Грипе Мария

Навозный жук летает в сумерках…

Мария Грипе

Навозный жук летает в сумерках…

Рассказ о событиях в смоландской деревне Рингарюд, дошедший до нас благодаря свидетельствам очевидцев Марии Гриппе и Кая Поллака, записанный Марией Гриппе.

У тебя в руках книга.

Ты открыл ее и переворачиваешь первые страницы.

Скажи, тебе никогда не приходило в голову, что разные люди читают разные книги?

Так почему же именно ты выбрал именно эту книгу, и именно сейчас?

Что это — простое совпадение, случайность?

Как ты думаешь?

Жизнь состоит из цепочки событий.

Некоторые события примечательнее других и называются происшествиями.

Другие тщательно спланированы нами или кем-то еще, ими управляет воля, и называют их поступками или затеями.

Но бывают такие события, которые не подчиняются воле или разуму, кажутся необычайными, неожиданными. Их мы называем совпадениями или случайностями, но не знаем о них ничего. Быть может, они неизбежны и предначертаны нам судьбой. Кто знает?

Но наверняка многим из вас доводилось видеть, как незначительные и вроде бы случайные события имели важные последствия.

Причиной того, что история, которую вы прочтете, наконец-то стала известной, явились два события — два, казалось бы, чистейших совпадения. Что за ними стояло — случай или судьба, можно только гадать.

А произошло следующее.

Случайность первая.

В 18.00 по рабочим дням с центральной железнодорожной станции в Мальме отходит скорый поезд на Стокгольм.

Вечером 27 июня поезд вышел без опоздания. Спустя один час и пятьдесят девять минут, то есть в 19. 59, поезд точно по расписанию остановился в Альвесте.

Незадолго до этого к станции на большой скорости ехал грузовик с багажом и другими грузами, предназначенными для поезда. До платформы оставалось совсем немного, когда водителю грузовика в левый глаз на всем лету врезалось довольно крупное насекомое, а именно навозный жук, и водителю пришлось остановиться. Глаз слезился, и шофер почти ничего не видел.

Из-за этого вечером 27 июня стокгольмский поезд отошел от платформы «Альвеста» на три минуты и двадцать восемь секунд позже.

Это происшествие нарушило обычный порядок вещей не только в Альвесте. Так, в деревне Рингарюд в Смоланде три минуты и двадцать восемь секунд сыграли важную роль в судьбе трех человек.

Благодаря этому, на первый взгляд, случайному событию на платформе «Альвеста» жители деревни Рингарюд, и не только они, открыли для себя много любопытных фактов.

Случайность вторая.

Люди не всегда понимают, что говорят.

Люди не всегда говорят правду.

Люди не всегда помнят свои слова.

Такие горькие выводы сделал Юнас Берглунд в свои двенадцать лет.

Чтобы записывать и анализировать, почему люди прибегают к правде или неправде, чтобы лучше понимать разницу между сознательной и неосознанной ложью в человеческой речи, — особенно же в словах родителей и учителей — Юнасу Берглунду очень хотелось иметь магнитофон.

Ни на Рождество, ни на Новый год магнитофона ему не подарили. Но на тринадцатый день рождения это желание неожиданно исполнилось — во многом благодаря его пятнадцатилетней сестре Аннике, замолвившей за него словечко.

Вот из-за этих двух случайностей, вроде бы никак друг с другом не связанных, — а именно из-за навозного жука в Альвесте и подарка, который Юнас получил на день рождения, — начали проясняться и в конце концов были разгаданы некоторые тайные и давным-давно забытые события, произошедшие в деревне Рингарюд в Смоланде.

СОН

Итак, на свой день рождения, 27 июня, Юнас Берглунд наконец-то получил магнитофон. И сразу же приступил к исследованиям.

Он решил подойти к делу серьезно и потому для начала стал записывать разные звуки, с помощью которых животные общаются друг с другом.

В голосах животных и птиц, казалось Юнасу, звучит самая чистая правда, и ему хотелось сравнить эти искренние, прекрасные звуки с фальшивой и притворной речью людей.

Еще он хотел запечатлеть на пленке как можно больше механических звуков, возникающих в процессе всевозможной человеческой деятельности.

В тот вечер 27 июня Юнас, его сестра Анника и их друг Давид Стенфельдт, который был на год старше Анники, не торопясь шли по полю вдоль железной дороги, где должен был пройти стокгольмский ночной поезд. Юнас хотел записать стук колес.

Стояла чудесная погода. Все вокруг было свежо и зелено, как это бывает летом. Поднималась уже почти полная луна. Было безветренно, в траве стрекотали сверчки, а по камням в маленькой речке, выбегавшей из леса на другой стороне поля и пересекавшей всю деревню, журчала и тихонько пела вода.

Юнас записал стрекот сверчков и выключил магнитофон.

— А ты знала, Анника? — вдруг спросил Давид. Юнас снова включил магнитофон.

— Что? — не поняла Анника.

— Что когда стареешь, перестаешь слышать сверчков.

— Не может быть — ведь они так громко поют! — удивилась Анника.

— Вот-вот, именно поэтому! В старости человек перестает слышать громкие звуки, — ответил Давид, и Юнас снова выключил магнитофон.

— Кто-нибудь хочет «салмиак»? — спросил Юнас, достав из кармана коробочку с леденцами, которую всегда носил с собой.

Давид и Анника отказались, но Юнас не удивился. Они считали, что «салмиак» слишком острый и что обычная лакрица куда вкуснее.

Юнас жевал «салмиак» не ради вкуса, а ради эффекта. Он хотел, чтобы его мозг ни на секунду не расслаблялся, а «салмиак» помогал ему сосредоточиться. Правда, никто, кроме Юнаса, этого не понимал.

На часах было 21.23 — время, когда поезд обычно проезжал Рингарюд.

— Наверное, мы опоздали, — сказал Юнас.

— Вряд ли, — отозвался Давид, — мы бы обязательно его услышали.

— Я сбегаю к речке! — крикнул Юнас и спустился вниз. Он еще не записал, как шумит вода в рингарюдской речке. Давид и Анника пошли за ним. Пока они ждали поезд, Юнас записал журчание воды. Он хотел показать, как природа противостоит механическим звукам, сопутствующим передвижению людей.

Вдруг Анника зашептала:

— Тихо! Там кто-то гребет!

Они услышали легкие, осторожные всплески. Юнас тут же включил магнитофон:

— Добрый вечер! Говорит Юнас Берглунд. В данную минуту я со своей аудиоаппаратурой нахожусь на берегу спокойной реки Рингарюд. Здесь довольно темно. До меня доносятся звуки весел. По реке кто-то плывет. Интересно, кто это?

— Какой-то мужик, — прошептала Анника.

Юнас тихо, но отчетливо прокомментировал ее слова:

— Здесь прозвучало предположение, что в лодке — мужчина неопределенного возраста.

В ту же секунду мужчина громко закашлял. Юнас записал его кашель на пленку. Где-то закричал нырок. Получилось интересное сочетание звуков, а с криком нырка вдалеке вышло довольно правдоподобно.

Но потом стало тихо, было слышно только, как лодка проскользнула в камыши и причалила где-то рядом.

Юнас докладывал:

— Из-за камышовой растительности в данную минуту невозможно дать точные сведения о расположении лодки.

Вдруг до них донесся стук колес, и Анника закричала:

— Юнас, пошевеливайся, если хочешь записать поезд!

Они помчались к железной дороге, и когда добежали, поезд уже громыхал мимо них.

— Юнас, не стой так близко! — крикнула Анника, но ее голос утонул в грохоте. А Юнас вопил во всю глотку:

— Рискуя жизнью, я записываю звук стокгольмского скорого поезда! Время — 21. 26, расстояние от источника звука — примерно 1, 3 метра.

Поезд промчался мимо, и Юнас выключил магнитофон.

— Юнас, ты с ума сошел! — простонала Анника. — Так близко!

— На такой работе приходится рисковать, — спокойно ответил Юнас, а поезд тем временем таял вдали, оставляя после себя бесконечную тишину.

— Интересно, куда это он направлялся? — вдруг спросил Юнас.

— Кто? — не понял Давид.

— Человек в лодке. Пойдем, посмотрим?

— Вообще-то пора домой, — напомнила Анника. Но Давид предложил сначала пройтись вдоль реки. В густых зарослях на берегу было темно. Никто из ребят не знал дороги. На каком-то камне Анника поскользнулась и, чтобы не упасть, схватилась за Давида.

— Смотрите! — Юнас остановился и указал на лодку, спрятанную в камышах. Она стояла так, что выбраться на берег было наверняка непросто. Но в нескольких метрах от нее в камышах виднелся проход, по которому лодка могла проскользнуть к берегу.

— Этот человек не хотел, чтобы его заметили! Как это подозрительно! — произнес Юнас и записал свое наблюдение на пленку.

— Юнас, хватит уже играть в репортера! — сказала Анника.

Неожиданно идти по берегу стало легче. Плакучие ивы купали свои ветки в воде, под ногами росла мягкая трава. Светила луна. Показались небольшие мостки, у которых в лунном свете качалась белая лодочка.

— Где-то здесь должна быть тропинка наверх, — произнес Давид.

— А ты разве был тут раньше? — спросила Анника. Давид сказал, что не был. Анника и Юнас уставились на него.

— Тогда откуда ты знаешь?..

Давид молчал. С ним будто что-то случилось: он шел как во сне, с широко открытыми глазами. Он прибавил шагу.

— Вот тропинка! — сказал он и завернул за кусты, указывая на извилистую тропку, бегущую наверх. — Она ведет к саду за домом.

— За каким домом? Ты же сказал, что не был здесь раньше, — удивилась Анника.

Чтобы догнать его, она пошла быстрее. Юнас за ней. Боясь отстать, они побежали.

— Давид! Ты же говорил, что не был здесь раньше! — чуть не плакала Анника.

Давид остановился и резко обернулся. В его широко раскрытых глазах застыли удивление и ужас.

— Нет, не был, — ответил он. — Но я узнаю это место.

— Это, наверное, Селандерское поместье, — предположил Юнас.

— Наверное, — ответила Анника. — Этот дом обычно видно с дороги.

Давид посмотрел на них отсутствующим взглядом, будто не понимая, о чем они говорят.

— Прекрати, Давид! Хватит притворяться! — прикрикнул на него Юнас. — Наверняка ты здесь был, только забыл об этом.

Давид промолчал. Он пошел наверх. Анника и Юнас за ним. Тропинка бежала между кустов и деревьев. Давид уверенно шагал вперед. Анника держалась поближе к Юнасу.

— Сколько комаров! — Анника замахала руками, и Юнасу пришла в голову мысль о том, что он еще не записал гудение комаров. Он включил магнитофон.

— Тоже мне, нашел, на что тратить пленку, — сказала Анника, почесывая руки.

Давид уже почти бежал. Заметив, что они сильно отстали, Анника тоже побежала.

— Куда ты так торопишься? Давид, подожди!

Он остановился.

— Давид, что с тобой?

— Точно! — перебил ее Давид. — Я узнаю каждый камень. Но я никогда раньше здесь не был!

Анника не знала, что на это ответить. Давид был сам не свой, это ее пугало.

— Слушай, пойдем назад, а? — предложила она. Но Давид не собирался возвращаться. Слишком поздно, сказал он. Он был возбужден, его лицо было абсолютно белым в лунном свете.

Анника обернулась и посмотрела на Юнаса, который стоял под горкой и записывал на магнитофон гудение комаров. Ей стало как-то не по себе.

— Давид, пожалуйста… Уже поздно, Юнасу пора домой…

Но Давид ее не слушал. Он указывал наверх, на тропинку.

— Здесь, за следующим поворотом, за кустами, тропинка обрывается. Потом начинается крутая старая лестница с довольно истертыми ступенями. Если подняться по ней, то попадешь на цветочный луг, к каменной стене с белой калиткой между двумя колоннами. Перед калиткой лужайка, а слева — беседка, заросшая сиренью. В нескольких метрах от беседки — пруд. У пруда стоит белая скамейка, краска на ней уже слегка облупилась. За скамейкой цветет жасминовый куст. От пруда ведет выложенная камнем дорожка, по обе стороны которой растут кусты желтых роз…

Давид был как будто в трансе, Юнас подошел к нему и записал на магнитофон все, что он сказал. Давид замолчал и отсутствующе посмотрел на Юнаса.

— Продолжай, Давид! — попросил Юнас. — Не обращай на меня внимания! Продолжай!

Давид провел рукой по глазам.

— Нет, — ответил он, — пока что все.

Он повернулся к ним спиной и пошел вверх по тропинке. Теперь он шел уже не так быстро. Анника взяла Юнаса за руку.

— Боишься темноты? — спросил Юнас.

Анника покачала головой. Темно не было, все вокруг заливал лунный свет. Когда они обошли кусты, то оказались, как и говорил Давид, перед крутой каменной лестницей. Она была совсем старая, и ступеньки на ней потрескались. Сквозь трещины пробивалась трава, блестевшая в лунном свете. Анника немного озябла. Вечерний ветер слегка шевелил траву и листья на деревьях.

На земле перед собой ребята видели собственные тени, а воздух был наполнен светом. Поднимаясь по лестнице, Давид нагнулся, сорвал какую-то цветущую травку и протянул Аннике.

— Звездчатка, — прошептал он. — Stellaria Graminea.

На стебле росли маленькие белые цветочки.

Юнас и Анника тоже стали подниматься по лестнице. Они миновали луг, где в лунном свете спали полевые цветы, прошли через белую калитку, потом по лужайке мимо беседки, окруженной кустами сирени. Дойдя до облупившейся скамейки у пруда, они остановились и сели. Перед ними, между кустами желтых роз, бежала каменная дорожка. Точь-в-точь, как только что описал Давид.

— Похоже на сон, — прошептала Анника. Давид глубоко вздохнул.

— Да, — проговорил он, — это и в самом деле сон, но только наяву.

— То есть?

— Этот сад мне сегодня снился. Я пришел той же дорогой, что и сейчас. Поэтому мне все так знакомо. Мне приснилось, что я здесь был.

Он на секунду замолчал, затем произнес:

— Еще я был в доме… Тогда, во сне. — Он указал на белый дом, видневшийся между деревьями.

Он говорил очень тихо, почти шепотом. Магнитофон был включен, Юнас записывал каждое слово.

Давид встал и медленно пошел к дому, окруженному высокими липами. Юнас шел за ним по пятам, чтобы ничего не пропустить. Давид говорил тихо, голос был совсем глухой, как во сне.

— Я попал в прихожую с лестницей и прошел через много комнат, но все в этом доме мне было незнакомо. Я знал, где какие двери, хотя никогда не был здесь раньше. Я знал, где что стоит, — мебель, вещи, я знал все. Я прошел мимо окон с цветами, и мне казалось, я знаю, что это за цветы, но я не узнавал их. И все это время кто-то напевал какую-то песенку — очень необычную и красивую. В углу одной из комнат стояли часы, рядом на окне — какое-то растение, единственное в комнате, с голубыми цветами; я остановился перед ним. Часы пробили несколько раз, я не считал, сколько, но ударов было много. И тогда я увидел, как листья на цветке зашевелились, они приподнялись и, словно руки, медленно-медленно потянулись ко мне. Все это время кто-то пел — какая-то девочка, я не видел ее, не знал, где она и кто она, я только слышал голос, который звучал непрерывно…

Давид замолчал. Он все еще стоял, подняв руки, как те листья на цветке, о которых он только что рассказывал.

— А потом я проснулся, и все, — сказал он.

— Мне такие сны никогда не снятся, — задумчиво проговорила Анника. — Интересно, что означает твой сон?

Давид пожал плечами.

— Наверное, ничего особенного… Не знаю.

Вдруг Юнас опрометью кинулся к дому.

— Что он задумал? — удивилась Анника и побежала за ним.

Они нашли Юнаса за кустом у стены дома. Свет нигде не горел, но два окна — на первом и на втором этаже — были открыты. Из темной комнаты наверху доносились шаги.

Не успели ребята и слова произнести, как Юнас вскарабкался на яблоню, которая росла возле дома. Анника схватила Юнаса за ногу и попыталась стащить с дерева, но осталась стоять с сандалией в руке.

В комнате наверху зажглась лампа. Из окна в сад падал слабый свет. Юнас был уже высоко, он прислонился к стволу, укрывшись за густой веткой.

Давид и Анника, едва дыша, притаились за кустом. Они слышали, как Юнас включил магнитофон и шепотом начал свой репортаж:

— Говорит Юнас Берглунд! Я нахожусь на месте происшествия у Селандерского поместья. Условия для записи не очень благоприятные, и я вынужден извиниться за качество звука. Я занял позицию на яблоне, прямо перед открытым окном на втором этаже. Окно на первом этаже тоже открыто. Но здесь, в комнате наверху, только что загорелся мерцающий свет. Кажется, я слышу… минуточку! Я должен ненадолго прерваться, чтобы записать звуки в комнате. Здесь явно что-то происходит! Одну минуту!

Вдруг Давид и Анника увидели, что Юнас пошевелился, сделал несколько движений и лег животом на другую ветку. Ветка качнулась, Анника впилась ногтями Давиду в ладонь. Какой кошмар вот так стоять и не иметь возможности вмешаться, сделать хоть что-нибудь! А Юнас тем временем медленно полз по ветке, подтягиваясь все ближе к окну. Ветка под ним трещала, но, к счастью, не ломалась.

Судя по всему, Юнас записал на пленку все, что хотел, и наконец пополз обратно. Анника и Давид ждали, затаив дыхание. Ветка качалась и трещала.

В конце концов Юнас занял безопасное положение и прислонился к стволу. Было слышно, как он бормочет в микрофон:

— Это снова я. Шаги, которые мы слышали, принадлежат пожилой тетеньке… то есть, простите, фру, женщине, даме… она показалась мне знакомой… минутку!

Юнас выключил магнитофон и наклонился к Давиду и Аннике.

— Как зовут тетеньку, которая содержит пансион? — прошептал он.

— Спускайся, Юнас!

— Сейчас, но как ее зовут?

— Можно подумать, ты сам не знаешь — фру Йорансон! Давай спускайся!

Но Юнас снова включил магнитофон и продолжил репортаж.

— … итак, дама по имени фру Густавсон…

— Йорансон! — донеслись снизу раздраженные голоса.

— … простите, Йорансон. У меня некоторые сложности с фамилиями. — Юнас прокашлялся — казалось, он забыл, о чем говорил, но нет — положив в рот «салмиак», продолжил:

— Итак, я нахожусь на расстоянии пятнадцати-двадцати метров от упомянутой тети, женщины, фру… которая время от времени, как тень, передвигается по комнате. Я с большим трудом заглядываю внутрь и вижу, что фру Йорансон несет в руках что-то, напоминающее пачку газет. Теперь она заворачивает в газеты какой-то продолговатый, довольно узкий сверток, прислоненный к стене. Он уже обернут в бумагу, но, кажется, фру Йорансон хочет упаковать его получше. Двигается она быстро и немного нервно. Сверток длиной примерно полтора метра. Может, это ковер?.. Но что я вижу!

Юнас предпринял новый бесстрашный маневр и почти рухнул животом на нижнюю ветку. Ветка прогнулась и опасно закачалась, а Юнас все шептал:

— Да, я вижу тень на стене, большую темную тень, которая движется рядом с фру Йорансон. Тень, которая никак не может принадлежать самой фру Йорансон, — следовательно, в комнате есть кто-то еще, и… минуточку!

Юнас поднес микрофон к окну. Из комнаты доносился кашель!

Фру Йорансон очень отчетливо, так, что слышали даже Давид и Анника, произнесла:

— Во всяком случае, я хочу быть уверена, что все в порядке.

Юнас прошептал в микрофон:

— Итак, как мы видим, в комнате есть кто-то еще. Этот человек почему-то прячется и молчит, но, судя по всему, кашель именно у него. Кто он?.. Я вижу, как фру Йорансон отходит к двери, чья-то тень движется за ней по пятам, потом пригибается и исчезает. Сверток отодвигают от стены и кладут на пол. Свет гаснет, в комнате воцаряется тьма. Но зато теперь я вижу…

Юнас прервался и стал спускаться. Анника облегченно вздохнула, но слишком рано. В комнате на первом этаже зажегся свет. Юнас снова приготовился записывать. Дом был с высоким цоколем, и Анника с Давидом почти ничего не видели из того, что делалось в комнате. Зато они слышали, как Юнас бормочет в микрофон:

— Фру Йорансон только что вошла в комнату на первом этаже, она подходит к телефону, который стоит на столе у окна. Сейчас она значительно ближе ко мне, чем раньше, и я должен соблюдать крайнюю осторожность. Правда, тени мужчины я не вижу. Фру Йорансон листает небольшую книжку, вероятно, ищет какой-то номер телефона. И действительно! Вот она нашла его и набирает…

Юнас быстро протянул микрофон, чтобы записать, как фру Йорансон набирает номер.

Послышался гудок поезда, и мимо прогрохотал состав. К счастью, вагонов было немного. Когда снова стало тихо, из комнаты донесся голос фру Йорансон, которая говорила по телефону:

— Да… конечно, разумеется, я бы не стала так рисковать. Что вы хотите сказать? Нет, ничего не заметно, никому и в голову не придет. Да, один местный мужичок… Нет, а что? Нет, нет, разумеется, не первый встречный. А если он и проговорится, то ему никто не поверит. Нет, нет, я знаю, что делаю. Его никто не принимает всерьез… Да, спасибо, половину суммы я уже получила. А когда вы пришлете остальное? Да, хорошо, спасибо. Тогда на мой новый адрес. Замечательно! Большое спасибо. До свидания.

Фру Йорансон повесила трубку, и Юнас осторожно убрал микрофон. Наступила тишина. Фру Йорансон все стояла у окна и смотрела в темноту. Казалось, она смотрит прямо на Юнаса.

Давид и Анника затаили дыхание. Неужели заметила?

Фру Йорансон подошла к окну и перегнулась через подоконник. Было так тихо, что ребята почти слышали ее дыхание. Шли секунды, они казались вечностью. Фру Йорансон насторожилась. Неужели что-то услышала?

Но похоже, она просто решила подышать вечерним воздухом. В ее движениях не было никакой настороженности. Она посмотрела на небо и стала закрывать окно. Ребята услышали, как она крикнула кому-то в комнате:

— Ну и когда ты уезжаешь?

Окно захлопнулось, и Юнас забормотал в микрофон:

— Да, дорогие слушатели, нам помешал шум поезда, проследовавшего в южном направлении. Вы сами слышите, в каких сложных обстоятельствах нам приходится вести этот репортаж. Но окно закрыто, и скоро тьма и тишина снова окутают Селандерское поместье. Итак, наш репортаж подходит к концу, но некоторые вопросы так и остались без ответа. Узнаем ли мы когда-нибудь, что произошло сегодня вечером в стенах этого дома? Кому принадлежала загадочная тень? Не побоимся высказать небольшое предположение. А что, если это тот же самый человек, который совсем недавно плыл на лодке через речку Рингарюд? Простуженный лодочник.

Юнас выключил магнитофон и слез с дерева.

Анника молча протянула ему сандалию. Хотя воздух не был холодным, по спине у нее пробежали мурашки, и она вздрогнула.

— Как странно, — сказала она, — потянуло холодом…

Юнас и Давид ничего не ответили. Юнас снова занялся магнитофоном, а Давид стоял с отсутствующим видом. В его глазах появилось какое-то странное выражение.

— Что такое? Давид, что случилось?

Давид как-то поежился, но ответил, что все в порядке.

— Ты права, действительно похолодало.

Он, кажется, пришел в себя. Анника тоже успокоилась и напомнила Юнасу, что пора домой.

— Подожди секунду, — Юнас выключил магнитофон. Это был его первый репортаж, и он хотел записать все. День удался.

Они молча покинули Селандерское поместье.

ПРОКЛЯТИЕ

Давид не спешил домой. Ему хотелось побыть одному. Расставшись с Юнасом и Анникой, он пошел через лес.

Обычно, если он не успевал как следует разобраться в происходящем и привести в порядок собственные мысли, все шло наперекосяк. А ведь многие вполне без этого обходятся. Некоторые считали, что Давид выпендривается или слегка не в себе, но Юнас и Анника понимали, что он просто хочет побыть один.

Давид рассмеялся. Ну и Юнас! Ну и воображение! Придет же такое в голову! Какой-то мужичок в лодке, наверняка ничем не примечательный, вдруг превратился в самого подозрительного типа на свете, в «загадочного кашляющего человека». Правда, главное, наверное, что Юнас нашел применение своему магнитофону.

Какой чудесный вечер! Теплый, тихий и лунный. Давид вспомнил свой сон. Он не думал о нем ни днем, ни даже утром, когда проснулся. Вспомнил только у реки: в ту минуту он почему-то точно знал, что где-то здесь есть тропинка, хотя в тех местах был впервые. Раньше с ним такого никогда не случалось. Быть может, это все-таки вещий сон? Но что он означает?

Казалось, он увидел что-то запретное. Как будто во сне побывал там, где не следует. Пробрался туда, где висит табличка: «Посторонним вход запрещен».

Но кто может запретить ему видеть сны?

Давид шел куда глаза глядят. В такое время ночи лес был прекрасен — посеребренный, с блестящими полянами.

Отец, наверное, был еще в церкви. Он всегда возвращался поздно, когда работал с пастором Линдротом. Они обсуждали музыку для хоровой сюиты, которую сочинял отец. Конечно, Линдрот немного несобранный, но с ним всегда весело, потому что он всем интересуется и умеет думать. И не говорит ерунды, как некоторые священники.

Возвращаясь, Давид редко заставал отца дома, там всегда было тихо. Давида никто не ждал. Когда-то он из-за этого расстраивался, но теперь привык, и ему даже нравилось. Мать ушла от них очень давно. Давид про нее больше не спрашивал, а отец никогда о ней не вспоминал. Она как будто умерла. Но Давиду это было уже безразлично. Он больше не переживал. Хватит… Порой ему даже казалось, что мамы у него никогда и не было.

Как тихо в лесу! Давид шел осторожно, чтобы никого не спугнуть. Но вдруг впереди раздался какой-то треск. Давид в ужасе остановился. Неужели он разбудил лося?

Но ему навстречу шел человек. В лесу, посреди ночи. Сердце Давида тревожно застучало.

Лица человека Давид не видел, но вскоре догадался, что это старик Натте. Бояться было нечего, Натте, как всегда, был пьян, правда, обычно Давид все же старался его избегать — выпив, Натте имел обыкновение задираться.

Но сейчас отступать было некуда. Натте заметил Давида. Он шел, шатаясь, прямо на него и злобно рычал:

— Кто тут шастает по лесу? А ну, поди сюда, дайка на тебя взглянуть!

— Здравствуйте, Натте, это я — Давид!

Натте остановился и потряс бутылкой, которую держал в руке, — проверить, не осталось ли чего.

— Это я, Давид, вы меня знаете, — повторил Давид и шагнул вперед.

— Нет, не знаю.

— Я живу на другом конце деревни… Давид Стенфельдт. Мы с вами несколько раз виделись…

— Заткнись! — перебил его Натте. — Из-за тебя мне не слышно, сколько осталось в бутылке.

Давид хотел побыстрее уйти.

— До свидания, Натте, я пошел спать.

— Только попробуй, сукин сын! Я с тобой буду говорить! Что ты тут делаешь?

— Просто гуляю…

Они стояли друг против друга. Натте открутил крышку, поднес бутылку ко рту и, пока пил, не сводил с Давида недоверчивого взгляда. Он еле держался на ногах и опустился на пень.

— И на Лобном месте не оставят в покое! — сказал он.

— Я не хотел вам мешать…

— А помешал. И сейчас я буду с тобой говорить!

Давид огляделся. Что ему надо?

— А правда, что раньше здесь была виселица? — поинтересовался он — просто так, чтобы что-то сказать.

Натте уставился на него.

— Так, по-твоему, мы знакомы? — с недоверием спросил он.

— Да, несколько раз виделись.

— Что-то не припомню.

— Ничего не поделаешь, — Давид начинал раздражаться. С какой стати он должен это выслушивать? Конечно, жаль старика, но разве он не сам виноват?

— Иди ты к черту! Придется тебе меня выслушать, потому что я буду с тобой говорить!

— Это срочно?

— Посмотрите, какой наглец! Если я сказал, что хочу с тобой говорить, значит, срочно! Понятно?

— Понятно.

— Где ты был сегодня вечером?

— Мы просто гуляли по деревне.

— Где это по деревне?

— Просто бродили.

— Кто это «мы»?

Прямо допрос какой-то. Давид не знал, как положить этому конец. Разговор совершенно бессмысленный, ну какое Натте до этого дело? Но лучше, наверное, все-таки ответить.

— Юнас, я и Анника. А что?

— И какого черта вы шатаетесь ночью по деревне?

— А что в этом такого? Мы просто гуляли и смотрели.

— Вот-вот, смотрели! И на что же вы смотрели?

— Так, по сторонам… Например, мы были у реки, а потом забрели в Селандерское поместье.

Натте встал и сильно покачнулся. Потом швырнул пустую бутылку о камень так, что она разлетелась вдребезги. Но затем он пришел в себя и впился в Давида взглядом:

— Мне послышалось, ты сказал: Селандерское поместье?

— Да, а что?

— Какого черта вас туда занесло?

— Просто так. Мы забрели туда случайно.

— Вот как… значит, случайно? И ты хочешь, чтобы я в это поверил?

— Да, конечно.

Натте на минуту замолчал и зашагал по траве — видимо, пытался думать. Давид осторожно сделал шаг назад — может, самое время…

Но тут Натте снова на него уставился. Только выражение его лица изменилось. Глаза наполнились слезами, и он запричитал:

— Не-ет… не-ет… я туда больше ни за что не пойду. Клянусь всем святым, туда я больше ни ногой! И никто меня не заставит! Ни за что на свете!

— И правильно, — Давид решил, что лучше согласиться.

— Проклятое Селандерское поместье, — всхлипнул Натте. Глядя перед собой, вздыхая и стеная, он покопался в карманах и извлек окурок сигары. Давид помог ему прикурить. Неожиданно Натте заговорил другим тоном — растроганным и доверительным.

— Обещай дяде Натте не ходить к Селандерскому поместью!

— Почему?

— Почему-почему! — Натте выпустил дым и засопел. — Мне-то почем знать? Обещай!

— Что я должен обещать?

— Поменьше болтай. Ты должен только слушать, потому что дядя Натте, он знает… много чего!

Давид промолчал, а Натте только дымил и загадочно кивал. Потом сделал неуверенный шаг, схватил Давида за плечи и снова заныл:

— Давным-давно, в детстве… в тыщакаком-то году, я был еще совсе-ем мальчишкой и ходил играть в Селандерское поместье, потому что папаша мой там работал, он был столяр, и брал меня с собой… И, скажу тебе, я до сих пор об этом жалею.

— Да что вы…

— Да что вы, да что вы — тоже, заладил, я бы на тебя посмотрел. Этот чертов мерзавец хотел, чтобы мой отец распилил пополам куклу… большую, красивую, чудесную куклу… вот так… прямо посередине… пополам… прямо у меня, малого, на глазах.

— Почему он это сделал?

— Потому что подлец, вот почему. До сих пор не могу забыть. Это же убийство!

— Это была твоя кукла, Натте?

— Чего? Я в куклы не играл. Неужели ты думаешь, что у моей матери были деньги на игрушки? Но моя мать была умной женщиной, знала толк в вещах… и всегда говорила, что на доме этом лежит проклятие. Что знаю, то знаю, за то и выдаю, — торжественно произнес Натте.

— Понятно, — ответил Давид.

Натте вдруг снова недоверчиво на него посмотрел.

— Понятно? — переспросил он. — Что ты можешь понимать? Этого никто не может понять! Все, некогда мне с тобой! Проваливай!

И так замахнулся, будто хотел смести Давида с дороги. Похоже, его снова что-то рассердило.

— До свидания, Натте!

Давид сделал было несколько шагов, но Натте опять заорал:

— И если у тебя есть мозги в голове, то не суйся в Селандерское поместье! А то огребешь неприятностей на свою голову! Слышишь?

— Слышу, слышу! — прокричал Давид в ответ. И заспешил домой.

ЦВЕТЫ

— Она была хорошей покупательницей. Жаль, что она уезжает, — произнесла мама и задумчиво посмотрела на остальных.

— Кто?

— Фру Йорансон из пансиона.

— А, та тетенька! Подозрительная особа, — сказал Юнас.

Они сидели за завтраком — мама, папа, Юнас и Анника. Все немного торопились, потому что пора было открывать «Рингарюдскую лавку» — магазин, которым владели родители.

Но рано утром позвонила фру Йорансон и спросила, не знает ли мама кого-нибудь, кто согласился бы поливать летом цветы в Селандерском поместье. Самой фру Йорансон не так давно пришлось закрыть пансион — она неважно себя чувствовала и собиралась в санаторий для аллергиков.

— Надеюсь, она поправится, — сказала мама.

— Да, у нас будут убытки, если пансион закроется навсегда, — ответил папа. — Ей надо просто немного отдохнуть… ну и разумеется, мы придумаем, как помочь ей с цветами.

— Она спросила, не могу ли я порекомендовать какого-нибудь надежного человека. Ты никого не знаешь? — поинтересовалась мама. — Наверное, она надеялась, что я сама… но мне, честно говоря, и магазина хватает.

— А мы с Юнасом не можем? — спросила Анника.

— Ну уж нет! — возмутился Юнас. — Не собираюсь я поливать ее колючки!

— Тогда я сама буду ходить к ней! — сказала Анника и сердито посмотрела на брата.

Маме предложение понравилось. Она сразу же позвонила фру Йорансон. Как приятно, что ее дети могут чем-то помочь, когда она сама занята.

Фру Йорансон попросила, чтобы Юнас и Анника пришли к ней сегодня же в одиннадцать.

Папе и маме пора было спускаться в магазин. Юнас и Анника остались одни.

— Ну и зачем ты в это ввязалась? — спросил Юнас.

А дело было в том, что Анника вспомнила странный сон, о котором им вчера рассказывал Давид. Вот было бы здорово попасть в дом и посмотреть, правда ли то, что он говорил. И Давиду эта идея наверняка понравится.

— Ты думаешь только о Давиде!

— Неправда. А тебе что, не хотелось бы побывать внутри?

Ну да, если только не связывать себя кучей бесполезных обязанностей, то заглянуть в дом Юнас был вовсе не прочь.

— Но ее овощи будете поливать сами, — сказал он. Вот так и получилось, что Давид, Юнас и Анника во второй раз за эти сутки шли в Селандерское поместье. Только теперь у них там было дело.

«Странно, — размышлял Давид, — сколько лет тут живем, думать не думали о Селандерском поместье, и вдруг ни с того ни с сего все словно завертелось вокруг этого дома». Сначала он ему приснился! Вчера они случайно туда забрели! Потом он встречает Натте, и тот рассказывает ему про поместье. А сегодня они идут туда поливать цветы! Странные совпадения.

— Но ведь такие совпадения случаются довольно часто, — сказала Анника. — Ей не очень-то хотелось соглашаться с Давидом, который видел во всем этом что-то сверхъестественное.

— Наверное, это просто случайность, — продолжила она.

— А что такое, по-твоему, случайность?

Ну, этого Анника точно не знала… Случайность есть случайность. А Натте, между прочим, был пьяный — неудивительно, что он городил чепуху.

— Ну а сон? — спросил Давид. — Что ты на это скажешь?

Да, сон действительно странный! Тут не поспоришь.

— Наверное, у тебя шестое чувство, — предположила Анника.

— А что такое, по-твоему, шестое чувство? А? — не унимался Давид. На это Аннике ответить было нечего.

Селандерское поместье стояло немного на отшибе, за деревней. Это был большой белый дом, окруженный полузаросшим парком. Рядом живописно протекала река, вокруг были лиственный лес и луга. Здесь можно было совершать замечательные прогулки, и из усадьбы получился неплохой пансион, но вообще место имело немного запущенный вид. Сюда никогда не приезжало много гостей одновременно. В основном это были знакомые фру Йорансон, одинокие люди, которые просто хотели подышать деревенским воздухом. Фру Йорансон снимала это поместье, но не владела им.

Когда дети добрались до места, высокая железная калитка была приоткрыта. Они прошли по аллее. Впереди шагал Юнас с включенным магнитофоном.

— Добрый день! Говорит Юнас Берглунд! Сейчас без одной минуты одиннадцать, и мы с коллегами подходим к Селандерскому поместью, чтобы нанести визит фру Йорансон. Если вы помните, эту пожилую даму мы видели вчера при очень странных обстоятельствах…

— Слушай, Юнас, твой магнитофон сейчас совершенно некстати. Мы пришли сюда не для того, чтобы играть в сыщиков! — сказала Анника.

Наверху открылось окно, и появилась голова фру Йорансон.

— Здравствуйте, дети! Не могли бы вы войти через кухню? А то я только что вымыла пол в большой прихожей.

— Какой прием! — прошептал Юнас. — Что я вам говорил?

Ребята обошли дом кругом. Фру Йорансон спустилась и открыла им. Хотя и Юнас, и Анника много раз видели ее в магазине, сейчас они как будто впервые по-настоящему ее разглядели. Раньше они считали фру Йорансон вполне обыкновенной, неприметной пожилой женщиной, вечно таскавшей с собой кучу вещей и всегда куда-то спешившей — на такого человека не особенно-то обратишь внимание.

Но она оказалась совсем не такой обыкновенной, как они думали. Вид у нее был настороженный, а карие беличьи глазки, казалось, видели все. Здесь, у себя дома, фру Йорансон и двигалась совершенно иначе — она семенила. У нее было круглое, сильное тело, не полное, но крепкое, и на удивление худые ноги с маленькими ступнями. А руки крошечные, с длинными пальцами. В общем, тело не очень сочеталось с конечностями.

— Я вижу, вас трое? — были ее первые слова.

— Да, это Давид Стенфельдт, наш друг, — ответила Анника.

А Юнас добавил:

— Он отлично ухаживает за цветами.

— Вот как?

Казалось, фру Йорансон колеблется, но, в конце концов, она впустила всех троих.

— Что ж, очень мило с вашей стороны, — сказала она, оглядев каждого. — Проходите, я вам все покажу! Дело в том, что я просто снимаю этот дом и не хочу, чтобы тут шастали посторонние люди.

Она повела ребят через прихожую в комнату.

— Ей не нравится, что я тоже пришел, — прошептал Давид.

— Нам не обязательно сразу же соглашаться на эту работу, — прошептала в ответ Анника, — мы не будем ничего обещать, только посмотрим.

— Чтобы вам не бегать по разным комнатам, я выставила почти все цветы на кухне, — сказала фру Йорансон. — Но, может, лучше все же начать с гостиной?

Она повела их через буфетную.

— Похоже, она нервничает, — прошипел Юнас и завозился с магнитофоном.

— Сейчас же прекрати! — возмутилась Анника.

— Господи, сколько этих цветов! — сказала фру Йорансон.

— Ну что, похоже на твой сон? — прошептала Анника Давиду.

Давид кивнул, а фру Йорансон продолжила:

— Да, цветы — большая проблема в этом доме.

— А дом, наверное, старый, да? — спросил Юнас.

— Да, не вчера построен! Думаю, век семнадцатый — восемнадцатый. И цветы как будто такие же старые. Вероятно, они переходили по наследству из поколения в поколение. По слухам, один из них — совсем древний, но я точно не знаю, какой. Короче говоря, цветы не мои, они часть дома, и уносить их никуда нельзя. Это очень, очень странные цветы!

И фру Йорансон засмеялась коротким, презрительным смешком. Было ясно, что она не любит эти растения.

Она принесла цветы и со второго этажа тоже, расставив их в кухне и гостиной.

— Чтобы не бегать по всему дому, — объяснила она. — Да и вообще вам незачем подниматься на второй этаж!

Она явно не хотела, чтобы дети ходили по дому, — может, боялась, что они устроят беспорядок.

Вдруг наверху хлопнула дверь или окно — где-то был сквозняк, и фру Йорансон пошла посмотреть, что случилось. Дети ненадолго остались одни.

— Ну что, Давид, похоже на твой сон? — снова прошептала Анника.

Давид не сразу ответил, он застыл, уставившись на одинокий цветок на окне. Рядом в углу стояли старые напольные часы. Взглянув туда, Анника и Юнас сразу все поняли. Цветок! Часы! Объяснений не требовалось.

Анника подошла к цветку.

— Он завял, листья совсем поникли…

— Оставь! Не трогай! — прошептал Давид. Дети услышали шаги фру Йорансон, она возвращалась.

— Что будем делать, — быстро прошептала Анника, — соглашаемся или как?..

Юнас подскочил к ним и предложил «салмиак».

— Надо подумать, — ответил он. — Сосредоточились!

Но Давид не обратил на него никакого внимания.

— Да, да! Соглашайся, — почти нетерпеливо сказал он Аннике.

Когда фру Йорансон вошла в комнату, Юнас рассматривал часы.

— Что ты там делаешь? — спросила она.

— Какие занятные старинные часы! Они ходят? — поинтересовался Юнас.

— Нет, эти часы не ходят! Не трогай! — ответила фру Йорансон строгим, не терпящим возражений голосом. Она явно не собиралась ничего объяснять.

Но Юнас не мог оторваться от часов. Он постучал по футляру. Фру Йорансон повысила голос:

— Чинить их бесполезно! Сколько я снимаю этот дом, они никогда не ходили!

Юнас отошел от часов, и фру Йорансон снова заговорила о цветах.

— С ними все так сложно, — недовольно сказала она. — К тому же это не моя прихоть, лично мне все равно, что с ними будет, но я отвечаю за них перед владельцем дома.

— Если владелец так за них волнуется, почему он не забрал их с собой? — спросила Анника.

— Их ни в коем случае нельзя никуда увозить. Кажется, это написано в каком-то старом завещании.

Фру Йорансон засмеялась и добавила, что эти цветы легко сойдут за настоящих жильцов. Похоже, в прежние времена в этом доме все было подчинено цветам.

— Некоторые даже утверждают, что цветы будут мстить, если с ними что-нибудь случится, так что лучше как следует их поливать! — продолжала она, не переставая смеяться, но выражение ее лица по-прежнему было строгим.

— А эти ракушки? — вдруг спросил Юнас. — В них слышно море?

— Понятия не имею! Положи на место! — недовольно произнесла фру Йорансон, но Юнасу, похоже, не было до нее никакого дела.

— Надо же, слышно! — сказал он, приложив раковины к ушам.

Фру Йорансон подошла к нему и забрала раковины.

— Не вздумайте к ним прикасаться! — она повернулась к Аннике. — Разрешая вам приходить в этот дом, я беру на себя большую ответственность. Надо было мне все-таки пригласить кого-нибудь постарше…

— Нет, что вы! Мы справимся, — заверила ее Анника.

— Не волнуйтесь. Все будет хорошо, — подтвердил Давид. — Мы очень любим цветы.

Давиду пришлось вмешаться, чтобы отвлечь внимание фру Йорансон от Юнаса, который никак не мог оторваться от ракушек и пытался записать на свой магнитофон шум моря. Анника готова была испепелить его взглядом, но Юнас ничего не замечал. Не выдержав, она подошла к нему.

— Ты что! Хочешь все испортить? — прошипела она. — Это же просто ужас какой-то!

Наконец Юнас положил раковины на место, а Давид продолжал обрабатывать фру Йорансон.

— Что ж, договорились! — в конце концов сказала она.

В ее голосе все еще звучала некоторая неуверенность. Нет, она, конечно, согласилась, но, доставая ключ от черной двери, — а детям велено было пользоваться черным ходом — казалась немного напуганной. Она недоверчиво переводила взгляд с Давида на Аннику и в конце концов решила дать ключ Аннике. Но при этом несколько раз повторила, какую она берет на себя ответственность, пуская их в дом.

— Да, вот еще что! — добавила она. — Если будет звонить телефон, не обращайте внимания. Это просто старые гости, которые не знают, что пансион закрыт, так что отвечать не надо. Не берите трубку, и все! Пусть себе звонит!

Дети, конечно же, пообещали не подходить к телефону. И не открывать, если кто-то позвонит в дверь.

Фру Йорансон, похоже, немного успокоилась.

— Ну хорошо, — сказала она и рассмеялась. — Надеюсь, вам повезет с этими цветами больше, чем мне.

— Надеюсь, — ответил Давид. — Во всяком случае, мы постараемся.

— Уж это точно, — добавил Юнас, сделав наивное лицо. — Все будет исполнено в лучшем виде. Можете на меня положиться!

Но спокойствия фру Йорансон это не прибавило. Она без особой радости посмотрела на Юнаса.

— Ведь вам же не обязательно приходить сюда всем вместе, правда? — спросила она, взглянув на Аннику.

— Нет, конечно, — ответила Анника. — Приходить буду в основном я… ну и Давид, потому что он больше всех нас интересуется цветами.

Юнас было запротестовал, но Анника строго посмотрела на него, и фру Йорансон наконец успокоилась. Она проводила ребят в прихожую. Было заметно, что она торопится и хочет, чтобы дети поскорее ушли.

— Я еду поездом, — сказала она, — а поезд не будет ждать!

Уже закрывая дверь, она вдруг что-то вспомнила.

— А кто-нибудь из вас бывал здесь раньше? — спросила она.

Дети ответили, что нет.

— То есть вы в этом доме впервые? — повторила фру Йорансон.

Они подтвердили — да, впервые. Фру Йорансон, похоже, окончательно успокоилась и кивнула им на прощание.

— До свидания, до свидания! — сказала она и закрыла дверь.

Юнас поднес микрофон к губам:

— Итак, дорогие слушатели, этими любезными словами фру Йорансон мы заканчиваем на сегодня наш репортаж из Селандерского поместья.

Анника недовольно посмотрела на него.

— Надеюсь, ты выключал магнитофон, пока мы там были?

— Конечно, нет, — ответил Юнас и вытащил кассету. — Очень любопытно. Эта женщина выдает себя каждым словом. Очень подозрительная особа.

Давид шел молча и размышлял о цветке и о своем сне. Что ж, ничего удивительного — он был уверен, что узнаёт это место.

МЕЛОДИЯ

Давид стоял на кухне и ждал, когда вернется отец и они сядут ужинать. Сегодня он сам купил продукты и приготовил ужин. Обычно они готовили по очереди, но во время каникул это было обязанностью Давида.

Папа писал сюиту для хора, которую надо было закончить к августу. Это была работа на заказ, а он никогда не успевал вовремя доделать заказы. Каждый раз отец сильно нервничал, работа не клеилась, и он тянул до последнего дня. Сванте Стенфельдт любил свою работу, но из-за того, что время было ограничено, она давалась ему с трудом.

Давид приготовил жаркое из говядины с луком. Пахло вкусно. Он настежь открыл кухонную дверь, чтобы запах дошел до отца и заставил его оторваться от пианино. Давид не хотел звать его, потому что тогда отец мог разозлиться и весь ужин ворчать, что никто, мол, и представить себе не может, что за кромешный ад эта работа, которую нужно закончить к сроку, установленному не им самим. Но вот звуки фортепиано затихли.

— Чертовски вкусно пахнет! — отец вошел на кухню и сел за стол.

Они никогда много не говорили за едой — каждый был погружен в свои мысли. Но это не значит, что отец с сыном не общались — ведь, чтобы общаться, необязательно постоянно болтать. К тому же они не всегда молчали. Случалось так, что они говорили наперебой, не давая друг другу и слова вставить.

Вдруг отец посмотрел на Давида и спросил:

— А что ты делаешь целыми днями? Тебе не очень одиноко?

Давид никогда не страдал от одиночества, у него были Юнас и Анника, и к тому же он всегда легко находил себе какое-нибудь занятие.

— У меня не возникает проблем, чем заняться в свободное время, если ты это хотел узнать, — ответил он.

— Да нет, просто я подумал, что никогда не спрашиваю, как у тебя дела. Я знаю, конечно, что ты страшно много читаешь, но вообще…

— А вообще у меня все хорошо, — улыбнулся Давид. — Не беспокойся.

Они доели, и Давид начал мыть посуду.

— Может, я?.. — отец встал и хотел подойти к раковине.

— Отстань! Иди работай!

Вскоре снова зазвучало пианино — отец записывал новую мелодию. Обычно Давид никогда не вмешивался в его работу, но тут вдруг музыка показалась ему до странности знакомой. Он выключил воду, вошел в папин кабинет и стал слушать.

— Что это за мелодия?

— Тебе нравится?

— Да, красивая, но откуда ты ее знаешь?

— Откуда я ее знаю? — Отец непонимающе посмотрел на Давида. — Сочинил, разумеется.

— Она для сюиты?

— Конечно. А почему ты спросил? По-твоему, не годится?

— Нет-нет, просто любопытно… Когда ты ее придумал?

— Сегодня утром. Она зазвучала в моей голове, как только я проснулся, но пока что я не успел ее проработать.

— Ты уверен?

— Уверен… в чем? Что ты хочешь сказать?

— То есть… ты действительно не играл ее раньше?

Отец пристально посмотрел на него и покачал головой.

— Я же сказал! Не вижу тут ничего странного. У тебя такой вид, будто ты с неба свалился!

— Да нет, просто мне показалось, что я слышал эту музыку раньше, но, наверное, я ошибся.

Давид вернулся в кухню, и отец продолжил работу.

Но тут зазвонил телефон, и он нетерпеливо ударил обеими руками по клавиатуре.

— Скажи, что я занят! Перезвоню потом!

— Да, да…

— Я не могу подойти!

— Хорошо, хорошо, я подойду!

Но звонили не папе. Это был Юнас, который обнаружил загадочные вещи на пленке и хотел прийти.

— А Анника? Что она делает?

Анника была занята — она расклеивала ценники на товары в магазине.

— Я работаю! Хватит трепаться! Сейчас же повесь трубку! — вспылил отец. Стало ясно, что пригласить Юнаса с магнитофоном сейчас невозможно.

— Слушай, я сам приду к тебе. Папа работает.

— Идет, — ответил Юнас. — А то он только будет нам мешать. Нужно, чтобы было совсем тихо, когда мы будем слушать пленку. Давай быстрей! Дело нешуточное, вот увидишь.

Давид повесил трубку и вошел в комнату. Отец был готов взорваться от ярости.

— Отключи телефон! Этот проклятый аппарат зарубит мою работу! — выпалил он.

Давид отключил телефон.

— Я схожу ненадолго к Юнасу, — сказал он. Отец поднял глаза от клавиатуры и рассеянно посмотрел на него.

— Да, иди, конечно, я не против, — разрешил он. Ему стало стыдно за свою несдержанность.

«Я не против». Давид еле сдержал смех. Как это на него похоже. Интересно, что было бы, если бы сейчас притащился Юнас.

— Тогда пока. Ты идешь сегодня к Линдроту?

— К этому эксплуататору! Нет, я буду работать дома. Придется полночи вкалывать.

Отец тяжело вздохнул. Он явно хотел, чтобы его пожалели.

— Бедняга, — произнес Давид.

— Да, да, да, вот так-то… Но ты иди, развлекайся!

Он сказал это так, будто бы Давид собирался на грандиозную вечеринку, а ему самому предстояло сидеть взаперти и вкалывать. Да еще в невидимом присутствии грозного эксплуататора Линдрота.

Давид сочувственно посмотрел на него, но про себя улыбнулся. Он отлично знал, что на самом-то деле отец обожает работать в одиночестве. И уж Линдрот точно не был никаким эксплуататором.

Но даже заикаться об этом было бессмысленно — отец сказал бы, что к его работе не относятся всерьез.

ШЕПОТ

— Но ведь скажи, тетка не в себе! Напала на меня — ни с того ни с сего — из-за каких-то часов и ракушек! Ненормальная!

Юнас с Давидом слушали пленку, записанную тайком дома у фру Йорансон.

— А теперь послушай следующую запись! — сказал Юнас. — Это самая первая — та, которую я сделал вечером, под окном. Ну, с телефонным разговором. Кашель тоже записался, это тот же кашель, что в лодке. Наверное, это тень кашляет! Тихо, слушай!

Он поставил пленку с начала. Давиду пришлось прослушать всех сверчков, шмелей, навозных жуков и прочих тварей, которых записал Юнас, а еще звук воды в речке, ветер, поезд и тому подобное.

— Какое качество звука! — гордо сказал Юнас.

В комнату вошла Анника. Она пришла уже в самом конце и услышала собственный голос: «Как странно, потянуло холодом…»

Дальше была тишина, но в ней слышались какие-то слабые звуки, смутно похожие на шепот, хотя различить слова было невозможно. Юнас и Анника решили, что это просто помехи, но Давид явно слышал человеческий шепот.

Потом снова голос Анники, немного напуганный: «Что такое? Давид, что случилось?» И Давид: «Ничего, все в порядке. Но ты права, действительно похолодало». Потом Анника сказала, что пора домой, и Юнас выключил магнитофон.

— Вот, слышал? — сказал он. — Правда ведь, подозрительно с этим телефонным разговором?

Телефонный разговор? Давид не понял. Его мысли были заняты совсем другим.

— Можешь еще раз включить конец? — попросил он. — То есть с того места, где ты слез с дерева, и Анника говорит, что похолодало.

Юнас не понял, что тут такого интересного, но выполнил просьбу Давида. Ему пришлось прокрутить этот кусок несколько раз.

— Ну что тут странного? — спросил Юнас.

— Да, расскажи нам, пожалуйста, — подхватила Анника.

— Вы что, не слышите? Разве вы не слышите шепот? На пленку попал какой-то посторонний голос.

Юнас снова прокрутил запись и согласился с Давидом.

— Ничего себе! — сказал он.

Но Анника только фыркнула: ей все это не нравилось, и никакого шепота она не слышала.

— Шум какой-то, только и всего, — произнесла она.

Но Давид все больше и больше убеждался в своей правоте. Теперь он начал различать слова. И Юнас тоже: он ясно слышал, что там какие-то слова, но не мог их разобрать.

— Значит, в саду кроме нас кто-то был! Жуть какая! — сказал Юнас, вздрогнув.

— Да никого там не было, Юнас, — ответила Анника, — мы были одни. Если бы там кто-нибудь шептался, мы бы обязательно услышали.

— Но если никого не было… как же тогда этот голос попал на пленку?

Юнас уставился на них.

— Жуть какая! — повторил он. — Ничего себе! Они снова прослушали пленку.

— Это явно женский голос, — осторожно произнес Давид.

Анника снова только фыркнула.

— Неужели это можно определить по шепоту? — усомнилась она.

— Да, — ответил Давид, — я могу. — Теперь он был более чем уверен. И Юнас тоже.

— Да ну, ерунда, — возразила Анника. — Никакой это не голос, просто какой-то шум, вот и все.

Юнас недовольно посмотрел на нее.

— Попробуй только повторить это еще раз! — сказал он.

Они снова включили магнитофон. Теперь было слышно очень отчетливо. Даже Анника засомневалась, правда, сразу же нашла новое объяснение:

— Неудивительно, что на пленке появились новые голоса, ведь Юнас без конца ее перематывал.

Но Давид ее не слушал.

— Мне кажется, я различаю слова! — возбужденно заговорил он.

— Да, и я тоже! — подхватил Юнас. — С ума сойти!

— Юнас тебе просто подыгрывает, — сказала Анника. — Он готов услышать все, что ты ему скажешь, Давид.

Анника была возмущена. Она не хотела соглашаться с тем, чему нет объяснения. Поэтому она накинулась на обоих. Давид не обратил на это никакого внимания, но Юнаса такое отношение задело. Он не просто готов согласиться с Давидом. У него есть собственное мнение.

— Тогда скажи первый, что она там говорит! — вызывающе сказала Анника.

— Ну-у, — начал Юнас, — она говорит: «В липкой темноте…». Потом ничего не слышно, а потом она добавляет очень тихо: «я или не я».

Анника прыснула со смеху, но Давид кивнул. Версия Юнаса была вполне правдоподобной, но сам он услышал по-другому.

— Да вы оба ненормальные, — разозлилась Анника. — Все, с меня хватит!

Она собралась уходить, но Давид остановил ее.

— Не делай поспешных выводов, Анника, — сказал он. — Здесь без терпения не обойтись. Нужно просто очень внимательно слушать.

Анника молча села.

Давид еще раз включил запись.

— Мне кажется, она говорит следующее: «В летней комнате… я… Эмилия…».

Юнас серьезно кивнул. Да, отчасти он был согласен с Давидом. Он считал, что первые слова Давид понял неправильно. Но был готов заменить слова «я или не я» на «Эмилия», так что в результате выходило: «В липкой темноте Эмилия». Это, конечно, гораздо лучше. И получалось целое предложение.

Анника рассмеялась. Ее не удивило, что Юнаса вполне устраивало такое толкование.

— Конечно, ведь Юнас Берглунд только и думает, что о конфетах, — съязвила она.

— Кто бы говорил! — Юнас угрожающе двинулся в ее сторону.

— Хватит ругаться, — сказал Давид. — Ведь это же просто потрясающе!

Юнас благодарно посмотрел на него. Да он и не мечтал о таком повороте событий. Честно говоря, если бы не Давид, то он бы не заметил шепота на пленке, ведь его внимание было приковано к фру Йорансон. Но все оказалось куда интереснее.

Он снова включил магнитофон.

— Ну что, Анника, ты и теперь ничего не слышишь?

Они выжидающе смотрели на Аннику. На этот раз им казалось, что слышно очень отчетливо!

Голос сказал либо: «В липкой темноте Эмилия», как послышалось Юнасу, либо: «В летней комнате… я… Эмилия» — как думал Давид.

— Ну, Анника? Что скажешь? Ты по-прежнему ничего не слышишь?

— Нет, почему же… слышу какой-то шум, — засмеялась Анника и быстро вышла из комнаты.

Она не собиралась тратить время на разные глупости. Ей нужно было идти назад в магазин, работать.

КОМПОЗИЦИЯ

Когда Давид вернулся домой, отец все еще сидел за пианино и обрабатывал ту же мелодию. Он был так погружен в работу, что ничего не слышал.

Давид прямиком направился к себе в комнату и лег. Несмотря на ранний час, он ужасно устал. И сам не заметил, как задремал.

Но вдруг он встал с совершенно ясной головой и пошел к отцу. Давиду вдруг показалось, что отец стал играть неправильно, что он изменил мелодию.

Обычно он никогда не мешал отцу работать, но сегодня отвлекал его уже во второй раз.

— Послушай, Сванте! — произнес Давид и запнулся. Вообще-то он никогда не называл отца по имени, но тот ничего не заметил.

— Да? — отозвался он.

— Ты изменил мелодию, — сказал Давид. — Почему?

Отец оторвался от пианино.

— Я должен попробовать разные варианты. С такими мелочами приходится много возиться. Со стороны кажется, что сочинять музыку просто, но это не так.

— А по-моему, ты играешь неправильно! — сказал Давид, удивившись своей наглости. Однако отец, похоже, не обиделся.

— Не думаю. Я пока еще точно не решил, как она должна звучать, — ответил он и продолжил играть.

Но Давид чувствовал, что не может просто так это оставить.

— Сванте, послушай, — сказал он. Отец кивнул и перестал играть.

— Смотри, ты начинаешь вот так! — Давид напел: данг-да-данг-да-да-да-данг… — По-моему, это неправильно. Раньше было по-другому.

— Да? Ну и как же, по-твоему, надо?

Давид на секунду задумался, мелодия звучала у него в голове, нужно было только извлечь ее наружу.

— А вот как! — ответил он и снова запел: да-да-данг-динг-да-динг-динг. — Вот так, по-моему, хорошо.

Отец начал играть, но не сразу смог подобрать мелодию.

— Как, ты сказал?

Давид снова напел, и отец попробовал еще раз.

— Да, замечательно! Так и должно быть! Теперь-то я слышу! Спасибо тебе, Давид!

— Не за что. А что с припевом?

— А ты думаешь, нужен припев?

— Мне кажется, нужен.

— Правда? И как он должен звучать?

— Я слышу так, — ответил Давид и напел простую, но необычную мелодию. Отец сыграл и удивленно посмотрел на Давида.

— А почему бы и нет? В самом деле… Но…

— Никаких «но»! — решительно сказал Давид. — Должно быть именно так! И никак иначе!

Отец засмеялся.

— Надо же, какой строгий! — Он огляделся в поисках нотной бумаги. — Лучше я сразу запишу, чтобы не забыть…

— Если забудешь, я тебе напомню, — сказал Давид.

— Может, тебе тоже начать сочинять музыку? — с довольным видом спросил отец, но Давид покачал головой.

— Ни за что! — ответил он так, будто отец предложил ему что-то невозможное.

— А как же ты придумал эту мелодию?

— Это не я придумал…

Папа внимательно посмотрел на него — он не совсем понял, что Давид имел в виду.

— Конечно, эта музыка была почти готова, — сказал он, — и я много раз играл ее, но припев… как тебе это удалось?

— Я не знаю… Он просто звучал у меня в голове, вот и все.

Давид стоял с рассеянным видом. Так было всегда, когда он не хотел продолжать разговор.

Отец нашел нотную бумагу и начал записывать. Давид все не уходил. Отец с нежностью и благодарностью посмотрел на него, и Давид ответил таким же, полным любви, взглядом. Ему очень хотелось рассказать, откуда взялась эта мелодия, но все было слишком непонятно и странно. Настолько странно, что он и сам боялся об этом думать. Ведь песню напевал женский голос в его сне. Возможно, Давид и не вспомнил бы эту мелодию. Но когда услышал, сразу узнал ее. Это же просто невероятно! Ни с того ни с сего папа заиграл мелодию из его сна! А что, если, папе приснился тот же самый сон? И он тоже не решается о нем рассказать?

Отец писал, склонившись над нотами. Нет, этого не может быть. Так не бывает. Давид отмел эту мысль и вернулся к себе в комнату.

Но тут зазвонил телефон, и отец рассвирепел.

— Кто включил телефон? Эти звонки меня с ума сведут! Давид, возьми трубку! Скажи, что меня нет дома! Говори, что хочешь! Мне надо работать!

Но звонили Давиду, на этот раз Анника. Разговаривать было невозможно — Давид слышал, как папа вздыхает и охает у себя в комнате. А Анника, как назло, хотела поговорить. Она боялась, что Давид обиделся на нее за то, что она не отнеслась всерьез к шепоту на пленке.

— Да нет, я ни капельки не обиделся.

— Точно?

— Да, да…

Папа засопел еще громче, и Давид даже вспотел от напряжения.

Анника рассказала, что они с Юнасом только что были в Селандерском поместье. Фру Йорансон уехала. Они ходили поливать цветы и заметили что-то неладное.

— Что? — Давид старался говорить как можно короче.

— Цветок, — ответила Анника. — Ну, тот, который тебе приснился. С ним что-то не так. Он завял. Боюсь, он может погибнуть.

Давид тут же забыл об отце.

— Этого нельзя допустить! — взволнованно воскликнул он.

— Сейчас же повесь трубку! — застонал отец за его спиной.

— Слушай, Анника, я зайду к вам за ключом. Я должен немедленно сходить туда. Вам с Юнасом необязательно идти со мной.

Но Анника сказала, что непременно пойдет с ним. И Юнас наверняка тоже захочет.

— Великий репортер Юнас Берглунд, — засмеялась она. — А что ты думал? Неужели он упустит случай записать репортаж?

СЕЛАНДЕРСКОЕ ПОМЕСТЬЕ

— Добрый день! Говорит Юнас Берглунд! Мы находимся в святая святых Селандерского поместья, а именно в гостиной. Это очень красивая комната. На потолке висит старинная хрустальная люстра. Еще тут есть диван, кресла, бюро с мраморной столешницей — очень изысканная старинная вещь. Ах да, надо, наверное, сказать, что мои коллеги, Давид и Анника, в данную минуту изучают какое-то растение на окне. Не знаю, что это за вид, но цветок кажется немного запущенным, и мои коллеги как раз обсуждают… минуточку!

Юнас прервался и подошел к Давиду и Аннике. Давид проверял землю в горшке.

— Вы его поливали? — спросил он.

Выяснилось, что нет. Но земля была влажная — видно, цветок больше не мог впитывать влагу. И действительно выглядел неважно. Большие сердцевидные листья бессильно поникли.

К окну подошел Юнас.

— Ну, как обстоят дела? — спросил он в микрофон. — Больной поправится?

Юнас поднес микрофон Давиду.

— Отстань, Юнас! — прошипела Анника. — Мы пока не знаем, что с ним делать.

— Да, непонятно, — озабоченно проговорил Давид.

— Может, на нем завелась тля? — продолжал

Юнас свое интервью.

— Нет, не похоже. Тут что-то другое, — сказал Давид.

— Да, дорогие слушатели, — Юнас вернулся к своему репортажу, — как вы слышали, будущее цветка туманно. Правда, говорят, что цветы здесь, в Селандерском поместье, очень старые, а цветы, как известно, не могут жить вечно. Я бы посоветовал, пока не поздно, взять у этого цветка отросток. Но вернемся к описанию комнаты: рядом с бюро стоит большой книжный шкаф, забитый старыми книгами с выгоревшими кожаными корешками, а справа мы видим лестницу, ведущую на второй этаж. Это старинная лестница с красивыми резными перилами и большой колонной внизу…

Тут Юнас наклонился и понюхал колонну.

— Мне почудился запах краски — я проверил и убедился, что столб, то есть колонна, покрашена в зеленый цвет, краска еще не совсем высохла, следовательно, красили совсем недавно…

Вдруг послышалось какое-то дребезжание, и Юнас замолчал. Неожиданно зазвенело в нескольких местах одновременно. Задрожали окна, дверцы на изразцовой печке, подвески на люстре, а на мраморной столешнице бюро затряслись в своих блюдцах две декоративные чашки. Комната как будто содрогнулась — казалось, каждый предмет издает какой-то звук.

— Что случилось? — испуганно спросила Анника. Юнас был вне себя от счастья. Он носился по комнате и записывал весь этот дребезг, грохот, звон и стук. А потом возбужденно комментировал:

— Прием, прием… звуки, которые вы только что слышали, пока что представляются необъяснимыми. Что это — начало землетрясения или что-то еще? Пока мы этого не знаем, но весь дом дрожит, а земля под ногами качается. Тем не менее, я продолжаю свой репортаж и буду держаться до последнего…

Где-то вдалеке послышался гудок поезда.

— Поезд! Это всего лишь поезд! — облегченно засмеялся Давид.

А Юнас докладывал:

— Итак, феномен, как оказалось, имеет простое объяснение. Колебания вызваны скорым поездом, следующим в южном направлении. Железная дорога проходит совсем рядом, а дом, судя по всему, стоит на очень мягкой почве…

Последние слова Юнасу пришлось прокричать, так как поезд прогрохотал мимо, заглушая все остальные звуки.

Когда поезд прошел, снова послышались звон и дребезг, но постепенно, один за другим, предметы в комнате замолкли, и стало совсем тихо.

Но вдруг в тишине раздался какой-то новый звук. Он исходил из угла рядом с окном. Все трое обернулись.

Неожиданно начали тикать старые напольные часы. Они пошли! Дети слышали ровное, спокойное тиканье часов, которые, по словам фру Йорансон, никогда не ходили!

Ребята переглянулись. Даже Юнас онемел. Он запихнул в рот «салмиак», подошел к часам с микрофоном в руке и записал тиканье.

— Это, наверное, поезд… растряс их, вот они и пошли, — предположила Анника.

— Возможно, — ответил Давид.

Юнас с сочувствием посмотрел на обоих.

— Странно только, что их не растрясло раньше, — сказал он, — если учесть, сколько здесь проходит поездов. Нет уж, вы меня не переубедите! В этом доме что-то творится, и мы непременно узнаем, в чем дело!

Он двинулся к кухне. В дверях он повернулся и сказал Давиду:

— Помнишь, что говорил Натте? Кажется, он предостерегал тебя?

— Ну, он сказал, что на Селандерском поместье лежит проклятие, его мама…

— Натте был пьян! — оборвала его Анника.

Но Юнас считал, что Натте не такой уж дурачок, каким его считают в деревне. Юнас слышал, что он умел находить в земле воду с помощью прутика ивы, а однажды даже вылечил больную свинью, просто прикоснувшись к ней рукой.

— Возможно, Натте знает больше, чем вы думаете, — сказал Юнас и исчез на кухне. Там он сразу же включил магнитофон:

— Прием, прием! Это снова Юнас Берглунд! Сегодня 29 июня, шведское время 21. 37. Место — кухня в Селандерском поместье, очень большая, со старинным убранством. Здесь есть, правда, некоторые современные удобства, например холодильник. Я собираюсь провести разведку местности, чтобы обнаружить возможные улики, и потому открываю дверцу холодильника, но он пуст. Здесь есть еще одна дверь, в кладовку, на полу винные бутылки… одна, две, четыре, восемь штук, все пустые. Марка «Кастелло». Не так уж много, если учесть, что в доме был пансион. Кроме того, здесь стоит буфет, а в нем — обычные продукты питания: мука, сахар, рис и тому подобное. Ничего подозрительного. Никаких неестественных запахов. Под раковиной шкафчик… какое безобразие, хозяева забыли выбросить мусор! Минуточку! Я сейчас!

Юнас выключил магнитофон, перевернул мешок с мусором и высыпал его содержимое на стол, покрытый клеенкой. Внимательно рассмотрев все, что там было, он снова вернулся к своему репортажу:

— Вы слушаете продолжение репортажа из Селандерского поместья. В забытом мусорном мешке было найдено следующее: большое количество яичной скорлупы, спитая заварка, кофейная гуща, банка из-под сардин — одна штука, пустая, банки из-под горошка — две штуки, тоже пустые, наждачная бумага, стружки, пустая бутылка из-под водки марки «Очищенная», запах еще не вполне выветрился… на стенках бутылки отпечатки пальцев, зеленые, очень отчетливые, в особенности отпечаток большого пальца. Банка из-под краски зеленого цвета, оттенка «антик», так… еще банка шпаклевки… Следовательно, здесь делали ремонт, и пили водку. А это еще что такое? Цветок, помятый, в разбитом горшке. Очень любопытно, если учесть, как трепетно здесь относятся к цветам. Так, похоже, все. Нет, вот еще большой жук, мертвый, брюшко вымазано зеленой краской. Интересно! Я сейчас!

Юнас выключил магнитофон и понес жука в гостиную.

— Что это за насекомое, Давид?

Давид стоял у книжного шкафа и рассматривал книги.

— Навозный жук, — ответил он. — А где ты его нашел?

— В мусорном мешке на кухне. — Юнас перевернул жука. — Он испачкался в зеленой краске, наверное, на этой колонне на лестнице, — сказал он, осматривая колонну.

Было несложно найти место, где прилип жук. Он пытался вырваться, и одна ножка пристала к колонне. Следы были очень четкие.

Вдруг из кухни послышался голос Анники:

— Боже мой, что здесь творится! Юнас! Что ты тут устроил? Немедленно убирай! Думаешь, я сделаю это за тебя?

— Только попробуй! Ничего не трогай! — Обеспокоенный, Юнас помчался в кухню к своим находкам.

Анника вернулась к Давиду в гостиную. Где-то зазвонил телефон.

— Слышишь? — спросила она.

— Это телефон, — ответил Давид.

Юнас влетел в комнату с вытаращенными глазами.

— Телефон! — закричал он. — Я подойду! — Но Анника остановила его.

— Фру Йорансон просила не подходить. Иди-ка лучше убери свой мусор.

Телефон стоял в комнате рядом с гостиной. Дверь туда была закрыта. Юнас поплелся обратно в кухню. А телефон все звонил и звонил.

— Мне надоело, — не выдержал Давид. — Я отвечу. Может, это нас. Мой папа, например, знает, что я здесь.

Он вошел в телефонную комнату. Анника за ним.

Давид взял трубку. На другом конце раздался скрипучий старушечий голос.

— Алло, с кем я говорю?

— Это Давид.

Голос потеплел, словно узнал собеседника.

— Надо же, неужели это ты? Здравствуй. Так значит, ты сейчас там?

Давид ничего не понимал — голос был ему совершенно незнаком, но старушка говорила так, как будто знала Давида.

— Здравствуйте, — ответил он. — Извините, но с кем я?..

— А, это я, правда, ты, конечно, не можешь знать, кто я такая.

Тут снова возник Юнас.

— Кто это? Кто это? — зашептал он. В трубке раздался хриплый смешок.

— Кажется, кто-то спрашивает, кто я такая?.. Скажи, что это Юлия Анделиус.

— Хорошо, скажу, — ответил Давид, но Юнас и сам разобрал ответ.

— И кто она такая? — спросил он.

В трубке снова послышался смешок.

— Скажи, что это хозяйка дома.

— А-а, — протянул Давид, — сейчас…

— А, хозяйка! — опередил его Юнас.

— Я слышала, что это вы ухаживаете за цветами, — сказал голос. — Как они там?

— Все в порядке, — ответил Давид.

— Ну и замечательно. А селандриан? Как он?

— Селандриан?..

— Большой цветок с сердцевидными листьями.

— А, этот! Я просто не знал, как он называется. На самом деле это единственный цветок, который чувствует себя не очень хорошо. Он увядает.

— А он на своем месте? Он должен быть на окне, выходящем на аллею. Рядом с напольными часами.

— Да, точно.

— В таком случае никуда его не переставляйте! И если будете обращаться с ним уважительно, он наверняка поправится.

— Я немного за него волновался, — сказал Давид.

— Не беспокойся, Давид, но ухаживай за ним как следует, и только сам. Дело в том, что этот цветок выбирает себе одного человека и привязывается к нему…

— Правда?

— Да, — в трубке замолчали, потом послышался легкий вздох. — Я не могу быть с ним. Я сейчас в столице и не могу приехать.

— Понятно, — ответил Давид, — мы постараемся.

— Спасибо, Давид. Тогда до свидания! Я еще позвоню.

Раздался небольшой щелчок, трубку повесили.

— Чего же она все-таки хотела? — спросила Анника.

Давид все еще держал трубку в руке; медленно повесив ее, он пошел к двери, Анника и Юнас за ним.

— Почему ты не отвечаешь, Давид?

Но Давид молча уставился перед собой. Они посмотрели в ту же сторону и увидели вот что: цветок на окне уже не казался поникшим. Листья поднялись и продолжали медленно подниматься все выше и выше. Они расправлялись, будто раскрывали свои объятья. Точно как во сне Давида.

Но самое странное, что все листья, все до одного, были повернуты так, словно указывали внутрь комнаты, в одну точку.

— Почему они не повернулись к свету? — спросила Анника. — Ведь обычно цветы тянутся к свету.

— Только не этот, — сказал Юнас.

— Он указывает на лестницу! — сообщил Давид. И не успели Давид и Анника опомниться, как Юнас помчался вверх по лестнице, задев по дороге медную банку, которая с грохотом покатилась вниз.

— Юнас, нам туда нельзя! — в отчаянии воскликнула Анника.

Она подбежала и подняла банку. Только бы не помялась! Анника внимательно ее осмотрела. К счастью, с банкой ничего не случилось. Но в ней что-то гремело. Анника сняла крышку. Внутри был ключ, а к нему привязана старая пожелтевшая бумажка с надписью, от какой двери ключ.

Анника прочла и побледнела.

— Покажи! — сказал Давид.

— Да, покажи! — попросил Юнас.

Анника молча протянула им ключ и заметила, что они тоже побледнели.

Большими красивыми буквами на клочке бумаги было выведено:

ЛЕТНЯЯ КОМНАТА.

ЛЕТНЯЯ КОМНАТА

Давид беспокойно расхаживал взад-вперед. В руках он держал раскрытую книгу и читал:

«Кажется, обнаружены некоторые доказательства в пользу поэтического и философского взгляда на цветы как живые существа, которые обладают не только душой и индивидуальностью, но и способностью общаться с другими живыми существами».

Книга называлась «Тайная жизнь цветов», Давид взял ее в библиотеке. Цветок в Селандерском поместье, который приснился Давиду еще до того, как он его увидел, никак не давал ему покоя. Давид хотел понять, почему цветок так странно себя ведет и почему ему все время кажется, будто цветок что-то от него хочет.

Селандриан может привязаться только к одному человеку, как сказала по телефону пожилая дама, Юлия Анделиус.

Но почему он выбрал именно Давида?

Другое обстоятельство, мучившее его — это ключ в медной банке. Ключ от летней комнаты.

Давид жалел, что поддался уговорам Анники не искать эту комнату. Ведь Юнас тоже хотел немедленно найти ее, но Анника была непреклонна. Это их не касалось. Возможно, она и права — кто знает, во что они ввязались бы…

Но одно Давид знал точно — если ему и казалось раньше, что голос на пленке говорит пустые, ничего не значащие слова, то теперь он так не думал. И неважно, существует ли этот голос на самом деле, но то, что Давид разобрал слова «летняя комната», — точно не случайность. Доказательство тому — ключ. И Давид знает, где он лежит. Ну как можно было обещать Аннике?..

На втором этаже, над магазином, Юнас Берглунд нетерпеливо расхаживал по своей комнате, жуя «салмиак». Он то и дело включал магнитофон и снова слушал голос на пленке.

Никаких сомнений. Давид прав. Девушка шептала: «летняя комната».

И ключ от этой комнаты был у него в руке! Наверняка Юнас задел медную банку не случайно. Ключ обязательно должен был выпасть! Тут нет никаких сомнений!

Но как он мог обещать Аннике не пытаться разыскать эту комнату? Какая непростительная глупость…

Так ли важно держать данное слово? А что если ты пообещал глупость, но понял это только потом? Может, уговорить Аннику освободить его от этого обещания?

Нет, это бесполезно. Она никогда не согласится. Анника от страха готова, как страус, зарыться головой в песок. Говорить с ней просто невозможно. Ведь она отказывалась даже признать существование голоса на пленке.

Но тогда почему она так испугалась летней комнаты? В ее рассуждениях нет никакой логики.

А ключ лежит себе в медной банке! И ждет…

Думать об этом было невыносимо.

Анника сидела на складе за магазином и наклеивала ценники на новые консервы. Она привыкла к этой работе, и обычно все шло как по маслу, но сегодня что-то было не так. Анника постоянно путалась, сбивалась и никак не могла войти в нужный ритм. По рассеянности на несколько банок она наклеила по второму ценнику. Выходит, она уже не может отличить, где банки с ценниками, а где нет.

Анника все больше раздражалась.

Зачем она пообещала, что будет этим летом помогать в магазине?

И поливать цветы в Селандерском поместье? Последнее обещание было еще большей глупостью!

А согласилась она из-за Давида — как всегда!

Потому что Давиду наверняка хотелось попасть в Селандерский дом.

Потому что Анника хотела сделать ему приятное.

Потому что хотела совершить полезное дело. И сделать приятное себе самой.

Она всегда так рассуждала. Только кому было до этого дело? Давиду и в голову не приходило, что именно благодаря ей он смог увидеть цветок, который ему приснился. Да и Юнас не вспоминал, как она сражалась за его магнитофон.

Но все, с нее хватит!

С ключом она никому не уступит!

Только бы Юнас перестал слоняться как неприкаянный и так осуждающе на нее смотреть.

А Давид едва кивнул ей, когда она встретила его этим утром по пути в библиотеку. И даже не слез с велосипеда. Но ей все равно, она не собирается…

Но — но — но…

Имеет ли она право вынуждать кого бы то ни было давать такие обещания?

Правильно ли она делает, что постоянно одергивает Юнаса?

А что если она — настоящая грымза и деспот?

Ну разве хорошо, что она мешает Давиду разыскать летнюю комнату? Между прочим, именно он первым услышал голос на кассете! И именно он растолковал шепот!

А вдруг это что-то важное! Вдруг в Селандерском поместье что-то происходит! А она только вставляет всем палки в колеса!

Ну вот! Опять она по второму разу прилепила ценники.

Ерунда какая-то… Со злости Анника швырнула несколько банок так, что они покатились по столу.

Потом встала и пошла звонить Давиду.

Первое, что они увидели, войдя в Селандерский дом, был цветок. Сегодня он выглядел куда лучше.

Но, хотя день был в самом разгаре и за окном светило солнце, а цветы, как известно, всегда поворачивают свои листья к свету, этот цветок упрямо поворачивался внутрь комнаты — к лестнице.

— Действительно странно, — сказал Давид. — Когда я вчера уходил, я повернул его к свету.

— Может, здесь кто-то был и… — Анника запнулась: то, что она собиралась сказать, показалось ей глупым.

Но Юнас продолжил ее мысль. Не исключено, что кто-то мог проникнуть в дом. Поэтому надо предусмотреть все до мельчайших деталей. Рисковать нельзя ни в коем случае. Чтобы проверить, не приходил ли кто в их отсутствие, Юнас посыпал хвоей все дверные ручки. Если хвоя так и лежит на ручках, значит, никто не приходил. А если нет, то, следовательно… И тогда придется принимать меры! К тому же будет понятно, какие двери открывали, а какие нет.

— Ну и ну! — восхитился Давид.

— И как хвоя? — улыбнувшись, спросила Анника. — Сдвинулась с места?

— Нет, пока все без изменений, — ответил Юнас. — То есть к банке с ключом никто не прикасался. Цветок повернулся сам. Он хочет, чтобы мы поднялись по лестнице!

— Да, похоже на то… — немного подавленно произнесла Анника.

— Ну все, давайте достанем ключ и разыщем, наконец, эту летнюю комнату! — сказал Давид.

— Наверное, ничего другого не остается, — ответила Анника.

Они поднялись по лестнице, и Давид достал ключ из медной банки. Он огляделся. Куда ведет этот коридор? Здесь было несколько дверей, и все заперты, кроме одной, которая вела на чердак. Рядом на крючке висел ключ.

Комната, где жили только летом, вполне могла находиться на чердаке. Дети открыли чердачную дверь и оказались перед высокой деревянной лестницей. Ступеньки предательски заскрипели, и Юнас сразу же включил магнитофон:

— Прием! Прием! Говорит Юнас Берглунд!

— Какой мерзкий старый чердак, — сказала Анника.

— Выглядит действительно не очень гостеприимно, — отозвался Давид. У него с собой был фонарик.

Юнас докладывал:

— Итак, дорогие слушатели, мы находимся на чердаке Селандерского поместья. Как только что заметила одна из моих коллег, это довольно-таки неприятное место. Дневной свет скупо проникает через небольшие оконца, затянутые старой паутиной. В полутьме можно различить груды хлама. В нос бьет затхлый воздух. Я то и дело натыкаюсь на паутину, которая серыми клочьями свисает с потолочных балок. Вокруг нас проносятся летучие мыши…

— Юнас, прошу тебя, не надо так ужасно преувеличивать! Мне и без того плохо! — послышался голос Анники.

Юнас раздраженно выключил магнитофон.

— Хочешь испортить мне репортаж, да? И как раз, когда ко мне пришло вдохновение!

— Извини, пожалуйста, я не хотела… — виновато проговорила Анника.

Давид с фонариком ушел вперед. Они увидели, что он остановился у какой-то голубой двери. Давид вставил в замок ключ и повернул. Замок заскрипел, и Юнас продолжил:

— Мы стоим, затаив дыхание, перед старой голубой дверью. Куда она ведет, неизвестно. На двери следы человеческих рук. Замок тугой. Слышно, как он скрипит. Он совсем ржавый и никак не поддается. Ключ не поворачивается. Стоя перед этой запертой дверью, мы спрашиваем себя: кто последним входил в эту дверь? Кто ее запирал? Что за ней скрывается? И только на этот последний вопрос мы сможем получить ответ. Потому что замок начинает поддаваться! Дверь медленно открывается! Ключ подошел! Мы нашли летнюю комнату!

Юнас говорил тихим, очень таинственным голосом. Но сейчас он выключил магнитофон. Ребята стояли на пороге комнаты. Изнутри исходило мощное жужжание.

— Сколько мух! — Анника вошла в комнату и направилась прямо к окну, чтобы их выпустить. Но окно не открывалось, и Давиду пришлось помочь ей расшатать створки.

— Ого, как красиво, отсюда видна даже церковь! Они выгнали мух и огляделись. Сквозь зеленые кроны лип в комнату чудесно струился небесный и солнечный свет. Старые деревья цвели, наполняя комнату приятным ароматом.

Но в самой комнате, строго обставленной, было холодно и сухо. Напротив друг друга, вдоль стен, стояли старый сундук и простая кровать. У окна — маленький стол и стул. Больше в комнате ничего не было.

— Интересно, кто в последний раз сидел у этого окна? — спросил Давид и сел на стул.

Анника увидела на стене небольшое зеркало с матовым зеленоватым стеклом.

— Интересно, кто в последний раз смотрелся в это зеркало?

— И читал этот странный текст?

Юнас стоял рядом с Анникой. Около зеркала, в раме такого же размера и похожей формы, висел какой-то текст. На пожелтевшей бумаге изящными буквами было написано:

Неудивительно, что я не вижу Бога, раз я не могу разглядеть даже то существо, которое живет во мне.

Карл Линней

Юнас как раз собирался прочитать текст вслух, чтобы записать его на пленку, когда Анника вдруг яростно замахала руками.

— Что случилось? — спросил Давид.

— Какое-то большое черное насекомое влетело в окно и врезалось в меня! Вот сюда, прямо в лоб! Больно, между прочим!

Насекомое металось по комнате. Потом подлетело к Давиду, стукнулось о его лоб тоже и упало на пол. Лежа на спине, насекомое дрыгало ножками. Давид нагнулся и поднял его.

— Не трогай! — закричала Анника.

— Это навозный жук. Надо всегда помогать навозным жукам, которые лежат на спине. Сами перевернуться они не могут.

Давид показал Аннике навозного жука, который полз по его ладони, и хотел выпустить его в окно. Юнас подставил жуку палочку, но так неловко, что он снова упал на пол и провалился между половицами.

— Как мы теперь его достанем? — расстроился Давид.

Конечно, это всего лишь старое суеверие, но говорят, если причинить вред навозному жуку, это принесет несчастье. Ребята попытались просунуть палочку между половицами, но жука там не было.

Вдруг Юнас заметил, что доска, под которой исчез жук, расшатана. Она не была прибита. Ребята приподняли ее с обеих сторон. Хотя доска оказалась необыкновенно широкой и тяжелой, поднять ее было несложно.

В эту минуту внизу зазвонил телефон. Сейчас они никак не могли подойти. Давид посветил в щелку, но ничего не увидел. Жук, наверное, уполз. Давид просунул руку между досками, но ничего не нашел.

А телефон внизу все звонил и звонил…

Юнас лежал, распластавшись на полу, и смотрел вниз. Ничего, кроме пыли и мусора — ни опилок, никакой другой изоляции.

Посветив фонариком, Юнас пошарил рукой…

Телефон внизу все звонил.

— Этот телефон сведет меня с ума! — сказала Анника.

Юнас продолжал шарить рукой. Давид лежал рядом.

— Ну что, никак? — Давид был взволнован. Жука во что бы то ни стало нужно достать. Иначе он погибнет.

— Успокойся!

Юнас посветил снова. Вроде что-то шевелится — вон там, в пыли? Юнас просунул руку как можно глубже, но ничего не почувствовал. Он посветил еще. Точно, шевелится! Но ему туда не дотянуться.

— Давид, у тебя руки длиннее. Давай ты! Давид протянул руку и пошарил. На лице у него отразилось удивление.

— Что такое? — спросил Юнас.

Давид отдернул руку. Жука там не оказалось, зато было что-то другое.

— Посвети еще, Юнас! Чуть дальше! Правее! — Внутри что-то было! Что-то, похожее на шкатулку.

— Дотянешься? — спросил Юнас.

Да, конечно, Давид легко мог дотянуться. Он снова вытянул руку, схватил шкатулку и подтащил поближе. Теперь она стояла в промежутке между половицами. Юнас достал носовой платок и стер сверху пыль. Это была старинная деревянная шкатулка, обитая медью.

Давид вытащил шкатулку и поставил на пол.

— Смотрите! Жук! — прошептала Анника.

На ключе, вставленном в замок, совершенно неподвижно сидел навозный жук. Он не сопротивлялся, когда Давид взял его и выпустил в окно.

— Как вы думаете, что в шкатулке? Давайте посмотрим! — нетерпеливо сказал Юнас.

— Шкатулка не наша, — возразила Анника.

Конечно, но если бы не они, то шкатулку бы никто никогда не нашел, считал Юнас. Давид молчал.

— Вы думаете, это ее шкатулка? Юлии? — спросила Анника.

— Тогда бы она тут не стояла. Думаю, Юлия о ней вообще не догадывается! — ответил Юнас.

— И все-таки дом принадлежит Юлии, а значит, шкатулка ее! — решительно сказала Анника.

— Нельзя иметь то, о чем ты даже не знаешь! — Юнас был настроен не менее решительно.

— Нет, можно! Правда, Давид?

Давид очнулся от своих размышлений. Само собой, шкатулка очень старая и пролежала здесь очень долго.

— Думаю, ее хозяина давно нет в живых, — произнес он.

— А я что говорил! — теперь Юнас не сомневался в своей победе, ведь Давид был на его стороне. — Именно это я и имел в виду! Чего же мы ждем?

Он потянулся к шкатулке. И тут снова зазвонил телефон.

— Подожди, Юнас! — сказал Давид. — Мне надо немного подумать!

— Да чего тут думать!

— Нет, подожди.

— Может, кто-нибудь подойдет к телефону? — спросила Анника. Она начинала нервничать.

— Сама и подходи! — огрызнулся Юнас. — У нас тут есть дела поважнее!

Давид задумчиво уставился на шкатулку, озадаченно потирая подбородок.

— Если бы жук не провалился в эту щель, мы бы никогда не нашли эту шкатулку, — сказал он. — Выходит, навозный жук указал нам путь. Странно!

— Вот и я о том же! — Юнас от нетерпения переминался с ноги на ногу. — Мы должны были найти эту шкатулку! Не понимаю только, чего мы ждем?

Да, конечно, все это не случайно. Давид кивнул.

— Именно поэтому торопиться нельзя, — серьезно сказал он. — Чтобы не наделать глупостей, я должен все хорошенько обдумать.

Ведь они все равно придут сюда вечером поливать цветы. А раз так, то можно немного подождать и открыть шкатулку чуть позже.

— Подождать?.. — Юнас просто сгорал от нетерпения, но Анника согласилась с Давидом, и шкатулку поставили обратно, закрыв доской.

Телефон упрямо звонил, и Давид побежал вниз. Но подойти не успел — как только он снял трубку, раздался щелчок. Трубку на другом конце уже повесили.

Был полдень. Они покидали Селандерское поместье.

Юнаса очень расстроила нерешительность Анники и Давида. Но, как он выразился, приходилось подчиниться «сильной руке».

ПИСЬМА

Ребята вставили ключ в замок. Разговаривать не хотелось никому, даже Юнасу. В воздухе было что-то тревожное, но никто не понимал, что именно.

Они вошли в комнату, залитую приятным зеленым сумеречным светом.

Вдруг Анника подумала, что это — комната одинокого человека, тихая комната одиночества. Ей показалось, что если бы она по-настоящему в кого-то влюбилась, то хотела бы сидеть здесь одна, у окна, вдыхать аромат лип, смотреть на улицу и думать об этом человеке. Но это была мимолетная мысль, и Анника тут же прогнала ее прочь. Она ни в кого не была влюблена.

— О чем ты думаешь, Анника? — спросил Давид.

— Да так, ни о чем…

— Нет, ты о чем-то думала, я заметил. — В ту же минуту зазвонил телефон.

— Ну вот, опять, — разозлилась Анника.

— Я спущусь, чтобы больше не звонили, — ответил Давид и поспешил вниз.

Подняв трубку, он услышал скрипучий голос.

— Здравствуй, Давид! Это я… Юлия Анделиус.

— Здравствуйте.

— Скажи пожалуйста… ты торопишься?

— Нет-нет.

— Тогда мы можем немного поговорить?

— Конечно.

— Ты, наверное, не понимаешь, почему я так часто звоню, но я давно не была в Селандерском поместье и, вспоминая о нем, пытаюсь представить, как оно выглядит сейчас… многое ли изменилось… А как цветы?

— Хорошо. Мы только что их полили.

— Замечательно… А селандриан?

— Все в порядке, он выздоровел. Не волнуйтесь.

— Как хорошо… очень приятно это слышать…

В трубке замолчали, Давид не знал, что еще сказать. Может, Юлия хочет закончить разговор? Он ждал…

Но его собеседница снова заговорила:

— Скажи, Давид…

— Да?

— Ты играешь в шахматы?

— Ну да… играю.

— Как хорошо… А не хочешь сыграть со мной партию?

— Конечно, с удовольствием, но…

— Слева от тебя, у кресла, стоит небольшой столик… Видишь?

— Да, рядом с креслом?

— Да-да… оно еще обтянуто зеленой кожей.

— Точно.

— Если убрать лампу и поднять крышку стола, то найдешь старые шахматы…

— Секундочку!

Давид сделал так, как она сказала. Ему даже не надо было отходить от телефона — столик стоял совсем рядом. И под крышкой действительно лежали шахматы. На доске уже были расставлены фигуры — большие и очень красивые, похожие на скульптуры.

— Нашел?

— Да.

— Хорошо… это очень красивые шахматы… на редкость красивые, правда?

— Да.

— Тогда начнем?

— Конечно!

— Я бы хотела играть белыми, если ты не против.

— Нет, пожалуйста.

— Я начинаю… так, посмотрим… я хожу конем gl и ставлю его на f3.

— Так… gl на f3… Интересное начало!

В трубке раздался смешок.

— Ты считаешь? Что ж… Ходи. Или хочешь подумать?

— Я хотел бы немного подумать.

— Это разумно. Я позвоню позже. Тогда до скорого, Давид!

— До свидания.

Юлия повесила трубку. Разговор казался каким-то нереальным, но при этом очень важным. Давид медленно опустил трубку.

Он увидел Аннику и Юнаса, которые спускались по лестнице.

— Где ты так долго был? — Юнас нервно жевал «салмиак» и готов был лопнуть от нетерпения.

— Звонила Юлия, — ответил Давид.

— Что она хотела на этот раз?

— Играть в шахматы.

— Что?

Давид повторил: да, Юлия хотела сыграть с ним в шахматы.

— В шахматы? С тобой? По телефону?

— Да, а что тут такого? Думаешь, я не умею играть в шахматы?

— Нет, но это же бред какой-то, — Юнас пожал плечами. — Ладно, теперь мы идем наверх открывать шкатулку! — сказал он и побежал вверх по лестнице.

И вдруг на первом этаже начали бить часы, старые напольные часы. Они бесперебойно ходили с тех пор, как их растряс поезд, но бить еще не били.

Во всяком случае, дети этого не слышали. Часы пробили восемь раз. Восемь легких, почти боязливых ударов.

— Странно, — сказал Давид. — Что это может означать?

— Пошли! — нетерпеливо закричал Юнас с чердака.

— Как красиво бьют, — сказала Анника. — Как живые…

Анника постепенно привыкала к этому дому. Страх перед неизвестным прошел. Ей казалось, что шкатулку наверняка можно открыть. Ведь должен же быть во всем этом какой-то смысл. Поднявшись в летнюю комнату, ребята сразу подняли половицу и вытащили шкатулку. Они поставили ее на стол у окна. Под липами уже сгущались сумерки.

Ребята напряженно смотрели на ключ в замке. Давид повернул ключ, замок легко поддался.

Дети переглянулись, их глаза блестели. Кто откроет шкатулку?

— Я! — сказала Анника и положила руку на крышку.

— И не страшно тебе? — зловеще произнес Юнас. — Кто знает, что таится в этой…

Но Анника уже подняла крышку!

— Ну-у… всего лишь стопка писем! — разочарованно произнес Юнас. Он явно ожидал увидеть сокровища: золото, серебро, драгоценные камни…

— Ничего себе — «всего лишь»! — ответил Давид.

— Смотрите! Зеркало! — Анника встретилась взглядом с Давидом в тусклом зеркале на внутренней стороне крышки.

Юнас снова оживился. Ему вдруг пришло в голову, что в письмах могут содержаться тайные карты, документы и указания, как найти тайник с сокровищами.

На самом верху стопки лежал небольшой свиток. Дети развернули его и увидели, что он весь исписан старинным изящным почерком, довольно неразборчивым. Но Анника сказала, что попробует прочитать.

— Читай вслух! — сказал Давид. И Анника начала:

«Сегодня 30 июня 1763 года.

Часы внизу только что пробили восемь…».

Анника замолчала и посмотрела на Давида.

Ведь сегодня тоже тридцатое июня, и они только что слышали, как часы пробили восемь…

Юнас вытаращил глаза. Вот это да! Он включил магнитофон. Письмо надо было зачитать для репортажа.

Листок в руке Анники дрожал. Собравшись с духом, она продолжила:

«Я сижу у окна. Цветут липы, и мне так хочется открыть окно и вдохнуть их аромат, но сейчас у меня нет сил. Я знаю, что мне недолго осталось. Но я спокойна.

На столе передо мной шкатулка, которую смастерил Андреас на мой четырнадцатый день рождения. Когда в зеркале на крышке я встречаю свой собственный взгляд и вижу свое отражение, я думаю об Андреасе и мечтаю, чтобы зеркало запечатлело мое лицо и чтобы в один прекрасный день мои глаза встретили бы взгляд того, кто найдет и откроет эту шкатулку. Как бы я хотела увидеть глаза этого человека, узнать его сердце и характер, ибо то, что я оставляю в этом тайнике, бесконечно мне дорого.

В шкатулке лежат письма, в которых Андреас изложил свои мысли, и это очень важные мысли. Но их время еще не пришло. Посему я надеюсь, что нашедший письма будет жить в иную эпоху, которая сможет по достоинству оценить его идеи.

Но если случится вдруг так, что письма увидят свет в эпоху столь же неразумную и нещадную, как моя, то пусть нашедший, не раздумывая, положит их обратно в шкатулку и спрячет куда-нибудь.

Здесь не все письма принадлежат перу Андреаса — некоторые написаны его сестрой, моей дражайшей подругой, Магдаленой Ульстадиус. Не зная, как лучше сохранить ее письма, я положила их в шкатулку вместе с письмами Андреаса.

И, наконец, хочу привести здесь слова, которые часто повторял Андреас: «Все живое взаимосвязано». Он просил меня как следует их обдумать и никогда не забывать. Он не знал, что и мертвые тоже живут.

Дни мои сочтены. Но наш цветок будет жить, хотя скоро меня, так же, как Андреаса, не будет в живых.

Вот последние слова, которые выведет моя рука и которые произнесут мои губы: я всегда, всегда любила Андреаса».

Анника закончила читать, и в маленькой комнате стало тихо. Последние слова дались ей нелегко, она была растрогана и чуть не плакала.

— Возьми «салмиак», Анника, — сказал Юнас, чтобы ее утешить, и, как ни странно, Анника взяла одну конфетку и положила в рот.

— Анника, а письмо не подписано? — спросил Давид. — Там не сказано, кто его написал?

— Сказано… — Анника кивнула и вытерла слезы. — Там написано… что ее зовут Эмилия, — едва слышно прошептала она.

Даже Юнас был потрясен.

— Не может быть! Жуть какая! Ведь это имя, которое Давид услышал на пленке! Похоже, мы впутались в какую-то историю!

Анника слегка улыбнулась и снова вытерла глаза.

— Я это предчувствовала и немного боялась. Но назад пути нет. Остается только двигаться дальше.

— Да, назад пути нет, — медленно повторил Давид.

— Может, посмотрим остальные письма? — предложил Юнас.

Они переставили шкатулку на пол и зажгли свечку, чтобы всем было видно.

Давид посмотрел на Аннику и Юнаса и неуверенно улыбнулся.

— Выходит, мы втроем — ты, Анника, я и Юнас — должны решить, пришло ли время для идей Андреаса.

— Но это невозможно, — серьезно сказала Анника.

— Еще как возможно, давайте скорее начнем! — ответил Юнас и, быстро нагнувшись к шкатулке, вынул второе письмо и протянул его Аннике.

Анника взяла письмо, но читать начала не сразу. Она оглядела комнату. Юнас и Давид следили за ее взглядом, который остановился сначала на столе, а потом на кровати. Все трое думали об одном и том же: однажды вечером, больше двухсот лет назад, Эмилия сидела за столом у окна и писала свое последнее письмо, а потом вернулась в постель. И, возможно, спустя несколько часов… в точно такой же июньский вечер, она умерла. Как, наверное, ей было одиноко. Ведь она писала свое письмо в будущее — кому-то, кого она не знала. И даже не знала, прочтет ли его кто-нибудь.

Но сегодня вечером письмо нашло своего адресата. Выходит, Эмилия написала свое последнее письмо им — Давиду, Юнасу и Аннике. Именно им она доверила мысли Андреаса.

Анника развернула письмо, которое дал ей Юнас, и начала читать:

«Лиаред, 16 июня 1763 года.

Моя верная, моя дорогая подруга, моя Эмилия.

Тороплюсь поскорее написать это, ибо очень обеспокоена твоим последним письмом. Дорогая моя Эмилия, не следует считать свою болезнь смертельной. Твое здоровье ослаблено, что неудивительно после всего, что тебе пришлось испытать и пережить. Но ты, которая всегда веселила нас, твоих друзей, любящих тебя и твою светлую душу, ты не должна позволить чахотке победить себя! Знай, что мы с Ульстадиусом, моим дорогим супругом, каждый день молимся за тебя. И твердо убеждены, что с Божьей помощью ты скоро поправишься.

Моя Эмилия, я уверена, что Малькольм Браксе, твой добрый супруг, позаботится о твоих цветах, если, упаси Господи, здоровье к тебе не вернется.

Ваш с Андреасом цветок переживет нас всех, я верю в это!

В своем письме ты спрашиваешь о древней надгробной статуе, которую Андреас, к несчастью для себя и окружающих, привез из поездки в землю Египетскую, но умоляю тебя не принимать никаких поспешных и необдуманных решений. Пусть статуя пока спокойно лежит себе в сундуке в твоей мансарде.

Ульстадиус считает, что проклятие, которое якобы лежит на этом деревянном идоле, не может иметь силу спустя три тысячи лет. А если, не дай Бог, неизвестное божество в самом деле отмстило нашему Андреасу и навлекло на него смерть, то доставать эту статую тем более не следует, пускай она навсегда остается там, где лежит, чтобы месть ее больше никого не коснулась.

Но и уничтожать статую, по нашему мнению, не следует.

Лучше всего просто предать ее забвению.

Моя милая, моя дражайшая Эмилия, послушайся, наконец, ту, что по-настоящему любит тебя и беспокоится о тебе. Более всего в твоем письме меня пугает то, что ты просишь похоронить тебя рядом с Андреасом в неосвященной земле.

Дорогая Эмилия, если Бог призовет тебя, то ты будешь покоиться в Селандерском склепе, в святой земле. Там ты обретешь покой.

Ты же в своем письме пишешь, что ты уже и теперь спокойна, после того, как тебе пообещали похоронить тебя рядом с Андреасом. Кто дал такое обещание, ты не говоришь. Но думаю, это кто-то, кому ты полностью доверяешь, и человек этот очень тебя любит. А раз ты сама говоришь, что твой супруг ничего не знает об этом твоем желании, то единственный, кто мне приходит на ум, — это мой дорогой отец, Петрус Виик.

Зная о твоем горе и отчаянии, я, конечно, понимаю твое желание и просьбу. Но все же умоляю тебя отказаться от этой затеи и поскорее освободить несчастного от данного им обещания!

Я ни на секунду не сомневаюсь, что скоро вновь увижу тебя пышущей здоровьем и навсегда оставившей эти страшные мысли.

Да пребудет с тобой Господь, моя Эмилия, шлю тебе горячий привет!

Твоя верная подруга

Магдалена Ульстадиус».

Когда Анника закончила читать письмо, в комнате на некоторое время воцарилось молчание. Потом на нее обрушился град вопросов, особенно от Юнаса, который с трудом понимал устаревший язык письма. Аннике пришлось заново перечитать отдельные места. Особенно Юнаса интересовал отрывок, где говорилось о трехтысячелетней египетской надгробной статуе. Когда Анника во второй раз прочитала его, Юнаса словно осенило. Он вскочил на ноги.

— Сундук на чердаке! Может, это и есть тот самый сундук?

Он указал на сундук у стены напротив кровати.

Да, конечно, это мог быть тот самый сундук — Анника и Давид были с ним согласны. Глаза у Юнаса засветились.

— Значит, здесь, возможно, лежит египетская статуя! Статуя возрастом в три тысячи лет!

Он бросился к сундуку и попытался поднять крышку, но она была слишком тяжелая. Давид помог ему. Но не потому, что думал найти там статую, — просто он знал, что Юнас не успокоится, пока не выяснит, что там. Но никакой статуи в сундуке не было, только старые, белесые от стирки половики.

— Лучше навсегда о ней забыть, — спокойно сказала Анника. Юнас недоуменно посмотрел на нее.

— Забыть? Ты что, думаешь, можно забыть о статуе, которой три тысячи лет? Нет, мы должны ее найти! А что если мы назначены судьбой! Как ты думаешь, Давид?

Но Давид ничего не ответил, вид у него был рассеянный. Статуя не особенно его интересовала. В письме было кое-что другое…

Цветок, например, которому суждено было выжить, — цветок Эмилии и Андреаса! А вдруг это тот самый цветок, который стоит внизу? Цветок, который Давид видел во сне? Селандриан, о котором все время спрашивала Юлия?

Анника вдруг вскрикнула от удивления. На дне шкатулки она нашла брошку — довольно тяжелое серебряное украшение в виде цветка. На обратной стороне было выгравировано: Эмилии от Андреаса 29/8 1759.

Анника протянула брошь Юнасу, который включил магнитофон, чтобы описать находку. Он был крайне возбужден и что-то бормотал о египетских статуях и страшных заклятиях.

Но ведь в письме говорилось не только об этом!

Эмилия хотела покоиться в неосвященной земле рядом с Андреасом…

Но почему Андреас был похоронен в неосвященной земле? Ведь, кажется, так хоронили только преступников?

Может, Андреас покончил жизнь самоубийством?

В таком случае, почему?

Эмилия его любила… Может, он ее не любил?

Или — может, он сделал это, потому что никто не понимал его идей?

Можно ли понять их сегодня?

SELANDRIA EGYPTICA

Они не хотели забирать шкатулку из Селандерского поместья. Поэтому хотя бы раз в день они встречались в летней комнате и читали письма. И после этого всегда аккуратно ставили шкатулку обратно и закрывали ее половицей.

Писем было много, чтобы прочитать их все, требовалось время, и ребята решили действовать методично. Это все равно, что найти старую головоломку с тысячью составных частей. Начинаешь ее складывать и все время боишься, что самые важные части окажутся утерянными.

Каждый был занят своим: Юнас — статуей, Давид — мыслями Андреаса, Анника — людьми и их судьбами.

Анника взяла на себя организацию и общее руководство. У нее это отлично получалось. Хотя конечно, ее тревожило, во что это они ввязались.

— Не могу сказать, что боюсь, — заметила она, — но иногда мне кажется, что мы не сами принимаем решения, а нас все время кто-то направляет.

Давид ответил, что чувствует то же самое. Как будто их ведет чья-то невидимая рука.

— Точно! — произнес Юнас загадочным голосом. — Нас вели к шкатулке шаг за шагом! Мы избраны судьбой!

В шкатулке было две связки писем: первая — письма от Андреаса, вторая — письма Магдалены к Эмилии.

Дети решили, что Давид начитает на магнитофон письма Андреаса, а Анника — письма Магдалены. Дома Анника все аккуратно перепечатает на машинке. Таким образом, содержание писем будет зафиксировано дважды.

Они продолжали ухаживать за цветами, а Давид играл в шахматы с Юлией Анделиус, которая регулярно звонила ему.

Вообще с цветами никаких трудностей не было. Но селандриан, или, как они его называли, цветок Давида, вел себя словно капризный ребенок. Если за ним ухаживали Юнас или Анника, он сразу сникал и принимал очень жалкий вид. Но стоило появиться Давиду, листья снова расправлялись. И, судя по тому, что они больше не указывали на лестницу, цветок добился своего.

Дети узнали, откуда взялось это растение. В одном из писем Андреаса говорилось:

«Моя дорогая Эмилия.

В этом сложенном листке ты найдешь несколько семян, которые я привез из земли Египетской. Посади их в горшок с землей из твоего сада.

Остальные семена я передал Карлу Линнею, моему уважаемому мастеру и учителю, и должен рассказать тебе, что было дальше.

Поскольку в нашей стране это растение неизвестно, Линней хотел, следуя обычаю, назвать цветок в честь того, кто привез семена, то есть в честь твоего Андреаса. Я же попросил его назвать цветок твоим дорогим именем, на что мой учитель сразу охотно согласился.

Цветок, который с Божьей помощью вырастет из этого семени, будет иметь большие сердцевидные листья, цвести ярко-голубыми цветами и носить имяSelandriaEgyptica.

Твой навеки, Андреас».

Пока Давид читал письмо, Анника задумчиво смотрела перед собой.

— Как красиво, — сказала она. — Он попросил Линнея назвать цветок не в честь себя, а в честь Эмилии. Как благородно!

— А по-моему, немного по-детски, — возразил Юнас. — Но любопытно, что и статуя, и цветок привезены из Египта. Неплохо бы это запомнить.

— Какая наблюдательность, Юнас! — Анника засмеялась. — Съешь-ка лучше «салмиак»!

Юнаса не особенно интересовали письма — если только из них нельзя было извлечь что-нибудь о статуе, какие-нибудь подробности. С его фантазией почти все сразу обретало смысл и мистический характер. Юнас был уверен, что статуя спрятана где-то в Селандерском поместье. Идеальный тайник — это чердак — кому придет в голову копаться в старом хламе! Юнас злился на Давида и Аннику за то, что они не позволяли ему поискать на чердаке. И никак не хотели понять, что если статуя лежала в сундуке, то после смерти Эмилии ее вполне могли унести на чердак и забыть о ее существовании. Но Давид и Анника вовсе так не считали. Они полагали, что статую с такой же вероятностью могли унести из дома. И вообще они не собирались ничего предпринимать, пока не прочтут все письма.

А хвоя с дверных ручек, между прочим, исчезла! Сегодня ее не было даже на ручке входной двери. И на некоторых внутренних дверях. Но Давид и Анника только смеялись. Думают, что хвоя осыпалась сама собой! Ничегошеньки они не понимают! И, конечно же, будут сидеть и ждать, пока кто-нибудь не утащит статую прямо у них из-под носа. Они не понимают, какая на них возложена ответственность! И болтают о всякой ерунде.

— А тебе, Давид, не кажется, что это очень красиво? — спросила Анника.

— Что?

— Ну, что Андреас попросил Линнея назвать цветок в честь Эмилии.

Анника могла без конца говорить о подобных пустяках. И обижалась, когда Давид не отвечал, а вместо этого начинал говорить о Линнее.

— Надо же, Андреас Виик, оказывается, был учеником Линнея, — сказал он.

Можно подумать, это так важно — когда на чердаке, быть может, лежит себе дожидается трехтысячелетняя египетская статуя!

— Вы понимаете, что мы избраны, что мы должны найти ее? — снова завел свое Юнас, но Давид только рассеянно на него посмотрел.

— Да, да, но в первую очередь мы должны узнать, о чем думал Андреас, — сказал он. — Кстати, Юнас, почему сегодня утром, когда позвонила Юлия, ты повесил трубку? Мог хотя бы с ней поздороваться.

— Что? Я не подходил к телефону. Ты о чем?

— Сегодня вечером звонила Юлия и спросила, кто утром подходил к телефону и повесил трубку. Я думал, это ты.

— Вот видишь! Жуть какая!

Юнас ужасно разволновался. Ни он, ни Анника не были сегодня утром в Селандерском поместье. И к телефону подойти никак не могли.

Значит, это был кто-то другой!

Вот и объяснение, почему с ручек исчезла хвоя!

Неужели это им ни о чем не говорит?

И поняли они, наконец, с чем имеют дело?

Выходит, нет.

— Значит, Юлия просто не туда попала, — вот и все, что ответил Давид. А Анника с ним согласилась.

— Юнас, не горячись! — сказала она.

Да, Юнасу приходилось нелегко. Почему никто его не слушает? Анника все время повторяла, что кроме них о письмах и статуе не знает никто. Но что она понимает? А вдруг кто-нибудь опередит их и найдет статую? Что она скажет тогда? А этого человека потом, возможно, пригласят в Египет, смотреть пирамиды и гробницу Тутанхамона.

Но когда Юнас заговорил об этом, Давид и Анника только рассмеялись.

А чего тут смешного?

Ведь речь идет о древней надгробной статуе, из древней гробницы! А может, вообще из пирамиды! Выносить статуи из гробниц опасно. Разве они не читали, что случилось с теми, кто открывал гробницу Тутанхамона? Этих людей, одного за другим, постигли страшные несчастья, и они все умерли! В этом нет ничего смешного! В письме сказано, что на статуе лежит проклятие. И на Селандерском поместье, по словам Натте, тоже лежит проклятие! Неужели они не могут сделать простых выводов? Ведь если они втроем призваны спасти статую, но отнесутся к этому несерьезно и статуя попадет не в те руки, то несчастье может постичь их самих! Неужели не ясно?

Нет, похоже, они ничего не понимают!

Анника хотела возвращаться, чтобы перепечатать письма с пленки. Давид тоже торопился домой, чтобы порыться в книжках, немного побыть одному и подумать.

— Так что, Юнас, не удастся тебе сегодня покопаться на чердаке! — сказали они с ухмылкой.

Давид пообещал в следующий раз спросить Юлию кто утром подходил к телефону. Юнасу ничего не оставалось, как удовольствоваться этим обещанием.

СИНИЙ «ПЕЖО»

Давид был в библиотеке, где ему в конце концов удалось найти книгу с подробным описанием селандриана.

В Швецию это растение в середине восемнадцатого века привез один ученик Линнея. Это Давиду было и так известно. Но имя ученика в книге не называлось. Затем следовало описание растения, в точности соответствующее внешнему виду селандриана из поместья. Давид еще не видел, как он цветет. «Переливающиеся голубым блеском лепестки замечательно контрастируют с темными тычиночными нитями и яркими тычинками», — так описывались цветы в книге.

Там говорилось также, что селандриан — растение непростое. «Часто оно сильно разрастается, но иногда перестает цвести и, несмотря на самый тщательный уход, может погибнуть без видимой причины».

Да, Давид и сам заметил, что этот цветок на редкость чувствителен. Например, он по-разному реагировал на разных людей, непонятно только, как такое возможно. Давид решил разобраться, что за этим стоит, и есть ли этому какое-то объяснение.

Еще Давид нашел книгу о насекомых, где было приведено описание навозного жука, и это навело его на некоторые мысли.

Навозный жук принадлежит к тому же семейству, что и египетский скарабей, — семейству Scarabaeidae. В древнем Египте скарабей считался священным насекомым. Его называли «священным катальщиком», а Линней дал ему латинское название — scarabeus sacer.

В истории культуры мало кто из живых существ имел такое огромное значение для человека, как священный скарабей для древних египтян. Его часто находили забальзамированным в древних гробницах, а иногда в самих мумиях на месте сердца. Считалось, что он может помочь человеку увидеть бога Солнца. Говорили, будто скарабей, как и сам бог Солнца, происходит из «первородной материи» — начала всего живого.

А навозный жук — это северный родственник священного скарабея!

Казалось, все вдруг завертелось вокруг Египта. Сначала цветок, Selandria Egyptica, который своими листьями указал им на летнюю комнату. Затем навозный жук, провалившийся между половицами. Жук сидел на ключе шкатулки с письмами, и в первом же письме говорилось о египетской надгробной статуе. Ну разве это не странно!

Похоже, все это только доказывает, что Юнас прав.

Но надо ли ему об этом говорить? Ведь тогда им, наверное, придется день и ночь охотиться за египетскими статуями. А Давида не оставляло предчувствие, что кроме статуи было что-то куда более важное.

Во-первых, это мысли Андреаса, которые Эмилия доверила потомкам, то есть им.

Вообще-то, это слишком большая ответственность. Как определить, что время для мыслей Андреаса действительно пришло? Ведь Давид даже не был уверен, что сможет в них разобраться.

А Эмилия — интересно, насколько хорошо она понимала Андреаса?

Андреас много писал ей, посылал письмо за письмом, он философствовал, размышлял о жизни и развивал теорию о том, что все живое взаимосвязано.

Что отвечала Эмилия на его письма?

Этого, к сожалению, они никогда не узнают. Скорее всего, ее письма не сохранились. Что-то узнать об Эмилии можно было только из писем, написанных ей другими людьми. Ну и, конечно, из ее единственного собственного письма — потомкам.

Надо позвонить Аннике, узнать, сколько она успела сделать.

«Моя бесконечно любимая Эмилия…»

Анника сидела рядом с магнитофоном и перепечатывала письма. Она слушала голос Давида на пленке — он читал так выразительно, как будто сам написал эти письма, — и мечтала, чтобы…

Нет, она не знала, о чем мечтает. Она выключила магнитофон и напечатала последний отрывок:

«Мои занятия в Вэкшё подходят к концу, и я надеюсь провести половину будущего лета с тобой, в Рингарюде, а осенью уехать в Упсалу, чтобы закончить обучение в университете. Надеюсь, что смогу посещать лекции великого Карла Линнея по ботанике и…»

Тут позвонил Давид.

— Как работа? — спросил он.

— Ничего. Замечательные письма.

— Сколько ты сделала?

— Я почти закончила юношеские письма, которые Андреас писал из школы в Вэкшё. Представляешь, ему было всего шестнадцать, ей — четырнадцать, а они уже были уверены друг в друге.

— То есть?

— Ну, похоже, они уже тогда решили, что будут всю жизнь любить друг друга. Это невероятно. Все письма оканчиваются словами «Вечно твой, Андреас». — Анника смущенно замолчала, возникла пауза, потом Давид сказал:

— А, понятно, но, думаю, в то время было принято так писать. К тому же мы не знаем, что писала она…

— А мне кажется, мы знаем о ее письмах довольно много. Когда читаешь письма Андреаса, то можно легко вычислить, что писала ему Эмилия, чему удивлялась и о чем спрашивала. Андреас тогда еще не начал особенно философствовать. И речь пока что идет о них двоих, об их мечтах и надеждах…

— Да, да, знаю, дальше, наверное, будет интереснее.

Анника снова замолчала. Это было так похоже на Давида — он считал, что философия интереснее, чем сами люди.

— Не уверена, — сказала Анника после паузы. — Но все это тоже очень интересно. Ясно, что Андреас был не самой подходящей партией для Эмилии. Ее отец имел значительное состояние, а отец Андреаса был пономарем.

— Ах, да, отец, Петрус Виик. Бедняга — это он обещал похоронить Эмилию в неосвященной земле, рядом с Андреасом. Интересно, чем все это кончилось? Ты не говорила с Линдротом?

— Говорила, он был очень мил и пообещал найти все, что нам нужно. Например, кто и когда жил в Селандерском поместье и тому подобное. Это совсем не сложно. Существуют старые церковные книги, а также особые книги, которые вели в то время, они называются реестрами умерших, но здесь, в Рингарюде, их не хранят. Они находятся в Вадстене, так что это может занять несколько дней.

— Надеюсь, ты ему ничего не сказала о письмах?

— Нет, что ты, я просто сделала вид, что интересуюсь историей Рингарюда. А Селандерское поместье — самый старый дом в нашей деревне.

Нет, Линдрот ни о чем не расспрашивал… Он сказал, что семейный склеп Селандеров находится в крипте, в нише.[1] Но где похоронен Андреас Виик, Линдрот не знал.

— Подожди минутку, Давид! Кто-то пришел!

Анника убрала трубку от уха и прислушалась.

Вдруг поблизости раздался голос Юнаса. Но звучал он хрипло и странно. Было ясно, что он дурачится.

— Прием! Прием! Говорит Юнас Берглунд! Человек с двумя лицами! У-ха-ха-ха-ха!!!

Юнас старался говорить устрашающе. Но откуда раздавался голос? Где сам Юнас? Голос шел откуда-то снаружи.

— Прости, пожалуйста! — сказала Анника в трубку. — Тут Юнас что-то затеял на улице! Сейчас, я только впущу его.

Но Давид ответил, что Юнас стоит у него под окном и страшным голосом уверяет, что он — человек с двумя лицами…

Анника отложила трубку и пошла к окну проверить. Она все время слышала голос Юнаса, но самого его не было ни за окном, ни за дверью.

— Юнас, пожалуйста, прекрати эту игру в привидения! Выходи, прошу тебя!

Она позвала его из открытого окна и вдруг увидела странный предмет, который висел на крюке за окном. Это еще что такое?

— Это я… у-ха-ха-ха! — раздался изнутри голос Юнаса.

— Дурак! — Анника вернулась в комнату и взяла трубку. Но из трубки тоже раздался голос Юнаса. Это было ужасно — действительно похоже на проделки привидения. Но тут Анника услышала, что Давид тоже смеется.

— Давид, в чем дело? Чем вы там занимаетесь?

Она рассказала о пугале за окном, которое говорило голосом Юнаса.

— Да, я знаю, — ответил Давид. — Юнас здесь, у меня. Он раздобыл себе рацию.

— Где он ее нашел?

— Ну, у меня есть свои каналы, — ответил Юнас своим обычным голосом.

Оказывается, рацию дал ему Янне — Лось. Юнас объяснил, что с рацией он сможет свободно передвигаться и сообщаться с «генеральным штабом» в летней комнате. А в случае, если его присутствие потребуется где-то еще, такая «мобильная» связь ему не повредит.

Юнас был очень возбужден. Он хотел сразу же продемонстрировать свое устройство и провести проверку связи.

Поэтому они все вместе отправились в Селандерское поместье. Давид с Анникой поднялись в летнюю комнату и стали ждать, а Юнас тем временем носился где-то поблизости.

Анника с рацией в руках заняла позицию у окна. Вдруг раздался голос Юнаса:

— Юнас Берглунд вызывает Аннику Берглунд! Прием!

— Да, говорит Анника Берглунд!

— Ты договорила? Прием!

— Что? Ты о чем?

— Ты будешь еще что-нибудь говорить? Прием!

— Что говорить? Что ты раскричался, как ненормальный — «прием», «прием»!

— Я говорю «прием», чтобы ты поняла, что я договорил. И ты тоже должна говорить «прием», когда закончила и хочешь получить ответ!

— А-а. Тогда прием!

— Я нахожусь примерно в двухстах метрах от Селандерского поместья, качество звука хорошее. Как слышно? Прием!

— Слышу тебя хорошо. Прием!

— В штабе все в порядке? Прием!

— Да, здесь все в порядке. Прием!

— Хорошо, выйду на связь из другого места при следующей проверке. Это был Юнас Берглунд, конец связи!

Голос Юнаса пропал, и Анника перевела рацию в режим ожидания.

— Смешной… Думаю, из него может получиться неплохой репортер, — сказала она Давиду.

— Да, Юнас — талант, что ни говори… — Давид засмеялся.

Шкатулка лежала перед Анникой на столе, и она начала перебирать письма.

— Я уже так привыкла к этим людям, — сказала она, — что иногда кажется, будто я их знаю. Просто в голове не укладывается, что они жили больше двухсот лет назад. Я думала об этом сегодня утром, когда перепечатывала письмо Давида.

— Ты имеешь в виду Андреаса?

— Ну да…

— Но ты сказала: «Давида». — Давид посмотрел на Аннику, но она быстро отвернулась. И объяснила, что оговорилась, потому что письма Андреаса начитывал на ленту Давид.

— Когда я их читаю, то чувствую себя немного Андреасом, — признался Давид.

— А я Эмилией…

— Ты, наверное, хочешь сказать, Магдаленой? Ведь ты читаешь письма Магдалены, а не Эмилии.

Но Анника покачала головой. Она ощущала себя Эмилией. На этот раз она не оговорилась.

В летней комнате на минуту стало тихо. Потом Давид пояснил: он имел в виду, что особенно его интересуют мысли Андреаса…

— Понятно, — ответила Анника и тихо вздохнула. — Это видно.

Анника посмотрела на шкатулку. Тихие вздохи иногда повисают в воздухе, но Давид ничего не заметил или же сделал вид, что не заметил. Он сказал:

— В одном месте Андреас Виик пишет, что цветы, вероятно, как-то связаны с вселенской душой, общей у всех живых существ.

— Это то же, что он имеет в виду, когда говорит, что все живое взаимосвязано?

— Да, именно. И таким образом все живые существа и предметы могут переговариваться друг с другом при помощи этой общей души, которая нас всех объединяет. Цветы и люди могут понимать друг друга, нужно только быть внимательными и восприимчивыми. Научиться слышать и видеть всеми органами чувств. А органов чувств у человека, вероятно, гораздо больше, чем мы думаем. Это чувства, которые когда-то были хорошо развиты, но со временем атрофировались, ослабели или же вообще отмерли, поскольку человек не находил им применения.

— Ты говоришь о шестом чувстве? — спросила Анника.

— Ну да, или о седьмом, да о каком угодно… Андреас называет это чувством душ.

— Какие удивительные мысли… — сказала Анника.

— Да, удивительные мысли, — повторил Давид.

— Только настало ли время для таких мыслей?

В голосе Анники слышалось сомнение, но Давид сказал, что вообще-то встречал подобные рассуждения и в современных книгах. Так что Андреас Виик намного опередил свое время.

— Но ведь если какие-то рассуждения напечатаны в книгах, это еще не значит, что их время пришло, — возразила Анника, и Давид с ней согласился.

В ту же минуту в рации снова раздался возбужденный голос Юнаса:

— Юнас Берглунд вызывает генеральный штаб. Прием!

— Да. Прием! — ответила Анника.

— Объявляется боевая готовность! Связь нормальная? Прием!

— Да, слышу тебя хорошо… Прием!

— Юнас Берглунд докладывает из наблюдательного пункта, который находится к югу от Селандерского поместья, у дороги. Слушайте внимательно! Я совершенно спокойно шел пешком в северном направлении и вдруг увидел машину, припаркованную на юго-западной стороне дороги, недалеко от калитки. Это синий «Пежо», пикап, старая модель. У машины включен двигатель. Вот, можете сами послушать шум мотора. Прием!

Юнас замолчал, и Анника услышала отдаленный звук двигателя.

— Да, слышу мотор… Прием!

— Я, Юнас Берглунд, нахожусь в густом кустарнике, за крыжовником, на расстоянии около десяти метров к юго-востоку от машины и веду за ней наблюдение. В машине сидит какой-то странный мужчина. Жду указаний. Прием!

— Подожди немного, Юнас! — Анника повернулась к Давиду. Как это похоже на Юнаса — за каждым кустом ему чудится что-то подозрительное. И уж меньше всего на свете он готов ждать чьих-либо указаний.

— Что будем делать? — спросила она Давида.

— Пусть поднимается сюда вместо того, чтобы шастать по кустам, — прошептал Давид.

— Юнас, хватит следить за этим мужчиной, иди сюда! Прием!

На другом конце послышалось фырканье, но потом Юнас снова заговорил официальным репортерским голосом:

— Вопреки приказанию я остаюсь. Оставайтесь на связи! Прием!

— Тогда не говори, что ждешь указаний, если все равно делаешь по-своему! — сказала Анника, но Юнас ее не слышал. Там у него что-то происходило, и он докладывал возбужденным голосом:

— Прием, прием… человек в машине достает бинокль и смотрит в сторону Селандерского поместья. Немедленно спрячьтесь. Если у вас где-то горит свет — погасите! Сообщаю номер машины: ЦСЛ 329 — три, два, девять. Повторяю: Цезарь, Свен, Леннарт, три, два, девять. Прием!

Анника застыла на месте, не зная, что отвечать. Послышалось какое-то шуршание. Наверное, Юнас достал «салмиак». Потом он снова вышел на связь и сообщил, что у мужчины на голове шляпа. Затем звук мотора стал громче, и Юнас доложил:

— Он уезжает. Прием!

— Хорошо, поднимайся сюда, Юнас!

— Повинуясь приказу, Юнас Берглунд возвращается в генеральный штаб. Конец связи.

Им не пришлось долго ждать — Юнас уже несся вверх по лестнице. Он задыхался от возбуждения.

— Крайне подозрительно! Вы бы видели этого типа!

— Ну и как же он выглядел?

— Не знаю. Он же был в шляпе.

— Но как же ты тогда можешь утверждать?.. — хотела было возмутиться Анника, но Юнас ее не слушал.

— Да все в нем… машина… бинокль… поведение — все подозрительно. Или вам кажется, что это нормально — подкрасться к дому на машине и что-то высматривать в бинокль? Это вы хотя бы понимаете? Кстати, какой там был номер машины?

Давид и Анника явно растерялись. Юнас гневно посмотрел на них и вздохнул:

— Не записали? Что ж, этого можно было ожидать. Конечно, я лежу в кустах крыжовника, скрючившись в три погибели, а вы тут расслабляетесь. Вы что, думаете, я назвал номер машины, чтобы вас повеселить? Болваны! Ни в чем нельзя на вас положиться!

Юнас был очень подавлен. Тоже мне, помощники… Давид и Анника не знали, что и ответить, но вдруг Давид что-то вспомнил. А ведь правда!

— Кстати, Юнас! Я говорил с Юлией. Она звонила, и я спросил, не ошиблась ли она номером, когда звонила в последний раз — тогда к телефону подошел кто-то незнакомый, но она была точно уверена, что набрала правильный номер. Это было «лицо мужского пола», как она выразилась. Человек ответил «Алло», но, как только услышал ее голос, сразу же бросил трубку. А когда она потом перезвонила, никто не ответил.

Юнас оторопел. Ну, это уж слишком! Такая важная новость — ее следовало сообщить немедленно — а Давид так говорит об этом, будто только что вспомнил!

Опасения Юнаса подтверждались! Эти двое ничего не понимают. Эти неисправимые болваны не могут даже записать номер машины! А ведь он точно помнил, что повторил дважды!

Ну, нет! И хуже всего то, что переубеждать их бесполезно. Остается только смириться. Юнас положил в рот «салмиак», потом еще один, и стал интенсивно жевать, чтобы показать им, что в голове Юнаса Берглунда вовсю работают маленькие серые клеточки!

ЛИЦО В ОКНЕ

Люди, которые проходили в те дни мимо Селандерского поместья, могли видеть тихий, пустой, слегка обветшавший дом, погруженный в сон в диком саду. И нигде ни малейшего признака жизни, кроме жужжания шмелей в живой изгороди из роз и пчелиного звона в кронах лип.

Днем светило солнце, ночью луна, небо над Рингарюдом всегда было безоблачно, и в траве сверкала роса. Все дышало безмятежностью и покоем.

Но в этой тишине в стенах дома кипела бурная деятельность. А все благодаря Юнасу Берглунду. Наконец-то ему удалось хоть немного расшевелить этих копуш! Он заставил Аннику позвонить в Стокгольм, в Египетский отдел Музея Средиземноморья, и разузнать, известна ли им деревянная древнеегипетская надгробная статуя, которую в восемнадцатом веке привез в смоландскую деревню Рингарюд один из учеников Линнея, Андреас Виик.

Чтобы не искать зря, Юнас хотел выяснить, знают ли они об этой статуе, — может, она где-то зарегистрирована, а может, даже хранится у них.

Но о статуе никто не слышал. Юнас остался доволен этим известием. На самом деле он и не ожидал услышать ничего другого, но ему хотелось знать наверняка, чтобы ответить на все возражения и детские отговорки, в особенности со стороны Анники. Как это ни печально, статуя ее не интересовала. Анника и думать о ней не хотела, зато все глубже погружалась в эту занудную историю любви Эмилии и Андреаса. Теперь-то она хотя бы перестанет твердить, что статуя, мол, уже наверняка стоит в каком-нибудь музее.

К сожалению, Давид тоже не очень интересовался статуей. Но от него, по крайней мере, был какой-то толк. Например, он раскопал удивительные сведения о чувствах растений. Оказывается, цветы точно так же, как все живое, беспокоятся и страдают, если какому-то существу рядом с ними наносят вред. Не исключено даже, что они реагируют на мысли людей. Еще у цветов, вероятно, есть память. И это все не голословные рассуждения: измерив мельчайшие электрические колебания, которые происходят в клеточной ткани растений под воздействием внешних раздражителей, можно узнать, что чувствует цветок.

Короче говоря, Давид раскопал потрясающие факты, но вместо того, чтобы сделать какие-то выводы, удовольствовался простой констатацией. Он неплохо соображал, но был совершенно лишен практичности и не знал, как применить свои идеи в жизни.

Зато Юнас знал. И сразу же отправил Давида в магазин радиотехники — взять напрокат гальванометр. Они подключили электроды к селандриану, и результат не заставил себя ждать. Стрелка сразу же задрожала, и теперь можно было наблюдать, как цветок себя чувствует и на что реагирует. Они уже провели несколько успешных экспериментов, и теперь Юнас втайне подумывал о том, как бы использовать цветок, чтобы найти статую. В том, что между статуей и цветком есть скрытая связь, он не сомневался, но планов своих не раскрывал, чтобы никого понапрасну не беспокоить. Давид и Анника вечно все понимали превратно, а объяснять им Юнасу было некогда. Есть дела и поважнее!

Чтобы следить за незваными гостями, которые шастали порой по Селандерскому поместью, Юнас по всему саду в траве натянул проволоку. Проволока подключалась к хлопушке, и если кто-то где-то спотыкался о проволоку, то хлопушка выстреливала. Хлопушка имела двойное назначение: во-первых, это был сигнал Юнасу, что кто-то ходит по саду, а во-вторых, выстрел должен был напугать гостя.

Это было гениальное и эффективное изобретение. Юнас испробовал его на Аннике. Он протянул одну проволоку прямо у калитки, и когда калитка открылась, раздался выстрел. Анника страшно испугалась. Только жаль, что потом она разозлилась и устроила Юнасу скучный допрос, где он взял это устройство.

Юнас сказал, что одолжил, но Анника не отставала. У кого? Спросил ли он разрешения? Юнас считал, что в подробности вдаваться не стоит, но Анника уже начинала догадываться и задавала наводящие вопросы:

— Ты что, опять рылся в папиных сигнализационных приборах? А папа знает? Ты спросил разрешения?

На первый вопрос Юнас ответил «да». На второй — «нет». Анника, конечно, возмутилась, и начала его отчитывать самым что ни на есть занудным образом, но у Юнаса не было ни малейшего желания с ней спорить.

Анника никак не могла понять, что иногда надо не спрашивать разрешения, а брать инициативу в собственные руки. Иначе ничего в этой жизни не добьешься. Ну разве можно так рисковать — слушаться пустячных запретов людей, которые не понимают всей важности дела. И не хотят выслушивать объяснений. И лишены дальновидности.

Поэтому говорить с Анникой о более смелых методах следовало осторожнее. Юнас первый готов был признать ее способности. Да, конечно, она умница, но ей не хватает дальновидности, масштаба мысли!

Зато Давид, если хотел, мог мыслить широко. Конечно, он немного непрактичный, заторможенный и мечтательный. Короче, чуждый действительности.

В нем нет нужной предприимчивости. И с заключениями у него туговато, в отличие от Юнаса. Не может сделать выводов, ясных как день. Но в остальном они отличные ребята — и Давид, и Анника. Юнас ни на кого на свете их бы не променял.

Анника перепечатала все письма, и Юнас шел в Селандерское поместье, чтобы послушать ее отчет. Про статую там было негусто, но доверять этому ее утверждению не стоило. Она вполне могла что-то пропустить. Сам же Юнас часто замечал то, чего не видели другие…

Анника стояла в ванной и мыла цветы. Ванная комната находилась перед входом в прихожую. Дверь была открыта, и Анника могла одновременно говорить с Давидом, который сидел в гостиной.

Она начинала привыкать к Селандерскому поместью, ей здесь нравилось. Поливая душем цветы, она с ними разговаривала. Это правильно, так и надо, говорил Давид. Цветы любят, когда с ними нежно разговаривают.

У бабушки Анники всегда были очень красивые цветы, и, по словам самой бабушки, это оттого, что она с ними разговаривает. Анника смеялась, считая это старым суеверием, но Давид сказал, что последние исследования доказали: такое вполне возможно. И Андреас Виик имел в виду то же самое, когда в своих письмах говорил о вселенской душе, благодаря которой все живые существа могут понимать друг друга.

Итак, стоя в ванной, Анника мурлыкала:

— Вот так, цветочек… Давай-ка польем еще под листиками.

— Что ты сказала? — крикнул Давид из гостиной.

— Ничего особенного. Я просто болтала с цветком.

Анника приступила к следующему растению. Это был бальзамин, который вовсю цвел. Он вырос и разветвился так, что еле держался в горшке. Анника задумалась, что с ним делать. Вдруг Давид закричал:

— Анника, что ты делаешь? Что там происходит?

У него был взволнованный голос. Анника оставила цветок и вышла из ванной с ножницами в руках. Давид показал на гальванометр селандриана.

— Посмотри, что с ним творится! Наверное, его что-то напугало! Ты что, сломала какое-нибудь растение?

Да нет, Анника ничего такого не делала, но она и сама видела, как испуганно дрожит стрелка на гальванометре.

— А зачем тебе ножницы? — спросил Давид.

Анника объяснила, что бальзамин слишком разросся, и она собиралась его обрезать. Давид сказал, что этого делать не следует, во время цветения нельзя обрезать цветы. Лучше воткнуть в землю палочки и подпереть стебель. Анника отложила ножницы.

Давид посмотрел на гальванометр. Иголка больше не дрожала, селандриан успокоился. Получается, стоило Аннике только подумать о том, чтобы обрезать бальзамин, как селандриан начал волноваться.

Анника посмотрела на селандриан. Этот цветок внушал ей уважение. Он жил на одном и том же месте с восемнадцатого века. Он вырос из семечка, которое посадила Эмилия Селандер, посадила с большой любовью. Наверное, его не раз пересаживали, но все равно это был потомок того самого цветка. Он прожил долгую цветочную жизнь, многое видел, многое помнил, и выражал это на свой загадочный лад. У него, точно так же, как у людей, был свой язык жестов. Люди не понимают, о чем думают и говорят цветы?.. Многие относятся с уважением только к собственному интеллекту. И не замечают мудрости цветов. Но что если растения понимают мысли и язык людей?

Зазвонил телефон. Анника была так погружена в свои размышления, что вздрогнула от неожиданности. Она пошла обратно в ванную, а Давид побежал к телефону.

— Добрый вечер, Давид. Это Юлия Анделиус.

— Да, я вас узнал. Как у вас дела?

В трубке послышался смешок, короткий веселый смешок.

— На этот раз Давид задал мне задачку. Сначала я хотела пойти слоном на еЗ, но поскольку Давид так хитро занял е5 своей пешкой, то я решила, что лучше все же…

Юлия замолчала и спросила, не случилось ли чего: Давид так громко вздохнул, как будто его что-то напугало.

— Тут кто-то ходит вокруг дома. Я видел в окне лицо.

— Ты знаешь, кто это?

— Не уверен… кажется, знаю, но… Если вы оставите свой номер, я мог бы перезвонить вам чуть позже.

— Нет, я позвоню сама. До свидания, Давид.

Юлия повесила трубку, и Давид пошел к Аннике.

— Кто-то только что заглянул в окно, — прошептал он. — Кажется, это Натте.

Анника уже закончила возиться с цветами. Она сказала, что если это Натте, то волноваться нечего, наверняка он опять напился.

— Все-таки хорошо, наверное, что Юнас натягивает эти свои проволоки, — сказал Давид.

Тут раздались быстрые шаги, и в комнату вбежал Юнас — пора было приступать к письмам.

ЭМИЛИЯ И АНДРЕАС

Они сидели, скрестив ноги, на полу в летней комнате. Был вечер. Липа за окном молчала. Давид зажег свечку и поставил на пол. Юнас включил магнитофон и, как всегда, рассказал, что здесь будет происходить:

— Добрый вечер! Юнас Берглунд из Селандерского поместья! Мы с моими коллегами собрались в летней комнате, чтобы наконец-то разобраться, что же содержится в этом уникальном собрании писем. Как известно, речь идет об истории, произошедшей в стенах этого дома в восемнадцатом веке. Для начала послушаем Аннику Берглунд и Давида Стенфельдта. Они тщательно изучили письма и готовы поделиться с нами полученной информацией. Кто хочет начать? Может быть, Давид? Пожалуйста!

Давид уставился на микрофон и прочистил горло:

— Ну, вряд ли это будет исчерпывающим отчетом — до сих пор остается много вопросов, которые мы, однако, надеемся со временем разрешить.

Давид замолчал, а Анника добавила, что для того, чтобы хоть как-то разобраться с этим материалом, нужно полностью погрузиться в жизнь этих людей из восемнадцатого века — Эмилии и Андреаса. Это вопрос воображения, нужно попытаться понять, что они думали и чувствовали, почему поступали так, а не иначе. Нельзя забывать, что в то время по-иному смотрели на многие вещи, но самое главное — с этими людьми нужно подружиться, думать о них так, как о своих современниках.

— Итак, вот что удалось сделать моим коллегам, — вставил Юнас. — А теперь, дорогие слушатели, давайте все вместе заглянем в прошлое, в нашу деревню Рингарюд в восемнадцатом веке! Начнем с начала! Итак, здесь, в Селандерском поместье, играя, носятся по саду Эмилия и Андреас…

— Нет, нет, — перебила его Анника. — Все было не так. Конечно, Эмилия и Андреас знали друг друга с детства и часто играли вместе. Андреас, например, иногда вспоминает о том, что они делали, когда были маленькими. Но они играли не в Селандерском поместье, а на Пономарском дворе, где жил Андреас. Его отца звали Петрус Виик, он был пономарем, следил за церковью, играл на органе и звонил в колокола. Это был добрый, хороший человек. И Андреас, и Магдалена, его сестра, часто с любовью вспоминают об отце в письмах. Еще они пишут, как он был привязан к Эмилии. Петрус Виик сыграл важную роль в их жизни. Оказывается, и Эмилия, и Андреас рано потеряли своих матерей, и, наверное, именно поэтому с самого детства так хорошо понимали друг друга. После смерти жены отец Андреаса так и остался один. А отец Эмилии женился во второй раз. Его звали Якоб Селандер, он был зажиточным крестьянином — судя по всему, очень богатым. Мать Эмилии умерла, когда ее дочери было всего три года. У девочки не было ни братьев, ни сестер. Через несколько месяцев после смерти жены отец Эмилии женился на одной богатой родственнице, Эббе, и у Эмилии появилась мачеха. Как она относилась к девочке, из писем неясно, о ней говорится крайне редко. Но, похоже, особой близости между мачехой и падчерицей не было. Эбба упоминается только в связи с Андреасом. Ей не нравилось, что Эмилия проводит с ним так много времени. Да и отец этого тоже не одобрял. И чем старше становилась Эмилия, тем сильнее Якоб и Эбба выступали против их дружбы. Они не хотели, чтобы Эмилия и Андреас поженились. Эмилия должна была выйти за человека богатого и знатного. В то время девушка не сама выбирала себе жениха, а ее выдавали замуж, ее собственное желание ничего не значило — все решали родители. А отец и мачеха Эмилии всеми силами старались помешать ей встречаться с Андреасом.

Тут Давид перебил Аннику. Он сказал, что запретить им встречаться было не так-то просто, ведь Эмилии предстояло пойти в школу, а школа находилась на Пономарском дворе, и учителем был не кто иной, как пономарь, отец Андреаса, Петрус Виик. Пока Эмилия училась в школе, никто не мог помешать ей бывать на Пономарском дворе. Вряд ли ее отец хотел ссориться со священником и потому должен был сохранять хорошие отношения с деревенским пономарем. Андреас оказался очень одаренным и способным учеником, так что сам священник проявил интерес к его образованию, взял его под свое попечительство, обучил латыни и, наконец, устроил так, что Андреас смог продолжить образование в Вэкшё.

В Вэкшё Андреас приехал в 1752 году. Тогда ему было четырнадцать, Эмилии двенадцать, а Магдалене, сестре Андреаса, семнадцать. Эмилия и Магдалена подружились. В дальнейшем они никогда не расставались и всегда помогали друг другу.

— Можно кое-что добавить? — нетерпеливо спросила Анника. — Дело в том, что почти всё это дошло до нас из писем Магдалены, особенно продолжение истории Эмилии. Она рассказывала Магдалене все, а та всегда ей отвечала и помогала советом. Иногда мы могли только догадываться, и приходилось прибегать к собственному воображению, но самое важное мы знаем наверняка, так как Магдалена записывала все очень старательно и подробно. Она часто цитирует письма Эмилии и всегда говорит, на какой вопрос будет отвечать. Магдалена забавная, она почти никогда не пишет о себе и своих делах — только об Эмилии, Андреасе и их проблемах. Так что о ней мы знаем не так много — кроме того, что она была чрезвычайно самоотверженна. Вот вроде и все, можешь продолжать, Давид!

— Так вот, Андреас два года учился в Вэкшё, и они постоянно переписывались. Вначале письма совсем детские, но к концу его пребывания в Вэкшё их отношения стали более зрелыми, а чувства глубокими и серьезными. Андреас и Эмилия решили тайно пожениться. Летом 1754 года Андреас приезжает в Рингарюд и устраивается гувернером в одно поместье, недалеко от дома, чтобы видеться с Эмилией. Они продолжают встречаться, хотя понятно, что родители Эмилии делали все возможное, чтобы им помешать.

Поздней осенью 1754 года Андреас едет в Упсальский университет слушать лекции Линнея. В письмах упсальского периода еще отчетливее видно, что Эмилия и Андреас считают себя помолвленными, то есть женихом и невестой. Но родители Эмилии постоянно доставляют им неприятности, и переписка ведется втайне, через Магдалену. Когда под Новый год Андреас ненадолго приезжает домой, они встречаются всего несколько раз, потому что Эмилию никогда не оставляют одну и, по случаю Рождества, постоянно увозят в гости к родственникам.

— Да, грустно, — добавила Анника, — Эмилия беспрекословно ездит на все эти праздники. Она почти не возражает, тайком плачет из-за того, что не может видеться со своим Андреасом, но никак не сопротивляется. Похоже, в то время так было принято. Эмилия вообще никогда не перечит отцу и Эббе, с Андреасом встречается тайком. Магдалена, как всегда, помогает влюбленным, их письма напичканы планами свиданий, которые иногда все-таки проваливались, и на помощь снова призывали Магдалену. Для Андреаса и его сестры было очевидным, что, если Андреас хочет добиться расположения Якоба Селандера и в будущем стать достойным его дочери, он должен «развиваться». Это же просто безумие…

Тут Юнас рассмеялся дежурным «репортерским» смехом:

— Как вы слышите, наш исследователь очень глубоко проникся переживаниями своих героев. Это очень интересно, но, возможно, еще интереснее хотя бы немного узнать о загадочной… как бы так выразиться, чтобы не слишком опережать события? Ну, скажем, о загадочной находке, которую Андреас привез из чужой страны! Давид, не мог бы ты немного рассказать об этом?

— Да, конечно, мы постепенно доберемся до этого, но лучше, наверное, идти по порядку. Итак, вернемся к тому, на чем остановились: Андреас учится теперь в Упсале у Линнея, вернее, Линнеуса — так его звали до получения почетного титула. Он восхищается своим учителем, все письма полны рассказов о нем. Андреас ловит каждое слово Линнея и впитывает его идеи о природе и всем живом. Но Линней вдохновляет Андреаса и на собственные мысли. Андреас развивает некоторые идеи учителя, но идет дальше и создает собственную философию, основанную на учении Линнея. К концу упсальского периода Андреас в своих письмах все больше говорит о природе, жизни и душе — как он говорит, «вселенской душе», и все меньше о Линнее. Эмилия получает от него потрясающие письма, и неудивительно, что она так волнуется, ведь за их перепиской следили. Эмилия считала своим долгом сохранить письма для потомков — как своего рода завещание Андреаса. Письма — его единственное наследие, он не оставил никаких трудов, ничего… Так что Эмилия, наверное, чувствовала большую ответственность — ведь современники не понимали идей Андреаса, и она это знала. В своих письмах Андреас часто пишет, что его не понимают, и относится к этому очень болезненно. Эмилии приходится постоянно его утешать и подбадривать…

Тут снова вмешалась Анника.

— Типичная история, — возмущенно сказала она. — Конечно, меня тоже очень тронули излияния Андреаса, мне было его жаль, и, естественно, хотелось, чтобы Эмилия поддержала его. Но потом я как-то задумалась… И немного разозлилась. Ведь на самом деле все было далеко не так замечательно, как кажется. В письмах постоянно говорится об Андреасе, о его благе, его учебе, его мыслях, его благополучии. Он просит Эмилию ухаживать за семенами, которые присылает, сажать их. Вот почему в этом доме столько растений — если я правильно поняла, это цветы Андреаса, которые Эмилия вырастила для него. Но это еще не все. Андреас вечно дает ей какие-то мелкие поручения и просит поскорее ответить — желательно со следующей почтой. Он никогда не спрашивает, как ей живется, одной, без собственного дела, под надзором отца и мачехи. Единственный личный вопрос — о здоровье Эмилии и ее близких, и об этом он всегда справляется в приблизительно одинаковых выражениях. Ну и, конечно же, слова любви, заверения в преданности, вечной любви, и тому подобное. Сначала веришь им, они кажутся прекрасными и трогательными, но потом замечаешь, что выражения всегда одни и те же и постепенно начинают напоминать дежурные фразы. Письма из Вэкшё совсем другие — Эмилия была ему небезразлична, он спрашивал, чем она занимается и о чем думает, но здесь этого уже нет. Ведь они помолвлены, все отлично, теперь можно предъявлять свои требования. Не хотела бы я получать такие письма. Но Эмилия как будто ничего не замечает или же воспринимает свое служение как долг — точно так же, как в отношениях с отцом…

Анника замолчала и опустила глаза, она расковыряла и откусила заусенец. Теперь заговорил Юнас:

— Итак, вы снова слышали небольшой комментарий нашей увлеченной коллеги. Что ж, вернемся к тексту! Давид!

Давид, похоже, был погружен в свои мысли, потому что, когда Юнас к нему обратился, он вздрогнул:

— Ну… Ну, я не знаю, возможно, Анника права, но я искал в этих письмах другое. Для меня важнее всего рассуждения Андреаса. Я старался внимательно их изучить и с удовольствием расскажу, что узнал… то есть, если я все правильно понял. Андреас, как и Линней, считает, что во всем есть некий высший замысел и все взаимосвязано — даже то, что кажется совершенно случайным. Но Линней видит в природе следы божественной воли и верит в божественный порядок. Андреас, кажется, не так уверен в участии Бога в сотворении мира — вместо этого он говорит о «вселенской душе». Хотя он несколько раз цитирует Линнея, который в каком-то из своих сочинений сказал примерно следующее: «Неудивительно, что я не вижу Бога, раз я не могу разглядеть даже то существо, которое живет во мне». Андреас то и дело повторяет это в своих письмах… Кстати, именно эти слова Эмилия так красиво переписала и повесила в рамке на стене в своей комнате. Наверное, Андреас много об этом думал. Он еще не до конца разобрался в своем отношении к Богу.

— Да, — снова перебила его Анника, раскрасневшись. — Он еще не разобрался с тем существом, которое живет в нем. А разобраться не мешало бы. И еще хоть немного подумать о том существе, которое живет внутри Эмилии! Но, у Андреаса, очевидно, совсем не было времени…

Юнас нервно заерзал и перебил ее:

— Ну, хватит спорить. Это, конечно, очень интересно, но только тормозит дело. Давайте на время оставим нравственный аспект в отношениях Эмилии и Андреаса, а также идеи Андреаса. Давайте лучше посмотрим, как развивались события. Итак, мы были в Упсале вместе с Андреасом. Что произошло дальше? Давид, пожалуйста!

— Дело в том, что сам Линней, похоже, был не особенно легок на подъем, да и годы давали о себе знать, так что вместо того, чтобы самому ездить по миру, он посылал учеников в разные части света за семенами, растениями и другими необходимыми материалами для своих исследований. После нескольких лет обучения в Упсале настала очередь и Андреаса. В начале 1757 года его послали в Египет, где он пробыл два года. Незадолго до отъезда, перед Рождеством, он приехал домой. Нежно простившись с Эмилией, он покидает Швецию. Из своей поездки по Египту он шлет ей редкие, зато крайне содержательные письма. И в одном письме…

Тут Юнас не удержался и загадочным торжественным голосом произнес:

— Итак, дорогие слушатели, мы подошли, так сказать, к самой сути рассказа, и я призываю вас к вниманию. Сосредоточьтесь! Продолжай, Давид!

— Ну вот, и в одном письме он рассказывает, что вместе с коллегой из Англии они нашли две удивительные древнеегипетские статуи. Это женские фигуры из дерева, искусно расписанные, размером почти в человеческий рост. Но Андреас пишет, что на них лежит магическое заклятие. Хотя письмо и шутливое, чувствуется, что в глубине души Андреас серьезен. Он пытается представить, что скажут дома, когда он привезет это языческое божество. И как отнесется к этому его отец, Петрус Виик. Возможно, добавляет он шутя, отец выгонит его с Пономарского двора. Сам же он ни капельки не верит в заклятие, которое якобы лежит на статуе. Но он знает, как подвержены предрассудкам жители Рингарюда… И, как выяснится позже, Андреас беспокоился не напрасно. Такого переполоха в Рингарюде еще никогда не было. Египетский идол из языческой царской гробницы! Какой скандал! Перепугались все. Это непозволительно! Разве можно разорять гробницы?!

Дома Андреас пробыл недолго — ему надо было ехать в Упсалу, чтобы рассказать о своих находках Линнею. Он очень давно не виделся с Эмилией, а они любили друг друга. Весной, в один из тех немногих дней, когда Андреас был в Рингарюде, Эмилия забеременела.

Здесь Юнас вынужден был прервать Давида, он хотел задать несколько важных вопросов:

— Хотелось бы поподробнее узнать о статуе. Думаю, многим слушателям интересно, куда она попала, в чьи руки? Нам это известно? И если да, то откуда?

— Да, конечно, — ответил Давид. — Уехав в Упсалу, Андреас оставил статую в Рингарюде, на Пономарском дворе. Хотя они с Магдаленой и спрятали ее, все в деревне знали, что статуя у Вииков, люди все время околачивались возле дома и старались что-то разнюхать. Магдалена пишет Эмилии, что для семьи это было очень неприятное время. Петрус Виик очень злился из-за этой статуи — Магдалена пишет, что с тех пор, как идол появился в их доме, отец помрачнел, и она очень за него беспокоится. Теперь они особенно часто переписываются — Магдалена рассказывает Эмилии, что и отец, и она без конца писали Андреасу о том, что хотят избавиться от идола. Кончилось все тем, что Эмилия предложила забрать статую. Кстати, попросил ее об этом Андреас. Эмилия перенесла статую к себе и положила в сундук — наверху, в летней комнате. Действовать нужно было тайком, за спиной у отца и Эббы. Никто из них так никогда и не узнал об этом. Сама она не боялась проклятия и радовалась, что может быть чем-то полезной своему любимому Андреасу.

— Как всегда! — едко заметила Анника.

— Да, как всегда, — повторил Давид. — Но… ну да, прошло совсем немного времени после возвращения Андреаса в Упсалу, а Линней, очень довольный египетскими находками, хочет отправить Андреаса в новое путешествие. На этот раз в Южную Америку. Теперь его не будет три года. Для Андреаса это важная поездка: вернувшись, он сможет стать профессором, а это бы многое изменило. Возможно, тогда отец Эмилии и Эбба легче согласятся на их брак. Только вот Эмилия беременна. Но об этом никто не знает. Никто, кроме Магдалены. Эмилия не хотела говорить об этом Андреасу. Ведь тогда он мог отказаться от поездки, которая так много значила для их будущего. Эмилия подумывала о том, чтобы поехать с ним в Южную Америку, но Магдалена ее разубедила. Это было бы слишком тяжело, ведь Эмилия ждала ребенка. Она и сама это понимала — из писем Магдалены видно, что Эмилия не хотела быть обузой Андреасу…

Анника резко выхватила у Юнаса микрофон и возмущенно сказала:

— Подумайте, как благородно! Магдалена восхищена заботливостью Эмилии. И хотя Эмилия беременна, они говорят только об Андреасе, о его поездке, его диссертации и профессуре… А ребенок — это просто досадная неприятность, о которой следует помалкивать. И самое главное — ни в коем случае не огорчать Андреаса! Слава Богу, мы живем в другое время!

— Все понятно! Это был еще один эмоциональный комментарий нашей увлеченной коллеги. Продолжим… Давид, пожалуйста!

— Предполагалось, что Андреас уедет в конце лета, поэтому почти все лето перед отъездом он был дома. Разумеется, он проводит много времени с Эмилией, но она по-прежнему ничего не говорит о ребенке. К тому же начинаются новые неприятности. Якоб Селандер, отец Эмилии, узнав о возвращении Андреаса, понимает, что его дочь встречается с ним, и приходит в бешенство. Он уже давно подумывал о том, чтобы выдать Эмилию за одного богатого приятеля. Его зовут Малькольм Браксе, он намного ее старше и влюблен в нее. Он всегда любил Эмилию, пишет Магдалена, обожал ее на расстоянии. Но Эмилии, конечно же, нет до него никакого дела. У Эмилии с Эббой происходит какой-то разговор, Эбба пытается ее образумить. Эмилия, мол, должна понять, что она не может выйти замуж за бедного студента. Еще отец и мачеха недовольны, что Андреас засоряет голову Эмилии какими-то странными мыслями. Эмилия в отчаянии пишет Магдалене, и та пытается ее утешить.

Как бы то ни было, настал последний вечер перед отъездом Андреаса. Влюбленные встретились, чтобы проститься. Но ни с того ни с сего, все переворачивается с ног на голову — они вдруг перестают понимать друг друга. (Кстати, именно тогда Эмилия получает в подарок серебряную брошку с цветком — ту, что мы нашли в шкатулке.) Она в отчаянии, плачет, они расстаются… О том, что было после, мы узнаем по крупицам из разных писем Магдалены. Эмилия потом постоянно возвращалась к этим событиям, а мы, прибегнув к воображению, смогли восстановить, как все было на самом деле. Вероятно, после встречи с Андреасом Эмилия заперлась у себя. Мы точно знаем, что она села писать Магдалене, так как на это письмо сохранился ответ. Эмилия рассказала о своем нелепом прощании с Андреасом, и о том, что отец о чем-то проведал, — сейчас, когда она пишет это письмо, он рвется в комнату. Эмилия почти готова собрать вещи и бежать с Андреасом. Она в отчаянии, впервые в жизни ей нет никакого дела до отца, который ломится в запертую дверь. Потом ее будет мучить совесть, она решит, что виновата во всем, что случилось после, что это — наказание за ее непослушание.

Так ничего и не добившись от Эмилии, Селандер решает серьезно поговорить с Андреасом. Он, естественно, знает, что Андреас уезжает на три года. Не может же Эмилия так долго ждать его. Чтобы выйти за Малькольма, она должна быть свободной. Вероятно, Селандер надеется уговорить Андреаса оставить Эмилию. Во всяком случае, он отправляется к Андреасу, который тем летом жил один в небольшом домике в лесу. Дом стоит в глуши, на дворе темно, льет дождь и дует ветер. Отец Эмилии заряжает пистолет — на случай, если на него нападут разбойники.

Итак, отец Эмилии мчится к Андреасу. Он, конечно, волнуется, но в то же время разозлен. Селандер не любит Андреаса и считает, что он мешает счастью Эмилии и засоряет ее голову всякой ерундой. В сильном возбуждении Селандер прибегает к дому, погруженному в темноту. То, что произошло потом, страшно и непонятно, но, если верить письмам, все было именно так. Эмилия постоянно вспоминает это происшествие, Магдалена утешает ее, и случившееся той ночью становится вечной темой их разговоров. Благодаря письмам нам более или менее удалось восстановить события. Итак, Селандер колотит в дверь, однако никто не отзывается. В доме темно. Но дверь не заперта, и он входит. Он думает, что Андреас куда-то вышел, и собирается ждать внутри. Но вдруг в темноте Селандер видит, как навстречу ему грозно поднимается чья-то черная тень. Он пугается, теряет самообладание, взводит курок и стреляет наугад — потом он признался, что плохо видел, куда стрелял. Человек падает. И тут Селандера охватила паника. Он впопыхах устроил все так, чтобы было похоже на самоубийство, затем поджег дом и исчез. На следующее утро…

— Подожди! — прервала его Анника. Она внимательно прислушалась и попросила всех на секунду замолчать.

— Мне показалось, внизу кто-то ходит! — сказала она.

Но Юнас ответил, что это невозможно. Никто не мог проникнуть внутрь. У него повсюду натянута проволока, и если бы кто-то пытался войти, они бы непременно услышали. Так что беспокоиться нечего. Давид может продолжать.

— Ну вот. На следующее утро Эмилия захотела еще раз повидать Андреаса и проститься как следует. Но по дороге к его дому она встретила людей, которые сказали, что Андреас мертв. Ночью его дом сгорел, и они нашли обуглившееся тело. Говорили, что он покончил с собой. Так завершилась история Эмилии и Андреаса. Андреаса похоронили на Лобном месте, в неосвященной земле. Там хоронили преступников и тех, кто, как тогда говорили, наложил на себя руки. В то время покончить жизнь самоубийством считалось преступлением. Но как накажешь самоубийцу? Единственное, что можно было сделать, — это похоронить его в неосвященной земле.

Эмилия была сломлена. Хорошо еще, она не знала, что Андреаса застрелил ее родной отец. На ее долю и так выпало достаточно горя. Она считала, что Андреас покончил с собой, и винила во всем себя. Если бы не ее отвратительное поведение в тот последний вечер, ничего бы не произошло. Никакого другого объяснения она не находила. Она постоянно говорит с Магдаленой о своей вине. Магдалена терпеливо утешает ее. Она пишет, что Андреас не ведал, что творил. То есть, на него нашло то, что мы бы назвали временным помешательством.

Но Эмилия безутешна, она все больше замыкается в себе. Все вокруг говорят, что она стала какой-то странной — всё ходит, ходит, поет и разговаривает с цветами, особенно с цветком, который Андреас привез из Египта и назвал в ее честь — Selandria Egyptica. Эмилия часто стояла, склонившись над ним, и окружающие слышали, как она говорила, что Андреас не умер. Раз цветок жив, значит, жив и Андреас. Магдалена начала всерьез опасаться за рассудок своей подруги и однажды строго сказала ей, что надо взять себя в руки и смириться с тем, что Андреаса больше нет. Пора подумать о себе и о будущем ребенке, о котором по-прежнему знала одна Магдалена. Наконец она уговорила Эмилию на время уехать из Рингарюда, чтобы родить, и пообещала поехать вместе с ней. Магдалена была теперь замужем за священником Йеспером Ульстадиусом. Они жили в Лиареде, в пасторском доме, и предложили Эмилии, когда родится ребенок, взять его к себе. Никто, мол, и не узнает, что ребенок не их. Что оставалось делать Эмилии? Разве у нее был выбор? Вышло все так, как хотела Магдалена. Эмилия родила и сразу же отдала ребенка подруге. Потом вернулась в Селандерское поместье к отцу, который теперь жил один, — Эбба бросила его, уехав в одно из своих поместий. Ей надоело постоянное дурное настроение Якоба — из писем следует, что он стал мрачен и необщителен. Это неудивительно — ведь на его совести был страшный грех. Бедная Эмилия, ничего не подозревая, как всегда была с ним нежной и ласковой, но он-то знал, кто виноват в смерти Андреаса.

Тем временем безумно влюбленный Малькольм Браксе не оставляет своей надежды. Он начал всерьез ухаживать за Эмилией, и она решила, что, наверное, порадует отца, если согласится на этот брак. А когда и Магдалена написала ей, какой прекрасный человек этот Браксе, Эмилия задумалась всерьез. В конце концов Магдалене удалось ее убедить. Она руководствовалась самыми благими побуждениями и полагала, что с Малькольмом Эмилия будет счастлива. Эмилия согласилась при одном условии — жить они будут в Селандерском поместье, с отцом и ее любимыми цветами, которые она не хотела никуда перевозить. Малькольм легко согласился и переехал жить к Эмилии, в Селандерское поместье. Так они стали жить втроем — Эмилия, Малькольм Браксе и Якоб Селандер. Через некоторое время…

Тут Анника опять перебила Давида. Она была уверена, что слышала странные звуки. Но ни Юнас, ни Давид ничего не заметили. Наверное, ее напугала эта жуткая история. Юнас и Давид сказали, что ей померещилось, и Давид продолжил:

— Так вот, через некоторое время у Эмилии и Малькольма Браксе родилась девочка. Возможно, все еще могло наладиться, и Эмилия в конце концов утешилась бы, если бы не одно страшное происшествие. То, что вы сейчас услышите — самое ужасное и бессмысленное во всей этой истории. Как-то под Рождество Якоб Селандер сильно заболел. Это было большой неожиданностью для него самого, он понял, что умирает, и на смертном одре решил покаяться в совершенном преступлении. Ему не хватило ни дальновидности, ни мужества, и вместо того, чтобы унести свою тайну в могилу, он рассказал Эмилии, что это он убил Андреаса. Так значит, Андреас не покончил с собой! Нетрудно представить, какие чувства испытала Эмилия…

Но как бы там ни было… отец умер… а потом… да, потом Эмилия, похоже, сдалась. Ее можно понять. Любимый отец, ради которого она готова была пожертвовать всем, не только помешал ее браку с Андреасом, но еще убил его и заставил всех поверить, что это самоубийство. Как всегда, узнала об этом только Магдалена. Больше никто — Эмилия не хотела порочить память отца. Ведь тогда его тоже могли похоронить на Лобном месте, как преступника. Эмилию мучили угрызения совести. Она спасла отца, но из-за ее молчания Андреас оставался лежать в неосвященной земле. Может, если бы она рассказала правду, Андреаса перезахоронили бы на кладбище. Эмилия считала себя предательницей и изменницей. Потому-то, наверное, она и захотела, чтобы ее похоронили рядом с Андреасом на Лобном месте. Но чем все это кончилось, мы не знаем. И, наверное, не узнаем никогда…

— Но мы обязательно должны это узнать! Тут нет ничего невозможного! — Это вмешался Юнас — он в кои-то веки забыл о своей роли репортера и, сгорая от нетерпения, жевал «салмиак».

— Хорошо, — сказал Давид. — Давайте все-таки дойдем до конца. После смерти отца Эмилия стала медленно угасать. Она не хочет жить. Она много пишет Магдалене — это отчаянные, полные смятения письма. Неожиданно Эмилия вспоминает о проклятии, лежащем на статуе, и начинает верить, что эта статуя — причина всех несчастий. Именно из-за статуи Андреас умер такой страшной смертью — от руки ее родного отца. Именно из-за статуи она рассталась со своим ребенком, а скоро статуя убьет и ее саму. Эмилия уверена, что умрет, и начинает устраивать будущее сына, Карла Андреаса. Она делает так, чтобы Карл Андреас, когда вырастет, мог унаследовать Селандерское поместье. Потом Эмилия судорожно придумывает, как поступить со статуей, — она боится, что статуя принесет несчастье сыну, и хочет забрать ее с собой в могилу. Удалось ли ей это? Эмилия умерла 1 июля 1763 года, то есть на следующий день после того, как написала свое письмо потомкам. Вот пока все, что нам с Анникой удалось узнать.

Юнас взял микрофон:

— Да, неплохо. Но это еще не конец, продолжение следует, это я вам гарантирую! А пока поблагодарим моих коллег, Аннику Берглунд и Давида Стенфельдта. Спасибо! Это был Юнас Берглунд из Селандерского поместья. Приятного вам вечера. Счастливо!

Юнас с довольным видом выключил магнитофон. Они хорошо поработали. Получилось вполне профессионально.

Осталось только разыскать статую!

НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ

— Тихо! Кто-то идет! Вы что, не слышите?

Аннике уже в третий раз мерещились странные звуки. Теперь услышали и остальные: дверь на чердак осторожно открылась, и кто-то еле слышно, медленно стал подниматься по лестнице. Анника вздрогнула и посмотрела на ребят. Давид быстро задул свечу. Казалось, даже Юнас был взволнован. Почему не сработала сигнализация? Он достал «салмиак» и засунул в рот.

— Что будем делать? — прошептала Анника. Давид пожал плечами.

— Можно, например, открыть дверь и крикнуть «Здрасьте!»

— Не смешно!

Слышно было, как кто-то крадется по чердаку. Шаги приближались, становились все увереннее и направлялись к двери, запереть которую было невозможно, так как ключ торчал снаружи.

Но тут Юнаса осенило! Надо всем втроем встать за дверью! Как только дверь откроется, они изо всех сил налягут на нее! Все вместе, одновременно! Это лучшее, и, пожалуй, единственное, что можно сделать!

Давид и Анника были так ошарашены, что никак не могли прийти в себя. Им никогда не приходилось справляться с подобными ситуациями. Они доверились Юнасу и, как он велел, встали наготове за дверью.

Но вдруг шаги смолкли! Стало тихо. Кто-то просто неподвижно стоял и слушал. Ребята замерли, едва дыша. Послышался глухой кашель, потом снова стало тихо. Затем дверная ручка дрогнула… Они приготовились. Ручка опустилась… и дверь начала открываться!

В ту же секунду все трое изо всех сил налегли на дверь. Послышался звук падения — видимо, кто-то упал на спину, но потом быстро встал на ноги, и дети услышали, как он помчался вниз.

Юнас тотчас же бросился за ним!

— Нет, стой, Юнас! Юнас!

Давид и Анника выбежали на чердак, но остановить Юнаса было невозможно. Они пошли за ним, но уже не торопясь, — что они могли сделать?

Внезапно в саду раздался громкий выстрел, и Анника с Давидом выскочили на улицу.

Там стоял Юнас. У него был несчастный и виноватый вид. Он молчал, понимая, что допустил массу оплошностей. Во-первых, забыл закрыть за собой калитку. Но еще хуже то, что, «заминировав» весь сад, он забыл о черном ходе. И, в довершение всего, выбегая, споткнулся о свою же проволоку. Потому-то и раздался выстрел.

Но зато он успел заметить синий «Пежо». Так вот кто к ним приходил! Тот самый человек в шляпе, который следил за поместьем.

«И как можно быть таким невнимательным!» — ругал себя Юнас. Давиду и Аннике он наврал, что просто кое-где неправильно подсоединил провода, но на самом-то деле у черного хода вообще не было сигнализации. Этот тип мог разгуливать там в свое удовольствие. А самое ужасное, что он, наверное, приходил сюда не в первый раз! Только это уже никак не проверишь — ведь Юнас перестал посыпать дверные ручки хвоей.

Да, вот это упущение! Теперь ошибка исправлена, и больше такое никогда не повторится! Но… Уже на следующий день выстрел снова прозвучал! Был вечер, но еще не стемнело. Ребята спокойно поливали цветы. Давид стоял возле селандриана.

И вдруг раздался выстрел. Да какой громкий! Потом ребята услышали ругань и оханье.

Давид и Анника в ужасе переглянулись. Юнас бросился на улицу и крикнул, чтобы они бежали за ним. Теперь-то этот тип от них не уйдет!

Давид побежал за Юнасом, но мимоходом случайно взглянул на гальванометр. Иголка дрожала. Селандриан был встревожен. Может, он среагировал на выстрел?

— Следи за селандрианом! — крикнул Давид Аннике и выбежал на улицу.

Юнас в недоумении шел ему навстречу. Он рассказал, что кто-то скулит, но где — непонятно. Теперь Давид тоже услышал.

— Ой-ой-ой, в меня стреляли, — доносился голос из зарослей у них за спиной.

— Это же Натте! — сказал Давид.

Они заглянули в кусты: там, выпучив от страха глаза, действительно сидел Натте. Он очень испугался выстрела и спрятался за ближайший куст. Уставившись на ребят своими светло-голубыми глазами, он пожаловался:

— Они в меня стреляли!

Давид подошел к нему и помог встать. Он попытался объяснить, что никто в него не стрелял. Это просто Юнас, шутки ради, повсюду расставил хлопушки. Давид многозначительно подмигнул Юнасу — он, мол, только хочет успокоить Натте, но Юнас очень рассердился. Давид говорил так, будто они развлекаются, тогда как на самом деле сигнализация была частью гениально продуманного плана по раскрытию… а кстати, кто знает… может, в этой истории замешаны международные криминальные группировки, торгующие антиквариатом. Нет, Юнасу определенно не нравилось, как Давид отзывался о его деятельности. На кухонное крыльцо вышла Анника.

— Натте, может, зайдете? — крикнула она. Но Натте недоверчиво посмотрел на нее.

— Нет, спасибо, я пойду домой, — ответил он.

— Да ладно, совсем ненадолго, — попытался уговорить его Давид.

— В Селандерский дом? Нет уж, спасибо! — сказал Натте.

Тогда Давид решил играть в открытую. Он прямо сказал, что они и раньше видели Натте в саду и даже заметили, как он заглядывал в окно. Почему же он не может зайти в дом? Наверное, он что-то ищет или хочет что-то узнать? Что же?

Натте сказал, что узнать он ничего не хочет, ему просто интересно, чем заняты Давид и его друзья.

— А это не одно и то же? — рассмеялся Давид.

Но Анника строго на него посмотрела. С психологической точки зрения, это неверный ход. Так Натте никогда не заговорит.

— Мы здесь поливаем цветы, — спокойно сказала она.

— Цветы? — недоверчиво переспросил Натте. — Неужели им нужно так много воды?

— Да, летом их надо поливать очень часто, — ответила Анника и доброжелательно посмотрела на Натте. — Просто удивительно, сколько они выпивают.

Натте раскачивался взад-вперед. Иногда он наклонялся и потирал колени. Он не был пьян, но на ногах держался как-то неустойчиво.

— Ушиблись? — спросил Давид.

— Да, я упал, между прочим, — пожаловался Натте.

— Так прошли бы в дом и посидели немного, — снова предложила Анника.

Она пошла в сторону дома, и Натте последовал за ней, что-то бормоча себе под нос.

— Не знаю только, чего мне там делать… — Он недоверчиво смотрел по сторонам.

Анника, смеясь, указала на землю.

— Здесь нужен глаз да глаз, а то недолго и подорваться!

Натте неуверенно остановился. Но Юнас быстро подошел к нему.

— Позвольте вас угостить: «салмиак», — сказал он, протянув коробочку.

— Благодарю… — Натте залез в коробочку своими большими неуклюжими пальцами. Он положил в рот одну конфетку, но сразу же выплюнул. — Еще и отравить меня хотите? Фу, какая гадость! — Натте фыркал и плевался, жалуясь, что ему щиплет язык.

Они вошли в кухню. Когда Давид предложил ему сесть, Натте уставился на стул, потом осторожно сел, но с таким видом, будто в любую минуту ждал нового подвоха.

Пока Натте корчил рожи, Анника подошла к раковине и налила ему воды. Натте ныл, что ему больно от «салмиака», и пытался разглядеть свой язык.

Давид исчез в гостиной и тут же вернулся. Он едва заметно кивнул Аннике. Юнас понял: что-то не так. Он забрал у Анники стакан и подошел к Натте:

— Не хотите воды?

— Спасибо… — Натте взял стакан, но, не сделав ни одного глотка, поставил его на стол. А Давид сказал:

— Что ж, Натте, выходит, вы все-таки пришли в Селандерское поместье. Ну и как вам здесь?

Натте не ответил, и Давид продолжил:

— Кстати, когда вы были тут в последний раз? Я имею в виду, в доме?

Натте недобро взглянул на него. В его глазах застыла какая-то враждебность и неуверенность.

— Давно. А зачем тебе?

— Просто интересно…

Вдруг Натте решительно встал со стула.

— Некогда мне тут рассиживаться. До свидания. Мне пора!

— А как же вода, Натте? — Юнас протянул стакан.

— Можете полить ею свои цветы! Ведь они столько выпивают! — сказал он, посмотрев на Аннику. — До свидания!

Натте вышел, Юнас за ним. Лучше было проводить его, чтобы он снова не «подорвался». Они шли молча, но у калитки, уже выйдя на дорогу, Натте повернулся и произнес:

— Послушай, малец, можешь передать тому парню, что последний раз я приходил в этот дом, когда мне было три года, а сейчас мне за семьдесят, так и передай, чтоб не мучился!

Когда Юнас вернулся, Давид с Анникой стояли у селандриана. Пока Натте сидел на кухне, стрелка скакала как бешеная. Давид специально ходил в гостиную проверить. Анника сказала, что стрелка дрожала, еще когда Натте был в саду. Именно поэтому она сразу пригласила его в дом. Никаких сомнений — селандриан бурно реагировал на Натте. Сейчас цветок успокоился.

— Вы уверены, что дело не в выстрелах? — спросил Юнас.

Давид и Анника были почти уверены. Вряд ли это выстрелы. Но на всякий случай Юнас вышел в сад и нарочно споткнулся о проволоку, устроив страшный грохот. Давид не спускал глаз с гальванометра. Стрелка даже не шелохнулась.

Значит, селандриан почему-то реагировал на Натте! Почему?

МИР БОЛЬШОЙ — И МАЛЕНЬКИЙ

«Будь что будет, ведь будет все равно так, как будет угодно Богу».

Эти слова Линнея Андреас иногда цитировал в своих письмах. Линней верил в Бога. Андреас сомневался. Но ни тот ни другой не верили в случай или в совпадения.

Однако в нашей истории важную роль сыграли именно совпадения — или что-то, по крайней мере, похожее на совпадения.

Многие незначительные события имели серьезные последствия.

Если бы не навозный жук, провалившийся под пол в летней комнате, дети не нашли бы шкатулку с письмами Эмилии. Никто бы так и не узнал, что однажды, давным-давно, в деревню Рингарюд в Смоланде попала древнеегипетская статуя. Статуя, из-за которой сегодня в саду Селандерского поместья натянута проволока и гремят выстрелы.

Но что же происходило в эти дни за пределами рингарюдского мирка?

Как получилось, что тем же летом, в те же дни, ученый по имени Вильям Паддингтон сидел в помещении Общества Линнея в Лондоне, когда вдруг в его руки попало старое письмо, написанное в восемнадцатом веке английским учеником Линнея Патриком Рамсфильдом? Паддингтон прочел это письмо и обнаружил несколько строчек, которые сразу же привлекли его внимание. Патрик Рамсфильд писал, что, возвращаясь из Египта домой, он оказался на одном корабле со шведским учеником Линнея Андреасом Вииком. Подружились они еще в Египте.

В багаже, сообщает Рамсфильд, у них были две деревянные статуи-близнецы, которые они нашли в Египте, а теперь увозили с собой, каждый в свою страну: Рамсфильд — в Англию, а Виик — в Швецию.

Паддингтон заинтересовался этой историей и отправился в Британский музей, где в охраняемом стеклянном шкафу действительно увидел ту самую египетскую статую. Все бы на том и кончилось, но, по случайному совпадению, смотритель, проходивший мимо, завел с Паддингтоном разговор, и ученый рассказал ему о письме, где говорилось, что в Швеции у этой странной статуи есть близнец.

В огромном здании Британского музея в Лондоне составили запрос о статуе-близнеце и отправили его в Стокгольмский музей Средиземноморья. В Стокгольме письмо сначала попало в руки музейному служителю Лагеру, который прочитал его и передал профессору античной истории Цезарю Хальду. Профессор был вне себя от восторга. Он сразу же установил, что это статуя эпохи Аменхотепа IV, фараона восемнадцатой династии, то есть четырнадцатого века до нашей эры[2].

Это было потрясающее известие — ведь до сих пор профессор не знал, что такая статуя есть в Швеции. Статуя, которую в Швецию в восемнадцатом веке привез ученик Линнея родом из Смоланда! Это требовало немедленного расследования!

Служитель Лагер смутно припоминал, что несколько дней назад ему звонила какая-то девочка из Смоланда, из деревни Рингарюд, она не назвала своего имени, но спрашивала о египетской статуе, которую привез в Швецию ученик Линнея Андреас Виик. Надо думать, речь шла о той же самой статуе.

Как странно!

Почти одновременно в Стокгольмский музей поступили запросы об одной и той же статуе из двух совершенно разных мест — из Рингарюда в Смоланде и из Британского музея в Лондоне!

Непонятно! Как такое возможно? Есть ли тут какая-то связь?

Лагер сказал профессору, что не придал особого значения звонку девочки. Но теперь он задумался…

Хальд отнесся всерьез к обоим запросам. Надо было действовать! Он велел Лагеру немедленно позвонить в Упсалу, в Музей Линнея и выяснить, сохранились ли у них какие-нибудь работы Андреаса Виика, где упоминается деревянная египетская статуя. Лагеру ответили, что от путешествия Андреаса Виика в Египет осталась коллекция насекомых, частично заспиртованных: короеды, несколько экземпляров священного навозного жука и необыкновенно крупный экземпляр египетского храмового сверчка. Кроме этого, множество хорошо сохранившихся растений, в основном семейства осоковых, а также различные семена. Но вообще-то большого интереса эти находки не представляют.

Лагер доложил об этом Хальду, а тот, немного поразмыслив, позвонил ученому-краеведу из Йончепинга, Герберту Ульсону.

— Ульсон, это Хальд. Что нового в далеком Смоланде? Как у вас там с египетскими статуями?

— Так себе. — Герберт Ульсон решил, что профессор шутит. Но скоро понял, что это не так. Хальд быстро рассказал ему всю историю о письме из Британского музея, об ученике Линнея и телефонном звонке девочки из Рингарюда.

— Ведь Рингарюд входит в твою компетенцию?

— Да, входит.

— И что, тебе оттуда никто не звонил?

— Да нет, по крайней мере, я об этом ничего не знаю. Наверное, девочка сразу позвонила вам — оно и понятно, ведь речь идет о Египте.

— Ну да, ты прав, но обещай мне все же разыскать ее! Я должен как можно скорее ответить Британскому музею.

Герберт Ульсон обещал сделать все, что в его силах. Он сразу же позвонил в пасторскую контору Рингарюда. Пастор Линдрот в это время бился над словами к музыке для хоровой сюиты, которая скоро должна была прозвучать в старой рингарюдской церкви… Это была очень красивая и необычная музыка. Написал ее Сванте Стенфельдт, их собственный деревенский композитор. Но вот слова пастору никак не удавались.

Зазвонил телефон. Линдрот поднял трубку. Ульсон представился, и пастор любезно спросил, чем он может помочь.

— Я разыскиваю одну девочку, ведь в Рингарюде не так много жителей? — спросил Герберт Ульсон.

— Да-а… у нас… дайте-ка проверю, в попечении нашего прихода на сегодняшний день насчитывается одна тысяча двадцать шесть душ, — не без гордости ответил Линдрот.

Ульсон рассказал ему историю, которую только что услышал от Хальда: в Стокгольм звонила какая-то девочка из Рингарюда и спрашивала о египетской статуе и об Андреасе Виике. Линдрот внимательно выслушал Ульсона, история его заинтересовала, и он был уверен, что знает, кто эта девочка.

— Есть у нас одна девочка, ее зовут Анника Берглунд, она очень интересуется историей нашей деревни. У меня с ней отличные отношения. А что касается Андреаса Виика, то странно, что его имя возникло в этой связи, потому что на столе передо мной как раз лежат кое-какие бумаги из Вадстены, касающиеся Андреаса Виика, и достать эти документы меня попросила именно Анника. Странно, однако, что в Рингарюде нам так и не удалось найти его могилу… я хочу сказать, уж мы-то должны бы знать, где похоронен ученик великого Линнея…

— Спасибо, все это чрезвычайно любопытно, — ответил Герберт Ульсон. Он спешил. — А вы не могли бы дать мне телефон этой девочки?

Линдрот дал ему номер, и Ульсон сразу же позвонил в магазин Берглундов. Но Анники не было дома. С Ульсоном говорила фру Берглунд, мама Анники. Вероятно, Анника у Давида Стенфельдта, сказала она и продиктовала номер Давида.

К телефону подошел Давид:

— Анника, это тебя! Краевед Ульсон из Йончепинга.

— Странно, кто это?

Анника от удивления раскрыла рот, но Юнас сразу же заподозрил что-то неладное.

— Анника, прошу тебя, только не ляпни ничего лишнего! Готов поспорить, что этот тип никакой не краевед! Вспомни все, что случилось!

— Но что тогда мне ему сказать? — Анника растерялась. — Может, сами с ним поговорите?

Давид покачал головой:

— Нет, он спросил тебя.

Анника направилась к телефону, а Юнас нашептывал ей вслед разные предостережения:

— Кто-то хочет тебя надуть! И притворяется краеведом! Это очень подозрительно! Давай, отвечай, только осторожно!

Дрожащей рукой Анника взяла трубку.

— Это Анника Берглунд? — спросил голос на другом конце провода.

Анника не знала, что ответить, и пробормотала что-то невнятное.

— Добрый день! Моя фамилия Ульсон, я краевед из Йончепинга. Я слышал, что ты интересуешься историей, это очень здорово, я и хотел спросить тебя… да, я слышал, что ты звонила в Музей Средиземноморья в Стокгольме и спрашивала о деревянной египетской статуе. Это так?

Анника страшно разволновалась и не знала, что отвечать. Она начала заикаться.

— Р-р-разве я-я з-з-звонила? — только и смогла выдавить она.

— Возьми себя в руки! — прошипел Юнас.

— Нет? Не звонила? — спросил Ульсон.

— Нет, кажется, нет, — ответила Анника уже увереннее.

— Странно…

— Да?

— Но разве не ты заказала в рингарюдской пасторской конторе сведения об Андреасе Виике, который в восемнадцатом веке путешествовал в Египет?

— В Египет?

— Фараон тебя подери, вешай трубку! — Юнас был в гневе.

— Нет, я об этом ничего не знаю, — ответила Анника и повесила трубку. — Это кошмар какой-то! — сказала она. — Кажется, он знает все!

— Вот видите! Тучи сгущаются. Я же вам говорил, что не мы одни охотимся за статуей!

Телефон зазвонил снова. Ребята решили не отвечать, а он все звонил и звонил. Они считали сигналы: после седьмого звонка телефон замолчал.

Это звонил Герберт Ульсон. Он сидел в полном недоумении, с трубкой в руке, — как странно, что же теперь делать?

А вот что! Надо позвонить Харальду Йерпе из «Смоландского курьера»! Вот кто ему нужен! Этот человек запросто разузнает все, что угодно. Нужно только его заинтересовать.

Ульсон набрал номер редакции. У Йерпе, как всегда, все «горело», он поднял трубку, попросил Ульсона подождать и закричал какому-то Линку:

— Линк! Поставь премьер-министра на первую! Заголовок? «Премьер-министр говорит НЕТ!» Шрифт покрупнее! Это, черт возьми, должно бросаться в глаза! Что? Премия в области культуры? На последнюю страницу, да, конечно!

Наконец, Йерпе взял трубку.

— Скажи, ты не мог бы помочь мне в одном деле? — осторожно начал Ульсон.

— В каком деле?.. Нет, нет, это на третью!

Ульсон вспотел. Йерпе всегда одновременно говорил с кем-то еще, и завладеть его вниманием было очень сложно. К тому же говорить надо было коротко, а Герберту Ульсону это не всегда удавалось. Как бы чего не забыть…

— Понимаешь, я бы хотел поместить короткую заметку на одной из последних страниц, — скромно начал он.

— Не знаю, есть ли у нас свободное место, но ты же, наверное, не торопишься? Можешь подождать день-другой? А о чем речь?

— Ну, дело в том, что, э-э… ну, нас тут в музее заинтересовала одна вещь, это может показаться немного странным, если не знать…

Йерпе на другом конце провода громко пыхтел.

— Короче! — рявкнул он. — Говори коротко! Мы готовим макет!

У Ульсона как будто ком застрял в горле, он не мог выдавить из себя ни слова, и, чтобы сказать то, что хотел, ему пришлось закричать.

— Британский музей ищет древнюю египетскую статую, которая хранится в Рингарюде! Может быть! — кратко изложил он.

И тут Йерпе клюнул! Теперь-то он слушал! Он прогонял всех, кто к нему обращался, и рычал, требуя, чтобы его оставили в покое.

— Что ты сказал? Египетская статуя? В Рингарюде? Она древняя? Уникальная? Ценная? Где она?

— Да, вероятно, это, подлинная статуя эпохи Эхнатона — фараона восемнадцатой династии, ну, ты знаешь.

— Нет, не знаю, но это не важно. Рассказывай! Откуда тебе это известно? А Британский музей, какое он имеет к этому отношение?

Теперь Герберт Ульсон мог расслабиться. Он перевел дух и рассказал всю историю с начала до конца. Йерпе что-то записывал.

— Где статуя сейчас?

— Как раз этого-то мы и не знаем. Вот я и подумал, что если мы дадим маленькое объявление в газетах… ведь деревенские жители часто оказываются лучшими детективами…

— То есть статуя исчезла? И мы должны ее разыскать? Замечательно! Послушай, тогда давай все данные! Думаю, я смогу тебе помочь.

— Спасибо! Просто я думал, может быть, есть какой-нибудь народный обычай…

— Именно! Именно! Слушай, как, ты говоришь, звали этого фараона? Продиктуй по буквам!

— Эрик… Ханс… Нильс… Антон…

— Отлично! Понял. Ничего себе… не знал, что у нас в Смоланде были ученики Линнея. Но это очень кстати, ведь скоро юбилей… Давай запишу… Как его звали? Когда он жил?

Разговор удался, все получилось, как думал Ульсон: он сказал почти все, что хотел, и потом не нужно будет терзался и злиться из-за своей нерешительности. Ему не придется перезванивать и что-то добавлять. Короче говоря, Ульсон остался очень доволен.

Доволен был и Харальд Йерпе. Не успев повесить трубку, он закричал Линку:

— Линк!

— Да-а…

— Что у нас на последней полосе?

— Премия в области культуры…

— Выкинь ее и поставь туда премьер-министра! Оставь первую полосу пустой. Можешь, кстати, сразу набрать заголовок! Самым крупным шрифтом! Погоди… Да! Вот так: «В СМОЛАНДЕ ОБНАРУЖЕНЫ СЛЕДЫ ЕГИПЕТСКОЙ СТАТУИ»… Сколько знаков?

— Египетской… подожди… сорок пять!

— Получится самым крупным?

— Получится.

— Отлично! Подзаголовок: «Британский музей участвует в уникальном совместном проекте с Краеведческим музеем в Йончепинге». И оставь полосу пустой! Целиком! Я пишу, скоро будет готово… А ты дуй в архив и набери побольше старых фотографий по Египту, ну, сам знаешь, статуи и прочее! Пусть будут и с пирамидами тоже, и подготовь их для печати!

— Ясно… а как же премьер-министр?

— На последнюю полосу! А премию в области культуры выкидываем! Ну все, Линк, и не забудь сообщить на радио, потому что мы, черт побери, наконец-то продадим весь тираж!

В тот же день, когда послеобеденное солнце вовсю жарило над Рингарюдом, изо всех открытых окон зазвучало «Смоландское радио».

— Добрый день, вы слушаете «Смоландское радио». Сначала новости!

«Премьер-министр сообщил сегодня на ежегодном совещании „Смоландской индустрии", проходившем в Экшё, что пока что он не может дать определенного ответа на требования, которые прозвучали на конференции с участием представителей „Смоландской индустрии". В своей заключительной речи, произнесенной в Смоландской крепости в присутствии всех участников конгресса, премьер-министр призвал их к терпению.

На днях началось уникальное сотрудничество между Краеведческим музеем в Йончепинге и Британским музеем в Лондоне. В проекте участвует также отдел египтологии Стокгольмского музея Средиземноморья. Проект касается уникальных находок в древнеегипетских гробницах. Следы этих находок обнаружены в деревнях Смоланда. Из надежного источника известно, что бесценные сокровища гробниц хранятся, в частности, в деревне Рингарюд, где, судя по всему, находится чрезвычайно ценная деревянная статуя.

Лось, из-за которого сегодня после полудня на дороге в Траносе произошел затор, благодаря большому отряду добровольцев под руководством полиции был загнан в находящийся поблизости лес.

Это все новости на сегодня!»

Вечером того же дня в 21 час в типографии «Смоландского курьера» заработали станки.

Теперь о статуе знали все!

ПРИЗНАНИЕ

— Да, о статуе знали все! Что же теперь будет?

Юнас развел руками:

— Да что угодно…

— Наверное, пока рано что-либо предполагать, — задумчиво сказал Давид.

— Но в деревне, конечно, может начаться страшный переполох, — ответила Анника.

Они стояли в комнате Юнаса, склонившись над мокрой газетой, которую только что принес Давид. По дороге сюда он попал под ливень и сейчас вытирал волосы махровым полотенцем.

— Хотя, наверное, все зависит от того, насколько рингарюдцы интересуются египетскими статуями, — предположила Анника.

Вряд ли им это особенно интересно, считал Давид. Главное, что про Рингарюд написали в газете — каждый раз, когда их деревню почему-нибудь упоминали в «Смоландском курьере», это вызывало всеобщее оживление.

— Похоже, они думают, будто в смоландских деревнях везде куда ни плюнь — древние статуи. Только боюсь, они скоро разочаруются.

Конечно, Анника была права. А кстати, как в Британском музее узнали о статуе?

— Давай газету! — Юнас взял газету и начал читать. Но там говорилось только, что из Британского музея поступил запрос, и что начат «совместный проект с Краеведческим музеем». Все очень расплывчато.

Мог ли кто-нибудь, кроме них самих, знать про шкатулку и письма?

Нет! Юнас заверил их, что это невозможно. Каждый раз, уходя из летней комнаты, он клал между половицами «салмиак», а когда возвращался, конфетка была на месте. Он, конечно, не мог гарантировать, что в дом никто не входил, но готов был голову дать на отсечение, что к шкатулке уж точно никто не прикасался.

Анника взяла газету.

— Чушь, пустая болтовня! Вообще ничего не понятно.

Юнас сочувственно посмотрел на нее.

— А тут нечего понимать. Это журналистика! Это же написал Харальд Йерпе, лучший репортер в мире!

— Да он даже не понимает, о чем говорит! — фыркнула Анника и отшвырнула газету.

— Уж кто-кто, а Харальд Йерпе понимает, — многозначительно сказал Юнас. Он знал, что Йерпе пишет так специально, чтобы ввести читателей в заблуждение — на случай, если в деле замешаны международные преступные группировки. — Ты только вспомни того типа на чердаке! Нечего говорить гадости про Йерпе, уж кто-кто, а он знает свое дело!

Зазвонил телефон, и Юнас побежал отвечать. Это был пастор Линдрот — он получил массу интересных документов из государственного архива в Вадстене и хотел, чтобы Анника как можно скорее пришла к нему. Он был очень взволнован.

— Надеюсь, ты ему ничего не сказала про письма? — спросил Юнас.

Нет, про письма Анника ничего не говорила. Но ей было как-то не по себе. Она не раз думала о том, что они одни владеют такой большой тайной. И если уж кому-то рассказывать, то Линдроту в первую очередь.

— Он священник и давал обет молчания, — сказала она.

— Вы только послушайте ее, придет же такое в голову! — возмутился Юнас.

Но Давид был с ним не согласен. Кто знает, может, они только выиграют, если расскажут Линдроту про шкатулку и письма.

— Он находчивый, — сказал Давид, — и на него можно положиться.

— Мы же пообещали друг другу никому не говорить о письмах! — Юнас был в ужасе.

— Да, да, — ответил Давид. — Но сейчас, когда подключилась пресса, ситуация изменилась. Наверное, что-то случилось! И если мы собираемся действовать самостоятельно, то берем на себя огромную ответственность.

Стало тихо. Юнас и Анника раздумывали над тем, что сказал Давид.

— А ему можно доверять? Ты действительно можешь за него поручиться? — спросил Юнас, а Давид ответил:

— Да, полностью! Отец работает с ним, и я хорошо его знаю.

— Ладно, договорились. Но только в самом крайнем случае, Анника! Поняла?

Анника кивнула и поспешила в пасторскую контору, где ее ждал Линдрот. Ей нравилось бывать там. Анника всегда обожала пастора, любила просто сидеть с ним, смотреть на него.

Линдроту было под шестьдесят. Высокий, очень высокий и сильный, с седой, слегка кудрявой шевелюрой, высоким лбом и большими, почти квадратными, ярко-голубыми глазами… Он выглядел «вкусно», говорила Анника в детстве.

Линдрот попросил Аннику сесть за стол напротив него. Копаясь в своих бумагах, он, как всегда, бормотал себе под нос. Найти на его столе нужную вещь было непросто.

— Ну-ка… что это такое… куда же я ее подевал… она была здесь… — бубнил Линдрот, а Анника тем временем откинулась на спинку стула, чувствуя, как ею постепенно овладевает хорошее настроение. Сама того не замечая, она улыбалась.

Но вот Линдрот нашел что искал, посмотрел на Аннику и тоже улыбнулся. Какое-то время они так и сидели, улыбаясь друг другу.

— Анника, Анника, — сказал наконец Линдрот и взял какую-то бумагу. — Приготовься слушать внимательно. Я тебе такое расскажу! Во-первых, представь себе, я разыскал свидетельство о смерти Андреаса Виика от 30 августа 1759 года. Здесь говорится, что в этот день он застрелился, а потом тело его сгорело.

— Да, я знаю, я слышала об этом, — с готовностью ответила Анника.

Линдрот уставился на нее своими голубыми глазами.

— Знаешь?

Анника покраснела. Она проговорилась.

— Да, кажется. Можно, я вам потом расскажу? — слегка смутившись, произнесла она.

Линдрот кивнул и, взяв следующий документ, помахал им в воздухе.

— Ну а это? Об этом ты тоже знаешь? Просто уму непостижимо, как такое могло произойти. Здесь написано, представляешь, милая Анника, что 2 июня 1764 года свидетельство о смерти Андреаса Виика было изъято. То есть он не умер! Он остался в живых и скончался только в 1785 году. Ну как такое возможно?

— Не может быть! — ужаснулась Анника.

— Этого ты не знала, да? — Линдрот казался довольным. — И это еще не все, вот послушай… Это письмо, представляешь себе, написано Петрусом Вииком, то есть почтенным отцом Андреаса. Он пережил своего сына и составил очень примечательный документ, милая Анника. Очень интересный. Начинаешь понимать, разбираться, как одно связано с другим… Ты только подумай, это письмо долгие годы лежало в архиве в Вадстене — оно, вероятно, затерялось, ведь там у них столько бумаг — но надо же ему было всплыть на свет именно сегодня! Так вот, это же просто удивительно… что это, совпадение или… Но вот само письмо, Анника, слушай!

Линдрот снова внимательно посмотрел на Аннику. Вдруг он заметил, что окно, выходившее во двор, открыто. Пастор встал и прикрыл его.

— Давай закроемся, чтобы нам никто не мешал, — сказал он и снова сел. Глаза его сверкали, вид у него был очень загадочный.

— Письмо от Петруса Виика? — переспросила Анника. — Скажите, а когда оно написано?

— Оно датировано 19 сентября 1785 года. Андреаса похоронили за день до этого, и тут еще помечено, что письмо нельзя вскрывать до тех пор, пока некоторые из ныне здравствующих членов семейств Виик, Селандер и Браксе не скончаются и с тех пор не пройдет по крайней мере пятьдесят лет. Смотри, он писал пером, как было принято в те времена. Да, и тут он переходит к своему признанию, потому что перед нами, Анника, не что иное, как признание. Тут говорится… итак, тут говорится следующее:

«То, что я в эту минуту намерен написать на этом листке бумаги — тайна. Однажды я свято поклялся, что о ней не будет известно ни одной живой душе».

— Видишь, речь идет о чем-то серьезном. Вот что он пишет дальше:

«Всемогущий на небесах, благослови мою душу. Дни мои сочтены, и совесть моя торопит меня сделать это признание».

Линдрот вздохнул и потряс седыми прядями.

— Да-а, он чувствует, что ему недолго осталось, его что-то мучает… бедный человек. Слушай, что он хочет поведать:

«16 июня 1763 года в четверть седьмого вечера меня позвали в Селандерское поместье. Эмилия Браксе, урожденная Селандер, приняла меня в своей летней комнате на чердаке. Кроме нас никого не было. Эмилия сказала мне, что чувствует близкую смерть».

Линдрот снова сделал паузу и вздохнул:

— Тут начинается самое главное, слушай внимательно, милая Анника!

«Позже тем же вечером Эмилия вынудила меня дать ей одно обещание. Это была странная и страшная просьба. После смерти тело ее следовало похоронить рядом с телом Андреаса на Лобном месте, где, как мы тогда думали, лежит мой несчастный сын. Эмилия заклинала меня сделать это».

Линдрот задумчиво провел рукой по бровям.

— Насколько я понимаю, между Эмилией Селандер и этим мальчиком, Вииком, что-то было — что-то, по всей видимости, очень серьезное. Но ведь Эмилия была замужем и… конечно, это их дело, но… вообще здесь многое непонятно.

— Я постараюсь вам объяснить позже, пожалуйста, читайте дальше, — попросила Анника.

— Да, слушай! Тут говорится такое! Это какое-то удивительное совпадение — если учесть, что сегодня утром написали в газете. Слушай внимательно!

«Эмилия также пожелала, чтобы эта злосчастная статуя, которую она до сих пор хранила у себя в сундуке, была похоронена вместе с ней…»

— На Лобном месте? — удивленно воскликнула Анника.

Значит, статуя зарыта на Лобном месте! Слышал бы это Юнас!

Линдрот продолжил:

«Однако я наотрез отказался похоронить статую рядом с Андреасом и Эмилией, так как по сей день убежден, что эта статуя, которую Андреас вынул из гробницы в Египетской земле, стала причиной его несчастий. Нельзя безнаказанно присваивать себе то, что было предано земле».

Линдрот снова остановился и задумался.

— Да, и тут Петрус Виик переходит к самому главному, — сказал он и торжественным голосом продолжил:

«1 июля 1763 года от Рождества Христова Эмилия ушла из земной жизни, и я выполнил свое обещание, в чем смиренно признаюсь. Вместе с помощником палача, Кнутом Матсоном, на следующую ночь после похорон Эмилии я забрал ее тело из семейного склепа Селандеров в рингарюдской церкви и на его место положил тяжелый предмет, а тело Эмилии — в простой сосновый гроб, который мы потом похоронили на Лобном месте. Со статуей, однако, я поступил иначе».

— Ну и ну! — Линдрот посмотрел на Аннику широко открытыми глазами.

— Какой ужас! — прошептала Анника.

— Да уж. Но это еще не все. Послушай, что было дальше, Анника! Бедняга, нелегко ему пришлось. Дальше он пишет… но, наверное, тут слишком много… короче говоря, милая Анника, Андреас вовсе не был похоронен на Лобном месте, он не умер, вместо него в его доме сгорел другой человек, которого потом похоронили на Лобном месте. Но об этом никто не знал, ведь Андреаса не было дома — по заданию Линнея он уехал в свое долгое путешествие в Южную Америку. Бедный мальчик, он узнал об этом ужасе только вернувшись домой, но Эмилии уже не было в живых.

Линдрот задумался. Анника молча ждала.

— Да, могу себе представить, каково было старику, Петрусу Виику, — он хранил эту жуткую тайну, видя, как страдает Андреас и как он ходит к гробу Эмилии, даже не подозревая, что ее там нет. Это было… да, кошмар. В конце концов он не выдержал, и его можно понять. Он рассказал Андреасу про Эмилию: будто она думала, что Андреас покончил с собой и похоронен на Лобном месте, и что она хотела, чтобы ее похоронили там же… И теперь она лежала там, рядом с чужим человеком… а не в церкви. Андреас, разумеется, пришел в негодование, накинулся на бедного отца и умолял, когда придет его черед, похоронить его рядом с Эмилией. По словам Петруса, Андреас думал, что долго не протянет: в тропиках он подхватил лихорадку, а в то время от таких болезней редко излечивались, это было очень, очень сложно. Но Андреас прожил до 1785 года, чего никак не мог предположить, когда вернулся домой, больной и несчастный. Он надеялся вскорости воссоединиться со своей возлюбленной. Да-а… и вот что пишет в своем признании Петрус Виик, на чью долю выпало такое несчастье:

«Мне пришлось принести эту ужасную клятву во второй раз».

Линдрот почесал в затылке и с чувством произнес:

— Они как будто оба сошли с ума. Не понимаю, как Петрус это выдержал. Сперва Эмилия попросила похоронить ее на Лобном месте, так как думала, что там похоронен Андреас, потом Андреас велел отцу похоронить себя там, где покоилась Эмилия. Бедный Петрус, нелегко ему пришлось. Вот как заканчивается его письмо:

«Сегодня, 19 декабря 1785 года, я выполнил и это последнее обещание и вместе с помощником палача, Кнутом Матсоном, сделал для своего сына Андреаса то же, что однажды сделал для Эмилии».

Линдрот замолчал и, не стесняясь, промокнул глаза.

— Да, удивительный старик. Ведь он был уже немолод, когда ему пришлось выполнять эти нелегкие обязательства… но он не мог отказать… он был добрым человеком. И я могу его понять. Понимаешь, милая Анника, часто на смертном одре люди просят выполнить их последнюю волю, и отказать человеку, который… который вот-вот покинет этот мир, очень сложно. А пообещав что-то, нужно непременно держать слово — и перед собой и перед Господом. По почерку видно, как дрожала его рука, он был очень взволнован, буквы стали неровными, и последние строчки почти невозможно разобрать. Но вот что тут написано:

«Я молю Господа, моего небесного Покровителя, смилуйся над моей бедной душой, во веки веков. Аминь».

— А потом слова из Библии, из книги пророка Иеремии, глава 10, стих 24: «Наказывай меня, Господи, но по правде, не во гневе Твоем, чтобы не умалить меня». Какие верные слова… бедный старик.

— Да, бедный Петрус Виик.

Они замолчали. Подумав, Анника приняла решение. Она даст Линдроту прочитать письма.

— Пастор Линдрот, я хотела кое-что…

— Да, милая Анника?..

Линдрот перегнулся через стол, чтобы лучше слышать, и Анника рассказала ему о шкатулке и письмах, кратко изложив их содержание.

— Хотите прочитать? — с готовностью предложила она. — Я могу принести!

— Да, спасибо. Милая Анника, я с удовольствием прочту…

Анника понимала, что Линдроту не терпится поскорее увидеть письма, и встала. Линдрот проводил ее до самой калитки.

— Да, Анника, какие удивительные вещи. Теперь мы знаем, где его могила — меня это всегда очень интересовало, но я даже представить себе не мог, что ученик Линнея похоронен у нас, на Горке висельников… Надо будет поставить памятную доску… Ведь это же никуда не годится — здесь лежит наш великий земляк, и никто об этом не знает… И надо же, Петрус Виик решился на такой шаг… ведь он же был пономарем. Я считаю, это очень благородно — Петрус Виик совершил отважный, самостоятельный поступок, а значит, у него было доброе сердце и здравый рассудок.

Они стояли у калитки, Анника уже вышла на дорогу.

— До скорого, пастор. Я сейчас же вернусь с письмами!

Линдрот кивнул и сказал, что сделает пока копии документов. А потом… Он понизил голос до шепота:

— Слушай, Анника, а не спуститься ли нам с тобой в крипту, в церковь — ведь мы вполне могли бы взглянуть на склеп Селандеров, ну так, проведать обстановку. У меня тут ключи…

Анника побежала домой за велосипедом. К счастью, по дороге она не встретила ни Юнаса, ни Давида. Правда, она застала их в Селандерском поместье. Анника боялась, что Юнас не захочет показывать Линдроту письма, но убедить Юнаса и Давида оказалось проще, чем она думала. Что же, это только справедливо, согласился Юнас, услышав, какие потрясающие вещи рассказал Линдрот.

Анника ни словом не обмолвилась о том, что они с Линдротом собрались спуститься в Селандерский склеп. Попробуй тогда отделайся от Юнаса, а брать его с собой, пожалуй, не стоило.

Когда Анника приехала, Линдрот стоял у двери, позвякивая связкой ключей. Сперва они спрятали шкатулку в сакристии[3], а потом спустились в крипту. Наверху, на хорах, отец Давида играл на органе. Это была красивая, немного грустная мелодия, сопровождавшая Аннику и Линдрота все время, пока они спускались.

Линдрота переполняли любопытство и нетерпение, бог знает, сколько он здесь не был — наверное, с тех пор, когда старый король, объезжая страну, посетил Рингарюд.

— Должен сказать тебе, милая Анника, что я не особенно пекусь о мертвых. Живые важнее, вот мое мнение.

Он вставил ключ в старую железную дверь, и она со скрипом отворилась. Электричества внизу не было, поэтому им пришлось довольствоваться старым штормовым фонарем, который Линдрот хранил в сакристии. Пока они спускались по темной узкой лестнице, Линдрот что-то бормотал. Ступеньки были крутые, каменные. Аннику и Линдрота обдавали волны холодного, влажного воздуха, и пламя фонаря дрожало. Анника не решалась смотреть по сторонам: между колоннами и в арках она краем глаза видела бесчисленные контуры темных гробов.

— Страшно? — спросил, слегка улыбаясь, Линдрот.

— Да, немножко…

— Мы почти пришли… Где-то здесь должен быть склеп Селандеров. Кажется, тут…

Линдроту пришлось сильно пригнуться. Он остановился и посветил. Протянув руку, он постучал по крышке какого-то гроба и стук эхом разнесся по крипте.

— Вот здесь гроб Эмилии, — сказал он. — То есть, здесь она должна лежать… но не лежит… если верить признанию, которое мы только что прочитали… если только ее не перенесли сюда позже, но ни в каких документах об этом не говорится… следовательно… Как там написано в признании? Он вынул тело из гроба и на его место… положил «тяжелый предмет», кажется так, да?

Глаза Линдрота сияли, он вдруг замолчал. В свете фонаря Анника заметила, что у него озорной и немного загадочный вид.

— О чем вы подумали?

— Знаешь, Анника, знаешь… — голос Линдрота звучал немного мечтательно. — Мне кажется, я начинаю догадываться… да-да, мне кажется, я знаю, что сделал Петрус Виик…

Линдрот внимательно посмотрел на Аннику своими большими ясными глазами.

— Этот предмет, — загадочно сказал он, — а что, если… — но вдруг замолчал, будто прикусил язык, поднял фонарь и быстро отвернулся.

— Нет, ничего, — сказал он. — Пойдем, милая Анника. Пойдем назад. По крайней мере, склеп Селандеров мы осмотрели.

Когда они снова оказались наверху, Анника облегченно вздохнула. Через витражи просвечивало солнце, а папа Давида все еще играл эту удивительную мелодию.

На улице перед церковью Линдрот отдал Аннике копии писем.

— Спасибо, милая Анника, спасибо за компанию!

Анника поехала домой. Не прошло и двух часов, как снова позвонил Линдрот. Он прочел письма и был потрясен.

— Я не мог оторваться, и скажу тебе без малейшего смущения, что несколько раз чуть не заплакал…

Особенно Линдрота тронула судьба Эмилии. Так же как и Аннике, Линдроту казалось, что ее образ прорисовывается в этих письмах удивительно четко, хотя писала их не она.

— Какая замечательная девушка, сильная и одновременно нежная и любящая. В том-то и суть, — добавил Линдрот, — только по-настоящему сильные люди могут быть нежными и любящими… А ты не задумывалась об этом, Анника?

— Теперь, когда вы об этом сказали, я начинаю понимать… Если ты слабый, то все время занят только собой, и для других ничего не остается. А что вы думаете об Андреасе? Какое мнение у вас сложилось о нем?

Линдрот смущенно прокашлялся.

— Да-а, это, конечно… так сказать, великий ум… этого нельзя не признать… его мысли очень глубоки и оригинальны, хотя я и не все понял… да-да, интересная личность этот Андреас Виик, но, честно говоря, лично меня больше тронула Эмилия.

— И меня тоже! Она человечнее, — сказала Анника.

— Возможно… возможно… Да-а, большое тебе спасибо за то, что ты познакомила меня с удивительными судьбами этих людей, Анника! Должен сказать, я многому у них научился…

ТЯЖЕЛЫЙ ПРЕДМЕТ

После обеда над Рингарюдом все время кружила гроза. Один ливень сменялся другим, в промежутках светило солнце.

Настал вечер. Тучи вроде бы отступили за горы. Зато теперь начался сильный ветер.

Сегодня Юнас был в Селандерском поместье один. Давид и Анника вместе пошли на вечеринку, куда таких маленьких, как Юнас, не приглашали. Но Юнаса это не волновало, у него были дела поважнее.

Он был в комнате с цветами, где все так же тикали старые напольные часы, хрипло отбивая каждый час. Юнас сидел перед догорающей свечкой, держа в руке копию признания Петруса Виика. Он перечитал это признание столько раз, что помнил почти наизусть.

Нет ли тут какой тайны?

Юнас сделал глубокий вдох и сосредоточился. Еще немного, и разгадка у него в руках! Он уже почти вышел на след.

Все, теперь все ясно! Наконец-то он все понял!

Похоже, Петрус Виик все-таки проговорился!

Юнас больше не мог сидеть на месте. Он вскочил и стал беспокойно расхаживать взад-вперед, заглатывая одну за другой конфетки «салмиака».

Но как это проверить? Как ему поступить?

Вдруг задрожали оконные стекла. Это приближался вечерний поезд, и вещи в комнате, одна за другой, зазвенели и задребезжали, затряслись и запрыгали. Пламя свечки затрепетало.

Когда поезд проехал, Юнас уже знал, что ему делать. Он сразу же пошел к телефону и позвонил пастору Линдроту домой.

— Это Юнас Берглунд, — сказал он. — Можно с вами поговорить?

Линдрот не раздумывая пригласил его прийти.

Как только Юнас повесил трубку, свечка вспыхнула и тут же погасла. Она догорела, и Юнасу пришлось пробираться к двери на ощупь.

Выйдя на улицу, Юнас заметил, что ветер усилился, а пока он ехал к дому пастора, порывы стали еще сильнее. По небу неслись облака, деревья качались и швыряли на дорогу огромные тени. В природе сейчас были мощь и сила, которые вполне отвечали настроению Юнаса.

Наконец он добрался до дома пастора, и едва успел слезть с велосипеда, как Линдрот открыл ему дверь.

— Заходи скорей, пока тебя не унесло ветром! — сказал он, и Юнас быстро вошел в дом.

— Нам здесь никто не помешает? — спросил Юнас, оглядевшись по сторонам.

На втором этаже послышались шаги.

— Пойдем на всякий случай ко мне, — ответил Линдрот и повел его в свой кабинет.

Это была большая комната с книжными шкафами вдоль стен и камином, в котором потрескивали поленья. Линдрот подошел и пошевелил дрова.

— Хочешь что-нибудь попить? — спросил он.

— Нет, спасибо, — сказал Юнас и продолжил: — Пастор, я только что прочитал признание Петруса Виика, копию которого вы дали Аннике.

Линдрот обернулся и с интересом посмотрел на Юнаса. Они стояли лицом к лицу, изучающе глядя друг на друга. Линдрот оживленно закивал.

— И?

— Ну-у… и, кажется, я кое-что понял! — Юнас почувствовал комок в горле и сглотнул.

— Ты точно не хочешь пить? — еще раз предложил Линдрот, но Юнас покачал головой — сейчас не до этого.

— Так ты говоришь… ты что-то понял? — сказал Линдрот. Его глаза блестели. — Очень интересно…

— Это касается статуи! — проговорил Юнас тихим напряженным голосом. — Он пишет, что заменил тело в гробу…

— … каким-то тяжелым предметом! — договорил за него Линдрот, широко раскрыв глаза.

— Вот именно! — отозвался Юнас. — Тяжелый предмет…

У Юнаса запершило в горле и он достал коробочку с «салмиаком». Положил в рот одну конфетку, но потом вспомнил о Линдроте:

— Хотите «салмиак»?

Линдрот с любопытством посмотрел на коробочку.

— А что это такое? Что-то сладкое?

— Нет, скорее, острое… Помогает думать.

— Ах, вот оно что… Спасибо, Юнас, с удовольствием!

Линдрот засунул «салмиак» в рот.

— Отлично! — распробовав, сказал он. — По-моему, очень приятный вкус.

— По-моему, тоже, — ответил Юнас. — Но вообще «салмиак» никому не нравится, наверное, слишком необычно…

— Так это же самое интересное, когда необычно, — отозвался Линдрот.

— Вот именно, хотя некоторые этого не понимают, — сказал Юнас. — Но на чем мы остановились?

— Как же… на тяжелом предмете… — Линдрот смаковал каждое слово.

Юнас пытливо посмотрел на него:

— Вам это о чем-нибудь говорит?

Линдрот ответил не сразу, он отвел глаза и посмотрел на огонь.

— А тебе, Юнас? — тихо спросил он.

— Думаю, да! Жалко, меня не было с вами сегодня, когда вы с Анникой спускались в крипту!

Линдрот взглянул на Юнаса.

— Почему?

Они посмотрели друг на друга. Линдрот был сильно взволнован.

— Потому что тогда я бы попробовал немного качнуть гроб, — осторожно проговорил Юнас.

— То есть, ты хочешь сказать?.. Знаешь, Юнас, я сам еле удержался и чуть было не сделал то же самое! — воскликнул Линдрот.

— Может быть, еще не поздно? — многозначительно произнес Юнас.

Линдрот посмотрел на часы, но ничего не ответил.

— Что, если нам?.. — осторожно продолжал Юнас.

— Но… — Линдрот взглянул на часы. — Скоро десять…

— Просто чуть-чуть качнем? — предложил Юнас.

— Ага… чтобы по звуку определить… — Линдрот взял ключи от церкви. — А что, если Сванте?.. — начал было он, но не договорил.

Дорога до церкви заняла всего минуты две. Было темно, дул ветер, но Линдрот взял с собой штормовой фонарь. Он сказал, что у него везде висят штормовые фонари — ведь у них такой приятный свет.

— Могу понести! — предложил Юнас.

— Можешь взять, когда будем спускаться, внизу нет электричества. Я не раз заводил об этом речь в правлении коммуны, но там сидят такие скупердяи…

— Наверху горит свет! — сказал Юнас.

— Это Сванте Стенфельдт. Он ночами напролет возится с этой хоровой сюитой…

— А вдруг он нас увидит? — забеспокоился Юнас.

— Да нет, он сейчас вообще ничего не видит и не слышит, — заверил Юнаса Линдрот и отпер дверь в сакристию.

Навстречу им полилась музыка. Линдрот остановился и прислушался.

— Это ларго, — сказал он. — Сванте сочинил тут одну небольшую мелодию, очень трогательную… и я должен написать к ней слова, но у меня никак не получается.

— Ничего, получится, — подбодрил его Юнас.

— Думаешь? — вздохнул Линдрот. — Это совсем непросто. Эти слова, они все время прячутся от меня… понимаешь, они есть, но прячутся в музыке…

Линдрот грустно покачал головой. Из шкафа в сакристии он достал еще один штормовой фонарь и зажег его.

— Теперь у нас два фонаря. Пригодится, там внизу кромешная тьма, — Линдрот протянул Юнасу фонарь. — Ты готов, Юнас? Идем?

Юнас радостно кивнул. Линдрот открыл железную дверь.

— Смотри, не упади, спускайся осторожно!

— Не волнуйтесь! — сказал Юнас.

Линдрот пошел впереди, но посередине лестницы остановился.

— Нет ли у тебя еще такой горькой конфетки? Очень бодрит.

Юнас поспешно достал коробочку с «салмиаком»:

— Возьмите две!

— Благодарю! Большое спасибо…

Они спускались все ниже и ниже в темноту. Юнас поднял свой фонарь и посветил вокруг.

— Сколько гробов, — сказал он.

— Да, это старая церковь, — ответил Линдрот. — Пригнись! Потолок здесь не особенно высокий… Да-а, Юнас… скоро мы узнаем, верно ли наше маленькое предположение…

Прямо под ногами у Юнаса юркнула крыса. Не то чтобы он испугался, но приятного в этом было мало. Тут и там раздавался испуганный шорох. Юнас пожалел, что не взял с собой магнитофон. Какой получился бы репортаж!

— Так, посмотрим! — послышался голос Линдрота. — Вот гроб Эмилии. «Эмилия Браксе, урожденная Селандер».

— Как хорошо сохранился, — со знанием дела заметил Юнас, подошел к гробу и поставил фонарь на его крышку.

— Первоклассная древесина, — ответил Линдрот, постучав по крышке. — Ну что, приступим?

Юнас кивнул. Они отставили фонари в сторону. Линдрот потер руки.

— Придется поднатужиться, — сказал он. — Будет нелегко. Но попробовать можно…

Линдрот взялся за изголовье гроба, а Юнас обхватил другой конец. Но поднять гроб оказалось не так просто. Он был как будто из свинца и не двигался с места. Линдрот почесал затылок.

— Ты подумай, какой тяжелый!

— Не будем сдаваться, — ответил Юнас.

— Может, объединим наши усилия и попробуем вместе с одного конца? — предложил Линдрот.

Они вместе взялись за изголовье, и дело пошло на лад.

— Давай попробуем осторожно качнуть его, — сказал Линдрот. — Раз, два, три!

Они изрядно вспотели, прежде чем им, наконец, удалось немного качнуть гроб. Внутри раздался глухой стук.

— Слышите? — возбужденно прошептал Юнас. От удивления они выпустили гроб из рук. И радостно переглянулись. Глаза Линдрота сияли.

— Видишь, Юнас? Видишь? Не такие уж мы с тобой простаки! Этот звук… как бы выразиться… человеческие останки не могут издавать такой звук… потому что после стольких лет остаются только кости да труха. Поэтому можно считать, что… что…

Линдрот от возбуждения стал заикаться, и Юнас договорил за него:

— Что в этом гробу лежит статуя. Вы совершенно правы!

— Да, похоже на то… Ну надо же, Юнас!

— И как мы ее отсюда вытащим? — спросил Юнас, готовый сразу же приступить к работе.

Но Линдрот сказал, что надо подождать. Жаль, конечно, но не стоит спешить… Пастор казался обеспокоенным.

— Да, очень жаль, — повторил он. — Но надо сначала выяснить, как это делается, потом все грамотно организовать. И как можно скорее! Затягивать нельзя… и нельзя допустить никаких бумажных проволочек. Я против!

— Я тоже! — решительно заявил Юнас. — На это мы не пойдем!

— Слушай, Юнас, интересно, а как ты догадался? — спросил Линдрот.

Юнас важно ответил, что на него снизошло озарение. Ему показалось, что Петрус Виик проговорился, когда упомянул о «тяжелом предмете»! Если бы речь шла о камне, например, он бы наверняка сказал об этом прямо. Но Петрус Виик хитрил — он написал, что поступил со статуей как-то «иначе», но не рассказал как. Вот Юнас и догадался

— Ловко! — похвалил Линдрот Юнаса.

— Ну а вы? Как вы догадались?

Линдрот объяснил, что поставил себя на место Петруса Виика, попытался представить, что он чувствовал и как рассуждал. «Нельзя безнаказанно присваивать себе то, что было предано земле», — писал Виик. Вспомним, что статуя тоже однажды была предана земле. Что же получается?

— То, что пришло из могилы, пусть в нее и вернется! Вот как я подумал, — сказал Линдрот. — Видимо, так же думал бедный страдалец Петрус Виик и положил эту злосчастную находку в гроб Эмилии, чтобы статуя снова обрела покой. Вот как я рассуждал!

— Гениально! — похвалил его Юнас.

— Да, Юнас, не такие уж мы с тобой простофили. Они радостно переглянулись — оба были довольны друг другом. Юнас еще раз покосился на гроб.

— Может, качнем еще раз? — предложил он.

Они снова взялись за гроб и, приподняв, качнули. Никаких сомнений! Внутри со стуком перекатывался какой-то тяжелый предмет.

— Ну что ж! Теперь остается только договориться о вскрытии склепа! — с энтузиазмом сказал Линдрот. — А нет ли у тебя еще такой горькой конфетки? Они как-то удивительно бодрят.

В ЦЕНТРЕ СОБЫТИЙ

— А по-моему, нам не стоит высовываться, — сказал Давид. — Ведь пока что мы еще ничего не знаем наверняка.

— Вот если бы ты был тогда с нами! — нетерпеливо ответил Юнас. — Сам бы услышал! И Линдрот со мной полностью согласен. Это вовсе не было похоже на грохот старых костей! Там внутри тяжелый предмет! Это я тебе точно говорю!

— Да, я, конечно, очень доверяю Линдроту, — сказала Анника, — но…

Она замолчала. Ребята ехали на автобусе в Йончепинг, чтобы дать интервью на «Смоландском радио». Средства массовой информации теперь только об этом и говорили. Утренние газеты поместили новость о египетской статуе на первой полосе, крупным шрифтом. Анника, покачав головой, свернула газету. В прессе слишком много писали о них, особенно о Юнасе, которого называли «живым», «сообразительным» и «удивительно развитым». Конечно, это правда, в сообразительности ему не откажешь, но все-таки…

Как-то нехорошо все это. Подумаешь, какая-то старая статуя — пустая безделица! А как же судьбы людей, которые за ней стоят? О них — ни слова. Ведь эти люди жили, смеялись, плакали, умирали. Чего нельзя сказать о статуе. Почему же она оказалась важнее? Разумеется, потому, что она ценная. Или «бесценная», как писали во всех газетах.

Нет, об Андреасе Виике, конечно, тоже упоминали — ведь это он привез сокровище в Швецию, а к тому же был учеником Линнея, но Эмилия, на чью долю выпало столько страданий, — она была забыта.

Хотя с другой стороны — ей-то уже все равно. Даже если бы о ней сейчас и вспомнили, это бы никак не изменило ее печальную судьбу.

— Я не понимаю Андреаса, — вдруг заговорила Анника. — Как он мог так просто взять и уехать? Ведь он же знал, что уезжает на три года!

— Не знаю, он думал, наверное, что Эмилии лучше выйти замуж за этого Браксе, как хотел ее отец, и решил не мешать… — сказал Давид.

— Только мужчины могут так рассуждать, — ответила Анника. — Неужели Андреас не понимал, что она не хочет выходить за Браксе. Он думал только о своей карьере. Потому что был эгоистом.

— Это неизвестно, Анника, — возразил Давид. — Ведь, может, без карьеры он и мечтать не мог об Эмилии?

— Ну все, хватит уже! — вмешался Юнас. — Надоело — только и рассуждаете об этой старой любовной истории! Подумайте лучше о статуе! Сейчас это важнее. Кстати, надо решить, кто будет говорить, чтобы не тараторить всем одновременно.

— Пусть Давид рассказывает, — предложила Анника. — Я ничего говорить не буду.

— Зачем ты тогда едешь? — спросил Юнас.

— Я тоже лучше помолчу, — сказал Давид.

— Ладно, придется все взять на себя! — заключил Юнас. — Кстати, там будет еще Лёв, наш старый учитель. Интересно, что он скажет?

— Ну и отлично, пусть он и говорит, — сказал Давид, — ведь он любитель поболтать.

— Ну уж нет! — возмутился Юнас. — Лучше бы вместо него поехал Линдрот… Мы так отлично сработались! С Левом у меня так никогда не получалось.

Однако на самом деле, когда было надо, Юнас отлично сходился с Левом, это знали все.

Когда передавали «Смоландские новости», на улице не было ни души. Рингарюд словно опустел.

Учителя Антона Лёва из деревни Рингарюд в студии не было. Ему позвонили в Фалькенберг, где он проводил отпуск, и задали вопросы по телефону.

— Скажите, господин Лёв, наверное, одно удовольствие быть учителем в наши дни — с такими-то незаурядными детьми? — спросила ведущая.

Лёв был с ней полностью согласен. Он сказал, что все это «просто потрясающе». Не каждый день такое случается. Это приятная новость для всего Рингарюда, подчеркнул он.

— Да, у меня учились все трое, в разных классах, так что я хорошо их знаю, и все они по-своему неординарны. Давид всегда интересовался историей, Аннику я знаю, как очень умную и одаренную девочку, за которую можно не волноваться. А Юнас — Юнас еще тот хитрец, за ним нужен глаз да глаз… ха-ха-ха… он далеко пойдет, это можно было предвидеть, и я ничуть не удивлен…

Лёв вошел во вкус, и было ясно, что ему еще многое хотелось сказать, но ведущая обратилась к ребятам. Она спросила, с чего все началось, и Юнас ответил:

— Дело в том, что мы включились в эту историю давно, намного раньше Британского музея, и с самого начала ни на минуту не сомневались, что рано или поздно наткнемся на что-то сенсационное.

— Да ладно! Ты серьезно, Юнас? Раньше Британского музея? — закричал Антон Лёв по телефону из студии в Фалькенберге.

— Интересно, — сказала ведущая. — Но как это произошло?

— Ну, нам пришлось преодолеть довольно большие трудности, — ответил Юнас. — Но, несмотря на скудные ресурсы, нам удавалось продвигаться дальше. Ну, и конечно же, мы использовали некоторое техническое оборудование.

— Да, и какое?

— Кроме магнитофона, который, разумеется, входит в базовое оборудование, у нас были рации для обеспечения связи, а также некоторые сигнализационные устройства для защиты…

— Для защиты? Вам угрожала опасность? Послышался треск, но на самом деле это Анника громко зашикала на Юнаса, испугавшись, что он наговорит лишнего.

Ведущая нервно засмеялась.

— Может быть, ты, Анника, хочешь что-нибудь сказать об этом?

— Не-ет, — испуганно ответила Анника, — не знаю…

— А Давид?

— Нет, думаю, ничего…

— Хорошо, тогда давайте я объясню! — предложил Юнас. — Просто мы, разумеется, все время помнили о том, какую невосполнимую ценность представляет эта древняя статуя, и должны были действовать крайне осторожно и каждую минуту быть начеку.

Время передачи подходило к концу, и ведущая снова обратилась в Давиду, но он, как мы знаем, решил помалкивать, и сказал только, что добавить ему нечего. Зато Антону Лёву было что добавить. Он сообщил, что собирается прервать свой отпуск и немедленно выезжает в Рингарюд, чтобы находиться в центре событий. Ведь от него может быть какая-то польза. Все-таки он их учитель.

— Что ж, спасибо вам большое, и удачи во вскрытии захоронения — ведь этого события ждет весь Рингарюд. Надеюсь, мы еще вернемся к этой теме и расскажем нашим слушателям, как выглядит египетская статуя. Спасибо вам за то, что пришли в студию! Как вы догадываетесь, в Краеведческом музее Йончепинга кипит бурная деятельность. Вчера, после заявления, сделанного рингарюдским священником, пастором Линдротом, об уникальной находке в старой рингарюдской церкви, на государственном уровне было принято сенсационное решение о вскрытии захоронения. Участвовать в нем приглашены профессор древней истории Стокгольмского музея Средиземноморья Цезарь Хальд и специалист по краеведческой истории Герберт Ульсон из Йончепинга. Только что нам сообщили о том, что Каирский музей выразил заинтересованность находкой и внимательно следит за развитием событий в Смоланде.

ВСКРЫТИЕ ЗАХОРОНЕНИЯ

Когда-то в Рингарюде была поляна для гуляний. Она находилась рядом со стрельбищем. Организацией праздников занимались рингарюдское Общество стрельбы, Спортивный клуб, Управление добровольного военного образования и Краеведческое общество. Но как-то в конце шестидесятых годов хулиганы затеяли там драку. С тех пор на поляне боялись устраивать праздники, и она заросла.

Многие с грустью вспоминали рингарюдские гуляния. И неудивительно, что традицию захотели возродить. Устроители были людьми бывалыми, они знали, как организовать народный праздник, так что никаких проблем возникнуть не должно было.

Конечно, на сей раз речь шла не о каком-нибудь обычном развлечении. Это был незаурядный праздник. Торжество преследовало серьезную цель — жителям Рингарюда предстояло стать свидетелями исторического события. Однако, как пошутил Харальд Йерпе из «Смоландского курьера», не стоило относиться к этому с «могильной серьезностью».

Пусть все будет как можно веселей, но в разумных пределах. И хорошо, что не надо опасаться хулиганов, — вряд ли их заинтересуют могильные раскопки. А у полиции и так дел хватит.

Танцев, конечно, не будет. Слишком много веселья и шума ни к чему. И потом, старая танцевальная площадка все равно заросла, поэтому все будет происходить у церкви, поближе к месту событий, и как можно торжественнее. Повсюду будут угощать кофе, сосисками, мороженым и, конечно же, свежеиспеченными вафлями с клубничным вареньем.

А еще для детей будут продаваться шарики! В последнюю минуту удалось достать огромную партию шариков с изображением египетского сфинкса на фоне маленькой пирамиды.

Какой-то предприимчивый человек выпустил серию футболок с портретом Нефертити. Их можно будет купить в магазине Берглундов. В честь события Юнас сам ходил в такой футболке.

Да, помогали все в округе. Люди предлагали самую неожиданную помощь, и все уладилось в рекордное время. Как всегда, опасались плохой погоды — сколько праздников пришлось отменить из-за дождя! Но на этот раз природа была милостива. В день вскрытия склепа над Рингарюдом светило солнце. Успех был гарантирован.

Подъезжали нагруженные до отказа автобусы, одна за другой парковались машины, повсюду слышались возгласы и смех, лопались и взмывали в небо воздушные шары, кричали дети, лаяли собаки. Куда ни глянь — везде жизнь и движение. Шары и футболки разошлись мгновенно.

Повсюду звучали музыка и песни. Выступали местные дарования, но в основном крутили граммофонные записи, так как из-за плохой акустики и толчеи по достоинству оценить выступления было бы сложно.

По громкоговорителю, который пришлось включить на всю мощь, то и дело передавали различные сообщения.

В этой суматохе Юнас со своим магнитофоном сновал между гостями. Он старался говорить как можно сдержаннее, для чего специально натренировал голос, чтобы походить на журналистов, которые передают репортажи с королевских похорон. Юнас всегда восхищался их манерой речи и старался подражать им.

— Добрый день, говорит Юнас Берглунд. В данную минуту я нахожусь перед церковью. Рядом со мной представители прессы, можно даже сказать, мировой прессы, учитывая международный интерес к сегодняшнему событию. Здесь машины Шведского радио с радио — и тележурналистами, а также эксперты из Государственного краеведческого ведомства и Государственного исторического музея. Только что я видел профессора Цезаря Хальда, который беседовал с Харальдом Йерпе, блестящим журналистом из «Смоландского курьера». Непрерывное тарахтение, которое вы слышите, издает специальный аппарат, своего рода компрессор воздуха, доставленный из Музея корабля «Ваза»[4] в Стокгольме и предназначенный для обработки статуи. Но сюда идут… минуточку!

Юнаса окружили несколько фотографов. Со всех сторон мигали вспышки и щелкали фотоаппараты. Вопросы сыпались один за другим:

— Можно тебя сфотографировать? Я из «Дагенс Нюхетер»!

— «Квэлльспостен»! Можно тебя на минутку?

— Да, конечно! — Юнас был готов помочь. Он неплохо разбирался в таких вещах и знал, что от него требуется.

— Расскажи, пожалуйста, как все произошло.

— В смысле, как я до этого додумался?

— Ты увлекаешься египтологией?

Журналисты спрашивали одно и то же. Юнас отвечал примерно одинаково. Хотя не очень-то хорошо повторяться… Надо немного оживить свой рассказ! Добавить красок! Чуть-чуть приукрасить!

— Вон там, видите, стоит пастор Линдрот! — сказал Юнас. — На самом деле эту загадку мы разгадали вместе с ним.

Кто-то из фотографов сразу бросился к Линдроту.

— Что это значит? — спросил ошарашенный Линдрот.

— Это из «Дагенс Нюхетер». Нас с вами сейчас будут фотографировать! — объяснил Юнас.

Линдрот считал, что фотографировать следует не их, а статую. Но фотоаппараты уже щелкали вовсю. Юнаса и Линдрота двигали, дергали и тянули, велели встать то тут, то там.

— Господин пастор, чуть-чуть ближе, чтобы была видна церковь!

Линдрот делал, как его просили, но был недоволен.

— Юнас, нет ли у тебя твоих горьких конфеток? — прошептал он.

Юнас достал коробочку с «салмиаком» и дал Линдроту.

— Оставьте себе. У меня есть еще, — сказал он.

А камеры все щелкали. Это было похоже на обряд посвящения. Юнас чувствовал себя как рыба в воде. Он заметил, что к нему направляется Йерпе, а за ним семенит Антон Лёв. Рот у Лёва не закрывался ни на секунду. Увидев их, Линдрот сделал вид, что торопится, и скрылся.

Йерпе с привычной уверенностью пробрался сквозь толпу и уже стоял рядом с Юнасом.

— Так значит, ты — Юнас Берглунд? — спросил он. Юнас кивнул.

— Отлично! У меня к тебе несколько вопросов! Насчет египетской статуи, которую мы сейчас увидим. Когда именно ты разгадал эту загадку?

Юнас на минуту задумался. Еще бы, ведь перед ним был сам Харальд Йерпе!

— Хороший вопрос! — ответил он. — Все очень просто. Понимаете, некоторые задачки можно вынашивать довольно долго, пока вдруг что-то не щелкнет у тебя в голове, понимаете…

— Любопытно! Понимаю, конечно, — ответил Йерпе. — Ну и когда у тебя в голове щелкнуло?

Юнас только было собрался сформулировать ответ, как из громкоговорителя, призывая всех к вниманию, зазвучал спокойный мужской голос. Продолжать беседу было невозможно.

— Внимание, внимание! Мы можем сообщить, что нам удалось наладить прямую связь с криптой, и теперь все смогут следить за тем, что там происходит. Пастор Линдрот, спуститесь, пожалуйста, в крипту. Там уже все готово, и ждут вас. Итак, пастор Линдрот, прошу вас! С минуты на минуту состоится вскрытие склепа. А… чтобы мы, простые зрители, тоже могли быть в курсе дела, Герберт Ульсон, ученый-краевед из музея в Йончепинге пообещал нам все объяснить. И… вот он стоит в крипте, рядом с гробом, чтобы рассказать нам о том, что происходит в склепе. И… это всего лишь вопрос времени, через несколько минут все начнется. Алло, господин Ульсон! Вы готовы? Пастор Линдрот уже спустился?

Послышался страшный треск, потом голос Ульсона.

— Да, вот идет пастор. Мы готовы.

— Мне что, просто говорить, и все? Меня там слышно? — прошептал кто-то. Это был Герберт Ульсон.

— Да, да, начинайте! Связь налажена!

На улице перед церковью повисла напряженная тишина. Все, затаив дыхание, ждали.

— Минуточку! Подождите, пожалуйста, там, внизу! — диктор вспомнил, что перед началом мероприятия должен сделать несколько объявлений для общественности. Он попросил пока не вскрывать гроб.

Первое объявление касалось туалетов. По громкоговорителю объяснили, как их найти. Судя по всему, никто не знал, где они находятся, и поэтому повсюду было уже довольно грязно.

Потом прозвучало еще одно объявление, которое заставило Юнаса насторожиться.

— Владельца синего «Пежо», пикапа с регистрационным номером ЦСЛ 329, припаркованного за церковью, просим немедленно отогнать машину.

Она загораживает подъезд к церкви. Свободные места для парковки есть на поляне перед часовней Троицы.

Такое объявление сильно озадачило Юнаса. Но думать об этом ему сейчас было некогда. Рядом стоял Йерпе и терпеливо ждал, когда представится возможность продолжить интервью. Но громкоговоритель не переставал трещать. К тому же пора было следить за тем, что происходит в склепе. Ничего не поделаешь. Ни Давида, ни Анники видно не было, Юнас потерял их с самого начала, а найти друг друга в этой толпе не так-то просто.

Самое ужасное, что Юнас узнал этот регистрационный номер. Он, должно быть, интуитивно запомнил его, когда увидел машину у Селандерского поместья. Ну конечно, он же даже продиктовал его Давиду и Аннике, а они по глупости не записали. Но Юнас не сомневался: это была именно та машина — Цезарь, Свен, Леннарт, три, два, девять! Машина, которая с неприятной регулярностью появлялась каждый раз, когда дело касалось египетской статуи! Юнас быстро продиктовал номер на магнитофон, больше пока ничего сделать было нельзя. Он заметил, как Йерпе внимательно за ним наблюдает.

— Что-нибудь интересное? — спросил репортер.

— Никогда не знаешь заранее, — многозначительно ответил Юнас. — У меня привычка все запоминать.

— У меня тоже, — сказал Йерпе. — Ну что, попробуем еще раз?

Но это была безнадежная затея. Снова ужасно затрещал громкоговоритель, и Герберт Ульсон приступил к комментариям. Юнасу пришлось включить магнитофон. Вскрытие могилы началось, и Герберт Ульсон произнес приветственные слова.

— В такой день приятно осознавать, что ты — работник музея, — сказал он. — Это большое событие для нас, музейных работников, и мы особенно рады огромному интересу к истории, проявленному всеми, кто собрался сейчас там, наверху, под лучами солнца, и с нетерпением ждет. Да, древние сокровища Египта не перестают интересовать нас, современных людей. Итак, деревянная статуя. Изготовлена она либо из привозного кедра, либо из акации, либо из сикомора. Что же, скоро мы это узнаем…

Статуя создана в эпоху правления фараона Эхнатона. Большинство из вас, конечно же, слышали об этом фараоне. В основном он известен тем, что женился на одной из самых красивых женщин в истории — Нефертити, чей портрет все вы наверняка видели. Кстати говоря, когда я приехал сюда, то заметил, что на многих из вас были футболки с ее изображением.

Чувствую, что все здесь уже сгорают от нетерпения… Ученые из Государственного исторического музея и Музея корабля «Ваза» сняли всевозможные пробы с гроба, в котором находится статуя. Гроб сделан из дуба, и будем надеяться, что статуя хорошо сохранилась. Фундамент церкви стоит на песчаном холме, поэтому опасения, что за все эти годы влага могла повредить статую, вероятно, не так серьезны. В крипте довольно сухо…

Сейчас внизу очень жарко. Это от многочисленных ламп и прожекторов, установленных телевидением — крипта буквально купается в свете. Здесь невероятное нагромождение гробов, это старые захоронения семнадцатого, восемнадцатого и девятнадцатого веков.

Вот, наконец, что-то происходит. Я вижу, как гроб осторожно передвигают на более открытое место под центральным сводом. Все делается с необычайной осторожностью. Всего через несколько минут гроб откроют, и мы увидим один из шедевров прошлого — прекрасную статую, которая, кто знает… быть может, изображает саму царицу Нефертити!

Профессор древней истории, Цезарь Хальд, одетый в специальный зеленый комбинезон, работает сейчас с крышкой старого гроба. Насколько мне известно, он с радостью согласился участвовать в извлечении на свет этой бесценной статуи. То же, конечно, можно сказать и про всех нас. Не каждый день… Вот рядом со мной стоит рингарюдский священник, пастор Линдрот, человек, благодаря которому произошло это интереснейшее событие. Посмотрим, может, мне удастся с ним поговорить… секундочку, сейчас мы узнаем…

Нет-нет… сейчас, как я вижу, ему не до того. Что-то стало совсем плохо видно… Ой-ой-ой! Я непременно должен пробраться в угол и посмотреть! Это непросто, все хотят протиснуться вперед… вот из крышки извлекают последние гвозди… Напряжение здесь колоссальное! Не говоря уже о жаре… Хочется, чтобы вы тоже ощутили настроение, которое царит здесь, ожидание, которое… да, думаю, так же чувствовали себя те, кто вскрывал гробницу Тутанхамона… Остались считанные секунды! Попробую подойти поближе, чтобы лучше видеть — пока что мне видно не очень хорошо…

Но вот приближается долгожданный миг! Один из телевизионщиков просит профессора Хальда, когда будет открываться крышка, встать с другой стороны. Это чтобы было видно телезрителям!

И вот!… Да, вот… я вижу, как профессор Хальд вместе со своим помощником наклоняется, берется за крышку и медленно… медленно… поднимает ее. Я должен подойти ближе… Извините, можно я подойду поближе, а то мне не видно… Вокруг меня невероятное волнение и толчея… не понимаю… К сожалению, я пока что не вижу статуи… За спинами ничего не видно… Кстати, вот стоит пастор Линдрот и кладет в рот что-то, похожее на небольшие черные таблетки… как он, наверное, волнуется в этот миг! Но я не понимаю… нет, нет… это невозможно… я что-то вижу… что-то… да, я вижу…

Герберт Ульсон не успел договорить. Послышались взволнованные голоса, затем страшный треск, и связь с криптой оборвалась. Какая неприятность! Но на поляне перед церковью так и не узнали, что же такое невообразимое увидел Герберт Ульсон. Начались всеобщее волнение и сутолока.

Через некоторое время громкоговоритель зазвучал снова. Вещал тот же диктор, который представлял Ульсона. Он призывал всех успокоиться. Мол, связь прервалась, в крипте что-то произошло, что именно, он не знает, но волноваться не стоит. Такое случается… Диктор обещал вернуться в эфир, как только получит более подробные сведения. А пока он включил граммофонную запись, и какая-то певица начала петь шлягер, который раньше исполняли на всех рингарюдских праздниках.

Юнас Берглунд в раздражении выключил магнитофон. Что это за глупости! Что произошло? Он злился, ему было обидно не только за себя, но и за Линдрота, и за их общее дело. Здесь собрались журналисты со всей Швеции! Приехали радио и телевидение! Как такое могло произойти? Обрыв связи в самый напряженный момент! Когда все чуть не лопались от нетерпения! Какая халатность!

Он огляделся в поисках Йерпе, который только что был рядом. Когда начался весь этот спектакль, им пришлось прервать интервью…

Но Йерпе куда-то пропал!

Фотографы и журналисты носились, точно бешеные куры, и возбужденно переговаривались.

Какая досада! Юнасу хотелось поговорить с Йерпе и извиниться за такую оплошность со стороны организаторов.

Но, как мы уже поняли, Йерпе исчез!

ШАХ!

Что же все-таки случилось в церкви, стало известно далеко не сразу. Из громкоговорителя доносился один шлягер за другим, гости развлекались как могли, но все думали о статуе и недоумевали, почему до сих пор ничего неизвестно.

Единственная информация, которая в конце концов поступила по громкой связи: пока решили ничего не оглашать, сообщений больше не будет, праздник, конечно, может продолжаться…

Настроение, естественно, было испорчено, и сразу поползли разные слухи. Многие были уверены, что репортаж прервали из-за того, что вместо статуи в гробу нашли тело. Народ заволновался, но никто ничего не знал точно.

Давид и Анника натолкнулись на Юнаса. Они тоже ничего не знали и решили, что лучше всего пойти домой. Больше здесь делать нечего. Перед этим они сидели на пригорке и пили кофе с Натте, который ни с того ни с сего объявился на празднике и, казалось, был растерян и немного напуган всей этой кутерьмой. Давид и Анника пожалели его и решили не оставлять одного. Но когда затея со статуей кончилась ничем, Натте смотался. Он сказал, что ему не нравится, когда лезут в старые могилы. Нечего тут шастать и вынюхивать.

— Кто бы говорил! — сказал Юнас. — Можно подумать, не он постоянно вертелся вокруг Селандерского поместья!

— Да, да, конечно, но в чем-то он прав, — ответила Анника.

Тут Юнас сорвался с места. Он со всех ног помчался к заправке. Давид и Анника бросились за ним. Они не поняли, почему Юнас вдруг убежал, но не хотели снова потерять его из виду.

Юнас заметил, как кто-то скрылся в телефонной будке! Видны были только ноги этого человека и слышался голос:

— Линк! Это Йерпе! Я только что с этого вскрытия склепа! Да, я звоню с заправки, слушай, Линк…

Юнас встал так, чтобы его не было видно из телефонной будки, и сделал знак Давиду и Аннике не высовываться. В будке продолжался разговор:

— Да, слушай внимательно, Линк! Заголовок — «СКАНДАЛ НА ВСКРЫТИИ СКЛЕПА В РИН-ГАРЮДЕ! В ГРОБУ ОКАЗАЛИСЬ КАМНИ!» И подзаголовок: «Трое подростков и священник обманули профессора!».

Что? Давид, Юнас и Анника в ужасе уставились друг на друга.

— Не может быть! Мы же с Линдротом приподнимали гроб, мы оба слышали, как внутри там что-то каталось!

Юнас был готов влететь в телефонную будку, но Давид его остановил. Им с Анникой удалось переубедить его, и они втроем пошли к Давиду, чтобы немного побыть наедине со своими мыслями.

Настроение у всех было мрачное. Никто не хотел ничего говорить. Давид сказал, что все время ожидал чего-то подобного, но как некстати…

Время медленно ползло вперед. У Юнаса кончился «салмиак», и он хотел пойти в магазин купить еще. И переодеться! Снять с себя эту дурацкую футболку с Нефертити.

Юнас обошел дом кругом и попытался незаметно проскользнуть в магазин, но натолкнулся на папу с мамой. Они были очень довольны. Дела шли как никогда. После полудня в магазине было полно покупателей — люди брали все подряд, просто чтобы увезти с собой что-нибудь на память.

— На память о чем? — скептически спросил Юнас.

— Ты же знаешь, люди любят сувениры, — сказала мама.

Но Юнас не мог этого понять. Видя, как он расстроен, родители поинтересовались, в чем дело, и Юнас решил их подготовить.

— Кажется, статуи там не было, — сказал он, — только пока никому не говорите.

Ах вот оно что… какая неприятность, посочувствовала мама, но папа сказал, что это совершенно неважно. Все отлично повеселились, огорчаться не стоит, Юнас не виноват, что так вышло, нечего себя винить!

Но Юнас тяжело вздохнул. Какая разница, кто виноват? Он знал, что сейчас начнется. Вот-вот разразится скандал. Через несколько минут выйдут «Смоландские новости», и тогда конец всему!

Юнас взял «салмиак» и захватил еще несколько коробочек для Линдрота — ему сейчас тоже, наверное, невесело. Потом он переодел футболку и пошел обратно к Давиду.

«Смоландские новости» только что начались. Давид и Анника совсем сникли; когда Юнас открыл дверь, его слух резанул хорошо знакомый голос ведущего.

— Как в крипте, так и среди тех трех тысяч гостей, которые ждали наверху перед церковью, царило невероятное напряжение. Когда крышку гроба наконец сняли, оказалось, что в гробу всего лишь большой кусок гранита, весом примерно в пятьдесят килограммов. Итак, все, что было в гробу, — обыкновенный смоландский гранит.

Давид, Юнас и Анника смотрели друг на друга совершенно пустыми глазами.

Камень! Вот что, оказывается, поднимали Линдрот с Юнасом! Самый обыкновенный камень!

— В сложившихся обстоятельствах, хочется, разумеется, спросить, как такое могло случиться? — продолжил неприятный голос. — Но профессор Цезарь Хальд и краевед Ульсон отказались это как бы то ни было комментировать.

— Естественно. А что они могут сказать? — согласился Давид.

— А бедный Линдрот, — добавила Анника. — Как быть ему?

— А я? — пропищал Юнас. — Что я скажу?

Но тут по радио заговорил человек, которому, судя по всему, было что сказать. Это был учитель Лёв. Час от часу не легче. Отвратительно важным голосом Лёв затараторил:

— Как я уже говорил, все трое учились у меня в разных классах, и каждый, как я тоже упоминал раньше, чем-нибудь да отличился. Но всех троих всегда объединяла несколько необычная живость воображения, я-то это видел и понимал, но если бы я только мог предвидеть, что это кончится полным уходом от действительности, я бы, конечно, вовремя вмешался. Но огромное количество информации, сериалы, триллеры, комиксы, напичканные сомнительными идеалами, насилием, преступлениями, — все это, разумеется, влияет на молодежь, и бедные подростки теряются в дебрях, где правят ложные ценности, погоня за популярностью, похвалой и, прежде всего, за острыми ощущениями, но остановить это невозможно. Можно только пожалеть бедных запутавшихся детей, которые не знали, что затевают. Будем надеяться, что это послужит для них уроком, и они больше не станут впутывать в свои фантазии ни в чем не повинных людей и отнимать драгоценное время у таких квалифицированных специалистов, как профессор Хальд и ученый Ульсон. Надеюсь, они не пострадали, и с новыми силами…

— Давайте выключим! — простонал Юнас, зажав уши.

Давид поспешил выключить радио.

— Как это похоже на Лёва! — сказала Анника. Но их ждало еще одно испытание! Телерепортаж из крипты!

— Вы уверены, что хотите это смотреть? — спросила Анника. — Зачем понапрасну мучить себя?

Давид был согласен с Анникой, это действительно было лишним. Но Юнас настаивал: Лёв — это одно дело, а все испытания надо вынести до конца. Он должен быть сильным в трудную минуту, если хочет стать хорошим журналистом. Надо учиться на своих ошибках, и это касается всех, кто устремлен вперед.

Когда настало время новостей, они включили телевизор.

К счастью, репортаж был совсем короткий, но все же как грустно — началось с праздника, радостных надежд, шаров со сфинксами… Вот Линдрот весело, не сомневаясь в успехе, машет Юнасу; солнце, мороженое, музыка! Затем крипта, приглушенные голоса. Напряженные лица. И вдруг надежда сменяется разочарованием! Широко раскрытые рты. И последний кадр — КАМЕНЬ! Крупным планом! Огромный серый булыжник, и больше ничего!

А в довершение всего — веселая улыбочка ведущего. Завершая репортаж, он не мог удержаться от шутки:

— Ну вот и все на сегодня, вы смотрели репортаж из богатой камнями провинции Смоланд…

Юнас был бледен, но держал себя в руках. Он сказал, что репортаж отличный, сделан классно. А заключительная шуточка ведущего — это непрофессионально и глупо.

Остальные согласились с ним, а Анника добавила, что Юнас, должно быть, очень сильный, раз может, несмотря на собственные неудачи, оценить чужой труд.

— Да ладно, просто надо быть объективным, вот и все, — сказал Юнас.

Нужно уметь признавать свои ошибки, добавил он и стал собираться в Селандерское поместье. Надо было снимать проволоку, хлопушки и прочие «глупости».

Давид и Анника не хотели оставлять Юнаса одного, и решили ехать с ним. Ребята сели на велосипеды и поспешили в поместье. Народу на улице было немного — праздник кончился, все сидели по домам и наверняка смотрели новости.

— И констатировали фиаско! — с горечью сказал Юнас.

— Да ладно, Юнас, ничего страшного, — ответила Анника. — Кто угодно может допустить маленькую ошибку…

— «Маленькую»? — Юнас мрачно усмехнулся. Когда они вошли в дом, раздался телефонный звонок, и Анника сказала:

— Сейчас начнут звонить из газет, вот увидите!

— Если меня, я занят и не могу дать никаких комментариев! — заявил Юнас.

— Лучше вообще не подходить! Пускай звонит! — сказала Анника.

Но Давид подумал, что это может быть Юлия, неуверенно подошел к телефону и снял трубку.

— Алло…

— Добрый вечер, Давид.

Это действительно оказалась Юлия, и все облегченно вздохнули.

— Продолжим партию? Тебе, наверное, интересно узнать мой следующий ход? Или ты уже понял?

— Нет… не понял…

— Кажется, ты сегодня немного рассеян.

— Да?

— По-моему, да. Что-нибудь случилось?

Анника открыла окно, чтобы выпустить муху, но вместо этого в комнату с жужжанием влетело большое насекомое. Навозный жук! Давид сказал об этом Юлии.

— Да, навозный жук летает в сумерках… — медленно произнесла Юлия. — Ну так что, я хожу?

— Конечно.

— Я съедаю твою ладью и объявляю тебе шах!

— Ну и ну! Что же мне делать?

— Прежде всего, Давид, не спеши! Подожди и немного подумай.

— Не знаю… нет, ждать не хочу…

— Как хочешь. Не надо принимать опрометчивых решений. Но и колебаться нельзя, потому что иначе проиграешь.

— Да, вы правы.

— А лучшая защита — это нападение. Если приложить немного фантазии. Понимаешь?

— Кажется, да… но я не уверен…

— Может, все-таки хочешь немного подумать?

— Пожалуй, да.

— Тогда до свидания, Давид, удачи тебе!

Юлия уже почти повесила трубку, когда Давид прямо перед собой увидел навозного жука. Он облетел шахматную доску, коснулся одной фигуры и сел на свободную клетку.

— Нет, подождите! Подождите! — закричал Давид в трубку. — Я хожу!

— Вот как?

— Я хожу конем на f8.

— Конем на f8… Интересный ход, действительно интересный. Как ты додумался?

Давид засмеялся. Навозный жук все еще сидел на доске.

— Меня вдруг как будто осенило. Мне дали знак…

На другом конце провода стало тихо.

— Осенило? Знак? Это навозный жук, да, Давид?

— Да, это навозный жук.

— Хорошо. Что ж, посмотрим, что будет дальше. Внимательно следи за знаками, Давид. До свидания.

Давид снял жука с доски, осторожно поднял, подошел к окну и выпустил в сумеречный сад.

ЛОБНОЕ МЕСТО

В Рингарюде царило уныние.

Праздник, конечно, состоялся, получилось вполне весело, но все-таки не совсем так, как было задумано. Всем было досадно и стыдно, что об их деревне так написали в газетах.

Разумеется, ребята сделали это не нарочно, их можно простить. Хотя многие считали, что современные подростки совсем отбились от рук. И обидно, что пострадала вся деревня.

Но все же самый серьезный промах допустил пастор Линдрот. Надо же было так опростоволоситься! Где его здравый смысл? От Линдрота такого никто не ожидал. Прихожане всегда питали к нему глубокое уважение. На него никто никогда не жаловался. Он никому ни в чем не отказывал и для каждого находил нужное слово.

Жаль, что такое случилось. На эту тему старались не говорить. Все только переглядывались и качали головами. Линдрота слишком любили и поэтому не хотели говорить о нем дурно. Каждый держал свои мысли при себе.

— Пусть качают, заработают себе сотрясение мозга, тогда будут знать! — съязвил Юнас.

Сам Линдрот относился к происходящему с удивительным спокойствием.

— Я вот как думаю, — сказал он Юнасу: — Мы все сделали правильно. Статуя вполне могла лежать в гробу. Ее там не было, что ж, жаль. Но мы в этом не виноваты. Мы допустили небольшой просчет, такое может случиться с кем угодно. К тому же не следует забывать, что если бы мы не впутались в эту историю со статуей, то никогда бы не нашли могилу Андреаса Виика. Так что, по-моему, мы, несмотря ни на что, победили. И пусть сколько угодно качают головами. Все это ерунда.

Да, наверное, ерунда…

Но забыть это было не так-то просто. А о статуе Юнас не хотел и слышать. Ему казалось, что его обманули. Видимо, Петрус Виик просто схитрил, написав в признании: «Со статуей я поступил иначе». Скорее всего, он отнес ее на Пономарский двор и спрятал в какой-нибудь старой кладовке, где она и простояла, всеми забытая, пока во время большого лесного пожара в пятидесятые годы девятнадцатого века не сгорел Пономарский двор, а вместе с ним и статуя.

Был только один вопрос, который по-прежнему беспокоил Юнаса. Почему у Селандерского поместья останавливался синий «Пежо»? Почему тот же самый «Пежо» стоял у церкви во время праздника? Чья эта машина? Зачем этот человек поднимался на чердак Селандерского дома? Что ему надо? Что он искал? Придет ли он еще?

Подозрительный тип, что и говорить. Одно время Юнас подумывал, что в ночь перед вскрытием склепа владелец синего «Пежо» стащил статую и вместо нее положил камень. Потом он, конечно, сам понял, что эта теория никуда не годится.

А вообще в газете писали, что, судя по всему, гроб не открывали с восемнадцатого века.

Нет, камень положил туда Петрус Виик. В этом можно не сомневаться. Но почему не сказать прямо, зачем твердить о каком-то «тяжелом предмете» и сбивать людей с толку? Написал бы правду, и этого никогда бы не случилось!

Но, с другой стороны, будь он чуточку сообразительнее, считал Юнас, то положил бы статую в гроб, ведь туда все равно надо было что-то положить. Вот и избавился бы от статуи! А он зачем-то взял и положил туда камень! Видимо, люди в то время не отличались особой находчивостью…

Зато кого не упрекнешь в недостатке сообразительности, так это Йерпе.

Юнас никому об этом не рассказывал, но они с Йерпе договорились держать связь. И вскоре тот сам позвонил Юнасу.

Это случилось спустя несколько дней после вскрытия склепа, и, слава богу, Юнас сам подошел к телефону. Давид и Анника сидели в соседней комнате и ждали Линдрота.

— Здорово, Юнас! Это Йерпе! — услышал Юнас, сняв трубку, и чуть не грохнулся от удивления. Вообще-то ему следовало обидеться на Йерпе за то, что он устроил в прессе. И как следует его отругать. Но Юнас мгновенно обо всем забыл.

— Слушай Юнас, а неплохо все вышло, а? — сказал Йерпе.

— Что? — удивился Юнас.

Он не понял, что Йерпе имеет в виду. Что вышло неплохо?

— Старик, да у нас еще никогда так не расходился тираж! Теперь бы продержаться немного и так же продавать еще несколько дней, только бы материала хватило.

Юнас обычно быстро соображал, но сейчас с ним что-то случилось.

— В смысле? Ведь со статуей провал! — сказал он. Йерпе засмеялся. Это был веселый раскатистый хохот.

— Провал? — закричал он. — Черт побери, да это было куда интереснее, чем найти какую-то старую статую! Вся эта делегация из Стокгольма! Экспертиза, профессор и прочая помпа! А гроб пустой — ничего, кроме самого обыкновенного камня! Вот это праздник! А какие фотографии! Профессора, священники и вся компания — стоят, вылупившись на камень! А? Ты что, не понимаешь? Да ты, старик, верно, спятил?

Йерпе снова захохотал, и Юнас тоже попытался рассмеяться.

— Нет, старик, запомни, в нашем деле все новости хороши! Дай нам только какую-нибудь сенсацию, мы и рады! А в этой истории лучше ведь и быть не могло, а?

— Да, конечно, понимаю, — вяло сказал Юнас.

Он начал нервничать. Только что в дверь заглянула Анника и сказала, что пришел Линдрот. Он ждет их в машине на улице. А Йерпе продолжал:

— Слушай, Юнас… а что это за проклятие, которое держит в ужасе весь Смоланд? Ты, случайно, не знаешь?

— Вы имеете в виду статую? — спросил Юнас.

— Ну да, и статую тоже… Знаешь, ведь люди страшно суеверны, верят во всякую чушь. В редакцию без конца звонят какие-то сумасшедшие — боятся, что дух Тутанхамона начнет разгуливать по Смоланду… Что скажешь?

В трубке снова раздался хохот. В дверях появилась Анника с букетиком цветов в руках. Она недовольно посмотрела на брата. Юнас нетерпеливо отмахнулся.

— Они до сих пор верят в привидения! — гоготал Йерпе.

— Какая чушь, — согласился Юнас.

— Но, слушай, кроме шуток! Болтают еще об одном проклятии, которое лежит на каком-то доме или семье там у вас в Рингарюде. Ты не знаешь, что это такое? Я подумал, может, предпримем что-нибудь, пока народ слегка взбудоражен. Как ты считаешь?

— Да. Запросто… — Юнас снова отмахнулся от Анники. Но на этот раз она не отставала.

— Юнас, Линдрот ждет! Хватит болтать!

— Или, может, есть еще какая-нибудь хорошенькая история, которую мы сумели бы раскрутить? — шумел Йерпе.

Юнас до смерти боялся, что Анника его услышит. Надо было заканчивать разговор.

— Извините, но я сейчас немного занят, — сказал он. — Я должен идти на похороны, то есть…

Он прикусил язык. Что он несет? Похороны не самый лучший предлог… Но это помогло!

— А, да что ты, тогда не буду мешать… Надеюсь…

— Нет-нет, — ответил Юнас, — это не родственник. Но мне надо идти!

— Хорошо, Юнас, я просто хотел поблагодарить тебя за помощь. Из тебя получится отличный журналист!

— Правда? — радостно спросил Юнас.

— Да, не сомневаюсь! И вот еще! Если услышишь что-нибудь интересненькое по этому делу, сразу звони мне, ладно?

— Да-да, конечно, — пообещал Юнас.

— Отлично! Тогда беги! Чуть было не сказал… привет покойнику… Будем держать связь! Пока, пока!

— Счастливо! — сказал Юнас и повесил трубку. Он был ошарашен. Но решил сохранить этот разговор в тайне.

Но теперь надо спешить! Давид и Анника уже ушли. Когда Юнас спустился, они сидели на заднем сиденье машины и ждали. Анника недовольно посмотрела на него, но Линдрот сказал, что не торопится. Спешить им некуда.

Юнас сел впереди рядом с Линдротом.

— Юнас, ты взял псалмы? — спросила Анника.

— Ой, нет, забыл!

Он предложил сбегать за книгой. Но Линдрот остановил его, ведь если понадобится, Юнас может заглянуть в книжку к Давиду и Аннике.

— Еще как понадобится! — съязвила Анника. Она с торжественным видом сидела сзади, держа в руках книгу псалмов и букет ромашек и незабудок. Юнас обернулся и скорчил ей рожу.

Давид держал на коленях доску, а на полу лежали металлический колышек и топор.

— Значит, все взяли! — сказал Линдрот. — Тогда в путь! Я думал поехать через луга Юхансона.

У Линдрота был старый «Сааб», с двухтактным мотором, который ужасно грохотал. Линдроту нравилось водить машину. В деревне его называли лихачом. Он не любил шоссе, и вообще большие дороги, а предпочитал проселочные.

— Это часть моей профессии, — улыбаясь, говорил он.

С ним было здорово ездить. Юнас выскочил открыть калитку, и Линдрот свернул на тропинку для скота. Машину подбрасывало так, что они с громким хохотом высоко подскакивали.

— Мои цветы, пастор! — смеялась Анника. — На незабудках не останется ни одного лепестка!

Дорожка спускалась вниз наискосок, через канаву, а потом круто поднималась вверх.

— Мы не застрянем? — недоверчиво спросил Давид.

— Не бойся, сейчас потихоньку вниз, а потом полный вперед! — ответил Линдрот. Машину качнуло, Линдрот со скрипом переключился на первую скорость и в восторге выжал газ. «Сааб» резко рванул вперед. — Что-что, а ручейки переезжать я мастер! — сказал он, довольный своим подвигом.

Сучки и ветки хлестали по окнам и крыше. На тропинке возникли удивленные коровы. Линдрот опустил окно и погладил их по мордам. Коровы замычали и пошли за машиной.

— Не хотите взять их на наше маленькое торжественное мероприятие? — с улыбкой спросил Давид.

Линдрот закрыл окно и помахал коровам. Нет, наверное, брать их с собой не стоит.

Сегодня у Линдрота было превосходное настроение: он ехал за город и был счастлив.

Вдруг он резко вывернул руль и въехал в заросли шиповника. В высокой траве, прямо около тропинки, кто-то прятался.

Оказалось, это Натте. Он сидел в траве и дремал. Похоже, он был не совсем трезв. Машина затарахтела, Линдрот вылез и подошел к нему.

— Ой-ой-ой, Натте, а ведь это могло плохо кончиться, — добродушно сказал он.

Но Натте был не в духе. Он зло посмотрел на Линдрота и ничего не ответил. Даже не поздоровался. Линдрот неуверенно кашлянул.

— Не лучше ли тебе куда-нибудь пересесть? Вдруг поедет кто-нибудь еще? — осторожно спросил он.

— Чего? — уставился на него Натте.

— Я… я говорю, что…

— Я слышал, что ты сказал, и не собираюсь отвечать, — прошипел Натте. — Глупости! Только тебе может взбрести в голову ехать на машине по тропинке!

Линдрот оглянулся. Конечно, это всего лишь тропинка. Но все-таки…

— Как знать. Тут может проехать мотоцикл или обычный велосипед, а это тоже довольно опасно, — настаивал он.

Но Натте ничего не ответил и даже не шевельнулся.

— Пожалуйста, будь осторожен, — попросил его Линдрот.

Тут Натте впился в него глазами.

— Нечего тут вынюхивать! — прошипел он.

— Вынюхивать?.. Что ты имеешь в виду?

— Да, а чем вы там давеча занимались? В церкви?

Линдрот почесал в затылке. Неужели он должен отчитываться еще и перед Натте?

— Кончай эти глупости! — строго сказал тот и поднялся. — Накличешь беду на всю деревню! Это плохо кончится!

Он немного постоял, исподлобья глядя на Линдрота, потом покачнулся и, перемахнув через канаву, исчез в лесу.

— До свидания, Натте, — почти испуганно произнес Линдрот.

— До свиданьица, — послышалось из кустов. — И бросай эти глупости!

Линдрот вернулся к машине. У него был озадаченный и немного расстроенный вид.

— Возьмите «салмиак», пастор! Возьмите две! — предложил Юнас.

— Да, эти твои конфетки так бодрят! Спасибо!

Линдрот сел за руль и завел мотор. Чтобы снова вывести машину на тропинку, ему пришлось изо всех сил жать на газ.

— Бедный Натте, что-то его мучает, — сказал Давид. — Ему постоянно мерещится, что все что-то вынюхивают…

— Да-а, — озабоченно произнес Линдрот, — интересно, чего он боится?

Они снова выбрались на тропинку. Некоторое время Линдрот вел машину осторожно, но потом помчался так же бесстрашно, как раньше, и к нему вернулось хорошее настроение.

Наконец они приехали на Лобное место. Все вылезли из машины. Линдрот сразу же открыл багажник и проверил корзинку с едой.

— Когда едешь, так трясет. Как там наш провиант?

Но с едой ничего не случилось. Все было в отличном состоянии. Линдрот склонился над корзинкой, поднял прикрывавшую ее салфетку и с наслаждением втянул в себя воздух.

— Нет, сначала надо все-таки выполнить наш маленький ритуал, — сказал он и положил салфетку обратно. — Так будет лучше.

Лобное место — это очень красивый холм. Линдрот сказал, что раньше здесь стояли виселицы. Их часто ставили на открытом месте, откуда открывался великолепный вид — то ли чтобы повешенных было видно с дорог, где проезжали люди, то ли чтобы осужденные перед смертью увидели хоть что-нибудь приятное.

Анника вздрогнула. Об этом страшно было думать.

— Да, страшно представить, — согласился Линдрот, — что есть люди, которые считают себя вправе лишать кого-то жизни. — Он замолчал. — Но все же здесь очень красиво, — добавил он.

На холме росли старые дубы. Ветер ровно шелестел в их кронах и в сочной зеленой траве. Где-то далеко звенел колокольчик на шее какой-то коровы. На деревьях пели птицы.

— Все-таки неплохое место для кладбища, — сказал Давид.

— Если честно, — ответил Линдрот, — я считаю, что здесь, внизу, куда лучше, чем на кладбище.

Достав все нужное из машины, они пошли на самую вершину холма.

Церемония должна была начаться с небольшого псалма.

— Псалом 579, стих первый, — сказал Линдрот и взял тон. Остальные тоже начали петь. Они стояли наверху, раскрыв книжки, и пока они пели, ветер трепал страницы.

Я только гость и странник

На празднике чужом.

Мой дом не на земле, —

На небесах мой дом.[5]

Им предстояло установить памятную доску. Сначала Линдрот с помощью Юнаса и Давида вбивал колышек в землю. Потом к нему прибили доску.

Линдрот прочитал слова, написанные на доске:

Памяти ученика Карла Линнея

АНДРЕАСА ВИИКА,

который родился в Рингарюде 23 мая 1738 года,

умер в Рингарюде 9 сентября 1785 года.

Он хотел быть похороненным на этом месте.

«Все живое взаимосвязано».

— Да, — заговорил Линдрот после минуты молчания. — Все живое едино, это твои собственные слова, Андреас Виик. Это было главной идеей твоей жизни и всех твоих деяний. Смерть была для тебя не концом, а продолжением жизни — жизни в более широком и глубоком смысле. Ты считал, что мертвые продолжают жить.

Линдрот замолчал. Вдалеке звенел бубенчик, ветер шелестел в траве и в листве деревьев, щебетали птицы, и ветер трепал страницы псалтырей, пока они пели:

Нашей жизни суета

Утекает, как река,

Но за этой суетой

Душу вечный ждет покой.

— Это был псалом 545, первый стих, — тихо сказал Линдрот. — Можешь положить цветы, Анника!

Анника поправила букет, подошла к доске и, опустив цветы на землю, слегка поклонилась.

— Скажите, пастор, а как вы думаете, мертвые продолжают жить? — спросил Юнас.

— Да, пастор, как вы думаете? — сказал Давид.

Линдрот не сразу ответил, он теребил свои густые брови. Он иногда так делал, когда его о чем-то спрашивали.

— Да-а, — ответил он наконец, — да-а… я думаю, что все происходит, как сказано в Библии — есть жизнь вечная. Не могу себе представить, чтобы старость и смерть тела были концом всего.

Анника спросила:

— А как вы думаете, мертвые могут общаться с живыми?

— Что ты имеешь в виду, Анника?

— То есть могут ли мертвые установить с нами какую-то связь?

— Не знаю… А зачем? — Линдрот снова потер свои брови.

— Мне просто хотелось знать… — ответила Анника.

Линдрот глубоко вздохнул, взглянул на небо, потом снова на Аннику, прямо в ее глаза.

— Да, милая Анника, я тоже хотел бы это знать. Если придерживаться того, что сказано в Писании, то никаких оснований так считать нет. Но много раз я присутствовал при людской кончине и должен сказать, что видел и слышал такое, что порой заставляло меня призадуматься. Вот, пожалуй, все, и, может, не стоит ломать голову над тем, что уму непостижимо?

— Давайте перекусим! — предложил Юнас, глядя на корзину.

— Давайте! — Линдрот подошел к корзине и снял салфетку.

Какие вкусности!

Какой пикник!

Какой превосходный день!

— Ну и что с того, что какой-то там статуи не оказалось в каком-то там гробу? — умиротворенно вздохнул Линдрот.

— Ерунда! — согласился Юнас. Он мечтательно смотрел перед собой. — Может, все же надо было позвать Йерпе, — сказал он.

На самом деле, это не предназначалось для чужих ушей — Юнас просто думал вслух. И прикусил язык.

Давид и Анника непонимающе уставились на него.

— Я просто подумал… То есть, не каждый день… Ведь все-таки мы нашли ученика Линнея!

ЦВЕТИК, ЦВЕТИК, СИНИЙ ЦВЕТИК

В отличие от Юнаса, ни Аннику, ни Давида египетская статуя никогда особенно не интересовала. Теперь же, когда Юнас перестал думать о статуе, она стала занимать Аннику. Не потому, что статуя была потерянным сокровищем, экспонатом для музея, а потому, что она много значила для Эмилии Селандер, и даже в последние минуты своей жизни Эмилия беспокоилась о ней.

Какая судьба! Ведь Эмилия сомневалась в том, что Андреас мертв, и оказалась права. Она часто стояла около их заветного цветка, селандриана, и чувствовала присутствие Андреаса, его живые мысли. Она просила цветок дать ей знак: если Андреаса нет в живых, то пускай один лист завянет. В ответ цветок пускал новый побег именно в том месте, где загадала Эмилия. Это подтверждало ее предположение о том, что Андреас жив.

Но люди, окружавшие Эмилию, считали, что она лишилась рассудка. Они жалели ее и в конце концов уговорили выйти замуж за другого. Конечно, они руководствовались лучшими побуждениями, ведь от Андреаса не было никаких вестей. Но почему? Разве он не понимал, что натворил? Из его писем было видно, что он занят только собой. Неужели Эмилия никогда об этом не задумывалась?

Видимо, нет. Она была готова жить его жизнью. Подчиниться. Так же, как подчинялась отцу, пока он был жив. Жизнь ближнего была для нее важнее.

Бедная Эмилия… она никогда не жила собственной жизнью.

Когда отец признался, что убил Андреаса, Эмилии ничего не оставалось, как поверить ему. Надежда погасла. Интерес к жизни иссяк.

Тогда-то ее мысли и стали крутиться вокруг статуи. Эмилия поверила, что на статуе лежит проклятие, что именно она навлекла на них несчастье. Так она нашла объяснение тому, почему ее собственный отец убил Андреаса. Он не был виноват. Это — проклятие. Так Эмилия смогла простить отца.

Анника, наверное, сделала бы то же самое. Да и кто поступил бы иначе?

Анника перестала считать статую бессмысленной деревяшкой. Ей вдруг стало казаться, что статуя не погибла. Не могла ее постичь такая жалкая участь — ведь она перевернула столько жизней и многим не давала покоя! А сейчас вдруг о статуе просто забыли, решив, что она сгорела вместе с Пономарским двором.

Анника никому об этом не говорила, но она изменила свое мнение. Потому-то она и спросила Линдрота там, на Лобном месте, могут ли мертвые говорить с живыми.

Анника знала, что и Давид думает о том же.

Фантазия и чувства даны человеку прежде всего затем, чтобы понимать, что думают и чувствуют другие живые существа, — и, вероятно, это не связано с тем, в какое время тебе выпало жить.

Давид, как и Андреас Виик, считал, что способность сопереживать есть у всего живого, вне зависимости от формы существования. Чувства и воображение даны не только человеку… Все живые существа наделены похожими свойствами. И поэтому, наверное, можно общаться с животными, птицами, цветами. У нас есть что-то общее со всеми живыми существами и со всем, что когда-то было живым. Смерть — не конец жизни, а только новая форма существования.

Но Анника не заходила в своих размышлениях так далеко. Она больше думала о том, что фантазия и способность сопереживать даны только человеку, и поэтому на нем лежит огромная ответственность. Ответственность за природу и за все живое. То, что человек наделен фантазией, накладывает на него определенные обязательства.

Поставить себя на место Эмилии было несложно. Подумаешь, какие-то две сотни лет — это почти вчера, почти сегодня.

Отчетливее всего образ Эмилии вырисовывался в письмах Магдалены. Подруга тщательно обдумывала все ее мысли, точно цитировала ее письма и старательно отвечала на все ее вопросы. В письмах Магдалены больше говорилось об Эмилии, чем о самой Магдалене. Если Эмилия посвятила свою жизнь Андреасу, то Магдалена жила ради Эмилии и отчасти ради Андреаса. Во всяком случае, так казалось Аннике.

Значит, в то время люди жили не ради себя, а ради своих ближних?

А сейчас?

Занятая этими мыслями, Анника тайком взяла магнитофон Юнаса и еще раз прослушала все письма, а также первую кассету, которую Юнас записал в день своего рождения, когда они стояли в темноте перед Селандерским поместьем. Ту кассету, где Давиду и Юнасу послышался шепот: «В летней комнате… я… Эмилия…».

Раньше никакого шепота Анника не слышала. Она не принимала всерьез слова Давида и Юнаса, относилась к их догадкам скептически и считала, что все это глупые выдумки.

Зато теперь она отчетливо слышала голос на пленке.

Но это еще не все! Голос был еще на одной кассете, чего ни Давид, ни Юнас не заметили!

Запись была сделана за день до вскрытия склепа. В ожидании Линдрота дети бродили по церкви. На хорах отец Давида играл на органе. Юнас решил пока что подготовиться к завтрашнему репортажу и потренировать голос. Он хотел добиться нужного сдержанного тона, как у журналистов, которые делают репортажи с королевских похорон. Обстановка была подходящая, и Юнас увлеченно репетировал.

Он, как обычно, описывал все подряд — кафедру проповедника, алтарь, надгробные надписи и так далее. Давид был рядом с ним, Анника стояла чуть поодаль. Вдруг Давид сказал, что ему немного прохладно и что он хочет выйти на улицу. Аннике тоже показалось, что откуда-то дует.

— Тогда давай выйдем! — сказала она Давиду.

В ту же минуту орган замолчал, и на кассете зазвучал чей-то голос! Чужой голос! Тот же, что и раньше.

Анника услышала его сразу же, с самого первого раза. Она перематывала пленку и слушала снова и снова. Нет, ей не померещилось — голос звучал все отчетливее.

Был ли это голос Эмилии?.. Из глубины веков?

Как и тогда, сначала было сложно понять, что он говорит. Было ясно, что это какие-то слова, но какие, Анника разобрать не могла. Сообщение было совсем короткое, всего несколько слов, таких же обрывочных, как и раньше.

Наконец, Аннике показалось, что она слышит: «письма».

Точно так же, как в прошлый раз, когда голос произнес: «В летней комнате». А ведь тогда они действительно нашли эту комнату. Но письма? Какие письма? Ведь они уже нашли письма.

Но в любом случае это было потрясающее открытие! Анника позвонила Давиду и попросила его прийти послушать.

Давид тоже услышал голос, но он по-другому понял послание. Ему показалось, что голос говорит: «епископ». Это было еще непонятнее. Какой епископ? Современный или современник Эмилии?

Зато Давид сделал еще одно интересное наблюдение.

После пикника, возвращаясь с Лобного места, Линдрот заговорил о словах на музыку, которую написал отец Давида.

Линдрот рассказал, что когда он стоял у могилы Андреаса, его словно озарило. Прежде он все беспокоился, что никак не может придумать слова, но в ту минуту он об этом и думать забыл. И вдруг в его голове пронеслись слова песни. Он одновременно и видел, и слышал их. Потом все пропало.

Он чувствовал, что это правильные слова. Удивительно, но к этой музыке мог подойти только один текст. Нужно было найти его, найти эти слова, это содержание. А там, на Лобном месте, эти слова наконец-то мелькнули в его голове, а потом снова исчезли как сон.

Странно, но Давид тоже был уверен, что этот текст где-то уже существует. Ведь во сне он слышал каждое слово из песни, которую пела девочка, а когда проснулся, то все забыл.

Его отец, Сванте, конечно же, не сомневался, что сам сочинил мелодию, хотя Давид говорил ему, что слышал эту музыку во сне.

— Такого не может быть, — отвечал Сванте. — Конечно, если только вся музыка уже написана и хранится в каком-то тайном месте, а композиторы просто находят ее и записывают. Знаешь, это все равно, будто утверждать, что и книги тоже все написаны, а писатель просто извлекает их из невидимого метафизического архива. Но как-то мне в это не верится, — добавил отец, смеясь.

Вечером Давид поехал в Селандерское поместье проведать селандриан. На нем появились бутоны, и Давид хотел посмотреть, насколько они выросли. Бутоны были уже совсем большие, вот-вот распустятся. Давид пробыл там совсем недолго.

На обратном пути он заехал в церковь. Он знал, что Сванте там.

Войдя внутрь, кроме звуков органа Давид услышал громкий стук клавиш пишущей машинки. На скамье посреди церкви сидел Линдрот. Вероятно, на него нашло вдохновение — он изо всех сил бил по клавишам и не заметил Давида. Пастор шумно дышал и так сильно выдыхал, что его пышные брови подпрыгивали. Давид осторожно встал сзади и заглянул ему через плечо.

Линдрот поднял глаза и увидел его.

— Давид, у тебя, случайно, нет этих горьких конфеток, ну, как у Юнаса? — осторожно спросил он.

— Вы имеете в виду «салмиак»? К сожалению, нет.

— Жаль. Они такие бодрящие, эти его конфетки. — Линдрот снова опустил глаза, глядя на то, что напечатал. — А я тут сочиняю слова к музыке Сванте. Я слушаю его музыку, и ко мне приходят слова.

— Тогда не буду вам мешать, — сказал Давид.

— Ты не мешаешь. Я уже нашел их, — уверенно произнес Линдрот и радостно поглядел на Давида.

— Можно, я прочту? Линдрот кивнул, и Давид прочел:

Цветик, цветик, синий цветик!

Ты скажи мне, ты ответь мне!

Тихо в поле, тихо в небе,

Тишина на белом свете…

Давид опустился на скамью рядом с Линдротом. Слова были ему знакомы. Он уже где-то слышал их и вдруг почувствовал, что знает их все, даже те, которые Линдротом еще не записаны.

Давид вдруг начал читать наизусть. Линдрот взглянул на него, но ничуть не удивился. Давид читал, а пастор печатал, и его брови подпрыгивали в такт участившемуся дыханию. Давид диктовал, и Линдрот записывал:

Цветик, цветик, ты же знаешь,

Синий цветик, ты же помнишь,

Расскажи мне, нашепчи мне,

Дуновеньем укажи мне!

Давид замолчал, и Линдрот перестал печатать. Радостно улыбаясь, он перечитал написанное.

— Да, правильно, — сказал он. — А что, Давид, не такие уж мы с тобой простофили.

Давид улыбнулся, он тоже вдруг почувствовал необыкновенную радость, спокойствие и умиротворение.

Линдрот еще раз посмотрел на листок бумаги и внимательно перечитал. Потом нахмурил брови и произнес:

— Мы ничего не забыли? Или, может, стоит еще немного, так сказать, поднапрячься… Что скажешь, Давид?

Но ему никто не ответил. Он повернулся и поискал Давида глазами. Потом позвал его… Но Давид исчез.

— Куда он подевался? Надо же, как он вдруг заторопился! — Линдрот решил, что все-таки надо еще поработать. Начало пошло очень удачно. Интересно, может, ему удастся еще что-нибудь сочинить.

А Давид сел на велосипед и по привычке поехал к Селандерскому поместью. Оставив велосипед у калитки, он обошел сад. Сейчас цвели уже все розовые кусты, и в вечернем воздухе благоухали белые розы.

Из своей норки вылезла жаба и поскакала по тропинке. У жаб такие красивые глаза… Давид наклонился, жаба замерла, и они долго смотрели друг на друга. Давиду захотелось прочитать ее мысли. «Интересно, — улыбнувшись, подумал он, — а ей бы хотелось знать, о чем думаю я?»

Тут он услышал, как в доме зазвонил телефон. Он побежал в дом. Телефон все звонил. Давид снял трубку. Это была Юлия.

— Добрый вечер, Давид…

— Добрый вечер…

— Ты, кажется, немного запыхался?

— Да, я был в саду и услышал телефон… А кстати, который час? Мне казалось, уже поздно.

— Да? Я об этом не подумала. Я перестала следить за временем…

Юлия тихо засмеялась.

— Да нет, ничего страшного, — сказал Давид.

— Ну что, Давид, как дела? Селандриан еще не распустился?

— Нет, по крайней мере, когда я здесь был несколько часов назад, он еще не цвел, хотя на нем уже крупные бутоны.

— Обычно бутоны раскрываются очень быстро, а селандриан всегда расцветает ночью.

— Тогда проверю еще раз перед тем, как уходить.

— Проверь, Давид. И как следует ухаживай за ним!

— Обещаю.

— Да, вот еще, твой последний ход конем…

— Который подсказал мне навозный жук?

— Да-а, представляешь, это был решающий удар!

— Правда? Как же это?

— Мне пришлось своей королевой съесть твою королеву и еще раз объявить тебе шах! Что, испугался?

— Да нет, не особенно, но… По-моему, это был немного странный ход.

— Все зависит от того, зачем ты так пошел. Но следующий ход, Давид, очень важный. От него будет зависеть исход игры.

— Да?

— Да, так что хорошенечко подумай. Спокойной ночи, Давид!

— Спокойной ночи.

Давид повесил трубку и покачал головой. Какая странная эта Юлия. Он вдруг подумал, что они ни разу не договаривались о времени, когда она будет звонить, чтобы точно застать его на месте, но, тем не менее, она всегда заставала его в дверях. То ли она все время сидела у телефона, то ли у нее было какое-то шестое чувство. Когда он брал трубку, Юлия никогда не удивлялась. Да и он не удивлялся, слыша в трубке ее голос. Играть с ней в шахматы стало для Давида привычкой.

Юлия сказала, что следующий ход — очень важный. Что ж, придется ему как следует подумать.

Давид уже пошел к двери, но вдруг вспомнил, что Юлия сказала о селандриане. Надо еще раз проверить бутоны.

И уже с порога он увидел, что селандриан распустился!

Он цвел синими цветами. Пока Давид подходил к нему, эти большие синие цветы дрожали, мягко покачиваясь на своих ножках.

Когда он приблизился к селандриану, цветы перестали дрожать и замерли, словно, затаив дыхание, слушали, как Давид, наклонившись, стал нежно насвистывать мелодию из своего сна.

ФОТОГРАФИЯ

Юнас не находил себе места. Надо было придумать что-то интересное для Йерпе. Они договорились поддерживать связь. Йерпе сказал, что из Юнаса мог бы получиться неплохой журналист. Будет жаль, если он разочаруется.

Может, дать ему послушать голоса на пленке? А что?

С другой стороны, их почти не слышно. И слова не сразу разберешь, а Йерпе вечно в такой спешке — у него и минуты свободной не найдется.

К тому же Анника устроит страшный скандал. Скажет, что это нехорошо. Что для Юнаса сенсация важнее, чем трагическая судьба Эмилии. Нет, так не годится.

На Давида тоже нельзя рассчитывать. Если Анника оберегает тайны Эмилии, то для Давида нет ничего важнее тайн Андреаса. В послании Эмилии однозначно сказано, что тот, кто узнает о мыслях Андреаса, должен хранить их в секрете, пока не придет время и они не будут понятны людям. А пока еще, считал Давид, неизвестно, пришло их время или нет.

Да, про голоса на пленке придется забыть. А жаль.

На статую нечего было и надеяться. Юнас все еще неохотно ходил в Селандерский дом. Место, где родилось столько надежд, теперь вызывало у него только депрессию.

Но зацвел селандриан, и Юнас, конечно, хотел на него посмотреть. Может, это станет материалом для Йерпе? Все-таки селандриан был привезен в Швецию учеником Линнея, и у цветка бесспорно есть своя история! Но писать о цветке!.. Нет, это слишком банально и скучно. Репортаж попадет на самые последние полосы. Надо придумать что-то покруче!

Как бы там ни было, Юнас вместе со всеми пошел в Селандерское поместье. Цветок был великолепен, такого Юнас еще никогда не видел.

Они долго смотрели на селандриан. Говорили об Эмилии, пытались представить, как она стояла перед ним и просила дать ей знак. Давид стал медленно насвистывать мелодию и прочел слова, наверное, это была песня самой Эмилии!

Анника понюхала цветы. От них исходил нежный, пряный аромат.

— Ночью они пахнут еще сильнее, — сказал Давид.

Анника захватила из дома сок и булочки, так как они задумали устроить в летней комнате пир. Ребята уже начали подниматься на чердак, как в дверь позвонили.

— Это мама, — сказала Анника. — Фру Йорансон разрешила ей нарвать в саду роз. Идите, а я открою.

Раздался еще один звонок, и Анника побежала вниз по лестнице.

Остановившись перед дверью, Анника услышала чей-то кашель снаружи и замерла. Мама не могла так кашлять! Анника попятилась. Вдруг в замок вставили ключ. У мамы не было ключа!

Анника развернулась и в ужасе помчалась наверх. Давид и Юнас только дошли до чердака.

— Это не мама! — зашептала Анника. — Это кто-то другой! У него ключ!

Юнас подкрался к окну. И действительно! Перед калиткой стоял синий «Пежо». На переднем сиденье сидел какой-то человек и ждал.

С первого этажа послышались шаги. Кто-то вошел внутрь, решив, что в доме никого нет.

Что делать? Давид и Анника замерли от ужаса. Но Юнас понял, что это его шанс. Он шепотом велел им спрятаться. Потом включил магнитофон. Надо записать все до мельчайших подробностей. Вот это будет репортаж!

— Прием, прием! Юнас Берглунд из Селандерского поместья! Я нахожусь на втором этаже и через перила буду следить, что происходит внизу. Условия записи не самые благоприятные, но я постараюсь сделать все, что в моих силах, — как можно тише прошептал в микрофон Юнас. — В дом проник незнакомец. Он воспользовался ключом, вероятно, украденным. Вот он входит, шаги немного неуверенные, осторожные. Возможно, он все еще опасается, что в доме кто-то есть. Мы с коллегами постараемся узнать, что он ищет, и при этом не выдать себя. Он должен почувствовать себя в безопасности, и тогда мы сможем разоблачить его! Сейчас я вижу ноги этого человека, на нем коричневые брюки и замшевые туфли. Как вы слышите, он иногда приглушенно кашляет — типичный кашель курильщика. Вот он подходит к книжному шкафу и роется в книгах. Он дергается, его движения нервны, он спешит. Вероятно, он что-то ищет. Что-то определенное. Он вытаскивает стопки книг, шарит за ними, роняет книги на пол, ругается, ставит их на место и снова ищет. Но что он надеется найти в книжном шкафу? Пока что это остается загадкой! Давид и Анника спрятались за занавеской.

— Что он делает? — прошептала Анника и высунула голову.

Юнас махнул на нее рукой. Ну что за глупости! Пусть либо ждет репортажа, либо сама разузнает, что ей нужно!

Послышались четыре коротких сигнала из машины. Юнас отрапортовал:

— Сигналы, которые мы слышим, доносятся из синего «Пежо», припаркованного у калитки. Мужчина в доме начинает носиться из угла в угол, по всей видимости, он напуган. Сигналы, должно быть, что-то означают. Вероятно, это предупреждение. Мужчина подбегает к окну, открывает его и выпрыгивает в сад. Попытаюсь за ним проследить. Минуточку…

Юнас выключил магнитофон. Давид и Анника высунулись из-за занавески.

В ту же секунду из сада закричала мама:

— Юнас! Анника! Вы здесь? Э-эй!

— Ну конечно, это мама! Черт, надо же было ей прийти именно сейчас! Вот почему сигналил водитель. Это было предупреждение!

Мама снова позвала их:

— Э-эй! Юнас! Анника!

— Тихо! — приказала Юнасу Анника. — Если мы ответим, то он поймет, что мы его видели. А надо, чтобы он пришел сюда еще раз! Мы должны выяснить, что он искал!

Юнас одобрительно взглянул на сестру и пожалел, что еще минуту назад так нехорошо о ней думал. Анника была совершенно права. Нельзя упускать такой шанс. Синий «Пежо» был все еще там, он просто отъехал немного подальше, за кустарник. Но человек в машине ждал. А значит, незнакомец вернется!

У Анники от возбуждения горели щеки. Она думала так же, как Юнас. Надо действовать! И немедленно! Она выглянула в окно и доложила ситуацию:

— Мама срезает розы! Она думает, что нас нет!

— А этот тип, наверное, где-то спрятался и ждет, — продолжил ее мысль Юнас.

— Вот именно! Потом, когда мама уйдет, он примчится обратно! Но у нас мало времени. Надо использовать каждую минуту!

Анника взяла руководство на себя. Она сама не понимала, что на нее нашло, — в ней вдруг проснулась жажда деятельности.

— Пока он не вернулся, надо найти то, что он ищет, — сказала она. — Быстро к шкафу!

Юнас сразу помчался вниз. Но тут Анника сообразила, что кто-то должен следить за незнакомцем. Юнас справится с этим лучше всех. А они с Давидом проверят шкаф.

— Юнас, — приказала Анника. — Ты будешь следить за мамой, за «Пежо» и за этим типом! Как только мама уйдет, ты дашь нам сигнал! Ясно?

— Ясно! Надеюсь, мама пробудет здесь достаточно долго!

Юнас занял позицию у окна. Это его очень устраивало. Теперь он мог все время вести запись, а заодно собрать хороший материал для Йерпе — настоящий репортаж с места события.

— Сейчас важна каждая секунда! Пошли, Давид! — позвала Анника.

Но Давид уже рылся в шкафу. Он просмотрел уже довольно много книг, но ничего не нашел.

— Начни с другого конца! — сказал он Аннике. — Встретимся посередине.

Они молча, напряженно искали, стараясь как можно тщательнее осматривать полки, но это было совсем непросто. Знать бы еще, что искать! Что это, книга или нечто другое?

В это время Юнас стоял у окна. Спрятавшись за цветами, он отлично видел весь сад. Он видел, как мама собирает розы, видел синий «Пежо» за кустами. Правда, он не видел незнакомца, но знал, что тот где-то притаился, следит за мамой и выжидает… Юнас продолжил свой репортаж:

— … а это, дорогие слушатели, означает, что ничего не подозревающая фру Улла Берглунд невинно срезает свои розочки, в то время как за ней напряженно следят две пары глаз — мои, то есть глаза ее любящего сына, который желает ей спокойно собирать свой букет, и злобные, нетерпеливые глаза притаившегося незнакомца, который мечтает, чтобы она поскорее убралась куда подальше, а он бы, наконец, вернулся в дом и снова взялся за свое черное дело.

Юнас замолчал. Мама срезала уже довольно много роз. Дело подходило к концу.

— Пошевеливайтесь! — прошипел он Давиду и Аннике. — Она почти закончила!

— Вряд ли он искал книгу, — нервно сказал Давид. — Это что-то другое.

Анника начала нервничать. Она судорожно искала на всех полках, но безрезультатно. На полу валялись груды книг. Надо было еще успеть поставить их на место…

— Если бы только знать, что мы ищем!

Вдруг Давид заметил коричневый конверт, застрявший между двумя полками. Он не был запечатан. На нем — только небрежная карандашная надпись: «высота 1, 37 см», и еще какие-то цифры — судя по всему, номер телефона.

— Анника, иди сюда!

— Что такое? — Анника подбежала к Давиду. Они заглянули в конверт.

Ничего особенного. Какие-то объявления, вырезанные, вероятно, из разных газет. Листок в клетку, на котором кто-то записал несколько телефонных номеров, некоторые из них — стокгольмские, судя по коду 08. Объявления касались антикварных магазинов.

— Думаешь, это оно?

— Не знаю…

Давид нервно просматривал газетные вырезки. Вдруг в руке у него оказалась какая-то фотография.

— Смотри, Анника!

На маленьком, но отчетливом снимке — нижняя часть лестницы в прихожей с колонной в центре. Но колонна была не гладкая, как сейчас, а со встроенной в нее странной, вытянутой фигурой женщины. Женщина стояла в профиль и смотрела прямо перед собой. В руке она держала цветок.

Это была египетская статуя.

Никаких сомнений быть не могло.

Но в эту минуту Юнас свистнул — значит, мама набрала букет, и времени у них больше не оставалось.

Давид положил фотографию обратно в конверт. Надо торопиться. Надо успеть все убрать, чтобы незнакомец ничего не заметил. На полу валялись груды книг. Давид и Анника трудились как одержимые.

Юнас свистнул во второй раз. Мама выходила за калитку. Незнакомец мог вернуться в любую минуту. Давид швырнул на полку последние книги.

— Ты поставил их вверх ногами, Давид! Переверни! — прошептала Анника.

— Не успеем! — Давид схватил Аннику за руку и потащил ее из комнаты.

Юнас уже поднимался по лестнице, когда с дорожки перед домом послышались шаги. Давид и Анника едва успели спрятаться, как дверь открылась и кто-то вошел в дом. Ребята обнялись.

— Юнас, мы нашли! — прошептала Анника.

— Это фотография статуи! — тоже шепотом сказал Давид. — Статуя была прикреплена к колонне на лестнице!

Снизу раздавались громкие уверенные шаги. По всей видимости, мужчина не сомневался в том, что он один. Юнас включил магнитофон и прокрался вперед. Мужчина подошел к телефону. Юнас уже стоял на середине лестницы.

— Он с ума сошел! — восхищенно зашептала Анника.

Они услышали, как незнакомец снял трубку, набрал номер и стал ждать ответа. В тишине Юнас даже слышал гудки. Он стоял наготове, ему нужно было во что бы то ни стало записать разговор. Звучал гудок за гудком, но никто не подходил. Мужчина повесил трубку, и Юнас бесшумно прокрался обратно.

Анника и Давид облегченно вздохнули.

— Покажите фотографию! — прошептал Юнас.

— Потом! — ответила Анника. Внизу послышались шаги.

— Да ладно, покажи сейчас! — прошептал Давид. Анника недоуменно на него посмотрела. Конверта у нее не было.

— Я думала, ты взял…

Они в ужасе уставились друг на друга. В спешке каждый решил, что конверт взял другой. На самом деле они оставили его внизу.

— Разве я не отдал его тебе? — спросил Давид.

— Да, но я положила его на комод рядом с тобой… я же убирала книжки… Я думала…

— Идиоты! — прошипел Юнас.

Ну и болваны… Юнас злился, что не предвидел этого. Надо было ему самому заняться поисками, а сторожить поставить кого-нибудь из них. Он положил в рот «салмиак».

— Где он сейчас?

— На комоде у шкафа, — простонала Анника.

Юнас прокрался вперед и снова увидел ноги незнакомца. Он стоял перед шкафом. Оставалось только надеяться, что он не заметит конверт. Тип расхаживал взад-вперед по комнате, и каждый раз, когда он приближался к комоду, у Юнаса замирало сердце. И он должен стоять и смотреть на это безобразие?! Эх, если бы мама вернулась! Или пришел кто-нибудь еще!

Но никто не приходил. Человек в «Пежо» не подавал никаких сигналов — значит, все тихо и можно спокойно продолжать поиски.

Но вот незнакомец остановился. Что он делает? Тип неподвижно стоял в опасной близости от комода. Чем он там занят?

Юнас как раз собирался подкрасться поближе, когда мужчина развернулся и поспешил на улицу.

Может, ему надоело искать?..

Юнас сбежал вниз, Давид и Анника за ним.

Конверта на комоде не было.

Давид и Анника очень расстроились, но не пытались свалить вину друг на друга. Виноваты были оба. Они помогли этому типу найти фотографию!

Юнасу стало жаль их, и он протянул им коробочку с «салмиаком». В кои-то веки они не отказались, а Анника даже взяла две конфетки.

И все-таки Юнас чувствовал, что ситуация под контролем. На какую-то секунду его тоже охватило уныние, но вообще-то неудачи только подстегивали его.

— Ладно, — сказал он. — Теперь мы по крайней мере знаем, что статуя жива! Что она не сгорела.

— Только теперь никого в этом не убедишь, — ответил Давид. — Ведь мы упустили единственное доказательство ее существования.

Юнас ответил не сразу. Но вид у него был загадочный. Про себя он подумал, хотя и не произнес вслух, что в каком-то смысле даже хорошо, что у них нет фотографии. Это бы только усложнило дело.

Он знал, что не удержался бы и сразу побежал к Йерпе. А потом вся Швеция охотилась бы за египетской статуей. Зато теперь они одни владеют этой тайной. А подозрительный тип наверняка будет помалкивать.

— Наверное хорошо, что все вышло именно так, — задумчиво сказал Юнас. — Избрав правильную тактику, мы еще окажемся в выигрыше.

— В выигрыше? Как?

А вот как: во-первых, теперь известно, что кто-то охотился именно за этой фотографией.

Правда, Давид и Анника никак не могли понять, зачем так рисковать из-за какой-то фотографии. Но Юнаса это не удивляло.

— Если хочешь, чтобы никто никогда не узнал, что в Рингарюде до некоторых пор хранилась трехтысячелетняя египетская статуя, то пойдешь на любой риск, — снисходительно пояснил он. Юнас чувствовал себя хозяином ситуации и наслаждался этим. Конечно, и Давид, и Анника по-своему смышленые ребята, но в подобных обстоятельствах надо быть реалистом и поменьше мечтать. У них нет такого чувства реальности, как у него. Что ж, это не всем дано…

Юнас подошел к колонне.

— Так вот, оказывается, где она была! — сказал он. — Египетская статуя возрастом в три тысячи лет! Здесь, и больше нигде!

— Но… — начал было Давид, пораженный какой-то внезапной мыслью. — Ведь здесь, наверное, была только половина статуи. Она, видимо, была приклеена к плоской поверхности. Как барельеф…

— Да, ты прав, — согласилась Анника. — Это была только половина… Целиком она бы здесь не встала!

— Но если одна половина была здесь?..

— То?..

— Где же тогда вторая?

Юнас смотрел то на Давида, то на Аннику, пытаясь уследить за ходом их мыслей. Это было непросто, ведь он не видел фотографии. Они разговаривали так, будто играли в словесный футбол: одна половина… другая половина… Боже мой! О чем они? У них ведь нет ни одной ни другой! Нет даже фотографии!

— Ну все, хватит, — сказал он. — Нам некогда! Давид и Анника вопросительно на него посмотрели.

— Почему?

— Вы что, не понимаете? Этот мужик теперь пойдет на что угодно! Он спрятал все улики! Теперь фотография у него! И он думает, что у него развязаны руки!

— Ты думаешь, статуя у него?

Юнас пожал плечами.

— Может у него, а может, и нет! Откуда я знаю?

Он замолчал и решительно посмотрел на них, а затем добавил:

— Но я это выясню!

СТАНКИ СНОВА ЗАРАБОТАЛИ

В голове Юнаса детали головоломки начали, наконец, становиться на свои места. Какая нелепость — найти фотографию, мельком взглянуть на нее и выпустить из рук. А он даже фотографии не видел. Но вполне мог себе представить! Ведь он владел дедуктивным методом! Юнас знал, что это решающий момент. И скоро можно будет звонить Йерпе.

— Юнас! Что ты делаешь? Что ты ищешь?

Это была Анника. Когда они с Давидом вошли в комнату Юнаса, то увидели только подошвы его ботинок. Юнас ползал под кроватью. Теперь он вылез, взъерошенный и весь в пыли, держа руках набитый до краев пакет.

— Вот доказательства! — победно воскликнул он.

— Доказательства? — Давид и Анника уставились на него. — Этот грязный старый пакет?

— Вы что, не узнаете? Это же мешок с мусором!

Мешок с мусором? Ну да — который он нашел в кухне в первый раз, когда они были в Селандерском поместье и он обследовал дом!

— Ты что, сохранил его? — спросила Анника.

— Конечно, сохранил! — Юнас перевернул мешок, и содержимое рассыпалось по всему полу. На этот раз он знал, что ищет: в общем, то же, что привлекло его внимание в первый раз! Сейчас он сложил часть содержимого мешка в небольшую кучку: использованная наждачная бумага, щепки, опилки, банка зеленой краски, бутылка из-под водки с отчетливыми зелеными отпечатками пальцев, разбитый цветочный горшок с помятым цветком и мертвый навозный жук.

На всякий случай он еще раз просмотрел и перебрал весь мусор. И не напрасно! Он нашел одну важную вещь! Скомканный чек из их собственного магазина, магазинчика Берглундов. На чеке стояла дата: 27 июня — то есть именно тот день, когда ему подарили магнитофон, и когда он сделал свои первые записи в саду перед Селандерским домом. Чек был написан от руки, маминым почерком. Вообще-то Юнас знал, что обычно они не выписывают товарные чеки. Значит, кто-то специально попросил такую квитанцию. Зачем? Юнас прочел пункты на чеке:

— Краска: 24, 30, наждачная бумага, 10 листов: 3, 92, табак: 2, 32. Итого: 30, 54. — Юнас посмотрел на остальных. — Вам это о чем-нибудь говорит? Что скажешь, Давид?

Давид задумчиво перебирал мусор, внимательно рассмотрел растение и щепки. Он понюхал древесину, потом взял небольшой кусочек и положил в карман.

— Да, это говорит о многом, Юнас, — медленно произнес он.

Юнас с готовностью кивнул и начал излагать свою теорию:

— Итак, вы стояли в саду! А я сидел на дереве. Я видел, как фру Йорансон возится с продолговатым свертком, завернутым в газету. Сверток был примерно полтора метра в длину. Это я записал на пленку. И знаете, что я думаю?

Юнас остановился и посмотрел на них, но Давид и Анника молчали, и он продолжил:

— Так вот. Я думаю, в этом свертке была статуя! И кто-то за ней приходил. Окно было открыто, мы слышали чей-то кашель. А я видел тень на стене. Мы и раньше слышали этот кашель. Мужчина в лодке! Я дам вам послушать. Наверняка он приезжал за статуей! И приезжал тайком! Поэтому и плыл на лодке, обходным путем. Он не хотел, чтобы его заметили. Но незамеченным не остался! Его выдал кашель. Вот, послушайте!

Юнас включил кассету с записью из сада. Они уже слушали ее не один раз, но никогда им еще не было так интересно. Каждое слово, каждый звук неожиданно предстали совершенно в другом свете. Кашель, который время от времени раздавался в комнате. Реплика фру Йорансон, когда она пошла звонить: «Во всяком случае, я хочу быть уверена, что все в порядке». А телефонный разговор! Ее выдавала каждая фраза, каждое слово было наполнено смыслом:

«Разумеется, я бы не стала так рисковать».

«Нет, ничего не заметно, никому и в голову не придет».

«Да, один местный мужичок. Разумеется, не первый встречный».

«А если он проговорится, то никто ему не поверит. Его никто не принимает всерьез».

«Да, спасибо, половину суммы я уже получила!»

Юнас выключил магнитофон.

— Ну… что скажете?

Глаза его светились. Он едва сдерживался, но хотел, чтобы сначала ответили Давид и Анника.

— По-моему, все довольно очевидно, — сказал Давид. — Что значит «не заметно» и «никому не придет в голову»? Это наверняка о колонне!

— Конечно, — подтвердил Юнас. — Помните, когда мы пришли на следующий день, краска еще не высохла. Я уверен, статую с колонны снял тот же человек, который купил все эти вещи, записанные на чеке.

— Ты хочешь сказать, это был тот же тип, который вечером приезжал за статуей? — спросила Анника, но ни Давид, ни Юнас так не думали. Нет, это наверняка был кто-то другой.

Анника задумалась.

— Местный мужичок, которого никто не принимает всерьез, — медленно повторила она, — которому никто не верит…

— Человек, который пьет водку и нюхает табак! — добавил Юнас.

— Да-а, — произнес Давид. — Да уж…

Юнас нетерпеливо посмотрел на него:

— Что ты мычишь? Лучше скажи что-нибудь! Как ты думаешь, кто это? Или ты не догадался?

— Нет, мне кажется, мы все знаем, кто это, — серьезно сказал Давид. — Помните, ведь селандриан реагировал только на одного человека? Он же, наверное, и разбил цветок! Вот почему волновался селандриан. Думаю, мне надо поговорить с этим человеком.

— А я спрошу у мамы про чек, — добавила Анника.

Юнас не сказал, что он собирается делать дальше, но никто и не ожидал, что он будет сидеть сложа руки. Правда, если бы Давид с Анникой знали, что он замышляет, наверняка возмутились бы, но они ни о чем не догадывались.

Юнас положил в рот «салмиак» и на секунду задумался. Потом набрал номер Харальда Йерпе в «Смоландском курьере».

Итак, он ничего не сказал остальным о Йерпе, так как понимал, что это лишнее. Но он же обещал позвонить ему, если что случится. Что-то, без сомнения, случилось. А слово надо держать!

Только на этой стадии важно не рассказывать все. Мол, дело сдвинулось с места, но пока что надо набраться терпения и ждать.

Но Йерпе не мог ждать, это следовало предвидеть. Хотя Юнас старался как можно осторожнее вводить его в курс дела и подчеркивал всю его сложность, Йерпе было не удержать.

— Все ясно, Юнас, значит, дух старой статуи снова разгуливает по окрестностям! Отлично! — довольно выкрикивал Йерпе. — Тогда запускаем станки!

— Да, но… — попытался остановить его Юнас, — во-первых, это только половина статуи…

Йерпе засмеялся во весь голос.

— И половина сойдет!

— Хотя… я не совсем уверен, что она еще существует, — печально пробормотал Юнас.

Но на Йерпе это не произвело никакого впечатления.

— Ты же сказал, что три недели назад она была. И сам видел ее, завернутую в старые газеты! Разве ты этого не говорил?

— Да-а, но…

— Хватит, Юнас! Хватит…

— А что, если… — снова начал Юнас, но Йерпе его оборвал.

— Все нормально, старик… Кто, черт побери, может быть уверен в нашей-то работе! Мы ищем новости, а не вечные истины! Нет, иногда, конечно, и истины, если в них есть какой-то толк. Но такое случается не часто, а в нашей истории истина не нужна. Короче, Юнас! Ты молодчина! И мы уж точно распродадим весь тираж! Ну, где мне найти статую? Или еще лучше, этого подозрительного типа? Как его разыскать?

К концу разговора Юнас сидел с телефонной трубкой в руке как оглушенный. Он пообещал Йерпе в течение часа узнать один важный телефон и перезвонить. Дело в том, что Юнас думал сначала проверить свою маленькую теорию сам, втайне от всех. Но Йерпе вынудил его проговориться. Юнас проболтался и теперь не знал, чего еще ждать от Йерпе.

Но, с другой стороны, Йерпе ничего не сделает, пока не узнает, где находится или может находиться статуя. Нужно просто немного поубавить его пыл и выиграть время. Так думал Юнас…

Но он ошибался. Разве Йерпе мог остановить какой-то телефонный номер? Напротив, когда Юнас позвонил ему во второй раз, все уже было готово.

Едва Юнас повесил трубку, Йерпе уже успел связаться с одним важным контактным лицом в Экшё — комиссаром полиции Эмильсоном.

Йерпе велел Эмильсону быть в боевой готовности. В течение часа он позвонит и скажет, где находится трехтысячелетняя статуя из египетской гробницы. До сих пор статую считали блефом, но теперь она у них в руках. Йерпе только ждет звонка своего приятеля, очень сообразительного мальчишки, чтобы узнать один тайный телефонный номер. Эмильсону он рассказал об этом так, по дружбе, мол, просто хотел подкинуть ему любопытненькое дельце.

Но если Эмильсон кому-нибудь проболтается, то их сотрудничеству конец, и он больше не получит никаких телефонных номеров, никогда.

— Да о чем ты говоришь, ясное дело, — ответил Эмильсон, и Йерпе, смеясь, заявил, как прекрасно, когда полиция и пресса работают вместе.

— О'кей, в 22. 00 «Курьер» идет в типографию, я беру под этот материал целую полосу. Позвоню, как только узнаю телефон. А ты будь наготове, все остальное за тобой! А потом можно запускать станки!

Они договорились, и Йерпе повесил трубку.

В это время Юнас уже приступил к делу. Он разузнал, кто владелец синего «Пежо» ЦСЛ 329. Это оказалось проще простого. Как глупо, что он сразу до этого не додумался! Машина принадлежала бывшему жителю Траноса, не имевшему постоянного адреса. Он претерпел ряд банкротств и теперь разъезжал по стране, торгуя антиквариатом, в частности на рынках.

Добыть все эти сведения Юнасу помог отец. Поскольку он сам был предпринимателем, для него это не составило никакого труда. Он был надежным человеком в таких делах, поскольку никогда не задавал лишних вопросов.

Следующий шаг — номер телефона. С этим Юнас справился сам. У него было две магнитофонные записи с набором номера. Одна — это телефонный разговор фру Йорансон на первой пленке. Вторая — когда звонил тот тип, забравшийся в дом, и не дождался ответа. На пленке было отчетливо слышно, как он набирает номер. Хуже было с первой кассетой, так как грохот поезда заглушил три последние цифры.

Юнас прокрутил эти пленки на папином большом магнитофоне, на самой высокой скорости. Потом перемотал назад и прокрутил на самой низкой. Он прислушался… казалось, что…

Может ли это в самом деле быть один и тот же номер? А почему бы и нет? Если они звонили по одному делу, то это вполне вероятно.

Но на догадки времени нет. Надо узнать номера телефонов! И кому они принадлежат!

Юнас включил свой магнитофон и записал, как звучит набор всех цифр от 0 до 9. Потом оставалось только засечь, сколько времени движется на диске каждая цифра. Это было самое простое.

Вскоре он смог вычислить номер. Перед самим номером был код 031, следовательно, это Гётеборг. Код и три первые цифры со второй записи совпадали с номером, по которому звонила фру Йорансон. Значит, оба набирали один и тот же номер, это очевидно.

Вот и все! Юнас позвонил в справочное бюро. Номер принадлежал торговцу антиквариатом в Гётеборге. Все ясно! Больше Юнасу ничего и не требовалось. Он ни секунды не колебался. Медлить было нельзя!

Юнас позвонил Йерпе.

Йерпе позвонил Эмильсону.

Эмильсон знал обоих — и парня без постоянного адреса из Траноса, и торговца антиквариатом из Гётеборга. Биографии обоих были небезупречны.

Через несколько минут Эмильсон с двумя напарниками уже направлялся в Гётеборг.

ДЕРЕВЯННАЯ КУКЛА

Говорить с напуганными людьми всегда трудно. Особенно если они сами не знают, чегобоятся. Они все отрицают, так как уверены, что им что-то грозит.

Давид нашел Натте у реки. Он ходил по берегу и что-тоискал в камнях, наверное, тайком ловил раков. Сезон ловли раков еще не начался, поэтому Натте решил, что его застукали. Он стоял, спрятавшись за свисающую ветку, и вертел в руках фонарик.

В общем, он был недоволен тем, что Давид заговорилс ним, и попросил оставить его в покое.

Давид решил идти напрямик.

— Натте, — сказал он, — как-то вечером, примерно месяц назад, я вас встретил на Лобном месте. Помните?

— Нет, — Натте повернулся к Давиду спиной: ничего он не помнит, и разговаривать ни о чем не собирается.

— Натте, вы бы лучше послушали меня, вместо того, чтобы все время отвечать «нет». Мне нужна ваша помощь. Будьте любезны, выслушайте меня.

Натте не отвечал. Он недоверчиво смотрел на Давида. Давид продолжил:

— Вы мне однажды рассказывали, что в детстве ходили с отцом в Селандерское поместье…

— Нет, это все неправда! Мы никогда там не были! — яростно отнекивался Натте. Но Давид не обращал на это никакого внимания.

— И вы сказали, что отец у вас на глазах распилил на две части большую деревянную куклу. Вас это очень напугало.

— Нет, нет, все это вранье! Я ничего об этом не знаю.

— Во всяком случае, вы так сказали, — спокойно ответил Давид. — Натте, на самом деле эта кукла — деревянная статуя. И распилили ее не поперек, как я понял из вашего рассказа, а вдоль, то есть сверху вниз, так что получилось две половины.

— Чушь! Ну, все, — Натте развернулся и попытался уйти, но Давид пошел за ним и решительно продолжил:

— Нет, Натте, это не чушь. Одну половинку прикрепили потом на лестнице в Селандерском доме, но где-то месяц назад вы по заданию фру Йорансон ее сняли. После чего заделали колонну и закрасили зеленой краской.

— Ты с ума сошел! — завопил Натте. — Ты врешь так, что и сам поверил в свое вранье! Я с такими, как ты, не разговариваю.

— Когда вы были в поместье, — упрямо продолжал Давид, — вы случайно разбили цветочный горшок. Зная, что в этом доме к цветам особое отношение, вы испугались, выбежали на кухню и спрятали горшок на дне мусорного ведра.

— Откуда ты знаешь?

Голос у Натте дрожал от страха. Он испугался еще сильнее, когда понял, что проговорился.

— Знаю, — спокойно сказал Давид. — Я знаю все.

— Я обещал молчать… Но я был уверен, что посадят за это именно меня. Я так и знал.

Натте был в ужасе, но Давид пытался успокоить его. Никто его не посадит. Он ни в чем не виноват. Он просто выполнял свою работу и никакого отношения к статуе не имеет.

Натте слушал недоверчиво, хотя Давид изо всех сил старался убедить его, что он не виноват. Было заметно, что старик растерян.

— Это страшная статуя, — сказал он. — Не надо мне было с ней связываться. От нее одни неприятности, одни несчастья…

Успокоить Натте было невозможно. Давид повторил, что опасаться нечего, но понимал, что лучше всего оставить старика в покое. Он узнал, что хотел.

Анника — тоже.

Мама сначала не могла вспомнить, кто покупал зеленую краску, наждачную бумагу и табак, ведь прошло столько времени. Табак мог купить кто угодно. Но когда Анника упомянула Натте, мама сразу все вспомнила. Точно, Натте действительно пару недель назад приходил в магазин. Он действительно покупал краску и попросил выписать чек. Маме это запомнилось, потому что, спросив про краску, он как-то смутился, и маму это немного озадачило.

— Как будто ему стало стыдно, что он купил банку краски! — сказала мама.

Давид серьезно кивнул, когда Анника рассказала это.

— Да, Натте можно только пожалеть, — вздохнул он. — Похоже, нелегко ему пришлось в жизни…

Они вышли на улицу. Был вечер, и Давид собирался домой. Сегодня отец остался дома, и они хотели вместе поужинать. Сванте почти закончил свою сюиту, получалось неплохо, и это стоило отметить. Они иногда устраивали небольшие праздники, когда работа особенно удавалась.

Давид вытащил из кармана маленькую щепку. Понюхав, он протянул ее Аннике. Анника тоже понюхала.

— Надо же, сколько лет этой деревяшке! Три тысячи… — мечтательно сказала она.

— Интересно, что это за дерево? — спросил Давид. — Краевед сказал, что это может быть сикомор, акация или завезенный кедр.

— Мне кажется, акация — это название звучит красивее всего. А ты как думаешь?

— Не знаю… Спрошу сегодня у папы. Он в этом разбирается.

Несколько часов спустя, когда они с отцом пили послеобеденный кофе, Давид показал отцу деревяшку. Он не сказал, откуда она и что на самом деле это щепка от трехтысячелетней статуи, а просто спросил, что это за порода дерева.

Папе достаточно было только взглянуть на нее.

— Это? Это дуб, — сказал он.

— Нет, не дуб, — возразил Давид. — Этого не может быть.

— Дай-ка! — Сванте рассмотрел деревяшку повнимательнее. — Конечно, дуб! — повторил он. — А что? Почему тебе это кажется странным?

— Ты уверен?

— Да-а. Ты что, думаешь, я не узнаю дуб?

Не может быть! Давид вскочил со стула. Он не мог усидеть на месте. Если статуя сделана из дуба, то это значит… Значит, она…

Давид помчался звонить Аннике.

Анника была в ванной, и Давиду пришлось говорить с Юнасом. Он рассказал о щепке, о том, что это не сикомор, не акация и не кедр, как говорил Ульсон, а обыкновенный дуб.

Впервые в жизни Юнас не нашел, что ответить.

— Алло! Ты где? Э-эй! — крикнул Давид.

Нет, Юнас не повесил трубку, он едва мог говорить. Какая неприятность! Ведь он уже… Что же ему делать?

— Да, вот так, — сказал Давид. — А значит…

— Что? — прошептал Юнас.

— Что статуя, скорее всего, поддельная, — ответил Давид.

Что тут еще скажешь? Они повесили трубки.

Юнас так и остался сидеть… Он понимал: сейчас у него нет выбора. Сделать это, безусловно, непросто, но это вопрос чести. Тут потребуется мужество! А вдруг есть еще какой-то выход?

Он взял «салмиак» и задумался.

Нет, другого выхода нет. Нужно немедленно звонить Йерпе!

Было около десяти. В «Смоландском курьере» материалы готовили к печати. Самое горячее время! Линку пришлось задержаться на работе. В его контракте это никак не оговаривалось, поэтому Линк злился, но, понимая всю важность дела, остался в редакции.

Эмильсон отлично справился с заданием. В течение всего вечера он звонил и докладывал Йерпе обстановку, так что тот мог шаг за шагом следить за развитием событий. Это был великолепный материал, и Йерпе только что закончил статью. Получился отличный репортаж!

Эмильсону удалось найти торговца антиквариатом в Гётеборге и взять его с поличным. Судя по тому, как он растерялся, ему и в голову не приходило, что его могут обнаружить.

И самое невероятное — полиция нашла не только одну половину статуи, но и вторую, которая тоже оказалась у торговца антиквариатом! Первую он купил в этом году за ничтожную сумму. Ее продали наследники одного старого офицера из Гётеборга. Они решили, что половина статуи не может представлять никакой ценности.

Но торговец сразу понял, что это большая редкость, и стал немедленно разыскивать вторую половину. После долгих поисков он, наконец, нашел ее. Через своего агента, бывшего жителя Траноса, который знал фру Йорансон, он разнюхал о странной колонне в Селандерском поместье в Рингарюде. Увидев снимок, он понял, что именно это и искал. Уговорить фру Йорансон расстаться со статуей было проще простого. Она нуждалась в деньгах, пансион был на грани краха, и ей хотелось хоть что-нибудь выжать из поместья. Ведь в доме столько вещей, которые могли бы заинтересовать торговцев антиквариатом. Правда, продавать можно только что-то неброское. Снять старый барельеф с колонны на лестнице — что может быть лучше. К тому же он только собирает пыль.

Никто из замешанных в этом деле — кроме бедняги Натте — даже не предполагал, что их могут разоблачить.

Торговец из Гётеборга, например, когда приехал Эмильсон, вообще не сразу понял, о чем речь. Статуя лежала в сарае за магазином, где он реставрировал старую мебель. Он уже соединил обе половины. Эмильсон сразу нашел ее, и у торговца не оставалось ни единого шанса.

Все шло как по маслу. Эмильсон отвез статую в Гётеборгский музей на экспертизу.

Как ни странно, все сработало. Эмильсон был доволен — отличная находка для полиции Экшё! Был доволен и Йерпе — какой репортаж для «Смоландского курьера»!

Йерпе только что сдал материал. Типографские станки заработали. В редакции воцарилось спокойствие, и Йерпе мог, наконец, свободно вздохнуть. Он сидел, с наслаждением потягивая свою трубку, и радуясь звуку работающих станков. И тут позвонил Юнас.

— Простите за поздний звонок. Это Юнас.

Йерпе откинулся на спинку стула.

— О, это ты, Юнас, здорово! Как раз вовремя. Мы только что сдали все в типографию…

— Уже?..

— Да, Юнас! А завтра вы снова герои! Крупные заголовки! Огромные тиражи!

Йерпе довольно засмеялся. Но Юнас слушал его безо всякой радости. У него были невеселые новости. А когда Йерпе рассказал о фантастической находке в Гётеборге, о суперудаче полиции, Юнас совсем приуныл.

— Ну, Юнас, что ты теперь скажешь? Каково, а?

Юнас сглотнул.

— Да-а… дело только в том, что мы… ну, мой приятель выяснил, из какого дерева сделана эта статуя, и… ну…

Йерпе рассеянно его слушал.

— Ну и что же это за дерево?

— Понимаете, папа моего приятеля только что изучил щепки от статуи… он специалист по древесине и…

— Да, понимаю.

Судя по голосу, Йерпе не очень понимал, в чем дело, и не особенно старался вникнуть. Юнас начал заикаться.

— Ну… и са-са-самое ужасное, что э-э-это, похоже, са-са-самый обыкновенный шведский дуб…

— Вот как?

— Да-да… и те-теперь мы не-немного боимся… что…

— Что?

— Ну… что… с-с-статуя, во-возможно, фальшивая… то-то есть… это копия, — произнес Юнас.

На другом конце провода раздалось громкое фырканье. А потом сумасшедший хохот.

— Юнас, это гениально. Просто гениально! Ты серьезно?

— Да, к сожалению…

— Ну и везет же нам! Вот это да! Значит, у нас всю неделю будут отличные продажи! Спасибо, Юнас!

ПОДЛИННИК ИЛИ ПОДДЕЛКА?

Той ночью Юнас почти не спал. Наутро у него были красные глаза, и выглядел он очень несчастным. Он плохо себя чувствовал. Рядом с постелью, склонившись над ним, стояла Анника:

— Юнас, как это понимать? Как это могло попасть в газету? — помахав «Смоландским курьером», Анника пристально посмотрела на него.

Она подняла жалюзи. На стекле жужжал рой злых ос.

Юнас медленно поднял голову с подушки и пошарил рукой на столике у кровати.

— Хочешь «салмиак»? — слабым голосом предложил он, но Анника отказалась.

Ему и самому не хотелось. Ну и утро! Что можно ожидать от такого дня? Юнас даже боялся подумать.

Он исподтишка взглянул на газету. Под черными заголовками он различил идиотскую фотографию: его снимок втиснут между снимками двух статуй: одной из Британского музея и второй — которая сейчас проходила экспертизу в Гётеборгском музее. Приговор еще не вынесли, но заключение, фальшивая она или настоящая, могло прийти в любую минуту.

При мысли об этом Юнас вздохнул. Йерпе, конечно, будет в восторге, если выяснится, что статуя фальшивая, но в глубине души Юнас мечтал, чтобы она оказалась настоящей. Наверное, нехорошо и не очень профессионально с его стороны так рассуждать, но он ничего не мог с собой поделать. Что касается Йерпе — он на своей работе собаку съел. Он мог позволить себе широко смотреть на вещи, но Рингарюд — всего лишь маленькая деревенька на земном шаре, и жаль понапрасну огорчать ее жителей. К тому же во второй раз!

Все уже прочитали утреннюю газету, и воздух был наполнен ожиданием. Утро для всех началось рано. Был солнечный день, в садах цвели душистый горошек и розы, газоны блистали свежей зеленью. Тут и там можно было увидеть людей, которые, отмахиваясь от ос, радостно обсуждали новость.

Рингарюд снова был в центре событий. Повсюду, куда ни глянь, стояли машины. Туристы, случайно проезжавшие мимо, заворачивали сюда, прочитав о замечательных подростках, подсказавших полиции, как найти египетскую статую возрастом в три тысячи лет, о которой так много писали.

В магазине Берглундов сегодня все гудело. Отчасти благодаря осам, забравшимся в витрину, отчасти толпившимся в магазине людям. Родители сбились с ног. Туристы непременно хотели привезти что-нибудь на память из знаменитого магазина. Разошлись все открытки, в первую очередь фотография Рингарюда и Селандерского поместья, сделанная с самолета. Остались только открытки с пожарной станцией, но в конце концов исчезли с прилавков и они.

Люди приходили с фотоаппаратами и хотели сфотографировать детей, особенно, конечно, Юнаса, но он еще не показывался. Вместо детей пришлось фотографировать родителей.

Телефон не замолкал ни на минуту. Подходила мама. Звонили из разных газет, с радио и телевидения. Юнас отказался с ними разговаривать, равно как и Анника. Маме пришлось врать, что детей нет дома. Все это ей, вообще говоря, уже начинало надоедать. Прекрасно, конечно, что их магазин пользуется такой популярностью, но это утомительно. К тому же теперь, когда помощь Анники и Юнаса нужнее всего, рассчитывать на них не приходилось. Анника просто сбежала. А Юнас, похоже, даже не продрал глаза. А их родители тем временем работают не покладая рук. Мама вздохнула — она начинала злиться, ноги ломило от усталости.

Если так будет продолжаться, ей долго не выдержать. Она решила пойти наверх и разобраться. Надо же, как застенчивы эти знаменитости! Но всему есть предел! В такой день Анника просто обязана помочь! А Юнас мог бы заняться туристами, ведь это он их сюда заманил. Конечно, не специально, но… ведь они спрашивают именно о нем.

Мама быстро пошла наверх. Но посередине лестницы она остановилась, услышав, что на втором этаже включено радио: передавали «Смоландские новости», и опять говорили о ее детях. Она прислушалась:

— … заключила экспертиза. Найденная статуя оказалась копией, выполненной неизвестным художником, другими словами, это подделка, изготовленная из шведского дуба, предположительно в начале девятнадцатого века. Статуя, представляющая собой изображение египетской женщины, была до обнаружения полицией распилена на две части, которые потом соединили в одну фигуру. Как сообщается, одна ее половина до недавнего времени служила украшением лестничных перил в Рингарюде. Следов подлинной статуи пока не обнаружено, и эксперты сообщают, что, вероятно, ее следует считать утерянной. Именно благодаря находке знаменитых теперь на всю страну подростков из Рингарюда…

Нет, слушать это мама больше не могла. Она поспешила в детскую и выключила радио.

— Мама, что ты делаешь? Зачем ты выключила? — Юнас снова включил радио, и голос продолжил:

— Несколько истерический ажиотаж, возникший вокруг этой статуи, привел к тому, что предрассудки и смятение…

— Ну все, хватит! — Разозлившись, мама снова выключила радио. — Мне это надоело! Мы с папой достаточно долго терпели!

— Ты о чем?

— Гроб с булыжником! Фальшивая статуя! Тебе мало? Думаешь, нам приятно каждый день видеть ваши имена в газете?

Всплеснув руками, она возмущенно посмотрела на своих детей. Анника выгоняла ос в окно, а Юнас только пожимал плечами, а потом раздраженно вздохнул и направился к двери. Но мама остановила его. Она по-настоящему рассердилась:

— Не смей уходить, понятно! В кои-то веки тебе придется меня выслушать! Тебя, Анника, это тоже касается! С меня довольно!

Анника отошла от окна.

— Мама, что с тобой, что мы такого сделали?

Мама опустилась на кровать Юнаса и сбросила туфли.

— Лето уже почти закончилось! А вы так бестолково проводите время! Гоняетесь за какой-то старой статуей, которой, возможно, никогда не существовало!

Юнас тем временем тайком включил магнитофон, чтобы записать вспышку маминого гнева. Она это заметила.

— Немедленно выключи, Юнас! Или тебе помочь? — голос ее звучал угрожающе. Юнас выключил магнитофон, он обиженно вздохнул, и мама сурово на него посмотрела.

— Мне казалось, ты этим летом собирался заняться математикой?

Тут взорвался Юнас. Это был удар ниже пояса.

— Ну, знаешь ли! Можно подумать, я виноват, что ты не в настроении!

— Все, хватит, я положу конец этому безобразию! Сегодня никаких шатаний по улицам! Запомните! Сегодня вечером вы остаетесь дома! Ясно?

В ту же минуту зазвонил телефон. Юнас хотел ответить, но мама быстро встала и отобрала трубку.

— Нет, милый мой! С сегодняшнего дня вы у меня попляшете! — пригрозила она, но тут же изменила голос и деловым тоном произнесла в трубку: — Магазин Берглундов!

Звонил Линдрот. Маме снова пришлось изменить голос, теперь она говорила чрезвычайно любезно. Но разговор получился бестолковый. Никто из них не был готов говорить друг с другом. Линдрот предполагал, что подойдет Юнас или Анника, а мама надеялась, что сможет выместить на звонившем свое дурное настроение. А это оказался Линдрот!

— Неплохо, да, фру Берглунд? — спросил он.

— Да, уж это точно! — с деланным энтузиазмом согласилась мама, не понимая, что пастор имеет в виду.

— Да, история начинает проясняться, — продолжил Линдрот.

— Да, наконец-то! — ответила мама, все еще недоумевая. Может, он не слушал «Смоландские новости»?

— На самом деле, я хотел поговорить с кем-нибудь из детей, если они дома.

— Да, конечно… Они оба здесь, — ответила мама. Ей удалось сохранить любезный тон, но она совершенно не хотела передавать трубку ни Юнасу, ни Аннике. Тогда ее выговор не возымел бы на них никакого действия. Поэтому ее голос прозвучал немного неуверенно, а может, Линдрот сам все понял и не стал настаивать.

— А не могли бы вы тогда им кое-что передать?

— Да, конечно, — мама облегченно вздохнула. Линдрот попросил ее сказать Юнасу и Аннике, чтобы они сегодня вечером зашли к нему.

— Сегодня вечером? — мама нервно кашлянула. Это никуда не годится. Она ведь не забыла о том, что говорила Юнасу и Аннике минуту назад.

— Да, если можно. Просто я целый день занят, — любезно объяснил Линдрот, и маме пришлось уступить. Итак, сегодня в половине восьмого. Да, она обязательно им передаст. Она снова кашлянула, а Линдрот продолжил:

— Да, надо сказать, Юнас и Анника действительно с толком провели это лето. А копия статуи — это же так интересно…

— Вот как?..

— Да, ведь это доказывает, что еще в девятнадцатом веке здесь существовала подлинная египетская статуя.

— Да что вы, вот как…

— Да-да, конечно, ведь без подлинной статуи не было бы и копии, ведь так, фру Берглунд?

— Да, да, разумеется.

Мама снова кашлянула, и Линдрот стал прощаться:

— Передайте им, что Давида я предупредил. И скажите, что у меня кое-что для них есть! Кое-что интересное! Передайте им, они наверняка обрадуются!

Мама повесила трубку и как следует прокашлялась. Кошмар, что за дурацкий кашель на нее напал. Юнас и Анника ждали. Но мама видела, что им не терпится поскорее все узнать.

— Да, как вы слышали, это Линдрот…

Нет, они ничего не слышали. Ни единого слова — Юнас невинно покачал головой — с чего она взяла?

— Юнас, не притворяйся! — мама едва заметно улыбнулась. — Ну ладно, звонил Линдрот и сказал, что узнал кое-что интересное.

Юнас прямо подпрыгнул от радости.

Ему сразу захотелось сделать маме что-нибудь приятное. Он посмотрел на нее преданными глазами. По ее руке ползла оса.

— Мама, осторожно! Осторожно! У тебя на руке оса! Подожди, я ее убью!

Но оса улетела до того, как Юнас успел с ней расправиться.

— Ну ладно, тогда я помогу тебе в магазине! — сказал он.

— И я! — сказала Анника.

НОВЫЙ СЛЕД

Линдрот вышел им навстречу с двумя большими красивыми грибами-зонтиками. Потом появился Давид с корзиной лисичек. Он пришел раньше времени, и они с пастором успели набрать грибов, пока ждали Юнаса с Анникой.

Они вошли в пасторскую контору. Линдрот осторожно положил грибы и стал расставлять стулья.

— Садись здесь, милая Анника, и ты тоже, Юнас, вот так… А ты Давид, я смотрю, уже нашел себе стул… Так…

Линдрот сел за стол. На секунду все смолки. Линдрот улыбался и был похож на Сайта Клауса. А Давид выглядел так, будто только что получил подарок и ждал продолжения.

— Ну что, Давид… Как ты думаешь, сразу расскажем … или немного подождем? — Линдрот заговорщицки весело посмотрел на Давида.

— Не знаю, — ответил Давид.

— Что такое? — в голосе Юнаса слышался укор. — Вы уже все рассказали Давиду?

— Ну что ты, нет, не все, — уклончиво ответил Линдрот. — Нет-нет, я еще много чего не рассказал…

Он достал большую тарелку со сливами — роскошными, желтыми, сочными сливами, и предложил детям. Линдрот нарочно не торопился, чтобы повысить интерес: он улыбался, болтал о пустяках, и глаза его сияли, когда он нежно смотрел на Юнаса и Аннику, которые сидели в полном неведении и нетерпеливо ждали, что же он скажет.

— А нет ли у тебя, Юнас, твоих горьких конфеток? Тогда мы могли бы начать.

Юнас с готовностью вытащил свой «салмиак» и предложил всем, но взял только Линдрот.

— Возьмите две, пастор, да возьмите больше!

— Спасибо, милый Юнас!

Наконец Линдрот сел, Юнас и Анника от напряжения затаили дыхание. Они понимали, что Линдрот хочет сообщить им что-то неожиданное. Но он снова встал. Сказал, что сперва надо выпустить собравшихся на окне ос.

— Кыш! Кыш! Пошли отсюда! Вот так!.. Ужас, сколько ос этим летом!

Потом он наконец-то спокойно уселся за письменный стол напротив детей, и по очереди посмотрел на них своими большими сияющими глазами.

— Ну, хорошо! А теперь слушайте внимательно, я вам такое расскажу! Удивительно, как все может неожиданно повернуться в этой жизни. Ведь нам всем было ужасно не по себе, когда в гробу вместо статуи оказался булыжник, притом, что приехало телевидение и так далее… Но, как всегда, оказалось, что во всем есть свой смысл, — издалека начал Линдрот, как бы смакуя каждое слово.

Юнас то и дело издавал возгласы нетерпения, поторапливая его, но это было бесполезно. Линдрот наслаждался своим рассказом. Он любил поговорить и, раз уж выдался такой случай, не мог им не воспользоваться. Тем более что сама история того заслуживала.

— Конечно, неудивительно, что вскрытие склепа, которое люди увидели по телевидению, расшевелило их воображение. Многие стали звонить сюда, присылать письма, давать советы. Некоторые даже находили статуи, но ни одна из них не представляла никакого интереса… до некоторых пор!

Линдрот выдержал паузу. Он посмотрел на них и повторил: «До некоторых пор!», сделав значительное лицо.

Потом он продолжил и рассказал, что сегодня утром ему позвонили из Мариефреда. Звонил старый работник школы, бывший ректор. Увидев телепередачу, он вспомнил, что когда-то, еще подростком, он нашел старый дневник кого-то из своих предков. Там приводилась в высшей степени странная история, случившаяся с автором дневника. То есть с предком этого самого мариефредского ректора.

— И этот предок… Да, это просто невероятно, этот предок присутствовал при тайном захоронении какой-то статуи — темной ночью, где-то здесь, в Смоланде. Произошло это, вероятно, в самом начале девятнадцатого века.

— Да ладно! — сказал Юнас.

— Да-да, мой друг, — заверил его Линдрот.

— Но, пастор, этого не может быть! Ведь к тому времени Петрус Виик уже давно умер! А он говорит, что это было в начале девятнадцатого века. Ведь тогда получается, что статую захоронил кто-то другой? — произнесла Анника.

Юнас нетерпеливо взглянул на нее.

— Да ведь он мог ошибиться, — сказал он.

Но Линдрот особенно тщательно проверил дату. Дневник начали вести ровно в 1800 году. Случай со статуей произошел несколько лет спустя. Дневник вели примерно десять лет. Ближе к концу записи становятся все более редкими. Ректор предположил, что случай со статуей произошел около 1804 года. Тогда все сходится.

— Но это еще не все! Я не закончил, — сказал Линдрот. Он взял сливу, с аппетитом съел ее и продолжил.

Автором дневника был человек ученый, он общался с поэтами, художниками и сам писал стихи. Оказывается, он очень дружил с одним несчастным художником, которому принадлежала эта статуя. В молодости художник был веселым гулякой, но с годами стал чем-то озабочен и удручен. Особенно ректору запомнилось слово «удручен».

— Статуя была египетская? — нетерпеливо спросил Юнас.

Линдрот потер брови.

— Он ничего об этом не сказал, а я забыл спросить. Как глупо, — и как я не догадался?

Но, во всяком случае, этот ректор из Мариефреда рассказал, что в дневнике написано о проклятии, которое лежит на статуе. Поэтому владельца статуи без конца преследовали несчастья. Бедняга художник просто не мог больше держать статую у себя. Несмотря на то, что очень ею дорожил. Он сам был скульптором и не мог с ней расстаться. Несчастья сыпались на него одно за другим. Но когда, в довершение всего, умерли двое его детей-близнецов, совсем еще младенцы, он написал своему другу, умоляя приехать помочь ему. Он решил вернуть статую туда, откуда ее взял, но не хотел делать это один.

— «Откуда взял»! — подчеркнул Линдрот. — Да-да, именно так он и сказал. Мне это показалось любопытным, ведь получается, что один и тот же человек сначала взял, а потом положил статую обратно. Я спросил ректора, точно ли он запомнил эти слова, а он ответил, что обратил на них особое внимание. Ведь страшно подумать, что статую, которую однажды захоронили, снова выкопали, а потом закопали обратно.

— Выкопали и закопали обратно? Так, значит, она лежала в земле? Он так и сказал? — спросил Давид.

Линдрот почесал свои брови и задумчиво посмотрел на него. Нет, в этом он не уверен. Возможно, ректор сказал «захоронили», или «достали», или… Нет, Линдрот не помнил, но речь точно шла о захоронении.

— А где ее захоронили? — поинтересовался Давид. — Он сказал?

Нет, не сказал к сожалению. Линдрот спрашивал, но у ректора плохая память на названия, и к тому же это было давно. С тех пор, как он прочел дневник, а это было в детстве, он больше его не видел.

— А почему он не может разыскать этот дневник? Мы обязательно должны его почитать, — сказал Юнас.

Ректор действительно пытался как-то его найти, но дневник пропал, его нигде не было, о чем ректор очень сожалел.

— А значит, придется довольствоваться тем, что ему удалось вспомнить, — произнес Линдрот. — Это, кстати, не так уж и мало.

— Вот именно! — сказала Анника. — И ведь, скорее всего, это та самая статуя! А копия? Наша подделка… Что все это значит?

— Да-а, милая Анника, поверь мне, я долго ломал над этим голову. — Линдрот положил в рот «салмиак», которым угостил его Юнас. — По-моему, есть только одно разумное объяснение. Ведь сказали же в Гётеборгском музее, что копия выполнена в начале девятнадцатого века неизвестным художником… А что, если — по крайней мере, мне так кажется — что, если этот неизвестный и есть наш несчастный художник, который был так привязан к статуе, что не хотел с ней расставаться? Он взял и сделал себе копию, безопасную копию, а статую захоронил.

— Да, звучит логично, — задумчиво произнес Давид. — Но… но… но?..

Линдрот вздохнул.

— Я с тобой согласен, Давид. В этой истории действительно много «но».

— Вот именно! — ответил Давид. — Во-первых: где лежала статуя, когда он ее достал? Во-вторых, как он о ней узнал? В-третьих, почему он ее достал? И наконец — кто этот человек?

Линдрот покачал головой. Слишком много вопросов сразу.

— Да-а, Давид… видишь ли, я об этом ничего не знаю… Единственное, что я могу сказать, это что у ректора в Мариефреде хранится старая картина, написанная, если верить дневнику, этим несчастным художником. Она досталась ему по наследству. Это смоландский пейзаж, и он подписан К. А. Ц. или Н. А. Ц. , первая буква видна нечетко.

— Значит, фамилия начинается на Ц, — сказала Анника. — Надо попытаться найти старого смоландского пейзажиста с фамилией на Ц.

— Да, возможно, — согласился Линдрот и, встав, направился к окну.

— Ужас, сколько ос! А сколько я уже выпустил сегодня… Кыш, вон отсюда! Кыш, кыш!

— А еще этим летом удивительно много навозных жуков, — сказал Давид.

— Правда? А я и не заметил.

— Зато я заметил, — ответил Давид. — Они мне всюду попадаются, в самых неожиданных местах…

ЕПИСКОП

Поезд в северном направлении только что прошел. Окна перестали звенеть, подвески в хрустальной люстре тоже, постепенно прекратилось все дребезжанье, и в комнате Селандерского дома, где стояли цветы, стало тихо. Все успокоилось…

— Тихо в поле, тихо в небе, тишина на белом свете, — прошептал Давид.

Селандриан до сих пор цвел, на нем распускались все новые и новые цветы, распространяя аромат по всей комнате.

Медленно тикали напольные часы.

— Пейзажист на Ц. Из Смоланда? — сказал Юнас. — А может, Йерпе…

— Ну уж нет! Попробуй только позвонить Йерпе! — Анника угрожающе посмотрела на Юнаса.

Да, нет, Юнас и не собирался ему звонить, он просто подумал, что на самом деле Йерпе довольно находчивый малый…

— Слишком находчивый! — язвительно ответила Анника. — И не думай, Юнас. Я серьезно. Никакого Йерпе!

— Ладно… только бы мы поскорее что-нибудь нашли, — вздохнул Юнас. — Так долго продолжаться не может!

— Не будем торопиться, — сказал Давид. — Думаю, мы приближаемся к разгадке — медленно, но верно. Все должно раскрыться само собой…

— Думаешь? — недоверчиво переспросила Анника. — А мне так совсем не кажется. Вдруг, откуда ни возьмись, появляется этот художник — ведь это может быть кто угодно! По-моему, все только еще сильнее запутывается.

— Сегодня утром папа сыграл мне свою песню для хора, — сказал Давид, — и мне показалось, что я снова различил голос, который слышал во сне… Мне кажется, что это пела Эмилия… «Цветик, цветик, ты же знаешь… расскажи мне, нашепчи мне… дуновеньем укажи мне…»

— Она пела эти слова?

— Да, именно эти слова.

— Бедная, бедная Эмилия… — сказала Анника. — Она звала Андреаса, хотела, чтобы он дал ей знак, что жив. Но он этого не сделал.

— Ты-то откуда знаешь? — усомнился Давид.

— Он должен был писать, — ответила Анника. — Посылать письмо за письмом. Писать всем, кого знал в Шведской земле, и просить их передать Эмилии, что жив и любит ее. Раз уж он так неожиданно сорвался с места и уехал. Он же видел ее в слезах. Как он мог уехать, ничего не объяснив?

Но Давид сказал, что Анника просто не хочет понять Андреаса. Она ополчилась против него, приняв сторону Эмилии. Во-первых, нужно учитывать, как в то время работала почта. Ждать письма из Южной Америки в восемнадцатом веке — это все равно что сегодня ждать письма из космоса: Андреас мог написать тысячу писем, которые просто не дошли. Это то же самое, что бросать в море бутылку с запиской — вероятность, что письмо найдет адресата, так же мала. Если ты находишься далеко от побережья и не можешь сам найти корабль, идущий в Швецию, и передать письмо лично кому-нибудь в руки, то затея, считай, безнадежная. К тому же суда часто тонули. Давид был уверен, что Анника несправедлива к Андреасу.

— Тогда нечего было уезжать, если переправлять письма так сложно, — возразила Анника.

— Не забывай, — сказал Давид, — что, возможно, Эмилия в самом деле вела себя немного странно. Она была беременна, но почему-то ему об этом не сказала. Андреас мог заметить, что она что-то скрывает. Он знал, как Эмилия зависит от своего отца. И вполне мог подумать, что она все-таки решила не перечить ему и выйти замуж за Малькольма Браксе.

Но Анника считала, что Андреас знал Эмилию гораздо лучше. После стольких лет, проведенных вместе! Ведь все это время она была ему верна! И если даже ему показалось, что она что-то скрывает, то уехать, не выяснив, что с ней, непростительно. Нет, Анника была убеждена, что для Андреаса путешествие было важней, чем Эмилия.

— Зачем ты идеализируешь Андреаса? — сказала она.

— Не знаю, но если веришь в какое-то дело, веришь, что это важно, очень важно для многих людей, то, может быть, пожертвуешь ради него даже собственным счастьем, — спокойно произнес Давид.

— Не знаешь? — Анника серьезно посмотрела на него и повторила: — Ты уверен, что не знаешь?

— Я чувствую, что не могу до конца представить себя на месте Андреаса, хотя понимаю его, — ответил Давид, — потому и сказал, что не знаю.

Анника молча кивнула и задумалась над его словами.

— Да, — произнесла она чуть позже, — наверное, ты прав, это невозможно.

— Видимо, Эмилия тоже не могла поставить себя на его место, — сказал Давид.

— А может, наоборот, могла! — ответила Анника. — Ведь Эмилия так привыкла подчиняться, что легко становилась послушной жертвой близкого человека.

— Зачем ты идеализируешь Эмилию? — улыбаясь, сказал Давид.

— Ты считаешь, что я идеализирую? Вовсе нет. Я, напротив, считаю, что это ее недостаток. Но она, бедняжка, ничего не могла поделать. Такое было время.

— А ты не думаешь, что то же самое можно сказать и про Андреаса? Его жизнь тоже не назовешь счастливой.

Да, это правда. Тут Анника была согласна с Давидом. Но все же… Андреас сам немного виноват. Он был слишком занят собой и своим делом. Поэтому он как бы предал Эмилию. Но она так не считала. Она верила в него беззаветно.

— Но ведь так, наверное, и бывает, — серьезно сказала Анника. — Если ты однажды кому-нибудь поверил всей душой, то уже вряд ли усомнишься в этом человеке. И становишься довольно беспомощным.

— Да? — тихо спросил Давид.

— А разве нет?

Оба замолчали, и, услышав в тишине голос Юнаса, вздрогнули. Они совсем забыли, что он рядом.

— Все эти рассуждения кажутся мне бессмысленными, — критически заявил Юнас. — Обвиняете меня, что я случайно упомянул Йерпе! А сами болтаете о чепухе! По-моему, это просто безобразие!

Давид и Анника не успели ничего ответить, так как зазвонил телефон.

— Это, конечно же, Юлия, — сказала Анника.

— «Цветик, цветик, синий цветик… ты скажи мне, ты ответь мне», — процитировал Давид и пошел к телефону.

Но это была не Юлия. Звонил Линдрот.

— Я был почти уверен, что вы там, — удовлетворенно сказал он. У него был возбужденный голос. Он кое-что придумал!

— Помнишь близнецов, тех несчастных малюток, детей художника… Я вдруг вспомнил, что у нас на кладбище есть могила близнецов.

— Что?

— Да-да, понимаешь ли, я часто останавливаюсь у этой могилы из-за надписи на камне. А написано там вот что: «Они искали друг друга. Они стремились к свету. Помилуй, Боже, того, кто разлучит близнецов». Ну разве не странные слова?

— Да, но я не совсем понимаю?..

— Я хочу сказать… смотри… эти два младенца… странно, что я до этого раньше не додумался… их зовут Якоб Андреас и Эмилия Магдалена Ульстадиус. Понимаешь!

— Ульстадиус? Не может…

— Да, представляешь! Выходит, мы знаем, чьи это дети! Это внуки Эмилии, то есть дети ее сына, Карла Андреаса, которого воспитала сестра Андреаса, Магдалена Ульстадиус, жена лиаредского пастора. Судя по всему, Карл Андреас носил их фамилию. Видишь, как интересно.

— Потрясающе!

— Да, и вот еще, Давид, я тут поискал в книгах и что, ты думаешь, я выяснил?

Линдрот таинственно замолчал и вздохнул.

— Что же вы выяснили?

— Представляешь, этот Карл Андреас Ульстадиус был по профессии художник. Он занимался живописью, скульптурой, гравюрой, настенной живописью — всем понемногу. Кроме прочего, он был известен тем, что писал смоландские сумерки, поскольку здесь такое характерное белое небо… так что я думаю, теперь довольно очевидно, с чем мы имеем дело…

— То есть вы хотите сказать… Но ведь на картине другая подпись. Фамилия должна начинаться на Ц!

— Тут-то, как говорится, и собака зарыта, — важно начал Линдрот. — Этот ректор из Мариефреда, он просто ошибся. Прописную У он принял за Ц, и в этом нет ничего удивительного, учитывая, какие закорючки писали в те времена.

— Потрясающе! Пастор, это просто великолепно!

— Да, теперь вам будет о чем подумать, а?

— Да, это точно!

Юнас и Анника слышали весь разговор, стоя у Давида за спиной. В самом начале разговора Давид подозвал их, чтобы они встали поближе. У Линдрота был звучный голос, который был слышен издалека.

— Так значит, несчастный художник, который похоронил статую, — это Карл Андреас, — сказала Анника, когда Давид повесил трубку.

— А потом ее выкопал! — добавил Давид. — Но пока мы еще не знаем, где она лежала. Зато становится понятно…

Тут снова зазвонил телефон. Наверное, Линдрот забыл сказать что-то важное, подумал Давид и, улыбнувшись, поднял трубку.

Но это был не Линдрот. Звонила Юлия.

— Добрый вечер, Давид.

— Добрый вечер.

— Ну что, много ли на селандриане цветов?

— Да, он цветет вовсю.

— Хорошенько ухаживай за ним, Давид. Ну как, ты подумал? Какой сегодня будет ход?

— Насколько я понимаю, у меня нет выбора.

— Что ж, тогда ходи!

— Мой слон должен съесть вашу королеву.

В трубке на секунду воцарилась тишина. Давид взял с шахматной доски, стоявшей у телефона, слона. Потом снял королеву, и поставил слона на ее клетку.

— Так… значит, теперь слон стоит на месте королевы, — медленно и отчетливо проговорила Юлия, выделяя каждое слово.

— Да, верно.

— Слон на месте дамы, — повторила Юлия голосом, который вдруг как будто отдалился. — Хорошо, большое спасибо, Давид. Это была очень интересная партия.

— Но ведь она еще не кончилась?

— Нет, партия закончилась, Давид.

— Не понимаю… Вы прерываете игру. Вы слишком рано сдаетесь!

— Вовсе нет… Продолжить значило бы только внести путаницу. Спасибо тебе, Давид, спасибо! Это была очень поучительная игра.

Трубку на том конце повесили. Давида охватило странное чувство — смесь грусти и смятения.

— Алло! Алло! — закричал он в трубку. Но было поздно.

Давид повесил трубку. Юнас и Анника удивленно смотрели на него.

— Что случилось? Что это с тобой?

— Она прервала партию посередине игры. Смотрите!

Он указал на доску и объяснил расстановку фигур.

— Неужели она действительно такая умная, что может сразу понять, что игра окончена?

— Она наверняка позвонит еще, — успокоила его Анника.

— Нет, не похоже. В прошлый раз она «съела» мою королеву и поставила мне шах. Пришлось сделать размен! Ну я и съел слоном ее королеву!

Давид раздраженно продемонстрировал ходы, резко подняв фигуры и снова поставив их на место.

Юнас с интересом наблюдал за ним. Он ничего не понимал в шахматах.

— Вот этот епископ и есть слон? — спросил он. Давид уставился на него.

— Что ты сказал?

— Я говорю: этот епископ… Почему ты называешь его слоном?

Анника взяла фигуру и посмотрела на нее.

— И правда! Это же маленький епископ! — воскликнула она. — Посмотрите на шапочку. Это же колпак епископа!

Давид растерянно уставился на них.

— Действительно, — сказал он, — действительно… Я об этом не подумал, но должно быть, так и есть…

Он смотрел на Юнаса и Аннику, но не видел их и говорил скорее сам с собой, нежели с ними. Конечно, по-английски слон в шахматах называется епископом, как же он забыл? Но лучше поздно, чем никогда, подумал он, и, неожиданно очнувшись, оживленно заговорил:

— Помните голос на кассете Юнаса? Голос в церкви! Когда мы там были перед вскрытием склепа! Голос Эмилии…

— Да! Точно! Мне послышалось, она сказала «письма», а тебе — «епископ», — сказала Анника, побледнев.

Юнас смотрел широко раскрытыми глазами то на Аннику, то на Давида.

— Значит, Давид услышал правильно! — констатировал он.

— Епископ на клетке королевы, — повторила Анника. — Епископ…

Давид кивнул. Конечно. Надо сразу же пойти в церковь и проверить, что это может значить. Есть ли в этом какой-то смысл или это простая случайность.

Они потушили свет и вышли из дома.

На улице стемнело, было пасмурно, и на небе не было видно ни одной звезды. Но стоял теплый вечер, вдоль дороги пели сверчки, а в траве горели огоньки светлячков.

БЛИЗНЕЦЫ ИЩУТ ДРУГ ДРУГА

Когда они вошли в церковь, тихо звучал орган.

Это играл отец Давида. Линдрот тоже был наверху. Они только что репетировали вместе с хором, но уже закончили. Осталась только одна солистка. Она тоже сидела с ними, но не пела, потому что сейчас звучало ларго.

Давид, Юнас и Анника тихо прокрались в церковь. Они хотели остаться незамеченными, чтобы не объяснять, что они тут делают.

— Юнас, ты помнишь, где мы стояли? — шепотом спросил Давид. — Ну когда на пленке появился голос?

— Не-а, точно не помню… кажется, где-то здесь, у алтаря.

— Разве? — неуверенно сказала Анника. — А мне кажется, нет. Я шла за вами и, по-моему…

— Тихо! — прервал ее Давид. Он остановился и замер. Остальные тоже. Девушка на хорах запела.

Они прислушались. Это была песня Эмилии. Девушка пела очень нежно и с чувством.

— Как будто поет сама Эмилия, — взволнованно прошептал Давид. Ему казалось, он узнает голос из сна.

— А кто это? Ты не знаешь? — спросила Анника.

— Ее зовут Анн-Бритт Густавсон. Вообще-то обычно она поет совсем по-другому.

— Да?

— Да, папа сначала немного волновался. Он сомневался, сможет ли она солировать. Но она поет замечательно.

Песня закончилась, и теперь звучал только орган.

— Ну ладно, хватит восхищаться, у нас мало времени! — сказала Анника и пошла дальше.

Но Давид не двигался. Он стоял, уставившись в пол.

— Смотрите! Видите, на чем я стою? Видите, прямо подо мной!

Он стоял на старинном надгробии. Юнас опустился на колени.

— Епископский колпак! — Юнас так разволновался, что заговорил не своим голосом. — Давид, ты стоишь на епископском надгробии!

— То есть на «епископе», — серьезно проговорил Давид. — Я остановился из-за девушки, когда она запела.

Камень, на котором стоял Давид, был стерт подошвами прихожан за много сотен лет. Но на каменной плите в полу еще можно было различить контуры человеческой фигуры, вырезанные в ней давным-давно. Это был епископ, колпак вырисовывался довольно отчетливо. Давид стоял посередине плиты, на груди епископа, и его скрещенные руки оказались у Давида между подошв.

— Последняя деталь головоломки! — прошептал Давид. — Теперь я понимаю…

Остальные вопросительно на него посмотрели. Да, теперь он понимал, почему Юлия закончила шахматную партию. «Епископ на месте королевы!» Когда Давид сделал этот ход, Юлия прекратила партию. Она привела его, куда хотела. Египетская статуя — это фигура женщины, королева!

— Понимаете? — спросил Давид.

— Ты хочешь сказать?.. — хором прошептали Анника и Юнас.

— Да. Здесь… здесь, под епископом лежит статуя, египетская статуя, которой три тысячи лет! Вот что я хочу сказать! — торжественно произнес Давид.

В церкви стало совсем тихо. Орган на хорах смолк. Они стояли, уставившись на могильную плиту в полу. Плита была совсем истертая, и если бы Давид не остановился, они бы ее и не заметили.

— Юнас, голос на твоей пленке появился, когда мы проходили это место, — сказал Давид.

На хорах Линдрот и отец Давида что-то обсуждали с солисткой. Она отвечала односложно и тихо, так что слышалось только неразборчивое бормотание.

— Надо что-то делать! — прошептал Юнас. Он бегал между колоннами, что-то измеряя и считая шаги.

Что он задумал? Остальные недоуменно наблюдали за ним.

— Я знаю, где ключи! Они в сакристии, — прошептал он. — Давайте спустимся и все проверим.

— Надо сначала спросить Линдрота, — сказала Анника.

— Да, думаю, он тоже захочет посмотреть, — согласился Давид. — Придется подождать, когда уйдут папа с солисткой.

— Это может длиться вечность! — недовольно сказал Юнас. — Они наверняка будут еще раз репетировать. Ведь скоро премьера.

Конечно, Юнас был прав. Зная Линдрота, можно было не сомневаться, что репетиция затянется. И отец Давида мог запросто просидеть здесь всю ночь. Может, лучше взять все в свои руки?

— Хорошо, как же мы тогда поступим? — Давид повернулся к Юнасу.

Юнас просиял. Судя по всему, Давид хочет, чтобы Юнас взял командование на себя, чему он был только рад.

— Я только принесу фонарики, лом, гвоздодер и кое-какие мелочи, — сказал он. — А вы пока не высовывайтесь и следите за обстановкой. Я скоро вернусь.

И он пулей вылетел из церкви. Давид и Анника спрятались за колонной. Репетиция действительно продолжилась, и девушка снова запела.

Давид и Анника сидели молча и слушали.

— Сейчас она вовсе не так хорошо поет, — прошептала Анника.

— Да, сейчас она поет как обычно, — согласился Давид.

Странно. Ее голос теперь совсем не был похож на голос Эмилии. Сходство длилось совсем недолго, только пока они стояли у могильной плиты.

— И все-таки меня остановил именно ее голос, — сказал Давид. — Она запела ровно в ту минуту, когда я шел по этой плите. Но я вполне допускаю, что у папы могут быть с ней проблемы. И наверное, Юнас прав, репетиция может затянуться.

Юнас мгновенно раздобыл все необходимое. Через десять минут он вернулся и был доволен, что репетиция все еще продолжается.

Он принес ключи из сакристии. Правда, взять штормовой фонарь Линдрота он не решился, придется им обойтись обычными. Юнас принес каждому по карманному фонарику.

— Остается только отворить дверь и шагнуть в подземелье! — сказал он.

Тяжелая железная дверь заскрипела, но на хорах этого слышно не было. Ребята прикрыли ее, чтобы их не обнаружили.

— Осторожно, смотри, не захлопни! — испуганно предупредила их Анника.

Но Юнас ответил, что это невозможно. Он шел впереди, остальные на ощупь спускались по ступенькам, вниз под пол церкви, к гробам. Юнас переживал, что забыл магнитофон, но по привычке комментировал:

— Только что преодолено последнее препятствие, и мы спускаемся в царство мертвых. Воздух неподвижен. По стенам стекают капли влаги. Наконец-то мы приближаемся к цели! Египетская статуя возрастом в три тысячи лет ждет воскрешения.

— Юнас, хватит! — прошептала Анника. — И так страшно!

Юнас посветил на нее фонариком.

— Наконец-то мама нам поверит! — сказал он.

— Надеюсь, — ответила Анника.

Давид остановился и посветил по сторонам.

— Осталось только найти, где это!

Но Юнас еще наверху измерил шагами расстояние от епископского камня до стен.

— Это будет совсем несложно, — сказал он и начал считать шаги.

Вокруг них раздавалось какое-то шуршание. Анника слышала чьи-то быстрые шаги и видела светящиеся глаза в темноте.

— Это просто крысы! — успокоил ее Юнас. — Съешь «салмиак»!

Но Аннике от этого было ничуть не легче. Ей уже хотелось вернуться наверх.

Давид взял ее за руку и сказал, что бояться нечего.

— Я же с тобой, — сказал он.

— Ты? Можно, тогда я буду за тебя держаться?

— Думаю, да, — ответил Давид и крепче сжал ее руку.

Анника почувствовала, что страх отступает.

— Сколько гробов! — прошептала она и тоже слегка сжала руку Давида.

— Надо только понять, какой из них нам нужен? — сказал Давид. Он почувствовал движение Анники и еще крепче сжал свою руку.

— Это должно быть под этими сводами, — сказал Юнас. — Двенадцать шагов от угла. Раз… два… три…

Он стал шагать, измеряя расстояние, а Давид и Анника послушно ждали, держась за руки.

— Надо же… — сказала Анника. Она была счастлива, ей казалось, что теперь ей уже ничего не страшно.

— В общем, один из тех гробов! — указал Юнас. — Над ними находится епископское надгробие. Попробуем этот!

Он подошел к одному из гробов.

— Нет, тут нельзя пробовать! — сказал Давид.

— А что, если мы откроем не тот гроб! — Аннику передернуло.

Давид снова сжал ее руку и потом отпустил.

— Попробуем действовать методично, — задумчиво произнес он.

Под сводом стояло три гроба. Давид подошел и, освещая их фонарем, внимательно осмотрел.

— По-твоему, надо пользоваться методом исключения? — спросил Юнас.

— Думаю, это необязательно, — ответил Давид очень странным голосом. И указал на гроб рядом с собой.

— Вот этот! — уверенно сказал он.

— Откуда ты знаешь?

Давид наклонился и что-то поднял с крышки. Не говоря ни слова, он протянул им руку.

— Навозный жук! — ахнул Юнас.

— Опять навозный жук! — прошептала Анника.

— Он лежал на спине, — сказал Давид, стряхивая с жука пыль. — Хорошо, что мы пришли, иначе бы он погиб.

Давид выпустил его через подвальное окошко, и жук с шумом улетел.

Давид вернулся и посветил на гроб.

— Это знак, — сказал он. — Жук указал нам путь. Это должен быть именно тот гроб — и никакой другой!

— Давай сюда лом! — Юнас еле сдерживал нетерпение. — Думаю, что открыть эту штуку ничего не стоит! — сказал он и начал поддевать крышку ломом.

Давид ему помогал, а Анника светила им тремя фонариками сразу.

— Вы вообще представляете себе, что там внутри? — спросила она.

В ту же минуту наверху заскрипела дверь.

— Кто-то идет! — вздрогнула Анника.

— Туши свет! — шикнул на нее Юнас. Анника попыталась выключить фонарики, но их у нее было три, и один со стуком упал на пол. Потом стало тихо. Все трое словно окаменели. С лестницы послышались шаги. Их окружала тьма.

Ребята не дышали. Анника искала руку Давида, а он, вероятно, искал ее руку, потому что в конце концов их руки встретились.

Шаги приближались.

Это были решительные, целеустремленные шаги.

— Э-эй! Кто здесь?

Это был голос Линдрота.

— Это мы! — облегченно отозвались все трое. — Как хорошо, что вы пришли!

Они снова зажгли фонарики.

— Я увидел, что дверь не заперта, вот у меня и возникли кое-какие подозрения, — сказал Линдрот и огляделся. Его глаза сияли. В руках у него был штормовой фонарь.

— Ну и что здесь происходит?

— Простите нас, пастор, мы должны были вас предупредить, — повинилась Анника.

— Мы хотели вас удивить! — сказал Юнас, все еще держа в руке лом, указал на гроб.

— В этом гробу лежит статуя! Мы нашли ее!

Линдрот почесал брови и посветил на фоб. Казалось, он был озадачен.

— Я почти уверен, что на этот раз мы ее нашли, — сказал Давид, и Линдрот ободряюще кивнул. Не то что бы он им не верил, но…

— Пожалуйста! Возьмите «салмиак», пастор! — предложил Юнас.

Линдрот взял конфетку и рассеянно положил ее в рот.

— Это довольно неожиданно, — проговорил он.

— Понимаете, пастор, — начал Давид. — Вдруг все части головоломки совпали. Все знаки указали сюда.

— Да! — подтвердил Юнас. — Открыть этот гроб ничего не стоит. Надо только поднять крышку!

— Правда? То есть, так сказать… вы уверены?

Видно было, что Линдрот борется с собой. Совесть не давала ему покоя: правильно ли они поступают? Хорошо ли это? Линдрот с сомнением посмотрел на Юнаса.

— То есть ты хочешь сказать, что мы должны это сделать?

— Конечно! — Юнас кивнул. — Надо только поднять крышку!

— Ну что ж… — глаза Линдрота заблестели. Он нагнулся и осторожно попробовал сдвинуть крышку. — Та-ак… та-ак… кажется, она поддается… В этих старых гробах вряд ли… то есть… не сомневаюсь, что…

Он отставил фонарь и взялся за крышку обеими руками. Крышка не прибита, это точно.

— Интересно! — проговорил он. — Очень интересно! Давайте я возьмусь здесь, а ты, Давид вместе с Юнасом — там!

Линдрот крепко ухватился за один конец крышки, Давид и Юнас — за другой, и они подняли ее. Крышка была не очень тяжелая, они даже приложили больше сил, чем требовалось. Теперь она была у них в руках. Но что внутри?

— Свети, Анника! Свети! — крикнул Давид. Подняв штормовой фонарь Линдрота, Анника посветила.

Гроб был пуст!

Под сводами стало тихо. Потом Анника всхлипнула, и Линдрот поспешил ее утешить:

— Ничего, ничего, милая Анника…

— Может, статуя в другом гробу? — спросил Юнас.

Давид решительно покачал головой. Это невозможно.

— Как обидно… — всхлипывала Анника. — Опять…

— Ничего, милая Анника, — сказал Линдрот. — Не расстраивайся. Это, должно быть, какое-то недоразумение. Вот увидишь, мы с этим разберемся.

Давид взял фонарь и еще раз посветил в гроб.

— Подождите! Подождите!

Он быстро нагнулся и достал из гроба какой-то блестящий предмет. В его руке что-то сверкнуло. Он протянул руку и показал им.

— Золотой жук! — прошептал Юнас.

— Священный скарабей, — торжественно произнес Давид. — А это значит, что статуя все-таки была здесь!

Линдрот осторожно взял скарабея у Давида и с любопытством рассмотрел его при свете фонаря.

— Да, мы можем быть почти уверены в этом, — сказал он. — А золотой жучок, наверное, отвалился, когда они возились со статуей — вынимали, переносили и так далее. Это неудивительно. Хорошо, что мы его обнаружили. Понимаешь, милая Анника…

— Да, — немного пристыжено ответила Анника. — Не знаю, что на меня нашло.

— А статуя? Куда же они ее дели? — спросил Юнас.

— Думаю, это со временем прояснится, — спокойно произнес Линдрот, наклонился и осмотрел гроб изнутри, как будто надеялся найти еще одного скарабея.

— Вот это да, смотрите, — вдруг сказал он. — Ничего себе!

— Что такое?

— Что такое, пастор? Что случилось?

Ребята сгрудились вокруг него. Подняв фонарики, они светили вниз и смотрели на дно гроба, куда указывал Линдрот.

— Смотрите, смотрите! Там что-то написано! Линдрот вытащил очки и нацепил на нос. И правда, на дне что-то написано! Да, буквы не очень четкие, но вполне различимые.

— Можешь прочитать, Давид?

— Это, кажется, на латыни, — сказал Давид, — а я не особенно в ней силен.

— Может, я смогу? — предложила Анника. Она нагнулась и удивленным голосом прочитала: -

«Gemini geminos quaerunt…» Что это значит, пастор?

Линдрот стоял неподвижно, держа очки в одной руке, а священного скарабея в другой.

— Да, это на латыни, милая Анника, правильно. И значит следующее: «Близнецы ищут друг друга».

— Не понимаю… — сказал Давид.

— Да, кто-то оставил нам очень странное и загадочное послание, — согласился Линдрот.

НОЧНЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

— Ну, знаете, я туда больше ни ногой, — заявил Линдрот и зажег свечки на своем большом кухонном столе.

— Да, и я тоже, — ответила Анника. Она стояла у плиты и следила за горячим шоколадом. Юнас открывал банку абрикосового мармелада, а Давид расставлял чашки.

В старинной печке уже трещали дрова.

— Как хорошо, — сказал Линдрот. — Находиться среди живых гораздо приятнее.

Он стоял у открытого холодильника и доставал разные вкусности.

— Теперь-то мы точно заслужили горячий шоколад с бутербродами, — продолжал он. — Приятно так вот ночью посидеть — подведем итоги, все обсудим…

Линдрот с наслаждением обнюхивал все, что вынимал из холодильника, и только тогда отдавал Давиду, накрывавшему на стол.

— А что, если статуя все-таки в церкви? — сказала Анника и сняла с плиты дымящийся шоколад. Она разлила его по чашкам, и все расселись вокруг стола.

— Это исключено! — ответил Давид.

— Потому, что на крышке лежал навозный жук?

— Да, и поэтому тоже. Все указывает на это место, и у нас к тому же есть доказательство, что статуя там была.

— А вообще, очень может быть, что навозный жук просто хотел показать, где лежит скарабей… — предположила Анника. — И все.

Но Юнас так не считал. Какая глупость! Скарабей — это только путеводная нить. Они должны продолжать поиски.

— Ерунда! Мы должны выяснить, где сейчас находится статуя, — сказал он.

— Так, пожалуйста, угощайтесь. Тут немного разных лакомств. — Линдрот довольно осмотрел стол. — Это настоящий козий сыр из Норвегии, он очень мягкий и нежный. И обязательно попробуйте эту колбасу. Ее коптили на можжевеловых дровах. Тебе, Юнас, точно понравится. Я купил ее на лиаредском рынке в прошлую субботу.

— Как вкусно пахнет! С нее-то я и начну! — сказал Юнас и принялся за колбасу.

Сам же Линдрот собирался немного подождать с колбасой. Ему казалось, что запах слишком острый.

— А я пока займусь паштетом, он очень нежный и сочный, необыкновенно вкусный. Я нашел его в одном маленьком магазине деликатесов в Экшё. Берите побольше!

Он протянул Давиду паштет и заметил, что Анника пробует козий сыр. Все были довольны. Линдрот продолжил:

— Ну что ж, попробуем собраться с мыслями, подвести итоги и вспомнить все, что нам известно. Итак, мы знаем, где Петрус Виик похоронил статую. Что ж, неглупо, очень неглупо.

— А это точно был он? — спросила Анника. Линдрот задумчиво положил кусочек паштета на хлеб.

— Конечно, спустя столько лет ничего не докажешь, но мне все-таки верится, что если Петрус Виик пообещал Эмилии обезвредить статую, то он не мог не сдержать слова. Ведь он, как мы знаем, выполнял и более сложные обещания. К тому же он был пономарем, в церкви чувствовал себя как дома и, в принципе, мог делать, что угодно. Так что он просто взял и засунул статую под пол, вот как я думаю.

— Странно, что не выкинул ее на помойку, — сказал Юнас, намазывая хлеб паштетом. — Я бы поступил именно так.

— Так мы тебе и поверили! — засмеялась Анника. — Египетскую статую так просто не выкинешь на помойку.

— Да, тогда бы Петрус точно навлек на себя проклятие, а он ведь так этого боялся, — сказал Давид. — Сложность в том, что статую нужно было обезвредить, и в то же время защитить.

— Вот именно. А под церковью — очень подходящее место, — промолвил Линдрот, — потому что церковь стоит на песчаном холме и внутри довольно сухо. Конечно, не так сухо, как в пустыне, но со статуей вряд ли что-нибудь случилось бы. А положил он ее в самую древнюю, средневековую часть церкви, никого из родственников покойных уже не было в живых, так что статуя никому не могла навредить. По-моему, он поступил очень умно, в таких обстоятельствах лучше едва ли придумаешь…

— Я только одного не понимаю: почему после этого нельзя было оставить статую в покое? — спросила Анника.

— Знаешь, раз уж про такое сокровище кто-то пронюхал… — сказал Юнас и запихнул в рот еще один кусок колбасы.

Линдрот с рассеянным видом потягивал шоколад.

— Как вкусно, Анника! Ты говоришь, две ложки какао на чашку?

— Да. С горкой. Но только одна ложка сахара на кружку. А то будет слишком сладко.

— Получилось в самый раз, ты молодчина… Передай мне, пожалуйста, колбасу, Юнас. Спасибо. — Линдрот отрезал себе несколько больших кусков и сразу положил колбасу в рот. Потом передал обратно Юнасу, который сделал то же самое.

— Ведь дело в том, — задумчиво продолжил Линдрот, — что когда речь идет о далеком прошлом, то мы ни в чем не можем быть точно уверены. Но зато можно попытаться поставить себя на место людей, которые жили в то время, представить, что они думали и чувствовали… Вот и все, но это очень интересно…

— Вот именно! — радостно подхватила Анника. — Иногда мне кажется, что Эмилия и Андреас так близко, будто они жили вчера.

— Именно это я и хочу сказать, милая Анника. А что касается человеческих отношений, то в них, по большому счету, мало что изменилось. Если не слишком обращать внимание на внешнее, на всякие случайности вроде моды, то мне кажется, что люди должны легко понимать друг друга, в какое бы время ни жили.

— Я тоже так думаю, — согласился Давид. — Например, мне совсем не сложно поставить себя на место Андреаса, и я хорошо понимаю ход его мыслей.

— Я знаю! — с легким намеком сказала Анника.

— Только не надо опять спорить об этой старой любовной истории! — Юнас критически посмотрел на обоих. — Я хочу узнать, что об этом думает пастор, а слушать вашу пустую болтовню мне надоело. С какой стати этот Карл Андреас посмел прикоснуться к статуе, когда все только и говорили, что о проклятии? И как он узнал, где она хранится?

Линдрот сделал большой глоток шоколада. Потом отодвинулся от стола. Сыр мог немного подождать. Линдрот хотел сначала объяснить свой взгляд на вещи. Он откинулся на стуле и начал:

— Тут можно предположить разное… Во-первых, слухи — их не избежать. Как бы ты ни был осторожен, что-нибудь непременно просочится наружу. В нашем мире очень сложно сохранить тайну. А в этой истории все с самого начала были напуганы рассказом о статуе, которая якобы приносит несчастье. Понятное дело, жители деревни размышляли, куда она подевалась, и наверняка еще при жизни Петруса Виика ходили самые разные слухи и предположения. Но сам он, разумеется, молчал как камень. Он, вероятно, решил, что не расскажет об этом ни одной живой душе. Но мы-то знаем, чем все это обернулось. Андреас вернулся в Рингарюд. Пропавший сын, который, как все думали, умер и был похоронен, вдруг объявляется перед своим отцом, живехонький, и задает вопросы… Петрус Виик рассказал ему про Эмилию, где она похоронена, а когда Андреас спросил о статуе, не стал скрывать от сына, что он с ней сделал. И рассказал о просьбе Эмилии. Наверное, так Андреас и узнал, где лежит статуя. А когда его собственный сын, Карл Андреас, вырос и стал художником, даже скульптором, то вполне естественно, что Андреас, в свою очередь рассказал ему о странной скульптуре, которую он однажды привез из Египта, и показал, где она спрятана в церкви.

Линдрот сделал паузу и посмотрел на ребят. Согласны они с ним? Или думают по-другому?

Похоже, согласны. Все трое сидели с набитыми ртами и жевали. Они с интересом кивали и ждали продолжения. И Линдрот продолжил. Но сначала опустил ложку в банку с медом и облизал ее. Потом откинулся на спинку стула:

— Этот Карл Андреас, который вообще-то, как мы знаем, в молодости был настоящим гулякой, разумеется, заинтересовался статуей. В проклятие он, наверняка, так же, как и Андреас, не верил. Но, думается мне, что, пока Петрус Виик был жив, Карлу Андреасу вряд ли приходило в голову искать статую. Но прошло время, Петрус Виик умер, потом умер и Андреас. И потом…

Линдрот снова замолчал и взял печенье. Дети ждали…

— Что было потом? — не выдержала Анника.

— Понимаете ли… я вспомнил кое-что, что вполне могло сыграть некоторую роль в этой истории. Очень может быть, что статуя так бы и лежала под церковью, если бы церковь вдруг не решили реставрировать. Понимаете, я вдруг вспомнил, что в 1801 году в нашей рингарюдской церкви затеяли довольно серьезную реставрацию. Кажется, именно тогда, если я не ошибаюсь, нашли средневековую роспись на потолке… или, может быть, позже? Ну, неважно… Во всяком случае, церковь была разобрана, полы вскрыты, а склепы долгое время стояли открытые. Ведь такие работы всегда занимают много времени. И тогда-то, думаю, именно тогда, если не раньше, в голове Карла Андреаса возникла мысль о статуе. Я очень хорошо себе это представляю… он ходит по церкви, смотрит по сторонам… и едва об нее не спотыкается. Не мог же он ее там оставить. Ведь это же настоящее, к тому же представляющее собой огромную художественную ценность сокровище. Может, он просто хотел взглянуть на нее… кто знает? Ну а взглянув, был поражен! Оно и понятно. Среди мусора и старого хлама статуя излучала свет. Могу вообразить себе это роскошное зрелище! Никто бы не устоял при виде такой драгоценности! Что уж говорить про гуляку Карла Андреаса. Статую привез его родной отец, и Карл, наверное, пожалел, что ее никто не видел. Да-да, я очень хорошо представляю себе, как он рассуждал, этот Карл Андреас…

— И я тоже! — с чувством воскликнул Юнас. Он восхищенно смотрел на Линдрота. — Ну и пастор! Вот это смекалка!

— Да, — сказала Анника, — потрясающе!

— Правда? — Линдрот был явно польщен, правда, немного смущен тоже. — Вы так думаете?.. Не знаю…

— Как вы только догадались! — воскликнул Давид.

— Это очень хороший чеддер, выдержан ровно столько, сколько нужно… — Линдрот начал резать сыр. Он отрезал всем по большому куску. — Попробуйте, да положите на него немного английского мармелада… Совет звучит немного странно, но это очень вкусно, вот увидите.

— Все наверняка было именно так, как вы говорите, — начал размышлять вслух Давид. — Но потом на Карла Андреаса посыпались несчастья. Он был страшно напуган, а когда в довершение всего умерли близнецы, он написал своему другу, и они вместе похоронили статую.

— А копия? — напомнила Анника. — Вы думаете, он сделал ее, чтобы как-то сохранить статую? Ведь копии бояться было нечего.

— Вот именно, — сказал Давид. — А может, он ее сделал в учебных целях.

— Ну а потом? Что было потом? — возбужденно заговорил Юнас. Почему статуи нет в церкви, хотя Карл Андреас вернул ее обратно? Она же исчезла! Что могло случиться? Что нам делать, пастор? Может, прекратить поиски?

Линдрот отрезал детям сыр, ел сам, смаковал и раздумывал.

— Нет, сдаваться, наверное, не стоит, — наконец сказал он. — Мы нашли золотого скарабея, который, вероятно, был прикреплен к статуе. И к тому же странную надпись: «Gemini geminos quaerunt». Может быть, это небольшая подсказка, кто знает… Нет, я считаю, надо искать дальше.

Линдрот отрезал еще сыру и протянул ребятам по куску. Он показал, как можно намазывать на сыр масло и класть сверху кусочек мармелада, а потом сворачивать сыр в небольшой рулетик.

Вдруг, ни с того ни с сего, в его глазах появилось странное выражение. Юнас это сразу заметил:

— Что такое, пастор?

Линдрот вздохнул. Он выглядел виновато, как школьник, прогулявший урок и забывший о домашнем задании.

— Завтра у меня проповедь, — сказал он. — Ведь завтра, кажется, воскресенье!

— Не можете ничего придумать? — участливо спросил Юнас.

— Да, это непросто, — ответил Линдрот.

— Понимаю… — Юнас на секунду задумался. — А что если взять тему «Ищите и найдете»… Не подойдет?

Линдрот просиял.

— Очень может быть, Юнас. Спасибо за совет!

ЗАГАДКИ

— Ужас какой… Тут материала на целую докторскую диссертацию, — устало сказала Анника.

Они с Давидом сидели у нее в комнате, обложившись материалами, которые им удалось собрать: магнитофонными записями писем, копиями признания Петруса Виика, выдержками из Вадстенских реестров умерших, и, конечно, газетными вырезками. Анника хотела все разобрать и систематизировать.

— Докторская диссертация? Интересно, о чем? — улыбнувшись, спросил Давид. — О мыслях ученика Линнея касательно происхождения и смысла жизни?

— Может быть, и так, — ответила Анника, — но вообще собрание писем могло бы стать основой социологического исследования на тему: «Традиционное представление о женщине начала восемнадцатого века».

Давид уже клевал носом, но тут оживился. В голосе Анники появились серьезные нотки. Это означало, что она много думала о том, что собиралась сказать. Значит, сейчас можно будет немного поспорить, а Давид это любил.

— Что ты имеешь в виду?

— Понимаешь, и Андреас, и его сестра Магдалена в своих письмах к Эмилии каждый по-своему очень определенно говорят о социальном бесправии женщины и одновременно возложенной на нее огромной ответственности. Это несправедливо! Меня это просто приводит в бешенство. Человек, на которого взвалено столько ответственности за других, должен, по крайней мере, иметь право на собственный голос.

— Ответственность?.. Сила? — недоуменно переспросил Давид. — А по-моему, письма Андреаса содержат его глубокие размышления о жизни.

— Вот именно! — грустно продолжала Анника. — Андреас сидел себе и размышлял, но, похоже, не знал, что делать со своими бесценными мыслями. И поэтому он делился ими с Эмилией и просил сохранить письма для потомков. Время, мол, для них еще не настало, и всякая подобная чепуха…

— Чепуха? Но, Анника, тогда время для этих мыслей действительно еще не настало!

— Да, конечно! Может, надо было просто попытаться изменить свое время? Как же ему была чужда действительность, если он делал ставку на будущее, о котором ничего не знал! И, вообще говоря, интересно — когда же настанет время для воплощения в жизнь его великой мудрости? Он привозит домой статую, которую все считают смертельно опасной! О которой и слышать никто не желает! Кто же еще, кроме Эмилии, может о ней позаботиться? По тем временам это неслыханное дело, если принять во внимание тогдашние суеверия! Но это еще не все! В придачу ко всему — Эмилия беременна!.. Да-да, я знаю, это, конечно, «заслуга» обоих, но все равно… Ответственность за этого ребенка ляжет на нее одну — нельзя же беспокоить такой ерундой Андреаса, ведь его ждут великие дела… А в довершение всего на Эмилию ложатся заботы о старике-отце, который, вообще-то, загубил ее жизнь, не давая выйти за Андреаса.

Анника от волнения не могла усидеть на месте. Судьба Эмилии волновала ее все больше и больше. Как ни странно, она не находила в ней ничего непонятного или необычного. Если бы Анника жила в восемнадцатом веке, то с ней, возможно, было бы то же самое. Она легко могла оказаться на месте Эмилии. Анника знала, что она сама готова будет умереть за человека, которого полюбит. Быть может, это передалось ей по наследству по женской линии. Несмотря на то, что времена изменились…

Анника была так возмущена, что начала шагать взад-вперед по комнате, машинально переставляя предметы с места на место. Давид с улыбкой наблюдал за ней.

— Если читать эти письма, как ты, то, наверное, можно написать диссертацию о стереотипах мужского и женского поведения, — сказал он с легкой иронией в голосе.

Анника взорвалась:

— О стереотипах поведения? Ты что, смеешься надо мной?

— Нет, нет, ни в коем случае.

— Я тебе не верю! Это глупая формулировка. К тому же ее часто применяют неверно. Вопрос не в стереотипах. Взвалив на себя всю ответственность, Эмилия не следовала никаким стереотипам. Она следовала своим чувствам, потому что была человеком, способным любить. Беда не в том, что она взяла на себя эту ответственность, а в том, что не потребовала от Андреаса того же! Нельзя только давать, надо уметь и брать. Это значит проявлять уважение и к себе, и к другим. Позволяя человеку соответствовать каким-то требованиям, ты возвышаешь его. А иначе в мире были бы только мученики и тираны.

Давид серьезно смотрел на Аннику. И внимательно слушал.

— Ты права, — сказал он. — Если бы все так думали, мир совершил бы огромный скачок вперед.

Анника, наконец, села.

— Безусловно, — продолжала она, — можно отдавать себя бесконечно, но только если знать, что другой готов поступить так же.

По лицу Анники скользнула улыбка. Давид тоже улыбнулся.

— Мне кажется, Андреас Виик думал о том же самом, — сказал он.

— Вполне возможно — и думал и говорил, — ответила Анника. — Но не следовал этому в жизни.

Давид снова улыбнулся и покачал головой.

— Это неизвестно, Анника, — медленно проговорил он.

— Да, ты прав, это нам неизвестно, — согласилась Анника и тоже покачала головой. Они улыбнулись друг другу.

— Когда-нибудь это закончится? — вдруг послышался голос Юнаса. Он давно был в комнате, но Давид с Анникой так увлеклись разговором, что не заметили, как он вошел. — Стоит отвернуться, как вы опять принимаетесь за эту старую историю! А ведь у нас столько других дел! Мы же должны придумать, как быть со статуей дальше!

— Не уверен, Юнас, что найти ее так уж важно, — сказал Давид. — Может, это просто самовнушение?

От возмущения Юнас почти потерял дар речи, он даже начал заикаться:

— Т-т-ты считаешь, что мы зря затеяли всю эту канитель?

Давид засмеялся, у него был довольный и бодрый вид.

— Может быть, весь смысл этой «канители» был в том, чтобы мы с Анникой начали вести такие вот споры и поняли для себя некоторые важные вещи, которые, возможно, помогут нам изменить мир к лучшему.

— Изменить мир к лучшему! — фыркнул Юнас. — Нельзя ли быть посерьезнее?

— Мы-то как раз, вполне серьезны! — сказала Анника.

Юнас огорченно вздохнул.

— Я считаю, что сейчас надо сосредоточиться на статуе. Вспомните навозных жуков и все остальное. Неужели вы не понимаете, что мы непременно должны найти статую и вернуть, наконец, золотого скарабея на место?

Юнас умоляюще посмотрел на них, но Давид сказал, что замечательно уже одно то, что они нашли золотого скарабея, — а значит, не зря все затеяли.

— Знаешь, Юнас, в Египте скарабей был священным насекомым. Ему придавали особое значение, так как он символизировал стремление к свету, путь человека к Солнцу. Люди верили, что скарабей произошел из первородной материи, и имеет отношение к началу жизни. Это очень ценное насекомое!

— Навозный жук? — недоверчиво спросил Юнас.

— Да, или скарабей, «священный катальщик», родственник нашего навозного жука.

Но Юнас не сдавался:

— Тем важнее вернуть его и вставить в статую! Не может же он вечно лежать в спичечном коробке в пасторской конторе? Тогда его дух снова начнет тут колобродить. И вообще, кто знает, — если этот скарабей такой священный, то может, именно он мстит и несет в себе несчастья, а вовсе не статуя?

— Юнас! — изумилась Анника. — Ты что, тоже подвержен суевериям?

— Не больше, чем ты! — Юнас устало вздохнул. — Пойду позвоню Линдроту. Единственный нормальный человек, с кем можно поговорить!

Юнас пошел к телефону, но Анника остановила его:

— Не звони пастору! Не надо ему мешать. Он обещал позвонить сам, когда что-нибудь придумает.

Был понедельник. Линдрот все воскресенье был занят — сначала на мессе в церкви, а потом на свадьбе. Вернуться домой он мог не раньше, чем после полудня. А если и вернулся, то вряд ли успел что-нибудь придумать, Юнас это понимал.

— Пастор очень расстроится, — грустно сказал он, — когда узнает, что, пока он работал в церкви и читал проповедь, мы и пальцем не пошевелили.

Юнас и Анника разговаривали, а Давид тем временем рассеянно листал «Смоландский курьер». Это был номер с фотографией Юнаса между двумя статуями. Одна — английская из Британского музея, вторая — шведская копия.

Анника заглянула в газету.

— Они выглядят совершенно одинаково, — сказала она. — Я не вижу никакой разницы.

— Да, похоже, это очень хорошая копия, — ответил Давид. — Интересно, а где на ней был скарабей?

Юнас мгновенно подскочил к ним.

— Это должно быть видно, — возбужденно заговорил он. — Посмотри на английской, там-то он должен был сохраниться! Только вот где?

— Может, на голове? — предположила Анника.

— Или на бусах, — сказал Давид. — Разглядеть очень сложно. Фотография слишком нечеткая.

— Подождите! — Юнас бросился в свою комнату и вернулся с увеличительным стеклом. Но это не помогло. Ни на одной фотографии разглядеть скарабея было невозможно.

— Слушай, Юнас, думаю, надо позвонить Йерпе, — сказал Давид.

Юнас очень обрадовался, но Анника бурно запротестовала.

— Что ты хочешь этим сказать, Давид? Никакого Йерпе!

— Не вмешивайся! — велел ей Юнас.

Давид объяснил, что им нужны подлинники снимков, чтобы как следует разглядеть статуи. Почему Юнас не может позвонить Йерпе и попросить его прислать фотографии? Ведь в этом нет ничего страшного.

— А мы действительно не можем без него обойтись? — раздраженно спросила Анника. — Ведь он обязательно захочет узнать, зачем они нам, и потом все начнется сначала! Снова эти глупые статьи.

Но Давид был с ней не согласен. Юнасу не обязательно рассказывать Йерпе, зачем им фотографии. И, конечно, ни в коем случае нельзя проговориться о скарабее. Юнас может просто сказать, что хочет получше рассмотреть снимки. Но Анника вздохнула:

— Он обязательно проболтается!

Юнас страшно разозлился, но Давид успокоил его.

— Да нет, Анника, не думаю, — сказал он. — А иначе как нам заполучить фотографии? Ведь если позвоню я или ты, Йерпе действительно что-нибудь заподозрит.

Анника сдалась, и Юнас пошел звонить.

— Здорово! — услышал он радостный, всегда бодрый голос Йерпе, и у него самого сразу же улучшилось настроение.

— Привет!

— Ну… что новенького?

— Пока ничего, к сожалению, — ответил Юнас и изложил свою просьбу. Йерпе навострил уши и, разумеется, спросил, зачем ему это. Может, Юнас узнал что-нибудь интересное?

Юнас сказал, что пока ничего, но намекнул, что это вполне может случиться.

— И для этого тебе нужны фотографии? — с любопытством спросил Йерпе. — Срочно?

— В нашем деле все всегда срочно, — ответил Юнас в стиле Йерпе.

Тот громко засмеялся. Анника сделала строгое лицо. Ей казалось, что брат говорит слишком долго. Но что она в этом понимает! Йерпе надо заинтересовать, но не слишком. Как иначе заставить его прислать фотографии? Йерпе пообещал сразу выслать снимки — с четырехчасовым автобусом, который уходит через двадцать минут.

— Молодец, Юнас. Я на тебя рассчитываю! Немедленно высылаю! Автобус приходит в Рингарюд в 17. 12. Твоя задача быть на остановке и забрать снимки!

— Хорошо, я там буду!

— Отлично! И дай мне знать, как только что-нибудь разведаешь!

— Конечно! Спасибо за помощь! — Юнас повесил трубку и торжествующе посмотрел на остальных.

— Фотографии будут здесь ровно через час и двадцать семь минут!

— Что ж, замечательно, — спокойно сказала Анника.

Давид все еще сидел, разглядывая снимки.

— Как ты думаешь, сможешь ли ты найти кассету с письмом, которое Андреас прислал Эмилии из Египта? — спросил он Аннику. — Мне почему-то кажется, что там есть довольно подробное описание статуи.

Анника разыскала и поставила кассету. На ней действительно было описание — и не только статуи Андреаса, но и статуи Патрика Рамсфильда, хранившейся в Британском музее. Текст был такой:

«Это две женские фигуры. Их называют статуями-близнецами, так как они стояли по обе стороны саркофага с мумией. Местные жители здесь, в стране Египетской, утверждают, что того, кто разлучит близнецов, ждет месть мертвых в стране преображенных душ. Но поскольку и я, и мой товарищ Патрик исповедуем христианство, то мы не верим в подобные предрассудки. Наши статуи — точные подобия друг друга, за исключением того, что фигура Патрика держит цветок лотоса в правой руке, а моя — в левой. На обеих статуях изысканная роспись».

— Достаточно, дальше слушать необязательно, — сказал Давид, и Анника выключила магнитофон. — Значит, отличие в цветке, — заключил он.

Они снова взглянули на снимки в газете, и действительно, у английской статуи цветок был в правой руке, а у копии — в левой.

Но как быть, если они найдут статую? Ведь близнецов надо соединить! Их нельзя разлучать!

— Как вы думаете, мы должны будем послать нашу статую в Британский музей? — спросила Анника.

— Ни за что! — воскликнул Юнас. — Пусть они дарят нам свою!

— Почему это? — засмеялся Давид.

— Учитывая, как мы намучились с этой статуей! — ответил Юнас.

Он встал. Пора было идти, чтобы успеть к автобусу.

Когда Юнас вернулся, он действительно принес все фотографии крупным планом и гордо положил их на стол перед Давидом.

Давид взял лупу и стал рассматривать. Все снимки были очень четкие. Он сразу увидел скарабея в ожерелье на копии статуи. Карл Андреас сделал его из дерева, он висел среди бусинок в украшении на груди, похожем на широкий воротник.

Раз на копии скарабей был — значит, он отвалился позже, после того, как изготовили копию и оригинал положили обратно в гроб. Следовательно, это произошло, когда статую вынимали в последний раз. Должно быть, скарабея не очень хорошо прикрепили, так как на английском близнеце его, кажется, тоже не было. Снимок был недостаточно четкий как раз на месте ожерелья, так что точно сказать было сложно. Но на шведской копии скарабей был виден отчетливо.

Юнас ликовал. Теперь-то, наконец, они поняли, как важно найти шведскую статую? Теперь, когда у них есть золотой скарабей! Ведь таким образом получается, что шведская статуя куда ценнее английской. А если статуи должны стоять вместе, то Британскому музею точно придется расстаться с близнецом.

Юнас критическим взглядом рассмотрел английскую статую в увеличительное стекло. Она вообще была не такая красивая, как шведская.

— Не забудь, что ты сравниваешь с копией! — сказала Анника.

— Да, да, — ответил Юнас. — Но наша все равно красивее. А что значит tixe?

— Что? — Давид недоуменно посмотрел на него.

— Это написано над дверью. Большими буквами: TIXE, с перевернутой Е. Выглядит ужасно глупо. Еще и написали неправильно.

Давид взял фотографию. Он был в полном замешательстве. Как будто перед ним возникло видение!

— Какое счастье, что у тебя глаза на месте, Юнас! — сказал он.

Юнас был польщен, но ничего не понял.

— Господи! Просто невероятно! Это же все меняет! — воскликнул Давид и, просияв, посмотрел на них.

— Что? Ну что? — возбужденно и нетерпеливо закричали в один голос Юнас и Анника. Они поняли, что произошло совершенно неожиданное.

В ту же секунду зазвонил телефон. Подошла Анника, но Давид подбежал и выхватил трубку. Это был Линдрот. Он говорил каким-то загадочным тоном, как будто случилось что-то необычное.

— Здравствуйте, пастор! — сказал Давид. — Я…

— Здравствуй, Давид! — сказал Линдрот. — Я… Оба были сильно возбуждены, и оба осеклись.

В трубке возникла секундная пауза, но потом они в один голос произнесли:

— Кажется, я нашел ответ!

Снова возникла пауза.

— Ну и?.. — спросил Линдрот.

— Ну и?.. — спросил Давид.

— Значит, ты тоже понял?

— Да, только что… всего минуту назад!

— Как странно. Наверное, это телепатия. Я тоже только что понял.

— Странно…

— Думаю, нам надо встретиться! — сказал Линдрот.

— Я тоже так думаю! — ответил Давид.

ОТКРЫТИЕ!

Они встретились у церкви. Послеполуденное солнце жарило вовсю.

Линдрот с сияющим лицом вышел навстречу ребятам. Он еле сдерживался, но хотел сохранить тайну как можно дольше. Пастор говорил о раках в рингарюдской речке, о сиге в озере Вэттерн и о других самых разных вещах. Но наконец все темы для разговора иссякли. Линдрот посмотрел на Давида и произнес:

— Кто первый? Ты… или я?

— Я с удовольствием послушаю, что вы узнали, — сказал Давид.

— Тогда пошли!

Линдрот быстрыми шагами направился через кладбище. Только что прошел дождь, листья и кусты блистали сочной зеленью, с деревьев падали сверкающие капли, а на траве среди теней в поисках пищи прыгали трясогузки.

В самом конце кладбища, у стены, выходящей к лесу, Линдрот остановился. Они стояли перед старой могилой близнецов. Солнце падало прямо на могильную плиту. Свет был яркий, почти слепящий.

— Красивее места не придумаешь, — сказал Линдрот. — Здесь солнце светит целый день.

Он показал им изображение на камне, которое Карл Андреас вырезал для своих близнецов. Это было солнце с лучами, а на конце каждого луча — вытянутая, ищущая или дающая рука. Этот символ Карл Андреас позаимствовал у египетского фараона Эхнатона.

— Необычный человек был этот Эхнатон, — рассказывал Линдрот. — Он сверг владычество жрецов и порвал с прошлым. Он основал новую религию — эта вера приближала людей к природе и освобождала их от старых, закоснелых религиозных догм. Он воспевал жизнь, а поскольку солнце — начало всего живого, то Эхнатон поклонялся солнцу. Он был своего рода революционером. Я его понимаю, — сказал Линдрот, задумчиво разглядывая изображение на камне.

Внутри солнечного шара сидели два младенца и тянули друг к другу руки.

— Какая трогательная картина, — вымолвил Линдрот. — Теперь, когда мы знаем, что случилось с гулякой Карлом Андреасом, можно представить, какое в ней сокрыто горе, отчаяние…

— Странно, — прервала его Анника. — Ни Эмилия, ни Андреас, ни Карл Андреас не были счастливы. Их всю жизнь преследовали несчастья. Вы об этом не думали, пастор?

Линдрот кивнул. Да, он тоже об этом думал. И Линдрот вспомнил слова Линнея, которые Андреас между прочим цитировал в одном письме к Эмилии: «Все отворачиваются от несчастного. Всё поворачивается против него. И тут уже не помогут ни небеса, ни земля».

— Какие страшные слова, — сказал Давид.

— Да, но, к сожалению, правдивые, — ответил Линдрот. — Анника, прочитай нам надпись на камне.

И Анника прочитала:

Они искали друг друга.

Они стремились к свету.

Помилуй Боже того, кто разлучит близнецов.

И чуть ниже на камне было написано на латыни:

GEMINI GEMINOS QUAERUNT

— Близнецы ищут друг друга, — перевел Линдрот. — Теперь вы, наверное, понимаете, что мне пришло в голову… и Давиду, кажется, тоже?

Но Давид покачал головой.

— Нет, не совсем… — сказал он.

— Нет? — Линдрот был очень доволен. Значит, он все-таки один сделал это открытие? Пастор по очереди посмотрел на всех. Ну что, пора? Или…

Он взглянул на Юнаса:

— А нет ли у тебя такой…

— Конечно, есть! — Юнас достал коробочку с «салмиаком» и угостил Линдрота.

— Ну, и что же вы придумали?

— Понимаете ли, я размышлял, как Карл Андреас… Я мысленно представил себе его, когда он стоял у этой могилы, похоронив своих малюток… Потом он сделал им это надгробие — видно, что на него ушло много сил… Возможно, он думал об Эхнатоне и его времени. И, разумеется, о статуе, которую они с другом вернули обратно, под церковный пол, в темноту, к давно умершим, далеко от жизни и солнца. А о чем же еще?

Линдрот выдержал многозначительную паузу и с воодушевлением посмотрел на ребят.

— Думаю, он чувствовал, что поступил неверно. Что действовал в панике. Необдуманно. И, возможно, у него возникло новое опасение. Опасение за своих детей, которые живы. Он испугался, что неизвестное божество снова будет мстить и отнимет у него и этих детей тоже. Прокрутив это в своей голове, несчастный в конце концов на свой страх и риск вытащил статую из темноты и переместил ее поближе к свету, поближе к солнцу.

Линдрот снова сделал паузу. Дети не сводили с него глаз. Он продолжил:

— Как следует поразмыслив, я понял, что египетская статуя лежит здесь, под этим старым камнем!

— Пастор, это гениально! Как вы догадались? — с энтузиазмом вскричал Юнас. — Вот! Возьмите еще «салмиак»! Когда будем вскрывать могилу?

Линдрот гордо улыбался, и Анника спросила:

— То есть вы хотите сказать, что это Карл Андреас во второй раз вытащил статую?

— Да, именно. Вспомните слова на камне: «Gemini geminos quaerunt» — те же слова он написал на дне гроба. Может, это небольшая подсказка потомкам, на случай, если… А ты как думаешь, Давид?

— Да, согласен. Только он сам и мог это сделать.

— То есть ты пришел примерно к тому же выводу, что и я?

Линдрот был счастлив и горд. Но Давид медлил с ответом.

— Не совсем… Думаю, мы исходили из одних и тех же предпосылок, но…

Линдрот посмотрел на Давида с удивлением. Что на него нашло? Почему он вдруг засомневался?

Возможно, Давид думает иначе и не хочет его расстраивать. Но ему-то как раз нравилось именно то, что у них разные взгляды на вещи. Его бы это ничуть не огорчило. Как трогательно, что Давид так о нем заботится! Линдрот посмотрел на него и улыбнулся, готовый слушать.

— Да что ты говоришь? Как интересно! Ты серьезно? Ты считаешь, что мы пришли к разным результатам исходя из одних и тех же предпосылок? Ну, рассказывай!

Давид облегченно вздохнул. На самом-то деле он, конечно, знал, что Линдрот не гонится за приоритетом. Он засмеялся и стал излагать свою теорию:

— Я тоже размышлял об этих близнецах, которые ищут друг друга, и о том, что означают эти слова… И допускаю, что если бы раньше увидел эту могилу, то, вероятно, рассуждал бы так же, как вы. Но мои мысли развивались немного в другом направлении…

Давид замолчал и принялся что-то искать в своей сумке. Юнас недовольно смотрел на него, жуя «салмиак». Было видно, что он пытается сдерживаться, но в конце концов его терпение лопнуло.

— Ну все! — резко сказал он. — Хватит! Я куда больше верю пастору, чем тебе и твоим теориям!

— Но я уверен в том, что говорю, — спокойно ответил Давид.

— Все, мне надоело! — Юнас был очень рассержен. И обеспокоен. Он что, хочет все испортить? Они так и не узнают, что в могиле? Даже с точки зрения Йерпе теории Линдрота куда привлекательнее. У пастора гораздо больше фантазии, чем у Давида. Больше воображения!

— Давай, Юнас, все-таки сначала выслушаем Давида, — улыбнувшись, сказал Линдрот.

— Да уж! — поддержала его Анника.

Давид держал в руках конверт с фотографиями, которые прислал Йерпе.

— На самом деле додумался не я, а Юнас! — сказал он.

— Я?.. — Юнас с сомнением посмотрел на Давида. Теперь он подлизывается, чтобы Юнас принял его сторону? Или что? Нет, так просто это у него не получится.

— Я все равно поддерживаю точку зрения пастора! — дерзко заявил он.

Линдрот ответил, что ему, конечно, это очень приятно, но он все-таки не прочь выслушать и теорию Давида — тем более что Юнас как-то к ней причастен.

— Да, Юнас удивительно наблюдателен, — сказал Давид. — Кстати, именно он догадался про слона! И благодаря этому мы нашли золотого скарабея.

Юнас просветлел. Он все еще колебался, но историю со слоном отрицать не мог.

— Ну ладно, Давид, — великодушно согласился он. — Продолжай!

— Ну вот, — начал Давид. — Во-первых, Юнас раздобыл в «Смоландском курьере» эти фотографии, и мы смогли как следует рассмотреть обе статуи, то есть шведскую копию и оригинал из Британского музея. Мы хотели узнать, в каком месте был прикреплен скарабей.

Давид протянул фотографии Линдроту.

— Как интересно… Пойдемте в контору, сядем и все обсудим.

Во главе с Линдротом они поспешили назад через кладбище. Придя в контору, скинули с себя куртки и обувь. Линдрот зажег яркую настольную лампу и достал увеличительное стекло. Он тоже ясно видел скарабея на копии, но не был уверен, есть ли он на оригинале.

— Поэтому, — сказал Юнас, — если мы раскопаем эту могилу и достанем статую, то она будет гораздо красивее, чем английская.

— Подожди, Юнас! — попросил Давид. — Я не закончил.

Он стал рассказывать о цветке лотоса. В письме Андреаса ясно говорилось, что единственное отличие английской статуи от шведской — это то, в какой руке находится цветок лотоса. У английского близнеца цветок был в правой руке. А у шведского в левой.

— И на фотографиях вроде бы так же, — Давид показал Линдроту два снимка.

— Да, конечно, — согласился тот. — Вот, тут ясно видно, да…

— Я тоже так думал, — сказал Давид. — Пока Юнас в очередной раз не проявил свою наблюдательность! Он вдруг спросил, что значит tixe. И тут я все понял!

— Tixe?.. — переспросил Линдрот.

— Ну да, посмотрите на табличку над дверью на фотографии из Британского музея. На табличке написано TIXE, с перевернутой Е. Видите?

— Да, да, вижу-вижу… — Линдрот потер брови. — Но это же…

— Вот-вот. Это EXIT, — сказал Давид.

— Exit?.. Там же написано tixe? — недовольно заметил Юнас. Он считал, что они тратят время на пустяки.

— Невероятно! — воскликнул Линдрот. — EXIT по-английски значит ВЫХОД! Понимаешь, Юнас?

— Да, да, — ответил Юнас. — И что дальше?

— А это значит, что… что…

— Что фотография перевернута. — Перебил его Давид. — Exit таким образом превратился в tixe, как ты очень верно заметил, Юнас. А это, в свою очередь значит, что цветок у статуи не в правой руке, как видно на картинке, а в левой! Но ведь в письме сказано, что статуя Патрика держит цветок в правой. А, следовательно, статуя в Британском музее — это не статуя Патрика Рамсфильда, а…

— Ну и ну! — воскликнул Линдрот. — Ну и ну… — Он все понял.

— Выходит, у них статуя Андреаса Виика! — заключил Давид.

Линдрот откинулся на спинку стула. Его глаза светились, как два солнца.

— Слушай, Давид! — сказал он. — Это потрясающая версия. Я вынужден сдаться.

— Не сдавайтесь, пастор! Не надо! — попросил Юнас. Ему теория Давида казалась абсолютно неинтересной. Было одно слово, которое Йерпе частенько повторял — «бесперспективно», и теория Давида была, по мнению Юнаса, именно бесперспективной.

— Но ты же сам принял участие в этом гениальном открытии, — сказал Линдрот.

— Все равно мне больше нравится ваша теория, — ответил Юнас. — Кстати говоря, как статуя попала в Англию? Интересно, Давид, что ты на это скажешь?

— Думаю, ее туда отвез сам Карл Андреас, — сказал Давид. — А вообще это было единственно разумное решение, если он верил, конечно, что статуи, если их разлучить, приносят несчастье. Тогда их сила оборачивалась злом. Он же написал на могиле своих детей: «Помилуй, Боже, того, кто разлучит близнецов». Для него это были не пустые слова. Он испытал это на себе.

Линдрот кивнул.

— Думаю, это самое простое и правдоподобное объяснение, — сказал он. — Я считаю, что Давид нашел правильный ответ. Тогда этот маленький золотой скарабей, которого мы нашли в гробу, принадлежит статуе из Британского музея! То есть статуе Андреаса Виика!

— Да, и, судя по фотографии, похоже, что на английской статуе скарабея нет, — добавила Анника. Она схватилась за голову и засмеялась. — С ума сойти! Ну и что мы будем делать?

Линдрот сидел, улыбаясь каким-то своим мыслям.

— Как все неожиданно, — растерянно проговорил он. — И в самом деле, что нам теперь делать?

— Может, надо как-то связаться с Британским музеем? — предложил Давид.

Юнас помрачнел. Жаль, но, похоже, что Давид прав. Юнас понимал это, но все же считал его теорию худшей. Потому что если все действительно так, то им больше делать нечего. Конец веселью. А что скажет Йерпе? Что можно выжать из этой истории? Наверное, что-нибудь да выжмешь, ведь для хорошего журналиста нет ничего невозможного. Но все-таки идея Линдрота покруче. Юнас вздохнул. Ничего не поделаешь. Пастор уже сдался.

Нет, Юнас был недоволен, но вдруг его осенило.

— А вторая статуя? — воскликнул он. — Патрика Рамсфильда? Где она? Если Андреас забрал свою статую и свалил в Англию, чтобы соединить близнецов, — то почему же они сейчас не вместе?

Он торжествующе оглядел остальных. Это была новая загадка!

— Юнас, — устало сказала Анника. — Прошу тебя…

Но Линдрот очнулся от своих размышлений. Крепко ухватившись за подлокотники, он сияющими глазами посмотрел на всех троих.

— Да, думаю, мы как можно скорее должны связаться с Британским музеем, — произнес он.

— Давайте сразу же и позвоним! — воодушевился Юнас.

— Думаете, прямо сейчас? — Линдрот посмотрел на часы. — Наверное, они уже закрылись. Придется подождать до завтра. Но завтра мы обязательно все выясним… интересно, что они скажут, когда узнают?..

ТЕЛЕФОННЫЙ РАЗГОВОР

На следующее утро Анника встала рано. Она хотела помыть голову и спокойно полежать в ванной. Но для этого нужно было прийти туда раньше всех, пока никто еще не проснулся. Анника тихонько проскользнула в ванную и повернула кран. Она постаралась пустить воду как можно тише, чтобы никого не разбудить.

Но Юнас услышал, что кто-то ходит по дому, и сразу встал. Обычно он любил поваляться, но сегодня ему не спалось. Он вскочил с постели и прямиком направился в ванную. Заперто!

— Подожди! Я скоро! — послышался из-за двери голос Анники.

Понятно, опять возится со своими волосами…

— Ты что, ненормальная? — сказал Юнас. — Думаешь, твои волосы увидят в Британском музее?

— Отстань, Юнас! Мне нужно вымыть голову. Что в этом такого?

— Вечно твои глупости!

— Отстань, я сказала!

Было только начало седьмого. Впереди несколько часов до того, как они смогут пойти к Линдроту звонить.

Юнас отправился на кухню и залез в холодильник, но не обнаружил ничего интересного…

Он взял газету и увидел, что Йерпе дал небольшую заметку: последнее слово в деле со статуей еще не сказано. «Следствие продолжается», — написал он, и настроение у Юнаса сразу улучшилось. Это он, конечно, намекал на Юнаса — идея, наверное, пришла ему в голову, когда Юнас просил фотографии. Как он ловко придумал — поддерживать интерес читателей маленькими заметками на случай, если всплывут какие-нибудь новые сведения. Знал бы он только!.. Но придется ему подождать, пока они до конца во всем не разберутся. А пока все же нельзя с уверенностью утверждать, что в Британском музее хранится именно рингарюдская статуя. Если на ней сохранился скарабей, то это не она. Но в любом случае следует разыскать вторую. Если у них хранится статуя Андреаса Виика, то нужно найти статую Патрика Рамсфильда. Ведь близнецы обязательно должны стоять вместе! Юнас надеялся, что и остальные думают точно так же.

Что ж, неплохо. Ситуация прояснялась.

Анника закончила мыть голову. Она вышла на кухню и поставила чайник.

— Что с тобой? Что это ты вдруг просветлел? — спросила она Юнаса.

— Ничего. — Юнас решил никому не говорить про заметку. Это только вызовет подозрения. Давид и Анника не особенно разбирались в журналистике.

Утро проходило в тишине и спокойствии. Встали мама с папой, и теперь вся семья собралась за завтраком. Время бежало быстрее, чем Юнас смел надеяться.

Без двадцати восемь зазвонил телефон. Юнас вылетел из кухни и снял трубку. Это был Линдрот.

— Здравствуйте, пастор!

— Когда же вы, наконец, придете? — нетерпеливо спросил Линдрот.

— Мы можем прийти прямо сейчас, — ответил Юнас. — Но ведь еще только чуть больше половины восьмого, а Британский музей, наверное, открывается не раньше чем в девять?

Линдрот заговорил так, словно был Санта Клаусом.

— Да, конечно, но, понимаешь ли, дорогой Юнас, между Рингарюдом и Англией есть небольшая разница во времени, так что когда здесь только восемь, там уже девять.

— Отлично! Тогда мы идем! Позвонить Давиду?

— Нет, я сам позвоню. До скорого, Юнас.

Юнас повесил трубку и закричал:

— Анника, давай быстрее! Линдрот нас ждет!

— А как же мои волосы? — Анника пощупала голову. — Они еще совсем мокрые.

— Высохнут по дороге! — отмахнулся Юнас. — Пошли!

Аннике не очень-то хотелось выходить из дома с мокрой головой, но ничего не поделаешь. Сама виновата, сказал Юнас. Полоскаться в такое важное утро — верх глупости.

Всю дорогу они без конца препирались. Когда Линдрот открыл им, Юнас как раз собирался в очередной раз съехидничать, но пастор заговорил первым:

— У меня еще не совсем высохли волосы. Пока я вас ждал, решил помыть голову…

Анника смерила Юнаса взглядом, полным превосходства.

— Я тоже помыла голову, — сказала она. — Так что у меня волосы тоже еще не высохли.

Тут примчался Давид на своем велосипеде. Он немного опоздал, так как мыл голову, когда позвонил Линдрот. Анника снова взглянула на Юнаса. У него был понурый вид.

Ребята расселись на свои места в конторе пастора. Теперь они чувствовали себя здесь как дома, у каждого был свой стул.

— Да, я так разволновался, что ночью почти не спал, — сказал Линдрот. — Так, посмотрим… Сейчас у нас начало девятого. Лучше, наверное, сразу попытаться застать их там, с утра пораньше, пока они не разбежались из своих кабинетов…

— Но, пастор, — перебил его Давид, — я тут подумал… разве у нас не на час позже? Ведь тогда в Англии сейчас только семь.

Линдрот с сомнением посмотрел на него и достал свой еженедельник.

— Не может быть. Неужели я так ошибся? Ведь я внимательно проверял… Смотрите! Здесь написано: минус один… Разве это не значит, что у нас на час раньше? И тогда они теряют час?

— Как это?

Линдрот с досадой отодвинул еженедельник:

— Вечно в этих таблицах понапишут такое — поди разбери! И как это понять простому человеку? Все равно. Давайте позвоним!

— Да, давайте! — встрял Юнас. Давид опять возразил:

— Но сейчас слишком рано, пастор. Я вам точно говорю. В Англии сейчас только начало восьмого.

— Неужели нам придется ждать еще два часа? — разочарованно спросил Линдрот. Он чувствовал себя обманутым. — Ну и что мы будем теперь делать?

Линдрот печально уставился перед собой, но вдруг глаза его снова засветились.

— Я знаю, что мы будем делать! — сказал он. — У меня же поспел крыжовник. Крупный, красный и очень вкусный! А я обещал жене, пока она будет в Даларна у нашего сына, собрать его. Она всегда расстраивается, если что-нибудь пропадает зря, а нам все равно делать нечего — можем собрать ягоды.

— Отличная идея! — Юнас обожал крыжовник. И они пошли в большой сад Линдрота. Кусты ломились от прекрасных ягод, и время прошло быстро. Им так много хотелось обсудить. А Линдрот умел и говорить, и слушать. В его компании никто не скучал.

Собрав большую корзину ягод, они вернулись. Линдрот поудобнее уселся за письменный стол и стал что-то искать в ящиках.

— Сейчас мы им все расскажем. Вот они удивятся! Такого они и представить себе не могли… Так… Может, здесь?

Выдвигая ящик за ящиком, он что-то искал.

— Прошлым летом мы с женой ездили в Англию, и нам удалось раздобыть замечательный справочник для туристов — в нем есть абсолютно все. Только вот куда я его подевал? Знаете, я думал найти там телефон Британского музея… чтобы не звонить в справочную и не ждать. А, вот он!

Пастор нашел какую-то книжечку и принялся ее листать. Его белые волосы высохли и, словно облако, обрамляли лицо. Анника смотрела на него влюбленными глазами. Он все листал и листал.

— Вам помочь?

— Спасибо, милая Анника. Но, кажется, я нашел… Да, вот… Британский музей… Грейт Рассел стрит… телефон… Ну что, звоним?

Все трое кивнули. Линдрот поднял трубку, но сразу же положил обратно.

— Юнас, это кошмар какой-то, я все время забываю купить… Нет ли у тебя, случайно, твоих горьких конфеток?

Юнас тут же достал «салмиак».

— Спасибо! Ну что ж… Давайте звонить… Я набираю… 0094…

Он ошибся, и пришлось набирать заново.

— …ноль… ноль… девять… четыре… потом… Линдрот остановился и посмотрел на Давида:

— Но что я им скажу? Наверное, Давид знает английский лучше, чем я?

— Да нет, вряд ли, — неуверенно ответил Давид.

— Тогда попробую сам… — Взяв себя в руки, Линдрот, наконец, набрал номер. Было слышно, как на другом конце произошло соединение, и после нескольких гудков кто-то ответил. Линдрот склонился над столом, плотно прижав трубку к уху. Вместо того чтобы говорить спокойно, он почему-то стал кричать.

— Hello! Hello! This is from Sweden! Sweden here! Can you hear me? This is Lindroth speaking. The vicar in Ringaryd. Lindroth, yes, yes… No, no… This is not… I don't know… Wait a minute![6]

Линдрот замолчал и беспомощно посмотрел на Давида:

— Давид, поговори ты. Кажется, они меня не понимают.

Давид взял трубку. Он больше не чувствовал неловкости. Говорить по-английски хуже, чем Линдрот, было невозможно.

— Could I please talk to somebody at the Egyptian Section of the Museum? Yes, please! Thank you![7] — уверенно произнес он.

Линдрот с любопытством смотрел на него.

— Они поняли? — спросил он.

— Поняли, но что я им скажу? Сейчас меня соединят с Египетским отделом.

Линдрот сразу оживился. Он-то знал, что Давид должен сказать. Юнас тоже знал, но Линдрот его опередил:

— Расскажи все как есть! Что мы нашли статую, о которой они спрашивали, и это та, что хранится у них. Но скарабей у нас, он здесь, у меня, в пасторской конторе в Рингарюде… и скажи им, что мы очень хотим узнать, как статуя попала к ним, когда, и все такое… Что им об этом известно?..

Линдрот перевел дыхание, а Юнас воспользовался случаем и вставил:

— Скажи еще, что скарабея мы просто так не отдадим. Это, между прочим, самое ценное… так что было бы лучше, если бы они прислали статую сюда, к нам… И спроси, где вторая? Статуя Патрика Рамсфильда… Это самое важное… скажи, что статуи должны стоять вместе… скажи им это… то есть, мы же должны…

Разволновавшись, Юнас совсем запутался, и Линдрот продолжил:

— Понятно, что это уже следующий вопрос… но все же скажи им, что нам нужен весь материал, который они смогут раздобыть…

Пока Юнас и Линдрот вот так перебивали друг друга, объясняя Давиду, что ему сказать, Давид справился с разговором сам. Он закончил и положил трубку.

— Все? — удивился Линдрот.

— Что они сказали? — спросил Юнас. — Кому достанется статуя? Где вторая? Ты не пообещал им отдать скарабея?

Давид с улыбкой посмотрел на них, потом вернулся на свое место, сел и взял несколько ягод.

— Ну как, сложно было? — спросила Анника, улыбнувшись.

— Да нет, не очень, — ответил Давид. — Я спросил, есть ли на их статуе скарабей. Им кажется, что нет, но они обещали проверить.

— Что? Они не могли сказать сразу?

— Нет, они обещали перезвонить.

— Сюда, в пасторскую контору?

Вопросы сыпались на Давида со всех сторон. И он как-то умудрялся отвечать на все сразу. Да, они позвонят в пасторскую контору.

— Ты им дал номер?

— Да.

— И они перезвонят?

— Да.

— Когда?

— Как только все узнают.

— Ведь это же недолго — проверить, есть ли скарабей?

— Нет, недолго, но они должны проверить кое-что еще.

— Что?

— Ты не забыл спросить про вторую статую? Куда они ее дели?

— Не забыл.

— И что они сказали?

— Обещали выяснить. Они перезвонят.

Давид отвечал на все вопросы по мере сил. Да. Да. Нет.

— Что ж, придется нам набраться терпения, — констатировал Линдрот, когда все вопросы иссякли.

— Да, они скоро позвонят, — сказал Давид. Вид у него был немного усталый.

Линдрот подумал, что лучше, наверное, оставить Давида одного. Пусть он немного придет в себя, и, когда они позвонят, сможет спокойно с ними поговорить.

Да, наверное, так будет лучше, согласился Давид. И Линдрот увел Юнаса и Аннику в сад. Там уже почти созрели груши…

Из Англии перезвонили через час. Давид отлично справился с разговором, и, когда беседа была окончена, вышел в сад.

Все выжидающе смотрели на него. На этот раз никто не проронил ни слова.

— Все оказалось так, как мы и думали, — в Британском музее статуя Андреаса Виика. Наш скарабей оттуда, — сказал Давид.

Анника вскрикнула от восторга и обняла Линдрота.

Когда все успокоились, Давид рассказал, что в Британском музее за этот час подняли все необходимые документы. Статую в 1823 году подарил музею достопочтенный сэр Лесли Рамсфильд, внук Патрика Рамсфильда, товарища Андреаса по путешествию.

Музей тут же связался с семьей Рамсфильдов. Фамилия эта была хорошо известна, в Лондоне проживали несколько членов этого рода.

В их семейном архиве сохранились записи, где сообщалось, что статуя попала в Англию, точнее, в дом Рамсфильдов в Корнуолле, в 1807 году. Привез ее сын некоего Андреаса Виика. Звали его Карл Андреас Ульстадиус.

То есть все было именно так, как предположили Давид и Линдрот, — пока статуи-близнецы оставались порознь, Карл Андреас не мог быть спокоен. «Gemini geminos quaerunt».

Итак, он извлек статую из-под земли. Наверняка это оказалось куда сложнее, чем в первый раз. Церковь уже отреставрировали. Вероятно, ему пришлось делать это тайно, ночью. Второпях он не заметил, как скарабей отвалился. Да и что он мог поделать? Скорее всего, он даже не знал, что скарабей остался в гробу.

Он запаковал статую и поехал в Англию, чтобы наконец соединить ее со статуей Патрика Рамсфильда и обрести покой.

Но близнецам так и не суждено было найти друг друга.

— Почему? — Юнас настойчиво выпытывал все, что касалось второй статуи. — Ты узнал, что они с ней сделали?

Да, узнал. И все это довольно странно…

В семье Рамсфильдов рассказали, что судьба статуи Патрика была похожа на судьбу шведской статуи. Она распространяла вокруг себя смерть и несчастья. Патрик Рамсфильд был вынужден переезжать с ней с места на место. И всюду повторялась одна и та же история. Из-за этой скульптуры люди возненавидели его. Он никак не мог найти покоя.

Когда Карл Андреас Ульстадиус попал в дом Рамсфильдов, статуи там давным-давно не было. От нее избавились, но никто не знал или просто не хотел говорить, что с ней стало. Патрик Рамсфильд и его дети умерли. Жив был только внук, тогда еще совсем молодой Лесли Рамсфильд. Он принял Карла Андреаса с его статуей, а в 1823 году подарил ее Британскому музею, где она хранится и сейчас. Этот подарок был приурочен к началу строительства современного здания музея.

Причинила ли шведская статуя какие-либо несчастья семье Рамсфильдов, неизвестно.

Вот что удалось узнать Давиду.

— Но они отдадут нам статую? — спросил Юнас. Нет, об этом речи не шло. Давид полагал, что музей, вероятно, считает статую своей.

— Но она же все-таки шведская!

— Точнее, египетская, — улыбнувшись, сказал Давид. — Вряд ли они ее отдадут.

— А что со статуей Патрика?

— Она пропала… ее нигде нет! — ответил Давид.

Но Юнас так не думал. Наверняка тоже где-нибудь спрятана. Главное — не сдаваться!

— Ну, а скарабей? Как быть с ним?

— Они нам сообщат, — сказал Давид. — Они еще позвонят.

Линдрот слушал ребят молча. Да, какая удивительная история…

Он хорошо понимал Юнаса и сам был немного подавлен. Как после окончания праздника, когда все ждешь продолжения…

И тут Анника вспомнила о письмах — о великих идеях Андреаса, которые Эмилия доверила потомкам — тому, кто найдет письма.

Что им делать с письмами?

Линдрот оживился.

— Да, не мешало бы об этом подумать, — сказал он. — Придется поломать голову, как с ними поступить…

— А вы как думаете, пастор, — спросил Давид, — мир готов принять идеи Андреаса?

— Не знаю… — Линдрот потер брови. — Этого я сказать не могу.

— Ну нет, — сказал Юнас и решительно покачал головой. — Мир, может быть, и готов, а я — нет. Хотя я, конечно, не такой философ, как эти двое, — Юнас махнул рукой в сторону Давида и Анники. — А вы, пастор?

Линдрот засмеялся, Давид с Анникой тоже. Потом он грустно посмотрел на Юнаса и признался, что, к сожалению, не все понял в письмах Андреаса.

— Видно, я еще не дорос…

— И я тоже, — сказал Юнас. — Пойду позвоню Йерпе!

— Это еще зачем! — возмутилась Анника.

— Почему нет, милая Анника? — не понял Линдрот.

Тут Анника разозлилась. Опять эти сенсационные известия! Да кому это нужно!

— Да ладно, что в этом плохого, — спокойно возразил Линдрот. — Ведь Йерпе изо всех сил старается придумать что-нибудь увлекательное и необычное, чтобы как-то заинтересовать читателей… И, по-моему, он неплохо справляется. Людям же нужно что-то читать летом, в выходные… и пусть уж лучше интересуются судьбами статуй, чем совершают преступления и подобные им ужасы, о которых без конца пишут в газетах.

Юнас слушал его раскрыв рот.

— Я полностью с вами согласен, пастор, — сказал он. — Пойду звонить Йерпе!

ЮЛИЯ АНДЕЛИУС

В тот вечер Линдрот пошел с ними в Селандерское поместье. Он никогда там не был, и ему хотелось на все посмотреть своими глазами: на колонну, где была прикреплена статуя, на селандриан, который дал им самый первый знак.

Ему казалось, будто он с самого начала участвовал в расследовании. Он хотел почувствовать атмосферу, которая когда-то окружала Эмилию, а также Давида, Юнаса и Аннику.

Линдрот хотел пережить все, что предшествовало появлению этих писем. Он знал, что им никогда до конца не понять этих людей — Андреаса, Эмилию и Магдалену, но хотел узнать о них как можно больше, чтобы определить свое отношение к письмам.

— Надо же, — сказал Линдрот, когда все участники этой истории стояли рядом с селандрианом, и пастор вдыхал аромат голубых цветов, которых становилось все больше и больше. — Selandria Egyptica… выходит, это цветок из нашей песни, из сюиты, которую мы сейчас репетируем в церкви. Надо же, слова сами нашли нас. «Цветик, цветик, синий цветик…»

Линдрот ходил по дому, прислушиваясь и внимательно разглядывая все вокруг. Он хотел все увидеть и прочувствовать. Он остановился и послушал, как тихо и равномерно тикают старые напольные часы.

Дети провели его наверх, в комнату Эмилии, и показали сундук, где когда-то была спрятана статуя. А Юнас приподнял половицу и показал тайник под полом, где они нашли письма.

— Вы же понимаете, какая на нас лежит ответственность, — серьезно сказала Анника. — Вот что написала Эмилия в своем последнем письме, я помню его почти наизусть: «Но если случится вдруг так, что письма увидят свет в эпоху столь же неразумную и нещадную, как моя, то пусть нашедший их, не раздумывая, положит обратно в шкатулку и спрячет».

Смеркалось. Небо за окном светилось прозрачно-голубым светом, зарождался новый месяц. Линдрот подошел к окну и выглянул на улицу.

— «…эпоха столь же неразумная и нещадная, как моя», — повторил он и вздохнул. — Это вполне могло быть написано и сегодня, милая Анника.

— Да, я тоже об этом думала, — призналась Анника.

— И я тоже, — добавил Давид. Линдрот потер брови.

— Тогда, может быть, лучше положить письма обратно, — спокойно проговорил он. — Пусть еще полежат…

Они некоторое время стояли молча, потом Анника, как бы ни к кому не обращаясь, сказала:

— Возможно, для идей Андреаса никогда не придет время… Кто знает, может, их никто никогда не сможет понять…

Линдрот взглянул на нее.

— Ну что ты, милая Анника, — сказал он, — я убежден, в них есть что-то, понятное в любую эпоху. Никто не имеет права судить свое собственное время. Это называется тщеславием. Андреас должен был доверить свои идеи современникам. Надо доверять времени, в котором живешь, даже если это не всегда просто, а иначе ты его предаешь…

Юнас озадаченно посмотрел на него.

— А вы, пастор, оказывается, философ! — сказал он. Линдрот засмеялся.

— Разве?

— Хотя, наверное, ничего страшного…

Анника стояла перед маленьким зеркалом, рядом с которым висел листок с текстом. Линдрот подошел и прочитал.

— Это написала Эмилия? — спросил он.

— Да, это изречение Линнея. Наверное, она считала, что эти слова лучше повесить рядом с зеркалом.

— «Неудивительно, что я не вижу Бога, раз я не могу даже разглядеть то существо, которое живет во мне», — прочитал Линдрот.

Он улыбнулся. Ему показалось забавным, что эти слова висят возле зеркала. У Эмилии, похоже, было чувство юмора.

— Вероятно, эта Эмилия была занятной девушкой, — вымолвил он. — Жаль, что она прожила такую короткую и такую несчастливую жизнь…

Анника серьезно кивнула.

— Здесь так одиноко, — сказала она. — Я сразу это почувствовала, как только вошла в ее комнату. Комната одинокого человека…

Линдрот вздохнул:

— Да, мы слишком мало знаем об одиночестве наших ближних…

— А вы одиноки? — спросил Юнас.

— Нет, я-то не одинок, — улыбнувшись, ответил Линдрот. — Мне удивительно повезло… К тому же я не расположен к одиночеству… и едва ли когда-нибудь буду расположен… ну, а если что, я сам себе составлю компанию.

— Не забудьте про меня! — сказал Юнас. — Если что, звоните мне. И я буду тут как тут!

Юнас и Линдрот преданно посмотрели друг на друга.

— Спасибо, Юнас, буду знать. А кстати, хочешь горькую конфетку?

Линдрот с гордостью достал из кармана коробочку «салмиака» и предложил Юнасу.

— Теперь у меня тоже есть такие конфетки!

— Это очень хорошо, потому что я забыл свои дома, — ответил Юнас. — Пойдемте в кухню. Я должен показать вам, где стоял мешок с мусором. Тот самый, с уликами!

Когда они проходили по чердаку, Юнас рассказал о подозрительном типе, который шастал по саду, и о том, как они напугали его у двери. Но зачем он ходил на чердак?

— По-видимому, когда он рылся в шкафу на первом этаже, уверенный, что в доме кроме него никого нет, он услышал шум. И решил узнать, кто вы такие, и что задумали. И хотел как следует вас напугать, но испугался сам, — предположил Линдрот.

Юнас довольно рассмеялся. Ведь это была его идея — всем вместе навалиться на дверь и тем самым спугнуть незнакомца.

— Да, хитро придумано, — похвалил Линдрот.

Юнас продемонстрировал ему шкафчик, где стоял мешок с мусором, потом показал еще кое-какие детали, которые он заметил, хотя на самом деле они не имели к этой истории никакого отношения.

Потом они пошли в телефонную комнату с шахматной доской. Фигуры стояли на тех же клетках, как в тот день, когда Юлия прервала партию. Юнас показал слона. Линдрот взял его в руки и долго рассматривал. Он сказал, что это очень красивая фигура. Потом осторожно поставил слона на место.

— Он должен стоять на месте королевы, — пояснил Давид. — Я хочу, чтобы все оставалось на своих местах, когда позвонит Юлия.

— Если она вообще позвонит, — сказала Анника.

— А почему вы не позвоните ей сами? Ведь она очень внимательно отнеслась к нашему делу. И по-своему, с помощью шахмат, помогла нам. Мне кажется, теперь ваша очередь звонить ей!

— Да, вы правы! — согласился Давид. — Так мы и сделаем!

Юнас достал старый телефонный справочник Стокгольма — он уже давно его приглядел.

— Юнас очень наблюдателен, — сказал Давид. — Без него мы бы не справились.

Анника помогла Юнасу найти номер.

— Вот! Вот она! Анделиус, Юлия…

Вдруг Линдрот задумался.

— Анделиус? — переспросил он. — Знакомая фамилия.

— Это владелица Селандерского поместья. Разве вы не знали?

— Возможно, знал, — ответил Линдрот, — но особенно не задумывался, ведь уже много лет здесь живет фру Йорансон. Но, может, я встречал эту фамилию в какой-то другой связи?.. — Линдрот потер брови и погрузился в свои мысли. Фамилия Анделиус напомнила ему что-то другое… но он никак не мог вспомнить, что именно.

— Как меня раздражает, когда я не могу что-то вспомнить, — сказал он. — А ведь вертится в голове!

Пастор порылся в карманах. Надо съесть эту горькую… Ну, где же, в конце концов?.. А, вот она!

— Юнас, хочешь?

— Да, спасибо.

— Ну, я звоню, — Давид стал набирать номер. Напротив телефона был указан адрес: Сибиллегатан в Эстермальме.

Давид подождал. После третьего гудка ему ответил мужской голос.

— Я бы хотел поговорить с Юлией Анделиус, — сказал Давид.

На другом конце провода возникла пауза.

— Это возможно? — спросил Давид.

— Нет, — ответил мужчина. — Ее нет.

— Вот как, но…

— А с кем я говорю?

— Это Давид.

— Давид Стенфельдт?

— Да, это я.

Снова возникла короткая пауза.

— Странно.

— А что в этом странного? — удивился Давид. — Не понимаю?

— Дело в том, что ваше имя упомянуто тут в одной записке, которую мы нашли среди ее бумаг…

— А нельзя ли мне самому поговорить с Юлией Анделиус? Когда она будет?

Снова пауза.

— Когда я могу перезвонить?

— Это бесполезно. Дело в том… что Юлии здесь нет.

— А где ее можно найти?

— А вы что, в самом деле не знаете, что… что…

— Нет, откуда я могу знать, где она?

— Понимаете, в этой записке говорится о золотом скарабее, который должен находиться в гробу под могильным камнем епископа Маттиаса в рингарюдской церкви. Юлия просит, чтобы Давид Стенфельдт позаботился об этом скарабее и проследил, чтобы он не затерялся. Еще там написано, что она дарит Давиду Стенфельдту шахматную доску, которая лежит в Селандерском поместье в Рингарюде. А на чердаке, в летней комнате, есть связка писем. Она просит вас забрать их оттуда и проследить, чтобы они не попали в чужие руки. Она пишет, что Давид Стенфельдт знает, что это за письма. Это так?

— Да-а… конечно… но…

— Это дополнение к ее завещанию, которое было недавно распечатано…

— Завещание?

— Да, Юлия Анделиус скончалась. Вы не знали?

— Нет… я… я… наверное, она скончалась скоропостижно? Я говорил с ней в… в… пятницу, кажется. Всего несколько дней назад…

— Этого не может быть. Она умерла 27 июня… Давид побледнел, он едва удерживал в руке трубку. Пол под ногами качнулся.

— А можно узнать ваш адрес? — спросил мужчина. — Я перешлю вам эту записку и договорюсь, чтобы вы получили шахматы.

Давид продиктовал адрес и медленно опустил трубку.

— Юлия умерла, — еле слышно прошептал он. — Она умерла 27 июня… — Ему было тяжело говорить, он не мог больше произнести ни слова.

Этого и не требовалось. Все остальные помнили, что именно в этот день они впервые пришли в Селандерское поместье, а накануне Давиду приснился селандриан. Ребята побледнели, они смотрели друг на друга широко открытыми глазами.

И тут Линдрот, который до сих пор был погружен в свои мысли, неожиданно встрепенулся.

— Я вспомнил, — сказал он. — Недавно ко мне в контору прислали урну с прахом, которую надо было похоронить здесь, на рингарюдском кладбище. Это был прах Юлии Анделиус.

Давид подошел к селандриану. Он все еще цвел, источая сильный аромат. Так он будет цвести каждое лето, быть может, еще сто лет. Помнил ли он Юлию? Знал ли он, что она умерла?

Цветок молчал.

Напольные часы тикали, в доме царили тишина и спокойствие.

Но вдруг задребезжало оконное стекло, задрожала хрустальная люстра, застучали дверцы в изразцовой печке, и вся комната словно зашевелилась. Подвески на люстре звенели, как колокольчики, движение передавалось от предмета к предмету, и стало казаться, что все ожило.

Это проехал на север поезд из Мальме.

Часы показывали 21. 23.

Вот ты держишь перед собой эту книгу.

Ты только что перевернул последнюю страницу

и читаешь эти строчки.

Тебе не приходило в голову,

что разные люди читают разные книги —

так почему же именно ты выбрал именно эту книгу, и именно сейчас?

Было ли это просто совпадением, случайностью?

Как ты думаешь?

Скоро ты отложишь книжку в сторону.

Но не забудь,

что одна из статуй-близнецов

так и не найдена,

и если ты когда-нибудь попадешь в Англию,

в Корнуолл, то внимательно смотри, куда летит в сумерках

навозный жук!

И еще не забудь:

если увидишь, что навозный жук

лежит на спинке,

поскорее переверни его,

чтобы он не принес тебе несчастья!

ПЕСНЯ ЭМИЛИИ

Музыка: Арне Ульсон

Слова: Мария Гриппе

Примечания

1

Крипта — в первые времена христианства капелла в катакомбах, служила для погребения святых мучеников и для богослужения. Впоследствии — особое сводчатое помещение в храме для погребения знати.

2

Аменхотеп IV правил в 1370 — 1352 гг. до н. э. Принял имя Эхнатон («угодный Атону»), пытался ввести единобожие — поклонение богу Солнца Атону. Женой Эхнатона была знаменитая Нефертити

3

Сакристия — часть католического храма, сбоку или впереди алтаря; здесь хранятся священные сосуды, облачения и т. п.

4

Музей корабля «Ваза» — музей в Стокгольме, где хранится шведский военный корабль «Ваза», затонувший при первом спуске на воду в 1628 году. В 1961 году он был поднят на сушу и восстановлен

5

Здесь и далее перевод стихотворений А. Гриднева

6

Алло, алло! Я звоню из Швеции. Это из Швеции! Вы меня слышите? Говорит Линдрот. Священник из Рингарюда. Линдрот, да, да… Нет, нет… Это не… Я не знаю… Подождите минутку! (англ.)

7

Будьте любезны, можно поговорить с кем-нибудь из Египетского отдела музея? Да, пожалуйста! Спасибо! (англ.)

Content

Грипе Мария Навозный жук летает в сумерках…

Мария Грипе Навозный жук летает в сумерках…

СОН

ПРОКЛЯТИЕ

ЦВЕТЫ

МЕЛОДИЯ

ШЕПОТ

КОМПОЗИЦИЯ

СЕЛАНДЕРСКОЕ ПОМЕСТЬЕ

ЛЕТНЯЯ КОМНАТА

ПИСЬМА

SELANDRIA EGYPTICA

СИНИЙ «ПЕЖО»

ЛИЦО В ОКНЕ

ЭМИЛИЯ И АНДРЕАС

НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ

МИР БОЛЬШОЙ — И МАЛЕНЬКИЙ

ПРИЗНАНИЕ

ТЯЖЕЛЫЙ ПРЕДМЕТ

В ЦЕНТРЕ СОБЫТИЙ

ВСКРЫТИЕ ЗАХОРОНЕНИЯ

ШАХ!

ЛОБНОЕ МЕСТО

ЦВЕТИК, ЦВЕТИК, СИНИЙ ЦВЕТИК

ФОТОГРАФИЯ

СТАНКИ СНОВА ЗАРАБОТАЛИ

ДЕРЕВЯННАЯ КУКЛА

ПОДЛИННИК ИЛИ ПОДДЕЛКА?

НОВЫЙ СЛЕД

ЕПИСКОП

БЛИЗНЕЦЫ ИЩУТ ДРУГ ДРУГА

НОЧНЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

ЗАГАДКИ

ОТКРЫТИЕ!

ТЕЛЕФОННЫЙ РАЗГОВОР

ЮЛИЯ АНДЕЛИУС

ПЕСНЯ ЭМИЛИИ

Примечания