Алан Гордон

Шут и император

Stultus (лат, глупел, дурак) — человек, которому недостает элементарных, естественных знаний, идиот.

Томас Купер — Библиотека Элиота (1539)

Глупец — осел, олух, дурак, недоумок, болван, фалалей, простак, оболтус, медный лоб, остолоп, идиот.

Р. Котгрейв. Словарь французского и английского языков (1611)

Глупец — человек, погружающийся в область умозрительных размышлений и блуждающий по тропам духовной деятельности. Он являет собой некое всеобъемлющее, всеведущее, вездесущее, всезнающее, всемогущее существо. Он необычен и вечен и продолжает дурачиться от сотворения мира и поныне, На заре времен он воспевал девственные холмы, а в зените бытия обратился к основополагающим процессам. Его добросердечными заботами кормится мир на закате, а в его сумерках он прииносит человеку вечернюю трапезу, замешанную на выгодной морали, и готовит покров для вселенской могилы. И когда весь наш мир утомленно погрузится в ночь вечною забвения, он будет бодрствовать, описывая историю человеческой цивилизации (курсив мой, А.Г.)

Амброуз Бирс. Словарь Сатаны (1911)

ГЛАВА 1

Что вы скажете об этом дураке?.. Исправляется он?

У. Шекспир Двенадцатая ночь Акт I, сцена 5 (Здесь и далее цитаты даны в переводе М.А. Лозинского)

Край солнца показался в провале восточного хребта, прорезанного речным руслом. Созерцая восход, я лежал на спине на берегу этой реки. Несколько месяцев назад я молил Бога даровать мне возможность узреть еще один восход солнца. Он уважил ту молитву, да и некоторые другие тоже, причем с щедростью, коей я явно не заслужил, но таковы уж божественные причуды. Я не претендую на понимание путей Господних, но, пережив ту ужасную ночь, счел для себя обязательным встречать каждый новый рассвет. И продолжал молиться. Не за себя, заметьте. Меня вознаградили достаточно, и я мог позволить себе возносить молитвы во благо остальных представителей рода человеческого. Это казалось вполне справедливым.

Тепло рассветных лучей постепенно изгоняло ночной холод из моих членов, и я, взявшись за правое колено, подтянул его к груди и медленно сосчитал до десяти. Потом повторил то же упражнение с левой ногой, хотя она еще сильно сопротивлялась. Боль, прошившая ее, пробежалась до лодыжки, поднялась обратно в бедро и начала затихать, лишь когда я с тяжелым вздохом опустил ногу на землю. После легкой передышки утренняя разминка продолжилась.

Я сел, вытянул правую ногу и начал медленно поднимать ее, пока носком не указал в небо. Опустив ее, я задумчиво глянул на левую ногу, словно она принадлежала кому-то другому, кто пока не заслужил моего доверия. Немного поколебавшись, я обхватил ее руками и начал тянуть вверх.

В данном случае о вертикали говорить не приходилось, хорошо уже, что нога поднялась на половину высоты. Мне показалось, что края недавно зажившей раны начинают с треском расходиться, но, возможно, у меня разыгралось воображение. Я немного отдохнул и встал.

Во дворах крестьянских хозяйств, раскинувшихся за городом, вовсю кукарекали петухи. Раздевшись до нижнего белья, я решительно нырнул в реку, Ледяная вода, стекающая прямо со снежных шапок, еще белевших на дальних горных вершинах, медленно уходила к Адриатике, по пути пробирая меня холодом до костей. Я доплыл до другого берега и поплыл обратно. Переплыв реку пять раз, я почувствовал, что левая нога начинает отказывать, и выполз обратно на берег, словно потерпевший крушение моряк. Неплохо, подумал я. Всего четыре месяца назад арбалетная стрела пришпилила мою ногу к стене, и прошел лишь месяц с тех пор, как я начал ходить без костылей. Мне еще повезло, что раненая нога зажила без особых последствий.

Я вытерся, надел шутовской костюм и напудрил лицо мучной смесью, придав ему обычный мертвенно-бледный оттенок. Подведя черным веки и брови, я подкрасил губы, нарумянил щеки и, вооружившись малахитовой мазью, нарисовал под глазами два зеленых ромбика. Завершив ритуал утреннего туалета водружением на голову колпака с колокольчиками, я был готов вновь встретиться с этим миром лицом к лицу.

— Доброе утро, шут, — произнес за моей спиной женский голос.

Вздрогнув от неожиданности, я повернулся и, успокоившись, кивнул.

— Доброе утро, моя госпожа, — сказал я. — Надеюсь, вы хорошо выспались,

— Очень хорошо, спасибо, Фесте, — ответила Виола. — Я готова к занятиям.

Она оглянулась по сторонам и, убедившись, что поблизости никого нет, подошла поближе, обняла меня за шею и поцеловала.

— Ну вот, ты начисто испортила мой свеженький грим, — запротестовал я, правда по прошествии нескольких минут.

Виола отступила на шаг и исследовала повреждения.

— Зато у меня теперь, наверное, появилось легкое подобие маски, — сказала она.

Я кивнул. Она вытащила носовой платок и стерла краску со своего лица, предоставив мне возможность восстановить грим.

— Надо же, как опасно целоваться с шутами, — заметила она. — Я и не подозревала, какие сложности подстерегают влюбленных простаков. Как сегодня поживает твоя нога?

— Заметно лучше. Безусловно, ей пока недостает былой силы и гибкости, но сдвиги к лучшему несомненны. Итак, моя очаровательная ученица, давай-ка посмотрим, чего ты достигла.

Виола достала из сумки три шара и начала жонглировать ими.

— Хорошо. Попробуй начать с другой руки.

Поймав все шары, она начала подбрасывать их с правой руки.

— Молодец. Теперь поработай одной рукой в два раза быстрее, чем другой. Наоборот. Через голову. Отлично. Скрести руки. А ты уже пыталась жонглировать под ногой?

— В своей комнате, — ответила она, сосредоточенно продолжая жонглировать. — Но сейчас, в платье, я не сумею сделать это. Ох, черт!

Один шар упал на землю и покатился к реке. Я подхватил его, не дав свалиться в воду, и вернул Виоле.

— Ты нарочно встал там? — строго спросила она.

— Конечно, ведь именно туда он мог отлететь, — парировал я. — Начинай заново.

Она вздохнула и подбросила шары в воздух.

— Когда же ты позволишь мне жонглировать четырьмя шарами?

Я подбросил ей еще один шар. От неожиданности она не успела вовремя поймать его и, сбившись с ритма, уронила все три шара.

— Когда ты хорошо овладеешь тремя, — ответил я.

— Понятно, учитель.

Она вновь занялась тренировкой, а я продолжил гимнастику.

— Ты знаешь, вот этот трюк у меня все никак не получается, — сказала Виола, перебрасывая один шар за спиной так, чтобы поймать его спереди

— Это и будет нашим сегодняшним занятием, — решил я. — Хороший шут всегда готов к любым неожиданностям. С завтрашнего дня будем тренироваться с четырьмя шарами. А пока переходи на дубинки. Когда будешь готова, начнем отрабатывать игру в четыре руки.

Я замер и прислушался

— Ты слышишь?

Виола кивнула, доставая из сумки три ярко раскрашенные дубинки.

— Пение. Кто-то приближается к нам со стороны города

— И не просто кто-то.

В гильдии шутов нас учили, как узнавать друг друга. Один из способов — это, разумеется, обмен паролями, но он действует только в том случае, когда известно, кого и где искать. Учитывая бесконечность земных просторов, мы изобрели много опознавательных знаков для нахождения друг друга. В их число входят и замысловатые птичьи трели, и особые ритмические хлопки, и песня.

У наших трубадуров имеется для таких песен специальное название — тенцона: это поэтический поединок, положенный на музыку, своеобразный диалог, состоящий из вопросов и ответов на любую тему, хотя чаще всего на любовную. Мастера этого жанра могут часами импровизировать на поэтических состязаниях в Доме гильдии и на больших турнирах, устраиваемых в Южной Франции, где победителю вручают в качестве награды привязанного к шесту ястреба-перепелятника,

Но сейчас звучала особая песня, на которую любой член гильдии должен был откликнуться подобным же образом. Пропев куплет, исполнитель обычно замолкал в ожидании. А не дождавшись отклика, вновь повторял куплет.

Именно такую песню исполнял благозвучный тенор, паривший над тихим перебором лютневых струн:

Как приятно встретить мягкий свет зари,

Он не потревожит сладкий сон земли,

Прощай, Филомена, дорога вдаль зовет,

Мне нынче пора отправляться в поход.

Я откашлялся и пропел, повернувшись в сторону моего неизвестного друга:

О милый Фавн, молю, не убегай,

Любимую свою не покидай.

Дождись рассвета завтрашнего дня,

Пусть он в дорогу позовет тебя.

— Разве второй куплет не должна петь женщина? — спросила Виола, не переставая следить за дубинками, взлетающими над ее головой.

— Если таковая имеется в наличии, — ответил я. — Но тише, ученица, лучше слушай внимательно.

Когда-то мой приятель Тантало говорил мне, что мастерство трубадура определяется умением петь, играть па лютне, прекрасно выглядеть в плаще с капюшоном — и одновременно со всем этим гарцевать на лошади. И это был именно Тантало, живое воплощение своего собственного определения, резво скачущий вниз с холма на прекрасном испанском жеребце вороной масти. Как конь, так и наездник принарядились в изящные шелковые облачения в черно-красную клетку. Тантало, сама беззаботность, правил скакуном без помощи поводьев, освободив руки для игры на лютне, которая была сделана гораздо более искусно, чем моя. Копыта коня, готов поклясться, отбивали ритм его мелодии. Они спускались по склону в нашу сторону, Остановившись, Тантало перекинул ногу через седло и изящно спрыгнул на землю, спокойно продолжая наигрывать на лютне все ту же песенку.

— Ты должен научить меня этому трюку, — сказал я. — Нынче утром твой голос звучит прекрасно.

— И нынче утром, и нынче днем, и вчера, и завтра — он всегда звучит одинаково, — ответил он. — А твой, кстати, несколько хрипловат.

— Я только что плавал в ледяной воде, — слегка оправдываясь, сказал я.

Тантало снял украшенную перьями шляпу и, повернувшись, отвесил поклон Виоле, а потом вновь обратился ко мне:

— Не соблаговолишь ли представить меня твоей очаровательной спутнице?

— Виола, познакомься с Тантало, моим старым другом. Тантало, познакомься с моей новой ученицей, Виолой.

— Ученицей? — произнес он с удивлением, наклонился ко мне и пробормотал: — А она не старовата для ученицы, как ты думаешь?

Я шагнул вперед и перехватил дубинку в дюйме от его головы.

Виола притворно ахнула, продолжая подбрасывать две дубинки правой рукой, Я отправил ей обратно заблудшую третью. Она ловко подхватила дубинку и продолжила тренировку.

— Довольно невежливо со стороны трубадура делать замечания о возрасте дамы, — укоризненно заметил я ему.

— Ах, так она дама? Тогда прошу прощения. Я ошибочно принял ее за ученицу шута. Как член гильдии, я имею полное право и даже обязан подшучивать над учениками, а они должны отвечать со всей находчивостью и остроумием.

— У вас потешный вид, а от вашей лошади плохо пахнет, — отозвалась Виола.

— Ладно, ладно, над этим нам еще нужно поработать, — поспешил вмешаться я. — Но она не обычная ученица. Виола свободно говорит на девяти языках, прекрасно поет под собственный аккомпанемент и отлично разыгрывает самые разнохарактерные сценки. За это я ручаюсь.

— Ну, если уж ты ручаешься, — с легким сомнением произнес Тантало. — Ладно, я, в общем-то, прибыл сюда совсем по другому делу.

— И каково же твое дело?

Он приосанился и важно выпятил грудь.

— Теофил, я притащился из Дома гильдии в Венецию, оттуда по морю добрался до Каподистрии, а потом трясся на лихом скакуне по всему Адриатическому побережью до славного городка Орсино, чтобы задать тебе единственный вопрос: как поживает твоя нога?

— Это личный интерес или профессиональный?

— И тот и другой.

— Признаюсь лично тебе, что нога причиняет мне дьявольские мучения. А если говорить о профессии, то я пока еще не могу сделать заднее сальто-мортале и довольно сильно хромаю, но во всех прочих отношениях мои качества остались неизменными.

— Понятно, — кивнул он. — Твой отчет об успешном завершении здешнего задания был должным образом оценен. Отец Геральд так обрадовался, что даже прилюдно заплясал от удовольствия. Никто не ожидал такой прыти от нашего почтенного старца. Короче, ты вновь завоевал его благосклонность.

— Слава мне. Что же теперь нужно гильдии?

— Ишь разбежался! Сначала давай поболтаем о том о сем, а уж потом перейдем к делу. Ты ведь знаешь правила.

Я усомнился, стоит ли мне перехватывать очередную дубинку, когда она полетит в его сторону. Тантало вытащил большой носовой платок, церемонно развернул его и разложил на земле. Потом изящно уселся на него и подался вперед.

— Ты даже не представляешь, приятель, кто появился недавно в Хагенау при швабском дворе.

— Я много лет не бывал в Германии. Так кто же?

— Алексей.

— Который из Алексеев?

— Алексей из Константинополя. Сын свергнутого и ослепленного Исаака Ангела, бывшего императора. Племянничек нынешнего императора Алексея Третьего, свергнувшего и ослепившего своего брата. Алексей, который спит и видит, как бы ему стать Алексеем Четвертым, очередным императором.

— А это был бы очень ловкий трюк, если учесть, что еще живы его отец и дядя. Когда ему удалось бежать?

— Где-то осенью, мы полагаем.

— И гильдия к этому не причастна?

— Нет, клянусь лирой Давида, Гильдии нет никакого резона подрывать основы византийского трона. Результаты слишком непредсказуемы, а кроме того, они и сами проделали большую работу в этом направлении. Непосредственными организаторами бегства царевича были пизанцы, но мы подозреваем, что за ними стоит его сестра Ирина. Она замужем за Филиппом Швабским, как тебе известно.

— Значит, после побега он отправился прямиком к старшей сестрице и теперь блаженствует в Германии при дворе Филиппа. Разве это может как-то заинтересовать гильдию?

— Ну, тут есть одна небольшая деталь: в Венеции собираются крестоносны,

— И согласно донесениям Домино, намереваются отправиться в Константинополь.

Тантало пожал плечами.

— Все возможно. Домино давно возглавляет нашу братию в Венеции, и обычно ему известно, куда ветер дует. Но не все в гильдии считают, что крестоносцы нацелились именно на Константинополь. Там собралось множество отрядов французских и фламандских рыцарей, поклявшихся освободить Святую землю, и ничего, кроме Святой земли. И опять-таки среди них есть желающие вторгнуться для начала в Египет: не все ли равно, против каких неверных начать сражаться? В общем, многие у нас полагали, что Константинополь отошел на дальний план. Однако прибытие Алексея осложнило ситуацию. Ты знаешь, кто еще заехал погостить в Хагенау? Бонифаций Монферратский[1]. Гильдия всячески старается удержать крестоносцев от избиения хотя бы своих же братьев-христиан, и вот теперь их предводитель встречается е главным претендентом на византийский трон.

— Что предприняла гильдия а данном случае?

— Все как обычно. Трубадуры изворачиваются, как могут. В отличие от тебя мы не можем просто прохлаждаться, развлекая наших покровителей, Нам полагается странствовать с ними, восхваляя в песнях их доблесть. А если какой-то вождь берет крест и призывает за собой войско, то нам надлежит воодушевлять его воинов. И мы, естественно, воодушевляли их. Но их воодушевление так распалилось, что теперь нам приходится охлаждать его. Лирики, до недавнего времени прославлявшие благородные искания, теперь запели об оставленной дома деве. Кое-кто из славных рыцарей еще до похода начал тосковать по родной сторонке.

— Отлично.

— Мы также зашли и с другой стороны, распалив их рвение до такой степени, что они немедля устремились за море. Несколько сотен, проскочив Венецию, отправились прямиком в Апулию, которая делает большие деньги на их перевозке. Но их силы невелики, и без обещанной поддержки венецианского флота они не смогут сражаться с мусульманами. Есть надежда, что и в Венеции соберется недостаточно рыцарей, чтобы оправдать новый поход. В самой Венеции мы распускаем слухи, что новый крестовый поход выгоден только венецианским купцам, Некоторые из тех, кто пришел туда, собравшись в Святую землю, теперь кричат об измене и расходятся по домам.

— Молодцы. Но это не поможет. Венеция вложила слишком много средств в этот поход. Они не успокоятся, пока не получат прибыль на свои вложения.

— Согласен. И как раз тогда, когда мы надеялись, что все дело развалится само собой, вдруг является маленький Алексей с его большими претензиями. Ах, видел бы ты, как рыдали зрелые мужи, не говоря уже о дамах, слушая про его скитания и страдания. К счастью, Рим не поддержал его. Хотя Иннокентий, наверное, один из самых коварных пап на недавней памяти, но даже он не одобрил таких притязаний. К несчастью, события стали разворачиваться слишком стремительно, и поэтому гильдии нужно, чтобы ты отправился в Константинополь.

Я догадывался, что все эти разговоры неспроста, и ждал чего-то подобного, и все же ему удалось застать меня врасплох и ошеломить.

— В Константинополь? Я? Сейчас? — чуть не заорал я.

Тантало поглядел на меня и печально покачал головой.

— Ах, Тео, ты должен придумать что-нибудь получше этих односложных вопросов, если хочешь поддержать свою репутацию острослова. Но я отвечу в той же манере. Да. Ты. Сейчас.

— Но разве гильдия не держит там полдюжины наших людей?

— Держала, — ответил он.

Внезапно мне стало страшно.

— Что с ними случилось?

— Мы не знаем, — медленно произнес Тантало. — Именно это тебе и придется выяснить. Они исчезли. Все до одного.

— Умерли?

— Неизвестно. Мы получили послание от Толстого Бэзила из Фессалоники. Один трубадур, вернувшийся из Константинополя, сообщил, что все шуты таинственным образом исчезли. Он отправился обратно, пообещав, что попытается выяснить, что там приключилось. Больше мы о нем ничего не слышали.

— Когда это было?

— Шесть или семь месяцев назад.

— А кто из гильдии там работал?

Он пересчитал по пальцам:

— Братья карлики развлекали императора. Талия — императрицу. Тиберий и Деметрий время от времени давали представления на площадях, городском ипподроме и в Большом дворце. Трубадура звали Игнатием.

— Почему ты используешь прошедшее время? Всех этих людей я знаю.

— Что ж, надеюсь, ты сможешь отыскать их. С Талией, насколько я могу судить, у вас были весьма доверительные отношения.

Некоторым трубадурам лучше открывать рот только для песен. Начиная рассуждать, они доставляют людям одни неприятности. Я мельком глянул на Виолу, но она продолжала увлеченно жонглировать в сторонке.

— Когда ты сможешь отправиться? — спросил Тантало.

— Есть некоторые осложнения, — сказал я.

— Какие?

— Я женился, — ответил я, показав на Виолу. — Познакомься с герцогиней.

— Женился? — хохотнул он. — Боже мой, вот так дела. Наверное, надо тебя поздравить. — Он повернулся к Виоле. — И тебя, ученица.

Она кивнула, и он вновь обратился ко мне:

— Полагаю… — Тут челюсть у него медленно отвисла, и на лице впервые за все время нашего с ним знакомства появилось искреннее, не просчитанное заранее выражение. — Когда ты сказал «с герцогиней», ты имел в виду… Боже милостивый, Тео, так ты примкнул к дворянскому сословию!

— Скорее, низвел меня до своего уровня, — сказала Виола.

Тантало встал и, взмахнув шляпой, отвесил ей преувеличенный поклон.

— Простите меня, миледи. Мало знавал я случаев, чтобы такое великолепие сочеталось браком с такой простотой и непритязательностью.

— А у вас все равно потешный вид, и от вашей лошади по-прежнему плохо пахнет, — заявила Виола, приседая в реверансе.

— Ха-ха, недурственный ответ, миледи, — сказал он, делая в мою сторону большие глаза. — Что ж, мне удалось разжиться поистине бесценной новостью. Рассказывая об этом, я смогу целый месяц бесплатно бражничать в Доме гильдии.

— Я рад за тебя, только в здешних краях тебе следует помалкивать об этом. Возможно, ты и сам догадался, что мы обвенчались тайно.

— Ясное дело. Последние пришедшие отсюда новости гласили, что она недавно стала вдовой, а ты, обезноженный, валяешься на постели. Уж не она ли выходила тебя?

— Угадал.

— И тогда вы полюбили друг друга и решились на тайную женитьбу. Ах, какие греховодники!

— Грехи наши могли бы стать более тяжкими, если бы мы не поженились, — возразил я. — А полюбили мы друг друга уже давно. Просто осознали это совсем недавно,

— И теперь, значит, она стала твоей ученицей. Многое ли ты поведал ей о гильдии?

— Кто мы такие. И чем занимаемся.

Тантало вздохнул,

— Всего-то навсего! Столько лет служил верой и правдой и вдруг взял да и выдал все наши тайны из-за любви?

— Но я доверяю ей, и в свое время она сама станет членом нашей гильдии.

— Однако для этого требуется многолетнее обучение, Тео.

— Как я уже сказал, у нее есть много ценного в запасе. Ей нужно лишь подучить наш репертуар, приобрести навыки в жонглерстве и акробатике, и она будет готова к вступлению в гильдию.

— Мне кажется, в любовной акробатике она при желании превзойдет даже тебя, — прошептал Тантало, игриво подмигнув мне.

Он стремительно обернулся и едва успел перехватить очередную дубинку, летевшую в его голову.

— Ах, какая я еще неловкая! — вскрикнула Виола.

Тантало, примериваясь, поиграл пойманной дубинкой и высоко подбросил ее в сторону Виолы. Моя ученица отступила назад, пристально следя за снарядом и продолжая жонглировать двумя дубинками одной рукой. В нужный момент она подбросила их повыше, сделала кувырок назад и подхватила все три дубинки. Мы с Тантало встретили ее трюк аплодисментами.

— Ладно, она подает кое-какие надежды, — вынужден был признать он.

— Между тем она уже дала ученическую клятву и будет честно хранить ее, — заметил я.

— Много ли ей известно о тебе на самом деле? — тихо спросил он.

— Больше, чем тебе, — сказал я. — Она знает мое настоящее имя. Мне пришлось открыть его обвенчавшему нас отшельнику.

— Подумать только! — потрясенно воскликнул Тантало. — Но ведь кроме имени у тебя есть еще немало тайн.

— Верно. Я пообещал открывать ей по тайне на каждую годовщину свадьбы.

— Тогда, миледи, я желаю вам долгой и счастливой совместной жизни, — вновь поклонился он. — Вам она понадобится, если вы хотите узнать все тайны этого бродяги.

— Ах, не переживайте за нас, у меня тоже есть кое-какие секреты, — ответила Виола.

— Несомненно, несомненно. Ладно, Тео, ты прав. Это является осложнением.

— Вот тут я как раз сомневаюсь, — возразила моя жена.

Я внимательно посмотрел на нее и обратился к Тантало:

— Ты извинишь нас?

Он поклонился и отошел в сторонку. Я повернулся к моей возлюбленной.

— Что у тебя на уме?

— Ты сам учил меня, что настоящий шут всегда готов к любым переменам, — ответила она. — Ответ прост: я отправляюсь вместе с тобой.

— Невозможно.

— Почему?

— Потому что это опасно. Ты не представляешь, насколько это сложное задание.

Ее лицо помрачнело. Обычно я слишком поздно улавливал подобные предупреждающие знаки.

— Я стала твоей женой и ученицей гильдии шутов. И я дала обе эти клятвы, сознавая предстоящие сложности. Я понимала, что гильдия вскоре поручит тебе новое задание. Поэтому я пойду с тобой.

— Неужели ты бросишь детей?

— Все мои материнские перспективы улетучились, когда мою невестку назначили их регентшей. Через несколько лет Марк обретет независимость. Когда он станет полноправным герцогом, то мне, возможно, вновь позволят стать его матерью. Но пока я предпочитаю быть твоей женой, а не бесполезной тенью в моей собственной семье.

— Ты можешь подвергнуться смертельной опасности.

— И ты тоже. Не забудь, я уже сидела дома, пока мой первый муж сражался за Святую землю с Саладином[2]. Годы сомнений и страхов за его жизнь… Мне не хочется переживать все это заново. Я отказываюсь стареть, дожидаясь, вернешься ты или нет. Если тебе суждено умереть, я хочу быть с тобой. — Она помедлила. — Но это не значит, что мы не найдем иного выхода.

— Виола, пойми, это далеко не легкая жизнь. Странствующие шуты живут за счет остроумия да пригоршни бронзовых монет. Если повезет, они ночуют на сеновале, а если нет — то на холодной и жесткой земле.

Она подошла и, заглянув мне в глаза, просто сказала:

— Но мы будем спать там вдвоем.

Я не стал долго раздумывать.

— Хорошо, мы пойдем вместе. Но твое обучение будет продолжаться. И когда мы приступим к работе, ты будешь выступать в роли моей ученицы, а не жены.

— Договорились, — сказала она и вернулась к жонглированию.

Я же направился к Тантало. Он отошел для видимости на приличное расстояние, что, однако, не помешало ему слышать каждое сказанное нами слово.

— Сложности разрешились? — с невинным видом спросил он.

— Мы отправимся завтра утром. Ты останешься у нас на ночь?

— Увы, не могу, — сказал он, вскакивая на лошадь. — Мне надо успеть выполнить еще несколько поручений, прежде чем я присоединюсь к крестоносцам.

— Ты пойдешь с ними?

— Кому-то ведь надо приглядывать за ходом дел. Там мало наших. Ренбо, разумеется, состоит при Бонифации, и еще несколько заносчивых типов наняли трубадуров, чтобы они возвеличили в балладах их подвиги. Похоже, заварушка начнется ближе к лету. Флотилия, вероятно, пройдет вдоль побережья, требуя поддержки. Большинство городов уже потихоньку связались с Венецией и договорились о мирном проходе. В том числе и ваш, миледи.

— Мы знаем, — обронила она.

— Да, у вас здесь заправляет делами весьма даровитый и сведущий иудей. Благодаря его хлопотам вам удалось обойтись относительно скромной данью и несколькими десятками воинов. Но мне нужно еще навестить Зару. Дож имеет какой-то зуб против них, и они хотят утрясти несколько важных вопросов, прежде чем к ним заявится флот крестоносцев.

— Я слышал, что в этом городе находят приют все еретики, разбойники и изгнанники.

— Мне-то как раз такие личности больше но душе. Ладно, посмотрим, удастся ли склонить их к мирному разрешению дела. Потом я вернусь в Венецию. Меня тревожит Домино: неровен час, он решится провернуть все сам и, нырнув в Большой канал с гвоздем в зубах, продырявит днища всех кораблей. Да, кстати, брат Деннис интересовался, как поживает та лошадь, что он всучил тебе?

— С Зевсом все в порядке, — сказал я. — Правда, манеры его по-прежнему оставляют желать лучшего. Не хочет ли брат Деннис забрать его обратно?

— Нет. Он сказал так, повторю слово в слово. «Если ему удалось притерпеться к этому упрямому и вздорному шельмецу, то он вполне может остаться с ним».

— Как тепло он отзывается о своих лошадях!

— Вообще-то он говорил о тебе. До свидания, Теофил.

— Удачи тебе, — сказал я, пожимая ему руку.

— И тебе того же, — ответил он. — Может, еще свидимся в Константинополе.

Вскочив на лошадь, послушно повернувшую обратно к городу, он сразу начал бренчать на лютне.

— Погоди, — окликнул я его. — Допустим, я окажусь там, когда разразится война. Каковы пожелания гильдии на тот случай?

— Попытайся остановить войну, — отозвался он.

— Как?

Он с хитрой усмешкой посмотрел на нас через плечо.

— Как обычно. Импровизируй!

Глядя, как он уезжает, Виола поигрывала дубинкой в правой руке, оценивая расстояние.

— Вряд ли ты попадешь в него отсюда, — заметил я.

— Спорим на поцелуй, что смогу, — сказала она, все еще поглядывая вслед Тантало.

Я отобрал дубинку и поцеловал ее.

— Я слишком высоко ценю твои поцелуи, чтобы разбазаривать их на пари, — сказал я. — Пошли собираться.

ГЛАВА 2

Козел опасен спереди, лошадь — сзади, а к дураку лучше вообще не подходить.

Иудейская пословица

Следующий рассвет я встретил в седле, выезжая на Зевсе из северо-западных ворот города.

— Доброе утро, Фесте, — крикнул стражник. — Сегодня решил не плавать?

— Уж если обзаводишься лошадью, то приходится изредка давать ей порезвиться на просторе, — ответил я. — А резвость этого строптивца выплескивается только в галопе. Увидимся позже!

Он помахал мне на прощание, и я дал Зевсу свободу. Он быстро взбирался вверх по дороге, которая в итоге привела бы странника в Каподистрию. Вскоре лес принял нас в свои тенистые объятия. Я перевел лошадь на спокойный шаг и огляделся, проверяя, нет ли за нами хвоста. Убедившись, что все в порядке, я свернул на неприметную лесную тропинку и выехал на северную дорогу поблизости от кладбища.

Поджидавший меня на обочине мужчина держал под уздцы гнедую кобылу, Я остановил Зевса и спешился.

— Доброе утро, Малахий, — сказал я.

— Даже и не знаю, доброе ли оно, синьор, — покачав головой, ответил он. — Герцогиня велела мне привести сюда ее лошадь и препоручить вашим заботам. Она вскоре присоединится к вам для прогулки.

— Отлично, Малахий. Я пригляжу за этим животным. Увидимся за ужином.

— Да, синьор. — Он на мгновение отвел глаза. — Когда вы увидите миледи… — нерешительно произнес он, помедлил и, прочистив горло, продолжил: — Передайте, что я желаю ей приятной прогулки.

— Передам, — пообещал я.

Малахий направился обратно к городу, но потом повернул в сторону кладбища.

— Раз уж я здесь, то, пожалуй, навещу моих родных, — объяснил он, и я помахал ему на прощание.

Круглолицый и бородатый паренек, появившийся из леса, проводил его взглядом, Когда он повернулся ко мне, по щекам его текли слезы.

— Объясни мне, мудрый шут, — сказала Виола, поскольку именно она явилась сюда в мужском наряде, — почему с дворецким мне расставаться тяжелее, чем с родными детьми?

Я промолчал, не зная ответа.

Виола вытащила из потайной пещеры под старым дубом несколько седельных сумок, мы погрузили их на наших лошадей и забрались в седла. Она бросила взгляд с холма в сторону дома.

— О боже, Фесте. Скажи, я делаю правильный выбор?

— Откуда же мне знать? — ответил я. — Ты еще можешь вернуться.

Она резко качнула головой и решительно направила лошадь на север, прочь от города, Я быстро догнал ее, и наши лошади бок о бок поскакали дальше галопом.

Мы решили, что двум мужчинам будет безопаснее путешествовать, чем мужчине и женщине. Я знал, как ловко Виола орудует мечом, но промышляющим на дорогах разбойникам явно не доставало такого знания. Двое мужчин в любом случае будут выглядеть более устрашающе для тех, кто задумает устроить нам засаду. «Кроме того, — заметила Виола, когда мы приняли такое решение, — если уж дело дойдет до схватки, то я предпочту умереть быстро, как мужчина, чем медленно, как это суждено женщине, томящейся в плену».

Доехав до северного хребта, мы свернули на тропу, ведущую на восток, и проехали вдоль подножия горных отрогов к верхнему мосту через реку.

— Почему ты выбрал этот путь? — спросила Виола, когда мы пересекли реку.

— Я подумал, что твоя любимая невестка не одобрит наш побег, — ответил я. — Как только обнаружится, что мы сбежали, она пошлет за нами капитана Перуна. По моим расчетам, он отправится на северо-запад, зная, что я поехал в ту сторону, а мы тем временем успеем далеко продвинуться по южной дороге.

— Понятно, — сказала она, заставив лошадь двигаться медленнее, — В твои расчеты, к сожалению, вкралась одна ошибка.

— И какая, если не секрет?

— А такая, что Перун уже поджидает нас впереди.

Капитан восседал на пегом скакуне, и оба были в полном доспехе. Когда я только-только вернулся в Орсино, мы с Зевсом победили капитана в скачках. Впоследствии, как я слышал, он истратил половину годового жалованья на приобретение превосходной лошади. И я подозревал, что этот пегий жеребец вполне мог бы обойти Зевса.

Перун маячил на дороге в гордом одиночестве. Правду сказать, я испугался бы меньше, если бы его сопровождал отряд стражников. По крайней мере, тогда у нас имелись бы свидетели. Так и не успев проникнуться взаимной дружеской симпатией, мы ограничились с трудом заслуженным уважением к профессиональным достоинствам друг друга. В сущности, его появление на выбранном нами пути только добавило ему еще одно очко в моей оценке.

Когда мы подъехали ближе, он приветствовал нас. Наши лошади остановились почти нос к носу с его конем.

— Доброе утро, шут, — сказал он. — И миледи, я полагаю?

— Да, капитан, — призналась Виола.

— Я подумал, что вы захотите немного перекусить перед дорогой, — сказал он. — И взял на себя смелость подготовить легкое угощение. Простите мне скудный выбор, но у меня было слишком мало времени на подготовку.

Он сделал приглашающий жест, показав на левую обочину. Там на небольшом возвышении, покрытом скатертью, действительно все было приготовлено к трапезе. Он спешился и встал во главе стола.

— Пожалуй, я слегка проголодался, — ответил я, вставая напротив него.

Виола присоединилась ко мне. Помимо кувшина с вином и трех кубков там была корзина с запеченными цыплятами и буханкой хлеба.

— Мне придется сыграть роль гостеприимного хозяина, — продолжил Перун, разливая вино, затем поднял свой кубок. — За здоровье и успех вашего грядущего рискованного предприятия.

Он выпил вино и насмешливо глянул на наши нетронутые кубки.

— Надеюсь, вы не думаете, что я способен действовать так грубо, — вздохнул он. — Позвольте, я пригублю из ваших кубков. — Он сделал по глотку из каждого. — Теперь вы удовлетворены?

— Да, — сказала Виола. — Я выпью за герцога.

Она выпила. Я последовал ее примеру.

— О каком это рискованном предприятии вы упомянули, капитан? — спросил я, пока он нарезал хлеб.

— Точно не знаю, да, в сущности, это и не важно, — ответил он. — Мои шпионы не сумели подобраться достаточно близко, чтобы услышать ваш короткий разговор с той расфуфыренной певчей птичкой. Но на мне лежит ответственность по защите Орсино. Если мать герцога возвращается к своей старой привычке переодеваться в мужскую одежду, да еще и удирает вместе с деревенским дурачком…

— Шутом, если не возражаете.

— …то такой скандальный поступок может навести наших врагов на мысль, что мы ослабели и, возможно, заслуживаем наказания. Или даже завоевания.

— Не кажется ли вам, что подобные выводы слегка притянуты за уши? — спросила Виола, вгрызаясь в цыпленка. — Я лишилась своего влиятельного положения.

— Вы герцогиня Орсино и мать герцога. К тому же завидная невеста и, следовательно, стратегически ценная персона для нашего города.

— Уже нет, — возразила она. — Мы поженились.

Капитана не взволновала эта новость.

— Странно. Не припомню, чтобы я получал хоть какое-то приглашение.

— Церемония прошла без лишней огласки, — сказал я

— И как я полагаю, ее проводил в лесу безумный отшельник. Подобные союзы имеют сомнительную законную силу, миледи. Неужели вы действительно надеялись ускользнуть вот так, без всяких последствий?

— Я оставила у служанки письма для каждого из моих детей. Марк и Селия узнают обо всем через час.

Капитан сунул руку в сумку и извлек оттуда два свитка.

— Не об этих ли письмах вы говорите?

— Вы не имели права! — с жаром воскликнула Виола.

Странно было видеть столь типичное проявление женской ярости у бородатого мужчины.

— Тем не менее я раздобыл их. У вас безупречный стиль изложения. Я был почти тронут. Возможно, я даже отдам эти письма вашим детям.

— Когда? — спросил я. — Чего вы добиваетесь? Очевидно, вам что-то нужно от нас, иначе вы не приехали бы сюда в гордом одиночестве.

Он кивнул.

— Я все думал, когда вы спросите. Все очень просто. Пока что вы оба находитесь под защитой герцога. Как долго она будет на вас распространяться, зависит от того, какова будет его реакция на известие о вашей счастливой свадьбе. Эти письма определенно сыграют вам на руку. Дайте мне одно маленькое обещание, и я позабочусь о том, чтобы они пришли по назначению.

— Какое же?

— Куда бы ты ни направлялся сейчас, шут, оставайся там. Не возвращайся больше в Орсино.

— А моя жена?

Он поморщился, услышав это слово.

— Она — мать герцога. Я использую все мое влияние, чтобы обеспечить ее безопасность, когда бы она ни пожелала вернуться. Возможно, ее не запрут на ключ после столь безумного поступка и даже дозволят при благоприятной погоде прогуливаться во дворе замка. Что ж, герцогиня, отправляйтесь на поиски приключений. Они не затянутся надолго, уверяю вас. И уж тогда возвращайтесь обратно к нам, где вы будете в безопасности.

Виола взяла кувшин, налила вина себе и мне и подняла кубок.

— За наше путешествие, мой любимый супруг, — сказала она и выпила.

Я не преминул поддержать ее. Она повернулась к Перуну.

— Мы благодарим вас, капитан, за хлебосольство, — сказала она. — Но, по-моему, вы недооценили мою решимость. Счастливо оставаться и прощайте.

Она села на лошадь. Я вскочил на Зевса, и мы быстро отъехали.

— Погодите, я вам тут завернул еды на обед! — крикнул Перун, и его смех понесся нам вслед над окрестными холмами.

— Хорошо сыграно, миледи, — заметил я, когда мы выехали на южную дорогу.

— Благодарю. Представляю его досаду, когда он обнаружит, что ему достались поддельные письма. Я никогда не доверяла этой девчонке.

— А где ты оставила настоящие?

— Для Селии — под подушкой. А для Марка — на шахматной доске. Он найдет письмо до того, как Перун вернется.

— И как, по-твоему, он воспримет новости?

— Он любил отца, но и тебя тоже любит. Надеюсь, что ему понравится наша затея, хотя он и не сможет признать это официально. А к тому времени, когда мы вернемся назад, у моего сына уже не будет регента и никто не посмеет указывать, как ему надлежит поступать в том или ином случае.

Мы перешли вброд ручей, протекавший по южной границе владений герцогства Орсино.

— В какую сторону мы теперь направимся? — спросила Виола.

— Проедем по берегу до Дураццо, а дальше — по Эгнациевой дороге[3] до Фессалоники.

— Почему ты не хочешь срезать путь и пройти горными тропами? Разве так не быстрее?

— Не обязательно, зато наверняка гораздо опаснее. В горах скрывается множество разбойников и беглых солдат. Придерживаясь главной дороги, мы сможем днем передвигаться от города к городу, а ночи проводить на постоялых дворах. Если повезет, мы даже присоединимся к компании паломников. Она взглянула сквозь полог листвы на голубое небо и глубоко вздохнула.

— Да пойми ты, что меня не волнует, будет ли у нас крыша над головой. Я так старательно осваиваю жизнь шута, что даже практиковалась нынче ночью.

— Как?

— Спала на холодном и жестком полу.

— Глупый поступок, ученица. Шут никогда не упустит возможности выспаться в удобной постели, если таковая ему подвернется. Слишком часто в этой жизни шутам приходится устраиваться на ночлег прямо на сырой земле.

И первый такой случай представился нам в тот же вечер. Дорога, тянувшаяся вдоль побережья, была довольно пустынной, поэтому мы, найдя в сосновой рощице удобную полянку, стреножили лошадей и перекусили. Костер нам пока не понадобился. Помимо свежеприготовленной еды мы захватили из города приличный запас вяленого мяса и галет, чтобы не испытывать нужды вдали от трактиров и постоялых дворов.

Когда вышла луна, мы расстелили дорожные постели и улеглись спать. Виола прижалась ко мне. Мы лежали, уютно устроившись в нашем гнездышке, однако кое-что вызывало явные неудобства. В конце концов, задохнувшись, я не выдержал.

— Будь добра, умоляю тебя, — пропыхтел я. — Сними эту чертову бороду.

Утром суровая реальность мира встретила нас ураганным ливнем, но ему не удалось испортить нам настроение. Не скажу, чтобы лошади разделяли нашу радость. Наверное, следовало привязать их на ночь поближе друг к другу, но я не собирался брать на себя ответственность за интимную жизнь Зевса.

В воздухе витала какая-то приятная новизна, пробуждающая чувство довольства и согласия. Обычно шутовская жизнь склоняет к меланхолии, поддерживаемой пьянством, и в свое время я был тому наилучшим примером. Однако сейчас, странствуя в разгар весны с очаровательным спутником и распевая с ним на два голоса, я не пожелал бы себе никакого другого времяпрепровождения, учитывая, естественно, и события прошедшей ночи.

Пение, разумеется, тоже входило в курс обучения. Поскольку, сидя на лошади, невозможно практиковаться в жонглерстве (ну, на самом деле я могу это делать, но тем не менее…), то это были идеальные условия для разучивания песен и диалогов, которые мы перемежали внезапными переходами на разные языки и стили общения. Виола научилась петь на нижнем пределе диапазона ее певческого голоса. И я подумал, что в случае нужды мы могли бы выдать ее за певца-кастрата, хотя тогда борода выглядела бы подозрительно.

Когда мы проезжали через какой-нибудь достаточно большой городок, я давал представление на рыночной площади, а Виола присматривала за лошадьми и обходила зрителей с шапкой. Приходилось выступать без акробатических номеров, учитывая, что к моей ноге еще не вернулись прежние силы и гибкость. После нескольких таких представлений Виола, завладев моей лютней, начала подыгрывать мне. Я добавил к списку ее талантов и музыкальные импровизации.

— Ты, кажется, не особенно торопишься достичь места нашего назначения, — заметила она однажды после завтрака, когда мы тренировались, жонглируя в четыре руки.

— А к чему нам спешить? — ответил я. — Ведь что бы ни случилось с моими собратьями, это произошло за полгода до того, как гильдия решила послать меня туда. Когда мы доберемся до Константинополя, пройдет уже восемь месяцев с той поры. Я собираюсь просто выяснить, что там произошло, а не спасать кого-то в последний момент.

Она взглянула на меня, не упуская из виду вереницу летающих между нами дубинок.

— Ты думаешь, что все они мертвы?

— Скорее всего.

— А чем именно мы займемся, когда попадем туда?

— Выясним, что с ними случилось. И постараемся добиться того, чтобы шуты вновь могли спокойно работать в Константинополе.

— Если кто-то в этом городе целенаправленно убивает шутов, то он попытается убить и тебя.

— Вполне вероятно. И это одна из причин, почему гильдия послала меня.

— Потому что захотела избавиться от тебя?

— Нет, ученик. Потому что у меня есть способности к выживанию. Кроме того, ты сможешь присмотреть за моей спиной.

— Не попытаются ли они заодно прикончить и меня?

— Все возможно. Но за тобой буду присматривать я.

— А вдруг нападут на нас обоих одновременно?

— Тогда мы воспользуемся Одиннадцатым трюком. Кстати, нам следует получше отработать его.

Мы покинули Орсино в середине мая 1202 года от Рождества Христова. За неделю добрались до Дураццо и выехали на Эгнациеву дорогу. Эта дорога находилась в отличном состоянии, если учесть, сколько веков назад ее проложили римляне для своих легионов, шедших на восток завоевывать новые территории. С тех пор по ней проследовало множество армий, причем не все они направлялись на восток и не все были римскими. Строители дорог порой забывают, что дороги ведут в обе стороны.

Наше путешествие на восток прошло почти без приключений, но одно приключение, и весьма значительное, все-таки имело место. Мы как раз преодолели высокогорный перевал и начали спускаться к Охридскому озеру, когда я сделал Виоле знак перейти на медленный шаг.

Дорогу нам преградили двое мужчин. Наряд их составляли скрепленные ремнями и веревками разномастные доспехи из кожи и металла, подобранные на полях сражений, с которых они сбежали. Каждый из них был вооружен коротким мечом и длинным ножом за поясом.

— У нас неприятности, — пробормотал я.

— Их же всего двое, — тихо ответила Виола.

— Меня беспокоят не те двое, что встречают нас впереди, а тот квинтет, что наступает нам на пятки.

— Ого, — сказала она, оглянувшись через плечо. — И правда неприятности. Как мы выберемся из них? Пробьемся с боем?

— Шут дерется только в тех случаях, когда он лишен возможности заболтать противника. Попробуем для начала отшутиться.

— А если не сработает?

— Тогда Одиннадцатый трюк. Я скажу тебе, если он понадобится.

Мы подъехали к той парочке, что стояла впереди, а остальные, экипированные сходным образом, окружили нас сзади. Я поднял руку в знак приветствия.

— Привет вам, доблестные рыцари! — воскликнул я по-гречески. — Судя по всему, вы нуждаетесь в развлечении. Как же вам повезло, что мы проезжали мимо!

Большинство из них тупо уставились на меня. Один из стоявших перед нами пробормотал напарнику что-то по-болгарски, а потом обратился ко мне на ломаном греческом:

— Почему у тебя такая странная одежда?

— Это шутовской костюм, добрый господин. Мы христиане и странствуем по христианским странам, принося радость христианским душам, таким, как вы. Позвольте представиться: я — Фесте, мастер рождественских увеселений. Жонглер, мимический актер, сказитель, импровизатор и маг.

Он показал на Виолу.

— А твой спутник — он не шут.

— Мой верный слуга, Клавдий. Увы, немой от рождения, но крепкий паренек. А вы, господа, наверное, паломники?

Рассмеявшись, он перевел мое замечание подельникам, и они дружно расхохотались. Вообще-то смех является смыслом и целью моего ремесла, но этот смех вряд ли был вызван добрыми чувствами. Главарь что-то сказал, и переводчик вновь обратился ко мне:

— Должно быть, шутовское ремесло весьма прибыльно.

Я пожал плечами.

— Порой мне приходилось живать в замках, а порой — ночевать в пещерах. В данное время я подыскиваю работу.

Он перевел мой ответ, и главарь с усмешкой пролаял что-то.

— Он говорит, что мы тоже подыскивали, — пояснил толмач. — До тех пор, пока не начали собирать дань на дорогах.

— И много ли уже насобирали?

Он ухмыльнулся.

— А много ли есть у тебя в наличии?

— Увы, кошелек мой пуст. Мы можем лишь поделиться нашими скудными съестными припасами, если они смогут удовлетворить вас.

Виола бросила на меня встревоженный взгляд.

— Или, — продолжил я, когда стоящие впереди разбойники обменялись смачными ругательствами, — быть может, я сумею предложить вам иное угощение, которое наполнит радостью ваш тоскливый день?

Главарь указал на меня и что-то проворчал.

— Он говорит, если ты шут, то почему таскаешься с мечом?

— Вот с этой ржавой железякой? — удивленно воскликнул я. — О, это всего лишь обычный шутовской реквизит, приятель. Позволь, я покажу.

Я спешился и вытащил из ножен меч. Они все тут же схватились за оружие, но я жестом успокоил их и быстро пристроил рукоятку меча себе на нос.

Ловко балансируя, я прошелся по дороге, удерживая меч на носу.

Они начали смеяться. Все быстрее я кружил перед ними, то и дело подпрыгивая, а меч торчал у меня на носу, точно приклеенный. Раздались аплодисменты. Сбросив меч с носа, я начал поигрывать им одной рукой, вращая его над головой, протаскивая за спиной и между ногами. Виола тихо соскользнула с лошади и встала рядом с ней, небрежно положив руку на свое собственное оружие.

Завершая трюк, я подбросил меч высоко вверх и уверенно встал под ним, вытянув руку, словно собирался поймать его. Но в последний момент испуганно заорал и отрыгнул в сторону о того места, куда в то же мгновение вонзился меч. Зрители, возбужденно переговариваясь, продолжали одобрительно смеяться и хлопать.

— Это лишь малая толика того, что я могу предложить, — жизнерадостно заявил я. — Будет ли полное представление достаточной данью за наш проход?

Переводчик сказал что-то главарю. Тот немного подумал, кивнул и что-то ответил. Переводчик вновь обратился ко мне.

— Он говорит, все в порядке. Вы даете нам представление, и мы пропускаем вас.

Я отвесил низкий поклон, чем позабавил их еще больше, и сделал знак Виоле.

— Одиннадцатый трюк, Клавдий, — возвестил я.

Она понимающе подмигнула, поклонилась и вытащила из сумки три дубинки. А я вытащил столько же из своей сумки, и мы начали просто жонглировать ими, постепенно сходясь друг с другом. Перехватив ее взгляд, я кивнул, и мы начали перебрасываться дубинками между собой. Первый круг обмена, второй…

— Господа, дабы порадовать вас, мы попытаемся превзойти наш прошлый рекорд, исполнив этот трюк без единого падения.

Третий, четвертый, пятый…

— Вставайте вокруг нас. Чем ближе вы подойдете, тем увлекательнее будет зрелище.

Шестой, седьмой…

— Вы ведь понимаете, что мы всего лишь странствующие жонглеры, простаки, которых приводит в дрожь вид ваших грозных мечей.

Восьмой, девятый…

— При таком численном превосходстве вам не стоит опасаться двух слабаков вроде нас.

Десятый…

— К тому же я редко убиваю мечом. Одиннадцатый!

Переводчик на мгновение настолько опешил от моего последнего замечания, что не сумел сразу перевести его. А возможно, ему помешал мой кинжал, вонзившийся в его горло.

Для Одиннадцатого трюка требуются два жонглера и шесть дубинок. На одиннадцатом круге дубинки летят в ближайших противников. При благоприятном стечении обстоятельств они бывают настолько ошеломлены, что можно начать выравнивать силы. А при более удачной ситуации удается даже сбить с ног одного или двух менее устойчивых зрителей.

Один из оставшихся шести бандитов действительно упал, остальные сразу же отступили, но я успел всадить нож в бок стоящему справа от меня. Бросив взгляд на Виолу, я заметил, что она уже вовсю орудует мечом, но мне некогда было следить за ней, учитывая, что на меня наступали еще двое.

Существует множество способов ведения боя. Кое-чему можно научиться, служа в замке, еще лучше подготовка у тех, кто служит в армии. Эти парни оказались достаточно хорошими солдатами, чтобы суметь выжить на поле битвы, и достаточно смелыми подлецами, чтобы нападать на странников на этом горном перевале.

Но в гильдии шутов нас учат особым способам сражения, позволяющим застать врасплох подобных негодяев. Как только ближайший ко мне разбойник подошел вплотную, я бросился на него с ножом и тут же нырнул вниз, уворачиваясь от его меча. В кувырке я сильным ударом вспорол ему бедро и проворно вскочил на ноги, оказавшись у него за спиной. Он упал на колени, и я завершил его мучения, перерезав ему горло.

Оставшийся в живых главарь стал действовать более осторожно, он медленно надвигался на меня с мечом и ножом в руках. Я приготовился отразить его нападение. Он слегка пригнулся, рассчитывая, что я повторю успешный маневр, лишивший жизни его приятеля. Однако на сей раз мой план состоял в том, чтобы, сделав обманное движение вниз, перепрыгнуть через противника и в прыжке перерезать ему шею.

Таков был мой план. Отличный план, ничего не скажешь, и, возможно, он даже сработал бы, если бы именно в этот момент у меня не подвернулась нога.

Я растянулся на земле, и нож вылетел у меня из руки. Главарь настороженно взглянул на меня, подозревая очередную ловушку, но я действительно лишился всех преимуществ. Он рассмеялся и начал наступать на меня. Предательскую ногу обожгло как огнем, когда я попытался перекатиться назад, к тому месту, где стоял мой вонзившийся в землю меч. Главарь сделал еще шаг и замахнулся ножом для броска.

Но тут справа что-то просвистело, и он тяжело осел на землю. Из его шеи торчала стрела. Какое-то время мы пялились друг на друга, сидя почти нос к носу. Наконец я пожал плечами. Он тоже передернул плечами, захрипел и упал, выпустив изо рта струйку крови.

Виола стояла шагах в двадцати от нас, держа наготове лук с очередной стрелой. Вокруг нее валялись тела трех бандитов.

— Знаешь, что удивительно? — возбужденно затараторила она. — Я умудрилась дожить до тридцати двух лет, никого не убивая. Но вот ты вновь появился на моем горизонте, и с Нового года на моем счету уже пять убийств.

Я с трудом поднялся с земли, растирая горящую огнем ногу.

— Но, любовь моя, все они совершены в целях самозащиты.

— А разве в данном случае нам нужен был Одиннадцатый трюк? Ведь тот симпатичный парень, говоривший по-гречески, сказал, что они готовы отпустить нас.

— Зато их главарь высказался более откровенно: «Пусть повеселят нас, а потом мы перережем им глотки и заберем лошадей».

Моя жена огляделась вокруг в поисках своего меча. Он оказался в груди одного из бандитов. Виола извлекла его и аккуратно вытерла о траву.

— На каком языке они разговаривали?

— На болгарском.

— Ты говоришь по-болгарски?

— Свободно.

Она убрала меч в ножны.

— Ты должен научить меня. Знание этого языка может оказаться весьма полезным.

Я дохромал до Зевса и вытащил из дорожного тюка веревку. Затянув петлю на ногах ближайшей жертвы, я привязал другой конец веревки к седлу.

— Надеюсь, мы не собираемся хоронить их, — проворчала Виола, доставая веревку и следуя моему примеру.

— Нет. Наверное, их скоро хватятся. Но мне не хочется оставлять их лежащими посреди дороги. — Я вскочил на коня и немного посидел спокойно, дожидаясь, пока утихнет очередной приступ боли. — Напомни мне в следующий раз не делать таких кульбитов.

— Извини. В тот момент мне было немного не до того.

С левой стороны от дороги донеслось тихое ржание. Я наклонился, подхватил с земли свой меч и направил Зевса в том направлении, волоча за собой труп.

В рощице было привязано семь лошадей, они пугливо отпрянули от мертвого хозяина. Когда я спешился, позади меня показалась Виола. Я затащил труп в кусты, подальше от глаз людских. Тут раздался тихий шорох, и Виола крикнула:

— Фесте! Сзади!

Я развернулся с мечом в руке и увидел перед собой мальчика лет восьми, который подкрадывался ко мне с ножом.

— Брось нож, парень, — сказал я по-болгарски. — Я не хочу драться с тобой.

— Зато я хочу, — закричал он и бросился на меня со всем своим глупым бесстрашием.

Шагнув в сторону, я левой рукой перехватил его руку с ножом и крепко ударил по голове рукоятью меча. Мальчишка рухнул как подкошенный.

Он лежал на траве и выглядел как любой невинный ребенок, забывшийся сном.

— Придется нам забрать его с собой, — наконец сказал я.

Виола с облегчением кивнула. Я связал ему руки за спиной и привязал его к дереву. Мы перетащили в кусты и остальные тела. Виола проверила доставшийся в качестве трофея лук. Я тоже добавил такое оружие к моему снаряжению и захватил все валявшиеся на земле стрелы. Потом проверил карманы и седельные сумки разбойников, забрав обнаруженные там монеты и съестные припасы.

Виола неодобрительно посмотрела на меня.

— Разве это не делает нас такими же подлыми грабителями, как они?

— Пока нет, дорогая. Не спеши с выводами.

Похлопав мальчишку по щекам, я привел его в чувство. Он глянул на меня с откровенной ненавистью.

— Это была твоя семья? — спросил я. Он кивнул.

— Отец?

Он опять кивнул.

— И брат. И дядя с сыновьями.

— А есть ли поблизости женщины, к которым ты мог бы пойти?

Он отрицательно мотнул головой.

— Все умерли.

— Далеко ли твой дом?

— Не знаю. Я не знаю, где мы сейчас находимся.

Я отвязал его от дерева, оставив руки связанными, и подсадил на одну из лошадей.

— Ты знаешь, что твои родственники собирались убить нас, — сказал я, подходя к Зевсу.

Он кивнул.

— Ты наверняка уже видел, как они убивали других.

— Ну да.

— Проще всего мне было бы добавить твой труп к остальным. Возможно, даже разумнее всего. Но мне незачем враждовать с тобой.

Он сидел, безучастно глядя перед собой. Наклонившись, я подхватил его поводья и сказал:

— Поехали.

— А как же остальные лошади? — спросила Виола.

Я пожал плечами.

— Травы им здесь хватит. Может, они понадобятся кому-нибудь. Я не собираюсь пока торговать скотиной.

Это сражение не прошло для нее бесследно, и ночью ее начало трясти. Она сидела, подтянув колени к груди, и дрожала, бормоча: «Семь мертвецов, семь мертвецов…» Я обнял ее и успокаивал, как мог, пока она не замолкла в изнеможении. Когда Виола наконец уснула, я укрыл ее одеялом и оглянулся на мальчишку, сидевшего возле дерева, к которому он был привязан. Все это время он настороженно следил за нами.

Утром мы продолжили путь. На берегу огромного Охридского озера стоял монастырь. Я забарабанил в ворота, и наконец к нам вышел взъерошенный монах.

— Этот мальчик осиротел, — сказал я. — Он говорит только по-болгарски. Возьмите его к себе, научите греческому языку и приличному ремеслу. Вы можете забрать его лошадь.

Он кивнул. В этих краях никогда не задавали лишних вопросов. Я снял мальчика с лошади и развязал ему руки. Он повернулся и взглянул на меня.

— Твой спутник называл тебя Фесте, — сказал он.

Я пожал плечами:

— Имена меняются.

— Я запомню это имя. И запомню твое лицо. Я буду помнить все, что ты сделал. И когда-нибудь я найду тебя и убью.

— Возможно. Многие пытались это сделать, но потерпели неудачу. Я надеюсь, что ты все-таки посвятишь свою жизнь чему-то более полезному.

Он отвернулся и пошел к воротам. Монах тоже собрался следовать за ним, но я хлопнул его по плечу. Он обернулся, и я вручил ему деньги, найденные у грабителей.

Виола посмотрела на меня, когда я вновь забрался на Зевса.

— Значит, это было его наследство, — заметила она.

— Нет, — возразил я. — Плата за обучение.

ГЛАВА 3

…Ученость глупых — глупость.

Книга Пригчей Соломоновых, 16, 22.

— Когда ты в последний раз был в Константинополе? — спросил Толстый Бэзил.

Мы сидели в его простом каменном домике, выстроенном почти на берегу реки. Обитатель этого жилища, худощавый мужчина, стоял у окна, присматривая за чайником, закипающим на печурке. Он жил в Фессалонике уже более двадцати лет, а это означало, что на его долю выпало немало ужасов. Даже когда он улыбался, лицо его, скрытое под шутовской раскраской, оставалось грустным, а глаза казались какими-то мертвыми. Хотя, возможно, это была лишь странная игра света.

Он встретил нас, не выразив никакого удивления, словно готовился к нашему прибытию. Мы привязали лошадей за домом, а потом с удовольствием опустились на кучу подушек, служивших единственными предметами обстановки в его доме. Виола по-прежнему оставалась в мужском обличий. Мне хотелось посмотреть, долго ли она сможет поддерживать эту иллюзию перед другим профессионалом. Меня ей уже пару раз удалось одурачить.

— Лет восемь или девять назад, — ответил я Толстому Бэзилу. — Возвращался из-за моря. Провел в городе где-то около шести месяцев.

— Значит, ты знаешь всех, за исключением Игнатия. Он приобщился к компании трубадуров года четыре назад. Бродил в наших краях по дорогам, развлекал народ, потом возвращался сюда. Обычно я видел его примерно раз в два месяца. Последний раз он вернулся гораздо раньше, недель через шесть, видно, гнал на обратном пути, нигде не задерживаясь. Его лошадь едва не падала от истощения, да и сам Игнатий выглядел ненамного лучше.

— Когда это было?

— В начале декабря. «Они все пропали», — вот что он сказал. Ему не удалось найти ни одного из них. В их жилищах ничего не было тронуто, разве что в доме Нико и Пико были заметны следы борьбы.

— А кровь?

— Если и была, то успела высохнуть, ведь Игнатий побывал у них спустя два месяца. Но он не заметил ничего подобного. Наверняка-то сказать трудно, ведь наши карлики не отличались любовью к порядку.

— Откуда вообще стало известно об их исчезновении?

— Об этом болтали завсегдатаи «Красного петуха». Игнатию ничего не удалось обнаружить. Тогда он поступил очень разумно. Запаниковал и сбежал.

Несмотря на жар печурки и теплый июньский денек, мне вдруг стало холодно.

— Но потом он вернулся туда, — сказал я.

— Конечно, — буркнул Толстый Бэзил, помешивая что-то в котелке. — Куда ж ему было деваться. И с тех пор я ничего о нем не слышал. Никаких сообщений, рассказов, даже намеков на слухи. Шестеро наших словно растворились в городе среди четырехсот тысяч жителей. И никого не волнует, что с ними стало.

— За исключением гильдии.

— Верно, — сказал он и, разлив черпаком по мискам непонятное на вид, но восхитительно пахнущее бурое варево, раздал их нам.

— А почему гильдия не послала туда тебя? — спросила Виола тенорком Клавдия, впервые вмешавшись в разговор.

— Потому, ученик, что я нужен здесь. Кто-то же должен будет сообщить в гильдию, если вы оба не вернетесь живыми.

— Если я не вернусь живой, то буду наведываться сюда в облике привидения, просто ради забавы, — парировала она.

Он усмехнулся.

— Затеряешься в толпе. Станешь очередным призраком, шастающим по Фессалонике. — Кивнув головой в ее сторону, он взглянул на меня. — Неужели этот парень способен принести тебе хоть какую-то пользу? Он выглядит неоперившимся птенчиком.

— Он уже приносит мне немалую пользу, — ответил я. — Не знаешь ли ты там надежного человека, к которому я мог бы обратиться в случае необходимости?

— Возможно, хозяин гостиницы в «Красном петухе». Больше никого не знаю. Хотя погоди. Я, конечно, не уверен, но говорят, что где-то там все еще болтается Цинцифицес.

— Быть того не может! — изумленно воскликнул я, и мы оба рассмеялись.

Клавдий озадаченно смотрел на нас, переводя взгляд с одного на другого.

— Кто такой этот Цинци… Цинци как там его? — спросила она.

— Цинцифицес. Так звали — или все еще зовут — одного шута, — сказал я.

— Правда, он совсем не похож на нас, — добавил Толстый Бэзил.

— Да уж, ростом не вышел, зато отрастил длиннющие руки…

— В общем, этакий уродец, заросший волосами…

— Его сравнивали с обезьяной…

— Но неудачно, — хором закончили мы.

— Значит, он тоже был в гильдии, — сказала она.

— Какое-то время, — пояснил Толстый Бэзил. — Да только ему ужасно не нравилось подчиняться приказам, то есть делать что-то ради чьей-то выгоды.

— Попросту говоря, он был потрясающим подражателем, — продолжил я. — Развлекал народ на ипподроме. Причем выступал он в обычной одежде, без грима и без всяких жонглерских и акробатических трюков. Выбирал наугад какую-нибудь известную личность и копировал ее, извергая ядовитые шуточки в виде рифмованных двустиший, — импровизация в чистом виде, однако всегда потрясающе остроумная и вызывавшая гомерический хохот. Несмотря на свое уродство, Цинцифицес мог изобразить любого, да так, что ты забывал, кого на самом деле видишь перед собой.

— Что являлось благословенным даром, если учесть, какую внешность отпустила ему природа, — добавил Толстый Бэзил. — Однажды кто-то обидел сына императора, заметив, что тот похож на Цинцифицеса. Император счел это настолько тяжким оскорблением, что приказал казнить обидчика.

— О господи! — в ужасе воскликнула Виола.

— В один из последних заездов в Фессалонику Игнатий упомянул о том, что поговаривают, будто наш зубоскал еще крутится где-то там, но больше мы с ним это не обсуждали. Цинцифицес хоть и не особо жалует гильдию шутов, но к самим шутам относится вполне дружелюбно. Возможно, ему что-то известно.

— А где он обитает? — спросил я.

— По последним слухам, где-то возле ипподрома. На арене он больше не выступает, но оторваться от нее, видать, не в силах.

— Ладно, постараюсь найти его.

Я зевнул. День у нас выдался долгий и утомительный, и впереди маячила перспектива двухнедельного путешествия. Наш хозяин раскинул на полу несколько подушек.

— Можете располагаться каждый в отдельном углу, — сказал он. — Я сегодня вечером отправляюсь по своему обычному кругу.

— Мы можем устроиться и вместе, — сказала Виола и, сняв парик, встряхнула волосами.

От неожиданности Толстый Бэзил попятился назад, рухнул на подушки и громко расхохотался.

— Молодчина, ученик, — еле выговорил он. — Ты ловко провел меня. Кто она, Тео?

— Познакомься с герцогиней Виолой.

Он выпрямился и кивнул.

— Так это ты убила негодяя Мальволио, пока вон тот герой был приколот к стенке?

— Вроде бы я, — признала она.

— Говорят, начисто снесла ему голову.

— Преувеличивают, — коротко сказала она. — И уж конечно, о чистоте речь не шла.

— В любом случае ты отлично справилась с работой.

— Тогда это еще не было работой. Я убила его совершенно непрофессионально.

— Что ж, дурачьтесь тут пока без меня. Наверное, мне следовало бы исполнить роль дуэньи, но у меня есть более важные обязанности. — Он собрал свою экипировку и искоса глянул на меня. — Надеюсь, вы успели пожениться.

— Естественно, — заверил я его.

Он вздохнул, с грустной усмешкой посетовал:

— И почему только я не стал странствующим шутом? — и вышел из дома.

В вечерних сумерках мы с Виолой лежали рядышком на сложенной из подушек постели. Я провел пальцем по дугам ее бровей, и она улыбнулась мне. Такая улыбка перевешивала все радости, испытанные мною в жизни.

— А скажи, почему его называют Толстым Бэзилом? — спросила Виола. — Это какая-то шутка, понятная только членам гильдии?

— Никаких шуток, — возразил я. — Когда-то он действительно был самым толстым шутом в гильдии, но при всем при том очень шустрым и находчивым. Он прибыл в Фессалонику совсем молодым парнем и мгновенно завоевал огромную популярность, особенно у детей. Да он и сам по натуре ребенок, во всяком случае, так говорили.

— Я не заметила, — удивилась она.

— С тех пор много воды утекло. В тысяча сто восемьдесят пятом году этот город захватили норманны, их возглавлял Вильгельм Добрый, которого называли так только потому, что он был чуть менее кровожадный, чем его предшественник, Вильгельм Худой. Тут устроили настоящее побоище. Они насиловали женщин, грабили дома, убивали всякого, кто пытался протестовать, и поджигали церкви вместе с людьми, искавшими там убежища. Они захватили все продуктовые склады и пиршествовали в свое удовольствие на глазах у голодавших жителей Фессалоники.

— И Толстый Бэзил голодал вместе с ними.

— Захватчики нашли его, когда он пел умирающему ребенку, и притащили в занятый ими дворец. Ему пришлось развлекать их, а они бросали ему объедки, доедать которые считали ниже своего достоинства. Он ел ровно столько, чтобы не помереть с голоду, а остатки тайком уносил в город. К тому времени, когда захватчиков выдворили из города, от него осталась одна тень. Он бродил по городу, разыскивал тех, кто выжил, и помогал им. С тех пор он так и живет здесь, а мы по-прежнему называем его Толстым Бэзилом. Это почетное прозвище.

Она задумчиво глядела в окно, опираясь на локоть, капли слез поблескивали на ее щеках в лунном свете.

— Я не слышала об этом раньше, — прошептала она. — Эти норманны… они пришли с Сицилии?

— Кажется, оттуда.

— Ты знаешь, что я тоже сицилийка.

— Да, моя праведная Мессалина. Я знаю.

— Значит, в этом виноваты мои соотечественники.

Я отрицательно покачал головой.

— Они уже не твои соотечественники. Ты теперь принадлежишь к иному роду-племени. К тайному клану шутов.

Утром мы обнялись на прощание с гостеприимным хозяином и отправились дальше. Копыта наших скакунов продолжали цокать по выщербленным камням Эгнациевой дороги еще две недели, потом Фессалия сменилась Фракией, и нам пришлось слегка отклониться к северу, следуя береговой линии Эгейского моря.

На этом этапе путешествия я поведал Виоле все, что знал сам об ожидавшем нас великом городе. О его населении, правителях, их союзниках и противниках. О трактирах с отличной кухней, о том, какой линии придерживаться в спорах и когда лучше вообще не ввязываться в них.

Говоря о шутах, живших в Константинополе, я рассказал, где они обычно селились, где работали, и мы обсудили, какие пристрастия могли заманить их в ловушку.

— А с Талией, похоже, тебя связывали особенно теплые отношения? — в какой-то момент спросила Виола, поддразнивая меня.

— Голубка моя, очередные откровения ждут тебя в первую нашу годовщину, — уклонился я от ответа.

— Это не относится к тем секретам, которые мне положено знать, — возразила она. — А судя по твоей реакции, я бы сказала, что это и вовсе не секрет. Тебе нет нужды скромничать передо мной, Фесте. Мы не были краснеющими девственниками, когда вступили в брак.

— Логично.

— Расскажи мне побольше о братьях-карликах. Они сами решили стать шутами или гильдия специально подбирает себе таких смешных человечков?

Удивительно, как она умудрялась выбирать самые щекотливые вопросы.

— Это сложный и спорный вопрос, — признал я. — Даже весьма неприятный. Издавна известно, что этому маленькому народцу не дают жить спокойно, их специально выискивают, забирают из их деревень и увозят из родных домов единственно для забавы правителей и их детей. Когда в гильдию сообщают о таких людях, мы стараемся привлечь их на свою сторону до того, как это произойдет, и даем им необходимое воспитание.

— Необходимое для того, чтобы они служили гильдии?

— Да, и необходимое для того, чтобы они смогли выжить. С карликами обходятся очень жестоко. Их обряжают как обезьян, сажают на привязь, отдают в качестве игрушек капризным деткам, заковывают в ошейники, от которых потом не избавишься.

Виола задумчиво помолчала.

— Мне кажется, что вы не лучше других, если используете карликов для целей, выгодных гильдии.

— Может, и так. Однако у нас есть одно оправдание. Мы обходимся с ними по-человечески, как с полноправными членами гильдии. Ты же понимаешь, моя госпожа, что гильдия использует всех нас в своих целях, и карликов в той же мере. Кстати, многие из них в результате живут припеваючи. Жил у нас когда-то один карлик по имени Скарлетт… хотя это долгая история, лучше оставим ее до другого раза. Близнецы Нико и Пико попали к нам совсем маленькими. После обучения нам удалось пристроить их в Константинополь. Они стали великолепной парой, преуспевшей как в акробатических номерах, так и в разговорно-музыкальных жанрах. И умудрились пережить несколько внезапных смен императоров, продолжая успешно служить целям гильдии.

— Полагаю, самозащита не относилась к числу их достоинств.

— Ты ошибаешься. Нико превосходно владел ножом, а Пико отлично разбирался в ядах. Должно быть, их захватили врасплох в собственном доме.

— Они, наверное, действительно преуспевали, если имели собственный дом.

— Ты все поймешь, когда увидишь сама.

Мы поднялись на вершину холма, и Виола, ахнув, перевела лошадь на шаг.

— Это они? — удивленно воскликнула она. — Это стены Константинополя?

— Ни малейшего сходства, — ответил я.

— Но эти стены… такие мощные.

— Сущая безделица, детские кубики в сравнении со столичными городскими стенами. Это так называемая Большая стена Анастасия. Смотрится внушительно, однако ее не раз пробивали. До Константинополя нам еще два дня езды.

Анастасийская стена, разумеется, охранялась, и в тот вечер нашими зрителями были в основном солдаты. Клавдий также участвовал в представлении, играя традиционную для ученика роль бестолкового и неуклюжего парня. Виола очень комично изображала хвастливого молчуна с оскорбленным чувством собственного достоинства, особенно смешно проявлявшимся, когда я начинал подшучивать и издеваться над ним, не дергая, конечно, за бороду, чтобы сохранить маскировку.

И к тому же мы удачно использовали ее истинную натуру: ворчливый и неуклюжий бородач, незаметно стащив у меня лютню, вдруг выдал чистейшее сопрано, поразив этих грубых вояк красотой своего голоса. Никто из них и подумать не мог, что такой увалень способен издавать почти соловьиные трели, зато в конце представления наши кошельки изрядно потяжелели.

Позже мы сели поужинать в компании солдат, набранных из куман, кочевых турок, которые свободно говорили по-гречески.

— Вам повезло, что вы прибыли сегодня, — сказал один парень. — Мы только вчера разбогатели. Нам выдали наконец полугодовое жалованье. Если бы денег так и не привезли, то вы, заглянув сюда через недельку, не нашли бы за этими стенами никакой публики.

— Ну, отсутствие публики еще не самое страшное, — заметил я. — По крайней мере, тогда некому закидывать нас всякой дрянью. Но неужели вам платят так нерегулярно?

Под сетования и усмешки приятелей второй турок брякнул:

— Мы не входим в ближний круг императора.

А третий добавил:

— И поскольку не являемся ни доносчиками, ни шлюхами, то он редко вспоминает о нашем существовании.

— Не следует ли из ваших слов, что он заботится лишь о тех тварях, которые присасываются к нему, как пиявки? — съязвил я и, услышав дружный смех, отложил эту остроту в копилку памяти для будущего использования в стольном городе.

Двумя днями позже, когда мы выехали на небольшую возвышенность, Виола вдруг ахнула и, натянув поводья, остановила лошадь. Она долго созерцала раскинувшийся на взморье город.

— Да уж, вот это стена так стена, — наконец восхищенно произнесла она. — А точнее сказать, две стены.

— Добро пожаловать в Константинополь, герцогиня, — сказал я. — Полюбуйся на стены Феодосия, на самом-то деле спроектированные и выстроенные его ученым сподвижником Анфимием, но что проку от императорского чина, ежели нельзя приписать себе чужую славу? Вот эти укрепления никому пока не удалось пробить. Если собрать кости всех воинов, павших на подступах к городу, — а они исчисляются легионами, — то высота сооруженной из них пирамиды все равно не превзошла бы этих великих стен. Здесь полегло не одно арабское войско. Эти стены сдержали и отбросили мощный поток гуннов. Вестготы, поглядев на них, начали сворачивать лагерь, а болгарский хан Крум, опустошивший соседние византийские города и имевший среди личных трофеев чашу из черепа императора Никифора[4], бросил на них только один взгляд и зарыдал, осознав, что достиг наконец предела своих завоеваний.

— Если столько великих царей и армий были остановлены этими каменными твердынями, то как же подобные нам смогут попасть внутрь? — жалобно спросила Виола.

Я показал налево.

— Возможно, мы просто пройдем вон через те ворота?

Она посмотрела на них и махнула рукой в другую сторону.

— А чем хуже те, что справа от нас?

Там высилась каменная арка, опиравшаяся на две огромные колонны полированного мрамора. В отличие от большинства городских стен, сложенных из кирпича и известняка, эта часть стены состояла исключительно из мраморных блоков, включая башни, и была украшена фризами и скульптурами. В тот арочный проем прошел бы даже сам Колосс Родосский, если бы вдруг ожил, да еще осталось бы место для его лучезарного венца.

— Да, герцогиня, губа у тебя не дура, — со вздохом признал я. — Неужели твои амбиции вновь горделиво возносят голову? Это же Золотые ворота, моя дорогая, и при всем своем герцогском титуле ты не достойна входить в них.

— Неужели? — фыркнула она. — Кого мне придется убить или усыпить, чтобы изменить этот обычай?

— Императора, — ответил я. — Даже сами императоры пользуются ими только в случаях триумфальных побед или коронаций. Кстати, вышеупомянутый император Феодосий легко проехал в них на спине слона с гордо поднятой головой, увенчанной к тому же высокой короной.

Наклонившись вперед, Виола похлопала свою кобылу по шее.

— Все в порядке, милая, — успокаивающе сказала она. — Ты меня вполне устраиваешь, хоть и не доросла до слона. Зато мы с тобой сможем, не сгибаясь, проехать в одни из тех ворот, что видны слева от нас.

Стены, отделявшие раскинувшийся на полуострове город от материка, тянулись от берега Мраморного моря до самого Влахернского дворца на южном берегу бухты Золотой Рог. Помнится, кто-то говорил мне, что схематические очертания Константинополя напоминают голову лошади, глядящей на восток. Эти стены, построенные на суше, с обоих концов переходили в морские стены, построенные не кем-нибудь, а императором по имени Феофил, моим тезкой[5]. Насколько я помню, он был незаурядной личностью и к тому же одним из немногих византийских императоров, взошедших на трон после естественной смерти престарелого предшественника. Согласно летописям гильдии, при нем состоял шутом парень по имени Дандери, который уберег его от убийства множества людей.

При взгляде издалека на эту каменную твердыню создавалось впечатление, что некий древний бог горшечников соорудил тут огромную чашу, в которую слил потом целый город.

Мы ехали вдоль наружного рва, и Виола то и дело тревожно поглядывала на высившиеся справа укрепления. Высота внешней стены составляла около тридцати футов, внутренняя была раза в два выше, и на своем протяжении эти стены попеременно прерывались то круглыми, то квадратными в плане башнями. Причем башни внутренних стен вздымались футов на сто, а то и больше.

Основная часть города была пока скрыта от наших глаз, хотя над внутренними стенами возвышался седьмой холм, Ксеролофон, с колонной Аркадия на вершине. Человек, никогда не видевший высоких гор, вполне мог предположить, что капитель этой колонны является высочайшей вершиной мира. Она решительно притягивала изумленные взоры любого завоевателя, вне зависимости от того, приближался ли он к стенам города со стороны суши или со стороны моря.

Мы проехали мимо военных ворот, мимо Ксилокерконских и Пигийских ворот, пересекли дороги, ведущие в Селиврию и к Святым источникам. Наконец Виола отвернулась от городских стен и вспомнила о моем существовании.

— Знаешь, Фесте, будет очень жаль, если мы, совершив столь длительное путешествие, так и не решимся зайти сюда, — заметила она. — Нас сочтут невоспитанными. Или ты успел запланировать атаку со стороны моря?

— Я хочу проехать через Регийские ворота.

— Ах, вот как? Ну, тогда понятно. А они что, гораздо красивее тех, мимо которых мы проехали?

— Да нет, не особенно.

— Почему же тогда именно через Регийские?

— Потому что если кто-то здесь убивает всех шутов, то он, наверное, ожидает, что гильдия пришлет кого-то им на выручку. А поскольку гильдия находится на западе, он, вероятнее всего, будет следить за воротами этого направления. Поэтому нам лучше доехать до северных ворот.

Мы спокойно продолжали ехать, пока Виола обдумывала мои слова.

— Тебе кажется, что в этом деле замешано много народа?

— Мне кажется, что береженого Бог бережет.

— Но возможно, от Анастасийской стены уже послали сюда весточку о нашем приближении.

— Возможно. Однако мы не встретили в пути никаких посыльных.

К деревянному мосту, перекинутому через ров, вел небольшой подъем. Я остановил Зевса и пригляделся к воротам, с обеих сторон которых внешние и внутренние стены были защищены сдвоенными башнями. Виола проследила за моим взглядом и вновь глянула на меня.

— Поедем?

Я продолжал смотреть.

— Ты чего-то опасаешься? — тихо спросила она.

— Угадала, — сказал я. — Мне еще не приходилось выполнять таких заданий. Я должен обнаружить неизвестно кого среди четырехсот тысяч жителей города. А он или они уже поджидают меня. И у них есть большое преимущество, учитывая, что я выделяюсь из толпы.

— Нас же двое, — заметила она.

— А наших здесь было шестеро, — ответил я, тяжело вздохнув. — Ладно, поехали.

Копыта лошадей громко выбили нестройную дробь на деревянном настиле моста, когда мы переезжали через ров. На его крутых откосах темнела древняя каменная кладка, а на дне громоздились кучи мусора.

— Я, конечно, мало что понимаю в военных делах, но разве этот ров не должен быть заполнен водой?

— Должен, — согласился я. — Я видел ее там, когда был здесь в последний раз. Интересно, что случилось?

Защитная полоса от моста до ворот внешней стены составляла футов пятьдесят или шестьдесят. Трава тут не росла: либо ее вытаптывали постоянные патрули стражников, либо пресытившаяся кровью земля отказывалась плодоносить. Толщина внешней стены составляла футов семь. С ее башен, насколько я знал, любого врага по обе стороны стены могли окатить кипящим маслом, осыпать градом камней или стрел. Оставалось только надеяться, что нас не сочтут врагами.

Однако страхи мои оказались глупыми. Через эти ворота проходили бурные встречные потоки торговцев: запряженные волами подводы, крестьянские ручные тележки, деги, удерживающие на головах корзины с фигами и финиками, женщины, несущие на плечах коромысла с ведрами молока, — обычный повседневный товарообмен с окрестными деревнями, насущно необходимый для обеспечения городской жизни. Никто не удостоил меня особого внимания, несмотря на шутовскую раскраску.

Кирпичную кладку стены прорезало несколько глубоких трещин, вероятно последствия небольшого землетрясения. Человеку не под силу сокрушить эти стены, но Бог всесилен.

День подходил к концу, и солнце покатилось на запад по Эгнациевой дороге, оставив нас в тенистой прохладе высоких стен. Еще шестьдесят футов по второй защитной полосе, достаточно широкой того, чтобы можно было перебросить целое войско от одних ворот к другим, требующим усиленной обороны, — и мы оказались перед мощнейшими внутренними воротами, тридцатифутовым темным провалом в толще скрепленного раствором камня и кирпича. Хорошо еще, что в конце туннеля виднелся божий свет. Гулкое эхо усиливало голоса людей и животных, стук колес и звон цепей, и их смешение в этом сумрачном проходе напоминало адскую какофонию, порой оглушающую меня в кошмарных снах. В этой жуткой тесноте наши лошади были притиснуты друг к другу, и я почувствовал прижавшуюся ко мне ногу Виолы. Впрочем, это навевало уже совсем иные сны.

Вынырнув наконец из туннеля и привыкнув к дневному свету, мы обнаружили вокруг множество казарм, конюшен и мастерских плотников, оружейников и кузнецов. На крепостные бастионы вели широкие пандусы, способные вместить самые громоздкие оборонные орудия.

Какими бы мощными ни казались эти стены, время уже начало разрушать каменную кладку, однако нигде не было видно каменщиков, ремонтирующих выбоины. День еще не закончился, но на башнях не маячили часовые, а затишье в кузнечных мастерских лишь изредка нарушали удары молота.

— Горе императору, пренебрегающему своими укреплениями, — пробормотал я Виоле.

Но она даже не взглянула на меня. За казармами мирно зеленели возделанные поля, казавшиеся почти неуместными на фоне выстроенной для их защиты мощной крепости. Дальше лежали остальные шесть городских холмов, два из которых опоясывал гигантский акведук Валента, а на них — множество зданий, шпилей, россыпь дворцовых комплексов справа и слева, и над всем этим взмывал ввысь огромный купол храма Святой Софии, в сравнении с которым все прочие соборы мира казались карликами.

Великолепное зрелище, но я уже видел его прежде. И теперь предпочел наблюдать за тем, как все это воспринимает моя возлюбленная. Она медленно поворачивала голову, стреляя глазами во все стороны и пытаясь охватить всю панораму одним взглядом. Несмотря на парик и бороду, она вдруг стала похожа на ребенка, увидевшего чудо.

— Я бывала в Париже и Риме, в Вене, Равенне и Венеции, — наконец промолвила она. — Ни один из этих городов не сравнится с Константинополем. Он великолепен.

— За этими стенами, мой дорогой Клавдий, могли бы вольготно разместиться все перечисленные тобой города и еще штук тридцать в придачу.

Виола слегка поморщилась, услышав мое обращение, но мы прибыли к месту назначения, и пора было начать строго придерживаться избранных нами ролей. Сзади послышалось какое-то громыхание, и мы, обернувшись, увидели, что несколько Регийских ворот уже закрылись и здоровенные брусья, используемые в качестве запоров, упали на свои места.

— Капкан захлопнулся, дорогой мой Фесте, — ехидно ответил Клавдий. — Мир остался снаружи, а мы присоединились к остальным обитателям этой великолепной тюрьмы.

Я слез с Зевса и направился с ним к ближайшим конюшням. Клавдий последовал моему примеру.

— Наоборот, скорее весь мир — тюрьма, а мы нашли спасение в ином мире. Стены не только препятствуют выходу, но и сдерживают внешний натиск. По крайней мере, они внушают некоторую уверенность.

— Если только вам не посчастливилось стать шутом.

Я с силой хлопнул ее по плечу, как обычно водится у мужчин. Пошатнувшись от удара, она обожгла меня взглядом.

— Друг мой Клавдий, запертые ворота дают своеобразную свободу, — продолжил я. — Разве не говорил Аристотель, что защищенный стенами город имеет свободу выбора, а в чистом поле выбирать уже не приходится?

Она взглянула на отряды городской стражи в полном вооружении, собравшиеся для выхода на вечерний обход, и буркнула:

Аристотель мог и заблуждаться.

ГЛАВА 4

Не выказывай слабости перед глупым.

Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, 4, 29.

Описание великолепия Константинополя могло бы составить несколько манускриптов, но позвольте мне дать вам хотя бы краткое представление об этом городе. Как я уже упоминал, он расположился на треугольном мысу, очертаниями напоминающем лошадиную морду. Проведя на этом плане линию лошадиных челюстей, мы обозначим Месу — главную улицу, начинающуюся от площади Милион, исходной вехи для всех расстояний. На мой взгляд, чтобы точнее соответствовать плану города, константинопольской лошади приходится слегка улыбаться, примерно так же, как скалится мой приятель Зевс, когда я поступаю бестолково, а не просто дурачусь в силу избранной профессии.

Теперь нарисуем на лошадиной морде удила. Таким образом, мы отметим Амастрийский форум — площадь, где как раз торгуют преуспевающие лошадники. Именно в такое место я обычно грожусь отвести моего славного Зевса, когда он награждает меня «улыбкой» за глупость.

Присоединив к удилам уздечку, мы отметим то место после Амастрийского форума, где Меса разветвляется и одна ее ветвь устремляется на юго-запад так, как могли бы висеть поводья. Это ответвление в конце концов выходит на приведшую нас сюда Эгнациеву дорогу.

Вторая ветвь отклоняется на северо-запад и, следуя параллельно берегу Золотого Рога, выходит через Харисийские ворота на дорогу, ведущую в Адрианополь.

Подавляющее большинство жилых построек и людей заполняет пространство между морскими стенами и ответвлениями Месы, от Золотых ворот по всему побережью моря и Золотого Рога. Кварталы, заселенные чужеземцами — выходцами из Венеции, Пизы, Генуи и Амальфи, — располагаются на другом берегу Золотого Рога, и каждый из этих городов имеет там собственные причалы и склады.

У мусульман, посещающих прибрежную мечеть за городскими стенами, тоже есть свой квартал на берегу в верхней части Золотого Рога, рядом с каменным мостом, ведущим в Галату. Евреи, когда-то особо почитаемые в этом городе, нынче переселились за Золотой Рог, под стены Галатской башни. Мне кажется, что их потеснили венецианцы, но это было в какой-то седой древности.

Комплекс Большого дворца, где жили императоры до того, как стиль его архитектуры сочли чересчур показным и вычурным, располагается прямо под носом нашей воображаемой лошади. Влахернский дворец, где они обитают в настоящее время, находится севернее, возле ее уха. И это ухо настороженно подергивается, чутко реагируя на приближение как внешних, так и внутренних врагов. Влахернский комплекс является единственной городской резиденцией, со всех сторон огороженной стенами. Императоры нередко сталкиваются с угрозами, порожденными их же подданными. Большой треугольник, образованный развилкой Месы и стенами Феодосия, в основном заполнен пахотными землями, холмами и причудливо извивающимися оврагами.

Те из вас, кто бывал в Константинополе и проникся к нему пылкими чувствами, возможно, обидятся на меня за то, что я выбрал для описания именно это животное. Позвольте мне сказать в свою защиту, что есть города, которые я мог бы уподобить совершенно другим частям лошадиной анатомии. Считайте, что вам еще повезло.

Итак, братья шуты, более сообразительные из вас уже могли бы догадаться, что я пережил эту загадочную историю, раз повествую сейчас о ней. Естественно. Историки, как правило, живучи. Но будьте уверены, что не каждый герой, встреченный вами в этом повествовании, окажется столь же везучим.

Заплатив за недельное содержание, мы оставили наших лошадей в конюшне и вышли оттуда, взгромоздив седельные сумки на собственные спины. Солнце уже садилось, и нам нужно было как можно скорее определиться с жильем, ведь с наступлением темноты бродящие по улицам отряды городской стражи немедленно арестовали бы нас. Как вновь прибывшие иноземцы, один из которых к тому же замаскирован под мужчину, мы могли бы столкнуться с весьма неприветливой формой допросов.

Слегка запыхавшись, Виола тащила свои пожитки.

— Как хорошо было лениво покачиваться на спине лошади, — проворчала она. — И вдруг без всякой подготовки такая беготня. Я, похоже, почти разучилась ходить после нашего долгого путешествия в седле. Мои бедные ноги не простят мне такого обращения. А я не прощу тебя.

— Взгляни-ка лучше вперед, ученик, — предложил я.

Она подняла голову и увидела, как лучи заходящего солнца отражаются от многочисленных куполов и шпилей, а изобилие золотой фольги, полированного порфира и десятков разных оттенков мрамора придавали этому зрелищу поистине божественное великолепие.

— Ладно, я тебя прощаю, — прошептала она. Там, где встречались улицы, идущие от Регийских и Романских ворот, появился небольшой район, где сосредоточились таверны и гостиницы, стремящиеся завлечь усталых странников, прежде чем иные злачные заведения громадного города по-свойски расправятся с ними. В центре этого средоточия и расположился «Красный петух», гостиница с сомнительной репутацией, но безупречной кухней и, что еще более важно, с прекрасным винным погребом. Мы подошли к двухэтажному кирпичному зданию, второй этаж которого слегка нависал над улочкой. Вид красной закругленной черепичной крыши напоминал петушиный гребень, благодаря чему гостиница и получила свое название.

Вечерняя трапеза, преимущественно состоявшая из горячительных напитков, уже шла полным ходом, поскольку здешние постояльцы, отдыхающие от праведных дневных трудов, еще не успели тайком ускользнуть обратно в город ради неправедной ночной наживы. При нашем появлении общий гул голосов, равномерно заполнявший помещение, стал немного тише. Клавдий, как мною было с одобрением отмечено, принял отнюдь не свирепый, а нарочито любезный вид. Самые опасные типы — это те, кто скрывает свою истинную натуру, и осторожные оценивающие взгляды собравшихся в трактире подтвердили мою правоту.

Мое шутовское обличье, как обычно, возбудило интерес, замешанный на предвкушении веселого представления. По крайней мере, я надеялся, что они ждут именно его, хотя, возможно, это нашептало мне на ушко мое собственное тщеславие.

Содержателем заведения был высокий тип со шрамом, сползшим со щеки на шею, и с большими руками, явно привыкшими к кулачным дракам. Я перехватил его взгляд, и он двинулся в нашем направлении.

— Выпивку желаете или еще чего надо? — проскрежетал он.

По-гречески он говорил свободно, но с акцентом непонятного происхождения.

— Выпивку, ужин и жилье, любезный. Ты, как я догадываюсь, заправляешь этим заведением.

— Верно. Зовут меня Симоном. Вы вместе?

— Да. Мое имя Фесте, а это мой слуга, Клавдий. Почем тут у вас нынче самая хорошая комната?

— Самая хорошая уже занята. Поэтому есть только просто хорошая. Вы оба можете поселиться на втором этаже в последней комнате по правой стороне. Придется, конечно, потесниться на одной постели. Долго ли вы собираетесь гостить у нас?

Я улыбнулся.

— Зависит от того, как нас примут.

— Тогда платите за две недели вперед. Пока.

Вздохнув, я расстался с парой монет.

— Клавдий, — небрежно бросил я. — Отволоки-ка наши пожитки наверх. А я пока познакомлюсь с нашими новыми соседями.

Ох, каким же возмущенным взглядом обжег меня мой новоявленный слуга! Бормоча ругательства в мой адрес, Виола нагрузила на себя еще и мои сумки и, пошатываясь, поползла вверх по лестнице.

— До чего же трудно в наши дни стало найти услужливого помощника, — с легкой грустью произнес я, глядя в потолок, и по залу прокатились тихие смешки.

Найдя на одной скамье два места для нас с Клавдием, я заказал себе добрую порцию заливного из телячьей ноги и ломоть темного хлеба, чтобы собрать остатки. Видимо, это действительно было заливное из телячьей ноги. Во всяком случае, желе точно было, и в нем обнаружилось несколько кусочков мяса. Зато вино оказалось сладким и густым, почти как сироп. И оно было восхитительно.

— Сирийское, не так ли? — крикнул я трактирщику, перекрывая гомон голосов.

— Да ты знаток! — отозвался он. — С холмов Крак-де-Шевалье, где доблестные рыцари-госпитальеры защищают нас от неверных. Праведные христиане возделывают отличные виноградники. Ты там бывал?

— Пока нет, но это вино является достойным аргументом в пользу моего паломничества в те края.

Присоединившись к нам, Клавдий с аппетитом приступил к ужину.

— А ты знаешь толк в винах, шут, — произнес низкий голос.

Я оторвался от кружки и увидел напротив меня за столом обладателя этого баса в монашеском облачении. В тени капюшона виднелся лишь острый подбородок.

— Мне довелось немного попутешествовать, — ответил я. — Дураки ведь живут впроголодь, от трапезы до трапезы и от попойки до попойки. Жизнь приучает их наслаждаться такими событиями, потому что на ужин порой бывают лишь воспоминания о былых кутежах.

— Так чем же ты зарабатываешь себе на хлеб? Развлекаешь народ байками? — спросил святой отец, если, конечно, он по праву обрядился в церковные одежды.

— У меня множество талантов, — ответил я. — Но шутовской колпак уже много лет помогает мне наполнять вином мои чаши.

— Тогда позволь дать тебе совет, — сказал он. — Меня называют тут отец Эсайас. Здешняя округа находится на моем попечении. Я усердно приглядываю за своей паствой, особенно ближе к ночи.

— Когда проворачиваются темные делишки.

— Догадливый. Меня не особо интересуют публичные развлечения. По правде говоря, у меня очень слабо развито чувство юмора, а то, что развлекает меня, многие считают просто ужасным. Последний раз я смеялся, когда один зарвавшийся карманник вышел за пределы отведенного ему квартала. Его нашли повешенным за… впрочем, детали можно опустить.

— Разумеется.

— Итак, ежели ты собираешься скромно выкидывать шутовские фортели на здешних рынках, то мне не придется призывать Божий гнев на твою голову. Но вот ежели тебе взбредет в голову вмешиваться в нашу жизнь или ввязаться в какую-то авантюру без нашего разрешения или соучастия, тогда я от души посмеюсь над твоими нелепыми выкрутасами.

— Я отлично все понял, отец. И если мне понадобятся в дальнейшем духовные наставления, где можно найти тебя в час нужды?

— В храме, сын мой. В церкви Святого Стефана, той, что ближе к реке.

Развязав кошелек, я протянул ему несколько монет.

— На сирот, отец.

Он встал, принял пожертвование и незаметно покинул трактир.

— А ты умный парень, — заметил мой сосед справа. Он протянул мне руку, и я пожал ее. — Петр Камантарес.

— Фесте, шут, к вашим услугам. Моего слугу кличут Клавдием.

Клавдий вежливо кивнул, не переставая жевать.

— И что, всем здесь приходится работать на него? — спросил я.

— В хорошие времена в этом нет нужды. Хотя среди наших завсегдатаев есть любители ночной работы.

— Ты не относишься к их числу, как я понимаю.

Он пожал плечами.

— Разные бывают времена. Но сейчас я хорошо зарабатываю на скотобойне. В этом городе всегда есть спрос на свежее мясо.

Он представил нам нескольких постояльцев гостиницы. Михаил промышлял охотой; юркий парнишка Азан, по-моему, весьма смахивал на плута; крепкого, заросшего бородой здоровяка Стефана я определенно предпочел бы иметь в драке на своей стороне; за соседним столом сидела целая ватага русичей, но они держались особняком. Петр сообщил мне, что эта ватага прибыла сюда с дальнего берега Черного моря на гребном судне с полными трюмами мехов и продала их здесь с огромной выгодой. Но потом пьяные кутежи, шлюхи и азартные игры довели этих бедолаг до «Петуха», и теперь они проедают тут жалкие остатки своих барышей, которых им все равно уже не хватает для закупки припасов на обратный путь.

Дрова в очаге почти догорели. Я встал из-за стола, потянулся и пожелал нашему новому приятелю приятного вечера. Симон протирал кружки тряпицей весьма сомнительной чистоты. Я склонился к стойке и поманил его.

— Если при случае ты увидишь тут одного шута по имени Тиберий, передай ему, будь добр, что я в городе.

Он нахмурился.

— Что тебе нужно от этого плута?

— Он должен мне деньги, — сказал я. — Изрядную сумму. Именно из-за него я и притащился в ваш город.

— Ты не одинок, — ответил он. — Он задолжал половине Константинополя. Многим тут хотелось бы повидать его, да только он исчез.

— Когда?

— Точно не знаю. Незадолго до Рождества. Раньше он частенько заглядывал сюда. Я промахнулся, давая ему выпивку в долг. И не собираюсь повторять эту ошибку с тобой.

— Я не дам тебе повода для недовольства, уважаемый. Трактирщики — мои лучшие друзья в этом мире.

— Дружить со мной, шут, вовсе не обязательно. Просто плати вперед, и мы будем хорошо ладить.

Я зажег свечу и повел Клавдия наверх.

Хорошей нашу комнату мог бы назвать только тот, кому приходилось ночевать на помойках. В углу валялась куча заплесневелой соломы, прикрытая изодранной простыней, и у меня возникло четкое ощущение, что мы будем не единственными существами, разделяющими это ложе сегодня ночью. Виола сложила наши сумки как можно дальше от этого лежбища, хотя, учитывая размеры комнатенки, ей удалось отойти от него шага на три, не больше.

— А не лучше ли нам вернуться в леса? — спросила она.

Приложив палец к губам, я подошел к дверному проему. На самом деле никакой двери там не было, просто с притолоки свисала очередная тряпка, создавая видимость уединения. Достав кусок веревки, я натянул его перед входом примерно на высоте локтя от пола.

— Не выходи из образа, — шепнул я. — Ты хочешь первой дежурить или второй?

— Пожалуй, первой, — сказала она, с явным отвращением посмотрев на убогое ложе.

Я растянулся на соломе. Виола подошла, стянула с меня башмаки и присела рядом, чтобы я тоже помог ей с обувью. Вытащив одеяло из дорожной скатки, она завернулась в него и устроилась в уголке у входа.

— Ты наплел Симону о долгах, чтобы объяснить, зачем ищешь Тиберия, — прошептала она, когда я задул свечу. — Мне это так нравится. Вот уж не думала, что полюблю такого искусного враля.

— Благодарю за комплимент, миледи.

— Долго ли мы собираемся торчать в этом милом заведении?

— По крайней мере, первые несколько ночей.

В лучах пробивавшегося через окно лунного света я заметил, как блеснули в углу ее глаза, словно у ночного грызуна, лелеющего на мой счет какие-то темные планы.

— Ты понимаешь, естественно, что если я останусь в мужском платье, то нам придется воздерживаться от супружеских отношений.

— А я-то думал, что ты устала с дороги.

Виола издала отрывистый тихий смешок, к счастью, по-прежнему тенорком Клавдия. Я закрыл глаза.

У меня чуткий сон, отчасти от природы, отчасти по воспитанию. Достаточно легкого шороха, чтобы я вскочил с постели с ножом в руке, даже еще не совсем проснувшись. Когда глаза мои наконец освоились в темноте, я увидел, что Клавдий с обнаженным мечом восседает на каком-то извивающемся существе.

— Что у нас тут случилось, приятель? — спросил я.

— Жирная крыса, хозяин, — ответила она. — Настоящий паразит.

— Разве это не моя комната? — запротестовало таинственное существо.

Я поправил занавес на дверном проеме и зажег свечу. На полу корчился Азан, один из парней, сидевших с нами за столом. Одет он был во все черное, а лицо вымазал сажей.

— Разве мать не учила тебя в детстве, что надо умываться перед сном? — спросил я его.

Он буркнул что-то нелицеприятное в адрес моей матери. Я предпочел пропустить его слова мимо ушей и, встав на колени рядом с ним, приставил нож к его горлу. Он перестал дергаться.

— Слабоватое оправдание для ночного ограбления, — сказал я.

— Нельзя обвинить человека за попытку, — огрызнулся он.

— Еще как можно! Ладно, честно говоря, я предпочел бы перерезать тебе глотку, и дело с концом, но после такого несчастного случая пришлось бы сразу убираться отсюда, а ведь я уже заплатил за две недели вперед. Так что, пожалуй, лучше сдать тебя властям.

— Но мне показалось, что вам невыгодно связываться с блюстителями порядка, — поспешно вставил Азан.

— А я говорю не о них, — отрывисто сказал я. — Возможно, отец Эсайас заинтересуется этим маленьким приключением. «Петух» ведь под его крылышком, не так ли?

— Откуда ты знаешь? — прошептал он.

Я слегка шлепнул его.

— Ты щенок. Я обчищал карманы, когда у тебя еще молоко на губах не обсохло. Ты думаешь, что мне не знакомы обычаи этого города? Наверное, надо сдать тебя отцу Эсайасу, а уж он сам разберется с тобой.

— Пожалуйста, господин, извините. Меня бес попутал, — залепетал он.

Я вновь пихнул его в бок, и он заткнулся.

— А ты, Клавдий, что скажешь? — спросил я. — Сохраним ему жизнь?

— Не понимаю, какой нам с него прок, — протянул Клавдий. — Даже воровать толком не умеет.

— Нет-нет. Мне не удаются ночные вылазки, но я ловко обчищаю карманы, к тому же знаю здесь все ходы и выходы и могу сыскать для вас все, что угодно, хоть самого черта.

Я поднял руку, и он сразу заткнулся. Тогда я опустил ее.

— А кстати, мне действительно нужно найти кое-кого, — сказал я. — Моего знакомого шута. Его зовут Тиберий.

— Я знаю его, — оживился Азан. — Вот видите? Я могу быть вам полезным!

— Мне хотелось бы узнать, где он сейчас обитает, — продолжил я. — Разыщи его, и тогда ты, возможно, получишь небольшое вознаграждение. Хотя, учитывая твою сегодняшнюю вылазку, наградой тебе будет уже само продолжение твоего жалкого существования, не так ли?

— Так, так. Я принесу вам известие уже завтра до захода солнца.

— Обыщи его да выстави отсюда, — велел я.

Виола прощупала его одежду и, не найдя никакого оружия, разрешила парню подняться, не отводя меча от его груди.

— До завтра, приятель. Ступай, поспи немного, — напутствовал его я. — Кстати, не забудь умыться. Нашему хозяину вряд ли понравится лишняя грязь на его шикарных покрывалах.

Азан тихо выскользнул в коридор. Прислонившись к косяку, я проследил за тем, как он убрался в свою комнату.

— Молодец, — похвалил я Виолу. — Только в следующий раз лучше держи наготове нож. Мечом тут особенно не помашешь.

— Понятно. Но можно ли было ожидать такого в первый же вечер?

— Да уж, нечаянная радость. Ложись-ка да поспи немного. Теперь моя очередь дежурить.

Мы вышли из «Петуха» около полудня — обычное время для шутовских представлений. Я захватил с собой только сумку с реквизитом, оставив в комнате большую часть вещей. Оставил также и меч. Под защитой городских стен можно было позволить себе выглядеть менее воинственно. Однако Виола не захотела расставаться с мечом. Мы сговорились, что сегодня я буду давать представление, а она — следить за публикой.

— Это и весь наш сегодняшний план? — спросила она.

— Нет, — ответил я. — Но первым делом мне надо выступить. Шута, которого не особо волнуют представления, сразу же сочтут шпионом. Выждем немного времени, а уж потом будем выяснять, где обитают мои сотоварищи.

Улочка от нашей гостиницы, полого поднимаясь к югу по склону Ксеролофона, вывела нас к юго-западному ответвлению Месы. Пекарни по обеим сторонам улицы дразнили чудесными ароматами, и мы, не удержавшись, накупили впрок теплого хлеба. Хотя эта широкая центральная улица шла более или менее прямо, изогнутые и кривые боковые улочки сплетались в настоящий лабиринт, где теснились друг к другу каменные и кирпичные дома, а их верхние, выступающие вперед этажи алчно захватывали все жизненное пространство, лишая солнечные лучи возможности пробиться к пешеходам.

А пешеходы толпились повсюду. Константинополь стоит на перекрестке торговых путей мира, и все населяющие землю народы засылают сюда своих представителей на поиски счастья, богатства или славы. Печенеги, турки, русские, аланы и латиняне — все суетились вокруг, лопоча по-гречески с разной степенью умения и с самыми экзотическими акцентами.

Никуда не сворачивая, мы дошли до Месы, главной улицы, в том месте, где она пересекает форум Аркадия. Над нами возвышалась воздвигнутая в честь этого императора колонна высотой более ста футов, сложенная из огромных обтесанных камней. Говорят, что когда-то вершину этого памятника украшало изваяние самого Аркадия, но землетрясение давно сбросило его с пьедестала.

Подобные памятные колонны попадались едва ли не на каждом углу: многочисленные императоры и императрицы стремились увековечить себя в памяти потомков. Когда же то или иное стихийное бедствие низвергало статую известной персоны, то многочисленные прорицатели, процветавшие в эти суеверные времена, тут же начинали выдвигать по этому поводу самые разные предсказания. А циничные граждане развлекались, заключая пари по поводу того, какая из статуй развалится в следующий раз.

По площади проходил какой-то вооруженный отряд, грудь воинов защищали доспехи почти цилиндрической формы, на плечах небрежно лежали увесистые секиры с одним лезвием. На их знамени был изображен извергающий пламя дракон на голубом поле. Проходя мимо, мы услышали беспечную болтовню нескольких солдат.

— Они говорили по-английски, — удивленно воскликнула Виола.

— Это варяжская гвардия, — пояснил я. — Среди них много англичан. Впервые они появились здесь после норманнского завоевания Англии. С тех пор в Византии обосновалось много северян, особенно после начала движения наших доблестных крестоносцев. Гвардейцы исключительно преданы императору, по крайней мере до его низвержения. Но свято место пусто не бывает, и их исключительная преданность обычно легко переносится на очередного престолонаследника.

Мимо нас прошел еще один отряд, примерно так же экипированный и состоящий сплошь из высоченных белокурых воинов.

— Это тоже варяги? — спросила она.

— Да.

— Но они, похоже, не англичане. Я не поняла, на каком языке они говорили.

— На датском, — сказал я. — Здесь служат много разных северян. Их посылают сюда набираться опыта.

— Ты говоришь по-датски? — удивилась Виола.

— Свободно.

— Странно, — сказала она. — Зачем тебе понадобился этот язык? Я думала, что большую часть жизни ты провел в Средиземноморье.

— Я не испытывал особой надобности в этом языке. Но его навязали мне по случаю рождения.

— Так ты датчанин?

— По происхождению.

— Но как же ты попал…

— Узнаешь во вторую годовщину, герцогиня. Вот, смотри, подходящее местечко. Надо немного подзаработать.

Торговля на базаре шла полным ходом: крестьяне из окрестных деревень продавали овощи и зелень, охотники предлагали свежую оленину прямо с заляпанных кровью тележек, лесорубы прохаживались перед штабелями добротной древесины. Малышня с криками носилась по площади, ловко увертываясь от лошадиных копыт, а ребята постарше сторожили родительские товары. Приплясывающая стайка сорванцов уже посматривала на меня горящими глазами. Изображая крайнюю озабоченность, я суетливо расставил их по большому кругу, потом огорченно покачал головой и принялся переставлять детей с места на место. Наконец, сам встав в центре, я достал пять шаров и начал жонглировать ими, время от времени подбрасывая шары детям и ловко подхватывая их на ответных бросках.

Краем глаза я заметил, что Клавдий подошел к торговцу орехами и завел с ним какой-то оживленный разговор. Оттуда ему открывался отличный вид на собравшуюся вокруг меня публику.

Около часа я развлекал народ, показывая жонглерские трюки с ножами и факелами, исполняя веселые музыкальные пьески для барабана с флейтой и распевая разные шуточные куплеты, а закончил цветистым панегириком этому великолепному городу и благодарностью зрителям за их необычайно великодушный и теплый прием. После чего занялся сбором полетевших в мою сторону монет. Мой урожай составили лишь мелкие бронзовые деньги — это был не самый богатый городской рынок, но новичку следует выбирать для начала места поскромнее.

— Благодарю вас, добрые люди, — выкрикнул я. — Если вы пожелаете увидеть и другие мои трюки, то оставьте для шута Фесте сообщение в «Красном петухе».

Я сложил в сумку вещички и направился к выходу с площади. Пройдя несколько сотен шагов по Месе, я свернул в боковую улочку и остановился возле приличного трактира. Спустя пару минут меня догнал Клавдий и молча протянул мне холщовый мешочек с орехами. Я взял горсточку.

— За тобой никто не следил, — сказала Виола. — Да и зрители, по-моему, проявляли лишь вполне уместный интерес к твоей персоне.

— Я и не ожидал слежки в первый же день.

— Чем мы займемся после обеда?

— Наведаемся в ту гостиницу, где жил Деметрий. Пора уже нам переходить к выполнению других дел.

— То есть ты займешься другими делами, а мне опять достанется слежка.

Я криво усмехнулся.

— По-моему, ученик, ты еще не готов действовать в одиночку, но твое ворчание вполне соответствует роли.

Мы вместе прошли дальше по Месе. Клавдий с тоской оглянулся на колонну Аркадия.

— Будет ли у нас когда-нибудь возможность слазать на эту колонну? — спросила Виола.

— Не торопи события, — сказал я. — Для начала нам надо разобраться в обстановке.

— Хорошо было бы еще взглянуть на святые реликвии. Говорят, где-то здесь хранится подлинный крест, на котором распяли Христа.

— Говорят те, кому хочется так думать. В патриаршей церкви Влахернского дворца действительно есть здоровенное бревно, якобы обнаруженное Еленой, матерью самого Константина, во время паломничества по святым местам. Ее причислили к лику святых в основном за то, что она позволила одурачить себя палестинским мошенникам. Заодно они всучили ей кресты распятых вместе с Иисусом бандитов, терновый венец, чашу Марии Магдалины, корзины из-под чудотворных хлебов, плиту, на которой упокоился Мессия, и его незатейливые одежды. В здешних храмах можно найти подобные реликвии всех христианских святых.

— Я слышала, что здесь хранится также голова Иоанна Крестителя.

— Еще и не то услышишь. Тут имеется целых две такие головы. Я покажу тебе обе.

Она озадаченно взглянула на меня.

— Я думала, что ты верующий.

— Так оно и есть. Просто я не вижу никакого смысла в поклонении нетленным останкам мертвецов.

Мы направились в сторону форума Быка. Деметрий жил в одной из гостиниц в той округе. Когда Меса вышла на огромную четырехугольную площадь, мы увидели колоссального Бронзового быка, в котором, согласно легенде, зажарили императора Фоку. А теперь на этой площади вполне естественно расположился главный мясной рынок города. Блестящая скотина обожгла нас свирепым взглядом, но атаковать не стала. Клавдий с радостным видом взирал на толпы снующих по площади людей, разглядывавших подобные бронзовые шедевры.

— Как мне хочется увидеть весь этот город! — сказала Виола.

— Увидим, — пообещал я. — Если проживем достаточно долго.

ГЛАВА 5

И сказал Саул… безумно поступал я, и очень много погрешал.

1-я Царств, 26, 21.

Деметрий жил в маленькой гостинице к югу от форума Быка. По крайней мере, жил когда-то. На лавке перед входом похрапывала его бывшая хозяйка, неряшливая на вид толстуха в изрядно окропленной вином одежде. Когда мы нарушили ее дремоту, она глянула на мою размалеванную физиономию и с ходу начала орать:

— Убирайся отсюда! Мы больше не желаем пускать подобных тебе бездельников!

— Извините, что потревожили вас, мадам, — сказал я, сдергивая колпак с головы и низко кланяясь. — Я всего лишь разыскиваю моего старого приятеля, который жил у вас. Он обещал помочь мне устроиться в вашем славном городе. Его зовут Деметрий.

— Знаем мы таких приятелей, — фыркнула она.

— Тогда, возможно, вы могли бы подсказать, где мне найти его.

— Возможно, не могла бы, — сказала она, усаживаясь удобнее.

Я терпеливо ждал пробуждения ее словоохотливости.

— Сбежал, — наконец буркнула она.

Уточнений не последовало. После нескольких минут игры в гляделки с этой достойной особой я решил немного подтолкнуть ее к разговору.

— Сбежал, вы сказали?

— Да.

— И когда же?

— А тебе-то что с того?

— Я уже сказал, что надеялся на его помощь. Мы частенько выступали с ним вместе.

— Может, тогда ты заплатишь мне его должок? — оживляясь, спросила она.

— Мы не настолько были дружны. Когда он пропал?

— Да в начале ноября. Вот нынче, понимаешь, еще выпивал со мной, а назавтра его как ветром сдуло, смылся, никому не сказав ни слова. Десять лет жил у меня, как у Христа за пазухой, а ушел, даже не простившись. Оставил мне лишь разбирать его пожитки.

У меня появился маленький лучик надежды.

— А вы их еще не выбросили? Она усмехнулась.

— Как же! Продала через месяц. Что ж еще мне было делать? Получила жалкие гроши, в основном за его дурацкие наряды.

— И у вас совсем ничего не осталось? — спросил я. — А как насчет его комнаты?

— Сдала ее в декабре. Не простаивать же пустому жилью. Ладно, будет уж без толку языками чесать.

Я развернулся, решив, что пора уходить.

— Погоди, — окликнула она меня. Впервые поднявшись со скамейки, она проворно скрылась в гостинице и вскоре вернулась с тряпичным продолговатым свертком, утолщенным с одного конца.

— Вот что от него осталось, — сказала она. — Мне не удалось продать эту штуковину. Уж больно страшна на вид. Возьмешь, что ли?

— Возьму, — с упавшим сердцем сказал я, узнав очертания штуковины.

Я забрал у нее сверток, и мы двинулись в обратный путь, заметив, что солнце уже клонится к закату.

До «Петуха» мы добрались засветло и сразу поднялись в нашу комнату. Я развернул тряпицу и вытащил шутовской жезл с черепушкой в шутовском колпачке.

— Marotte Деметрия, — сказал я. — Видишь, как он раскрашен? Такой же грим он накладывал на лицо и глаза обводил красными треугольниками. Он ни за что не расстался бы с ним по доброй воле.

— И он так же, как твой, стреляет отравленными стрелками? — спросила Виола, слегка отодвигаясь в сторону.

Я направил череп вниз. Ничего не выпало. Нащупав потайной спусковой крючок, я нажал на него. Раздался тихий щелчок.

— Он не заряжен, и, кроме того, им давно не пользовались, — заметил я. — Убийцы, очевидно, застали Деметрия врасплох.

— Куда же подевалось тело?

— Кто знает? Его хозяйка, судя по виду, могла бы проспать даже Судный день, будь у нее приличный бурдюк с вином, поэтому незаметно вытащить тело из гостиницы не составило бы труда. Давай-ка спустимся вниз и выясним, удалось ли что-нибудь разузнать нашему новому помощничку.

Азан сидел за столом, с такой жадностью пожирая какое-то серое месиво, словно это была его последняя трапеза. Он вздрогнул, увидев, что мы сели с двух сторон от него.

— Какая приятная встреча, наш незатейливый воришка, — сказал я.

— Тише, — прошипел он, боязливо оглянувшись, но многоголосый шум зала совершенно заглушал наши слова.

— Есть новости о Тиберии? — спросил я.

Азан отрицательно мотнул головой.

— Он пропал, — сказал он. — Уже много месяцев никто его не видел. Должно быть, сильно задолжал кому-то, потому что удрал в страшной спешке. Побросал даже свои пожитки.

— От кого же он удирал?

Он фыркнул.

— Да уж наверняка не меньше полудюжины кредиторов устали ждать, когда он вернет им долги.

— Ты думаешь, кто-то из них предпочел убить его, чем дожидаться от него денег?

— Большинство предпочло бы сделать и то и другое. В общем, ежели вы оставили ему что-то на сохранение, то оно давно пропало.

— А приятелей его тут не осталось? Может, у него была любовница?

— Любовница? — рассмеялся Азан. — У такого болвана? Он же наделал кучу долгов, стал настоящим нищебродом. Какая женщина клюнет на такого обормота?

— Да, таких не найдется, — вставил Клавдий.

— Ну хоть с кем-то он тут общался? — настаивал я.

— Пожалуй, только с другим шутом, Деметрием. Они частенько работали вместе, развлекали солдат в казармах Большого дворца, иногда заявлялись на ипподром. Но его тоже давно никто не видел. Наверное, они слиняли вдвоем.

— Может, и так. Даже вероятнее всего. Ладно, вороватый птенец, считай, что ты выплатил мне свой должок. Ступай и не греши больше. Не греши сверх той меры, которая позволит тебе не голодать.

Мы пересели за другой стол, заказав себе немного этой невзрачной размазни, и запили ее темным пивом. Я успел стосковаться по более колоритной пище.

Неподалеку от нас за столом расположились солдаты, кто-то из них бросил мне монетку и заказал песню. Видно, они отдыхали после дневных трудов. Я снял с плеча лютню и, исполнив для начала подходящую военную песню, перешел к менее пристойным куплетам. Именно их они, очевидно, и ждали, и я продолжил в том же духе, а Клавдий, присоединившись ко мне, начал отбивать ритм на моем барабанчике. Вино и пиво потекли рекой, и, когда я закончил, некоторые из слушателей уже сердечно хлопали меня по плечам, а кое-кто, воспользовавшись случаем, огрел также и беднягу Клавдия.

Получив такое бесплатное развлечение в своем заведении, Симон сиял, как начищенный чайник, а более всего он обрадовался, что оно привело к обильным возлияниям. Он вышел из-за стойки с кувшином пива и поставил его передо мной.

— Пожалуй, надо познакомить тебя с этими славными парнями, — сказал он. — Вот это Генрих из Эссекса. Он командует варягами.

Я приветствовал его. Это был парень среднего телосложения с льняными волосами и синевато-багровым шрамом, наискосок протянувшимся от переносицы к низу левой щеки. Заметив, что я оценил его боевой «трофей», он взревел:

— Видел бы ты, как я отделал того задиру!

На столе перед ним лежала секира, поблескивая отраженным светом ламп.

— Просто дай мне лопату и покажи, где копать, — ответил я, и он захохотал.

— Вот наш юный Кнут, — продолжал Симон, треснув ручищей по спине высокого молодца лет восемнадцати. Щеки парня слегка побледнели. — Он тоже варяг, родом из одного датского города, название которого мне даже не выговорить.

— Копенгаген? — предположил я.

Кнут удивленно ахнул.

— Как ты узнал?

— Это единственный датский город, в котором я бывал. Позволь, я попробую угадать. Ты третий сын в купеческой семье. И, дабы ты не изнежился в славном Датском королевстве, тебя послали сюда для закалки.

Сидевшие с ним соотечественники начали со смехом подпихивать юношу локтями.

— А это вот Станислав, — сказал Симон, показывая на единственного парня за столом, не принадлежавшего, судя по экипировке, к варяжской компании. — Командует у нас императорской гвардией. Каждое утро он открывает главные ворота Влахернского дворца.

— А потом весь день гуляй — не хочу? — воскликнул я. — Вот это жизнь. По-моему, я чертовски промахнулся, став шутом. Надо было мне записаться в такую гвардию. Вы квартируете в Анемасских казармах?

— Верно, шут, — ответил Станислав, темноволосый мужчина с обветренным лицом. Судя по речи, он тоже был иноземцем, и акцент у него был почти как у Симона. — К сожалению, наше начальство запрещает выступления в казармах, иначе я пригласил бы тебя повеселить нас.

— А мы можем позволить себе поглядеть на твои трюки, — сказал Генрих. — Здесь стало чертовски скучно. Заходи к нам на днях, приятель.

— С удовольствием. Где вас найти?

— В Ходегоне, около Арсенала. Ты знаешь, где это?

— Да уж найду как-нибудь. В какое время вам будет удобнее?

Он задумался, потом прищелкнул пальцами.

— В субботу после полудня, когда мои люди пойдут в бани. Обычно мы моемся там под музыку, но если ты не против выступить перед двумя сотнями обнаженных парней, то сумеешь отлично подзаработать за наш счет.

— Договорились. Мне еще не приходилось видеть варягов без доспехов.

— Это ужасающее зрелище, но его массовость, наверное, смягчит удар. Я покажу тебе все мои шрамы. Ну ладно, Симон, настоящим воинам пора на покой. На рассвете нам снова вставать на защиту императорских угодий. Но теперь, когда мы знаем, что ты сможешь предоставить нам такое развлечение, у нас есть стимул вернуться сюда.

— А-а, значит, разговоров со мной вам было недостаточно! — в притворном негодовании вскричал хозяин. — Примите извинения, высокочтимые господа, за низкий уровень моих невежественных рассуждений, утомивших ваши просвещенные умы. Мне лишь хотелось поделиться с вами поучительными историями из собственной жизни.

— Да мы уже наизусть знаем байку о том, как ты сражался на мечах с Саладином, — со смехом бросил Генрих.

— А он и правда сражался? — воскликнул Кнут, с трудом напяливая на голову шлем и спокойно снося добродушные похлопывания своих старших товарищей.

Все они ушли, за исключением Станислава, который остался сидеть, мрачно уставившись на кувшин.

— Не верится, что они не допили вино, — сказал он. — Мне необходима ваша помощь, чтобы прикончить этот кувшин.

Я привык жить за счет подобных приглашений. И мы с Клавдием, подсев за его стол, продолжили пирушку.

— Да здравствует император, — сказал я, поднимая кубок.

— Да здравствует вся их семейка, — добавил Станислав, неуверенной рукой подливая себе вина. — Самая нечестивая пара братьев со времен… со времен… — Он выпил. — Никак не придумаю подходящий пример. Никто в этих краях не сравнится в вероломстве с династией Ангелов. О господи, как же я соскучился по дому!

— А где твой дом?

Он вздохнул.

— В одном городке неподалеку от Майнца. Отправился оттуда за Фридрихом Барбароссой[6] в последний крестовый поход. Ты ведь тоже, по-моему, потащился за ним, Симон?

— Конечно. У меня сохранилось много воспоминаний. Вот помню…

— Мы сейчас говорим не о твоих воспоминаниях, — прервал его Станислав. — Мы вспоминаем мою жизнь. Ты так часто выкладывал нам свои воспоминания, что я уже не помню, сколько дюжин раз мы их слушали. Какой же долгий был тот поход! Люди дохли, как мухи. Даже сам Фридрих не прошел до конца.

— Но ты-то выжил, — заметил я. — А потом обосновался здесь?

— Говорю же, это был чертовски длинный поход, и мне вовсе не хотелось сразу отправляться в обратный путь.

— И еще здесь появилась одна девица… — подначил Симон.

— Заткнись. Да, хвала Спасителю, нашлась одна девушка. Но потом она покинула меня. И теперь я торчу здесь, открываю ворота, поддерживаю пьяного императора, когда он не стоит на ногах, разгоняю зевак и подавляю мятежников, ежели они подберутся слишком близко к Влахернекому дворцу, да еще наблюдаю, как неожиданно порой власть тут переходит из рук в руки. В общем, от безделья не соскучишься. Не так уж плохо быть наемником. Платят хорошо, и я уже приобрел поблизости приличное хозяйство, где и обоснуюсь, выйдя в отставку. И больше никаких дурацких рыцарских подвигов. Все это фарс. Вы же видели моих приятелей варягов.

— Чем они тебя не устраивают?

— Вы хоть понимаете, что последние три императора пришли к власти благодаря свержению своих предшественников, а наши варяги даже пальцем не пошевелили, чтобы предотвратить все эти беззакония? Бог знает, что Исаак не был образцом добродетели, но имел все права на трон. А теперь этому ослепленному узнику остается лишь полеживать на боку в Диплокионе, спокойно дожидаясь, когда нынешний правитель запаникует после очередного дурного предзнаменования и прикажет удавить его.

— А что, последнее время появлялись какие-то дурные предзнаменования?

Станислав рассмеялся.

— Здесь все, что хотите, считается предзнаменованием, и любому мелкому событию дается множество истолкований от множества конкурирующих прорицателей. И это в центре христианского мира! Поэтому я предпочитаю латинскую церковь. По крайней мере, она последовательна. И я предпочитаю иметь дело с наемниками, чем просто с честными людьми. Честность — понятие относительное, а с наемника вы получите то, за что заплатили.

Он осушил кубок и налил еще.

— А сами вы кто такие? Из каких краев? — спросил он.

— Исходно? Или недавно?

— Недавно.

— Я работал на севере, странствовал от города к городу, пока не надоел там всем. Вот и пришел теперь сюда.

— Кто-то, вероятно, сочтет и ваш приход неким предзнаменованием, — заметил он. — Тут шлялось по городу несколько шутов. Одна парочка часто выступала на ипподроме. Правда, их что-то не видно в последнее время. А императора развлекала пара карликов. Близнецы. Чертовски забавные создания.

— Мне рассказывали о них, — сказал я. — Так они еще здесь?

— Нет. Уже сбежали. Наверное, накопили достаточно деньжат и решили убраться восвояси подобру-поздорову. Алексей весьма щедр, когда он в хорошем настроении. Говорю тебе, приятель, если ты хоть чего-то стоишь, и тебе удастся пролезть к императору, то будешь жить припеваючи.

— Прекрасная перспектива, — сказал я. — Но как мне к нему пролезть?

— Хороший вопрос, — пробормотал он. — В данное время место мастера увеселений практически вакантно. Но всем заправляет известный евнух, Константин Филоксенит. В его ведении императорская казна, а значит, он отвечает как за императорскую скупость, так и за расточительство. Вероятно, именно он мог бы помочь, но до него трудно добраться, в его ведомстве слишком большой штат чиновников. Я вижу его ежедневно. Если хочешь, могу замолвить за тебя словечко.

— Я буду тебе очень благодарен.

Мы допили вино. Станислав, пошатываясь, встал из-за стола и посмотрел в окно.

— Уже стемнело, — сказал он. — У тебя слишком вкусное вино, Симон. Не подскажешь, в какой стороне мой дом?

— Я провожу тебя, — предложил Симон, накидывая плащ. — Доброй ночи, шут. Доброй ночи, Клавдий.

Он положил руку на плечо наемника и вывел его на улицу.

— Мне понравилось, — сказала Виола, когда мы устроились на отдых в нашей комнате. — Вполне приятные люди, хоть и наемники. Подумать только, в субботу мне предстоит увидеть множество обнаженных мужчин. Похоже, шутовская жизнь необыкновенно интересна.

— Да, они оказались приятными, — зевая, произнес я. — Интересно, не поручено ли было кому-то из них проверить нас?

Виола натянула веревку перед дверным проемом и устроилась в углу комнаты.

Ночь прошла спокойно. Я дал Виоле выспаться, и солнечные лучи уже играли на ее бородатом лице. Когда-то, присоединившись ненадолго к странствующим циркачам, я познакомился с настоящей бородатой женщиной. Она жила в отдельном маленьком шатре, а ее слуга стоял перед входом и собирал плату за просмотр. Она позволяла зрителям подергать ее за бороду, чтобы убедиться, что борода настоящая, а потом обычно еще болтала с посетителями. Ее болтовня побуждала их к повторным заходам, поскольку она обладала жизнерадостной натурой и богатым запасом историй. На мой взгляд, она могла бы прокормить себя, только рассказывая истории, но ей нравилось, что ее оригинальная внешность заманивает публику.

Проснувшись и выглянув в окно, Виола укоризненно посмотрела на меня.

— Почему ты не разбудил меня? — спросила она.

Я подвинул к кровати низкий табурет и поставил на него умывальный тазик.

— Весь честной народ давно уже пашет, — сказал я. — Да и не честной народ тоже. Я подумал, что ты захочешь умыться, прежде чем мы примемся за дела.

Она сняла парик и бороду, вздохнула с облегчением и окунула лицо в воду. Я протянул ей мыло и полотенце. Старательно вымыв щеки, она взглянула на меня и сказала:

— Должно быть, я выгляжу ужасно.

— Ужасно соблазнительно, — уточнил я.

Виола хмыкнула.

— Ты на удивление опытный супруг для того, кто слишком долго был лишен практики. — Она приклеила бороду и спрятала ее концы под париком. Потом опять взглянула на меня. — Когда же я вновь стану женщиной? Ведь наше путешествие закончилось.

— Мне думается, что было бы полезно пока сохранить в тайне твою женскую ипостась. Благодаря этому к нашей компании в случае необходимости всегда сможет присоединиться третий человек. Ты ведь захватила с собой женские наряды и косметику для быстрого превращения.

— А когда я снова смогу участвовать в представлении?

— Скоро, ученик. Мне нужно, чтобы ты опять понаблюдала за зрителями. А еще нам надо сегодня проверить квартиру Талии.

Я устроился на Амастрийском форуме, а Клавдий бродил поблизости, поглядывая на лошадей и не забывая придерживать кошелек. Помимо торговцев лошадьми на этот рынок стекался всякий сброд. В центре площади находилось некое изваяние честных мер и весов, строгое напоминание местным купцам. Еще более наглядная строгость проявлялась в использовании этой площади для публичных казней. Один из менее добросовестных здешних торговцев уже загорал на центральной виселице, тихо покачиваясь на ветерке.

Редко мне доводилось видеть более мужественное сборище. В этих краях торговля лошадьми издавна считалась мужским занятием, также как и конокрадство. Лошади были самых разнообразных статей и пород, в одних явно проглядывали признаки арабских кровей, других — низкорослых тяжеловозов — вывели в северных краях. Некоторые из животных наравне с солдатами получили шрамы в сражениях, и именно они привлекали внимание многочисленных военных покупателей.

Представление мое продолжалось несколько часов и прошло довольно сносно. Кое-кто из постоянно меняющихся зрителей поинтересовался, в какой гостинице я обосновался, вселив в меня надежду, что его интерес был вызван желанием воспользоваться моими услугами, а не перерезать мне горло, пока я сплю.

Я уже укладывал реквизит, когда какой-то тщедушный, пройдошного вида мужичонка лет пятидесяти бочком подошел ко мне, плотно запахнувшись в потрепанный плащ.

— Судя по всему, тебе, шут, может понадобиться удача, — скривив рот, тихо прошамкал он.

— А кому ж она не нужна? — ответил я.

Он суетливо покивал головой.

— Верно, верно, кому ж она не нужна! Но удача, знаешь ли, не бывает случайной. Ее нужно приманивать.

— Неужели?

— А то. Конечно, нужно. Как, ты полагаешь, люди становятся богатыми?

— Получают наследство? Или добывают богатство ловкостью рук?

Мужичонка отрицательно покачал головой.

— Ты ничего не понимаешь. Это удача. И она не бывает…

— …случайной. Ты уже говорил об этом.

Он улыбнулся, обнажив потемневшие десны, не обремененные зубами.

— Мне известно, как поймать удачу, — сказал он. — И я могу помочь тебе.

Я глянул на него внимательнее. Он был лысым, золотушным доходягой с оборванным правым ухом.

— А почему ты, приятель, не попробовал помочь самому себе? — поинтересовался я.

— Нет-нет, нельзя получить удачу для себя. Но если дать верные талисманы людям, то они могут стать удачливыми.

— И тогда тебе полагается подарок. Он мотнул головой и пояснил:

— Происходит просто удачный обмен. Ты даешь что-то мне, я даю что-то тебе.

— Похоже, то, что тебе дают, вовсе не идет тебе на пользу, и твой вид является для меня бесплатным предостережением против такого обмена.

Мужичонка быстро распахнул полы плаща. Вся его подкладка ощетинилась поразительным набором пришитых к ней талисманов: осколками костей, клочками волос, сушеными лягушками, ящерицами, частями других животных, крошечными пузырьками, шкатулками, колечками и всевозможными оберегами.

Он разразился хорошо заученной скороговоркой:

— Для восстановления мужской силы: суньте это под тюфяк, и все наладится. — Его палец при этом коснулся каких-то странных комочков, напоминавших пару гниющих бычьих яичек. — А вот свеча из могилы святого Стефана: натрете ею порог вашего жилья, и никакое зло не посмеет переступить его. Вот большой палец святого Симона Кананита. Менструальная кровь черной колдуньи, нет нужды говорить вам о ее могуществе. Подлинное личное кольцо святого Эдуарда Исповедника[7], подаренное им нищему. Тот нищий, находясь на смертном одре, передал его мне. Оно исцеляет все виды припадков. Вот жабий камень: положишь его рядом с предложенным тебе питьем, и он определит любую отраву, а сунешь его в чужое питье — и выпивший его не доживет до утра, если согрешил.

— А если не согрешил?

Мой благодетель вновь явил мне свои десны.

— Все мы запятнаны первородным грехом. Не волнуйся, камень действует безотказно.

— Ладно, приятель, сейчас я спешу, но если ты назовешь мне свое имя, то я разыщу тебя, когда мне потребуются подобные услуги.

Резко отступив от меня, он запахнул плащ на своем тощем теле.

— Никаких имен, никаких имен, — пробормотал он. — Враги мои дорого заплатили бы, чтобы узнать, где я обретаюсь, и с радостью укокошили бы меня за эти сокровища. Если тебе понадобится удача, то я сам найду тебя.

Он захромал прочь, несколько раз боязливо оглянувшись. Я сделал знак Клавдию. Он легкой походкой прошел мимо, даже не глядя на меня.

— Видишь продавца реликвий, который болтал со мной? — шепотом произнес я. — Проследи-ка за ним.

Незаметно кивнув, Виола отправилась следом за оборванцем.

Я быстро уложил свое снаряжение и переждал, пока она дойдет до конца площади. Потом накинул плащ на шутовской костюм и последовал за ней.

Таково одно из обычных испытаний в нашей гильдии: ученику поручается слежка за определенным болваном в людном городе. С одной стороны, проверяется, сумеет ли он незаметно проследить за объектом. А с другой стороны, ученик должен заметить, что за ним самим ведется слежка.

Я достиг южного конца площади как раз в тот момент, когда Виола сворачивала в квартал многочисленных торговых палаток. Мне удалось избежать всех местных сцилл и харибд, заткнуть уши на пение сирен, взывавших ко мне из винных бочек, — иными словами, я отверг все предложения заманчивых покупок и сделок, ласк, азартных игр и выпивки, не теряя из виду мою любимую жену, игравшую роль низкорослого бородача.

Но вот она вдруг исчезла, свернув на одну из особенно извилистых узких улочек, давно забывших о солнечном свете. Я осторожно высунул голову из-за угла, держа наготове кинжал в ожидании возможной засады. Однако никто не набросился на меня, и я, осмелев, направился вдоль по улочке.

Давно затих вдали шум торговых палаток, и по мере моего углубления в городские трущобы сумрак становился все гуще. Наконец между двумя домами появился просвет с видом на гавань Кондоскалия, где располагались верфи императорского флота.

За спиной у меня раздалось сухое покашливание. Вооружившись кинжалом, я развернулся, готовый дать отпор любому враждебному выпаду, но увидел Клавдия, который стоял, уперев руки в бока, и сердито поглядывал на меня.

— А я-то надеялась, что ты действительно доверил мне самостоятельное дело, — сказала Виола. — Но потом, естественно, заметила, что меня преследует какой-то закутанный в плащ идиот. Видимо, ты решил устроить мне своеобразное испытание.

— Ты угадал, ученик, — ответил я, не в первый раз задаваясь вопросом, осуществимы ли отношения «учитель и ученик» в случае супружеской пары. — И ты успешно пройдешь его, если скажешь мне, куда скрылся тот пройдоха.

— Вон в ту лачугу у пристани.

— Отлично. Давай навестим его.

— Ты имеешь в виду, что он действительно важен для нас? Я подумала, что ты просто хотел, чтобы я потренировалась в слежке.

— Еще как важен. Я узнал одно кольцо из его коллекции. Это кольцо гильдии. По-моему, оно принадлежало Деметрию.

Я двинулся было дальше, но Виола схватила меня за руку и втащила в ближайший трактир.

— Раз уж ты у нас такой опытный, — прошептала она, — то, несомненно, заметил, что за тобой тоже кто-то следил.

ГЛАВА 6

Время, сей преображатель и вечный зиждитель различий…

Город Византий. Хроника Никиты Хониата[9].

Я глупо уставился на нее, потом осторожно выглянул в проход, из которого появился.

— Он ушел, — сказала Виола. — Твой преследователь предпочел не сворачивать за тобой в этот темный переулок. Должно быть, он переоценил твои умственные способности, решив, что ты его обнаружил. А возможно, заметил, что за ним тоже следят. У меня складывается впечатление, что в этом городе все следят друг за другом. Неудивительно, что он такой многолюдный.

— Ты заслуживаешь дополнительной благодарности, ученик, — признал я. — Так кто же следил за мной?

— Откуда мне знать? — сказала она. — Я видела лишь монашеское одеяние, но не лицо.

— Интересно. Может быть, отец Эсайас?

— Ряса была другой. Разумеется, это не значит, что под ней был не он. Ты думаешь, что какие-то церковники сели тебе на хвост?

— Учитывая монашескую маскировку, следить мог кто угодно, кроме церковников. Уж они-то наверняка оделись бы мирянами. Ладно, хорошо, что этот обряженный в рясу незнакомец пока перестал осложнять нам жизнь. Так что давай скорей навестим лачугу нашего пройдохи.

Решив не предупреждать заранее о визите, я ворвался в его хибару с ножом в руке. Скромный мошенник как раз разжигал благовония в металлической чаше. Я схватил его за шкирку и помахал ножом у него перед носом.

— Смотри-ка, какая удача, — сказал я. — Я передумал. Меня заинтересовали твои безделушки.

— Конечно, конечно, — выдавил он. — Забирай все, что угодно, только не тронь меня.

Клавдий закрыл дверь и встал на страже. Я отпустил трясущегося торговца реликвиями, настороженно поглядывая на его руки. Он суетливо развязал веревку на поясе и наконец распахнул полы плаща. Я показал ему на предмет, уже упомянутый мной, — оловянный перстень с черепом, залитым черной эмалью.

— Отличный выбор, — залепетал он. — Предохраняет от врагов, приносит…

Он заткнулся, когда я вновь поднес нож к его носу.

— Взгляни-ка лучше сюда, — сказал я, показывая ему вторую руку.

Он судорожно втянул воздух, увидев подобное кольцо на моем пальце.

— Оно ни от кого не предохраняет, — сказал я. — А возможно, даже притягивает врагов. Я снял его с пальца одного мертвого шута, забрав также его одежду и пожитки. И с тех пор сам стал шутом. Порой мне удается шуточками поднять настроение людям. А порой я поднимаю им настроение вот так. Я слегка коснулся его шеи лезвием ножа, и он тут же заскулил.

— Итак, это кольцо принадлежало шуту по имени Деметрий, — продолжил я. — Я ищу его. Он хранил для меня одну вещь, и настала пора забрать ее. Ради этого я готов на все, даже на убийство.

Я взмахнул ножом, перерезая нитку, на которой висело кольцо, и оно упало. Не дав ему коснуться земли, я подбросил его в воздух концом ножа. И поймал его уже мизинцем, где кольцо заняло место рядом со своим двойником. Продавец реликвий с ужасом следил за моими трюками. Я вновь нацелил на него нож и приказал:

— Выкладывай все начистоту.

— Я тоже снял его с мертвого шута, — сказал он. — С Деметрия.

— Когда? Где?

— В начале ноября, в лесу за городом.

— Кто завлек его туда? Говори все, что знаешь.

— Они были одеты как монахи, но определенно не принадлежали к церковной братии, — сказал он. — Я бродил по лесу, собирая травы и проверяя заячьи силки. Тушеная зайчатина у меня в доме не переводится. Но императорские леса неприкосновенны. Никому нельзя пользоваться ими, ни охотникам, ни корабельщикам, никому. Поэтому, услышав шум, я спрятался.

— Сколько их было?

— Трое, они тащили тело. Я сразу понял, что это Деметрий. Он много лет выступал в нашем городе, и я узнал расцветку его костюма. Только так его и можно было узнать. Потому что от лица осталось лишь кровавое месиво. Они притащили с собой лопаты. Выкопали яму, опустили его туда и закопали.

— Они что-нибудь говорили?

Он задумался.

— Один из них сказал: «Мертвого дурака и могила не исправит», и все они рассмеялись.

— Ты узнал бы этот голос, если бы снова услышал его?

— О нет, нет, — запричитал он, отчаянно мотая головой.

— Но разговор шел на греческом языке?

— Конечно, конечно.

— С акцентом или без?

— Я не заметил никакого акцента.

— Продолжай.

— Я вспомнил о кольце и серьге. И прикинул, что ему они больше не нужны.

— Может, ты нашел у него еще что-то?

Продавец реликвий порылся в куче неприглядного хлама возле тюфяка и извлек оттуда старый кожаный кошелек.

— В нем не было денег, — заявил он весьма неубедительным тоном. — Но там лежал клочок бумаги. Я не понял, что на нем написано.

Я забрал у него кошелек и открыл. Там лежала бумажка с едва различимыми буквами. Записку написали по-немецки. Глянув на нее, я передал листок Клавдию и открыл дверь.

— Ты никогда не видел меня, — бросил я напоследок. — Не забывай об этом, иначе мы обязательно встретимся еще раз.

— Убирайтесь, — прошипел он.

Мы вышли на свет божий.

Пройдя к пристани, мы уселись на край причала. Клавдий повернул листок к свету и прочел:

— «Сегодня вечером не смогу. Т.». Тиберий?

— Или Талия, — ответил я. — Возможно, нам не суждено узнать, кто это написал.

Перед нами высились судостроительные верфи. Они пребывали в запустении. В былые времена Византия выводила в Босфор по двести кораблей, готовых дать отпор любому арабскому флоту. Сейчас здесь насчитывалось едва ли штук двадцать старых развалин, половина стояла в сухих доках, и все явно нуждались в ремонте. Однако мы не заметили вокруг них даже охраны, не говоря уже о конопатчиках, кипятящих смолу в огромных чанах, о канатчиках, плетущих снасти, и плотниках, ремонтирующих корпуса и палубы.

— Этот город созрел для захвата, — заметил я.

— Его охраняют войска, — возразила Виола. — И стены.

— Стены тоже отчаянно нуждаются в ремонте, — сказал я. — Да и бдительность охраны вызывает сильные сомнения. Отрядам, охраняющим Анастасийские стены, платят так нерегулярно, что они уже готовы разбежаться. В этом городе творятся очень темные делишки.

— Неужели это как-то связано с исчезновением шутов? — спросила она.

Я пожал плечами.

— В круг наших интересов входит сохранение мира. С устранением шутов исчезает и один из источников добрых советов и благонамеренных действий. Но я не думаю, что все происходящее здесь вызвано тем, что кто-то решил уничтожить пятерых шутов и трубадура.

Я встал, потянулся и, прогнувшись назад, коснулся пяток. Виола наблюдала за мной с любопытством.

— Физические упражнения помогают тебе размышлять? — спросила она.

Я задумался на мгновение, ответил:

— Нет, — и выпрямился.

— Что же дальше? — спросила она. — Ты хочешь найти Талию и карликов?

— Нет, — сказал я. — Они все жили возле Влахернского дворца. Туда мы направимся завтра. А сейчас давай сходим на ипподром и выясним, что нужно сделать, чтобы получить разрешение выступить на скачках.

Мы прошли вдоль морских стен и свернули на север перед началом Вуколеонской набережной. Там красовалась мраморная композиция, изображающая смотрящих в море быков и львов. Это были самые бдительные стражи, каких мы видели со времени прибытия в город.

Южный конец ипподрома был оформлен величественным резным фасадом с огромными мраморными арками шириной никак не меньше шестисот футов. Обрывистый склон холма, служившего основанием этому грандиозному сооружению, вынудил древних архитекторов укрепить его массивными колоннами. Под прикрытием арены располагались обширные конюшни, примыкающие к склону, их нужды обеспечивались множеством опытных кузнецов, плотников и строителей колесниц. Именно туда я и предпочел зайти, минуя главный северный вход.

Если защита города явно не была первостатейной заботой нынешнего императора, то о развлечениях заботились с прежним усердием. Лошадей всячески холили, обеспечивая самый лучший уход и лечение при малейших следах повреждений или признаках болезни. Далеко не сразу удалось нам найти нужного человека, но после настойчивых расспросов мы в итоге разыскали его. Объем бицепсов этого могучего детины на вид равнялся объему моего торса, а его торс казался таким же мощным, как колонна Аркадия. Густая борода оставляла для обозрения лишь незначительную часть лица, покрытого копотью кузнечных печей. Одет он был в плотные кожаные штаны и защитный кожаный шлем. По его обнаженному торсу струились обильные ручейки пота, оставляя бледные полоски на прокопченном теле. Он равнодушно посмотрел на нас.

— Меня зовут Фесте, — крикнул я, перекрывая громкий шум мастеровой деятельности. — Это мой подручный, Клавдий. Говорят, шутам надо переговорить с тобой насчет выступлений на скачках.

— Верно говорят. Меня зовут Самуил. Кто тебя послал? — спросил он зычным раскатистым басом.

— Да никто не посылал, — сказал я. — Но в прежние времена я работал с Деметрием и Тиберием. Они могли бы дать хорошую рекомендацию моим дарованиям.

Он нахмурился при упоминании других шутов.

— Они уже давно не показывались у нас, — сказал он. — Откуда мне знать, действительно ли ты работал с ними?

— Если желаешь, я устрою сейчас небольшое представление.

Он кивнул. Сняв плащ, я бросил его Клавдию и продемонстрировал ряд номеров, жонглируя различными предметами, поскольку здесь было так шумно, что песни или шутки все равно не произвели бы должного впечатления. Он вяло следил за моим выступлением.

— Отлично, — сказал он. — Если заплатишь входную плату, то можешь приходить на скачки через три дня.

— А велика ли плата?

— Для начала заплатишь мне золотой гистаменон, а потом добавишь десять процентов от выручки.

— Не дороговато за одно выступление?

Он улыбнулся.

— Постоянно платить не придется. Если приживетесь здесь, то останутся только проценты.

— Вполне справедливо. А по какому случаю скачки?

— По случаю дня рождения какого-то императорского родственника. Обычный повод. Тут будут скачки на колесницах, а в перерывах между заездами — выступления акробатов, музыкантов и еще одного изобретателя, желающего продемонстрировать свой полет. Да не волнуйся, места всем хватит.

— Договорились. Увидимся через три дня.

— Как он смел затребовать с нас так много? — сердито прошипел Клавдий, когда мы вновь оказались на улице.

— Имеет право, — спокойно ответил я. — Вполне обычная и даже умеренная плата. Им нужно, чтобы на скачках выступали лучшие исполнители, а если шут не способен набрать денег на входную плату, выступая на здешних базарах, то он, скорее всего, недостоин внимания.

Мы вышли на небольшую площадь, заполненную прилавками с фруктами, орехами и местными пряностями. Перед уличным проповедником, стоявшим на большом камне и произносившим назидательные — или, по крайней мере, достойные внимания — речи, собралось довольно много слушателей. Этот пожилой на вид оратор явно не принадлежал к клану христианских священников, поскольку ему недоставало богатого облачения, в которое одевались даже младшие церковные служки в этом городе. Наряд его состоял из потрепанной шерстяной хламиды с многочисленными заплатками. Он был чисто выбрит, а к тому же совершенно лыс, и его череп выглядел настолько круглым, что его голову можно было бы катать вместо шара.

Он пространно цитировал Евангелие от Матфея, рассказывая притчи и наставления и вполне уместно применяя их как к слушателям, так и к случайным прохожим. Завидев нескольких вышедших на площадь конторских служащих — мелких чиновников из обширной византийской бюрократии, ведавших налоговыми сборами, он немедленно указал на них и крикнул:

— «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что поедаете домы вдов и лицемерно долго молитесь: за то примете тем большее осуждение!»[10]

Чиновники нахмурились и поспешно покинули площадь, вызвав насмешки в толпе. Интересно, имелся ли среди слушателей хоть один настоящий фарисей?[11] Поскольку это был Константинополь, все было возможно.

А потом он обратил свой взор на торговцев пряностями и заголосил:

— И «что даете десятину с мяты, аниса и тмина, и оставили важнейшее в законе: суд, милость и веру; это надлежало делать, и того не оставлять»[12].

— А он весьма сведущ в Писании, — заметил Клавдий, когда мы проходили мимо. — Интересно, знает ли он что-нибудь, кроме святого Матфея?

Должно быть, он услышал нас, поскольку его указующий перст направился в мою сторону. У меня в запасе имелись остроумные ответы на любые порицания в адрес шутов, какие только он мог припомнить, но когда он перехватил мой взгляд, то просто сказал:

— А тебе, шут, прежде чем ты начнешь корчиться в вечном адском пламени, я советую припомнить наставления святого Луки, глава первая, стихи третий и четвертый. Живи согласно им, и ты обретешь спасение.

Я глядел во все глаза на него, на его длинную руку и все еще нацеленный в меня указательный палец и не придумал ничего лучшего, как высунуть в ответ язык.

— Прими мои извинения, шут, — крикнул он. — Заметьте, братья, вот случай поистине святого шутовства, ибо язык его онемел от святости!

Толпа расхохоталась. Они хохотали надо мной. Это изрядно разозлило меня.

— Неужели ты оставишь его безнаказанным? — с любопытством спросила Виола.

— Пойдем, — резко сказал я и, схватив ее за руку, притащил с площади в ближайшую таверну.

Мы устроились там за стоявшим в углу столом.

— Надо же, какое разочарование, — пожаловалась она. — Я так ждала твоей остроумной реплики, чего-нибудь интересного. Неужели его слова настолько поразили тебя, что ты вдруг лишился дара речи? О каких стихах он говорил?

— Евангелие от Луки, глава первая, стихи третий и четвертый, — сказал я.

Она задумалась.

— Я не могу даже припомнить, о чем там речь. Это же, по-моему, что-то вроде введения?

— Верно, — сказал я и процитировал: — «…То рассудилось и мне, по тщательном исследовании всего сначала, по порядку описать тебе, достопочтенный Феофил, чтобы ты узнал твердое основание того учения, в котором был наставлен».

Ее глаза округлились.

— Ему известно, как тебя называют в гильдии? — сказала она. — Кто же он?

— Думаю, это Цинцифицес.

Виола прищурилась.

— Ты же говорил, что Цинцифицес — обросший волосами уродец, — сказала она. — Конечно, этого проповедника не назовешь красавцем, но он совершенно лишен растительности на голове.

Я подался вперед и слегка подергал ее фальшивую бороду.

— Не волосы определяют человека. Мне нужно, чтобы ты выполнила одно мое поручение. Вернись на площадь и, когда он закончит проповедь, попроси его отобедать с нами. Передай ему: Книга Бытия, глава двадцать седьмая, стих одиннадцатый.

— О, этот я знаю, — радостно заявила она и удалилась.

Я успел осушить две кружки вина, когда она вернулась, таща на буксире проповедника. Он опирался на палку и выглядел совершенно усохшим по сравнению с обезьяноподобным здоровяком, сохранившимся в моих воспоминаниях. Но в его проницательных глазах все еще горел озорной огонек, и он стрельнул в меня тем быстрым оценивающим и хитрым взглядом, который вспоминался мне всякий раз, когда я думал о нем.

— Подходящий выбор, — сказал он. — Верно подмечено. «Исав, брат мой, человек косматый, а я человек гладкий»[13].

— Могу предложить и другой. Stultorum numerus, — тихо сказал я.

— Оставь для себя глупые затеи вашей гильдии, — усмехнувшись, проворчал он. — Я давно забыл их и выбросил все дурачества из головы, начав проповедовать Слово.

— Ну ладно, — сказал я, предлагая ему сесть за стол. — Если твое блаженное состояние не подвергнется унижению от пребывания в питейном заведении, то позволь мне угостить тебя добрым обедом.

— Если мытари и блудницы были достаточно хороши для нашего Спасителя, то и это место достаточно хорошо для меня, — заявил он, усаживаясь на лавку. — Воистину, тут моя паства.

Я заказал еще вина и обильный обед на троих, и он энергично приступил к трапезе.

— Проповедничество, должно быть, пробуждает не только душу, но и аппетит, — заметил я.

— Тело необходимо поддерживать, как и душу, — сказал он. — А уличные сборы зачастую весьма скудны.

— Отчего же ты не проповедуешь в храме?

Он насмешливо улыбнулся.

— И это спрашивает член гильдии! О причинах ты можешь догадаться и сам. Церковь здесь такая же продажная и безнравственная, как в Риме.

— Когда на тебя снизошло просветление?

Цинцифицес откинулся на спинку стула.

— Года три назад. В разгар сезона развлечений здешней знати на ипподроме. Я был великолепен. Как раз закончил перед ними одну длинную сатирическую поэму, в которой поминались имена множества сидящих на трибунах особ. Вещица получилась забавнейшая со времен Аристофана или, по меньшей мере, «Тимариона»[14], и, заметьте, чистейшая импровизация. На меня сыпался такой золотой дождь, что я мог бы жить в праздности много лет. Я достиг вершины славы, но когда начал собирать монеты, то в моей голове вдруг прозвучал голос: «Воздай Кесарю». Тогда-то меня и осенило. С того момента все мое существование показалось мне бессмысленным. Я отправился в церковь, помолился, свалил все золото в сиротский ящик и начал проповедовать. И тебе рекомендую. Не грех попробовать.

— Спасибо, обойдусь как-нибудь.

Он подался вперед.

— Не вечно же ты будешь дурачиться, Тео.

Я наклонился к нему через стол и, когда наши лица едва не соприкоснулись, сказал:

— Во-первых, сейчас меня зовут Фесте. Во-вторых, разница между нашими с тобой дурачествами заключается в том, что гильдия шутов имеет более высокое предназначение, от которого ты давно отрекся. Посему не читай мне проповеди, Савл из Тарса[15]. Я служу Господу гораздо дольше тебя. Он улыбнулся.

— Неужели мы будем соперничать из-за благосклонности Господа? Гильдия стремится спасти мир, а я пытаюсь спасти несколько мирских душ. И кто же из нас больше преуспеет? Какое стремление более реалистично? Куда оно тебя приведет?

— В этот город, город мертвых.

Цинцифицес посерьезнел.

— Я все думал, кого же пришлет гильдия, — медленно сказал он. — Мне так и представлялось, что они пришлют тебя, если ты еще жив.

— Поделись же со мной, проповедник, твоими просветленными соображениями. Кто виноват в смерти шутов в Константинополе?

— Я полагаю, что в известном смысле вина лежит на мне, — сказал он, вновь принимаясь за еду.

Клавдий глубоко вдохнул и медленно выпустил воздух.

— Сможешь ли ты объяснить мне это таким образом, чтобы мне не пришлось убивать тебя? — требовательно спросил я, нащупав правой рукой рукоятку спрятанного в сапоге ножа.

— Да неужто ты смог бы? — поразился Цинцифицес — Сукин сын! Я не убивал их, разумеется. Но, по-моему, невольно стал виновником событий, приведших к их смерти.

— Поясни.

— Поясню, но не здесь.

— Почему ты не послал сообщение в гильдию, узнав об этом?

— Я пытался, но тот трубадур оказался излишне торопливым. Он не знал меня и решил не обращать внимания на старческие бредни. И к тому времени, когда я услышал о его возвращении, они, видимо, добрались и до него. Его лошадь продавали на Амастрийском форуме. После этого я решил на время затаиться.

Он чисто собрал подливку последним кусочком хлеба и встал.

— Накинь плащ и подними капюшон, — велел он. — Пока за нами никто не следил, но я не хочу рисковать, разгуливая по улицам в компании шута. Выждете здесь немного, а потом следуйте за мной.

Он вышел. Я скрыл шутовской наряд под плащом, и мы отправились за Цинцифицесом.

В итоге он привел нас обратно к ипподрому. Мы с Клавдием также шли по отдельности. Мне чертовски хотелось удостовериться, что на сей раз никто не преследует нас. Как только впереди показалась арена, Цинцифицес нырнул в какой-то почти незаметный проход между домами. Мы остановились перед поворотом и заглянули в этот узкий проулок. Он врезался между двумя лавками каменотесов и явно завершался глухой стеной. В дальнем конце тупика маячил Цинцифицес, оживленно махая нам рукой.

— По-моему, все это дурно пахнет, — заметил Клавдий.

— Перестань, — сказал я. — Он же старик. А от них обычно слегка пованивает.

— Он тоже обучался в гильдии. То есть знает, как убивать.

— Он многое знает. Но с чего бы ему убивать нас?

— Я лишь допускаю такую возможность.

— Замечательно, ученик. Однако сейчас нет причин осторожничать.

Я вошел в переулок.

— Разве не сам ты приучал меня к осторожности? — проворчала она, но последовала за мной, напоследок окинув взглядом наши тылы.

— С удачным прибытием, — поздравил нас проповедник. — Пора мне открыть вам пару секретов.

— Я весь внимание, — сказал я.

— Другие шуты обычно завидовали моей способности добывать сведения, — скромно сказал он. — В моем распоряжении всегда имелись самые интимные подробности, во всем их свежайшем разнообразии. Ипподром стал моим личным театром. И на то имелась причина.

Он наклонился и снял с мостовой две большие плиты. Под ними обнаружилась дыра, в которую мог пролезть худощавый человек. Цинцифицес ловко спустился в нее.

— Залезайте, — пригласил он нас.

Мы заглянули внутрь. Там был подземный ход, ведущий в сторону ипподрома. Цинцифицес пошуршал чем-то в темноте, и зажегся слабый огонек. В руке у старика появилась свеча.

Я спустил вниз Клавдия и спрыгнул сам. Глубина подполья составляла около пяти футов. После установки плит на место мне пришлось пригнуться.

— Обычно я обхожусь без света, — сказал старый шут. — Однако, приглашая гостей, нужно заботиться об их удобствах, не так ли?

Прорытый под землей туннель местами укрепляли какие-то незатейливые деревянные конструкции. Не разгибаясь, мы прошли за нашим проводником шагов шестьдесят. Потом этот узкий ход соединился с более просторным туннелем, выложенным древней каменной кладкой с полукруглыми римскими арками. Посередине туннеля бежал ручеек. Пламя свечи выхватывало из темноты множество пар маленьких красных глаз.

— Все в порядке, друзья мои, — крикнул Цинцифицес. — Они со мной.

Наверняка это была игра на публику. Вряд ли он знал здешних крыс настолько хорошо, чтобы разговаривать с ними. Но они не помешали нам пройти по туннелю, что меня вполне удовлетворило.

— Это дренажный канал, — пояснил Цинцифицес. — Не знаю, когда его соорудили. Вроде бы еще во времена Септимия Севера[16]. Древнее римское сооружение. Оно явно переживет эту империю. Ну, вот мы и пришли.

Наваленная сбоку куча камней на самом деле оказалась ступенями лестницы, ведущей к отверстию в стене туннеля, проделанному в шести футах от пола. Наш старик шустро вскарабкался по этим камням и исчез. Нам пришлось поспешить, чтобы не потерять из виду огонек его свечи.

Мы попали в просторное помещение, ограниченное тремя каменными стенами и более новой бетонной стеной напротив лаза. Один угол занимала удобная кровать, и рядом с ней высился книжный шкаф с шестью полками, доверху набитый древними томами, свитками, кипами разрозненных листов и несколькими пустыми бутылками, используемыми в качестве пресс-папье. В изножье кровати стояла конторка и валялась куча плотницких инструментов, что и стало объяснением, откуда здесь вообще взялась мебель. Около входного лаза находился небольшой стол с единственным стулом. Стену справа от нас украшал лишь простой деревянный крест. Цинцифицес сновал по комнате, выставляя еду на стол и зажигая трескучие факелы на консолях, заделанных в бетонную стену.

— Уж извините, у меня мало посадочных мест, — сказал он. — Дайте только срок, я раздобуду бросовых досок и сколочу еще несколько табуреток. Ты знаешь, я вполне освоил плотницкое ремесло. Однако, друзья, давайте будем говорить потише. Конюшни находятся прямо за этой стеной, а мы ведь не хотим пугать лошадей.

— А где именно мы находимся? — спросил я.

— Под ипподромом, разумеется. Эту стену возвели лет тридцать назад во время реконструкции. Я разузнал про это помещение и проделал в него лаз из сточного канала. Подумал, что такое тайное убежище вполне пригодится в чрезвычайных обстоятельствах. А позже мне посчастливилось сделать крайне полезное открытие. Настолько полезное, что последние три десятилетия я живу в основном здесь. Хотите сыру?

— Нет, спасибо, — сказал я. — Погибшие шуты… Они знали о существовании этого места?

— Тиберий знал, что у меня есть убежище, но не знал точно, где оно и как туда попасть. Его не волновали такие мелочи. Он уважал мое уединение, и я любил его за это. Вероятно, он был моим единственным настоящим другом в этом городе. И только к нему я зашел в тот раз.

— С чем? — поинтересовался я, сдерживая нетерпение.

Цинцифицес подвел нас к выходному лазу и махнул рукой в темноту туннеля.

— Эта арена — весьма остроумное сооружение, — сказал он. — Под ней проложена целая сеть дренажных каналов, благодаря чему почва быстрее просыхает после сильных ливней. Под каждой трибуной имеется водоотвод, по которому вполне может проползти любой желающий. И если такой умник найдется, то ему останется лишь сидеть и слушать, какие замечательные истории разносятся по этим сточным каналам.

— Так ты подслушивал разговоры, — изумился я. — Ползал по этим стокам, разнюхивая людские тайны!

— Ах, о чем только люди не говорят, считая, что их никто не слышит в ложах ипподрома! К радости как богатых, так и не очень богатых горожан, я обнародовал множество скандальных историй, сконфузив немало высокопоставленных сановников и чиновников, и время от времени высмеивал в сатирических стишках быстро сменяющихся императоров. Привычка сия, безусловно, греховная и чертовски пагубная. Даже начав проповедовать, я еще ползал там, чтобы разжиться самыми пикантными сведениями, ибо проповедник может использовать их так же, как шут. Но потом я услышал нечто на редкость важное и отправился к Тиберию посоветоваться. Наверное, он передал мои сведения остальным, и последующие действия привели их к смерти.

Он взглянул на меня, оживление искусного рассказчика постепенно сменилось ужасом, вызванным содержанием его рассказа. И сам он вдруг как-то постарел, сник и телом и духом.

— Продолжай, — сказал я.

Цинцифицес решительно покачал головой.

— Не могу. Я рассказал им, и теперь они мертвы. Из-за меня. Если я удовлетворю твою любознательность, то же самое произойдет с тобой. Подумай хорошенько, ведь из-за этого могут убить и тебя, и твоего юного друга.

— Я прибыл сюда, чтобы все выяснить, — сказал я. — И беру на себя ответственность за собственную смерть, если это тебя успокоит. Я буду лучше вооружен с таким знанием.

Он неохотно кивнул, потом уселся на кровать, скрестив ноги, и продолжил рассказ:

— Однажды до меня донеслись неизвестные голоса. Два голоса, оба мужские. «Он уехал. Теперь можно спокойно поговорить», — произнес первый голос. Я мгновенно насторожился и занял более удобную позицию. «Главное, не упустить нужное время, — продолжал он. — Ты должен быть готов в любой момент». Второй мужской голос ответил: «Отлично. Только обеспечь мне возможность беспрепятственного входа и выхода». А первый ему: «Это моя забота. Зря, что ли, я там сижу. У тебя будет пароль, чтобы миновать стражников. Сделав дело, ты еще до первых петухов спокойно покинешь город».

Цинцифицес замолчал, потирая лоб.

— А потом второй мужчина рассмеялся, — добавил он. — Тихим злобным смехом. «Это будет интересно, — сказал он. — Мне еще не приходилось убивать императоров».

ГЛАВА 7

У мудрого глаза его — в голове его, а глупый ходит во тьме.

Екклесиаст, 2, 14.

В комнате не раздавалось ни звука, лишь потрескивали горящие факелы да из-за бетонной стены доносились приглушенные удары молота по наковальне. Цинцифицес сидел на кровати, подтянув ноги к груди и закрыв глаза.

— Но император еще жив, — наконец нарушил молчание Клавдий.

— Наверное, подходящее время пока не наступило, — откликнулся Цинцифицес.

— А они не упомянули, чего ждут? — спросил я.

— Больше они ни о чем не говорили, — сказал он. — Я не узнал эти голоса. Первый собеседник говорил по-гречески без акцента. Второй, по-моему, мог быть родом откуда-то с севера, но он говорил слишком мало, и мне не удалось точнее определить его происхождение. С тех пор я больше их не слышал. Я рассказал все Тиберию, рассудив, что это дело больше касается его, чем меня. Я не особо озабочен тем, кто правит этой вырождающейся империей. Тиберий, естественно, разволновался. Он поблагодарил меня и сказал, что передаст эти сведения остальным. Я напомнил ему, что не хочу ввязываться в это дело, и он обещал оставить меня в покое. Недели через две мне вдруг пришло в голову, что я давненько не встречал ни его, ни Деметрия. Я зашел в конюшни поболтать с Самуилом и в ходе разговора выяснил, что на ипподроме они тоже не появлялись уже неделю. Я прошелся по обычным местам их выступлений, но они точно сквозь землю провалились. Хозяйка гостиницы, где жил Деметрий, усердно распродавала его пожитки. Все это не на шутку встревожило меня, и я решил изменить облик, сбрив все, что поддавалось бритью. Кстати, теперь я постоянно мерзну. Потом я дотащился до Влахернского дворца, но не обнаружил никаких следов Талии, Нико или Пико. Такие вот дела. И вдруг заявился ваш трубадур — очевидно, расползлись кое-какие слухи, — но мгновенно удрал, точно черти за ним гнались, что было вполне разумно. Однако потом он по глупости вернулся, и с тех пор никто больше не видел трубадура.

— Но почему вы не предупредили самого императора? — спросил Клавдий.

Цинцифицес пренебрежительно глянул на него.

— Ученик, верно, Тео? — бросил он, и я заметил, как Виола резко вскинула голову, уязвленная его высказыванием. — Потому что император хорошо защищен от подобных мне сплетников. Внешний слой его защиты — дворцовые стены и гвардейцы, средний слой — льстецы и куртизанки, а внутренний — его собственная тупость, и эта защита покрепче любого шлема.

— А среди приближенных императора у тебя случайно нет доверенного человека? — спросил я.

— Тео… извини, Фесте, — поспешно поправился он, когда я поднял палец в знак предупреждения. — Я не уверен, что ты понял, какие дела здесь творятся. Как ты полагаешь, где я подслушал тот разговор?

— Ты уже говорил. Под трибунами.

— Под особенной трибуной, Фесте! Я находился прямо под Кафизмой, императорской ложей. Только обладатели самых высоких привилегий — а также богатства, положения и власти — сидят так близко к императору. Охраняемые императорской гвардией, эти сибариты возлежат там на шелковых подушках, слуги подносят им вина и яства, а они наблюдают за скачками, развлекаясь в свое удовольствие. Заговор против императора зародился в его ближнем круге, что, впрочем, вполне обычное дело. И если бы я притащился туда и стал разоряться про убийство, то они посмотрели бы на меня, засмеялись и сказали: «Неужели это старый шут Цинцифицес? А мы думали, он давно умер. Какой он забавный!» А после представления один из них действительно организовал бы мое тихое упокоение.

— То есть ты оказался тем мальчиком, который кричал: «Волк! Волк!», — сказал я.

— Вот именно, — захихикал он. — И именно тогда, когда мне нужно было, чтобы они отнеслись ко мне всерьез.

— Ходили ли какие-нибудь слухи о столь внезапном исчезновении сразу всех шутов? — спросил Клавдий.

— Меньше, чем можно было ожидать, — ответил Цинцифицес. — Император, очевидно, посетовал денек-другой о пропаже придворных карликов, но вскоре нашел утешение в добром старом вине и очаровательной юной флейтистке из Александрии. Императрица редко посещает половину супруга, поэтому никто, в общем-то, не осознал, что тогда же исчезла и Талия. А двое других шутов развлекали народ в этой части города. Вероятно, я был единственным человеком, заметившим их отсутствие.

— Интересно, какое же событие должно произойти перед убийством императора? — задумчиво произнес я.

— Я тоже озадачивался этим вопросом, — сказал старик. — Возможностей для нападения было уже предостаточно, особенно если учесть, что убийце известны пароли императорской стражи. Ведь император участвует в охотничьих вылазках, званых пирах, в должное время появляется в храме Святой Софии и регулярно раздает милостыню. Черт возьми, даже я, наверное, смог бы убить его при желании.

— Мне нужно попасть во Влахернский дворец. Как шуты пробираются туда?

— Я бы начал с выступлений на ипподроме, — сказал он. — Ты уже побывал там?

— Попробую выступить на скачках через три дня. После того как внесу входную плату.

— Сколько нынче запрашивает Самуил? — полюбопытствовал Цинцифицес.

— Золотую монету и десятую часть сборов.

— Неужели? Давненько у них не менялись расценки. Я играл по таким же.

— Это вполне объяснимо.

Он набросил одеяло на свое хилое тело.

— Я устал, — заявил он. — Вы найдете сами дорогу назад?

— Думаю, да, — сказал я. — Одолжишь нам свечу?

Цинцифицес махнул рукой на стоявший на столе огарок. Я зажег его, и мы осторожно спустились в туннель по импровизированной лестнице.

— Должно быть… — начал Клавдий, но я поспешно приложил палец к губам.

Отойдя на приличное расстояние, я тихо сказал:

— Голоса здесь разносятся далеко. Неизвестно, насколько острый слух у Цинцифицеса, но не стоит рисковать. Что ты хотела сказать?

— Должно быть, во время сильного дождя его тайная келья становится настоящей ловушкой, — сказала Виола, вглядываясь в сгустившийся за нами мрак. — Я, наверное, сошла бы с ума от страха в подобной ситуации.

— Проповедник и шут в одном лице, божий человек и безумец, — сказал я. — Возможно, он с самого начала был не в себе. Именно поэтому трудно понять, как заварилась вся эта каша. Но в его словах, безусловно, есть доля правды.

— А тебе не кажется, что событие, которое должно предшествовать убийству императора, — это приход венецианского флота?

— Умница. Да, по-моему, это самое вероятное предположение. И спасибо, что не высказала его перед Цинцифицесом. Мы не знаем, с кем он любит поболтать.

— Но к чему так долго ждать?

— Судя по тому, как обстоят здесь дела, император Алексей — лучший друг будущих захватчиков. Он совершенно перестал заботиться об обороне города. Когда крестоносцы начнут осаду, горожане осознают, что у них нет флота для отражения атаки противника, и в городе вспыхнет мятеж против нынешнего правителя. И вот тогда, учитывая дальнейшую бесполезность императора, наш неизвестный убийца, видимо, подкрадется и устранит его. Крестоносцы лихо войдут в город к радости освобожденного населения, учинят традиционные три дня насилия, грабежей и мародерства, а затем возведут на трон своего послушного ставленника.

— Похоже на правду, — согласилась Виола. — Но зачем шутам вмешиваться в это? Мне казалось, что гильдию не волнует, кто именно сидит тут на троне.

— Ты совершенно права. Однако при любых обстоятельствах мы стремимся избежать кровопролития. Здешние шуты действовали большей частью на свой страх и риск, поскольку для получения инструкций от гильдии требовалось слишком много времени. Нико и Пико обычно были за старших. Тиберий поднял тревогу, и они, должно быть, решили попытаться остановить ход этого заговора. Но их успели остановить раньше.

Мы подошли к выходу из подполья Цинцифицеса. Перед подъемом Виола окликнула меня.

— Прежде чем мы вылезем на свет божий, я хочу кое-что сделать, — сказала она и, притянув меня к себе, подарила мне пылкий поцелуй. — Это лишь для начала, — сказала она, когда мы наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух. — Мне поднадоело играть мужскую роль.

— Согласен, — сказал я. — Но здесь не самое подходящее место для продолжения.

— Это верно, — сказала она, оглядываясь вокруг. — Я предпочла бы, чтобы крысы не подсматривали за нашими любовными объятиями. Такие уж у меня причуды.

Я приподнял плиту и выглянул в щель. В переулке было пусто. Я выбрался из подземелья.

— Вылезай, моя Эвридика, — сказал я, протягивая руку. — Твой Орфей успешно вывел тебя из подземного мира.

— Не шути так, — быстро сказала она. — Нашел тоже, с чем сравнивать. К тому же ты оглянулся назад, прежде чем я вылезла. Это плохой знак.

Она быстро выбралась из ямы и закрыла ее плитами. Мы незаметно влились в поток уличных торговцев.

Не обнаружив никакой слежки, мы добрались до «Петуха», для разнообразия тихо поужинали и удалились на покой.

— Сегодня я буду дежурить первым, — заявил я, усаживаясь около входа.

— Так и быть, — сонно сказала Виола. — Значит, теперь нам известно, с чем придется бороться. Мне следовало бы испугаться. Но по-моему, я больше боюсь нашего представления на ипподроме. Много ли там будет публики?

— В лучшие времена там собирается многотысячная толпа.

— Ах, всего-то? Что же я тогда, глупая, волнуюсь! Ведь мне довелось разок-другой сыграть перед несколькими десятками зрителей.

— Просто твои движения должны быть более размашистыми, можно сказать, великими, герцогиня. А в остальном практически все то же самое.

— Кто говорит, что я вступила в неравный брак? — притворно вздохнула она. — После нескольких месяцев с тобой я уже стала великой герцогиней.

— Вот-вот, и не забывай об этом, — сказал я, и она уснула с улыбкой на губах.

В такое время я привык бодрствовать. Естественное явление для шута, вернувшегося с вечернего представления. Разыгравшееся воображение мешает уснуть, а измотанное тело лишает желания двигаться. Вино успело оказать на меня расслабляющее воздействие. И, сидя в нашей залитой лунным светом каморке, я тихонько делал упражнения на растяжку, поглядывая на мою возлюбленную, спящую крепким сном. Мне так хотелось, чтобы она скорее вновь стала женщиной, Виолой, моей драгоценной супругой, и я гадал, когда же у нас появится такая возможность.

Итак, что нам известно на данный момент? Кто-то убил шестерых моих коллег. Друзей. А в одном случае еще и любовницу, правда, наша связь длилась недолго. Неразумно, конечно, было заводить интрижку, но я вернулся из последнего заморского похода с крестоносцами лишь слегка поцарапанный и на волне бурной радости оттого, что избежал смерти, устремился в ее объятия. Я так и не понял, какие чувства она испытывала ко мне. Но потом находившийся под моим присмотром царек закончил свой кутеж в этом городе, и мне пришлось следовать за ним. Я не успел проститься — она тогда давала уличные представления, и мы обычно встречались лишь на закате. Я оставил для нее прощальную записку, и с тех пор мы больше не виделись. Мне оставалось лишь надеяться, что она все поймет. Но теперь я уже не узнаю, поняла ли она.

В те времена шутовская братия здесь процветала. Император Исаак обожал развлечения. Он сменил на престоле Андроника, наводившего ужас на подданных, и они так обрадовались этой замене, что прощали Исааку даже весьма посредственное правление. В политических целях он взял в жены венгерскую княжну, что было вполне обычным явлением. Ей тогда исполнилось всего девять лет, что, к сожалению, также было не редкостью. К тому времени, когда она достигла женской зрелости, Исаак накопил большой любовный опыт в игрищах со всем многообразием особ женского пола, что являлось более чем обычным при византийском дворе. Могло быть гораздо хуже. Андроник, скажем, без малейших угрызений совести затащил бы малолетнюю новобрачную на супружеское ложе.

Позже в этом городе появились Нико и Пико, и еще был остряк по имени Чаливур, которому все мы передавали донесения. Он пристрастился к порочной императорской жизни, и, вероятно, именно это спустя пару лет привело к его безвременной кончине. Тогда придворная жизнь в Константинополе напоминала бесконечное пиршество, но настали новые времена, и теперь славный город разваливался на глазах, ослепленному Исааку предоставили уютную темницу, а всех шутов поубивали.

За исключением меня, моей бородатой герцогини и старого проповедника, обитающего в дренажной системе.

Итак, надо найти способ пробраться во дворец императора, познакомиться с его ближайшим окружением и выяснить, кто решил организовать убийство, а потом…

Да, что же потом? Неужели неудача моих коллег означает, что меня ждет на этом пути тот же успех? Может быть, убийство нынешнего императора будет даже полезно гильдии, если на трон взойдет более разумный преемник.

Но в таком случае смерть моих товарищей останется неотомщенной.

Впрочем, месть не являлась частью моей миссии. Я лишь надеялся, что она станет вознаграждающим последствием, но интересы гильдии были превыше всего.

И если шестеро наших братьев умерли напрасно, то надо иметь мужество смириться с этим. Несправедливость порой свойственна этому жестокому миру.

Я уже собрался разбудить Клавдия, когда из коридора донесся еле слышный звук крадущихся шагов. В ожидании незваного гостя я вооружился ножом. Полоска лунного света, льющегося в окно, помогла мне увидеть, как рука, появившаяся из-за входного занавеса, медленно опустилась вниз, к натянутой перед входом веревке. Появившаяся вслед за ней нога аккуратно переступила через это препятствие.

Поймав лезвием ножа лунный лучик, я направил его в глаз Азана. Он невольно моргнул, но, обнаружив источник отраженного света, захлопал глазами уже вполне осознанно.

— Добрый вечер, — сказал я.

— Хм, заглянул вот к вам проверить, все ли в порядке, — поспешно сказал он.

— Весьма любезно с твоей стороны, — сказал я. — У нас все отлично. И я надеюсь, что положение останется неизменным.

— Естественно, — согласился он. — Что ж, тогда я пошел спать.

— Приятных сновидений, — вежливо напутствовал я его.

— Опять не повезло, но попытка не пытка, — пробурчал он, удаляясь.

— Переходи на дневную работу, — бросил я ему вслед.

Клавдий зашевелился.

— Все в порядке? — спросила Виола, протирая глаза.

— Очередной ночной визит Азана. Твой черед дежурить. Спокойной ночи.

Мне хотелось закончить проверку бывших мест обитания моих покойных товарищей, поэтому ближе к полудню мы перешли по мосту через Ликос и направились в северную часть города. При пересечении северо-западного ответвления Месы мы столкнулись с определенными сложностями, попав в стремительный поток телег и повозок. А перебравшись на противоположную сторону, заметили странное оживление.

Откуда ни возьмись, вдруг вылетел отряд императорских стражников и, выставив бронзовые щиты, начал теснить народ с проезжей части. Я оттащил Клавдия в безопасное место, и мы стали наблюдать, как стражники остановили все движение, повернув вспять наездников с помощью кнутов и дубинок. На редкость быстро им удалось расчистить участок дороги, ведущий к бронзовой статуе древнего императора: его имя давно стерлось из людской памяти, а сам он все стоял в полном боевом снаряжении, призывно простирая левую руку к северным пределам империи.

— Советую вам не скупиться на приветствия, — крикнул обывателям капитан. — Не хотите же вы прогневить ее!

Народ изобразил вялое ликование, ставшее более восторженным, когда стражники начали охаживать дубинками нерадивых молчунов. Вскоре послышался стук копыт, производимый кавалькадой лошадей, и приглушенный ропот: «Ну наконец-то дождались! Императрица подъезжает!»

Из-за угла вынеслась резвая четверка роскошных белых лошадей, везущих белую колесницу, затейливо украшенную золотом. Возничий был облачен в блестящий наряд из красной кожи, отделанный разномастными крашеными перьями, однако меч его выглядел очень внушительно, как, впрочем, и атлетически натренированные руки, способные с легкостью проткнуть этим оружием любого насмешника, осмелившегося усомниться в изысканности его вкуса. Я предпочел промолчать. Подождем более удобного случая.

Императрица Евфросиния вальяжно раскинулась на мягком сиденье, задрапированном алым шелком. Она ввела скандальный обычай появляться на людях без покрывала и теперь щеголяла перед народом своими еще вполне аппетитными прелестями. Ее золотое платье с длинными рукавами покрывала рельефная вышивка и неограненные самоцветы. На шее поблескивало несколько ниток глазурованных фаянсовых бус. Там же висело ожерелье, напоминавшее цепь, набранную из продырявленных золотых монет. Затейливую прическу скрывала корона в форме двухъярусной шапочки, увенчанной золотым крестиком и обрамленной с боков жемчужными нитями. Еще более яркие драгоценные камни отягощали ей уши, опоясывали талию и поблескивали на золотых туфельках. Принарядили даже сокола, сидевшего на ее левом запястье: его кожаный колпачок был инкрустирован драгоценными камешками.

Великолепный кортеж остановился перед статуей. Императрица прошептала что-то верховому советнику, сопровождавшему ее колесницу. Он кивнул, и она встала.

— Итак, ты надумал предать нас! — воскликнула она, обращаясь к статуе. — Тебе стало недостаточно собственной славы, и ты решил погубить своих потомков, чтобы она засверкала с новой силой. Не думаешь же ты, что мы допустим подобную измену? Но я дам тебе возможность спастись. Опусти ту руку, что приглашает к нам врагов с севера, и я оставлю тебя в покое.

Она приняла выжидательную позу, сложив на груди руки. Толпа безмолвствовала. Притихли даже лошади. Тишина была весьма впечатляющей.

— Очень хорошо, — наконец сказала Евфросиния. — Ты сам навлек на себя кару.

Она кивнула возничему, который послушно слез с колесницы и обнажил меч. Он поднял оружие над головой, и его карающий меч, сверкнув отраженным светом, обрушился на изменника. Провинившаяся рука статуи со звоном упала на землю.

Императрица повернулась к недоумевающей толпе.

— Так же будут наказаны все наши враги! — крикнула она. — Смерть грозит каждому, кто осмелится напасть на наш город!

— Да здравствует императрица, наша великодушная защитница и покровительница, — дружно заголосили стражники.

Народ начал вторить им, правда, с некоторой неуверенностью.

Евфросиния наслаждалась этим поддельным признанием. Возничий забрался на свое место, взял вожжи и уже собирался развернуть колесницу, как вдруг с какой-то крыши донесся резкий крик.

— Развратница! — орал кто-то. — Развратница! Развратница! Развратница!

Нарушителем спокойствия оказалась черная птица, которую кто-то, очевидно, выучил специально для такого случая. Многие в толпе начали смеяться, но быстро притихли при виде поднятых стражниками дубинок. Их угроза не выглядела слишком серьезной, поскольку многим гвардейцам тоже не удалось подавить улыбки.

Багрянец, окрасивший вдруг щеки императрицы, пробился даже сквозь густой слой румян. Она медленно сняла колпачок с головы сокола, что-то прошептала ему и развязала путы, стягивающие его лапки.

Сокол стрелой взмыл вверх. Пронзительный писк, кровавые брызги и перья, летящие с крыши, потом тишина. Испачканный кровью сокол вернулся и вновь спокойно уселся на протянутую руку своей хозяйки. Она поднесла его к себе и нежно поцеловала. На губах ее остались капли крови. Но вряд ли она заметила их. А возможно, ей это даже нравилось.

Колесница развернулась и укатила восвояси. Гвардейцы исчезли с такой же быстротой. Восстановился нормальный ход жизни.

— Интересно, где бы раздобыть такую говорящую птицу? — подумал я вслух. — Было бы забавно использовать ее во время представления.

— А я бы завел сокола, — заявил Клавдий. — Может, императрица и безумна, но ее безумие шикарно смотрится. Она всегда ведет себя подобным образом?

— Я не видел ее, когда заезжал сюда в прошлый раз, — сказал я. — Но такое поведение отлично согласуется с историями, которые мне рассказывали о ней.

— А я слышал, что именно она практически всем здесь заправляет, — вставил Клавдий.

— Бывают и такие времена, — согласился я. — Но ее положение неустойчиво: то она в фаворе, то в опале. Однажды императору доложили об одном из ее наиболее дерзких прелюбодеяний. Алексей побаивался открыто противостоять супруге, поэтому он велел схватить ее слуг и выпытать у них все подробности. Затем он приказал расчленить злосчастного любовника и послал Евфросинии мешок с его головой. А саму изменницу отправил в монастырь. Но, как видишь, она уже вернулась.

— И с тех пор дрожат городские статуи, — сказал Клавдий. — Ты не думаешь, что стоит попытаться предупредить императора через нее?

— Возможно, — сказал я. — Цинцифицес говорил, что супруги теперь редко общаются, но она наверняка заинтересована в том, чтобы Алексей подольше здравствовал. Ведь без него иссякнет источник и ее власти. Однако тут есть одна сложность.

— Какая же?

— Она не любит шутов-мужчин. Именно поэтому Талия играла здесь немаловажную роль.

Мы продолжили путь. Клавдий пребывал в задумчивости.

— Могу я предложить кое-что очевидное? — сказала Виола.

— Что же?

— Вопреки моему нынешнему облику я еще помню, что когда-то была женщиной. Почему бы мне не стать клоунессой императрицы?

— Ни в коем случае, ученик. Ты не готов.

Виола остановилась.

— А когда же я буду готова? — спросила она. — Уже много месяцев ты тренируешь и обучаешь меня. Но с тех пор, как мы приехали в этот город, ты даже не разрешаешь мне участвовать в выступлениях.

— Сейчас нам необходимо, чтобы ты подстраховывал меня. А что до многомесячного обучения, то в гильдии оно заняло бы у тебя много лет.

— Потому что туда набирают детей, — возразила она. — Я ведь не ребенок, Фесте. И заслуживаю хоть какого-то доверия за все, что успела сделать в жизни.

— Ты не готова, — упорствовал я. — И я вовсе не намерен посылать новичка в львиное логово. Особенно если это моя жена.

— Ты стараешься защитить меня.

— Мы защищаем друг друга.

Дальше мы шли в молчании. И наше молчание в тот момент явно нельзя было назвать дружелюбным.

Талия снимала квартиру из двух комнат в доме неподалеку от морской стены, выходящей на Золотой Рог. Хозяин этого дома чинил во дворе рыболовную сеть, когда я спросил о своей бывшей подруге.

— А кто ты такой? — подозрительно прищурился он.

— Ее старый друг, — ответил я.

— Да уж, друзьями ее Бог не обидел! — воскликнул он, подмигнув нам. — Наша Талия славилась своей общительностью. Гостеприимство ее не знало границ, понимаете ли. Не будь я уверен в ее бескорыстии, выгнал бы ее к шутам собачьим, чтобы не устраивала тут дом терпимости.

— Ты не знаешь, куда она отправилась?

— Понятия не имею. Сбежала с каким-нибудь морячком, вот что я думаю. Я не особенно-то следил за ней. Помню, в конце того месяца она как раз полностью расплатилась со мной, и вообще в ее отсутствии не было ничего необычного, ведь порой она не появлялась тут по нескольку дней, если вы понимаете, что я имею в виду. Разумеется, меня самого вовсе не привлекала Ее Эксцентричность.

— А как насчет ее пожитков?

— Ну, какой-то ее родственник пришел и забрал их, — сказал он.

— Какой?

— Какой-то двоюродный брат. Не запомнил его имени.

— Значит, мы понапрасну притащились сюда, — вздохнул я. — Но если встретите ее, передавайте привет.

Мы повернули обратно.

— Вряд ли он выполнит твою просьбу, — заметил Клавдий. — Ты даже не назвал своего имени.

— Неужели? Какая беспечность. Но на этот раз мы столкнулись с иной ситуацией.

— Да, — согласилась Виола. — Кто-то пришел за ее вещами. Интересно, почему?

— Должно быть, она что-то нашла. Наверное, под пытками рассказала о своей таинственной находке, вот они и пришли забрать этот предмет.

Я и сам понимал, что мой голос звучит подавленно. Клавдий сочувственно взглянул на меня.

— Возможно, она совсем не мучилась. Никто не знает. Мне жаль тебя, Фесте. Я понимаю, как тяжело терять того, кого любишь.

— Это давняя история, — сказал я. — Тогда я не понимал, что такое любовь. Но она была дорога мне. Что же такое она могла найти?

— Стоит ли нам наведываться в дом карликов? — спросила Виола. — Вероятно, уже слишком поздно искать там что-либо.

— Это как раз единственное место, где еще можно что-то найти, — возразил я. — И скоро ты сама поймешь почему.

Император Исаак Ангел так обожал Нико и Пико, что построил для них своеобразный дворец. Это была точная копия Влахернского дворца, за исключением того, что высота его составляла всего около двенадцати футов. Все колонны, арки, фризы и так далее были воссозданы в уменьшенном виде из мраморных блоков размером с детскую голову.

— Какое чудо! — воскликнул Клавдий, когда мы подошли к маленькому дворцу.

— Теперь ты понимаешь, почему сюда никто не вселился, — сказал я. — Итак, я поручаю тебе обыскать их жилище, а сам пока займусь отвлекающими маневрами на другом конце площади.

— С удовольствием, — сказала Виола. Потом ее лицо опечалилось. — Ты поручил мне это только потому, что я не вышла ростом, да?

— И для твоего обучения, моя милая. В частности, я хочу, чтобы ты заглянула в одно совершенно неприметное для постороннего глаза местечко. Карлики устроили на нижнем этаже подземный ход на случай бегства. В одной из комнат должен быть люк. Именно там, по-моему, они могли хранить что-то важное. Подожди, пока я завлеку толпу, а потом приступай.

— Слушаюсь, мой господин, — пробормотала она и с независимым видом поплелась в сторону.

Добрый час я развлекал народ, решив, что такого времени ей хватит на выполнение задания. Особого внимания с моей стороны удостоились проходившие мимо стражники. Я призвал их на помощь и то и дело привлекал к участию в трюках — в общем, всячески отвлекал их внимание от миниатюрного дворца на другой стороне площади.

Я был в хорошей форме и даже успешно сделал несколько кувырков. С тех пор как мы покинули Орсино, раненая нога значительно окрепла. Но время шло, а Виола все не возвращалась. Я уже исчерпал свою обычную уличную программу и пустился в сомнительные импровизации, с тревогой думая, что вскоре у меня в запасе останутся только пространные баллады, когда вдруг увидел, что она нетвердой походкой переходит площадь. Лицо у нее было совершенно белым. Я ловко завершил выступление ловлей серебряных монет от благодарной публики и быстро собрал вещички.

Виола, видимо, готова была хлопнуться в обморок. Поддерживая ее за плечи, я направился к ближайшему трактиру. Потребовалась большая кружка вина, чтобы привести ее в чувство. Я и сам предусмотрительно хлебнул того же напитка, предполагая, что ее состояние может оказаться заразным.

— Я нашла кое-что, — наконец тихо произнесла она.

Я терпеливо ждал. Она вытащила из сумки и положила на стол передо мной три вещи: нож с засохшими пятнами крови и два обитых железом кожаных ошейника, что подошли бы для выгула крупных собак или маленьких людей.

— Они не покидали своего дома, — сказала она. — Они остались в подземелье.

ГЛАВА 8

Я вставил эти события в мою историю, дабы показать читателям, какой неумеренной бывает злоба и как трудно противостоять ей.

Город Византий. Хроника Никиты Хониата

Там провели тщательный обыск, — сказала Виола. — Все перевернуто вверх дном. Подушки вспороты, и повсюду разбросано их содержимое. Тюфяки тоже разрезали на куски, и даже одежду разорвали в клочья. Я обошла весь дом, надеясь, что они пропустили что-нибудь. Заглянула в каждую щелку, куда только могла пролезть маленькая рука. Безрезультатно. Под конец я нашла тот подвальный люк.

Одним махом она допила вино и вновь наполнила кружку.

— Мне приходилось раньше видеть мертвецов. Но все они были обычными покойниками и лежали, как положено, в приличных облачениях. А с тех пор, как мы встретились с тобой, я успела привыкнуть и к виду насильственной смерти. Но такого еще не видела… Их разрубили на куски. Дикая жестокость. Должно быть, после смерти их еще долго обрабатывали, а потом сбросили останки вниз на поживу подземным хищникам. Я не могу выкинуть из головы это жуткое зрелище.

— Сможешь, — заверил я, успокаивающе коснувшись ее руки. — Время стирает даже самые яркие краски.

Она ухватилась за мою руку.

— Оно все еще стоит у меня перед глазами, — возбужденно продолжила она. — Ты понимаешь? Я спустилась туда, обыскала их, потом пролезла в глубину, чтобы осмотреть весь туннель. И ничего не нашла, Фесте.

— Значит, там нечего было искать. Мне жаль, что тебе пришлось пережить такой ужас.

— Почему их оставили там?

— Наверное, сочли небезопасным оставлять их в доме. Или бросили туда в качестве предостережения.

— Чтобы предостеречь нас?

— Чтобы предостеречь тех, кто придет искать их.

— Не означает ли это, что убийцам известно о существовании гильдии?

— Возможно. Ты, вероятно, заметила, что я пытаюсь изображать обычного бродячего шута, а не члена гильдии. Благодаря этому нам, надеюсь, удастся в свое время обескуражить противников.

— Ты ведь не послал бы меня в тот подвал, если бы знал, что они там? В качестве очередного испытания?

Я решительно покачал головой.

— Обучение в гильдии не отличается такой жестокостью. Да и я тоже.

— Давай уйдем отсюда, — сказала она.

Я расплатился с трактирщиком, и мы направились в сторону дома. Поначалу Виола шла пошатываясь, однако постепенно — медленно, но верно — походка ее вновь обрела твердость.

Остаток дня мы провели в репетициях. Нам предстояло дать два важных представления: одно — завтра перед варяжскими гвардейцами во время их еженедельного банного дня, а другое — послезавтра на ипподроме. У меня появилась идея одного уместного в данном городе номера, и я прикупил в качестве реквизита немного красных кирпичей, деревянных чурок и тележку для их перевозки.

— Ты планируешь построить свою собственную крепость? — иронически поинтересовался Клавдий. — Может, мне пора занять осадные позиции, чтобы добиться твоего внимания?

— Властительница моего сердца, пред тобой я готов капитулировать без боя. Позволь мне показать тебе несколько трюков с кирпичами.

В субботу выдался самый жаркий денек со времени нашего прибытия. Собаки уползали в любую тень и валялись там обессиленные, с высунутыми языками, не способные даже вылизывать собственные шкуры. Я тщательно побрился и высушил лицо перед нанесением грима. Мучная смесь имела отвратительную склонность превращаться в твердую корку на влажной коже.

На выходе из «Петуха» нас приветливо окликнул Симон. Он запрягал в повозку осла.

— Похоже, нам с вами по пути, — заявил он. — Помогите мне загрузить телегу, и я доставлю вас до места.

Четыре дубовые бочки стояли, готовые отправиться к месту их опустошения. Всем вместе нам удалось их поднять, причем Клавдию пришлось поднатужиться. Он устроился рядом с бочками, а я сел впереди с нашим хозяином.

— Какой прок от такого хлипкого слуги? — пробормотал он, хлестнув животину.

— Небольшой, но зато он учится помогать мне в представлениях, — сказал я. — На самом деле у него множество талантов.

Симон оглянулся через плечо.

— Послушай, — тихо сказал он, — то, что происходит между вами двумя, это ваше дело. Просто старайтесь не слишком открыто проявлять это на публике. Тяжесть ханжеского благонравия может раздавить вас в этом городе.

— Намек понял, — сказал я. — А ты просто отвозишь вино или сам будешь виночерпием?

— Я официальный поставщик варяжской гвардии, — с гордостью ответил он. — Бывалые крестоносцы поддерживают друг друга. Именно поэтому они так любят наведываться в мое заведение.

— Они не обходят вниманием и бордель в конце улицы, — заметил я.

— К счастью, там не подают напитки, — ухмыльнулся Симон. — Кто не захочет утолить жажду в предвкушении любовных игр!

— А после них поделиться за кружкой вина победами на любовном фронте. У твоего заведения идеальное местонахождение. Одно из нововведений отца Эсайаса?

Улыбка сползла с его лица.

— Я предпочел бы не обсуждать его, — сказал он.

Я быстро сменил тему, и остаток пути мы кормили друг друга незатейливыми сплетнями. На затяжном подъеме Акрополя осел начал выдыхаться, и мы, решив облегчить его участь, пошли рядом с телегой. Судя по всему, мы приближались к расположенному на холме комплексу Большого императорского дворца.

Однако в этом комплексе не было одного большого дворца. Его территорию заполняли роскошные здания, одно краше другого, и в их великолепии проявлялось все самодурство или самонадеянная дерзость императоров, стремившихся превзойти своих предшественников или ублажить наложниц. Весь комплекс расположился на обширной террасе с видом на Босфор. Слева от нас вздымалась громада храма Святой Софии, чей огромный купол парил в поднебесье, а его близость к небесам наводила на соблазнительные размышления о возможности перебраться оттуда прямиком в рай. Как все новички, Клавдий пялился на собор во все глаза.

— Что же удерживает такую громаду? — удивился он.

— Десница Божья, — пошутил я. — Мы зайдем туда как-нибудь в другой раз.

С древних времен вход на территорию Большого дворца украшали бронзовые ворота, но Исаак, взойдя на божественный трон, в приливе радости затеял ряд неудачных строительных проектов. В ходе так называемых «реконструкций» он беззастенчиво разграбил великолепные древние здания этого комплекса и развез их по кускам по всей империи, в основном воздвигая церкви в честь святого Михаила. При разборке каменных ворот, предназначенных для перевозки в церковь Анапла[17], под обломками погибли трое рабочих. Можно сказать, что они пожертвовали свои жизни на священное строительство, но их даже не удостоили надписи на стенах этого храма.

Бани находились около Арсенала, рядом с которым когда-то высился Манганский дворец. Этот дворец стал очередной жертвой Исаака, несмотря на то что его возвели в честь святого Георгия. По правде говоря, святой Георгий никогда не был в особой чести в этих краях. Если бы он когда-нибудь вызвал на поединок святого воителя Михаила, то я сделал бы ставку на Победоносца.

Новые бани были сооружены из разрозненных мраморных блоков, позаимствованных на развалинах других зданий. Исаак приказал построить бани для варяжской гвардии в благодарность за ее пассивное содействие во время мятежа, завершившегося свержением Андроника. Возможно, кто-то даже не побоялся бы назвать это откровенной взяткой. И я, безусловно, причислял себя к таким смельчакам.

Англичанин Генрих, командовавший отрядом варягов, поджидал нас перед входом вместе с тремя подчиненными. Он приветствовал нас, отвесив особый поклон винным бочкам. Потом его молодцы взяли по бочке и легко, но осторожно, словно несли младенцев, направились с ними внутрь вслед за Симоном.

— Какие силачи! — восхитился Клавдий.

— Да, — признал я. — Вскоре ты увидишь все великолепие их натуры. Кстати, Симон подозревает нас.

— В чем?

— Считает, что мы любовники.

— Он догадался, что я женщина?

— Вовсе нет. Но все равно решил, что мы любовники, и выдал мне разумные предостережения.

— Значит, там, внутри, я могу пялиться, сколько душе угодно, чтобы не выпасть из образа, — с усмешкой заявила Виола.

— Но не забудь, что домой-то тебе предстоит возвращаться со мной.

— Все может быть.

Залы легендарных бань Зевксиппа, говорят, украшало множество бронзовых и мраморных статуй, предназначенных для пробуждения благородных и художественных чувств. В этих варяжских банях также стояли статуи, но предназначались они для воодушевления воинского духа. Изваяния можно было подразделить на две категории — воинственная и сладострастная, причем последней отдавалось явное предпочтение. Бассейн окружали статуи Афродиты, Елены, Цирцеи, Клеопатры и многих других невероятно соблазнительных образцов божественной женской красоты, к которым притягивались взоры покрытых шрамами ветеранов, сражавшихся за их благосклонность.

Вода в баню поступала из проложенных в стенах труб, соединявшихся с акведуком Валента, и подогревалась по пути с помощью печей, которые целый день обслуживало множество рабов. Главный банный зал вполне мог вместить несколько сотен человек. В центре бассейна находилась платформа с ведущим к ней мостиком.

— Вон там вы и будете выступать, — сказал Генрих, показывая на эту платформу, — после того как отыграют наши музыканты. Парни мои все понимают по-гречески, но неплохо будет, если вы сможете порадовать их английскими или датскими песнями.

— Ладно, нам знакомы оба языка.

Музыкантами оказались сплошь женщины, и их миловидный квартет мог доставить куда больше удовольствия, чем божественные статуи. Одеждой они себя не слишком обременяли, их легкие туники были настолько прозрачными, что почти не оставляли места для воображения, и это, судя по всему, всех устраивало. Юные музыкантши пробежали по мостику и устроились на сцене. Потом, взяв инструменты, они завязали себе глаза. Нужно же было сохранять благопристойность.

— На редкость хороши, — заметил Генрих, когда они начали играть. — И играют тоже неплохо.

— Они побуждают нас вспомнить, что слово «музыка» означает искусство муз, — похвалил я.

По звуку фанфар распахнулись входные двери, и в зал маршем вошел отряд варягов в полном боевом снаряжении. Поблескивая секирами, отражавшими факельный свет, они выстроились в ряд вокруг бассейна. По команде Генриха все разделись и за считанные секунды сложили вещи рядом с собой в одинаково аккуратные кучки. В ожидании следующей команды обнаженные воины замерли на краю водоема.

Я искоса глянул на Клавдия. Его почему-то вдруг жутко заинтересовали заусеницы на левой руке, и он старательно разглядывал их.

— Да здравствует император Алексей Комнин![18] — провозгласил Генрих.

— Да здравствует Алексей, наш владыка и благодетель! — хором взревели они.

— Приступить к купанию! — приказал Генрих, и с веселым гиканьем и плеском его солдаты нырнули в воду.

Воинское подразделение вдруг превратилось в озорных мальчишек, скачущих, плавающих наперегонки и осыпающих фонтанами брызг миловидный квартет. Увлажнившись, шелковые туники прилипли к женским телам и стали почти невидимыми, каковое обстоятельство вызвало непристойные мужские шуточки и смех. Артистки стойко продолжали играть, умудрившись не сбиться с ритма, несмотря на внезапный потоп. Вода отнюдь не улучшила звучание арф, но их дребезжание явно устраивало мужчин.

— Эй, парни, не забудьте хорошенько вымыться, — крикнул Генрих, присоединяясь к остальным.

Теперь, когда он тоже разделся, мы заметили, что по части шрамов он превзошел всех.

Симон, пристроившись на скамье у стены, наполнял кружки вином с такой скоростью, что я разволновался, хватит ли на всех четырех бочек. Меня особенно волновало, останется ли вино к концу нашего выступления. Этот виночерпий чувствовал себя как рыба в воде, болтая с солдатами и приветствуя почти каждого по имени.

Через какое-то время Генрих подал нам знак к началу представления. Я прошел в центр сцены.

— Привет вам, доблестные варяги! — крикнул я. — В честь ваших достославных традиций я решил прочитать вам одну героическую сагу, которая восходит к временам зарождения наемных дружин в северных краях. Это очень длинная история. Наверное, ее исполнение займет так много времени, что в конце кое-кто из вас захочет вымыться еще разок. Из бассейна донесся одобрительный гул мужских голосов. Я величественно взмахнул рукой.

— Жил некогда славный король Олаф, — напыщенно произнес я, и они расхохотались, когда меня вдруг треснула по голове неизвестно откуда прилетевшая дубинка.

Я гневно обернулся, но не обнаружил виновных.

— Поистине, господа, — начал я выговаривать им. — Неужели вы не имеете никакого уважения к культурному наследию? Итак, я начну сначала. Жил некогда славный король Олаф, и его заморские походы…

Меня ударила вторая дубинка. Я развернулся. Клавдий стоял с самым невинным выражением лица, держа руки за спиной. К бурной радости купающихся зрителей, я продолжал тщетно выглядывать обидчика.

— Отлично. Попробуем в последний раз, — предупредил я их. — Когда король Олаф…

Я обернулся и подхватил на лету очередную дубинку. Клавдий замер на стадии завершения броска.

— А-а, так значит, это ты решил подшутить надо мной! — фыркнул я. — Ну, берегись же.

Я бросил в Виолу дубинкой. Она приняла ее и еще быстрее вернула мне.

Подобрав две валявшиеся у моих ног дубинки, я последовательно послал их ей. Она поймала их и, вернув мне, добавила еще три, после чего мы приступили к нашему обычному номеру. Солдаты одобрительно захлопали.

— Клавдий, друг мой, по-моему, мы что-то забыли, — крикнул я.

— Чего ж нам не хватает, Фесте? — удивилась она.

— У этих варягов есть правило завязывать глаза своим гостям.

— А нам-то что?

— Да ведь они наверняка поступают так из-за того, что произошло с несчастным Актеоном.

— Наверняка, — с умным видом поддакнула она, потом помолчала, скорчив озадаченную физиономию и от растерянности перестав жонглировать. — А кто такой этот Актеон?

— Это же великий охотник. И он, согласно греческим мифам, умудрился подсмотреть божественную красоту Артемиды во время купания. Да вон, гляди, она стоит там, — сказал я, показывая на статую с необычайно пышными формами и ловко продолжая жонглировать одной рукой.

Виола взглянула на указанную мной статую.

— Ишь ты какая, — восхитилась она. — Неудивительно, что ее выбрали богиней.

— Вряд ли в те времена проводились какие-то выборы, — сказал я, продолжая для разнообразия жонглировать дубинками за своей спиной.

— Так значит, она купалась обнаженной и вдруг увидела этого охотника. Держу пари, я знаю, что произошло дальше, — с вожделением произнесла она.

Послышались одобрительные возгласы.

— А я держу пари, что не знаешь. Она ведь была одной из богинь-девственниц.

— Ну, уж конечно, — иронически хмыкнул Клавдий. — Этим она, небось, просто завлекала Актеона.

— Но это истинная правда. И, разгневавшись, оттого что ее застали обнаженной во время купания, она превратила несчастного охотника в оленя, решив сама поохотиться на него.

Мы совсем перестали жонглировать. Клавдий потрясенно таращился на меня. Потом подбежал к статуе Артемиды и отвесил ей звонкую пощечину. Солдаты захлопали в ладоши, а потом начали хохотать, когда он, подвывая от боли, схватился за руку.

— Как бы не случилось того же с нашими купальщиками! — крикнула Виола. — Эта компания воинственно настроенных охотников, похоже, с удовольствием пожирает глазами ее божественные прелести.

— Я все-таки предпочитаю проявить осторожность, — сказал я.

— Что же ты собираешься сделать?

Я извлек из сумки плотную полоску ткани и завязал ею глаза.

— Неужели слепцу лучше живется, чем дураку? — воскликнула она.

Я нашарил на полу дубинки.

— Да ты, наверное, шутишь, — сказала она.

— Я всегда шучу, — ответил я и начал жонглировать.

Это был несложный трюк. Для жонглирования надо скорее четко улавливать ритм и рассчитывать силу броска, чем видеть полет предметов. Кроме того, в повязке были проделаны крохотные щелочки, хотя я и не нуждался в них.

Закончив жонглировать под бурные аплодисменты, я поклонился.

— Вы видите, господа? — сказал я. — В случае необходимости я сумел бы провести все представление вслепую.

Тут я развернулся и, сделав размашистый шаг, плюхнулся в воду.

Простейшая шутка, но она тоже сработала. Я сумел удержать голову над водой, сохранив грим почти неповрежденным, и вновь взобрался на сцену.

Клавдий притащил на платформу мою лютню, и я, набросив ремень на плечо, взял несколько аккордов. После исполнения старой английской баллады все англичане одарили меня дружными аплодисментами.

— А для нас споешь что-нибудь? — крикнул Кнут, плававший прямо передо мной.

— Можешь подпевать мне, юный датчанин, — ответил я, переходя на его язык. — «Давай проедемся на жеребце морского царя до Византии; к чему нам пахать на тучных полях, лучше мы вспашем просторы морские…»

Все датчане начали подпевать. Эта песня звучит лучше в ее оригинальном виде, братья шуты, и я знал ее с самого детства. За последние тридцать лет мне редко доводилось исполнять ее, и я с удовольствием вспоминал слова, по-новому воспринимая их смысл. Глядя на этих оторванных от родной земли северян, я задумался о выбранной ими стезе.

Бурные аплодисменты свидетельствовали, что выступление нам удалось. Мы начали тихо складывать в сторонке реквизит, а гвардейцы, выбравшись из воды, быстро вытерлись и почти мгновенно облачились в доспехи.

— До вечера все свободны! — крикнул им Генрих и обернулся ко мне. — Отличное выступление, приятель. Теперь ты сам можешь свободно помыться перед уходом. Возможно, тут даже найдется еще чистая вода. Как хорошо, что мы успели застать тебя здесь. Скоро нам придется покинуть город.

— И далеко ли лежит ваш путь? — спросил я, когда он вручил мне кошель.

— Всего лишь к Диплокиону, — вздохнув, сказал он. — Покинем город и пересечем воды ради охраны одного слепого старика. Целое войско отряжено на охрану слепца, прохлаждающегося в тюрьме, больше похожей на дворец. Представляешь?

— Исаака? С каких это пор ему выделили столь внушительную охрану?

— Да с тех самых, как сбежал молодой Алексей, — ответил Генрих. — Хотя сбежал-то он из-за беспечности самого императора. Не следовало ему повсюду таскать этого мальчишку за собой. А теперь он думает, что бегство как-то умудрился устроить его братец, пусть даже слепой. Поэтому мы и охраняем его, чтобы предотвратить очередные заговоры.

— Тогда Бог вам в помощь, и счастливого пути, — сказал я. — Приятно было познакомиться с тобой. Обращайся ко мне по возвращении. Я знаю еще много английских и датских песен.

Он пожал мне руку и сделал знак женскому квартету следовать за ним.

— А разве им не собираются платить? — спросил Клавдий.

— Наверное, они еще не закончили представление, — ответил я.

— А-а, — понизив голос, сказала Виола. — Что ж, мы, во всяком случае, славно развлеклись. Хорошо ли я сыграл?

— Великолепно, — сказал я и начал стаскивать с себя костюм.

— По-моему, ты задумал нечто неуместное, — прошептала она, оглянувшись вокруг.

— Мне хочется помыться, — сказал я. — Прости, что ты не сможешь присоединиться ко мне. А тебе я хочу поручить пока проведать наших лошадок и заплатить еще за одну неделю их содержания.

— Но когда же я смогу помыться? — запротестовала она.

— Я одолжу у Симона ванну и сам натаскаю воды, — сказал я. — Будь умницей, и тогда я потру тебе спинку.

Виола закинула на плечо сумку.

— Интересно, долго ли еще я буду числиться в шутовских птенцах? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Ты делаешь потрясающие успехи. Она слегка поклонилась.

— Благодарю тебя, мой великий наставник. Встретимся в «Петухе».

— Передай привет Зевсу, — бросил я напоследок.

Повесив костюм на просушку, я спрыгнул в бассейн и, не ныряя с головой, начал энергично сдирать с себя накопившуюся грязь. Вдруг рядом раздался сильный всплеск.

— Черт, до чего же хорошо, — крикнул Симон, проплывая на спине футах в двадцати от меня.

Без одежды его можно было принять за любого из этих гвардейцев, причем шрамами его тоже судьба не обделила.

— Да ты и правда отчаянный вояка, — заметил я.

— Как и ты, если глаза меня не обманывают, — ответил он. — Где ногу-то покалечил? Похоже, кто-то подстрелил тебя.

— Войны не по моей части, — ответил я. — А вот на охоте я, бывало, сопровождал одного герцога и его свиту. Однажды мой пестрый костюм, мелькавший в кустах, приняли за птичье оперение. К несчастью, обманувшийся стрелок оказался метким. Я провалялся в постели несколько месяцев.

Правда была, конечно, более интересной, но я не видел необходимости рассказывать подлинную историю.

— А как насчет этого? — спросил он, показывая на старые шрамы на боку.

— Ими меня наградила ревнивая любовница, когда я бросил обхаживать ее, — сказал я.

— А вон тот?

— Подарок от ее муженька.

Симон захохотал.

— Поистине, я и не думал, что шутовство столь опасное ремесло, — сказал он. — Ты, часом, не из шутов гильдии?

— Ну уж нет. Их жизнь мне не по нутру. Говорят, у них слишком много дурацких обязанностей, да еще и платить приходится за это привилегированное членство. Чего ради мне посылать часть и без того весьма скудного дохода компании занудных начальников, которые ни черта не делают?

Симон пронесся мимо меня, сильно работая ногами.

— Нужно бы почаще плавать тут, — заметил он.

— А что, твоя нога тоже еще побаливает? — с сочувствием спросил я.

Нырнув под воду, он старательно промыл шевелюру и бороду и вновь появился на поверхности.

— Одиннадцать лет назад ее пробило арабское копье на равнине Арсуфа[19], — сообщил он и показал еще несколько шрамов на левой руке и плече. — А эти отметины я получил под Акрой еще раньше, в конце восемьдесят девятого года, но они ничуть не умерили моего боевого духа. Охромел-то я только после того злополучного копья. И мне еще повезло. Многим из моих приятелей вовсе не суждено было вернуться, а я выжил и, пока заживала нога, так поднаторел в местных винах, что открыл здесь лавку. А теперь вот еще получил привилегию мыться в банях, как официальный поставщик варягов, да хорошо устроился на ипподроме, поскольку привожу туда по нескольку бурдюков с вином.

— Виноторговцы вообще достойны всяческого уважения, — поддержал его я.

Вскоре мы вылезли из воды и обтерлись.

— А твой слуга что ж не помылся? — спросил он, когда мы оделись.

— У него есть физический недостаток, которого он слегка стесняется, — выкрутился я.

— Ну, здесь на это не обращают внимания, — усмехнулся Симон, наливая в две кружки вино из единственной бочки, в которой еще что-то плескалось. — Ты ведь видел этих парней. Парад увечных. Ежели солдат без шрама, значит, отсиживался в кустах во время сражений.

— Бывают и более серьезные увечья. Мне не хочется распалять твое любопытство по такому пустяковому поводу. Может, ты одолжишь ему ванну, когда мы вернемся в гостиницу?

— Пожалуйста. В моей комнате стоит одна ванна, вы можете ею воспользоваться. Только обязательно вылейте потом воду за окно.

— Ты очень любезен. За твое процветание, хозяин, — провозгласил я тост.

Мы осушили наши кружки, сполоснули их в бассейне и загрузили бочки обратно в телегу.

Однако я не поехал обратно с Симоном, а отправился на Амастрийский форум к надежным менялам, где один из них выдал мне золотой гистаменон за часть заработанных нами серебряных, медных и бронзовых монет. Мне не хотелось, чтобы меня выгнали с ипподрома за то, что я принес фальшивые деньги.

Добравшись до «Петуха», я обнаружил, что Клавдий еще не вернулся из конюшен. Наш знакомый мясник, Петр, притащил после дневных трудов двух молочных поросят, и Симон уже развел огонь в небольшом очаге, чтобы зажарить их. При мысли о вечерней трапезе у меня потекли слюнки. Должен признаться, что, несмотря на порученное дело, я с удовольствием проводил время в Константинополе. Не часто приходилось мне работать в столичных городах, а дальняя дорога сюда с лихвой оправдывалась хотя бы кулинарными изысками.

Я позволил себе помечтать о жареном поросенке. И был наказан за такое легкомыслие. Еще не входя в нашу комнатенку, я должен был заметить, что кто-то поджидает меня там. Но я беспечно подошел к дверям и бросил сумку на пол и лишь потом, подняв глаза, заметил, что в темном углу маячит скрытая под монашеским капюшоном личность.

Не собираясь сразу хвататься за оружие, я пригляделся к нежданному гостю. Но единственной видимой частью его тела оказались руки.

— Приветствую вас, святой отец, — тихо сказал я. — Вы пришли исповедать меня?

— Stultorum numerus, — прошептал он.

— Это латинское благословение? — спросил я. — Магическая формула? Или ругательство? Я не силен в латыни, святой отец: не довелось получить приличного образования в растраченной попусту юности.

— Славно сказано, — вновь раздался шепот. — Stultorum numerus.

Я промолчал. Гильдию явно не жаловали в этом городе, и я не собирался рисковать, обмениваясь словами пароля с незнакомцем. Привалившись к стене, я лениво почесал за ухом.

— Нет нужды тянуться за кинжалом, Тео, — сказал все тот же голос.

Гость шагнул на свет и откинул капюшон. И я едва не упал замертво на месте.

— Что с тобой, Тео? — улыбаясь, спросила Талия. — Почему ты таращишься на меня, как на привидение?

ГЛАВА 9

…Ты говоришь как одна из безумных…

Иов, 2, 10

Талия подходила все ближе, а мои ноги словно приросли к полу. Во рту пересохло, а сердце выбивало ритм такого бешеного галопа, какому позавидовал бы лучший скакун на ипподроме.

Обладая кошачьей грацией, она пользовалась всеми ее преимуществами, подражая повадкам самых разных кошек, как прирученных, так и диких. При всей волнообразности телодвижений она никогда не сводила цепкого взгляда зеленых глаз с намеченной жертвы своих чар, в чем я успел убедиться как во время выступлений перед публикой, так и в интимной обстановке. И вот сейчас она неотрывно смотрела мне прямо в глаза.

— Уверяю тебя, Тео, я не призрак, — сказала она. — Я очень даже живая. Мои плоть и кровь по-прежнему горячи. И я смогу доказать тебе это, как только ты припомнишь ответные слова пароля.

Она сокращала расстояние между нами, двигаясь настолько бесшумно, что почти сводила на нет собственное утверждение о своей материальной сущности. Но вот ее руки обвили мою шею, и мы едва не соприкоснулись носами.

— Ну же, Тео, произнеси нужные слова, — прошептала она, продолжая пожирать меня взглядом.

— Infinitus est, — сумел выдавить я, и она тесно прижалась ко мне и приникла к моим губам.

— Отлично, доказательство вполне убедительное, любезный монах, — запротестовал я, как можно мягче отстраняясь от нее. — Если бы я знал, что церковь настолько дружелюбна, то давно бы приобщился к ней.

— Мне не верится, что ты действительно здесь, — сказала она, сверкнув глазами. — Я уж подумала, что никого так и не пришлют.

— Видимо, мы относимся к одной категории неверующих, — заметил я. — Мы полагали, что ты погибла несколько месяцев назад вместе с остальными.

— Едва не погибла, — сказала Талия, втягивая меня в комнату.

Она присела на тюфяк и похлопала рукой рядом, приглашая меня присоединиться к ней. Я невольно послушался, временно потеряв способность трезво мыслить.

— Много ли тебе известно? — спросила она.

— Я узнал, что существует заговор против Алексея, — сказал я. — Что некий убийца должен прикончить его после того, как произойдет особое событие. Что-то в таком роде.

— Откуда такая осведомленность? — удивилась Талия. — Я не думала, что кто-то из нас успел передать сообщение.

— Цинцифицес, — сказал я.

Она кивнула.

— Так вот, значит, кто сообщил обо всем Тиберию. А я не знала. Хотя могла бы догадаться. Я не учла, что этот старый шут еще не растерял свои источники.

— Расскажи мне, что произошло.

— Нико собрал нас на совещание. Обычно мы встречались мимоходом, поскольку император и Эвфи…

— Эвфи? Ты называешь императрицу Эвфи?

— Ну да, называю. Не перебивай, Тео. Так вот, они нечасто общались друг с другом, поэтому и мне редко приходилось работать вместе с близнецами. Но все мы обменивались сообщениями, включая Деметрия и Тиберия. А когда происходило нечто важное, собирались все вместе.

— И частенько такое бывало?

— В этом городе? Да тут постоянно зреют какие-то заговоры. Они и служили поводом для наших собраний. Разузнав о готовящемся мятеже, мы устраивали совещание, разбирались, с кем будет лучше жить этому городу — с действующим императором или с очередным претендентом на его место. А потом внедряли в жизнь принятые решения.

— Я думал, что гильдия предпочитает не вмешиваться в наследственные дрязги василевсов[20].

Талия вздохнула.

— Гильдия находится от нас в двух месяцах пути. Мы не могли ждать ее распоряжений по каждому вопросу. Мы начали действовать самостоятельно, еще когда страной правил Андроник, а нами руководил Чаливур. Тебя тогда здесь не было, и ты не представляешь, какая здесь царила жестокость — сплошные ужасные убийства и пытки. Нам приходилось проверять каждого претендента на трон, чтобы убедиться, способен ли он бросить вызов Андронику, а потом править империей так, чтобы не уничтожить ее окончательно. К сожалению, Андроник умудрялся подавлять любую оппозицию еще до того, как нам удавалось укрепить ее силы. В конце концов мы решили, что Исаак наименее безвредный из кандидатов. И когда до Чаливура дошел слух, что Андроник послал кого-то убить Исаака, то он позаботился, чтобы Исаак узнал об этом заранее. В итоге Исаак сам убил своего палача и неожиданно для себя возглавил мятеж.

— Значит, он оказался вполне способным.

— Чтобы захватить власть — да. Чтобы править — нет.

— А почему удача сопутствовала Алексею? Тут тоже не обошлось без вашей помощи?

Талия отрицательно покачала головой.

— Все происходило за стенами города. Возможно, мы и помешали бы этому свержению, но нам не под силу чудодейственные перемещения с места на место. В общем, когда Тиберий принес нам последние новости, мы сговорились, что попытаемся разузнать все как можно точнее, используя наши обычные источники, а потом поделимся сведениями. Но выяснить так ничего и не удалось, хотя мы проверили всех высших сановников Влахернского и Большого дворцов, церкви и сената, а также предводителей фракций «зеленых» и «синих», обосновавшихся на ипподроме. Потом я получила сообщение, что Деметрий будет ждать меня в «Петухе». К сожалению, на Эвфи накатил очередной приступ меланхолии, и она прорыдала на моем плече весь вечер, так что я не смогла вырваться туда.

— Выходит, в его кошельке я обнаружил твою записку. Ты, случаем, не знаешь, что ему удалось выяснить?

— Нет. А когда я возвращалась той ночью из дворца, на меня вдруг набросился какой-то громила с ножом.

Талия опустила глаза, ее руки дрожали.

— Он действовал молниеносно, Тео. Я едва успела схватиться за нож, как он ударил меня. Больше я ничего не помню, поскольку очнулась гораздо позже и совсем в другом месте.

Она умолкла и, прижавшись ко мне, закинула мою руку себе на плечо.

— Однако мне удалось выжить. Много месяцев я провалялась в постели, даже говорить не могла. Когда же наконец я рискнула выйти без посторонней помощи, остальные уже давно умерли. Поэтому, Тео, я решила уйти в подполье.

— Почему ты не связалась с гильдией?

— А как? — воскликнула она. — Здесь не осталось никого, кому можно было бы доверить письмо. Я надеялась, что нас начнет разыскивать Толстый Бэзил или новый трубадур. А потом услышала, что в городе появился новый шут. Зайдя на Амастрийский форум, я увидела тебя и поняла, что ты наконец-то пришел, чтобы спасти меня. Кстати, ты выступил вполне прилично. Слегка сдал, конечно, со времени нашей последней встречи, но в общем выглядишь неплохо.

— Спасибо. С тех пор я едва не потерял ногу. Скажи, в тот день ты следила за мной, будучи в монашеском облачении?

— Да, но тогда я решила не мешать тебе. Ты так старательно следил за низкорослым бородачом, тем самым, что торчит сейчас с разинутым ртом на пороге.

Я оглянулся. Там стоял Клавдий, волком глядя на нас. Да что там волком, его испепеляющие взгляды превосходили остроту кинжалов, мечей и стрел, соперничали с убийственностью яда, греческого огня и атакующих слонов.

Вскочив с тюфяка, я с неловкой поспешностью помог подняться Талии.

— Погляди-ка, кто умудрился выжить, — сказал я. — Талия, это… это Клавдий, мой ученик. Клавдий, познакомься с Талией. Оказалось, что мы рано отправили ее в потусторонний мир.

— Привет, — сказала Талия. — Надеюсь, ты простишь мне нарушение традиций. Я понимаю, что сейчас полагается высмеять ученика, но у меня нет никаких сил.

— Очень жаль, — бросил Клавдий. — У меня как раз есть наготове отличный ответ. Кстати, тебе очень идет тонзура.

Талия обернулась ко мне.

— Какой у нас план, Тео? — спросила она. — Конечно, из меня сейчас неважнецкий помощник. Мне и сюда-то еле удалось добраться. Я еще не способна на мастерские трюки. Но постараюсь сделать, что смогу.

— Планов пока нет никаких, — сказал я. — Завтра мы устраиваем представление на ипподроме. Надеюсь, нас воспримут достаточно хорошо и удостоят приглашения во Влахернский дворец. Кто там на первых ролях в окружении императора?

— Помимо императрицы есть еще несколько человек. Эпарх[21] Константин Торник отвечает за торговые дела. Трогательный человечек, боящийся собственной тени. Во дворце всем заправляет евнух по имени Георгий Инеот. Коварный тип. Император как-то отправил его послом к восставшим валахам, так Георгий, недолго думая, пригрозил им вторжением византийского войска. Императорским гардеробом заведует евнух Иоанн. Начисто лишен художественного вкуса. Его легко узнать по нелепым нарядам. В обожаемых им зеленых сапожках совершенно жуткого вида он похож на лягушку. Хранитель императорских чернил, Леонит, ужасный развратник и взяточник — плохое сочетание. И есть еще Константин Филоксенит. Очередной евнух, но с головой на плечах. Он ведает императорской сокровищницей. Нико обычно говорил, что для евнуха он слишком мужественный.

— А как насчет родственников? Возможных претендентов на трон?

— У него три дочери: Ирина, Анна и Евдокия. Две старшие уже завели по второму мужу. Ирина вышла за Алексея Палеолога. Он очень близок к императору, часто сражался на его стороне. А муж Анны — Федор Ласкар. Он, безусловно, честолюбив, но поддерживает, отличные отношения с Эвфи, и поэтому его, вероятно, не волнуют перспективы власти, по крайней мере пока. Он предпочитает строить козни свояку. Евдокия, в лучших семейных традициях, разрушила свой брак изменой, и ей пришлось вернуться под отцовское крылышко. Формально она остается замужней дамой, хотя ее брак можно быстро расторгнуть, если кто-то еще польстится на нее. По-моему, они дожидаются выгодного жениха.

— А женщины?

Талия фыркнула.

— Нескончаемая череда. Нынешней фавориткой является египетская куртизанка.

— Египетская?

— О, не волнуйся, Тео. Ее досконально проверили.

— Гильдия?

— Нет, Эвфи. У императрицы лучшая сеть осведомителей в городе, особенно когда дело касается императорских наложниц. Скорее всего, эта египтянка работает на нее.

— Брак — на редкость удивительная вещь! — вздохнул я.

— Я раньше тоже так думал, — вставил Клавдий.

— Какой же ты циник, малыш, — сказала Талия. — Сомневаюсь даже, стоит ли мне флиртовать с тобой.

— Могло бы выйти забавное приключение, — сказал Клавдий.

— Ладно, пожалуй, мне пора уходить, пока городская стража не начала таскаться по улицам, — сказала Талия.

— Где тебя искать в случае необходимости? — спросил я.

Она отрицательно мотнула головой.

— Завтра я сама разыщу тебя. — Она поднялась на цыпочки и вновь поцеловала меня. — Я так рада, что прислали именно тебя, — сказала она и выскользнула из комнаты.

— Талия была твоей близкой подругой, не так ли, — усмехнулся Клавдий. — Она смазала тебе грим.

— Тише, ученик, — сказал я и, осторожно выйдя на лестницу, посмотрел на входную дверь, но нашей гостьи уже и след простыл. Я вернулся в комнату.

— У тебя какая-то странная привязанность к женщинам, переодетым в мужское платье, ты не считаешь? — язвительно заметил Клавдий. — Почему ты не представил меня ей по-настоящему? Не хотел, чтобы она узнала, что ты женился и прибыл сюда вместе с женой?

— Нет, просто меня беспокоит, почему она осталась в живых, — ответил я.

— Надо же, тут я наконец-то согласна с тобой. Меня также не радует, что она все еще жива.

— Однажды на охоте фракийский царь поймал шесть волков, — задумчиво сказал я. — Он посадил их в самую глубокую темницу дворца и запер дверь на замок. Спустя шесть месяцев он вновь заглянул туда и обнаружил лишь одного волка.

Виола скептически глянула на меня.

— Иными словами, ты подозреваешь ее? — спросила она.

— Уж не надежда ли прозвучала в твоем голосе?

— Я застала вас в объятиях друг друга.

— Она нуждалась в утешении.

— Тебе прекрасно удалось ее утешить.

— Она застала меня врасплох, ясно? — запальчиво выкрикнул я. — Я так обалдел, что долго не мог прийти в себя.

— Хороший шут всегда готов к любым неожиданностям, — напомнила она мне.

— Достаточно, ученик.

— Прекрати так называть меня!

— А как же ты хочешь, чтобы я называл тебя?

— Женой, — тихо сказала она. — Любимой. Виолой. Сейчас подойдет любое ласковое обращение.

Я шагнул вперед и привлек ее к себе.

— Не желаешь ли принять обещанную мной ванну? — спросил я.

— Для начала, — ответила она.

Спустившись на первый этаж, я прошел туда, где находились комнаты Симона. Ванна стояла возле кровати. А сама кровать под пологом на четырех столбиках выглядела так роскошно, что я невольно позавидовал. Не следовало бы хозяину гостиницы спать намного лучше, чем его постояльцам.

Затащив ванну к нам наверх, я раздобыл ведра и натаскал воды. После пятой ходки ванна наполнилась достаточно, и Виола, опустившись в нее, принялась усиленно мыться.

— Я не забыл тебя, — сказал я, целуя ее в затылок.

Она бросила в меня полотенце. Я поймал его и начал тереть ей спину.

— А я не забыла о том, как замечательно жила в окружении слуг, — сказала она. — Горничные заботились о моей одежде, о детях, прибирали в комнатах. И подумать только, что я отказалась от всего этого ради ванны с холодной водой в клетушке, где хорошо живется только блохам и дуракам. А ведь мы даже не спим вместе.

— У нас все впереди. Потерпи немного.

Она указала на свою правую лопатку.

— Ладно уж, муженек, я многое прощу тебе, если хорошенько потрешь мне спинку.

Я выполнил ее пожелание, и она удовлетворенно вздохнула.

Вскоре Виола вылезла из ванны и тщательно вытерлась. Убедившись, что под окнами никого нет, я вычерпал воду ведром, выливая ее на улицу. Потом потащил одолженные банные сосуды обратно в комнату Симона.

Он все еще дожаривал поросят. Дверца огромного платяного шкафа в его комнате была слегка приоткрыта. Будучи по натуре любопытным, я заглянул в него. Там хранились обычные стопки белья, висели кожаные передники и плащи. А также широкая белая мантия с красным крестом.

Ого, подумал я, это уже интересно.

Когда я покончил с этими делами, Клавдий успел одеться и спуститься к ужину. Прекрасно приготовленные поросята порадовали всех завсегдатаев трактира, бурно выразивших благодарность принесшему их Петру. Скорее всего, именно так он расплачивался за жилье.

Первое ночное дежурство я взял на себя. Когда Виола улеглась на тюфяк, завернувшись в легкое покрывало, я рассказал ей все, что услышал от Талии.

— Ну вот, значит, мы разыскали уже двух шутов, — сонно произнесла она. — Интересно, когда убийцы остальных шутов выследят нас?

— А может, они давно сбежали, — предположил я. — Отказались от своих замыслов.

— На самом деле ты в это не веришь, — сказала она.

— Ты права. Кстати, я узнал еще кое-что интересное. Наш хозяин был не простым крестоносцем. Он принадлежал к рыцарям Храма. Я видел старую мантию в его комнате.

— Симон — храмовник? — воскликнула она. — Он совсем не похож на них. Слишком жизнерадостный.

— Возможно, потому, что ему удалось выжить, — предположил я. — Сейчас он вернулся к мирной жизни, продает вино пьяницам, да развлекает солдат военными байками.

— Проповедует новообращенным, — засыпая, пробормотала она. — Странно, вот уж не ожидала столкнуться с храмовником в Константинополе.

— Спи спокойно, возлюбленная жена моя, Виола, — прошептал я, целуя ее. — Завтра мы выступаем на ипподроме.

Для разнообразия мы проснулись на рассвете. Загрузив в тележку кирпичи и прочий реквизит, мы покатили ее в сторону ипподрома. Наш путь пролегал по площади, где мы впервые встретили Цинцифицеса. Он и сейчас с утра пораньше разглагольствовал перед торговцами, открывающими свои лавки. Я незаметно пригласил его следовать за нами, и мы с Клавдием зашли перекусить в уже знакомую нам ближайшую таверну.

Вскоре Цинцифицес появился в дверях, огляделся и нашел нас.

— Вам следовало зайти в церковь, грешники, — сказал он.

— Мы и так общаемся со святым праведником, — ответил я. — Трудно найти более ревностных верующих, чем те, кто готов припасть к твоим ногам.

— Тебе бы все насмешничать, — вздохнул он. — Я порой размышляю, пытался ли кто-то поносить Нашего Спасителя во время Его проповедей. И если Его поносили, то находил ли Он достойные ответы. С чувством юмора у Него, несомненно, было все в порядке. А вы что, собрались сегодня выступать на ипподроме?

— Собрались, — сказал я. — И мне вот пришло в голову, что надо бы поточнее узнать у тебя, где именно происходил тот разговор. Если я смогу определить эти места, то, возможно, замечу, кто пользуется ими.

— Сложное дело, — задумчиво сказал Цинцифицес. — Звуки стекаются вниз с разных сторон, и поскольку я не смог узнать те голоса, то очень трудно сказать, откуда именно они доносились.

— Это была просто идея.

— Погоди, кажется, я придумал, что можно сделать, — сказал он. — Я соберу немного свежих веток и подожгу там. Дым начнет подниматься тем же путем, по которому звук спускается вниз. Когда протрубят фанфары, последите сначала за Кафизмой, а потом за ложами справа от нее.

— Это нам очень поможет, — сказал я. — Спасибо тебе.

Мы поднялись уходить.

— Рассмешите их до смерти, — сказал он, перекрестив нас на дорожку.

— Мир твоей душе, — ответил я.

Войдя со стороны конюшен, мы отправились на поиски Самуила. По сравнению с нашим первым посещением жизнь там сейчас бурлила втрое сильнее; народ суетился, начищая до блеска лошадей и вплетая в их гривы золотые ленты. Мы прошли мимо многочисленных стойл с крайне взвинченными обитателями, громко ржавшими нам вслед. Из-за одной загородки донесся мощный рев. Клавдий заглянул туда и отпрыгнул в сторону на добрых восемь футов.

— Там вовсе не лошадь, а медведь. Огромная зверюга с множеством ужасных зубов.

— Уверен, что у него дружелюбный нрав, — сказал я. — Вероятно, это прирученный артист, работающий вместе с акробатами.

— На самом деле он совершенно дикий, — крикнул стоявший на возвышении Самуил. — Сегодня ему предстоит помериться силами со львом, и мы еще посмотрим, кто победит. Вон, видите, лев сидит слева от вас.

Клавдий оглянулся, и его встретил еще более мощный рык. Очередным прыжком он вернулся на середину дорожки и заявил:

— Я бы поставил на льва.

— Приветствуем тебя, наш славный покровитель, — сказал я, вручая Самуилу золотую монету.

— Все в порядке, шуты, — сказал он, тщательно проверив монету на зуб. — Во время забегов все артисты остаются вон в той огороженной площадке около эврипоса. Обычно у нас бывает четыре заезда утром и четыре заезда днем. Сегодня утром будут скачки с барьерами, днем — на колесницах, кроме того, традиционные состязания по ходьбе, выступления гимнастов, животных и одного хвастуна, утверждающего, что он умеет летать. Можете устраивать ваши номера между состязаниями. Только не маячьте перед Кафизмой, пока не получите оттуда особого приглашения. Люди эпарха следят за увеселительными представлениями, и они сами дадут вам знать, если император захочет вас видеть.

Мы поблагодарили его и покатили нашу тележку вверх по пандусам к воротам арены.

— Что такое эврипос? — спросил Клавдий.

— Вон то сооружение посередине, — показал я.

— О боже, — охнул он.

Беговая дорожка была такой длинной, что стрела лучника, вставшего в начале, долетела бы только до ее середины. В центре арены возвышался длинный и узкий постамент, украшенный многочисленными колоннами и скульптурами. Он и назывался эврипосом, центральной перегородкой.

Огороженная площадка для выступающих находилась под Египетским обелиском, который триумфально установили здесь по приказу самого Феодосия I около тысячи лет назад. Рядом с ним стояла витая Змеиная колонна из бронзы, служившая в Дельфах основанием золотого треножника. Змеи на ее поверхности выглядели настолько живыми, что явственно представлялось их громкое шипение. На дальнем конце высилась колонна Константина Багрянородного — гигантский столб, сложенный из каменных блоков и обшитый бронзой, которая ловила солнечные лучи и, словно играя, разбрасывала их по всему ипподрому.

Между этими соперниками Вавилонской башни помещались скульптурные изображения исторических и мифологических личностей, а также животных, населяющих землю и мир ночных кошмаров. Все эти бронзовые изваяния равно привлекали взоры, и глаза попавших сюда новичков в растерянности цеплялись то за одно, то за другое. Мне из всего этого великолепия больше всего нравилась гигантская статуя Геракла, созданная легендарным древнегреческим скульптором Лисиппом. Отказавшись от традиционного героического восприятия, Лисипп изваял этого полубога безоружным, уставшим от выполнения невероятно тяжких подвигов, но непобежденным. Гордая непреклонность перед ударами судьбы сделала его излюбленным мальчиком для битья нынешней императрицы, однако даже она не смогла победить его.

— Что случилось с носом того несчастного вепря? — спросил Клавдий, когда мы вкатили нашу тележку на площадку.

На эврипосе стоял также могучий бронзовый вепрь, нагло задирающий льва. Его морда была лишена рыла.

— Евфросиния, — сказал парень, разминавшийся рядом с акробатами, и дополнительных объяснений никому не понадобилось.

— У нас есть время прогуляться, — сказал я.

Дойдя до закругленного конца, так называемого сфендона, мы рискнули подняться на его верхний ярус, украшенный колоннадой. Мы оказались в окружении очередных статуй, а нашим глазам предстал поистине великолепный вид на Константинополь и его окрестности. Прямо перед нами маячил купол храма Святой Софии, а за ним до самого Хрисополя тянулось изрезанное протоками побережье.

— Кафизмой называют вон ту двухъярусную императорскую трибуну на южной стороне, — пояснил я. — Император и его свита занимают второй ярус. Основная часть приближенных императора сидит справа, а за ними устраиваются сенаторы. За теми ложами мы и должны будем понаблюдать, когда затрубят фанфары. Места на северной стороне амфитеатра принадлежат двум основным здешним фракциям — «синим» и «зеленым». Именно они обычно бывают зачинщиками беспорядков. Во время скачек каждая из них болеет за своих фаворитов, и любой, даже самый ничтожный повод может спровоцировать грандиозную драку. Именно поэтому мы покажем здесь только легкую комедийную пантомиму. Никакой политики.

— Но разве солдаты не обеспечивают порядок? — спросила Виола.

— Блажен, кто верует. Несколько столетий назад вон в той секции начались беспорядки. Так говорят, что войска устроили настоящую резню, уничтожив на этом малюсеньком ипподроме тридцать тысяч человек. Водостоки, должно быть, долго истекали кровью.

— Какой ужас, — сказала она.

Мы подошли к скульптуре какого-то давно забытого возничего.

— Скачки начнутся с того конца, вон от тех ворот, — сказал я.

— Украшенных квадригой лошадей?

— Да. Надо заранее укрыться на нашей огороженной площадке. Если мы случайно не успеем, то побежим к эврипосу и заберемся на постамент со статуями.

— А как мы узнаем, когда они начнут?

— Услышим фанфары. А еще видишь вон там бронзового орла со змеей в когтях? Приглядись к его крыльям.

Виола взглянула на эту скульптуру, словно парившую над всеми остальными. На нижней стороне крыльев четко просматривались бороздки.

— Они служат своеобразными солнечными часами, — сказал я.

— Удивительно! — воскликнула она.

Мы вернулись в наш центральный загон и начали подготовку к выступлению. С особой завистью я понаблюдал за разминкой гимнастов, но, когда мы сами занялись разминкой, обнаружил, что раненая нога уже хорошо слушается меня. Уступив внезапному порыву, я сгруппировался и сделал обратное сальто.

— Неплохо, старина! — одобрительно крикнул один из молодых гимнастов.

— Ну как? — спросил я, глянув на Клавдия.

Он невозмутимо посмотрел на меня и повторил трюк.

— Ну как? — спросил он.

Я улыбнулся.

Открылись ворота, и за отрядом императорских гвардейцев на арену вышли важные чиновники и сенаторы. За ними следовали две фракции, размахивая флагами соответствующих цветов и дружно выкрикивая что-то незатейливое вроде «Зелень, зелень!» или «Синь, синь!». Я порадовался, что пурпурный цвет остался за верховной властью, поскольку эти идиоты могли не справиться с произношением более сложных слов.

Толпы народа до отказа заполнили трибуны. Смотрители спешно проверяли беговые дорожки, удаляя случайно попавшие туда камешки, о которые могли бы споткнуться во время состязаний люди или лошади. Блюстители порядка рассредоточились по всему ипподрому, заняв назначенные им посты, и вскоре к ним присоединилось несколько дюжин герольдов, готовых дать сигнал к началу праздника.

Мы с Клавдием протолкались к той стороне площадки, что выходила на Кафизму, и внимательно пригляделись к ложам справа от нее, а наши коллеги по артистическому цеху тянули шеи, выискивая признаки приближения императора.

После торжественного барабанного боя герольды начали взывать к зрителям:

— Поднимайтесь же, сенаторы, и воздайте хвалы вашему императору! Поднимайтесь же, воины, и воздайте хвалы вашему императору! Поднимайтесь же, горожане, и воздайте хвалы вашему императору!

Большой золотой занавес императорской ложи развели в стороны и надежно закрепили по краям. Барабанный бой грянул с новой силой, и группа трубачей заняла свои места на крыше Кафизмы. Они хором выдохнули, и торжественный звук фанфар взлетел в небеса.

Вцепившись руками в край перегородки, Клавдий, словно завороженный, глядел на это зрелище. Я склонился и прошептал ему на ухо:

— Настало время показа.

ГЛАВА 10

Подвергая пороки всеобщему осмеянию, мы наносим им сокрушительный удар.

Мольер «Тартюф, или Обманщик». Предисловие. (Перевод М. Донского.)

Императоры могут не утруждать себя ходьбой. Шестеро дюжих молодцов втащили на второй ярус Кафизмы носилки с тронным креслом, на котором восседал Алексей. Они аккуратно опустили их, и император, поднявшись на ноги, чтобы приветствовать народ, медленно выступил вперед, V не приближаясь, однако, к краю ложи, дабы не вызвать у приближенных искушения столкнуть его вниз. Его роскошный наряд включал пурпурную мантию и пурпурные сапожки, голову отягощала корона, раза в два превосходившая размерами корону Евфросинии. А борода его выглядела сомнительно черной для отца трех взрослых дочерей.

Я отметил все это краешком глаза, внимательно следя за правой секцией, где имперские чиновники, едва не сворачивая шеи, смотрели в сторону царственной ложи в надежде хоть мельком увидеть василевса.

Около одного из них поднималась тонкая струйка темного дыма. Я толкнул Клавдия локтем, и он, проследив за моим взглядом, также увидел лысого толстяка в синей мантии, который раздраженно оглянулся назад. Он жестом подозвал прохаживающихся по рядам охранников. Подбежав к нему, они увидели источник дыма. Один из них притащил ведро воды, вылил его на дымящееся место, и дым мгновенно исчез. Все они удовлетворенно кивнули, словно исполнили какое-то важное дело.

— Возможно, наш проповедник получил дополнительное крещение, — пробормотал я. — А мы, возможно, обнаружили нашего заговорщика. Отлично получилось, дружище.

Лошади, наездники и возничие начали большую парадную церемонию открытия состязаний и, проходя мимо Кафизмы, приветствовали императора. В задних рядах его ложи расположилось несколько гостивших при дворе иностранных послов, а рядом с ним сутулился невзрачный юнец, тот самый родственник, чей день рождения послужил предлогом для устройства сегодняшнего торжества.

— А где же императрица? — удивленно спросил Клавдий.

— Женщина на ипподроме? — с возмущенным видом бросил я. — Это было бы крайне неуместно. Здесь можно увидеть либо куртизанок, либо артисток. Пожалуй, появление на ипподроме приличной матроны дало бы ее супругу основание для развода.

— Как хорошо, что я принадлежу к артистам, — тихо сказала Виола и окинула взглядом многоликую толпу зрителей. — Надеюсь, я им понравлюсь?

— Все будет замечательно, — заверил я ее.

Лошади первого заезда выстроились за стартовыми воротами. Какой-то чиновник, вероятно сам эпарх, выехал на беговые дорожки. Он рысью направился к Кафизме. Да, Константин Торник явно был никудышным наездником, к тому же истекал потом под лучами утреннего солнца. Лошадь, чувствуя его неуверенность, нервно двигалась боком.

С занимаемых фракциями трибун донеслись неодобрительные возгласы и свист. Кто-то заорал:

— Гляньте-ка, Константин уже труса празднует!

Толпа насмешливо захохотала, когда эпарх гневно покосился назад через плечо. Он поднял большой белый платок, затрепетавший на легком ветерке. Вновь затрубили фанфары. Эпарх взглянул на императора, который уже успел развалиться на троне, пристроив ноги на мягкой скамеечке. Темнокожая красавица делала ему массаж. Египтянка, надо полагать.

Император подал знак эпарху, и тот развернулся к наездникам. Прозвучала короткая барабанная дробь, сменившаяся полной тишиной. Зрители вытянули шеи, стремясь увидеть падение платка. Константин бросил его на землю и галопом отъехал в сторону.

Стартовые ворота открылись одновременно благодаря обычным для Византии механическим изобретениям, предназначенным для всякого рода развлечений. Лошади показались напротив эврипоса, свернули налево и промчались мимо Кафизмы и трибун государственных чиновников и сенаторов, потом отклонившиеся вправо наездники стремительно пролетели мимо трибун фракций, разразившихся бурными овациями.

В первом виде состязаний лошади должны были обходить барьеры, и когда всадники на финальном четвертом круге пронеслись мимо нашего загона, многочисленные артисты собрались у его выхода, чтобы без промедления начать выступления.

— Сначала мы пойдем в тот конец, где сидят простые горожане, — сообщил я Клавдию. — И, выступая в перерывах между состязаниями, постепенно обойдем всю арену. Вдоволь повеселимся.

Победителя, фаворита «зеленых», провели перед императором, а его болельщики вовсю ликовали на другой стороне ипподрома. Сразу после этого там начала выступать труппа акробатов: они забирались друг к другу на плечи, соскакивали, исполняя разные кувырки и вращаясь как бешеные, а завершили номер человеческой пирамидой. Император едва повел на них глазами.

Тем временем мы с Клавдией удачно выступили перед трибунами простолюдинов. Отлично рассчитав время нашего номера, мы успели собрать брошенные нам монеты и укрыться за загородкой артистической площадки. Так нам предстояло провести весь день.

Позже мне сказали, что император заметил, каким хохотом встретили наше первое выступление, но мы были слишком далеко от него, чтобы он смог хорошо разглядеть нас. После второго состязания по ходьбе, в котором команда местных молодцов приняла вызов иноземной сборной, нам удалось рассмешить трибуны «синих». Император вновь пытался разглядеть нас, но ему помешал эврипос. Тем не менее, его любопытство настолько возбудилось, что он громогласно спросил, кто там смешит народ. И его слуги спешно отправились искать ответ.

Вернувшись за центральную загородку, мы утолили жажду водой, заботливо налитой кем-то в бочонок для артистов. Рабы расставляли барьеры для следующих состязаний — скачек с препятствиями. Тогда и произошел первый несчастный случай. Пять рысаков столкнулись на крутом повороте. Упавшие лошади ржали, содрогаясь от мучительной боли, одного наездника унесли на носилках, а толпа продолжала неистовствовать и делать ставки на победителя.

Очередные промежуточные состязания проводились между представителями разных подразделений гвардейцев: они должны были в полной боевой экипировке сделать три круга по арене. Некоторые из них рухнули, обливаясь потом, и их шумные падения сопровождались презрительными выкриками солдат, следивших за ними с верхних ярусов. Разыгрывая сценку перед фракцией «зеленых», мы принялись импровизировать, пародируя в замедленном движении проносившихся за нами соперников. Монеты бодро сыпались к нашим ногам, а концовка номера вызвала бурное одобрение. Это выступление и удалось увидеть императорским слугам.

Во время следующего заезда скачек с препятствиями я как раз подправлял грим, когда меня похлопали по плечу. Обернувшись, я увидел раба, который стоял сзади меня.

— Вас приглашают выступить перед императором после парада животных, — сообщил он.

Я кивнул в знак согласия, и он удалился.

— Отлично! — ликующе воскликнул Клавдий.

— Боже, как же я не люблю выступать после животных, — проворчал я. — Надеюсь, что за ними успеют убрать.

Финишировал последний утренний заезд. Мы исполняли свой номер на крутом повороте беговой дорожки. Я заметил, что Самуил наблюдает за нами с пандуса перед конюшнями. Потом начался парад животных.

Любой догадливый посол, желая снискать расположение византийского императора, везет в дар ему животное, причем старается всеми правдами и неправдами раздобыть самых диковинных тварей. Большую часть времени они содержатся в императорском зверинце Большого дворца, но по праздникам их доставляют на ипподром для развлечения и умиротворения населения.

В параде участвовали слоны и медведи, громадные серые волки из страны под названием Русь и два длинноногих пятнистых гиганта с такими длинными шеями, что их маленькие головы словно парили в воздухе. За ними следовали газели, огромные носороги и крокодилы, со свирепым видом извивающиеся в гигантских ваннах на колесах. За ними везли клетки с кошачьими хищниками — пантерами, леопардами и тем самым львом, которого мы видели сегодня, и все они яростно расхаживали за деревянными решетками клеток, выглядевшими на редкость хлипкими.

— Наверное, если один из них вырвется на свободу и сожрет кого-то, то зрители будут в полном восторге, — заметил Клавдий, когда мы покатили тележку в сторону Кафизмы.

— Пожалуй, все зависит от того, кого он сожрет, — ответил я. — Мне показалось, что публика предпочла бы видеть в качестве жертвы эпарха.

Раздался новый всплеск дикого рева и криков.

— Гляди, — показал я. — Медведь-то выиграл.

— Бедный маленький лев, — посочувствовала Виола.

Одетая как каменщик, она устроилась перед Кафизмой с тележкой, груженной кирпичами. Низко поклонившись, она размашисто вытерла пот со лба и, вытащив большой ломоть хлеба, сделала вид, что собирается перекусить.

Но тут появился шут, изображающий явное нежелание работать. Однако, заметив хлеб, он начал мечтательно поглаживать себя по животу. Одна сложность: как же ему раздобыть хлеб, ничего не делая? В напряженных раздумьях он колотит себя по голове. Но вот лицо его озаряется! Он подкрадывается сзади к каменщику и ударяет его по правому плечу. Тот оглядывается направо, но шут уже приплясывает слева, отломив кусок хлеба. Когда незадачливый работяга поворачивается обратно, то обнаруживает значительное уменьшение ломтя, а шут поедает хлеб, спрятавшись за тележкой.

Бедный обыватель озирается с несчастным видом, потом пожимает плечами и, вздохнув, вновь подносит ломоть ко рту. Шут проделывает тот же трюк, только теперь ударяет по левому плечу, а убегает направо, своровав очередной кусок. Каменщик понимает, что происходит нечто странное, и начинает злиться. Он выжидает, притворно изображая рассеянность.

Став чересчур самоуверенным, шут при следующей попытке забывает об осторожности. Он опять подступает справа. Рабочий притворно поворачивается направо, но тут же разворачивается налево и набрасывается на шута с оставшейся горбушкой.

Как раз с этим моментом мы чертовски намучились, когда репетировали в «Петухе». Здешние пекари изготавливают отличный плотный хлеб с хрустящей корочкой, и Клавдию никак не удавалось точно пронести его на волосок от моего носа. Но на сей раз все получилось превосходно. Заметив перед носом размытое хлебное пятно, я мгновенно откатился назад, сделав каскад смешных прыжков и кувырков и закончив стойкой на голове. Зрители надрывались от смеха.

Ага, дурак-то попался! Он падает на колени, умоляет, изображая отчаяние. Показывает, что готов на все, лишь бы избежать тюрьмы, даже — глубокий вздох отвращения! — поработать. Эта отчаянная пантомима продолжалась совсем недолго.

Обыватель смягчается и вываливает кирпичи на землю. Он показывает шуту, что тот должен следовать его примеру. Он берет кирпич и кладет его перед собой. Шут поступает так же. Каменщик кладет второй кирпич рядом с первым. Шут уже более уверенно делает то же самое. Он думает, что, пожалуй, отделался легким испугом. И вновь принимает наглый вид.

Но каменщик, привычный к такой работе, постепенно увеличивает скорость, его руки мелькают все быстрее, и стенка быстро растет. Шуту не под силу выдержать такой темп. Он бешено суетится. Его часть стены еле-еле держится, кирпичи начинают падать. Вскоре, искоса глянув на невозмутимо работающего каменщика, он крадет у него кирпичи, чтобы уравнять счет. Но его вновь хватают на месте преступления.

О ужас! Ему больше нет прощения. Терпение работяги иссякает, он хватает кирпич и швыряет в шута.

Но ловкач ловит кирпич. Ловит и еще два, прилетевшие вслед за первым.

Жонглирование кирпичами имеет свои особенности. Конечно, можно жонглировать кирпичами точно так же, как дубинками или шарами, но это слишком просто. Есть более затейливый способ, когда третий кирпич зажимается между двух пойманных кирпичей так, чтобы все они выстроились по прямой линии. Потом можно начать менять их местами, создавая иллюзию непрерывности этой линии. Это уже не так просто.

Особенно когда в номер подключаются четвертый, а потом и пятый кирпичи. На сей раз мне уже не было необходимости изображать панику, она возникла сама по себе, учитывая тяжесть реквизита. Но когда я сделал вид, что готов уронить всю стопку, Клавдий перехватил у меня один из кирпичей, пробуя поддержать номер.

Слегка помедлив, мы озадаченно переглянулись, стоя перед самой Кафизмой. Потом Виола добавила шестой кирпич, и мы словно заведенные начали перекидывать их в четыре руки.

В конце мы подбросили все кирпичи в воздух, и я схватил первые два и сложил их вместе, а она ловко ловила все остальные и укладывала их сверху на мою исходную пару. Потом она начала подкладывать мне все больше и больше кирпичей, и вскоре я уже сделал вид, что пришел в крайнее изнеможение.

Конечно же, кирпичи укладывались продуманным способом. Он позволил мне, спотыкаясь, шататься по кругу и удерживать эту непрочную башню. Потом я наклонил кирпичи особым образом, и они сложились в более устойчивую структуру. В сущности, у меня получилась часть такой же прочной стены, которую сам каменщик построил на земле.

Я подставил к ней свою башню и торжествующе стащил из тележки последний кусок хлеба.

Кафизма и ближайшие к ней трибуны разразились дружными аплодисментами. Хлопали даже музыканты, что было редкостью.

Глянув на Клавдия, я сказал:

— Молодчина!

Он сияющими глазами обвел ряды зрителей. Мы поклонились и быстро погрузили кирпичи обратно в тележку.

С верхнего этажа Кафизмы к нам прилетел кошелек. Поймав его на лету, я неловко шлепнулся и перекувырнулся, вызвав новый всплеск зрительского смеха. Император также хохотал от души. Он махнул мне, и я с поклоном ответил ему тем же.

Мы закатили тележку обратно в загон и сели передохнуть.

— Может, наконец, поделишься хлебцем? — озорно спросил Клавдий.

Я вытащил из мешочка куски хлеба и протянул ему. Во время наших представлений я съел совсем немного. Если бы я всякий раз подкреплялся ворованным хлебом, то к концу дня, учитывая многочисленные повторы номера, наверное, отяжелел бы настолько, что не смог двигаться.

После окончания первого этапа очередного заезда знакомый нам императорский посланник стремительно пересек беговые дорожки рядом с актерским загоном.

— Император желает, чтобы завтра днем вы дали представление во Влахернском дворце, — возбужденно сообщил он. Потом наклонился к нам и прошептал: — Вы уже почти стали богатым шутовским дуэтом. Берегите себя.

Он убежал обратно.

— Ну, вот мы и добились своего, — сказал я, хлопнув Виолу по спине. — Отлично! Еще два выступления, и наша программа на сегодня будет завершена.

— Погоди, — сказала она, показывая вверх. — Нас еще ждет обещанный летун.

Появившийся перед Кафизмой мужчина нарядился самым диковинным образом, поразившим даже мой привычный к шутовским причудам глаз. Все его платье было обшито разными перьями, и с собой он притащил пару огромных крыльев, которые по размаху превосходили даже крылья парившего над ипподромом бронзового орла.

— Мой повелитель, император Алексей, да продлятся благословенные дни твоего правления, — крикнул он. — Я прибыл, чтобы показать вам чудо чудное. Десять лет изучал я полет земных тварей и открыл его сокровенную тайну. И вот, с пользой применив эти знания, изобрел крылья для человеческого полета. С ними ты, василевс, сможешь подняться выше любого императора, жившего в подлунном мире. Твои армии покорят любые стены, любые рвы и любые горы. Не останется преград на твоем пути.

Алексей выслушал его с бесстрастным выражением лица и жестом разрешил изобретателю показывать это чудное чудо. Как только летун отвернулся от императорской ложи, все придворные, столпившись у перил, начали оживленно заключать пари.

— Неужели кто-то из них ставит на то, что полет пройдет удачно? — удивился Клавдий.

— Вряд ли, — сказал я. — На мой взгляд, они ставят на то, как далеко он приземлится от Константиновской колонны.

Несчастный мечтатель взобрался на колонну Константина Багрянородного и закинул крылья за спину. Сунув руки в петли, он несколько раз взмахнул крыльями для проверки. Затем окинул взглядом раскинувшийся под ним мир и застыл в неподвижности.

Мне хотелось крикнуть ему, чтобы он не дурил и спустился по лестнице, но рев толпы вдохновлял его на полет. Нам оставалось лишь быть свидетелями того, победит ли страх позора в его душе страх смерти.

Победил. Он раскинул крылья и прыгнул. На какое-то мгновение действительно возникла иллюзия полета. Толпа затаила дыхание, ипподром безмолвствовал. Тишину прервал одинокий истошный крик, прерванный вскоре жутким шлепком приземления.

— Похоже, он пролетел всего шагов тридцать, — заметил один из стоявших поблизости гвардейцев. — Вряд ли ему удалось побить рекорд.

— Ты проспорил мне ужин, — с ухмылкой заметил его напарник.

Когда рабы пошли убирать останки бедолаги-изобретателя, с беговой дорожки, отовсюду доносились взрывы смеха, особенно со стороны Кафизмы. Клавдий взглянул на меня.

— Они смеялись над нами и смеются над ним. Теперь я уже не так горжусь нашими достижениями.

— Но могло быть и хуже, — заметил я.

— Куда уж хуже?

— Мы можем последовать за ним.

Остаток дня прошел менее напряженно. Отработав последние два номера, мы собрали реквизит и на прощание обменялись рукопожатиями с гимнастами и акробатами. В общем и целом мы сегодня неплохо подзаработали и пребывали в жизнерадостном настроении, несмотря на один смертельный исход. Кончина бедного летуна не особенно омрачила наше настроение, поскольку мы, в сущности, даже не знали этого человека. Подобные события считаются обычными на ипподромах.

Самуил поджидал нас, чтобы получить свою долю, но не стал донимать скрупулезными подсчетами выручки.

— Заходите в любое время, — предложил он. — Все мы от этого только выиграем.

— Спасибо, — сказал я.

Когда мы покинули конюшенный двор, к нам подошел незнакомец. На мой взгляд, ему было лет сорок, и он не выделялся ни ростом, ни телосложением. Ему удалось не обзавестись лысиной и сохранить в глазах веселый огонек. Под синей мантией он носил голубой камзол с какой-то эмблемой.

— Примите поздравления по поводу вашего представления, славные шуты, — сказал он. — Я хотел бы угостить вас вином, если вы располагаете временем.

— Даже если бы близился конец света, я все равно нашел бы время на выпивку, — ответил я. — Показывайте дорогу, благородный господин.

Мы проследовали за ним по лабиринту улочек к маленькой таверне венецианского квартала. Там он заказал кувшин вина и целое блюдо моллюсков, и мы с жадностью набросились на угощение.

— Удостоимся ли мы чести узнать, кто угощает нас обедом? — спросил я.

— Простите, — извинился он, как-то сразу надувшись от важности. — Меня зовут Никита Хониат. В данное время я являюсь сенатором и логофетом секретов.

Клавдий бросил на меня взгляд и спросил:

— Нас это впечатлило?

— Не уверен, — ответил я и повернулся к нашему новому знакомому. — Вы — сенатор и глава одной из государственных служб. А это означает, что вы бессильны сразу по двум направлениям.

Откинувшись на спинку стула, он так расхохотался, что едва не задохнулся от смеха.

— Клянусь Богом, ты прав! — воскликнул он. — Я просто чиновник. Ни больше, ни меньше. Каждый божий день Сенат собирается на заседания в Большом дворце, но все действительно важные дела решаются во Влахернском дворце. — Он подался вперед и вдруг добавил тихо и серьезно: — Именно там вы оба будете выступать завтра.

— Ага, — не удивившись, сказал я. — Чего же вы хотите от нас?

— Вам дано право свободно шутить перед императором, — заметил он. — Я не слышал пока ваших традиционных шуточек, но предполагаю, что они затрагивают не только материальные стороны бытия. И за время нашего краткого разговора уже убедился, что ваше остроумие самого высокого качества.

— Благодарю.

— В связи с этим я задумался, какова цена остроумия в наши дни.

— Это зависит от его объекта.

— Допустим, оно будет направлено на ближний круг императора.

— Вы хотите заплатить нам, чтобы мы высмеяли кого-то? Кого же?

Он отрицательно покачал головой.

— Для начала надо выяснить, захотите ли вы сделать это. В ином случае я подвергнусь опасности, открыв имя своего врага. Слухи здесь разлетаются слишком быстро.

— Тогда я вынужден отказаться, — сказал я. — Если особа столь высокого положения, как вы, опасается той особы, то уж я-то определенно не собираюсь рисковать ради вас. Особенно после столь короткого знакомства. Мы прибыли в ваш город всего несколько дней назад. Не изучив все интриги этого дворца, всех тайных и явных героев, задействованных в дворцовой жизни, мы не можем позволить себе высмеивать никаких фаворитов.

— Я полностью тебя понимаю, — улыбаясь, сказал он. — Что ж, это была ценная дискуссия. Кстати, мне очень понравилось ваше выступление.

— Спасибо.

— Мне ведь не показалось, что выбранный вами материал имел сатирическую подоплеку?

— Под материалом вы подразумеваете избранную нами тему? Или сами кирпичи?

— И то и другое. На мой взгляд, ваш номер наводил на определенные ассоциации. Мы живем в городе, жизнь которого зависит от состояния защищающих его стен. Вам удалось показать и благоразумие строительства стен, и расточительность нынешней жизни, вылившейся в своеобразное сражение. Поверьте мне, эта тема немало беспокоит тех из нас, кто думает о будущем империи.

— Может, вам стоит обсудить эти вопросы в сенате?

Он поморщился.

— Только этим мы там и занимаемся. Одни разговоры. По-моему, сенат представляет какую-ту силу только после свержения очередного правительства. У нас нет никаких полномочий, пока у него не отнимут власть. После этого мы еще можем на что-то надеяться — если войска и народ захотят пойти с нами. Где вы побывали до прибытия сюда?

— В разных краях.

— Не забредали в Венецию?

— Нет.

— Гм. Жаль. Хотелось бы знать, что они там замышляют. Крестоносцы гениально умеют создавать сложности. Они всегда рассчитывают на то, что вы поверите в их святые побуждения и примете их с распростертыми объятиями, обеспечивая всем необходимым и позволяя свободный проход по вашим землям, и прежде чем вы поймете, что происходит, германская армия уже расположится лагерем на вашем дворе. Возможно, вы, шуты, захотите напомнить нашему императору, что неплохо бы ему иногда отвлекаться от праздных пиршеств и думать о надежности городских стен.

— Не желаете ли заплатить нам за такое напоминание?

— Мне казалось, что вы были готовы сделать его бесплатно.

— Возможно. Я подумаю об этом. — Я встал и протянул руку. — Спасибо за угощение.

— Это вы, друзья, доставили мне удовольствие. Заглядывайте в любое время, поделимся сплетнями.

Вместе толкая вперед тележку, мы возвращались в гостиницу, спокойно обсуждая наши дела.

— Похоже, мы вдруг стали ценным товаром, — заметил Клавдий. — Другие тоже попытаются купить наши услуги?

— Вполне вероятно. Подвохов можно ждать от любых приближенных императора. Но нам лучше держаться от них подальше и идти нашим собственным путем. Мне хотелось бы знать, поступали ли подобные предложения нашим погибшим собратьям.

— Возможно, кто-то из них и пошел на такую сделку?

— Сомневаюсь, но категорически отрицать это я бы не стал. Все мы люди, и каждый из нас имеет свои слабости. Особенно соблазнительно было бы, если бы шута попросили высмеять того, на кого он и так собирался обрушиться. Зачем же упускать прекрасную возможность разжиться шальными деньгами?

— Я так рада, что ты не ошалел от его предложения. Во всяком случае, деньги тебя не соблазнили.

— И я рад, что ты рада. Интересно, кого же так не любит наш приятель Никита?

— Может, кто-нибудь захочет подкупить нас, чтобы высмеять его. Тогда и узнаем.

Мы добрались до «Петуха» и вкатили нашу тележку на задний двор.

— На следующем этапе надо выяснить, кто тот лысый человек, которого сегодня обкурили дымом, — сказал я. — Было бы отлично, если бы нам удалось подслушать его разговоры из убежища Цинцифицеса. Кстати, если он узнает его голос, то у нас появится надежное доказательство.

— Давай заглянем к нему завтра перед походом во дворец, — предложила Виола. — Ты собираешься повторить там номер с кирпичами?

— Нет, — сказал я. — Нам пора использовать другой материал.

— Хорошо, — потягиваясь, промурлыкала она. — Надоело таскаться с этой дурацкой тележкой. У меня такое ощущение, словно я обошла сегодня все городские холмы.

— А как вам, миледи, понравилось выступать перед несметными толпами народа?

Она улыбнулась.

— После окончания номера перед императорской ложей мне казалось, что я готова взлететь, причем без всяких хитроумных крылатых изобретений. Если бы тот щедрый логофет не перехватил нас на выходе, то я затащила бы тебя в ближайшую гостиницу, сняла там комнату с настоящей дверью, завлекла бы тебя в нее, закрылась на засов и соблазнила тебя.

— Мой дорогой Клавдий, — воскликнул я, — ради этого я с легкостью отказался бы от даровой выпивки! Ты уж хоть намекни мне на это в следующий раз.

Помахав знакомым постояльцам, мы поднялись на второй этаж. Памятуя, что Талия обещала вновь навестить нас, я на сей раз подготовился к неожиданностям. Поэтому не слишком удивился, когда, войдя в комнату, увидел облаченную в рясу фигуру.

— Добрый вечер, — сказал я, чувствуя, как напрягся рядом со мной Клавдий. — Мы ожидали тебя несколько позже.

— А я и не знал, что вы ждете меня, — раздался из-под капюшона голос отца Эсайаса. — Однако большинство людей рано или поздно предпочитают встретиться со мной, хотя некоторые плачевно опаздывают.

ГЛАВА 11

Тут старых нет. Здесь молодость живет…

Уильям Батлер Йейтс. Плавание в Византию. (Перевод А. Эппеля)

Мне следовало догадаться об этом по рукам, опять-таки единственной части тела, не скрытой церковным облачением. Руки Талии были сильными, однако еще молодыми и гладкими. А у нынешнего гостя руки были старческие и узловатые, хотя выглядели достаточно сильными, чтобы сломать кому-то шею в случае необходимости.

— Я догадывался, что рано или поздно ты почтишь меня очередным визитом, святой отец, — сказал я, постаравшись незаметно изменить тон.

— Да ты, как я погляжу, настоящий стратег, — заметил Эсайас. — Тогда меня еще более удивляет грубость твоей тактики по отношению к моему подопечному.

— Порой только грубость приводит к нужным результатам, — уклончиво произнес я, не соображая пока, о ком он говорит.

— Он совершенно безобидный человечек, — продолжал Эсайас. — По крайней мере, теперь, когда торгует вразнос никчемными талисманами, потихоньку охмуряя легковерных простаков. В былые времена он считался приличным вором-карманником, но выпивка да болезни погубили его способности. Сейчас он приносит нам регулярный, хоть и скромный доход, и мы заботимся о нем, как и обо всей нашей пастве.

— Замечательно, что ваша церковь помогает бедным, — сказал я.

— Мы присматриваем за ними лучше, чем законная церковь. Лучше, чем любая из законных церквей. Пожалуй, таково наше предназначение. Возможно, всем нам уготован адский огонь, но в мирской жизни мы обеспечиваем друг друга более надежно, чем те, кто смотрят на нас с небес.

Он выглянул в окно, слегка кивнул и вновь обернулся к нам. Клавдий, мгновенно схватившись за рукоятку меча, встал спиной ко мне перед дверным проемом, приготовившись к возможным осложнениям.

— Запугивать слабых — занятие не хитрое, — заметил Эсайас. — Видишь ли, я и сам именно так получаю львиную долю наших доходов. Но ты отнял у него всего одну вещицу, и этот весьма странный факт вызвал скорее мое любопытство, нежели гнев. Могу я взглянуть на нее?

Я достал из мешочка кольцо, добытое у торговца реликвиями. Эсайас взял его и поднес к свету.

— Кольцо Деметрия, — сказал он наконец. — Так значит, правда, что он умер?

— Согласно утверждению твоего подопечного, — ответил я.

— Торговцу реликвиями не подобает грабить могилы, — печально произнес он. — Это лишь разозлит настоящих грабителей могил, и тогда мне придется улаживать конфликт между ними. А если расхитители могил обидятся, то торговцам священных реликвий негде будет доставать свой товар.

— Да, похоже, он попытался расширить сферу своей деятельности, — заметил я.

— Кто-то может сказать, что ты сделал то же самое, ограбив его, — ответил он. — Однако ходят слухи, что ты ищешь и другого шута, за компанию с которым много лет назад совершил кражу, а теперь вернулся потребовать у него свою долю.

Я молча пожал плечами.

— Честно говоря, я не верю этому, — сказал он. — По роду деятельности я сам в какой-то степени являюсь ловцом человеков. Мне доводилось общаться как с Деметрием, так и с Тиберием. На мой взгляд, у тебя с ними много общего. Все вы лишены того духовного зловония, что исходит от истинной порочности. О, не надо протестовать, шут. У меня нюх на такого рода вещи. И поскольку ты к тому же вырядился в такой же, как у них, шутовской костюм, то я подозреваю, что ты также довольно проницателен и остроумен.

Я восхищенно покачал головой. Встречаются порой такие люди, которые живут на свете так долго, что время постепенно стирает с них все показное притворство. Возможно, он был главой всего здешнего преступного мира, однако я еще не встречал в этом византийском городе столь откровенного человека.

— Так на чем мы остановимся, учитывая нашу с вами проницательность? — спросил я.

— Как Тиберий, так и Деметрий не раз прибегали к моей помощи, используя мои источники информации и влияние в определенных кругах. И тебе я предлагаю не то чтобы дружбу, а скорее союзничество. То есть если ты действительно их собрат, а не просто алчный пройдоха, незаконно присвоивший себе статус шута.

— А на чем будет основан наш союз? Мы будем обмениваться услугами? Или только мне придется служить тебе верой и правдой?

— Любезный шут, ты заставишь меня покраснеть как девицу, если будешь продолжать в том же духе. Нет, я предлагаю взаимовыгодный для нас обоих обмен. Эй ты, Клавдий!

Виола вздрогнула, но не оглянулась.

— Да успокойся ты, — посоветовал он. — Незачем пока так ревностно оберегать жизнь твоего хозяина. Я просто прошу тебя сходить вниз и притащить ведро воды.

— Откуда мне знать, что ты не приказал своим людям схватить меня, как только я спущусь вниз? — спросила она.

— Если бы таковы были мои намерения, то вам даже не дали бы подняться сюда, — ответил Эсайас.

Она вопросительно взглянула на меня:

— Фесте?

— Сходи, ученик, — сказал я. — По-моему, я понял, чего он от меня хочет.

Вытащив меч, она выглянула из комнаты и, следуя по коридору, настороженно поглядывала по сторонам. Я видел, как она спустилась по лестнице и скрылась из виду. Прошла целая вечность. Потом послышались ее шаги и тихий плеск воды. Вид ее головы, появившейся над верхней ступенькой лестницы, принес мне необычайное облегчение.

Поставив ведро между Эсайасом и мной, она заняла свой пост возле дверного проема.

— Много ли моих людей ты там насчитал? — поинтересовался отец Эсайас.

— Четверо в трактире и пятеро на улице, — ответила она.

— Впечатляюще. Ты не заметил лишь троих.

— Не морочь мне голову, — сказала Виола. — Четверо в таверне, пятеро на улице. Но это не важно. Девятерых более чем достаточно.

Эсайас шагнул вперед.

— Итак, шут, не пора ли покончить с болтовней?

— Ладно, — согласился я. — Ты первый.

Он отбросил назад капюшон, и тот свободно упал ему на спину. Впалые щеки подчеркивали старость его лица. Давний шрам пересекал левую щеку и, проходя через пустую глазницу, заканчивался на макушке. Уцелевший темно-карий глаз слегка слезился. Эсайас невольно сморгнул.

— Запоминай быстрей, шут, — сказал он, показывая в усмешке желтоватые зубы. — Я не люблю долго смотреть на свет.

— Я запомнил тебя, — кивнул я, и он вновь накинул капюшон.

— Теперь твоя очередь, — сказал он.

Опустившись на колени около ведра, я смыл с лица весь грим, тщательно удалив мел и муку из всех моих морщин. Потом поднялся с пола.

— Ты старше, чем я думал, — заметил он.

— А тебя я примерно таким и представлял, — сказал я.

— В нашем деле редкий человек доживает до моих лет, но еще реже дожившим удается сохранить привлекательность. Теперь ты один из немногих, кому известно мое истинное лицо, и всегда сможешь узнать меня. Как и я тебя. Итак, ты прибыл для выяснения того, что произошло с пропавшими шутами.

— Верно. Что тебе известно о них?

— Ничего. Они исчезли. Меня слегка волновал лишь Тиберий, задолжавший одному из моих парней кой-какие деньжата, но мы привыкли здесь к внезапным исчезновениям. Подобные дела не вызывают у нас особого любопытства. Или у них более серьезная подоплека?

— Возможно. Как ты относишься к нынешнему владельцу трона?

— Даже при условии нашего союзничества это опасный вопрос, — помолчав, сказал он.

— Согласен, снимем его. Но очевидно, что мои собратья вышли на заговорщиков, задумавших покушение на его жизнь. И, по-видимому, инициаторы заговора решили избавиться от них.

— Мне об этом ничего не известно, — сказал он. — А значит, либо такого заговора не существует, либо он успел провалиться, либо заговорщики отлично умеют держать язык за зубами. Однако твои собратья исчезли прошлой осенью. Когда же предполагалось осуществить покушение?

— Понятия не имею. Пока мои сведения не настолько обширны. Но заговорщики настроены весьма решительно, учитывая, что ради сохранения своих замыслов в тайне пошли на убийство шестерых человек.

Рука отца Эсайаса исчезла в складках рясы. Я слегка напрягся, но он лишь вяло почесал живот.

— Что ж, это меня действительно заинтересовало, — наконец сказал он. — С определенной точки зрения нас пока вполне устраивает правление Алексея. Возможность воровства обусловливается образом жизни нынешнего императора, создавшего для нас стабильную обстановку попустительства и неразберихи. Я давно живу в столице и помню еще, как царствовал Мануил Комнин. В те времена город хорошо охранялся, отряды стражников шныряли повсюду. Тогда трудновато было добывать средства к существованию, а тюрьмы были для нас просто ночным кошмаром. Но когда после смерти Мануила трон захватил Андроник, стало, как ни странно, еще хуже. Он был настолько жаден и непредсказуем, что для нас уже не оставалось даже уличных отбросов. Поэтому можно представить, как мы возрадовались, когда к власти пришли Ангелы. Настало время той самой стабильности, позволяющей народу толстеть в довольстве, и того самого попустительства и неразберихи, которые обеспечивали нас относительной свободой действий. Идеальное равновесие, воровской рай. И нам, безусловно, хотелось бы, чтобы он просуществовал как можно дольше.

— Тогда я предлагаю вот что. Назавтра нас с Клавдием пригласили выступить во Влахернском дворце. Мы поделимся с тобой добытыми там сведениями. И ты с нами также. Возможно, однажды мне придется попросить тебя о более значительной услуге. Но к тому времени, будем надеяться, я смогу уже принести вашей братии какую-то пользу своим влиянием при дворе.

— Честная сделка, шут. И в свете твоих отношений с покойным владельцем этого кольца я не стану наказывать тебя за грубое поведение с моим подопечным.

Он бросил мне кольцо и направился к двери. Но вдруг обернулся и погрозил нам костлявым пальцем.

— Наше союзничество будет соблюдаться, если только вы не нарушите наш договор, — сказал он. — Но с нарушителями у нас разговор суровый.

— Понятно, — сказал я. — Благодарю тебя за наставления, святой отец.

Он удалился. А мы, выйдя на лестницу, увидели, как он покинул трактир в сопровождении его привычных телохранителей.

— Неужели мы только что заключили договор с самим дьяволом? — спросила Виола.

— Вполне вероятно. Но это умный дьявол, отстаивающий свои интересы. Я думаю, что такое сотрудничество нам совсем не помешает.

Она взглянула на меня.

— Я заметила, что ты не упомянул ни Талию, ни Цинцифицеса. Ты даже намекнул, что Талия тоже мертва.

— Для ее же защиты.

— Мне казалось, ты подозревал ее вчем-то.Зачем тогда ей защита?

— На тот случай, если я ошибся.

На следующее утро мы встали пораньше и отправились на поиски нашего проповедника. Его не оказалось ни на избранной им для проповедей площади, ни в ближайшей таверне.

— Наверное, он в своем убежище, — предположил я. — Давай-ка спустимся к нему ненадолго.

Мы заглянули в тот тупик, откуда начинался подземный ход. Никакой слежки за нами не было. Я зажег свечу, вручил ее Клавдию и поднял две плиты. Он осторожно спустился под землю. И я, последовав за ним, установил плиты на место.

— Ты уже наметил место, где он сможет услышать голос того лысого? — спросила Виола.

— Пока что я еще обдумываю эту идею, — сказал я. — Может, у самого Цинцифицеса появятся какие-то мысли.

Крысы вовсю сновали вокруг нас. Сегодня они явно вели себя с нами более нагло. Некоторые даже обнюхивали наши ноги, но несколько точных пинков отбросили этих писклявых тварей во мрак.

— Нам тоже нужны телохранители, — заметил я, когда мы вышли в большой дренажный канал. — В отсутствие нашего проводника аборигены стали гораздо более агрессивными.

— Фесте, — тихо прошептала Виола, показывая на ступеньки, ведущие в келью Цинцифицеса.

Ступенек как таковых не было видно, все они скрывались под непрерывным потоком крыс, несущихся вверх по головам и спинам друг дружки.

— Жди здесь, — велел я.

— У нас только одна свеча, — возразила она. — Мне почему-то не хочется ждать твоего возвращения в полной темноте.

Она вытащила меч, лязгнув клинком по ножнам, и этот звук эхом разнесся по туннелю. Я вытащил нож из сапога и начал расчищать путь наверх.

Крысы тут же понеслись вниз мимо нас. Подходя к дверному проему, я уже догадывался, что мне предстоит увидеть, но, как бы мне ни хотелось повернуть назад, выбора у меня не было.

Обычно эти твари пищат от возбуждения или ярости. Писк нескольких крыс никого особо не испугает, но стократно усиленный благодаря их огромному скоплению в подземной комнатке, он наводил настоящий ужас. Эти маленькие грызуны сражались над телом, ведя свою отвратительную маленькую войну.

— Как жаль, что старикам не дают умереть от старости, — сказал я, содрогнувшись от горя и ярости. — Прожив такую долгую жизнь, человек заслуживает того, чтобы умереть в собственной постели, а не быть зарезанным, как свинья.

— Может быть, он просто умер, — вцепившись в мою руку, пробормотала Виола.

Я взял факел со стены и зажег его от свечи. Цинцифицес лежал ничком на полу, и рука его тянулась к книжным полкам. Я посмотрел туда и заметил на нижней полке нож. Вокруг валялись клочья его разорванной рясы, посох был разломан напополам.

— Давай-ка выбираться отсюда, — сказал я.

— Мы не можем просто оставить его здесь, — возразила Виола.

— Противник превосходит нас в численности, — ответил я с излишней резкостью. — Это место упокоения ничуть не хуже любого другого. Нет смысла сейчас вытаскивать его из-под земли, чтобы закопать в другом месте. Мы вернемся сюда, когда все закончится.

— Не следует ли хотя бы сказать что-то? — спросила она.

— Попробуй.

Немного подумав, она вновь взглянула на нашего погибшего собрата.

— «И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратится к Богу, Который дал его», — тихо произнесла она, не стараясь перекричать крысиный писк. — «Суета сует, сказал Екклесиаст, все — суета!»[22]

— Пошли, — сказал я.

Мы осторожно вылезли обратно, и в каждой тени нам вдруг стал мерещиться убийца — а нас окружало слишком много теней. Мы оба теперь разжились факелами, но отбрасываемый ими свет слабо освещал темноту.

— Тут не обошлось без меча, — бросил я. — Вероятно, даже нескольких.

— Гвардейцы?

— Ты видела того лысого чиновника. У него была личная охрана. Заметив дым, он послал их проверить его источник. А может, кто-то проследил за нами и, несмотря на все наши предосторожности, увидел нас тогда с Цинцифицесом.

— Ну-у, — с сомнением протянула она.

— О чем ты задумалась?

— Почему он вдруг стал смертельно опасным? Почему именно сейчас? — спросила она.

— Потому что в игру вступили мы с тобой. Похоже, наши заговорщики вновь зашевелились.

— Но тогда почему никто не следит за нами?

— Может, потому что нас двое. А может, Цинцифицес знал еще что-то, но не рассказал нам. Или же они давно собирались убить его в подходящий момент.

Мы продолжали осторожно идти по туннелю.

— И все-таки странная своевременность, — заметила она. — Есть и еще одна возможность. Ты рассказывал о нем Талии?

Я резко остановился, мысленно чертыхнувшись раз десять.

— Твое молчание я воспринимаю как положительный ответ, — сказала она. — Пожалуй, мне стоит проследить за ней после ее очередного визита.

— Нет. Если твои подозрения справедливы, то она опасна и…

— Рано или поздно тебе придется доверить мне самостоятельное дело, — перебила меня Виола. — Кроме того, мне это будет проще сделать.

— Слежка за членом гильдии не простая задача. Не уверен даже, смогу ли я сам проследить за ней, оставшись незамеченным.

— А я смогу, — упорствовала она.

— Нет, и давай пока покончим с этим, ученик. Отработаем для начала во дворце, а уж потом подумаем, что делать дальше.

Недовольно качая головой, она пошла вперед.

Ко мне вернулось ощущение страха. Я испытывал его перед прибытием в этот город, но неделя успешных представлений слегка приглушила чувство опасности. И вот сейчас я убедился, что наш враг не дремлет, а бдительно следит за нами.

И у меня появилось еще одно определенное желание. Отрекся Цинцифицес от гильдии или нет, но мне захотелось, чтобы его убийца тоже умер, и желательно от моей руки. Что произойдет дальше в Византии, волновало меня гораздо меньше.

Мы незаметно выглянули из подземного хода, но не обнаружили наверху никакой засады. Оставив факелы внизу, мы выбрались наверх и вернули плиты на место. Идя по городу, мы старались не выглядеть как два дурака, трясущиеся от страха за свои жизни.

— Кстати, спасибо, что ты простилась с ним хорошими словами, — заметил я. — Книга Екклесиаста близка как проповедникам, так и шутам. В конце там говорится: «Ибо всякое дело Бог приведет на суд, и все тайное, хорошо ли оно, или худо»[23].

Путь наш теперь лежал на север, к «уху» константинопольской «лошадиной головы», и вскоре впереди замаячили стены, отделявшие Влахернский дворец от остального города. Дворцовый комплекс расположился на шестом холме, с которого открывался отличный вид как на долины за внешними городскими стенами, так и на узкую полосу побережья Золотого Рога. За воротами высились два больших дворца: первый построил лет сто назад основатель династии Комнинов, император Алексей, а второй появился позже, при Мануиле, который, вероятно, счел старый дворец слишком тесным и мрачным. Там же располагались несколько храмов, личный императорский ипподром, бани и традиционные сторожевые башни, включая Анемасскую башню, где жил наш новый знакомый Станислав. Исаак, завладев троном, также по-новому взглянул на это место и удовлетворил свой созидательный пыл, приказав насыпать несколько искусственных островков в бухте Золотой Рог. Ни один из них не радовал глаз, однако башня, построенная им как памятник собственному величию, выглядела внушительно, хотя ее внушительность скорее ассоциировалась с его глупостью. Вода в дворцовые постройки подавалась по акведуку от реки Гидрал, одному из немногочисленных положительных вкладов Андроника в этот мир.

Мы направились вокруг дворца к заднему входу для слуг. К счастью, нас уже ждали, хотя еще около часа мы бродили по разным комнатам в сопровождении рабов и слуг, высокомерие которых возрастало вместе с размером помещений.

Последний встретившийся нам слуга, худосочный парень по имени Евтимий, окинул нас суровым взглядом.

— Неужели это вас тут ждут сегодня? — фыркнул он. — У вас на редкость непрезентабельный вид.

— Нам не сравниться с твоим великолепием, — смиренно кланяясь, сказал я.

— Конечно не сравниться, — согласился он. — Я дворецкий императора. Мне было отдано распоряжение позволить вам выступать здесь — против моей воли, заметьте, — но это так некстати.

— А что же кстати? — спросил я.

— Прежде чем вы войдете в императорские покои, вам необходимо оставить здесь все оружие, — продолжил он, оставив без внимания мой вопрос.

— Высокоуважаемый господин, — сказал я. — У нас нет оружия, мы захватили с собой лишь шутовской реквизит. Все это орудия нашего ремесла. Представление без острых предметов было бы пустой тратой времени. Жонглирование ножами и мечами является увлекательным зрелищем.

— Все верно, Евтимий, — раздался голос из-за его спины.

Дворецкий вздрогнул.

В приемную с широкой улыбкой вошел капитан Станислав.

— Вы настоящие молодцы, друзья, — сказал он. — Я видел вас вчера на ипподроме. Впечатляющее представление!

— Благодарю тебя, любезный капитан, — с поклоном сказал я.

Он повернулся к Евтимию.

— Они будут жонглировать в дальнем конце зала, — сказал он. — Эти шуты — разумные и безобидные парни. Я пригляжу за ними. Кроме того, они вовсе не выглядят самоубийцами.

— Ни в малейшей степени, — согласился я. — Если меня прирежут во время представления, я не смогу получить вознаграждение.

Евтимий предупреждающе поднес палец к лицу капитана, но тут же отдернул его.

— Это на твою ответственность, — сказал он.

Капитан буркнул что-то, и Евтимий поспешил улетучиться из приемной. Капитан повернулся и подмигнул нам.

— А теперь несколько советов, — сказал он. — Не затрагивайте политических вопросов. Смейтесь, когда он попытается пошутить. Не обижайте пока никого. Вы довольно скоро поймете, кого можно высмеивать без вреда для себя. И если я увижу, что нечто металлическое приблизится на расстояние пятнадцати шагов к трону, то укорочу вас обоих на голову.

Он улыбнулся. Мы ответили ему тем же. Станислав подошел вместе с нами к двойным дверям и распахнул их.

— Шуты прибыли, ваше величество, — провозгласил он.

И мы вступили, наконец, в самый грандиозный зал и низко склонились перед шикарным троном, сделанным из чистого золота.

Правда, он был пустой. Мы нерешительно огляделись и услышали голос:

— Сюда, сюда надо было кланяться! Император Алексей Третий Ангел возлежал на ложе, покрытом шелковыми подушками, часть которых удобно поддерживала его ноги. Флейтистка, соплеменница Клеопатры, мягко массировала его, что, несомненно, приносило положительный терапевтический эффект. Василеве был в простом белом одеянии. Корона не отягощала его голову, а покоилась на подушке, лежащей возле трона на специальной подставке. Вблизи Алексей выглядел на свои шестьдесят с лишним лет, его мощный торс увенчивала несколько туповатая голова с длинными черными волосами, заплетенными сзади в толстую косу.

Он начал смеяться, увидев наш поклон пустому трону, и продолжал хохотать, когда мы вновь поклонились, повернувшись в его сторону.

— О боже, опять началось, — сказал он сквозь смех. — Вы не представляете, друзья, как благотворно действуете на меня. Смеясь над вашими номерами, я совершенно забываю о больных ногах. Такое лекарство дороже золота, как вы понимаете! Духовное удовольствие лучше любых снадобий, а мои лекари… Господи, как я ненавижу этих лекаришек! Все они — чудовищные невежды, я их всех перепробовал. Лучшими среди них были иудеи. Правда, был еще арабский маг, присланный мне, кажется, султаном, а может, его сыном или соперником, уж и не припомню… В общем, маг тот считался весьма сведущим, но мои советники не позволили воспользоваться его услугами, заявив, что нам неизвестно, на чьей он стороне, и хотя я сам порой не знаю, на чьей стороне мои советники, но все-таки они мои советники, так что же тогда делать императору, а? Я пытался лечиться самостоятельно, ничем иным, как прижиганием, но лекарям это не нравится; они упорно заставляют меня принимать слабительные и очищающие средства и еще Бог знает какие отравы… Но наконец-то явились вы.

— Да, явились, — признал я. — Я счастлив, если мне удалось доставить какое-то облегчение вашему величеству.

— О да, тебе удалось. Безусловно, удалось. Мне так не хватало шутов. Раньше у меня была пара славных карликов, чудесные создания, но они покинули меня… это было так печально. Жаль, что никто из вас не похож на карлика!

— Увы, нет, ваше величество, но, если пожелаете, мы можем устроить для вас представление, сидя на корточках.

Он зашелся от хохота.

— На корточках. Ты слышала, моя милая? Она ведь тоже артистка, знаете ли, чудесно музицирует! Играет на египетской флейте, легкая, как тростинка. Флейта, я имею в виду, а не она сама. Сыграй-ка для них.

Прервав лечебную процедуру, флейтистка взяла с ближайшего столика бамбуковую палочку. Она поднесла сей инструмент к губам и начала извлекать из него самые ужасающие звуки, какие я когда-либо слышал, если речь шла о музыке.

Алексей с обожанием глядел на нее и размахивал рукой, обозначая еле уловимый ритм. Музыкальная экзекуция продолжалась довольно долго, и у меня уже начало сводить скулы от натянутой улыбки, которую я нацепил на лицо в начале этого музицирования. Когда египтянка закончила, мы все бурно выразили одобрение: император — потому что получил удовольствие, а мы — потому что пытка закончилась.

— Ну что, вам понравилось? Разве она не превосходна? — с сияющей улыбкой спросил Алексей.

— Необычайно, — сказал я, мысленно отметив, что самому мне не следует играть здесь на флейте: не стоило выставлять его любимицу в невыгодном свете.

— Видите ли, тайна ее мастерства заключается в необычайной верхней губе, — продолжил он. — Ее уста, безусловно, являются божественным даром, но то, что она способна сделать верхней губой… В общем, она достойна любых привилегий, какие получили за нее египтяне.

Он посмотрел на Клавдия и с любопытством спросил:

— А твой напарник умеет говорить?

— Нет, — ответил Клавдий, вновь вызвав приступ смешливости у императора.

— Ладно, чем еще вы порадуете меня? — спросил тот. — Нынче у меня день развлечений, хотя кто-нибудь наверняка притащится с докладом о скучных государственных делах. Вечные заботы. Как жаль, что императоры вынуждены выслушивать всю эту занудную трескотню. Вот Исаак раньше действительно наслаждался подобным времяпрепровождением, но он полагал, что так уж ему на роду написано. Какой чудак, считал, что он будет лучше меня. А ведь я его старший брат и должен был первым занять императорский трон; но теперь все на своих местах.

— У меня тоже есть старший брат, — заявил я. — Вероятно, мне следовало настоять, чтобы именно он первым стал шутом. Но эта честь выпала мне.

— Неужели роль шута так почетна? — спросил император.

— Это зависит от того, где вы находитесь. В этом городе их так много, что они практически незаметны.

— Город шутов! Да, это точно подмечено, — воскликнул он.

«А ты их царь», — мысленно добавил я.

Мы развлекали его около часа. Потом император объявил, что нуждается в отдыхе. Объявлению сопутствовал выразительный взгляд, обращенный к флейтистке, и она, жеманно улыбнувшись, выскользнула в опочивальню.

— Я вручаю вас заботам моего евнуха, — сказал он. — Капитан, отведите их к Филоксениту и проследите, чтобы о них позаботились. Я желаю ежедневно видеть у себя эту парочку.

— С нашим удовольствием, ваше величество, — с поклоном сказал я. — Приятного вам отдыха.

Он вышел, и двери за ним закрылись. К нам подошел капитан Станислав.

— Отлично выступили, — сказал он. — И разумно отошли подальше, жонглируя острыми предметами.

— Естественно.

— Теперь пошли со мной.

Он провел нас по мраморным коридорам к кабинету с окнами, выходящими на императорскую пристань Золотого Рога. Войдя туда, мы обнаружили нашего нового благодетеля.

Он взглянул на нас из-за дубового стола, продолжая царапать что-то гусиным пером.

— А вот и наши знакомые шуты, — сказал он. — Я Константин Филоксенит, императорский казначей.

Он оказался тем самым лысым человеком, которого вчера обкурил Цинцифицес.

ГЛАВА 12

Ибо если Бог строит храм, то дьявол также возводит часовню… Так дьявол всегда подражает Богу.

Мартин Лютер.

Одно дело — обещать уничтожить врага собственными руками. Но совсем другое — пытаться выполнить это обещание в хорошо охраняемом дворце и в присутствии капитана императорской гвардии. Не за всякую возможность следует хвататься. Конечно, Гораций советовал нам: «Carpe diem», то есть «пользуйся днем», «лови мгновение», но, судя по моему опыту, следование его совету может привести к плачевному результату. Если поймаешь не то мгновение.

В общем, мне оставалось лишь затолкать поглубже мстительные желания и надеяться, что они не отразились мгновенно на моей физиономии. Я склонился в низком поклоне, затылком чувствуя отвратительный холодок опасности, но, как ни странно, выпрямился целым и невредимым.

— Шут Фесте и его ученик Клавдий, — объявил капитан Станислав.

— К вашим услугам, высокочтимый хранитель императорских сокровищ, — сказал я.

— Я видел вас на ипподроме, — сказал Филоксенит.

— Мы также вас заметили, поскольку небесное светило решило сделать вашу лысую голову своим наследником. Мы не осмеливались взглянуть прямо на вас, боясь ослепнуть.

Станислав усмехнулся.

— Острота сойдет для незатейливого ума, — заметил Филоксенит, очевидно не испытывая желания смеяться над собой. — Будем надеяться, что в случае необходимости ты сможешь поднять уровень остроумия.

— Он может взлететь, как камень, выпущенный из катапульты, — ответил я.

— А потом шмякнуться с заоблачных высот на землю, — продолжил он.

— Или разнести в щепки намеченную цель, — возразил я. — Мое остроумие во всеоружии — оно может быть тупым, острым, грубым, тонким, игривым и ядовитым. Все к услугам моего покровителя.

— Выходит, ты наемник, — удовлетворенно сказал он. — Я умею работать с людьми, которым нравится работать за деньги.

Я вновь отвесил поклон. Филоксенит вытащил маленький кошелек.

— Вы понравились императору, — сказал он, протягивая его мне. — Иначе он не послал бы вас ко мне. Ежедневно около полудня вас будут ждать во Влахернском дворце. Он редко просыпается раньше, если того не требуют дела особой важности. Вам также могут предложить выступить перед его гостями или детьми или выполнить любую причуду, какая только взбредет ему в голову.

— Понятно.

Он встал и взглянул на меня.

— Ты великоват для шута, — заметил он.

— Это лишь потому, что вы привыкли видеть карликов, — возразил я. — Зато величина моей глупости значительно больше. Я и не предполагал, что рост имеет столь важное значение.

— Имеет, имеет! Если бы ты был в два раза меньше, то смог бы удвоить свое вознаграждение, — усмехнулся Филоксенит. — Императору нравятся карлики. Они позволяют ему чувствовать свое превосходство. Капитан, выйдите-ка отсюда. Мне нужно поговорить с этими шутами наедине.

Станислав удивленно глянул на него, но выполнил приказание.

Филоксенит подошел к столику, на котором стоял кувшин с вином, и, наполнив три кубка, предложил нам выпить. Сам он устроился на краю письменного стола.

— За императора, — небрежно произнес он и осушил кубок.

— За императора, — хором повторили мы.

Вино оказалось приятным на вкус.

— Вы будете отчитываться у меня до и после ваших выступлений у императора, — сказал он. — При наличии благосклонности Алексея ваше вознаграждение будет обеспечено. Докладывайте мне обо всех разговорах, и я подслащу это вознаграждение.

— Почему вы решили, что мы любим сладкое? — спросил я.

Он вроде бы удивился.

— Я подумал, что вы полагаетесь на покровителей.

— У нас уже есть один, — ответил я. — Император. С двумя покровителями можно запутаться. Неужели карлики постоянно докладывали вам обо всем?

— Нет, — сказал он. — Но они давно упрочили здесь свое положение. А сейчас их уже нет. И теперь мое влияние является решающим. Не забывайте.

— Тогда, если вы простите мою смелость, позвольте задать вам вопрос.

— Какой же?

— Вы всегда сидите в том месте на ипподроме?

Мой вопрос его озадачил.

— Да, уже много лет. А почему тебя это заинтересовало?

— Я просто не понимаю, почему такой влиятельный человек сидит так далеко от императора.

Его лицо потемнело от гнева, и на мгновение мне показалось, будто он хочет ударить меня. Но он усмирил свои чувства.

— Хороший вопрос, шут. Я изменил свое мнение о твоем остроумии. Течения, омывающие наш город, весьма разнообразны. Порой они так сталкиваются в противоборстве, что даже лучшие лоцманы могут сесть на мель. Сомневаюсь, что я нахожусь нынче в немилости у императора. Но мое место на ипподроме тут совершенно ни при чем. Просто у меня часто возникают вопросы, связанные с финансовыми делами, которые могли бы помешать императору развлекаться во время игр. А я в поте лица тружусь ради его блага. Понятно, шут?

Я вновь поклонился.

— Трудно найти более преданного слугу, господин. И поэтому мне любопытно узнать, почему вы хотите, чтобы я шпионил за ним.

— Меня не столько интересует, что говорит он, сколько то, что говорят ему. Многие дают ему дурные советы. И еще хуже то, что он следует им. Помимо самого императора, я забочусь и о благополучии империи. Откуда ты прибыл сюда?

— Последнее время мы выступали в северных краях. Но в некоторые города мы вовсе не заходили.

— Ты бывал здесь прежде?

— Да, много лет назад мне довелось проезжать через ваш город.

— Но ты наверняка путешествовал тогда под другим именем, — сказал Филоксенит. — Имя Фесте я бы запомнил.

— Вы правы, мой господин.

— Гм. Что ж, вы прибыли в подходящее время. С возрастом Алексей все больше нуждается в развлечениях, и шутовская вакансия слишком долго оставалась свободной. Я желаю вам всего хорошего.

Он открыл дверь и подозвал капитана.

— Проводи их к выходу, — сказал он. — И обеспечь документами для свободного прохода по вечерам. Я полагаю, что представления порой будут затягиваться допоздна.

Мы с Клавдием поклонились и последовали за капитаном.

— О чем он с вами говорил? — спросил Станислав.

— Я полагал, что ему хотелось отстранить тебя от участия в разговоре, — ответил я.

— Отлично. Но все равно расскажи мне.

Я помедлил.

— И почему только все здесь хотят знать, что говорят другие? — пожаловался я. — Разве у вас уже не уважают секреты частных лиц?

— Ты хранишь преданность императору или хранителю его сокровищ? — спросил Станислав.

— А разве есть разница?

— Поживем — увидим. Так о чем он говорил с тобой?

— Он хочет, чтобы я шпионил за тобой, капитан.

Он рассмеялся.

— Ладно, шут. Выполняй задание.

— Ты не доверяешь ему?

— Я никому не доверяю, — сказал он.

— Но мне казалось, ты говорил, что гвардейцы преданы тому, кто им платит. Разве не Филоксенит выдает вам жалованье?

— Нет, — сказал Станислав, приводя нас к боковому выходу. — Гвардейцы отчитываются перед главным хранителей дверей, можешь себе представить такой чин? Он не любит раскошеливаться. Очень не любит на самом деле, но так и надо. А мы преданы императору, вне зависимости от того, кто именно выдает нам деньги.

— Мне никогда не понять этой бюрократии, — сказал я. — Ты заглянешь вечерком в «Петуха»?

— Весьма вероятно, — сказал он и, взяв со стола какой-то документ, нацарапал на нем несколько слов и поставил печать императорской гвардии. — Держи, с этим пропуском вы можете свободно ходить и после захода солнца, не боясь столкнуться с патрулями городской стражи.

— Спасибо, капитан.

Когда мы покинули дворец, солнце уже клонилось к закату. Благополучно покончив на сегодня со всеми делами, мы перешли через Ликос и направились прямо к «Петуху». Народ спешил разойтись по домам до закрытия ворот и начала обхода улиц.

— Каких гостей в рясах ты еще ждешь сегодня? — спросил Клавдий по дороге.

— Талия вроде бы хотела навестить нас вчера вечером, — сказал я. — Интересно, что ее задержало?

— Интересно, кто ее задержал, — уточнил Клавдий.

— А что ты думаешь о Филоксените? — спросил я, меняя тему.

Покусывая нижнюю губу, Виола размышляла над вопросом.

— На мой взгляд, он не особо опасен, — сказала она. — Он, конечно, ведет свою игру, но, кажется, его больше интересовало, нельзя ли использовать нас в своих целях, чем выяснение того, что нам известно.

— Однако возможно, что таким образом он пытался отвлечь наше внимание. Теперь нам известно, что подслушанный Цинцифицесом разговор происходил в его ложе. И он определенно распоряжается здесь всеми средствами и солдатами.

— Императорская гвардия тоже в его подчинении?

— Вероятно, нет, поскольку не он оплачивает их услуги. А вот варягам платят непосредственно из императорской казны, так что в его распоряжении имеется прекрасный выбор убийц. Учитывая отсутствие доверия между ним и Станиславом, я полагаю, что к гвардейцам он обратился бы в последнюю очередь.

К «Петуху» мы подошли уже в темноте. По дороге нам пришлось разок показать патрульным наш пропуск, что слегка задержало наше возвращение. Но оказалось, что их сержант видел нас на ипподроме, поэтому все обошлось без особых неприятностей.

Наш знакомый мясник, Петр Камантарес, как раз выходил с заднего двора, старательно вытираясь полотенцем.

— Привет, шуты, — сказал он. — На ужин сегодня тушеные овощи с мясом, и, кажется, там еще осталось немного мяса.

— Очередной подарок твоего ремесла? — спросил я.

— Нет. Нынче Михаилу повезло на охоте, он даже не смог распродать все трофеи, поэтому мы полакомились олениной.

— Нам повезло, что мы живем с мужчинами столь кровожадных профессий, — заметил Клавдий. — Это способствует разнообразию нашего стола.

— Да уж, способствует, — усмехнулся Петр. — Только вот все дамы шарахаются от меня, завидев заляпанную кровью одежду. Досадное невезение, должен вам сказать.

Мы вошли в привычно шумный зал «Петуха». Все завсегдатаи, за исключением Азана, были на месте. Русичи с несчастным видом пересчитывали жалкие остатки денежных запасов. Как выяснилось, один из них решил заработать на обратный путь игрой в кости, но выбрал одно из заведений отца Эсайаса. Удача явно оказалась не на его стороне.

Симон принес нам вина. Отведав вкусной оленины, мы подняли тост за Михаила, подстрелившего оленя, и за Симона, приготовившего это кушанье. Несмотря на присутствие за столом здоровяка Стефана, нам с Клавдием досталось много мяса. Остальные закончили трапезу и пожелали нам доброго вечера. Когда мы попросили добавки, Симон уже начал мыть столы.

— Похоже, шутовское ремесло держит вас в черном теле, — заметил он.

— Мы сегодня развлекали императора, — гордо сказал я. — Выступали перед ним довольно долго, но он не позаботился о том, чтобы нас накормили.

— У императора! — воскликнул он. — Однако вы преуспели! Теперь, небось, захотите съехать из моей гостиницы?

— Пока нет, любезный Симон, — сказал я. — Шутовская жизнь слишком переменчива, лучше мы повременим прыгать с места на место. Тем более что мы заплатили тебе вперед за две недели. А кстати, никто нас не спрашивал сегодня?

— Нет, — припоминая, сказал он. — А кого именно вы ждали?

— Да в общем, никого, — ответил я. — Надеялся лишь, что появится новый заказчик на нашу работу. Превосходный ужин, хозяин. Доброй ночи.

— Что-то солдат нынче не видно, — заметил Клавдий, когда мы поднялись наверх.

— Варяги заступили на охрану Диплокиона, как ты помнишь. А Станислав сомневался, сумеет ли прийти.

— Все равно это местечко трудно назвать тихим, — зевнув, сказала Виола, когда мы подошли к нашей комнате. — Интересно, где пропадает Азан нынче вечером. Может, что-то случилось?

Я показал на пол.

— Он здесь.

Он лежал на спине, с открытыми глазами и удивленным выражением на лице. Присев рядом, я перевернул его на живот и обнаружил на спине одну колотую рану. Кровь на его плаще была липкой на ощупь.

— Кто-то, должно быть, осудил его за воровство, — предположила Виола.

— А ты не замечал, что вы с ним примерно одного роста? И волосы похожи по цвету. И даже плащи.

Она пригляделась к нему.

— Ты думаешь, что в комнате нас поджидал убийца? А бедняга Азан попался ему под руку, решив порыться в вещах в наше отсутствие.

— И его убили вместо нас, — поднявшись, закончил я и еще разок взглянул на труп. — Должен признать, что убийца выбрал не совсем удобное для нас время.

— И уж совсем неудобное для Азана.

— Верно, но здесь есть еще одно обстоятельство. Оставляя пока в стороне вопрос о покушении на нашу жизнь, нам надо срочно придумать, что делать с мертвецом. По такому поводу, как я догадываюсь, в этом квартале не любят беспокоить власти.

— Неужели ты думаешь, что они не захотят нам помочь?

— Городская стража? Я думаю, они просто повесят на нас его убийство. Бросят нас в тюрьму и, не добившись пытками никаких признаний, казнят.

Виола посмотрела на труп.

— Ты прав. Все это очень неудобно. Нам попался на редкость неучтивый убийца, мог бы хоть убрать за собой. — Она открыла окно и выглянула на улицу. — Окно выходит на задний двор. Наверное, легче сбросить его вниз, чем тащить по лестнице.

— Здравая мысль, — сказал я. — Хотя постой. Можно сделать проще. Давай, когда все тут уснут, перетащим тело в его комнату.

Дожидаясь установления тишины на втором этаже, мы присматривали за трупом Азана, время от времени отгоняя мух, которые уже начали слетаться.

— Должно быть, мы подобрались слишком близко, — пробормотала Виола.

— Похоже на то, — согласился я. — То, что нас пытались убить, — хороший знак. Это облегчает задачу выяснения, кто в этом замешан. Но сильно затрудняет задачу выживания.

— Пока нам это удавалось, — сказала она.

Наконец все наши соседи умолкли. Ночное спокойствие нарушалось лишь отдаленными звуками шагов городской стражи. Высунувшись в коридор, мы прислушались к ровному похрапыванию, доносившемуся из соседних комнат. Затем мы подняли нашего злополучного грабителя и перетащили в его собственную комнату. Как можно тише мы опустили тело на тюфяк; потом я наклонился и закрыл ему глаза.

Никем не замеченные, мы на цыпочках вернулись к себе и, рухнув на наш тюфяк, крепко обнялись.

— Может, и мы сегодня ночью поспим вместе? — с надеждой спросила Виола. — Не думаю, что наш убийца вернется до утра, да и за Азаном больше нет нужды приглядывать.

— Мне пришла в голову одна мысль, — сказал я, поднимаясь на ноги. — В конце концов нам придется доложить об этом властям.

— Но я думала, тебе не хочется привлекать к этому делу городскую стражу.

— При чем тут городская стража? У нее нет реальной власти в этом квартале. Пошли.

Мы вновь вышли на улицу. Несмотря на полученный от Станислава пропуск, мы выбирали улочки потемнее, держа путь к Ликосу, возле которого находилась нужная нам церковь.

Церкви в этом городе встречались чуть ли не на каждом шагу. В Константинополе насчитывалось более двухсот храмов, начиная с грандиозного храма Святой Софии и кончая крошечными кирпичными сооружениями, посвященными святым настолько незначительным, что сам Господь, встречая их после земного мученичества перед небесным престолом, вероятно, говорил: «Простите, запамятовал, как бишь вас зовут?»

Святому Стефану была посвящена не одна городская церковь, но лишь одна церковь Святого Стефана находилась на берегу Ликоса. Она представляла собой кирпичное здание средних размеров и даже в такой поздний час, видимо, еще действовала. Прихожане сновали туда-сюда, словно в разгар рыночной торговли.

Войдя через передние двери, мы увидели множество мужчин и женщин, толпившихся от входа до самого иконостаса. Оттуда живописные образы Иисуса и Его Матери радостно приветствовали заблудшие души, приглашая их пройти в святилище. Череда кающихся грешников тянулась к простому деревянному креслу, стоявшему возле алтарной части и исполнявшему в ночи роль епископского трона. На нем и восседал отец Эсайас, добавивший к своему обычному облачению расшитые золотом стихарь и орарь. Ему помогали двое крепких дьячков, готовых в случае необходимости взыскать церковные подати с помощью крепких дубинок.

Встав в очередь, мы понаблюдали за происходящим. Каждый грешник подходил к Эсайасу, преклонял колени и что-то тихо говорил. Зачастую в качестве церковных пожертвований передавались какие-то свертки или мешки. Они были разных размеров, и многие из них позвякивали. Порой Эсайас протягивал для благословения свою сухопарую руку, выдавая поощрительную монету. В некоторых случаях размер подношений явно оказывался недостаточным, и тогда благословение сопровождалось не монетками, а тумаками. Схлопотавшие тумаки истово молили о прощении, а потом исчезали в ночи, несомненно искренне раскаявшись в собственной нерадивости.

— Нам, наверное, тоже следовало принести что-нибудь? — прошептал Клавдий.

— Мы принесли новости, — так же шепотом ответил я. — Хотя не уверен, что они ему понравятся.

Подошла наша очередь, и мы оба преклонили колени перед Эсайасом, вызвав удивленные взгляды телохранителей.

— Прости нас, отец, ибо мы согрешили, — сказал я.

— А ты не ошибся церковью? — ответил он. — Не всякий грех порицается в данном святилище. Хотя грешники порой получают порицание.

— Мы могли бы поговорить наедине?

Он окинул взглядом вереницу страждущих прихожан и спросил:

— Есть у кого-нибудь особые вопросы?

Все промолчали. Он повернулся к одному из дьячков.

— Отец Феодор, продолжай принимать пожертвования. Отец Мельхиор, следуй за мной.

Вслед за Эсайасом мы спустились по лестнице в подземную крипту. Там он остановился перед алтарной стенкой с изображением святого Стефана. Перекрестился, сдвинул эту панель в сторону и провел нас еще по одной лестнице вниз, где оказалось несколько комнат, обставленных с такой роскошью, какой не увидишь порой и во дворцах.

Удобно раскинувшись на покрытом красным шелком диване, Эсайас предложил нам сесть в стоящие напротив кресла.

— Что случилось, сын мой? — спросил он.

— Азан был одним из твоих людей? — спросил я.

— Мелкий воришка, старательный, но обделенный мозгами, — сказал он. — Мне показалось, ты употребил прошедшее время, говоря о нем.

— Его убили сегодня. В «Петухе».

— Вы?

— Нет, отец. Мы пришли сообщить о его смерти и заверить тебя, что не имеем к этому никакого отношения.

Сложив на груди руки, он откинулся назад, словно изображая упокоившегося с миром священника.

— Где его убили?

— В нашей комнате.

— Когда?

— По-моему, днем. Он лежал там, когда мы вернулись.

— Почему он оказался в вашей комнате?

— Мы уже дважды ловили его, когда он пытался обокрасть нас.

— Вот чертов олух, — заявил наш священник. — Ни на что не годится.

— Да, его попытки не удались.

— И все-таки непонятно, зачем кому-то понадобилось убивать его за кражу в вашей комнате. А вы не думаете, что кто-то убил его, приняв за одного из вас?

— Эта мысль приходила нам в голову.

Он резко встал, повелительно махнул рукой и грозно приказал:

— На колени, грешники!

В растерянности мы опустились на колени. Эсайас возложил свои узловатые руки на наши головы, словно собираясь дать благословение.

— Возможно, он действительно сам навлек на себя смерть, — сказал он. — Но вы не правы, полагая, что не имеете к этому никакого отношения. Само ваше присутствие в городе привело в движение обстоятельства, вызвавшие эту смерть. И, следовательно, по нашим законам, вы должны нам жизнь.

— Но…

— Или смерть. Встаньте и приготовьтесь выслушать наложенную на вас епитимью.

Мы встали, не вполне понимая, что он имеет в виду.

— Вы должны нам смерть убийцы Азана. Меня не интересуют тонкости стратегии или политики, замешанные в этом деле. Наше общество требует возмездия. Смерть за смерть. Вы должны стать избранным нами орудием мести.

— Но мы не знаем, кто убил его.

— А я рассчитываю, что вы все выясните. Если это связано со смертью ваших собратьев шутов, то вы, несомненно, продолжите свое расследование, иначе вас тоже убьют в скором времени. Тогда мы продолжим расследование за вас. Впрочем, нужный вам человек может оказаться совсем близко. Возможно, кто-то из постояльцев «Петуха» поймал его на воровстве да и убил сгоряча. Вы учли такой вариант?

— Нет, — признал я.

— В вашей гостинице живет много народа: охотник, мясник, здоровенный громила, который, собственно говоря, служит у меня сборщиком податей, и целая команда доведенных до нищеты и отчаяния заморских матросов. Никого из них нельзя сбрасывать со счетов.

— Похоже на то, — сказал я. — А что делать с трупом Азана?

— Где он сейчас?

— Мы оттащили его к нему в комнату.

— Разумное поведение. Пусть все идет своим чередом. Уверяю вас, что Симон не станет взывать к правосудию. Он предпочитает не привлекать внимания к своей особе. Итак, ступайте с миром, дети мои. Но возвращайтесь с хорошими новостями.

Отец Мельхиор проводил нас к выходу.

— Заключи договор с дьяволом, и не успеешь оглянуться, как начнешь работать на него, — высказался Клавдий.

— По-моему, все мы, в конечном счете, хотим одного и того же.

— А что, если смерть Азана не связана с нашими делами? Что, если его чисто случайно прирезали именно в «Петухе»? Неужели этот изверг не отвяжется от нас, пока мы не обнаружим и не убьем виновного? Азан промышлял воровством. И действия его убийцы, возможно, совершенно оправданны.

— Но зачем было перетаскивать труп в нашу комнату?

— Он запаниковал и не подумал о последствиях, — продолжала спорить Виола. — А нам теперь придется искать убийцу и казнить его. Это никакая не справедливость, а просто новое убийство.

— Мы что-нибудь придумаем. Пока у нас есть лишь предположения. Попробуем рассмотреть положительные стороны. Вероятно, убийца охотится за нами, поэтому мы сможем убить его без всякого сожаления.

— Скажи еще, что мы совершим благодеяние! О господи, до чего шутовская жизнь извращает логику. Послушай, у меня такое ощущение, что назревают серьезные события. Я действительно считаю, что ты должен позволить мне разведать, какую игру ведет Талия.

— Если бы ты была уже вполне оперившимся шутом…

— У нас нет времени, — прервала она меня. — Ради тебя я научилась жонглировать, разыгрывать разные трюки и убивать. Пусть я еще не достигла высшего мастерства, но со слежкой смогу справиться.

— Нет.

— Ты что, защищаешь ее? — запальчиво крикнула она. — Неужели после стольких лет разлуки все еще не можешь забыть ее прелести? Так или иначе, но она замешана в том, что происходит здесь, а ты из-за какой-то былой истории предпочитаешь не замечать этого. Или история еще не закончена? Может, тебе хочется возобновить ваши отношения? Конечно, мне ли соперничать с ней? Ведь я даже еще не стала шутом. Хотя уже перестала быть женщиной, черт возьми!

— Прекрати, Виола.

Использование ее настоящего имени окончательно сразило ее. Разозленная, она вышагивала впереди меня, но когда мы подошли к «Красному петуху», ярость ее поутихла. Полночь уже миновала, и наш приход остался незамеченным.

— Я первая буду дежурить, — заявила она, когда мы поднялись в нашу комнату.

Я растянулся на тюфяке.

— Как ты думаешь, кто из здешних постояльцев способен на убийство? — спросила она.

— Да практически любой, — сказал я. — Первым приходит на ум наш добычливый мясник Петр. Вспомни, что мы встретили его при входе, когда он, вымыв руки, выходил с заднего двора. Он целыми днями возится по горло в крови. Для него это пустячное дело.

— Он выглядит славным парнем, — сказала она. — Но кто знает? А как насчет Стефана? Они с Азаном оба работали на Эсайаса. Может, просто произошла воровская разборка?

— Стефан больше похож на головореза, чем на вора, — заметил я. — Вряд ли они работали вместе. Если бы он поймал Азана на краже, то, скорее всего, свернул бы ему шею, а потом бы еще хвалился собственной удалью. Я по-прежнему считаю, что Азана убили, приняв его за тебя.

Она поежилась, сидя в своем углу.

— Никогда прежде не могла представить, какие чувства испытывает человек, приговоренный к смерти. Не сказала бы, что они очень приятны.

— Таковы опасности нашей профессии, — сказал я. — Спокойной ночи, жена.

Она подошла и поцеловала меня, пощекотав своей бородкой.

— Спокойной ночи, любовь моя, — прошептала она.

Я провалился в сон.

Она не разбудила меня на очередное дежурство. И вообще меня не разбудила. Я проснулся оттого, что пара сильных рук весьма немилосердно трясла меня.

— Тео! — прошептал кто-то.

Открыв глаза, я увидел Талию в монашеской рясе, стоящую рядом со мной на коленях. Я встревожено приподнялся.

— Сколько времени? — спросил я, глуповато моргая от дневного света.

— Уже давно рассвело, — сказала Талия. — Хорошенькое дельце для профессионального шута быть застигнутым врасплох среди бела дня.

— Но Клавдий сидел на дежурстве, — сказал я, окидывая взглядом комнату.

Клавдий исчез.

ГЛАВА 13

Порой ты испытываешь желание паясничать, но сдерживаешься, благоразумно опасаясь, что тебя сочтут фигляром; однако стоит тебе отпустить поводья, и тогда… твоя жизнь может невольно превратиться в комедию.

Платон «Республика».

Давай скорей просыпайся, — сказала Талия. — Там внизу началось настоящее светопреставление.

— Где Клавдий?

— Откуда мне знать? — Она пожала плечами. — Я только что сюда заявилась.

— Как тебе удалось пробраться незамеченной?

— Мне не впервой входить в мужские спальни через окно, — заметила она. — И если подумать, то я уже приходила к вам таким путем.

Я огляделся. Исчез шутовской мешок Виолы, пропали и седельные сумки с ее вещами.

— Похоже на то, что он сбежал, — сделала заключение Талия.

— Она не могла так поступить, — пробормотал я.

— Она?

— Он, разумеется, — спохватился я. — Он не мог бы так поступить. Я еще не проснулся толком. Что происходит внизу?

— Одному из твоих соседей тоже не удалось проснуться. Вероятно, потому, что он уснул мертвым сном. Ваш хозяин решил никого не выпускать, пока не выяснит, что случилось.

— Симон? Как же он удерживает их?

— С помощью весьма убедительного меча, — сказала она, ухмыльнувшись давно знакомой мне ухмылкой. — Мне стоило бы познакомить его с Эвфи. У нее слабость к мужчинам с убедительными мечами.

Я быстро и внимательно осмотрел комнату. Там, где лежал Азан, не осталось никаких пятен крови. Видимо, все впиталось в его плащ. Отлично. Значит, нас с ним ничто не связывает.

— Подожди здесь, — сказал я. — Мне надо сходить вниз, разведать обстановку.

Нетвердой походкой я скатился по ступеням, умело изображая похмелье, и обвел сонным взглядом всех собравшихся.

— Доброе утро, — сказал я. — Сегодня какой-то праздник? Почему никто не работает?

— Доброе утро, шут, — сказал Симон, загородивший входную дверь собственным телом. Длинный двуручный меч в его руке казался легким перышком. — Кто-то убил Азана.

— Убил? — ахнул я. — Когда? Где?

— В его комнате, прошлой ночью, — ответил Симон. — А где Клавдий?

«Черт возьми, — подумал я.— Как не вовремя все это!»

— Он рано встал сегодня. И давно ушел.

— Куда ушел?

— Не знаю, — признался я. — Он не сообщил мне. Похоже, я проспал все на свете. А когда проснулся, его уже не было.

— Значит, он и есть убийца, — сказал Михаил.

— Невозможно, — сказал я. — Он не мог убить Азана.

Все посмотрели на меня.

— Почему не мог? — спросил Симон.

— Потому что он был со мной все время, — сказал я.

— Пока ты не заснул, — угрожающе прогудел Стефан.

— А откуда ты знаешь, когда именно убили Азана? — подозрительно спросил Симон.

— Я не знаю, — сказал я.

— Значит, Клавдий и убил его, — сказал Михаил.

— Не тянет он на убийцу, — возразил Петр. — Да и с чего ему убивать Азана?

— Вот уж это не важно, — бросил один из русичей. — Воровал. Заслужил смерть.

Стефан с грохотом встал, опрокинув лавку. Он шагнул в сторону команды русичей, готовый сразиться со всеми разом.

— Остынь, — спокойно бросил Симон.

Стефан развернулся к нему.

— Азан был моим другом, — взревел он.

— Не надо устраивать здесь никаких драк, — сказал Симон. — Сядь на место, или я сам убью тебя. Я успешно орудовал этим клинком во имя Христово. Но смогу поразить им даже дьявола, если придется.

Стефан окинул Симона горящим взглядом, задержавшись на клинке, нацеленном ему в грудь. Смирившись, он поднял лавку и опять сел на нее.

— Никому из нас не хочется, чтобы власти вмешивались в нашу жизнь, — сказал Симон.

Все собравшиеся в трактире дружно выразили согласие.

— Сейчас все указывает на то, что его мог убить Клавдий. Но Клавдий пустился в бега. Хорошо, если он навсегда убрался отсюда. Если он вернется, то я лично разберусь с ним. С другой стороны, виновным может быть один из вас. Пусть Азан и заслужил такой конец, но в «Красном петухе» подобные вопросы не решаются. Если вам нужно убить кого-то, то делайте это в другом месте. Иначе вам придется отвечать за это передо мной. Всем понятно?

— А как насчет него? — спросил Михаил, показывая на меня. — Его напарник оказался весьма подозрительным типом. Неужели ты собираешься позволить Фесте остаться здесь?

— Он заплатил за две недели вперед, — сказал Симон. — К нему у меня нет претензий. Может, у тебя что-то накипело?

Михаил глянул на меч, направленный пока к полу.

— Нет, все в порядке, — сказал он, покачав головой.

Симон отошел от двери.

— Желаю вам прибыльного дня, господа, — любезно сказал он. — На ужин сегодня будет зайчатина.

Все быстро вышли друг за другом, оставив меня наедине с Симоном. Он пристально посмотрел на меня.

— Я не думаю, что Азана убил Клавдий. Зато ты выглядишь вполне способным на такие дела.

— Клавдий тоже не промах, — возразил я. — А как ты думаешь, кто на самом деле убил его?

— Вероятнее всего, кто-то из наших жильцов, — сказал он. — Никто из посторонних не поднимался наверх ночью, иначе я бы услышал.

— Что ты собираешься делать с трупом?

Симон зашел в свою комнату и вышел с большим джутовым мешком.

— Тебе помочь? — предложил я.

— Конечно. Возьми ведро воды и тряпки.

К тому времени, когда я поднялся наверх, усопшего воришку уже без церемоний засунули в мешок вместе с его пожитками. При дневном свете я заметил, что комната Азана немного больше нашей. А главное, тут имелась настоящая дверь и толстая доска, используемая в качестве засова. Я откашлялся, и Симон поднял на меня глаза.

— Я хотел поинтересоваться, раз уж эта комната освободилась… — нерешительно произнес я.

Симон захохотал.

— А ты хладнокровный тип, — сказал он. — Этот бедолага еще не успел остыть, а ты уже положил глаз на его комнату. Ради улучшения жилищных условий можно пойти и на убийство.

— Едва ли.

— Ладно, перебирайся сюда, раз уж ты не боишься привидений. Трудно сбагрить кому-то комнату, где кого-то только что убили. Поначалу души покойников частенько наведываются в свои земные жилища.

— Как и убийцы, — заметил я. — Мне приглянулась эта дверь и засов на ней. Тем более что у меня нет такого большого меча, как у тебя. Ты выглядел с ним весьма внушительно.

Он усмехнулся.

— После ожесточенных схваток с сарацинами трактирные проблемы кажутся смешными. — Он бросил мне какое-то тряпье. — Давай, наведи здесь порядок. А я позабочусь о трупе.

Вооружившись тряпками, я начал протирать пол, а Симон потащил мешок вниз. Я не стал спрашивать, что именно он собирается делать дальше. К чему обременять себя лишними знаниями?

Я сполоснул тряпки в ведре. Пол был не сильно испачкан кровью, вода лишь немного порозовела. Спустившись на задний двор, я вылил ведро. Потом вспомнил о Талии и вернулся в свою комнатенку.

Она по-прежнему сидела там, в стороне от дверного проема.

— Ну, как там дела? — спросила она.

— Все отправились на работу, — сказал я. — Симон уволок куда-то труп. Мне показалось, что ему это не впервой.

— В «Красном петухе»? Да уж, тут злачное местечко. Итак, наконец-то мы одни. Я рада, что твой коротышка не путается у нас под ногами.

Глаза ее оживились, и на губах появилась игривая улыбка.

— Дай-ка мне твой нож, — сказал я.

Улыбка стерлась.

— Зачем? — спросила Талия.

— Хочу удовлетворить свое любопытство.

Она сунула руку под рясу и достала его.

— И второй достань, пожалуйста.

Она сделала легкое движение другой рукой и отдала мне оба ножа. Я подошел к окну и тщательно осмотрел ее оружие.

— Следов крови не заметно, — сказал я.

— Мои руки тоже чисты, даже под ногтями ничего нет, — заявила она, протягивая мне их для проверки. — Безусловно, если бы я совершила убийство, то мне хватило бы ума вымыться после него. Твое любопытство удовлетворено?

— Не совсем, — сказал я. — Ты хотела навестить нас еще позапрошлым вечером. Что задержало тебя?

— Я увидела, что к вам зашел отец Эсайас с каким-то подозрительным эскортом. Невежливо было бы присоединяться к вашей компании, тем более что мы с ним вырядились в одинаковые рясы.

— А вчера вечером?

Она ничего не ответила.

— За прошедшие три вечера, возвращаясь в эту комнату, я каждый раз находил здесь кого-то. Один из них числился в мертвых, второй выглядел как сама Смерть, а третий действительно умер, — сказал я. — Где ты провела вчерашний вечер?

— Я думала, что его нашли в его комнате, — медленно произнесла Талия.

— Мы с Клавдием перетащили его туда, но обнаружили здесь, — пояснил я. — Скорей всего, кто-то охотился на меня или Клавдия, а его убил по ошибке. Ты заглядывала к нам вчера вечером?

— Нет, — сказала она. — Меня задержали.

— Кто же задержал тебя?

— Не могу сказать.

Я поднял ее ножи.

— Ты безоружна, милая. Прекращай темнить. Я хочу знать, на кого ты работаешь.

Ее лицо побледнело от гнева.

— Как ты смеешь! — взъярилась она. — Как ты смеешь сомневаться в моей верности после того, как я едва не погибла из-за гильдии?

— Но не погибла же, — возразил я. — Пока только тебе одной удалось избежать смерти.

— Ты не веришь, что на меня покушались, — вскинув голову, сказала Талия. — Да, Тео, мне казалось, я заслуживаю большего доверия, учитывая наше давнее знакомство. Тебе нужны доказательства? Отлично.

Она сбросила монашеский плащ. Под ним также было надето мужское платье.

— Я отнюдь не безоружна, — заявила она, бросив на пол еще два ножа. — Вот тебе первое доказательство моей чистой совести. А сейчас увидишь второе.

Она начала стаскивать одежду.

— Погоди, — запротестовал я.

— Брось, Тео, — сказала она. — Ты же видел раньше все мои прелести. Не разыгрывай из себя застенчивого юнца.

Полуобнаженная Талия по-прежнему выглядела так же потрясающе, как знакомая мне когда-то восемнадцатилетняя клоунесса.

— Всплывают хоть какие-то воспоминания? — насмешливо спросила она и, не дожидаясь ответа, повернулась ко мне спиной.

Гладкая кожа ее спины была почти сплошь покрыта уродливыми шрамами. Я подошел ближе и коснулся их рукой. Талия содрогнулась и крепко обхватила себя руками.

— Ну как, Тео, польстятся ли еще мужчины на мою красоту? — отрывисто сказала она. — Или она скорее оттолкнет их?

— Одевайся, — резко сказал я, возвращая ей ножи.

Она быстро оделась, вернувшись к облику безымянной святости. Потом взглянула мне в лицо и спросила:

— Теперь ты убедился в моей неизменной преданности?

— Отчасти убедился. Но полного доверия пока нет, — сказал я. — Ты знаешь, что Цинцифицеса убили?

Ее потрясение выглядело искренним.

— Когда? — вскрикнула она.

— Пару дней назад, — сказал я. — Мы нашли то, что от него осталось, в тайном убежище, где на его похоронах пиршествовали хвостатые четвероногие соседи. А теперь кто-то начал охотиться за мной. Есть какие-то соображения по этому поводу?

— Нет.

— Тогда уходи. Возвращайся, когда сможешь сообщить мне что-нибудь полезное. Я должен найти Клавдия до выступления перед императором, к тому же мне не мешало бы заморить червячка.

— Я думала, вас прислали спасти меня, — прошептала она.

— Спасение не входило в порученную мне миссию, — ответил я, начиная паковать свои вещи.

Когда я закончил, ее уже не было. Забросив вещи в комнату убитого, я отправился на конюшню.

— Низкорослый бородач? — уточнил конюх. — Да, он заходил сюда на рассвете. Забрал свою лошадь и ушел.

— А не сказал случаем, куда направляется? — без особой надежды спросил я.

— Нет. Но вроде он собрался уезжать из города. Направился к Регийским воротам.

— И ничего не просил передать?

— Ничего.

Виола покинула меня. Канула в неизвестность. Я не думал, что покушение на ее жизнь стало последней каплей. Она никогда не отличалась трусостью. Возможно, ее побудила уехать наша сделка с Эсайасом.

А вообще-то говоря, она могла уехать и из-за меня. Слишком долго я выступал в роли учителя, пренебрегая супружескими обязанностями. Слишком резко ограничил ее свободу. Она покинула Орсино, стремясь вырваться на свободу, и в итоге потеряла ее рядом со мной.

Век живи, век учись, Тео. В следующий раз будешь умнее. Если, конечно, тебе еще представится такая возможность.

Я зашел проведать Зевса. Мы не виделись с ним больше недели. К сожалению, он тоже ничем не мог помочь мне. Я попытался угостить его морковкой, но он так резко хряпнул меня за пальцы, что мне едва удалось отдернуть руку.

Здорово, подумал я. Еще вчера у меня было три друга в этом многотысячном городе. А сегодня, похоже, я остался совсем один.

Я пришел во Влахернский дворец раньше назначенного времени, но император уже бодрствовал, выслушивая за утренней трапезой склоки своих советников. Увидев меня, он взмахнул куриной ножкой.

— Сюда, малыш! — присвистнув, позвал он.

О боже, до чего же скучными порой бывают шуточки императоров! Естественно, мне пришлось мгновенно изобразить собачонку, резво пробежаться на четырех конечностях и, сев в умильную стойку, преданно поглядывать, как он помахивает подачкой перед моим носом. Наконец он повернулся к одному из советников и сказал:

— Ставлю византин[24], что он ухитрится поймать ее на лету.

— Пожалуй, я рискну поспорить, ваше величество, — поддержал спор один из советников.

Грубо захохотав, Алексей подбросил куриную ножку в воздух и крикнул:

— Лови!

Велика хитрость! Конечно, я поймал ее, причем схватил прямо зубами. Черт возьми, хотя голод уже давно давал о себе знать, но будь я проклят, если стану есть подачки с пола.

Присев на подножие трона, я спокойно обгладывал куриный окорочок и наблюдал за происходящим. Старший зять императора, Алексей Палеолог, прогуливался по залу в расшитом золотом камзоле и узких обтягивающих штанах. Рядом с василевсом сидел, как я узнал позже, его свояк Михаил Стрифн, женатый на сестре императрицы Евфросинии, а заодно и великий князь, управлявший жалкими остатками военно-морского флота; его рука то и дело ныряла за фигами в ближайшую вазу с фруктами. Георгий Инеот, управляющий двором, стоял у стола, о чем-то напыщенно толкуя, а сидевший рядом с ним Филоксенит зорко приглядывал за всеми. На трапезе также присутствовала горстка менее важных чиновников. В конце зала возвышался капитан Станислав с двумя подручными. Капитан следил за Филоксенитом.

— Я лишь скажу, что нападения на черноморские торговые суда стали бы гораздо более успешными, если бы мы использовали собственные корабли, — распространялся Инеот, пока я жевал. — Наем пиратов для выполнения такой работы сильно бьет по нашему карману. И вообще они не заслуживают доверия.

— А сколько кораблей у нас имеется в наличии? — спросил император.

Стрифн явно растерялся.

— Трудно назвать точную цифру, ваше величество, — туманно ответил он.

— Возможно, дело упростилось бы, если бы ты перестал продавать их направо и налево, — сказал Палеолог, подталкивая его локтем.

— Не преувеличивай, — разозлился Стрифн. — Я продал совсем немного. Поиздержался, знаете ли. Подарки на дни рождения и все такое прочее. Во всяком случае, пираты отлично справляются с подобной работой. Славные парни. Наградишь их каким-нибудь броским званием или орденской лентой, и они уже числят себя знатными вельможами.

— К нам поступают жалобы по поводу этих набегов, — вмешался Филоксенит. — Оказалось, что они ограбили несколько наших торговых судов. А обычно имперское пиратство бывает направлено на имущество других стран.

— Неужели? — воскликнул император, разражаясь смехом. — Ну, тогда нам следует прекратить эти безобразия. Стоит ли грабить Петра, чтобы заплатить Павлу, не правда ли, шут?

— Точно подмечено, мой господин, — сказал я.

— И все-таки я считаю, что нам нужно восстановить военно-морской флот, — продолжил Инеот. — гораздо удобнее иметь дело со своими мореходами.

— Пора тебе наконец научиться зарабатывать на жизнь, — сказал Палеолог Стрифну.

— Но, ваше величество, — возразил Стрифн, — строительство новых кораблей повлечет за собой вырубку прекрасных лесов. Где же вы тогда будете охотиться?

— А он дело говорит, ты знаешь, — сказал император, обращаясь к гофмейстеру. — Так приятно выехать из города, подстрелить пару оленей и вернуться домой на закате. Если мы вырубим окрестные леса ради постройки двух кораблей, то мне придется ехать лишний день, чтобы поохотиться. А ты ведь знаешь, как я не люблю дальние вылазки. К чему мне утруждать мои больные ноги, верно, шут?

— Мы, безусловно, желаем всяческого благополучия царским конечностям, ваше величество, — сказал я. — Если император не сможет стоять на ногах, то империя уж точно рухнет.

— Ха-ха! Хорошо сказано, шут, — воскликнул император и повернулся к флейтистке, скучавшей у трона. — Ты понимаешь, моя милая, это игра слов, учитывая, что я император, конечно, и…

Она безучастно взирала на него.

— Придется подзаняться ее греческим, — доверительно сообщил он мне. — Понимает все, что я хочу от нее, но этим дело и ограничивается.

— Не таково ли определение идеальной женщины? — игриво ответил я.

— Стоит проверить, — он похотливо усмехнулся, повернулся к ней и сказал: — Отдых!

Она улыбнулась, взяла свою флейту и направилась в императорскую опочивальню.

— Ну разве она не сокровище? — со вздохом произнес Алексей, явно собираясь завершить аудиенцию.

Филоксенит встал и откашлялся. Император раздраженно глянул на него.

— В чем дело, евнух? — спросил он.

— Ваше величество, есть еще вопрос о вашем племяннике, — тихо сказал Филоксенит.

Среди остальных собравшихся прошел слабый шорох. Император вновь опустился на трон, положил руки на подлокотники и принял величественную позу.

— А что с ним такое? — спросил он.

— Мы получили сообщение, что он добрался до Швабии и живет при германском дворе под защитой своей сестры.

— Этой маленькой распутницы Ирины, — хмыкнул император. — Такой же ловкач, как она. Оба они, словно кошки, всегда приземляются на все четыре ноги.

— Или на спинку, — добавил я.

Император хохотнул и одобрительно похлопал меня по плечу.

— Он также связался с крестоносцами, — продолжал Филоксенит.

— Ну и что с того? Пусть повоюет. В юности это даже полезно. Может, хоть станет настоящим мужчиной.

— А если он соберет войско, чтобы выступить против вашего величества?

— Кишка тонка! — заявил император. — Этот мальчишка обязан мне жизнью. Я мог бы казнить его. Мог бы выколоть ему глаза. Но поступил ли я так? Поступил?

Все советники отрицательно покачали головами.

— Признаю, я был слишком мягок с этим юношей. Но я возлагал на него надежды. Полагал, что он поумнеет, повидав свет. Вряд ли он по-прежнему предан моему брату, ведь прошло так много времени. Итак, он сбежал. Велика ли важность? Пусть себе прячется под юбками своей сестры или играет в солдатики и гибнет от рук неверных. Чего ради мне волноваться о его судьбе?

— А что, если он приведет крестоносцев сюда? — настаивал Филоксенит.

— Тогда мы остановим его, — самоуверенно заявил Палеолог.

— Верно! Мы остановим его, — согласился император. — Народу он здесь не нужен. Никто даже не знает его. Он всего лишь беглый мальчишка. Разве хватит у него духу посягнуть на византийский трон? Да и есть ли в Константинополе хоть кто-то, желающий поддержать его притязания? Капитан?

— Никого, ваше величество, — сказал Станислав.

— Ну вот и прекрасно. Ах, стоило ли тратить на такие пустяки мое драгоценное время? Время, которое я мог бы посвятить… э-э… пользительному отдыху.

— Остался еще вопрос о вашем брате, Исааке, — добавил Инеот.

Император глянул на него сквозь полуопущенные веки.

— Ну а с ним что не так? — устало произнес он.

— Всему миру известна милость и доброта вашего величества, — сказал управляющий двором. — Безусловно, вы поступили с ним в высшей степени по-братски. И для меня очень трудно предлагать вам нечто противоречащее милосердию вашей натуры.

— Продолжай, — бросил император.

— Именно Исаак организовал побег своего сына. Доказательства неопровержимы. Однако вы никоим образом не наказали его за такой проступок.

— Я сверг его. Потом ослепил. Казнил нескольких его приверженцев. Похоже, я только и делал, что наказывал его. Послушай, я понимаю, к чему ты клонишь, но не собираюсь усугублять страданиями его жизнь. Я император, а он — нет, и больше мне нечего сказать по этому поводу. Пусть он плетет свои жалкие заговоры. Нужно же ему чем-то заполнять дни и ночи.

— Но стоило бы, по крайней мере, перевести его из Диплокиона, — сказал Инеот. — Обеспечить ему более надежное заключение. Ограничить поток его посетителей.

— Однако в Диплокионе ему очень удобно, — заметил император. — И там прекрасный вид на окрестности.

— Исаак слеп, — напомнил Инеот. — Какой ему толк от прекрасных видов?

— А что ты думаешь, капитан?

— Держите врагов под рукой, ваше величество, — ответил Станислав. — Такая стратегия еще никогда не подводила.

— А ты, шут? — сказал он, поворачиваясь ко мне.

— Ваше величество, я не смею давать советы божественным наместникам.

— Перестань подлизываться и отвечай мне. Как бы ты поступил, если бы он был твоим братом?

— Если бы он был моим братом, то был бы братом дурака и, следовательно, не имел бы никакого касательства к вашему величеству.

— Гм, — сказал он. — Ладно, я подумаю об этом. После дневного отдыха. Аудиенция закончена. Уходите, уходите все. Евнух, отблагодари шута.

Он встал, опершись на палку. Все почтительно поклонились, и он покинул зал.

— Однако, шут, ты умудрился быстро втереться в доверие, — заметил Стрифн. — Ну-ка ответь мне. Как ты назовешь человека, который спрашивает советов у шутов?

— Императором, — сказал я, глядя прямо на него.

Станислав спрятал ухмылку. Я откланялся и проследовал из зала за Филоксенитом.

— Ты не перетрудился сегодня, — заметил он.

— Стоит ли мне дождаться конца дневного отдыха? — спросил я.

— Нет, — ответил евнух. — Когда он так настаивает на нем, то, значит, намеревается отдыхать до глубокого вечера.

— Я бы тоже не отказался, будь в моей опочивальне такие прелестные удобства.

Мы вошли в его кабинет.

— Садись, — сказал он.

Я подчинился, и он расплатился со мной. Подумав, что пора уходить, я хотел откланяться, но он жестом приказал мне вернуться в кресло.

— Нам нужно поговорить, — сказал он.

— Но вы же сами сегодня все видели и слышали, — возразил я. — Уверен, что вы не нуждаетесь в моих отчетах.

— Да я не об этом, — сказал он, почесывая нос.

Они подкрались ко мне сзади так бесшумно, что единственным осознанным мной движением было легкое сотрясение воздуха, вызванное наброшенной на меня веревкой. У меня не было ни малейшей возможности изменить ситуацию. Меня мгновенно связали так, что я едва смог повернуть голову, чтобы увидеть двух проделавших все это варягов. Ни одного из них я не знал.

Я постарался взять себя в руки. Внешнее спокойствие мне обычно хорошо удавалось.

— О чем вы хотели бы побеседовать со мной? — вежливо спросил я.

— Ты говорил, что вы пришли с севера, — сказал Филоксенит. — И вы действительно вошли в город через Регийские ворота, что вроде бы не противоречило твоим словам. Но сейчас я получил сообщение из Анастасийской крепости, что вы заходили к ним, следуя по Эгнациевой дороге. А это уже означает, что вы прибыли с запада.

— Я чертовски плохо разбираюсь в сторонах света, — застенчиво признал я. — Должно быть, мы свернули куда-то не туда в Филиппополисе.

— Ты начинаешь утомлять меня, — сказал он, присаживаясь на край стола.

Стражники придвинули мое кресло почти вплотную к нему. И Филоксенит вдруг влепил мне звонкую пощечину.

— Тьфу' — скривился он, стирая носовым платком пудру с руки. — Какая гадость. Не вынуждай меня делать это еще раз. На чьей стороне ты играешь? Венеции? Швабии?

— Я вольный дурак, — сказал я. — А вы?

Он сделал знак одному из стражников, и тот так ловко звезданул меня по голове дубинкой, что я действительно узрел звезды. Плеяды, по-моему.

— Где твой помощник Клавдий? — спросил Филоксенит.

— Понятия не имею, — ответил я. — Он исчез сегодня утром. Спросите в «Петухе», любой там подтвердит мои слова.

— В «Красном петухе»? — усмехнувшись, уточнил он. — Там подтвердят все, что угодно, за определенную плату Тебе, шут, следует быть более разборчивым в связях. Так на кого ты работаешь?

— На императора.

Очередной удар. На сей раз мне привиделся Орион. Вполне логично, он всегда преследовал Плеяд[25].

— Если вы убьете меня, то что скажете императору? — с трудом выговорил я.

Филоксенит пожал плечами.

— В нашем городе полно случайных людей, они то появляются, то исчезают. Что особенного в исчезновении странствующего шута?

— Значит, это вы убили всех остальных, — прорычал я.

Он взглянул на меня с удивлением.

— О чем это ты там бормочешь?

— Об убитых шутах, — сказал я. — Уже убиты Нико и Пико, Деметрий, Тиберий, Игнатий и Талия. Даже Цинцифицес.

Филоксенит смотрел на меня в полнейшем недоумении.

— Подождите снаружи, — приказал он стражникам.

Я услышал, как закрылись двери.

— Итак, — сказал он. — От того, что ты мне расскажешь, будет зависеть твоя жизнь. Ты сказал, что все эти люди мертвы?

— Убиты, — уточнил я. — По вашему приказу.

— С чего бы мне понадобилось убивать шутов?

— Вы же собрались убить меня.

— Но ты явился сюда шпионить, — возразил он. — Разве не так? Когда их убили?

— В минувшем ноябре.

Он встал и прошелся по кабинету за моей спиной. Я почувствовал на губах солоноватый вкус, но не разобрал, что это — кровь или слезы.

Филоксенит вновь появился передо мной с кинжалом в руке.

— Я ничего не знал об этом, — сказал он.

— Почему я должен вам верить?

— А почему ты думаешь, что я как-то причастен к убийствам?

— Один из наших шутов подслушал вас на ипподроме, когда вы обсуждали, как убить императора.

Он поднес кинжал к моему горлу.

— Заговор? — тихо произнес он. — Когда это было?

— На играх в начале ноября. Теперь мы знаем все. И если меня убьют, то об этом сразу станет известно вашим противникам. Вы не доживете до моих похорон.

Он начал смеяться.

— Ты поставил не на ту лошадку, шут, — сказал он. — Те состязания происходили в начале ноября? А я в начале ноября был в Адрианополе. И я смогу привести сотню достойных свидетелей, которые присягнут в этом перед императором.

ГЛАВА 14

Язык глупого — гибель для него…

Книга Притчей Соломоновых, 18, 7.

— Ладно, как ни занятно слушать праздную болтовню шута, готового встретиться со своим создателем, но настало время поговорить серьезно, — продолжил Филоксенит. — Если существует заговор против императора, мне необходимо знать о нем.

— А вдруг вы и сами в числе заговорщиков? — с подозрением сказал я. — И кто гарантирует, что вы не перережете мне глотку после такого разговора?

— Верно, никто, — мягко подтвердил он. — Я редко считаю нужным оправдываться перед обычными прохвостами вроде тебя. И если ты будешь продолжать упорно уклоняться от разговора, то я перережу тебе глотку прямо сейчас. Так что, на мой взгляд, терять тебе совершенно нечего.

Его логика казалась убедительной. Хотя, конечно, мои способности к рассуждениям несколько ограничивались веревками, привязывавшими меня к креслу, и кинжалом у горла.

— Цинцифицес подслушал разговор двух мужчин, они сговаривались убить Алексея, — сказал я. — В начале ноября. И он передал эти сведения всем работавшим в городе шутам.

— Почему именно шутам? — спросил Филоксенит.

— Потому что среди его знакомых только они имели доступ к императору и императрице. К тому же он подумал, что никто, кроме них, не воспримет всерьез его слова.

— Тогда почему шуты не доложили обо всем императору или императрице?

— Потому что хотели сначала сами проверить эти сведения. Но в течение недели все они исчезли.

— С ноября прошло много времени.

— Ну и что?

— А никакого покушения на императора так и не было.

— Цинцифицес считал, что заговорщики ждут какого-то особого события.

— Когда ты разговаривал с ним?

— Несколько дней назад.

Я пересказал ему все наши разговоры. Он слушал, лениво поигрывая кинжалом.

— Так значит, это вы обкурили меня на последних состязаниях, — сказал он. — Я, конечно, удивился, откуда вдруг мог повалить дым, но вскоре и думать забыл о такой мелочи. А вы, значит, решили, что я на стороне заговорщиков.

— Вы были моим главным подозреваемым, — признал я.

— Употребление тобой прошедшего времени подразумевает, что ты изменил свое мнение, — удовлетворенно сказал он. — Или что ты практичный человек.

— Я пока еще жив, — заметил я. — Это кое-что да значит.

— Очень жаль, что твой единственный свидетель мертв.

Он долго и пристально смотрел на меня. По выражению его лица я не смог разгадать, что за мысли бродят в его голове.

— Много лет я присматривался к твоим приятелям, — наконец сказал он. — И не мог не заметить, что их шуточки таили в себе множество дельных советов, принесших много пользы императорам, у которых хватило мудрости им последовать. А еще я заметил, что, когда тебе сегодня представилась возможность дать полезный совет, ты предпочел отшутиться.

— Совет может дать любой дурак, но шут, нацелившийся на долгую службу, должен для начала изучить обстановку.

— Разумная политика. Наш нынешний коронованный владыка обожал тех карликов. Они жили здесь так долго, что, наверное, лучше всех разбирались в столичных делах. Когда они исчезли так внезапно, некоторые из нас заподозрили, что кто-то, позавидовав их влиянию, уговорил их убраться из города. Но у меня и мысли не возникло, что их убили.

Он прохаживался у меня за спиной, перестав маячить перед глазами, но по-прежнему вызывая определенные опасения.

— Не скажу, чтобы подобные дела вызывали у меня отвращение, — продолжил он, и я вздрогнул, ощутив на затылке холодок стали. — Это разумная тактика. Но поскольку она исходила не от меня, то я предпочел бы, чтобы она потерпела провал.

Убрав кинжал от моего затылка, он перерезал веревки.

— Все упомянутые тобой шуты… они действовали сообща?

— За исключением Цинцифицеса, — сказал я, потряхивая онемевшими руками.

— Так вот почему ему удалось прожить дольше всех, — задумчиво произнес он. — И ты прибыл сюда, услышав об этих исчезновениях. Почему именно ты? Кто послал тебя?

Я молча покачал головой. Он нацелил на меня кинжал

— Я хочу окончательно прояснить для тебя два момента, — сказал он. — Во-первых, что касается меня, то я теперь в какой-то степени твой должник. Но советую не испытывать моего терпения. Надеюсь, ты не настолько глуп, чтобы замыслить покушение на мою жизнь. Уверен, что ты способен организовать его, но вряд ли тогда сам доживешь даже до заката.

— Это один момент или уже оба? — спросил я.

— Во-вторых, — продолжил он, оставив без внимания мой вопрос, — этого разговора между нами не было. И то же самое будет касаться всех наших последующих ежедневных разговоров. Между тем я постараюсь провести собственное расследование.

— Отлично, — сказал я. — Теперь я могу уйти, господин хранитель?

Он открыл дверь, впустив двух варягов, и приказал:

— Уведите его.

Я надеялся, что они не получили молчаливого приказа убить меня. Им достаточно было бы одного условного знака. Но уже через минуту я оказался за воротами дворца.

— Я видел ваше представление на ипподроме, — дружелюбно сказал один из них напоследок. — Мне понравилось. А судя по рассказам наших парней, вы также здорово повеселили их в банях.

— Спасибо, — сказал я.

Отвесив мне иронические поклоны, они направились обратно во дворец. А я, привалившись боком к стене, начал заглатывать воздух, точно утопленник, чудом возвращенный к жизни. И воздух этого города, отягощенный запахами дыма, специй и разнообразных испарений, показался мне вдруг на редкость приятным.

— Говорят, у кошки девять жизней, — произнес чей-то голос за моей спиной. — Интересно, сколько же их у шута?

Обернувшись, я увидел появившегося в воротах капитана Станислава.

— А еще говорят, что трус умирает тысячу раз, а герой — всего один раз, так сколько же раз умирает трусливая кошка? — вместо ответа спросил я.

Он кивнул в сторону моего варяжского эскорта.

— Обычно, когда человек попадает к ним в руки, то его труп со временем обнаруживается в нашей гавани. Как ты умудрился уцелеть? Поделись секретом.

— Живые шуты приносят больше пользы, чем мертвые, — ответил я.

— Неужели?

— Не стоит недооценивать благотворное влияние увеселений, любезный капитан.

Я закинул сумку на плечо. Станислав, оставив свой пост, пошел рядом со мной.

— Я слышал, нынче ночью у вас пропал один из соседей, — сказал он.

— Ты исключительно хорошо осведомлен, — ответил я.

— А твой напарник, Клавдий, внезапно покинул город. Почему?

— Понятия не имею. Спроси его, когда встретишь.

— Не премину. Очень жаль, что он бросил тебя. Вы отлично смотрелись вместе.

— Действительно, очень жаль. Но такова жизнь. Прежде мне часто приходилось играть в одиночестве.

— Ты думаешь, что это он убил Азана?

— Нет. А ты?

— Все возможно.

— Тогда доложи о твоих предположениях властям. Стражники разберутся с городской преступностью скорее, чем гвардия.

— Послушай, шут, — сказал он, схватив меня за плечо. — Ты появился в нашем городе и всего за неделю умудрился свести знакомство с самим императором. Однако в то же самое время одного из твоих знакомых закалывают кинжалом. Твой приход явно связан с дурными предзнаменованиями, и это тревожит меня.

— Ну-ну, не стоит так переживать на мой счет.

— Почему ты стремился попасть во дворец?

— Потому что там хорошо платят, капитан. Уличные представления имеют свою прелесть, но мне хочется пожить на широкую ногу.

— Что-то угрожает императору? — требовательно спросил он.

Я взглянул на него. Его обычная самоуверенность сменилась озабоченностью.

— Кому же знать, как не тебе, — ответил я. — Я, черт возьми, тут без году неделя.

— Азана убили в твоей комнате, — сказал он. — Возможно, вместо тебя.

— Вот интересно, а это-то ты откуда узнал?

— Поделилась тут со мной одна шалунья. Stultorum numerus…

— Пошел к дьяволу! — выругался я, сбрасывая его руку с плеча.

— Она сказала, что тебе должно быть известно… — неуверенно пробормотал он.

— Кто ж тебе такое наплел?

— Талия. Клоунесса.

— А я слышал, что она мертва.

— Но…

— Защищай сам вашего чертова императора. Каким боком все это может касаться меня?

— Разве тебя прислала не гильдия?

— Нет, конечно. Чтоб ей провалиться! Бродячему шуту уже шагу нельзя ступить, чтобы его не зачислили в какую-то гильдию.

— Мне нужна твоя помощь, — тихо сказал он.

Я не на шутку рассердился.

— Последнее время, насколько я понял, ты имеешь в своем распоряжении всю императорскую гвардию.

Оглянувшись, он проверил, не подслушивают ли нас.

— Я никому не могу довериться, — сказал он.

— А с чего тебе доверять мне?

— Ты не представляешь, что творится во Влахернском дворце. Все погрязли в заговорах. Одним нужна власть, другим — богатство, третьим — женщины, а остальные строят козни ради того, чтобы сохранить то, что поимели. Дело дошло уже до того, что даже единомышленники с трудом могут узнать друг друга.

— А что, собственно, нужно тебе самому? — спросил я.

— Мои притязания считаются слегка устаревшими. Я хочу лишь верой и правдой служить императору.

Я рассмеялся.

— В этом городе творится много странных вещей. И во главе списка его странностей, наверное, можно поставить преданного солдата. Не обижайся, капитан, но я не представляю, чем я могу быть тебе полезен. В конце концов, я всего лишь шут.

— Ты будешь частенько вращаться в ближнем кругу Алексея. Просто держи открытыми глаза и уши. Шутов порой посвящают в такие тайны, которые не доверят охране. И если ты что-то узнаешь, то сообщай мне.

— Тебе придется встать в очередь, капитан. Кстати, окажи и ты мне услугу: если Талия еще жива, посоветуй ей заглянуть в «Красного петуха». — Я сделал вид, что ухожу, но потом обернулся и искоса глянул на него. — Дело, конечно, давнее, но, помнится, мы с Талией неплохо проводили время.

Не успел я и глазом моргнуть, как он припер меня к стенке.

— Если ты скажешь еще хоть слово о ней, я сам прикончу тебя, — задыхаясь от ярости, прошипел он.

— Ого, какой боевой задор! — воскликнул я. — Берегись, капитан. Бог наделил кошек когтями и зубами. Увидимся в «Петухе».

Он ослабил хватку, и я пошел дальше. Отойдя на безопасное расстояние, я оглянулся. Он все так же стоял у стены, сложив на груди руки, и смотрел мне вслед.

М-да, жить становилось все сложнее. Одно мое присутствие, похоже, разворошило это осиное гнездо, что вполне могло помочь моему расследованию, если, конечно, их укусы не будут сильно досаждать мне. Интересно, кто еще захочет воспользоваться моими услугами?

У капитана, должно быть, завелся осведомитель в «Петухе», раз ему стало известно о смерти Азана. Или сама Талия сообщила ему. Стоило бы поговорить с ней еще разок. Что за дурь выдавать наш пароль кому попало! Впрочем, нам давно пора сменить его. Мальволио тоже знал пароль и воспользовался им, чтобы завоевать мое доверие в Орсино, но он, насколько я понял, просочился в ряды гильдии задолго до того, как я его разоблачил. Кстати, я так и не выяснил, у кого он состоял на службе. Все выглядело как простая месть, но сейчас я начал подозревать, что его действия являлись частью более важного замысла.

В тот вечер в «Петухе» за ужином определенно царила подавленная атмосфера. И это не удивительно, учитывая смерть одного из постояльцев. Взаимные подозрения еще больше усугубляли положение. Стоило кому-то достать нож, чтобы отрезать кусок хлеба, как руки остальных перемещались к поясу или к другим местам, где было спрятано оружие.

Многие надеялись, что хоть я как-то развеселю их, но у меня самого было скверно на душе. От Клавдия не поступило никаких известий, а я слишком выдохся после пребывания во дворце, чтобы отправиться сейчас на ее поиски. Хороший муж, вероятно, побросал бы все дела, чтобы найти жену, но у меня был иной взгляд на свои обязанности.

Удалившись на отдых, я никого не нашел в комнате Азана — моем новом жилище. Приятное разнообразие. Я закрыл дверь на засов и проверил запоры на оконных ставнях. Задул свечу и улегся в темноте. Лежак Азана оказался гораздо более удобным. И я уснул почти мгновенно, несмотря на страхи за жену, на дневные перипетии и на то, что занял жилье покойника.

Посреди ночи я проснулся оттого, что кто-то прилег ко мне под бочок и крепко обнял меня. Но это была совсем не та особа, которую я ждал.

— Как ты попала сюда? — сонно спросил я.

— Через окно, — сказала Талия. — Запоры не слишком надежны. Я забыла, что ты поменял комнату. Едва не осчастливила вместо тебя одного печенежского торговца, похрапывавшего на твоем старом месте.

Ее рука скользнула по моей груди, проникнув под жилет шутовского костюма. Я решительно прекратил ее ласки. К тому моменту я уже вполне проснулся и осознал, что она успела сбросить всю одежду.

— В чем дело? — спросила она, садясь в постели.

— Я не могу, — сказал я.

— Почему? Разве с тобой что-то не в порядке? Ты говорил, что едва не потерял ногу. И я тогда подумала, что ты имел в виду именно то, что сказал. Неужели тебе повредили что-то еще?

— Что-то еще произошло со мной, — сказал я. — У меня появилась жена.

— Нет! — протестующе воскликнула Талия. — Тебя заловили в эти сети? Не верю, Тео. Чтобы такой перекати-поле, как ты, оказался женатым?

— Я и не утверждаю, что пустил корни, — сказал я. — Просто теперь у меня есть жена

— И где же она сейчас? — спросила она.

— Странствует где-то там, — сказал я, махнув рукой на запад

— Ну, тогда все в порядке.

Она вновь начала поглаживать меня. Я вновь отвел ее руку.

— Я же сказал, что женился.

— Мне приходилось спать с женатыми мужчинами. И, судя по моему опыту, это никогда не служило препятствием. А зачастую даже, наоборот, обостряло их чувственность.

— Позволь я просвещу тебя немного по части морали, — перебил ее я. — Женатый. И верный супруг.

Она снова села.

— Это из-за шрамов, так ведь? — сказала она, уткнувшись подбородком в колени. — Они вызывают у тебя отвращение.

— Ничего подобного, — возразил я. — Если бы у меня не было жены, я с радостью раскрыл бы тебе свои объятия. И мы занялись бы в темноте сравнением, у кого из нас больше шрамов.

— По-моему, ты подшучиваешь надо мной. Ведь если сейчас она далеко на западе…

— Не велика честь хранить верность жене, когда она под боком, — встрял я, не дав Талии договорить. — Истинное испытание — оставаться верным даже в разлуке.

— Какие мы благочестивые, — фыркнула она. — И ты, наверное, полагаешь, что она будет верна тебе в твое отсутствие.

— Она истинная Пенелопа, — сказал я. — И по возвращении мне придется убить полсотни ее ухажеров

— О, мне знакома эта история! А может, я подойду на роль Цирцеи? Ну пожалуйста!

— Не подойдешь. Большинство мужчин уподобляются свиньям еще до встречи с тобой. Твое очарование совсем иного рода.

— Льстец.

Талия встала с постели, нашарила на полу свои вещи и начала одеваться.

— Почему тебе так хотелось совратить меня с пути истинного? — поинтересовался я.

Даже в темноте я почувствовал, как она напряглась.

— Мне казалось, что таким образом я смогу вернуть твое благорасположение, — сказала она.

— Тебе надо было действовать наоборот, — ответил я. — Для начала вернуть мое благорасположение, а уж после этого пытаться соблазнить меня. В том случае, если бы я был свободен.

— Пожалуй, ты прав. У тебя есть для меня какое-нибудь задание?

— Есть кое-что, чем я предпочел бы заняться сам, но моих дурацких способностей на все не хватает. Симон считает, что Азана убил кто-то из здешних постояльцев. Я бы поставил на Петра, нашего знакомого мясника, но это всего лишь подозрения. Неплохо было бы последить за моими соседями, выяснить, чем они промышляют и что говорят, если, конечно, ты уже восстановила силы для такого дела.

— Договорились, — сказала Талия. — Скучная работенка, но я сделаю ее.

Она накинула капюшон и шагнула к окну.

— Между прочим, — небрежно произнес я. — Как, интересно, капитан Станислав узнал пароль гильдии?

Она застыла, потом медленно опустилась на постель рядом со мной.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Это моя вина.

— Давно пора было рассказать мне все.

— Я как раз шла к нему на свидание, когда на меня напали и бросили подыхать прямо на дороге. Он был одним из моих любовников во дворце.

— И одним из твоих воздыхателей, разумеется.

— Разумеется, — согласилась она. — Когда я не пришла, он встревожился. И пошел искать меня. Именно он нашел меня, полумертвую, на улице. Он тайно перетащил меня к себе, обработал раны, в общем, выходил меня.

— Сам?

— Нет. Когда он уходил в город, его сменяли верные слуги. Чин имеет свои привилегии. Он также привел хирурга, который худо-бедно подштопал мои раны. Не гвардейского лекаря, а одного старика из еврейского квартала, умеющего держать язык за зубами. Наверное, я много выболтала там, пока валялась в бредовом состоянии. Потом я пошла на поправку, и Станислав поведал мне, о чем я говорила в бреду. Но учти, что прошло уже много времени с тех пор, как на меня напали, и все остальные шуты давно исчезли. Я жутко испугалась. Меня едва не убили, а я даже не представляла, что знаю нечто очень важное. В бреду я упоминала какой-то заговор, но Станислав не сумел ничего выяснить, когда занялся расследованием. Я тревожилась о том, что в городе может появиться посланец гильдии и ему будет не к кому обратиться за помощью. И тогда, Тео, я сообщила ему пароль. Вероятно, мне не следовало этого делать, но в то время я еще плохо соображала.

Я погладил ее по плечу.

— Все в порядке. В любом случае я давно подумывал, что пора сменить пароль. У Станислава есть какие-нибудь подозреваемые?

— У него их так много, что он не знает, за кого взяться первым. По-моему, он надеется, что ты привлечешь их внимание, и он схватит их, когда они убьют тебя.

— Мне не нравится этот план. Может, он все-таки попытается схватить их до того, как они убьют меня?

— Он думает, что твое убийство сделает их намерения более очевидными.

— Ах вот как. Тут он, безусловно, прав.

Наклонившись, Талия нежно поцеловала меня в щеку, потом забралась на подоконник.

— Спи спокойно, — тихо сказала она и растворилась в предрассветных сумерках.

Утро я провел в поисках Виолы, пробежавшись по тем местам, где мы успели побывать вместе. Никакого результата, а главное, непонятно, куда еще, в сущности, она могла податься. У меня не было времени проверять наш путь до самой Фессалоники. Оставалось лишь надеяться, что если она направилась туда, то рано или поздно Толстый Бэзил пришлет мне об этом весточку. Если, конечно, я еще буду жив, чтобы получить ее. И если Виола еще будет жива, чтобы послать ее.

Никаких хвостов или преследователей я не заметил, хотя предпринял все обычные меры предосторожности. Либо я сбил их со следа, либо тайная слежка была идеальной. Для надежности я решил не расслабляться и счел верным последний вариант. Когда действуешь в одиночку, лишняя осторожность не помешает.

Сведения о связи Станислава и Талии лишь слегка прояснили дело. Раньше я удивлялся, как Талия узнала о моем прибытии в город. Очевидно, Станислав сообщил ей, что встретил меня в «Петухе», и вскоре после этого она стала следить за мной.

Припекавшее солнце напомнило мне о том, что меня ждет царственная публика. Пройдя через все ворота и двери Влахернского дворца, я обнаружил, что Алексей пребывает в гордом одиночестве, не считая выставленной у входа охраны. Он уныло сидел на троне, уставившись в пространство и подпирая рукой подбородок. На столике рядом с ним стояли кувшин и полный кубок.

— А-а, Фесте, — протянул он. — Видишь? Я запомнил твое имя.

— Я польщен, ваше величество.

— Спой что-нибудь, порадуй мою душу, — попросил он.

— С удовольствием, — сказал я, доставая лютню.

Я спел несколько веселых песенок и героических баллад. В какой-то момент он осушил кубок и, вновь взявшись за кувшин, обнаружил, что тот пуст. Он швырнул сосуд в дверь. На звук удара мгновенно примчался слуга с полным кувшином.

— Если я закончу и этот до того, как появится следующий, — сказал император слуге, трясущемуся от страха, — то на следующих состязаниях мы полюбуемся, как ты будешь сражаться с моими медведями.

Слуга поклонился и улетучился из зала. Алексей повернулся ко мне и подмигнул.

— Дисциплина, — сказал он — Благодаря ей я так многого достиг.

— Восхитительно, — откликнулся я.

Он дополнил кубок, глотнул вина и встал с трона.

— Здесь нужно прорубить окно, — проворчал он. — Я стал императором не для того, чтобы заживо гнить в этом склепе. Где наше лучезарное светило?

— Когда я вошел, оно сияло на троне, — заметил я.

Он сделал неопределенный благодарственный жест и начал бродить по залу, опираясь на трость, инкрустированную драгоценными камнями.

— Тебе когда-нибудь хотелось стать императором? — спросил он меня.

— Нет, мой господин.

— Тогда ты, видимо, единственный, кто этого не хочет. Я окружен наследниками, лелеющими надежды, и заговорщиками, вынашивающими честолюбивые планы, и, в сущности, как раз такое окружение меня устраивает.

— Я надеюсь, вы обнаружите, что я не отношусь ни к тем, ни к другим, мой повелитель.

— Ты? Ты же императорский шут. А если император не сможет доверять шуту, то кому же он сможет доверять?

— Себе, мой повелитель.

Алексей задумался.

— Не знаю, могу ли я доверять себе, — признался он. — У меня слишком много недостатков. Слишком много грехов. Порой они тяготят меня. Как все мое окружение, я тоже лелеял надежды и устраивал заговоры, и это истинная правда.

— Если это утешит ваше величество, то я бы сказал, что мне приходилось встречать людей и похуже вас.

В напряженном молчании Алексей уставился на меня пристальным взглядом, и стражники насторожились. Наконец император рассмеялся.

— Значит, для меня еще не все потеряно, верно? Нужно больше путешествовать, чтобы познакомиться с великими грешниками. Признаюсь тебе, Фесте, я иногда задумываюсь, стоит ли вся эта игра свеч. Всю жизнь я стремился стать императором, и вот я восседаю на императорском троне. А что дальше? Начать завоевывать мир?

— Это огромное пространство, — сказал я.

— Да, и мы можем лишь закрепиться на его крошечном островке. Я участвовал в схватках, поверь мне, и даже боролся ради моих же предшественников. Или против них. Никогда не угадаешь, чью сторону придется принять в семейных перебранках. Боролся вместе с моим отцом против Андроника ради того, чтобы императором стал покойный Алексей; потом мой отец переметнулся на сторону Андроника, и мы все также последовали за ним. Я всегда старался избежать кровопролитий. Поэтому у меня так много преданных сторонников. В отличие от других я не стремился к военным баталиям, ограничившись несколькими скромными казнями. Сдерживал порывы вероломного Алексея, чтобы избежать сражений. Захватил трон моего беспечного брата, пока он охотился. Наша империя еще не видела такой бескровной смены престолонаследников, все обошлось без смертоубийства. Даже брату сохранил жизнь. — Он помолчал. — Возможно, я проявил излишнее мягкосердечие, ты понимаешь. Было бы разумнее избавиться от него. Но семья есть семья. В детстве мы с ним вместе играли. Именно поэтому я лишь ослепил его.

— Крайне великодушно с вашей стороны.

— И все-таки есть люди, недовольные мной.

— Им не хватает здравомыслия. А где же нынче ваша флейтистка?

— Ушла в бани с остальными женщинами, — сказал он. — Хотелось бы мне подсмотреть за ними. Надо будет устроить в женских банях потайное местечко для меня. Я порой задумываюсь, чем они там занимаются в наше отсутствие. А тебя это не интересует?

— Должны же у них быть какие-то тайны от мужчин, ~ сказал я.

— Раньше мы с Эвфи частенько купались вместе, — доверительно сообщил он. — Ах, какая роскошная у нее была фигура! Полагаю, она и сейчас такова. Как-нибудь на этих днях стоит пригласить ее в императорскую опочивальню. Вспомнить старые времена.

— Бывают времена, мой господин, когда острота наслаждения с одной женой выше, чем с многочисленными наложницами.

— Верно, верно. Но между тем… Ах, вот и мое сокровище!

В дверях в грациозной позе стояла флейтистка. Дав ему насладиться зрелищем, она медленно вступила в зал и, мелодично позвякивая колокольчиками, унизывающими пальцы ее рук и ног, направилась к своему повелителю. Множество цепочек с колокольчиками покрывали также и ее тело, оберегая легкие остатки ее скромности. Собственно, вся ее одежда состояла из этих самых колокольчиков. Египтянка не только искупалась, но и умастила себя благовонными маслами. Она играючи ускользала от его объятий, но Алексей решительно вознамерился ее поймать. Она расхаживала вокруг, уклонялась от его прикосновений и, видя, как он хромает за ней, бросала на него соблазнительные взгляды и манила к себе ярко накрашенными пальчиками. Мы со стражниками наблюдали за тем, как она в конце концов позволила ему поймать себя.

— Ну вот, я сегодня отлично поохотился, — отдышавшись, заявил он. — Разве она не прелестный трофей?

— Весьма породиста. Вам осталось лишь оседлать ее, — сказал я.

— О да, да, я так и сделаю, — промурлыкал он, лаская ее волосы. — Ты порадовала императрицу хорошим докладом, моя милочка? Рассказала ей, как меня утешают твои игры?

Она пролепетала что-то по-арабски, и он просиял идиотской улыбкой.

— Не понял ни слова, — сказал он. — Но звучит соблазнительно.

Я не собирался служить для него переводчиком. В арабском языке множество тончайших нюансов, особенно когда дело доходит до оскорблений, и их совершенно невозможно адекватно перевести на другой язык.

— Отдых! — взревел император.

Флейтистка, вырвавшись от него, закружилась в сторону опочивальни. Он явно не устоял бы на ногах, если бы я не подскочил, чтобы поддержать его.

— Благодарю, любезный шут, — сказал он. — На сегодня ты свободен.

— Еще рано, мой господин, — сказал я. — Может, мне подождать, чтобы еще немного развлечь вас после отдыха?

— Нет, если только… О, я понимаю, что ты имеешь в виду. Нет, ступай-ка сам развлекись. — Он с вожделением глянул в сторону Царицы Колокольчиков. — А мы в случае необходимости будем бить во все колокола, — захохотал он.

— Возможно, мне удастся развлечь императрицу? — предложил я.

Интересно было бы посмотреть, как поживает другая половина блаженного семейства.

— Нет необходимости, — сказал император. — У нее уже есть клоунесса.

— Я слышал, что Талия покинула ее не так давно, — заметил я.

— Талия? — озадаченно спросил он. Потом лицо его прояснилось. — Ах да. Та прежняя акробатка. Мне она нравилась. Женщина-змея. Она мне даже снилась, признаюсь честно. Хотя признаваться-то не в чем. Эвфи в любом случае не отпустила бы ее ко мне. Забавная у меня супруга, умеет убедить меня отказаться от наложниц. Спасибо, хоть порадовала меня одной египтянкой. Короче, ты там не нужен, у нее появилась новая клоунесса.

Трудно сохранить подобающее лицо, когда сердце готово выпрыгнуть из груди.

— Когда же? — небрежно поинтересовался я.

— Вчера, — сказал он. — Прелестная малышка. Зовется Аглаей.

ГЛАВА 15

Сердце глупого стучит подобно тележному колесу.

Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, 33, 6.

Сидя на парапете стены, огораживающей Влахернский дворец, я наблюдал за круговоротом городской жизни. За дамбой темнели воды Золотого Рога. В отличие от гавани Кондоскалия жизнь здесь постоянно била ключом. Корабли маневрировали между берегами в поисках свободных причалов, и те, кому повезло, приступали к разгрузке, даже не закончив швартовку. Сюда обычно привозили пряности и рыбу, а увозили отсюда шелка и кожу.

С юга донесся какой-то шум, и я увидел, что кортеж императрицы возвращается с очередного нападения на безвинное мраморное изваяние. Привычные к странным выездам этой коронованной особы пешеходы быстро разбегались по переулкам, а после ее проезда вновь направлялись по своим делам.

Но сегодня в ее поведении появилось нечто новое. Она смеялась, и от раскатов низкого гортанного смеха дребезжали оконные ставни ближайших домов, а прикрытый колпачком сокол встревожено перетаптывался на запястье хозяйки. Возничий императорской колесницы, так побронзовевший от постоянного пребывания на солнце, что гармонично вписался бы в ряды бронзовых статуй ипподрома, частенько оглядывался на сиятельную повелительницу, порой и сам улыбаясь.

Источником столь бурного веселья была сидевшая рядом с Евфросинией женщина в шутовском костюме, она постоянно щебетала что-то, сопровождая свою речь оживленной жестикуляцией. Этот шутовской наряд выглядел совсем новехоньким, судя по яркости его расцветки и по тому, что со времени пошива к его идеально ровным геометрическим вставкам не добавилось ни единой заплатки. Напудренное белое лицо клоунессы с подкрашенными щеками и губами украшала также россыпь сине-зеленых веснушек да парочка зеленых ромбиков под глазами.

Точно такие же зеленые ромбики были намалеваны и на моей физиономии.

Колесница со свитой проехала своим чередом в главные дворцовые ворота, а потом еще через одни внутренние, находившиеся напротив тех, которыми обычно пользовался я. Видимо, в покои императрицы был отдельный вход.

Я спустился по пандусу со стены и занял в одной из ниш наблюдательный пост, позволявший мне видеть вход во дворец. Ближе к закату внутренние ворота открылись, и оттуда вышла слегка пошатывающаяся клоунесса. Погруженная в свои мысли, она даже не заметила меня.

— Аглая, — рискнул я окликнуть ее.

Она медленно повернулась и взглянула на меня со слегка кривоватой и так хорошо знакомой мне усмешкой. Конечно, я узнал бы ее и без игривой усмешки, только по глазам.

— Я голову сломал, вспоминая происхождение этого имени, — продолжил я. — Уж не имела ли ты в виду одну из трех граций?

— Да, ведь двух других звали Евфросиной и Талией, — сказала она. — Талия олицетворяла цветение, а Евфросина — благомыслие.

— А Аглая? — спросил я.

Виола подошла поближе, обвила руками мою талию и крепко прижалась ко мне.

— Сияние, — прошептала она мне на ухо и, откинув назад голову, позволила мне поцеловать ее приоткрывшиеся губы.

Я не спешил выпускать беглянку из объятий. Мне хотелось как можно лучше запечатлеть в своей памяти вкус ее поцелуев, чтобы он не испарился из нее до самой могилы. После неожиданного бегства Клавдия я начал сомневаться, доведется ли мне когда-нибудь еще поцеловать жену, да и сейчас не знал, не окажется ли этот наш поцелуй последним. Сегодняшние дела благополучно закончились, и можно было никуда не спешить.

— Ты очень рассердился? — сказала она, когда мы слегка отстранились друг от друга.

— Я испугался, — сказал я.

— Что я попаду в беду?

— Нет, что я никогда тебя больше не увижу.

— Надеюсь, ты не подумал, что я бросила тебя? — сверкнув глазами, спросила она.

Я завладел ее руками.

— Я подумал, что скорее всего ты, черт побери, отправилась выполнять свое собственное шутовское задание. Но, в сущности, я заслужил, чтобы ты сбежала от меня. И мне лишь хотелось, чтобы ты догадалась сообщить мне, куда направилась.

— Я подумала, что тебе удастся отговорить меня.

Я отрицательно покачал головой.

— В обучении шутов существует много испытаний, — сказал я. — Одно из них проверяет, достаточно ли умен, предприимчив и уверен в себе ученик, чтобы покинуть своего наставника и свернуть на собственную дорожку. Лишь немногие решаются выбрать такую судьбу. Но те, у кого хватает решимости, зачастую достигают настоящих высот шутовской профессии.

— А ты не выдумал все это сию минуту, чтобы я чувствовала себя менее виновной? — подозрительно глянув на меня, спросила Виола.

— Нет, моя герцогиня. Если мы когда-нибудь вернемся в Дом гильдии, спросишь отца Геральда о том, как он учил меня. Шуты по натуре очень своенравны и нетерпимы к любым ограничениям, что делает процесс их обучения и воспитания весьма противоречивым. А с учетом наших супружеских отношений он стал почти парадоксальным. И, пройдя через все это, я твердо заявляю, что никогда больше не буду учить шутовскому ремеслу другую жену.

Она вновь обняла меня и прошептала:

— Если бы я не сбежала, то у нас еще долго не было бы возможности так обниматься.

К моей радости, объятия завершились новыми поцелуями.

— А тебя слегка подпоили, — заметил я.

— Ничего подобного, — запротестовала Виола, потом слегка покачнулась и передумала. — Ну ладно, есть немного, — признала она. — Общение с Эвфи имеет свои сложности.

— Расскажи хоть, как ты умудрилась проникнуть к ней?

— Ты забыл, как убедительно я умею пускать пыль в глаза, — сказала она. — Именно так, кстати, мне и удалось стать герцогиней. В общем, я подошла к воротам, постучала в них и заявила, что я новая клоунесса императрицы. Стражники озадаченно переглянулись и начали о чем-то тихо спорить. Я предупредила их, что если императрица не дождется назначенного представления, то ее настроение сильно испортится и она наверняка распорядится выставить вон виновников такой задержки. Тогда меня и пропустили внутрь. Причем еще заботливо проводили, и в итоге, миновав несколько постов, я попала в ее тронный зал.

— Ловко, но как же ты объяснила свое появление великой харите, ее благомыслящему величеству?

— О, это оказалось проще простого. Она как раз распекала своих слуг, а толпа стражников глупо ухмылялась около ее трона. Когда я вошла, все вдруг притихли. Она глянула на меня и сказала: «Кто ты такая?» Я ответила: «Ваша новая клоунесса, госпожа». Эвфи перевела взгляд на своего управляющего, который, естественно, не имел понятия, откуда я взялась, потом опять воззрилась на меня. «Я не отдавала приказа пригласить сюда шутов», — говорит она. «Именно поэтому я и явилась, — отвечаю я. — Неужели вы думаете, что шуты подчиняются приказам? Как раз наоборот: если им приказывают явиться, они исчезают. Но поскольку вы не приказывали мне явиться, госпожа, я примчалась к вам со всех ног».

— Неплохо, ученица. Очень даже неплохо. Очевидно, ей понравилось твое объяснение.

— Ее управляющий потом сказал мне, что она улыбнулась впервые за много месяцев.

— Отлично. Итак, тебя приняли. Что тебе удалось разведать?

— Пока мало, да я и пробыла-то там недолго. Императорская флейтистка, безусловно, докладывает обо всем Эвфи. По-моему, только так она и узнает, что делается на половине ее супруга. Кстати, вместе со всеми служанками Эвфи ходит в свои личные бани. Великолепные бани, замечу, лучшие из тех, в которых я бывала с тех пор, как покинула Орсино.

— Ты бывала в них не так уж часто.

— Помолчал бы, муженек. Мне пришлось стать мужчиной, а мужчины, к большому сожалению, моются крайне редко. Я вообще не понимаю, почему ты рассчитывал, что мы…

— Хорошо, хорошо, сдаюсь. Что же ты узнала во время церемонии омовений?

— Эвфи и ее флейтистка болтали по-арабски. Я притворилась, что ничего не понимаю. В основном речь шла о здоровье и здравомыслии императора, и, очевидно, по обоим показателям его состояние заметно ухудшилось. Также она пересказала все те речи, что велись в ее присутствии. Она отлично понимает по-гречески. Ее глупость и невежество — чистое притворство.

— Как обычно.

— Эвфи сильно разозлилась, узнав, как часто он затаскивает на любовное ложе эту флейтистку.

— Мне казалось, что она смирилась с такой жизнью. Алексей сказал, что императрица сама выбирает для него наложниц.

— Так и есть, но она, видно, не ожидала, что в данном случае он будет столь любвеобилен. Вспылив, Эвфи влепила бедной египтянке пощечину, а потом извинилась и начала плакать. Знаешь, она сказала одну странную фразу: «Теперь уж недолго осталось».

— Интересно. Как ты думаешь, что она подразумевала?

Виола в задумчивости стала покусывать губы.

— По-моему, Эвфи на все способна, — наконец заявила она. — Учитывая, как обходился с ней император все эти годы, было бы неудивительно, если бы она захотела убить его. Причем больше всего ее волновал выбор его наследников, поэтому она тщательно подбирала мужей своим дочерям. Но не думаю, что для осуществления такого замысла императрица стала бы дожидаться какого-то события. Возможно также, что я, подозревая теперь всех и вся, просто вырвала эти слова из другого контекста.

— Пока, моя милая, лучше по-прежнему подозревать всех и вся. Дольше проживешь. А может, кто-то из ее свиты бросал на тебя злобные взгляды?

— Пока не заметила. К счастью, со мной расплатился ее управляющий, и мне не пришлось сталкиваться еще раз с тем противным казначеем. Вряд ли во мне теперь узнали бы Клавдия, но для безопасности я продолжаю усиленно гримироваться.

— Отлично. Кстати о безопасности: наш пароль больше не действителен. Не отзывайся на него ни в коем случае. Если кто-то заявит, что он из гильдии, сделай вид, что ничего не понимаешь.

Она пристально взглянула на меня и спросила:

— Талия?

Я кивнул.

— Говорит, что выдала его в бреду.

— Что ж, у меня есть кой-какие новости о твоей бывшей подружке, — сказала моя жена. — Я узнала, во-первых, где она живет, а во-вторых, кто ее нынешний любовник.

— И во-вторых, это капитан Станислав, — подхватил я, явно огорчив Виолу. — Но как, черт возьми, ты выяснила первое?

— Проследила за ней, — просто сказала она. — Столь бессердечно покинув тебя, я забрала свою лошадь, выехала из города и, найдя укромный уголок, превратилась в Аглаю, начинающую клоунессу.

— Ты что, с самого начала возила с собой этот костюм?

— Чересчур самоуверенно, понимаю, но я заготовила его еще в Орсино, как только начала брать у тебя уроки. Между прочим, у меня есть и несколько других нарядов, включая универсальное и так популярное в этих краях монашеское облачение. Преобразившись таким способом, я въехала обратно в город через другие ворота, чтобы никто не признал мою лошадку. Потом накинула монашеский плащ и отправилась следить за твоей комнатой, дожидаясь появления нашей гостьи. Естественно, она заявилась. Причем, по-моему, пробыла у тебя довольно долго.

— В основном потому, что я долго проторчал внизу, защищая моего сбежавшего слугу Клавдия от обвинений в убийстве Азана.

Виола удивленно раскрыла рот.

— Они решили, что это сделала я? — ахнула она.

— Твое исчезновение оказалось на редкость своевременным, чтобы вызвать именно такие подозрения.

— О боже! — воскликнула она. — Как удачно, что я преобразилась. По крайней мере, заодно избавилась от отца Эсайаса. А все остальные, наверное, скоро забудут обо мне.

— Опасайся Стефана, — посоветовал я. — Похоже, он был чертовски привязан к этому воришке.

— Постараюсь. Так вот, когда Талия вылезла из окна, я последовала за ней. Она подошла к одному дому, расположенному неподалеку от того места, где стены Влахернского дворца переходят в морские стены. Это возле Кинегионских ворот.

— Я знаю тот квартал. Продолжай.

— Ну, и кто же оттуда появился, как не капитан Станислав? — продолжила Виола, хитро усмехнувшись. — И она так пылко приветствовала его! Их воодушевление выглядело настолько обоюдным, что я поневоле усомнилась в искренности обоих.

— Интересное наблюдение, — сказал я и коротко поведал ей о том, что случилось со мной со времени нашего расставания.

— Станислав пытался найти подход к тебе? — удивилась она. — Как странно! Тогда я совершенно не понимаю, кто тут кого использует. Мне не удалось подобраться к ним достаточно близко, чтобы подслушать разговор. Но, учитель, она все-таки не заметила меня. Я прошла испытание?

— За последние два дня ты прошла их целую дюжину, ученица. Однако, несмотря на новый наряд, я сомневаюсь, что ты будешь в безопасности в «Петухе».

— С этим все в порядке. Мне выделили комнату во дворце, на половине Эвфи.

— А двери у тебя там имеются?

— И закрываются на засовы и крючки, как двери, так и ставни. То есть я пока под надежной защитой. А ты как?

— Я переселился в комнату Азана. Там тоже имеется засов на двери, но запоры на ставнях оставляют желать лучшего, — сообщил я, решив не уточнять, как выяснил это.

— Занял комнату Азана сразу после его смерти? Жуть какая! — сказала она и вздрогнула.

— Все не так страшно, — сказал я. — Пришлось смыть кровавые пятна с пола, но это уже не первый покойник, в комнате которого мне приходится спать.

Виола уставилась на меня.

— Там на полу осталась кровь? — спросила она.

— Да. А что тут странного?

— Но на полу в нашей комнате не было никакой крови.

Мне стоило больших усилий, чтобы не разразиться проклятиями, но передо мной вновь была дама, и я сделал все, что мог. Однако, как выяснилось, неудачно.

— Впечатляюще, — сказала она. — Я и не знала, что ты умеешь так цветисто выражаться аж на восьми языках.

— Тренировка, тренировка и еще раз тренировка, — пояснил я. — Я чертовски рад, что ты отправилась со мной в это путешествие. Как я мог упустить из виду такой важный момент! Крови у нас не было, потому что она прекратила сочиться до того, как его перенесли к нам. Его убили вовсе не в нашей комнате.

— Верно, — сказала Виола. — Должна признаться, что мне стало немного легче. Последние два дня я постоянно ожидала, что кто-то ударит меня ножом в спину. То есть убийца прикончил Азана в его комнате, а потом перетащил труп к нам.

— Но по какой причине?

— Наверное, чтобы на нас упало обвинение. Или чтобы напугать нас. Или сбить с толку.

— Что ж, у него получилось. Мы находимся под подозрением, испуганы и смущены. У тебя есть идеи, кому это выгодно?

— Тому, кто крепко спал той ночью в «Петухе», — сказала она. — Может, тебе стоит постучаться среди ночи во все двери и посмотреть, кто из постояльцев подпрыгнет от испуга.

— Напугав эту шайку при данных обстоятельствах, можно самому стать покойником. Как бы там ни было, но я поручил Талии последить за обитателями «Петуха».

— Ты уже настолько доверяешь ей?

— Нет, зато она на время отстанет от меня. А если она все-таки на нашей стороне, то в результате ее слежки что-нибудь да прояснится. Возможно, убийство Азана не имеет к нам никакого отношения.

— Ты сам не веришь в это.

— Не верю. Послушай, ты все же кое-чего не учла, столь лихо завоевав расположение императрицы.

— И чего же?

Я немного помедлил, не зная, как лучше подступиться к этому щекотливому моменту, и решил начать издалека.

— Видишь ли, клоунессы появились в гильдии много веков назад. Они служили также и при византийском дворе. Но при виде тебя многие византийские придворные, при всем их благородстве, могут начать себя вести вовсе не благородно. Попросту говоря, тебя сочтут заманчивой добычей.

— Но я под покровительством императрицы, — возразила она.

— О, она развращена и сумасбродна никак не меньше других, — сказал я. — Пожалуй, она даже сочтет, что твое совращение будет отличным развлечением, если совратитель получит ее одобрение. Или она прикажет тебе соблазнить кого-то, если это поможет каким-то ее интригам.

— Ох, об этом я как-то не подумала. Очевидно, Талия легко справлялась с этой частью ее обязанностей.

— Вовсе не очевидно, — сказал я, слегка рассердившись на нее из-за того, что она постоянно пыталась унизить мою бывшую любовницу. — Но зато очевидно, что тебе понадобится более сильный покровитель, чем Эвфи.

— Что ты задумал?

Я поделился с ней одной идеей. И мы решили приступить к ее осуществлению с завтрашнего утра.

— Мне пора возвращаться, — сказала она. — Она хотела, чтобы я спела ей перед сном.

— Не хочешь позаимствовать мою лютню?

— Нет, там есть арфа. Я справлюсь. Поцелуй меня, шут.

— С превеликим удовольствием, моя госпожа.

Мы неохотно разомкнули объятия.

— У тебя смазался грим, — бросила она через плечо, уходя обратно во дворец.

— Не больше, чем у тебя, — ответил я.

Всю дорогу до «Петуха» я только что не ходил колесом.

На сей раз Талия решила не дожидаться в комнате моего прихода. Я мылся на заднем дворе «Петуха», когда в бочку с водой вдруг плюхнулся нож, пролетевший совсем близко от моего лица. Подняв глаза, я увидел, что в проходе между домами маячит знакомая монашеская фигура. Выудив нож, я подошел к ней.

— Приличные дамы обычно начинают флирт, роняя кружевные платочки, — сказал я, возвращая ей нож.

— Каких только прозвищ мне не давали, но «дама» среди них уж точно не было, — проворчала Талия. — Ты уже слышал? В городе появилась новая клоунесса.

— Да, я знаю. Ее зовут Аглая. Она развлекает императрицу.

— И давно ли ты знаешь ее? — спросила она.

— Да встретил ее сегодня на выходе из дворца.

— Я не об этом спросила.

— Прежде мне приходилось видеть ее, — сказал я. — Но, честно говоря, я не представлял, что она появится здесь.

— И так легко займет мое прежнее место, — иронически добавила она.

— У тебя была масса времени, чтобы вернуться туда, — заметил я. — Может, она и откажется от места. Хочешь попытать счастья?

Талия отрицательно мотнула головой.

— Нет, пока тот, кто напал на меня, не окажется на глубине шести футов, — сказала она. — Я согласилась бы даже на три фута.

— Поддерживаю. Что тебе удалось разведать о наших славных знакомых и соседях?

— Мясник твой весь день свежевал туши, а охотник продавал охотничьи трофеи, — начала отчитываться она. — Стефан работает на отца Эсайаса, то есть с ним тоже все ясно, хотя это не означает, что он кругом не в ладах с законом. Русичи постоянно таскаются всем скопом. Целый день они слонялись по городу, пытаясь придумать, как им поскорее убраться отсюда восвояси. Идея просто поработать, видимо, даже не приходила им в голову.

— А все ли они из русичей?

— Да. Я подслушала их разговор, когда они играли в кости в порту.

— Я не знал, что ты понимаешь язык русичей.

— Поднаторела в нем, общаясь с одним любовником, приехавшим сюда учиться на священника.

— Полагаю, ты тоже многому его научила.

— Нам было чему поучиться друг у друга. Надеюсь, Тео, он осчастливит своих прихожанок. Увезя с собой приятные воспоминания, он оставил мне свой язык и этот наряд, так удачно пригодившийся мне. Вот и весь доклад, сударь. По-моему, ничего особенного.

— Он никого не исключил и никого не выделил из этой компании. Все в порядке, спасибо, что сделала это.

— А как там поживает Аглая?

— Она будет докладывать мне.

— Значит, ты теперь у нас главный шут Константинополя.

— За неимением других. Если ты не забыла, гильдия послала меня, полагая, что здесь не осталось ни одного шута. Или тебе хотелось бы стать главной?

Она яростно потрясла головой и грустно сказала:

— Я вообще не уверена, захочу ли возобновлять шутовскую жизнь.

— Для тебя выдался тяжелый год, — признал я. — Пускай все поутихнет. Только не сбегай пока. Мне может понадобиться твоя помощь.

— В чем?

— Я дам тебе знать. Держи со мной связь. Спокойной ночи.

Она молча удалилась.

Нынешний вечер проходил в «Петухе» более оживленно. Новый постоялец, печенежский купец, которого едва не осчастливила Талия, оказался добродушным и довольно азартным парнем. Русичи обхаживали его, как лучшего друга, усиленно потчевали вином, а потом по-приятельски пригласили сыграть с ними в кости.

Симон кивнул мне, перехватив мой взгляд. Я взял два опустевших кувшина и подошел к его стойке.

— Есть сообщение для тебя от отца Эсайаса, — тихо сказал он.

— Что-то случилось?

— Он просил передать, чтобы ты заглянул к нему. Впрочем, он сказал, что ничего срочного и если ты сегодня припозднишься, то можешь не суетиться. Навестишь его завтра после выступления во дворце.

— Все понятно. Если он спросит, передай, что зайду. От моего сбежавшего напарника нет никаких вестей?

— Ни слуху ни духу.

— А не появилось ли новых версий относительно убийцы Азана?

Он наполнил кувшины пивом и подвинул их обратно ко мне.

— Я обнаружил одну странность, — сказал он.

— Какую же?

— Избавившись от трупа, я пошел рассказать об этом отцу Эсайасу. Подумал, что раз уж Азан был одним из его людей, то будет благоразумно, если он узнает от меня, какая неприятность случилась в моем заведении. Однако, придя в его церковь, я обнаружил, что ему уже все известно.

— Неужели? Это интересно. Значит, ты думаешь, что ему кто-то успел доложиться до тебя?

— Точно.

— Вероятно, Стефан. Он ведь тоже работает на него.

— Стефан пришел позже. Выходит, у него есть здесь еще какой-то осведомитель.

Я не стал говорить, что Эсайас узнал об этом от меня, ведь Симон мог подумать, что именно я и убил Азана. Меньше всего мне сейчас нужны были новые осложнения.

Русичи шумно поздравили печенега с первым выигрышем. Изрядно разгоряченный удачей и вином парень с готовностью согласился продолжить игру. Похоже, эта рыбка клюнула на их крючок.

— Может, отец Эсайас знал обо всем потому, что сам приказал убить Азана, — предположил я. — Выяснил, к примеру, что этот парень настолько нечист на руку, что даже от него утаивает свои доходы.

— Возможно и такое, — с сомнением сказал Симон. — Хотя обычно назидательные примеры Эсайаса заканчиваются тем, что трупы виновных находят в общественных местах, чтобы люди могли поучиться на ошибках других.

— Не удивительно ли, как много времени уделяют священники духовному наставничеству паствы? — значительным тоном произнес я. — Ладно, любезный хозяин, больше мне не приходит в голову никаких объяснений. Но я еще подумаю об этом на сон грядущий, и если приснится что-нибудь стоящее, то поделюсь с тобой утром. А пока желаю тебе доброй ночи.

— Доброй ночи, Фесте.

Поднявшись к себе, я запер дверь на засов, покрепче закрыл ставни и впервые за много дней беспробудно проспал до утра.

Двое отборных варягов Филоксенита встретили меня при входе во дворец и препроводили в его кабинет до того, как я попал к императору. Евнух выглядел недовольным, но, возможно, вы выглядели бы так же, если бы вас сделали евнухом.

— Почему ты не доложил мне о появлении второго шута? — спросил он.

— Я и сам не знал об этом до вчерашнего дня, — сказал я. — Мне сообщил о ней император, и я пошел взглянуть, кто она такая.

— Я хочу поговорить с ней.

— Так поговорите, — сказал я. — Только не забывайте, что она клоунесса императрицы, которой может очень не понравиться насилие над ее слугами.

— Приведи ее ко мне сегодня.

— Она же не работает со мной, как вы знаете.

— Разве она не принадлежит к гильдии? — спросил он.

— Нет, — честно ответил я. В конце концов, она пока всего лишь ученица. — Но она согласилась помогать мне. Пока мне действительно нечего больше сообщить вам. Не заглянуть ли нам вместе к его величеству? Я придумал ему на сегодня кое-что интересное.

Мои слова его явно не удовлетворили, но он нехотя согласился.

Алексей пребывал в приподнятом настроении. А причину его оживления, скорее всего, объяснял слегка измученный вид флейтистки. Трио придворных кустарей демонстрировало императору свое новейшее изобретение — музыкальный ящик, издающий разнообразные мелодии благодаря многочисленным золотым колокольчикам, серебряным тарелочкам, молоточкам из красного дерева и даже струнам, закрепленным на раме, как у арфы. Весь этот сложный механизм приводился в действие посредством приделанной на одном конце бронзовой рукоятки, вращение которой таинственным образом порождало забавные звуки. Император, прихрамывая, обошел вокруг этого ящика, разглядывая его с детским изумлением, и так обрадовался легкости извлечения звуков, что начал воодушевлено вращать рукоятку, все больше удивляясь мелодическому разнообразию. Его воодушевление переросло в такую страсть, что изобретатели явно встревожились, выдержит ли их изобретение столько страсти. Флейтистка, безусловно, могла бы им посочувствовать.

— Послушай, шут, — обратился ко мне Алексей. — Один этот ящик способен заменить множество музыкантов. Разве это не чудо?

— Чудесней не бывает, мой повелитель, — ответил я. — И мне остается лишь благодарить мою шутовскую судьбу за то, что он не умеет петь и рассказывать истории, иначе я потерял бы всякую возможность подзаработать.

— Ну а вы что скажете, друзья мои? — спросил он. — Сумеете ли вы сделать копию Фесте?

— На такое способен только Создатель, — смиренно ответил один из мастеров. — Мы смогли скопировать музыку, поскольку ее изобрел человек.

— Однако я не являюсь натуральным дураком, — уточнил я, — и преуспел в шутовском ремесле благодаря собственным усилиям. Несомненно, и ваши умы способны воспроизвести подобные усилия.

— Это вне наших способностей, — продолжал упорствовать изобретатель.

— Тогда, ваше величество, я утверждаю, что эти парни не так уж умны. Ибо любой простак вроде меня способен сделать из себя шута, а ваши гении не способны изобрести нечто подобное.

— Я благодарен Господу за то, что многое в этом мире невозможно заменить механизмами, — подытожил император и нежно взглянул на флейтистку.

Та выдавила слабую улыбку.

— Итак, Фесте, я хочу сообщить тебе одну новость, — продолжил Алексей.

— Я весь внимание, мой повелитель.

— Возможно, и ты получишь удовольствие для разнообразия.

— Я всегда готов к разнообразным удовольствиям.

Он откинулся на спинку трона и широко ухмыльнулся.

— Тебя вызвали на поединок, — заявил он.

ГЛАВА 16

То, что есть, есть.

Двенадцатая ночь. Акт IV, сцена 2.

В комплекс Влахернского дворца входил и ипподром, не такой большой, конечно, как общегородской, но зато крытый, что позволяло императору устраивать игрища в любую погоду. Там хватало места для множества его ближайших приверженцев, наряду с армией их слуг и настоящей армией, следившей за всеми и каждым. Скачки на дворцовом ипподроме устраивались редко: овал арены был недостаточно велик для того, чтобы лошади успели разогнаться, зато повороты были чрезвычайно опасны из-за крутизны. Не знаю, приходилось ли лошадям испытывать головокружение, но здесь им определенно удалось бы испытать его.

Императорская ложа всегда содержалась в боевой готовности, поскольку Алексей частенько устраивал там бои, следуя своим внезапным капризам. Сегодня императорская чета воссоединилась по такому случаю, и супруги так оживленно беседовали, словно не виделись долгие месяцы.

Известие о моей своеобразной судебной ордалии[26] мгновенно разнеслось по Влахернскому дворцу, и на трибунах собрались все ближайшие и даже самые дальние родственники, а также уже знакомые мне многочисленные советники и чиновники. Тогда я впервые увидел трех императорских дочерей, занявших места позади своих родителей. Анна и Ирина весело болтали с мужьями, а сидевшая рядом с ними грустная Евдокия стреляла глазами в ближайших соседей, подыскивая потенциальных женихов.

Охрану императрицы обеспечивал все тот же возничий, и он одарил стоящего в другом конце ложи Станислава такой самодовольной ухмылкой, которая сошла ему с рук только благодаря великолепному атлетическому телосложению и рельефным мускулам. Капитан приветливо кивнул ему, продолжая, однако, пристально следить за публикой и выискивая малейшие признаки подозрительного поведения.

Протрубили фанфары, и меня вытолкнули на арену. Разумеется, я тут же начал спотыкаться и падать, исполняя смешные кувырки и сальто. Врезавшись на последнем «колесе» в перегородку ложи прямо перед императором и императрицей, я ловко оттолкнулся и кубарем покатился обратно. Наконец я выпрямился, отряхнулся и раскланялся с самым что ни на есть важным видом.

После очередного сигнала фанфар на сцену, приплясывая, выбежала моя соперница, в совершенстве исполнив все акробатические трюки, которые мы с ней изучили, и добавив к ним несколько собственных изобретений. Аглая поклонилась перед императорской ложей, а потом, повернувшись ко мне, повторила поклон. Когда она выпрямилась, я ответил ей тем же. Она, увидев мой более смешной поклон, ответила на него еще более вычурным, сопроводив его затейливой жестикуляцией. Я попытался повторить его, но в результате запутался в собственных руках и ногах настолько, что стал похож на человека, завязанного в узел.

Аглая насмешливо поглядывала на меня, пока я пытался распутать свои конечности. Если Талия славилась гибкостью кошки, то Аглая, используя преимущество своего невысокого роста, изображала скорее мышку. Ее мимика и жесты постоянно менялись, и если Талия выступала с кошачьей грацией, то Аглая резво скакала. Она вдруг подскочила ко мне сзади и дала хороший и крепкий пинок; а когда я, наконец распутавшись, обернулся, она уже с невинным видом прохаживалась на безопасном расстоянии.

Я зарычал на нее, словно медведь на мышку, и начал, прихрамывая, гоняться за ней, неуклюже пытаясь поймать обидчицу. Но она подныривала под моими руками и носилась вокруг, ловко награждая меня легкими пинками. Так мы дурачились какое-то время, потом я остановился, тяжело дыша и вытирая пот со лба. Аглая же, насмехаясь, приплясывала в сторонке.

Доковыляв до своей сумки, я вытащил дубинку. Ее смех тут же растаял, и она настороженно уставилась на меня. Я угрожающе замахнулся дубинкой, якобы намереваясь проучить ее, но она отчаянно замахала руками и, бросившись к своей сумке, достала две дубинки и нарочито погрозила ими. Изобразив задумчивость, я тоже достал еще две. Она вооружилась третьей, и мы начали жонглировать.

— Есть ли уже ставки на этот поединок, мой повелитель? — крикнул я императору.

— Мнения разделились почти поровну, — сообщил он. — Она на редкость ловка.

— А что скажет моя повелительница? — спросила Аглая.

— Я ставлю на то, что мы выиграем, — заявила Евфросиния. — Но этот парень способный шут. Вы отлично смотритесь вместе.

— И на то есть причина, — заявила Аглая. — Императрица, позвольте мне представить вам моего мужа, Фесте.

А я подхватил:

— О император из императоров, позвольте представить вам мою жену, Аглаю.

Алексей посмотрел на Евфросинию, и они оба расхохотались.

— Ты знала об этом, моя дорогая? — всхлипывая, спросил он.

— Даже представить не могла, — задыхаясь от смеха, выдавила она. — Надо же, как замечательно!

— О, поверьте мне, — воскликнул я, — чертовски выгодно заиметь дурочку в качестве жены.

— И дурачка в качестве мужа, — не замедлила ответить Аглая.

— Тем более что многие неудачные брачные отношения объясняются тем, что один из супругов подозревает другого в глупости, — заметил я.

— Но мы-то уж знаем это наверняка, — сказала Аглая. — Так что нам не о чем беспокоиться. А если у нас возникают споры…

— Которых у нас никогда не бывает, — встрял я.

— Нет, бывает.

— Нет, не бывает! — крикнул я. — А если у нас возникают споры… — повторила она, смерив меня обжигающим взглядом.

— Мы никогда…

— Или кто-то перебивает кого-то, — разъярившись, крикнула Аглая, — то, будучи дураками, мы с легкостью делаем то, что и в голову не придет умным людям.

— Что же вы делаете? — спросила императрица.

— К примеру, швыряем друг в друга дубинки, — сказала она, и наш поединок начался.

— И ножи, — добавил я, подключая их к номеру.

— И мечи!

— И топоры!

Арена заполнилась летающими над нами острыми предметами, а мы с сияющими улыбками смотрели друг на друга, став наконец мужем и женой.

Акробатические номера перемежались стихотворными импровизациями, песнями, игрой на музыкальных инструментах и легкими смешными перебранками. В общем, мы развлекали публику более двух часов. Аглая вновь стала неукротимой Виолой, остались позади как эфемерные общественные ограничения, так и явно обеднявшая ее натуру роль Клавдия. Весь ипподром непрерывно хохотал, и трудно было сказать, чьим шуткам и каламбурам больше хлопали.

Чета наших повелителей получила царское наслаждение. Мы даже заметили, что они взялись за руки, к большому изумлению и даже оцепенению их родственников. Мне также показалось, что разок рассмеялся даже Филоксенит, а это, на мой взгляд, являлось настоящим триумфом.

Мы закончили выступление под оглушительные аплодисменты, и благодушие Алексея настолько приумножилось, что он пригласил Евфросинию к себе на трапезу. Она с радостью согласилась, и императорская чета покинула ложу, причем вся публика почтительно поднялась, чтобы проводить их.

— Я еще никогда так не веселилась, — сообщила Аглая, когда мы собрали вещи.

— А я, глядя, как ты разошлась на этом представлении, подумал, что со времени нашего знакомства вижу тебя уже в четвертом обличье, — заметил я.

— Ну и что ж тут особенного?

— Меня вдруг осенило, как мне потрясающе повезло, что я женился на такой изменчивой женщине. Ведь большинству мужчин для разнообразия приходится искать любовниц.

— Гм. Что ж, я полагаю, наш замысел удался. Теперь всем известно, что наша супружеская пара находится под покровительством императорской четы. И никто уже, надеюсь, не посягнет на мою добродетель.

— Черта с два.

— Почему?

— Я как раз тот, кто надеется посягнуть на нее в ближайшем будущем.

Аглая усмехнулась.

— Вторая половина дня у меня свободна, — сказала она. — Не желаешь ли взглянуть на мои апартаменты?

Потом мы отправились на прогулку. Подальше от Влахернского дворца, подальше от интриг, от императора, которого мы пытались защитить, и от жутких козней его приближенных. Мы перешли на другой берег Ликоса, и вскоре городская суета осталась далеко позади, сменившись мычанием скота, пасущегося на окрестных лугах.

— Здесь настоящая буколическая идиллия, — заметила Аглая. — Очень жаль, что громады городских стен скрывают эти пейзажи.

Мы остановились у подножия пологого зеленого холма. За ним луга постепенно поднимались к Ксеролофону, над которым возвышалась колонна Аркадия. Я бросил на траву плащ и, раскинувшись на нем, поглядывал на пасущуюся вокруг живность и на прилегшую рядом со мной Аглаю.

— Ты выглядишь чересчур озабоченным, — игриво заметила она. — Странное настроение для человека, только что утолившего любовную страсть.

— Озабоченным? С чего ты взяла?

— Ты даже не проверил, нет ли за нами слежки.

Я оглянулся на север.

— А что, разве кто-то преследовал нас? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Я убедилась в этом.

— Отлично. Молодчина. Я размышлял о нашем положении, но не смог придумать ничего нового. А ты?

— Ну, пришла мне тут в голову одна мысль, — нерешительно протянула Аглая. — Не думаю, конечно, что это имеет особенно важное значение, но Эвфи почему-то очень старательно подыскивает женихов для своей незамужней дочери.

— Евдокии нужен муж. Прекрасно, что ее мать проявляет к этому живой интерес.

— Не уверена, что ее интерес ограничивается материнской заботой, — заметила Аглая. — По-моему, она подыскивает подходящего престолонаследника для империи. Возможно, если она найдет нужного человека для Евдокии, то Алексей ей больше не понадобится. Не этого ли события здесь ждут?

— Возможно, — сказал я.

Она откинулась на спину и вздохнула.

— Есть еще одна, на мой взгляд, незначительная подробность, — сказала она. — Я обнаружила также, что капитан Станислав раньше служил у императрицы телохранителем и официальным разрушителем статуй.

— А неофициально, наверное, делил с ней ложе.

— Даже наверняка.

— Интересно, он уже тогда стал любовником Талии или они спелись позже?

— Уже тогда, насколько я слышала. Именно поэтому Эвфи уговорила мужа забрать его в гвардию. Она разозлилась на Станислава. Но заодно подкинула Алексею эту египетскую наложницу.

— Интересно. Одним махом она получила две пары глаз и ушей для слежки за мужем, если, конечно, Станислав сохранил ей верность. Но я по-прежнему не понимаю, что все это значит.

Мы полежали немного, молча наблюдая за облаками.

Никаких озарений.

— А ты знаешь, почему за нами перестали следить? — раздраженно спросил я, приподнявшись и глянув в сторону дворца.

— Почему?

— Потому что наши неизвестные заговорщики выяснили, что мы не заслуживаем внимания, — сказал я. — Цинцифицеса убили, потому что он был опасен. Непонятно, правда, почему убили Азана. Но мы с тобой настолько уклонились с верного пути, что они даже не сочли нужным следить за нами, не говоря уж о том, чтобы подослать к нам убийц.

— Я не сочту оскорблением, если убийцы обойдут нас стороной, — усмехнулась Аглая.

— Похоже, чутье подвело нас, и мы взяли совсем не тот след. И у меня такое ощущение, что мы можем опоздать.

— Не говори так, — сказала она, садясь и обнимая меня.

— Но и это еще не все, — продолжал я. — Насколько я понимаю, все это лишь часть какого-то грандиозного заговора. И где-то в самой его сердцевине скрывается угроза, направленная в сторону гильдии шутов. Много веков гильдия тайно устраивала свои игры, благоразумно не высовываясь вперед, но сейчас ловкие трюки нашего маленького сообщества уже перестали быть тайной. Сначала к нам затесался Мальволио; а теперь уничтожили всех здешних шутов по очереди.

— За исключением Талии, — напомнила мне Аглая.

— Ну, не сама же она исполосовала себя ножом, — возразил я. — В ее истории много сомнительного, но на ее жизнь, безусловно, покушались.

— Вероятно, чья-то ревнивая жена, — проворчала она.

— Успокойся, моя добрая женушка, — сказал я. — На сей счет тебе не стоит волноваться. Ты превосходишь ее во всех отношениях.

— Включая шутовство? — уточнила она.

Я поцеловал ее.

— Да, включая его. Она превосходит тебя в акробатике, но этим все и ограничивается.

Мы встали и огляделись. За нами опять-таки никто не следил. Вокруг бродили лишь стада коров, все так же мирно жующих траву, да на холме лениво прохаживались солдаты, руководившие какой-то созидательной деятельностью.

— Варяги, — сказал я, заметив цвет их эмблем.

— Уж не Генрих ли там? — спросила она, когда мы подошли поближе.

— Так и есть, — подтвердил я. — Интересно, с чего это он так быстро вернулся?

И действительно, знакомый англичанин приветливо махнул нам с вершины соседнего холма. Солдаты, перед которыми мы недавно выступали в банях, присматривали за работой заключенных, связанных закрепленными на ошейниках цепями. Эти заключенные копали землю и нагружали ее в телеги. Когда очередная телега заполнялась, ее отвозили в ближайшее ущелье и разгружали.

— Привет, Фесте, — сказал Генрих, подходя к нам. — Кто это с тобой? По-моему, под этим белым гримом скрывается симпатичная мордашка.

— Ты угадал, любезный Генрих, — ответил я. — Познакомься с Аглаей, моей женой и напарницей.

— Женой? — воскликнул он. — Вот уж не подумал бы, что ты женат.

Он снял свой шлем и поклонился. Она также приветствовала его. Он пригляделся к ней.

— Я готов поклясться, что мы где-то раньше встречались, — сказал он. — Тебя и правда зовут Аглаей?

— Именно так, — ответила она. — Но Аглая никогда не видела Генриха, и Генрих никогда не видел Аглаю. Ты, должно быть, перепутал меня с другой клоунессой.

— Наверняка так и есть, — поддержал ее я. — Почему вы так быстро вернулись обратно в город? Вы же всего несколько дней назад отправились в Диплокион охранять Исаака.

— К сожалению, они наконец решили перестать баловать нашего узника, — уныло сказал Генрих. — Завтра его перевозят в тюрьму Анемасской башни, чтобы во все глаза следить за слепым стариком. В общем, он поступит в ведомство императорской гвардии, поскольку эта тюрьма находится на территории Влахернского дворца. Между нами говоря, вряд ли стоило бы так обращаться с особой императорского рода.

— Верно, не стоило, — согласился я.

— И вот вместо непыльной и спокойной охранной службы в Диплокионе нам приходится теперь торчать здесь на жаре, присматривая за работой каторжников.

— А что именно они делают? — спросила Аглая.

— Ну, сударыня, — сказал он, почесав затылок. — Они срывают холм, тот самый, на котором мы стоим, а землю отвозят вон в то ущелье.

— Понятно, — сказала она. — Толковое объяснение.

— Разве ж это объяснение? — хмыкнул он. — Это просто описание их действий. А ты, небось, хотела узнать, чего ради они тут горбатятся?

— Насколько я понимаю, острить умеют не только шуты, — с улыбкой заметила Аглая.

— С кем поведешься, от того и наберешься. Не зря же мы общаемся с вами, — ответил он, ухмыльнувшись. — Дело в том, что в один прекрасный день, как мне рассказали, именно по этому самому месту проехал император, возвращаясь с охоты.

— О, как же повезло этому месту, ведь по нему проехал сам император, — усмехнулся я.

— Как раз наоборот, — возразил Генрих. — Охота в тот день выдалась неудачной, и он пребывал в мрачном настроении. Его взгляд упал на то ущелье. И он сказал: «Мне не нравится то ущелье». А потом он глянул на этот холм.

— Тот самый, на котором мы стоим, — уточнила Аглая.

— Вот именно, сударыня. И сказал: «И мне совсем не нравится этот холм». Короче, будучи всесильным монархом, он повелел срыть этот холм, а полученной землей засыпать то ущелье, убивая таким способом двух зайцев.

— Вот так деспотия делает мир плоским, — сказал я. — А вам, значит, приказано торчать здесь и следить за этим мировым процессом. Тебе повезло, приятель.

— Нелепость какая-то, — тихо сказал Генрих. — Надо ремонтировать стены, строить суда, обучать войска. Империя разваливается на куски, а он издает такие приказы. А знаете почему? Он пожелал выровнять этот участок, чтобы посадить здесь виноградники. Видите ли, императорский двор нынче поглощает больше вина, чем производится во всей Византии. Надо сказать, что бывший император не стал бы бросать нас на такую бессмысленную работу. Но Алексей, похоже, невзлюбил варягов как раз потому, что к нам благоволил Исаак.

— Да уж, любовью тут и не пахнет, — согласился я.

— Ну а у тебя как дела? Когда мы виделись в последний раз, ты собирался, кажется, выступать на ипподроме.

— И прилично выступил. Я так понравился императору, что теперь ежедневно развлекаю его во дворце.

— А что случилось с Клавдием?

— Сбежал. Наверное, ему надоело служить у меня на побегушках.

— Гм, — сказал он, бросил задумчивый взгляд на Аглаю и покачал головой. — А скажи, ты случайно не знаешь, кто победил в состязаниях по ходьбе?

— Собственно говоря, знаю. Извини, но вы проиграли. Победа досталась одному парню из императорской гвардии, по имени Ласпарас.

— Я угадал! — радостно воскликнул он и, повернувшись к солдатам, крикнул: — Эй, Кнут! Ну-ка спускайся ко мне. С тебя приходится, приятель!

Кнут неохотно спустился с холма.

— С чего бы это? — спросил он.

— Ласпарас выиграл состязания по ходьбе на ипподроме.

Кнут помрачнел и, порывшись в кармане, бросил Генриху монету.

— Вот черт, вечно мне не везет, — сказал он. — Похоже, пора прекращать делать ставки на эти состязания.

— Здравая мысль, — поддержал я. — И давно уже ваши не выигрывали?

— Да уж почти год, — ответил он.

— Верно, — поддержал его Генрих. — С тех самых пор, как Симон выиграл уличные состязания на Месе.

— Симон участвовал в состязаниях? — удивился я. — Никогда бы не подумал.

— Он великолепный ходок, — сказал Генрих. — Мы только на него и ставили. Что ж, приятно было повидать вас обоих. Я пригласил бы вас вновь выступить в банях, да, к сожалению, твоей партнершей теперь стала дама. Вот если бы она смогла выступать с завязанными глазами…

— Ради такого случая я готова потренироваться, — сказала Аглая. — Приятно было познакомиться, милый Генрих.

Мы отправились дальше.

— Какая удобная штука эта шутовская раскраска, — заметила она. — Готова поклясться, что под гримом у меня сейчас весьма смущенная красная физиономия. — Она умолкла и посмотрела на меня изучающе. — О чем ты задумался?

Я схватил ее за плечи.

— Когда я сообщил тебе, что Симон был храмовником, ты упомянула о какой-то странности. Что ты имела в виду?

Она задумалась.

— Я тогда уже почти спала, — припомнила она. — Но, помнится, ты действительно говорил об этом, и я удивилась тому, что делает здесь храмовник.

— А что именно тебя удивило?

— Храмовники, они же тамплиеры, обычно селятся на путях следования паломников в Святую землю. У нас в Орсино жили двое таких рыцарей. А в Константинополь паломники никогда не заглядывают, поскольку, добравшись до Италии или Далмации, чаще всего следуют дальше морским путем. В Византии паломников частенько обманывают и грабят, и они боятся ее как чумы. Наверное, он удалился в эти края, решив выйти в отставку, хотя это странный выбор. Насколько я знаю, их отставники в основном устраиваются вблизи действующих поселений храмовников.

— Ты права, ты совершенно права! — возбужденно воскликнул я.

— А почему это так важно? — спросила она.

— Год назад Симон выиграл в состязаниях, — сказал я. — А сейчас он хромает.

— Наверное, повредил где-то ногу.

— Да, но где? Когда я остался мыться в банях, отправив тебя навестить лошадей, он присоединился ко мне. Мы с ним поделились воспоминаниями о наших шрамах.

— Типичные мужские истории, — пожала она плечами.

— Он поведал мне, что причиной его хромоты стало копье, попавшее в ногу во время крестового похода. Но он не смог бы выиграть состязания год назад, если бы это было правдой. А значит, он солгал мне.

— Зачем?

— Ты слышала притчу о человеке, вызвавшем на поединок карлика?

Аглая посмотрела на меня, начиная понимать, в чем дело.

— Как такое могло случиться? — тихо спросила она.

— Он считал, что с легкостью справится с ним. А этот маленький шельмец попал ему в ногу.

— Нико, — прошептала она. — Должно быть, так и было. Но нам никогда не удастся ничего доказать. И вообще, какое это имеет отношение к заговору против Алексея?

— Никакого, — торжествующе сказал я.

— Теперь ты меня окончательно запутал. К чему ты клонишь?

— К тому, что никто не собирался убивать Алексея. Мы гонялись за тем, чего не было и в помине, за несуществующим призраком. Именно поэтому нас никто не преследует.

— Погоди. Если не было заговора, то почему убили всех шутов?

— Я не говорил, что не было заговора. Я только сказал, что никто не собирался убивать Алексея.

— А заговор все-таки существует?

— Да.

— Заговор, достойный убийства такого числа людей?

— Да.

— И против кого же действуют заговорщики?

— Против императора.

Аглая раздраженно взглянула на меня.

— Помню, кто-то однажды сказал: «То, что есть, есть», — ехидно напомнила она. — По-твоему выходит, что нет заговора против Алексея, но есть заговор против императора.

— Верно.

— Я уже начинаю подумывать о заговоре против тебя, — сказала она. — Алексей ведь император, если не ошибаюсь?

— О да, судя по моим последним сведениям.

— Сдаюсь. Объясни, наконец, что ты имеешь в виду?

— Вспомни, что именно говорил нам Цинцифицес, рассказывая о подслушанном разговоре.

Виола закрыла глаза, восстанавливая в памяти тот разговор.

— «Это будет интересно. Мне еще не приходилось убивать императоров».

— Отлично. Вот и подумай немного. Не конкретного императора, а императоров.

— Что за глупости, — возразила она. — Много ли императоров…

Она умолкла.

Я улыбнулся, и она ответила мне тем же.

— Действительно, здесь есть два императора, — продолжила она. — Один нынешний, а другой — бывший. Человек, убивший Исаака, станет убийцей императора. Ты к этому клонишь?

— Точно, любовь моя. И я думаю, что этот человек Симон. Не знаю, действует ли он по заданию рыцарей Храма или старается ради кого-то другого, но он задержался здесь именно ради этого.

— Ради чего?

— Дожидался, пока Исаака переведут в такое место, куда сможет проникнуть Симон. Варяги, несмотря на то, что присягнули на верность нынешнему императору, не забыли щедрот Исаака. Их невозможно было настроить против него. Поэтому нужно было лишить Исаака их опеки. Только вот Алексей все мешкал с этим. Но сегодня наконец решился.

— Да ведь Исаака просто переведут в другую тюрьму. Чем одна тюрьма лучше другой?

— Тем, что тюрьма Анемасской башни находится под контролем императорских гвардейцев. А они ничем не обязаны Исааку.

Виола немного подумала.

— Цинцифицес сказал, что тот разговор происходил в ложе Филоксенита на ипподроме, — задумчиво произнесла она. — Но в то время Филоксенита в городе не было. Симон развозит вино по ипподрому и легко мог встретиться с кем-то в его ложе. И никто не заподозрил бы ничего дурного, если бы он поболтал с императорским гвардейцем, поскольку гвардейцы находятся там по долгу службы. — Она прищелкнула пальцами. — А кстати, именно в «Красном петухе» мы познакомились со Станиславом. И не лень ведь ему так далеко таскаться за выпивкой. Можно подумать, что он присматривался к нам из-за Талии.

— Для начала кто-то должен был сообщить ему о нашем прибытии. И к тому же он узнал о смерти Азана. Я решил, что об этом ему рассказала Талия, но, возможно, источником сведений был Симон. Станислав сказал Талии, что постарается выяснить, кто пытался убить меня, но он явно солгал, учитывая, что не было никаких убийц и никакой слежки за нами. И то, что он в числе других побуждал Алексея перевести Исаака в Анемасскую башню, делает его главным кандидатом в заговорщики.

— Капитан Станислав, верный служака.

— Верность-то он хранит. Да только не Константинополю.

— А кому тогда?

— Он прошел с Фридрихом последний крестовый поход. Но не вернулся домой, а предпочел завернуть сюда. Я подозреваю, что он по-прежнему работает на Швабию.

— А у нас по-прежнему нет никаких доказательств. Фактически, у нас есть только пара лживых ответов, но этого слишком мало, чтобы убедить кого бы то ни было.

— Нам остается лишь застать их на месте преступления и остановить.

Аглая удивленно посмотрела на меня.

— Чтобы схватить их на месте преступления, надо попасть к Исааку, — сказала она.

— Верно. У меня есть кое-какие мысли на сей счет.

— А у меня возникло предчувствие, что заговорщикам придется не сладко.

— Вероятно, оно тебя не обманывает, но, если я прав, у нас не так много времени. Исаака переведут в Анемасскую башню уже завтра.

— Что ты хочешь поручить мне?

— Отправляйся и разыщи Талию.

— Зачем? — возмутилась она. — Разве я не могу полностью заменить ее? И почему ты решил, что ей можно доверить какое-то дело?

— Я как раз хочу убедиться, можно ли ей доверять. Если можно, то она сумеет помочь нам. Приведи ее в церковь отца Эсайаса. Воспользуйся паролем и не говори, что ты пока ученица. Постарайся привести ее туда как можно скорее и убедись, что она не оставила никакого сообщения для Станислава.

— Понятно, — сказала она.

— Виола.

— Да, Фесте?

— Она ловко управляется с четырьмя ножами. Следи за ее руками.

— Хорошо.

Я прошел по берегу реки до церкви Святого Стефана. День еще не закончился, и грешники пока не собрались замаливать грехи. У входа меня встретил отец Мельхиор. Приветливо кивнув, он предложил мне спуститься в крипту.

— Я рассчитываю, что вскоре ко мне присоединятся два моих собрата, — сообщил я ему. — А точнее, две женщины.

— Чудесно, сын мой. Я провожу их вниз, когда они подойдут. Заходи, не бойся.

Спустившись, я подошел к алтарю, постучал по секретной панели и, когда она отъехала в сторону, вступил в святое святых. Охраняющий вход отец Федор встретил меня с мечом в руке. Он провел меня к Эсайасу, который восседал на кресле, попивая вино из роскошного, посверкивающего драгоценными камнями кубка. Он поманил меня, и я опустился перед ним на колени.

— Приветствую тебя, сын мой, — сказал он. — Могу ли я помочь тебе в час нужды?

— О, духовный пастырь, — сказал я. — Научи меня, как попасть в тюрьму.

ГЛАВА 17

В ночи все той же песне сладкогласной

Внимал и гордый царь, и жалкий смерд.

Джон Китс «Ода соловью». (Перевод Е. Витковского.)

Должен признать, что меня еще не озадачивали такой просьбой, — сказал отец Эсайас. — В основном моя паства просит научить, как сбежать из тюрьмы.

— У меня есть особые соображения.

— Дурацкие соображения? — задумчиво произнес он. — Собственно говоря, существует два основных способа попадания в тюрьму. Можно высказать во всеуслышание какую-то пакость о любом влиятельном чиновнике, но поскольку ты сейчас числишься императорским шутом, то имеешь право высмеивать людей всякого звания. Или же, чтобы действовать наверняка, тебе нужно совершить преступление и быть пойманным с поличным.

— Позволь, я поясню, — сказал я. — Мне нужно попасть в совершенно особую тюрьму, сделать там кое-что, а потом покинуть ее.

— В какую же?

— В Анемасскую башню.

Эсайас откинулся назад и сложил на груди руки.

— Тут я не особо смогу помочь тебе, — сказал он. — Мы не суемся во Влахернский дворец. К чему будить спящего титана? Отгородившись от мира надежными стенами, они пребывают в покойной уверенности, что и во всем остальном Константинополе протекает такая же райская жизнь и все преступники давно превратились в ангелов.

— Понятно.

— Очень жаль, что тебе не захотелось попасть в преторианскую тюрьму. Там мы основательно закрепились. Надзиратели запирают моих людей на день, а к вечеру выпускают их для ночного промысла. Мы все делимся добычей, а городская стража таскается днем по улицам, выискивая преступников, которые уже спокойно отсиживаются в камерах. Такой же уговор у нас с портовой тюрьмой. Но Анемасская тюрьма не входит в сферу нашего влияния. Как я понимаю, ты нашел, кого искал?

— По-моему, нашел.

— И он сейчас заключен в Анемасскую башню?

— Нет. Но если я прав, то он скоро объявится там.

— Думаю, тебе пора рассказать мне все подробности.

Да уж, смешно даже подумать, что из всех людей в этом городе нашим самым надежным союзником стал заправила преступного мира. Однако я нуждался в его помощи, поэтому рассказал ему о своих подозрениях. К моему облегчению, они показались ему разумными.

— Есть одно простое решение, — заметил он. — Я сейчас же отправлю моих людей прикончить Симона.

— Простое, но не лучшее решение, — возразил я. — Во-первых, его не так-то легко убить. Во-вторых, если вы убьете его в «Петухе», заговор останется в силе. Симон всего лишь стрела. А нам нужно взять человека, натягивающего лук. Если мы схватим его в момент покушения, то сможем предъявить властям кое-какие доказательства.

— Каким властям? Уж не собираешься ли ты пришить дело императору?

— Нет. Не стоит так отягощать его жизнь. У меня есть идеи на сей счет, но для начала мне надо умудриться выжить.

— Отлично. А пока мы тут судим да рядим, пошлю-ка я моих людей последить за нашим грешным храмовником.

Отец Федор выскользнул из комнаты.

— Я надеюсь, что сюда вскоре подойдут две мои помощницы, — сказал я.

— Одной из них, видимо, будет твоя жена. Мы наслышаны о ее прибытии и быстром взлете в свите императрицы. Исключительно даровитая особа.

— О, да.

— А вторая?

— Талия, бывшая клоунесса императрицы.

— Насколько я помню, ты говорил, что она мертва, — резко сказал он.

— Говорил. Извини.

— Прискорбно, что люди не могут полностью доверять друг другу, — посетовал он. — Однако, учитывая сложившиеся обстоятельства, ты прощен. Почему убили Азана, как ты думаешь?

— Он имел дурную привычку совать свой нос не в свои дела. По моим предположениям, он разнюхал что-то про Симона и попытался содрать с него денег за молчание.

— А Симон поступил так, как поступил бы любой на его месте. Прикончил парня, а труп бросил в вашу комнату, чтобы отвести от себя подозрение.

— И на время сбить меня со следа. Ведь я действительно подумал, что покушались на одного из нас.

Отец Федор вернулся в сопровождении двух монашенок.

— Прибыли дамы, — объявил он.

Сбросив капюшоны, монашенки превратились в двух клоунесс: мою бывшую любовницу и нынешнюю жену.

— О боже! — воскликнул отец Эсайас, вставая и подходя к ним. — Какая несказанная красота снизошла в наш скромный приют! Госпожа Талия, я в восторге, что вижу тебя целой и невредимой.

— Благодарю, святой отец.

— А о тебе, госпожа Аглая, последние дни в городе ходит столько слухов, что я мог только мечтать о таком знакомстве. Дозволь поцеловать твою ручку.

Аглая сделала мне большие глаза, когда он приник к ее руке.

— На самом деле мы уже встречались, — невинно заметила она.

— Встречались? Быть того не может. Я бы запомнил столь очаровательную встречу.

— Имеется в виду, что ты знал Аглаю в обличье Клавдия, — пояснил я.

Талия обернулась и потрясенно взглянула на нее.

— Ты изображала Клавдия?! — воскликнула она.

— Именно так, госпожа, — голосом Клавдия признала Аглая. — И я полагаю, что теперь у тебя не возникнет ни малейшего желания пофлиртовать со мной.

— И ты — жена Тео.

— Фесте, Фесте, — напомнил я. — Пожалуйста, не забывайся.

— Тонкая игра для ученицы, — сказала Талия, окинув ее критическим взглядом. — Я не смогла бы так хорошо сыграть эту роль. Впрочем, никто, вероятно, и не принял бы меня за мужчину.

— Какое совпадение, — сладко подхватила Аглая. — А я не смогла бы сыграть твою роль. Впрочем, никто, вероятно, и не принял бы меня за потаскушку.

Затаив дыхание, я смотрел, как эта парочка испепеляла друг дружку взглядами, но все-таки надеялся, что до поножовщины дело не дойдет.

Талия вдруг усмехнулась.

— Достойный обмен любезностями, — ехидно сказала она. — Ты выдержала очередное испытание, ученица. Итак, Фесте, по какому поводу весь этот переполох?

— Думаю, нам лучше присесть, — сказал я, и мы расположились за столом.

— Не желаете ли вина? — предложил отец Эсайас.

— Я бы не отказалась, — ответила Талия, и он тут же налил всем. — Однако, насколько я поняла, это какая-то чрезвычайно важная встреча.

— Так и есть, — сказал я. — Во-первых, нам надо обсудить твое будущее.

— В смысле? — спросила Талия.

— Так или иначе, тебя что-то ждет впереди, — сказал я.

Она вздрогнула, пролив немного вина. Отец Федор стоял за ее спиной с мечом наготове.

— О чем ты говоришь, Тео? — спросила она.

— Пора тебе сделать выбор, — сказал я. — Гильдия или любовник.

— Станислав? А какое он имеет отношение к нашим делам?

— Он принадлежит к группе заговорщиков, которая убила наших друзей.

— Нет! — крикнула она, отчаянно тряхнув головой. — Он не мог сделать этого. Он любит меня. Он же спас мне жизнь.

— Наверное, он действительно тебя любит. И спас твою жизнь вопреки тому, что сначала сам организовал твою смерть. Или, возможно, когда ты выжила после нападения, он решил, что стоит сохранить тебе жизнь на тот случай, если гильдия пришлет сюда еще кого-то. Ты открыла ему пароль. И неизвестно, что еще он успел у тебя выведать. Ведь это ты сообщила ему, что Цинцифицес подслушал разговор между заговорщиками и, вероятно, сумеет опознать их голоса?

Она долго молчала, потом кивнула.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Я думала, что он поможет мне.

У меня словно камень с души свалился. Я ведь уже думал, что в итоге нам придется убить ее.

— Цинцифицес выжил, хотя остальных шутов убили, — сказал я. — Но потом я сделал ошибку, поделившись с тобой тем, что узнал от него. А через два дня убили и его. То есть получилось, что ты либо сама убила его, либо рассказала о нем убийце.

— Вот как опасно доверять любовникам, — сказала она. — Наверное, мы оба совершили эту ошибку, так ведь, Тео?

Аглая напряглась на мгновение, но я похлопал ее по руке, и она успокоилась.

— Ты хочешь помочь нам? — спросил я.

— Да. Назови клятву, которой я должна поклясться, и я поклянусь.

— Клянись могилой Цинцифицеса, — сказал я.

— Клянусь могилой Цинцифицеса, я сделаю все, что потребует от меня гильдия.

— Нас устроит такая клятва? — спросил я остальных.

Все кивнули, причем Аглая с явной неохотой.

— Тогда позвольте, я расскажу вам то, что думаю о нашем деле. В прошлом году Исаак с помощью своей дочери Ирины устроил побег для своего сына Алексея. Ирина, безусловно, использовала связи своего мужа, Филиппа Швабского. Бегство произошло ранней осенью, но готовиться они начали значительно раньше. Однако Филиппа интересовало не только воссоединение с родственником его жены. Его рыцари также собирались примкнуть к крестоносцам в Венеции.

— При чем тут крестоносцы? — удивилась Талия. — Они же хотят освободить Святую землю.

— Большинство из них. Но некоторые воспринимают крестоносцев просто как готовую для завоеваний армию. Еще во время прошлого крестового похода Швабия положила глаз на этот город, когда крестоносцы проходили через него. Византия тогда плохо обошлась со швабами и их союзниками. В том походе Филипп потерял своего отца Фридриха и еще кое-кого из родственников. Он ничего не забыл.

После прибытия Алексея в Хагенау появилась подходящая причина для созыва войск: ради восстановления на императорском троне законного наследника.

— Во всем послушного его благодетелю, конечно, — хмыкнул отец Эсайас.

— Конечно. Но оставалось одно препятствие. Молодой Алексей имел право на трон как наследник Исаака. Однако нельзя ничего унаследовать, пока жив сам владелец наследства. Поэтому жизнь Исаака решили принести в жертву. Причем его смерть в императорской тюрьме только добавила бы праведного гнева к наследственным притязаниям этого юноши. И вот, пока Ирина устраивает бегство, ее муженек Филипп организовывает заговор, используя швабских шпионов, оставленных здесь еще во время прошлого похода и по-прежнему преданных памяти Фридриха Барбароссы. Им оставалось лишь добиться перевода Исаака в Анемасскую башню, чтобы лишить его варяжских защитников, и ради этого Станислав изыскивает путь для перехода из свиты императрицы в императорскую гвардию. Ему долго пришлось исподволь убеждать императора перевезти своего брата поближе. Вероятно, для начала он в личных беседах поделился этой идеей с советниками, а часть из них имела свои причины для того, чтобы избавить этот мир от Исаака. Потом Цинцифицес подслушал тот роковой разговор. Он сообщил о заговоре шутам, и те, проводя свои расследования, насторожили заговорщиков. Должно быть, они захватили одного из шутов и выпытали у него имена остальных. А возможно, для надежности решили уничтожить всех шутов скопом. Но им ничего не было известно о Цинцифицесе, поскольку он не принадлежал к гильдии.

— И доказательством послужит то, что Симон появится в Анемасской тюрьме, чтобы убить Исаака, — сказала Аглая.

— Верно, а я намереваюсь попасть туда же, чтобы остановить его. Итак, мы возвращаемся к исходному вопросу. Как мне туда попасть?

Талия вдруг рассмеялась.

— Проще простого, — сказала она. — Ты ведь шут императора. Предложи ему послать тебя выступить перед заключенными. Намекни, что такое милосердное деяние облегчит мучения его грешной души.

Мы переглянулись друг с другом.

— Это может сработать, — признал отец Эсайас. — Но такая возможность будет у тебя лишь один раз. Если ты выберешь не тот день, то тебе вряд ли удастся быстро попасть туда во второй раз.

— А вот тут нам поможет Талия, — сказал я.

— Как? — спросила она.

— Выясни у Станислава, на какой день намечено дельце, — сказал я.

— Ты имеешь в виду, что я должна переспать с ним и выяснить это у него во время любовных объятий, — с горечью уточнила она.

— Ты же и так спала с ним вот уже несколько лет, — раздраженно бросил я.

— Раньше все было иначе, как ты прекрасно понимаешь, — отрывисто сказала она. — Теперь это не доставит мне радости. Но это, разумеется, не твоя печаль. Да, вот до чего докатилась Талия… она стала первой шлюхой гильдии.

— Неужели ты не понимаешь? — закричал я — Нам сейчас не до личных обид или амбиций. Готовится грандиозное вторжение. Кровавая бойня, способная унести жизни тысяч людей и опустошить всю эту империю!

Она застыла в немом оцепенении. Я глубоко вздохнул и продолжил:

— Но если мы сохраним жизнь Исаака, отняв у его сына возможность претендовать на трон, то одно только это может остановить войну. Ради сохранения мира вся гильдия готова на страшные жертвы. Почему же твоя жертва кажется тебе чрезмерной?

— Тебе вовсе не обязательно спать с ним, — мягко сказала Аглая Талии, и я с удивлением повернулся к ней. — Ты можешь вытянуть у него сведения другим способом. Учитывая, что он сделал с тобой и твоими друзьями, я вообще не стала бы с ним церемониться. Оставшись с ним наедине, дождись, пока он разденется, потом тресни его чем-нибудь тяжелым по голове и хорошенько свяжи.

— А потом?

— Я слышала, у тебя есть четыре ножа, — заметила Аглая. — Уверена, что ты проделывала с ними множество трюков, так воспользуйся же ими.

Талия с пониманием взглянула на нее, и уголки ее губ медленно поднялись. Такую ледяную улыбку я видел впервые в жизни.

Вошел отец Мельхиор и пошептался о чем-то с отцом Эсайасом.

— Симона нет в «Петухе», — сообщил он нам. — Исчезли и все его вещички. В трактире распоряжается какой-то чужак, он же готовит ужин, но ему неизвестно, куда направился Симон.

— Залег на дно, — предположил я. — Вероятно, уже окопался где-то во Влахернском дворце.

— Встретимся утром, — сказала Талия. — Я принесу вам нужные сведения.

Она ушла.

— Мне тоже пора идти, — сказала Аглая.

— Один из моих людей проводит тебя до дворца, — сказал отец Эсайас. — А другой присмотрит за Талией, на всякий случай. Можете обниматься на прощание, я, уж так и быть, отвернусь.

Он повернулся к камину и уставился на бюст Гомера.

— Доброй ночи, ученица, — сказал я и поцеловал ее.

— Интересно, а мне на какие ужасные жертвы придется пойти ради гильдии? — спросила она.

— Поживем — увидим, — ответил я.

Она ушла.

— Может, ты предпочтешь сегодня переночевать у меня? — предложил Эсайас. — Пожалуй, для тебя пока это самое безопасное место в городе.

— Нет, спасибо, я вернусь в гостиницу, — поблагодарил я. — Мне нужно убедиться, не придет ли еще кто-нибудь навестить меня.

— Отлично, — сказал он. — Но я все-таки поручу Стефану присмотреть за твоей дверью, и еще пара моих ребят будет прогуливаться вокруг «Петуха».

— Спасибо тебе. Мы доставляем вам столько сложностей.

— Никаких сложностей, — сказал он, и я заметил, как он улыбнулся под капюшоном. — Все равно мы по ночам бодрствуем.

Я проснулся незадолго до рассвета. Открыв дверь, я увидел, что Стефан дежурит в коридоре, приглядывая за лестницей. Он кивнул мне и, когда я прошел мимо, удалился в свою комнату спать. На улице уже рассвело, но солнце скрывалось за тучами. Разминаясь на свежем воздухе, я повторил все упражнения, прыжки и кувырки, с которых обычно начинался учебный день в гильдии. Левая нога слегка побаливала, но зато предупредила меня о надвигающейся буре. Как будто я нуждался в подобном предупреждении.

Отец Эсайас бодро встретил меня, когда я зашел в церковь Святого Стефана. На столе стояло блюдо со свежеиспеченным хлебом, и он предложил мне позавтракать вместе с ним. Хороший шут никогда не откажется подкрепить свои силы, была бы еда, поэтому я заставил себя съесть немного.

Послышался условный стук, панель отъехала в сторону, и отец Мельхиор впустил Талию. Она молча опустилась на стул, налила себе вина и залпом выпила его. Потом вновь наполнила кубок.

— За гильдию, — сказала она, подняла кубок и осушила его.

Я ждал.

— Сегодня вечером, — продолжила она. — Симон прячется где-то во дворце. Караул императорской гвардии сменяется на закате. В заговоре участвуют двое охранников, которые будут сторожить заключенных сегодня ночью. Симон притащит для караульных бурдюк с вином. А потом он спустится в подземелье, где находится Исаак.

— А Станислав?

Она стойко выдержала мой взгляд.

— Сегодня он не явится на службу, с ним покончено, — сказала она. — И со мной тоже.

— Спасибо тебе, Талия. Ты все отлично сделала. Если я переживу сегодняшнюю ночь, то помогу тебе вернуться в свиту императрицы.

— Ты не понял, Тео, — сказала она. — Я имела в виду, что со мной тоже покончено, я покидаю гильдию. Я больше ни на что не гожусь. Мне удалось подвести всех вас.

— Брось молоть чепуху. Тебя же едва не убили. Ты ни в чем не виновата.

— Нет, виновата. Я была слишком беспечна, и меня провели, как дурочку. Я виновата в смерти Цинцифицеса.

Она заплакала.

— А ты тоже хорош, бросил меня, даже не простившись! Конечно, прошло уже восемь лет с тех пор, но ты сильно обидел меня.

— Я оставил записку, — возразил я.

— Записку… По-моему, наши отношения заслуживали более теплого прощания. И вот теперь ты наконец явился, женившись на другой клоунессе, а со мной обращаешься, как с обычной проституткой.

— Прости, — сказал я. — За все.

— Почему-то сейчас я не слишком расположена к прощению. Сегодня ночью, Тео, от моих пыток умер человек. Ради гильдии. Очередное бессмысленное сражение. Мы ведь ничего не изменим, Тео. Как ты не понимаешь? Против нас слишком могущественные силы.

— Я не согласен с тобой, — мягко сказал я. — Но если ты хочешь покинуть нас, то уходи. Что мне передать от тебя в гильдию?

— Передай, что я умерла, — сказала она. — Возможно, так оно и случится. Скажи, что я погибла вместе с остальными. Талии больше нет. В любом случае мне надо бежать из Константинополя. Я убила капитана императорской гвардии.

— Держи, — сказал я, протягивая ей кошелек. Она открыла его и взглянула на деньги.

— Здесь слишком много, — сказала она. — Я не могу их взять.

— Мне они не нужны, — сказал я. — Мы здесь хорошо устроились. Они помогут тебе начать новую жизнь. Купишь клочок земли, обзаведешься хозяйством. Ты еще вполне можешь встретить надежного человека. Создать семью.

Она сунула мешочек за пояс и встала.

— В девять лет я сбежала из родного дома, — сказала она. — От отца, который бил меня за непослушание. Два года я слонялась по свету до того, как гильдия подобрала меня и приобщила к шутовскому ремеслу. Возможно, я не смогу больше веселить народ, но уж точно никогда не буду заниматься домашним хозяйством.

— Ты можешь работать у меня, — предложил отец Эсайас. — Я найду отличное применение для женщины с такими прекрасными талантами. Речь идет, безусловно, не о проституции, а о самом почтенном, на мой взгляд, воровском ремесле.

— Полагаю, мне следует поблагодарить тебя, — сказала она. — Но я вынуждена отказаться, святой отец. Не обижайся, но глубина моего падения еще не настолько велика.

И она ушла.

— Ты заблуждаешься, дитя мое, — проворчал Эсайас. — Глубины тебе наверняка хватает.

Я подхватил свою сумку и лютню и закинул их за плечи.

— С имеющимися сведениями ты мог бы уже обратиться к властям, — заметил Эсайас.

— Тогда пришлось бы заодно сообщить им об обстоятельствах одного убийства, совершенного сбежавшей преступницей, — возразил я.

— Да, вероятно, пока не стоит, — сказал он. — Ладно, удачи тебе. На этом рискованном деле наши желания объединились, хотя и по разным причинам.

— Спасибо за все, святой отец, — сказал я. Он перекрестил меня, и я отправился во Влахернский дворец.

Прибыв во дворец, я обнаружил императора в мрачнейшем настроении.

— Плохи дела, шут. Совсем плохи, — проворчал он. — Не надо было мне никого слушать. Ну и что с того, что он слеп? В этом Анемасском подземелье не лучше, чем в аду. Там люди обречены на страдание. Вот так согласишься на что-то в момент слабости, а потом уже ничего не изменишь. Не могу же я признаться в собственной глупости!

— Я вас понимаю, мой повелитель, — сказал я. — Прежде у него были хоть какие-то простые радости, но в своем нынешнем заточении он лишился даже их. А физические ограничения гораздо менее мучительны, чем духовные.

— Понимать-то ты понимаешь, однако мне интересно, удастся ли тебе сегодня поднять мне настроение, — проворчал он. — Ведь именно за это я и плачу тебе.

— Я как раз подхожу к тому, что хотел бы предложить вашему величеству.

— И что же?

— Вы оказали бы мне великую честь, разрешив спуститься в тот подземный мир и развлечь вашего брата нынче же вечером. Возможно, тогда он легче воспримет тяжесть такой перемены.

Он взглянул на меня увлажнившимися глазами

— Добрый шут, ты устыдил меня, — сказал он. — Твоя сердечная и духовная щедрость превосходит даже благодати, даруемые нам церковью.

— Ваше величество преувеличивает мои достоинства, — с поклоном сказал я.

На самом деле я не считал такое сравнение похвалой, но сейчас не время было спорить по данному поводу.

Император повернулся к своим гвардейцам, потом остановился.

— А где же капитан Станислав? — недовольно спросил он.

Один из стражников вышел вперед.

— Его служанка доложила нам сегодня утром, что капитан приболел, — сказал он. — Ему не хотелось бы подвергать ваше величество опасности заражения.

«Тонкий ход, Талия», — подумал я.

— Очень предусмотрительно с его стороны, — сказал Алексей. — Что ж, тогда вы сами пригласите ко мне хранителя императорских чернил.

Стражник удалился и вскоре вернулся с чиновником в ярко-бордовой мантии, похожим на расфуфыренного петуха. Разумеется, сам он не обременял себя ношением чернильницы или перьев, а лишь прищелкнул два раза пальцами, и двое его подручных, бухнувшись на колени перед троном, предложили императору серебряные подносы с этими священными предметами

— Много ли времени тебе понадобится, чтобы развеселить его? — спросил Алексей.

— Мой господин, исполнив долг перед вашим величеством, я мог бы провести там в случае надобности хоть всю ночь.

Он взял лист бумаги, нацарапал на нем распоряжение и поставил печать.

— Держи, — сказал он, протягивая его мне. — Ты будешь вознагражден за это, я обещаю.

Поклонившись, я спрятал документ за пазуху.

Далее последовало обычное дневное представление, но, к счастью, император отпустил меня вскоре после обеда. Мне нужно было проникнуть в темницу до смены вечернего караула. Не стоило рисковать, предоставляя сообщникам Станислава возможность задержать меня.

Аглая встретила меня на выходе из дворца. Я передал ей острый жонглерский реквизит, который у меня могли отобрать тюремщики. Мы обсудили план наших действий.

— В твоем замысле есть один существенный изъян, — сказала она, подводя меня к входу на половину императрицы.

— Какой же?

— Симон, скорее всего, будет вооружен. А ты — нет. Он здоровее и сильнее тебя и уже убил наших товарищей, также прошедших обучение в гильдии. Почему ты думаешь, что сможешь победить его?

— Потому что я знаю, что он появится там. А самое главное, потому что я мастерски умею выживать.

Она обняла меня за шею.

— Дай бог, чтобы ты оказался прав, — сказала она.

— Увидимся утром, герцогиня.

С этими словами я коснулся ее лба легким поцелуем.

— Чересчур легковесное прощание, — сказала она, пригибая мою голову к своим губам.

Анемасскую башню пристроили к крепостной стене Влахерны. Своим названием она была обязана имени давно забытого узника. Ходило множество легенд о том, кем именно был этот бедолага, но мне больше всего нравилась история о том, что так звали построившего эту башню архитектора и, увы, первого же ее обитателя.

По соседству располагались казармы императорской гвардии. Бань здесь не предусмотрели, однако ближайшая калитка выходила на берег Золотого Рога, часть которого была отдана в полное распоряжение гвардейцев.

Вход в тюрьму находился прямо у подножия башни. Когда я подошел к ней, оттуда как раз выходила группа знатных дам — либо жен заключенных, либо просто добросердечных прихожанок, выполнивших благотворительную миссию; одни плакали, другие несли опустевшие корзины, но все прижимали к лицам носовые платочки. В караульном помещении стоял тошнотворный запах, хотя стражники, видимо, уже не ощущали его. Проходя в двери, я успел заметить, как водная завеса отрезала нас от всего остального мира: наконец началась буря, предсказанная еще утром моей ногой.

Я показал охранникам выданный мне императором пропуск. Они направили меня в какую-то каморку, где начальник дневной смены внимательно изучил его.

— Понятно, его величество на редкость заботлив, — сказал он. — Упрись руками в стену и расставь ноги.

Я подчинился, и он прощупал меня сверху донизу, проверяя наличие оружия.

— Какой всеобъемлющий досмотр, — заметил я. — Продолжайте, такой массаж пойдет мне только на пользу.

— Служба есть служба, — сказал он. — Что там у тебя в сумке?

— Развлекательные приспособления.

Я раскрыл сумку. Вывалив ее содержимое на стол, он все досконально проверил. Я уже оставил ножи и мечи, но дубинки все-таки вызвали у него замешательство.

— Этим можно убить человека, — сказал он, подняв одну из них и стукнув по стене.

— Это не входит в мои намерения, — сказал я.

— Тем не менее, пусть они останутся здесь, — сказал он. — А остальное можешь забирать. Я прикажу одному из моих людей проводить тебя вниз.

— Вниз? — удивился я, забирая лютню и оставшиеся вещи. — Я думал, что тюрьма расположена в башне.

— Башня охраняет стены, — сказал он. — А тюрьма находится под ней.

Выслушав его приказ, один из стражников снял факел со стенной консоли.

— Следуй за мной, шут, — сказал он.

За очередной дверью оказалась ведущая вниз лестница. Когда мы спустились по ней, стражник дернул закрепленное в полу железное кольцо и открыл массивную деревянную дверцу люка, под которым также находилась лестница с уходящими во мрак на глубину шести футов ступенями.

— Он сидит там, в нижней камере, — сказал стражник.

— Спасибо.

Он остался возле люка, а я начал осторожно спускаться по ступеням.

— Может быть, отдашь мне факел? — обернувшись, спросил я.

— Он мне и самому нужен, — усмехнулся стражник.

— Но там же внизу темно. Как же я буду давать представление?

— Это не мои трудности, — сказал он. — Приятной тебе ночки.

Едва я спустился на глубину собственного роста, дверца люка надо мной захлопнулась, уничтожив последние зримые очертания этого мира. Наверху с лязгом задвинулись засовы, и в голове моей вдруг пронеслась ужасная мысль о предательстве, о том, что меня обманом завлекли и бросили в эту подземную ловушку. К счастью, справа от меня оказались грубые деревянные перила, и я, крепко ухватившись за них, нащупывал в темноте очередные ступеньки. Я уже начал подумывать, что эта лестница ведет прямиком к Гадесу и что скоро навстречу мне выйдет сам Орфей, возвращающийся из подземного царства, когда перила вдруг закончились вместе со ступеньками.

Вытянув вперед руки, я осторожно продвигался вперед. Не успел я сделать и пяти шагов, как чей-то голос крикнул:

— Стой!

— Привет, что случилось? — сказал я.

— Будь любезен, сделай пару шагов вправо, — сказал тот же голос. — А то еще перевернешь ведро с помоями.

— Отвратительная перспектива, — высказался другой голос справа от меня. — Послушай-ка, стой, где стоишь, а я уберу его подальше.

— Буду сердечно благодарен, — сказал я.

Раздался звон цепей, и кто-то быстрой шаркающей походкой направился в мою сторону.

— Все в порядке, — успокоил всех шаркун. — Я поставил ведро у себя под боком, если кому-то потребуется.

— Простите, — сказал я. — Но я ни черта не вижу.

Со всех сторон донесся печальный смех.

— Присоединяйся к обществу кротов, — сказал кто-то. — К братству безглазых. Не переживай, ты скоро привыкнешь.

— Ну что, бедолага, — произнес низкий бас, — тебя долго мучили?

— Благодарю за ваше участие, но я не слепой, — ответил я.

— Правда? Тогда ты попал не в ту темницу. Тебя действительно стоит пожалеть.

По камере эхом разнеслись хриплые смешки.

— Нет, я попал именно туда, куда мне надо, — сказал я. — То есть если среди вас есть император.

Ответом мне было молчание.

— Кто ты такой? — спросил все тот же звучный бас.

— Я Фесте, шут, — представился я. — Меня послали развлечь императора Исаака.

— Двигай сюда, — сказал тот же голос.

— А вы — император?

— Я говорю от его имени, — сказал он.

— Но как же мне узнать, здесь ли он сам? — спросил я. — Я должен развеселить его, иначе провалю все задание.

— Ты вовсе не шут, — проворчал раздраженный голос, явно принадлежавший человеку более почтенного возраста. — Ты убийца.

— Простите?

— Ты слышал меня, — продолжил он. — Ты думаешь, я не понимаю, зачем меня перевели сюда? Мой брат собирается тайно прикончить меня.

— Тише, мой повелитель, — предупредил басовитый. — Не выдавайте вашего местонахождения.

— Мой господин Исаак, — сказал я. — Я пришел сюда по приказу императора Алексея…

— Это я — император! — крикнул он. — А он — узурпатор!

— Простите меня, миропомазанный император, — сказал я. — Я всего лишь шут. Меня послали скрасить ваше заключение. Если это хоть как-то облегчит вашу душу, я могу остаться там, где стою, на безопасном расстоянии.

Возникла пауза.

— Ты и правда шут? — наконец спросил Исаак.

— Клянусь царем Давидом, — ответил я. — Клянусь и главным шутом, нашим Спасителем. Могу еще поклясться свиным рылом, гнилыми овощами, летящими с балконов, треснувшей лютней и пустым бочонком.

— Он и правда говорит, как шут, — сказал кто-то.

— Что же, если ты шут, то покажи нам свои трюки.

— Прошу прощения, мой господин?

— Докажи твою шутовскую удаль. Жонглируй.

— Жонглировать в темноте для зрителей, лишенных зрения? Ну, почтенная публика, это будет скорее напоминать метафору, чем представление.

Послышался легкий смех.

— При моем дворе шуты умели жонглировать с завязанными глазами.

— И я умею, — ответил я. — Однако если глаза завязаны у публики, то какой смысл в жонглировании?

— Но мы не глухие, — сказал он. — Будь добр, начинай.

Я нащупал в сумке три яблока и начал ими жонглировать. Народ вокруг меня вроде бы оживился и подался вперед. Такого странного представления у меня еще не бывало. В каком-то смысле все основывалось на чистом доверии. Я подбрасывал яблоки в воздух, доверяя собственной способности и понимая, что мне это удалось, только когда оно попадало в другую руку.

— Чем это ты там жонглируешь? — спросил низкий бас.

— По-моему, яблоками, — ответил я и, схватив одно из них зубами, с хрустом откусил от него кусочек, не переставая жонглировать двумя другими. — Точно, яблоками, — добавил я, громко чавкая. — Хочешь попробовать?

— Я сто лет не ел яблок, — сказал он. — Брось-ка одно сюда.

Я бросил одно яблоко в ту сторону, откуда доносился голос. Спустя мгновение я услышал, что оно попало в цель.

— А есть еще одно для императора? — спросил он.

Я бросил ему второе и услышал, что его тоже поймали.

— А ты очень ловок, приятель, — заметил я.

— Он стал моим телохранителем, — сказал Исаак. — Спасибо за яблоки.

— Вы можете приказать ему попробовать, чтобы проверить, не отравлено ли оно, — сказал я.

— Я уже попробовал, — ответил басовитый телохранитель.

— Остальные, между прочим, тоже не отказались бы! — крикнул кто-то.

— О боже, надеюсь, я принес их достаточно много.

Я начал раскидывать яблоки в темноту, откуда раздавались требовательные голоса. Для удовлетворения запросов моей публики понадобилось много яблок, и из всех припасов, которые я взял для подкрепления в ночи собственных сил, осталось то единственное, что я успел надкусить в начале номера.

На какое-то время все умолкли, с хрустом поедая фрукты.

— Скажи-ка, шут, что сейчас на улице: день или ночь? — спросил Исаак.

— Вечереет, мой повелитель. Как я понял, вас привезли сегодня утром?

— Да, вместе с моим другом, обладателем этого замогильного голоса, — сказал он. — Интересное местечко эта башня. Помнится, впервые попав во Влахернский дворец, я заходил в нее. Вряд ли я еще раз заглянул бы сюда по собственной воле, хотя внес свою лепту, обеспечив ее некоторым количеством узников. К счастью, никого из них уже не осталось в этой камере.

— Верно, господин, — отозвался кто-то. — Здесь вы среди друзей.

— Быть может, шут, ты приобщишься к философской дискуссии, которую мы вели до твоего прихода, — сказал Исаак. — Мы обсуждали аллегорию пещерного бытия Платона. Ты знаком с ним?

— Давненько я не перечитывал Платона, мой господин. Не могли бы вы освежить мои воспоминания?

— Суть в том, что учитель его, Сократ, изначально брал в рассмотрение некую пещеру с закованными в цепи узниками, которые могли видеть перед собой лишь одну стену. Весь их мир заключался в этой пещере. А все их знания о внешнем мире ограничивались вереницей теней на этой стене, которые отбрасывали предметы и люди, проходившие за их спинами по освещенной дальними факелами дороге. Для этих узников тени стали реальностью.

— Да, мой господин, теперь я вспомнил. И о чем же вы спорили?

— Являемся ли мы, слепцы, не видящие света белого в этом подземелье, но обладающие воспоминаниями о мире, более счастливыми, чем не ведающие о нем узники Сократа и Платона. Как по-твоему, шут?

— На мой взгляд, господин, знание всегда лучше невежества.

— Однако те узники не знали, что внешний мир может быть лучше. А мы знаем. И с этим знанием приходит отчаяние. А неведение приносит благословенное облегчение. И я прихожу к выводу, что мы находимся в менее выигрышной ситуации.

— Тогда дураком становитесь вы, мой господин, а не я.

— Каковы же твои аргументы?

— Вспомним доброго старого Екклесиаста, мой господин: «Я, Екклесиаст, был царем над Израилем в Иерусалиме…»[27] Так же, как вы были царем, мой господин. И он же проповедует: «…во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь»[28].

— Значит, он согласен со мной.

— Нет, мой господин, ибо он приходит к иному выводу, говоря: «И увидел я, что преимущество мудрости пред глупостию такое же, как преимущество света перед тьмою»[29]. И понятно, мой господин, что вы не можете даже начать сравнивать себя с обитателями пещеры Сократа, ибо вы мудры и ваша мудрость освещает сие низкое узилище так, что никакие тени не смогут ввести вас в заблуждение. Этот проповедник, говорят, был мудрейшим из обитавших на земле мудрецов, и вправе ли такой дурак, как я, даже пытаться спорить с ним?

— Да ты и сам уже отчасти проповедник, не так ли, шут? — с усмешкой заметил Исаак.

— Я всего лишь блуждаю в поисках знаний, как все настоящие шуты.

— Тогда, я надеюсь, ты вышел на верный путь.

— Благодарю, мой господин.

— Тебе позволили принести с собой какой-то инструмент?

— У меня есть лютня, мой господин. Сыграть?

— Это могло бы порадовать нас.

Для этого мне, разумеется, не нужен был свет. Я начал тихую мелодию, рассчитывая пропеть всю ночь. Но моя песня побудила Исаака возобновить разговор.

— Я обязан жизнью одному шуту, — сказал он.

— Неужели, мой господин? Как же мог столь низкий человек, как я, уберечь такую высокую персону, как вы?

— Это случилось во времена царствования Андроника. Ты не был тогда в Константинополе?

— Her, мой господин, но мне рассказывали о тех временах.

— Самые худшие истории являются самыми достоверными, однако они и близко не описывают жестокости и порочности того изверга. Полагаясь на предсказания самых разных оракулов, он уничтожал всех своих возможных наследников. Однажды предсказание указало на меня, и он послал арестовать меня своего излюбленного палача, носившего неуместное по своей святости греческое прозвище Агиохристофорит. Мой дом тогда находился в юго-западном конце города, подальше от Влахернского дворца. Забыв об опасностях, я преспокойно спал в своей постели, когда меня разбудил странный голос: «Проснись, Ангел, ибо близок роковой час твоей судьбы! Подними меч и сражайся за твой город. Если ты восстанешь, твой город пойдет за тобой».

— Потрясающе, — сказал я.

— И как только я обнажил меч, этот палач ворвался ко мне во двор со своими подручными. Не успев даже облачиться в доспехи, я вскочил на лошадь и помчался на него, крича во всю мощь моих легких. Мне удалось захватить его врасплох и разрубить пополам. А потом я выехал на Месу и поскакал по ней к храму Святой Софии, по дороге признаваясь в содеянном и призывая всех следовать за мной. Взойдя на кафедру, я покаялся в моем преступлении и даже не успел осознать, как началось восстание.

Он вздохнул.

— Я думал, что меня разбудил небесный глас, — сказал он, — что божественное вдохновение призвало меня стать императором. И, став императором, я подумал, что и сам приобщился к небожителям. Но как-то раз, когда с тех пор прошло уже несколько лет, я слушал выступление одного из моих шутов. Его звали Чаливур. Ты не знал его?

— Знал, мой господин. Очень остроумный шут.

— Да-да, все верно. И с очень необычным голосом. И вдруг я узнал тот самый голос, что предупредил меня о приближении палача. Я стал благодарить Чаливура, но он делал вид, что совершенно не понимает, о чем я говорю. Однако мне удалось уличить его во лжи. И в конце концов он позволил мне наградить его. Я предоставил в его полное распоряжение императорские винные погреба.

— Весьма щедрое вознаграждение, — заметил я.

— Как оказалось позже, щедрость не всегда идет во благо, — сказал Исаак. — За год он успел спиться и умереть.

— Счастливая смерть для дурака, — сказал я. — Я и сам, наверное, предпочел бы такую кончину.

— Но с каким же разочарованием я осознал, что мое божественное вдохновение исходило из уст обычного земного шута! А через несколько лет меня сверг мой любимый братец. Ну да ладно, покончим с рассуждениями о небожителях.

— Он обошелся с вами очень жестоко, — сказал один из узников.

— Нет, он поступил так, как я мог бы поступить на его месте, — сказал Исаак. — На самом деле он проявил великодушие, поручив ослепить меня лучшим лекарям, чтобы они сохранили мне жизнь. Андроник самолично взялся бы за эту операцию и попросту убил бы меня.

Он умолк, задумавшись о своей судьбе. Я тихо перебирал струны и вскоре услышал, что кое-кто из моих слушателей начал похрапывать.

Потом зазвенели цепи одного из узников.

— Кто-то идет, — поднявшись на ноги, тихо сказал он.

Я перестал играть и насторожился. Мой слух не уловил ни малейшего шороха, но в данном случае следовало довериться ушам слепых. И точно, вскоре сверху донеслись звуки медленных тяжелых шагов. Лязгнули засовы, заскрипела крышка люка, и свет одинокого факела рассеял кромешный мрак.

Я прикрыл рукой глаза, давая им возможность привыкнуть к внезапному возвращению зрения. Все заключенные уже поднялись на ноги. Впервые я смог разглядеть их. Некоторые были закованы в цепи, другие имели свободу перемещения. В самом дальнем углу от входа стоял крепкий рыжеволосый мужчина, которому на вид можно было дать как сорок, так и девяносто лет, а за ним возвышался другой узник со спутанной черной бородой.

Пара грубых сапог. Они первыми появились в поле моего зрения, пока сам Симон еще спускался по лестнице. Постепенно вырисовались огромные ноги, мощный торс и голова. В левой руке храмовник держал факел, а в правой — тот длинный меч, которым он приструнил Стефана в «Петухе». Казалось, что с тех пор прошла целая жизнь. Жизнь длится до тех пор, пока человек живет. И у меня вдруг возникло ощущение, что мои часы сочтены.

— Ну наконец-то, я уже заждался тебя, — сказал я.

Он удивленно глянул на меня.

— Вот так встреча! — воскликнул он. — Нечаянная радость. Она избавит меня от лишних забот.

— Кто это? — спросил мужчина слева от меня.

— Тот, кто хочет убить Исаака, — сказал я. — И меня заодно. Ответишь мне на один вопрос, любезный трактирщик?

— Почему бы и нет? — сказал он, устанавливая факел в грубую стенную консоль. — Тебе все равно не уйти отсюда живым.

— Разве ты не принадлежишь к братству рыцарей Храма?

— Нет, что ты. Я лишь позаимствовал их наряд у того, кому он был уже без надобности. И я специально держал его на виду в своей комнате, понимая, что однажды ты сунешь туда любопытный нос. Надо же было чем-то занять ваши мысли.

— Мыслей у нас было достаточно. Вы со Станиславом, должно быть, немало посмеялись надо мной.

— Мы посмеялись над многими шутами, — сказал он. — И вскоре посмеемся еще над одним.

— К сожалению, тебе придется смеяться одному, — сказал я.

Симон слегка опешил, потом выставил меч перед собой.

— Значит, он уже мертв?

— Увы, да, — сказал я. — Надеюсь, с тобой расплатились заранее. Но ответь мне вот на что: если ты не храмовник, то кто же ты? Где ты воспитывался?

— Меня воспитал один старец, — сказал он. — Высоко в горах.

— Тайное общество ассасинов, — кивнул я. — Но теперь ты стал наемником.

— А почему бы и нет?

— Кто же нанял тебя?

— Часть вознаграждения оплачивала и мое молчание.

— Интересно. Как ни странно, но меня тоже воспитывал один старец.

Со спокойной уверенностью Симон держал меч обеими руками.

— Я уже познакомился с несколькими шутами, которых воспитывал тот старец. Теперь все они мертвы. И я не слишком высокого мнения об их воспитании.

— Понятно, — сказал я. — Но я был его лучшим учеником.

— Так же как и я у моего учителя.

— Отлично. Тогда давай проверим, чье воспитание окажется лучшим в данном поединке. Но помни, приятель, мне будут помогать эти славные господа.

Он расхохотался, окинув взглядом подземелье.

— А ты помни, шут, что в стране слепых одноглазый становится царем, — оскалившись, заявил он. — У меня есть меч, шут. А ты можешь обороняться только лютней, и, по-моему, в таком турнире меч победит лютню.

— Логично, — сказал я. — Но у меня есть еще и ведро помоев.

Я схватил ведро и выплеснул в него все содержимое. Он пригнулся, как я и рассчитывал, и поток человеческих нечистот попал на установленный в стене факел. Пламя его зашипело и погасло.

— В стране слепых преимущество принадлежит тем, кто дольше живет в темноте, — сказал я. — Господа, факел убийцы погас. Но вы узнаете его по запаху.

Узники устремились ко мне. В темноте взметнулись чьи-то тяжелые цепи, и просвистел меч. Металл лязгнул о металл, и кто-то вскрикнул от боли.

— Шут, — прошептал у моего уха замогильный голос. — Если у тебя есть хоть какое-то оружие, отдай его мне. Об остальном уж я сам позабочусь.

Сорвав струны с лютни, я сунул руку в ее корпус. Там хранился кинжал, не замеченный при тщательном обыске императорскими тюремщиками. Я вручил его моему новому союзнику и затаился.

Через мгновение послышался удар, вздох и несколько затихающих булькающих звуков. Потом наступила тишина.

— Он мертв, мой господин, — сказал басовитый телохранитель.

— Молодец, — сказал Исаак. — Что ж, сотоварищи и собратья мои. Я в неоплатном долгу перед всеми вами. Но, по-моему, это лишь временная отсрочка.

— Я так не думаю, мой господин, — сказал я. — Заговорщики наняли убийцу со стороны, чтобы никто не смог заявить, что вас убила императорская гвардия. По крайней мере, насколько я понимаю их замыслы. Мы постараемся уговорить вашего брата перевезти вас обратно в Диплокион. Сама попытка покушения на вашу жизнь должна убедить его.

— Кто ты такой, шут? — спросил он. — Ради чего ты так старался?

— Чаливур был моим другом, — ответил я. — Мне не хотелось, чтобы все его усилия пропали даром.

Не знаю, долго ли еще мы просидели в этой адской темноте. Судя по звукам, крысы вскоре обнаружили тело Симона. Я представил себе, что именно эти крысы долгое время мирно соседствовали с Цинцифицесом, хотя это было маловероятно.

Мы спали по очереди. Слепцы на дежурстве, подумать только. Но им удалось то, с чем не смогли справиться несколько шутов гильдии, поэтому в столь исключительной ситуации я не пожелал бы для себя лучших соратников.

Я проснулся оттого, что кто-то встряхнул меня.

— Еще кто-то идет, — прошептал голос.

Мы все встали и прислушались. Шаги, лязг засовов, скрип открывающегося люка. И вот несколько императорских гвардейцев спустились к нам с факелами и мечами в руках. Они молча стояли, глядя на труп Симона. Рукоятка моего кинжала торчала из его горла. Его меч лежал рядом с ним.

— Что здесь произошло? — спросил начальник стражи.

Овладев ситуацией, Исаак величественно выступил вперед.

— Этому человеку разрешили войти в наше подземелье с оружием, — сурово произнес он. — Он покушался на наши жизни. Мы требуем выяснить, кто в ответе за такое насилие.

Начальник оглянулся на своих подчиненных.

— Где ночная смена? — спросил он.

Остальные недоуменно пожали плечами. Он опять окинул заключенных взглядом и остановился на мне.

— А ты что здесь делаешь? — спросил он.

Вздрогнув, я протянул ему выписанный императором пропуск.

— Прошу прощения, командир, — просипел я. — Не знаю, что именно произошло, здесь было слишком темно, но этот убийца, ныне покойный, явился сюда, заявив, что ему нужна голова императора, началась какая-то драка, и я даже не представляю, кто с кем сражался. Мне просто хотелось бы как можно скорее покинуть это ужасное место, я шут императора, и именно он послал меня сюда.

— Выведи его, — приказал начальник. — Потом мы постараемся разобраться во всей этой чертовщине.

Я быстро поклонился узникам, и вскоре меня выпроводили из Анемасской башни.

Уже светало. Буря затихла. Солнце вставало над Босфором, и Аглая дожидалась меня за дверями этой темницы.

— Доброе утро, шут, — сказала она.

— Доброе утро, моя госпожа, — ответил я. — Надеюсь, ты видела хорошие сны.

— Врагу не пожелаешь, — сказала она. — Я видела, как Симон ночью вошел внутрь, но обратно он так и не появился.

— Мы можем подождать здесь, если ты жаждешь увидеть его появление, — сказал я. — Однако это займет какое-то время. Он ведь довольно тяжелый.

Она обняла меня.

— Я подозреваю, что «Петуху» понадобится новый хозяин.

— Полностью согласен с тобой, — сказал я. — В любом случае нам пора сматываться отсюда. Мне поднадоел вид этой башни.

Она проводила меня во дворец, где мне удалось проспать целый час до начала нового трудового дня.

ЭПИЛОГ

Безрассудно ты поступил теперь. Зато отныне будут у тебя войны.

2-я Паралипоменон, 16, 9.

Несмотря на танталовы усилия, городской совет Зары не достиг мирного соглашения с Венецией. Когда началась осада, городские христиане выставили на стены распятия, дабы укорить атакующих их христиан. И тем не менее в ноябре город был захвачен, и в сражениях погибло много народа. Пока я развлекал узников в подземелье Анемасской башни, Аглая передала наши сведения о заговоре Филоксениту. Мы полагали, что он оценит пользу сохранения жизни Исаака в том случае, если крестоносцы последуют за его сыном на Константинополь. Наличие выбора всегда предпочтительнее. Двое императорских гвардейцев, впустивших Симона в темницу, сами исчезли той же ночью. И в течение последующих нескольких месяцев тихо исчезло еще несколько наемников швабского происхождения. Когда я упомянул об этом императорскому казначею, он пожал плечами, а двое его подручных варягов демонстративно отвернулись к окну.

Мы с женой решили снять приличную квартиру к югу от Влахернского дворца, чтобы иметь возможность свободно гулять по городу. Продолжая ежедневно развлекать наших монарших покровителей, мы не теряли связи с горожанами и время от времени выступали на рыночных площадях.

Один любезный купец доставил наше послание Толстому Бэзилу в Фессалонику. А спустя месяц я заметил в городе юное дарование в запыленном шутовском костюме, которое ловко жонглировало шестью кольцами, стоя на одной ноге. Особую привлекательность его трюку придавало то, что нога эта стояла на высокой ходуле. Звался юноша Плоссом. Этот недавно успешно вылетевший из гнезда Дома гильдии птенец быстро освоился в столичном городе. Он поселился около ипподрома и стал любимчиком тамошних фракций.

А еще через пару недель, спокойно отдыхая на парапете и поедая инжир, я услышал странный шум. Вскоре появилась гурьба ребятишек, весело приплясывающих вокруг тележки, которую тащили два бурых ослика. Управляющий ими карлик, осыпая детей непристойными и оскорбительными насмешками, кидался в них пригоршнями сладостей. Проезжая мимо, он заметил меня и слегка кивнул.

Его звали Рико, и вид этого потешного угрюмца отлично сочетался с обличительными комичными тирадами и ругательствами, которые он с непревзойденной, на мой взгляд, легкостью рассыпал по любому поводу. Рико мгновенно завоевал мою симпатию. Когда я представил его при дворе, император после первого взгляда на него заблеял от восторга, а Рико с ходу повторил это блеяние и в дальнейшем частенько с забавными ужимками воспроизводил голос Алексея.

Рико стал любимчиком императора, и я с радостью уступил ему теплое местечко. Мне больше нравилось бродить по площадям и тавернам, заглядывать в темные переулки и заводить друзей в самых невероятных местах, пополняя копилку моих знаний. Сегодня, скажем, я мог посплетничать с Никитой Хониатом о делах сената, а назавтра отправиться под покровом ночи на ужин к отцу Эсайасу и заодно обменяться с ним полезными слухами и размышлениями.

Император предоставил в распоряжение Рико миниатюрный дворец, построенный когда-то для Нико и Пико. Мы дружно взялись помочь ему привести дом в порядок. Аглая тяжело вздохнула и, захватив пару покрывал, исчезла вместе с Рико в подполье. Они вытащили останки наших маленьких собратьев, и мы тайно похоронили их той же ночью. А вскоре проделали то же самое с Цинцифицесом.

Новый трубадур по имени Альфонсо, прибывший из Болоньи, начал курсировать между Фессалоникой и Константинополем. Виоле наконец удалось послать с ним весточку домой и сообщить ее детям, что она живет насыщенной жизнью.

— Но не безопасной, — заметила она, глянув на меня.

— Я никогда не обещал тебе безопасности, — возразил я.

— Верно, не обещал, — согласилась она.

А еще через несколько месяцев Альфонсо привез письма от Марка и Селии, и Виола с тех пор читала их каждую свободную минуту.

Впрочем, таких минут у нас было немного. Наша жизнь представляла собой круговорот представлений и тайных расследований, ловких маневров, а порой и спешных отступлений. По случаю новогодних празднеств мы временно объединились в своеобразный шутовской квинтет, включавший Рико, Плосса, Альфонсо, Аглаю и меня самого. Мы встали в углах огромного серебряного пятиугольника перед Кафизмой, где расположились все знатные особы Константинополя, сенаторы, представители разных фракций и родов войск.

Публика с восторгом смотрела, как затейливо пять шутов жонглировали дубинками. Но ни один зритель на ипподроме не слышал, какими памятными словами мы начали наш номер.

— За Игнатия, — подбросив первую дубинку, сказал Альфонсо.

— За Деметрия и Тиберия, — сказал Плосс, присоединяясь к нему.

— За Нико и Пико, — высоко подбросив дубинки, проворчал Рико.

— За Талию, — сказала Аглая, поскольку мы с ней согласились не сообщать гильдии, что она осталась жива.

— За Цинцифицеса, — добавил я, возвращая все-таки этого своенравного проповедника в родную паству.

— За гильдию! — хором воскликнули мы, и дубинки полетели через центр, образовав в конечном счете пятиконечную звезду.

Так мы помянули всех, кто покинул наш мир.

Не раз я пытался выяснить, куда же отправилась Талия, но ее больше никто не видел в Константинополе

Шло время, зимы сменялись веснами, а мы все продолжали жить там. Однажды вскоре после летнего солнцестояния ко мне заглянул Альфонсо и с каким-то нарочито небрежным видом вручил небольшой свиток. Я с удовольствием прочел его и, подняв глаза, увидел широкую ухмылку трубадура.

— Передай остальным, — велел я. — Отпразднуем вечером у нас.

Сегодня днем мы с женой договорились встретиться в городе. Решили воспользоваться тем редким случаем, когда у нас обоих образовалось свободное время, и просто прогуляться по Константинополю, полюбовавшись его роскошными видами. Свидание мы назначили на вершине колонны Аркадия, чтобы осуществить желание, высказанное Виолой еще во второй день по прибытии. Сделав кое-какие покупки, я закинул сумку за плечо и бодро направился вверх по Месе к Ксеролофону. Памятная колонна, установленная на мощном пьедестале, была сложена из больших каменных блоков, внутри нее проходила винтовая лесенка, поднимаясь по которой можно было любоваться замечательными видами, открывавшимися из окон.

Именно на вершине этой огромной башни я и нашел мою возлюбленную жену. Она смотрела на морские просторы и на залитую закатным солнцем Эгнациеву дорогу, уже более тысячи лет соединявшую эти земли с Грецией и Римом.

— Какая красота, правда? — сказала она.

— Да, несравненная, — признал я, и она усмехнулась, заметив, что я наслаждаюсь ее красотой, а вовсе не солнечным закатом.

— Посмотри, как много там собралось рыболовных судов, — сказала она. — Завтра можно будет попировать, закупив рыбных деликатесов.

— Попировать мы сможем уже сегодня. У меня отличные новости.

— Неужели?

Я вытащил свиток и прочитал кое-какие выдержки из него.

— Пишет отец Геральд: «В свете того, что твоя ученица успешно прошла множество испытаний под твоим руководством, и учитывая ее былые замечательные достижения и явные достоинства, мы решили принять ее в полноправные члены гильдии шутов. Отныне ей присваивается звание шута, и впредь она будет именоваться в гильдии…»

— Позволь, я попробую угадать, — перебила меня Виола. — Клавдием, верно?

— Почти, — сказал я. — Клавдией. Решено оставить тебя клоунессой. Поздравляю, любовь моя.

— Спасибо, учитель. Должна ли я по-прежнему называть тебя учителем?

— Никогда больше не называй меня так. Я принес тебе кое-что.

Я вручил ей объемистый предмет, лежавший в мешке из мягкой материи. Она развязала его и достала лютню.

— Какая прелесть, — воскликнула она и поцеловала меня.

Мгновенно настроив ее, она начала перебирать струны.

Порывшись в сумке, я извлек еще один инструмент — большую треугольную деревянную раму со струнами различной длины. Вооружившись парой молоточков, я начал ударять ими по струнам, извлекая мелодичные звуки.

— Что это такое? — спросила Виола.

— Местный музыкальный инструмент, — сказал я. — Вроде бы здесь его называют цимбалами. Я собираюсь освоить его. В конце концов, в чужой стране жить — чужой обычай любить.

Мы принялись импровизировать дуэтом.

— А я уже говорила тебе, что жду ребенка? — спросила она меня, не прерывая игру.

— Нет, ты даже не упоминала об этом, — заметил я, невозмутимо продолжая аккомпанировать ей.

Наконец я отложил молоточки и притянул Виолу к себе.

— Ты расстроился? — спросила она.

— Не расстроился, а растрогался, это же чудесная новость.

— Кстати, мне очень понравился этот город. Как ты думаешь, мы сможем здесь остаться?

— Я полагаю, это решать гильдии, — сказал я. — Но мы всегда будем вместе, куда бы нас ни закинула судьба. Это я тебе обещаю.

— Прекрасно, — вздохнув, сказала она.

Я обнимал ее, глядя на солнечный закат и морскую гладь, заполненную множеством возвращающихся рыболовных судов. Их было очень много.

— Слишком много.

— Что-то не так? — спросила она, когда я высунулся в окно, чтобы получше разглядеть их.

— Это не рыболовные суда, — сказал я. — Это, моя дорогая, венецианский флот.

АВТОРСКИЙ КОММЕНТАРИЙ

Какими бы достоверными ни казались первоисточники с подробными и восторженными описаниями давних событий, их точность остается сомнительной ввиду известной духовной способности человека придумывать — на основе полученных разными путями фактов или домыслов — самые противоречивые истории, которые размножаются, точно грибы, и порождают, в свою очередь, бесконечные копии, искаженные по тем или иным причинам рукой переписчика или новейшего интерпретатора, и все эти разнообразные интерпретации начинают жить своей жизнью, причем самые подозрительные из них претендуют на изложение вечной и непреложной истины.

Жозе Сарамаго «История осады Лиссабона».

Продолжая попытки подтвердить достоверность записок шута Теофила, я исследовал все возможные исторические источники того времени. Увы, шутовская гильдия преуспела в заметании следов. То малое, что мне удалось отыскать, состоит в основном из кратких упоминаний конкретных шутов.

Однако в Константинополе, несомненно, жили шуты, и для начала поисков следов шутовской братии в Византии, по-моему, лучше всего обратиться к трудам Никиты Хониата, современника Теофила. Лучше всего, на мой взгляд, замечательные труды этого историка представлены в книге «Город Византии. Хроника Никиты Хониата», которую перевел и снабдил подробными примечаниями Гарри Д. Магулис Эта работа была опубликована издательством Уэйнского университета штата Мичиган, и я добавляю свой голос к тем, кто с радостью встретил бы ее на книжных прилавках, хотя бы в виде простой книги в мягкой обложке.

Хониат, в отличие от историков древних (и наших) времен, беспристрастно описывал реальные события. Он не преследовал никаких корыстных целей и имел также здоровое недоверие к суевериям, повествуя о забавных случаях с людьми, во вред себе положившимися на предсказания. Обладая отменным остроумием, он вполне заслуженно и искусно высмеивал пороки. Неудивительно, что он познакомился с Теофилом, хотя беседы с Теофилом ни разу не упоминаются в Хронике. По крайней мере, он не упоминается там под этим именем.

Именно из трудов Хониата мы узнаем имена Чаливура и Цинцифицеса, узнаем и то, что император Исаак «восхищался непристойными и похотливыми песнями и обожал уморительных карликов… он привечал в своем дворце жуликов, мимов и менестрелей». Никита даже описывает подлинную шутку, придуманную Чаливуром, сохранив для нас один из немногочисленных примеров юмора давних времен:

«Однажды за ужином Исаак сказал: „Принеси мне соль“. Императорские наложницы и родственницы как раз исполняли восхитительный танец, и наблюдавший за ними Чаливур, остроумнейший из императорских шутов, возразил: „О, император, давайте сначала слижем соль с этих красоток, а потом уж посмотрим, стоит ли подсаливать остальное“. Все собравшиеся за столом мужчины и женщины встретили его шутку громким смехом; а лицо императора помрачнело, и гнев его смягчился лишь после того, как он наложил взыскание на этого шутника, ограничив свободу его высказываний».

Для лучшего понимания этой шутки следует ознакомиться с полезными сносками профессора Магулиса, где поясняется, что в греческом языке слова «соль» и «остальные» — соответственно halas и allas — являются омонимами. Понятно, что шут скаламбурил. Конечно, в переводе на иные языки такой каламбур практически теряет смысл, но если бы вы были греком, жившим в двенадцатом веке, то мгновенно ухватили бы соль, то есть в те времена подобная шутка убивала наповал.

Теперь вы понимаете, какое сложное ремесло перевод.

Я продолжаю изыскивать средства для точного перевода манускриптов, сохранившихся в ирландском аббатстве, упомянутом мной в комментариях к «Тринадцатой ночи», первому отчету Теофила. В комментариях к той книге я высказал предположение, что некоторые рукописи Теофила исчезли из аббатства вместе с Уиллом Кемпом и попали к Шекспиру после того, как Кемп стал актером в его труппе. Однако альтернативный способ такого попадания предложил Питер Тримейн, автор увлекательной и исторически точной серии детективов «Сестра Фиделма». Тримейн, являясь гораздо более знающим историком, чем я, любезно разрешил мне привести выдержки из его письма:

«Шекспир возможно, приобщился к этим документам благодаря Эдмунду Спенсеру (1522-1599), английскому поэту (написавшему знаменитую „Королеву фей“), который участвовал в завоевательных походах Елизаветы в Ирландию. В награду Спенсер получил три тысячи акров земли, конфискованной у ирландцев, причем часть ее конфисковали у моего прямого предка. Спенсеру отписали замок Килколман в северном графстве Корк, неподалеку от Донерайла. Замок Килколман расположен в нескольких милях к северу от городских владений Бэллиеля. Мой предок… скрывался в те времена в партизанском отряде под командованием Донала, незаконного сына Донала IX…

Насколько я помню, «Двенадцатую ночь» Шекспир написал около 1600 года. А в 1598 году мой отважный предок участвовал в атаке на замок Килколман. Его сожгли дотла в ходе хорошо подготовленного восстания против захвативших Корк англичан. Спенсеру вместе с его родственниками и сторонниками едва удалось спастись бегством… Он вернулся в Лондон, где вскоре и скончался из-за «нехватки средств к существованию», как писал Бен Джонсон.

Можно предположить, что, переживая тяжелые времена после побега из Ирландии, мистер Спенсер продал в 1598 году похищенные им из ирландского аббатства манускрипты Шекспиру, чтобы раздобыть денег на покупку хлеба насущного!»

Весьма вероятно, господин Тримейн, весьма вероятно. И как говорил сам великий Бард: «Об этом есть что порассказать».

Разумеется, Шекспир похитил эту строчку у Теофила.

БЛАГОДАРНОСТЬ

Я приношу благодарность Джессике Джонс, моему агенту, за поддержку моих детективных начинаний; Кейту Кахле, редактору, за его тонкую проницательность, дальновидность и отличную редактуру; сайту www.abebooks.com — за помощь в нахождении редких и полезных изданий; Питеру Тримейну — за то, что относится ко мне более серьезно, чем я того заслуживаю; Никите Хониату — за то, что он жил в те времена и вел свою Хронику; Гарри Д. Магулису — за его переводы на английский язык Хроники Хониата; обществу бесплатной юридической помощи — за предоставление мне творческого отпуска; моим коллегам-адвокатам — за то, что заменили меня на работе; моему сыну Роберту — за то, что вселил в меня молодой дух, и моей жене Джуди Доунер — за все на свете.

Примечания

1

Бонифаций Монферратский — маркиз, предводитель Четвертого крестового похода

2

Салах-ад-Дин (Саладин) — египетский султан с 1171 года, основатель династии Айюбидов. Возглавлял войны мусульман с крестоносцами в 1187-1192 годах

3

Via Egnatia, Эгнациева дорога — мощенная камнем широкая дорога, построенная римлянами во II веке до н.э. Соединяла города Диррахий (позднее Дураццо) и Константинополь

4

26 июля 811 года войска Никифора были окружены болгарами в горной теснине. В завязавшейся битве император Никифор погиб

5

В действительности морские стены, как и стены Феодосия, были возведены в годы правления императора Феодосия II (408-450).

6

Фридрих I Барбаросса (ок. 1125-1190) — германский король, с 1155 года император Священной Римской империи. Погиб во время Третьего крестового похода

7

Эдуард Исповедник (ок. 1003-1066) — король Англии с 1042 года

9

Никита Хониат — историк, писатель, политический деятель XII века

10

От Матфея, 23, 14

11

Фарисеи — представители религиозного течения в Иудее во II веке до н. э. — II веке н. э.

12

От Матфея, 23, 23

13

Бытие, 27, 11

14

«Тимарион» — одно из многочисленных подражаний византийского времени «Диалогам мертвых» Лукиана, появилось в XII веке. Его принято считать анонимным сочинением, хотя Тимарион и есть настоящее имя автора, который описывает историю своего путешествия в ад и воспроизводит свои беседы с встреченными в подземном мире историческими личностями

15

Апостол Павел, родившийся в I веке н э. в городе Тарсе, до своего обращения в христианскую веру носил имя Савл и, будучи ревностным фарисеем, принимал участие в преследовании членов первых христианских общин (Деяния святых Апостолов, 9, 1-19)

16

Септимий Север (146-211) — римский император

17

Анапл — предместье Константинополя

18

Алексей III Ангел принял имя Комнинов, славной династия императоров XI-XII веков

19

Арсуфская битва 1191 года относится к истории Третьего крестового похода

20

Василевс — титул византийского императора

21

Эпарх — градоначальник Константинополя в Византийской империи

22

Екклесиаст, 12, 7-8

23

Екклесиаст, 12, 14

24

Золотая византийская монета, ходившая в Европе с IX века

25

В греческой мифологии Орион — чудовищный великан-охотник, преследовавший Плеяд — семь дочерей титана Атланта и Плейоны

26

Ордалия — «божий суд», в средние века способ установления правоты или вины человека в суде путем испытания его огнем, водой, высотой и т. д.

27

Екклесиаст, 1, 12

28

Екклесиаст, 1, 18

29

Екклесиаст, 2, 13-14

Content

Алан Гордон
Шут и император

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ЭПИЛОГ

АВТОРСКИЙ КОММЕНТАРИЙ

БЛАГОДАРНОСТЬ

Примечания