строение с этой стороны. Легкий осенний ветерок дул как раз от него. Я принюхалась — густо пахло хмелем и дрожжами. Стало быть, это пивоварня, где варят пиво и эль для всего имения.

Дорога за воротами вела на невысокий холм. Пока я смотрела, на вершине появилась группа людей, их силуэты четко виднелись в вечернем свете. Они какое-то время постояли, словно прощаясь. Так и оказалось, потому что только один из них стал спускаться с холма в направлении дома, остальные отправились через поля к коттеджам, стоявшим в отдалении.

Тот единственный спускался с холма, и я поняла, что он сильно хромает. Когда он прошел в ворота, стала понятна и причина. У него до колена не было правой ноги, вместо нее была деревяшка.

Несмотря на хромоту, двигался он энергично. Чем ближе он подходил к беседке, тем яснее я видела, что ему лишь немного за двадцать. Высокий — почти такой же высокий, как Джейми, но значительно уже в плечах. Худой, точнее, костлявый.

Он остановился у входа в беседку, тяжело опершись на решетку, и с интересом посмотрел на меня. Над высокими бровями — гладкие густые каштановые волосы, в глубоко посаженных карих глазах — терпеливый, хороший характер.

За то время, что я сидела здесь, голоса Джейми и его сестры сделались еще громче. Окна из-за теплой погоды были открыты настежь, и спорщиков хорошо было слышно из беседки, хотя не все слова можно было разобрать.

— Вредная, любопытная сука! — это голос Джейми, очень громкий в тихом вечернем воздухе.

— Да поимей приличия, чтобы… — Ответ сестры унес порыв ветра.

Новоприбывший кивнул на дом.

— А, Джейми вернулся домой.

Я кивнула в ответ, не зная, должна ли я представиться. Оказалось, это неважно, потому что молодой человек улыбнулся мне и склонил голову.

— Меня зовут Иэн Мюррей, я муж Дженни. А вы, похоже… э-э..

— Та англичанка, на которой женился Джейми, — закончила я. — Меня зовут Клэр. Так вам об этом известно? — спросила я, и он засмеялся. Мои мысли мчались наперегонки. Муж Дженни?

— О да. Мы услышали от Джо Орра, а он — от жестянщика в Ардрейге. В Горах невозможно долго держать что-то в тайне. Вы должны бы это знать, хотя и обвенчались всего несколько месяцев назад. Дженни уже много недель гадает, какая вы.

— Шлюха! — заорал Джейми.

Муж Дженни и глазом не моргнул, продолжая с дружеским любопытством изучать меня.

— Хм… А ты красивая, — сказал он, откровенно осмотрев меня с головы до ног. — Тебе нравится Джейми?

— Ну… да. Да, конечно, — немного растерявшись, ответила я. Вроде бы я уже начала привыкать к прямолинейности большинства горцев, но время от времени они заставали меня врасплох.

Он поджал губы, кивнул, как будто мой ответ удовлетворил его, и уселся рядом на скамейку.

— Пожалуй, стоит дать им еще несколько минут, — махнул он в сторону дома, где теперь вопили по-гаэльски. Казалось, его совершенно не интересует, по какому поводу битва. — Если уж Фрэзеры выйдут из себя, они никого не слушают. Уж я-то знаю — я знаком с этой парочкой всю жизнь. Иногда их можно убедить после того, как они выкричатся, но не раньше.

— Да, я заметила, — сухо бросила я, а он расхохотался.

— Так ты уже достаточно долго замужем, раз успела это заметить, а? Мы наслышаны, как Дугал заставил Джейми жениться на тебе, — продолжал он, совершенно игнорируя бой в доме и обратив все внимание на меня. — Но Дженни утверждает: чтобы заставить Джейми сделать что-то, чего он в общем не желает, недостаточно одного Дугала Маккензи. Увидев тебя, я, конечно, понимаю, почему он согласился. — Он вскинул брови, как бы ожидая дальнейших объяснений, но не настаивая.

— Думаю, у него имелись свои причины, — сказала я. Мое внимание разрывалось между собеседником и домом, где не смолкали крики. — Я не хочу… в смысле, я надеюсь…

Иэн правильно истолковал мои колебания и взгляды на окна гостиной.

— О, я думаю, ты тоже имеешь к этому отношение. Но она бы все равно вытянула из него все, неважно, здесь ты или нет. Понимаешь, она совершенно жутко любит Джейми, и все время беспокоилась о нем, пока он странствовал, особенно после того, как так внезапно умер ее отец. Тебе об этом известно? — Карие глаза сделались пронзительными и внимательными, словно пытались постичь степень доверия между Джейми и мной.

— Да, Джейми рассказывал.

— Ага. — Он кивнул на дом. — А она вдобавок беременна.

— Да, я и это заметила, — согласилась я.

— Трудно не заметить, точно? — ухмыльнулся Иэн, и мы оба рассмеялись. — Прибавляет ей раздражительности, — объяснил он. — Я ее, конечно, не виню. Но чтобы спорить с женщиной на девятом месяце, требуется более храбрый мужчина, чем я. — Он откинулся назад, вытянув перед собой деревянную ногу. — Потерял во Франции, с Фергусом ник Лидасом, — объяснил он. — Крупная картечь. Немного болит к концу дня. — Он потер ногу над кожаной манжетой, которая прикрепляла деревяшку к культе.

— Вы не пробовали растирать ромашковым бальзамом? — спросила я. — Еще может помочь перечная вода и отвар руты.

— Я не пробовал перечную воду, — заинтересовался Иэн. — Я спрошу Дженни, может, она знает, как это делать.

— О, я с радостью приготовлю ее для вас, — заверила я, потому что он мне все больше нравился. И тут же бросила очередной взгляд на дом. — Если, конечно, мы здесь останемся.

Мы еще немного поболтали о всяких мелочах, прислушиваясь к скандалу за окном. Наконец Иэн осторожно поднялся, опираясь на деревяшку, и захромал к дому.

— Пожалуй, пора вмешаться. Если ни один из них не прекратит орать хотя бы на минуту, чтобы услышать собеседника, они начнут ранить чувства друг друга.

— Надеюсь, это все, что они сумеют ранить.

Иэн хохотнул.

— О, не думаю, что Джейми ударит ее. Он умеет не поддаваться на подстрекательства. Ну, а Дженни может залепить ему пощечину, но не более того.

— Это она уже сделала.

— Ну-у-у… ружья заперты, все ножи — в кухне, кроме того, что у Джейми на поясе, конечно. Но вряд ли он подпустит ее так близко, что она сможет выдернуть этот кинжал. Нет, они, в общем, в безопасности. — Иэн остановился у дверей. — Вот что касается нас с тобой… — и он серьезно подмигнул, — тут дело другое.

Служанка, завидев Иэна, вздрогнула и тут же упорхнула куда-то. Однако экономка, совершенно зачарованная сценой в гостиной, продолжала торчать у двери, покачивая на необъятной груди тезку Джейми. Она была так поглощена наблюдением, что, когда Иэн обратился к ней, подпрыгнула так, будто он вонзил в нее булавку, и прижала руку к трепещущему сердцу.

Иэн вежливо кивнул ей, взял мальчика на руки и шагнул в гостиную. Мы остановились на пороге, озирая поле боя. Брат с сестрой как раз прервались, чтобы отдышаться. Они походили на двух разъяренных котов со вздыбленной шерстью и горящими глазами.

Маленький Джейми, заметив мать, начал вырываться и лягаться, чтобы Иэн спустил его вниз. Очутившись на полу, он устремился к матери, как летящий домой голубь.

— Мама! — кричал он. — На ручки! Джейми на ручки!

Она повернулась, подхватила сыночка и прижала его к плечу, как оружие.

— Можешь сказать дядюшке, сколько тебе лет, мой сладенький? — заворковала она, однако под нежными нотками хорошо слышался лязг стали. Малыш это почувствовал, отвернулся и спрятал личико на материнском плече. Она машинально поглаживала его по спинке, все еще яростно глядя на брата.

— Раз он не хочет, я скажу. Ему два, в январе исполнилось. И если у тебя хватит мозгов, чтобы посчитать — в чем лично я очень сомневаюсь — ты сообразишь, что он был зачат через шесть месяцев после того, как я в последний раз видела твоего Рэндалла, а произошло это в нашем дворе, где он саблей пытался выбить из моего братца мозги.

— Вот, значит, как? — сердито уставился на сестру Джейми. — Я слышал, что все было немного по-другому. Все знают, что ты приняла его в своей постели, и не один раз, а как любовника. И ребенок этот — его! — Он презрительно кивнул на тезку, который пытался спрятаться от этого большого и шумного незнакомца под подбородком у матери. — Я верю тебе, когда ты утверждаешь, что новый ублюдок, которым ты беременна, не от него: Рэндалл с марта находится во Франции. Значит, ты не просто шлюха, а еще и очень неразборчивая. Кто породил это дьяволово отродье?

Высокий молодой человек рядом со мной сконфуженно кашлянул, сбив напряжение в комнате.

— Я, — кротко сказал он. — И этого тоже. — Неуклюже шагнув на своей деревяшке, он взял мальчика у кипящей гневом жены и посадил на руку. — Говорят, он немного на меня похож.

Вообще-то вот так, рядом, лица мальчика и мужчины были практически одинаковыми, за исключением слишком круглых щечек одного и крючковатого носа у другого. Тот же высокий лоб и узкие губы, те же пушистые брови, изогнувшиеся над одинаковыми, глубоко посаженными, светло-карими глазами. Джейми уставился на эту пару с таким видом, словно ему хорошенько врезали по почкам мешком с песком. Он закрыл рот и сглотнул, явно не понимая, что делать дальше.

— Иэн, — слабеньким голоском произнес он. — Так вы, стало быть, женаты?

— О да, — весело отозвался его зять. — Иначе ведь нельзя, верно?

— Понятно, — пробормотал Джейми. Потом прочистил горло и склонил голову перед новоиспеченным зятем. — Это… э-э-э… это было очень хорошо с твоей стороны, Иэн. В смысле, взять ее. Очень хорошо.

Чувствуя, что он нуждается в моральной поддержке, я подошла к Джейми и тронула его за руку. Внимательный взгляд его сестры остановился на мне, но она промолчала.

Джейми оглянулся, увидел меня и вздрогнул, словно он напрочь забыл о моем существовании. Ничего удивительного, если и забыл, подумала я. Но, кажется, он обрадовался моему вмешательству, протянул руку и подтолкнул меня вперед.

— Моя жена, — отрывисто бросил он и кивнул на Дженни и Иэна. — Моя сестра и ее… э-э-э… — голос сошел на нет. Мы с Иэном обменялись вежливыми улыбками. Однако Дженни не дала этим любезностям отвлечь себя.

— Это что ж ты хочешь сказать — было хорошо с его стороны взять меня? — пошла она в атаку, наплевав на знакомство.

— А то я не знаю!

Иэн вопросительно взглянул на нее, и она пренебрежительно махнула рукой на Джейми.

— Он имеет в виду — было так мило с твоей стороны жениться на мне, несмотря на бесчестье! — и Дженни так фыркнула, что могла бы дать сто очков вперед кому-то в два раза крупнее, чем она сама.

— Бесчестье? — Иэн выглядел удивленным. Джейми нагнулся и схватил сестру за руку.

— Ты что, не рассказала ему про Рэндалла? — Теперь его голос звучал по-настоящему потрясенно. — Дженни, как ты могла?

Только то, что Иэн схватил Дженни за другую руку, помешало ей вцепиться брату в глотку. Иэн решительно затолкал жену за спину и, повернувшись, сунул ей в руки малыша Джейми, так что ей пришлось крепко держать его, чтобы не уронить.

Потом Иэн положил руку на плечи Джейми и тактично отвел его на безопасное расстояние.

— Вряд ли это вопрос для обсуждения в гостиной, — сказал он с упреком, понизив голос, — но тебе, вероятно, будет интересно узнать, что в первую брачную ночь твоя сестра была девственницей. В конце концов, кому, как не мне, судить.

Теперь гнев Дженни был направлен не только на брата, но и на мужа.

— Как ты смеешь говорить о таких вещах в моем присутствии, Иэн Мюррей? — взвилась она. — Да и без меня, если уж на то пошло! Моя брачная ночь — это дело только наше с тобой, и больше ничье, и уж, во всяком случае — не его! Теперь что — покажешь ему простыни с нашего брачного ложа?!

— Ну, если б я это сделал, он бы заткнулся, верно? — примирительно сказал Иэн. — Ну, будет, mi dubb, тебе нельзя волноваться, это вредно для младенца. Кроме того, крики тревожат малыша Джейми. — Он протянул руки к сыну, который похныкивал, еще не до конца уверенный, стоит ли по-настоящему заплакать. Иэн обернулся ко мне и указал глазами на Джейми.

Сообразив, я ухватила Джейми за руку и потащила его к креслу в дальнем углу. Точно таким же образом Иэн усадил Дженни на небольшой диванчик, обняв ее решительной рукой за плечи, чтобы удержать на месте.

— Ну вот. — Несмотря на скромные манеры, Иэн Мюррей пользовался безусловным авторитетом. Я держала руку на плече Джейми и чувствовала, как он постепенно расслабляется.

Мне казалось, что комната походила на боксерский ринг, где боксеры беспокойно подергиваются в своих углах под успокаивающей рукой тренера и ждут сигнала к бою.

Иэн кивнул своему зятю и заулыбался.

— Джейми. Так здорово снова тебя видеть, друг. Мы рады, что ты дома, и жена с тобой. Правда, mi dubb? — настойчиво вопросил он Дженни, ощутимо сжав пальцы на ее плече.

Она была не из тех, кого можно принудить к чему-либо. Ее губы сжались в узкую полоску, словно она решила их навеки запечатать, потом неохотно приоткрылись, чтобы проронить одно слово.

— Посмотрим, — бросила Дженни и снова плотно стиснула губы. Джейми потер рукой лицо и поднял голову, готовый к новому раунду.

— Я видел, как ты входила в дом с Рэндаллом, — упрямо заявил он. — А из того, что он рассказывал мне потом… Откуда, например, он знает, что у тебя на груди есть родинка?

Она гневно фыркнула.

— А ты вообще помнишь, что происходило в тот день, или капитан отшиб тебе своей саблей память?

— Разумеется, помню! Я это вряд ли когда-нибудь забуду!

— Тогда ты, возможно, помнишь, что я здорово ударила капитана коленом в пах?

Джейми настороженно свел плечи.

— Ага, помню.

Дженни с превосходством улыбнулась.

— Ну так вот. Если бы твоя жена — мог бы хотя бы сказать, как ее зовут, Джейми, клянусь, ты совершенно невоспитан — да, так вот, если бы она с тобой так обошлась — должна добавить, что ты этого заслуживаешь — как по-твоему, смог бы ты через несколько минут исполнить свой супружеский долг?

Джейми, уже открывший для ответа рот, неожиданно его закрыл. Он долго смотрел на сестру, потом уголок его рта дернулся.

— Как сказать, — бросил он. Губы снова дернулись. Он выпрямился, глядя на нее со скептическим выражением младшего брата, которому сестра рассказывает сказки: он уже довольно большой, чтобы удивляться, но все же невольно верит ей. — Это правда? — спросил он.

Дженни повернулась к Иэну.

— Пойди принеси простыни, — приказала она. Джейми поднял обе руки в знак поражения.

— Нет. Не надо, я верю тебе. Просто то, как он вел себя потом…

Дженни снова села и расслабилась в объятиях Иэна с великодушием победителя. Сын прижался к ней настолько тесно, насколько позволял выступающий живот.

— Ну, после всего, что он говорил снаружи, вряд ли он бы признался перед своими людьми в собственной немощи, да? Должен был выглядеть так, словно сделал все, что обещал, нет? И, — добавила она, — должна признать, что он был ужасно недоволен. Он ударил меня и порвал на мне платье. По правде сказать, он меня избил до потери сознания. К тому времени, как я пришла в себя и прикрылась, англичане уже ушли и забрали тебя с собой.

Джейми глубоко вздохнул и на мгновенье прикрыл глаза. Его широкие ладони лежали на коленях, и я нежно сжала одну. Он взял меня за руку и открыл глаза, слабо улыбнувшись мне в знак признательности, а потом снова повернулся к сестре.

— Ну ладно, — сказал он. — Только я хочу знать, Дженни: когда ты пошла с ним, ты была уверена, что он не причинит тебе вреда?

Она какое-то время молчала, не отводя взгляда от лица брата, потом покачала головой. На ее губах играла легкая улыбка.

Дженни протянула руку, предупреждая возражения Джейми, и ее брови изогнулись изящной вопросительной дугой.

— Если твоя жизнь считалась подходящим обменом на мою честь, скажи, почему моя честь не может считаться подходящим обменом на твою жизнь? — Брови хмуро сошлись вместе, как близнецы тех, что украшали лицо ее брата. — Или ты хочешь сказать, что я люблю тебя меньше, чем ты меня? Потому что если так, Джейми Фрэзер, так я отвечу тебе прямо сейчас: ты неправ!

Джейми, уже открывший рот, чтобы ответить ей еще до того, как она договорит, неожиданно растерялся от такого заключения. Он резко закрыл рот, а его сестра продолжала гнуть свое:

— Потому что я люблю тебя, хотя ты и тупоголовый, слабоумный, безмозглый болван. И я не собираюсь позволить тебе умереть на дороге у моих ног только потому, что ты слишком упрям и не можешь подержать свой рот на замке хотя бы раз в жизни!

Взгляды двух пар синих глаз столкнулись, рассыпая во все стороны искры. С трудом проглотив оскорбления, Джейми судорожно подыскивал разумный ответ. Похоже, он на что-то решился, потому что расправил плечи.

— Ну, ладно тогда, извини, — произнес он. — Я был неправ, и я действительно прошу прощения.

Они с сестрой еще некоторое время смотрели друг на друга, но какого бы прощения он от нее ни ожидал, ничего не произошло. Она пристально изучала его, закусив губу, но ничего не говорила. Наконец Джейми не выдержал.

— Я сказал «извини»! Чего еще ты от меня хочешь? — возмутился он. — Что, может, мне на колени перед тобой встать? Встану, если надо, только скажи!

Она медленно покачала головой. На губе остались следы зубов.

— Нет, — сказала она наконец. — Я не допущу, чтобы ты вставал на колени в собственном доме. Поднимись-ка.

Джейми поднялся с кресла. Она ссадила ребенка на диванчик, пересекла комнату и встала перед Джейми.

— Сними рубашку, — велела Дженни.

— Ни за что!

Она выдернула полу рубашки из килта и потянулась к пуговицам. Посопротивлявшись немного, Джейми понял, что вынужден повиноваться, иначе она разденет его сама. Стараясь сохранить достоинство, он отшагнул от сестры и, сжав губы, снял рубашку.

Она обошла его сзади и стала рассматривать спину. На лице возникло то же самое бесстрастное выражение, которое я видела у Джейми, когда он скрывал особенно сильные чувства.

Дженни кивнула, словно убеждаясь в чем-то, что давно подозревала.

— Что ж, если ты и был тупицей, Джейми, ты заплатил за это. — Она нежно положила руку ему на спину, на самые ужасные шрамы.

— Выглядит так, словно было очень больно.

— Так и было.

— Ты плакал?

Он невольно сжал кулаки.

— Да!

Дженни обошла его и встала перед ним: заостренный подбородок вздернут вверх, раскосые глаза широко распахнуты и сверкают.

— Я тоже, — тихо призналась она. — Каждый день с тех пор, как они увели тебя.

Широкоскулые лица снова отразились друг в друге, как в зеркалах, и на них застыло такое выражение, что мы с Иэном встали и тихо вышли через кухонную дверь, оставив их одних. Когда дверь за нами закрывалась, я заметила, как Джейми взял обе руки сестры в свои и что-то хрипло сказал ей по-гаэльски. Она упала в его объятия, и рыжая встрепанная голова склонилась к темной.

Глава 27

Последняя причина

За ужином мы ели, как голодные волки, потом удалились в большую, просторную спальню, и уснули, как бревна. К тому времени, как мы утром проснулись, солнце уже стояло высоко, хотя небо покрыли тучи. Я поняла, что уже довольно поздно, по суете, наполнявшей дом — люди весело занимались своими делами — и по соблазнительным ароматам, витавшим вокруг.

После завтрака мужчины собрались уходить, чтобы навестить арендаторов, осмотреть стены, огораживающие поля, починить тележки и просто понаслаждаться жизнью.

Они остановились в холле, надевая плащи, и тут Иэн обратил внимание на большую корзину, которую Дженни оставила на столике под зеркалом.

— Захватить домой яблок из сада, Дженни? Тогда тебе не придется идти так далеко.

— Отличная мысль, — заметил Джейми, бросив оценивающий взгляд на большой живот сестры. — Нам вовсе не хочется, чтобы она выкинула этого ребенка где-нибудь по дороге.

— Я сейчас кину на пол тебя, Джейми Фрэзер, — парировала Дженни, спокойно протягивая Иэну плащ. — Принеси хоть разок пользу, забери отсюда этого дьяволенка. Мистрисс Крук в прачечной, а оставить его здесь нельзя. — Она тряхнула ногой, отодвигая от себя маленького Джейми, вцепившегося в ее юбки и монотонно повторявшего «на ручки, на ручки».

Дядюшка послушно подхватил маленького дьяволенка и вверх ногами вытащил его во двор. Малыш восторженно завизжал.

— Ах, — удовлетворенно вздохнула Дженни, разглядывая себя в зеркало в позолоченной раме. Она послюнила палец и разгладила брови, потом застегнула пуговички на воротнике. — Так приятно закончить туалет, когда никто не висит на твоих юбках и не хватает тебя за коленки. Бывают дни, когда я даже в «укромный уголок» не могу сходить одна или договорить фразу без того, чтобы меня перебили.

Ее щеки слегка зарумянились, а темные волосы блестели на синем шелке платья.

Иэн улыбнулся ей, его теплые карие глаза светились, видя эту цветущую картину.

— Ну-у, может, ты выкроишь время и поговоришь с Клэр? — предложил он, выгнув бровь и глядя на меня. — Мне кажется, она достаточно учтива, чтобы выслушать тебя, только, ради Бога, не читай ей своих стихов, иначе она окажется на пути в Лондон раньше, чем мы с Джейми вернемся.

Дженни щелкнула пальцами у него под носом, ничуть не обидевшись на поддразнивание.

— Я не беспокоюсь, муж мой. Проваливай лучше — Джейми заждался.

Мужчины ушли по делам, а мы с Дженни провели весь день в гостиной. Она шила, а я сматывала разрозненные мотки пряжи и подбирала по цветам шелковые нитки.

Внешне дружелюбно, мы осторожно кружили вокруг да около в разговоре, искоса следя друг за другом. Сестра Джейми — жена Джейми; Джейми оказался центральной фигурой, вокруг которой вращались наши невысказанные мысли.

Общее детство навеки связало их, как соединяются нити в ткани, но сотканный узор ослаб из-за отлучки и подозрений, а потом замужества. Сначала в ткань вплелась нить Иэна, теперь — моя. Как они вольются в узор, эти новые нити?

Беседа шла обычным путем, только под сказанным хорошо слышались невысказанные вслух слова.

— С тех пор, как ваша мать умерла, ты одна ведешь этот дом?

— О, да. С десяти лет.

(Я кормила и любила его, когда он был мальчиком. Как ты будешь относиться к мужчине, которого я помогла создать?)

— Джейми говорит, ты редкая целительница.

— Я вылечила ему плечо, когда мы встретились. (Да, я искусная и добрая. Я буду о нем заботиться).

— Говорят, вы поженились очень быстро.

(Ты вышла замуж за моего брата, потому что у него есть деньги и земли?)

— Да, это произошло быстро. До церемонии я даже не знала настоящей фамилии Джейми.

(Я не знала, что он — лэрд этих мест и вышла за него ради него самого).

Так оно и тянулось и утром, и во время легкого обеда, и после обеда — мы вели светскую беседу, обменивались пикантными сведениями, мнениями, иногда нерешительно шутили, примеряясь друг к другу. Женщина, ведушее большое домашнее хозяйство с десяти лет, сумевшая справиться с имением после смерти отца и исчезновения брата, была личностью, которую нельзя недооценивать. Я гадала, что же она думает обо мне, но, похоже, она так же здорово умела скрывать мысли, как и ее брат.

Когда часы на каминной доске пробили пять, Дженни зевнула и потянулась. Платье, которое она чинила, соскользнуло с округлившегося живота на пол.

Она неуклюже потянулась за ним, но я опустилась рядом на колени.

— Не надо, я сама подниму.

— Спасибо… Клэр. — Она впервые назвала меня по имени и застенчиво улыбнулась мне.

Я улыбнулась в ответ.

Прежде, чем мы успели продолжить разговор, нас прервала мистрисс Крук, экономка. Она просунула свой длинный нос в дверь гостиной и тревожно осведомилась, не видели ли мы маленького мастера Джейми.

Дженни со вздохом отложила шитье.

— Опять исчез? Не волнуйся, Лиззи. Скорее всего, он пошел с папой или с дядей. Пойдем посмотрим, хорошо, Клэр? Я с удовольствием подышу воздухом перед ужином.

Она тяжело поднялась на ноги и схватилась за поясницу, застонала и криво улыбнулась мне.

— Еще около трех недель. Просто дождаться не могу.

Мы медленно брели вперед, Дженни показывала на пивоварню и часовню, рассказывая историю именья и сообщая, что когда построили.

Добравшись до голубятни, мы услышали в беседке голоса.

— Вот он где, шельмец! — воскликнула Дженни. — Ну, погоди, доберусь я до тебя!

— Подожди минутку. — Я положила руку ей на плечо, узнав низкий голос, перекрывавший голосок малыша.

— Не волнуйся, приятель, — говорил Джейми. — Научишься. Трудновато, верно, пока твоя штуковина не вытягивается дальше пупка?

Я просунула голову за угол и обнаружила, что он сидит на колоде для рубки дров, полностью поглощенный беседой с тезкой, который мужественно боролся со штанами.

— Чем это ты занимаешься с ребенком? — осторожно поинтересовалась я.

— Учу юного Джеймса хитрому искусству не обписать свои ноги, — объяснил он. — Хоть это дядюшка может для него сделать?

Я вскинула бровь.

— Разговоры — это дешевка. Хоть это дядюшка может ему показать?

Джейми ухмыльнулся.

— Ну, у нас прошло несколько практических занятий. Правда, в последний раз случилась неприятность. — Они с племянником обменялись обвиняющими взглядами. — Не смотрел на меня? — спросил он мальчика. — Это все ты был виноват. Я говорил тебе — стой спокойно!

— Кхм, — вмешалась Дженни, сухо посмотрев на брата и точно таким же взглядом — на сына. Маленький Джейми тут же натянул рубашку на голову, но большой, ничуть не обескураженный, весело ухмыльнулся и встал, отряхивая опилки с бриджей. Он положил руку на спрятавшуюся головку племянника и повернул малыша к дому.

— Всему свое время, — процитировал он, — и время всякой вещи под небом. Сперва мы поработали, малыш Джейми, потом помылись. А потом — спасибо Господу — время ужинать.

Уделив внимание самым неотложным делам, на следующий день после обеда Джейми выкроил время, чтобы показать мне дом.

Построенный в 1702 году, он был для тех лет по-настоящему современным, с такими новшествами, как изразцовые печи для отопления и большая кирпичная плита, встроенная в кухонную стену, чтобы не печь больше хлеб в золе очага. Холл на первом этаже, лестничные пролеты и стены в гостиной были увешаны картинами. Кое-где встречались пасторальные пейзажи или этюды с животными, но в основном это были портреты членов семьи и родственников.

Я остановилась возле картины, изображавшей Дженни-девочку. Она сидела на садовой стене, за спиной вились виноградные лозы с красными листьями. Перед ней на стене толпились птицы: воробьи, дрозд, жаворонок и даже фазан, толкаясь или подходя бочком, чтобы занять более выгодное место рядом со смеющейся хозяйкой. Картина совсем не походила на обычные портреты, где тот или иной предок смотрел из своей рамы с таким видом, словно воротничок его душит.

— Это рисовала мама, — сказал Джейми, заметив мой интерес. — Она нарисовала еще несколько для лестничных пролетов, а здесь висят всего две ее работы. Она сама больше всего любила эту. — Большой грубоватый палец нежно прикоснулся к холсту, обводя виноградные лозы. — Это ручные птицы Дженни. Стоило появиться птице со сломанной ногой или крылом, кто б ее ни находил, обязательно приносил сюда. К тому времени, как Дженни ее вылечит, птица ела с ее руки. Вот этот всегда напоминал мне Иэна. — Палец прикоснулся к фазану, раскинувшему крылья, чтобы удержать равновесие, и смотрящему на хозяйку темными, обожающими глазами.

— Ты ужасен, Джейми, — рассмеялась я. — А ты здесь есть?

— О да. — Он подвел меня к противоположной стене, к окну.

Два рыжеволосых маленьких мальчика, одетых в шотландские наряды, серьезно смотрели на меня из рамы. Рядом с ними сидела огромная шотландская борзая. Должно быть, это Нэйрн, дед Брана, Джейми и его старший брат Вилли, умерший в одиннадцать лет от оспы.

Джейми было не больше двух лет, когда это нарисовали, подумала я; он стоял между колен старшего брата, положив одну руку на голову пса.

Джейми рассказывал мне о Вилли во время нашего путешествия из Леоха, ночью у костра в одиноком глене. Я вспомнила маленькую змейку, вырезанную из вишневого дерева, которую он вытащил из сумки, чтобы показать мне.

— Вилли подарил мне ее, когда мне исполнилось пять, — сказал он, ласково поглаживая причудливые извивы. Это была смешная маленькая змейка, извивающееся тело вырезано просто мастерски, а голова повернута назад, чтобы увидеть, что происходит у нее за плечом — если б у змей были плечи.

Джейми протянул мне деревянную фигурку, и я с любопытством повертела ее в руках.

— Что это здесь выцарапано? С-о-н-я. Соня?

— Это я, — смущенно опустил голову Джейми. — Такое прозвище. Ну, вроде каламбура от моего второго имени, Александр. Вилли меня так называл.

Лица на картине были очень похожи; у всех детей Фрэзеров имелось это решительное выражение лица, которое не допускало, чтобы их оценили ниже, чем они сами себя оценивали. Однако на этом портрете у Джейми еще были круглые щеки и курносый младенческий нос, а крепкий костяк его брата уже обещал, что он превратится в сильного мужчину. Это обещание осталось невыполненным…

— Ты его очень любил? — тихо спросила я, положив ему руку на плечо. Он кивнул, глядя в огонь в камине.

— О да, — произнес Джейми, слабо улыбнувшись. — Он был на пять лет старше меня, и мне казалось, что он Бог, или, по крайней мере, Христос. Везде за ним ходил, то есть везде, где он разрешал…

Джейми отвернулся и подошел к книжным полкам. Я решила, что ему нужно побыть одному, поэтому осталась на месте, глядя в окно.

С этой стороны дома я смутно видела сквозь дождевую завесу очертания каменистого холма с поросшей травой вершиной. Он напомнил мне тот волшебный холм, где я шагнула между камнями и вынырнула из кроличьей норы. Всего шесть месяцев назад. Казалось, что это произошло давным-давно.

Джейми подошел и встал со мной рядом. Он долго молчал, а я не пыталась втянуть его в разговор, думая, что он, вероятно, все еще мыслями со своим умершим братом. Но оказалось, что они уже сменились. Рассеянно глядя на дождь, Джейми отрывисто бросил:

— Я говорил тебе, что однажды назову вторую причину. Хочешь узнать?

— Причину? — глупо переспросила я. Он меня здорово удивил.

— Почему я женился на тебе.

— И это? — Не знаю, что я ожидала услышать, может, еще какие-то откровения о запутанных семейных отношениях. Но то, что он сказал, оказалось для меня своего рода потрясением.

— Потому что я хотел тебя. — Он отвернулся от окна и теперь смотрел мне в глаза. — Больше, чем я чего-нибудь когда-нибудь в своей жизни хотел, — тихо добавил он.

Онемев, я продолжала смотреть на него. Я ожидала всего, чего угодно, только не этого. Он увидел мой приоткрытый рот и легко продолжил:

— Когда я спрашивал папу, как узнать, которая женщина твоя, он отвечал, что я пойму безо всяких сомнений, когда придет время. И сомнений не было. Когда я проснулся в темноте, а ты сидела у меня на груди и всячески ругала меня за то, что я истекаю кровью, я сказал себе: «Джейми Фрэзер, хоть ты и видишь, как она выглядит, хоть она и весит, как хорошая ломовая лошадь, это та самая женщина».

Я пошла на него, и он торопливо продолжал:

— Я сказал себе: «За несколько часов она уже дважды починила тебя, парень. Поскольку жизнь среди Маккензи такова, какова есть, очень неплохо жениться на женщине, которая может остановить кровотечение и вправить сломанную кость». И еще я сказал: «Джейми, парень, если ее прикосновение так приятно на ключице, представь, каково оно будет там, пониже…» — Он нырнул за стул. — Конечно, я подумывал, что это может быть просто результатом четырех месяцев, проведенных в монастыре, без женского общества, но все же та поездка вдвоем сквозь ночь… — Он замолчал, чтобы испустить театральный вздох, удачно увернувшись и не дав мне схватить его за рукав, — с этой дивной широкой задницей, примостившейся у меня между бедер… — Он нырнул, так что мой удар по левому уху не достиг цели, а потом шагнул в сторону, и теперь между нами находился низкий столик, — и с этой твердой, как камень, головой, лупившей меня по груди… — небольшое металлическое украшение отскочило от его собственной головы и со звоном покатилось по полу, — я сказал себе… — К этому моменту Джейми так хохотал, что вынужден был делать перерывы между фразами, чтобы отдышаться, — Джейми… сказал я… хоть она и стерва-сасснек… хоть у нее и язык, как у гадюки… но с такой задницей… какая разница, что у нее ов-в-вечье л-л-лицо?

Я подставила ему подножку и обеими коленками приземлилась ему на живот. Джейми так грохнулся об пол, что затрясся весь дом.

— Ты имеешь в виду, что женился на мне по любви? — потребовала ответа я. Он вскинул брови, одновременно пытаясь вдохнуть.

— Разве… я этого… только что не сказал?

Он одной ручищей облапил мне плечи, а другую запустил под юбку, немилосердно щипая меня за ту часть тела, которую только что восхвалял.

Вернувшись, чтобы забрать корзинку для вышивания, Дженни вплыла в гостиную именно в этот момент и остановилась, с некоторым удивлением глядя на брата.

— А что это ты делаешь, Джейми, мальчик мой? — спросила она, подняв бровь.

— Занимаюсь любовью с собственной женой, — выдохнул он, хватая ртом воздух в промежутках между хихиканьем и борьбой.

— Ну, можно было выбрать более подходящее для этого место, — заявила Дженни, вскидывая и вторую бровь. — На этом полу у тебя вся задница будет в занозах.

Лаллиброх был местом мирным, но очень деятельным. Казалось, что все начинали трудиться с петухами, и все на ферме крутилось и вращалось, как сложный часовой механизм, до самого заката, когда зубцы и колесики, заставлявшие его работать, начинали распадаться и скатывались в темноту в поисках ужина и постели только для того, чтобы утром, как по волшебству, вновь оказаться на своих местах. Каждый мужчина, женщина и ребенок казались настолько важными элементами для бесперебойной работы, что я не могла понять, как они обходились все те годы, что хозяин отсутствовал. Теперь же руки не только Джейми, но и мои были полностью задействованы.

Впервые в жизни я поняла, почему шотландцы сурово осуждают праздность, что казалось мне просто эксцентричностью раньше — или позже, если уж на то пошло. Праздность расценивалась не только как признак морального разложения, но и как публичное оскорбление естественного хода вещей.

Конечно, бывали всякие моменты. Те короткие промежутки времени, слишком быстро заканчивающиеся, когда все, казалось, застывало, и жизнь балансировала на тонком острие — скажем, мгновения между темнотой и светом, когда вокруг тебя одновременно все — и ничего.

Я наслаждалась таким мгновеньем вечером на четвертый день после нашего прибытия на ферму. Сидя на стене позади дома, я видела темно-желтые поля, прилепившие к скале за брохом, и мешанину деревьев на холме, казавшихся черными на фоне жемчужного сияния неба. Предметы далекие и близкие, казалось, находятся на одном расстоянии, а их длинные тени растворяются в надвигающихся сумерках.

Воздух был знобким, предвещая мороз, и я понимала, что пора уходить в дом, но так не хотелось покидать тихую красоту этого места.

Я не замечала Джейми, пока он не набросил мне на плечи теплый плащ. Только ощутив тепло толстой шерсти, я поняла, до чего замерзла.

Руки Джейми обняли меня, и я уютно прижалась к нему, слегка дрожа.

— Я еще из дома увидел, как ты дрожишь, — сказал он, согревая мне руки. — Простудишься, если не будешь беречься.

— А ты? — Я повернулась, чтобы взглянуть на него. Становилось все холоднее, но ему, похоже, было вполне тепло в рубашке и килте, лишь кончик носа слегка покраснел; все-таки это был не благоуханный весенний вечер.

— О, я-то к этому привык. У шотландцев не такая жидкая кровь, как у вас, англичан с синими носами. — Он приподнял мой подбородок и, улыбаясь, чмокнул меня в нос. Я ухватила его за уши и нацелила его голову еще ниже.

Это продолжалось довольно долго, и наши температуры выровнялись к тому времени, как он меня отпустил. Когда я отклонилась назад, балансируя на стене, в моих ушах пела теплая кровь.

Ветер дул сзади и бросал пряди волос мне на лицо. Джейми откинул волосы с плеч, пропуская растрепанные локоны сквозь пальцы, и закатное солнце светило сквозь пряди.

— Когда свет падает сзади, кажется, будто у тебя нимб, — тихо произнес он. — Ангел в золотой короне.

— И ты, — так же тихо ответила я, проводя пальцем по его челюсти, там, где отрастающая борода сверкала янтарем. — Почему ты не сказал мне раньше?

Он понял, что я имела в виду. Одна бровь взлетела вверх, и Джейми улыбнулся. Половина его лица была озарена солнцем, вторая половина оставалась в тени.

— Ну, я же знал, что ты не хотела выходить за меня. И не желал признанием обременять тебя или изображать из себя дурака, когда было очевидно, что ты легла со мной только из уважения к обетам, которые предпочла бы не давать. Я хочу сказать, в первый раз. У меня тоже есть гордость, женщина.

Я протянула руки и прижала его к себе крепко-крепко, так, что он стоял у меня между ногами. Почувствовав, что он замерз, я обхватила его ногами и закутала полами своего плаща. Его руки под защитой ткани обвились вокруг меня, прижав мою щеку к грязному батисту его рубашки.

— Любовь моя, — прошептал он. — О, любовь моя. Я так тебя хочу.

— Это не одно и то же, верно? — спросила я. — В смысле — любить и хотеть.

Он хрипло рассмеялся.

— Чертовски близко, Сасснек. По крайней мере, для меня.

Я чувствовала, как сильно он меня хочет. Джейми внезапно отступил назад и снял меня со стены.

— Куда мы идем? — Мы направлялись прочь от дома, в сторону сараев, стоявших в тени рощицы вязов.

— Поищем сеновал.

Глава 28

Поцелуи и подштанники

Я постепенно находила свое место в именье. Дженни больше не могла совершать долгие походы к коттеджам арендаторов, и я стала посещать их сама. Иногда меня сопровождал мальчик-грум, иногда Джейми или Иэн. Я брала с собой еду и лекарства, ухаживала за больными, советовала, как улучшить здоровье и гигиену, что принималось с различной степенью благодарности.

В самом Лаллиброхе я бродила по дому и угодьям и помогала, где могла, преимущественно в садах. Кроме очаровательного маленького декоративного садика при доме имелся еще сад с травами и большой огород, где выращивали лук-порей, капусту и кабачки.

Джейми был везде: в кабинете с бухгалтерскими книгами, в полях с арендаторами, в конюшнях с Иэном, наверстывая потерянное время.

Мне казалось, что в этом было нечто большее, чем простой долг или интерес. Вскоре нам, возможно, придется уезжать; он хотел все наладить так, чтобы работа продолжалась и без него до тех пор, пока он — пока мы — сможем вернуться навсегда.

Я понимала, что скоро нам придется уходить, но в окружении мирного дома и угодий Лаллиброха, среди веселого общества Дженни, Иэна и маленького Джейми, чувствовала себя так, словно обрела, наконец, дом.

Как-то утром после завтрака Джейми встал из-за стола и объявил, что отправится к верхнему краю долины, чтобы посмотреть на пони, которого продавал Мартин Мэк.

Дженни повернулась к нему от буфета, сведя брови.

— Ты думаешь, это безопасно, Джейми? Весь последний месяц в округе полно английских патрулей.

Он пожал плечами и взял со стула накидку.

— Я буду осторожен.

— Слушай, Джейми, — сказал Иэн, входя в комнату с охапкой дров для камина. — Я хотел спросить — ты не можешь сходить сегодня на мельницу? Джок заходил вчера, говорил, что-то не в порядке с колесом. Я глянул, конечно, но мы с ним не сумели его исправить. Сдается мне, что-то застряло в механизме, но он в основном под водой.

И притопнул своей деревяшкой, улыбнувшись мне.

— Я, благодарение Богу, могу ходить и ездить верхом, а вот плавать не могу, только барахтаюсь да нарезаю круги, как паук о четырех лапах.

Джейми положил накидку на место, усмехнувшись над описанием зятя.

— Не так все плохо, Иэн, если это избавит тебя от целого утра, проведенного в замерзшем пруду. Ага, схожу. — И повернулся ко мне. — Не хочешь прогуляться со мной, Сасснек? Утро прекрасное, можешь взять с собой корзинку. — Он многозначительно иронически посмотрел на мою огромную ивовую корзинку, которую я брала с собой, собирая травы. — Пойду переодену рубашку. Сейчас вернусь. — Он помчался вверх по лестнице, перескакивая сразу через три ступеньки.

Мы с Иэном переглянулись. Если он и сожалел, что подобные подвиги ему теперь не под силу, то хорошо это скрывал, получая удовольствие от избытка жизненных сил Джейми.

— Так здорово, что он вернулся, — признался он.

— Хотела бы я, чтобы мы могли остаться, — огорченно сказала я.

Мягкие карие глаза наполнились тревогой.

— Но вы не собираетесь уходить прямо сейчас?

Я покачала головой.

— Нет, не сейчас. Но придется уйти до того, как выпадет снег. — Джейми решил, что лучше всего нам пойти в Бьюли, центр клана Фрэзеров. Возможно, его дед, лорд Ловат, сможет помочь. Если же нет, он, по крайней мере, поможет нам уйти во Францию.

Иэн успокоенно кивнул.

— А, да. Но у вас еще есть несколько недель.

Стоял дивный осенний день, воздух был душистым, как сидр, небо до того синее, что в нем можно было утонуть. Мы шли медленно, и я могла искать грибы и болтать.

— На следующей неделе — квартальный день, — заметил Джейми. — Будет твое новое платье готово?

— Надеюсь. А что, это праздник?

Он улыбнулся мне и взял корзинку, потому что я наклонилась, чтобы выдернуть корешок пижмы.

— Ну, в своем роде. Конечно, ничего похожего на великие праздники Каллума, но все арендаторы Лаллиброха явятся, чтобы внести плату и выказать уважение новой леди Лаллиброх.

— Думаю, они удивятся, что ты женился на англичанке.

— Я подозреваю, что некоторые папаши очень расстроятся; я ухаживал за девушкой-другой в окрестностях, покуда меня не арестовали и не увезли в форт Вильям.

— Жалеешь, что не женился на местной девушке? — кокетливо спросила я.

— Если ты рассчитываешь, что я отвечу «да», когда ты стоишь рядом с ножом в руках, — заметил он, — то ты куда худшего мнения о моем здравом смысле, чем я думал.

Я бросила нож, которым копала, раскинула руки и остановилась в ожидании. Когда Джейми, наконец, отпустил меня, я наклонилась, чтобы поднять нож и поддразнила его:

— Никак не пойму, как вышло, что ты столько времени оставался девственником? Что уж, все девушки в Лаллиброхе такие простушки?

— Нет, — Джейми прищурился, глядя на утреннее солнце. — В основном из-за моего отца. Мы с ним иногда по вечерам бродили по полям и говорили обо всяком таком. А когда я достаточно вырос, он сказал мне, что всякий мужчина должен отвечать за семя, которое посеет, и что его долг — заботиться о женщине и беречь ее. А если я к такому не готов, то не имею права взваливать на женщину последствия моих поступков.

И он посмотрел в сторону дома. В сторону маленького семейного кладбища у подножья броха, где были похоронены его родители.

— Он говорил, что самое прекрасное в жизни мужчины — лежать рядом с женщиной, которую он любит, — тихо произнес Джейми. Потом улыбнулся мне, и глаза его были такими же синими, как небо у нас над головами. — Он был прав.

Я легко прикоснулась к его лицу и провела пальцами по щеке.

— Довольно жестоко с его стороны, если он предполагал, что ты женишься так поздно.

Джейми ухмыльнулся. Килт развевался вокруг его ног под резким осенним ветром.

— Ну… церковь учит нас, что насилие над собой это грех, да только мой отец говорил: если возникает выбор между тем, изнасиловать ли себя или какую-нибудь несчастную женщину, то достойный мужчина пожертвует собой.

Когда я отсмеялась, то покачала головой и сказала:

— Нет. Нет, я не буду спрашивать. В общем, ты оставался девственником.

— Исключительно по милости Господа и отца, Сасснек. Не помню, чтобы я думал еще о чем-нибудь, кроме девчонок, с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Но как раз тогда меня отправили на воспитание к Дугалу в Биннахд.

— И что, там не было девчонок? — заинтересовалась я. — Мне казалось, что у Дугала есть дочери.

— Ага, есть. Четверо. У двух помладше еще не на что было смотреть, а вот самая старшая — очень даже ничего. На год или два старше меня, зовут Молли. Но что-то не очень ей льстило мое внимание. Я вечно пялился на нее через стол во время ужина, а она посмотрит на меня сверху вниз да и спрашивает, мол, не простуда ли у меня. Потому что если простуда, то, дескать, мне надо отправляться в постель, а если нет, то она будет мне очень обязана, если я закрою рот, потому что ей не особенно хочется любоваться на мои гланды во время еды.

— Кажется, я начинаю понимать, как ты остался девственником, — сказала я, подбирая юбки, чтобы подняться на перелаз. — Но не могли же они все быть такими.

— Нет, — задумчиво произнес он, протягивая мне руку. — Нет, не все. Младшая сестра Молли, Табита, оказалась немного дружелюбнее. — И улыбнулся, вспоминая. — Тибби была первая девчонка, которую я поцеловал. Или правильнее сказать — первая девчонка, которая поцеловала меня. Я тащил за нее два полных ведра молока из коровника в маслодельню и всю дорогу придумывал, как заманю ее за дверь, откуда она не убежит, и там поцелую. Но у меня были заняты обе руки, так что она открыла мне дверь, и кончилось тем, что за дверью оказался я, а Тиб подошла ко мне, схватила меня за уши и поцеловала. И разлила молоко, — добавил он.

— Да уж… Незабываемый первый опыт, — расхохоталась я.

— Сомневаюсь, что я был первым у нее, — ухмыльнулся он. — Она знала обо всем этом куда больше, чем я. Но попрактиковаться нам толком не удалось — через пару дней ее мамаша застукала нас в кладовой. Она только кинула на меня сердитый взгляд и велела Тибби идти накрывать на стол, зато рассказала Дугалу.

Если Дугал Маккензи возмутился, узнав об оскорблении, нанесенном сестре, могу себе представить, что он сделал, защищая дочь.

— Я содрогаюсь, когда думаю об этом, — усмехнулась я.

— Я тоже, — и Джейми действительно содрогнулся. Потом бросил на меня застенчивый взгляд исподлобья.

— Ты ведь знаешь, что юноши иногда просыпаются по утрам с… ну, с… — он покраснел.

— Знаю, — ответила я. — И даже старики двадцати трех лет. Думаешь, я не замечаю? Ты достаточно часто привлекаешь к этому мое внимание.

— М-м-м-м. Ну, и утром после того, как мамаша Тиб нас застукала, я проснулся на рассвете. Мне снилась она — Тиб, конечно, а не мамаша — и я не удивился, когда почувствовал руку на своей штуке. Удивительно было то, что рука не моя.

— И уж конечно, не Тибби?

— Ну… нет. Ее папаши.

— Дугала? Какого…

— Ну, я открыл глаза, и он мне так мило улыбнулся. А потом сел на кровать, и мы славно побеседовали, дядя и племянник, названый отец и названый сын. Он сказал, как ему нравится то, что я у них живу, потому что у него нет сына и все такое. И как его семья меня любит. И как ему не понравится думать, что я могу воспользоваться такими чистыми, невинными чувствами, которые его дочери питают ко мне, и как он, разумеется, рад, что может довериться мне, будто я его собственный сын.

И все то время, что он говорил, а я лежал, он одну руку держал на кинжале, а вторую — на моих прекрасных юных яйцах.

Так что я говорил только «да, дядя» и «нет, дядя», а когда он ушел, я закутался покрепче в одеяло и увидел сон про свиней. И больше не целовался с девчонками, пока мне не исполнилось шестнадцать, и я не уехал в Леох.

Джейми, улыбаясь, посмотрел на меня. Он связал волосы в хвост кожаным шнурком, но короткие пряди, как всегда, торчали у него над головой венчиком, поблескивая медным и золотым в свежем, ясном воздухе. За время нашего путешествия из Леоха и Крэйг на Дуне он загорел, и кожа стала бронзово-золотистой, и весь Джейми напоминал мне осенний лист, весело кружащийся на ветру.

— А ты, моя красавица Сасснек? — ухмыльнулся он. — Падали к твоим ногам глупые мальчишки, или ты была робкой и скромной, как подобает девушке?

— Чуть менее скромной, чем ты, — осторожно произнесла я. — Мне было восемь.

— Иезавель! И кто счастливчик?

— Сын драгомана-переводчика. В Египте. Ему было уже девять.

— Ох, ну ладно, тогда тебя не за что винить. Сбита с пути истинного взрослым мужчиной. И к тому же чертовым язычником.

Внизу показалась мельница, очень живописная. Желтая стена увита багровыми виноградными лозами, ставни открыты, впуская внутрь солнечный свет, и выглядела она очень аккуратно, несмотря на облезшую зеленую краску. Вода весело хлестала через шлюз, а водяное колесо неподвижно замерло в пруду. Даже утки плавали в этом пруду — чирки и златоглазки.

— Посмотри, — остановилась я на вершине холма, положив руку на плечо Джейми. — Разве не прекрасно?

— Будет еще прекраснее, если колесо начнет вращаться, — практично заметил он. Потом взглянул на меня и улыбнулся. — Ага, Сасснек. Это красивое место. Мальчишкой я любил здесь купаться — за излучиной есть широкий пруд.

Мы немного спустились с горы, и сквозь заслон из ив показался пруд. И мальчишки. Их было четверо, они плескались и орали, все четверо голые.

— Б-р-р, — передернулась я, глядя на них. Для осени стояла прекрасная погода, но похолодало достаточно, чтобы радоваться теплой шали. — У меня кровь стынет в жилах, когда я на них смотрю.

— О, — сказал Джейми. — Что ж, дай-ка я тебя согрею.

Он оглянулся на мальчишек в речке, отступил в тень большого дерева, обнял меня за талию и привлек к себе.

— Ты не первая девушка, которую я поцеловал, — тихо произнес он. — Но клянусь, что ты — последняя. — И склонил голову к моему поднятому лицу.

После того, как мельник появился из своей берлоги и нас торопливо представили друг другу, я вернулась на берег пруда, а Джейми выяснял, что произошло. Потом мельник вернулся на мельницу, пытаясь прокрутить жернов изнутри, а Джейми немного постоял, глядя в темные, заросшие водорослями глубины мельничной запруды. Наконец он обреченно пожал плечами и начал раздеваться.

— Ничего не поделаешь, — бросил он мне. — Иэн был прав — что-то застряло в колесе под шлюзом. Мне придется нырять и… — Он услышал, как я ахнула, и повернулся к берегу, где я сидела, прижимая к себе корзинку.

— А что случилось с тобой? — сердито вопросил он. — Что, никогда раньше не видела мужчин в подштанниках?

— Не… не в таких… — с трудом выдавила я из себя несколько членораздельных слов. Предвидя, что придется нырять, он натянул под килт короткое, невообразимо древнее одеяние, сшитое когда-то из красной фланели, а теперь все в заплатках из ослепительного множества разных тканей и расцветок. Определенно эти подштанники принадлежали кому-то, бывшему ростом на несколько дюймов выше Джейми. Они ненадежно держались на его бедрах, а складки эффектно драпировались на плоском животе.

— Твоего деда? — догадалась я, делая безуспешные попытки подавить хихиканье. — Или бабушки?

— Отца, — холодно ответил он, глядя на меня сверху вниз. — Ты же не думаешь, что перед женой и арендаторами я полезу в воду голым, как яйцо?

С немалым достоинством он подобрал одной рукой лишнюю ткань и шагнул в воду.

Добравшись до колеса, Джейми собрал всю свою выдержку, набрал в грудь побольше воздуха и нырнул вниз головой.

Последнее, что я увидела, — это раздувшиеся, как воздушный шар, красные фланелевые подштанники.

Мельник, высунувшись в окно, выкрикивал ободряющие слова и давал советы всякий раз, как мокрая голова Джейми показывалась над водой.

На берегу запруды росло много растений, и я начала ковырять землю палкой в поисках корней мать-и-мачехи, белокопытника, одуванчиков и мыльнянки. Я уже наполнила корзинку до половины, как вдруг за спиной послышалось вежливое покашливанье.

Это была по-настоящему старая леди, во всяком случае, такой она мне показалась. Она опиралась на трость из боярышника, а одета была в наряд, который, похоже, носила еще лет двадцать назад, теперь слишком для нее широкий.

— Хорошего вам утра, — сказала она, кивая головой, как малиновка. На ней был накрахмаленный белый чепец, скрывавший волосы, но несколько седых прядок выбились и висели вдоль щек, напоминавших печеные яблоки.

— Хорошего утра, — отозвалась я и хотела подняться на ноги, но старушка сделала несколько шажков и с поразительным изяществом опустилась на землю рядом со мной. Я понадеялась, что встать она тоже сможет.

— Я… — начала было я, но не успела толком открыть рот, как она прервала меня.

— Ты, конечно, новая леди. А я — мистрисс Макнэб, но все называют меня бабушка Макнэб, потому что мои невестки тоже мистрисс Макнэб. — Она протянула костлявую ручку и придвинула к себе мою корзинку.

— Мать-и-мачеха — ага, хорошо от кашля. — Она поставила корзинку на колени и с видом знатока начала перебирать растения. Я наблюдала за этим со смешанным чувством изумления и раздражения. Наконец, удовлетворенная, она протянула корзинку мне.

— Что ж, ты совсем не глупа для англичанки — заметила старушка. — Во всяком случае, не путаешь тмин с цикутой. — Она бросила взгляд на запруду, где ненадолго появилась голова Джейми, гладкая, как у тюленя, и снова исчезла под водой. — Сдается мне, Лаллиброх женился на тебе не только из-за мордашки.

— Спасибо, — сказала я, решив принять это за комплимент. Глаза старой леди, острые, как иголки, остановились на моем животе.

— Еще без ребеночка? — требовательно спросила она. — Листья малины, вот что тебе нужно. Завари горсточку с шиповником и пей, когда растет луна, от первой четверти до полнолуния.

— О, — растерялась я. — Ну…

— Я хотела попросить твоего мужчину сделать для меня кой-чего, — продолжала между тем старушка. — Но вижу, он немного занят, поэтому скажу тебе.

— Хорошо, — слабым голосом согласилась я, понимая, что помешать ей все равно не смогу.

— Дело в моем внуке, — заявила она, пригвоздив меня к месту взглядом маленьких серых глазок, величиной и блеском похожих на мраморные шарики. — Мой внук Рэбби, вот который. У меня их шестнадцать, и троих зовут Робертом, поэтому один из них — Боб, второй Роб, а малыш — Рэбби.

— Поздравляю, — вежливо отозвалась я.

— Я хочу, чтобы Лаллиброх взял парнишку в грумы, — непреклонно продолжала старушка.

— Ну, я не могу сказать…

— Понимаешь, все дело в его отце, — доверительно наклонилась она ко мне. — Не то чтобы я против суровости: пожалей розгу — испортишь ребенка, я частенько так говорила, и добрый Господь тоже знает, что мальчишкам нужна порка, иначе он не вложил бы в них столько от дьявола. Но если ребенка приходится вытаскивать из очага, а на лице у него синяк с мой кулак, и только за то, что он взял с тарелки лишнюю лепешку, то…

— То есть вы хотите сказать, что отец Рэбби бьет его? — прервала ее я.

Старушка кивнула, довольная моей сообразительностью.

— Ну да. Разве я тебе не об этом толкую? — Она подняла руку. — Конечно, так-то я бы и не вмешивалась. Мужчина растит сына так, как считает нужным, но… в общем, Рэбби вроде как мой любимчик. И не парнишка виноват в том, что его папаша пьянчуга, хоть и не пристало его собственной матери такое говорить. — Она назидательно подняла палец, похожий на прутик. — Не то чтобы отец Роналда не пропускал время от времени лишнюю чарку. Но поднимать руку на меня или детей — нет уж. Во всяком случае, после первой попытки, — задумчиво прибавила она и неожиданно подмигнула мне. Маленькие щечки сделались круглыми и твердыми, как летние яблоки, и я представила себе, какой она, должно быть, была жизнерадостной и хорошенькой девушкой.

— Один раз он меня ударил, — призналась она, — и тогда я выхватила из очага головешку и как следует шарахнула его по голове. — Старушка рассмеялась, раскачиваясь взад-вперед. — Думала, что убила его, и вот уж навылась, держа его голову на коленях. Все думала, что ж я наделала, и как теперь вдова будет кормить двоих детей? Но он оправился, — заключила она деловито, — и с тех пор никогда не поднимал руку ни на меня, ни на детей. Я, знаешь ли, родила тринадцать, — гордо заявила она. — И десятерых вырастила.

— Поздравляю, — искренне сказала я.

— Листья малины, — повторила старушка, доверчиво положив руку мне на колено. — Вот вспомнишь меня, девица: листья малины помогут. А не помогут, приходи ко мне, и я сделаю тебе горькое питье, и оно отправит семя твоего мужа прямо тебе в утробу, и ты раздуешься, как овца с тройней на Пасху.

Я кашлянула, немного покраснев.

— М-м-м… Так вы хотите, чтобы Джейми… то есть я хочу сказать, Лаллиброх, взял вашего внука в дом грумом, чтобы избавить его от отца?

— Ага, так. Он хороший работник, Рэбби, хороший, и Лаллиброх не будет…

Лицо старой леди застыло на полуслове. Я обернулась и тоже застыла. Красные мундиры. Драгуны, шестеро, верхом, осторожно спускались с холма в сторону мельницы.

С потрясающим присутствием духа мистрисс Макнэб вскочила на ноги и снова села прямо на одежду Джейми, скрыв ее под своими широкими юбками.

В запруде раздался плеск воды и учащенное дыхание — Джейми снова вынырнул на поверхность. Я боялась окликнуть его или шевельнуться, чтобы не привлечь внимание драгунов к пруду, но внезапно наступившая мертвая тишина у меня за спиной сказала мне, что он их заметил. Тишину нарушило только одно слово, донесшееся от воды, произнесенное тихо, но очень искренне.

— Merde, — сказал Джейми.

Мы со старой леди сидели неподвижно, с каменными лицами, глядя, как солдаты спускаются с холма. В последний момент, когда они уже повернули на ведущую к мельнице тропинку, она быстро обернулась ко мне и приложила прямой палец к своим сморщенным губам. Я не должна разговаривать и дать им понять, что я англичанка. У меня даже не хватило времени кивнуть ей в ответ. Испачканные в грязи копыта остановились в нескольких футах от нас

— Хорошего вам утра, леди, — начал главный — капрал, но, к моей большой радости, не капрал Хокинс. Кинув быстрый взгляд в их сторону, я поняла, что не видела ни одного из них в форте Вильям, и слегка расслабила пальцы, охватившие ручку корзинки.

— Мы увидели вас сверху, — продолжал драгун, — и подумали — нельзя ли купить здесь мешок муки? — Он поклонился нам обеим вместе, будучи не совсем уверенным, кому адресовать поклон.

Мистрисс Макнэб говорила ледяным тоном, хотя и вежливо.

— Хорошего утра, — ответила она, слегка наклонив голову. — Но если вы приехали за мукой, боюсь, вас ждет разочарование. Колесо не работает. Может, в следующий раз, когда будете здесь проезжать.

—А что случилось? — живо заинтересовался капрал, невысокий молодой человек со здоровым цветом лица. Он подошел к запруде и посмотрел на колесо. Мельник, высунувшийся из окна, чтобы сообщить последние новости о состоянии жернова, увидел его и торопливо скрылся из вида.

Капрал подозвал одного из своих людей. Тот взобрался вверх по склону и поманил еще одного солдата, который послушно наклонился, чтобы капрал смог взобраться ему на спину. Стоя на его спине, капрал обеими руками ухватился за край крытой вереском крыши и, извиваясь, взобрался на нее. Оттуда он мог дотянуться до большого колеса. Так он и сделал и начал раскачивать его двумя руками, потом нагнулся и закричал в окно мельнику, чтобы тот попробовал повернуть жернов.

Я заставила себя отвернуться от шлюза. Не так уж основательно я знакома с принципом действия водяных колес, чтобы знать наверняка, но все равно боялась: если оно вдруг завертится, все, что находится под ним в воде, будет смято в лепешку.

Похоже, это был не безосновательный страх, потому что мистрисс Макнэб резко заговорила со стоящим рядом солдатом.

— Позови своего командира вниз, паренек. Это не принесет ничего хорошего ни мельнице, ни ему самому. Не нужно соваться в дело, если не разбираешься.

— О, нет причин для беспокойства, миссус, — небрежно бросил солдат. — У отца капрала Силверса большая мельница в Гемпшире. То, чего он не знает о водяных колесах, можно запихнуть в башмак.

Мы с мистрисс Макнэб обменялись встревоженными взглядами. Капрал, полазив еще немного вверх и вниз и покачав колесо, спустился к нам. Он сильно вспотел и, прежде чем обратиться к нам, вытер покрасневшее лицо большим, грязным носовым платком.

— Не могу сдвинуть его сверху, а этот болван мельник, похоже, вовсе не говорит по-английски. — Он покосился на прочную трость и скрюченные суставы мистрисс Макнэб, потом посмотрел на меня. — Может, юная леди сможет пойти со мной и поговорить с ним?

Мистрисс Макнэб схватила меня за рукав.

— Вы уж простите мою невестку, сэр. Она малость повредилась головой, потому как ейный последний ребенок родился мертвым. И словечка не сказала за весь год, бедняжка. И оставить ее я не могу, боюсь, что она кинется в воду да и утопится от горя.

Я изо всех сил постаралась изобразить слабоумную. Впрочем, в данный момент это было совсем несложно. Капрал пришел в замешательство.

— О, — сказал он. — Ну да… — Подошел к берегу и, нахмурившись, уставился в воду. Он смотрел в точности, как Джейми час назад, и, очевидно, по той же причине.

— Ничего не поделаешь, Коллинс, — сказал он пожилому солдату. — Придется мне нырнуть и посмотреть, что его держит.

Он снял красный мундир и начал расстегивать манжеты на рубашке.

Мы с мистрисс Макнэб обменялись взглядами, полными ужаса. Может, под мельницей и хватало воздуха, чтобы выжить, однако вот спрятаться там точно было негде.

Я не очень оптимистично подумала, что можно попробовать изобразить эпилептический припадок, но тут огромное колесо заскрипело. Со звуком, напоминающим падающее дерево, оно провернулось на пол-оборота, на мгновенье остановилось и начало уверенно вращаться.

В шлюз весело хлынули сверкающие ручейки.

Капрал прекратил раздеваться и с восхищением посмотрел на колесо.

— Ты только глянь, Коллинс! Интересно, что же его держало?

Словно в ответ, на вершине колеса что-то показалось. Оно свисало с лопасти, с влажных мокрых красных складок капала вода.

Лопасть ударилась о струю, хлещущую в шлюз, предмет свалился, и подштанники отца Джейми величественно поплыли по водам запруды.

Пожилой солдат выудил их палкой и робко протянул командиру, который снял подштанники с палки с видом человека, вынужденного взять в руки дохлую рыбу.

— Хм, — сказал он, крутя это одеяние с критическим видом. — Хотел бы я знать, откуда, черт возьми, это взялось? Видно, накрутилось на ось. Забавно, что иной раз такая мелочь причиняет такие крупные неприятности, верно, Коллинс?

— Да сэр. — Совершенно очевидно, что вояка не считал работу шотландской мельницы такой всепоглощающе интересной, но ответил вежливо.

Покрутив тряпку в руках, капрал пожал плечами и вытер ею грязь с рук.

— Приличный кусок фланели, — произнес он, выжимая подштанники. — Пригодится чистить упряжь. Сувенир, а, Коллинс? — И вежливо поклонившись мистрисс Макнэб и мне, он повернулся к лошади.

Едва драгуны скрылись из вида за вершиной холма, как плеск воды в запруде возвестил о том, что из глубин поднимается поселившийся там водяной дух.

Он был мертвенно-белым, с синеватым оттенком, как мрамор, а зубы так стучали, что я с трудом разобрала его первые слова. Впрочем, он все равно говорил по-гаэльски. Вот мистрисс Макнэб поняла их легко, и у нее челюсть отвисла. Впрочем, она тут же закрыла рот и сделала низкий реверанс вновь возникшему лэрду.

Увидев ее, Джейми резко остановился, вода скромно прикрывала его до бедер. Он глубоко втянул в себя воздух, стиснул зубы, чтобы они не клацали, и стряхнул с плеча ряску.

— Мистрисс Макнэб, — поклонился он престарелой арендаторше.

— Сэр, — поклонилась она в ответ. — Хороший денек, не правда ли?

— Немного п-п-прохладный, — сказал Джейми, кинув на меня взгляд. Я беспомощно пожала плечами.

— Мы так рады видеть вас снова дома, сэр, и надеемся — и мальчики, и я — что скоро вы сможете остаться навсегда.

— Я тоже, — любезно отозвался Джейми и снова мотнул головой, глядя на меня. Я тупо улыбнулась.

Старуха, не обращая внимания на немую сцену, сложила искривленные руки на коленях и с достоинством начала:

— Я хочу попросить вас о небольшой услуге…

— Бабушка Макнэб, — прервал ее Джейми, сделав угрожающий шаг к берегу, — неважно, чего вы хотите, я это сделаю. При условии, что вы вернете мне рубашку раньше, чем некоторые части моего тела отвалятся от холода.

Глава 29

Еще больше искренности

Вечерами, после ужина, мы сидели в гостиной с Дженни и Иэном, дружески болтая обо всем на свете или слушая рассказы Дженни. Однако сегодня вечером наступила моя очередь, и я привела в восторг Дженни и Иэна, рассказав им о мистрисс Макнэб и красных мундирах.

— Господь знает, что мальчишкам нужна порка, иначе он не вложил бы в них столько от дьявола. — То, как я скопировала бабушку Макнэб, их добило.

Дженни вытерла выступившие от хохота слезы.

— Боже, это чистая правда. И она это тоже знает. Сколько их у нее, Иэн? Восемь мальчишек?

Иэн кивнул.

— Ага, по меньшей мере. Я даже не вспомню всех имен. Кажется, рядом всегда была парочка Макнэбов, с которыми можно было подраться, или поплавать, или порыбачить, когда мы с Джейми были мальчишками.

— Так вы росли вместе? — заинтересовалась я. Джейми и Иэн обменялись широкими ухмылками сообщников.

— О, да, мы знакомы, — захохотал Джейми. — Отец Иэна был управляющим Лаллиброхом, точно как Иэн сейчас. Сколько раз во времена моей безрассудной юности мне приходилось стоять плечом к плечу с теперешним мистером Мюрреем и объяснять одному или второму из наших уважаемых отцов, как обманчива бывает внешность… или терпеть крах.

— А уж если приходилось терпеть крах, — подхватил Иэн, — то столько же раз случалось, что я висел на калитке рядом с теперешним мистером Фрэзером, дожидаясь своей очереди, и слушал, как он орет, как резаный.

— Неправда! — негодующе воскликнул Джейми. — Я никогда не орал.

— Можешь называть это, как тебе угодно, Джейми, — заметил его друг, — но это всегда было ужасно громко.

— Да вас обоих было слышно за мили, — вставила Дженни, — и не только ваши вопли. Джейми, например, постоянно спорил, аж до самой калитки.

— Ага, тебе стоило стать юристом, Джейми. Не понимаю, почему я всегда разрешал говорить тебе, — покачивая головой, сказал Иэн. — Ты всегда втягивал нас в большие неприятности, чем те, с которых все начиналось.

Джейми опять захохотал.

— Это ты о брохе?

— Да. — Иэн повернулся ко мне и махнул рукой на запад, где из холма за домом поднималась древняя каменная башня.

— Это был один из лучших споров Джейми, — сказал он, закатывая глаза к потолку. — Он заявил Брайану, что нецивилизованно использовать физическую силу, чтобы сделать свою точку зрения превалирующей. Физические наказания — это варварство, сказал он, и лупить детей — несовременно. Пороть кого-то только потому, что он совершил поступок, с под… — подоплекой, точно! — с подоплекой которого ты не согласен, вовсе не конструктивный способ наказания…

К этому времени мы все хохотали.

— И Брайан все это выслушал? — спросила я.

— О да, — кивнул Иэн. — А я стоял рядом и кивал всякий раз, как Джейми замолкал, чтобы вдохнуть. Когда у него, наконец, кончились все слова, его отец вроде как кашлянул и говорит: «Понятно». Потом отвернулся и стал смотреть в окно, размахивая ремнем и кивая, как будто обдумывает все это. А мы стояли рядом, как сказал Джейми — плечом к плечу, и потели. Потом Брайан повернулся к нам и велел идти за ним следом на конюшни.

— Он дал нам по метле, по щетке и по ведру и показал на брох, — подхватил рассказ Джейми. — Сказал, что я его убедил, и он решил применить к нам более «конструктивный» способ наказания.

Иэн снова закатил глаза к потолку, словно разглядывая грубые камни броха.

— Эта башня высотой в шестьдесят футов, — пояснил он мне, — диаметром тридцать футов, и в ней три этажа. — Он испустил тяжелый вздох. — Мы подмели ее сверху донизу, — добавил он, — а потом выскребли снизу доверху. Это заняло пять дней, и когда я кашляю, я до сих пор ощущаю во рту привкус гнилой овсяной соломы.

— А на третий день ты попытался меня убить, — вспомнил Джейми, — за то, что я втянул тебя в это. — Он потрогал голову. — У меня была здоровая рана над ухом, там, где ты врезал мне метлой.

— О, конечно, — с удовольствием протянул Иэн. — Это произошло как раз тогда, когда ты во второй раз сломал мне нос, так что мы квиты.

— Доверяй Мюррею вести счет, — покачал головой Джейми.

— Давайте посмотрим, — стала загибать я пальцы. — По твоим словам, Фрэзеры упрямы, Кэмпбеллы коварны, Маккензи очаровательны, но хитры, Грэхемы тупы. А Мюрреи?

— На них всегда можно рассчитывать в драке, — хором сказали Джейми и Иэн, и рассмеялись.

— Ты тоже можешь, — отсмеявшись, сказал Джейми. — Главное — надеяться, что они на твоей стороне. — И оба снова закатились смехом.

Дженни неодобрительно покачала головой.

— А ведь мы еще не сделали ни глотка вина, — заметила она, положила шитье и тяжело поднялась на ноги. — Пойдем со мной, Клэр, посмотрим, может, мистрисс Крук напекла печенья к портвейну.

Когда через четверть часа мы возвращались обратно с полным подносом, я услышала голос Иэна:

— Так ты не против, Джейми?

— Против чего?

— Что мы повенчались без твоего согласия — в смысле, Дженни и я.

Дженни, шедшая впереди меня, неожиданно остановилась перед дверью.

С диванчика, где, задрав ноги на пуфик, развалился Джейми, послышалось фырканье.

— Раз уж я не сообщил вам, где нахожусь, и не имел представления о том, когда вернусь — и вернусь ли вообще, вряд ли я могу обвинять вас в том, что вы не подождали.

Я видела профиль Иэна, склонившегося над корзиной с дровами. Его длинноватое, добродушное лицо слегка нахмурилось.

— Ну, я не думал, что это правильно, особенно потому что я калека…

Снова фырканье, погромче.

— Дженни не смогла бы найти себе мужа лучше, даже если б ты потерял обе ноги, да еще и обе руки в придачу, — хрипло сказал Джейми. Бледные щеки Иэна слегка покраснели от смущения. Джейми кашлянул, скинул ноги с пуфа и наклонился, чтобы поднять выпавшую из корзины лучину.

— Раз уж ты такой щепетильный, то как же вы поженились? — спросил он, усмехаясь уголком рта.

— Господи, парень, — воскликнул Иэн, — ты что думаешь, у меня был выбор? Один против Фрэзеров? — Он покачал головой и ухмыльнулся другу. — Она подошла ко мне в поле, когда я пытался починить тележку, с которой соскочило колесо. Я разогнулся, по уши в грязи, и увидел, что она стоит рядом и выглядит, как куст, усыпанный бабочками. Она осмотрела меня с ног до головы и говорит… — он замолчал и поскреб голову. — Ну, не помню уже точно, что именно она говорила, но кончилось это тем, что она меня целует, хоть я и весь перемазанный, и заявляет: «Ну и прекрасно, значит, поженимся на день святого Мартина». — Иэн смиренно развел руками. — Я все еще объяснял ей, почему мы не можем этого сделать, как вдруг смотрю — а я уже стою перед священником и говорю: «Я беру тебя, Дженни… « и даю всякие немыслимые обеты.

Джейми, смеясь, откинулся на спинку диванчика.

— Ага, я знаю это чувство, — подтвердил он. — Чувствуешь себя немного обманщиком, верно?

Иэн улыбнулся, забыв про смущение.

— Верно. Я до сих пор это чувствую, понимаешь? Вдруг увижу Дженни, как она стоит на холме против солнца, или держит малыша Джейми и не видит меня. А я ее вижу и думаю: «Боже, парень, она не может быть твоей, ни в коем случае». — Он покачал головой, каштановые волосы упали на лоб. — А потом она поворачивается ко мне и так улыбается… — Он посмотрел на шурина и ухмыльнулся. — Да ты сам все знаешь. Я же вижу, что у вас с Клэр все точно так же. Она… она особенная, верно?

Джейми кивнул. Улыбка не покинула его лица, но как-то изменилась.

— Ага, — мягко согласился он. — Ага, так и есть.

Запивая печенье портвейном, Иэн и Джейми продолжали вспоминать общее детство и своих отцов. Отец Иэна, Вильям, умер только прошлой весной, так что Иэну пришлось самому управлять поместьем.

— Помнишь, как твой отец пришел раз весной и заставил нас пойти с ним в кузницу и посмотреть, как чинят ось?

— Ага, и никак не мог понять, чего мы вертимся и извиваемся.

— И все спрашивал тебя, может, тебе надо в «укромный уголок»…

Оба так хохотали, что не смогли закончить рассказ, и я посмотрела на Дженни.

— Жабы, — лаконично объяснила она. — У каждого под рубашкой сидело по пять-шесть жаб.

— О Боже! — стонал Иэн. — Когда одна доползла до твоей шеи и выпрыгнула из-под рубашки на горн, я думал, что помру.

— Не понимаю, как в нескольких случаях отец сумел удержаться и не свернуть мне шею, — покачал головой Джейми. — Вообще, это просто удивительно, что я вырос.

Иэн задумчиво посмотрел на собственного отпрыска, который у камина старательно громоздил один деревянный кубик на другой.

— Я вот не знаю, сумею ли, когда придет время, пороть своего сына. Я хочу сказать… ну, он такой маленький. — И беспомощно показал на крепкую фигурку с нежной шейкой, склонившуюся над игрой.

Джейми придирчиво осмотрел тезку.

— Ого, да он будет таким же дьяволенком, как мы с тобой, дай только срок. В конце концов, думаю, даже я выглядел когда-то маленьким и невинным.

— Да, — неожиданно сказала Дженни, которая подошла к мужу с бокалом портвейна. Она потрепала брата по голове. — Ты был таким сладким малышом, Джейми. Помню, как мы с мамой стояли у твоей кроватки. Тебе было не больше двух лет, и ты спал, засунув в рот большой палец, и мы с ней сказали, что еще никогда не видели более очаровательного мальчика. У тебя были пухленькие красные щечки и такие славные рыжие кудряшки.

Очаровательный мальчик сделался интересного розового оттенка и одним глотком осушил свой бокал портвейна, старательно избегая моего взгляда.

— Правда, это длилось недолго, — Дженни сверкнула белыми зубами в слегка зловещей улыбке. — Сколько тебе было, когда тебя впервые выпороли, Джейми? Семь?

— Восемь. — Джейми подбросил в камин еще одно полено. — Иисус, было больно. Двенадцать полновесных ударов по заднице, и ни одного слабого, от начала до конца. Он никогда не бил слабо. — Джейми сел на пятки, потирая нос костяшками пальцев. Щеки его пылали, а глаза блестели.

— Когда все кончилось, то отец отошел немного в сторону и сел на камень, пока я успокаивался. Когда я перестал выть и просто хлюпал носом, он подозвал меня к себе. Вот теперь я вспоминаю все, что он сказал. Может, тебе это пригодится для юного Джейми, Иэн, когда придет его время. — Джейми закрыл глаза, припоминая.

— Он поставил меня между колен, заставил смотреть ему в глаза и сказал: «Это первый раз, Джейми. Мне придется сделать это снова, может, сотню раз, пока ты не вырастешь и не станешь мужчиной». Тут он засмеялся и говорит: «Мой отец тоже меня часто порол, а ты такой же упрямый и настырный, каким был я».

— Он сказал: «Иногда, рискну предположить, я буду пороть тебя с удовольствием, в зависимости от того, что ты натворишь. Чаще — нет. Но я все равно буду это делать. Поэтому запомни, парень. Если задумаешь набедокурить, расплачиваться за это будет твоя задница.» Потом обнял меня и сказал: «Ты храбрый парень, Джейми. Теперь иди в дом, и пусть мама тебя утешит». Я открыл было рот, чтобы возразить, но он меня опередил: «Да, я знаю, что тебе это не нужно. Это нужно ей. Давай иди отсюда». И я пошел в дом, и мама принесла мне хлеб с джемом.

Дженни неожиданно засмеялась.

— Я только что вспомнила, — сказала она — Папа любил рассказывать эту историю, Джейми, как он тебя выпорол и что потом сказал. Он говорил, что, когда отправил тебя в дом, ты спустился с холма до половины, а потом остановился и дождался его. Когда он подошел к тебе, ты посмотрел на него и сказал: «Я хотел спросить, папа — а в этот раз ты порол меня с удовольствием?» И когда он ответил «нет», ты кивнул и говоришь: «Хорошо. Мне тоже что-то не понравилось».

Мы еще немного посмеялись вместе, потом Дженни взглянула на брата, покачивая головой.

— Он обожал эту историю. Папа всегда говорил, что ты принесешь ему погибель, Джейми.

Веселье на лице Джейми увяло, и он стал рассматривать свои большие руки, лежавшие на коленях.

— Ага, — очень тихо произнес он. — Ну, так и получилось, верно?

Дженни и Иэн испуганно переглянулись, а я уставилась на свои колени, не зная толком, что можно сказать.

Какое-то время стояла тишина, только огонь потрескивал в камине.

Потом Дженни, кинув быстрый взгляд на Иэна, поставила бокал и тронула брата за колено.

— Джейми, — сказала она. — Это была не твоя вина.

Он поднял на нее взгляд и безрадостно произнес:

— Нет? А чья же тогда?

Дженни сделала глубокий вдох и сказала:

— Моя.

— Что? — Он изумленно уставился на нее.

Она слегка побледнела, однако не потеряла самообладания.

— Я сказала, что это была моя вина в той же мере, как и любого другого. Потому что… из-за того, что случилось с тобой, Джейми. И с папой.

Он накрыл ее ладонь своей и нежно погладил.

— Не говори глупостей, девочка, — сказал Джейми. — Ты сделала то, что сделала, потому что старалась спасти меня. Ты права — не пойди ты тогда с Рэндаллом, он, скорее всего, убил бы меня прямо там, во дворе.

Дженни всматривалась в лицо брата, встревоженно нахмурив лоб.

— Нет, я не жалею, что увела Рэндалла в дом. Не пожалела бы даже, если б он… нет. Но дело не в этом. — Она снова вдохнула полной грудью, набираясь решимости.

— Когда я привела его в дом, мы сразу пошли в мою комнату… я толком не знала, чего ожидать — я никогда… не была с мужчиной. А он сильно нервничал и все краснел, будто сам был неуверен, и мне это показалось странным. Он толкнул меня на кровать, а сам стоял и потирал… там. Я сначала решила, что здорово ему все повредила коленом, а только я знала на самом деле, что ударила не так уж и сильно. — Она покраснела еще сильнее, украдкой взглянула на Иэна и поспешно перевела взгляд на колени.

— Я понимала, что он старается… старается приготовить себя. И ни за что не хотела показать, что я его боюсь, поэтому села на кровать и уставилась на него. Видимо, это его разозлило, и он велел мне отвернуться. Но я, конечно, не послушалась и продолжала на него смотреть. — Теперь ее лицо цветом напоминало розы у порога. — Он… расстегнулся, и я… ну… начала смеяться.

— Ты сделала… что? — с недоверием переспросил Джейми.

— Засмеялась. Я имею в виду… — и она с вызовом посмотрела на брата, — я же знала, как устроены мужчины. Я и тебя сколько раз видела голым, и Вилли с Иэном. Но он… — тут на губах у Дженни появилась лукавая улыбка, как она ни старалась подавить ее. — Он выглядел так забавно, лицо краснущее, и так отчаянно себя тер, и все равно только наполовину…

Тут Иэн издал странный сдавленный звук, Дженни прикусила губу, но храбро продолжила.

— В общем, ему не понравилось, что я смеюсь, я это заметила, и поэтому стала смеяться еще громче. Вот тут он на меня набросился и разорвал платье. А я дала ему пощечину, и тогда он врезал мне в челюсть, так, что искры из глаз посыпались. Потом он зарычал — по-моему, ему это понравилось, и полез ко мне на кровать. Ну, у меня все же хватило рассудка, чтобы снова засмеяться. И я ударила его коленом и… и стала над ним издеваться. Сказала, что он не мужчина и не может ничего с женщиной. Я…

Тут Дженни совсем низко наклонила голову, и темные кудри упали на пылающие щеки. Теперь она говорила очень тихо, почти шептала.

— Я… я распахнула разорванное платье и начала… дразнить его грудями. Я ему говорила, что он меня боится, потому что не может прикоснуться к женщине, и что он может только забавляться с животными и с мальчишками…

— Дженни… — произнес Джейми, беспомощно качая головой.

Она вскинула голову и посмотрела брату в лицо.

— Да, так я и сделала. Я больше ничего не смогла придумать, зато видела, что он от этого просто бесится и что он… ну, ничего не может. И я уставилась на его бриджи и опять стала смеяться. И тогда он схватил меня за горло и начал душить, а я дернулась и ударилась головой о спинку кровати, и… в общем, когда я очнулась, его уже не было, и тебя тоже.

В дивных синих глазах стояли слезы, когда Дженни схватила Джейми за руки.

— Джейми, ты простишь меня? Я знаю, если б я его не разозлила, он бы не поступил с тобой так, и отец.

— О, Дженни, любимая моя, то cridh, не надо. — Джейми упал перед ней на колени, прижав ее лицо к своему плечу. Иэн выглядел так, словно обратился в камень.

Джейми нежно покачивал всхлипывающую сестру.

— Ш-ш-ш, голубка моя. Ты все сделала правильно, Дженни. Это не твоя вина, а может, и не моя. — Он поглаживал ее по спине. — Послушай, то cridh. Он явился сюда по приказу, чтобы причинить нам вред. И неважно, кого он мог здесь застать, или что мы с тобой сделали. Он собирался устроить неприятности, чтобы поднять округу против англичан в своих собственных целях — и тех людей, кто его нанял.

Дженни перестала плакать и с изумлением уставилась на него.

— Поднять народ против англичан? Но зачем?

Джейми нетерпеливо взмахнул рукой.

— Чтобы выяснить, кто будет поддерживать принца Чарльза, если дело дойдет до Мятежа. Только я тогда не знал, на чьей стороне хозяин Рэндалла. То ли он хочет знать тех, кто пойдет за принцем, чтобы присматривать за ними и, может, забрать себе их собственность, то ли он — ну, наниматель Рэндалла — сам собирается уйти к принцу и хочет, чтобы горцы восстали и были готовы к войне, когда наступит время. Тогда я не знал — а теперь это неважно. — Он погладил сестру по голове.

— Важно только то, что тебе не причинили вреда, а я дома. Скоро я вернусь навсегда, то cridh. Обещаю.

Она поднесла его руку к губам и поцеловала ее с сияющим лицом Потом порылась в кармане, вытащила платок и высморкалась. И только потом посмотрела на Иэна, застывшего рядом. В его глазах были боль и гнев.

Она нежно прикоснулась к его плечу.

— Ты считаешь, что я должна была все тебе рассказать.

Иэн не шевельнулся и не отвел от нее глаз.

— Ага, — спокойно согласился он. — Так я и считаю.

Дженни бросила платок на колени и обняла его обеими руками.

— Иэн, муж мой, я не рассказывала тебе, потому что не хотела потерять еще и тебя. Брат покинул меня, и отец тоже. И я не хотела потерять свое сердце. Потому что ты мне дороже, чем даже дом и семья, любовь моя. — Она криво улыбнулась Джейми. — А это кое о чем говорит.

Дженни умоляюще заглянула в глаза Иэну, и я увидела, как на его лице борются любовь и уязвленная гордость.

Джейми встал и тронул меня за плечо. Мы тихо вышли из комнаты, оставив их вдвоем около умирающего огня.

Ночь стояла ясная, и лунный свет потоками вливался в высокое окно. Я не могла уснуть и думала, что и Джейми не спит из-за луны. Он лежал очень тихо, но по его дыханию я понимала, что он не спит. Джейми повернулся на бок, и я услышала его сдавленное хихиканье.

— Что смешного? — поинтересовалась я. Он повернул ко мне голову.

— О, я разбудил тебя, Сасснек? Прости. Я тут кое-что вспоминал.

— Я не спала. — Я придвинулась ближе. Кровать наверняка делали в те времена, когда вся семья спала на одном матрасе: на громадную перину пошел пух с сотен уток, а передвижение по ней походило на переход через Альпы без компаса. — Так что ты вспоминал? — спросила я, добравшись, наконец, до него.

— А, в основном отца. То, что он говорил мне.

Джейми закинул руки за голову, рассеянно глядя на толстые балки потолка.

— Странно, — произнес он. — Когда отец был жив, я почти не обращал на него внимания. А вот после его смерти то, что он мне говорил, стало сильно на меня действовать. — Он снова хихикнул. — Сейчас я думал о том, как он в последний раз выпорол меня.

— Это было забавно? Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя весьма своеобразное чувство юмора, Джейми? — Я пыталась добраться сквозь одеяла до его руки, но вскоре сдалась. Джейми начал поглаживать меня по спине, я свернулась калачиком и тихонько замурлыкала от удовольствия.

— А твой дядюшка тебя не бил, что ли? — с любопытством спросил Джейми. Я с трудом подавила смех.

— Господи, нет! Он бы от одной мысли пришел в ужас! Дядя Лэмб не верил в порку — он считал, что детей надо убеждать, как взрослых. — Джейми издал горловой шотландский звук, означающий насмешку над такой смехотворной идеей.

— Теперь понятно, откуда столько недостатков в твоем характере, — сказал он, поглаживая мои ягодицы. — Недостаток дисциплины в детстве.

— Это что еще за недостатки в моем характере? — возмутилась я. Лунного света хватало, чтобы разглядеть его ухмылку.

— Хочешь, чтобы я все назвал?

— Нет. — Я ткнула его локтем под ребра. — Расскажи мне лучше про своего отца. Сколько тебе тогда было лет?

— О, тринадцать, может, четырнадцать. Высокий, костлявый, с веснушками. Я уж и не помню, за что он меня тогда выпорол — в то время это чаще случалось из-за того, что я сказал, а не сделал. Все, что я помню — это что мы оба кипели от ярости. Это как раз был один из тех случаев, когда он порол меня с удовольствием. — Джейми притянул меня поближе и обнял. Я гладила его плоский живот и играла с пупком.

— Эй, прекрати, щекотно. Ты хочешь слушать или нет?

— Конечно, хочу. А что мы будем делать, если у нас появятся дети — убеждать их или бить? — При этой мысли сердце у меня заколотилось, хотя не было никаких признаков того, что этот вопрос когда-нибудь перестанет быть чисто теоретическим. Его рука поймала мою, но не убирала от живота.

— Это просто. Ты их будешь убеждать, а когда закончишь, я выведу их на улицу и выпорю.

— А я думала, ты любишь детей.

— Люблю. Отец любил меня, когда я не вел себя, как идиот. И любил меня достаточно, чтобы задавать мне хорошую трепку, когда я был идиотом.

Я перевернулась на живот.

— Ну ладно. Расскажи мне об этом.

Джейми сел и взбил подушки, а потом снова лег и заложил руки за голову.

— Ну, он, как обычно, отправил меня к калитке — он всегда заставлял меня идти первым, чтобы я хорошенько помучился от страха и угрызений совести, пока дожидаюсь его, но в тот раз так разозлился, что пошел сразу же следом за мной. Он перекинул меня через калитку и начал пороть, а я стиснул зубы и поклялся себе, что не издам ни звука — да будь я проклят, если покажу ему, как мне больно! И вот я впивался пальцами в дерево калитки изо всей силы — думаю, даже щепки отлетали — и чувствовал, что лицо у меня побагровело, потому что я удерживал дыхание.

Он втянул в себя воздух, словно в возмещение того дня, и медленно выдохнул.

— Обычно я чувствовал, когда это закончится, но в тот раз он не останавливался. И все, что я мог делать — это держать рот закрытым. Я рычал с каждым ударом и чувствовал, что на глаза наворачиваются слезы, сколько бы я ни моргал, но все равно держался до последнего. — Он лежал открытым до пояса и словно сиял в лунном свете, покрытый множеством серебристых волосков. Я видела, как под грудиной бьется сердце, прямо у меня под рукой.

— Не знаю, как долго это тянулось, — продолжал Джейми. — Скорее всего не особенно, но мне показалось вечностью. Наконец отец остановился и заорал на меня. Он был вне себя от бешенства, и я тоже, так что едва разобрал, что он говорит, но все-таки понял. Он ревел: «Черт тебя побери, Джейми! Ты что, не можешь заплакать? Ты уже вырос, и я не собирался больше тебя бить, но я хочу, чтобы ты как следует завопил прежде, чем я прекращу, просто чтобы я считал, что наконец-то произвел на тебя впечатление!» — Джейми захохотал, и ровное биение сердца нарушилось.

— Я так психанул, что выпрямился, повернулся к нему и заорал: «Ну, так почему же ты сразу об этом не сказал, ты, старый дурак! Ай!» Следующее, что я помню — лежу на земле, уши горят, а челюсть в том месте, где он меня ударил, болит. Отец, задыхаясь, стоял надо мной, волосы и борода дыбом… Он протянул мне руку и помог подняться. Потом потрепал меня по челюсти и сказал, все еще тяжело дыша: «Это за то, что назвал отца дураком Может, это и правда, но очень неуважительно. Пошли, умоемся перед ужином». И больше он меня ни разу не ударил. Кричал на меня — это да, но и я кричал в ответ, и это было по-мужски.

Джейми довольно рассмеялся, и я улыбнулась в тепло его плеча.

— Жаль, что я не знала твоего отца, — произнесла я. — А может, так лучше, — осенило вдруг меня. — Вряд ли ему бы понравилось, что ты женился на англичанке.

Джейми обнял меня еще крепче и натянул одеяло на мои голые плечи.

— Он бы решил, что я, наконец, проявил здравый смысл. — Он погладил меня по голове. — Он бы уважал мой выбор, кто бы это ни был, но ты… — он повернул голову и нежно поцеловал меня в лоб. — Ты бы ему очень понравилась, Сасснек.

И я поняла, что это наивысшая похвала.

Глава 30

Беседы у камина

Если откровения Дженни и вызвали разлад в ее отношениях с Иэном, все, похоже, наладилось. На следующий вечер вскоре после ужина мы сидели в гостиной. Иэн и Джейми в компании графинчика бузинного вина разговаривали в углу о делах фермы, а Дженни, наконец, села и расслабилась, положив отекшие ноги на пуфик. Я пыталась записать некоторые из ее советов, которые она бросала мне через плечо в водовороте домашних дел, и переспрашивала ее о подробностях. Один лист я озаглавила — «Как вывести бородавки». Три железных иголки вымачивайте неделю в кислом эле. убавьте пригоршню кедровой стружки, дайте размокнуть. Когда стружка осядет на дно, смесь готова. Прикладывайте трижды в день, начиная с первого дня первой четверти луны.

«Свечи из пчелиного воска» — назывался следующий. Откачайте мед из пчелиных сот. Уберите мертвых пчел, сколько возможно. Растопите соты с небольшим количеством воды в большом котле. Снимите с поверхности воды пчел, крылья и прочую грязь. Слейте воду, налейте чистую. Помешивайте полчаса, потом дайте устояться. Слейте воду, используйте ее для смазывания. Очищайте водой еще дважды.

Рука начала уставать, а я еще даже не дошла до скручивания фитилей и подвешивания свечей на просушку.

— Дженни, — позвала я, — сколько времени уходит на изготовление свечей, если считать все?

Она положила шитье на колени и задумалась.

— Полдня, чтобы собрать соты; два, чтобы выкачать мед — один, если погода жаркая; день, чтобы очистить воск, если, конечно, он не очень грязный — тогда уходит два дня. Полдня, чтобы накрутить фитилей, полдня, чтобы растопить воск, залить в формы и подвесить сушиться. Считай, на все про все — неделя.

Свет был тусклый, перо брызгало — слишком много для меня после трудного дня. Я подсела к Дженни, восхищаясь крохотной одежкой, которую она вышивала почти невидимыми стежками.

Ее округлившийся живот неожиданно зашевелился — его маленький обитатель переменил положение. Я зачарованно смотрела на это. Мне еще никогда не доводилось находиться так близко к женщине с большим сроком беременности, и я даже не представляла себе, какая бурная деятельность происходит внутри.

— Хочешь потрогать? — предложила Дженни, увидев, как я уставилась на живот.

— Ну…

Она взяла мою руку и решительно положила себе на живот.

— Вот здесь. Подожди немного, он скоро снова будет пинаться. Они не любят, когда лежишь на спине. Начинают беспокоиться и крутиться.

И в самом деле — на удивление сильный толчок подкинул мою руку на несколько дюймов.

— Боже, какой он сильный! — воскликнула я.

— Ага. — Дженни горделиво погладила живот. — Он будет красавчиком, как его братец и папа. — Она улыбнулась Иэну, чье внимание моментально переключилось с достижений у пони на жену и будущего младенца.

— Или даже, как его никчемушный рыжеволосый дядя, — добавила Дженни, повысив голос и слегка подтолкнув меня локтем.

— Эй! — Джейми оторвался от подсчетов и посмотрел вверх. — Вы говорите обо мне?

— Интересно, что его привлекло — «рыжеволосый» или «никчемушный»? — шепнула мне Дженни, еще раз подтолкнув меня локтем. А для Джейми добавила сладким голоском: — Ничего особенного, то cridh. Мы просто размышляли — вдруг новорожденному не повезет, и он будет похож на дядюшку.

Дядюшка ухмыльнулся, пересек комнату и сел на пуфик. Дженни любезно сдвинула ноги в сторону, а потом положила их ему на колени.

— Разотри, пожалуйста, Джейми, — попросила она. — Ты делаешь это лучше, чем Иэн.

Он повиновался, и Дженни откинулась назад, блаженно прикрыв глаза. Крохотная рубашонка упала на живот, который по-прежнему шевелился, словно протестуя. Джейми зачарованно уставился на это, в точности, как я.

— Неприятно, наверное? — спросил он. — Когда кто-то кувыркается у тебя в животе?

Дженни открыла глаза и поморщилась — поперек живота вздулась дуга.

— М-м-м. Иногда мне кажется, что печенка вся сине-черная от ударов. Но в основном это приятное ощущение. Это похоже на… — Она задумалась, потом ухмыльнулась брату. — Трудно описать это мужчине, у тебя нет подходящих частей тела. Не думаю, что могу объяснить тебе, что это такое — вынашивать ребенка. Ты же тоже не сможешь мне объяснить, каково это — когда тебя бьют по яйцам.

— О, это я тебе объясню! — Он быстро сложился пополам, схватился за низ живота, закатил глаза и ужасно, с каким-то бульканьем, застонал.

— Вот так, Иэн? — повернул он голову к табуретке, где хохотал Иэн, прислонивший деревянную ногу к камину.

Дженни поставила изящную ножку брату на грудь и сильно толкнула его.

— Отлично, клоун. Тогда я рада, что у меня их нет.

Джейми выпрямился и откинул волосы с глаз.

— Нет, правда, — с интересом спросил он, — только потому, что у меня нет подходящих частей тела? А Клэр сможешь объяснить? В конце концов, она женщина, хотя еще и не рожала.

Дженни оценивающе посмотрела на мой живот, и я опять ощутила острый укол боли.

— М-м-м, возможно. — Она говорила медленно, обдумывая слова. — Тебе кажется, что кожа на всем теле стала тонкая-претонкая. Ты чувствуешь любое прикосновение, даже одежда трет, и не только живот, но и ноги, и бока, и груди. — Ее руки машинально метнулись к груди и обвели отяжелевшие округлости. — Они становятся тяжелыми и полными… и очень чувствительными, особенно соски. — Маленькие огрубевшие пальцы медленно очертили круг, и я увидела, как соски натянули ткань платья. — И, конечно, ты чувствуешь себя большой и неуклюжей. — Дженни уныло улыбнулась и потерла бедро, которым недавно ударилась об стол. — Занимаешь больше места, чем раньше.

— Но, конечно, — и ее руки легли на живот, словно оберегая его, — здесь ты все чувствуешь особенно сильно. — Она погладила живот так нежно, словно ласкала кожу младенца. Взгляд Иэна следил за тем, как ее руки двигались сверху вниз, снова и снова, разглаживая и разглаживая ткань.

— На раннем сроке это похоже на газы в животе, — засмеялась она и ткнула пальцем ноги в живот брату. — Вот здесь — как маленькие пузырьки внутри живота. Но позже ты начинаешь чувствовать, как ребенок шевелится, и это похоже на рыбку на крючке, когда она дернула — и сорвалась. Ощущаешь быстрый рывок, но это сразу проходит, и ты не уверена, чувствовала что-нибудь или нет. — Словно не соглашаясь с этим описанием, ее невидимый спутник дергался то в одну, то в другую сторону, и живот Дженни колыхался, оттопыриваясь то с одной, то с другой стороны.

— Смотрю, теперь ты уверена, — заметил Джейми, зачарованно следя за этими движениями.

— О да. — Она положила руку на выпуклость, словно пытаясь успокоить малыша. — Понимаешь, они ведь подолгу спят. Иногда даже пугаешься, что они умерли, когда долго не двигаются. Тогда пытаешься их разбудить… — ее рука дернулась от резкого толчка, а потом живот толкнули изнутри и с другой стороны, — и ты счастлива, что он снова пинается. Но дело не только в ребенке. Ты чувствуешь, что вся раздулась, до самого низа. Это не больно-просто ощущаешь себя такой спелой, что можешь лопнуть. Такое чувство, будто к тебе должны прикоснуться, очень легко, везде. — Дженни больше не смотрела на меня. Ее глаза смотрели в глаза мужа, и я поняла, что она больше не помнит ни обо мне, ни о брате. Между ними установилась атмосфера такой тесной близости, словно эта история рассказывается часто-часто, но они никогда от нее не устают.

Голос Дженни стал совсем тихим, а руки снова поднялись к грудям, тяжелым и непокорным под легкой тканью лифа.

— А в последний месяц появляется молоко. Ты чувствуешь, как наполняешься, совсем по чуть-чуть, совсем понемножку каждый раз, как шевелится ребенок. А потом вдруг все становится твердым и круглым. — Она снова прикрыла руками живот. — Это не боль, нет, просто ощущение неподвижности, и твои груди покалывает, как будто они взорвутся, если их немедленно не пососут. — Она закрыла глаза и откинулась назад, поглаживая свой большой живот снова и снова, так ритмично, словно творила какое-то заклинание. Я наблюдала за ней, и мне пришло в голову, что если и существуют на свете ведьмы, так одна из них — точно Дженет Фрэзер.

Дымный воздух комнаты наполнился томлением — чувством, лежащим в основе вожделения, невыносимым стремлением соединяться и созидать. Я могла сосчитать каждый волосок на теле Джейми, даже не глядя на него, и знала, что все они стояли дыбом

Дженни открыла глаза, темные в тени комнаты, и улыбнулась мужу медленной, сочной улыбкой бесконечного обещания.

— А ближе к концу, когда ребенок много шевелится, иногда возникает чувство, словно твой мужчина — в тебе, когда он проникает далеко вглубь тебя и изливает в тебя свое семя. И это походит на то, как глубоко внутри тебя начинаются его толчки, сливающиеся с твоими, только гораздо мощнее. Это прокатывается по всей твоей утробе и заполняет тебя целиком. И тогда дитя успокаивается, и кажется, что ты вобрала внутрь его вместо своего мужчины.

Внезапно она повернулась ко мне, и чары разрушились.

— Понимаешь, именно этого они иногда и хотят, — тихо произнесла она, улыбаясь и глядя мне в глаза. — Они хотят вернуться.

Чуть позже Дженни встала и проплыла к двери, кинув назад взгляд, который потянул за ней Иэна, как магнит к северу. Она задержалась на пороге, оглянувшись на брата, который все еще сидел у камина.

— Присмотришь за огнем, Джейми? — Дженни потянулась, выгнув спину, и изгиб позвоночника вторил странному изгибу ее живота. Иэн, сильно надавливая, провел костяшками пальцев по всей ее спине, заставив ее застонать. И они ушли.

Я тоже потянулась, вскинув вверх руки, и ощутила, как приятно натянулись уставшие мышцы. Руки Джейми пробежались по моим бокам и остановились на бедрах. Я прислонилась к нему и потянула его руки вперед, представив себе, что они охватывают нежный изгиб нерожденного еще ребенка.

Потом повернула голову, чтобы поцеловать его, и заметила в углу кушетки свернувшийся клубочек.

— Посмотри! Они забыли малыша Джейми. — Мальчик обычно спал в кроватке в спальне у родителей. Сегодня он уснул у огня, пока мы разговаривали за бокалом вина, и никто не вспомнил, что его нужно отнести в постель. Мой Джейми повернулся, чтобы посмотреть на него, убирая мои волосы от своего носа.

— Дженни никогда ничего не забывает, — заметил он. — Сдается мне, что они с Иэном сегодня не нуждаются в его обществе. — Его руки протянулись к застежкам на моей юбке. — Пусть остается на месте.

— А если он проснется?

Блуждающие руки добрались уже до расстегнутого края лифа. Джейми вскинул бровь, разглядывая маленького племянника.

— Ну что ж. Когда-то ему все равно нужно учиться, верно? Ты же не хочешь, чтобы он оставался таким же невежественным, каким был его дядюшка. — Он скинул на пол перед камином несколько подушек и опустился на них, потянув меня за собой.

Отблески огня играли на серебристых шрамах его спины, словно он и вправду был железным человеком, в чем я его однажды обвинила — металлический стержень, который проглядывает сквозь прорехи в хрупкой коже. Я провела пальцем по следам, оставленным плетью, и он вздрогнул от этого прикосновения.

— Как по-твоему, Дженни права? — спросила я позже. — Мужчины действительно хотят вернуться? Поэтому вы и занимаетесь с нами любовью?

От его легкого смешка волосы у меня над ухом разлетелись.

— Ну… обычно я в первую очередь думаю не об этом, когда зову тебя в постель, Сасснек. Совсем не об этом. Но все же… — Его руки ласково обхватили мои груди, а губы сомкнулись на соске. — Не могу сказать, что она полностью неправа. Иногда… угу, иногда было бы неплохо снова оказаться внутри, в безопасности и… одному. Полагаю, что мы и сами не знаем, что заставляет нас становиться отцами. Если невозможно вернуться самому, лучшее, что мы можем сделать — вручить этот бесценный дар нашим сыновьям, хотя бы ненадолго…

Вдруг он встряхнулся, как пес, вышедший из воды.

— Не обращай на меня внимания, Сасснек, — пробормотал он. — После бузинного вина я становлюсь сентиментальным.

Глава 31

Квартальный день

В дверь постучали, и вошла Дженни, держа в одной руке сложенное синее платье, а в другой — шляпку. Она критически оглядела брата и кивнула. — Ага, рубашка нормальная. И я немного выпустила по швам твой лучший камзол — ты раздался в плечах с тех пор, как мы виделись в последний раз. — Она склонила голову набок и задумалась. — Ну, выглядишь ты неплохо — во всяком случае, до шеи. Теперь сядь вон там, я займусь твоими волосами, — и показала на табурет у окна.

— Волосами? А что такое с моими волосами? — возмутился Джейми, проводя по ним рукой. Отросшие до плеч, они, как обычно, были схвачены кожаным шнурком, чтобы не падали на глаза.

Не желая тратить времени на пререкания, сестра толкнула его на табурет, развязала шнурок и начала яростно причесывать его двумя щетками в черепаховой оправе.

— Что случилось с твоими волосами? — задала она риторический вопрос. — Ну, во-первых, в них полно колючек. — Дженни осторожно вытащила что-то коричневое и бросила на комод. — И дубовых листьев. Где ты был вчера — рылся под деревьями, как кабан? И они спутаны сильнее, чем моток только что постиранной пряжи…

— Ой!

— Сиди смирно, ruadh. — Сосредоточенно нахмурясь, Дженни взяла расческу и стала разбирать спутанные пряди. Гладкая, сверкающая масса золотисто-каштановых, медных, светло-каштановых и золотистых волос засияла под лучами утреннего солнца, лившимися из окна. Дженни взвесила их на руке, сокрушенно покачивая головой.

— Не могу понять, почему добрый Господь зря потратил такие волосы на мужчину, — заметила она. — Кое-где просто как оленья шкура.

— Красивые, правда? — согласилась я. — Смотри, на макушке они выгорели под солнцем, и теперь там такие очаровательные светлые прядки!

Объект нашего восхищения сверкнул глазами.

— Если вы это сейчас же не прекратите, я побреюсь наголо. — И он протянул руку к комоду, где лежала бритва. Его сестра, проворная, несмотря на беременность, быстро ударила его щеткой по руке. Джейми заорал, и тут же заорал снова, потому что Дженни снова сгребла его волосы в кулак.

— Сиди смирно, — приказала она и начала разделять их на три пряди. — Я сделаю тебе приличную косу, — с удовлетворением объявила она. — И не допущу, чтобы ты ходил перед арендаторами, как дикарь.

Джейми что-то непокорно пробурчал, но под руками сестры смирился. Проворно заправляя пряди, Дженни заплела толстую аккуратную косу, подогнула концы и надежно связала их шнурком. Потом сунула руку в карман, вытащила оттуда синюю шелковую ленту и торжественно завязала ее кольцом.

— Вот так! — заявила она. — Красиво, правда? — Дженни повернулась за подтверждением ко мне, и я не могла не согласиться. Аккуратно причесанные волосы подчеркивали форму головы и лепку лица. Чистый и аккуратный, в белоснежной льняной рубашке и серых бриджах, Джейми выглядел просто прекрасно.

— Особенно ленточка, — с трудом подавила я смешок. — Цвета твоих глаз.

Джейми метнул гневный взгляд на сестру.

— Нет, — отрезал он. — Никаких ленточек. Это не Франция и не двор короля Георга! И мне плевать, пусть она хоть цвета плаща самой Девы Марии — никаких ленточек, Дженет!

— Ох, ну и пожалуйста, бестолочь! Доволен? — Она развязала ленту и отошла назад.

— Так, с тобой все, — удовлетворенно заключила Дженни и обратила острый взгляд синих глаз на меня.

— Хм, — задумчиво постукивала она ногой по полу. Поскольку я прибыла к ним в лохмотьях, пришлось срочно шить мне два новых платья. Одно из домотканой материи, будничное; второе, шелковое, для важных событий вроде сегодняшнего. Я лучше сшивала раны, чем ткани, поэтому помогала резать и скалывать, но фасон и шитье вынужденно доверила Дженни и мистрисс Крук.

Они проделали превосходную работу, и бледно-желтый шелк облегал мою фигуру, как перчатка, глубокие складки ниспадали назад с плеч и перетекали в роскошные сборки широкой юбки.

Неохотно согласившись с моим категорическим отказом носить корсет, они проявили изобретательность и укрепили лиф китовым усом, безжалостно выдранным из старого корсета.

Взгляд Дженни медленно продвигался от моих ног до головы, где и остановился. Она вздохнула и потянулась за щеткой.

— Ты тоже, — приказала она.

Я села с пылающим лицом, избегая взгляда Джейми, пока Дженни осторожно вытаскивала из моих кудрей веточки и листья, складывая их на комод рядом с теми, которые выудила из волос брата. Наконец волосы мои были расчесаны и заколоты наверх, а Дженни сунула руку в карман и вытащила оттуда маленький кружевной чепчик.

— Вот, — сказала она, приколов его к самому верху прически. — Чепец и все такое. Ты выглядишь очень респектабельно, Клэр.

Я посчитала это за комплимент и пробормотала что — то в ответ.

— Драгоценности есть? — осведомилась Дженни. Я покачала головой.

— Боюсь, что нет. Все, что у меня было — это жемчуга, которые Джейми подарил мне на свадьбу, но они… — Учитывая обстоятельства нашего бегства из Леоха, я тогда меньше всего думала о жемчугах.

— О! — воскликнул Джейми, вспомнив что-то. Он порылся в сумке, валявшейся на комоде, и торжественно вытащил оттуда нитку жемчугов.

— Где, скажи на милость, ты их взял? — потрясенно спросила я.

— Муртаг привез, сегодня рано утром, — ответил он. — Пока шел суд, он отправился в Леох и забрал оттуда все, что смог увезти. Подумал, что нам все это потребуется, когда мы уедем. Он искал нас по дороге сюда, но мы-то сначала пошли на… на тот холм.

— Он еще здесь? — спросила я.

Джейми стоял у меня за спиной, застегивая ожерелье.

— О да. Он внизу, метет все, что есть в кухне, и донимает мистрисс Крук.

За исключением песен, за все время нашего знакомства этот жилистый маленький человечек не сказал и трех дюжин слов, и то, что он может кого-то «донимать», казалось мне нелепым. Должно быть, в Лаллиброхе он чувствует себя, как дома, подумала я.

— Да кто он такой, Муртаг? — спросила я. — Ну, кроме того, что он твой крестный. Он ваш родственник?

Джейми и Дженни выглядели удивленными.

— О да, — ответила Дженни. И повернулась к брату. — Он — как это, Джейми? — дядя второго кузена отца?

— Племянник, — поправил тот. — Разве не помнишь? У старого Лео было два сына, и потом…

Я поднесла руки к ушам, и этот жест о чем-то напомнил Дженни. Она всплеснула руками.

— Серьги! — воскликнула она. — Кажется, у меня есть жемчужные серьги, которые подойдут к этому ожерелью! Сейчас принесу. — И умчалась со своей обычной резвостью.

— Почему твоя сестра назвала тебя Рой? — с любопытством спросила я. Джейми завязывал перед зеркалом галстук с обычным выражением лица мужчины, ведущего битву со смертельным врагом — что характерно для всех мужчин, прилаживающих галстуки — но все же разлепил губы и ухмыльнулся.

— А, это. Это не английское имя Рой. Это уменьшительное имя по-гаэльски — цвет моих волос. Слово ruadh означает «рыжий». — Ему пришлось сказать слово по буквам и несколько раз произнести его, пока я уловила хоть какую-то разницу.

— Все равно я слышу «Рой», — покачала я головой. Джейми взял сумку и начал запихивать в нее вещи, которые вывалились, когда он доставал жемчуга. Наткнувшись на спутанную леску, он перевернул сумку над кроватью, и все вывалилось. Джейми начал разбирать вещи, старательно скручивая веревочки и лески, отыскивая рыболовные крючки и втыкая их в специально предназначенную для этого пробку. Я подошла к кровати и обозрела его имущество.

— Никогда не видела столько мусора, — заключила я. — Ты настоящая сорока, Джейми.

— Это не мусор, — уязвленно ответил он. — Мне все эти вещи нужны.

— Ну, допустим, лески и крючки — да. И тетивы для ловушек. Ну, даже пыжи и дробь — ты иногда носишь с собой пистолет. И маленькая змейка, подарок Вилли — это я могу понять. Но камни? Или раковина улитки? Или кусок стекла? И… — я нагнулась, чтобы рассмотреть темную, пушистую массу чего-то. — Что… нет, не может быть! Джейми, ради Бога, зачем ты таскаешь с собой высушенную лапу крота?!

— От ревматизма, понятное дело. — Он выхватил эту штуку у меня из-под носа и запихнул в сумку.

— О, конечно, — согласилась я, с интересом разглядывая его. Его лицо слегка порозовело от смущения. — Должно быть, помогает, ты еще не скрипишь. — Я вытащила из оставшейся кучи маленькую Библию и начала ее листать, пока он прятал свое ценное имущество. — Александр Вильям Родерик Макгрегор, — прочитала я вслух имя, написанное на ней. — Ты говорил, что за тобой должок, Джейми. Что ты имел в виду?

— А, это. — Он сел рядом со мной на кровать, взял у меня маленькую книжицу и аккуратно перелистнул страницы.

— Я говорил тебе, что она принадлежала узнику, умершему в форте Вильям, нет?

— Да.

— Сам я парня не знал, он умер за месяц до того, как меня туда привезли. Но доктор, который мне ее отдал, рассказывал о нем, когда лечил мне спину. Мне показалось, что ему нужно было кому-то об этом рассказать, а поговорить в гарнизоне ему было не с кем. — Джейми закрыл книгу, положил ее на колени и уставился в окно, на веселое ноябрьское солнышко.

Элика Макгрегора, юношу лет восемнадцати, арестовали по обычному тогда обвинению в краже скота. Славный, спокойный юноша, казалось, он должен был отсидеть свой срок и выйти на свободу без происшествий. А за неделю до освобождения его нашли повесившимся в конюшне.

— Доктор сказал, что не было никаких сомнений — он сделал это сам. — Джейми погладил кожаную обложку маленькой книги и провел большим пальцем по переплету. — Но не сказал, что сам по этому поводу думал. Зато сообщил, что за неделю до случившегося с парнем с глазу на глаз поговорил капитан Рэндалл.

Я тяжело сглотнула, внезапно замерзнув, несмотря на солнечное тепло.

— И ты думаешь…

— Нет. — Голос его звучал тихо и спокойно. — Я не думаю. Я знаю, и доктор тоже. И подозреваю, что знал еще и сержант, и поэтому он умер. — Он положил руки на колени, разглядывая свои длинные пальцы. Большие, сильные и умелые — руки фермера, руки воина. Джейми взял маленькую Библию и положил ее в сумку.

— Тебе я скажу, то duinne. Однажды Черный Джек Рэндалл умрет у меня на руках. И когда он умрет, я отправлю эту книгу матери Элика Макгрегора с известием, что ее сын отомщен.

Напряжение отпустило, когда в комнате появилась Дженни, совершенно восхитительная в синем шелке и кружевном чепце. В руках она держала большую шкатулку, обтянутую потертым красным сафьяном.

— Джейми, Карренсы пришли, и Вилли Мюррей, и Джеффри. Тебе лучше спуститься и позавтракать с ними. Я подала свежие булочки и селедку, а мистрисс Крук печет пирожные с джемом.

— О да. Клэр, спускайся, когда будешь готова. — Он поспешно поднялся, поцеловал меня быстро, но от души, и исчез. Его башмаки быстро прогрохотали по первому лестничному пролету, но замедлились на втором — он перешел на степенный шаг, подобающий лэрду.

Дженни улыбнулась ему вслед и переключилась на меня. Она поставила шкатулку на кровать, откинула крышку, и я увидела перепутавшиеся драгоценности и безделушки.

Странно было это видеть — совсем не похоже на аккуратную, любящую порядок Дженни Мюррей, которая железной рукой вела хозяйство от рассвета до заката, не допуская никаких сбоев.

Дженни запустила палец в сверкающую груду, потом, словно угадав мои мысли, подняла на меня глаза и улыбнулась.

— Я понимаю, что однажды мне придется привести это в порядок. Но когда я была маленькой, мама разрешала мне иногда рыться в шкатулке, и это походило на поиски волшебного сокровища — никогда не знаешь, что вытащишь. Мне почему-то кажется, что, если навести здесь порядок, то волшебство исчезнет. Глупо, правда?

— Нет, — улыбнулась я в ответ. — Вовсе нет.

Мы неторопливо копались в шкатулке, хранившей заветные побрякушки четырех поколений женщин.

— Вот это принадлежало бабушке Фрэзер, — вытащила Дженни резную серебряную брошь в форме полумесяца с единственным маленьким бриллиантиком, сверкавшим на верхушке, как звезда.

— А это… — она держала в руках изящный золотой ободок с рубином, окруженном бриллиантами, — это мое обручальное кольцо. Иэн потратил на него половину заработка за год, хотя я и сказала, что это глупо. — Нежность в ее лице подсказывала мне, что уж кем-кем, а глупцом она Иэна за это не считала. Дженни потерла камень о платье и еще раз полюбовалась им, прежде чем вернуть кольцо в шкатулку.

— Я буду так счастлива, когда ребенок родится, — призналась она, поморщившись и погладив круглый живот. — Пальцы так опухли, что по утрам я с трудом справляюсь со шнуровкой, а про кольца и вовсе забыла.

Тут я уловила странный неметаллический блеск в глубине шкатулки, и показала туда.

— А это что такое?

— О, это… — Дженни снова сунула руку в шкатулку. — Я их никогда не надевала — они мне не идут. А вот ты попробуй — ты высокая и с королевской осанкой, как моя мама. Понимаешь, они принадлежали ей.

Это была пара браслетов, сделанных из изогнутых, почти круглых клыков дикого вепря, тщательно отполированных, с серебряными наконечниками, украшенными гравировкой — цветами.

— Боже, они великолепны! Я никогда не видела ничего настолько… настолько восхитительно варварского!

Дженни развеселилась.

— Ага, они такие. Кто-то подарил их маме на свадьбу, но она не призналась, кто. Отец любил ее поддразнивать неизвестным поклонником, но она и ему ничего не сказала, только улыбалась, как кошка, наевшаяся сливок. На-ка, примерь.

Кость холодно и тяжело легла на руку. Я не удержалась и погладила таинственную желтоватую поверхность, покрытую от времени паутинкой трещин.

— Ага, они тебе идут, — объявила Дженни. — И очень подходят к желтому платью. А вот и серьги — надевай и пошли вниз.

Муртаг сидел за кухонным столом, усердно поедая ветчину, насаженную на конец кинжала. Проходя мимо него с большим плоским блюдом, мистрисс Крук проворно наклонилась и бросила еще три горячих лепешки ему на тарелку, даже не замедлив шага.

Дженни посмотрела через плечо Муртага на стремительно пустеющую тарелку.

— Ни в чем себе не отказывай, приятель, — бросила она. — В конце концов, в загоне есть и еще один кабанчик.

— Жалеешь родственнику кусок хлеба? — спросил он, не прекращая жевать.

— Я? — Дженни уперлась руками в бока. — Боже, нет! Да ты и съел-то пока всего четыре порции. Мистрисс Крук, — окликнула она выходившую из кухни экономку, — когда допечете лепешки, обеспечьте этого голодающего большой миской овсянки, чтобы проконопатить все щели. Вы же понимаете, мы не хотим, чтобы он свалился в обморок прямо на пороге.

Тут Муртаг увидел в дверях меня и тут же подавился куском ветчины.

— М-м-мх-м, — промычал он вместо приветствия, пока Дженни колотила его по спине.

— Я тоже рада тебя видеть, — улыбнулась я, садясь напротив. — Кстати, спасибо тебе.

— М-м-мх-м? — половина лепешки, политой медом, заглушила вопрос.

— За то, что привез мои вещи из замка.

— М-мп. — Он небрежно отмахнулся от моих благодарностей, и его рука как бы сама собой потянулась к блюду с маслом. — Я еще привез тебе твои растения и все такое, — мотнул он головой в сторону окна. — Там, во дворе, в моих седельных сумках.

— Ты привез мой медицинский ящик? Это потрясающе! — Я пришла в восторг. Некоторые лекарственные растения были весьма редкими, и не так просто было бы снова их найти и правильно приготовить. — Но как тебе это удалось? — Придя в себя после суда над ведьмами, я часто задумывалась о том, как обитатели замка восприняли мой арест и побег. — Надеюсь, сложностей не возникло?

— О нет. — Он снова откусил сразу половину лепешки, но на этот раз дождался, пока все спокойно пройдет по пищеводу, и только потом ответил. — Мистрисс Фитц отложила их в сторону, как бы сразу упаковала. Я, понимаешь, сначала зашел к ней, потому что кто знает, какой прием меня там ожидал?

— Очень разумно. Не думаю, чтобы мистрисс Фитц начала визжать, увидев тебя, — согласилась я. Лепешки исходили паром и пахли просто божественно. Я протянула к ним руку, и браслеты на запястье звякнули. Я заметила, что Муртаг смотрит на них, и поправила их, чтобы он как следует разглядел серебряные наконечники с гравировкой.

— Прелесть, правда? — спросила я. — Дженни говорит, они принадлежали ее матери.

Взгляд Муртага переместился к миске с овсянкой, которую мистрисс Крук бесцеремонно бухнула ему под нос.

— Тебе идут, — пробормотал он. И тут же вернулся к предыдущей теме. — Нет. Она бы не стала звать на помощь. Я хорошо знавал Гленну Фитцгиббонс раньше.

— О, так она твоя старая-старая любовь? — поддразнила я его, искренне наслаждаясь нелепой мыслью о том, как он сплетается в страстном объятии с необъятной мистрисс Фитц.

Муртаг холодно посмотрел на меня, оторвавшись от овсянки.

— Ничего подобного, и спасибо за то, что впредь ты будешь говорить об этой леди прилично. Ее муж был братом моей матери. И чтоб ты знала, она очень переживала из-за тебя.

Я, сконфузившись, опустила глаза и потянулась за медом, чтобы спрятать смущение. Каменный кувшин стоял в горшке с горячей водой, чтобы мед не застывал, и к нему было очень приятно прикасаться.

— Извини, — сказала я, поливая сладкой золотой жидкостью лепешку и следя, чтобы мед не потек мимо. — Интересно, что она почувствовала, когда., когда я…

— Они сначала не поняли, что тебя нет, — сурово ответил маленький человечек, делая вид, что не заметил моих извинений. — Когда ты не пришла к ужину, они решили, что ты задержалась в полях, а потом ушла к себе, не поев. И дверь у тебя была закрыта. А на следующий день, когда поднялся шум, что, мол, мистрисс Дункан взяли, никому и в голову не пришло поискать тебя. О тебе не упоминали, только о ней, и среди всех треволнений о тебе и не вспомнили.

Я задумчиво кивнула. Никто бы меня и не хватился, разве только кому-нибудь потребовалось бы лечение: когда Джейми не было, большую часть времени я проводила в библиотеке Каллума.

— А Каллум? — спросила я. Это не было праздным любопытством. Вдруг он и вправду спланировал все это, как думала Гейлис?

Муртаг пожал плечами. Он внимательно осмотрел стол в поисках еще какой-нибудь еды, не нашел ничего, привлекающего внимание, и откинулся на стуле, сложив руки на тощем животе.

— Когда он услышал новости из деревни, велел тут же запереть ворота и запретил уходить из замка. Боялся, что еще кого-нибудь схватят под шумок. — Муртаг еще немного откинулся назад, с любопытством изучая меня. — Мистрисс Фитц на следующий день пыталась тебя отыскать. Она говорила, что расспрашивала всех служанок, не видали ли они тебя. Никто не видел, но одна девушка сказала, что ты, наверное, пошла в деревню и осталась там переночевать.

Одна девушка, цинично подумала я. Та самая, которая чертовски хорошо знала, где я.

Муртаг отрыгнул, не побеспокоившись заглушить звук.

— Я слышал, что мистрисс Фитц перевернула замок вверх дном, и заставила Каллума послать человека в деревню, когда поняла, что в замке тебя нет. А уж когда узнали, что случилось… — Слабая улыбка озарило темное лицо. — Всего она мне не рассказывала, но я и сам догадался. Она устроила Самому веселую жизнь, пилила его, настаивала, чтобы он послал людей и с оружием в руках освободил тебя — и все без толку. Он тоже спорил, и доказывал, что уже ничего не может сделать, что теперь все в руках инквизиторов, и то, и другое… Верно, на это стоило посмотреть, — задумчиво протянул Муртаг, — как они кидались один на другого.

И, похоже, ни один не победил и не сдался. Нед Гован, со своим юридическим даром идти на компромисс, нашел выход, предложив самому отправиться на суд, не как представителю лэрда, а как независимому адвокату.

Я сделала глубокий вдох, боясь задать следующий вопрос Я изо всех сил старалась забыть те последние мгновенья на берегу озера, но от воспоминаний о Гейлис Дункан избавиться не могла. Женщина-убийца, откровенно безумная, но при этом отважная и прочно связанная со мной — отрицать это невозможно, как бы я ни относилась к самой Гейлис.

— А… мистрисс Дункан? — тихо спросила я. Муртаг помолчал, поскреб заросшую щетиной щеку, потом подобрал указательным пальцем каплю меда с тарелки.

— В тюрьме, — коротко ответил он. — Пока дитя не родится.

— В тюрьме? Ты не имеешь в виду… не в яме для воров? — Мысль о том, что кто-то, уж не говоря о беременной женщине, может провести недели или даже месяцы в ледяной тьме, ужасала. Я сцепила на коленях руки, и костяные браслеты тихонько звякнули.

Муртаг покачал головой, все еще не глядя на меня.

— Не-а. В замке. Каллум будет держать ее под стражей, пока не придет время отправлять ее обратно к инквизиторам. — Вот теперь он посмотрел на меня, и во взгляде мелькнуло сочувствие. — Не изводи себя. Мистрисс Фитц позаботится о ней — и о сосунке, когда он родится. Она найдет ему хороший дом.

Эта мысль хоть чуть-чуть утешала. Если бы у меня был младенец, я бы доверила его мистрисс Фитц.

— А она поверила, что я ведьма — в смысле, мистрисс Фитц? — с любопытством спросила я.

Муртаг фыркнул.

— Не видывал я еще старухи, чтоб верила в ведьм, да и молодых тоже. Только мужчины считают, что в женщинах кроется магия и они могут сглазить, а по правде это просто природа этих созданий.

— Кажется, я начинаю понимать, почему ты так и не женился, — улыбнулась я.

— В самом деле? — Он резко отодвинул стул и встал, натягивая на плечи плед. — Ухожу. Мое уважение лэрду, — обратился он к Дженни, только что появившейся из холла, где она встречала арендаторов. — Думаю, он будет очень занят.

Дженни протянула ему большой холщовый мешок, завязанный узлом; видимо, набитый продуктами на неделю.

— Слегка перекусить по дороге домой, — засияла она ямочками на щеках. — Может, хватит хотя бы, чтобы ты успел отойти от дома.

Он деловито запихал узел себе под кушак и кивнул, поворачиваясь к дверям.

— Ага. А если не хватит, увидишь, как над холмом собираются вороны, чтоб поклевать мои косточки.

— Много они наклюют, — насмешливо отозвалась Дженни, измерив взглядом его костлявую фигуру. — На метле и то больше мяса.

Лицо Муртага не изменило выражения, но в глазах промелькнула веселая искорка.

— О, правда? — сказал он. — Так я скажу тебе, девочка… — Голоса постепенно удалялись в холл, смешиваясь в дружеских подколках и насмешках, и наконец вовсе затихли.

Я еще немного посидела за столом, лениво поглаживая теплые костяные браслеты Эллен Маккензи. Вдалеке хлопнула дверь, я встряхнулась и встала, чтобы занять свое место леди Лаллиброх.

Главный дом, всегда бывший деловитым местом, в квартальный день просто кипел деятельностью. Арендаторы приходили весь день. Многие заходили, отдавали арендную плату и уходили, но некоторые оставались до вечера, бродили по поместью, навещали друзей, подкреплялись в общей комнате. Дженни, цветущая в своем синем шелке, и мистрисс Крук, церемонная в накрахмаленном белом льне, метались между кухней и комнатой и следили за двумя служанками, которые шатались под тяжестью огромных блюд, нагруженных овсяными лепешками, фруктовыми пирожными, рассыпчатым печеньем и другими сластями.

Джейми, церемонно представив меня арендаторам в столовой и общей комнате, удалился с Иэном в кабинет, чтобы принимать их поодиночке, обсуждать нужды весеннего сева, консультировать их по поводу продажи шерсти и зерна, записывать, что происходит в поместье, и приводить дела в порядок на следующую четверть года.

Я весело порхала по дому, беседовала с арендаторами, помогала с закусками, если возникала такая необходимость, а иногда отходила на задний план и наблюдала за приходящими и уходящими.

Вспомнив обещание, которое Джейми дал старушке на мельничной запруде, я с любопытством ожидала появления Роналда Макнэба.

Он прибыл вскоре после полудня верхом на хлипконогой низкорослой лошадке. Сзади за его пояс цеплялся маленький мальчик. Я наблюдала за ними из двери общей комнаты, гадая, насколько точным было описание, данное его матерью.

Мне показалось, что «пьянчуга» было некоторым преувеличением, но в общем облик, нарисованный бабушкой Макнэб, оказался верным. Волосы Роналда Макнэба, длинные и засаленные, были небрежно связаны сзади шнурком, а воротничок и манжеты посерели от грязи. Он определенно был на год-два младше Джейми, но выглядел на все пятнадцать старше, щеки заплыли жиром, маленькие, налитые кровью серые глазки смотрели тупо.

Ребенок тоже был неряшливый и испачканный, но, что с моей точки зрения было еще хуже, он робко шел вслед за отцом, не отрывая глаз от пола, и весь сжался, когда Роналд повернулся и резко заговорил с ним. Джейми, вышедший из дверей кабинета, тоже это увидел. Он обменялся сердитыми взглядами с Дженни, которая по его просьбе несла в кабинет графин с вином.

Она небрежно кивнула и протянула графин брату. Потом решительно взяла мальчика за руку и повела за собой на кухню, приговаривая:

— Пойдем со мной, паренек. Думаю, там тебя дожидается вкусное печенье. А может, лучше кусочек фруктового пирожного?

Джейми официально кивнул Роналду Макнэбу и посторонился, пропуская того в кабинет. Закрывая дверь, Джейми перехватил мой взгляд и мотнул головой в сторону кухни. Я кивнула в ответ и пошла следом за Дженни и малышом Рэбби.

Они мило беседовали с мистрисс Крук, переливавшей пунш из большого котла в чашу. Она плеснула немного пунша в деревянную чашку и протянула ее мальчику. Тот отпрянул, с подозрением глядя на нее, но чашку все же взял. Дженни продолжала щебетать о чем-то, накладывая еду на тарелки, но в ответ слышала только бурчание. И все-таки полудикое создание немного расслабилось.

— Рубашка у тебя грязновата, паренек, — заметила Дженни, наклонившись и отгибая воротничок. — Сними-ка ее, я быстренько постираю, пока ты здесь.

«Грязновата» — очень слабо сказано, но мальчик тут же попятился. Я стояла у него за спиной и по сигналу Дженни схватила его за руки, чтобы он не сбежал.

Он лягался и орал, но Дженни и мистрисс Крук тоже насели на него, и втроем мы сумели задрать вонючую рубашку.

— Ах. — Дженни резко втянула в себя воздух. Она крепко держала мальчика за руку, и мы хорошо видели его худенькую спину. Рубцы и струпья покрывали ее всю, одни совсем свежие, другие уже зажившие, так что от них остались только следы на торчащих ребрах. Дженни решительно взяла его за шею и, ласково что-то приговаривая, сняла рубашку совсем. Потом мотнула головой в сторону холла, глядя на меня.

— Скажи ему.

Я постучалась в дверь кабинета, держа в руках тарелку с политыми медом овсяными лепешками. Джейми приглушенно пробормотал что-то, я открыла дверь и вошла.

Должно быть, выражение моего лица, когда я протягивала тарелку Макнэбу, было достаточно убедительным, потому что мне не пришлось обращаться к Джейми с просьбой поговорить наедине. Он вдумчиво посмотрел на меня и повернулся к арендатору.

— Ну что ж, Ронни, насчет земли под посевы все понятно. Но я хочу поговорить с тобой еще кое о чем. Насколько я понимаю, у тебя есть сын по имени Рэбби, а мне нужен мальчик именно такого сложения, чтобы помогать в конюшнях. Ты не хочешь отправить его ко мне? — Длинные пальцы Джейми крутили гусиное перо. Иэн, сидевший за отдельным маленьким столиком, положил подбородок на кулаки и с откровенным интересом смотрел на Макнэба.

Макнэб воинственно уставился на них. Я решила, что он испытывает раздражение и негодование человека, который не пьян, но очень хочет напиться.

— Нет, мне нужен этот мальчишка, — грубо отозвался он.

— Хм. — Джейми откинулся на спинку стула и сложил руки на животе. — Понятно, что я буду платить тебе за его услуги.

Мужчина заворчал и заерзал на стуле.

— Что, мамаша моя приходила, а? Сказал нет, и все тут. Это мой сын, и я буду с ним обращаться так, как хочу. А я хочу, чтоб он дома сидел.

Джейми задумчиво посмотрел на Макнэба, но спорить не стал и вернулся к бухгалтерским книгам.

Ближе к вечеру, когда все арендаторы перебрались поближе к теплу кухни и общей комнаты, чтобы еще раз подкрепиться перед уходом, я заметила в окно Джейми. Он неторопливо направлялся к коровнику, дружески положив руку на плечо грязнуле Макнэбу. Парочка исчезла за сараем, видимо, посмотреть на что-то, представляющее сельскохозяйственный интерес, и появилась вновь через несколько минут, теперь шагая к дому.

Рука Джейми по-прежнему лежала на плечах арендатора, но теперь, похоже, поддерживая его. Лицо Макнэба приобрело нездоровый землистый оттенок и покрылось потом, шел он очень медленно и определенно был не в состоянии держаться прямо.

— Ну вот и хорошо, — весело говорил Джейми, когда они оказались в пределах слышимости. — Думаю, твоя миссус обрадуется лишним денежкам, а, Роналд? А, вот и твой конь — отличное животное, правда?

Побитая молью низкорослая лошадка, которая при везла Макнэбов на ферму, едва волоча ноги, как раз вышла со двора, где наслаждалась гостеприимством поместья. Изо рта у нее до сих пор свисал клок сена, изредка шевелившийся, когда животное начинало жевать.

Джейми подставил ему руку, чтобы он смог опереться на нее ногой и забраться в седло — судя по всему, эта помощь была необходима. Макнэб ничего не ответил и даже не помахал Джейми рукой в ответ на доброжелательное «удачи» и «счастливой дороги», только оцепенело кивнул и покинул двор шагом, вроде бы сосредоточившись на какой-то тайной проблеме, поглотившей все его внимание.

Джейми стоял, прислонившись к стене и обмениваясь любезностями с другими арендаторами, тоже отправлявшимися по домам, до тех пор, пока неопрятная фигура Макнэба не исчезла из вида за гребнем холма. Тогда он отлепился от стены, вгляделся в дорогу и свистнул. Маленькая фигурка в рваной, но чистой рубашке и запятнанном килте выползла из-под телеги с сеном.

— Ну что ж, юный Рэбби, — добродушно сказал Джейми. — Похоже, твой отец все-таки позволил тебе стать мальчиком при конюшне. Я уверен, что ты будешь усердно трудиться к его чести.

Круглые, налитые страхом глаза смотрели с грязного личика, и мальчик не произнес ни слова, пока Джейми не взял его за плечо и не повернул к колоде с водой.

— В кухне тебя ждет ужин, парень. Пойди сначала помойся: мистрисс Крук — женщина деловая. О, и, Рэбби… — он наклонился и зашептал мальчику на ухо, — не забудь про уши, а то она их тебе сама вымоет. Мои она сегодня утром так скребла! — Он приставил руки сзади к ушам и помахал ими в сторону мальчика. Тот робко улыбнулся и помчался к колоде.

— Я рада, что у тебя все получилось, — взяла я Джейми за руку, направляясь на ужин. — Я имею в виду, с малышом Рэбби Макнэбом. Кстати, а как ты это сделал?

Он пожал плечами.

— Завел Роналда за сарай и врезал ему пару раз кулаком по мягким местам. И спросил, с чем он предпочтет расстаться — с сыном или с печенью. — Джейми посмотрел на меня и нахмурился. — Это, конечно, неправильно, но я больше ничего не смог придумать. И не хотел, чтобы парнишка возвращался с ним домой. Дело не только в том, что я обещал его бабушке. Дженни рассказала мне о его спине. — Он помялся. — Тебе я скажу, Сасснек. Отец лупил меня так часто, как считал нужным, и намного чаще, чем казалось нужным мне. Но я не сжимался от страха, когда он заговаривал со мной. И я не думаю, что Рэбби когда-нибудь будет лежать в постели со своей женой и, смеясь, рассказывать ей об этом.

Джейми свел плечи тем странным полупожатием, которого я не видела у него уже несколько месяцев.

— Он по-своему прав: это его сын, и он может поступать с ним, как хочет. А я не Бог, только лэрд, а это намного меньше. И все же… — Он посмотрел на меня с кривой усмешкой. — Между справедливостью и жестокостью чертовски тонкая грань, Сасснек. И я надеюсь только, что оказался на правильной стороне.

Я обняла его.

— Ты правильно поступил, Джейми.

— Ты правда так думаешь?

— Да.

Мы, обнявшись, шли домой. В закатном солнце побеленные известкой строения светились янтарем. Мы не зашли в дом Вместо этого Джейми повлек меня на невысокую горку за домом. Там, усевшись на стену, мы видели все фермерские угодья, раскинувшиеся перед нами.

Я положила голову на плечо Джейми и вздохнула. Он в ответ нежно сжал меня.

— Это то, для чего ты был рожден, правда, Джейми?

— Возможно, Сасснек. — Он посмотрел на поля, на строения, потом посмотрел на меня, и его губы расплылись в улыбке. — А ты, моя Сасснек? Для чего родилась ты? Чтобы стать леди Лаллиброх или чтобы ночевать в полях, как цыганка? Быть целительницей, или женой профессора, или женщиной преступника вне закона?

— Я родилась для тебя, — просто ответила я и протянула к нему руки.

— Знаешь, — сказал он, — ты никогда этого не говорила.

— Ты тоже.

— Я говорил. На следующий день после того, как мы сюда пришли. Я сказал, что хочу тебя больше всего на свете.

— А я ответила, что любить и хотеть не обязательно одно и то же, — парировала я.

Он засмеялся.

— Возможно, ты и права, Сасснек. — Откинул волосы с моего лица и поцеловал меня в лоб. — Я захотел тебя с первой минуты, как увидел — но полюбил, когда ты рыдала у меня в объятиях и позволила мне утешить тебя, в тот первый раз в Леохе.

Солнце опускалось за темные сосны, на небе показались первые звезды. Была середина ноября, и вечерний воздух был холоден, хотя дни еще оставались прекрасными. Стоя у стены, Джейми наклонил голову и уперся лбом в мой лоб.

— Ты первая.

— Нет, ты.

— Почему?

— Я боюсь.

— Чего ты боишься, моя Сасснек?

На поля накатывалась тьма, заполняла землю и поднималась все выше, готовая встретить ночь. Свет тонкого серпика луны выделял линии лба и носа и перечеркивал лучиком его лицо.

— Боюсь, если начну, то уже не смогу остановиться.

Он бросил взгляд на горизонт, где лунный, низко висящий серпик уже карабкался выше в небо.

— Скоро зима, и ночи будут длинными, то duinne.

Он перегнулся через стену, и я ступила в его объятия, ощущая жар его тела и биение сердца.

— Я люблю тебя.

Глава 32

Тяжелые роды

Через несколько дней, на закате, я на холме за домом выкапывала клубни хохлатки. Услышав шуршание шагов по траве, я обернулась, думая, что Дженни или мистрисс Крук пришли звать меня на ужин. Однако это был Джейми, все еще в рубашке, завязанной между ног на узел, чтобы не мешала работать в поле; влажные после мытья волосы торчали во все стороны. Он подошел сзади и обнял меня, положив подбородок мне на плечо. Мы вместе смотрели, как солнце, облачившись в золото и пурпур, опускается за сосны. Пейзаж вокруг таял, но мы оставались на месте, укутавшись умиротворением. Становилось все темнее, и я услышала голос Дженни из дома.

— Пора идти, — неохотно шевельнулась я.

— М-м-м. — Джейми, не двинувшись с места, прижал меня к себе еще сильнее, не отводя взгляда от сгущающихся теней, словно пытался навсегда сохранить в памяти каждый камень и каждую травинку.

Я повернулась к нему и обняла за шею.

— Что происходит? — тихо спросила я. — Мы должны скоро уходить?

Сердце мое упало при мысли, что придется оставить Лаллиброх, но я понимала, что здесь оставаться опасно — красные мундиры могли вновь появиться в любой момент, и последствия будут куда страшнее.

— Ага. Завтра, в крайнем случае — послезавтра. В Нок-хойлуме англичане, а это всего в двадцати милях отсюда, два дня пути верхом при хорошей погоде.

Я шагнула в сторону дома, но Джейми подхватил меня и поднял на руки, прижав к груди.

Я чувствовала солнечное тепло его кожи, вдыхала теплый пыльный запах пота и свежескошенного овса Он помогал убирать последний урожай, и этот запах напомнил мне ужин на прошлой неделе. Именно тогда Дженни, всегда дружелюбная и вежливая, наконец признала меня членом семьи.

Сбор урожая — тяжкий труд, и Джейми с Иэном частенько клевали за ужином носом. В тот вечер я вышла на кухню за пудингом на десерт, а, вернувшись, увидела, что оба спят среди остатков ужина, а Дженни тихонько смеется.

Иэн сполз в кресле, уронив подбородок на грудь, и тяжело дышал. Джейми уронил голову на сложенные руки и распростерся на столе, мирно похрапывая между тарелкой и мельничкой для перца.

Дженни взяла у меня пудинг и положила нам по куску, тряхнув головой в сторону дремлющих мужчин.

— Они так зевали, что я вдруг подумала: а что будет, если я замолчу? И замолчала. И точно, через две минуты оба дрыхли без задних ног. — Она нежно откинула Иэну волосы со лба. — Вот поэтому-то здесь в августе редко рождаются дети, — сказала она, озорно выгнув бровь. — Мужчины в ноябре не в состоянии бодрствовать достаточно долго, чтобы зачать ребенка.

Это походило на правду, и я рассмеялась. Джейми пошевелился и громко всхрапнул, а я положила руку ему на затылок, чтобы он успокоился. Его губы изогнулись в мягкой улыбке, и он снова погрузился в сон. Наблюдавшая за этим Дженни заметила:

— Забавно. Я не видела, чтобы он так делал с тех пор, как был малышом.

— Делал что?

Она покивала.

— Улыбался во сне. Он раньше всегда улыбался, если его приласкать в колыбельке, и позже, в кроватке. Иногда мы с мамой по очереди гладили его по головке, чтобы увидеть — улыбнется он или нет. Он всегда улыбался.

— Странно, правда? — Я решила поэкспериментировать и ласково провела рукой по его затылку и шее. И действительно получила в награду сладкую улыбку, которая на миг задержалась. Потом черты лица вновь приняли обычное для него во сне строгое выражение.

— Интересно, почему он это делает? — спросила я, зачарованно глядя на Джейми. Дженни пожала плечами и улыбнулась мне.

— Думаю, это означает, что он счастлив.

Но вышло так, что на следующий день мы не ушли. Среди ночи меня разбудили тихие голоса в комнате. Я перекатилась к краю кровати и увидела Иэна со свечой.

— Роды начались, — сказал Джейми, увидев, что я проснулась. Он уже сидел, зевая. — Чуть рановато, Иэн?

— Да никогда не угадаешь. Малыш Джейми родился чуть поздновато. Мне кажется, лучше раньше, чем позже. — быстро и нервно улыбнулся.

— Сасснек, ты можешь принять роды? Или лучше привести повитуху? — повернулся ко мне Джейми. Я не сомневалась ни мгновения.

— Иди за повитухой.

За время обучения я лишь трижды видела роды, все они проходили в стерильной операционной, пациентку укрывали и делали анестезию, ничего не было видно, кроме гротескно распухшей промежности и неожиданно возникающей головки.

Увидев, что Джейми пошел за акушеркой, мистрисс Мартин, я пошла наверх.

Дженни сидела в кресле у окна, удобно откинувшись на спинку. Она надела старую ночную рубашку, сняла с постели все простыни, постелила на пуховую перину старое стеганое одеяло, и теперь просто сидела. Ждала.

Иэн, беспокойно метавшийся рядом, обрадовался, увидев меня. Дженни тоже улыбнулась, но с рассеянным видом. Казалось, она смотрит внутрь себя и прислушивается к чему-то далекому, что может слышать только она. Иэн, полностью одетый, суетился вокруг, то поднимая вещи, то кладя их на место, пока, наконец, Дженни не велела ему уйти.

— Пойди наверх и разбуди мистрисс Крук, Иэн, — попросила она, улыбаясь, чтобы смягчить отставку. — Скажи, чтобы она все приготовила для мистрисс Мартин. Она знает, что делать. — Тут Дженни резко втянула воздух и схватилась за надувшийся живот.

Я увидела, как он неожиданно сделался плотным и круглым. Дженни закусила губу и какое-то время тяжело дышала, но потом расслабилась. Живот принял нормальную форму слегка нависающей слезы, закругленной с обоих концов.

Иэн нерешительно положил ей руку на плечо, и она, улыбаясь ему, накрыла ее своей.

— И скажи, чтобы она накормила тебя, муж мой. Вам с Джейми надо поесть. Говорят, что второй ребенок родится быстрее, чем первый. Может, когда вы позавтракаете, я уже и сама буду готова подкрепиться.

Он стиснул плечо жены и поцеловал ее, пробормотав что-то на ухо, прежде чем уйти.

Мне показалось, что прошло очень много времени прежде, чем появился Джейми с акушеркой, и я начала нервничать, потому что схватки становились все сильнее. Считается, что вторые дети, как правило, действительно родятся быстрее первых. А вдруг этот появится на свет раньше, чем придет мистрисс Мартин?

Сначала Дженни поддерживала со мной беседу, наклоняясь вперед и держась за живот, когда начиналась схватка. Но скоро она замолчала и откинулась на спинку кресла, отдыхая в промежутках между приступами все усиливающейся боли. Наконец, после схватки, буквально свернувшей ее пополам, она, пошатываясь, поднялась на ноги.

— Помоги мне немного походить, Клэр, — попросила она. Не зная точно, можно ли это, я все же повиновалась, крепко взяв ее за руку и помогая выпрямиться. Мы несколько раз обошли комнату, останавливаясь, когда начиналась схватка, и двигаясь дальше, когда она прекращалась. Незадолго до прихода акушерки Дженни добралась до кровати и легла.

Мистрисс Мартин выглядела обнадеживающе: высокая и худая, с широкими плечами и сильными руками, и очень добрым, рассудительным выражением лица, вызывающим доверие. Две вертикальные морщины между ее серо-стальными бровями углублялись, когда она сосредотачивалась.

Пока она проводила предварительный осмотр, они оставались в покое. Стало быть, пока все идет правильно. Мистрисс Крук принесла стопку чистых, выглаженных простыней, мистрисс Мартин взяла одну и, сложенную, подстелила ее под Дженни. Та слегка приподнялась, и я испугалась, увидев между бедрами темные пятна крови.

Увидев мой взгляд, мистрисс Мартин ободряюще кивнула.

— Ага. Это называется — показалась кровь. Волноваться стоит, только если кровь становится ярко-алая и ее очень много. Все в порядке.

Мы настроились на ожидание. Мистрисс Мартин тихо и ласково разговаривала с Дженни, растирала ей поясницу, сильно надавливая во время схваток.

Приступы боли становились все чаще, Дженни стискивала губы и тяжело фыркала сквозь нос. Все чаще она издавала низкие, негромкие стоны, когда схватка достигала пика боли.

К этому времени волосы Дженни взмокли от пота, а лицо стало красным от напряжения. Глядя на нее, я поняла, почему про роженицу говорят: хорошо потрудилась. Роды — это чертовски тяжелая работа.

В течение следующих двух часов почти ничего не происходило, только схватки становились все длиннее. Если сначала Дженни отвечала на вопросы, то теперь она молчала. В конце каждой схватки она лишь тяжело дышала, и лицо ее за несколько секунд из красного становилось белым.

Во время одной из схваток она разлепила губы и поманила меня.

— Если дитя выживет… — сказала Дженни, хватая ртом воздух, — и это девочка… ее зовут Маргарет. Скажи Иэну… пусть назовет ее Маргарет Эллен.

— Да, конечно, — успокоила ее я. — Но ты сама ему скажешь. Теперь уже недолго.

Она решительно замотала головой и снова стиснула зубы — началась очередная схватка. Мистрисс Мартин взяла меня за руку и отвела в сторону.

— Не обращай внимания, девица, — деловито произнесла она. — К этому времени они все считают, что вот-вот умрут.

— О, — ответила я, слегка успокоившись.

— Заметь, — сказала повитуха, понизив голос, — иногда так и происходит.

Похоже, даже мистрисс Мартин начала слегка волноваться — схватки продолжались, не давая никакого результата. Дженни сильно устала; как только боль отпускала, все ее тело обмякало, и она даже умудрялась задремать, словно стремясь в эти короткие промежутки уйти от реальности. Потом безжалостный кулак вновь стискивал ее, она просыпалась, борясь с ним, стонала, переворачивалась на бок и сворачивалась в клубочек, оберегая нерожденное еще дитя.

— А не может ребенок идти неправильно? — тихо спросила я, смущаясь от того, что предполагаю такое при опытной акушерке. Однако мистрисс Мартин на предположение не оскорбилась. Складки между бровей стали глубже, когда она посмотрела на замученную женщину.

Когда боль отпустила, мистрисс Мартин откинула простыню и ночную рубашку и торопливо приступила к работе, надавливая на огромный живот быстрыми, умелыми пальцами то тут, то там. Это пришлось делать в несколько приемов, потому что исследование, кажется, провоцировало схватки, во время которых проводить его было невозможно.

Наконец она отошла и задумалась, рассеянно постукивая ногой и глядя на Дженни, которая опять изгибалась от выворачивающей спину боли. Она дернулась, и одна из простыней порвалась с громким треском.

Как будто услышав сигнал, мистрисс Мартин приняла решение и поманила меня.

— Наклони ее назад, девица, — велела она, совершенно не обескураженная криками Дженни. Я предположила, что за свою жизнь она наслушалась воплей.

В следующем промежутке мистрисс Мартин приступила к действиям. Схватив ребенка сквозь расслабившиеся стенки матки, она давила, пытаясь повернуть его. Дженни пронзительно закричала и дернулась у меня в руках, когда началась следующая схватка.

Мистрисс Мартин пыталась снова. И снова. И снова. Не в силах удержаться от потуг, Дженни выматывалась сверх всяких сил. Ее тело боролось за пределами человеческих сил, пытаясь вытолкнуть дитя в мир.

И вдруг сработало.

Произошло странное текучее движение, и аморфная груда повернулась под руками мистрисс Мартин. Форма живота Дженни тут же изменилась, и появился немедленный стимул действовать.

— Теперь тужься. — Дженни начала тужиться, а мистрисс Мартин упала на колени у кровати. Очевидно, она заметила какой-то прогресс, потому что схватила со стола маленькую бутылочку, которую поставила туда сразу же, как пришла. Акушерка налила на пальцы немного жидкости, походившей на масло, и начала нежно втирать ее между ног Дженни.

Дженни издала громкий, ужасный протестующий звук, потому что началась следующая схватка, и мистрисс Мартин тут же убрала руку. Потом Дженни обмякла, и повитуха продолжила свой нежный массаж, воркуя над пациенткой, уговаривая ее, что все хорошо, теперь немного отдохни, а теперь… тужься!

Во время очередной схватки мистрисс Мартин положила руку на живот Дженни и сильно надавила.

Дженни пронзительно вскрикнула, но акушерка продолжала давить, пока схватка не кончилась.

— В следующий раз дави вместе со мной, — скомандовала она. — Он почти вышел.

Я положила руки на живот Дженни, и по сигналу мистрисс Мартин мы напряглись все втроем. Дженни жутко застонала, и между ее бедер неожиданно набух скользкий комок. Дженни вытянула ноги и снова начала тужиться, и Маргарет Эллен Мюррей вылетела в мир, как покрытый жиром поросенок.

Немного погодя я кончила обтирать влажной салфеткой сияющее лицо Дженни, выпрямилась и выглянула в окно. Наступало время заката.

— Со мной все хорошо, — заверила меня Дженни. — Совсем хорошо. — Широкая восторженная улыбка, которой сопровождалось появление на свет ее дочери, превратилась в легкую и удовлетворенную и уже не сходила с лица Дженни. Она протянула нетвердую руку и коснулась моего рукава — Пойди скажи Иэну, — попросила Дженни. — Он тревожится.

На мой циничный взгляд, она несколько ошиблась. Сцена в кабинете, куда Иэн и Джейми сбежали, сильно напоминала преждевременную пирушку. На буфете стоял пустой графин и несколько бутылок, стойкое облако алкогольных паров заполняло кабинет.

Гордый папаша уже отключился, положив голову на стол лэрда. Сам лэрд еще оставался в сознании, откинувшись на стенную панель и, как сова, моргал мутными глазами.

Вне себя от злости, я протопала к столу и, ухватив Иэна за плечи, сильно затрясла его, не обращая внимания на Джейми, который сумел выпрямиться и пробормотать:

— Сасснек, погоди…

Оказывается, Иэн не совсем отключился. Он неохотно поднял голову и посмотрел на меня затуманенными, умоляющими провалившимися глазами на неподвижном лице. И до меня дошло: он решил, что я пришла сообщить ему о смерти Дженни.

Я ослабила хватку и ласково потрепала его по плечу.

— Все в порядке, — мягко сказала я. — У тебя дочь.

Он уронил голову на руки, и я отошла от него. Худые плечи Иэна тряслись, а Джейми похлопывал его по спине. После того, как мать и дочь пришли в себя и их вымыли, семьи Мюррей и Фрэзер собрались в комнате Дженни на праздничный ужин. Малышку Маргарет, чистенькую и запеленатую в маленькое одеяльце, передали отцу, который взял своего нового отпрыска на руки с благоговейным почтением.

— Привет, малышка Мэгги, — шепнул он, прикоснувшись кончиком пальца к пуговке ее носа.

Дочка, не впечатлившись знакомством, сосредоточенно закрыла глаза, напряглась и обдула отцу рубашку.

Все весело засуетились, ликвидируя последствия недостатка хороших манер, а маленький Джейми вырвался из тисков мистрисс Крук и бросился на кровать Дженни. Она что-то тихонько недовольно проворчала, но протянула руку и обняла мальчика, отмахнувшись от мистрисс Крук.

— Моя мама! — заявил он, зарываясь в бок Дженни.

— Ну, а кто же еще? — здраво отозвалась она. — Эй, малыш. — Она крепко обняла его и поцеловала в макушку, и мальчик притих и засопел, сворачиваясь рядом с ней калачиком. Дженни нежно сдвинула его голову чуть ниже и погладила сына по волосам.

— Клади головку, сынок, — произнесла она. — Тебе давно пора спать. Положи головку. — Успокоенный присутствием матери, он сунул большой палец в рот и уснул.

Дождавшись своей очереди подержать малютку, Джейми продемонстрировал замечательную сноровку, осторожно обхватив ладонью маленькую пушистую головку. Похоже, он неохотно передал новорожденную назад Дженни. Та прижала ее к груди, ласково воркуя.

В конце концов мы вернулись в свою комнату, показавшуюся нам тихой и пустой после теплой семейной идиллии: Иэн, стоявший на коленях у кровати жены, обнял одной рукой малыша Джейми, а Дженни покачивала новорожденную. Только теперь я поняла, как устала; с того момента, как Иэн разбудил меня, прошли почти сутки.

Джейми тихо закрыл дверь, не говоря ни слова, подошел ко мне и расстегнул платье. Его руки обняли меня, и я с благодарностью прижалась к его груди. Потом он наклонил голову, чтобы поцеловать меня, а я повернулась и обвила руками его шею. Я ощущала не только усталость, но и невыразимую нежность, и немного грусть.

— Может, оно и к лучшему, — медленно произнес Джейми словно самому себе.

— Что к лучшему?

— Что ты бесплодна. — Он не видел моего лица, спрятанного у него на груди, но почувствовал, как я напряглась.

— Ага, я уже давно это знаю. Гейлис Дункан сказала, вскоре после нашей свадьбы. — Он ласково погладил меня по спине. — Я сперва немного жалел, а потом стал думать, что это к лучшему: при нашей жизни да тебе еще и забеременеть. А теперь… — и он вздрогнул, — теперь я думаю, что даже рад этому. Не хотел бы я, чтоб ты так страдала.

— Я бы не против, — после долгого молчания отозвалась я, вспоминая маленькую пушистую головку и крохотные пальчики.

— Я против. — Он поцеловал меня в макушку. — Я видел Иэна. Казалось, это его собственную плоть разрывает на части всякий раз, как Дженни кричала. — Я по-прежнему обнимала его, поглаживая шрамы на спине. — Сам я выдержу любую боль, — мягко договорил он, — но только не твою. Для этого требуется сил больше, чем у меня есть.

Глава 33

Конвой

Поразительно, но Дженни быстро пришла в себя после рождения Маргарет и настояла на том, что спустится вниз, на следующий же день после родов. Уступив объединенным протестам Иэна и Джейми, она неохотно согласилась ничего не делать, только руководила работами, полулежа на кушетке в общей комнате. Крошка Маргарет спала в колыбельке рядом с ней.

Не выдержав праздного сидения, через денек-другой она отважилась дойти до кухни, а потом выбралась в сад за домом. Дженни сидела на стене, держа на перевязи тепло укутанную малышку, а я выдергивала увядшие растения, одним глазом присматривая за громадным котлом, в котором только что кипятилось белье. Мистрисс Крук и служанки уже вытащили оттуда выстиранные вещи и развесили сушиться. Теперь я дожидалась, пока вода остынет настолько, чтобы ее можно было вылить.

Малыш Джейми «помогал» мне, с диким рвением выдирая растения и раскидывая их во все стороны. Когда он подошел слишком близко к котлу, я окликнула его, но он и бровью не повел, так что пришлось бежать бегом. К счастью, вода уже достаточно остыла и была едва теплой. Велев мальчику держаться поближе к матери, я схватила котел и опрокинула его с железной подставки.

Грязная вода, от которой в холодном воздухе повалил пар, потоком хлынула через край, и мне пришлось отскочить в сторону. Джейми, сидевший рядом на корточках, весело начал лупить ладошками по теплой грязи, заляпав мне всю юбку.

Его мать соскользнула со стены, дернула мальчика за воротник и влепила ему хорошую затрещину.

— Ты что, совсем ничего не соображаешь, gille? Глянь на себя! Теперь надо снимать рубашку и снова ее стирать! А посмотри, что ты сделал с юбкой тетушки, маленький негодяй!

— Это неважно, — возразила я, видя, что нижняя губа «негодяя» задрожала.

— А для меня важно, — отрезала Дженни, пронзая отпрыска взглядом. — Скажи тетушке «прости», дружок, а потом иди в дом и попроси мистрисс Крук помыть тебя.

Она похлопала его по попке, на этот раз ласково, и подтолкнула в сторону дома.

Мы едва успели повернуться обратно к котлу, как на дороге раздался конский топот.

— Должно быть, Джейми возвращается, — прислушалась я. — Рано он сегодня.

Дженни, напряженно всматриваясь в дорогу, покачала головой.

— Это не его лошадь.

Судя по тому, как она нахмурилась, пони, показавшийся на вершине холма, был ей незнаком.

А вот человека на нем она знала, потому что напряглась, а потом побежала к калитке, двумя руками придерживая малышку.

— Это Иэн! — крикнула на бегу Дженни.

Он соскользнул с пони в изорванной и покрытой пылью одежде, на лице синяки. Один кровоподтек на лбу распух, бровь рассечена. Дженни подхватила его под руку, и только тут я заметила, что его деревянная нога исчезла.

— Джейми, — выдохнул он. — Мы наткнулись на стражу у мельницы. Ждали нас. Они знали, что мы придем…

Мой желудок сжался.

— Он жив?

Иэн, задыхаясь, кивнул.

— Ага. И даже не ранен. Они забрали его с собой.

Пальцы Дженни порхали по его лицу.

— Ты сильно ранен, муж мой?

Он помотал головой.

— Нет. Они забрали моего пони и ногу. Им не нужно было меня убивать, я и так бы не смог за ними погнаться.

Дженни посмотрела на горизонт — солнце висело над деревьями. Часов пять, наверное, прикинула я. Иэн проследил за ее взглядом и предвосхитил вопрос.

— Мы наткнулись на них около полудня. Я потратил почти два часа, чтобы добраться до места, где есть лошадь.

Дженни минуту постояла молча, что-то прикидывая, потом решительно повернулась ко мне.

— Клэр. Помоги Иэну дойти до дома, хорошо? Если ему нужна медицинская помощь, сделай все как можно быстрее. Я отдам дитя мистрисс Крук и приведу нам пони.

Она исчезла раньше, чем мы успели произнести хоть слово.

— Она хочет… но это невозможно! — воскликнула я. — Она не может оставить младенца!

Иэн тяжело опирался на мое плечо, мы медленно двигались к дому. Он покачал головой.

— Наверное, нет. Но я не думаю, что она может позволить англичанам повесить своего брата.

К тому времени, как мы добрались до места, где на Джейми и Иэна напали из засады, уже темнело. Дженни соскользнула с пони и стала шарить по кустам, как терьер, раздвигая ветки и бормоча себе под нос слова, которые подозрительно сильно походили на любимые ругательства ее брата.

— На восток, — заявила она, появляясь, наконец, из-за деревьев, грязная и исцарапанная. Она отряхнула с юбки листья и взяла из моих онемевших рук поводья. — Мы не можем скакать за ними в темноте, но, по крайней мере, я знаю, куда направиться на заре.

Мы остановились на ночлег прямо там, стреножив пони и разведя небольшой костер. Я восхитилась тем, как умело Дженни все это проделала, и она улыбнулась.

— Я заставляла Джейми и Иэна показывать мне все-все, когда они были мальчишками. Как разложить костер, как лазить на деревья… даже как свежевать животных. И как искать следы. — И снова посмотрела в ту сторону, куда ушел конвой.

— Не тревожься, Клэр. — Дженни улыбнулась мне и села у костра. — Двадцать коней не далеко уйдут сквозь заросли, а вот два пони — запросто. Похоже на то, что конвой будет придерживаться нижней дороги. Мы срежем путь по холмам и догоним их.

Ее проворные пальцы дергали шнуровку лифа. Я изумленно уставилась на нее, когда она стянула с плеча нижнюю рубашку, и показались груди. Они были большие и выглядели очень тяжелыми, разбухшими от молока. В своем невежестве я никогда не задумывалась о том, что делает кормящая мать, если ее лишить младенца.

— Не могу оставлять младенца надолго, — сказала она в ответ на мои мысли, морщась и подхватывая грудь снизу. — Я просто лопну.

В ответ на прикосновение из переполненного соска закапало молоко, жидкое, синеватое. Дженни вытащила из кармана большой платок и подсунула его под грудь. Рядом с ней на земле стояла оловянная чашка, которую она вытащила из седельной сумки.

Прижав ободок чашки к груди сразу под соском, она нежно начала поглаживать грудь и сжимать ее у соска. Молоко капало все быстрее. Внезапно околососковый кружок съежился, и молоко с поразительной силой брызнуло струйкой.

— Я не знала, что это бывает так! — выпалила я, не отводя восхищенных глаз.

Дженни передвинула чашку, чтобы поймать струйку, и кивнула.

— О да. Ребенок начинает сосать, но уж если молоко пошло, малышу только и нужно, что глотать. Ох, так намного лучше. — Она облегченно прикрыла глаза.

Потом вылила молоко на землю, заметив:

— Стыдно выплескивать, но что еще с ним делать, правда? — Поменяла руки, снова подставила чашку и повторила весь процесс с другой грудью.

— Неудобство, — сказала Дженни, подняв глаза и увидев, что я все еще наблюдаю. — Все, что связано с детишками — сплошное неудобство. Ну, почти все. И все-таки никто не считает, что лучше их не иметь.

— Нет, — тихо отозвалась я. — Никто так не считает.

Она посмотрела на меня сквозь огонь добрыми, участливыми глазами.

— Твое время еще не пришло, — сказала Дженни. — Но однажды и у тебя будут детки.

Я надтреснуто засмеялась.

— Сначала нужно отыскать их отца.

Дженни снова опорожнила чашку и стала поправлять платье.

— О, его мы найдем. Завтра. Мы просто обязаны, я же не могу так надолго оставлять малышку Мэгги.

— А когда найдем? — спросила я. — Что тогда?

Она пожала плечами и потянулась за одеялом.

— Это зависит от Джейми. И от того, насколько сильно он вынудил их избить его.

Дженни не ошиблась, мы действительно отыскали солдат на следующий день. Мы покинули стоянку на рассвете, задержавшись только для того, чтобы она отцедила молоко. Кажется, Дженни умела находить следы даже там, где их просто не было, и я, не задавая лишних вопросов, последовала за ней в гущу леса. Сквозь заросли невозможно было передвигаться быстро, но Дженни заверила меня, что мы идем более прямым путем, чем конвой, поскольку они вынуждены идти по дороге из-за величины отряда

Мы настигли их около полудня.

Я услышала звяканье сбруи и небрежные голоса, которые уже слышала раньше, и подняла руку, останавливая Дженни.

— Тут есть брод, — прошептала она. — Похоже, они остановились, чтобы напоить лошадей. — Она соскользнула на землю, взяла поводья и привязала обоих пони, потом, поманив меня за собой, как змея, скользнула в заросли.

Дженни привела меня на очень удобное место: небольшой уступ, нависающий над бродом, и мы увидели почти всех солдат. Большинство из них спешились и разбились на небольшие группки, кто сидел на земле и завтракал, кто вел коней к воде. Кого мы не видели, так это Джейми.

— Ты не думаешь, что они убили его? — в панике прошептала я. Я сосчитала их дважды, чтобы быть уверенной, что не пропустила никого. Их было двадцать мужчин и двадцать шесть коней, все на виду. Но никаких следов пленника, и предательское солнце не сверкало на рыжих волосах.

— Сомневаюсь, — отозвалась Дженни. — И все равно — есть только один способ узнать. — Она начала сползать с уступа.

— Какой?

— Спросить.

После брода тропа сужалась, превратившись в узкую пыльную тропинку, по обеим сторонам которой густо росли сосны и ольхи. Конвойные не могли ехать по двое, и им пришлось выстроиться в колонну по одному.

Когда последний солдат приблизился к повороту, Дженни Мюррей внезапно шагнула на тропинку прямо перед ним. Конь шарахнулся в сторону, всадник, ругаясь, вцепился в поводья. Он только успел открыть рот, чтобы возмущенно спросить, что означает подобное поведение, как я вышла из кустов за его спиной и крепко двинула его суком по голове.

Захваченный врасплох, он потерял равновесие, так как конь снова метнулся в сторону, и всадник свалился на землю. Он не был оглушен — мой удар только сбил его с ног. Дженни быстро исправила это упущение с помощью большого камня, потом схватила коня под уздцы и начала яростно жестикулировать.

— Давай! — шипела она. — Стащи его с дороги, пока они не хватились!

Вот так и случилось, что Роберт Макдональд из конвоя Глена Элрив очнулся и обнаружил, что прочно привязан к дереву и смотрит прямо в дуло пистолета, который держит сестра его бывшего пленника, женщина со стальным взглядом.

— Что вы сделали с Джейми Фрэзером? — требовательно спросила она.

Макдональд очумело покрутил головой, определенно решив, что это плод его воображения. Попытка дернуться поколебала его уверенность, и он, вывалив на нас немалое количество проклятий и угроз, утвердился, наконец, в мысли, что единственный способ обрести свободу — рассказать нам то, что мы хотим знать.

— Он мертв, — угрюмо произнес Макдональд. Палец Дженни угрожающе напрягся на курке, и он в панике добавил: — Это не я! Он сам виноват!

Джейми, сказал он, сидел со связанными кожаным шнурком руками за спиной у одного из конвойных, который ехал между двумя другими всадниками.

Пленник показался им покорным, и они не стали применять никаких особых мер предосторожности, когда пересекали вброд реку в шести милях от мельницы.

— Чертов дурак спрыгнул с лошади прямо в глубокую воду, — рассказывал Макдональд, пожимая плечами, насколько это было возможно со связанными сзади руками. — Мы начали в него стрелять. Наверное, попали, потому что на поверхность он не выплыл. Но течение сразу за бродом быстрое, и там глубоко. Мы поискали, но тела не нашли. Должно быть, его унесло течением. А теперь, ради Бога, леди, развяжите меня!

Дженни продолжала угрожать ему, но никаких изменений в рассказе и никаких подробностей мы больше не услышали, поэтому решили, что он рассказал правду. Отказавшись освободить Макдональда, Дженни, тем не менее, слегка ослабила путы, так что через какое-то время он мог освободиться сам. И мы побежали.

— Думаешь, он умер? — пропыхтела я, когда мы добежали до привязанных пони.

— Не думаю. Джейми плавает, как рыба, и я видела, как он задерживает дыхание на три минуты. Вперед. Надо поискать на берегу.

Мы ходили по берегу взад и вперед, спотыкались о камни и мокли на мелководье, исцарапали руки и лица об ивы, полоскавшие свои ветви в воде.

Наконец Дженни испустила торжествующий вопль, и я, разбрызгивая во все стороны воду, кинулась к ней, опасно балансируя на поросших мхом камнях, лежавших на дне речки.

Она держала кожаный шнурок, все еще связанный кольцом. На одной стороне виднелись пятна крови.

— Вытащил руки, — сказала она, стиснув шнурок в ладонях. Потом посмотрела назад, в ту сторону, откуда мы пришли, на зазубренные камни, глубокие омуты и покрытые пеной водовороты, и покачала головой.

— Как ты только сумел, Джейми? — спросила она сама себя.

Мы нашли примятую траву недалеко от дороги. Джейми определенно отдыхал там. Я обнаружила на коре осины небольшое коричневатое пятно.

— Он ранен, — ахнула я.

— Ага, но он движется вперед, — ответила Дженни, глядя на траву и шагая взад-вперед.

— Ты хорошо отыскиваешь следы? — с надеждой спросила я.

— Ну, я, конечно, не охотник, — отозвалась Дженни, устраиваясь поближе ко мне, — но если уж не выслежу кого-то размером с Джейми Фрэзера в сухом папоротнике, значит, я ослепла и к тому же выжила из ума

И в самом деле, широкая полоса примятого коричневого высохшего папоротника вела на холм и растворялась в густых зарослях вереска. Мы кружили там долго, но так и не нашли больше следов. На крики тоже никто не отзывался.

— Он ушел, — заключила Дженни, усаживаясь на упавшее дерево и обмахиваясь. Мне показалось, что она очень бледна, и наконец до меня дошло, что похищение вооруженных людей и угрозы в их адрес — не самое подходящее занятие для женщины, родившей меньше недели назад.

— Дженни, — сказала я, — ты должна уйти домой. Кроме того, он мог вернуться в Лаллиброх.

Она покачала головой.

— Нет, не мог. Что бы там ни рассказал Макдональд, они не сдаются так легко, особенно если награда уже была у них в руках. Они его пока еще не выследили, потому что не смогли, но обязательно кого-нибудь отправили, чтобы присматривать за фермой, так, на всякий случай. Нет, это то самое место, куда он ни за что не пойдет. — Она оттянула воротник платья. День стоял холодный, но Дженни слегка вспотела, а на лифе проступали темные пятна от вытекающего молока.

Она увидела, что я смотрю на нее, и кивнула.

— Ага, мне скоро придется вернуться. Мистрисс Крук кормит малышку козьим молоком и сахарной водичкой, но долго Мэгги без меня обойтись не сможет, а я без нее. Хотя очень не хочется оставлять тебя одну.

Меня тоже не вдохновляла мысль в одиночку разыскивать в шотландских горах человека, который мог уйти куда угодно, но я приняла самоуверенный вид.

— Я справлюсь, — заявила я. — Могло быть и хуже. Во всяком случае, он жив.

— Верно. — И Дженни посмотрела на солнце, низко висевшее над горизонтом. — Ну, на ночь-то я с тобой останусь.

Мы прижались друг к другу у костра и почти не разговаривали. Дженни думала о покинутом ею ребенке, а я о том, как справлюсь одна, толком не зная ни окрестностей, ни гаэльского языка.

Неожиданно Дженни вскинула голову и прислушалась. Я тоже села, но ничего не услышала. Я всматривалась в темный лес, куда смотрела и Дженни, но, слава Богу, не увидела блеска ничьих глаз.

Повернувшись к костру, я обнаружила, что возле него сидит Муртаг, спокойно греющий над огнем руки. Дженни резко обернулась, услышав, как я вскрикнула, и коротко удивленно рассмеялась.

— Пока вы туда пялились, я мог бы перерезать вам обеим глотки, — заметил маленький человечек.

— О, в самом деле? — Дженни подтянула повыше коленки и обхватила руками щиколотки. Ее рука молниеносно метнулась под юбку, и в отсветах пламени сверкнуло узкое лезвие.

— Неплохо, — признал Муртаг, глубокомысленно кивая. — А малышка Сасснек тоже так умеет?

— Нет, — ответила Дженни, пряча нож в чулок. — Поэтому хорошо, что ты останешься с ней. Надо думать, тебя послал Иэн?

Маленький человечек кивнул.

— Ага. Нашли конвой?

Мы рассказали о своих достижениях. Муртаг услышал, что Джейми сбежал, и уголок его рта — могу поклясться — слегка дернулся, но назвать это улыбкой было бы большим преувеличением.

Наконец Дженни встала и свернула одеяло.

— Куда ты собралась? — изумилась я.

— Домой. — Она кивнула на Муртага. — Теперь он с тобой, и тебе я не нужна, а вот другим — очень.

Муртаг взглянул на небо. Ущербная луна едва виднелась из-за дымки облаков, в кронах сосен над головой шептал о чем-то мелкий дождик.

— Утро вполне подойдет. Ветер поднимается, ночью далеко не уедешь.

Дженни помотала головой, заправляя волосы под чепец.

— Я знаю дорогу. А если ночью никто не выйдет из дома, значит, никто не попадется мне на пути, точно?

Муртаг нетерпеливо вздохнул.

— Такая же упрямая, как этот бык, твой братец, прошу прощения, конечно. Чего спешить-то? Сомневаюсь я, что твой славный муженек притащит в постель девку, пока тебя нет.

— Не видишь ты дальше своего носа, duine, а он довольно короткий, — отрезала Дженни. — А если ты столько лет прожил на свете и так и не понял, что лучше не вставать между кормящей матерью и голодным младенцем, то у тебя не хватит мозгов даже чтоб выследить кабана, а не только человека в вереске.

Муртаг поднял вверх руки, признавая свое поражение.

— О, ладно, ты же все равно сделаешь по-своему. Я же не знал, что пытаюсь втолковать что-то дикой свинье. Боюсь, что за мои же хлопоты ты еще и клык мне в ногу вонзишь.

Дженни совершенно неожиданно засмеялась, показав ямочки на щеках.

— Ах ты, старый мошенник. — Она наклонилась и подняла тяжелое седло. — Смотри, заботься хорошенько о моей сестре, и не забудьте сообщить, когда найдете Джейми.

Она уже отвернулась и начала седлать пони, как вдруг Муртаг сказал:

— Да, кстати, у тебя дома, кажется, новая судомойка.

Дженни замерла, глядя на него, потом медленно опустила седло на землю.

— И кто же это?

— Вдова Макнэб, — неспешно ответил он. Дженни не шевелилась, только чепец и плащ трепетали на ветру.

— Как? — спросила она, наконец.

Муртаг наклонился, поднял седло и затянул подпругу одним ловким движением.

— Пожар, — лаконично ответил он, последний раз дернув стремена. — Будешь проезжать по верхнему полю, посмотри — зола еще теплая.

Муртаг подставил Дженни руки, чтобы помочь взобраться в седло, но она медленно покачала головой и взялась за поводья, поманив меня.

— Пройдись со мной до вершины холма, Клэр, если ты не против.

Мы отошли от костра. Воздух был холодным и промозглым. Моя юбка отсырела и липла к ногам. Дженни наклонила голову против ветра Я видела ее профиль со стиснутыми бледными губами.

— Значит, это Макнэб сдал Джейми солдатам? — спросила я.

Она медленно кивнула.

— Ага. Или Иэн выяснил, или еще кто-нибудь; неважно, кто именно.

Был поздний ноябрь, День Гая Фокса давно прошел, но мне неожиданно представился большой костер: языки пламени лижут стены и расползаются по соломенной крыше, как мечи огненных ангелов, и огонь ревет свои молитвы для тех, кто навеки проклят. А внутри, в золе собственного очага, скорчился человек, и при следующем порыве ледяного ветра он обратится в черную пыль, и ветер выдует ее из казавшегося таким надежным убежища.

Иногда между справедливостью и жестокостью — очень тонкая грань.

Тут я поняла, что Дженни в упор смотрит на меня и что-то спрашивает, и я тоже посмотрела на нее и кивнула. Мы с ней стояли по одну сторону этой мрачной и капризной грани, по крайней мере, сейчас.

Мы помедлили немного на вершине холма. Муртаг внизу у костра казался просто темным пятнышком. Дженни порылась в кармане юбки и сунула мне в руку небольшой замшевый мешочек.

— Арендная плата с квартального дня, — пояснила она. — Тебе может это потребоваться.

Я попыталась вернуть ей деньги, утверждая, что Джейми не захочет их взять — они нужны для поместья, но Дженни и слышать об этом не захотела. И хотя Дженет Фрэзер была всего лишь в половину роста своего брата, в упрямстве она ему не уступала.

Так что я сдалась и надежно засунула деньги в тайники собственной одежды. По настоянию Дженни я взяла у нее и небольшой кинжал.

— Это Иэна, но у него есть другой, — сказала она. — Засунь его в чулок и прижми подвязкой. Не вытаскивай даже во сне.

Она опять помедлила, словно собиралась сказать еще что-то. Так оно и оказалось.

— Джейми говорил, — осторожно произнесла она, — что ты умеешь… предсказывать. И сказал, что в этом случае я должна тебя послушаться. Может… ты хочешь мне что-нибудь сказать?

Мы с Джейми обсуждали необходимость подготовить обитателей Лаллиброха к предстоящим бедствиям Мятежа. Только нам казалось, что времени впереди достаточно.

Теперь времени не осталось — какие-нибудь несколько минут, за которые я должна сообщить своей новообретенной сестре, ставшей мне очень дорогой, сведения, которые смогут уберечь Лаллиброх в надвигающейся буре.

Быть пророком очень неудобно, подумала я уже не в первый раз, испытывая искреннее сочувствие к Иеремии и его Плачу. Кроме того, я точно поняла, почему Кассандру так не любили. Но выхода не было. На вершине шотландского холма, где ночной ветер осенней бури раздувал мои волосы и юбки, как полотнища баньши, я подняла лицо к укутанному тучами небу и начала прорицать.

— Посадите картофель, — сказала я.

У Дженни отвисла челюсть, но она тут же закрыла рот и решительно кивнула.

— Картофель. Ага. Его нет ближе Эдинбурга, но я пошлю за ним. Много?

— Как можно больше. Его пока не сажают в горах, но будут. Это корнеплод, и он долго хранится, а урожайность выше, чем у овса и ячменя. Отведи как можно больше земли под те культуры, которые могут долго храниться. Через два года начнется голод, очень сильный. Если у вас есть земли или собственность, не дающие большого дохода, продайте их за золото. Будет война и страшная резня. Мужчин будут выслеживать в горах, везде. — Я немного подумала. — Есть в доме убежище для священников?

— Да, его построили после времен Лорда-протектора.

— Устройте убежище или другое надежное место, чтобы прятаться. Надеюсь, что Джейми оно не понадобится, — при этой мысли я с трудом сглотнула, — но кому-то другому пригодится.

— Хорошо. Это все? — Лицо Дженни было серьезным и решительным. Я мысленно благословила Джейми за то, что он вовремя предупредил сестру, а ее за то, что так доверяла брату. Она не стала спрашивать меня, откуда я это знаю и почему, а просто запоминала все сказанное, и я знала, что моим поспешным инструкциям обязательно последуют.

— Все. Во всяком случае, все, что я сейчас могу сообразить. — Я попыталась улыбнуться, но попытка показалась неубедительной даже мне.

Ее улыбка вышла лучше. Дженни, прощаясь, прикоснулась к моей щеке.

— Да пребудет с тобой Господь, Клэр. Мы обязательно встретимся — когда ты приведешь моего брата домой.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

ПОИСКИ

Глава 34

Рассказ Дугала

Конечно, у цивилизации имеется много недостатков, угрюмо размышляла я, но достоинства ее неоспоримы. К примеру, телефон. Или газеты, весьма популярные в столичных центрах, таких, как Эдинбург или Перт, но совершенно неизвестные в глуши шотландских гор.

При отсутствии подобных средств массовой информации новости распространялись от человека к человеку со скоростью пешехода. Конечно, люди узнавали все, что необходимо, но с задержкой в несколько недель. Соответственно, столкнувшись с проблемой точно выяснить, где находится Джейми, я ни на что не могла полагаться, разве только на вероятность того, что кто-нибудь встретит его и сообщит в Лаллиброх. Но это могло занять недели. А зима вот-вот наступит, и дальнейшие поиски станут невозможными. Я подбрасывала хворост в костер и взвешивала свои возможности.

Куда мог пойти Джейми после побега? Не в Лаллиброх, это точно, и почти наверняка не на север, во владения Маккензи. На юг, где он снова мог встретить своих прежних грубых сотоварищей? Нет, скорее всего, на северо-восток, в сторону Леоха. Но если это вычислила я, мог вычислить и конвой.

Вернулся Муртаг, с шумом бросив на землю собранный хворост. Он сел, скрестив ноги, на плед, и обмотался им, чтобы укрыться от холода. Потом посмотрел на небо, где за стремительно несущимися облаками сияла луна.

— Прямо сейчас снег не пойдет, — пробормотал он, нахмурившись. — Еще неделя, может, даже две. Мы успеем добраться до Леоха.

Приятно получить подтверждение своим выводам, подумала я.

— Думаешь, он там?

Маленький человечек пожал плечами, подтянув плед повыше.

— Кто знает. Путь для него будет нелегким — прятаться днем и держаться подальше от дорог. И коня у него нет. — Он поскреб подбородок. — Мы его найти не можем, значит, пусть он нас ищет.

— Это как? Будем посылать сигнальные ракеты? — саркастически предположила я. Одно в Муртаге было хорошо: какую бы нелепость я ни сказала, он вел себя так, будто я ничего не говорила

— Я привез твой сверток с медикаментами, — кивнул он на седельные сумки, лежавшие на земле. — И вокруг Лаллиброха у тебя доброе имя. Тебя знают, как целительницу, почти по всей округе. — Он кивком подтвердил свои мысли. — Ага, этого достаточно. — И без дальнейших объяснений улегся на землю, закутался в плед и спокойно уснул, не обращая внимания на вой ветра в деревьях, на дождь и на меня.

Довольно скоро я поняла, что он имел в виду. Путешествуя открыто — и медленно — вдоль основных дорог, мы останавливались у каждой хижины, в каждой деревне и деревушке. Там он быстренько изучал население, выяснял, кто страдает от болезни или раны, и приводил его ко мне на лечение. Врачей в этих местах было мало, и всегда находился кто-нибудь, нуждающийся в моей помощи.

Пока я занималась тонизирующими средствами и мазями, Муртаг лениво болтал с друзьями и родственниками страдальца, непременно описывая наш путь в Леох. Если вдруг больных в деревне не оказывалось, мы все равно останавливались на ночлег, в коттедже или пивной. В таких местах Муртаг пел, чтобы развлечь наших хозяев и заработать ужин, упрямо настаивая на том, чтобы я не тратила полученные от Дженни деньги на случай, если мы найдем Джейми — тогда они нам понадобятся.

Не очень настроенный беседовать, он учил меня своим песням, чтобы убить время, пока мы тащились от деревни к деревне.

— У тебя приличный голос, — заметил он однажды после сравнительно успешной попытки исполнить «Цыпочки из Ярроу». — Не очень умелый, но сильный и не фальшивый. Попробуй еще раз, а вечером споешь вместе со мной. Там, за холмом, есть небольшая пивная.

— Ты в самом деле думаешь, что это поможет? — спросила я. — Ну, то, что мы делаем?

Муртаг поерзал в седле перед тем, как ответить. Он не был прирожденным всадником, поэтому всегда выглядел, как обезьяна, выучившаяся кататься на пони, однако вечером спешивался свежий, как огурчик, а я едва была в состоянии стреножить своего пони прежде, чем рухнуть на землю.

— О да, — сказал он, наконец. — Раньше или позже. В эти дни больных стало больше, нет?

Так оно и было, и я согласилась с ним.

— Ну вот, — подчеркнул он свою правоту. — Это значит, что весть о твоем умении разнеслась далеко. А мы именно этого и хотим. Но, может, можно сделать больше. Поэтому сегодня вечером ты будешь петь. И возможно… — Тут Муртаг замялся, словно не решаясь что-то предложить.

— Возможно что?

— Ты ведь знаешь кое-что о гадании, так? — осторожно спросил он. Я поняла причину неуверенности — он видел исступленную охоту на ведьм в Крэйнсмире — и улыбнулась.

— Немножко. Хочешь, чтобы я попробовала?

— Ага. Чем больше мы предложим — тем больше народа придет на нас посмотреть, а потом расскажут другим. И весть о нас разнесется все дальше, так что и парень об этом услышит. Тогда мы его и найдем. Готова попытаться, а?

Я пожала плечами.

— Если это поможет — почему нет?

Мой дебют певицы и гадалки состоялся тем же вечером в Лимрэйге с немалым успехом. Я убедилась, что миссис Грэхем была права, утверждая — лица, а не руки, дают тебе необходимые подсказки.

Слава наша понемногу разносилась все дальше и дальше, и на следующей неделе, когда мы въехали в деревню, люди выбегали из домов, приветствуя нас, и бросали нам пенни и небольшие подарки, когда мы уезжали.

— Знаешь, мы могли бы немало извлечь из этого, — заметила я как-то вечером, пряча вечерний заработок. — Плохо, что поблизости нет театра — можно было бы устроить настоящий мюзик-холл: магический Муртаг и его чарующая ассистентка Глэдис.

Муртаг отнесся к этому замечанию со своим обычным молчаливым равнодушием, но чистая правда: мы неплохо ладили. Может, потому что были едины в своих поисках, невзирая на различия наших индивидуальностей.

Погода становилась все хуже, и наше продвижение — все медленнее, а от Джейми так и не было ни слова. Однажды ночью, неподалеку от Белладрума, во время проливного дождя, мы встретились с табором настоящих цыган.

Я недоверчиво заморгала, увидев на поляне у дороги выцветшие кибитки. Это походило на цыганский табор, который каждый год приезжал на Хэмпстедскую Пустошь.

И люди выглядели точно так же: смуглые, веселые, громкоголосые и приветливые. Заслышав позвякивание нашей сбруи, из окна кибитки выглянула женская голова. Женщина осмотрела нас с ног до головы и громко закричала что-то. Тут же под деревьями появилось множество ухмыляющихся коричневых лиц.

— Дай-ка сюда кошелек на хранение, — не улыбаясь, сказал Муртаг, внимательно глядя на молодого цыгана, который вразвалочку шел к нам с веселым пренебрежением к дождю, промочившему его разноцветную рубашку. — И ни к кому не поворачивайся спиной.

Я была осторожной, но нас приняли очень радостно и предложили разделить с ними ужин. Пахло потрясающе, каким-то тушеным мясом, и я охотно приняла приглашение, не обращая внимания на кислые предположения Муртага о происхождении животного, которое тушилось в котле.

Они немного говорили по-английски, хуже по-гаэльски. В основном мы общались жестами и на каком-то варварском языке, который немного походил на французский. В кибитке, где мы ужинали, было тепло и славно. Женщины, мужчины и дети ели из своих мисок, усаживаясь там, где нашлось место, и подбирая подливку кусками хлеба. Это была самая вкусная еда за последнее время, и я ела, пока не почувствовала, что сейчас лопну. Я едва дышала, когда начала петь, но старалась, как могла, просто мыча в самых трудных местах и доверяя Муртагу вести мелодию.

Наше представление сорвало восторженные аплодисменты, и цыгане ответили нам тем же — один молодой человек спел под аккомпанемент древней скрипки что-то очень жалобное. Его выступление ознаменовалось сломанным тамбурином, в который слишком старательно лупила девочка лет восьми.

Муртаг, очень осторожный в расспросах в деревнях и на фермах, где мы останавливались, с цыганами был предельно откровенен.

К моему удивлению, он прямо сказал им, кого мы ищем: крупного мужчину с волосами, как огонь, и глазами, подобными летнему небу. Цыгане переглядывались, потом единодушно замотали головами. Нет, они его не видели. Но… тут их главный, молодой человек в пестрой рубашке, встретивший нас, изобразил, как он посылает гонца в случае, если они натолкнутся на мужчину, которого мы ищем.

Я поклонилась, улыбнувшись, а Муртаг, в свою очередь, изобразил, как платит деньги за полученные сведения. Этот момент был встречен улыбками… и задумчивыми взглядами. Я обрадовалась, когда Муртаг заявил, что мы не можем остаться на ночь, но все равно большое спасибо. Он вытряс из сумки несколько монет, старательно показывая, что там лежит всего-то несколько медяков. Раздав их с благодарностями за ужин, мы пошли прочь, а вслед нам неслись многословные прощания и добрые пожелания — во всяком случае, я решила, что услышала именно это.

С таким же успехом они могли говорить, что поедут за нами и перережут нам глотки, и Муртаг вел себя так, словно это они и обещали. Он пустил наших пони в галоп, а через две мили свернул, и мы некоторое время заметали следы, пробираясь по зарослям, прежде, чем вернулись на дорогу.

Муртаг посмотрел в обе стороны, но дорога была пуста, а пыль прибита дождем.

— Ты в самом деле решил, что они будут нас преследовать? — с любопытством спросила я.

— Их там двенадцать, а нас только двое, вот я и решил, что лучше делать так, будто они за нами погнались.

Это звучало довольно разумно, и я без лишних вопросов совершила с ним еще несколько хитрых маневров. В конце концов мы оказались в Россморе, где и переночевали в сарае.

Снег пошел на следующий день. Совсем немного, он лишь припудрил землю, как мука припудривает пол на мельнице, но это меня встревожило. Мне не хотелось думать о Джейми, о том, как он в одиночестве, без крыши над головой, скрывается в вереске в одной рубашке и пледе — так он был одет, когда солдаты схватили его. А через два дня появился гонец.

Солнце еще стояло довольно высоко, но в гленах, обнесенных скалами, уже наступил вечер.

Под деревьями лежали такие глубокие тени, что тропинка — если она там вообще была — оставалась невидимой. Я так боялась потерять своего проводника в сгущающейся тьме, что шла за ним по пятам, дважды наступив на полу его плаща.

Наконец, нетерпеливо буркнув что-то, он подтолкнул меня вперед и теперь направлял, положив тяжелую руку мне на плечо.

Мне показалось, что мы шли очень долго. Я давно потеряла счет поворотам среди огромных валунов и густой мертвой травы под ногами. Я могла лишь надеяться, что Муртаг не отстал и если и не видел нас, то, по крайней мере, слышал. Человек, пришедший за мной в таверну — цыган средних лет, ни слова не говорящий по-английски — наотрез отказался брать с собой кого-нибудь еще, кроме меня; он очень выразительно показывал сначала на Муртага, потом на землю, чтобы обозначить, что тот должен оставаться на месте.

В это время года ночью быстро холодает, и мой тяжелый плащ оказался не очень надежной защитой против внезапных порывов ледяного ветра, которым встречали нас открытые места. Я просто разрывалась между мыслями о Джейми, оставшимся без крыши над головой в холодные и сырые ночи поздней осени, и возбуждением от того, что снова его увижу. По спине пробежала дрожь, не имевшая никакого отношения к холоду.

Наконец проводник остановил меня, предупреждающе стиснув плечо, сошел с тропинки и исчез. Я стояла так терпеливо, как могла, сунув руки подмышки, чтобы хоть немного согреться.

Я была уверена, что проводник — или еще кто-нибудь — обязательно вернется. В конце концов, я ему еще не заплатила.

Но ветер шелестел в зарослях ежевики, словно призрак оленя все еще продолжал свой панический бег от охотника. И сырость проникала сквозь подошвы башмаков: жир, которым я смазывала их, давно вытерся, а у меня не было возможности смазать их заново.

Проводник появился так же неожиданно, как исчез, и я прикусила язык, пытаясь подавить возглас удивления. Он мотнул головой, приказывая следовать за ним, и отодвинул в сторону ветви ольхи, чтобы я смогла войти.

Вход в пещеру был узким. На выступе висел фонарь, и я увидела очертания высокой фигуры, повернувшейся ко мне навстречу.

Я кинулась вперед, но, даже не прикоснувшись, уже поняла, что это не Джейми. Разочарование походило на удар под ложечку, и мне пришлось отступить назад и несколько раз сглотнуть, чтобы пропал горький комок в горле.

Я стиснула кулаки и прижимала руки к бедрам до тех пор, пока не успокоилась настолько, чтобы начать говорить.

— А территория-то не твоя, верно? — произнесла я голосом таким спокойным, что это удивило даже меня.

Дугал Маккензи наблюдал, как я пытаюсь взять себя в руки, и на его темном лице отражалось нечто вроде сочувствия.

Теперь он взял меня под локоть и повел глубже в пещеру. У дальней стены лежали какие-то тюки, гораздо больше, чем можно увезти на одной лошади. Стало быть, он не один. И что бы он там со своими людьми ни перевозил, он предпочитал не показывать это любопытным взглядам хозяев постоялых дворов и конюхов.

— Контрабанда, надо полагать? — кивнула я на тюки. Но тут же сообразила и сама ответила на свой вопрос. — Да нет, какая контрабанда! Груз для принца Чарльза, а?

Дугал не потрудился ответить на мой вопрос, а просто уселся на валун и положил руки на колени.

— Я меня есть новости, — отрывисто сказал он.

Я глубоко вдохнула, собираясь с силами. Новости — и не радостные новости, судя по выражению его лица. Я еще раз вздохнула, сглотнула и кивнула.

— Говори.

— Он жив, — сказал Дугал, и самый большой комок льда в желудке растаял. Дугал склонил голову набок, внимательно наблюдая за мной. Интересно, не упаду ли я в обморок? — смутно пронеслось в голове. Неважно. Я не упала.

— Его взяли две недели назад, — продолжал Дугал, все еще наблюдая за мной. — Не по его вине — не повезло. Он наткнулся на шестерых драгун, лицом к лицу, на повороте, и один из них его узнал.

— Ранен? — я говорила по-прежнему спокойно, но руки задрожали. Я сильно прижала их к ногам, чтобы успокоить дрожь.

Дугал помотал головой.

— Нет, насколько мне известно. — Помолчал. — Он в тюрьме Вентворт, — неохотно договорил он.

— Вентворт, — машинально повторила я. Тюрьма Вентворт. Изначально одна из самых прочных крепостей в горах, построена в конце шестнадцатого столетия, в последующие сто пятьдесят лет не раз достраивалась. Теперь эта груда камней расползлась на двести акров и надежно окружена гранитными стенами высотой в десять футов. Но даже в гранитных стенах есть ворота, подумала я, подняла глаза, чтобы задать следующий вопрос, и увидела во взгляде Дугала все то же нежелание говорить.

— Что еще? — требовательно спросила я. Карие глаза твердо уставились в мои.

— Три дня назад был суд. Приговорен к повешению.

Кусок льда вернулся, и не один. Я закрыла глаза.

— Сколько еще времени? — Мой голос показался мне очень далеким, я открыла глаза и замигала, чтобы приспособиться к мерцающему свету фонаря. Дугал качал головой.

— Не знаю. Но вряд ли много.

Мне стало легче дышать, и я, наконец, смогла разжать кулаки.

— Значит, следует поспешить, — по-прежнему спокойно произнесла я. — Сколько с тобой людей?

Вместо ответа Дугал встал и подошел ко мне, наклонился, взял меня за руки и поставил на ноги. Выражение сочувствия вернулось, а промелькнувшая в глубине глаз скорбь напугала меня больше, чем все сказанное. Он медленно покачал головой.

— Нет, девочка, — нежно произнес он. — Мы ничего не можем сделать.

Я в панике вырвала свои руки.

— Есть! — воскликнула я. — Должно быть! Ты сказал, что он еще жив!

— А еще я сказал — вряд ли долго, — отрезал он. — Парень попал в тюрьму Вентворт, а не в воровскую яму в Крэйнсмире! Они могут повесить его сегодня, или завтра, или даже на следующей неделе, но нет на земле такого способа, чтобы десяток человек силой прорвались в Вентворт!

— Ах нет? — меня опять заколотило, на этот раз от бешенства. — Ты этого не знаешь! Ты понятия не имеешь, что можно сделать! Ты просто боишься за свою шкуру, а может, ты просто жалкий… делец! — и я обвинительным жестом ткнула в тюки у стены.

Дугал обхватил меня, пытаясь удержать руки. Я молотила его по груди в неистовом горе и ярости.

Он, не обращая внимания на удары, обнял меня, прижал к себе и держал до тех пор, пока я не перестала сопротивляться.

— Клэр. — Он впервые назвал меня по имени, и это испугало меня еще сильнее. — Клэр, — снова сказал он, ослабляя хватку, так что я смогла посмотреть на него. — Ты же не думаешь, что я не сделал бы всего возможного, чтобы спасти парня, если бы считал, что есть хоть малейший шанс? Черт возьми, он мой названый сын! Но шансов нет — ни единого! — И он слегка встряхнул меня, чтобы подчеркнуть свои слова. — Джейми не захотел бы, чтобы я перечеркнул жизни хороших людей в бесполезной попытке. И ты знаешь это так же хорошо, как и я.

Больше сдерживать слезы я не могла. Они обжигали мои замерзшие щеки, а я боролась с Дугалом, пытаясь высвободиться. А он прижимал меня к себе все крепче, пытаясь силой положить мою голову себе на плечо.

— Клэр, дорогая моя, — нежным голосом говорил он. — Мое сердце болит за парня… и за тебя. Поедем со мной. Я увезу тебя в надежное место. В мой дом, — добавил он торопливо, почувствовав, как я напряглась. — Не в Леох.

— В твой дом? — медленно переспросила я. Ужасное подозрение закралось мне в голову.

— Ага, — ответил он. — Ты же не думаешь, что я отвезу тебя обратно в Крэйнсмир? — И коротко улыбнулся, а потом снова стал серьезным. — Нет. Я отвезу тебя в Биннахд. Там ты будешь в безопасности.

— В безопасности? — уточнила я. — Или просто стану беспомощной?

Он опустил руки, уловив в моем голосе новые нотки.

— Что ты имеешь в виду? — приятный голос внезапно стал холодным.

Мне и самой сделалось очень холодно, и я поплотнее замоталась в плащ, отодвигаясь от него подальше.

— Ты удерживал Джейми вдалеке от дома, рассказав ему, что его сестра родила ребенка от Рэндалла, — произнесла я, — с тем, чтобы ты и твой драгоценный братец получили возможность привлечь его в ваш лагерь. Но теперь он у англичан, и ты потерял все шансы контролировать собственность с помощью Джейми. — Я сделала еще шаг назад и сглотнула. — Ты участвовал в заключении брачного контракта своей сестры. Именно ты настоял — ты и Каллум — чтобы Брох Туарах мог управляться женщиной. Теперь ты думаешь, что, если Джейми умрет, Брох Туарах будет принадлежать мне — или тебе, если ты сумеешь соблазнить меня или принудить выйти за тебя замуж.

— Что?! — недоверчиво воскликнул он. — Ты думаешь… ты считаешь, что это заговор? Святая Агнесса! Ты думаешь, я лгу тебе?

Я покачала головой, держась от него подальше. Я ему больше не доверяла.

— Нет, я тебе верю. Не будь Джейми в тюрьме, ты не осмелился бы сказать, что он там. Это слишком легко проверить. Я даже не думаю, что ты выдал его англичанам. Вряд ли ты смог бы совершить что-нибудь подобное со своей кровью. Кроме того, если бы ты это сделал, и хоть одно слово долетело бы до твоих людей, они бы в момент обратили на тебя свой гнев. Они со многим в тебе мирятся, но не стали бы мириться с тем, что ты предал родственника.

При этих словах я кое-что вспомнила.

— Это ты в прошлом году напал на Джейми на равнинах?

Густые брови удивленно взлетели вверх.

— Я? Нет! Я нашел парня при смерти и спас его! Может, это значит, что я хочу ему смерти?

Прикрывшись плащом, я опустила пониже руку, нащупывая кинжал — это меня успокаивало.

— Если не ты, то кто?

— Не знаю. — Привлекательное лицо выглядело настороженным, но вроде бы откровенным. — Один из тех троих — конченые люди, разбойники — охотился тогда с Джейми. Они все друг друга обвиняли, а правду выяснить было невозможно — ну, не тогда. — Дугал пожал плечами, с широкого плеча соскользнул плащ. — Теперь это и вовсе неважно: двое мертвы, а третий в тюрьме. Правда, по другому поводу, но разница-то небольшая, как по-твоему?

— Мне тоже так кажется.

Я почувствовала своего рода облегчение: по крайней мере, он не убийца. Сейчас ему нет смысла лгать мне — с его точки зрения я совершенно беспомощна. Одна — и он может вынудить меня сделать все, что пожелает. Во всяком случае, он думает именно так. Я сжала рукоятку кинжала. В пещере не хватало света, но я внимательно наблюдала за Дугалом и заметила, как в его взгляде промелькнула нерешительность — он обдумывал следующий ход. Вот он шагнул ко мне, протянув руку, но тут же остановился, увидев, что я метнулась в сторону.

— Клэр. Сладкая моя Клэр. — Теперь он говорил вкрадчиво, ласково пробежав пальцами по моей руке. Стало быть, предпочел обольщение насилию.

— Я понимаю, почему ты так холодно разговариваешь со мной и почему так плохо обо мне думаешь. Ты знаешь, что я пылаю к тебе страстью, Клэр. И это чистая правда — я хочу тебя с того самого вечера во время Сбора, когда поцеловал твои сладкие губы. Если бы в тот момент, когда Рэндалл угрожал тебе, я был свободным человеком, я бы тотчас женился на тебе и послал негодяя к дьяволу. — Он придвигался все ближе, прижимая меня к каменной стене пещеры. Его пальцы гладили мою шею, нащупывая застежку плаща.

Должно быть, он увидел мое лицо, потому что прекратил заигрывать, хотя руку не убрал, так и оставив ее на жилке, быстро бьющейся у меня на горле.

— Даже сейчас, — проговорил он, — даже зная мои чувства — потому что больше я их от тебя скрывать не буду — даже сейчас ты не сможешь считать, что я покинул бы Джейми Фрэзера, будь у меня хоть какая-то надежда спасти его. Джейми Фрэзер — единственный человек в мире, которого я мог бы назвать своим сыном!

— Не совсем так, — ответила я. — У тебя есть настоящий сын. А может, теперь уже два.

Пальцы у меня на горле сжались, буквально на одну секунду, но Дугал тут же убрал руку.

— Что ты имеешь в виду?

Притворство и игры кончились. Карие глаза исполнились решимости, а пухлые губы, прикрытые каштановой бородой, сжались в жесткую линию. Дугал был для меня слишком большим и стоял слишком близко. Но я зашла слишком далеко, и теперь не до предосторожностей.

— Это значит, что мне известно, кто настоящий отец Хеймиша, — сказала я. Похоже, Дугал ожидал этого и постарался ничем не выдать себя, но несколько недель гадания не пропали даром: я заметила, как от потрясения расширились его глаза, увидела внезапную панику, которую он тут же подавил, но от которой напряглись уголки его губ.

В десятку. Невзирая на опасность, я возликовала. Значит, я не ошиблась, и это знание может стать столь необходимым мне оружием.

— Стало быть, ты знаешь? — тихо произнес он.

— Да, — ответила я. — Думаю, Каллум тоже.

Это его остановило. Карие глаза сузились, а я на мгновение задумалась, не вооружен ли он.

— Думаю, одно время он считал, что это Джейми, — продолжала я, глядя ему прямо в глаза. — Из-за слухов. Надо полагать, распустил их ты — подбрасывал мысли Гейлис Дункан. Но почему? Потому что Каллум стал подозревать Джейми и начал расспрашивать Летицию? Она не смогла бы долго противостоять ему. Или потому, что Гейлис решила, что ты — любовник Летиции, и ты предпочел сказать ей, что это Джейми, чтобы усыпить подозрения? Она очень ревнивая женщина, но теперь у нее нет причин покрывать тебя.

Дугал беспощадно улыбнулся. В глазах не таял лед.

— Нет, — согласился он, по-прежнему тихим голосом. — Ведьма мертва.

— Мертва! — Потрясение наверняка так же отчетливо отразилось на моем лице, как и в голосе. Его улыбка стала еще шире.

— О да, — сказал он. — Сожжена. Ее ноги засунули в бочонок со смолой и обложили ее сухим торфом. Привязали к столбу. Она пылала, как факел. Отправилась к дьяволу в столбе пламени под рябиновым деревом.

— Я думала, она не должна была… умереть, пока не родится дитя.

Он посмотрел на меня, все еще улыбаясь, но я заметила, что по его шее струится пот.

— Дитя родилось, только раньше времени. Маленький, но все равно прелестный мальчишка. Сильный, лягался и сразу потребовал грудь. У него глаза матери, у маленького дьяволенка.

Сначала я подумала, что это безжалостное перечисление подробностей было рассчитано на то, чтобы впечатлить меня, но я ошибалась.

Чуть сдвинувшись в сторону, так, что на лицо Дугала упал свет, я увидела, что вокруг его глаз пролегли скорбные морщины.

Значит, это был не каталог ужасов, а самобичевание. Но мне не было его жалко.

— Похоже, ты любил ее, — холодно заметила я. — Много же пользы ей это принесло. И ребенку. Что ты с ним сделал?

Он пожал плечами.

— Проследил, чтобы его устроили в хороший дом. Это здоровый ребенок, а семья, взявшая его, потеряла своего. Им неважно, что его мамаша — ведьма и прелюбодейка.

— А отец — прелюбодей и предатель, — огрызнулась я. — Твоя жена, твоя любовница, твой племянник, твой брат — да есть ли хоть кто-нибудь, кого ты не предал и не обманул? Ты… ты… — я задохнулась от отвращения. — Не знаю, чему я так удивляюсь, — попыталась я успокоиться. — Если ты неверен своему королю, вряд ли есть причина считать, что ты будешь испытывать преданность к племяннику или брату.

Дугал дернул головой и уставился на меня. Он поднял густые темные брови такой же формы, как у Каллума, Джейми и Хеймиша. Глубоко посаженные глаза, широкие скулы, череп красивой формы…

Кровь старого Джейкоба Маккензи оказалась сильной…

Большая рука тяжело опустилась мне на плечо.

— Мой брат? Ты думаешь, я предал брата? — Почему-то именно это задело его — и даже лицо почернело от гнева.

— Ты только что сам это признал!.. — И тут меня осенило.

— Вместе… — медленно выговорила я. — Вы сделали это вместе, ты и Каллум. Вместе, как вы всегда все делали… — Я скинула его руку со своего плеча.

— Каллум не мог быть предводителем, если бы ты не отправился с ним на войну… Он не смог бы удержать клан, если бы ты не ездил с ним, чтобы собирать арендную плату и разбирать жалобы. Он не мог ездить верхом. И сына зачать не мог, чтобы передать тому бразды правления. А у тебя с Маурой тоже не было сыновей… И ты поклялся быть его руками и ногами… — У меня начиналась истерика. — Так почему бы тебе не стать заодно и его членом?

Дугал уже перестал гневаться и смотрел на меня с любопытством. Решив, что теперь я никуда не денусь, он спокойно уселся на один из тюков с товаром и терпеливо ждал, когда я замолчу.

— Значит, ты все сделал с ведома Каллума. А Летиция была согласна? — Поняв, насколько беспощадными оказались браться Маккензи, я вполне допускала, что ее заставили силой.

Дугал кивнул. Его гнев полностью испарился.

— О да, еще как согласна. Не то чтобы я ей сильно нравился, но она хотела ребенка — достаточно сильно, чтобы ложиться со мной в постель три месяца подряд, пока мы не зачали Хеймиша. Это было чертовски скучно, — добавил задумчиво Дугал, соскребая с башмака грязь. — Все равно, что плюхаться в миске с теплым молочным пудингом.

— А Каллуму ты об этом сказал? — Услышав в моем голосе надрыв, Дугал поднял голову и некоторое время смотрел на меня. Слабая улыбка осветила его лицо.

— Нет, — спокойно ответил он. — Нет, этого я ему не говорил. — И стал рассматривать свои руки, словно выискивая на ладонях какие-то тайны. — Ему я сказал, — мягко произнес он, не глядя на меня, — что она нежная и сладкая, как зрелый персик, что в ней есть все, чего мужчина может желать от женщины.

Он резко свел ладони вместе и посмотрел на меня, и тот кратковременный проблеск вновь спрятался за язвительным взглядом Дугала Маккензи.

— Нежная и сладкая — не совсем то, что я могу сказать о тебе, — заметил он. — Но все, чего мужчина может желать от женщины… — Глубоко посаженные карие глаза медленно скользнули по моей фигуре, задержавшись на округлости груди и бедер. Он смотрел, и его рука бессознательно двигалась вверх и вниз, поглаживая ногу. — Кто знает? — произнес он, словно разговаривая сам с собой. — Я могу родить еще одного сына — на этот раз законного. Конечно, — тут он оценивающе склонил голову набок, глядя на мой живот, — с Джейми этого не случилось. Возможно, ты бесплодна. Но я воспользуюсь этим шансом. В любом случае, собственность того стоит.

Внезапно Дугал встал и шагнул ко мне.

— Кто знает? — повторил он очень тихо. — Если я смогу вспахивать эту покрытую каштановым пушком борозду каждый день и сеять поглубже… — Он сделал еще шаг, и тени на стенах пещеры качнулись.

— Твое чертово время кончилось! — гневно воскликнула я. Его лицо исказила скептическая улыбка, но тут он понял, что я смотрю куда-то за его спину.

— Конечно, вмешиваться вроде и невежливо, — произнес Муртаг и вступил в пещеру, спрятавшись за двумя заряженными пистолетами. Одним он целился в Дугала, другим махал мне. — Если ты не собираешься принять его последнее предложение здесь и сейчас, я бы предложил тебе уйти. А если ты его принимаешь, тогда уйду я.

— Никто никуда не уходит, — коротко бросила я и велела Дугалу: — Сядь. — Он продолжал стоять, глядя на Муртага, как на привидение.

— Где Руперт? — обрел он, наконец, голос.

— А, Руперт. — Муртаг глубокомысленно поскреб подбородок дулом пистолета. — Так он вроде пошел в трактир. К рассвету должен вернуться, — услужливо добавил он, — с бочонком рома, который ты вроде велел ему принести. А остальные твои люди все еще спят в Квинборо.

У Дугала хватило выдержки рассмеяться, хотя и весьма натянуто. Он сел, сложил руки на коленях и перевел взгляд с Муртага на меня.

Наступило молчание.

— Ну? — осведомился Дугал. — Что теперь?

Да, подумала я, отличный вопрос. Растерявшись, когда я обнаружила здесь Дугала вместо Джейми, потрясенная его откровениями, взбешенная предложением, я не успела сообразить, что же теперь делать. К счастью, Муртаг подготовился лучше. Хотя, конечно, ему-то не пришлось отражать развратные поползновения.

— Нам нужны деньги, — тут же ответил он. — И люди. — Он оценивающе посмотрел на тюки, сваленные у стенки. — Нет, — задумчиво протянул Муртаг. — Это пойдет королю Якову. Мы возьмем то, что принадлежит тебе. — Маленькие черные глазки глянули на Дугала. Дуло пистолета ласково показало на его сумку.

В пользу жизни в горах следует заметить, что она прививает людям фаталистическое отношение ко всему. Дугал вздохнул, сунул руку в сумку и швырнул к моим ногам небольшой кошель.

— Двадцать золотых и тридцать шиллингов, — сказал он, вскидывая бровь. — Возьми их и пользуйся на здоровье.

Увидев скептическое выражение моего лица, он покачал головой.

— Нет, в самом деле. И можешь думать обо мне все, что хочешь. Джейми — сын моей сестры, и если ты сможешь его спасти — да пребудет с тобой Господь. Но только ты не сможешь. — Тон был категоричным.

Потом Дугал посмотрел на Муртага и на пистолеты.

— А вот насчет людей — нет. Если ты и девица намерены совершить самоубийство, я вам помешать не могу. Даже готов похоронить вас, по обе стороны от Джейми. Но ты не потащишь за собой в ад моих людей, и плевал я на твои пистолеты. — Он скрестил руки на груди и прислонился к стене пещеры, спокойно глядя на нас.

Однако Муртаг не перестал целиться. Его глазки метнулись в мою сторону. Хочу ли я, чтобы он выстрелил?

— Предлагаю сделку, — заявила я. Дугал вскинул бровь.

— Что ж, сейчас ты в лучшем положении, чем я. Что ты предлагаешь?

— Позволь мне поговорить с твоими людьми, — сказала я. — И если они согласятся пойти с нами, отпусти их. Если же нет — мы уйдем, как пришли, и даже вернем тебе твой кошель.

Его губы изогнулись в кривой усмешке. Дугал внимательно осмотрел меня, словно оценивая мою настойчивость и ораторский талант, потом снова сел, положил руки на колени и кивнул.

— Решено, — сказал он.

В конце концов мы покинули пещеру и глен с кошелем Дугала и пятью его людьми: Рупертом, Джоном Витлоу, Вилли Макмертри и братьями-близнецами Руфусом и Джорджи Коултерами.

Подтолкнуло всех решение Руперта. Я видела — с мрачным удовлетворением — выражение лица Дугала, когда его коренастый чернобородый капитан, смерив меня взглядом, похлопал по кинжалам у себя на поясе и заявил:

— Ага, девица. Почему бы и нет?

Тюрьма Вентворт находилась в тридцати пяти милях. Полчаса езды на машине по хорошей дороге. Два дня утомительного передвижения по полузамерзшей грязи верхом на пони. Вряд ли долго. Слова Дугала стояли у меня в ушах и удерживали меня в седле даже после того, как я давно должна была свалиться с него в изнеможении. Тело мое напрягалось сверх возможных пределов, лишь бы удержаться в седле все эти долгие мили, но мозг был свободен для тревоги. Чтобы не думать о Джейми, я стала вспоминать разговор с Дугалом в пещере.

И то последнее, что он мне сказал. Пока мы стояли возле пещеры и дожидались Руперта и остальных, которые ушли за пони, спрятанными в укромном месте, Дугал резко повернулся ко мне.

— У меня есть для тебя послание, — сказал он. — От ведьмы.

— От Гейли? — сказать, что я поразилась — значит, ничего не сказать.

Лица его в темноте я видеть не могла, но увидела, как он кивнул.

— Я с ней один раз виделся, — тихо произнес он. — Когда забирал ребенка.

В других обстоятельствах я могла бы ему посочувствовать: он расставался со своей любовницей, приговоренной к сожжению, и держал на руках их сына, которого никогда не назовет своим… Но на этот раз голос мой был ледяным.

— И что она сказала?

Дугал помолчал. Не знаю, хотел ли он что-то скрыть или же просто припоминал точные слова. Скорее, второе, потому что он заговорил:

— Она сказала, что, если я когда-нибудь увижу тебя, должен сообщить тебе две вещи, именно так, как сказала их она. Первое: «Я думаю, что это возможно, но точно не знаю». Второе… а второе — это просто цифры. Она заставила меня несколько раз их повторить, чтобы убедиться, что я запомнил правильно, потому что говорить их я должен в определенном порядке. Цифры такие: один, девять, шесть и семь.

Высокая фигура вопросительно повернулась ко мне.

— Это для тебя что-нибудь значит?

— Нет, — ответила я и отвернулась к пони. Но, разумеется, это для меня «что-то» значило. «Думаю, это возможно». Под этим она могла иметь в виду только одно. Она думала, хотя не знала точно, что можно вернуться назад, в мою жизнь, сквозь каменное кольцо. Совершенно очевидно, что сама она даже не пыталась, а решила остаться, за что и поплатилась. Вероятно, у нее были для этого причины. Возможно, Дугал?

Что касается цифр, думаю, и тут я поняла, что имелось в виду. Она назвала их по отдельности скрытности ради — к тому времени это въелось ей в плоть и кровь, но все вместе они составляли число. Один, девять, шесть, семь. Тысяча девятьсот шестьдесят седьмой. Год, когда она провалилась в прошлое.

Я ощущала легкое любопытство и глубокое сожаление. Какая жалость, что я заметила след от прививки, когда было уже поздно! Хотя, заметь я его раньше, возможно, я пошла бы к каменному кольцу, может, с ее помощью, и не вышла бы замуж за Джейми…

Джейми. Мысль о нем давила на сознание тяжким свинцовым грузом, казалась маятником, медленно раскачивающимся на конце веревки. Вряд ли долго. Перед нами лежала дорога, бесконечная и безотрадная, иногда полностью исчезая в замерзшем болоте или под водой, бывшей когда-то лугами и вересковыми пустошами. Под моросящим дождиком, готовым в любой миг обернуться снегом, мы лишь на второй день к вечеру достигли своей цели.

На фоне угрюмого неба грозно вырисовывалось черное строение. Построенное в форме гигантского куба со стороной в четыре тысячи футов, с башней на каждом углу, оно могло вместить три сотни пленников, плюс сорок солдат гарнизона и их командиров, плюс гражданского коменданта и его персонал, плюс четыре дюжины поваров, слуг, конюхов и прочих, необходимых для безотказной работы этого заведения. Тюрьма Вентворт.

Я подняла голову и посмотрела на зловещие стены зеленоватого гранита. Два фута толщиной в основании. Кое-где стены прорезали крохотные оконца. В некоторых поблескивал свет. Остальные — я предположила, что там и находились камеры — оставались темными. Я сглотнула. Увидев массивное сооружение, его неприступные стены, монументальные ворота и стражей в красных мундирах, я начала испытывать сомнения.

— Что, если… — губы пересохли, мне пришлось замолчать и облизать их, — что, если мы не справимся?

Выражение лица Муртага не изменилось — суровый рот, непреклонный узкий подбородок, спрятанный в грязном воротничке рубашки.

— Тогда Дугал похоронит нас рядом с ним — по обе стороны его могилы, — отрезал он. — Пошли, надо кое-что сделать.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

КАПИЩЕ ЗЛА И ОБИТЕЛЬ ЛЮБВИ

Глава 35

Тюрьма Вентворт

Сэр Флетчер Гордон был человеком невысоким и тучным, а шелковый полосатый жилет облегал его, как вторая кожа. Сутулые плечи, выпирающий животик — он напоминал мне большой окорок, устроившийся в кресле коменданта.

Лысая голова и розовый цвет лица только усиливали это впечатление, хотя мало какой окорок может похвастаться такими яркими синими глазками. Он размеренно и неторопливо перебирал листы бумаги на столе.

— Да, вот он, — произнес комендант после бесконечного молчания, во время которого читал страницу. — Фрэзер, Джеймс. Обвинение в убийстве. Приговорен к повешению. Та-ак, где у нас приказ о казни? — Он снова замолчал, близоруко всматриваясь в бумаги. Я впилась пальцами в атлас ридикюля, страстно желая, чтобы мое лицо оставалось невыразительным.

— А, вот. Дата казни: двадцать третье декабря. Да, он еще у нас.

Я тяжело сглотнула и ослабила хватку, раздираемая ликованием и паникой. Он еще жив. Еще два дня. И он где-то рядом, где-то в том же здании, что и я. Осознание этого добавило в кровь адреналина, и руки мои затряслись.

Я чуть подвинулась вперед в своем кресле для посетителей и постаралась принять самый обаятельный вид.

— А могу я повидаться с ним, сэр Флетчер? Буквально на минутку, на случай, если он… ну, вдруг ему захочется передать что-нибудь своей семье?

Под видом английского друга семьи Фрэзеров я довольно легко попала в Вентворт и в кабинет сэра Флетчера, гражданского коменданта тюрьмы. Просить свидания с Джейми было довольно опасно: не зная сочиненной мною истории, он запросто мог выдать меня, если увидит без предупреждения. Да и сама я могла выдать себя, потому что вовсе не была уверена, что смогу удержаться, увидев его. Но этот шаг был необходимым, чтобы узнать, где он находится — в этом громадном каменном кроличьем садке шансы отыскать его самостоятельно равнялись нулю.

Сэр Флетчер нахмурился и задумался. Совершенно очевидно, что он счел просьбу повидаться с заключенным просто потому, что я знакома с его семьей, досадным недоразумением, но при этом не был лишен определенных чувств.

Наконец он неохотно покачал головой.

— Нет, моя дорогая. Нет, боюсь, что я действительно не могу этого разрешить. Тюрьма сейчас переполнена, и у нас просто негде устраивать свидания. А этот человек находится в… — он снова заглянул в бумаги, — в одной из больших камер западного блока, и с ним еще несколько осужденных. Будет исключительно рискованно для вас посетить его там — да и вообще посетить. Поймите, этот человек опасен. Я вот вижу в бумагах, что с момента его появления здесь мы держим его в цепях.

Я снова вцепилась в сумочку, на этот раз пытаясь удержаться, чтобы не ударить его.

Флетчер снова покачал головой, пухлая грудь его вздымалась и опускалась от затрудненного дыхания.

— Нет. Будь вы членом его семьи, может быть… — Он поднял голову и моргнул. Я сжала челюсти, полная решимости не выдать себя. Уж наверное, какое-то волнение в данных обстоятельствах вполне допустимо.

— Но возможно, моя дорогая… — Похоже, его внезапно озарило. Комендант тяжело поднялся на ноги и подошел к внутренней двери, где стоял часовой в униформе, пробормотал что-то, часовой кивнул и исчез.

Сэр Флетчер вернулся к своему столу, задержавшись на минутку, чтобы взять из шкафчика графин и бокалы. Я с благодарностью приняла предложенный кларет — он был мне просто необходим.

К тому времени, как часовой вернулся, мы допивали уже по второму бокалу. Часовой, не дожидаясь приглашения, вошел в кабинет, поставил на стол сэра Флетчера деревянную шкатулку и вышел. Я заметила, что его взгляд задержался на мне, и скромно опустила глаза. Я надела платье, позаимствованное Рупертом у своей знакомой в ближайшем городке. Судя по запаху, пропитавшему платье, и по ридикюльчику, у этой дамы была совершенно определенная профессия. Я только надеялась, что часовой не узнал платье.

Осушив бокал, сэр Флетчер поставил его на стол и придвинул к себе шкатулку. Это была очень простая шкатулка из неотшлифованного дерева со сдвижной крышкой. На крышке виднелись написанные мелом буквы.

Я прочитала их даже вверх ногами. ФРЭЗЕР, вот что там было написано.

Сдвинув крышку, сэр Флетчер какое-то время разглядывал содержимое, потом закрыл шкатулку и подвинул ее ко мне.

— Личные вещи заключенного, — объяснил он. — Как правило, после казни мы отсылаем их тому, кого заключенный назовет ближайшим родственником. Однако этот человек, — и комендант неодобрительно покачал головой, — отказался сообщать что-либо о своих родственниках. Несомненно, разрыв отношений. Не так уж и необычно, разумеется, но при данных обстоятельствах достойно сожаления. Мне неловко просить вас об этом, мистрисс Бочомп, но я подумал — возможно вы, раз уж вы знакомы с его семьей, сможете взять на себя доставку этих мелочей соответствующему человеку?

Не доверяя своему голосу, я молча кивнула и уткнулась носом в бокал с кларетом.

Сэр Флетчер вздохнул с облегчением, из-за того ли, что избавился от шкатулки, или при мысли о моем скором уходе.

Он откинулся в кресле, слегка присвистывая при каждом вдохе, и широко улыбнулся мне.

— Это очень мило с вашей стороны, мистрисс Бочомп. Я понимаю, что такой поступок будет тяжелой обязанностью для молодой чувствительной женщины, и заверяю вас, что очень признателен вам за вашу доброту.

— Н-не за что, — запинаясь, пролепетала я, сумела подняться на ноги и взять шкатулку. Восемь на шесть дюймов, высотой дюйма четыре-пять. Маленькая, легкая шкатулка. Все, что остается от жизни человека.

Я знала, что в ней лежит. Три рыболовные лески, аккуратно свернутые. Пробка с воткнутыми в нее крючками. Кремень и стальная пластинка. Кусок стекла с затупившимися от времени краями. Несколько маленьких камушков, симпатичных на вид и приятных на ощупь. Высушенная кротовья лапка — амулет от ревматизма. Библия — или они позволили ему оставить ее себе? Я надеялась, что позволили. И маленькая деревянная змейка, вырезанная из дерева вишни, на которой нацарапано — СОНЯ.

Я остановилась у двери, вцепившись в косяк, чтобы не упасть.

Сэр Флетчер, вежливо провожавший меня к выходу, тут же подскочил ко мне.

— Мистрисс Бочомп! Вам плохо, моя дорогая? Часовой, стул!

По моим щекам стекали струйки холодного пота, но я сумела улыбнуться и отмахнуться от предложенного стула. Все, чего я хотела — выбраться отсюда. Мне требовался свежий воздух, много воздуха. И еще мне нужно было остаться одной, чтобы поплакать.

— Нет, со мной все в порядке, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. — Просто… здесь, вероятно, немного душно. Нет, все замечательно. В любом случае, мой грум ждет меня снаружи.

Заставив себя выпрямиться и улыбнуться, я вдруг уцепилась за одну мысль. Может, и не поможет, но и хуже не будет.

— О, сэр Флетчер…

Все еще встревоженный, он был весь обходительность и внимание.

— Да, моя дорогая?

— Мне пришло в голову… Так печально, что молодой человек в таком положении оторван от семьи. Вот я и подумала… возможно, если он пожелает написать им… примирительное письмо, возможно? Я буду рада доставить его… матери.

— Вы просто сама чуткость, моя дорогая! — Сэр Флетчер пришел в восторг, увидев, что я не собираюсь падать в обморок на его ковер. — Разумеется! Я поинтересуюсь. Где вы остановились, моя дорогая? Если он напишет, я тут же перешлю письмо вам.

— Ну… — я изо всех сил старалась улыбаться, хотя это не особенно получалось, — все так неопределенно. У меня в городе есть несколько родственников и близких друзей. Боюсь, что я буду вынуждена пожить у каждого, чтобы никого не обидеть. — Я даже умудрилась рассмеяться. — Так что, если это вас не очень затруднит, возможно, мой грум может заехать и справиться о письме?

— Разумеется, разумеется. Это подойдет превосходно, моя дорогая. Просто превосходно!

Кинув быстрый взгляд на графин с кларетом, комендант подхватил меня под руку, чтобы проводить до ворот.

— Тебе лучше, девица? — Руперт откинул мои волосы и вгляделся в лицо. — Ты похожа на недоваренное свиное брюхо. На-ка, выпей еще.

Я помотала головой, отказываясь от фляжки с виски, и села, вытирая лицо мокрой тряпкой.

— Нет, уже все хорошо.

В сопровождении Муртага, нарядившегося моим грумом, я едва выбралась из поля зрения часовых, соскользнула с пони, и меня вырвало на снег.

Там я и оставалась, рыдая и прижимая к груди шкатулку Джейми, до тех пор, пока Муртаг не сгреб меня в охапку, заставил сесть верхом и проводил в маленькую гостиницу в городе Вентворт, где Руперт уже снял комнаты.

Нам досталась верхняя, откуда в сгущающихся сумерках еще была видна громада тюрьмы.

— Так что, парень уже мертв?

Широкое лицо Руперта, наполовину скрытое бородой, было серьезным и добрым, без малейшего следа обычного шутовства.

Я помотала головой и глубоко вздохнула.

— Еще нет.

Выслушав мой рассказ, Руперт стал медленно расхаживать по комнате, втягивая и выпячивая губы.

Муртаг сидел как всегда-тихо, его черты не выражали никаких эмоций. Из него получился бы превосходный игрок в покер, подумала я.

Руперт опустился рядом со мной на кровать и тяжело вздохнул.

— Ну, он еще жив, и это самое главное. Однако будь я проклят, если понимаю, что делать дальше. Нет никаких способов попасть в это место.

— Ага, есть, — внезапно ожил Муртаг. — Благодаря малышке, которая подумала о письме.

— Мммхм. Ну, один человек. И только в кабинет коменданта. Но да, это начало. — Руперт вытащил кинжал и поскреб острием бороду. — Чертовски большое место для поисков.

— Я знаю, где он, — воскликнула я, почувствовав себя лучше от того, что мои компаньоны не собирались сдаваться, хотя предприятие наше казалось совсем безнадежным, а, наоборот, начали строить планы. — Во всяком случае, я знаю, в каком он крыле.

— В самом деле? Хм-м. — Руперт спрятал кинжал и снова начал расхаживать по комнате, но вдруг остановился и спросил: — Сколько у тебя денег, девица?

Я порылась в кармане. Кошелек Дугала, деньги, которые всучила мне Дженни, и нитка жемчуга. Руперт отверг жемчуг, но кошель взял и высыпал монеты на свою широкую ладонь.

— Этого хватит, — заявил он, позвякивая ими, и скосил взгляд на близнецов Коултеров. — Вы двое и Вилли, пойдемте со мной. Джон и Муртаг пусть остаются здесь, с девицей.

— Куда ты собрался? — спросила я.

Руперт ссыпал деньги в сумку, оставив в руке одну монету, которую он стал задумчиво подбрасывать в воздух.

— Ох, — невнятно отозвался он. — Тут случилась еще одна гостиница, на другой стороне города. Часовые из тюрьмы ходят туда, когда не на дежурстве: она ближе, а выпивка там на пенни дешевле. — Он подкинул монету в воздух большим пальцем, повернул кисть и поймал ее между согнутыми пальцами.

Я смотрела на Руперта, начиная догадываться, что он задумал.

— В самом деле? — спросила я. — И я не думаю, что они играют там в карты, а ты?

— Откуда мне знать, девица, откуда мне знать, — ответил он, еще раз подкинул монету, поймал ее между ладонями, а потом раскрыл их. Монеты на них не было. Руперт улыбнулся, в черной бороде сверкнули белые зубы. — Но ведь мы можем сходить и посмотреть, нет? — Он щелкнул пальцами, и между ними вновь возникла монета.

Вскоре после двух на следующий день я вновь прошла под ощетинившейся остриями решеткой, охранявшей ворота Вентворта с момента его возведения в шестнадцатом веке.

За прошедшие годы тюрьма не утратила своего угрожающего вида, и я прикоснулась к кинжалу в кармане, чтобы набраться мужества.

Если верить сведениям, добытым Рупертом и его помощниками-шпионами у часовых тюрьмы во время вчерашней вылазки, сэр Флетчер сейчас должен быть глубоко погружен в послеобеденный отдых.

Руперт и остальные ввалились вчера в гостиницу перед самым рассветом, с красными глазами, источая пары эля.

Все, что Руперт ответил на мои вопросы, было: «Ох, девица, чтобы выиграть, нужна только удача. Вот чтобы проиграть, требуется умение», после чего свернулся калачиком в уголке комнаты и немедленно заснул, оставив меня по-прежнему мерить шагами пол, как я делала это всю ночь.

Проснулся он через час, с ясными глазами и ясной головой, и выложил мне план, который я должна была привести в исполнение.

— Сэр Флетчер не позволяет никому и ничему помешать его трапезам, — сказал он. — Кто бы ни желал его видеть, может желать это до тех пор, покуда он не покончит с едой и питьем. А после полуденной трапезы в его привычках удалиться в свои покои и слегка вздремнуть.

Муртаг под видом моего грума прибыл на четверть часа раньше и был пропущен безо всяких осложнений. Предполагалось, что его отведут в кабинет сэра Флетчера и предложат подождать. Находясь там, он должен был обыскать кабинет, чтобы найти план западного крыла и, если повезет, ключи от камер.

Я немного подождала, посматривая на небо, чтобы определить время. Если я заявлюсь слишком рано, сэр Флетчер может пригласить меня отобедать с ним, а это меня совсем не устраивало. Карточные знакомые Руперта заверили его, что привычки коменданта незыблемы, гонг к обеду раздается ровно в час, а суп подается через пять минут.

У входа стоял тот же часовой, что и вчера. Он немного удивился, однако приветствовал меня очень любезно.

— Такая досада, — сказала я. — Я хотела, чтобы мой грум передал сэру Флетчеру небольшой подарок в благодарность за его доброту. Но этот глупец уехал, а подарок оставил, поэтому мне пришлось ехать следом самой в надежде догнать его. Он уже прибыл? — И я показала небольшой сверток и улыбнулась, сожалея о том, что у меня нет ямочек на щеках. Раз уж их не было, пришлось демонстрировать восхитительные зубы.

Этого оказалось достаточно. Меня впустили и провели по коридорам тюрьмы к кабинету коменданта. Хотя эта часть крепости была прилично меблирована, принять ее за что-нибудь еще, кроме тюрьмы, казалось невозможным. Здесь стоял запах, который я определила, как запах страха и несчастья, хотя скорее всего это был просто старый запах запустения и нехватка канализации.

Часовой пропустил меня вперед, благоразумно соблюдая дистанцию, чтобы не наступить мне на плащ. Чертовски хорошо, что он так сделал, потому что, завернув за угол, я увидела в нескольких футах от себя открытую дверь и Муртага, который волок потерявшего сознание часового за огромный стол коменданта.

Я шагнула назад и уронила сверток на каменный пол. Раздался звон стекла, и воздух наполнился удушающим ароматом персикового бренди.

— О Боже, — пролепетала я, — что же я наделала!

Пока часовой вызывал заключенного, чтобы навести порядок, я тактично пробормотала что-то насчет того, что подожду сэра Флетчера у него в кабинете, и поспешно захлопнула за собой дверь.

— Какого черта ты тут натворил? — прошипела я Муртагу. Он отвлекся от осмотра тела, ничуть не озабоченный моим тоном.

— Сэр Флетчер не держит ключей в кабинете, — сообщил он мне, понизив голос. — Но у этого парнишки есть комплект. — И вытащил из кармана мундира огромное кольцо, придерживая ключи, чтобы они не звенели.

Я упала на колени.

— Отличная работа! — И покосилась на распростертого солдата. Во всяком случае, тот дышал. — А как насчет плана тюрьмы?

Муртаг покачал головой.

— Тоже нет, но мой дружок кое-что рассказал мне, пока мы ждали коменданта. Камеры приговоренных — на этом же этаже, в центре западного коридора. Но там целых три камеры, я не рискнул спрашивать лишнего —он уже и так начал что-то подозревать.

— Этого достаточно… я надеюсь. Ладно, давай мне ключи и убирайся отсюда.

— Тебе? Это ты должна убираться, девица, и поскорее. — Он покосился на дверь, но с той стороны пока не раздавалось ни звука.

— Нет, пойду я, — я снова потянулась за ключами. — Послушай, — нетерпеливо сказала я, — если они обнаружат, что ты бродишь по тюрьме со связкой ключей, а часовой лежит тут, как макрель, мы оба обречены, потому что чего же я не звала на помощь? — Я схватила ключи и с трудом запихала их в карман.

Муртаг все еще смотрел скептически, но все же поднялся на ноги.

— А если тебя поймают?

— Я рухну в обморок, — твердо заявила я. — А когда очнусь — в конце концов — скажу, что увидела, как ты убиваешь часового и в ужасе убежала, и не представляла себе, куда иду. Заблудилась, пока искала помощь.

Он медленно кивнул.

— Ага, ладно. — И пошел к двери, но тут же остановился. — А зачем я… о!..

Он быстро подошел к столу и начал вытаскивать один ящик за другим, переворачивая одной рукой содержимое и роняя предметы на пол.

— Ограбление, — объяснил он, возвращаясь к двери, слегка приоткрыл ее и выглянул наружу.

— Если это ограбление, то почему ты ничего не взял? — удивилась я, присматривая что-нибудь маленькое, и вытащила эмалированную табакерку. — Может, вот это?

Он сделал нетерпеливый жест, все еще выглядывая в щель.

— Нет, девица! Если у меня найдут что-нибудь, принадлежащее сэру Флетчеру, меня повесят. А попытка ограбления — это просто порка или увечье.

— О. — Я поспешно сунула табакерку на место и остановилась у него за спиной, выглядывая через плечо Муртага. Холл выглядел пустым.

— Я иду первым, — сказал он. — Если встречу кого-нибудь, отвлеку. Досчитай до тридцати, потом иди сама. Встретимся в том небольшом леске на севере. — Он открыл дверь, остановился и обернулся ко мне. — Если тебя поймают, не забудь выбросить ключи. — Прежде, чем я успела что-нибудь сказать, Муртаг выскользнул за дверь, как угорь, и поспешил по коридору незаметно, как тень.

Мне показалось, что прошла вечность, прежде чем я отыскала западное крыло, пробегая по коридорам старой крепости, выглядывая из-за углов и прячась за колоннами. По дороге мне встретился только один часовой, но я избежала столкновения, нырнув обратно за угол и прижавшись к стене. Сердце колотилось, как сумасшедшее.

Отыскав западное крыло, я не сомневалась, что попала туда, куда следует. В коридор выходили три большие двери, в каждой — крохотное зарешеченное окошко, сквозь которое можно было увидеть только смутные очертания камеры.

— Эни, бени, рики, паки, — пробормотала я себе под нос и подошла к средней двери. На ключах не было бирок, но все они были разного размера. Очевидно, только один из трех самых больших мог подойти к этому замку. И естественно, он оказался третьим по счету. Я глубоко вдохнула, когда замок щелкнул, вытерла вспотевшие руки о юбку и толкнула дверь.

Я лихорадочно вглядывалась в вонючую толпу мужчин в камере, перешагивала через вытянутые ноги, отталкивала в сторону тяжелые тела, двигавшиеся со сводящей с ума медлительностью. Недоумение, вызванное моим внезапным появлением, расползалось по камере. Те, кто спал прямо на грязном полу, садились, разбуженные изумленным бормотанием. Некоторые были прикованы к стенам, цепи гремели и лязгали, стоило им пошевелиться. Я схватила за руку одного мужчину с каштановой бородой, одетого в рваную желто-зеленую одежду горцев. Кости на его руке пугающе прощупывались: англичане экономили на еде узников.

— Джейми Фрэзер! Большой, рыжеволосый! Он в камере? Где он?

Он уже двигался к двери в толпе тех, кто не был прикован цепями, но остановился на миг и посмотрел на меня.

Узники уже сообразили, что к чему, и шаркающей толпой валили из двери, переглядываясь и что — то бормоча.

— Кто? Фрэзер? А, так они забрали его сегодня утром.

Мужчина пожал плечами и попытался вырваться. Я с силой вцепилась в его пояс.

— Куда забрали? Кто забрал?

— Не знаю я, куда. А забрал капитан Рэндалл, морда розовая. — Он нетерпеливо высвободился и пошел к двери.

Рэндалл. Я застыла на месте. Меня толкали, но я перестала слышать даже вопли прикованных к стене… Наконец я вышла из ступора и попыталась думать. Джорджи наблюдал за крепостью с рассвета. Никто не покидал ее, кроме нескольких поваров, отправившихся за провизией. Значит, они где-то здесь.

Рэндалл был капитаном. Вряд ли кто-нибудь, кроме самого сэра Флетчера, выше его рангом в этой тюрьме. Вероятно, Рэндалл мог распорядиться и подыскать место, чтобы помучить пленного в свое удовольствие.

А его наверняка пытали. Хотя Джейми и приговорили к повешению, человек, которого я встретила в форте Вильям, был по природе своей котом.

Он просто не мог отказаться от возможности позабавиться с этой мышью, как не мог изменить свой рост или цвет глаз.

Я глубоко вдохнула, решительно отбросила мысли о том, что могло произойти за это утро, и шагнула из двери, изо всей силы столкнувшись с красным мундиром, ворвавшимся внутрь. Он отлетел назад, сделав несколько мелких шажков, чтобы удержаться на ногах. Потеряв равновесие, я сильно ударилась головой о косяк. Левая сторона тела онемела, я вцепилась в дверь, звон в ушах смешался с эхом голоса Руперта: «Настал миг удивления, девица! Воспользуйся им!»

Это еще вопрос, подумала я сквозь головокружение, кто удивлен больше, и стала лихорадочно нащупывать карман, где хранился кинжал, ругая себя последними словами за то, что вошла в камеру, не вытащив его заранее.

Английский солдат, восстановив равновесие, уставился на меня, открыв рот, но я чувствовала, что мой драгоценный «миг удивления» ускользает прочь. Оставив в покое неуловимый карман, я наклонилась и выдернула кинжал из чулка движением, которое и продолжила со всей доступной мне силой. Острие попало надвигающемуся на меня солдату прямо под подбородок. Он только успел протянуть руку к поясу. Руки его взлетели к горлу, потом он с удивленным выражением лица отшатнулся назад, к стене, и медленно сполз по ней вниз. Жизнь покидала его. Как и я, он пошел проверять, что происходит, не потрудившись вытащить оружие, и этот небольшой промах стоил ему жизни. Милость Божья спасла меня, но я не могла больше позволить себе ни одной ошибки. Меня зазнобило. Я перешагнула через дергающееся тело, стараясь не смотреть на него.

Я ринулась назад тем же путем, что и пришла, и добежала до поворота на лестницу. Там было местечко у стены, которое не просматривалось ни с одной стороны. Я прислонилась к стене и позволила себе момент тошнотворной дрожи.

Вытерев потные ладони о юбку, я вытащила кинжал из потайного кармана. Теперь он оставался моим единственным оружием — ни времени, ни желания возвращаться за кинжалом из чулка у меня не было. Может, это и к лучшему, думала я, оттирая пальцы о платье — на них было на удивление мало крови, и я содрогнулась при мысли, какой поток мог хлынуть, выдерни я нож из горла солдата.

Крепко зажав кинжал в руке, я осторожно выглянула в коридор. Узники, которых я невольно освободила, убежали влево. Уж не знаю, что они собирались делать, но скорее всего, это отвлечет англичан. Не имея никаких оснований предпочесть в своих поисках одно направление другому, я решила, что не стоит идти в ту сторону, где должна подняться тревога.

Свет из высоких узких окон падал позади меня наискось. Ну да, это западное крыло. Нельзя потерять направление — Руперт будет ждать меня у южных ворот.

Лестница. Я заставляла оцепеневший мозг думать, пытаясь определить, где может быть место, которое ищу. Если ты собираешься кого-то пытать, тебе требуется уединение и звуконепроницаемость. Оба соображения указывали на изолированный подвал. А подвалы в таких крепостях, как правило, находятся глубоко под землей, где тонны земли сверху заглушают любые крики, а темнота скрывает жестокость от глаз тех, кто несет за нее ответственность.

Стена в конце коридора закруглялась. Я добралась до одной из четырех угловых башен. А в башнях есть лестницы.

Винтовая лестница с клиновидными ступеньками спускалась вниз головокружительными пролетами, выворачивая мне лодыжки. Погружение из относительно светлого коридора в сумрак лестницы еще больше затрудняло возможность оценить расстояние от одной ступеньки до другой, я несколько раз споткнулась, сдирая кожу с ладоней, когда пыталась удержаться за каменную стену.

В лестнице имелось одно преимущество. Из узкого окна, оставленного, чтобы лестница не погрузилась в полный мрак, я могла видеть главный двор. Теперь, по крайней мере, можно сориентироваться. Небольшой отряд солдат выстроился внизу ровными шеренгами, похоже, для проверки, а не для того, чтобы быть свидетелями скорой расправы с шотландским мятежником. Там, во дворе, стояла виселица, черная и зловещая, но пока пустая. Это зрелище подействовало на меня, как удар под ложечку. Завтра утром. Я загрохотала вниз по лестнице, забыв о разбитых локтях и сбитых пальцах ног.

Долетев до низа, я остановилась, взметнув юбками, и прислушалась. Вокруг стояла мертвая тишина, но этой частью крепости определенно пользовались — на стенах в кольцах горели факелы, окрашивая гранитные блоки мерцающим багровым светом; каждое пятно света становилось тьмой, сменяясь светом у следующего факела. Дым от факелов поднимался кверху и серой пеленой висел под сводчатым потолком.

Отсюда можно было идти только в одну сторону, и я пошла, крепко сжимая кинжал. Жутко было тихо шагать по темному коридору. Мне приходилось видеть подобные подвалы раньше, на экскурсиях, когда мы с Фрэнком осматривали исторические замки Франции. Но те массивные гранитные блоки утратили зловещий вид, освещенные яркими электрическими лампами, которые свисали с арок потолка. Я вспоминала, как отшатывалась от маленьких, темных камер даже в те дни, хотя их никто не использовал уже больше сотни лет. Увидев свидетельства ужасного прошлого: толстые двери, ржавые оковы на стенах, я могла — как мне тогда казалось — вообразить себе мучения несчастных узников, заключенных в эти зловещие камеры. Теперь можно было посмеяться над моей наивностью. Как говорит Дугал, есть вещи, которые вообразить невозможно.

Я на цыпочках шла мимо закрытых на засовы дверей толщиной в шесть дюймов — достаточно толстых, чтобы заглушить любой звук изнутри. Наклоняясь к полу, я искала полоски света из-под дверей. Возможно, других узников оставляли гнить в темноте, но Рэндалл должен видеть, что делает. Пол казался резиновым из-за толстого слоя древней грязи и пыли. Очевидно, этой частью тюрьмы не пользуются постоянно. Но факелы доказывают, что кто-то здесь есть.

Под четвертой дверью показалась полоска света, которую я искала. Я встала на колени и прижала ухо к щели, прислушиваясь, но услышала только потрескивание огня.

Дверь оказалась незапертой. Я толкнула ее, приоткрыв совсем чуть-чуть, и осторожно заглянула внутрь. Джейми был там. Он сидел на полу у стены, опустив голову между колен. Он был один.

Комната, маленькая, но хорошо освещенная, выглядела совсем по-домашнему, с жаровней, в которой весело потрескивал огонь. Для подвала здесь было замечательно уютно — знамена на стенах почти чистые, к одной стене придвинута небольшая походная кровать. Кроме того, здесь стояли два стула и стол, уставленный множеством предметов, в том числе большой оловянной фляжкой и кубками из рога.

Зрелище было удивительным, особенно после того, как мне представлялись сочащиеся влагой стены и удирающие крысы. Мне пришло в голову, что офицеры гарнизона могли обставить эту комнатку, чтобы развлекать здесь приятельниц — ясное дело, по сравнению с казармами здесь был весьма уединенный уголок.

— Джейми! — тихонько позвала я. Он не поднял голову и не ответил, и я испугалась. Закрыв за собой дверь, я подбежала к нему и прикоснулась к плечу.

— Джейми!

Теперь он посмотрел вверх. Его лицо было мертвенно-бледным, небритым и блестело от холодного пота, которым пропитались и волосы, и рубашка. В комнате воняло страхом и рвотой.

— Клэр! — хрипло произнес он потрескавшимися пересохшими губами. — Как ты смогла… немедленно уходи отсюда. Он скоро вернется.

— Не будь смешным. — Я как можно быстрее пыталась оценить ситуацию, надеясь, что поиск решения поможет снять удушье и растопит огромный кусок льда в моем желудке.

Джейми был прикован цепью за щиколотку, но это и все. Однако моток веревки, лежавший на столе среди других предметов, определенно использовали: на запястьях и локтях Джейми остались свежие следы.

Меня озадачило его состояние. Он едва двигался, и все его тело кричало о боли, но я не видела никаких повреждений. Не было крови, не было ран. Я упала на колени и начала по очереди пробовать ключи на кольце, пытаясь открыть кандалы на щиколотке.

— Что он сделал с тобой? — спросила я, стараясь говорить как можно тише, чтобы не услышал Рэндалл.

Джейми качнулся с закрытыми глазами, пот блестел на его коже тысячами крохотных жемчужинок. Он едва не терял сознание, но, услышав мой голос, открыл глаза. Двигаясь с исключительной осторожностью, он левой рукой поднял то, что до сих пор баюкал на коленях. Это была его правая рука, почти неузнаваемая, не похожая на человеческую конечность. Чудовищно распухшая, она теперь походила на раздувшийся мешок, покрытый багровым и пурпурным, пальцы торчали под безумными углами. Сквозь прорванную кожу среднего пальца виднелся кусок белой кости. Пятна крови покрывали распухшие до бесформенности суставы.

Человеческая рука — деликатнейшее чудо, замысловатая система суставов и сухожилий, которые обслуживаются и контролируются сетью тончайших нервов, исключительно чувствительных к прикосновению. Достаточно одного сломанного пальца, чтобы сильный мужчина упал на колени, сломленный тошнотворной болью.

— Расплата, — прохрипел Джейми, — за его нос. Да ему еще и любопытно. — Я какое-то время смотрела на жуткое зрелище, потом произнесла совершенно чужим голосом:

— Я убью его за это.

Губы Джейми слегка изогнулись — сквозь маску боли и головокружения пыталась пробиться улыбка.

— А я подержу твой плащ, Сасснек, — прошептал он.

Его глаза снова закрылись, и он привалился к стене, не в состоянии больше пытаться выгнать меня.

Я снова взялась за оковы и с радостью отметила, что руки больше не дрожат. Страх исчез, уступив место восхитительной ярости.

Я уже дважды опробовала все ключи на кольце, но так и не нашла того, что открыл бы кандалы. Руки вспотели, ключи проскальзывали между пальцами, как мелкая рыбешка. Теперь я пыталась отпереть оковы наиболее подходящими на вид ключами. Приглушенные проклятья вывели Джейми из ступора, и он медленно наклонился, чтобы посмотреть, чем я занята.

— Тебе не нужен ключ, который отопрет их, — сказал он, вжимаясь плечом в стену, чтобы сидеть ровно. — Если найдется один достаточно длинный, чтобы дотянуться до цилиндра, можно открыть замок, хорошенько ударив по головке ключа.

— Ты уже видел такие замки? — я хотела, чтобы он оставался в сознании и разговаривал. Если мы сумеем выбраться отсюда, ему придется идти самому.

— Меня заперли таким. Когда они притащили меня сюда, посадили на цепь в большой камере, где полно народа. Парень по имени Рейли был прикован рядом. Из Ленстера. Сказал, что уже посидел почти во всех тюрьмах Ирландии и решил для разнообразия попробовать шотландские. — Джейми заставлял себя говорить — он не хуже меня понимал, что должен будет встать сам. Он даже сумел слегка усмехнуться. — Этот парень много рассказал мне про замки и всякое такое и показал, как можно вскрыть наши, будь у нас кусок металла достаточной длины. Только у нас его не было.

— Тогда подсказывай.

Поговорив совсем немного, Джейми опять покрылся потом, но все же выглядел он теперь чуть бодрее. Похоже, возня с замком помогала.

Следуя его указаниям, я выбрала подходящий ключ и засунула его как можно глубже. Если верить Рейли, при сильном ударе по свободному концу ключа другой конец должен толкнуть кулачки и заставить их открыться. Я огляделась в поисках подходящего инструмента.

— Возьми молоток со стола, Сасснек, — посоветовал Джейми. Уловив в голосе угрюмую нотку, я перевела взгляд с его лица на стол и увидела среднего размера деревянный молоток с рукояткой, обмотанной просмоленной бечевкой.

— Это им он… — начала я, придя в ужас.

— Ага. Только прижми кандалы к стене, девочка, прежде, чем бить.

Я робко прикоснулась к рукоятке, взяла в руки молоток… Было трудно правильно повернуть железные оковы: их следовало прижать одной стороной, но при этом Джейми пришлось скрестить ноги и прижаться коленом прикованной ноги к стене.

Первые два удара были слабыми и неуверенными. Собрав всю свою решимость, я изо все силы ударила по закругленной головке ключа. Молоток соскользнул и сильно задел Джейми по лодыжке. Отшатнувшись, он потерял равновесие и упал, инстинктивно вытянув правую руку. Она подогнулась, Джейми страшно застонал и ударился плечом об пол.

— О, черт, — выругалась я. Джейми потерял сознание, и винить его за это я не могла. Воспользовавшись его временной неподвижностью, я повернула ему щиколотку так, чтобы кандалы были хорошо прижаты, и начала упрямо колотить по ключу без видимого эффекта. Я угрюмо пожелала ирландским кузнецам провалиться сквозь землю, и тут дверь распахнулась.

Лицо Рэндалла, как и лицо Фрэнка, редко отражало его мысли и было обычно совершенно непроницаемым. Но сейчас самообладание покинуло капитана. Он стоял в дверях с отвисшей челюстью и совершенно не походил на того, кто его сопровождал. У огромного мужлана в запятнанной, рваной униформе был скошенный лоб, плоский нос и толстые расслабленные губы, характерные для некоторых видов задержки умственного развития. Выражение его лица не изменилось, когда он посмотрел через плечо Рэндалла, не проявляя особого интереса ни ко мне, ни к потерявшему сознание человеку на полу.

Рэндалл очнулся, вошел в комнату и потыкал оковы на ноге Джейми.

— Понятно, девочка моя, портим имущество короны. Между прочим, карается законом. Не говорю уже о попытке содействовать побегу опасного заключенного. — В его светло-серых глазах промелькнула искорка веселья. — Придется подобрать тебе какой-нибудь подходящий параграф. А пока…

Он рывком поднял меня на ноги и завернул руки за спину, закручивая на запястьях галстук.

Сопротивляться было бессмысленно, но я изо всех сил наступила ему на кончики пальцев, просто, чтобы выплеснуть отчаяние.

— А-а-а! — он так толкнул меня, что я полетела на кровать и рухнула на грубое одеяло. Рэндалл с мрачным удовлетворением посмотрел на меня и потер башмак носовым платком. Я тоже уставилась на него, и он коротко рассмеялся.

— Нет, ты не трусиха, надо отдать тебе должное. По правде говоря, ты достойная пара вот этому, — он кивнул в сторону Джейми, который как раз зашевелился, — и это самый лучший комплимент. — Он нежно потрогал шею, на которой темнел кровоподтек. — Он попытался убить меня одной рукой, когда я его развязал. И, черт бы его подрал, ему это почти удалось. Жаль, я вовремя не сообразил, что он левша.

— Как неразумно с его стороны, — буркнула я.

— Точно, — энергично кивнул Рэндалл. — Ну, я не думаю, что ты будешь настолько же невежлива, верно? Но на всякий случай, — И он повернулся к громадине-денщику, все еще просто стоявшему в дверях, опустив плечи.

— Марли, — произнес Рэндалл. — Подойди сюда и обыщи эту женщину. Ищи оружие.

Он весело наблюдал за тем, как мужлан неуклюже ощупал меня, наткнулся на кинжал и вытащил его.

— Тебе не нравится Марли? — поинтересовался капитан, глядя, как я пытаюсь увернуться от жирных пальцев, слишком интимно трогающих меня. — Очень, очень жаль. Я уверен, что ты-то ему весьма понравилась.

— Бедному Марли не везет с женщинами, — продолжал Рэндалл, злобно сверкая глазами. — Правда, Марли? Его даже шлюхи не хотят. — Он пронзил меня коварным взглядом, улыбаясь по-волчьи. — Говорят, очень уж большой. — Он вскинул бровь. — А это кое — что значит, если исходит от шлюхи, верно? — И вскинул вторую бровь, чтобы я точно поняла, что он имеет в виду.

Марли, начавший очень тяжело дышать, прекратил шарить руками по моему телу и вытер струйку слюны в углу рта. Я с омерзением отодвинулась подальше.

Рэндалл, глядя на меня, произнес:

— Думаю, Марли не откажется развлечь тебя наедине в своей комнате, когда мы завершим нашу беседу. Разумеется, он может потом поделиться своей удачей с дружками, но это уж ему решать.

— О, а ты не захочешь на это полюбоваться? — с сарказмом поинтересовалась я.

Рэндалл весело рассмеялся.

— Возможно, у меня и есть «противоестественные пристрастия», о чем ты, несомненно, наслышана. Но признай, что у меня имеются и эстетические принципы. — Он посмотрел на своего необъятного денщика. Тот стоял, ссутулившись, в грязной одежде, брюхо нависало над ремнем. Безвольные, толстые губы непрестанно что-то жевали, а короткие жирные пальцы суетливо шарили у ширинки заляпанных бриджей. Рэндалл передернулся.

— Нет, — сказал он. — Ты очаровательная женщина, несмотря на вздорный язык. Видеть тебя с Марли — нет, не думаю, что мне этого хочется. Не говоря уже о внешности, личные привычки Марли оставляют желать много лучшего.

— Твои тоже, — огрызнулась я.

— Вполне возможно. В любом случае, тебе осталось недолго из-за них переживать. — Он замолчал, глядя на меня. — И все-таки я хочу знать, кто же ты такая. Понятно, что якобитка, но чья? Графа Маришаля? Сифорта? Скорее всего, Ловата, потому что ты была с Фрэзерами. — И кончиком сияющего башмака Рэндалл легонько пнул Джейми, по-прежнему обмякшей грудой лежавшего на полу. Я заметила, что грудь его равномерно поднималась и опускалась. Возможно, его обморок просто перешел в сон. Черные круги под глазами свидетельствовали о том, что в последнее время ему не удавалось отдохнуть.

— Я слышал даже кое от кого, что ты ведьма, — продолжал между тем капитан. Он говорил легким тоном, но при этом пристально следил за мной, словно ожидал, что я вдруг обернусь совой и улечу отсюда. — Были какие-то неприятности в Крэйнсмире, верно? Чья-то смерть? Но, разумеется, все это просто суеверная чушь.

Рэндалл с любопытством осмотрел меня.

— Возможно, мне придется заключить с тобой сделку, — отрывисто произнес он и прислонился к столу, почти сев на него.

Я горько рассмеялась.

— Не могу сказать, что я сейчас в состоянии или в настроении торговаться. И что ты можешь мне предложить?

Рэндалл кинул взгляд на Марли. Глаза идиота не отрывались от меня, он непрестанно что-то бормотал себе под нос.

— Выбор. Скажи мне — и докажи — кто ты такая и кто послал тебя в Шотландию. Что ты здесь делаешь, какие сведения и кому посылаешь. Расскажи мне об этом, и я отдам тебя сэру Флетчеру, а не Марли.

Я решительно отвела взгляд от Марли. В его загноившихся деснах торчали гниющие обломки зубов. Одна мысль о том, что он меня поцелует, не говоря уж… Я сглотнула и отогнала эту мысль. Рэндалл прав, я не трусиха. Но и не дура.

— Ты не можешь отвести меня к сэру Флетчеру, — сказала я, — и знаешь об этом так же хорошо, как и я. Отведешь меня к нему и рискнешь, что я расскажу ему вот об этом? — Я обвела взглядом уютную комнатку, огонь в камине, кровать, на которой сидела, и Джейми, лежавшего у моих ног. — Не знаю, какие у него недостатки, но не думаю, что сэр Флетчер официально согласится с тем, что его офицеры пытают пленных. Даже у английской армии должны быть хоть какие-то нормы.

Рэндалл поднял брови.

— Пытки? А, это! — Он небрежно махнул рукой, показывая на сломанные пальцы Джейми. — Несчастный случай. Он упал в камере, и другие заключенные наступили ему на руку. Камеры просто переполнены. — Он иронически усмехнулся.

Я молчала. Поверит сэр Флетчер или нет в то, что пальцы у Джейми сломаны случайно, ясно одно: он вряд ли поверит хоть одному моему слову после того, как меня объявят шотландской шпионкой.

Рэндалл пристально наблюдал за мной, ожидая признаков слабости.

— Ну? Выбор за тобой.

Я вздохнула и закрыла глаза. Мне надоело его видеть. Выбор не был за мной, но вряд ли я могла рассказать ему, почему.

— Неважно, — устало произнесла я. — Я ничего не могу тебе рассказать.

— Подумай немного! — Он встал и аккуратно перешагнул через лежавшего без сознания Джейми, вытаскивая из кармана ключ. — Возможно, мне еще какое-то время нужна будет помощь Марли, но потом он уйдет в свою комнату — а вместе с ним и ты, если не надумаешь сотрудничать. — Он наклонился, отомкнул кандалы и поднял неподвижное тело с силой, неожиданной для такого хрупкого сложения. Мышцы на предплечьях натянули белоснежную ткань рубашки. Рэндалл перенес Джейми, у которого безвольно болталась голова, на табурет в углу, и кивнул на ведро с водой.

— Встряхни его, — лаконично приказал он своему молчаливому увальню. Холодная вода расплескалась по камням и стекла на пол, образовав грязную лужу. — Еще разок…

Рэндалл пристально всматривался в Джейми. Тот негромко застонал и шевельнул головой. На него снова обрушился холодный поток, Джейми вздрогнул и закашлялся.

Рэндалл схватил его за волосы, откинул ему голову назад и затряс, как трясут захлебнувшееся животное. Капли вонючей воды полетели на стены. Глаза Джейми оставались тусклыми щелками. Рэндалл с отвращением отпустил его голову и отвернулся, вытирая руку о брюки. Должно быть, он уловил проблеск движения, потому что начал поворачиваться назад, но недостаточно быстро, чтобы собраться перед внезапным броском большого шотландца.

Руки Джейми обхватили шею Рэндалла. Он вцепился левой рукой в запястье беспомощной правой и потянул, сжимая дыхательное горло англичанина. Рэндалл побагровел и начал обвисать. Джейми отпустил его горло и саданул капитана по почкам. Хотя Джейми и ослаб, удар оказался достаточно сильным, чтобы Рэндалл рухнул на колени.

Отпустив обмякшего капитана, Джейми резко повернулся к громадине-денщику, который смотрел на происходящее без малейшего проблеска интереса на безвольном лице. Выражение его лица так и осталось вялым, но он все же схватил со стола молоток, когда увидел, что Джейми приближается к нему с табуретом в левой руке. Когда они медленно закружили по комнате, в лице идиота даже появилась некоторая настороженность.

Марли, вооруженный лучше, попытался нанести удар первым, нацелившись молотком в ребра Джейми. Джейми метнулся в сторону и сделал ложный выпад, вынудив того отступить к двери. Еще одна попытка, смертоубийственный удар сверху вниз, который непременно раскроил бы череп Джейми, попади молоток в цель. К счастью, он попал в табурет, и тот раскололся пополам.

Джейми нетерпеливо ударил табуретом по стене, и в его руке осталась небольшая, но удобная палка длиной в два фута с неровным заостренным концом.

Воздух в камере был спертым из-за горевших в ней факелов. Тишину нарушало только затрудненное дыхание обоих мужчин и удары дерева о плоть. Боясь проронить хоть слово, чтобы не помешать Джейми, я подтянула ноги на кровать и прижалась к стене, чтобы убраться с дороги.

Для меня было очевидно — и, похоже, для денщика тоже, если судить по его слабой предвкушающей улыбке — что Джейми быстро теряет силы. Поразительно уже то, что он вообще держался на ногах, не говоря о драке. Всем троим нам было понятно, что драка не протянется долго, и если Джейми имел хоть один шанс, ему следовало быстрее использовать его. Нанося короткие, сильные удары, он наступал на Марли, загоняя того в угол, где тот уже не сможет широко замахиваться.

Инстинктивно сообразив это, Марли сильно взмахнул молотком, рассчитывая, что Джейми отшатнется назад. Однако Джейми шагнул вперед, под удар, подставив под молоток левый бок, и изо всей силы опустил свою дубинку на висок Марли. Поглощенная этой сценой, я совсем забыла про распростертое на полу тело Рэндалла. Марли закачался, закатив глаза, и тут я услышала царапанье башмаков по камню, и тяжелое дыхание обожгло мне ухо.

— Отличная драка, Фрэзер. — Рэндалл говорил хрипло, но, как всегда, хладнокровно. — Однако стоила тебе нескольких ребер, верно?

Джейми прислонился к стене, судорожно, со всхлипом, втягивая в себя воздух. Он все еще держал дубинку и сильно прижимал локоть к ребрам. Глаза его опустились к полу, оценивая расстояние.

— Даже и не пытайся, Фрэзер. — Голос звучал вкрадчиво. — Она умрет раньше, чем ты успеешь сделать два шага. — Холодное узкое лезвие ножа скользнуло мимо моего уха, и я почувствовала, как острие упирается в шею.

Джейми некоторое время бесстрастными глазами смотрел на это, по-прежнему опираясь на стену. Потом с усилием выпрямился и, покачиваясь, встал.

Дубинка бумкнулась о каменный пол. Острие ножа еще сильнее прижалось к моей шее.

Рэндалл, не шевелясь, следил за тем, как Джейми медленно преодолел несколько футов до стола, по дороге наклонившись, чтобы поднять молоток. Он держал его перед собой двумя пальцами, демонстрируя миролюбивые намерения.

Молоток с грохотом упал на стол передо мной. Он лежал на дубовой столешнице, темный и тяжелый, такой домашний, надежный инструмент. Среди груды других предметов на дальнем краю стола стояла плетеная корзинка, наполненная большими гвоздями. Возможно, ее оставили плотники, приводившие в порядок комнату. Здоровая рука Джейми — его красивые, прямые пальцы, сверкавшие золотыми волосками — крепко вцепилась в край стола. С усилием, о котором я могла только догадываться, он медленно опустился на стул и положил обе руки перед собой, на обшарпанные доски. Молоток лежал рядом.

Во время болезненного путешествия по комнате его взгляд не отрывался от взгляда Рэндалла, не дрогнул и сейчас. Джейми коротко мотнул головой в мою сторону, не глядя на меня, и сказал:

— Отпусти ее.

Рука с ножом слегка расслабилась. В веселом голосе Рэндалла прозвучало любопытство.

— С чего бы это?

Похоже, Джейми полностью взял себя в руки, несмотря на бледность и пот, струившийся по лицу, как слезы.

— Ты не можешь грозить ножом сразу двоим. Убьешь женщину или отойдешь от нее, и я убью тебя. — Он говорил тихо, но под мягким шотландским акцентом прозвучала стальная нотка.

— Ну, а что помешает мне убить вас обоих, по очереди?

Назвать выражение лица Джейми улыбкой я смогла только потому, что блеснули белые зубы.

— Как, и надуть палача? Трудновато будет объяснить завтра утром, нет? — Он мотнул головой в сторону бесформенной туши на полу. — Вспомни-ка, тебе пришлось звать на помощь своего маленького дружка, чтобы связать меня, и только потом ты смог сломать мне руку.

— И что? — Нож оставался возле моего уха.

— Твой дружок еще долго тебе ничем не поможет.

Вот это точно. Чудовищный денщик лежал в углу лицом вниз, дыша отрывисто и хрипло. Сильное сотрясение мозга, машинально подумала я. Возможно, кровоизлияние в мозг. Даже если он умрет на моих глазах, меня это нисколько не волновало.

— Один ты со мной не справишься, хоть у меня и осталась только одна рука. — Джейми медленно покачал головой, оценивая вес и силу Рэндалла. — Нет. Я крупнее, и дерусь куда лучше. Не держи ты сейчас эту женщину, я бы вырвал у тебя нож и воткнул его тебе в глотку. И ты это знаешь, потому и не убиваешь ее.

— Но она у меня. Ты сам, конечно, можешь уйти. Тут рядом выход. Но твоя жена — ты ведь говорил, что она твоя жена? — умрет, разумеется.

Джейми пожал плечами.

— Я тоже. Далеко я не уйду с целым гарнизоном на хвосте. Конечно, погибнуть от выстрела на воле приятней, чем умереть на виселице, но разница не велика. — Гримаса боли промелькнула на его лице, и он на мгновение задержал дыхание. Потом снова начал дышать, часто и неглубоко. Конечно, шок помог ему пережить самую страшную боль, но теперь его действие проходило.

— Стало быть, мы в тупике. — Любезные английские интонации в голосе Рэндалла звучали помимо его воли. — Если, конечно, у тебя нет предложения.

— Есть. Тебе нужен я. — Холодный шотландский голос звучал буднично. — Отпусти женщину, и получишь меня.

Нож слегка шевельнулся, царапнув мне ухо. Я почувствовала жжение, потекла теплая струйка крови.

— Со мной можешь делать все, что хочешь. Я не буду сопротивляться и даже позволю тебе связать меня, если посчитаешь нужным. И ни слова об этом не скажу завтра утром. Но сначала ты выведешь ее из тюрьмы.

Я не отрывала взгляда от изувеченной руки Джейми. Лужица крови под средним пальцем увеличивалась, и я с ужасом поняла, что он сознательно вдавливает палец в стол, чтобы боль не дала ему потерять сознание.

Он торговался за мою жизнь, используя то единственное, что у него осталось — самого себя. Если он сейчас лишится чувств, этот последний шанс исчезнет.

Рэндалл полностью расслабился. Нож беспечно лежал на моем правом плече, пока капитан обдумывал предложение.

Я сидела рядом с ним. Джейми завтра утром должны повесить. Раньше или позже его хватятся, и крепость обыщут.

Безусловно, к некоторой жестокости среди офицеров и джентльменов относились терпимо, и я была уверена, что сюда входят и сломанная рука Джейми, и спина, исхлестанная бичом. Но к остальным склонностям Рэндалла вряд ли отнесутся так легко. Не имеет значения, что Джейми приговорен к смертной казни — если завтра у виселицы он обвинит Рэндалла в насилии, это будут расследовать. И если все подтвердится, карьера Рэндалла завершится, а, возможно, и жизнь. Но если Джейми поклянется молчать…

— Ты даешь слово?

Глаза Джейми показались мне синими огоньками пламени на белом пергаменте его лица. Он помолчал и медленно кивнул.

— В обмен на твое.

Невозможно было устоять перед жертвой, ставшей абсолютно покладистой.

— Решено.

Нож покинул мое плечо, и я услышала свист металла о ножны. Рэндалл медленно прошел мимо меня, обошел стол и взял в руки молоток. Он подержал его и язвительно спросил:

— Ты позволишь мне небольшую проверку твоей искренности?

— Ага. — Голос Джейми звучал уверенно, руки неподвижно лежали на столе. Я хотела что-то сказать, выкрикнуть, но горло перехватило, и я не смогла произнести ни слова.

Неторопливо двигаясь, Рэндалл наклонился и вытащил большой гвоздь из плетеной корзинки. Тщательно приладил острие и опустил молоток, вогнав гвоздь в правую руку Джейми и в стол четырьмя сильными ударами. Сломанные пальцы дернулись и растопырились, как лапки паука, пришпиленного к доске в коллекции насекомых.

Джейми застонал, глаза его расширились и побелели от шока. Рэндалл осторожно положил на место молоток, взял Джейми за подбородок и поднял вверх его лицо.

— А теперь поцелуй меня, — тихо сказал он и прижался губами к сопротивляющемуся рту Джейми.

Когда он поднял лицо, взгляд его был мечтательным, нежным и далеким, длинные губы изогнулись в улыбке. Когда-то очень давно я любила такую улыбку, а мечтательный взгляд будил во мне предвкушение чего-то хорошего. Теперь меня затошнило. Слезы текли по лицу и попадали мне в рот, хотя я не помнила, когда начала плакать. Рэндалл немного постоял, как в трансе, глядя вниз, на Джейми. Потом вспомнил, шевельнулся и снова вытащил кинжал из ножен.

Лезвие рассекло путы на моих запястьях, оцарапав кожу. Я едва успела потереть руки, чтобы восстановить циркуляцию крови, как Рэндалл подхватил меня под локоть и поволок к двери.

— Подожди! — раздался сзади голос Джейми, и Рэндалл нетерпеливо повернулся к нему.

— Ты позволишь мне попрощаться. — Это было утверждение, а не вопрос, и Рэндалл лишь на миг замялся, кивнул и подтолкнул меня в спину к неподвижной фигуре за столом.

Здоровая рука Джейми крепко обняла меня за плечи, и я зарылась мокрым лицом в его шею.

— Ты не можешь, — шептала я. — Ты не можешь. Я не позволю тебе.

Теплые губы прижались к моему уху.

— Клэр, меня повесят утром. Ни для кого не имеет никакого значения, что случится в этом промежутке.

Я отпрянула и уставилась на него.

— Для меня имеет!

Напряженные губы искривились в какое-то подобие усмешки, он поднял здоровую руку и прикоснулся к моей мокрой щеке.

— Я знаю, то duinne. Поэтому ты сейчас и уйдешь. И я буду знать, что есть кто-то, кто думает обо мне.

Он снова притянул меня к себе, нежно поцеловал и прошептал по-гаэльски:

— Он позволяет тебе уйти, потому что считает тебя беспомощной. А я знаю, что это не так. — Он отпустил меня, добавил по-английски: — Я люблю тебя. Уходи.

Рэндалл вытолкнул меня за дверь и остановился.

— Я скоро вернусь. — Он сказал это голосом мужчины, который вынужден ненадолго покинуть свою возлюбленную, и мой желудок снова потяжелел.

Красный силуэт на фоне пылающего за спиной факела — Джейми опустил голову на прибитую к столу руку.

— Думаю, ты найдешь меня здесь.

Черный Джек. Общее имя для всех мерзавцев и негодяев восемнадцатого столетия. Основа романтических романов, имя, вызывающее в воображении очаровательных разбойников с большой дороги с лихими кинжалами и в шляпах с плюмажем. Рядом со мной шла действительность.

Никогда не перестаешь думать, что же лежит в основе любых романов. Трагедия и ужас, сглаженные временем…

Добавьте в повествование немного мастерства — и voila! Волнующий роман, от которого кровь по жилам бежит быстрее, а девушки вздыхают.

Моя кровь бежала быстро, и ни одна девушка не вздохнет так, как Джейми, баюкающий изувеченную руку.

— Сюда. — Рэндалл открыл рот в первый раз после того, как мы вышли из камеры, и показал на узкую нишу в стене, не освещенную факелами. Выход, о котором он говорил Джейми.

К этому времени я достаточно взяла себя в руки, чтобы заговорить, и так я и сделала. Я шагнула назад, чтобы факел полностью осветил меня, потому что мне хотелось, чтобы он запомнил мое лицо.

— Ты спросил меня, капитан, не ведьма ли я, — произнесла я низким, уверенным голосом. — Теперь я тебе отвечу. Да, я ведьма. Ведьма, и я проклинаю тебя. Ты женишься, капитан, и твоя жена будет носить ребенка, но ты не доживешь до родов и не увидишь своего первенца. Я проклинаю тебя этим знанием, Джонатан Рэндалл. Я назову тебе час твоей смерти.

Его лицо пряталось в тени, но блеск глаз сказал мне, что он поверил. А почему нет? Ведь я говорила правду и знала это. Я видела строчки на генеалогическом древе Фрэнка так отчетливо, словно они были начертаны на известковых полосах между камнями стены, и на них перечислялись имена.

— Джонатан Волвертон Рэндалл, — тихо сказала я, считывая имя с камня. — Родился третьего сентября тысяча семьсот пятого года. Умер…

Он конвульсивно дернулся ко мне, но не смог помешать мне говорить.

Узкая дверь в нише распахнулась, заскрипев петлями. Я ожидала темноты и едва не ослепла от сверкания снега. Толчок в спину, я, споткнувшись, вылетела в сугроб, и дверь за мной захлопнулась.

Я лежала в канаве позади крепости. Снег покрывал какие-то кучи — скорее всего, тюремные отходы. Под сугробом, в который я упала, лежало что-то твердое — вероятно, дерево. Посмотрев вверх на стену, я увидела грязные полосы, отмечавшие путь, по которому мусор падал вдоль стены из сдвижной двери футах в сорока над головой. Должно быть, там кухня.

Я перекатилась на бок, пытаясь встать, и уперлась взглядом в широко открытые синие глаза. Лицо было таким же синим, как и глаза, и твердым, как бревно, за которое я его ошибочно приняла. Я с трудом поднялась на ноги и прижалась к стене крепости. Горло перехватило. Голову вниз, дышим глубоко, твердо приказала я себе. Ты не собираешься падать в обморок, ты и раньше видела мертвецов, и очень много, ты не упадешь в обморок… Боже, его синие глаза так похожи… ты не упадешь в обморок, черт тебя побери.

Дыхание выровнялось, пульс тоже. Паника отступила, и я заставила себя вернуться к рванувшему душу мертвецу, конвульсивно вытирая руки о юбку. Не знаю, что заставило меня снова посмотреть на него — жалость, любопытство или просто потрясение. Теперь, когда шок от неожиданности прошел, в мертвеце не было ничего пугающего — да никогда и не бывает. Неважно, как мучительно человек умирал — ужасает только страдающая человеческая душа. Но она покидает тело — и остается просто мертвая плоть.

Синеглазого незнакомца повесили. Оказалось, он не единственный обитатель канавы. Я не стала раскапывать сугробы — и так понятно, что в них. Под снегом хорошо виднелись очертания замерзших конечностей и мягкие округлости голов. Здесь лежало не меньше дюжины человек, дожидаясь оттепели, в которую их будет легче похоронить, или зверей из соседнего леса.

Эта мысль вывела меня из печальной неподвижности. Нет времени на размышления над могилами, или еще одна пара синих глаз невидяще уставится на падающий снег.

Нужно найти Муртага и Руперта. Вероятно, можно будет воспользоваться этой потайной дверью. Совершенно очевидно, что ее не охраняют, как главные ворота и другие входы в тюрьму. Но мне нужна помощь, и срочно.

Я выглянула из канавы. Солнце висело низко, прямо над верхушками деревьев, едва проглядывая сквозь облачную дымку. Воздух был насыщен влагой. Скорее всего, к вечеру опять пойдет снег — облака плотно затянули небо на востоке. Осталось не больше часа до сумерек.

Я пошла вдоль канавы, не желая лезть вверх по ее крутым каменистым откосам, пока не возникнет такая необходимость. Она довольно скоро повернула прочь от тюрьмы; похоже, дальше ведет к реке — видимо, тающие снега уносят с собой тюремные отходы. Я уже дошла до угла вздымающейся ввысь стены, когда услышала за спиной какой-то негромкий звук. Я резко повернулась. В канаву свалился камень, сдвинутый с места волчьей лапой.

В отличие от предметов, спрятанных под снегом, с волчьей точки зрения я обладала довольно привлекательными качествами. С одной стороны, я двигалась, поймать меня было сложнее, и я могла сопротивляться. С другой — я была медлительная, неуклюжая и не окоченевшая, значит, не было опасности сломать зубы. Кроме того, от меня пахло свежей кровью, соблазнительно теплой в морозном воздухе. Будь я волком, подумала я, я бы не стала колебаться. Зверь принял решение о наших будущих отношениях в тот же самый миг, что и я.

В больнице Пемброк был один янки по имени Чарли Маршалл. Очень приятный парень, дружелюбный, как и все янки, и очень занимательно рассказывал о своих любимцах. Его любимцами были собаки — Чарли служил сержантом в корпусе К-9. Он подорвался на мине вместе с двумя собаками в небольшой деревушке около Арьеса. Он горевал о собаках и часто рассказывал мне о них, если я присаживалась рядом во время коротких передышек своей смены.

Что касается подобного случая, он однажды рассказал мне, что следует, а чего не следует делать, если на тебя нападут собаки. Мне казалось, что называть жуткое создание, пробирающееся сейчас между камнями, собакой, это немного перегибать палку, но все же я надеялась, что у него должны быть хоть какие-то общие черты со своими домашними потомками.

— Плохая собака, — твердо сказала я, глядя в желтый глаз. — В сущности, — добавила я, медленно пятясь к тюремной стене, — ты просто ужасная собака. — (Говори твердо и громко, — словно слышала я голос Чарли.) — Возможно, самая плохая из всех, кого я видела, — сказала я твердо и громко, продолжая пятиться, нащупывая рукой камни стены и заворачивая за угол.

Я потянула завязки на горле и стала искать брошку, которой застегивался плащ, все еще рассказывая волку, твердо и громко, что я думаю о. нем, его предках и его теперешнем семействе. Похоже, зверю понравилась моя обличительная речь, он вывалил язык и смотрел на меня с собачьей усмешкой. Он не торопился. Когда волк подошел поближе, я заметила, что он слегка прихрамывает и выглядит очень тощим и запущенным. Возможно, у него возникли сложности с охотой, и немощь привела его под стены тюрьмы, где можно покопаться в отбросах. Я искренне надеялась на это — чем он слабее, тем лучше.

В кармане плаща нашлись кожаные перчатки. Я надела их, потом пару раз обернула правую руку тяжелым плащом, мысленно благословив толстый бархат.

— Они кидаются к горлу, — инструктировал меня Чарли, — если, конечно, инструктор не даст другой команды. Смотри в глаза — обязательно заметишь, когда он решится прыгнуть. Не упусти момент.

В этом отвратительном желтом глазе я видела все, что угодно — голод, любопытство, даже раздумье — но только не решение прыгнуть.

— Ты омерзительное создание, — говорила я ему, — и не смей прыгать на мое горло!

У меня появилась новая идея. Я неплотно обмотала плащ вокруг руки, оставив один конец свободно болтаться, и понадеялась, что этого хватит, дабы зубы зверя не прокусили плащ насквозь.

Волк был тощим, но не истощенным. Я прикинула, что весит он фунтов восемьдесят-девяносто: меньше, чем я, но это не давало мне очень большого преимущества. Многое говорило в пользу зверя, в частности, четыре ноги против моих двух; ему было проще удерживать равновесие на скользком насте. Будем надеяться, что мне поможет, если я упрусь спиной в стену.

Пустота за спиной подсказала мне, что я дошла до угла. Волк был футах в двадцати от меня. Пора. Я разгребла снег под ногами, чтобы стоять тверже, и стала ждать.

Я даже не заметила, как он оторвался от земли.

Могу поклясться, что я не отводила взгляда от его глаз, но если в них и возникло решение прыгнуть, то действие последовало чересчур быстро для того, чтобы я могла это заметить. Не мысль, а инстинкт заставил меня вскинуть руку, когда бело-серое пятно метнулось ко мне.

Зубы вцепились в плащ с такой силой, что на руке остался синяк. Волк оказался тяжелее, чем я думала, к такому весу я не была готова, и моя рука опустилась. Я собиралась швырнуть зверюгу в стенку, возможно, оглушить его. Вместо этого я сама прижалась к стене, зажав волка между камнями и собственным бедром. Я пыталась закрутить его в плащ. Когти раздирали мою юбку и царапали бедро. Я сильно ударила его коленом в грудь, издав задушенный вопль. Только сейчас до меня дошло, что странные, рычащие звуки исходили от меня, а не от волка.

Самое удивительное, что теперь я нисколько не боялась, хотя была перепугана до полусмерти, когда он подкрадывался ко мне. В голове осталась только одна мысль: или я убью зверя, или он меня. Понятно, что я собиралась убить его.

В напряженной физической борьбе всегда наступает поворотный момент, когда человек начинает расточительно использовать свои силы и телесные ресурсы, игнорируя издержки до тех пор, пока борьба не завершится. У женщин это происходит во время родов. У мужчин — в битве.

Пройдя эту точку, человек уже не боится ни боли, ни ранений. Жизнь становится очень простой — делай то, что. делаешь, или умри, и не имеет никакого значения, что именно произойдет.

Я сталкивалась с этим, когда проходила практику в больницах, но никогда не переживала этого сама.

Сейчас я полностью сосредоточилась на челюстях, сомкнувшихся у меня на руке, и на демоне, рвущем мое тело.

Я сумела ударить зверя головой о стену, но недостаточно сильно. Я быстро теряла силы — будь волк здоров, у меня бы не было шансов. Их и сейчас было немного, но все же были. Я упала на зверюгу и прижала его своим телом, вышибив из него дух. Он обдал меня зловонным дыханием, почти сразу же пришел в себя и начал извиваться подо мной, но секунда отдыха позволила мне стряхнуть его с руки и вцепиться во влажную пасть.

Втискивая пальцы в углы пасти, я не давала чудовищным зубам перебить мне руку пополам. По руке текла слюна. Я распласталась на волке. Угол тюремной стены находился дюймах в восемнадцати от нас. Нужно каким-то образом добраться до него, не выпуская фурию, извивающуюся и бьющуюся подо мной.

Загребая ногами, придавливая зверюгу всем своим весом, я продвигалась вперед дюйм за дюймом, не давая клыкам вцепиться в горло. Вряд ли на то, чтобы проползти эти восемнадцать дюймов, у меня ушло больше, чем несколько минут, но мне казалось, что большую часть своей жизни я пролежала здесь, обреченная на битву с тварью, чьи задние лапы когтями рвали мои ноги, пытаясь добраться до живота.

Наконец я добралась до стены. Тупой каменный угол находился прямо перед моим носом. Оставалось самое сложное. Я должна так передвинуть тело волка, чтобы запустить обе руки под его пасть — у одной руки не хватит сил.

Я резко откатилась в сторону, и волк оказался на крохотном пространстве между стеной и мной. Прежде, чем он успел подняться, я изо всей силы вскинула вверх колено. Колено врезалось в бок волка, прижав его к стене, и он зарычал.

Теперь обе мои руки оказались под его пастью. Пальцы одной руки я засунула прямо в пасть, чувствуя острую боль в суставах, обтянутых перчатками, но мне уже было все равно. Я тянула лохматую голову назад, и назад, и назад, используя угол стены, как точку опоры — рычагом было тело волка. Мне казалось, что руки мои сейчас сломаются, но это был мой последний шанс.

Громкого звука не было, но я ощутила отзвук, когда хребет треснул. Напрягшиеся конечности обмякли внезапно. Непереносимое напряжение в руках ослабло, и я безвольно опустилась на умирающего волка. Сердце зверя, последнее, что еще пыталось бороться со смертью, трепетало под моей щекой. Торчащая мокрая шерсть воняла мочой и псиной. Я хотела отодвинуться, но не могла.

Как ни странно, но, должно быть, на какой-то миг я уснула, положив щеку на труп. Потом открыла глаза, чтобы увидеть в нескольких дюймах перед носом зеленоватый камень тюремной стены. Мысль о том, что сейчас происходит по другую сторону стены, заставила меня вскочить на ноги.

Я, спотыкаясь, брела по канаве, волоча за собой перекинутый через плечо плащ, оскальзываясь на скрытых под снегом камнях, больно ударяясь о сучья.

Должно быть, подсознательно я понимала, что волки обычно сбиваются в стаи, потому что не удивилась, услышав вой, накатывающийся на меня и спереди, и сзади. Если я что-то и почувствовала, так это черное бешенство из-за того, что показалось мне тайным сговором с целью задержать меня и помешать моим планам.

Я устало повернулась и посмотрела, откуда этот вой. Теперь я находилась на открытом пространстве, довольно далеко от тюрьмы. Нет стены, к которой можно прижаться спиной, нет никакого оружия.

Справиться с первым волком мне помогла в первую очередь удача Теперь не оставалось и одного шанса на тысячу, что я убью еще одного зверя голыми руками — а сколько их там? В стае, которую я увидела как-то лунной летней ночью, волков было не меньше десятка. В памяти всплыл скрежет зубов и треск ломаемых костей. Сейчас вопрос стоял так — имеет ли вообще смысл бороться или лучше просто лечь на снег и сдаться. Учитывая все обстоятельства, этот вариант показался мне исключительно привлекательным.

Однако Джейми пожертвовал собственной жизнью и даже больше, чем жизнью, ради того, чтобы я смогла выбраться из крепости. Я просто обязана хотя бы попытаться.

И снова я медленно попятилась назад, спускаясь глубже в канаву. Дневной свет угасал. Скоро канава наполнится тенями. Сомнительно, что мне это поможет. Наверняка волки видят в темноте лучше, чем я.

На краю канавы появился первый охотник — косматая тень, неподвижная и настороженная. Я с ужасом поняла, что еще двое находятся прямо в канаве, неторопливо приближаясь и ступая шаг в шаг друг за другом.

Они почти слились в сумерках со снегом — грязно-серые — и оттого были практически незаметны, хотя даже не делали попыток притаиться.

Я застыла на месте. Бежать бессмысленно. Наклонившись, я подобрала сосновый сук. Кора потемнела от сырости и царапала даже через перчатки. Я крутанула суком над головой и закричала. Звери остановились, но не отступили. Ближайший ко мне волк прижал уши, видимо, испугавшись крика.

— Что, не нравится? — завизжала я. — Чертовски паршиво! Пошел вон, ты, гребаная тварь! — и, нащупав камень побольше, запустила им в волка. Мимо, но зверюга отскочила в сторону. И тогда я начала, как сумасшедшая, швырять в них все подряд: камни, ветки, пригоршни снега, все, что попадалось под руку. Я орала, и визжала, и рычала, как сами волки, до тех пор, пока не заболело горло.

Сначала мне показалось, что один из метательных снарядов попал в цель. Волк завизжал и задергался. Вторая стрела пролетела в каком-то футе от меня, я уловила расплывчатое движение, и стрела поразила второго волка прямо в грудь. Он сдох на месте. Первый все еще дергался на снегу — темный комок в сгустившихся сумерках.

Я стояла и тупо смотрела на него, потом вскинула голову кверху. Третий волк, мудро выбравший осторожность, уже растаял за деревьями, и оттуда раздавался дрожащий вой.

Я все еще смотрела на темные деревья, как чья-то рука ухватила меня за локоть. Я, ахнув, резко повернулась и уставилась в лицо незнакомцу. Узкая челюсть, слабый подбородок, прикрытый паршивой бороденкой — совершенный незнакомец, но, судя по пледу и кинжалу, шотландец.

— Помогите, — прошептала я и упала ему на руки.

Глава 36

Макраннох

В коттедже было темно, а в углу комнаты сидел медведь. Я в ужасе отскочила к своему спасителю, не желая больше иметь ничего общего с дикими зверями, но тот подтолкнул меня обратно в дом.

Спотыкаясь, я приблизилась к очагу, неуклюжая тень повернулась ко мне, и я с некоторым запозданием сообразила, что это очень крупный мужчина в медвежьей шкуре.

Точнее, в плаще из медвежьей шкуры, скрепленном на горле брошью из позолоченного серебра размером с мою ладонь. Брошь была сделана в виде двух прыгнувших оленей с изогнутыми спинами и прижатыми друг к другу головами, так что образовался круг. Булавка была клиновидной, с головкой в форме хвоста бегущего оленя.

Я так подробно запомнила брошь, потому что она оказалась прямо у меня перед носом. Подняв глаза, я подумала, что все-таки ошиблась; может быть, это и в самом деле медведь.

С другой стороны, медведи, как правило, не носят броши, и у них не бывает глаз, напоминающих чернику: маленьких, круглых, темно-синих и блестящих. Глаза утонули в толстых щеках, внизу покрытых черной, подернутой сединой бородой. Такие же волосы опускались на могучие плечи и смешивались с мехом плаща, от которого по-прежнему резко пахло предыдущим владельцем.

Пронзительные глазки обежали меня, отметив жалкое состояние моего наряда и его хорошее качество, включая два обручальных кольца — золотое и серебряное. Выступление медведя было сформулировано соответственно.

— Похоже, у вас трудности, мистрисс, — вежливо сказал он, склонив массивную голову, припорошенную тающим снегом. — Возможно, мы смогли бы помочь вам?

Я не знала, что сказать. Мне отчаянно требовалась помощь этого человека, но как только он поймет по моей речи, что я англичанка, на меня тут же падут подозрения.

Лучник опередил меня.

— Нашел ее у Вентворта, — лаконично пояснил он. — Дралась с волками. Английская девица, — выразительно добавил он, и черничные глазки хозяина уставились на меня, а в их глубине возникло весьма неприятное раздумье. Я выпрямилась в полный рост и постаралась принять вид матроны.

— Англичанка по рождению, шотландка по замужеству, — решительно заявила я. — Меня зовут Клэр Фрэзер. Мой муж — узник тюрьмы Вентворт.

— Понятно, — медленно протянул медведь. — Что ж, меня зовут Макраннох, и вы находитесь на моей земле. По вашему платью я вижу, что вы женщина из приличной семьи. Каким образом вы оказались зимней ночью, одна, в лесу Элдридж?

Я уцепилась за удобный случай. Можно прояснить мои честные намерения, а заодно найти Муртага и Руперта.

— Я прибыла в Вентворт с несколькими членами клана моего мужа. Поскольку я англичанка, мы подумали, что я смогу получить разрешение войти в тюрьму и, возможно, отыщу способ… э-э-э… вывести его оттуда. Однако я… я покинула тюрьму другим путем. Я искала своих друзей, и на меня напали волки… от которых этот джентльмен любезно спас меня. — Я попыталась благодарно улыбнуться костлявому лучнику, хранившему каменное молчание.

— Вы, без сомнения, встретили что-то с зубами, — согласился Макраннох, рассматривая зияющие прорехи на моей юбке. Подозрительность временно уступила место законам гостеприимства. — Вы не ранены? Только несколько царапин? Что ж, вы, без сомнения, замерзли и несколько потрясены. Присаживайтесь у очага. Гектор принесет вам глоток чего-нибудь подкрепляющего, а потом вы сможете подробнее рассказать мне о своих друзьях. — Он подтянул к себе грубый трехногий табурет и решительно усадил меня на него, надавив массивной рукой на плечо.

Торфяные брикеты давали мало света, но уютно согревали. Пара глотков из кожаной фляжки, неохотно протянутой мне Гектором, заставила кровь снова весело бежать по жилам.

Я объяснила все, что могла — то есть не очень много. Краткое описание моего ухода из тюрьмы и последующей рукопашной схватки с волком было встречено с определенным скептицизмом.

— Даже если поверить, что вам удалось проникнуть в Вентворт, не представляется вероятным, что сэр Флетчер позволил вам бродить по всей тюрьме. А уж если капитан Рэндалл нашел вас в подвалах, он не отвел бы вас к задней двери за просто так.

— У него… у него были свои основания позволить мне уйти.

— А именно? — черничные глазки смотрели непреклонно.

Я сдалась и рассказала все, как есть. Я слишком устала, чтобы деликатничать или ходить вокруг да около.

Похоже, я почти убедила Макранноха, но он по-прежнему не желал предпринимать какие-либо действия.

— Ага, я понимаю вашу озабоченность, — доказывал он, — но может быть, не все так плохо.

— Не так плохо! — я в ярости вскочила на ноги. Он помотал головой, будто его одолевали оводы.

— Я имею в виду, — объяснил он, — что если он охотится на задницу этого парня, то не собирается сильно повредить ему. И, простите, что приходится говорить это при вас, мэм, — он вскинул мохнатую бровь, — но содомия редко кого убивает. — И умиротворяюще вытянул ладони размером с суповую тарелку. — Поймите, я не говорю, что ему это понравится, я только говорю, что попытка спасти задницу этого парня не стоит ссоры с сэром Флетчером Гордоном. Понимаете, у меня здесь очень шаткое положение, просто очень шаткое. — Он надул щеки и пошевелил бровями.

Уже не в первый раз я пожалела о том, что настоящих ведьм не существует. Будь я ведьмой, я бы превратила его в жабу прямо на месте. В огромную жирную жабу, с бородавками.

Я проглотила гнев и еще раз попробовала убедить его.

— Я думаю, что его задницу спасать уже не имеет смысла. Меня волнует его шея. Англичане собираются повесить его утром.

Макраннох что-то пробормотал, шагая взад-вперед, как медведь в слишком маленькой клетке, и вдруг остановился и резко наклонился, так что его нос оказался в дюйме от моего. Я бы отшатнулась назад, если бы не настолько устала. Ну, а сейчас я только моргнула.

— Допустим, я говорю, что помогу вам. И что толку? — проревел он и снова заметался — два шага в одну сторону, резкий поворот, взлетает мех, и два шага в другую. Он говорил во время движения и пыхтел во время поворотов. — Ну, пойду я к сэру Флетчеру, и что ему сказать? У вас тут есть капитан, который в свободное время любит пытать узников? А он спросит, откуда мне это известно, а я скажу: мне, мол, сообщила об этом бездомная английская девчонка, на которую наткнулись мои люди, когда она шаталась по лесу в темноте; и она говорит, что этот капитан делал непристойные предложения ее мужу, разбойнику, за чью голову назначена награда, и который к тому же приговорен к смертной казни, как убийца?

Макраннох остановился и бахнул кулачищем по шаткому столику.

— Я уж молчу о том, как провести внутрь людей! Если, и запомни, я сказал — если мы сможем проникнуть внутрь…

— Внутрь попасть можно, — прервала его я. — Я покажу дорогу.

— М-м-м. Ну, допустим. Если мы сможем попасть внутрь, что произойдет, когда сэр Флетчер обнаружит моих людей, прогуливающихся по его крепости? Следующим же утром он отправит сюда капитана Рэндалла, тот прикатит пару пушек и сравняет Элдридж Холл с землей, вот что! — Он снова замотал головой.

— Нет, девица, не вижу…

Его прервал стук внезапно распахнувшейся двери. В коттедж вошел еще один лучник, подталкивающий перед собой кинжалом Муртага. Макраннох остановился и удивленно уставился на них.

— А это еще что такое? — возмутился он. — Можно подумать, что сегодня первое мая, а не разгар зимы и снежные сугробы, так что девочки и мальчики собирают в лесу цветочки!

— Это член клана моего мужа, — бросила я. — Я тебе говорила…

Муртаг, ничуть не расстроенный менее чем сердечной встречей, внимательно рассматривал фигуру, закутанную в медвежью шкуру, словно мысленно убирал волосы и годы.

— Макраннох, точно? — произнес Муртаг обвинительным тоном. — Сдается мне, ты недавно был на Сборе в замке Леох?

Макраннох здорово растерялся.

— Недавно, вот это сказанул! Это произошло лет тридцать назад! Откуда ты знаешь, приятель?

Муртаг удовлетворенно кивнул.

— Так я и думал. Я там тоже был. И запомнил тот Сбор, и сдается мне, по той же причине, что и ты, сэр Маркус.

Макраннох изучал морщинистого человечка, пытаясь отсечь тридцать лет.

— Ага, помню я тебя, — заключил он. — Не имя, тебя. Ты тогда убил одним кинжалом раненого вепря. И зверюга был знатный. Точно, точно, Маккензи отдал тебе тогда клыки — отличные, почти целиком закрученные двойным витком. Красивая работа, приятель.

Выражение, подозрительно напоминающее удовлетворение, на мгновение осветило морщинистые щеки Муртага.

А я вспомнила великолепные варварские браслеты, которые носила в Лаллиброхе. Мамины, сказала тогда Дженни, подарок какого-то поклонника. Я уставилась на Муртага, не веря себе. Даже если скинуть тридцать лет, он не казался подходящим объектом нежной страсти.

Подумав об Эллен Маккензи, я вспомнила про ее жемчуга, зашитые в кармане. Потянув за свободный конец, я вытащила их наружу.

— Могу заплатить, — сказала я. — Не думаю, что люди, подобные тебе, будут рисковать бесплатно.

Двигаясь куда быстрее, чем можно было вообразить, Макраннох выхватил жемчуга из моей руки и недоверчиво уставился на них.

— Откуда они у тебя, женщина? — требовательно спросил он. — Ты сказала, твоя фамилия Фрэзер?

— Да. — Несмотря на страшную усталость, я опять выпрямилась. — А жемчуга — мои. Мой муж подарил их мне на свадьбу.

— Он? — Хриплый голос сделался тихим. — Он повернулся к Муртагу, не выпуская жемчуга из рук. — Сын Эллен? Муж этой девчонки — сын Эллен?

— Ага, — как всегда невыразительно ответил Муртаг. — Увидишь его — сразу поймешь. Он просто копия.

Наконец сообразив, что сжимает в руке жемчуга, Макраннох разжал ладонь и ласково погладил сверкающие камни.

— Я подарил их Эллен Маккензи, — произнес он. — На свадьбу. Я хотел подарить их ей, когда она станет моей женой, но она выбрала другого… Я так часто представлял их на ее красивой шейке, что сказал ей: не смогу видеть их на ком-то еще. И умолил ее принять их и вспоминать обо мне, когда наденет. Хм! — он фыркнул и вернул мне жемчуга. — Значит, теперь они твои. Что ж, носи на здоровье, девочка.

— Мне удастся это гораздо лучше, — сказала я, стараясь не выдать своего нетерпения из-за этой сентиментальной сцены, — если вы поможете мне вернуть мужа.

Небольшой рот, только что слегка улыбавшийся собственным мыслям, плотно сжался.

— Ах, — сказал сэр Маркус, подергав себя за бороду, — понимаю. Но я уже объяснил тебе, девочка, не знаю я, как это сделать. У меня жена и трое детишек. Ага, мне жалко сына Эллен. Но ты просишь слишком многого.

Ноги у меня подкосились, и я шлепнулась на табурет, опустив плечи и повесив голову. Отчаяние, как якорь, тянуло меня вниз. Я закрыла глаза и спряталась в какое-то тусклое местечко внутри себя, где не было ничего, кроме болезненной серой пустоты, а голос Муртага, все еще спорящий о чем-то, казался далеким и еле слышным.

Из ступора меня вывело мычание. Я подняла глаза и увидела, как Макраннох выскочил из коттеджа. В открытую дверь ворвался зимний ветер, мычание коров и мужские крики. Дверь за громадной косматой фигурой захлопнулась, и я обернулась к Муртагу, чтобы выяснить, что происходит.

Выражение его лица лишило меня дара речи. Редко удавалось увидеть на его лице что-нибудь, кроме терпеливой суровости, но на этот раз он буквально светился от с трудом подавляемого возбуждения.

Я тронула его за руку.

— Да что такое? Говори быстрей!

Он едва успел выпалить:

— Коровы! Макранноха! — как в коттедж ввалился сам Макраннох, толкая перед собой долговязого парнишку.

От последнего толчка юноша распластался по стене. Похоже, Макраннох считал поединок на взглядах очень действенным средством, потому что воспользовался той же самой техникой «нос к носу», что недавно со мной. Менее уравновешенный или не такой уставший, как я, юноша нервно вжался в стенку.

Макраннох начал довольно здраво.

— Эбсалом, парень, я отправил тебя три часа назад привести сюда сорок голов скота. Я сказал, что отыскать их очень важно, потому что вот-вот начнется чертовски сильный буран. — Хорошо модулированный голос повышался. — И когда я услышал, что снаружи ревут коровы, то сказал себе: ага, Маркус, Эбсалом пошел и нашел весь скот, вот хороший мальчик, теперь мы все можем спокойно отправляться по домам и греться у очага, потому что коровы в безопасности в своих коровниках.

Кулак размером с окорок вцепился в куртку Эбсалома. Ткань, собравшись между плотными пальцами, сморщилась.

— И вот я выхожу, чтобы поздравить тебя с хорошо сделанной работой, и начинаю считать скот. И сколько коров я насчитываю, Эбсалом, мой славный малыш? — Голос возвысился до оглушающего рева. Может, у Маркуса Макранноха и не было настоящего баса, зато силы легких хватало на троих. — Пятнадцать! — проорал он, так дернув Эбсалома, что тот встал на цыпочки. — Он отыскивает пятнадцать коров из сорока! А где остальные? Где? Там, заблудились в снегу, чтобы замерзнуть насмерть!!!

Пока все это происходило, Муртаг тихонько отошел в затененный угол. Я наблюдала за его лицом и заметила внезапный проблеск веселья при этих словах. И тут до меня дошло, что он собирался мне сказать. Я поняла, где сейчас Руперт, точнее, не где он именно, а что собирается делать. И снова начала чуть-чуть надеяться.

Стояла кромешная тьма. Огни крепости внизу слабо светились сквозь снег, напоминая огни затонувшего корабля. Стоя в ожидании под деревьями вместе с двумя сопровождающими, я мысленно в тысячный раз проворачивала в уме, что может пойти не так.

Выполнит ли Макраннох свою часть сделки? Должен, если надеется получить назад своих призовых породистых высокогорных коров. Поверит ли сэр Флетчер Макранноху и пошлет ли солдат в подвалы, причем немедленно? Скорее всего, да — баронет не тот человек, к которому можно отнестись пренебрежительно.

Я видела, как коровы исчезали, по одному лохматому животному за раз, в канаве, ведущей к потайной двери, под опытным руководством Руперта и его людей. А смогут ли они протолкнуть коров в дверь, хоть бы и поодиночке? А если смогут, что начнут творить внутри коровы — полудикие животные, неожиданно запертые в каменном коридоре, освещенном яркими факелами?

Да, возможно, это сработает. Коридор чем-то похож на их коровники с каменными полами, включая факелы и людской запах. Если их запихнут внутрь, план может осуществиться успешно. Вряд ли Рэндалл начнет звать на помощь, обнаружив вторжение; он побоится, что его маленькое развлечение обнаружат.

Укротители должны как можно скорее покинуть крепость, как только выпустят коров на тропу хаоса, и уж тогда мчаться во весь опор на земли Маккензи. Рэндалл во внимание не принимается — что он может сделать один, да еще при данных обстоятельствах? Но вдруг шум слишком рано привлечет весь тюремный гарнизон? Если Дугал так не хотел даже сделать попытку вытащить своего племянника из тюрьмы Вентворт, могу себе представить его бешенство, если несколько людей Маккензи будут арестованы за проникновение в тюрьму. Да мне и самой не хотелось оказаться ответственной за это, хотя Руперт просто жаждал рискнуть. Я прикусила большой палец и попыталась успокоиться, думая о тоннах твердого, заглушающего все звуки гранита, который отделял подвалы от казарм наверху.

Самым ужасным, конечно, был страх, что все получится, но слишком поздно. Палач палачом, но Рэндалл может зайти чересчур далеко. Я-то очень хорошо знала, по рассказам солдат, вернувшихся из лагерей для военнопленных, что для узника нет ничего проще, чем умереть «от несчастного случая». А от тела полностью избавляются задолго до того, как возникают официальные неловкие вопросы. Даже если вопросы зададут и про Рэндалла все выяснится, это будет слабым утешением для меня — и для Джейми.

Я решительно отметала от себя мысли о том, как можно использовать невинные домашние предметы, лежавшие на столе в той комнате. Но никак не могла избавиться от видения белых костей, торчавших из раздробленного пальца, вжатого в стол. Пытаясь стереть из памяти эту картину, я сильно потерла костяшками пальцев по коже седла, почувствовала жжение и стянула перчатку. На руке остались ссадины от волчьих зубов.

Ничего особенного, так, несколько царапин и небольшая ранка там, где клык порвал перчатку. Я рассеянно лизнула ранку. Бесполезно убеждать себя в том, что сделала все, что могла. Да, я сделала то единственно возможное, но понимание этого не облегчало мне ожидания.

Наконец мы услышали слабые крики, доносившиеся от тюрьмы. Один из людей Макранноха взял моего пони под уздцы и повел его под деревья. Снега здесь оказалось меньше, и порывы ветра под сплетенными ветвями рощицы ослабли. На каменистой, усыпанной листьями земле тонкие полоски снега покрылись коркой. Хотя под деревьями снегопад был не таким сильным, видимости не прибавилось. Я безостановочно кружила по небольшой полянке, и стволы деревьев возникали передо мной неожиданно, черные в розоватом свете.

Приближающийся конский топот, заглушённый толстым слоем снега, мы услышали, когда всадники почти поравнялись с нами. Оба человека Макранноха вытащили пистолеты и подвели своих пони поближе к деревьям, но я уже услышала мычанье коров и пришпорила пони, вылетая из рощицы.

Сэр Маркус Макраннох, легко различимый в медвежьей шкуре на пестрой лошадке, скакал впереди, из-под копыт его пони взметались снежные вихри.

Следом скакали еще несколько человек, судя по голосам, все в прекрасном настроении.

Остальные, далеко позади, направляли мычащее стадо, заворачивая обезумевших животных вокруг холма, в сторону честно заработанного убежища, в коровники Макранноха.

Макраннох осадил пони рядом со мной, от души смеясь.

— Я просто обязан поблагодарить вас, мистрисс Фрэзер, — прокричал он сквозь снег, — за самый веселый вечер в моей жизни!

Все его прежние подозрения улетучились, и он приветствовал меня со всей искренностью. Брови и усы его заиндевели, и сэр Маркус походил на Деда Мороза на вечеринке.

Взяв моего пони под уздцы, он повел его назад, в рощицу. махнув моим сопровождающим в сторону холма, чтобы они помогли с коровами, Макраннох спешился и снял меня с седла, все еще хохоча.

— Жаль, что вы этого не видели, — восторженно фыркнул он. — Сэр Флетчер покраснел, как грудка малиновки, когда я ворвался в разгар его ужина и заорал, что он скрывает у себя ворованный скот. А уж когда он спустился вниз и услышал громовой рев животных, я думал, он обделается прямо в штаны. Он…

Я нетерпеливо потрясла его за руку.

— Да плевать мне на штаны сэра Флетчера! Вы нашли моего мужа?

Макраннох сделался серьезным и вытер глаза рукавом.

— О да. Мы нашли его.

— С ним все в порядке? — я говорила очень спокойно, хотя хотелось пронзительно кричать.

Макраннох мотнул головой на деревья у меня за спиной, я резко повернулась и увидела всадника, медленно пробиравшегося между ветвями. Перед ним на седле громоздилось нечто бесформенное, закутанное в одеяла. Я рванулась вперед, следом бежал Макраннох, что-то с готовностью объясняя.

— Он не мертв, во всяком случае, не был, когда мы его нашли. Но обращались с ним довольно плохо, бедный парень.

Я отодвинула ткань, прикрывавшую голову Джейми, и с тревогой стала осматривать его. Пони беспокойно переступал на месте, возбужденный холодом и дополнительной ношей. Я видела кровоподтеки, спутанные волосы Джейми были испачканы кровью, но больше ничего в этом тусклом свете я увидеть не могла. Мне показалось, что я нащупала пульс на ледяной шее, но даже в этом не была уверена.

Макраннох взял меня под локоть и отвел в сторону.

— Лучше поскорее отвезти его в помещение, девица. Пойдем со мной. Гектор и сам доставит его в дом.

В большой гостиной Элдридж Холла, дома Макранноха, Гектор положил свою ношу на ковер перед камином. Взявшись за край одеяла, он аккуратно размотал его, и на розовых и желтых цветах, радости и гордости леди Аннабель Макраннох, распласталась обнаженная, обмякшая фигура.

Надо отдать должное леди Аннабель — она и глазом не моргнула, увидев кровь, впитывающуюся в дорогой обюссонский ковер. Похожая на птичку женщина лет сорока с небольшим, одетая, как канарейка, в яркое платье желтого шелка, она командовала слугами, отрывисто хлопая в ладоши. Я еще не успела снять плащ, а передо мной возникли одеяла, простыни, горячая вода и виски.

— Лучше переверни его на живот, — посоветовал сэр Маркус, наливая две солидные порции виски. — Его пороли по спине. Должно быть, лежать на ней ужасно. Хотя не похоже, чтобы он что-то чувствовал, — добавил Макраннох, вглядываясь в пепельно-серое лицо Джейми и закрытые синеватые веки. — Ты уверена, что он еще жив?

— Да, — коротко ответила я, надеясь, что не ошибаюсь, и попыталась перевернуть Джейми. Кажется, люди, потеряв сознание, утраивают свой вес. Макраннох помог, и вдвоем мы уложили Джейми на одеяло спиной к огню.

Быстрый осмотр подтвердил, что он и в самом деле жив, все конечности на месте, немедленной опасности истечь кровью нет. Теперь можно было не спеша проверять, насколько Джейми пострадал.

— Я могу послать за доктором, — предложила леди Аннабель, с сомнением поглядывая на похожую на труп фигуру у камина, — но не уверена, что он сможет добраться до нас в течение часа — на улице настоящий буран.

Судя по тону, дело было не только в снегопаде. Доктор мог стать опасным свидетелем того, что в ее доме приютили сбежавшего преступника.

— Не стоит беспокоиться, — рассеянно ответила я. — Я сама доктор. — И, не обращая внимания на изумленные взгляды обоих Макраннохов, опустилась на колени перед тем, что осталось от моего мужа, укрыла его одеялом и стала прикладывать смоченные в горячей воде салфетки на открытые части тела. Главное сейчас — согреть его. С кровью, тихонько сочившейся из ран на спине, можно разобраться потом.

Леди Аннабель где-то растворилась, и только ее высокий голос продолжал призывать, требовать и организовывать. Ее супруг присел рядом со мной на корточки и с деловым видом стал растирать ногу Джейми, изредка останавливаясь, чтобы хлебнуть виски.

Понемногу отворачивая одеяло, я осматривала повреждения. Его пороли чем-то вроде кнута, рубцы от шеи до бедер аккуратно пересекались, напоминая мережку. Такая методичность, просто кричащая о неторопливости и обдумывании каждого удара, привела меня в бешенство.

С меньшим самообладанием его били чем-то более тяжелым по плечам, кое-где они были рассечены, из раны на лопатке виднелась кость. Я осторожно положила на самые глубокие раны толстый слой корпии и продолжила обследование.

Левый бок, куда попал молоток, распух, почернел и побагровел. Опухоль была больше, чем ладонь сэра Маркуса. Здесь, несомненно, сломаны ребра, но это тоже подождет. Мое внимание привлекли синевато — багровые места на шее и ниже. Кожа там собралась в складки, покраснела и покрылась волдырями. Края одного из таких участков обуглились и были припорошены белой золой.

— А это что за чертовщина? — Сэр Маркус забыл про оказание первой помощи, с глубочайшим интересом выглядывая из-за моего плеча.

— Раскаленная кочерга. — Голос был слабым и нечетким. Я не сразу сообразила, что говорит Джейми. Он с трудом приподнял голову, и я поняла, почему ему так трудно говорить: он кусал нижнюю губу, и теперь она распухла, как от пчелиных укусов.

Проявив немалое присутствие духа, сэр Маркус подсунул руку Джейми под шею и поднес к его губам стакан с виски. Джейми поморщился, когда алкоголь обжег его изуродованный рот, но осушил стакан и снова положил голову на пол. Его взгляд остановился на мне, глаза были подернуты пеленой боли и уже затуманены виски, но в них все равно мелькнуло любопытство.

— Коровы? — спросил он. — Там действительно были коровы или мне приснилось?

— Ну, это все, что я сумела найти, — ответила я, сияя от облегчения — он жив и в сознании, и повернула его голову, рассматривая большой синяк на скуле. — Ты чертовски плохо выглядишь. А как ты себя чувствуешь? — спросила я, повинуясь профессиональной привычке.

— Живым. — Джейми с трудом приподнялся на локте, чтобы взять у сэра Маркуса второй стакан виски.

— Думаешь, стоит пить так много сразу? — уточнила я, пытаясь проверить его зрачки на сотрясение мозга.

Джейми помешал, закрыв глаза и повернув голову набок.

— Да, — ответил он, протягивая опустевший стакан сэру Маркусу, который уже потянулся за графином.

— Нет, этого вполне достаточно, Маркус, — командным чириканьем остановила мужа леди Аннабель, возникшая перед нами, как солнышко на востоке. — Мальчику нужен горячий крепкий чай, а не новая порция виски.

Тут же появился чай в серебряном чайнике. Его несла служанка, чей надменный вид ничуть не пострадал от того, что она оставалась в ночной рубашке.

— Горячий, крепкий, очень сладкий чай, — уточнила я.

— Может, с капелькой виски? — с надеждой предложил сэр Маркус, аккуратно сняв крышку с чайника и щедро плеснув туда из графина.

Благодарно взяв дымящуюся чашку, Джейми приподнял ее в молчаливом салюте сэру Маркусу и осторожно поднес горячую жидкость к губам. Его рука сильно дрожала, и я обхватила его пальцы, чтобы направить чашку по назначению.

Слуги внесли раскладную походную кровать, матрац, еще одеяла, бинты и горячую воду, а также большую деревянную шкатулку с домашней аптечкой.

— Я подумала, лучше всего обработать его здесь, у огня, — своим очаровательным щебечущим голоском объяснила леди Аннабель. — Здесь светлее, и это самое теплое место в доме.

По ее знаку двое самых крупных слуг взялись за концы одеяла и вместе с Джейми плавно перенесли его на походную кровать, заранее установленную у камина.

Еще один слуга деловито ворошил кочергой угли. Девушка, принесшая чай, зажигала восковые свечи в канделябре на буфете. Несмотря на внешность певчей птички, леди Аннабель несомненно обладала характером сержанта.

— Да, и пока он не спит. Чем раньше, тем лучше, — отозвалась я. — Нет ли у вас плоской дощечки длиной фута в два, прочного ремня и, возможно, нескольких прямых плоских палочек вот такой длины? — Я раздвинула пальцы, отмеряя примерно четыре дюйма. Один из слуг растворился в тени, как джинн, спешащий выполнить поручение.

Весь дом казался волшебным, может, по контрасту между завывающим холодом снаружи и роскошным теплом внутри, может, просто от облегчения, что Джейми в безопасности после стольких дней страхов и тревог.

Тяжелая темная мебель сверкала полировкой, серебро блестело на буфете, коллекция изящного стекла и фарфора украшала каминную доску, создавая причудливый контраст с окровавленной, грязной фигурой перед огнем.

Никто не задавал никаких вопросов. Мы были гостями сэра Маркуса, и леди Аннабель вела себя так, словно к ней ежедневно в полночь приносили истекающих кровью людей и укладывали их на ковер. Мне вдруг пришло в голову, что подобное, вероятно, случалось и раньше.

— Паршиво, — произнес сэр Маркус, рассматривая изуродованную руку Джейми с видом знатока, приобретавшего свой опыт на поле боя. — И, думаю, чертовски больно. Но все же это не убьет тебя, нет? — Он выпрямился и обратился ко мне доверительным тоном. — Думал, будет хуже, судя по твоим словам. Кроме ребер и руки, сломанных костей больше нет, а остальное быстро заживет. Ты везунчик, парень.

С кровати раздалось негромкое фырканье.

— Думаю, можно назвать это везеньем. Утром меня собирались повесить. — Он беспокойно поерзал головой по подушке, пытаясь взглянуть на сэра Маркуса. — Вы знали это… сэр? — добавил он, заметив расшитый жилет сэра Маркуса с гербом, вышитым серебряными нитками среди голубей и роз.

Макраннох отмахнулся от этих условностей.

— Ну, если он собирался передать тебя палачу, то немного перестарался у тебя на спине, — заметил сэр Маркус, убирая промокшую корпию и заменяя ее новой.

— Ага. Он потерял голову, когда… когда он… — Джейми попытался договорить, но сдался и повернулся лицом к огню, закрыв глаза. — Боже, как я устал… — сказал он.

Мы оставили его в покое до тех пор, пока не материализовался слуга с дощечками, о которых я просила. Тогда я осторожно взяла изуродованную правую руку и поднесла ее к свече.

Кости необходимо было вправить, и чем скорее, тем лучше. Поврежденные мышцы уже вывернули пальцы внутрь.

Разглядев все повреждения, я почувствовала себя беспомощной. Но если Джейми хочет когда-нибудь снова пользоваться этой рукой, стоит попытаться.

Леди Аннабель заинтересованно следила за моим обследованием. Когда я опустила руку на кровать, она шагнула вперед и открыла шкатулку.

— Думаю, вам потребуется посконник и, возможно, ивовая кора. Я не знаю… — Она с сомнением посмотрела на Джейми. — Может, пиявки? — Ее ухоженная рука взялась за небольшую закрытую банку, наполненную темной жидкостью.

Я передернулась и потрясла головой.

— Нет, не думаю. Во всяком случае, не сейчас. Что мне действительно нужно… у вас случайно нет чего-нибудь с опиумом? — Я опустилась рядом с ней на колени, исследуя содержимое шкатулки.

— О да! — Рука безошибочно переместилась к небольшой зеленой бутылочке. — Настойка опиума, — прочитала она этикетку. — Подойдет?

— Превосходно. — Я с благодарностью взяла бутылочку.

— Так, парень, — оживленно сказала я Джейми, наливая немного пахучей жидкости в стакан, — тебе придется сесть и выпить это. Потом ты уснешь и будешь спать довольно долго. — Честно сказать, я сомневалась, целесообразно ли давать опиум после такого количества виски, но альтернатива — вправлять кости, когда он будет в сознании — была немыслимой. Я постучала по бутылочке, добавляя в стакан еще капельку.

Здоровой рукой Джейми остановил меня.

— Не хочу я этого, — решительно произнес он. — Лучше еще чуть-чуть виски… — Он помедлил, потрогав языком прокушенную губу. — И, может, что-нибудь такое, чтоб зажать в зубах.

Услышав это, сэр Маркус подошел к дивно сияющему ореховому столу в углу комнаты и порылся в ящиках. Вернулся он с небольшим куском потертой кожи. Я пригляделась и увидела в толстой коже дюжины перекрывающих друг друга полукруглых выемок. Это следы зубов, потрясенно поняла я.

— Вот, — с готовностью сказал Маркус. — Мне это пригодилось в госпитале святого Симона. Прокусил, когда из ноги вытаскивали пулю от мушкета.

Я смотрела, открыв рот, как Джейми, благодарно кивнув, берет кожу и поглаживает метины большим пальцем.

Оцепенев, я очень медленно произнесла:

— Ты в самом деле думаешь, что я буду вправлять тебе девять сломанных костей, когда ты в сознании?

— Да, — коротко ответил он, прилаживая кожу между зубами и покусывая ее. Он подвигал ее взад-вперед, подыскивая удобное положение.

Меня доконала нарочитая театральность этой сцены, и, потеряв так долго удерживаемый над собой контроль, я взорвалась.

— Ты прекратишь изображать из себя чертова героя?! — закипела я от бешенства. — Мы все знаем, что ты совершил, и нечего нам доказывать, сколько еще ты можешь выдержать! Или ты считаешь, что все здесь рухнет, если ты не сможешь нами командовать и каждую минуту говорить, кто что должен делать? Ты кем себя, черт тебя дери, воображаешь? Проклятым Джоном Уэйном? — Наступило неловкое молчание. Теперь Джейми смотрел на меня, приоткрыв рот. Через некоторое время он заговорил.

— Клэр, — мягко произнес он. — Мы в каких-то двух милях от тюрьмы Вентворт. Меня должны были утром повесить. Неважно, что там случится с Рэндаллом, но англичане скоро заметят, что я пропал.

Я прикусила губу. Он прав. То, что я неумышленно освободила других узников, внесло некоторую сумятицу, но в конце концов произведут подсчет и начнут поиски. Благодаря изощренному способу побега, который я выбрала, внимание неизбежно и очень скоро обратится на Элдридж Холл.

— Если нам повезет, — продолжал тихий голос, — снегопад немного задержит поиски, и мы сможем уйти. Если же нет… — Он пожал плечами, глядя в огонь. — Клэр, я больше не дам им забрать меня. А если выпью наркотик, то буду лежать здесь беспомощный и, возможно, очнусь опять в камере, скованный цепями… Клэр, я не вынесу этого.

На моих ресницах дрожали слезы. Я смотрела на Джейми, широко открыв глаза, и не решалась моргнуть, чтобы слезы не покатились по щекам.

Он снова закрыл глаза. Отблески огня создавали на белых щеках ложное впечатление здорового румянца.

Я видела, как на его горле задвигались мышцы — Джейми сглотнул.

— Не плачь, Сасснек, — произнес Джейми так тихо, что я едва расслышала. Он потрепал меня по ноге здоровой рукой, пытаясь ободрить.

— Думаю, мы все-таки в безопасности, девочка. Если б я считал, что нас схватят, уж точно не стал бы тратить свои последние часы на то, чтобы ты чинила мне руку, которая мне больше никогда не понадобится. Пойди позови Муртага. А потом дай еще выпить, и приступим к делу.

Я была занята приготовлениями у стола и не слышала, что он говорил Муртагу, только видела две склоненные друг к другу головы. Потом Муртаг протянул жилистую руку и ласково прикоснулся к уху Джейми — одному из немногих неповрежденных мест на его теле.

Муртаг коротко кивнул на прощанье и заскользил к выходу. Как крыса, подумала я, вечно держится поближе к стене, чтобы его не заметили. Он уже выходил в холл, когда я сцапала его за плед и не дала выскочить на улицу.

— Что он тебе сказал? — свирепо вопросила я. — Куда ты собрался?

Темный жилистый маленький человечек на мгновение замялся, но ответил ровным тоном.

— Собираюсь вместе с юным Эбсаломом к Вентворту, будем наблюдать. Если красные мундиры направятся сюда, я это замечу, а если хватит времени, прослежу, чтобы вы с ним спрятались, и поскачу прочь с тремя пони, чтобы увести их подальше от дома. Если дойдет до того, чтобы прятаться, так здесь есть погреб. Если, конечно, обыск не будет слишком тщательным.

— А если времени, чтобы спрятаться, не хватит? — я сузила глаза. Пусть попробует не ответить.

— Ну, тогда я его убью, а тебя заберу с собой, — быстро ответил Муртаг. — Хочешь ты этого или нет, — добавил он со злорадной ухмылкой и повернулся к двери.

— Минутку! — резко выкрикнула я, и он остановился. — Есть лишний кинжал?

Мохнатые брови взлетели вверх, но рука метнулась к поясу без промедления.

— Он тебе нужен? Здесь? — Он охватил взглядом роскошь и безмятежность холла, его оштукатуренный, разрисованный потолок и задрапированные тканью панели.

Мой карман для кинжала превратился в лохмотья. Я взяла кинжал Муртага и засунула его между юбкой и лифом на спине, как делали цыганки.

— Никогда не угадаешь, верно? — невозмутимо произнесла я.

Закончив приготовления, я попыталась как можно осторожнее определить тяжесть повреждений, чтобы понять, что нужно делать. Джейми резко втянул в себя воздух, когда я прикоснулась к особенно больному месту, но не открывал глаз, пока я медленно прощупывала каждую косточку и каждый сустав, отмечая переломы и вывихи.

— Прости, — пробормотала я.

Пришлось взять и здоровую руку и тщательно ощупать каждый палец и на больной, и на здоровой, сравнивая их. Без рентгена, без опыта приходилось надеяться только на собственную чувствительность, чтобы определить и вправить сломанные кости.

С первым суставом все оказалось в порядке, но уже на следующей фаланге был перелом.

Я надавила сильнее, чтобы выяснить, в каком направлении и какой величины. Поврежденная рука оставалась под моими пальцами неподвижной, но здоровая непроизвольно сжалась.

— Прости, — снова пробормотала я.

Неожиданно Джейми приподнялся на локте и выдернул у меня здоровую руку. Выплюнув кожаный кляп, он смотрел на меня с двойственным выражением веселья и раздражения.

— Сасснек, — сказал он, — если ты станешь извиняться всякий раз, как сделаешь мне больно, эта ночь будет бесконечной, а часть ее уже прошла.

Должно быть, у меня был потрясенный вид, потому что он потянулся ко мне, но тут же замер и поморщился. И все же он контролировал боль и говорил очень решительно.

— Я знаю, что ты не хочешь причинять мне боль. Но у тебя выбора не больше, чем у меня, и вполне достаточно, если страдать будет кто-то один. Ты делай то, что нужно, а я буду кричать, если придется.

Он засунул полоску кожи обратно и со свирепым видом оскалился на меня, а потом медленно скосил глаза, став настолько похожим на пустоголового тигра, что я не выдержала и рассмеялась полуистерическим смехом.

Я закрыла рот руками, щеки мои запылали, потому что леди Аннабель и слуги, стоявшие позади Джейми и не видевшие этой гримасы, удивленно покосились на меня. Сэр Маркус, который кое-что уловил со своего места, ухмыльнулся в бороду.

— Кроме того, — снова выплюнул кожу Джейми, — если англичане придут за мной после этого, боюсь, мне придется умолять их забрать меня назад.

Я подняла кожу, засунула ему в рот и положила его голову на подушку.

— Клоун, — сказала я. — Всезнайка. Дерьмовый герой.

Но он действительно снял с меня этот груз, и дальше я действовала спокойнее. Конечно, я по-прежнему замечала каждую гримасу и подергивание, но чувствовала себя уже по-другому.

Я потихоньку забывалась, погрузившись в работу, сосредоточившись на кончиках пальцев, прощупывая повреждения и пытаясь решить, как лучше всего вернуть сломанную косточку на место.

К счастью, большой палец пострадал меньше всего, была только простая трещина на первом суставе. Это восстановится легко. Второй сустав на безымянном пальце был совершенно раздроблен: между моими большим и указательным пальцами перекатывались мягкие крошки, оставшиеся от кости, заставляя Джейми стонать. Здесь не сделать ничего, только зафиксировать сустав и надеяться на лучшее.

Сложный перелом на среднем пальце оказался хуже всего. Палец надо было выпрямить, засунув торчащую кость назад в порванную плоть. Я видела раньше, как это делается — под общим наркозом, с рентгеном.

Собственно, передо мной стояла совершенно механическая проблема — решить, как восстановить раздробленную, потерявшую форму кисть. Теперь я понимала, почему врачи редко лечат членов собственных семей.

Некоторые вещи в медицине требуют определенной жестокости. Чтобы в процессе лечения причинять боль, необходимо отчуждение.

Сэр Маркус тихо поставил табурет около кровати, дождался, пока я привяжу руку, удобно устроился на нем и взял Джейми за здоровую руку.

— Жми, сколько хочешь, сынок, — сказал он.

Без медвежьей шкуры, с аккуратно собранными и завязанными в хвост седыми волосами, Макраннох больше не казался устрашающим лесным дикарем, а выглядел рассудительным человеком в зрелом возрасте, с аккуратной густой бородой и военной выправкой. Я сильно нервничала, и его надежное присутствие успокаивало.

Я глубоко вдохнула и помолилась за отстраненность.

Это была долгая, ужасная, выматывающая нервы работа, хотя не без некоторой притягательности. Некоторые моменты, такие, как фиксирование двух пальцев с простыми переломами, прошли легко. Другие — нет. Джейми не кричал вслух, когда я выправляла средний палец, прикладывая значительное усилие, чтобы засунуть торчащие концы кости обратно. На какое-то мгновение я растерялась, утратив мужество, но сэр Маркус спокойно и настойчиво сказал:

— Вперед, девочка.

И тут я вспомнила, как Джейми сказал мне в ту ночь, когда родился ребенок Дженни: сам я выдержу любую боль, но только не твою. Для этого требуется сил больше, чем у меня есть. Он был прав, для этого требовались силы. Я только надеялась, что мне их хватит.

Джейми отвернулся от меня, но я видела, как напрягались его челюсти, когда он сильнее стискивал зубы на кожаной полоске. Я тоже стиснула зубы и продолжала работать. Острый конец кости медленно исчезал под кожей, палец с мучительным сопротивлением распрямлялся, заставляя нас обоих дрожать.

Продолжая работать, я перестала замечать окружающее. Джейми изредка стонал, и дважды пришлось прерваться, потому что его рвало, преимущественно виски — в тюрьме он толком не ел. Однако в основном он непрестанно тихонько бормотал что-то по-гаэльски, прижавшись лбом к коленям сэра Маркуса. Из-за кожаного кляпа я не могла понять, ругается он или молится.

Наконец все пять пальцев, прямые, как новенькие булавки, неподвижные, как палки, лежали в забинтованных шинах.

Я боялась инфекции, особенно на разорванном среднем пальце, но в остальном была уверена, что все заживет хорошо. К счастью, только один сустав был поврежден очень сильно. Скорее всего, безымянный палец не будет сгибаться, но остальные будут функционировать нормально — со временем. Я ничего не могла сделать со сломанной пястной костью и с рваной раной — только промыть антисептической жидкостью и приложить припарку, а потом молиться, чтобы не начался столбняк. Я отступила назад, дрожа всем телом после напряжения этой ночи. Лиф пропотел насквозь из-за огня в камине, к которому я сидела спиной.

Ко мне тотчас же подлетела леди Аннабель, усадила меня в кресло и всунула в дрожащие руки чашку горячего чая, сдобренного виски. Сэр Маркус, самый лучший операционный ассистент, какого только может иметь хирург, отвязывал плененную руку Джейми и растирал полосы, оставшиеся от глубоко врезавшегося в напряженную плоть ремня. Я заметила, что рука Макранноха покраснела там, где Джейми стискивал ее.

Я не осознавала, что клюю носом, но неожиданно дернулась, и голова мотнулась в сторону. Леди Аннабель подхватила меня мягкой ручкой под локоть и повела к лестнице.

— Пойдем, моя дорогая. Ты совсем засыпаешь. Нужно немного позаботиться о себе и поспать.

Я потрясла головой как можно вежливее.

— Нет, не могу. Я должна закончить… — Размытое сознание не давало закончить фразу. Сэр Маркус ловко вынул из моих рук бутылку с уксусом и салфетку.

— Я позабочусь об остальном, — пообещал он. — Понимаешь, у меня ведь есть опыт с боевыми ранениями.

Откинув одеяло, он начал смывать кровь с ран, оставленных кнутом, двигаясь со впечатляющей мягкостью. Поймав мой взгляд, он ухмыльнулся, и борода легкомысленно зашевелилась.

— Я за свою жизнь промыл столько ран, — сказал он. — И нанес немало. Это все ерунда, девочка, Они заживут через несколько дней.

Понимая, что он прав, я подошла к изголовью постели. Джейми не спал. Он слегка морщился, потому что антисептик жег свежие раны, но веки его были тяжелыми, а синие глаза потемнели от боли и слабости.

— Иди спать, Сасснек. Я выдержу.

Не знаю, как насчет него, а вот я уже не выдерживала. Меня качало от изнеможения, и царапины на ногах горели огнем и болели. Эбсалом промыл мне их еще в коттедже, но нужно было смазать их мазью.

Я оцепенело кивнула и подчинилась мягкому, но настойчивому давлению леди Аннабель.

Пройдя половину лестницы, я вспомнила, что не объяснила сэру Маркусу, как бинтовать раны. К самым глубоким, на плечах, следовало приложить примочки и забинтовать их, чтобы можно было надеть рубашку, если придется бежать. Но более легкие, от кнута, надо было оставить открытыми, подсыхать. Я глянула на гостевую комнату, которую показала мне леди Аннабель, потом пробормотала извинения и, спотыкаясь, побрела обратно в гостиную.

Я остановилась в тени, в дверном проеме. За спиной маячила леди Аннабель. Джейми закрыл глаза Видимо, он задремал под действием виски и усталости. Он отбросил одеяла — тепла от камина было достаточно. Сэр Маркус потянулся через кровать за салфеткой и случайно задел голый крестец Джейми. Его как будто ударило током. Спина Джейми изогнулась дугой, мышцы на ягодицах сжались, он невольно застонал, отшатнулся, несмотря на сломанные ребра, и уставился на сэра Маркуса перепуганными, затуманенными глазами. Сэр Маркус, тоже испугавшись, на мгновенье застыл, как вкопанный, потом наклонился, взял Джейми за руку и осторожно повернул лицом вниз. Задумчиво и очень нежно провел пальцем по спине Джейми. Потом потер пальцами, и в свете пламени очага отчетливо стал виден масляный блеск.

— А-а, — понимающе протянул старый солдат, натянул одеяло Джейми до пояса, и его напряженные плечи расслабились.

Сэр Маркус уселся у изголовья и снова налил виски.

— По крайней мере ему хватило соображения сперва немного намазать тебя жиром, — заметил он, протягивая один стакан Джейми, с трудом приподнявшемуся на локте.

— Ага. Только сдается мне, это делалось не для моего удобства, — сухо бросил тот.

Сэр Маркус глотнул из своего стакана и задумчиво почмокал губами. Какое-то время из комнаты не раздавалось ни звука, только огонь потрескивал в камине. Ни леди Аннабель, ни я не шевелились.

— Если это тебя утешит, — неожиданно произнес сэр Маркус, не отрывая взгляда от графина, — он мертв.

— Вы уверены? — спросил Джейми лишенным эмоций голосом.

— Не думаю, что кто-нибудь выживет, если его растопчут тридцать животных весом в четверть тонны каждое. Он выглянул в коридор, чтобы посмотреть, откуда шум, увидел и попытался нырнуть обратно. Его зацепило рогом и вытащило в коридор, и я видел, как он упал у стены. Мы с сэром Флетчером стояли на лестнице, подальше от коров. Конечно, сэр Флетчер очень разволновался и послал за ним людей, но никто не смог туда сунуться, потому что везде рога, и животные мечутся, и факелы падают со стен. Господи, парень, тебе стоило это увидеть! — Сэр Маркус заухал, вспоминая, и сжал горлышко графина. — Твоя жена — редкостная девица, это уж точно, парень! — Фыркнув, он налил еще стакан и опрокинул его в рот, чуть не подавившись, потому что снова захохотал.

— Как бы там ни было, — заключил он, колотя себя по груди, — к тому времени, как коров оттуда увели, он выглядел, как тряпичная кукла, вся в крови. Люди сэра Флетчера унесли его, но если он еще и жил, то недолго. Еще глоток, парень?

— Ага, спасибо.

Снова повисла тишина. Джейми нарушил ее.

— Не-а, не могу сказать, что это меня здорово утешает, но спасибо за то, что рассказали.

Сэр Маркус посмотрел на него пронзительным взглядом.

— Хм-м. Похоже, ты этого не забудешь, — отрывисто произнес он. — Даже и не пытайся. Если сможешь, дай этому зажить, как и другим ранам. Не ковыряй, и все пройдет. — Старый вояка поднял узловатую руку с закатанным рукавом и показал рваный шрам, тянувшийся от локтя до запястья. — Шрамы — ерунда.

— Ага, это верно. Некоторые шрамы. — Похоже, Джейми о чем-то вспомнил, потому что попытался повернуться на бок. Сэр Маркус поставил стакан и воскликнул:

— Эй, парень, осторожней! В следующий раз сломанное ребро проткнет тебе легкое! — Он помог Джейми устроиться и подоткнул ему за спину одеяло.

— Мне нужен ножичек, — тяжело дыша, произнес Джейми. — Острый и удобный.

Не задавая лишних вопросов, сэр Маркус протопал к сверкающему французскому буфету орехового дерева, начал шумно рыться в ящиках и вытащил фруктовый нож с перламутровой рукояткой. Он сунул его Джейми в здоровую руку и с ворчанием сел, снова взяв в руку стакан.

— Думаешь, тебе не хватает шрамов? — вопросил он. — Хочешь добавить еще несколько?

— Только один. — Джейми неустойчиво балансировал на одном локте, прижав к груди подбородок, и неуклюже направлял острый, как бритва, нож, под левую грудь.

Сэр Маркус не очень уверенно протянул руку и схватил Джейми за запястье.

— Дай-ка помогу, парень. А то раз — и свалишься на него.

Помедлив немного, Джейми неохотно уступил ему нож и снова лег на одеяло, прикоснувшись к груди дюйма на два ниже соска

— Вот тут.

Сэр Маркус дотянулся до буфета, взял оттуда лампу и поставил ее на свой табурет. С такого расстояния я не могла разглядеть, на что он смотрит — это походило на маленький красный ожог в виде неровного круга. Он еще раз глотнул виски, поставил стакан рядом с лампой и провел ножом по груди Джейми.

Видимо, я невольно дернулась, потому что леди Аннабель схватила меня за рукав и что-то предостерегающе пробормотала. Нож вошел в грудь и повернулся движением, каким вырезают испорченное место из персика. Джейми застонал, тонкая красная струйка потекла по его груди вниз и испачкала одеяло. Джейми повернулся на живот, прижимая рану к матрацу, чтобы остановить кровь.

Сэр Маркус положил фруктовый нож.

— Как только сможешь, парень, — посоветовал он, — зови в постель жену, и пусть она тебя утешает. Женщины это любят, — ухмыльнулся он, глядя на скрытый в тени дверной проем. — Бог знает, почему.

Леди Аннабель почти беззвучно произнесла:

— Пойдем отсюда, дорогая. Ему лучше побыть одному.

Я решила, что сэр Маркус отлично справится с перевязкой сам, и заковыляла вслед за леди Аннабель вверх по лестнице, к своей комнате.

Я резко проснулась. Мне снилась бесконечная винтовая лестница, у подножья которой клубился ужас. Поясница и ноги болели от усталости, но я села в одолженной мне леди Аннабель ночной рубашке и потянулась за свечой и кремнем.

Так далеко от Джейми я чувствовала себя неуютно. А вдруг я ему нужна? Или, того хуже, пришли англичане, а он там один, безоружный. Я прижалась лицом к окну и немного успокоилась, услышав ровное шуршанье снега. Пока буран не кончится, мы в относительной безопасности. Я натянула халат, взяла свечу и кинжал и пошла вниз по лестнице.

В доме стояла тишина, только огонь потрескивал в камине. Джейми спал. Во всяком случае, лежал с закрытыми глазами, повернувшись лицом к огню. Я тихо опустилась на коврик у камина, стараясь не разбудить его. Мы в первый раз остались одни, если не считать тех безысходных минут в подвале тюрьмы Вентворт. Казалось, что это было много-много лет назад. Я внимательно, как незнакомца, изучала Джейми.

Учитывая все обстоятельства, он выглядел неплохо, но я все равно тревожилась. Во время операции он выпил столько виски, что этим можно было свалить с ног коня-тяжеловоза, и, несмотря на рвоту, часть выпитого оставалась в нем.

Джейми не был первым героем, встреченным мною. Как правило, люди проходили через полевой госпиталь очень быстро, и сестрам некогда было хорошо знакомиться с ними, но время от времени появлялся человек, который говорил слишком мало, или шутил слишком много, или держался чуть более чопорно, чем предполагали боль и одиночество.

И я примерно знала, что можно для них сделать. Если выдавалось свободное время, а они были из тех мужчин, что стремятся говорить, лишь бы не свалиться во тьму, ты садилась рядом и слушала. Если они были молчаливыми, к ним следовало почаще прикасаться и искать момент, когда можно вытащить их из собственной скорлупы и удерживать, когда они изгоняли своих демонов. Если выдавалось свободное время. Если же нет, приходилось глушить их морфием и надеяться, что они найдут другого слушателя, а ты спешила к человеку, чьи раны были на виду.

Джейми захочет поговорить, раньше или позже. Время было. Но я надеялась, что говорить он будет не со мной.

Он был укрыт только до пояса, и я наклонилась, чтобы посмотреть на его спину. Зрелище было ужасающим. Рубцы разделяло расстояние едва ли с мою ладонь, и нанесены они были так равномерно, что это сводило с ума. Должно быть, когда его пороли, он стоял, как часовой. Я быстро глянула на его запястья — никаких следов. Он сдержал свое слово — не сопротивляться. И, не шевельнувшись, прошел сквозь суровое испытание, выплачивая обещанный за мою жизнь выкуп.

Я потерла глаза рукавом. Джейми не поблагодарит меня за рыданья над его распростертым телом. Я слегка передвинулась, юбки тихо зашуршали. Он открыл глаза и улыбнулся мне, слабо и устало, но искренне. Я открыла рот и поняла, что не знаю, что сказать. «Как ты себя чувствуешь?» — нелепо. И так понятно, что он чувствует себя, как в аду. Пока я соображала, он заговорил.

— Клэр? С тобой все в порядке, любимая?

— Все ли со мной в порядке? Господи, Джейми! — Слезы обожгли мне глаза, я сильно заморгала, шмыгнув носом.

Он поднял здоровую руку, так медленно, словно она была прикована цепями, и погладил меня по голове. Потом притянул меня поближе, но я отстранилась, только сейчас сообразив, на что похожа — лицо исцарапано и измазано, в волосах чего только не запуталось.

— Иди ко мне, — сказал он. — Я хочу обнять тебя.

— Но я вся в крови и рвоте, — запротестовала я, делая жалкие попытки пригладить волосы.

Он захрипел — слабое подобие смеха, которое позволяли сломанные ребра.

— Матерь Божья, Сасснек, это моя кровь и моя рвота. Иди сюда.

Его рука уютно обняла мои плечи. Я положила голову рядом с ним на подушку, и мы молча сидели у огня, черпая друг у друга силы и умиротворение. Его пальцы нежно прикоснулись к маленькой ранке у меня под подбородком.

— Я не думал, что когда-нибудь снова увижу тебя, Сасснек. — Голос его был низким и хриплым от виски и криков. — Я рад, что ты здесь.

Я выпрямилась.

— Не увидишь меня? Почему? Ты что, не верил, что я вытащу тебя оттуда?

Он криво улыбнулся.

— Ну… нет, я на это не надеялся. Просто я подумал — если скажу тебе об этом, ты заупрямишься и откажешься уходить.

— Я заупрямлюсь! — негодующе воскликнула я. — Кто бы говорил!

Наступило неловкое молчание. Я должна была кое о чем его спросить, это требовалось с медицинской точки зрения, но было весьма щекотливым в личном плане. И все-таки я решилась.

— Как ты себя чувствуешь?

Он закрыл глаза, они спрятались в тени и казались провалившимися, а спина напряглась. Широкий, изуродованный рот скривился — что-то среднее между усмешкой и гримасой.

— Не знаю, Сасснек. Я никогда себя так не чувствовал. Я хочу так много сделать, но мое сознание объявило мне войну, а тело обернулось предателем. Я хочу выбраться отсюда немедленно и бежать как можно быстрее. Я хочу ударить кого-нибудь. Господи, как я хочу кого-нибудь ударить! Я хочу сжечь тюрьму Вентворт дотла. Я хочу спать.

— Камень не горит, — рассудительно сказала я. — Может, лучше просто поспать.

Здоровая рука нащупала мою, а губы немного расслабились. Глаза оставались закрытыми.

— Я хочу крепко прижать тебя к себе, и поцеловать, и никогда не отпускать. Я хочу затащить тебя в мою постель и использовать, как шлюху, пока не забуду, что существую. А еще я хочу положить голову тебе на колени и зарыдать, как ребенок.

Уголок губ приподнялся, а глаза слегка приоткрылись.

— К несчастью, — сказал Джейми, — я не могу сделать ничего, кроме этого последнего, а от всего остального либо потеряю сознание, либо меня опять начнет выворачивать наизнанку.

— Ну, в таком случае, тебе стоит на этом и остановиться, а все остальное отложить на потом, — негромко рассмеялась я.

Пока мы устраивались, Джейми опять чуть не вырвало, но все же я уселась на кровать, прислонившись к стене, а он положил голову мне на колени.

— Что сэр Маркус вырезал у тебя на груди? — спросила я. — Клеймо? — уточнила я почти беззвучно, потому что он не ответил. Рыжая голова утвердительно шевельнулась.

— Метка Рэндалла, с его инициалами. — Джейми хохотнул. — Мало того, что я мог бы носить его метку всю жизнь, так еще пришлось позволить ему заняться кровавой росписью.

Его голова тяжело лежала у меня на бедре, дыхание, наконец, успокаивалось, он задремал. Белые бинты казались призрачными на фоне темного одеяла. Я ласково обвела пальцем ожог на плече, слабо блестевшем от прованского масла.

— Джейми?

— М-м?

— Ты сильно ранен?

Он проснулся и посмотрел мне в лицо, потом закрыл глаза и затрясся. Встревожившись, я решила, что задела какое-то непереносимое воспоминание, но вдруг поняла — он смеется, да так сильно, что из глаз потекли слезы.

— Сасснек, — сказал он, наконец, задыхаясь от смеха. — У меня осталось, может, шесть квадратных дюймов не порванной, не обожженной и не покрытой кровоподтеками кожи. Ранен ли я? — И снова затрясся, да так, что набитый сеном матрац зашуршал.

Немного сердито я сказала:

— Я имела в виду…

Но Джейми остановил меня, взяв здоровой рукой мою руку и поднеся ее к губам.

— Я знаю, что ты имела в виду, Сасснек, — повернул он ко мне голову. — Не бойся, те шесть дюймов, что остались целыми — у меня между ног.

Я оценила попытку пошутить, хотя шутка получилась довольно жалкая, и легонько шлепнула его по губам.

— Ты пьян, Джейми Фрэзер, — сказала я и задумалась. — Шесть, да?

— Ага, верно. Может, даже семь. О Боже, Сасснек, не заставляй меня опять смеяться, ребра этого не выдержат. — Я вытерла ему глаза подолом и дала глотнуть воды, приподняв коленом голову.

— В любом случае, я спрашивала не об этом, — произнесла я.

Сделавшись серьезным, Джейми сжал мою руку.

— Я знаю, — сказал он. — И не надо деликатничать. — Осторожно вздохнул и поморщился. — Я не ошибался, это не так больно, как порка. — Он закрыл глаза. — Но и удовольствие невелико. — Уголок его рта тронула горькая улыбка. — Во всяком случае, теперь я не буду страдать запорами.

Я вздрогнула, а Джейми стиснул зубы и отрывисто задышал.

— Прости, Сасснек. Я… я не думал, что меня это так заденет. А то, о чем ты спрашиваешь… это… все нормально. Никаких повреждений.

Я сделала над собой усилие и заставила голос звучать ровно и уверенно.

— Если не хочешь, можешь мне об этом не рассказывать. Но если тебе от этого станет легче… — Голос потерялся в неловком молчании.

— Я не хочу. — Джейми неожиданно заговорил горько и выразительно. — Я не хочу даже думать об этом, но, поскольку не собираюсь перерезать себе глотку, боюсь, выбора у меня нет. Нет, девочка, я не хочу рассказывать тебе об этом так же сильно, как ты не хочешь слушать… Но думаю, мне придется выложить все это, если я не хочу, чтобы оно меня задушило. — Это был просто взрыв горечи.

— Он хотел, чтобы я пресмыкался и умолял, Сасснек, и, клянусь Христом, я это делал. Я как-то говорил тебе, что можно сломать кого угодно, если по-настоящему хочешь причинить ему боль. Так вот он — хотел. Он заставил меня пресмыкаться, и заставил меня умолять. Он заставил меня делать и более ужасные вещи, и задолго до конца он заставил меня очень сильно желать смерти.

Джейми немного помолчал, глядя в огонь, потом глубоко вздохнул, поморщившись от боли.

— Хотел бы я, чтобы ты смогла облегчить мне этот груз, Сасснек, я страстно этого хочу, потому что теперь во мне нет покоя. Но это не ядовитая колючка, которую можно вытащить, если хорошо зацепишь. — Его здоровая рука лежала у меня на колене. Он сжал пальцы, потом распрямил их. Пламя камина окрашивало руку в красноватый цвет. — Это не перелом, который можно мало-помалу вправить, как ты сделала с моей рукой — я бы с радостью вытерпел эту боль. — Он сжал пальцы в кулак, положил его на мое колено и, нахмурившись, посмотрел на него.

— Это… трудно объяснить. Это… это как… думаю, у каждого где-то внутри есть такое местечко, очень личное, которое остается только твоим. Это как небольшая крепость, где живет самая личная часть тебя — может, это душа, а может, просто то, что делает тебя тобой, а не кем-то другим. — Он машинально потрогал языком распухшую губу.

— И ты никому этого не показываешь, только — иногда — тому, кого очень любишь. — Кулак разжался, пальцы охватили мое колено. Джейми опять закрыл глаза.

— Ну и вот, это как… как мою крепость взорвали черным порохом… и от нее ничего не осталось, только зола и дымящаяся балка, и то маленькое, нагое создание, которое в ней жило, оказалось снаружи, оно пищит и хнычет от страха, оно пытается спрятаться за травинкой или под листиком., но… ничего не п-получается… — Голос его прервался, и он повернул голову, спрятав лицо в подоле моего халата. Беспомощная, я могла только гладить его по голове.

Внезапно Джейми поднял голову. Его лицо так напряглось, словно готово было лопнуть по швам.

— Я несколько раз в жизни был близок к смерти, Клэр, но я никогда не хотел умирать. А в этот раз хотел. Я… — Голос снова прервался, и он замолчал, сильно сжимая мое колено, а когда заговорил, голос его был высоким и странно задыхающимся, будто он долго-долго бежал. — Клэр, ты можешь… я только… Клэр, держи меня. Если меня снова начнет трясти, я не смогу остановиться. Клэр, держи меня! — Он и в самом деле начал отчаянно дрожать и громко застонал, потому что дрожь передалась сломанным ребрам. Я боялась сделать ему больно, но еще больше боялась, что он не перестанет дрожать.

Я скорчилась над ним, обхватила за плечи и держала так сильно, как только могла, раскачиваясь взад и вперед, словно успокаивающий ритм мог остановить сотрясающие его спазмы. Одной рукой я охватила его затылок и впилась пальцами в мышцы, массировала их и надеялась, что они расслабятся. Наконец дрожь успокоилась, и голова измученного Джейми упала мне на колени.

— Прости, — пробормотал он через минуту нормальным голосом. — Я не хотел, чтобы так вышло. По правде говоря, мне действительно очень больно, кроме того, я чертовски пьян. Я не могу себя контролировать.

Чтобы шотландец признался, даже с глазу на глаз, что он пьян или что ему больно, подумала я — это нечто особенное.

— Тебе нужно поспать, — тихо произнесла я, все еще растирая ему шею. — Тебе это просто необходимо.

Я старалась, как могла, гладила и давила, и сумела добиться того, что он задремал.

— Мне холодно, — пробормотал Джейми. Горел яркий огонь, на кровати лежало несколько одеял, но пальцы его были ледяными.

— Ты в шоке, — рассудительно сказала я. — И потерял чертовски много крови.

Я огляделась, но и Макраннохи, и слуги давно отправились в собственные постели. Муртаг, надо полагать, все еще сидел в снегу и следил за тюрьмой Вентворт на случай преследования. Мысленно пожав плечами и наплевав на правила приличия, я сняла халат и ночную рубашку и забралась под одеяла.

Как можно осторожнее я прижалась к Джейми, согревая его теплом своего тела. Он, как маленький мальчик, уткнулся лицом мне в плечо. Я гладила его по голове, растирала застывшие мышцы на шее, стараясь не прикасаться к больным местам.

— Положи сюда голову, дружок, — сказала я, вспомнив Дженни и ее мальчика.

Джейми издал негромкий звук удовольствия.

— Так говорила мама, — пробормотал он. — Когда я был мальчишкой.

— Сасснек, — произнес он мне в плечо немного погодя.

— М-м?

— Кто такой, во имя Господа, Джон Уэйн?

— Ты, — ответила я. — Спи.

Глава 37

Побег

Поутру Джейми выглядел намного лучше, хотя синяки потемнели и покрывали большую часть его лица. Он глубоко вздохнул, тут же со стоном замер и выдохнул уже намного осторожнее.

— Как ты себя чувствуешь? — Я положила руку ему на лоб. Прохладный и влажный. Слава Богу, температуры нет.

Он поморщился, не открывая глаз.

— Сасснек, у меня все болит. — Он протянул здоровую руку. — Помоги сесть. Я похож на пудинг.

Снегопад прекратился к полудню. Небо оставалось серым, как шерсть, обещая новый буран, но угроза появления поискового отряда из Вентворта усилилась, поэтому как раз перед полуднем мы покинули Элдридж Холл, хорошенько закутавшись. У Муртага и Джейми под плащами было оружие, а у меня ничего, кроме хорошо спрятанного кинжала.

Против своей воли, я должна была изображать похищенную английскую заложницу, если случится самое худшее.

— Но они видели меня в тюрьме, — спорила я. — Сэр Флетчер уже знает, кто я такая.

— Ага. — Муртаг осторожно заряжал пистолеты, аккуратно разложив на полированном столе леди Аннабель пули, пыжи, порох, какие-то тряпки, шомполы и патронные сумки. — В том-то и дело, девица. Поэтому, что бы ни случилось, мы не должны подпускать тебя к тюрьме. Никому не будет хорошо, если ты окажешься там вместе с нами. — Он засунул в дуло большого пистолета короткий шомпол и утрамбовывал пыж сильными, расчетливыми толчками. — Сэр Флетчер не будет сам устраивать погоню, не в такой день. Так что, скорее всего, те красные мундиры, которых мы можем встретить, тебя не знают. Если нас обнаружат, скажешь, что мы силой заставили тебя идти с нами, и убедишь красных мундиров, что не имеешь ничего общего с такой шотландской шушерой, как я и этот твой шалопай. — Он мотнул головой на Джейми, который осторожно балансировал на табурете с миской теплого молока и хлеба.

Мы с сэром Маркусом упаковали бедра Джейми, как могли, с помощью льняных бинтов под поношенными бриджами и чулками, темными, чтобы спрятать предательские пятна крови, если она вдруг просочится из-под повязок.

Леди Аннабель расставила одну из старых рубашек своего мужа, чтобы натянуть ее на широкие плечи Джейми и толстые повязки на них. Но рубашка все равно не сходилась на груди, и из-под нее проглядывали бинты. Он отказался причесываться, заявив, что даже кожа на голове вся изранена, и выглядел диким и неотесанным с торчащими над опухшим багровым лицом рыжими патлами. Один его глаз по-разбойничьи закрылся.

— Если вас поймают, — вмешался в разговор сэр Маркус, — скажешь им, что гостила у меня, и тебя похитили, когда ты ездила верхом недалеко от поместья. Заставь их привезти тебя сюда для опознания. Это должно их убедить. Мы скажем, что ты подруга Аннабель из Лондона.

— И увезем тебя подальше отсюда до того, как появится сэр Флетчер, чтобы засвидетельствовать свое почтение, — добавила рассудительно леди Аннабель.

Сэр Маркус предложил, чтобы нас сопровождали Гектор и Эбсалом, но Муртаг заявил, что это непременно впутает сюда Элдридж в случае, если мы наткнемся на английских солдат. Поэтому мы уезжали втроем, закутанные во множество одежек, по дороге, ведущей к побережью. Я везла толстый кошелек и письмо от хозяина Элдриджа, это должно было помочь нам пересечь Северное море.

Трудно было пробираться сквозь снег. Глубиной около фута, предательский белый покров скрывал под собой камни, ямы и прочие опасные препятствия, и пони скользили по нему. Из-под их копыт с каждым шагом вылетали фонтаны снега и грязи, пачкали ноги и животы, а облачка воздуха от дыхания пони растворялись в морозном воздухе.

Муртаг прокладывал путь, присматриваясь к едва заметной длинной впадине, которая отмечала тропу. Я ехала рядом с Джейми, чтобы в случае, если он потеряет сознание, подхватить его, хотя, по его собственному настоянию, мы привязали его к пони. Только левая рука оставалась свободной и лежала на пистолете, скрытом под плащом и привязанном к луке седла.

Мы проехали мимо нескольких далеко отстоящих друг от друга лачуг. Над соломенными крышами поднимался дымок, но обитатели и скот прятались от холода внутри. То здесь, то там кто-нибудь шел от хижины к коровнику с ведром или охапкой сена, но в основном дорога оставалась пустынной.

Через две мили после Элдриджа мы оказались в тени тюрьмы Вентворт — мрачного нароста на склоне холма. Здесь дорога была утоптанной — движение в тюрьму и из нее не прекращалось даже в самую плохую погоду.

Мы так рассчитали время, чтобы оказаться возле тюрьмы во время обеда, в надежде, что часовые будут заняты пирогами с мясом и элем. Мы медленно пересекли короткую дорожку, ведущую к воротам — просто путники, которым не повезло и пришлось выехать в такой ужасный день.

Оставив тюрьму позади, мы остановились в небольшой сосновой рощице, чтобы дать передышку пони. Муртаг наклонился и заглянул под шляпу с широкими полями, скрывавшую приметные волосы Джейми.

— Ну как, парень? Ты что-то притих.

Джейми поднял голову. Лицо его побледнело, по шее, несмотря на ледяной ветер, скатывались струйки пота, но он сумел выдавить почти искреннюю улыбку.

— Я выдержу.

— Как ты себя чувствуешь? — встревоженно спросила я. Он обмяк в седле: никаких следов обычной гордой посадки. Вторая половина улыбки досталась мне.

— Пытаюсь понять, что болит сильнее — ребра, рука или задница. И пока выбираю между ними, могу не думать про спину.

Он сделал большой глоток из фляжки, которую предусмотрительно вручил ему сэр Маркус, передернулся и протянул фляжку мне. Содержимое оказалось намного лучше неочищенного самогона, который я пила по дороге в Леох, но не менее крепким. Мы поехали дальше, и в моем желудке запылал веселый костер.

Пони пытались одолеть пологий склон, из-под копыт летел снег, и тут я увидела, что Муртаг резко дернул головой.

Проследив за его взглядом, я увидела четверых солдат в красных мундирах, верхом, на вершине холма.

Сделать ничего было нельзя. Нас уже заметили, и вниз по холму прокатился эхом их крик. Бежать некуда. Надо было попытаться обмануть их. Не оборачиваясь, Муртаг поскакал к ним навстречу. Капрал отряда, средних лет кадровый служака, с гордой, несмотря на зимний мундир, выправкой вежливо поклонился мне и перевел взгляд на Джейми.

— Прошу прощения, сэр, мадам. У нас приказ останавливать всех путников, путешествующих по этой дороге, и выяснять подробности о заключенных, недавно сбежавших из тюрьмы Вентворт.

Заключенных. Значит, мне действительно удалось вчера освободить не только Джейми. По многим причинам это меня обрадовало. Прежде всего, они вынуждены распылять силы на поиски. Четверо против троих — гораздо лучше, чем мы могли ожидать.

Джейми ничего не ответил, но сполз еще ниже, голова его безвольно болталась. Я заметила под полями шляпы блеск глаз — он не потерял сознание. Должно быть, он знал этих четверых и понял, что его узнают по голосу. Муртаг решительно выдвинулся вперед, между мной и солдатами.

— Ага, хозяину чего-то плохо совсем, приболел, сэр, сами видите, — сказал он, подобострастно дергая себя за чуб. — Может, вы бы нам это, показали дорогу-то к побережью? Я чего-то не пойму, уж туда ли мы едем.

Я не понимала, что, черт побери, он задумал, но тут перехватила его взгляд, метнувшийся назад и вниз, а потом снова к солдату, так быстро, что капрал остался в уверенности, что Муртаг его внимательно слушает. Неужели Джейми может свалиться с седла? Притворяясь, что поправляю шляпку, я небрежно посмотрела через плечо и похолодела. Джейми сидел на месте, склонив голову, чтобы спрятать лицо, но с его стремени капала кровь, оставляя на снегу дымящиеся красные лунки.

Муртаг, изо всех сил изображавший из себя полного дурачка, умудрился увести солдат на вершину холма, чтобы они оттуда показали ему дорогу — единственную здесь, ведущую прямо к побережью, до которого оставалось еще три мили.

Я быстро соскользнула на землю, лихорадочно дергая за подпругу своего пони. Барахтаясь в сугробах, я нагребла достаточно снега под пузо пони Джейми, чтобы скрыть предательские капли.

Быстрый взгляд убедил меня, что солдаты все еще спорят с Муртагом, хотя один из них посмотрел вниз с холма, желая убедиться, что мы не сбежали. Я весело помахала ему, и как только он отвернулся, наклонилась и сорвала с себя одну из трех нижних юбок, отвернула плащ Джейми и подсунула юбку под его бедро, не обращая внимания на вскрик боли. Плащ упал на место как раз вовремя. Я еще успела подбежать к своему пони, и, когда подошли Муртаг с англичанами, продолжала возиться с подпругой.

— Похоже, она немного ослабла, — простодушно объяснила я, глядя на ближайшего солдата и хлопая глазами.

— Да? А что ж вы не поможете леди? — обратился он к Джейми.

— Мой муж болен, — сказала я. — Я и сама справлюсь, спасибо.

Кажется, капрал заинтересовался.

— Болен, а? А что с вами такое? — Он подъехал ближе, пристально всматриваясь в бледное лицо Джейми под шляпой. — Я бы сказал, вид не особенно хороший. Снимите-ка шляпу, приятель. Что у вас с лицом?

Джейми выстрелил в него прямо из-под плаща. Красный мундир стоял всего в шести футах от него и свалился с седла раньше, чем пятно на его груди расползлось на величину моей ладони.

У Муртага оказалось по пистолету в каждой руке еще до того, как капрал ударился о землю. Одна пуля пролетела мимо, потому что пони шарахнулся в сторону, испугавшись внезапного шума. Вторая нашла свою цель, попав солдату в предплечье и вырвав большой кусок ткани. Рукав быстро краснел. Солдат удержался в седле и даже потянулся за саблей, а Муртаг сунул руку под плащ, вытаскивая заряженные пистолеты.

Один из двух оставшихся солдат повернул коня, оскальзываясь в снегу, и помчался в сторону тюрьмы, видимо, чтобы позвать на помощь.

— Клэр! — раздался крик сверху. Я подняла голову и увидела, что Джейми машет в сторону удирающего солдата. — Останови его!

Он швырнул мне пистолет и отвернулся, вытаскивая саблю и вступая в рукопашную схватку с четвертым солдатом.

Видимо, мой пони привык к сражениям: он прядал ушами и бил копытом, но не испугался выстрелов и остался стоять на месте. Обрадовавшись, что можно покинуть поле боя, он сорвался с места, как только я вскочила в седло, и мы понеслись за убегающим солдатом.

Снег задерживал и его, и нас, но мой пони был выносливее. Кроме того, мы воспользовались тропинкой, которую проложил в снегу солдат. Мы постепенно нагоняли его, но я уже поняла, что этого недостаточно. Перед ним был небольшой подъем. Если я срежу, свернув направо, то поскачу быстрее по ровной земле и встречу его с другой стороны. Я дернула за поводья и наклонилась вперед, чтобы удержаться в седле. Пони поскользнулся на повороте, но устоял на ногах и рванул вперед.

Я его не совсем догнала, но сократила расстояние до десяти ярдов. Если бы путь был длиннее, я бы его догнала, но такой роскоши мне не досталось. Стены тюрьмы высились перед нами в какой-нибудь миле, и очень скоро нас оттуда увидят.

Я натянула поводья и спрыгнула на землю. Хотя пони и обучен, я не знала, что он сделает, если я буду стрелять, сидя в седле. Даже если он замрет, как статуя, моя цель вряд ли сделает то же самое. Я упала на одно колено и уперлась локтем в другое, положив пистолет поперек руки, как показывал мне Джейми.

— Упирайся сюда, целься туда, жми здесь, — говорил он. Так я и сделала.

К своему великому изумлению, я попала в лошадь. Пони занесло, он упал на колени и покатился в вихре снега. Моя рука онемела от отдачи. Я стояла, потирая ее, и смотрела на упавшего солдата.

Он был ранен. Он попытался подняться, но снова упал на снег. Его пони, истекая кровью, поковылял прочь. Поводья болтались.

Я приближалась к солдату и до последнего момента не понимала, что собираюсь сделать, знала только одно — оставлять его в живых нельзя. Мы были рядом с тюрьмой. Есть и другие патрули, которые ищут сбежавших узников, и очень скоро его непременно найдут. А если его найдут живым, он не только опишет нас — плакала наша история о заложнице! — но и сообщит, куда мы держим путь.

До побережья оставалось еще три мили, два часа пути по глубокому снегу. И надо найти судно, когда мы окажемся там. Я просто не могла подарить ему эту возможность рассказать о нас.

Когда я подошла, он приподнялся на локтях. Его глаза расширились от страха, потом он успокоился. Я женщина. Он не боялся меня.

Более опытный мужчина, может, и сообразил бы, что мой пол ничего не значит, но это был мальчишка. Не старше шестнадцати лет, подумала я, и меня затошнило. Прыщавые щеки еще не потеряли детскую округлость, хотя над верхней губой уже появился пушок будущих усов.

Он открыл рот, но только застонал от боли и прижал руку к боку. Я увидела, что кровь просочилась сквозь мундир и плащ. Внутренние повреждения — видно, лошадь прокатилась по нему.

Возможно, подумала я, он все равно умрет. Но на это нельзя полагаться.

Правую руку с кинжалом я спрятала под плащ. Положила левую ему на лоб. Именно так я прикасалась ко лбам сотен мужчин — успокаивая, обследуя, внушая уверенность в том, что ожидает их впереди. И все они смотрели на меня так же, как этот мальчик — с надеждой и доверием.

Я не могла перерезать ему горло. Я опустилась перед ним на колени и нежно повернула его голову в сторону. Техника быстрого умерщвления, которой учил меня Руперт, предполагала сопротивление. Только никакого сопротивления не было. Я наклонила его голову вперед и всадила кинжал в основание шеи.

Оставила его умирать на снегу и пошла назад, к остальным.

Оставив наш неуклюжий груз под одеялами, на скамье в трюме, мы с Муртагом встретились на палубе, вглядываясь в штормовое небо.

— Вроде ветер сильный и устойчивый, — с надеждой произнесла я, поднимая влажный палец.

Муртаг угрюмо изучал небо, нависшее черным брюхом над гаванью. Падавший снег таял в равнодушных волнах.

— Ага, верно. Можно надеяться на ровный переход. Если же нет, мы, скорее всего, прибудем на место с трупом на руках.

Через полчаса, когда нас начало швырять на волнах Северного моря, я поняла, что он имел в виду.

— Морская болезнь? — с недоверием переспросила я. — У шотландцев не бывает морской болезни!

— Значит, он рыжеволосый готтентот, — раздраженно огрызнулся Муртаг. — Все, что я знаю — он позеленел, как тухлая рыбина, и все время блюет. Может быть, ты все-таки спустишься вниз и поможешь мне удержать его, чтобы сломанные ребра не выскочили наружу?

— Проклятие! — сказала я Муртагу, когда мы стояли, опершись на поручни, во время короткой передышки — мы вышли из неуютного трюма, чтобы глотнуть свежего воздуха. — Если он знал, что страдает от морской болезни, то, почему, во имя всех святых, настоял на путешествии во Францию?!

Муртаг смотрел на меня немигающим взглядом василиска.

— Потому что он чертовски хорошо знает, что по суше мы с ним, таким, далеко не уйдем, а оставаться в Элдридже тоже не мог из опасения навлечь на Макранноха гнев англичан.

— Стало быть, он решил покончить с собой в море, — с горечью отозвалась я.

— Ага. Он решил, что таким образом просто покончит с собой и никого на тот свет не заберет. Понимаешь, это неэгоистично. Хотя, конечно, ничего приятного в этом тоже нет, — добавил Муртаг и спустился вниз по трапу, заслышав знакомые звуки из трюма.

— Поздравляю, — сказала я Джейми спустя пару часов, вытирая со щек и со лба мокрые сгустки. — Сдается мне, что ты будешь первым в истории медицины человеком, официально умершим от морской болезни.

— Это хорошо, — пробормотал он в раскиданные подушки и одеяла. — А то я боялся, что все мучения окажутся напрасны. — И тяжело перевалился на бок. — Господи, опять!

Мы с Муртагом тут же бросились на свои места. Удержать крупного мужчину во время жестоких рвотных спазмов так, чтобы он не двигался — занятие не для слабаков.

Потом я снова проверила его пульс и потрогала липкий лоб. Муртаг все прочел на моем лице и молча пошел за мной на верхнюю палубу.

— Плохи дела? — спокойно спросил он.

— Не знаю, — беспомощно ответила я, встряхнув на ветру пропотевшими волосами. — Я в жизни не слышала, чтобы кто-нибудь умер от морской болезни, но его рвет кровью. — Руки маленького человечка, лежавшие на поручнях, напряглись, и под веснушчатой кожей заострились костяшки. — Не знаю, повредил ли он что-нибудь внутри сломанными костями или просто желудок не выдерживает напряжения. В любом случае, это недобрый признак. И пульс слабеет и бьется неровно. Понимаешь, сердце перенапрягается.

— У него сердце, как у льва. — Он произнес это почти беззвучно, я толком и не расслышала. А слезы наворачиваются ему на глаза из-за соленого ветра… Муртаг резко повернулся ко мне. — И шкура, как у быка. Остался ли у тебя еще опиум, который дала леди Аннабель?..

— Да, весь. Он все равно его не примет. Сказал, что не желает засыпать.

— Ага, понятно. Для большинства людей то, чего они хотят, и то, что получают — разные вещи. Не думаю, что с ним все должно быть по-другому. Пошли.

Я с беспокойством стала спускаться следом за ним в трюм.

— Предоставь это мне. Дай бутылку и помоги усадить его.

К этому времени Джейми был в полубессознательном состоянии — неповоротливый тюк, который, тем не менее, протестовал, пока мы усаживали его.

— Я умру, — произнес он слабо, но отчетливо, — и чем скорее, тем лучше. Уходите и оставьте меня в покое.

Крепко вцепившись в пламенеющие волосы Джейми, Муртаг откинул его голову и приложил бутылочку к губам.

— Выпей это, мой красавчик-соня, или я сломаю тебе шею. И позаботься о том, чтобы удержать это внутри. Я собираюсь зажать тебе нос и рот, так что если тебя опять вырвет — все пойдет через уши.

Общими усилиями мы медленно, но верно сумели переместить содержимое бутылочки в юного лэрда Лаллиброха.

Давясь и задыхаясь, Джейми мужественно проглотил все, что смог, и с зеленым лицом откинулся на подушки. Муртаг предотвращал каждый новый приступ рвоты тем, что яростно щипал Джейми за нос — прием не всегда успешный, но все же давший возможность опиуму проникнуть в кровь пациента. Наконец мы оставили его в покое, обмякшего на постели. Единственными красками на подушке были его ярко пламенеющие волосы, брови и ресницы.

Чуть позже Муртаг присоединился ко мне на палубе.

— Смотри, — показала я. Тусклые краски заката, пробивающиеся сквозь плотные тучи, позолотили скалы французского побережья далеко впереди. — Капитан говорит, что мы достигнем берега часа через три — четыре.

— Как раз вовремя, — отозвался мой компаньон, откидывая каштановую прядь волос с глаз. Он повернулся и выдал мне нечто, больше всего похожее на улыбку по сравнению с его обычным суровым выражением лица.

И наконец, шагая вслед за телом нашего подопечного, распростертым на носилках, которые несли два коренастых монаха, мы вошли в ворота монастыря бенедиктинцев святой Анны в Бопрэ.

Глава 38

Монастырь

Монастырь оказался громадным сооружением двенадцатого века, обнесенным стенами, чтобы противостоять как сокрушающим морским штормам, так и сокрушающим нападениям с суши. Сейчас, в мирное время, ворота стояли открытыми, чтобы облегчить сношения с ближайшей деревней, а в небольшом гостевом крыле каменные стены сделали привлекательнее, добавив гобелены и удобную мебель.

Я встала с обитого стула в своей комнате, не вполне уверенная, как полагается приветствовать аббата: встать на колени и поцеловать перстень, или это относится только к папе? На всякий случай я предпочла вежливый реверанс.

Раскосые кошачьи глаза Джейми действительно были унаследованы от Фрэзеров. А также плотный подбородок, только тот, на который я сейчас смотрела, был спрятан под черной бородой.

Раскосые синие глаза отца Александра оставались холодными и изучающими, хотя он приветствовал меня теплой, любезной улыбкой. Он был намного ниже Джейми, скорее, моего роста, и коренастый. Одетый в сутану священника, передвигался он походкой воина. Я подумала, что ему пришлось побывать и тем, и другим.

— Добро пожаловать, mа niece, — произнес он, склоняя голову. Я немного растерялась, услышав это, но вежливо поклонилась в ответ.

— Я искренне благодарна вам за гостеприимство, — сказала я от всей души. — Вы… вы уже видели Джейми?

Монахи унесли его, чтобы искупать, и мне не следовало при этом присутствовать. Аббат кивнул.

— О да, — ответил он, и в изысканном английском послышался слабый шотландский акцент. — Я видел его. И отправил брата Эмброуза заняться его ранами.

Должно быть, я посмотрела на него с сомнением, потому что он суховато добавил:

— Не тревожьтесь, мадам. Брат Эмброуз весьма сведущ. — И посмотрел на меня с откровенным одобрением, тревожно напоминавшем о его племяннике. — Муртаг сообщил, что вы тоже доктор.

— Да, — откровенно ответила я. Это вызвало настоящую улыбку.

— Вижу, вы не страдаете грехом ложной скромности, — заметил он.

— У меня есть другие грехи, — улыбнулась я в ответ.

— У всех у нас есть грехи, — вздохнул он. — Я уверен, что брат Эмброуз пожелает с вами посоветоваться.

— Муртаг рассказал вам… что случилось? — нерешительно спросила я.

Широкий рот сжался.

— Да. То, что известно ему. — Аббат молчал, словно ожидая моего вклада, но я молчала тоже. Было понятно, что он бы хотел задать вопросы, но ему хватало доброты, чтобы не давить на меня.

И отец Александр поднял руку, благословляя меня и прощаясь.

— Добро пожаловать, — повторил он еще раз. — Я пришлю к вам послушника с едой. — И снова оглядел меня с ног до головы. — И принадлежностями для мытья. — Он перекрестил меня в воздухе, то ли прощаясь, то ли изгоняя грязь, и исчез, взметнув сутаной.

Внезапно поняв, насколько я устала, я опустилась на кровать, гадая, сумею ли не заснуть достаточно долго, чтобы и поесть, и помыться. Я еще думала, а голова уже упала на подушку.

Мне приснился жуткий кошмар. Джейми оказался по ту сторону прочной каменной стены без единой двери. Я слышала, как он кричит, все снова и снова, но не могла добраться до него. Я отчаянно колотила по стене, но руки утопали в камне, как в воде.

— Ох!

Я села на узкой кровати, сжимая руку, которой только что ударила по твердой стене около кровати. Я раскачивалась взад и вперед, зажав больную руку между ног, и вдруг поняла, что крики продолжаются.

Они резко прекратились, когда я выбежала в холл. Дверь в комнату Джейми была открыта, коридор наполнял мерцающий свет лампы.

Монах-францисканец, которого я еще не видела, стоял рядом с Джейми, удерживая его. Свежие пятна крови просочились сквозь повязки на спине, плечи дрожали, как от озноба.

— Страшный сон, — объяснил монах, увидев меня в дверях. Он уступил мне место около Джейми и отошел к столу за тканью и кувшином с водой.

Джейми все еще дрожал, и лицо его блестело от пота. Глаза были закрыты, он тяжело дышал, хрипло, прерывисто. Монах сел рядом со мной, ласково поглаживая лицо Джейми, убирая с висков влажные волосы.

— Вы, конечно, его жена, — обратился он ко мне. — Думаю, сейчас ему станет лучше.

Через несколько минут дрожь утихла, Джейми вздохнул и открыл глаза.

— Все в порядке, — сказал он. — Клэр, все уже хорошо. Но ради Бога, избавься от этой вони!

Только сейчас я заметила, чем пахнет в комнате — легкий, пряный, цветочный аромат, такие привычные духи… Лаванда. Аромат для мыла и туалетной воды. В последний раз так пахло в подвалах тюрьмы Вентворт, то ли от простыней, то ли от самого капитана Джонатана Рэндалла.

Источник запаха находился в небольшом металлическом кубке, наполненном ароматизированным маслом. Кубок был подвешен над свечой. Предполагалось, что он успокоит сознание, но эффект оказался прямо противоположным. Джейми дышал уже спокойнее. Он сидел сам, держа в руках чашку с водой, протянутую ему монахом. Но лицо еще оставалось белым, а уголки рта подергивались. Я кивнула францисканцу, монах быстро завернул горячий кубок в полотенце и понес его в холл.

Джейми облегченно вздохнул и поморщился — болели ребра.

— Раны на спине открылись, — сказала я, повернув его, чтобы добраться до повязок. — Но ничего страшного.

— Знаю. Должно быть, я во сне повернулся на спину. — Толстое, сложенное в несколько раз одеяло, которое удерживало его на одном боку, соскользнуло на пол. Я подняла его и положила на кровать.

— Видимо, из-за этого сон и приснился. Мне снилось, что меня порют. — Он содрогнулся, глотнул воды и протянул чашку мне. — Нужно что-нибудь покрепче, если это возможно.

Как на реплику, в дверях возник наш услужливый монах. В одной руке он держал кувшин вина, в другой — небольшую фляжку с маковым отваром.

— Алкоголь или опиум? — улыбнулся он Джейми, подняв обе руки. — Можете сами выбирать себе забвение.

— Я выпью вина, с вашего позволения. Снов на эту ночь мне уже достаточно, — ответил Джейми, криво улыбнувшись. Он медленно пил вино, а францисканец помогал мне сменить окровавленные повязки, смазывая раны мазью из календулы. Он повернулся к двери только после того, как я уложила Джейми, подперла его одеялом и укрыла.

Проходя мимо кровати, он наклонился и осенил его крестом.

— Отдыхай как следует, — сказал он.

— Спасибо, отец, — сонно отозвался Джейми. Думая, что до утра мы уже не увидимся, я прикоснулась, прощаясь, к его плечу и вышла в коридор вслед за монахом.

— Спасибо, — сказала я. — Я вам очень благодарна за помощь.

Монах изящно отмахнулся от благодарности.

— Я рад, что смог оказаться полезным, — заверил он меня, и я обратила внимание на его превосходный английский, хотя и с легким французским акцентом. — Я шел по гостевому крылу в часовню святого Жиля и услышал крики.

Я вздрогнула, вспомнив эти пронзительные вопли, хриплые и жуткие, искренне понадеявшись, что больше их не услышу. Глянула в окно, но не заметила никаких признаков рассвета.

— В часовню? — удивилась я. — Но мне казалось, что заутреню поют в главной церкви. И в любом случае еще рано.

Францисканец улыбнулся. Он был еще довольно молодым, может, лет тридцати, но его шелковистые каштановые волосы, коротко подстриженные, с аккуратной тонзурой, уже подернулись сединой.

— Для заутрени еще очень рано, — согласился он. — Я шел в часовню, потому что настала моя очередь Неустанного Поклонения Пресвятым Дарам. — Он оглянулся на комнату Джейми, где свеча-часы показывала, что сейчас половина третьего.

— Я сильно опаздываю, — сказал он. — Брат Бартоломей уже хочет спать. — Он поднял руку, быстро благословил меня, повернулся и исчез в дверях в конце коридора раньше, чем я додумалась спросить, как его зовут.

Я вернулась в комнату и склонилась над Джейми. Он уже уснул и дышал спокойно, лоб его пересекала морщина. Я провела рукой по его волосам. Морщина разгладилась, но тут же вернулась на место. Я вздохнула и подоткнула одеяло.

Утром я чувствовала себя намного лучше, но у Джейми после беспокойной ночи запали глаза, и его подташнивало. Он решительно отвергал любые предложения завтрака, будь то бульон или специальный укрепляющий напиток, и раздраженно огрызнулся на меня, когда я попыталась проверить повязку на руке.

— Ради Христа, Клэр, оставь меня в покое! Хватит надо мной суетиться! — сердито вырвал он руку.

Я, ни слова не сказав, отвернулась и начала прибирать на небольшом столике горшочки и свертки с лекарствами. Я расставила их по назначению: мазь из календулы и ольховый бальзам — успокаивающие, ивовая кора и ромашка для чая, чеснок и тысячелистник для дезинфекции.

— Клэр.

Я повернулась и увидела, что он сидит на кровати, глядя на меня со смущенной улыбкой.

— Прости, Сасснек. Все внутренности стиснуты, и у меня сегодня злющее настроение. Но это не значит, что я должен был кричать на тебя. Прощаешь?

Я быстро подошла к нему и обняла.

— Ты и сам знаешь, что тут нечего прощать. Только что это значит — все внутренности сжаты? — Уже не в первый раз я поняла, что близкие отношения и любовь вовсе не синонимы.

Джейми сделал гримасу, склонившись вперед и схватившись за живот.

— Это значит, — сказал он, — что я хочу, чтобы ты оставила меня одного хотя бы ненадолго. Если ты не против.

Я поспешно выполнила его просьбу и пошла завтракать.

Немного позже я заметила опрятную фигуру францисканца в сутане. Он шел через двор к монастырю. Я поспешно догнала его.

— Отец! — окликнула я, он обернулся и заулыбался, увидев меня.

— Доброе утро. Мадам Фрэзер — так вас зовут? Как себя чувствует сегодня утром ваш муж?

— Лучше, — ответила я, надеясь, что это так. — Я хотела еще раз поблагодарить вас за вчерашнюю ночь. Вы ушли так быстро, что я даже не успела спросить, как вас зовут.

Ясные карие глаза сверкнули, когда он поклонился, прижав руку к сердцу.

— Франсуа Ансельм Мерикёр д'Арманьяк, мадам, — ответил он. — Так меня крестили при рождении. Теперь известен только как отец Ансельм.

— Ансельм Веселое Сердце? — улыбнулась я. Он пожал плечами — типичный французский жест, не изменившийся за столетия.

— Пытаюсь, — он иронически скривил губы.

— Я не хочу вас задерживать, — сказала я, взглянув в сторону монастыря. — Я только хотела поблагодарить вас за помощь.

— Вы нисколько меня не задерживаете, мадам. Честно говоря, я все тянул и не приступал к делу, потакая самым грешным образом собственной праздности.

— А что у вас за дело? — я была заинтригована. Совершенно очевидно, что этот человек — посетитель монастыря, его сутана францисканца очень выделялась среди бенедиктинцев. Здесь было несколько приезжих, как сказал мне брат Полидор, один из послушников. В основном ученые, прибывшие сюда, чтобы свериться с книгами, хранившимися в знаменитой библиотеке монастыря. Ансельм, как оказалось, был одним из них. Он уже несколько месяцев занимался переводами сочинений святого Иеронима.

— Вы уже видели библиотеку? — спросил он. — Пойдемте, — тут же добавил он, увидев, как я потрясла головой. — Это, право же, очень впечатляюще, и я уверен, что аббат, ваш дядя, не будет против.

Мне хотелось посмотреть библиотеку и очень не хотелось возвращаться в одиночество гостевого крыла, поэтому я без колебаний пошла с ним.

Библиотека была прекрасна — с высокой крышей, с вздымающимися ввысь колоннами, которые соединялись со стрельчатыми сводами крыши. Высокие окна заполняли промежутки между колоннами, впуская в библиотеку изобилие света.

В основном окна были из прозрачного стекла, но на некоторых имелись обманчиво простые витражные изображения библейских притч. Шагая на цыпочках мимо согбенных спин читающих монахов, я остановилась, чтобы полюбоваться Побегом в Египет.

Некоторые книжные полки выглядели привычно, книги на них стояли плотно, в ряд. На других полках книги лежали, чтобы не повредились старинные переплеты. Имелась даже застекленная книжная полка, в которой хранились пергаментные свитки. В библиотеке держалось устойчивое ощущение приглушенного ликования, словно заветные фолианты беззвучно пели под обложками. Я вышла из нее, ощущая умиротворение, и неторопливо пошла с отцом Ансельмом через главный двор.

Я еще раз попыталась поблагодарить его, но он пожал плечами.

— Не думайте об этом, дитя мое. Надеюсь, что сегодня вашему мужу лучше.

— Я тоже. — Не желая задерживаться на этом вопросе, я поинтересовалась: — А что такое — Неустанное Поклонение? Вы сказали вчера ночью, что была ваша очередь для этого.

— Вы не католичка? — изумленно спросил он. — Ах, я забыл, вы же англичанка! Так что, разумеется, вы протестантка!

— Я вовсе не уверена в этом, если говорить о вере, — ответила я. — Но формально я, вероятно, католичка.

— Формально? — Гладкие брови изумленно взлетели вверх.

Я замялась, памятуя печальный опыт с отцом Бэйном, но не похоже было, что этот человек начнет махать у меня перед лицом распятием.

— Ну, — начала я, наклонившись, чтобы вырвать сорняк, выросший между булыжниками, — меня крестили католичкой. Но родители мои умерли, когда мне исполнилось пять, и я росла у дядюшки. Дядя Ламберт был… — Я замолчала, вспоминая неуемную жажду знаний дяди Ламберта и его веселый цинизм во всем, что касалось любой религии — он расценивал их, как отличительную черту культурного развития. — Ну, видимо, если говорить о вере, он был всем и ничем, — заключила я. — Знал все, не верил ни во что. Так что моим религиозным воспитанием больше никто не занимался. И мой… первый муж был католиком, но, боюсь, довольно нерадивым. Так что, думаю, я скорее язычница

Я осторожно наблюдала за ним, но вместо того, чтобы прийти от моих откровений в шок, он добродушно рассмеялся.

— Всем и ничем, — повторил он, смакуя фразу. — Мне это очень понравилось. Что касается вас — нет. Войдя единожды в лоно Святой Матери Церкви, вы навеки останетесь ее ребенком. Хоть вы и мало знаете о своей вере, вы такая же католичка, как и Его Святейшество Папа — Он посмотрел на небо. Было облачно, но листва на ольховых кустах около церкви оставалась неподвижной. — Ветер утих. Я собирался совершить небольшую прогулку, проветрить мозги на свежем воздухе. Почему бы вам не пройтись со мной? Вам необходим воздух и движение, а я, возможно, смогу сделать прогулку духовно полезной и разъяснить вам ритуал Непрерывного Поклонения.

— Три птицы одним камнем? — суховато уточнила я. Но возможность подышать воздухом была притягательной, и я без дальнейших возражений пошла за плащом.

Взглянув на фигуру внутри и склонив голову в молитве, Ансельм провел меня мимо спокойной темноты входа в часовню и дальше к саду.

Когда мы уже не могли помешать монахам в часовне, он произнес:

— Это очень просто. Помните Библию и историю о Гефсиманском саде, где наш Господь провел свои последние часы перед судом и распятием, и Его друзьях, которые, вместо того, чтобы составлять Ему компанию, все, как один, уснули?

— О, — сказала я, тут же все поняв. — И Он сказал: «Разве вы не можете побыть со мной один час?» Значит, вот что вы делаете — вы бдите этот час! — Мне понравилась идея, и темнота часовни сразу сделалась населенной и уютной.

— Oui, madame, — согласился он. — Очень просто. Мы бдим по очереди, и Пресвятые Дары на алтаре никогда не остаются в одиночестве.

— А разве это не трудно — не спать? — с любопытством спросила я. — Или вы всегда бдите ночами?

Он кивнул, легкий ветерок разворошил шелковистые каштановые волосы. Тонзуру следовало выбрить — короткий пушок покрывал ее, как мох.

— Каждый бдящий выбирает для себя самое удобное время. Для меня это — два часа ночи. — Он посмотрел на меня и замялся, словно не знал, как я восприму то, что он скажет дальше. — Для меня в это время… — Он замолчал. — Будто время останавливается. Все телесные жидкости, кровь, и желчь, и испарения, которые и составляют человека… кажется, будто все они действуют в совершеннейшей гармонии. — Он улыбнулся. Зубы у него были кривоватыми — единственный дефект в безупречной внешности. — Или, напротив, замирают одновременно. Я часто думаю, походит ли этот миг на миг рождения — или смерти. Я понимаю, что такая слаженность происходит по-разному у каждого мужчины… или женщины, — добавил он с вежливым кивком.

— Но именно тогда, в этот миг, кажется, что возможно все. Можно посмотреть на пределы собственной жизни и понять, что они на самом деле — ничто. В этот миг, когда время останавливается, кажется, будто можно отважиться на все, что угодно, совершить это и вернуться к себе, и обнаружить, что мир не изменился, и все осталось таким же, каким ты покинул его мгновением раньше. И тогда понимаешь, что… — Он опять замолчал, тщательно подбирая слова, — когда ты понимаешь, что все возможно, внезапно все становится ненужным.

— Но… вы делаете что-нибудь по-настоящему? — спросила я. — Э… в смысле, молитесь?

— Я? Ну… — медленно произнес он, — я сижу и смотрю на Господа. — Красивые губы растянулись в широкой улыбке. — А Он смотрит на меня.

Когда я вернулась в комнату Джейми, он сидел, и даже рискнул совершить короткое путешествие к холлу и обратно, опираясь на мое плечо.

Но это усилие заставило его побледнеть и покрыться потом, и он без споров лег в кровать, когда я отвернула одеяло. Я предложила ему супа и молока, но он устало качнул головой.

— Нет аппетита, Сасснек. Если я съем что-нибудь, меня опять вырвет.

Я не стала настаивать, просто убрала суп.

Во время обеда я была более настойчива и сумела убедить его съесть несколько ложек супа. Джейми поел, но не сумел удержать суп в желудке.

— Прости, Сасснек, — сказал он немного погодя. — Я омерзителен.

— Это неважно, Джейми, и ты вовсе не омерзителен. — Я выставила таз за дверь и села рядом с Джейми, убирая упавшие ему на лоб волосы. — Не волнуйся. Просто твой желудок все еще раздражен после морской болезни. Может быть, я накормила тебя слишком рано. Отдохни, и все пройдет.

Джейми закрыл глаза и вздохнул.

— Все будет хорошо, — отозвался он равнодушно. — Что ты сегодня делала, Сасснек?

Он определенно чувствовал себя плохо и был очень беспокойным, но немного расслабился, когда я рассказала о своих открытиях: библиотека, часовня, винный пресс и сад с травами, где я, наконец, встретила знаменитого брата Эмброуза.

— Он изумителен, — с энтузиазмом воскликнула я. — А, я забыла, ты же его видел.

Брат Эмброуз был высоким — даже выше Джейми — и бледным, как мертвец, с длинным лицом, как у бассет-хаунда. И десять длинных костлявых пальцев, каждый ярко-зеленого цвета.

— По-моему, он может вырастить все, — говорила я. — У него растут все известные травы, и есть теплица, такая крохотная, что он не может в ней выпрямиться, и там растет все, что не может расти в это время года, или в этой части света, или просто не может расти. Я уж не говорю про завезенные издалека пряности и лекарственные травы.

Упоминание о лекарственных травах заставило меня вспомнить предыдущую ночь, и я выглянула в окно. Зимние сумерки наступают рано, и было уже почти совсем темно, фонари, с которыми монахи ходят в конюшню и выполняют работы на улице, мелькали во дворе, когда те шли по свои делам.

— Становится темно. Как ты думаешь, ты сможешь заснуть сам? У брата Эмброуза есть кое-что, это может помочь.

Глаза Джейми потемнели от усталости.

— Нет, Сасснек. Я ничего этого не хочу. Если я усну… нет, наверное, я немного почитаю.

Ансельм принес ему из библиотеки подборку философских и исторических трудов, а также рукописную копию Тацита. Все это лежало на столе.

— Ты должен поспать, Джейми, — ласково сказала я, глядя на него. Он уже открыл книгу, пристроил ее на подушке, но смотрел поверх нее на стену.

— Я не сказал тебе, что мне приснилось, — внезапно произнес он.

— Ты сказал, тебе приснилось, что тебя порют. — Мне не понравилось выражение его лица. Бледное под синяками, оно блестело от пота.

— Это верно. Я посмотрел вверх и увидел веревки, врезавшиеся мне в запястья. Кисти рук уже почернели, и веревки скребли по костям, когда я шевелился. Лицо было вжато в столб. Потом я почувствовал, что на концах плетей появились свинцовые гирьки, и они врезались мне в плечи, рассекая плоть. Плети ударяли и ударяли, хотя все давно должно было прекратиться, и я понял, что он не собирается останавливаться. Они вырывали из меня кусочки плоти. Кровь… моя кровь струилась по бокам и по спине, впитываясь в килт. Я очень замерз. Потом я снова посмотрел вверх и увидел, что плоть с моих рук отвалилась, и я скребу дерево костями, в нем оставляя глубокие царапины. Кости обнажились, и теперь только веревки удерживали их, чтобы они не рассыпались. Думаю, тут я и начал кричать. Я слышал странный скребущий звук, когда он ударял меня, и наконец понял, что это такое. Он содрал с костей всю плоть, и свинцовые гирьки на кнуте скребли по костям. И я понял, что умер, но это ничего не значило. Он будет бить, и бить, и бить, и это никогда не кончится, он будет продолжать, пока я не рассыплюсь на части здесь, у столба, и это никогда не кончится, и…

Я дернулась, чтобы обнять его и заставить замолчать, но он уже смолк, вцепившись в книгу здоровой рукой. Зубы его глубоко впились в нижнюю губу.

— Джейми, сегодня ночью я останусь с тобой, — сказала я. — Я могу положить тюфяк на пол.

— Нет. — Несмотря на слабость, он по-прежнему оставался непробиваемо упрямым. — Лучше одному. Я пока не хочу спать. Иди поужинай, Сасснек. Я… я просто немного почитаю. — И склонил голову над страницей. Минуту беспомощно посмотрев на него, я повиновалась и ушла.

Шли дни, я все больше и больше тревожилась о Джейми. Тошнота не проходила. Он почти ничего не ел, а то, что ел, редко задерживалось в нем. Он бледнел и становился все более апатичным, не проявляя ни к чему интереса. Он много спал днем и почти не спал ночью, но как бы он ни боялся своих снов, не позволял мне ночевать в его комнате, чтобы его бодрствование не мешало отдыхать мне.

Не желая трястись над ним, даже если бы он мне и позволил, я проводила много времен в садике с травами и в сушильне с братом Эмброузом, или просто бродила по монастырским землям, беседуя с отцом Ансельмом. Он пользовался этой возможностью, ненавязчиво обучая меня катехизису и объясняя основы католичества, хотя я то и дело уверяла его в своем агностицизме.

— Ma chere, — сказал он, наконец, — вы помните условия, необходимые для совершения греха, о которых я говорил вам вчера?

Каковы бы ни были мои моральные недостатки, с памятью все было в полном порядке.

— Во-первых, это дурной поступок, во-вторых, ты даешь на его совершение полное согласие, — отрапортовала я.

— Ты даешь на него полное согласие, — повторил он. — Но это, mа chere, так же и условие, чтобы на тебя снизошла благодать.

Мы стояли, прислонившись к стене монастырского свинарника, и смотрели на больших коричневых кабанов, сбившихся в кучку под нежарким зимним солнцем. Ансельм повернул голову и уткнулся лбом в скрещенные на стене руки.

— Не понимаю, как это может быть, — заспорила я. — Уж наверное благодать — это то, что у тебя есть или отсутствует. Я хочу сказать… — тут я замялась, не желая показаться грубой, — для вас то, что лежит на алтаре в часовне — это Бог. А для меня это просто кусок хлеба, и не имеет значения, насколько прекрасно то, в чем он лежит.

Он нетерпеливо вздохнул, выпрямился и потянулся.

— Когда я шел на ночное бдение, то заметил, что ваш муж плохо спит, — сказал он. — И, соответственно, вы тоже. Поскольку вы все равно не спите, я приглашаю вас присоединиться сегодня ночью ко мне, на этот час в часовне.

Я прищурилась.

— Зачем?

Он пожал плечами.

— А почему нет?

Мне было нетрудно проснуться для встречи с Ансельмом, в основном потому, что я и не засыпала. Джейми тоже. Когда бы я ни высунула голову в коридор, из полуоткрытой двери в его комнату мерцал свет, и я слышала шелест переворачиваемых страниц и недовольное ворчание — он менял положение.

Поскольку отдыхать я была не в состоянии, то и раздеваться не стала, поэтому, когда стук в дверь возвестил о появлении Ансельма, я была готова.

В монастыре стояла тишина, очень похожая на ночную тишину в любом крупном заведении. Быстрое биение пульса дневных дел успокоилось, но биение сердца не останавливалось: оно сделалось неспешным, тихим, но никогда не заканчивалось. Всегда кто-то бодрствует — тихо проходит по холлу, охраняет, поддерживает жизнь. Настала и моя очередь охранять.

В часовне было темно, горела только красная лампада и несколько белых восковых свечей. Их пламя ровно поднималось вверх перед укрытыми тенями усыпальницами святых. Я последовала за Ансельмом по короткому центральному проходу. Он преклонил колена. Худощавый брат Бартоломей тоже стоял на коленях впереди, опустив голову. Он не обернулся на наши легкие шаги, так и стоял, склонившись.

Сами Святые Дары были скрыты в великолепии своего вместилища. Огромная монстранция[1] в виде золотого солнца с лучами высотой в фут, невозмутимо покоилась на алтаре, охраняя скромный кусок хлеба, лежащий в ней.

Чувствуя себя довольно неловко, я села туда, куда показал Ансельм, и услышала за спиной, как слегка затрещало сиденье — Ансельм тоже садился.

— И что я должна делать? — спросила я, понижая голос из уважения к ночи и тишине.

— Ничего, mа chere, — бесхитростно ответил он. — Просто быть здесь.

И вот я сидела, прислушиваясь к собственному дыханию и тихим звукам этого молчаливого места, тем почти неразличимым звукам, которые обычно скрываются среди дневных шумов. Осел камень, треснуло дерево. Шипит огонь в лампаде. Прошелестел какой-то мелкий зверек, забредший их своего дома в храм величия.

Надо отдать должное Ансельму, это было умиротворяющее место. Несмотря на усталость и тревогу о Джейми, я чувствовала, как расслабляюсь, как напряженное сознание мягко раскручивается, словно пружина в часах. Как ни странно, я совершенно не ощущала сонливости, невзирая на поздний час и напряжение последних дней и недель.

В конце концов, подумала я, что такое дни и недели перед лицом вечности? А это именно вечность для Ансельма и Бартоломея, для Эмброуза, для всех монахов, включая самого грозного настоятеля Александра.

В своем роде мысль оказалась весьма утешительной: если бы у человека было впереди все время мира, деяния настоящего момента стали бы не такими уж и важными. Возможно, я поняла, как можно немного отступить в сторону и найти отдохновение в размышлениях о бесконечности Бытия, что бы ты себе ни думал о его природе.

Красный огонек в лампаде горел ровно, отражаясь в гладком золоте. Языки пламени белых свечей, стоявших перед статуями святого Жиля и Пресвятой Девы иногда метались и вспыхивали, если фитили натыкались на небольшое препятствие вроде попавшего в них воска или влаги.

Но красная лампада горела безмятежно, и казалось, что ничто не может всколыхнуть ее пламя.

А если это вечность или хотя представление о ней, то Ансельм, возможно, прав: сейчас возможно все. А любовь? — задумалась я.

Я любила Фрэнка, и сейчас люблю. И люблю Джейми, больше собственной жизни. Но, связанная границами времени и плоти, я не могу удержать обоих. А за этими пределами? Есть ли такое место, где больше не существует времени или оно остановлено?

Ансельм считает, что есть. Место, где все возможно. И ничего не нужно.

Так есть ли там любовь? За пределами плоти и времени — возможна ли любовь? Нужна ли она?

Голос моих мыслей как будто принадлежал дяде Лэмбу. Моей семье, тому, что я знала о любви, когда была ребенком. Человеку, который никогда не говорил мне о своей любви, и в этом не было нужды, потому что я знала, что он любит меня, так же твердо, как знала, что живу. Потому что там, где есть любовь, слова не нужны. Любовь — это все. Она не умирает. И ее достаточно.

Время шло, но я не осознавала этого и вздрогнула, когда передо мной внезапно возник Ансельм, вышедший из маленькой дверцы около алтаря. Но ведь он сидел у меня за спиной? Я обернулась и увидела у задних рядов коленопреклоненного юного монаха, чьего имени не знала Ансельм низко поклонился перед алтарем и поманил меня к выходу.

— Вы уходили? — спросила я, когда мы вышли из часовни. — Но мне казалось, что вы не должны были оставлять… э-э… Святые Дары в одиночестве?

Он невозмутимо улыбнулся.

— Я этого и не сделал, mа chere. Там были вы.

Я подавила желание немедленно начать доказывать, что я не в счет. В конце концов, подумала я, не существует никакого Квалифицированного Официального Поклоняющегося. Нужно только быть человеком, а мне казалось, что я все еще человек, хотя иногда в этом и сомневалась.

Свеча у Джейми еще горела, когда мы шли мимо его двери, и я услышала шелест страниц. Мне хотелось остановиться, но Ансельм пошел дальше и остановился только у двери моей комнаты. Я задержалась, чтобы пожелать ему спокойной ночи и поблагодарить за то, что он взял меня в часовню.

— Это было… успокаивающе, — попыталась я подыскать правильное слово.

Он кивнул, глядя на меня.

— Oui, madame. Так и есть. — Я повернулась к двери, и тут он произнес: — Я сказал вам, что Святые Дары не остались в одиночестве, потому что там были вы. А что насчет вас, mа chere? Вы были в одиночестве?

Я замерла и какое-то время смотрела на него, прежде чем ответить.

— Нет, — сказала я. — Не была.

Глава 39

Умилостивление, что выкупит душу человека

Поутру я, как обычно, пошла проверить, как там Джейми, в надежде, что он хоть немного позавтракал. Но перед его комнатой из ниши в стене вышел Муртаг, перекрыв мне дорогу.

— В чем дело? — резко спросила я. — Что случилось?

Сердце мое сильно заколотилось, а ладони внезапно вспотели.

Должно быть, то, что я впала в панику, было очень заметно, потому что Муртаг затряс головой.

— Нет, с ним все хорошо. — Он пожал плечами. — Ну, не хуже, чем обычно. — Подхватил меня под руку и повел назад по коридору. С мгновенным потрясением я сообразила, что Муртаг впервые сознательно прикоснулся ко мне, и его рука на моей была легкой и сильной, как крыло пеликана.

— Так что с ним случилось? — требовательно воскликнула я. Непроницаемое лицо маленького человечка, как всегда, ничего не выражало, но в уголках глаз собрались морщинки.

— Он не хочет тебя видеть, — ответил он. Я резко остановилась и вырвала свою руку.

— Почему?

Муртаг замялся, словно подбирая нужные слова.

— Ну… просто… он решил, что тебе лучше оставить его здесь и вернуться в Шотландию. Он…

Больше я ничего не услышала, потому что грубо оттолкнула его и бросилась бежать.

Тяжелая дверь закрылась за мной с приглушенным стуком. Джейми дремал, лежа на животе. Он был в короткой ночной рубашке послушника, не прикрыт одеялом. Жаровня в углу уютно согревала комнату, хотя слегка дымила.

Когда я прикоснулась к нему, он отчаянно дернулся. Глаза, еще подернутые дремотой, глубоко запали, а лицо оставалось во власти сновидений. Я взяла его руку своими, но он выдернул ее и с выражением отчаяния закрыл глаза и зарылся лицом в подушку.

Стараясь не показывать своего беспокойства, я подтянула табурет и села у изголовья.

— Я не буду касаться тебя, — произнесла я, — но ты должен со мной поговорить.

Джейми несколько минут лежал неподвижно, ссутулив плечи, словно защищаясь от меня. Наконец он вздохнул и сел, медленно и мучительно, опустив ноги с кровати.

— Ага, — бесцветно произнес он, не глядя на меня. — Ага, думаю, что должен. Я должен был сделать это давно, но все трусил, надеялся, что обойдется. — В голосе звучала горечь, он не поднимал голову, зажав руки между коленями. — Я никогда не считал себя трусом, а все-таки я трус. Должен был заставить Рэндалла убить себя, но не сделал этого. У меня не оставалось причин, чтобы жить, но не хватило мужества умереть. — Голос его упал, он говорил теперь так тихо, что я едва различала слова. — И я знал, что должен увидеть тебя в последний раз… чтобы сказать тебе… но… Клэр, любовь моя… о, любимая.

Джейми взял подушку и прижал к себе, словно для защиты, как замену того утешения, что он не мог найти во мне. Он прижался к подушке лбом, будто собираясь с силами.

— Когда ты покинула меня там, в Вентворте, Клэр, — тихо начал он, не поднимая головы, — я прислушивался к твоим шагам, уходящим все дальше, и говорил себе: я буду думать о ней. Я буду вспоминать ее — ее кожу, запах ее волос, прикосновение ее губ к моим. Я буду думать о ней до тех пор, пока эта дверь снова не откроется. Я буду думать о ней и завтра, когда буду стоять на виселице, и она придаст мне мужества. А между тем мигом, когда эта дверь откроется и тем, когда я покину это место, чтобы умереть, — крупные руки сжались и снова расслабились, — я вообще ни о чем не буду думать, — почти беззвучно закончил он.

В той маленькой подвальной комнате Джейми закрыл глаза и стал ждать.

Пока он сидел смирно, боль была не такой ужасной, но он понимал, что скоро она усилится. Он боялся боли, но все же знал ее и раньше.

Он знал, что это такое, знал, как откликается на нее, и был готов терпеть, надеясь только, что она не слишком быстро исчерпает его силы.

Перспектива физического насилия тоже стала теперь лишь вопросом отвращения, а отчаяние — его собственным способом анестезии.

В комнате не было окон, и он не знал, сколько прошло времени. Когда его притащили в подвал, было позднее утро, но полагаться на свое чувство времени Джейми не мог. Сколько еще часов осталось до рассвета? Шесть, восемь, десять? До конца всего. С мрачным юмором он подумал, что Рэндалл оказывает ему одну любезность — он будет приветствовать смерть.

Когда дверь распахнулась, он поднял голову — что? Там стоял просто человек, худощавого сложения, привлекательный, в порванной льняной рубашке, с взъерошенными волосами. Он прислонился к двери, наблюдая за Джейми.

Потом Рэндалл молча пересек комнату и встал рядом с ним. Он положил руку Джейми на шею, наклонился и освободил прибитую руку, резко выдернув гвоздь, и Джейми едва не потерял сознание. Поставил перед ним стакан бренди, твердой рукой поднял ему голову и помог выпить.

— Потом он поднял мне лицо обеими руками и слизнул капли бренди с моих губ. Я хотел отпрянуть, но я дал слово, поэтому сидел неподвижно.

Рэндалл подержал голову Джейми, испытующе вглядываясь ему в глаза, потом отпустил его и сел на стол.

— Он долго сидел так, ничего не говоря, просто покачивал ногой. Я понятия не имел, чего он хочет, и не собирался угадывать. Я устал, меня немного тошнило от боли в руке. Поэтому я просто опустил голову на руки и отвернулся. — Он тяжело вздохнул. — Через какое-то время я ощутил его руку на голове, но даже не шевельнулся. Он начал гладить меня по волосам, очень нежно, все снова и снова. Больше не было никаких звуков, только его хриплое дыхание и потрескивание огня в жаровне, и думаю-думаю, я ненадолго заснул.

Когда Джейми проснулся, Рэндалл стоял перед ним.

— Чувствуешь себя немного лучше? — спросил Рэндалл легким, любезным тоном.

Джейми молча кивнул и встал. Рэндалл раздел его, стараясь не задеть раненую руку, и отвел к кровати.

— Я дал слово не сопротивляться, но я не собирался ему помогать, поэтому просто стоял, как деревянный. Я думал — пусть он делает, что хочет, но я в этом участвовать не буду… я просто отстранюсь от этого, по крайней мере, в уме.

Тогда Рэндалл улыбнулся и дернул Джейми за правую руку, достаточно сильно, чтобы он упал на кровать. От приступа боли голова закружилась, и его затошнило. Рэндалл встал перед ним на колени и за несколько сокрушительных минут объяснил ему, что отстраниться — это иллюзия.

— Когда он поднялся, то взял нож и провел им мне поперек груди. Порез был неглубоким, но кровь пошла. Он немного посмотрел мне в лицо, потом протянул палец и обмакнул его в кровь. — Голос Джейми стал неровным, он запинался и спотыкался. — Он слизал мою кровь языком, как к-кот, который умывается. Потом снова улыбнулся — очень по-доброму — и склонил голову к моей груди. Я не был связан, но не мог шевельнуться. Я просто… сидел там, пока он языком… это даже не было больно, но очень… странно. Потом он встал и тщательно вытерся полотенцем.

Я смотрела на руку Джейми. Он отвернулся, но рука служила превосходным индикатором чувств. Рассказывая дальше, он судорожно вцепился в край кровати.

— Он… сказал мне… что я восхитительно вкусный. Порез к этому времени перестал кровоточить, но он взял полотенце и потер его, чтобы рана опять открылась.

Костяшки на вцепившейся в кровать руке походили на наросты на бескровной кости.

— Он расстегнул штаны и размазал на себе кровь и сказал, что теперь моя очередь.

Потом Рэндалл подержал Джейми голову, пока его рвало, нежно вытер ему лицо мокрым полотенцем и дал еще бренди, чтобы прополоскать рот.

И так, то нежностью, то злобой, мало-помалу, пользуясь болью, как оружием, он разрушил все барьеры сознания и тела.

Я хотела остановить Джейми, сказать, что ему не нужно продолжать, что он не должен продолжать, но вместо этого сильно прикусила губу, чтобы не выронить слово, и крепко стиснула руки, чтобы удержаться и не прикоснуться к нему.

Он рассказал мне все. Медленные и осознанные удары кнутом вперемешку с поцелуями. Шокирующую боль от ожогов, призванную вырвать его из бессознательного состояния, к которому Джейми так отчаянно стремился, и дальнейшие унижения. Он рассказал мне все, колеблясь, иногда со слезами; гораздо больше, чем я могла выслушать, но я слушала его и молчала, как исповедник. Он иногда вскидывал на меня быстрый взгляд и тут же отводил глаза.

— Я бы выдержал боль, неважно, насколько сильную. Я ожидал, что меня… используют, и думал, что могу выдержать и это. Но я не смог… я… он…

Я свирепо впилась ногтями в ладонь, пытаясь не нарушить молчания.

Джейми беззвучно задрожал, потом снова заговорил, хриплым, но безнадежно твердым голосом.

— Он не просто причинял мне боль или использовал меня. Он занимался со мной любовью, Клэр. Он причинял мне боль — ужасную боль — пока делал это, но это был акт любви. И он заставил меня отвечать ему — будь проклята его душа! Он делал так, что у меня вставал! — Его рука сжалась в кулак и с такой бессильной яростью ударила по спинке, что затряслась вся кровать.

— В… в первый раз он был ужасно осторожен. Он воспользовался маслом и долго размазывал его по мне, прикасаясь ко мне… везде. И я не мог сделать так, чтобы не возбудиться от его прикосновений, как не мог остановить кровь, когда он порезал меня.

Теперь голос Джейми звучал устало и безысходно. Он замолчал и в первый раз с того мига, как я вошла в комнату, посмотрел мне прямо в лицо.

— Клэр, я не хотел думать о тебе. Это было непереносимо — находиться там, нагим, и… вот так… и вспоминать, как я любил тебя. Это походило на богохульство. Я хотел стереть тебя из памяти и просто… существовать, так долго, как придется. Но он не позволил мне и этого. — Его щеки влажно поблескивали, но он не плакал.

— Он говорил. Все это время он разговаривал со мной. Иногда угрозами, иногда о любви, но чаще всего — о тебе.

— Обо мне? — После такого долгого молчания из моего горла вырвалось какое-то карканье.

Джейми кивнул и снова уставился в подушку.

— Ага. Знаешь, он ужасно ревновал к тебе.

— Нет. Нет, я не знала этого.

Джейми снова кивнул.

— О да. Он спрашивал меня — трогал и спрашивал: а она делает так? Может твоя женщина в-возбудить тебя так сильно? — Голос Джейми задрожал. — Я ему не отвечал — не мог. И тогда он стал спрашивать: что, по-моему, ты бы почувствовала, если бы увидела… увидела меня… — Он сильно закусил губу, не в состоянии продолжать.

— Он делал больно, потом прекращал и любил меня, пока у меня не начинал вставать… и тогда он делал очень больно и в самый разгар этой боли брал меня. И все время говорил о тебе, и ты постоянно была у меня перед глазами. Я боролся, мысленно… Я пытался отстраняться от него, пытался отделить сознание от тела, но боль прорывалась насквозь, снова и снова, ломала все барьеры, которые я возводил. Я пытался, Клэр… Господи, я так старался, но…

Он уронил голову в ладони, впившись пальцами в виски, и отрывисто произнес:

— Теперь я знаю, почему юный Элик Макгрегор повесился. Я бы сделал то же самое, не знай я, что это смертный грех. Пусть он проклял меня при жизни, на небесах ему этого не добиться.

Наступила тишина. Джейми пытался взять себя в руки. Я машинально отметила, что подушка у него на коленях вся во влажных пятнах, и хотела встать и поменять ее. Джейми медленно покачал головой, все еще глядя себе на ноги.

— Теперь… теперь все связано в один узел. Я не могу думать о тебе, Клэр, даже о том, чтобы поцеловать тебя или взять за руку, без чувства, что страх, боль и тошнота тут же вернутся. Я лежу здесь и чувствую, что умру без твоего прикосновения, но когда ты прикасаешься ко мне, я чувствую, что сейчас меня вырвет от стыда и отвращения к самому себе. Я теперь не могу даже видеть тебя без…

Он уткнулся лбом в узловатые кулаки, сильно вдавив костяшки пальцев в глазницы. Напрягшиеся сухожилия на шее были резко очерчены, а голос звучал приглушенно.

— Клэр, я хочу, чтоб ты оставила меня. Возвращайся в Шотландию, в Крэйг на Дун. Возвращайся к себе домой, к своему… мужу. Муртаг отвезет тебя. Я ему рассказал. — Он снова замолчал. Я не шевелилась.

Джейми с отчаянной отвагой вскинул голову и бесхитростно произнес:

— Я буду любить тебя столько, сколько буду жив, но я больше не могу быть твоим мужем. А ничем меньшим я для тебя быть не желаю. — Его лицо исказилось. — Клэр, я так сильно хочу тебя, что каждая косточка дрожит, но — да поможет мне Господь — я боюсь прикоснуться к тебе!

Я встала и хотела подойти к нему, но он остановил меня резким взмахом. Он скорчился, лицо исказилось от внутренней борьбы, а голос был напряженным и задыхающимся.

— Клэр… пожалуйста. Пожалуйста, уходи. Меня сейчас очень сильно вырвет, и я не хочу, чтобы ты это видела. Пожалуйста.

Я слышала мольбу в его голосе и понимала, что должна избавить его хотя бы от этого унижения. Я встала и впервые в моей профессиональной жизни предоставила больного человека самому себе, оставила его, беспомощного, одного.

Я вышла из комнаты Джейми и, оцепенев, прислонилась к белой каменной стене, охлаждая горевшие щеки и не обращая внимания на взгляды Муртага и брата Вильяма. Да поможет мне Господь, сказал он. Да поможет мне Господь, я боюсь прикоснуться к тебе. Я выпрямилась. Ну, а почему бы и нет? Все равно больше никого нет.

В тот час, когда время начинает замедляться, я преклонила колена в проходе часовни святого Жиля. Ансельм был там, он сидел, выпрямив изящные плечи, но больше никого не было. Он не шевельнулся и не оглянулся. Живое тепло часовни обволокло меня.

Я немного постояла на коленях, вживаясь в спокойную тьму и чувствуя, как лихорадочные мысли покидают сознание.

Только когда сердце начало биться в неспешном ритме ночи, я скользнула на скамью в заднем ряду. Я чувствовала себя скованно: мне не хватало знания установленного порядка и ритуалов, тех литургических условностей, которые облегчали братьям погружение в священный разговор.

Я не знала, как начать. Наконец я напрямую произнесла про себя: мне нужна помощь. Пожалуйста.

И снова позволила волнам безмолвия захлестнуть себя, окутать себя, как складками плаща, такого уютного и согревающего. И вот я ждала, как говорил Ансельм, и минуты незаметно текли прочь.

В часовне стоял маленький столик, покрытый льняной скатертью, а на нем чаша со святой водой, Библия и несколько духовных книг. Для тех поклоняющихся, кто не выдерживает тишины, подумала я.

Мне тоже сделалось не по себе, я встала и взяла в руки Библию.

Вряд ли я первый человек, который обращается к Библии в минуту смятения.

Свечи давали достаточно света для чтения, я осторожно перелистывала тонкие страницы, и, прищурившись, вглядывалась в черные строчки.

— …и Он наказал их мучительными наростами. — Наверняка мучительными, подумала я. Что это за чертовщина такая — наросты? Лучше посмотреть Псалтирь.

— Я же червь, а не человек… Я пролился, как вода; все кости мои рассыпались; сердце мое сделалось, как воск, растаяло посреди внутренности моей. — Что ж, весьма квалифицированный диагноз, нетерпеливо подумала я. Но существует ли способ лечения?

— Но ты, Господи, не удаляйся от меня; сила моя, поспеши на помощь мне! Избавь от меча душу мою и от псов одинокую мою. — Хм-м.

Я обратилась к Книге Иова, любимой книге Джейми. Уж если кто-то и в состоянии дать полезный совет…

— Но плоть его на нем болит и душа его в нем страдает. — Ммм, это верно, подумала я и перевернула страницу.

— …он вразумляется болезнию на ложе своем и жестокою болью во всех костях своих… Плоть на нем пропадает так, что ее не видно, и выказываются кости его, которых не было видно. — В точку, подумала я. Что дальше?

— И душа его приближается к могиле, и жизнь его — к смерти. — Не очень утешительно, но следующая немного вдохновляет. — Если у него есть Ангел-наставник, один из тысячи, чтобы показать человеку прямый путь его, Бог умилосердится над ним и скажет: «освободи его от могилы; Я нашел умилостивление». Тогда тело его сделается свежее, нежели в молодости; он возвратится к дням юности своей. — Так что же это за умилостивление, которое может выкупить душу человека и освободить моего ненаглядного от власти псов?

Я закрыла книгу и глаза. Все слова перепутались, смешиваясь с настоятельной необходимостью получить помощь.

Всесокрушающая боль охватила меня, когда я вслух произнесла имя Джейми. И все же где-то внутри возникло умиротворение и слегка спало напряжение, когда я сказала, и повторила снова и снова:

— Господи, в руки Твои предаю я душу раба Твоего Джейми.

Возникла мысль, что, возможно, для Джейми будет лучше умереть. Он сам сказал, что хочет умереть. Я точно знала — если я покину его, как он хочет, он скоро погибнет: вследствие пыток и болезни, или его повесят, или в битве. И не было никаких сомнений, что он тоже это понимает.

Сделать так, как он просил? Да будь я проклята, если соглашусь, сказала я себе. Будь я проклята, свирепо повторила я солнцу на алтаре, и вновь открыла книгу.

Прошло какое-то время, пока я осознала, что моя мольба перестала быть монологом. По правде сказать, я поняла это только тогда, когда ответила на вопрос. Только я не помнила, чтобы мне его задавали.

В оцепенении бессонного страдания меня о чем-то спросили, я не знала точно, о чем именно, но ответила, не задумываясь:

— Да, сделаю.

Все мысли испарились. Я вслушалась в звенящую тишину и уже осторожнее беззвучно повторила:

— Да. Да, сделаю, — и мельком подумала: условия греха таковы… он совершается с твоего полного согласия… таковы же и условия благодати, — эхом откликнулся тихий голос Ансельма.

У меня возникло ощущение, что мне в руки положили небольшой невидимый предмет. Драгоценный, как опал, гладкий, как нефрит, тяжелый, как речная галька, более хрупкий, чем птичье яйцо. Безгранично спокойный, живой, как основа Сотворения мира. Не дар, но доверие. Чтобы неистово лелеять и мягко охранять. Слова возникали сами и растворялись под сводчатыми тенями потолка.

И я преклонила колена перед Духом и покинула часовню; в бесконечности момента, когда время останавливается, я ни на миг не сомневалась в том, что получила ответ, хотя еще не понимала, что именно мне ответили. Я только знала, что в руках у меня — человеческая душа. Моя или чья-то еще, я не знала.

Утром время потекло, как обычно. Я проснулась и увидела перед собой одного из братьев, который сообщил мне, что Джейми горит в лихорадке, и это совсем не походило на ответ на мои молитвы.

— И давно? — спросила я, привычно прикладывая руку ко лбу и к спине, заглядывая подмышку и в пах. Нет и следа облегчающей испарины — сухая натянутая кожа, иссушающий жар.

Он был в сознании, но глаза затуманились. Источник лихорадки очевиден: искалеченная правая рука распухла, от влажных повязок пахнет гноем. На запястье — зловещие красные пятна. Проклятая инфекция, подумала я. Отвратительное гнойное заражение крови, опасное для жизни воспаление.

— Я зашел к нему после заутрени, и он уже был таким, — ответил монах. — Я дал ему воды, но его начало рвать сразу после рассвета.

— Следовало сразу позвать меня, — сказала я. — Ну, неважно. Принесите мне горячей воды, листьев малины, и позовите брата Эмброуза Как можно быстрее.

Он ушел, пообещав, что принесет мне и завтрак, но я отмахнулась, протягивая руку к оловянному кувшину с водой.

К тому времени, как пришел брат Эмброуз, я попыталась напоить Джейми водой, но его сильно вырвало, поэтому теперь я мочила водой простыни и обтирала пылающую кожу.

Одновременно я поместила воспаленную руку в воду настолько горячую, насколько было возможно, чтобы не нанести ожога. Поскольку ни пенициллина, ни сульфамидных препаратов у меня не было, единственным средством борьбы с бактериальной инфекцией оставалось тепло. Тело пациента помогало мне в этом высокой температурой, но температура тоже представляла собой серьезную опасность, изнуряя мышцы и разрушая клетки головного мозга. Фокус состоял в том, чтобы применять местное тепло, уничтожая инфекцию, но обеспечивая, однако, тело достаточной прохладой, чтобы предотвратить разрушения, и влагой, чтобы оно могло поддерживать свои функции. Чертовски сложная тройная балансировка, уныло подумала я.

Больше не имели значения ни душевное состояние Джейми, ни его физические неудобства Я просто боролась, поддерживая в нем жизнь, до тех пор, пока инфекция и лихорадка не пройдут — все остальное сейчас неважно.

К вечеру второго дня у него начались галлюцинации. Мы привязали его к кровати мягкими тряпками, чтобы он не упал на пол. В конце концов в качестве отчаянной меры я отправила одного из братьев во двор, за корзинкой снега. Мы обложили им Джейми, чтобы снизить жар. Это вызвало неистовый приступ дрожи, после которого Джейми совершенно обессилел, но температура на некоторое время действительно упала.

К несчастью, это лечение пришлось повторять каждый час. На закате комната походила на болото: на полу стояли лужи растаявшего снега, мокрые простыни заменяли кочки, а пар, поднимавшийся от жаровни в углу, струился, как болотный газ. Мы с братом Эмброузом тоже промокли насквозь, вспотели, но мерзли в талой воде, и уже были близки к изнеможению, несмотря на помощь Ансельма и других братьев. Мы перепробовали все жаропонижающие: лопух, чертополох, клюкву и тысячелистник, но все напрасно. Отвар ивовой коры, который мог бы помочь за счет большого содержания в нем салициловой кислоты, нельзя было давать в слишком больших количествах.

В редкие моменты просветления Джейми умолял меня позволить ему умереть.

Я отвечала грубо, так же, как и в предыдущую ночь:

«Да будь я проклята, если позволю», и продолжала делать то, что делала.

Когда солнце село, в коридоре послышались шаги. Дверь открылась, и в комнату вошел аббат, дядя Джейми. Его сопровождал отец Ансельм и еще трое монахов, один из которых нес небольшую кедровую шкатулку. Аббат подошел и коротко благословил меня, а потом взял меня за руку.

— Мы хотим помазать его, — произнес он низким добрым голосом. — Не пугайтесь.

И повернулся к кровати, а я диким взглядом уставилась на Ансельма.

— Таинство Последнего Помазания, — пояснил он, придвигаясь ближе ко мне, чтобы не потревожить монахов, сгрудившихся у постели.

— Последнее Помазание! Но ведь это только для умирающих!

— Ш-ш-ш. — Он отвел меня от кровати. — Правильнее называть это помазанием болящих, но на деле его обычно приберегают для тех, кому грозит опасность умереть.

Монахи осторожно повернули Джейми на спину и устроили так, чтобы как можно меньше травмировать израненные плечи.

— Цель этого таинства двойная, — продолжал Ансельм, бормоча мне прямо в ухо. — Во-первых, это таинство исцеления. Мы молимся, чтобы страдающий исцелился, если на то будет Господня воля. Елей — освященное масло — считается символом жизни и здоровья.

— А вторая цель? — спросила я, уже зная ответ. Ансельм кивнул.

— Если Господь не пожелает, чтобы страдающий исцелился, Он дает полное отпущение грехов, и мы предаем его в руки Господа, чтобы душа в мире рассталась с телом. — Он увидел, что я собралась спорить, и предупреждающе положил мне руку на плечо. — Это последние ритуалы Церкви. Он имеет право на них и на мир, который они несут с собой.

Приготовления завершились. Джейми лежал на спине, его чресла были целомудренно прикрыты тканью, в изголовье и в ногах кровати горели свечи, неприятно напомнившие мне могильные огни. Отец Александр сидел у кровати, рядом с ним один из монахов держал поднос с дароносицей и двумя маленькими серебряными бутылочками: со святой водой и елеем. Через обе руки он перекинул белую ткань.

Как чертов виночерпий, злобно подумала я. Вся эта процедура страшно раздражала меня.

Обряд проводился на латыни, негромкое ответное бормотание монахов успокаивало слух, хотя я не понимала слов.

Ансельм шептал мне на ухо, что означали отдельные части службы; другие были самоочевидны. В какой-то момент аббат сделал знак Эмброузу, тот шагнул вперед и поднес к носу Джейми небольшую бутылочку. Должно быть, в ней находился нашатырный спирт или другой стимулятор, потому что Джейми дернулся и резко повернул голову в сторону, не открывая глаз.

— Зачем они пытаются привести его в сознание? — шепнула я.

— Если возможно, человек должен быть в сознании, чтобы согласиться с утверждением, что он сожалеет о своих грехах. Кроме того, если он будет в состоянии проглотить, настоятель даст ему Святое Причастие.

Отец Александр тихонько потрепал Джейми по щеке, и, продолжая ласково разговаривать с ним, повернул его голову к бутылочке. Он перешел с латыни на шотландский, свой родной язык, и голос его звучал нежно.

— Джейми! Джейми, сынок! Это я, Элик, сынок. Я здесь, с тобой. Очнись, пожалуйста, совсем ненадолго. Я отпущу тебе грехи, а потом дам Святое Причастие Господа нашего. Сделай маленький глоток, чтобы ответить мне, когда будет нужно.

Монах по имени Полидор поднес к губам Джейми кубок, осторожно вливая ему в рот по капле воды. Глаза Джейми открылись, вялые от жара, но достаточно живые.

Аббат продолжал задавать вопросы по-английски, но так тихо, что я едва слышала их.

— Ты отрекаешься от сатаны и его деяний? Ты веришь в Воскресение Господа нашего Иисуса Христа? — и так далее. На каждый вопрос Джейми хриплым шепотом отвечал:

— Ага.

Причастившись, он вздохнул, лег на спину и снова закрыл глаза.

Грудная клетка поднималась и опускалась при каждом вздохе, и я видела обозначившиеся ребра. За время болезни и жара Джейми страшно исхудал. Аббат по очереди брал пузырьки со святой водой и елеем и осенял Джейми крестом, он помазал его лоб, нос, уши и веки.

Потом он перекрестил с елеем грудь над сердцем, каждую ладонь и каждую ступню. Искалеченную кисть он поднимал с особой осторожностью, слегка смазав рану елеем, и снова положил руку на грудь Джейми, чуть ниже ножевой раны.

Помазание прошло быстро и неизмеримо нежно, легчайшим прикосновением большого пальца аббата. Суеверная магия, произнесла рациональная сторона моего сознания, но я была глубоко тронута любовью, которой светились лица монахов во время молитвы. Джейми еще раз открыл глаза, теперь такие спокойные, и его лицо впервые после того, как мы покинули Лаллиброх, светилось умиротворением.

Церемония завершилась короткой молитвой на латыни. Положив руку на лоб Джейми, отец Александр произнес по-английски:

— Господи, в Твои руки предаем мы душу раба Твоего Джейми. Молим Тебя, исцели его, если такова будет Твоя воля, и укрепи душу его, и преисполни ее благодати, и упокой ее в вечности.

— Аминь, — откликнулись монахи. И я.

Стемнело, и Джейми снова впал в полубессознательное состояние. Его силы истощались, и все, что мы могли — это поднимать его, чтобы он глотнул воды. Губы его потрескались и начали шелушиться, и он больше не мог произнести ни слова, хотя широко открывал глаза, если его грубо потрясти. Нас он больше не узнавал; смотрел неподвижным взглядом, медленно закрывал глаза и со стоном отворачивался.

Я стояла у кровати и смотрела на него, настолько измученная тяжелым днем, что ничего, кроме тупого отчаяния, не чувствовала. Брат Эмброуз ласково прикоснулся ко мне, выводя из состояния отрешенности.

— Вы больше ничего не можете для него сделать, — сказал он, решительно отводя меня в сторону. — Вам необходимо отдохнуть.

— Но… — начала я и замолчала. Он прав, поняла я. Мы сделали все, что могли. Либо лихорадка скоро прекратится сама, либо Джейми умрет. Даже самое сильное тело не может вынести разрушительного действия жара дольше двух дней, а у Джейми осталось слишком мало сил.

— Я останусь с ним, — пообещал Эмброуз. — Идите в постель. Я позову вас, если… — он не договорил, просто махнул рукой в сторону моей комнаты.

Я лежала без сна на кровати и смотрела на балки потолка. Глаза мои были сухими и горячими, горло болело, словно и у меня начинался жар. Может, это и есть ответ на мои молитвы — мы сможем умереть вместе?

В конце концов я встала, взяла со столика у двери кувшин и тяжелый керамический таз, поставила его на пол и аккуратно наполнила водой, так, чтобы она вздулась над краями дрожащим пузырем.

По пути в комнату я заходила в кладовую брата Эмброуза…

Теперь я развернула маленькие пакетики с травами и высыпала содержимое на жаровню. От листьев мирры пошел ароматный дымок, а крошки камфары вспыхнули крохотными голубыми язычками пламени между раскаленными красными углями.

Я поставила свечу позади таза так, чтобы свет отражался в поверхности воды, села перед ним и стала призывать призрак…

В каменном коридоре было холодно и темно, его освещали только тускло мерцающие масляные лампы, через равные промежутки свисающие с потолка. Моя тень протягивалась из-под ног далеко вперед, когда я под ними проходила. Казалось, что она ныряет головой вперед и исчезает в темноте.

Несмотря на холод, я шла босиком и в одной грубой белой ночной рубашке. Под рубашкой меня окутывал небольшой островок тепла, но холод, которым тянуло с каменного пола, полз по ногам.

Я тихо стукнула в тяжелую дверь и отворила ее, не дожидаясь ответа. У кровати Джейми сидел брат Роджер и, склонив голову, читал молитвы и перебирал четки. Деревянные бусины стукнулись друг о друга, когда он поднял голову, но губы еще какое-то время продолжали беззвучно шевелиться — он дочитывал «Аве, Мария».

Монах подошел ко мне и произнес очень тихо, хотя было понятно, что он мог бы и кричать, не боясь потревожить неподвижную фигуру в постели:

— Никаких изменений. Я только что поменял воду в ванночке для руки.

На оловянном чайнике, стоявшем на жаровне, блестели капли воды. Я кивнула и благодарно прикоснулась к его руке. После всех видений последнего часа она оказалась неожиданно плотной и теплой и почему-то успокаивающей.

— Я бы хотела остаться с ним наедине, если вы не против.

— Разумеется. Я пойду в часовню. Или лучше остаться рядом на случай… — Его голос нерешительно замер.

— Нет. — Я постаралась ободряюще улыбнуться. — Идите в часовню. А еще лучше — в постель. Я все равно не могу спать. Останусь с ним до утра Если понадобится помощь, я пошлю за вами.

Еще сомневаясь, монах посмотрел на кровать. Но было очень поздно, а он устал — под добрыми карими глазами лежали круги.

Тяжелая дверь скрипнула, закрываясь, и я осталась наедине с Джейми. Одна, испуганная и очень, очень сомневающаяся в том, что мне предложили сделать.

Я стояла в изножье кровати и смотрела на него. Комната была наполнена тусклым светом от жаровни и двух огромных подсвечников на столе у стены, каждый почти в три фута высотой. Джейми лежал обнаженный. Слабый свет словно подчеркивал запавшие глаза и ввалившиеся щеки. Разноцветный синяк на груди походил на расползающуюся плесень.

Кожа умирающего человека принимает зеленоватый оттенок. Сначала это только налет на скулах, но он постепенно расползается по лицу, по груди по мере того, как воля к жизни ослабевает. Несколько раз я видела, как это смертельное продвижение прекращается, кожа вновь розовеет, и человек оживает. Но чаще… Я энергично встряхнулась и отвернулась.

Я вытащила руку из-под складок рубашки и выложила на стол то, что украдкой вынесла из темной кладовой брата Эмброуза. Флакон с нашатырным спиртом. Пакетик сухой лаванды. Еще один с валерианой. Маленькую металлическую курильницу в форме раскрытого бутона. Два шарика опиума со сладким запахом, вязких от камеди. И нож.

В комнате было душно от дыма жаровни. Единственное окно было завешено гобеленом со сценой казни святого Себастьяна.

Я посмотрела на поднятое кверху лицо святого и пронзенный стрелами торс, в который раз удивившись складу ума человека, выбравшего именно это украшение для комнаты больного.

Тяжелый гобелен из шерсти и плотного шелка пропускал только очень сильный ветер. Я откинула нижний край, и дым потянулся под каменную арку. Холодный, сырой воздух, заструившийся в комнату, действовал освежающе и успокаивал пульсацию в висках, которая началась, когда я смотрела в отражение в воде и вспоминала.

За спиной раздался негромкий стон, Джейми пошевелился на сквозняке. Отлично. Стало быть, он не в глубоком обмороке.

Опустив гобелен на окно, я взяла курильницу, закрепила на острие шарик опиума и подожгла его от восковой свечки. Потом поставила курильницу на столик у изголовья кровати, стараясь не вдыхать опасные испарения.

Времени было не много. Нужно скорее заканчивать приготовления, иначе дым опиума погрузит его в слишком глубокий сон.

Я расшнуровала ночную рубашку и быстро натерла тело лавандой и валерианой. Аромат был приятный, пряный, легко различимый и пробуждающий воспоминания. Аромат, который вызывал у меня в памяти тень человека, пользовавшегося такими духами, и тень человека позади него: тени, пробуждавшие вызывающие смятение воспоминания о сегодняшнем ужасе и прошлой любви. Аромат, который должен напомнить Джейми часы боли и ярости, окутанные его волнами. Я решительно растерла остатки травы между ладонями, уронив на пол благоухающие крупицы.

Глубоко вздохнув, чтобы набраться смелости, я взяла флакон с нашатырным спиртом. Постояла немного у кровати, глядя на исхудавшее, покрытое щетиной лицо. В лучшем случае он проживет еще день; в худшем — несколько часов.

— Ну что ж, проклятый шотландский ублюдок, — мягко сказала я. — Посмотрим, насколько ты на самом деле упрямый.

Вынула его искалеченную руку из воды и отставила миску в сторону.

Я открыла флакон и поднесла его к носу Джейми. Он фыркнул и попытался отвернуться, но глаз не открыл. Я вцепилась в волосы у него на затылке, чтобы не дать ему отвернуться, и снова сунула в лицо флакон. Он медленно покачал головой из стороны в сторону, как разбуженный бык, и слегка приоткрыл глаза.

— Еще не все, Фрэзер, — прошептала я ему в ухо, стараясь подражать четким согласным Рэндалла.

Джейми застонал и свел плечи. Я схватила его за них и грубо встряхнула. Кожа его была настолько горячей, что я едва не отпустила его.

— Очнись, шотландский ублюдок! Я еще не закончил с тобой!

Он начал подниматься на локтях с такой покорностью, что сердце мое едва не разорвалось. Голова качалась из стороны в сторону, потрескавшиеся губы бормотали что-то похожее на «пожалуйста, подождите немного», все снова и снова.

Потеряв силы, он перекатился на бок и снова упал лицом в подушку.

Комната постепенно наполнялась опиумным дымом, у меня начала слегка кружиться голова.

Я стиснула зубы и сунула руку ему между ягодицами, вцепившись в одну из них. Он пронзительно вскрикнул — высокий хриплый звук, откатился в сторону и свернулся в клубок, зажав руки между ног.

Я провела час в своей комнате над отражающей чашей, вызывая воспоминания. Я вспоминала Черного Джека Рэндалла и Фрэнка, его праправнука в шестом поколении. Такие разные мужчины, но так пугающе похожие физически.

Мое сердце разрывалось, когда я вспоминала Фрэнка, его лицо и голос, его манеры, то, как он занимался со мной любовью. Я пыталась стереть его из памяти, сделав выбор в том каменном кольце, но он всегда оставался со мной — туманная фигура в дальних тайниках моей души.

Мне становилось плохо, стоило подумать о том, что я предала его, но в крайних случаях я силой очищала сознание, как учила меня Гейлис — концентрируясь на пламени свечи, вдыхая аромат терпких трав, успокаиваясь… и тогда я могла извлекать его из тени, видеть черты лица, снова ощущать прикосновение руки — и не рыдать.

Но в этом полумраке был еще один мужчина, с такими же руками, с тем же лицом. Вобрав взглядом свет свечи, я и его вывела из тени, я слышала его, смотрела на него, видела сходство и различие, создавала… что? Подобие, маску, впечатление, притворство. Затененное лицо, шепот и любящее прикосновение — вот что я могла создать, чтобы обмануть сознание, погруженное в горячечный бред. И я покинула свою комнату, помолившись за душу ведьмы Гейлис Дункан.

Джейми теперь лежал на спине, иногда корчась от боли в ранах. Неподвижный взгляд не узнавал меня.

Я начала ласкать его таким знакомым способом, проводя по ребрам от грудины к спине, легко, как это делал Фрэнк; сильно нажимая на больной кровоподтек, как наверняка делал тот, другой. Наклонилась вперед, медленно провела языком вокруг уха, и прошептала:

— Сопротивляйся! Дай мне отпор, ты, грязный трус!

Его мускулы напряглись, челюсть сжалась, но он по-прежнему смотрел вверх. Значит, выбора нет. Придется воспользоваться ножом. Я понимала, что сильно рискую, но уж лучше я убью его сама, чем буду спокойно смотреть, как он умирает.

Я взяла со стола нож и решительно провела им по груди Джейми, прямо по только что зажившему шраму. Он ахнул от боли и выгнул спину дугой. Схватив полотенце, я сильно потерла рану. Не допуская ни малейшего колебания, я заставила себя провести пальцами по его груди, зачерпнув крови, и беспощадно растерла ее по губам Джейми. Была одна фраза, которую мне не требовалось придумывать, потому что я слышала ее. Низко наклонившись над ним, я прошептала:

— А теперь поцелуй меня. …

К этому я готова не была.

Вскочив с постели, он швырнул меня через всю комнату. Споткнувшись, я рухнула на стол, и гигантские подсвечники закачались. По стенам заплясали тени.

Я сильно ударилась спиной, но вовремя пришла в себя, чтобы увернуться, когда он бросился на меня. С нечленораздельным рычанием, вытянув вперед руки, Джейми шел на меня.

Он оказался сильнее и быстрее, чем я ожидала, хотя и неуклюже спотыкался и наталкивался на мебель. Он загнал меня в угол между жаровней и столом, и я слышала его хриплое, прерывистое дыхание, когда он схватил меня. Он ударил меня левой рукой по лицу. Будь у него нормальная сила и реакция, он убил бы меня этим ударом. Но я рванулась в сторону, и его кулак ударил меня по лбу, и я повалилась на пол, слегка оглушенная.

Я заползла под стол. Пытаясь дотянуться до меня, Джейми потерял равновесие и упал на жаровню. Раскаленные угли раскатились по каменному полу комнаты. Я схватила с кровати подушку и начала сбивать искры, прожигающие покрывало. Занявшись этим, я не заметила его приближения, и сильный удар по голове сбил меня с ног.

Кровать перевернулась, когда я попыталась встать на ноги, ухватившись за нее. Я лежала под ее защитой, пытаясь прийти в себя. Я слышала, как Джейми в полутьме разыскивает меня, то прерывисто дыша, то неразборчиво ругаясь по-гаэльски. Неожиданно он заметил меня и упал сверху на кровать. Глаза его в тусклом свете были совершенно безумными.

Трудно подробно описать, что происходило дальше, потому что все повторялось неоднократно, и все это смешалось у меня в памяти. Мне казалось, что пылающая рука Джейми сомкнулась у меня на горле всего лишь один раз, но этот раз длился вечно. На самом деле это произошло не меньше дюжины раз. Всякий раз я умудрялась ослабить его хватку и скинуть его, снова отступить, уворачиваясь и ныряя под сломанную мебель. И снова он преследовал меня, мужчина, движимый яростью на краю смерти, он ругался и всхлипывал, спотыкался и дико размахивал руками…

Угли на полу быстро потухли, и комната стала казаться темной, как яма, наполненная демонами. В последних отблесках огня я увидела его, скорчившегося у стены, с огненной гривой, одетого в кровь, с пенисом, высоко торчавшим из спутанных волос на животе, с синими глазами убийцы на мертвенно-белом лице. Викинг-берсеркер. Похожий на северных дьяволов, которые спрыгивали со своих драккаров и врывались в туманы шотландского побережья, чтобы убивать, грабить и жечь. Мужчины, готовые убивать до последней капли собственной крови. Которые из последних сил насиловали, изливая свое семя в чрево побежденных. Крошечная курильница не давала света, но густой запах опиума забивал мне легкие. Хотя угли погасли, я все равно видела во тьме огни, разноцветные огни, плавающие на краю моих видений.

Двигаться становилось все труднее. Мне казалось, что я иду, с трудом раздвигая воду, доходящую мне до бедер, и меня преследует чудовищная рыба. Я высоко поднимала колени, бежала, как в замедленной съемке, и брызги воды заливали мне лицо.

Я стряхнула видение и поняла, что лицо и руки у меня действительно мокрые. Не слезы, но кровь и пот кошмарного создания, с которым я боролась во тьме.

Пот… Я что-то знала про пот, но не могла вспомнить. Рука вцепилась мне в предплечье, я вырвалась, на коже осталось что-то скользкое.

Все вокруг и вокруг куста тутовника; обезьяна преследует хорька. Нет, что-то не так — это хорек преследует меня, хорек с острыми белыми зубами, вцепившимися мне в руку. Я ударила его, и зубы разжались, но когти… все вокруг и вокруг куста тутовника…

…Демон прижал меня к стене; я ощущала камень над головой и камень под пальцами, и твердое, как камень, тело прижавшееся ко мне, костлявое колено между моими коленями… камень и кости между моими… ноги, еще каменная твердость… ах… Мягкость среди суровости жизни, приятная прохлада в жару, утешение в разгар скорби…

Мы, сцепившись, полетели на пол, мы кружили и кружили, запутавшись в складках упавшего гобелена, и нас омывали потоки холодного воздуха из окна… Туман безумия начал таять.

Мы налетели на что-то и замерли. Рука Джейми вцепилась мне в грудь, пальцы глубоко впились в плоть. Что-то мокрое капнуло мне на лицо — пот или слезы, я не знала, и открыла глаза, чтобы посмотреть. Джейми смотрел на меня, лицо его в лунном свете было бесцветным, глаза широко раскрыты и несфокусированы. Рука его расслабилась. Один палец нежно очертил мою грудь, еще раз, еще. Рука двинулась, чтобы охватить всю грудь, пальцы растопырены, как морская звезда, и нежны, как рука сосущего младенца.

— М-мама? — произнес он. Волосы у меня на затылке встали дыбом. Это был высокий, чистый голосок маленького мальчика. — Мама?

Холодный воздух омывал нас, унося дурманный дым за окно, в падающий снег. Я протянула руку и положила ее на его холодную щеку.

— Джейми, любимый, — прошептала я, — иди сюда, положи свою головку, милый.

Маска задрожала и сломалась, и я сильно прижала к себе большое тело, и мы оба лежали, сотрясаясь от его рыданий.

В общем, нам крупно повезло, что утром нас обнаружил невозмутимый брат Вильям.

Я с трудом очнулась от скрипа открывающейся двери и тут же полностью пришла в себя, услышав, как монах выразительно прочищает горло перед тем, как сказать «доброе утро», мягко, по-йоркширски растягивая слова.

Джейми тяжело давил мне на грудь. Его волосы высохли бронзовыми прядями и торчали у меня над грудями, как лепестки китайских хризантем. Щека, прижавшаяся к моей груди, была теплой и немного скользкой от пота, но спина и руки — такими же холодными, как мои бедра, застывшие от зимнего ветра.

Солнечные лучи, струившиеся в незашторенное окно, освещали полный разгром в комнате, о котором я смутно догадывалась вчера ночью: пол засыпан обломками мебели и осколками посуды, оба массивных подсвечника, как бревна, запутались среди разорванных занавесок и простыней. Судя по больно врезавшемуся в спину узору, я лежала на сорванном гобелене, изображавшем казнь святого Себастьяна; не такая уж большая потеря для монастыря.

Брат Вильям неподвижно стоял в дверях, держа в руках кувшин и таз. Он очень старательно уставился на левую бровь Джейми и осведомился:

— И как вы себя сегодня утром чувствуете?

Последовала долгая пауза, причем Джейми сознательно не двигался с места, прикрывая меня почти целиком Наконец хриплым голосом человека, которого озарило откровение, он ответил:

— Голодным.

— О, прекрасно, — отозвался брат Вильям, по-прежнему не отводя взгляда от брови Джейми. — Я пойду скажу об этом брату Иосифу.

Дверь за ним беззвучно закрылась.

— Как мило с твоей стороны, что ты не шевелился, — заметила я. — Мне бы не хотелось нести ответственность за непристойные мысли брата Вильяма.

Синие глаза уставились на меня.

— Ага, — рассудительно произнес Джейми. — Вид моей задницы вряд ли развратит кого-нибудь из святого ордена, во всяком случае, в моем теперешнем состоянии. А вот твоя… — Он замолчал и прокашлялся.

— Так что там насчет моей? — возмутилась я. Пламенная голова медленно склонилась, и Джейми запечатлел поцелуй на моем плече.

— Твоя, — заявил он, — соблазнит и епископа.

— Ммхм. — Мне показалось, что я все лучше произношу всякие шотландские звуки. — Как бы там ни было, может, тебе все-таки стоит подвинуться. Не думаю, что даже брат Вильям обладает безграничным тактом.

Джейми осторожно опустил голову, а потом покосился на меня.

— Не знаю, что из прошлой ночи мне привиделось, а что происходило в действительности. — Его рука непроизвольно потянулась к ране на груди. — Но если хотя бы половина из того, что, как мне кажется, случилось, произошло на самом деле, я уже должен быть мертвым.

— Но ты не мертв. Я проверяла. — Немного поколебавшись, я спросила: — А хочешь?

Он медленно улыбнулся, прикрыв глаза.

— Нет, Сасснек. Не хочу. — Его лицо было исхудавшим и изможденным, но умиротворенным, складки вокруг рта разгладились, синие глаза смотрели ясно. — Но я чертовски близок к этому. Думаю, единственная причина, по которой я еще не умираю — это голод. Как по-твоему, если бы я умирал, то голода бы не испытывал, правда? Это же расточительство. — Один глаз полностью закрылся, второй, полуоткрытый, насмешливо уставился мне в лицо.

— Встать можешь?

Он подумал.

— Если бы от этого зависела моя жизнь, я бы, наверное, смог приподнять голову. Но встать? Нет.

Я со вздохом выползла из-под него, поставила на место кровать и попыталась перевести Джейми в вертикальное положение. Он удержался на ногах всего несколько секунд, потом его глаза закатились, и он рухнул поперек кровати. Я лихорадочно стала нащупывать пульс у него на шее. Он бился медленно, но сильно, сразу под треугольным шрамом на горле. Простое измождение. Несколько недель тюремного заключения, морального и физического стресса, голода, ранений, болезни и жара — даже это энергичное тело исчерпало свои ресурсы.

— Сердце льва, — покачала я головой, — и голова быка. Очень плохо, что у тебя вдобавок нет шкуры носорога. — И прикоснулась к свежему, кровоточащему рубцу на плече.

Он приоткрыл один глаз.

— А что такое носорог?

— Мне казалось, ты был без сознания?

— Был. И есть. Голова кружится, как волчок.

Я натянула на него одеяло.

— Что тебе сейчас нужно, так это еда и отдых.

— Что тебе сейчас нужно, — заявил Джейми, — это одежда. — И, снова закрыв глаз, тут же уснул.

Глава 40

Отпущение грехов

Не помню, как я добралась до постели, но должно быть, я это сделала, потому что проснулась именно в ней. У окна с книгой в руках сидел Ансельм. Я резко села.

— Джейми? — прокаркала я.

— Спит, — ответил он, откладывая книгу, и посмотрел на свечу-часы на столе. — Как и вы. Последние тридцать шесть часов вы провели с ангелами, mа belle. — Ансельм налил что-то из фаянсового кувшина в чашку и поднес ее к моим губам. Когда-то я отнеслась бы к вину в постели, с нечищеными зубами, как к окончательному разложению. Но сейчас, в монастыре, в обществе одетого в сутану францисканца, этот поступок казался не таким уж и дегенеративным. Вино приятно оросило рот, словно заросший мхом.

Я опустила ноги с кровати и села, покачиваясь. Ансельм подхватил меня под руку и помог опуститься на подушку. Неожиданно у него оказалось четыре глаза. Носов и ушей тоже было больше, чем это необходимо.

— У меня немного кружится голова, — сказала я, закрывая глаза. Потом открыла один. Немного лучше. Во всяком случае, теперь передо мной стоял один Ансельм, только немного размытый по краям.

Он озабоченно склонился надо мной.

— Позвать брата Эмброуза или брата Полидора, мадам? К сожалению, я не особенно искушен в медицине.

— Нет, ничего не нужно. Я просто слишком резко села. — Я сделала еще одну попытку, уже медленнее. На этот раз комната и ее содержимое остались в относительном покое, а я почувствовала, что на мне множество синяков и ссадин, которых я не заметила сначала из-за головокружения. Я попыталась прочистить горло и поняла, что оно болит. Я поморщилась.

— В самом деле, mа chere, мне кажется, что… — Ансельм уже направился к двери, готовый привести помощь. Он выглядел очень встревоженным. Я потянулась было за зеркалом на ночном столике, но передумала. К этому я еще не готова, поэтому вместо зеркала взяла кувшин с вином

Ансельм медленно вернулся в комнату и остановился, глядя на меня. Убедившись, что падать я не собираюсь, он снова сел.

Я медленно прихлебывала вино, пытаясь прогнать последствия опиумного дурмана. В голове понемногу светлело. Значит, мы все-таки живы. Оба.

Сны были хаотичными, полными насилия и крови. Мне снова и снова снилось, что Джейми мертв или умирает. А где-то в тумане возникал образ мальчика на снегу, его удивленное круглое лицо наплывало на покрытое синяками и ссадинами лицо Джейми.

Иногда на лице Фрэнка появлялись трогательные пушистые усы. Я отчетливо помнила, как убивала всех троих. И чувствовала себя так, словно всю ночь провела, нанося раны и устраивая побоище. У меня болела каждая мышца, и я ощущала тупое отчаяние.

Ансельм все еще сидел рядом, сложив руки на коленях и внимательно глядя на меня.

— Вы можете кое-что сделать для меня, отец, — произнесла я.

Он тут же вскочил, готовый помочь, и потянулся за кувшином.

— Разумеется! Еще вина?

Я печально улыбнулась.

— Да, но позже. А прямо сейчас я хочу, чтобы вы выслушали мою исповедь.

Он удивился, но быстро закутался в профессиональное самообладание, как в сутану.

— Ну разумеется, chere madame, если вы этого хотите. Но право же, не лучше ли пригласить брата Жерарда? Он хорошо известный исповедник, в то время как я… — Он пожал плечами типично французским жестом. — Я, конечно, могу выслушивать исповеди, но по правде говоря, редко это делаю — я же просто ученый.

— Я хочу, чтобы вы, — твердо произнесла я. — И прямо сейчас.

Он покорно вздохнул и пошел за епитрахилью. Приладив ее на шее так, чтобы пурпурный шелк ровно и гладко лежал на его облачении, Ансельм сел на табурет, благословил меня и замер.

И я рассказала ему. Все. Кто я, откуда. О Фрэнке и Джейми. О юном английском драгуне с бледным прыщавым лицом, умиравшем на снегу.

Выражение его лица не изменилось, только круглые карие глаза становились все круглее. Когда я замолчала, он раза два моргнул, открыл рот, закрыл его и потряс головой, словно прочищая мозги.

— Нет, — терпеливо сказала я, снова откашлявшись — я хрипло квакала, как лягушка-бык. — У вас не слуховые галлюцинации. И вы ничего не вообразили. Теперь понимаете, почему мне хотелось, чтобы вы выслушали меня, соблюдая тайну исповеди?

Он несколько рассеянно кивнул.

— Да. Конечно же, понимаю. Если бы… но — да. Разумеется, вы не хотели бы, чтобы я рассказал об этом другим. Кроме того, поскольку вы рассказывали это на исповеди, то рассчитываете, что я должен вам поверить. Но… — Ансельм почесал голову и посмотрел на меня. По его лицу расплылась широкая улыбка. — Но до чего это чудесно! — негромко воскликнул он. — Как поразительно и как прекрасно!

— Прекрасно — это не совсем то слово, которое бы я выбрала, — сухо заметила я. — Но что поразительно — это верно. — Кашлянула и потянулась за вином.

— Но это же… чудо, — сказал он словно бы самому себе.

— Если вы так настаиваете, — вздохнула я. — Но мне бы хотелось знать — что мне-то делать? Виновна ли я в убийстве? Или прелюбодеянии? Не то чтобы тут можно что-нибудь изменить, но я бы хотела знать. И, поскольку я здесь, как я должна себя вести? Могу ли я… в смысле, должна ли я воспользоваться своими знаниями, чтобы… кое-что изменить? Я даже не знаю, возможно ли это. Но если возможно, есть ли у меня право?

Он качнулся назад и задумался. Медленно поднял оба указательных пальца, свел их кончики вместе и долго смотрел на них. Наконец покачал головой и улыбнулся.

— Не знаю, chere madame. Вы поймите, эта не та ситуация, с которой готов столкнуться исповедник. Мне придется подумать. И молиться. Да, несомненно, молиться. Сегодня ночью я обдумаю вашу ситуацию во время Неустанного Поклонения. А завтра, возможно, смогу дать вам совет.

И ласково показал мне, что следует преклонить колена.

— А пока, мое дитя, я отпущу вам грехи. Каковы бы они ни были, верьте, что они будут прощены.

Он поднял, благословляя, руку, положив другую мне на голову.

— Те absolve, in nomine Patri, et Filii…

И помог мне подняться.

— Спасибо, святой отец, — сказала я. Неверующая, я выбрала исповедь только для того, чтобы заставить его отнестись ко мне серьезно, и удивилась, почувствовав значительное облегчение своего бремени. Возможно, дело в том, что я наконец-то смогла поведать другому всю правду.

Ансельм помахал рукой.

— Увидимся завтра, chere madame. А пока отдохните как следует, если сможете.

Он направился к двери, аккуратно сворачивая епитрахиль.

Уже в дверях он остановился, обернулся и улыбнулся мне. В глазах вспыхнуло детское возбуждение.

— И, может быть, завтра… возможно, вы сумеете рассказать мне… на что это похоже?

Я улыбнулась в ответ.

— Да, святой отец. Расскажу.

Он ушел, а я заковыляла по коридору, чтобы проведать Джейми. Мне доводилось видеть трупы в лучшем состоянии, но грудь его поднималась и опадала равномерно, а зловещий зеленый оттенок кожи исчез.

— Я бужу его каждые несколько часов, чтобы он проглотил несколько ложек супу, — тихо сказал возникший рядом брат Роджер. Он перевел взгляд с пациента на меня и заметно отшатнулся в сторону. Вероятно, следовало сначала причесаться. — Э-э… может, вы тоже… не откажетесь?

— Нет, спасибо. Я думаю… я думаю, стоит поспать еще немного.

Меня больше не давило чувство вины и уныния, но по моим конечностям расползалась дремотная, удовлетворенная тяжесть. Уж не знаю, была причиной тому исповедь или вино, но, к своему удивлению, я обнаружила, что стремлюсь назад в постель, к забытью.

Я наклонилась и прикоснулась к Джейми. Он был теплым, но без намеков на жар. Я нежно погладила взъерошенные рыжие вихры. Уголок его рта шевельнулся и вернулся на место. Но поднимался он вверх. В этом я была уверена.

Небо было холодным и влажным, оно заполняло горизонт серой пустотой, сливавшейся с серыми туманами холмов и угрюмой коркой снега, выпавшего неделю назад, и монастырь казался укутанным в кокон грязного хлопка. Даже внутри него зимнее безмолвие давило на обитателей. Речитатив во время Литургии часов в церкви был приглушенным, толстые каменные стены, казалось, поглощали все звуки и сдерживали суету повседневных хлопот.

Джейми проспал почти двое суток, просыпаясь только для того, чтобы сделать несколько глотков супа или вина. Проснувшись окончательно, он начал приходить в норму обычным манером здорового молодого человека, неожиданно лишившегося сил и независимости, которые всегда принимал, как должное.

Другими словами, он примерно сутки наслаждался тем, что с ним все нянчились, а потом начал упрямиться, сделался беспокойным, вспыльчивым, раздражительным, трудным в общении, капризным, и пребывал в исключительно плохом настроении.

Раны на плечах болели. Раны на ногах чесались. Ему надоело лежать на животе. В комнате слишком жарко. Рука болит. От дыма глаза так щиплет, что он не может читать. Его тошнит от супа, целебных напитков и молока. Он хочет мяса.

Я узнавала симптомы быстро возвращающегося здоровья и радовалась им, но была готова смириться только с некоторыми из них. Я открывала окно, меняла ему простыни, прикладывала к спине мазь из календулы и намазывала ноги соком алоэ. Потом позвала послушника и попросила принести суп.

— Я не буду есть эти помои! Мне нужна нормальная еда! — он раздраженно оттолкнул поднос, и суп расплескался по салфетке, прикрывавшей миску.

Я скрестила руки и уставилась на него. Властные синие глаза уставились в мои. Он стал худым, как рельса, скулы торчали под обтянувшей их кожей. Хотя Джейми быстро выздоравливал, расстроенный желудок еще долго не придет в норму. Он не всегда удерживал даже суп и молоко.

— Получишь другую еду, когда я позволю, — сообщила я, — и не раньше.

— Хочу сейчас! Ты что думаешь, можешь распоряжаться тем, что мне есть?

— Да, чертовски точно! На случай, если ты забыл, доктор здесь — я.

Он опустил ноги, определенно собираясь встать. Я уперлась рукой ему в грудь и толкнула его обратно.

— Твое дело — оставаться в этой самой постели и делать то, что тебе велят, хотя бы раз в жизни, — рявкнула я. — Ты еще не готов встать и еще не готов для другой еды. Брат Роджер говорит, что сегодня утром тебя опять вырвало!

— Пусть брат Роджер занимается своими делами, и ты тоже, — процедил он сквозь зубы, пытаясь встать, протянул руку и схватился за край стола С заметным усилием Джейми поднялся на ноги и теперь, покачиваясь, стоял.

— Ложись в постель! Ты сейчас упадешь! — Он сильно побледнел, и даже небольшое усилие, нужное для того, чтобы удержаться на ногах, заставило его облиться холодным потом.

— Нет, — ответил он. — Если упаду, это мое личное дело.

На этот раз я действительно разозлилась.

— Ах вот как! А кто, по-твоему, спас твою несчастную жизнь? Ты все сделал сам, так, что ли? — Я схватила его за запястье, чтобы заставить лечь, но он выдернул руку.

— А я тебя не просил! Я сказал тебе, чтобы ты уезжала, нет? И не понимаю, зачем было так трудиться и спасать мою жизнь, если теперь ты собираешься уморить меня голодом — разве что тебе нравится за этим наблюдать!

Это было уже чересчур.

— Свинья неблагодарная!

— Мегера!

Я выпрямилась в полный рост и угрожающе ткнула пальцем в сторону кровати. С властностью, выработанной за годы работы медсестрой, я произнесла:

— Ложись в постель сию же секунду, ты, упрямый, настырный, дурацкий…

— Шотландец, — лаконично закончил Джейми, сделал шаг к двери и упал бы, не попадись ему под ноги табурет. Джейми тяжело плюхнулся на него и сел, покачиваясь. Глаза его из-за головокружения затуманились. Я сжала кулак и погрозила ему.

— Прекрасно! — сказала я. — Чертовски хорошо! Я закажу тебе хлеба и мяса, а после того, как тебя вырвет и все это окажется на полу, можешь встать на четвереньки и вычистить все самостоятельно! Я этого делать не буду, а если сделает брат Роджер, я с него живьем шкуру сдеру!

Я вихрем вылетела в холл и с грохотом захлопнула за собой дверь, как раз вовремя, потому что в следующую секунду об нее ударился фаянсовый таз для умывания. Я обернулась и увидела заинтересованную аудиторию, понятное дело, привлеченную грохотом. Брат Роджер и Муртаг стояли рядышком, рассматривая мое пылающее лицо и тяжело вздымавшуюся грудь. Роджер выглядел обескураженным, а по морщинистому лицу Муртага, прислушивающегося к потоку гаэльских непристойностей, расплывалась широченная улыбка.

— Стало быть, ему лучше, — заключил он довольным тоном. Я прислонилась к стене и почувствовала, что и по моему лицу медленно расплывается такая же улыбка.

— Да, точно, — ответила я. — Ему лучше.

По дороге в главное здание после целого утра, проведенного в садике с травами, я встретила Ансельма, выходящего из библиотеки. Он меня заметил, лицо его оживилось, и он торопливо догнал меня во дворе. Мы медленно гуляли и разговаривали.

— Ваша проблема очень интересна, — сказал он, отломил веточку с куста, внимательно осмотрел почки, бросил ветку и посмотрел на небо, где солнце едва проглядывало из-за облаков.

— Уже теплее, но до весны еще далеко, — заметил Ансельм. — Но карпы сегодня должны быть активнее. Давайте пройдем к рыбным прудам.

Я воображала себе рыбные пруды изящными декоративными сооружениями. Ничего подобного — они оказались не чем иным, как обычными котлованами, выложенными по краям камнями и расположенными очень удобно, рядом с кухней.

В них было полно карпов, и они давали достаточно рыбы для пятниц и постных дней, когда из-за плохой погоды нельзя было ловить в океане более привычную пикшу, сельдь и камбалу.

Ансельм оказался прав — карпы вели себя очень активно, жирные тушки скользили в воде, обгоняя друг друга, в чешуе отражались облака

Энергичные движения рыб то и дело создавали небольшие волны, шлепавшие о каменистые берега их темницы.

Наши тени упали на воду, и все карпы повернулись к нам, как стрелки компаса, всегда стремящиеся на север.

— Когда они видят людей, то ждут, что их будут кормить, — объяснил Ансельм. — Стыдно их разочаровывать. Минутку, chere madame.

Он быстро пошел в кухню и вскоре вернулся с двумя буханками зачерствевшего хлеба. Мы стояли на краю пруда, отламывали кусочки хлеба и бросали их в бесчисленные голодные рты.

— Понимаете, у вашей любопытной ситуации есть две стороны, — говорил Ансельм, ломая хлеб. Он искоса кинул на меня взгляд, и улыбка вновь осветила его лицо. Он изумленно покачал головой. — Знаете, мне до сих пор трудно поверить. Такое чудо! Право же, Господь проявил доброту, показав мне такое!

— Что ж, это прекрасно, — суховато ответила я. — Не знаю только, был ли он так же любезен по отношению ко мне.

— В самом деле? О да, я понимаю. — Ансельм присел на корточки и начал крошить хлеб пальцами. — Действительно, — сказал он, — ситуация причинила вам довольно много личных неудобств…

— Можно выразиться и так, — пробормотала я.

— Но ведь это можно рассматривать и как знак расположения Господа, — продолжал Ансельм, не обращая внимания на то, что я его прервала. Ясные карие глаза с любопытством смотрели на меня.

— Я молился о наставлении, стоя на коленях перед Святыми Дарами, — говорил он, — и когда сидел в тишине часовни, увидел вас, как потерпевшего кораблекрушение путешественника. И мне показалось, что это хорошая параллель к вашей теперешней ситуации, верно? Представьте себе эту душу, мадам, неожиданно оказавшуюся на странной земле, лишенную друзей и семьи, не имеющую возможности воспользоваться тем, чем может обеспечить его эта земля. Такое происшествие — это действительно катастрофа, и все же это может открыть доступ к новым возможностям и благословениям. А вдруг новая земля окажется богатой? Можно завести новых друзей и начать новую жизнь.

— Да, но… — начала я.

— Так вот, — властно произнес он, подняв вверх палец и призывая меня к молчанию, — так вот, если вас лишили прежней жизни, возможно, Господь счел правильным благословить вас другой, которая может оказаться богаче и насыщеннее.

— О, она достаточно насыщена, — согласилась я, — однако…

— Дальше, с точки зрения канонического закона, — нахмурился он, — нет никаких сложностей относительно ваших браков. Оба брака законны и освящены церковью. И, строго говоря, ваш брак здесь с юным шевалье предшествует вашему браку с монсеньером Рэндаллом.

— Да, строго говоря, — согласилась я, твердо вознамерившись закончить хотя бы одно предложение. — Но не в моем времени. Что-то мне не верится, что канонические законы принимались с учетом подобных непредвиденных обстоятельств.

Ансельм засмеялся.

— Более чем верно, mа chere, более чем верно. Вот что я пытался сказать: если рассматривать все со строго законной точки зрения, вы не совершили ни греха, ни преступления в том, что касается этих двух мужчин. Это те две стороны вашей ситуации, о которых я уже упоминал: то, что вы уже совершили, и то, что вы еще совершите. — Он взял меня за руку и потянул вниз, чтобы я села рядом и наши глаза оказались на одном уровне.

— Ведь именно об этом вы спрашивали меня во время исповеди, верно? Что я сделала? И что мне делать?

— Да, об этом. Значит, вы говорите, что я не сделала ничего дурного? Но я…

Он так же сильно любит прерывать, как Дугал Маккензи, подумала я.

— Нет, — решительно ответил он. — Случается, что человек поступает по совести и в строгом соответствии с законом Божьим и все равно сталкивается с трудностями и трагедиями. Это тягостная истина; ведь мы до сих пор не знаем, почему le bon Dieu позволяет существовать злу. Но у нас есть Его слово о том, что это правильно. «Я создал добро», говорит он в Библии, «и Я создал зло». Соответственно даже добрые люди иногда (а мне кажется, особенно добрые люди), — задумчиво добавил он, — могут сталкиваться в своей жизни с большими трудностями и путаницей. К примеру, возьмите того юношу, которого вам пришлось убить. Нет, — вскинул он руку, чтобы не дать мне прервать его, — не совершайте ошибку. Вы были вынуждены его убить, учитывая ваше сложное положение. Даже Святая Мать Церковь, которая учит, что жизнь свята, признает необходимость защищать себя и свою семью. А поскольку я видел, в каком состоянии прибыл к нам ваш муж, — он кинул взгляд на гостевое крыло, — то и не сомневаюсь, что вы были вынуждены выбрать путь насилия. Поэтому вам не в чем себя упрекать. Вы, конечно же, чувствуете сострадание и сожалеете о содеянном, потому что вы, мадам, человек высоких чувств и сопереживаний. — Он ласково потрепал мою руку.

— Иногда наши самые лучшие поступки ведут к наиболее заслуживающим сожаления вещам. И все же вы не могли поступить иначе. Мы не знаем, каков был план Господа для этого молодого человека — возможно, юноша должен был присоединиться к Нему на небесах именно в это время. Но вы — не Господь, и есть пределы тому, чего вы можете от себя ожидать.

Я вздрогнула, потому что подул холодный ветер, и поплотнее закуталась в шаль. Ансельм заметил это и показал на пруд.

— Вода теплая, мадам. Может, вы хотите опустить в нее ноги?

— Теплая? — Я недоверчиво уставилась на воду и только теперь заметила, что на ее поверхности нет льдин, которых хватает на купели для святой воды перед церковью, что в пруду плавают небольшие зеленые растения и они же растут из трещин в камнях, окаймляющих пруд.

Ансельм снял свои кожаные сандалии. Несмотря на его благородное лицо и изысканную речь, руки и ступни у него были широкие и сильные, как у нормандского крестьянина.

Он поднял сутану до колен и опустил ноги в пруд. Карпы рванулись в разные стороны, но тут же вернулись и с любопытством начали тыкаться носом в незнакомые предметы.

— Они не кусаются? — спросила я, с подозрением рассматривая мириады прожорливых ртов.

— Нет, плоть они не кусают, — заверил он меня. — У них нет зубов.

Я тоже скинула сандалии и осторожно погрузила ноги в воду. К моему изумлению, она действительно была теплой. Не горячей, но создавала восхитительный контраст с сырым, прохладным воздухом.

— О, какая прелесть! — Я с удовольствием пошевелила пальцами, что вызвало значительный испуг среди карпов.

— Возле аббатства есть несколько минеральных источников, — объяснил Ансельм. — Они бьют из земли, горячие и пузырящиеся, и в их водах есть великая целительная сила. — Он показал на дальний конец пруда, и я увидела расщелину в камне, наполовину скрытую плавающими водными растениями. — Немного горячей минеральной воды из ближайшего источника отвели сюда. Это дает возможность повару обеспечивать монахов живой рыбой круглый год. А вот обычная зимняя погода для карпов не подходит.

Мы еще немного поболтали ногами в воде в приятной тишине. Тяжелые тушки рыб мелькали мимо, иногда довольно чувствительно ударяясь о наши ноги.

Снова выглянуло солнце, заливая нас слабым, но ощутимым теплом. Ансельм закрыл глаза, позволяя солнечным лучам омывать свое лицо. Не открывая их, он заговорил опять.

— Ваш первый муж — его зовут Фрэнк? Думаю, его тоже следует предать в руки Господа, как одну из тех достойных сожаления вещей, с которыми вы ничего не можете сделать.

— Вот тут как раз могу, — заупрямилась я. — Я могла бы вернуться — возможно.

Ансельм открыл один глаз и скептически посмотрел на меня.

— Да, возможно, — согласился он. — А возможно, и нет. И не следует упрекать себя за то, что вы не решились рисковать своей жизнью.

— Дело было не в риске, — ответила я, ткнув пальцем ноги в крупного карпа. — Дело было… ну, немного я боялась, но в основном… не могла я оставить Джейми. — Я беспомощно пожала плечами. — Я… просто не смогла.

Ансельм улыбнулся и открыл второй глаз.

— Хорошее супружества — один из наиболее драгоценный даров Господа, — заметил он. — Если у вас хватило здравого смысла распознать и принять этот дар, вас не в чем упрекнуть. И подумайте… — Он склонил голову набок, как воробей. — Вы покинули дом почти год назад. Ваш первый муж уже начал примиряться со своей утратой. Как бы сильно он ни любил вас… Все люди знают, что такое утрата, и у всех есть свои способы преодолеть горе. Возможно, он уже начал строить новую жизнь. Хорошо ли было бы, если бы вы покинули человека, который так сильно нуждался в вас и которого вы любили, с которым связаны узами священного супружества, вернулись и разрушили ту новую жизнь? А в особенности если вы собирались вернуться только из чувства долга, чувствуя, что ваше сердце отдано другому? Нет. — Он решительно помотал головой. — Ни один мужчина не может служить двум господам, не может и женщина. Если бы единственным законным браком был тот, а этот, — тут он мотнул головой в сторону гостевого крыла, — просто незаконной связью, ваш долг лежал бы в другом месте. Но вас связал Господь, и мне кажется, вам следует почитать свой долг по отношению к шевалье.

— Так, теперь вторая сторона — что вы должны делать. Это может потребовать обсуждения.

Он вынул ноги из воды и вытер их полой сутаны.

— Давайте перенесем наше совещание в монастырские кухни. Там мы, возможно, сумеем убедить брата Евлогия предложить нам что-нибудь согревающее…

Заметив еще один кусочек хлеба на земле, я бросила его карпам и наклонилась, чтобы обуться.

— Не могу передать, какое это облегчение — поговорить с кем-нибудь на эту тему, — призналась я. — И я все еще не могу свыкнуться с мыслью, что вы мне действительно поверили.

Ансельм пожал плечами и галантно предложил мне руку, чтобы я могла опереться на нее, натягивая грубые ремешки сандалий на ноги.

— Ma chere, я служу человеку, который умножил количество хлебов и рыб, — улыбнулся он, кивая на пруд, где все еще кружили маленькие водоворотики, устроенные дравшимися за еду карпами, — который исцелял больных и воскрешал мертвых. Должен ли я удивляться тому, что Владыка вечности провел молодую женщину сквозь кольцо камней, дабы она исполнила Его волю?

Ну, подумала я, это все же лучше, чем быть осужденной, как вавилонская блудница.

Кухни аббатства были теплыми и походили на пещеры со своими сводчатыми потолками, почерневшими от многовековой копоти. Брат Евлогий, с руками, до локтей испачканными тестом, приветливо кивнул Ансельму и по-французски попросил одного из монахов обслужить нас. Мы отыскали спокойное местечко и сели, взяв два кубка эля и тарелку с теплой выпечкой. Я подвинула тарелку к Ансельму — от мыслей у меня совершенно пропал аппетит.

— Позвольте, я попробую спросить по-другому, — начала я, тщательно подбирая слова. — Если мне известно, что каким-то людям должен быть причинен вред, должна ли я попытаться предотвратить его?

Ансельм потерся носом о рукав — в кухонном тепле у него начинался насморк.

— В принципе да, — согласился он. — Но это будет зависеть от множества других вещей — не рискуете ли вы при этом сами и каковы другие ваши обязательства? Кроме того, насколько велика вероятность успеха?

— Ни малейшего представления не имею. Ни о чем из того, что вы упомянули. За исключением обязательств, разумеется — я имею в виду Джейми. Но он — один из тех, кому может быть причинен вред.

Ансельм отломил кусок исходящей паром булки и протянул мне. Я не обратила на это никакого внимания, уставившись в кубок с элем.

— Те двое, кого я убила, — произнесла я. — Каждый из них мог бы иметь детей, не убей я их. Они могли бы… — я беспомощно качнула кубок, — кто знает, что они могли бы совершить? Я могла повлиять на будущее… да нет, я действительно повлияла на будущее! И не знаю, как именно, и это меня очень сильно пугает.

— Гм, — задумчиво промычал Ансельм и сделал жест проходившему мимо монаху. Тот подошел к нам с новой порцией выпечки и элем и молча наполнил кубки. — Вы отняли жизнь, но ведь вы и сохраняли жизни. Сколько больных, которых вы исцелили, умерли бы без вашего вмешательства? Это тоже влияет на будущее. Что, если человек, которого вы спасли, совершит величайшее злодеяние? Будет это вашей виной? Должны ли вы были в этом случае дать ему умереть? Разумеется, нет. — Чтобы подчеркнуть свои слова, он пристукнул оловянной кружкой по столу. — Вы говорите, что боитесь предпринимать какие-либо действия из опасения повлиять на будущее. Это нелогично, мадам. Действия любого человека влияют на будущее. Если бы вы оставались в своем времени, ваши действия все равно влияли бы на то, что должно случиться дальше, точно так же, как и сейчас. У вас все равно имеются обязательства, которые имелись бы и там — которые имеются у любого человека в любое время. Единственное отличие в том, что вы более точно можете понять, какой эффект окажут ваши действия — но опять же, можете и не понять. — Он покачал головой, глядя куда-то вдаль. — Пути Господни неисповедимы, и нет сомнений, что на это есть важная причина. Вы правы, mа chere, законы церкви создавались без учета ситуаций, похожих на вашу, и потому у вас нет других наставников, кроме вашей совести и руки Божьей. Я не могу сказать вам, что вы должны делать, а чего — не должны.

— У вас есть свобода выбора, но она есть у всех в этом мире. И история, считаю я, это накопление поступков. Некоторые индивидуумы выбраны Господом, чтобы влиять на судьбы остальных. Возможно, вы — одна из них. Возможно, нет. Я не знаю, зачем вы здесь. Вы тоже не знаете. Скорее всего, мы никогда об этом и не узнаем. — Он комично закатил глаза к потолку. — Иногда я даже не знаю, зачем я сам здесь!

Я засмеялась, и он улыбнулся в ответ, а потом с напряженным видом перегнулся ко мне через грубые доски стола.

— Ваше знание о будущем — это инструмент, данный вам. Так потерпевший кораблекрушение может найти нож или рыболовную леску. И нет ничего аморального в том, чтобы воспользоваться этим, до тех пор, пока вы будете делать это в соответствии с законами Божьими, стараясь изо всех сил. — Он помолчал, глубоко вдохнул, а потом шумно выдохнул и улыбнулся. — И это, mа chere madame, все, что я могу вам сказать. Не больше, чем могу сказать любой встревоженной душе, пришедшей ко мне за советом: доверьтесь Господу и молитесь, чтобы Он наставил вас. — Ансельм подвинул ко мне блюдо с выпечкой. — Но, что бы вы ни делали, вам потребуются для этого силы. Поэтому примите последний совет: когда сомневаетесь — ешьте.

Вечером я зашла в комнату Джейми. Он спал, положив голову на руки. На подносе добродетельно стояла пустая миска из-под супа, а рядом — нетронутая тарелка с хлебом и мясом. Я перевела взгляд с невинного спящего лица на тарелку и обратно, потрогала хлеб. На нем остался отпечаток пальца. Свежий. Я решила не будить его и пошла на поиски брата Роджера. Тот был в кладовой.

— Он ел хлеб и мясо? — требовательно спросила я без вступления.

Брат Роджер улыбнулся.

— Да.

— Удержал?

— Нет.

Я прищурилась.

— Надеюсь, вы не убирали за ним?

Он развеселился, круглые щеки порозовели.

— Разве б я осмелился? Нет, он принял меры предосторожности и поставил наготове таз для умывания.

— Чертов хитрющий шотландец! — захохотала я против воли, вернулась к нему в комнату и поцеловала его в лоб. Он пошевелился, но не проснулся. Вспомнив совет отца Ансельма, я забрала тарелку со свежим хлебом и мясом в свою комнату, чтобы поужинать.

Решив, что следует дать Джейми время прийти в себя после несварения желудка и восстановить уязвленное самолюбие, на следующее утро я осталась в комнате, читая трактаты о травах, которые дал мне брат Эмброуз. После завтрака я пошла проверить своего непокорного пациента, но в комнате вместо Джейми обнаружила Муртага. Он сидел на табурете со смущенным лицом, прислонившись головой к стене.

— Где он? — спросила я, тупо обводя глазами комнату.

Муртаг ткнул большим пальцем в окно. День стоял холодный и мрачный, горели все лампы. Окно не занавесили, и сквозняк колыхал пламя.

— Он вышел на улицу? — потрясенно спросила я. — Куда? Зачем? И что, ради всех святых, он надел?

Последние несколько дней Джейми оставался практически нагим, поскольку в комнате было тепло, а любое прикосновение к ранам причиняло ему боль.

Чтобы в случае нужды выйти из комнаты с помощью брата Роджера, он надевал монашескую рясу, но сейчас она, аккуратно сложенная, лежала в изножье кровати.

Муртаг раскачивался на табуретке и смотрел на меня совиным взглядом.

— Это сколько всего вопросов? Четыре? — Он поднял руку и вытянул указательный палец.

— Первый: ага, он вышел на улицу. — Поднялся второй палец. — Второй: куда? Будь я проклят, если знаю. — Третий палец присоединился к первым двум. — Третий: зачем? Он сказал, что ему надоело сидеть взаперти. — Качнулся мизинец. — Четвертый: опять же, будь я проклят, если знаю. Когда я видел его в последний раз, на нем вообще ничего не было.

Муртаг сжал эти четыре пальца и поднял большой.

— Ты меня не спросила, но он ушел с час назад.

Я закипела от ярости, не зная, что делать. Поскольку сам преступник был недосягаем, я накинулась на Муртага.

— Ты что, не знаешь, что на улице мороз и идет снег? Почему ты его не остановил? И что ты имеешь в виду — на нем ничего не было?

Маленький человечек сидел с невозмутимым видом.

— Ага, знаю. Думаю, он тоже знает, не слепой. А насчет остановить — так я попытался. — И кивнул на рясу. — Когда он заявил, что идет на улицу, я сказал, что он еще не готов к этому и что ты с меня голову снимешь, если я его отпущу. Поэтому я схватил его наряд и прижался спиной к двери и сказал, что он выйдет только через мой труп. — Муртаг помолчал и совершенно неуместно произнес: — У Эллен Маккензи была самая сладкая улыбка на свете. Она согревала человека до мозга костей.

— В общем, ты позволил ее тупоголовому сыну выйти на улицу и там замерзнуть насмерть, — нетерпеливо прервала его я. — Какое отношение к этому имеет улыбка его матери?

Муртаг задумчиво потер нос

— Ну, когда я сказал, что не пропущу его, юный Джейми просто посмотрел на меня. А потом улыбнулся, в точности, как она, и вышел в окно в чем мать родила. К тому времени, как я подскочил к окну, его и след простыл.

Я закатила глаза к небесам.

— Наверное, нужно было сразу тебе сказать, как он вышел, чтобы ты не волновалась, — добавил Муртаг.

— Чтобы я не волновалась! — бормотала я себе под нос, направляясь к конюшням. — Пусть он волнуется, когда я его найду!

Была только одна дорога, которая вела из монастыря. Я скакала по ней на хорошей скорости, вглядываясь в мелькавшие мимо поля.

Эта часть Франции была богатой фермерской областью и, к счастью, большая часть лесов была очищена, волки и медведи не представляли здесь такой опасности, как дальше, в глубине страны.

Я нашла Джейми в какой-то миле от монастырских ворот. Он сидел на одном из древних римских мильных столбов, босиком, в короткой куртке и тонких бриджах, судя по пятнам, позаимствованных у одного из конюхов.

Я осадила коня и некоторое время смотрела на Джейми, облокотившись на луку седла.

— У тебя нос посинел, — заметила я и перевела взгляд вниз. — И ноги тоже.

Он ухмыльнулся и вытер нос тыльной стороной ладони.

— И яйца. Хочешь согреть?

Хоть он и замерз, но был в хорошем настроении. Я спрыгнула с коня и остановилась перед Джейми, покачивая головой.

— Нет смысла, точно? — спросила я.

— Нет смысла в чем? — Он потер руку о бриджи.

— Злиться на тебя. Тебе-то совершенно наплевать, заболеешь ли ты воспалением легких, или тебя сожрут медведи, или меня перепугаешь до смерти, правда?

— Ну, из-за медведей я не сильно беспокоюсь. Они, знаешь ли, зимой спят.

Я вышла из себя и замахнулась на него, собираясь ударить по уху. Джейми схватил меня за запястье и, засмеявшись, с легкостью удержал мою руку. Через минуту бесполезной борьбы я сдалась и тоже расхохоталась.

— Ну, теперь вернешься? — поинтересовалась я. — Или тебе еще что-то нужно доказать?

Он показал подбородком:

— Отведи моего коня вон к тому большому дубу и жди меня там. Я хочу до него дойти. Сам.

Я прикусила язык, чтобы не дать вырваться наружу нескольким язвительным замечаниям, и села верхом. Около дуба я спешилась и стала смотреть на дорогу, но очень скоро поняла, что не в состоянии видеть эти мучения. Когда он упал в первый раз, я стиснула поводья, потом решительно отвернулась и приготовилась ждать.

Мы едва добрались до гостевого крыла, но все-таки, спотыкаясь, прошли весь коридор. Джейми опирался на мое плечо.

Я заметила брата Роджера, тревожно притаившегося в холле, и велела ему бегом бежать за грелкой, потом затащила свою неуклюжую ношу в комнату и свалила на кровать. Он заворчал, но остался лежать, закрыв глаза, пока я сдирала с него грязные тряпки.

— Отлично. Забирайся под одеяло.

Он послушно перекатился под поднятые мною одеяла. Я торопливо сунула грелку между простынями в изножье кровати и начала двигать ее в разные стороны. Когда я вытащила грелку, Джейми вытянул свои длинные ноги и с блаженным вздохом расслабился, коснувшись нагретого места.

Я медленно обошла комнату, подбирая разбросанную одежду, наводя порядок на столе, подбрасывая уголь в жаровню, добавляя к нему щепотку девясила, чтобы сделать дым ароматным. Я думала, Джейми уже уснул, и вздрогнула, когда он окликнул меня:

— Клэр.

— Да?

— Я люблю тебя.

— О. — Я немного удивилась, но, несомненно, почувствовала себя польщенной. — Я тоже тебя люблю.

Джейми вздохнул и приоткрыл глаза.

— Рэндалл, — произнес он. — Уже в конце. Он именно этого хотел.

Я еще сильнее удивилась и осторожно отозвалась:

— Да?

— Ага. — Он неотрывно смотрел теперь в окно, на снеговые тучи, заполнявшие все пространство глубоким, ровным серым цветом. — Я лежал на полу, а он лежал рядом Он к этому времени тоже был голым, и мы оба были перемазаны кровью и… другим. Я помню, как пытался приподнять голову, а окровавленная щека присохла к полу. — Джейми нахмурился, и глаза его сделались отсутствующими. — Я к этому времени уже даже боли не чувствовал — только ужасно устал, и все казалось далеким и не совсем реальным.

— Это одно и то же, — суровым голосом произнесла я, и он слегка улыбнулся.

— Ага, одно и то же. Меня куда-то уносило, думаю, я был в полуобморочном состоянии, поэтому не знаю, как долго мы там пролежали, но я очнулся и увидел, что он прижимает меня к себе. — Джейми замолчал, видимо, рассказывать остальное было трудно. — До этого я не сопротивлялся. Но я так устал, и подумал, что не выдержу этого снова… в общем, я стал вырываться… не то чтобы сопротивлялся, просто пытался отодвинуться. Он обнимал меня за шею, и притянул меня к себе, и спрятал лицо у меня на груди, и я услышал, что он плачет. Сначала я не понимал, что он говорит, а потом понял. Он все повторял и повторял: «Я люблю тебя, я люблю тебя», а его слезы и слюни текли у меня по груди. — Джейми передернулся, потом выдохнул, и ароматное облачко под потолком вздрогнуло. — Не знаю, почему я это сделал, но я обнял его, и мы так немного полежали. Он перестал плакать, поцеловал меня и погладил. А потом шепнул: «Скажи, что ты меня любишь». — Джейми замолчал и слабо усмехнулся. — Я не сказал. Не знаю, почему. К этому времени я был готов лизать его башмаки и называть его королем Шотландии, если бы он захотел. Но этого я ему не сказал. Даже не помню, чтобы я это обдумывал. Просто — не сказал. — Джейми вздохнул и сжал здоровой рукой одеяло. — Он снова поимел меня — очень жестоко. И все время повторял: «Скажи, что ты любишь меня, Элик. Скажи, что ты любишь меня».

— Он назвал тебя Эликом? — вмешалась я, не в силах больше сдерживаться.

— Ага. Я помню, что удивился — откуда он знает мое второе имя. Мне и в голову не пришло удивиться, зачем он меня так называет, даже если и знает его. — Он пожал плечами. — Как бы там ни было, я не двигался и ничего не говорил, и когда он кончил, то вскочил на ноги, как будто с ума сошел, и начал меня чем-то избивать — я не видел, чем — и ругаться, и орать на меня: «Ты знаешь, что любишь меня! Скажи мне это! Я знаю, что это правда!» Я прикрыл голову руками и, должно быть, опять потерял сознание, потому что последнее, что я помню — это боль в плечах, а потом странный сон о мычащих коровах. Потом я ненадолго очнулся, почувствовал, что трясусь, лежа на животе поперек седла, а потом — ничего. И пришел в себя уже в Элдридже, около камина, и ты на меня смотрела. — Он снова закрыл глаза и заговорил мечтательным, почти беззаботным тоном.

— Думаю… если б я ему это сказал… он бы меня убил.

Некоторые люди видят кошмарные сны, населенные чудовищами. Мне снились генеалогические древа с тонкими черными ветвями, растущими из дат на каждом стволе. Линии походили на змей, несущих смерть в своих зубах. Я снова слышала голос Фрэнка, говорившего: «Он стал солдатом. Отличный выбор для второго сына. Был и третий брат, сделавшийся викарием, но о нем я почти ничего не знаю…» Я о нем тоже почти ничего не знала. Только имя. На этом древе было три сына — сыновья Джозефа и Мери Рэндалл. Я видела эти имена много раз: старший — Вильям, второй — Джонатан, и третий — Александр.

Джейми заговорил снова, вырвав меня из раздумий.

— Сасснек?

— Да?

— Помнишь, я рассказывал тебе о крепости, той, что внутри меня?

— Помню.

Он улыбнулся, не открывая глаз, и протянул ко мне руку.

— Что ж, по крайней мере, там имеется пристройка. И крыша, чтобы спрятаться от дождя.

Я отправилась в постель уставшей, но успокоенной. Но мне пришлось хорошенько подумать. Джейми выздоровеет. Когда я в этом сомневалась, то не загадывала дальше, чем на час, на еще одно кормление, еще один прием лекарств. А вот теперь нужно заглянуть дальше.

Аббатство — это убежище, но только временное. Мы не можем оставаться здесь на неопределенный срок, неважно, насколько гостеприимны монахи. Шотландия и Англия пока представляют для нас значительную опасность, если только лорд Ловат не поможет — но надежда весьма слаба, учитывая обстоятельства. Значит, наше будущее — по эту сторону моря. Зная теперь, что Джейми подвержен морской болезни, я понимала, почему он так не хотел эмигрировать в Америку — три месяца непрестанной рвоты устрашат любого. Так что же остается?

Скорее всего, Франция. Мы оба бегло говорим по-французски. Джейми знает еще испанский, немецкий и итальянский, но я не так одарена лингвистически. Кроме того, у семьи Фрэзеров здесь много связей. Может быть, мы сумеем найти место в поместье какого-нибудь родственника или друга, и мирно жить в деревне. Эта идея была достаточно привлекательна.

Но оставался, как всегда, вопрос времени. Только начался 1744 год — прошло две недели после Нового Года. А в 1745 милашка принц Чарльз отправится на корабле из Франции в Шотландию. Юный претендент собирается заявить права на трон отца. С ним придет катастрофа: война и резня, крушение кланов горцев и уничтожение всего, чем Джейми — и я — так дорожит.

А между тем временем и сегодняшним днем — полтора года. За это время многое может произойти, если предпринять какие-то шаги, дабы предотвратить катастрофу. Какие и какими средствами? Я понятия не имела, хотя и не сомневалась в том, какие наступят последствия, если ничего не делать.

Можно ли изменить ход событий? Возможно. Пальцы сами подкрались к левой руке и начали бездумно поглаживать золотое кольцо на среднем пальце. Я думала о том, что сказала Джонатану Рэндаллу, сжигаемая яростью и ужасом в подвалах тюрьмы Вентворт.

— Я проклинаю тебя, — сказала я ему, — часом твоей смерти.

И рассказала ему, когда он умрет. Сообщила ему дату, написанную на генеалогическом древе каллиграфическим почерком Фрэнка: 16 апреля 1746 года.

Джонатан Рэндалл должен был умереть в битве при Каллодене, в той бойне, что устроят англичане. Но этого не случится. Он умер через несколько часов, затоптанный копытами моего отмщения.

И умер он бездетным холостяком. Во всяком случае, так мне казалось. Древо — это проклятое древо! — называло дату его женитьбы, где-то в 1744 году. И дату рождения его сына, прадедушки Фрэнка в пятом поколении, вскоре после женитьбы. Раз Джонатан Рэндалл умер бездетным, как сможет родиться Фрэнк? И все же его кольцо было у меня на пальце. Он существовал — и будет существовать. Я утешала себя этой мыслью, потирая в темноте кольцо, словно в нем сидел джинн, который сможет помочь мне советом.

Через некоторое время я проснулась, негромко вскрикнув.

— Шшш. Это всего лишь я. — Большая рука убралась с моих губ. В комнате было темно, как в яме. Я шарила вслепую, пока на что-то не наткнулась.

— Ты не должен был вставать! — воскликнула я, все еще одурманенная сном. Пальцы скользнули по холодной плоти. — Да ты замерзаешь!

— Ну, конечно же, — довольно сердито ответил он. — На мне ничего не надето, а в коридоре адский холод. Пустишь меня в постель?

Я, как могла, свернулась в узкой постели, и он лег рядом, прижавшись ко мне. Дышал он неровно, и я подумала, что дрожит он не только от холода, но и от слабости.

— Боже, ты такая теплая… — Джейми придвинулся еще ближе и вздохнул. — Так здорово — снова обнимать тебя, Сасснек…

Я не стала утруждаться вопросом, что он здесь делает — это уже стало совершенно ясно. Не стала я и спрашивать его, уверен ли он. У меня возникли сомнения, но я не стала озвучивать их, испугавшись, что они окажутся самоисполняющимся прорицанием. Я повернулась к Джейми лицом, не забывая о его раненой руке.

И возник внезапный, поразительный момент единения, это быстрое скользящее своеобразие, тут же сделавшееся знакомым. Джейми глубоко вздохнул, с удовлетворением и, возможно, облегчением. Мы немного полежали неподвижно, словно боясь нарушить хрупкое единение. Здоровой рукой Джейми медленно ласкал меня; рука словно сама находила дорогу в темноте, пальцы походили на кошачьи усы, такие чувствительные ко всему. Он придвинулся ко мне, словно задавая вопрос, и я ответила ему на том же языке.

Мы начали деликатную игру, состоящую из медленных движений, балансируя между его желанием и его слабостью, между болью и растущим удовольствием тела. Где-то там, во тьме, я подумала, что должна рассказать Ансельму — существует еще один способ заставить время остановиться; а потом подумала — наверное, нет, ведь этот способ недоступен священникам.

Я крепко держала Джейми, положив руку на его покрытую шрамами спину. Он задавал ритм, позволяя мне определять силу движений. Не слышно было никаких звуков, кроме нашего дыхания, до самого конца. Почувствовав, что он устает, я крепко сжала его и потянула на себя, поднимая бедра, чтобы впустить его глубже, подталкивая к наивысшей точке.

— Сейчас, — тихо произнесла я, — приди ко мне. Прямо сейчас!

Он прижался лбом к моему лбу и вжался в меня, дрожа и вздыхая. Викторианцы называли это «маленькая смерть», и есть за что. Он лежал такой тяжелый и обмякший, что я могла бы подумать — он умер, если бы не медленное биение его сердца в мои ребра. Мне показалось, что прошло довольно много времени, прежде чем он пошевелился и что-то пробормотал мне в плечо.

— Что ты сказал?

Он повернул голову, и его губы оказались прямо у моего уха Я чувствовала тепло его дыхания у себя на шее.

— Я сказал, — тихо повторил он, — что рука у меня сейчас совсем не болит. — Здоровая рука ласково ощупывала мое лицо, стирая влагу со щек.

— Ты боялась за меня? — спросил он.

— Да, — призналась я. — Мне казалось, еще рано.

Он тихонько рассмеялся в темноту.

— Рано. Я едва не убил себя. Ага, я тоже боялся. Но я проснулся, потому что болела рука, и никак не мог уснуть. Я метался в постели и так тосковал по тебе. И чем больше я о тебе думал, тем больше тебя хотел, и уже прошел полкоридора, прежде чем начал беспокоиться о том, что буду делать, когда приду к тебе. А уж когда подумал.. — Он замолчал и погладил меня по щеке. — Что ж, не так я и хорош, Сасснек, но, как выяснилось, все-таки не трус

Я повернула голову, и мы поцеловались. В желудке у Джейми громко заурчало.

— И не вздумай смеяться, — буркнул он. — Это ты виновата — моришь меня голодом. Удивительно, что я вообще что-то смог, на одном твоем супе и эле.

— Ладно, — все еще смеясь, отозвалась я. — Ты победил. Можешь получить на завтрак яйцо.

— Ха! — тоном глубокого удовлетворения сказал Джейми. — Я так и знал, что ты меня накормишь, если у тебя появится стимул!

Мы заснули, держа друг друга в объятиях.

Глава 41

Из чрева земли

Следующие две недели Джейми выздоравливал, а я все думала. Иногда мне казалось, что нужно отправиться в Рим, где находится двор претендента, и… что? Иногда я всем сердцем мечтала только о том, чтобы найти безопасное, уединенное место, и жить там в мире.

Стоял теплый, ясный день, сосульки, свисавшие с носов каменных горгулий, таяли, и с них непрестанно капала вода, оставляя в снегу под карнизами глубокие неровные ямки.

Дверь в комнату Джейми была открыта нараспашку, окно незавешено, чтобы выветрить оттуда задержавшиеся запахи дыма и болезни.

Я осторожно заглянула внутрь, не желая будить его, но на узкой кровати никого не было. Джейми сидел у открытого окна, отвернувшись от двери, так что я толком не видела его лица.

Оно все еще было серовато-коричневого цвета, но широкие плечи под грубой тканью рясы послушника уже выпрямились, к Джейми возвращались силы. Он сидел прочно, без дрожи, с прямой спиной, зацепившись ногами за табурет, и все линии тела были крепкими и гармоничными. Он держал здоровой рукой запястье правой и медленно поворачивал правую руку под солнечными лучами.

На столе лежала кучка полотняных полосок. Джейми снял все повязки с раненой руки и теперь внимательно изучал ее. Я стояла в дверях, боясь шевельнуться. Я и отсюда хорошо видела его руку, видела, как он осторожно вращал ею в разные стороны.

Шрам от гвоздя в середине ладони был совсем небольшим и хорошо затянулся, чему я очень обрадовалась: всего лишь небольшая розовая опухоль, которая постепенно рассосется. На тыльной стороне ладони положение было не таким хорошим. Из-за инфекции рана размером с шестипенсовик все еще была покрыта струпьями, и шрам не заживал. На втором пальце тоже виднелся рваный розовый шрам от первой фаланги до следующего сустава

Большой и указательный палец были прямыми, а вот мизинец — сильно искривлен. На нем было три отдельных перелома, и я, видимо, не сумела вправить их как следует. Безымянный палец выглядел причудливо. Когда Джейми положил руку на стол, он слегка задрался вверх.

Перевернув руку, Джейми начал двигать пальцами. Ни один из них не сгибался больше, чем на дюйм-два, безымянный не сгибался вовсе. Как я и боялась, второй сустав, очевидно, зафиксировался навсегда.

Джейми поворачивал кисть то в одну, то в другую сторону, поднимал ее к лицу, разглядывая несгибающиеся, искривленные пальцы и уродливые шрамы, так безжалостно видные в солнечном свете. Неожиданно он опустил голову, прижал раненую руку к груди и накрыл ее здоровой. Я не услышала ни звука, но плечи его затряслись.

— Джейми. — Я пересекла комнату и опустилась перед ним на колени, ласково положив руку ему на колено. — Джейми, прости меня. Я сделала все, что могла.

Он удивленно посмотрел на меня. На его густых каштановых ресницах блестели слезы, и он быстро смахнул их ладонью.

— Что? — сглотнул Джейми, которого мое внезапное появление застало врасплох. — Простить? За что, Сасснек?

— За руку. — Я взяла ее в свои и легко обвела искривленные линии пальцев, прикоснувшись к шраму на тыльной стороне. — Потом будет лучше, — с беспокойством заверила я его. — Честное слово, будет. Я знаю, она пока кажется неподвижной, но это потому, что на ней так долго были шины, а кости еще не до конца срослись. Я покажу тебе упражнения и буду делать массаж. Честное слово, она будет почти в полном порядке…

Он прервал меня, положив мне на щеку здоровую руку.

— Ты имеешь в виду…? — начал он, но замолчал, недоверчиво тряхнув головой. — Ты думала…? — Опять замолчал и снова начал. — Сасснек, ты же не думаешь, что я скорблю над неподвижным пальцем и еще несколькими шрамами? — Он криво усмехнулся. — Я, может, человек и тщеславный, но, надеюсь, не до такой степени.

— Но ведь ты… — начала я. Он взял мою руку в обе свои и встал, поднимая на ноги и меня. Я протянула руку и вытерла единственную слезу, катившуюся по его щеке. Теплая капелька согрела мне большой палец.

— Я плакал от радости, моя Сасснек, — тихо произнес он, медленно протянул руки и взял в ладони мое лицо. — И благодарил Бога за то, что у меня две руки. Что у меня есть две руки, которыми я могу держать тебя. Служить тебе, любить тебя. Благодарил Бога за то, что я — не инвалид, и все это благодаря тебе.

Я накрыла его руки своими.

— А почему ты не должен был? — спросила я, вспомнила набор пил и ножей, которые видела в Леохе среди инструментов Битона, и поняла. Поняла то, о чем совершенно забыла, когда столкнулась с необходимостью спасать его. Что в те дни, до пенициллина, обычным — единственным — способом спасти человека, если начиналась инфекция, было отрубить воспаленную конечность.

— О Джейми, — ахнула я. При этой мысли у меня ослабли колени, и я резко упала на табурет. — Я об этом даже не подумала, — призналась я, потрясенная. — Я, правда, совсем об этом забыла. — И посмотрела на него. — Джейми, если бы я вспомнила, я бы, наверное, сделала это. Чтобы спасти тебе жизнь.

— Так это не так… значит, они так не делают… в твоем времени?

Я потрясла головой.

— Нет. Там существуют лекарства, чтобы остановить заражение. Поэтому я об этом даже не подумала, — удивлялась себе я. И вдруг посмотрела на него. — А ты?

Он кивнул.

— Я этого ждал. Потому и просил тебя дать мне умереть. Я думал об этом, когда в голове немного прояснялось и — как раз тогда — подумал, что не смогу так жить. С Иэном ведь именно это и случилось.

— Что, правда? — Меня это потрясло. — Он говорил, что это картечь, но мне и в голову не пришло расспрашивать о подробностях.

— Ага, картечь. И рана загноилась. Хирурги отрезали ногу, чтобы не началось заражение крови. — Он помолчал. — Иэн отлично справляется, если подумать. Но… — Джейми замялся, потягивая негнущийся палец. — Я же знал его раньше. С ним все в порядке только из-за Дженни. Она его… удерживает. — Он глуповато улыбнулся мне. — Как и ты меня. Не понимаю, чего ради женщины так утруждаются.

— Ну, — тихо ответила я, — женщинам это нравится.

Он негромко засмеялся и привлек меня к себе.

— Ага. Бог знает, почему.

Мы немного постояли, обнявшись. Моя голова покоилась у него на груди, руками я обняла его за спину и слышала, как бьется его сердце, медленно и сильно. Наконец он пошевелился и отпустил меня.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказал Джейми. Повернулся, открыл ящик стола и протянул мне сложенное письмо.

Это была рекомендация от аббата, отца Александра, рекомендовавшего вниманию шевалье святого Георгия — известному также, как его величество король Шотландии Яков — своего племянника, Джеймса Фрэзера, как весьма искушенного лингвиста и переводчика.

— Это место, — сказал Джейми, глядя, как я сворачиваю письмо. — А нам вскоре потребуется место, куда уйти. Но то, что ты говорила мне на горе в Крэйг на Дун — это все правда?

Я глубоко втянула в себя воздух и кивнула.

— Правда.

Джейми взял письмо и задумчиво начал постукивать им по колену.

— Тогда это, — он помахал письмом, — небезопасно.

— Вероятно.

Джейми засунул пергамент обратно в ящик и сел, глядя на него. Потом поднял темно-синие глаза и поймал мой взгляд. И положил руку мне на щеку.

— Я говорил то, что думал, Клэр, — произнес он негромко. — Моя жизнь принадлежит тебе. И что мы будем делать, куда отправимся — решать тебе. В Италию, или остаться во Франции, или даже назад, в Шотландию. Мое сердце принадлежит тебе с того момента, как я тебя увидел. Ты держала в своих руках мою душу и тело здесь и спасла их. Мы сделаем так, как ты скажешь.

В дверь негромко постучали, и мы отскочили друг от друга, как любовники, которых застали на месте преступления. Я торопливо начала поправлять волосы, думая, что монастырь, будучи превосходным местом исцеления, не очень подходит на роль пристанища для влюбленных.

В комнату вошел монах и сгрузил на стол большой кожаный седельный мешок.

— От Макранноха из Элдридж Холла, — сказал он с ухмылкой. — Для миледи Брох Туарах. — Поклонился и вышел, оставив в комнате легкий аромат морской воды и холодного ветра.

Я развязала кожаные шнурки, сгорая от любопытства узнать, что же мог прислать Макраннох. Внутри лежали три предмета: записка без обращения и подписи, небольшой сверток, адресованный Джейми, и выделанная волчья шкура, от которой сильно пахло дубильными веществами. Записка гласила: «Добродетельная женщина — жемчужина великой ценности, и ценность ее выше, чем у рубинов».

Джейми развернул сверток и теперь держал в руке что-то небольшое, мерцающее, с недоумением поглядывая на волчью шкуру.

— Немного странно, однако. Сэр Маркус прислал тебе, Сасснек, волчью шкуру, а мне — жемчужный браслет. Может, он перепутал записки?

Браслет был очарователен — ряд больших жемчужин неправильной формы между скрученными золотыми цепочками.

— Нет, — ответила я, любуясь им. — Все правильно. Браслет — это пара к тому ожерелью, что ты подарил мне на свадьбу. Это он подарил его твоей матери, ты знал?

— Не знал, — тихо ответил Джейми, прикоснувшись к жемчугу. — Отец отдал его мне для моей жены, кто бы ею ни стал, — быстрая улыбка тронула его губы, — но не сказал, откуда они.

Я вспомнила, как помог нам сэр Маркус в ту ночь, когда мы столь бесцеремонно ворвались в его дом, и выражение его лица, когда мы покидали его на следующий день.

По глазам Джейми была понятно, что он тоже вспоминает баронета, который мог бы стать его отцом. Он взял меня за руку и застегнул браслет у меня на запястье.

— Но это не для меня! — заупрямилась я.

— Для тебя, — твердо ответил Джейми. — Просто мужчине не пристало посылать драгоценности респектабельной замужней женщине, вот он и послал его мне. Но понятно же, что это для тебя. — Он посмотрел на меня и ухмыльнулся. — И вообще, он не застегнется на моем запястье, хоть я и сделался костлявым.

Потом взял волчью шкуру и встряхнул ее.

— Но чего ради Макраннох послал тебе это?

Джейми накинул лохматую шкуру себе на плечи, и я, вскрикнув, отпрянула. Голова была выделана просто мастерски, и два желтых стеклянных глаза мерзко уставились на меня из-за плеча Джейми.

— Фу! — воскликнула я. — Выглядит точно так же, как при жизни!

Джейми, следуя за моим взглядом, повернул голову и уткнулся лицом в оскалившуюся морду. Испуганно вскрикнув, он сорвал шкуру с плеча и швырнул на пол.

— Господи Иисусе! — произнес он и перекрестился. Шкура лежала на полу и злобно смотрела на нас. — Что ты имеешь в виду — «как при жизни», Сасснек? Это что, твой друг? — прищурился Джейми.

И я рассказала ему все то, что до сих пор не имела возможности рассказать: о волке, о других волках, о Гекторе, о снеге, о коттедже с медведем, о споре с сэром Маркусом, о появлении Муртага, о коровах и долгом ожидании на склоне холма в розовом тумане заметенной снегом ночи, о том, как я ждала, чтобы увидеть — жив он или уже умер.

Хоть Джейми и исхудал, грудь его оставалась широкой, а руки — теплыми и сильными. Он прижал меня к плечу и покачивал, пока я всхлипывала. Я пыталась взять себя в руки, но он только крепче прижимал меня к себе и говорил в волосы всякие милые пустячки, и наконец я сдалась и разревелась, как ребенок, и плакала до икоты, пока не обессилела окончательно.

— Если хорошенько подумать, Сасснек, так ведь у меня тоже есть для тебя подарок, — сказал он, приглаживая мне волосы. Я шмыгнула носом и вытерла его юбкой, потому что больше ничего под рукой не было.

— Мне жаль, что у меня нет ничего для тебя, — произнесла я, глядя, как он шарит среди простыней.

Наверное, ищет носовой платок, подумала я и снова шмыгнула носом.

— За исключением таких мелочей, как моя жизнь, мое мужское достоинство и моя правая рука, — сухо заметил Джейми. — Мне этого вполне достаточно, то duinne. — Он выпрямился, держа в руках рясу послушника. — Раздевайся.

У меня отпала челюсть.

— Что?

— Раздевайся, Сасснек, и надень вот это. — Он протянул мне рясу и ухмыльнулся. — Или ты хочешь, чтобы я сначала отвернулся?

Закутавшись в грубую домотканую ткань и придерживая ее на себе, я шла вслед за Джейми вниз, по еще одному лестничному пролету. Это был уже третий по счету, и самый узкий. Фонарь, который нес Джейми, освещал каменные блоки стен, между которыми было не более восемнадцати дюймов. Мы спускались все ниже и ниже по узкой черной шахте, и мне казалось, что меня заглатывает земля.

— Ты уверен, что знаешь, куда идешь? — спросила я. Голос эхом отдался на лестнице, но весьма причудливо и приглушенно, словно я разговаривала под водой.

— Ну, здесь сложно повернуть не туда, верно?

Мы добрались до следующей площадки, и, спорить не приходилось, дорога вела только в одном направлении — вниз.

У подножья лестницы мы, однако, наткнулись на дверь. Я увидела небольшую площадку, вырезанную, как мне показалось, прямо в склоне горы, и широкую низкую дверь, сделанную из дубовых плашек, с бронзовыми петлями. Плашки посерели от возраста, но по-прежнему оставались прочными, а площадка была чисто выметена. Винный погреб, что ли?

У двери имелось кольцо, а в нем факел, наполовину сгоревший. Джейми зажег его бумажным жгутом из кучки таких же, лежавших здесь наготове, толкнул незапертую дверь и, пригнувшись, вошел, поманив меня за собой.

Сначала я вообще ничего не увидела, кроме мерцания фонаря Джейми. Внутри было черно. Фонарь качался впереди, удаляясь от меня.

Я не двигалась, только следила за качанием фонаря взглядом. Через каждые несколько футов он останавливался, потом снова двигался вперед, а за ним вспыхивало неяркое красное пламя. Глаза постепенно привыкли к темноте, и я поняла, что это ряд фонарей, расположенных на каменных столбиках, и они, как маяки, светят в черноту.

Это была пещера. Сначала я решила, что она хрустальная, из-за причудливого черного сверкания за пределами фонарей. Но вот я шагнула к первому столбику и увидела это.

Чистое черное озеро. Прозрачная вода, сверкающая, как стекло, над мелким черным вулканическим песком; она отражала красный свет фонарей. Воздух здесь был сырым и теплым, влажным из-за пара, который конденсировался на холодных стенах пещерах, сбегая тоненькими струйками воды по рифленым каменным колоннам.

Жаркая весна. Слабый запах серы ударил мне в ноздри. А, так это горячий минеральный источник Я вспомнила, что Ансельм упоминал об источниках, бивших из земли около аббатства, знаменитых своими целительными силами.

Джейми стоял рядом, глядя на исходивший паром простор черного янтаря и рубинов.

— Горячие ванны, — объявил он. — Тебе нравится?

— Господи-ты-Боже-мой-и-святой-Рузвельт! — пробормотала я.

— А, значит, нравится, — ухмыльнулся он, глядя на мое изумление. — Ну, входи в воду.

Джейми скинул одежду. Он стоял в темноте, слегка светясь, и мерцающие отражения на воде испещрили его тело красными бликами. Сводчатый потолок пещеры, казалось, поглощал свет фонарей, и в нескольких футах от земли их свет исчезал.

Немного нерешительно я сняла рясу послушника.

— Очень горячая? — спросила я.

— Достаточно горячая, — ответил он. — Не бойся, не обожжешься. Но если проведешь в ней час, твоя плоть сварится, как мясо в супе.

— Весьма притягательная идея. — Я бросила рясу на пол.

Следуя за стройной, изящной фигурой Джейми, я осторожно шагнула в воду. В камне были вырублены ступеньки, ведущие вниз, а вдоль стены привязана веревка. Вода сомкнулась у меня на бедрах, и по животу пробежала дрожь восторга от восхитительного тепла. Я ступила на чистый черный песок, вода доходила мне до плеч, груди всплыли, как стеклянные рыбачьи поплавки. Кожу обожгло жаром, а на шее, сразу под густыми волосами, выступила испарина Это было настоящее блаженство…

Поверхность озера оставалась гладкой, без волн, но вода не была неподвижной. Я ощущала несильные течения и водоворотики, как нервные импульсы на дне озера. Должно быть, именно они в сочетании с невероятно успокаивающим теплом дали мне кратковременную иллюзию вечно живой весны — теплую, доброжелательную сущность, успокаивающую и обнимающую меня. Ансельм говорил, что эти источники обладают целительной силой, и я в этом уже не сомневалась.

Сзади подошел Джейми. Его продвижение по воде отмечалось небольшими волнами. Он обнял меня, охватив груди, ласково плеснув на них горячей водой.

— Тебе нравится, то duinnei — Он наклонился и запечатлел на плече поцелуй.

Я прижалась к нему, оторвав ноги от дна.

— Это восхитительно! Я согрелась в первый раз с августа!

Джейми медленно попятился, увлекая меня за собой. Мои ноги плыли по воде, изумительное тепло ласкало меня, как чьи-то нежные руки.

Джейми остановился, повернул меня и нежно опустил на что-то деревянное. Я разглядела доски, установленные в каменной нише, едва различимые в подводной тени. Джейми опустился на скамью рядом со мной, вытянув руки и положив их на каменный уступ за спиной.

— Позавчера брат Эмброуз привел меня сюда погреться, — объяснил он. — Немного смягчить шрамы. Приятное ощущение, правда?

— Более, чем приятное. — Мне казалось, что если я перестану держаться за скамью, то просто поплыву по воде. Я посмотрела вверх, в темные тени свода.

— Живет что-нибудь в этой пещере? В смысле — летучие мыши? Или рыба?

Джейми покачал головой.

— Ничего, кроме духа весны, Сасснек. Вода пробивается из земли сквозь узкую расщелину вон там, — он кивнул в сторону стигийской черноты в дальнем конце пещеры, — и просачивается сквозь дюжину трещин в скале. Но попасть сюда можно только через монастырскую дверь.

— Дух весны? — засмеялась я. — Звучит довольно-таки по-язычески, чтобы прятать это в монастыре.

Джейми с удовольствием потянулся. Его длинные ноги шевелились под стеклянной поверхностью воды, как стебли подводных растений.

— Ну, как бы это ни называлось, оно существовало здесь задолго до монастыря.

— Да, понимаю.

Пещера образовалась внутри скалы вулканического происхождения, и стены ее были гладкими и темными, почти как из черного стекла, лоснящегося весенней влагой. Она напоминала гигантский пузырь, наполовину заполненный этой странно живой, но бесплодной водой. Я чувствовала себя так, словно нас убаюкивали в чреве земли. Мне казалось, что, если прислонить ухо к скале, я услышу бесконечно медленное биение огромного сердца.

Мы долго сидели в тишине, то ли плыли куда-то, то ли спали, иной раз прикасаясь друг к другу, когда невидимое течение пещеры несло нас куда-то.

Когда я, наконец, заговорила, собственный голос показался мне замедленным и одурманенным.

— Я решила.

— А, Рим? — Голос Джейми доносился откуда-то издалека.

— Да. Только не знаю, что делать, когда мы прибудем туда…

— Это не имеет значения. Сделаем, что сможем. — Его рука потянулась ко мне, двигаясь так медленно, что мне показалось — он никогда до меня не дотронется.

Джейми привлек меня к себе, и чувствительные соски потерлись о его грудь.

Теперь вода казалась не только теплой, но и тяжелой, почти маслянистой. Его руки опустились, охватив мои ягодицы, и он приподнял меня.

Проникновение было потрясающим.

Наши тела были горячими и скользкими, мы скользили друг над другом, почти не ощущая прикосновения или давления, однако его присутствие внутри меня было надежным и знакомым, единственно устойчивым в этом водном мире, словно пуповина в материнской утробе.

Я негромко удивленно вскрикнула, потому что вместе с ним в меня влилась горячая вода, а потом тихо вздохнула от наслаждения.

— О, мне это нравится, — одобрительно заметил Джейми.

— Нравится что? — уточнила я.

— Этот звук. Как ты пискнула.

Покраснеть я уже не могла, потому что кожа и так горела. Я тряхнула волосами, чтобы спрятать в них лицо, и кудри тоже расслабленно поплыли по воде.

— Прости. Я не хотела шуметь.

Он засмеялся, и его смех тихим эхом отозвался под сводом.

— Я сказал — мне понравилось. И мне правда понравилось. Это одна из тех вещей, которые мне больше всего нравятся, когда я делю с тобой ложе, Сасснек — негромкие звуки, которые ты издаешь.

Он притянул меня еще ближе, и я уткнулась лбом ему в шею. Нас обволокло скользкой, насыщенной серой водой. Джейми слегка шевельнул бедрами, и я полузадушено ахнула

— Ага, вот так, — нежно сказал он. — Или… вот так?

— А-ах, — вырвалось у меня.

Он снова засмеялся, продолжая так делать.

— Вот о чем я больше всего думал, — сказал он, медленно проводя руками вверх и вниз по моей спине, то охватывая, то поглаживая бедра. — В тюрьме ночами, прикованный цепями в комнате с дюжиной других мужчин, слушая храп и стоны. Я думал о тех негромких нежных звуках, которые ты издаешь, когда я занимаюсь с тобой любовью, и просто чувствовал тебя рядом со мной, слышал, как ты дышишь, все нежнее и быстрее, слышал, как ты ворчала, словно настраиваясь на работу, когда я впервые овладел тобой.

Мое дыхание действительно учащалось. Меня поддерживала плотная, насыщенная солями вода, и я была плавучей, как перышко, и не уплывала только потому, что меня удерживали его сильные мускулы и крепкие объятия.

— Даже лучше, — жарко бормотал он мне в ухо, — когда я беру тебя сильно, а ты хнычешь подо мной, и сопротивляешься, будто хочешь вырваться, а я знаю, что на самом деле ты пытаешься придвинуться еще ближе, и веду такую же схватку.

Его руки исследовали меня, нежно, неторопливо, словно он вручную ловил форель, погружались в расселину между моими ягодицами, скользили ниже, ласкали напряженное и жаждущее место нашего соединения. Я трепетала, и дыхание мое невольно становилось все более прерывистым.

— Или когда я прихожу к тебе, сгорая от желания, и ты принимаешь меня со вздохом и таким тихим жужжаньем, будто пчелиный улей на солнышке, и увлекаешь меня за собой в мир, тихо постанывая.

— Джейми, — хрипло произнесла я, и вода эхом повторила имя. — Джейми, пожалуйста.

— Еще нет, то duinne.

Его руки крепко обняли меня за талию, замедляя мои движения, опуская все ниже, пока я не застонала.

— Еще нет. У нас достаточно времени. И я хочу снова услышать, как ты стонешь. Стонешь и всхлипываешь, даже если не хочешь этого делать, но удержаться не можешь. Я хочу, чтобы ты вздохнула так, словно сердце твое сейчас разорвется, и закричала от желания, и наконец закричала в моих объятиях, и тогда я пойму, что послужил тебе хорошо.

Между бедер нарастало острое удовольствие, выстреливая вглубь живота, расслабляя конечности, и вот мои руки беспомощно обмякли на его плечах. Спина выгнулась дугой, а скользкая округлость грудей распласталась по его груди.

Я содрогнулась в этой жаркой тьме, и только руки Джейми удержали меня от того, чтобы утонуть.

Я лежала на нем, и мне казалось, что я осталась без костей, как медуза. Не знаю — да мне уже было все равно — какие именно звуки я издавала, только на членораздельную речь я была неспособна. До тех пор, пока он снова не начал двигаться, сильный, как акула в глубокой воде.

— Нет, — простонала я. — Джейми, нет. Я не выдержу этого еще раз. — Кровь стучала у меня даже в кончиках пальцев, и его движение внутри меня казалось истинной пыткой.

— Выдержишь, потому что я люблю тебя. — Голос его звучал в моих мокрых волосах приглушенно. — Выдержишь, потому что я хочу тебя. Но на этот раз я успею с тобой.

Он крепко держал меня за бедра, увлекая меня за собой против моей воли, как увлекает отлив. Я ударялась об него, как волна ударяется об утес, и он встречал меня с ожесточенной силой гранита — мой якорь среди ревущего хаоса.

Бескостная и текучая, как вода вокруг нас, удерживаемая только его руками, я закричала тихим, полузадушенным криком моряка, увлекаемого под волну. И услышала его ответный крик, такой же беспомощный, и поняла, что послужила ему хорошо…

Мы пытались выбраться из чрева мира, мокрые, исходящие паром, с резиновыми от вина и жары ногами и руками.

Я упала на колени на первой же площадке, и Джейми, пытаясь мне помочь, упал рядом бесформенной кучей из рясы и голых ног. Беспомощно хихикая, пьяные скорее от любви, чем от вина, мы бок о бок, на четвереньках доползли до второй площадки, больше мешая друг другу, чем помогая, толкаясь в узком пространстве, пока не рухнули на площадке, обнявшись.

Здесь старинное окно без стекла в нише открывалось в небо, и свет полной луны омыл нас серебром. Мы лежали, прижавшись друг к другу, влажная кожа остывала под зимним ветром, а мы ждали, когда бешено колотившиеся сердца успокоятся, и в наши отяжелевшие тела вернется дыхание.

Над нами светила январская луна, такая огромная, что почти полностью закрывала окно. И не казалось странным, что приливы морей и женщин так тянутся к этой величавой сфере, такой близкой и такой властной.

Но мои собственные приливы больше не тянулись к этой целомудренной и бесплодной силе, и осознание свободы ринулось в мою кровь, как делает это осознание опасности.

— У меня тоже есть для тебя подарок, — внезапно сказала я Джейми. Он повернулся ко мне, и его рука, большая и надежная, скользнула по моему еще плоскому животу.

— Правда? — прошептал он.

А вокруг нас простирался весь мир, ставший вдруг совсем новым.

Примечания

1

хранилище для Святых Даров во время Неустанного Поклонения

Content

Диана Гэблдон
Чужестранец. Запах серы

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ЗАПАХ СЕРЫ

Глава 24 Уколотый палец

Глава 25 Ворожеи не оставляй в живых

ЧАСТЬ ПЯТАЯ ЛАЛЛИБРОХ

Глава 26 Возвращение лэрда

Глава 27 Последняя причина

Глава 28 Поцелуи и подштанники

Глава 29 Еще больше искренности

Глава 30 Беседы у камина

Глава 31 Квартальный день

Глава 32 Тяжелые роды

Глава 33 Конвой

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ ПОИСКИ

Глава 34 Рассказ Дугала

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ КАПИЩЕ ЗЛА И ОБИТЕЛЬ ЛЮБВИ

Глава 35 Тюрьма Вентворт

Глава 36 Макраннох

Глава 37 Побег

Глава 38 Монастырь

Глава 39 Умилостивление, что выкупит душу человека

Глава 40 Отпущение грехов

Глава 41 Из чрева земли

Примечания